Одна против всех. Хозяйка кофейной плантации 3

Глава 1

— Ты не хотела стать моей при живом муже, так я сделаю тебя вдовой.

Голос Алваро Мендосы, сухой, безжалостный, прозвучал совсем рядом, прорезаясь сквозь нарастающий рёв шторма.

Я резко обернулась, едва не поскользнувшись на склизких камнях, но за моей спиной уже никого не было. Высокая фигура Алваро Мендосы, затянутая в дорогой, расшитый серебром плащ, уверенно удалялась в сторону таможенных пакгаузов, сопровождаемая свитой гвардейцев. Он даже не оглянулся. Ему не нужен был мой ответ. Он считал, что партия сыграна, и мат неизбежен.

Я стояла на самом краю скалистого мыса, судорожно прижимая к груди маленькую Габриэль. Моя дочь была надёжно укутана в плотную шерстяную шаль, но я всё равно чувствовала, как дрожит её крошечное тельце. Или это дрожала я сама?

Ветер наотмашь бил по лицу, срывая с губ солёную пену. Небо над океаном, ещё час назад бывшее просто свинцово-серым, сейчас напоминало гигантский, наливающийся кровью и гноем синяк. Фиолетовые, неестественно чёрные тучи скручивались в чудовищные воронки. Они опускались всё ниже, словно хотели расплющить крошечную полоску суши. Океан вскипал. Это была уже не вода — это была первобытная, слепая ярость, перемалывающая всё на своём пути. Белые гребни волн с грохотом обрушивались на скалы далеко внизу, заставляя вибрировать камень под моими ногами.

Там за горизонтом, в самом сердце этого чернильного безумия, сейчас находился корабль Мигеля.

— Нет, — прошептала я одними губами, потому что ветер мгновенно унёс бы любой звук. — Нет, ты не смеешь. Ты обещал мне вернуться.

Паника, липкая и холодная, словно щупальца глубоководного чудовища, сжала моё горло. Я закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание. Вдох. Выдох. Паника — удел слабых.

В этом жестоком, пропитанном кровью и потом семнадцатом веке слабых сжирают первыми. Если Мендоса считает, что одним своим ультиматумом сломал меня, то он жестоко ошибается.

Выпрямила спину. Позвоночник, казалось, превратился в стальной прут. Я не позволю истерике взять верх. Я должна сберечь детей, удержать фазенду, и я должна верить в Мигеля. Он не просто плантатор, он Хранитель Земли, а Земля не отдаст его воде. Просто не имеет права отдать.

— Донна Виктория! — голос Жуана вырвал меня из оцепенения. Он подошёл вплотную, перекрикивая вой ветра. — Нам нужно уходить! Пирс скоро уйдёт под воду. Шторм будет страшным, в Нижнем городе оставаться нельзя!

Я бросила последний, полный боли и надежды взгляд на бушующий океан.

— Идём, Жуан, — мой голос прозвучал на удивление твёрдо.

Я заставила себя сделать глубокий вдох. Воздух со свистом ворвался в лёгкие. Паника — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я стану вдовой, по законам Португальской империи тысяча шестьсот девяносто первого года, я превращусь в юридическое ничто. Мои земли, алмазные копи, кофейные плантации, мои деньги — всё это попадёт под опеку короны. А значит, лично в алчные руки Алваро Мендосы. Он заберёт у меня даже детей, назначив им официального опекуна, лояльного себе, а может, и сам станет опекуном.

— Ну уж нет, Ваше Превосходительство, — прошептала я по-русски, не замечая удивлённого взгляда няньки. — Вы подавитесь.

— Донна? — не расслышал Жуан.

— Мы не едем домой, Жуан, — я развернулась спиной к океану, словно отрезая себя от слабости. Мой позвоночник выпрямился. — Мы идём на рынок и к нашим складам. Если вода поднимется, мы потеряем подготовленный к отправке кофе. Я должна лично убедиться, что товар перенесён на верхние ярусы пакгаузов.

— Но дети, донна! Вы промокнёте насквозь!

— Отдайте детей Инес, пусть она и двое охранников немедленно поднимаются в Верхний город, в нашу усадьбу. Заприте все ставни. Со мной останешься ты и ещё трое. Идём!

Мы покинули опасный пирс и быстро зашагали к торговой площади Нижнего города. Порт Салвадора превратился в разворошённый муравейник. Начавшийся ливень мгновенно превратил улицы в реки красной грязи. Люди в панике метались между лотками. Торговцы судорожно пытались спасти свой товар, рабы надрываясь, тащили тюки с хлопком и сахаром-сырцом под навесы. Скрипели телеги, ржали обезумевшие от страха мулы, кричали надсмотрщики, размахивая кнутами, которые вязли в мокром воздухе.

Мы с трудом пробивались сквозь эту ревущую, паникующую толпу. Жуан шёл впереди, как ледокол, бесцеремонно расшвыривая зазевавшихся матросов и грузчиков. Я шла следом, низко опустив голову. Вода заливала глаза, подол платья мгновенно отяжелел от налипшей грязи, путаясь в ногах.

Около рыбных рядов, где смрад гниющей чешуи смешивался с запахом мокрой псины и пота, толпа стала невыносимо плотной. Какая-то телега со сломанным колесом перегородила проезд, и образовался затор. Жуан яростно заработал локтями.

Внезапно прямо наперерез мне, вынырнув из-за покосившегося прилавка, метнулась женская фигура. Она двигалась неловко, тяжело ступая по скользким камням мостовой. В руках она сжимала плетёную корзину, доверху наполненную жалкими, наполовину сгнившими маниоком и перезрелой тыквой.

Бегущий навстречу матрос грубо задел её плечом. Женщина ахнула, пошатнулась. Корзина выскользнула из рук, овощи брызнули в грязную лужу. Она нелепо взмахнула руками и тяжело опустилась на колени прямо в месиво портовой грязи. Капюшон дешёвого, выцветшего плаща откинулся назад.

Я остановилась так резко, что идущий позади охранник едва не налетел на меня.

Время вокруг внезапно потеряло свою плотность. Грохот шторма, ругань толпы, шум ливня, всё это отступило на задний план, превратившись в глухой, неразборчивый фон.

Я смотрела на женщину, ползающую на коленях в грязи всего в трёх шагах от меня.

Это была Мила.

Моя бывшая личная горничная. Та самая девчонка, которой я когда-то, по наивности доверяла, которую пыталась обучить грамоте и сделать чуть больше, чем просто бесправной прислугой. И та самая Мила, которая, поддавшись давлению, страху и собственной хитрости, шпионила за мной, и это едва не стоило мне жизни. Когда предательство вскрылось, Мигель отправил её в монастырь. А я надеялась, что там она найдёт если не покой, то хотя бы безопасность.

Но монастырские стены не стали для неё спасением. Слухи доходили до меня даже на фазенде. Настоятельница, быстро поняв, что девушка не принесёт обители ни богатого вклада, ни особой святости, да ещё и имеет за спиной скандальную репутацию, поспешила избавиться от неё. Милу выдали замуж. За какого-то мелкого канцелярского чиновника из таможенного ведомства. Человека без связей, без особых доходов, но с безграничными амбициями и уязвлённым самолюбием. В семнадцатом веке стать женой такого человека, не имея за душой ни гроша, ни знатной родни — это приговор.

Господи, во что она превратилась? От той миловидной, румяной, пышущей здоровьем и глуповатой жизнерадостностью девчонки не осталось и следа. Её лицо страшно осунулось, приобретя землистый, почти серый оттенок. Скулы обтянуло кожей, а под глазами залегли такие глубокие, тёмные тени, какие бывают только у людей, забывших, что такое нормальный сон. Некогда густые, ухоженные каштановые волосы теперь висели тусклыми, слипшимися от дождя прядями.

Но самое страшное бросалось в глаза сразу: Мила была беременна. Огромный, тяжело опустившийся живот недвусмысленно выпирал из-под промокшей, изношенной ткани её платья. Было очевидно, что каждый наклон доставляет ей мучительную физическую боль. Она тяжело, со свистом дышала, хватая грязные овощи покрасневшими от холода, озябшими пальцами.

Жена чиновника на сносях в такую погоду сама пошла на портовый рынок за самыми дешёвыми овощами. Это означало только одно — у них в доме нет даже одной рабыни. Нищета абсолютная, помноженная на жёсткие социальные рамки, не позволяющие жене «госслужащего» просить милостыню.

Внезапно она замерла и медленно подняла голову. Наши взгляды встретились.

Я увидела, как в её расширенных, воспалённых глазах мелькнуло узнавание. Она вздрогнула всем своим грузным, отяжелевшим телом. В этих глазах пронеслась целая буря эмоций, затмевающая даже шторм над бухтой.

Сначала — животный, парализующий страх. Она сжалась, словно ожидая, что я прямо сейчас прикажу своим людям ударить её плетью или бросить в океан. В её системе координат, в морали этого времени, госпожа имела полное право жестоко наказать предавшую служанку, даже спустя время.

Но страх быстро сменился мучительным, жгучим стыдом. Её бледные губы задрожали. Она попыталась приоткрыть рот, возможно, чтобы молить о прощении, но из горла не вырвалось ни звука. Мила просто застыла, стоя на коленях в луже, прижимая к груди грязную тыкву как величайшее сокровище.

И тут мой скользнул ниже её лица. Дождь смыл грязь с её запястий, когда она потянулась за упавшим маниоком. На тонкой коже там, где заканчивались обтрёпанные рукава платья, чётко выделялись синяки. Это были неслучайные ушибы. Форма пятен, продолговатые, багрово-жёлтые, переходящие в лиловый цвет по краям безошибочно выдавала следы чужих пальцев. Кто-то хватал её с неимоверной жестокостью, сжимая запястья так, чтобы причинить максимальную боль.

Я прищурилась, игнорируя бьющую в лицо воду. Ворот её платья съехал в сторону. На шее, чуть ниже уха, виднелся ещё один след, желтеющая гематома, которую она безуспешно пыталась скрыть лоскутом дешёвого кружева.

Её бьёт муж беременную, истощённую, бесправную. Вымещает на ней злобу за свою никчёмную карьеру, за безденежье, за то, что она досталась ему «с историей».

Моё сердце, казалось, остановилось на секунду. Во мне вспыхнула холодная, рассудочная ненависть к домашнему насилию, к этой ублюдочной патриархальной системе, где женщина приравнивалась к мебели. Первая, инстинктивная мысль кричала: «Жуан! Подними её и посади в экипаж. Заберите её к нам, немедленно!» Я могла бы сделать это щелчком пальцев. Мои люди растолкали бы толпу, погрузили бы её в карету, и никто в этом проклятом городе не посмел бы сказать мне ни слова.

Но я не шевельнулась.

Я больше не играю в спасительницу человечества. Этот урок мне уже преподали. Именно эта девушка, ради которой я сейчас хотела рискнуть, когда-то поставила под удар мою жизнь. Она сделала свой выбор тогда. Она могла прийти ко мне, всё рассказать, попросить защиты, но она выбрала ложь и предательство.

В этом мире семнадцатого века благотворительность воспринимается как слабость. А слабость сегодня — это смерть. Мой муж сейчас бьётся за жизнь в эпицентре шторма. Губернатор уже расставил капканы, готовясь разорвать мою семью на куски. Я должна быть монолитом, безжалостным ледяным големом, чтобы защитить своих детей. У меня нет ресурса, ни душевного, ни политического, чтобы нянчиться с предателями.

Я смотрела в глаза Милы, полные слёз, которые смешивались с дождём. Видела её безмолвную мольбу.

И я сделала свой выбор.

Чуть заметно, я холодно кивнула ей. В этом кивке не было ни прощения, ни злорадства. Это была просто констатация факта: я вижу тебя, я помню тебя, я признаю твоё существование, но не более.

Затем я отвернулась.

— Идём, Жуан, — бросила я, переступая через рассыпанные по брусчатке корнеплоды. — Склады ждут.

— Да, донна, — басом ответил охранник, даже не взглянув на женщину в грязи.

Я зашагала прочь, ни разу не обернувшись. Моя спина оставалась прямой, а шаг уверенным, несмотря на скользкую дорогу и бешеный ветер. Я отдавала команды управляющему складами, проверяла списки, следила, как рабы переносят мешки с драгоценным кофе на верхние ярусы сухих пакгаузов. Действовала чётко, как отлаженный механизм.

Но перед внутренним взором не океан и не угрозы губернатора, а осунувшееся лицо Милы и лиловые следы пальцев на её тонких запястьях.

Дорога в Верхний город заняла почти два часа. Мы поднимались по крутой, извилистой дороге, которую ливень превратил в ревущий водопад. Лошади скользили, экипаж трясло. Когда мы, наконец, въехали в ворота моей столичной усадьбы, уже стемнело. Шторм обрушился на Салвадор со всей своей тропической яростью. Ветер выл в каминных трубах, содрогались тяжёлые деревянные ставни, словно в них ломились сотни невидимых демонов.

Дом встретил меня тревожной суетой прислуги, запахом горящего воска и плачем Андреса, которого кормилица никак не могла успокоить. Я забрала сына, прижала к себе, укачивая, пока он не уснул. Затем долго сидела в детской, слушая ровное дыхание своих близнецов. Они были в безопасности. Здесь, за толстыми каменными стенами, под охраной моих людей.

Но мне самой не было покоя.

Я ушла в свой кабинет. Разожгла камин, хотя в комнате не было холодно. Откинувшись в глубоком кожаном кресле, я налила себе полбокала мадеры, но так и не притронулась к вину.

Часы на каминной полке монотонно отсчитывали время.

Полночь. Час ночи. Два.

Я не могла сомкнуть глаз. Мой мозг работал на предельных оборотах, перемалывая события этого бесконечного дня.

Думала о Мигеле. Где он сейчас? Успел ли «Сан-Педру» уйти из зоны урагана, или чудовищные волны уже переломили хребет корабля, как сухую ветку? Воспоминания о его руках, о его запахе, о его уверенном, чуть насмешливом голосе накатывали на меня приступами физической боли. Я прижала ладони к лицу.

Если его больше нет, я останусь одна против целой империи. Мендоса не успокоится. Завтра же он начнёт юридическую осаду, используя все рычаги колониального права. Мне нужно готовить письма в Лиссабон, нужно переводить активы, нужно укреплять фазенду. Нужно думать о стратегии выживания.

Но вместо того, чтобы планировать войну с губернатором, я раз за разом возвращалась мыслями на залитую грязью портовую площадь.

Лицо Милы. Её живот. Синяки на шее.

Я встала и начала мерить шагами кабинет. Тень от огня металась по стенам.

«Ты поступила правильно, Вика, — говорила я себе, приводя железные, неоспоримые аргументы. — Она предала тебя. В этом времени за такое вешают или клеймят раскалённым железом. Ты и так дала ей шанс, отправив в монастырь. Ты не несёшь ответственности за то, что настоятельница оказалась дрянью, а муж — садистом. Ты не Господь Бог, чтобы спасать всех. Тебе нужно спасать своих детей».

Разум был абсолютно прав. Логика этого времени полностью оправдывала моё равнодушие. Вмешаться в её жизнь сейчас означало бы не только проявить неуместную сентиментальность, но и бросить вызов законам о браке. Муж имеет право воспитывать жену, так гласит закон, так проповедует церковь. Если я заберу её силой, этот мелкий чиновник побежит жаловаться губернатору. А Мендосе только и нужен повод, чтобы обвинить меня в самоуправстве и нарушении законов капитанства.

Всё логично. Всё безупречно. Тогда почему мне так тошно?

Я подошла к окну. За плотными ставнями бушевал ураган. Вода с силой била по дереву, и мне на мгновение показалось, что это не капли дождя, а чьи-то маленькие, отчаявшиеся кулаки бьют в мой дом, прося впустить.

Закрыла глаза, и передо мной снова предстали эти синяки. Багровые, с желтизной. Оставленные сильными мужскими пальцами на тонких костях.

Как доктор исторических наук, я прекрасно знала, как устроено патриархальное общество. Я читала сотни документов, судебных хроник, дневников. Женщина в эту эпоху — имущество. Сначала отца, потом мужа. Её бьют за пересоленный суп, за косой взгляд, за то, что у мужа проблемы на службе. И общество отворачивается, считая это нормой.

Но одно дело читать об этом в сухих академических статьях, и совершенно другое — видеть это своими глазами. Видеть на теле девчонки, которая когда-то расчёсывала мне волосы и весело болтала.

Она беременна. На последних сроках. Удары, которые сыплются на неё, достаются и ребёнку. Этот мерзкий, никчёмный клерк самоутверждается за счёт единственного существа, которое не может ему ответить. За счёт женщины, лишённой всякой защиты.

— Сукин сын, — вслух произнесла я по-русски. Звук собственного голоса в тишине кабинета немного отрезвил меня.

Остановившись посреди комнаты, я скрестила руки на груди.

Да, она предала меня из трусости или глупости, поддавшись на шантаж. Но заслуживает ли она за это смерти? А ведь он убьёт её. Если не забьёт до смерти в пьяном угаре, то она просто не переживёт родов в этой нищете, в постоянном страхе и истощении.

Я вспомнила свой холодный кивок. Как я отвернулась и ушла.

А не превратилась ли я сама в чудовище, адаптируясь к этому времени? Не стала ли я такой же, как этот Мендоса? Оправдывая свою жестокость высокими целями и заботой о семье.

— Нет, — я мотнула головой, отгоняя эти мысли. — Я не чудовище, а прагматик. Я не могу спасти всех.

Снова сев в кресло, налила себе ещё вина и заставила себя открыть бухгалтерские книги. Но строчки плыли перед глазами. Я смотрела на доходы от продажи кофе, а видела гнилой маниок, катящийся по грязной брусчатке.

Часы пробили четыре утра. Шторм за окном не утихал, он словно издевался надо мной, напоминая о Мигеле, о моей беспомощности перед стихией.

Я захлопнула гроссбух.

Хорошо, не буду её спасать. Не пошлю за ней людей, не буду вламываться в дом этого чиновника и чинить самоуправство, давая Мендосе козырь против себя. Я не стану рисковать благополучием своих детей ради девчонки, которая уже однажды воткнула мне нож в спину.

Я отпила мадеру. Вино казалось горьким.

Ночь продолжала тянуться, чёрная, бесконечная, полная воя ветра и мрачных мыслей. Я сидела в кресле, глядя на догорающие угли в камине. Завтра начнётся война с губернатором. Завтра я начну перестраивать свою империю на военные рельсы.

Но сегодня, в эту страшную, штормовую ночь, я боролась с самым сложным противником — с собственной совестью, запертой в тисках жестокого времени.

Глава 2

Рассвет крался в мой кабинет неохотно, словно вор, опасающийся быть застигнутым на месте преступления. Я сидела в том же глубоком кожаном кресле, не сомкнув глаз ни на секунду. Тело затекло, позвоночник ныл от долгой неподвижности, а в голове стоял монотонный, изматывающий гул.

Шторм за окном наконец-то выдохся. Ветер, ещё несколько часов назад рвавший крыши и ломавший деревья, теперь лишь бессильно скулил в печных трубах, словно побитый пёс. Дождь превратился в мелкую, нудную морось.

Стихия успокоилась, но буря внутри меня только набирала силу.

Я медленно поднялась, опираясь непослушными руками о подлокотники кресла. Суставы хрустнули в утренней тишине. Подошла к окну и с усилием откинула тяжёлый железный засов. Ставни со скрипом распахнулись, впуская в комнату влажный, пропитанный запахом озона, мокрой земли и гниющей листвы воздух.

Салвадор предстал передо мной в блёклом свете утра избитым, растерзанным, но выжившим. Черепица на крышах соседних домов была сорвана во многих местах, обнажая тёмные рёбра стропил. Улицы Верхнего города превратились в русла грязевых рек, по которым плыл какой-то мусор, ветки и сломанные тележные колёса.

Я смотрела на этот разрушенный мир и думала о Мигеле. Закрыла глаза, прижавшись горячим лбом к влажному оконному стеклу. Если корабль Мигеля пошёл ко дну…

Нет! Я запретила себе додумывать эту мысль. Пока я не увижу обломков, пока не услышу свидетельств выживших, мой муж жив. Хранитель Земли не может сгинуть в воде. Это противоречит самой сути его дара.

Сзади скрипнула дверь. На пороге появилась заспанная, испуганная служанка с медным тазом, полным горячей воды, и чистыми полотенцами.

— Доброе утро, донна Виктория, — пролепетала она, опуская взгляд. Прислуга чувствовала моё настроение с безошибочностью диких животных. — Прикажете помочь с платьем?

— Доброе, Изабель. Поставь воду и принеси мне кофе. Самого крепкого, какой только сможешь сварить. И скажи Жуану, чтобы готовил экипаж. Мы едем в порт.

— В порт, донна? — ахнула девушка, едва не расплескав воду. — Но там же всё размыто! Говорят, Нижний город затопило по колено, половина пирсов снесена в море!

— Делай, что приказано, — мой голос прозвучал ровно, без гнева, но с той звенящей стальной ноткой, которая не терпела возражений. — И приготовь моё тёмное платье. То, из плотного сукна, без кружев.

Сегодня мне предстояло выйти в город, полный слухов и шпионов губернатора. Я должна была выглядеть не растерянной девчонкой, потерявшей мужа, а уверенной в своих силах хозяйкой кофейной империи, чьи позиции не в силах поколебать ни один ураган.

Смыв с лица следы бессонной ночи горячей водой с лавандовым мылом, я оделась. Глухой ворот, строгий силуэт, ни одного лишнего украшения, кроме массивного золотого перстня на указательном пальце — символа моей власти над фазендой «Нова Эсперанса».

Перед выходом я зашла в детскую. Андрес и Габриэль спали в своих колыбелях. Я постояла над ними, слушая их ровное, спокойное дыхание. В груди привычно, болезненно сжалось сердце. Ради этих двоих я выжгу этот город дотла, если придётся. Я поправила одеяльце Габриэль, коснулась губами тёплого, пахнущего молоком лобика Андреса, и решительно вышла из комнаты.

Дорога в Нижний город действительно напоминала путешествие по кругам ада. Наш тяжёлый экипаж, запряжённый четвёркой выносливых лошадей, то и дело вяз в размытой красной глине. Жуан и его люди скакали рядом, покрытые грязью с ног до головы, помогая вытаскивать колёса из глубоких промоин.

Салвадор зализывал раны. Всюду слышался стук топоров, ругань, плач. Мелкие лавочники копались в руинах своих прилавков, пытаясь спасти хоть что-то из намокшего товара.

Когда мы, наконец, спустились к заливу Всех Святых, я приказала остановить карету у кромки портовой площади. Воздух здесь был пропитан запахом гниющих водорослей, мокрого дерева и смолы. Порт, сердце колониальной Бразилии, пострадал сильнее всего. Шторм разметал лёгкие лодки, разбил о камни несколько рыболовецких шхун, чьи остовы теперь торчали из воды, как гнилые зубы гигантского чудовища.

Но моё внимание привлекло не это.

Там, у самого длинного, уцелевшего мола, бросил якорь корабль. Это был не местный фрегат и не торговая шхуна, а огромный, трёхмачтовый галеон. Его борта были покрыты соляной коркой и следами жестокой схватки со стихией, паруса убраны, но даже в таком виде он поражал своим величием. Флаг Португальской империи тяжело свисал с мачты, пропитанный влагой.

Галеон из Европы, тот самый, которого мы ждали долгие месяцы.

Моё сердце совершило радостный кувырок. Дон Смит! Мой верный союзник, мой деловой партнёр, мой мост между этим диким миром и цивилизованной Европой вернулся.

Сердце сжалось от тоски. Если бы он вернулся вчера, то всё могло быть иначе. Наверно.

— Жуан, прокладывай дорогу! — скомандовала я, распахивая дверцу кареты.

Я шла по щиколотку в грязи, не обращая внимания на то, как тяжёлый подол суконного платья впитывает грязную воду. Мои охранники грубо отталкивали зевак, матросов и грузчиков.

У трапа галеона царило оживление. Спускали грузы, суетились таможенные чиновники губернатора, пытаясь перекричать друг друга и записывая что-то в свои намокшие реестры. И вдруг в этой толпе я увидела его.

Дон Смит ничуть не изменился. Не высокий, круглый, как колобок, в безукоризненно скроенном камзоле ярко-лимонного цвета, который казался совершенно неуместным в этой грязи. Его седеющие волосы были аккуратно собраны в ленту, а лицо выражало то самое непроницаемое спокойствие, за которое я его так ценила. Он стоял у сходней, отдавая распоряжения матросам на смеси португальского и английского.

— Дон Смит! — окликнула я его, подходя ближе.

Он обернулся. В его глазах мелькнула неподдельная радость. Он шагнул мне навстречу, элегантно сняв шляпу и склонившись в глубоком поклоне, который в этой портовой грязи выглядел как сцена из абсурдного театра.

— Донна Виктория! Звезда Байи, хозяйка «Нова Эсперансы». Я не смел надеяться, что вы лично встретите меня в таком хаосе. Мы чудом пережили эту ночь. Ураган потрепал нас у самого побережья.

— Я рада, что океан был к вам милостив, мой друг, — я протянула ему руку, и он почтительно коснулся её губами. — Вы привезли то, о чём мы договаривались?

— Обижаете, донна, — Смит усмехнулся распрямляясь. — В трюме лежат разобранные механизмы из лучшей английской стали. Чертежи, помпы для орошения, и даже пара тех забавных паровых игрушек, о которых вы упоминали в своих письмах. Кроме того, ваши финансовые поручения в Лиссабоне выполнены блестяще. У нас есть счета в домах Амстердама и Лондона. Губернатору до них не дотянуться, даже если он отрастит руки, как у осьминога.

Я облегчённо выдохнула. Хотя бы здесь всё шло по плану. Это был мощнейший козырь в моей игре. С этими механизмами и деньгами фазенда станет неприступным экономическим бастионом.

— Это прекрасные новости, Смит. Нам нужно немедленно переправить всё на мои склады, пока таможня не сунула свой нос слишком глубоко. Мы обсудим детали за ужином в моей усадьбе. У меня для вас есть новости… страшные новости. О Мигеле.

Улыбка сошла с лица англичанина. Его взгляд стал острым как бритва. Он посмотрел на меня, затем на моих суровых охранников, и всё понял без лишних слов.

— Губернатор перешёл в наступление? — тихо спросил он.

— Да и мне нужна ваша помощь здесь, в Салвадоре, больше чем когда-либо. Ваше влияние среди купцов и связи в таможне…

Смит отвёл взгляд, глядя куда-то за моё плечо, на бушующее море. Желваки на его лице дрогнули. Он медленно надел шляпу.

— Донна Виктория… Тори, — его голос стал непривычно глухим. — Простите меня. Но я не останусь в Бразилии.

Мир вокруг меня на секунду замер. Крик чаек, шум разгружаемых бочек, ругань матросов — всё исчезло. Остался только этот седой англичанин и его слова, ударившие меня под дых сильнее, чем порыв ураганного ветра.

— Что значит — не останетесь? — мой голос прозвучал предательски тонко.

— Я здесь только для того, чтобы передать вам груз, подписать векселя и передать бумаги из Лиссабона, — Смит смотрел мне прямо в глаза с искренним сожалением. — Моя миссия в колониях завершена. Тот объём алмазов, который вы планируете пустить на европейский рынок, требует постоянного, жёсткого контроля в метрополии. Если я останусь здесь, нас сожрут лиссабонские ювелирные гильдии. Я должен быть там. Я возвращаюсь на этом же галеоне, как только он пополнит запасы и залатает пробоины. Через две недели.

Я отшатнулась, словно от физического удара. Мой мозг лихорадочно просчитывал последствия. Смит был моей главной опорой в столице. Человеком, который знал, кому дать взятку, с кем выпить, а кому пригрозить. Без него я оставалась один на один с губернатором Мендосой в этом змеином гнезде, называемом колониальной администрацией. Да, у меня есть Фернандо с его головорезами, но они грубая сила, военная. А мне нужен был дипломат. Мне нужен был хищник в кружевах.

— Вы оставляете меня одну, — констатировала я. В моём голосе не было упрёка, только сухая, горькая констатация факта.

— Вы никогда не были одной, Виктория, — он впервые назвал меня просто по имени. — У вас есть ваша невероятная воля. И, кстати, я привёз вам того, кого вы так настоятельно просили найти.

— Врач? — я нахмурилась, пытаясь переключить мысли с надвигающейся катастрофы.

Я действительно просила Смита найти в Европе образованного доктора. Местные лекари в Бразилии приводили меня в ужас. Их познания ограничивались пусканием крови, прижиганием ран калёным железом и чтением молитв над больными дизентерией. На фазенде работали сотни людей, я отвечала за их жизни. Да и моим детям нужен был квалифицированный уход. Я просила Смита, чтобы он нашёл кого-то из Лейденского или Падуанского университета, пусть даже отчисленного за вольнодумство, лишь бы этот человек знал анатомию и мыл руки перед операцией.

— О да, — в глазах Смита плясали странные, насмешливые огоньки. — Врач. Скажу вам честно, донна, я перевернул половину Европы. Найти специалиста, готового плыть на край света, в дикую колонию, чтобы лечить рабов и индейцев… это было нелегко. Пришлось искать среди тех, кому в Европе стало, скажем так, слишком душно.

В этот момент на вершине сходней, ведущих с палубы на пирс, началась какая-то возня. Послышалась громкая, витиеватая португальская ругань, а затем звонкий, резкий, как удар хлыста, голос, говоривший на безупречном, литературном языке Лиссабона.

— Убери свои грязные клешни, животное, пока я не отрезала их и не скормила портовым крысам! И не трогай мой саквояж, если не хочешь познакомиться со скальпелем хирурга!

Толпа матросов и грузчиков у трапа непроизвольно расступилась. По деревянным доскам, пружинящим под её шагами, спускалась фигура, заставившая весь портовый люд свернуть шеи.

Первое, что бросалось в глаза — это одежда. В семнадцатом веке женщина не носила мужского костюма. За это могли забить камнями на улице или передать в руки инквизиции. Но эта особа, казалось, плевать хотела на все условности империи. На ней были узкие суконные бриджи, заправленные в высокие, мягкой кожи сапоги для верховой езды. Идеально подогнанный по фигуре камзол тёмно-зелёного цвета без нелепых рюшей и жабо. Поверх всего этого был накинут дорожный плащ.

Лицо скрывалось в тени широкополой фетровой шляпы, из-под которой выбивались непокорные пряди густых, тёмных волос, коротко остриженных — что было ещё одним вызовом обществу. Через плечо у неё висел внушительный кожаный саквояж, изрядно потёртый, явно много путешествовавший.

Она остановилась на нижней ступени трапа, окинув толпу презрительным, холодным взглядом. Это была молодая женщина, не старше двадцати пяти лет. Черты её лица были резкими, хищными, но при этом по-своему невероятно привлекательными. Тонкий нос, высокие скулы, чуть насмешливый изгиб губ.

Порт, на мгновение онемевший от такой наглости, взорвался шепотками.

— Пресвятая Дева, что это за чучело? — громко, намеренно растягивая слова, произнёс какой-то здоровенный портовый грузчик, чей голый торс был покрыт шрамами и татуировками. Он сплюнул густую слюну прямо под ноги женщине. — Девка в мужских штанах? Эй, красотка, ты борделем ошиблась! Здесь приличные люди работают!

Толпа заржала. Кто-то сально свистнул. Жуан напрягся, рука его легла на эфес шпаги, но я жестом остановила его. Мне было безумно интересно, как эта птица выпутается из ситуации.

Женщина не испугалась, не покраснела, не отвела взгляд. Напротив, она медленно, с кошачьей грацией спустилась с последней ступеньки, подошла к верзиле вплотную и остановилась. Она была на целую голову ниже его, но, казалось, смотрела на него сверху вниз.

— Приличные люди, говоришь? — её голос был негромким. Она с брезгливо окинула взглядом фигуру грузчика. — Судя по желтушному цвету твоих белков и специфическому запаху разложения, исходящему от твоего дыхания, твоя печень уже наполовину сгнила от дешёвого рома. А эти характерные язвы на шее… — она кончиком своего кожаного стека бесцеремонно указала на грудь мужчины. Тот инстинктивно дёрнулся. — Явно указывают на запущенный сифилис во второй стадии. Если ты не перестанешь пить и не начнёшь принимать ртутные мази, через полгода твой нос провалится, а через год ты сдохнешь в страшных муках, пуская слюни от слабоумия. Так что побереги дыхание, кусок гниющего мяса. Оно тебе ещё понадобится, чтобы кричать от боли.

Над пирсом повисла мёртвая тишина. Смех оборвался так резко, словно всем разом перерезали глотки. Грузчик побледнел под слоем грязи и загара, его рот приоткрылся. Он инстинктивно прикрыл шею рукой и попятился назад, словно перед ним стояла ведьма, наложившая проклятие. Люди в толпе тоже шарахнулись в стороны, крестясь и бормоча молитвы. Научный диагноз в семнадцатом веке звучал страшнее любого колдовства.

Женщина холодно усмехнулась, поправила шляпу и уверенно зашагала прямо к нам.

— Вы, я полагаю, и есть та самая донна Виктория де Алмейда, о которой мне прожужжал все уши этот уважаемый джентльмен во время плавания? — она остановилась передо мной, без тени пиетета разглядывая меня своими чёрными, умными глазами.

— А вы, я полагаю, мой новый врач, — я не сдержала улыбки. Впервые за эти безумные сутки мне захотелось смеяться. Эта девчонка была потрясающей. Она напоминала мне моих лучших студенток на истфаке — дерзких, умных, не признающих авторитетов.

— Донна Катарина да Силва, к вашим услугам, — она не сделала реверанса, а отвесила короткий, изящный поклон, скорее мужской, чем женский. Затем бросила взгляд на моих охранников. — И если на вашей плантации все такие же дикари, как в этом порту, то я потребую прибавки к жалованью. Мне придётся не только лечить их, но и учить базовым правилам гигиены.

— Катарина — выпускница университета в Коимбре, — вмешался дон Смит, немного смущённо покашливая. Было видно, что экстравагантная докторша доставила ему немало хлопот в пути. — Разумеется, официально она училась под именем своего покойного брата. Когда обман вскрылся, ей пришлось… спешно покинуть Португалию.

— Меня отчислили за то, что я отказалась пускать кровь пациенту с внутренним кровотечением, — жёстко отрезала Катарина. — Местные профессора предпочитают убивать больных по правилам Галена, вместо того чтобы спасать их, включая мозги. Я слышала, донна, что вы тоже не слишком жалуете местные традиции.

Она смотрела на меня с вызовом оценивая. Искала слабость. Ожидая увидеть типичную плантаторшу в кружевах, которая падает в обморок от вида крови.

Я шагнула к ней ближе. Разница в возрасте между нами была невелика. Я встретила её взгляд не мигая.

— Традиции хороши в музее, Катарина, — тихо, но веско произнесла я. — А на моей земле хорош тот, кто приносит результат. Мне плевать, какие штаны вы носите, каким именем подписывались в Европе и кому молитесь перед сном. На моей фазенде работают сотни людей. Мои рабы приносят мне золото, и они должны быть здоровы, чтобы работать. Мои солдаты проливают кровь, и они должны выживать после ранений. Если вы знаете, что такое анатомия, если вы моете руки в кипятке перед тем, как лезть в рану, и если вы не боитесь тяжёлой работы — тогда добро пожаловать на «Нова Эсперансу».

Катарина слушала меня, и я видела, как в её глазах исчезает насмешливость. Вызов сменился искренним, глубоким уважением. Она поняла, что перед ней не избалованная барыня, а хищник того же калибра, что и она сама.

— Я мою руки не просто в кипятке, донна, я использую спиртовые настойки, — она медленно кивнула. — Вы говорите как хирург. Прагматично и без сантиментов. Мне это нравится.

— Вы наняты, донна Катарина, — я повернулась к Жуану. — Заберите саквояж сеньориты. Она едет с нами. Дон Смит, я жду вас сегодня вечером в моей столичной усадьбе. Захватите все векселя. У нас мало времени до вашего отплытия, и мы должны успеть выстроить финансовую оборону.

— Буду как штык, Виктория, — Смит приложил два пальца к полям шляпы и направился обратно к кораблю. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди снова нарастает тяжесть. Я оставалась одна в этом враждебном мире.

Но затем я перевела взгляд на Катарину, которая уже уверенно шагала к нашему экипажу, не обращая внимания на шепотки и крестящихся ей вслед зевак. Мои ряды редели, но те, кто оставался или приходил на смену, стоили целой армии.

Глава 3

Городская усадьба семьи Алмейда в Верхнем городе Салвадора всегда казалась мне чужой, несмотря на роскошь отделки и толщину каменных стен. Это был дом, купленный Мигелем для редких визитов в столицу, дом, пропитанный запахом старого дерева, пчелиного воска и холодного камня. Но сегодня этот особняк превратился в мой единственный безопасный бастион.

Тяжёлые ворота со скрипом распахнулись, впуская во внутренний двор грязные, облепленные красной глиной экипажи и телеги с портовым грузом. За стенами Салвадор продолжал зализывать раны после сокрушительного шторма — откуда-то издали доносился перестук топоров, крики надсмотрщиков и ржание лошадей. Но здесь, за высоким каменным забором, царил мой собственный, строго контролируемый порядок.

Я первой спустилась на мокрую брусчатку двора. Слуги с факелами уже бежали нам навстречу.

— Жуан, распорядись, чтобы сундуки дона Смита немедленно занесли в мой кабинет, — скомандовала я, стряхивая капли воды с суконного плаща. — Телеги с механизмами загнать под навес, выставить охрану. Никому не позволять даже дышать в их сторону.

Катарина спустилась следом за мной. Она окинула придирчивым взглядом внутренний фасад усадьбы, освещённый неровным светом факелов, затем перевела взгляд на суетящихся рабов. В своём мужском костюме, перепачканном портовой грязью, с неизменным саквояжем через плечо, она смотрелась здесь экзотической, опасной птицей.

— Донна Виктория, — произнесла она резким, хорошо поставленным голосом, перекрывая шум двора. — Ваша столица вызывает у меня стойкое желание принять горячую ванну со щелочным мылом. Если вы не против, я бы предпочла заняться дезинфекцией себя и своих инструментов до того, как мы приступим к спасению жизней или распитию приветственных вин.

— Изабель! — окликнула я старшую горничную, которая жалась в тени галереи. — Проводи донну Катарину в гостевое крыло. Приготовь горячую воду, чистые полотенца и всё, что госпожа доктор соизволит потребовать. Завтра на рассвете мы выступаем на фазенду, так что отдыхайте, Катарина.

— Благодарю. Завтра я буду в вашем полном распоряжении. И, ради всего святого, прикажите вашим кухаркам прокипятить воду для питья. Я видела, что плавает в колодцах Нижнего города после этого потопа, — Катарина коротко кивнула мне, затем дону Смиту и, чеканя шаг своих высоких сапог, последовала за испуганной горничной.

Дон Смит проводил её взглядом, в котором смешались лёгкое восхищение и безмерная усталость человека, проведшего в компании этой неординарной особы несколько месяцев на борту корабля.

— Я предупреждал вас, Тори, она… специфична, — англичанин устало потёр переносицу.

— Она именно та, кто мне нужен, дон Смит, — ответила я. — Пойдёмте в кабинет. Распоряжусь насчёт ужина.

Мой кабинет, просторная комната с высокими книжными шкафами и массивным столом из чёрного дерева, был единственным местом в этом доме, где я могла позволить себе снять невидимую броню. Слуги уже разожгли камин, прогоняя промозглую сырость, и зажгли свечи в серебряных канделябрах. Двое дюжих носильщиков внесли три тяжёлых, окованных железом сундука, с глухим стуком опустили их на ковёр и бесшумно растворились в коридоре.

Я прикрыла дверь, повернула ключ в замке и только после этого позволила себе тяжело опуститься в кресло. Смит сел напротив, расстёгивая верхние пуговицы камзола.

— Выпьете? — я кивнула на пузатый хрустальный графин с рубиновой мадерой, стоящий на краю стола.

— Пожалуй, этот день определённо требует чего-то крепче чая, — он принял из моих рук бокал, сделал глоток и, наконец, позволил себе лёгкую, торжествующую улыбку. — Что ж, Виктория, начнём с триумфов.

Он пододвинул к себе первый сундук, достал из кармана связку ключей со сложной бородкой и с сухим щелчком откинул деревянную крышку.

— Должен признаться, когда я передал ваши эскизы инженерам в Лондоне и мастерам-металлургам в Шеффилде, они смотрели на меня как на умалишённого, — начал Смит, бережно извлекая из недр сундука массивную металлическую деталь, завёрнутую в промасленную холстину. Он развернул ткань, и в свете свечей тускло блеснула первоклассная английская сталь.

Это был вал депульпатора — машины для снятия мякоти с кофейных зёрен. С прикреплёнными к нему зубчатыми передачами, он выглядел безупречно. Я подалась вперёд, не в силах сдержать дрожь в пальцах, и провела рукой по холодному металлу. Идеальная шлифовка. Выверенные расстояния между зубьями. Я, доктор исторических наук из двадцать первого века, нарисовала эти схемы по памяти, вспоминая старые гравюры и музейные экспонаты эпохи промышленной революции. И теперь это будущее лежало передо мной, готовое изменить настоящее.

— Они сделали всё в точности? — спросила я, чувствуя, как замирает сердце от восторга созидателя.

— До последнего дюйма, — с гордостью кивнул англичанин, доставая следующие детали. — Здесь полный комплект. Стальные сита тонкой очистки, калибровочные решётки, системы шестернёй для передачи крутящего момента от водяного колеса к барабанам. Там в телегах во дворе — тяжёлые чугунные станины и мельничные жернова новой формы. Инженеры были поражены вашей концепцией гидравлического привода. Когда ваши плотники соберут эту дьявольскую машину на реке у «Нова Эсперансы», один этот агрегат заменит труд сотни рабов. Ваша себестоимость очистки зерна упадёт в несколько раз, а скорость обработки позволит вам скупать сырьё даже у соседей и диктовать цены всему Салвадору.

— Это технологическая пропасть, Смит. Мои конкуренты будут глотать пыль десятилетиями, пока не поймут, как это работает. А к тому времени я захвачу рынок. А что с книгами?

Смит усмехнулся, открывая второй сундук. По кабинету мгновенно поплыл ни с чем не сравнимый, будоражащий разум аромат типографской краски, старой телячьей кожи, пыли и качественного пергамента.

— Как вы и заказывали. Труды голландских агрономов по селекции растений, трактаты Витрувия по гидравлике в свежем переводе, несколько томов по фортификации от французских инженеров, — он выложил на стол стопку тяжёлых фолиантов. — Вы — самая удивительная женщина, которую мне доводилось встречать, Тори. Знатные донны в метрополии умоляют привезти им фламандские кружева, венецианские зеркала и помадные банки из Парижа. Вы же требуете стальные шестерёнки, схемы водоотведения и дерзких врачей-вольнодумцев.

— Кружева, дорогой Смит, не защитят меня от ножа в спину или от разорения. А шестерёнки и знания — это власть.

Я откинулась на спинку кресла, пригубив вино. Радость от созерцания механизмов была искренней, но она лишь на мгновение заглушила ту чёрную, холодную тревогу, что свила гнездо в моей груди ещё утром на пирсе.

— А теперь перейдём к главному, — мой голос стал сухим и деловым. — Мои тайные доходы. Вы смогли легализовать алмазы?

Лицо англичанина мгновенно стало предельно серьёзным, маска светского собеседника исчезла, уступив место хватке гениального финансиста. Он достал из-за пазухи плоскую кожаную папку, перетянутую шелковым шнуром, и разложил передо мной листы плотной гербовой бумаги, испещрённые цифрами, сложными вензелями и печатями.

— Это была, пожалуй, самая рискованная операция в моей жизни, — начал Смит, водя тонким пальцем по колонкам цифр. — Ввезти такое количество неучтённых, не прошедших через королевскую квоту алмазов напрямую в Португалию было бы самоубийством. Фискалы короны в Лиссабоне учуяли бы эти деньги за милю. Мы бы лишились и камней, и, скорее всего, свободы. Поэтому я направился в Амстердам. В финансовой столице мира никого не волнует происхождение богатства, если оно правильно блестит.

Я внимательно слушала, вчитываясь в документы. Мои знания экономической истории подсказывали, что он выбрал единственно верный путь. Амстердамская биржа XVII века была котлом, в котором варились капиталы всего мира.

— Я создал для вас фиктивный торговый дом, — продолжал Смит. — Официально по бумагам вы крупный поставщик редких пород бразильского дерева и экзотических пряностей для Северной Европы. Неофициально — я вышел на верхушку гильдии еврейских ювелиров-огранщиков. Эти люди умеют хранить тайны, если их интерес учтён. Они принимают ваши необработанные бразильские алмазы, гранят их в строжайшей секретности и пускают на европейские рынки под видом индийских камней из Голконды. Спрос сейчас колоссальный.

— И каков процент потерь на посредниках? — спросила я, быстро сводя в уме баланс.

— Голландцы берут двадцать процентов. За всё: за огранку, легализацию и гробовое молчание. Ещё пять процентов уходит на страховку морских перевозок и тайную логистику.

— Двадцать пять процентов. Сущий грабёж, — я недовольно цокнула языком, хотя понимала неизбежность таких издержек.

— Это плата за вашу неприкосновенность, Виктория, — Смит накрыл мою руку своей. — Зато остальные семьдесят пять процентов теперь лежат на предъявительских счетах в Амстердамском вексельном банке и в двух самых надёжных лондонских домах. Посмотрите на эти бумаги. У вас есть векселя, по которым вы можете получить чистое, легальное золото в любой столице Европы, просто поставив свою подпись. Мы вывели ваш капитал из-под юрисдикции португальской короны. Вы теперь сказочно, невероятно богаты, донна. Независимо от того, что происходит здесь, в дикой Бразилии. Даже если Мендоса сожжёт вашу фазенду дотла, вы сможете сесть на корабль, приплыть в Лондон и купить себе графский титул, поместье в Кенте и место в парламенте для любого вашего протеже.

Я медленно подняла взгляд от бумаг. В груди привычно кольнуло имя губернатора.

Стук в дверь прервал нас. Служанка внесла поднос с горячим ужином: жареное мясо, густая похлёбка, свежий хлеб и сыр. Она быстро расставила тарелки и исчезла, не проронив ни слова.

— Я не собираюсь бежать в Лондон, дон Смит, — я отодвинула от себя тарелку с едой; кусок не лез в горло. — «Нова Эсперанса» — это моя земля, мой дом и моя маленькая империя. Я вложила в неё столько крови и пота, что скорее умру, чем отдам её. А отдавать, боюсь, придётся, если мы не предпримем экстренных мер прямо сейчас.

Англичанин замер, поднеся кубок к губам. Его проницательный взгляд впился в моё лицо. Только сейчас, в свете камина, он заметил те самые тёмные круги под моими глазами и нездоровую бледность, на которую указывала Катарина.

— Что произошло в моё отсутствие, Тори? — его голос потерял восторженные нотки. — В порту вы сказали, что губернатор перешёл в наступление. И вы упомянули Мигеля. Почему его не было с вами?

Закрыла глаза, собираясь с силами. Произнести это вслух, облечь свой кошмар в слова, значило придать ему статус реальности. Но Джон Смит должен был знать всё, чтобы планировать оборону.

Я рассказала ему всё. Мой голос звучал сухо, монотонно, как у лектора, читающего доклад. Я не позволяла эмоциям прорваться сквозь академический тон. Рассказала о том, как губернатор Алваро Мендоса начал плести интриги, пытаясь обложить фазенду непомерными налогами. О его визите на бал, где он открыто и нагло предложил мне стать его любовницей в обмен на покровительство.

Смит слушал, стиснув челюсти.

— Мигель узнал, что Мендоса готовит в Лиссабон сфабрикованные доносы на нас, — продолжила я, чувствуя, как леденеют пальцы. — Ему нужно было перехватить эти депеши и заручиться поддержкой. Он отплыл на «Сан-Педру» три дня назад. Прямо навстречу урагану. Мендоса прекрасно знал, что надвигается шторм. Он использовал стихию как своего личного палача. Вчера утром в порту губернатор подошёл ко мне и сказал прямо в лицо: «Я сделаю тебя вдовой».

В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина. Было слышно только гудение пламени в камине.

— Если корабль погиб… — тихо произнёс Смит, глядя в пустой бокал.

— Мигель жив, — отрезала я с такой яростью, что Смит вздрогнул. — Он Хранитель Земли. Вы можете не верить в мистику индейцев, Смит, но эта земля не отдаст его воде. Я не надену вдовий чепец.

Англичанин с глубокой печалью посмотрел на меня.

— Донна Тори, я восхищаюсь вашей стойкостью. Но мы обязаны готовиться к худшему юридическому сценарию. Вы прекрасно знаете законы Португальской империи. Женщина здесь — это имущество сначала отца, потом мужа. Если корабль признают затонувшим, а Мигеля — мёртвым, вы мгновенно теряете юридическую дееспособность. Вдова не имеет права самостоятельно управлять такими колоссальными активами.

— Мне потребуется официальный опекун, — закончила я за него, чувствуя, как внутри разворачивается холодная спираль страха.

— Именно и кто, по-вашему, назначит этого опекуна? Мендоса! Будучи губернатором, он имеет полное право взять «беззащитную вдову и сирот» под высокую опеку короны. А по факту — под свой личный контроль. Он наложит секвестр на плантации, арестует ваши легальные счета в Салвадоре, перехватит контракты на кофе. Детей он заберёт под предлогом защиты их наследства и благочестивого воспитания. Вы останетесь ни с чем, окажетесь на улице. Это классический, безупречный с точки зрения колониального права захват.

Я подалась вперёд, опираясь обеими руками о столешницу. Мой взгляд встретился со взглядом Смита.

— Вот поэтому дон Смит, вы никуда не плывёте. Ваши дела в Европе подождут.

Англичанин нахмурился, его длинные пальцы нервно барабанили по подлокотнику.

— Донна, мой бизнес в Лондоне… Если я не вернусь с этим галеоном, я потеряю несколько крупнейших контрактов…

— К чёрту ваши лондонские контракты! — я ударила ладонью по столу, заставив хрусталь зазвенеть. — Если я потеряю фазенду, нам нечего будет экспортировать! Вы мой финансовый партнёр, но сейчас мне нужен политический щит в столице. Вы останетесь в Бразилии. Задержитесь в Салвадоре. Вы не вернётесь на корабль.

— И что я должен делать против всесильного губернатора? Я коммерсант, а не полководец. Я не умею командовать солдатами.

— Войсками командует Фернандо. Он уже стягивает своих вооружённых вакейрос на защиту границ фазенды. От вас мне нужна другая война, Смит. Бумажная. Юридическая. Коррупционная, в конце концов, — я сгребла в кучу амстердамские векселя и решительно пододвинула их к нему. — У вас есть мои алмазные миллионы. Вы пойдёте к верховным судьям Салвадора. К прокурорам капитанства. К таможенным инспекторам. К церковным иерархам. Ко всем, кто ненавидит Мендосу, но до сих пор боялся его власти.

Смит затаил дыхание, его мозг финансиста мгновенно оценил масштаб моей задумки.

Я видела, как расширяются глаза англичанина, как он начинает улавливать масштаб моей задумки.

— Вы будете использовать всё своё влияние и мои деньги, Джон. Засыпайте их золотом. Покупайте их с потрохами. Переписывайте на них голландские векселя, оплачивайте карточные долги их сыновей, дарите им лучших лошадей. Мне нужно только одно: чтобы любой судебный приказ Мендосы, направленный на признание меня вдовой, на установление опеки или арест имущества, безнадёжно буксовал в инстанциях. Пусть эти купленные крючкотворы требуют дополнительных гербовых бумаг из Лиссабона. Пусть они ссылаются на неверно заполненные формуляры. Пусть ищут противоречия в законах и устраивают бесконечные слушания. Парализуйте колониальную юстицию! Залейте эту бюрократическую машину её же собственным ядом. Станьте моим советником. Соберите все слухи в городе, чтобы каждый шаг Мендосы был известен нам заранее. Выиграйте мне время!

Смит молчал, глядя на меня со смесью искреннего восхищения и почти суеверного ужаса.

— Коррумпировать саму систему правосудия, чтобы спастись от неё… — медленно произнёс он, и его губы растянулись в хищной усмешке. — Это дьявольски гениально. И это будет стоить астрономических сумм, донна Тори. Мендоса тоже будет платить своим судьям.

— У Мендосы казна, которую он ворует, и она конечна. У меня — скрытые копи, рождающие богатство каждый день. Я перебью любую его ставку. У вас неограниченный доступ к европейским счетам на эти цели.

— Хорошо, — Смит решительно ударил кулаком по столу. — Я остаюсь, стану вашими глазами и ушами в Салвадоре. Устрою этому ублюдку такой юридический ад, что он взвоет от бессилия. Подниму свои связи среди иезуитов — они терпеть не могут губернатора и имеют прямой выход на короля Португалии в обход администрации. Но вы должны отдавать себе отчёт, донна Тори. Закон — это всего лишь чернила на пергаменте. Это временная мера. Поняв, что суды куплены, Мендоса отбросит дипломатию и применит грубую силу. Вам нельзя оставаться здесь, в городском доме. Ваша усадьба в Салвадоре — это мышеловка.

— Я знаю. Завтра на рассвете я забираю детей, всё ценное имущество, Катарину, ваше английское железо, и мы уходим на «Нова Эсперансу». Там моя настоящая крепость. Высокие стены, преданные люди, склады с провизией на год осады и арсенал. На своей земле я хозяйка, и там я буду ждать возвращения мужа.

Мы проговорили до глубокой ночи, до мелочей обсуждая схемы передачи взяток, каналы связи между фазендой и столицей через доверенных курьеров Смита, списки судей, которых нужно было «обработать» первыми. Когда англичанин, наконец, покинул мой кабинет, до рассвета оставалось всего пара часов.

Я не ложилась спать. Мой мозг, подогреваемый адреналином и отчаянием, работал чётко и холодно. Я начала собирать самые важные бумаги, проверяла бухгалтерские книги, писала последние распоряжения для управляющего моим столичным домом.

Утро выдалось серым, промозглым и суетливым. Усадьба напоминала растревоженный улей. Я отдавала приказы быстро и жёстко. Слуги в панике носились по двору, грузя на телеги сундуки. Детей тепло одели и поместили в самую надёжную карету под присмотром Инес и кормилиц.

Когда всё было готово к отъезду, ко мне подошла Катарина. Она выглядела свежей и собранной, несмотря на ранний час. Мужской костюм был вычищен, сапоги блестели.

— Мы выдвигаемся, донна Алмейда? — спросила она, закидывая саквояж внутрь.

— Да, доктор, отправляемся в нашу крепость.

Дон Смит подошёл попрощаться. Он поцеловал мою руку.

— Берегите себя, донна. Я пришлю надёжного гонца, как только первый магистрат возьмёт наши деньги.

— Удачи вам, Джон, и не жалейте золота.

Путь от Салвадора до фазенды превратился в изматывающее испытание. Размытые штормом дороги, глубокие колеи с красной грязью, сломанные тележные оси — наш кортеж двигался невыносимо медленно.

Я ехала в карете вместе с Катариной. Именно здесь, в монотонной, выматывающей душу дорожной тряске, моя выстроенная стена из деловых забот рухнула.

Липкий страх за Мигеля, который я так успешно загоняла в подсознание, вырвался наружу. Холодный ужас полз по позвоночнику, сковывая дыхание. Я закрывала глаза и видела чёрную, ревущую стену океанской воды, обрушивающуюся на хрупкую палубу. Слышала треск мачт. Видела лицо Мигеля, искажённое борьбой со стихией, уходящее во тьму…

Я до боли стиснула зубы, впиваясь ногтями в ладони. «Паника — удел слабых, — твердила я себе. — Истерика его не вернёт. Если ты сломаешься, Мендоса сожрёт всё».

Моё прерывистое дыхание привлекло внимание Катарины. Она уставилась на меня своим препарирующим взглядом.

— Вы отвратительно выглядите, донна Алмейда, — констатировала она безжалостным тоном. — Зрачки расширены, тахикардия, спазм сосудов. Если вы продолжите вариться в собственном стрессе, я получу пациентку с острым нервным истощением. А мне бы не хотелось начинать практику в Бразилии с приведения в чувство собственной работодательницы в луже грязи.

— Я не падаю в обмороки, доктор, — с трудом процедила я.

— Физиологии плевать на ваш железный характер, — она достала гранёный флакончик. — Откройте рот. Пять капель. Это настойка валерианы, пустырника и лёгкая вытяжка опия. Она не вернёт мужа, но позволит мозгу работать без панических атак. Пейте. Приказ лечащего врача.

Я молча взяла кубок с водой, позволила ей накапать пахучую жидкость и выпила. Спустя двадцать минут тугой узел в груди начал расслабляться. Животный ужас трансформировался в холодную, расчётливую злость.

— Спасибо, Катарина, — тихо сказала я.

— Не стоит. Вы нужны мне в трезвом уме, чтобы платить жалованье.

К вечеру мы въехали на земли «Нова Эсперансы». Бескрайние кофейные террасы, влажная красная земля, терпкий запах свободы. Ураган задел фазенду лишь краем, и моя белоснежная усадьба стояла нерушимо.

Едва карета остановилась во дворе, я передала детей нянькам, взбежала на веранду и приказала ударить в набатный колокол.

Через пятнадцать минут огромный двор был заполнен сотнями людей. Они смотрели на меня с тревогой, ожидая приговора.

Я заставила себя выпрямиться. Мой взгляд был твёрд. Если сломаюсь я, рухнет всё.

— Слушайте меня внимательно! — мой голос разнёсся над холмами. — Шторм нанёс нам удар, но наша земля выстояла. С этой минуты фазенда переходит на осадное положение! Жуан, удвоить патрули по внешнему периметру! Выставить дозоры. Антонио, готовь амбар у реки, завтра мы начинаем собирать английские мельницы, которых эта часть света ещё не видела!

Я указала Катарине на каменное здание бывшей кладовой.

— Доктор, это ваш госпиталь. Антонио выделит людей для уборки. Я не потерплю эпидемий на моей земле.

С этого момента я с головой ушла в дела. Я проверяла списки провизии, рассчитывала нормы пороха, чертила планы обороны. Работа стала моим спасением, анестезией от боли.

Ночью, оставшись одна в тёмном кабинете, я подошла к распахнутому окну. Я смотрела на непроницаемую стену джунглей, отделявшую меня от остального мира.

— Я удержу наш дом, Мигель, — прошептала я в ночную тьму, и голос мой звенел сталью. — Против интриг, против законов, против всего этого проклятого века. Я никогда не сдамся. Только вернись.

Глава 4

Прошла неделя с того дня, как наш измученный кортеж въехал в ворота «Нова Эсперансы». Семь дней, в течение которых я не позволяла себе ни на минуту остановиться, чтобы перевести дух.

Жизнь на фазенде кипела с лихорадочной, почти отчаянной скоростью. На берегу реки, там, где течение было самым сильным, старший плотник Себастьян вместе с десятком лучших мастеров с утра до ночи собирал английские механизмы. Звон молотков, визг пил и глухие удары кувалд разносились над кофейными террасами с рассвета до заката. Я лично контролировала каждый этап сборки тяжёлых чугунных станин и зубчатых колёс.

Катарина переоборудовала наш госпиталь на свой лад, чтобы ей было удобнее работать. Матушка Аледжо и её ученицы поначалу недоверчиво относились к её методам, но после того, как Катарина блестяще зашила разрубленную топором ногу молодого раба, сохранив ему жизнь и конечность, недовольство сменилось заслуженным уважением.

Утро седьмого дня выдалось обманчиво безмятежным. Солнце заливало холмы золотым светом, в воздухе стоял густой аромат цветущего кофе и влажной красной земли. Я сидела на просторной веранде, проверяя бухгалтерские книги, когда со стороны главного тракта, ведущего к Салвадору, раздался протяжный, тревожный звук рожка. Это был сигнал с дальней дозорной вышки.

Жуан, дежуривший у ворот, мгновенно взлетел на веранду. Лицо начальника моей охраны было напряжено.

— Донна Виктория, на тракте отряд. Около тридцати всадников. Движутся быстро.

— Под чьими знамёнами, Жуан?

— Знамёна гвардии губернатора, хозяйка.

Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с ровной, ледяной размеренностью. Паника, пытавшаяся поднять голову, разбилась о щит холодной ярости. Он пришёл. Сам. Не дожидаясь, пока его карманные судьи в Салвадоре оформят нужные бумаги, Мендоса решил нанести визит вежливости, который на языке колониальной дипломатии означал неприкрытую разведку боем.

— Пусть въезжают, Жуан, — мой голос звучал пугающе спокойно. — Но сделай так, чтобы губернатор увидел каждую мушкетную пушку на наших стенах. Никаких провокаций, никакого оружия на изготовку, но пусть этот лис поймёт, что мы вооружены.

— Слушаюсь, донна Тори! — Жуан кровожадно оскалился и бросился исполнять приказ.

Я повернулась к Изабель, которая стояла ни жива ни мертва, прижимая к груди стопку свежевыстиранных скатертей.

— Изабель, немедленно прикажи накрыть стол в большой обеденной зале. Достаньте старинное серебро и лучший фарфор. Подайте тушёную говядину в винном соусе, засахаренные фрукты. Всё самое лучшее, что есть в наших погребах. И приготовь кофе. Мой личный, самой светлой обжарки.

— Н-но, донна… Губернатор… — пролепетала девушка.

— Выполнять! — отрезала я. — Я иду переодеваться.

Я взбежала по лестнице в свою спальню. У меня было не больше пятнадцати минут до того, как его кортеж пересечёт границу усадьбы. Мне нужна была не просто одежда, а броня. Сбросив простое домашнее платье, в котором ходила проверять склады, я с помощью горничной втиснулась в жёсткий, безжалостный корсет. Я выбрала платье насыщенного голубого цвета из бургундского шёлка с высоким воротником, отделанным чёрным кружевом. Никаких глубоких декольте, никаких признаков траура или слабости. Волосы были туго стянуты на затылке и заколоты золотыми шпильками. На шею я надела массивный золотой крест с рубинами, а на палец — перстень с печаткой рода Алмейда.

Когда я спустилась на веранду, кортеж губернатора как раз въезжал во внутренний двор.

Это было зрелище, достойное голливудского блокбастера, такое же тупое и помпезное. Впереди скакали гвардейцы в кирасах, сверкающих на экваториальном солнце. За ними, на великолепном вороном андалузском жеребце, гарцевал сам дон Алваро де Мендоса. На нём был камзол из чёрного бархата, расшитый золотой нитью, белоснежное кружевное жабо и широкополая шляпа с плюмажем. Он выглядел как оживший портрет кисти Веласкеса, надменный, утончённый и смертельно опасный.

Но его триумфальный въезд был слегка омрачён декорациями. Мендоса, будучи опытным военным, не мог не заметить длинноствольных мушкетов, небрежно прислонённых к ногам охранников.

Губернатор натянул поводья, останавливая коня у самых ступеней веранды. Я стояла на верхней площадке, возвышаясь над ним, и не сделала ни единого шага навстречу.

— Донна Виктория! — Мендоса спешился, передав поводья подскочившему гвардейцу, и снял шляпу, отвесив элегантный поклон. — Жемчужина Байи! Вы сияете даже в эти мрачные, полные скорби дни.

— Ваше Превосходительство, — я чуть склонила голову, ровно настолько, насколько требовал этикет, ни миллиметром больше. — Какой неожиданный визит. Если бы вы прислали гонца заранее, я бы приказала выстлать дорогу пальмовыми ветвями. А так вам пришлось дышать пылью. Чему обязана столь высокой чести?

Он медленно поднялся по ступеням. Его тёмные, умные глаза цепко ощупывали моё лицо, ища следы слёз, истерики, бессонных ночей. Я встретила его взгляд с ледяным спокойствием. Спасибо настойке Катарины и моей собственной выдержке, выглядела я безупречно.

— До меня дошли ужасающие слухи, донна Тори, — его голос сочился фальшивым сочувствием. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах его дорогого парфюма амбры и сандала, не способных скрыть тонкий запашок пота и интриг. — Страшный шторм, обрушившийся на наше побережье неделю назад. Говорят, он нанёс колоссальный урон. И, что самое прискорбное, шепчут о судьбе «Сан-Педру». Как ваш покорный слуга и представитель интересов Его Величества, я счёл своим долгом лично навестить вас. Убедиться, что вы в безопасности на этой отдалённой фазенде.

— Слухи, дон Алваро, как известно, питаются пустотой в головах тех, кто их распускает, — я позволила себе тонкую, снисходительную улыбку. — Шторм действительно был силен, но «Нова Эсперанса» построена на прочном фундаменте. Как видите, мы не только целы, но и продолжаем расширяться. Что же касается «Сан-Педру»… Мой муж — опытный мореплаватель. Задержка в пути в такой сезон — обычное дело.

Мускул дрогнул на щеке губернатора. Моё категоричное нежелание признавать себя вдовой явно не вписывалось в его сценарий. Он рассчитывал увидеть сломленную, рыдающую женщину, молящую о защите, а встретил самоуверенную стерву.

— Ваша вера делает вам честь, Виктория, — мягко, с ноткой снисхождения произнёс он. — Но океан жесток. В любом случае вы не должны нести это бремя в одиночестве.

— Я и не несу его в одиночестве, Ваше Превосходительство, так как никакого бремени нет. К тому же со мной мои люди, но не будем вести беседы на пороге. Прошу вас, разделите со мной трапезу. Путь из столицы не близок, вы наверняка проголодались.

Я жёстким, властным жестом указала на раскрытые двери Большого Дома. Мендосе ничего не оставалось, как предложить мне локоть. Я едва коснулась его бархатного рукава кончиками пальцев, и мы вошли в дом.

Обеденная зала поражала великолепием. Изабель превзошла саму себя. Стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от изысканных блюд. В центре возвышалась композиция из фруктов, по бокам серебряные канделябры и старинные столовые приборы. В хрустальных бокалах рубиновым цветом играло вино. Это была демонстрация силы. Я показывала ему: здесь нет нищеты, здесь нет кризиса, здесь царит изобилие и тотальный контроль.

Мы сели за стол друг напротив друга. Губернаторская свита осталась во дворе под пристальным присмотром Жуана.

Несколько минут мы ели в молчании, прерываемом лишь звоном серебра о фарфор. Мендоса ел неторопливо, с аристократической грацией, но его взгляд не отрывался от моего лица. Я чувствовала себя так, словно сидела в клетке с матёрым тигром. Каждое движение, каждый вздох в этой комнате имел значение.

— Должен признаться, ваша усадьба меня удивляет, — наконец нарушил тишину дон Алваро, промакивая губы батистовой салфеткой. — По пути сюда я заметил какие-то масштабные строительные работы у реки. Неужели вы возводите новые мельницы в такое неспокойное время?

— Время всегда неспокойно, губернатор. Если ждать идеального момента, можно умереть в нищете, — спокойно ответила я, отпивая вино. — Да, это новые машины из Англии. Я намерена утроить производство кофе к следующему сезону.

— Английские машины? — брови Мендосы поползли вверх. В его глазах мелькнула тень неподдельной тревоги. Он был не просто алчным чиновником, он был умным человеком и понимал, что означают технологии. — Это требует колоссальных капиталовложений и прямых контактов с иностранцами. Надеюсь, донна Тори, ваши амбиции не вступают в противоречие с торговыми монополиями португальской короны?

— Мои амбиции направлены исключительно на процветание этой земли, с которой корона исправно получает свои налоги, — я парировала удар, не моргнув глазом. — Все пошлины уплачены до последнего реала. Дон Смит, мой поверенный, следит за этим с педантичностью пуританина.

Имя Смита заставило губернатора заскрежетать зубами. Очевидно, его фискалы в Салвадоре уже доложили ему, что англичанин не уплыл на галеоне, а остался в городе и начал активно «наводить мосты» в судебных инстанциях.

— Ах да, ваш вездесущий англичанин, — Мендоса откинулся на спинку резного стула, скрестив пальцы на животе. Его тон стал вкрадчивым, обволакивающим. — Умный человек, но даже самые умные иностранцы не понимают до конца хитросплетений нашего законодательства. И нашего… менталитета. Бразилия — суровый край, Виктория. Здесь недостаточно просто иметь деньги и механизмы. Здесь нужна власть и сила, чтобы удержать то, что тебе принадлежит.

Он начал расставлять фигуры на доске. Я положила вилку и встретила его взгляд.

— К чему вы ведёте, дон Алваро?

— К суровой реальности, моя дорогая, — он чуть подался вперёд, понизив голос до интимного. — Давайте оставим этикет. Мы оба взрослые люди. Вы молоды, ослепительно прекрасны и невероятно амбициозны. Вы создали здесь империю, которая вызывает зависть даже у лиссабонских грандов. Плантации, тайные золотые жилы… О, не делайте такое удивлённое лицо, у губернатора есть глаза и уши. Я знаю о масштабах вашего истинного богатства.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, но я не дрогнула. То, что он знает о золоте, было ожидаемо. Секреты в колониях не живут долго.

— Так вот, Виктория, — продолжил он, и его голос зазвучал как бархат, скрывающий лезвие бритвы. — Такое богатство, оставшееся без… мужской руки, без твёрдого покровительства — это магнит для хищников. Как только в Лиссабоне поймут, какими активами вы распоряжаетесь, они слетятся сюда как стервятники: судьи, прокуроры, иезуиты. По законам нашей империи, одинокой женщине — будь то вдова или жена пропавшего без вести мужа — невыносимо трудно оградить такие богатства от притязаний короны. Вас задушат налогами, инспекциями, конфискациями. Вас лишат права управлять собственными землями, и закон будет на их стороне.

Он нанёс свой удар. Изящно, логично, беспощадно. Он цитировал мне те самые страхи, которые я обсуждала со Смитом в городском доме.

— Вы напрасно пугаете меня законами, Ваше Превосходительство, — я сохраняла маску ледяной учтивости. — Я исправно плачу налоги, и у короны нет оснований для конфискации.

— У короны всегда есть основания, если ей нужны деньги, — Мендоса мягко рассмеялся. — Не будьте наивной, Виктория. Вы находитесь в шаге от пропасти. Но… — он снова подался вперёд, его глаза маслянисто блеснули. — У вас есть выход. Я здесь не для того, чтобы пугать вас. Я здесь, чтобы сказать, что моё предложение всё ещё в силе. Я предлагаю вам спасение.

— И в чём же заключается это спасение? — холодно спросила я. — Стать вашей любовницей? Мы уже это обсуждали, и вы знаете мой ответ.

— Ваше спасение в моём покровительстве. Абсолютном, несокрушимом покровительстве губернатора капитанства Байя. — продолжал он, как будто я не отказала. — Я это власть короны в этих землях. Если я стану вашим официальным опекуном, если я возьму вас под свою защиту… ни одна лиссабонская ищейка не посмеет ступить на эти земли. Ваше золото останется вашим, фазенда будет процветать. Мы могли бы объединить наши усилия. Ваши ресурсы и моя власть. Это был бы союз, способный диктовать условия самой метрополии.

Он говорил о «союзе», но я прекрасно понимала, что скрывается за этим словом. Полный контроль над моими деньгами. Статус бесправной содержанки при всесильном губернаторе. Тот самый ядовитый комплимент, завуалированный ультиматум: отдайся мне сама и отдай свои деньги, иначе я заберу их силой, растоптав твою жизнь.

Внутри меня всё кипело от ярости, но внешне я оставалась спокойна. Я медленно поднялась из-за стола. Мендоса тоже инстинктивно приподнялся, но я жестом руки остановила его.

— Изабель! — позвала я.

Горничная, бледная как полотно, бесшумно вынырнула из-за портьеры.

— Подай кофе.

Через минуту передо мной и губернатором стояли изящные фарфоровые чашечки, от которых поднимался густой, чёрный, одуряюще ароматный пар. Я взяла свою чашку, вдохнула аромат и посмотрела на Мендосу сверху вниз.

— Ваше предложение, несомненно, делает вам честь, губернатор, — мой голос был прохладным и ровным, как шёлк. — Ваша забота о слабой, беззащитной женщине просто трогает до слёз. Но вы упускаете из виду одну маленькую, но очень важную деталь.

— И какую же? — Мендоса прищурился, не притрагиваясь к напитку.

— Я не нуждаюсь в опекуне, и я не вдова.

Я отпила кофе, смакуя горький, бодрящий вкус.

— Я хозяйка «Нова Эсперансы». Эти земли принадлежат роду Алмейда. Мой муж жив. А если, не дай Бог, с ним что-то случится, то смею вас заверить: я знаю законы империи не хуже ваших стряпчих. И у меня есть достаточно аргументов как в золоте, так и в порохе, чтобы убедить любой суд в Лиссабоне в своей абсолютной дееспособности.

Мендоса медленно поднялся. Маска благодушного покровителя слетела с его лица, обнажив истинную суть лицо хищника, у которого изо рта вырвали кусок мяса.

— Вы играете с огнём, Виктория, — прошипел он, опираясь костяшками пальцев о стол. — Ваши английские машины, ваши охранники за окном, ваш купленный с потрохами адвокат в столице… Вы думаете, это вас спасёт? Это лишь отсрочка. Закон — неповоротливая машина, но когда она набирает ход, она перемалывает всё. Вы женщина. В этом мире вы ничто без мужчины. Я предлагал вам стать королевой Байи. Вы предпочли стать мятежницей.

— Я предпочла остаться свободной, дон Алваро и верной своему мужу, для меня последнее даже важнее первого.

Поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал как удар гонга, завершающий раунд.

— Попробуйте кофе, Ваше Превосходительство, — я очаровательно улыбнулась ему. — Говорят, он проясняет ум и помогает трезво оценивать риски. Уверяю вас, вкус вам запомнится.

Мендоса не притронулся к чашке. Он резко развернулся, едва не зацепив шпагой стул, и зашагал к выходу.

— Мы ещё не закончили, Виктория. О, мы только начинаем, — бросил он через плечо. — Наслаждайтесь своим кофе. Пока можете.

Я стояла у стола, не шевелясь, пока не услышала, как за окном раздались резкие команды, заржали лошади, и кортеж губернатора с грохотом сорвался с места, покидая внутренний двор. Лишь когда облако пыли от их копыт осело за воротами фазенды, я позволила себе закрыть глаза и опереться о край дубового стола.

Мои руки до этого спокойные, внезапно задрожали мелкой, противной дрожью. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотящееся сердце.

Визит вежливости окончен. Карты вскрыты. Мендоса лично обозначил свои цели и свои методы. Он будет давить через суды, он попытается лишить меня статуса, он будет использовать всё влияние короны, чтобы объявить Мигеля мёртвым, а меня — недееспособной. А когда бумажная война не принесёт плодов, а она не принесёт, благодаря дону Смиту он пришлёт сюда солдат.

— Ты не получишь ни крошки с моего стола, — прошептала я в пустоту роскошной обеденной залы.

Дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Катарина. Рукава её рубашки были закатаны по локоть, пахло от неё мылом и травами. Она внимательно посмотрела на нетронутую чашку кофе на месте губернатора, затем на меня.

— Я видела, как он уезжал, — негромко сказала врач, проходя в комнату. — У губернатора было лицо человека, проглотившего жабу. Я так понимаю, мирные переговоры зашли в тупик?

— Мирных переговоров не было, Катарина. Был ультиматум, замаскированный под предложение руки, сердца и кошелька, — я с трудом заставила себя усмехнуться. — Алваро Мендоса любезно сообщил мне, что я глупая, слабая женщина, нуждающаяся в его твёрдом руководстве.

— И как вы ему ответили?

— Я сказала ему, что знаю законы и умею стрелять. Метафорически выражаясь, разумеется.

Катарина подошла к столу, взяла нетронутую чашку Мендосы и без тени сомнения сделала глоток остывающего кофе.

— Отличный ответ, донна Алмейда, — она кивнула. — Но боюсь, метафор он не поймёт. У него гвардия, пушки и власть. У вас — фазенда и кучка охранников, половина из которых рабы. Что мы будем делать, когда он решит перейти от разговоров к делу?

Я подошла к окну. Внизу во дворе, Жуан уже расставлял караулы. Фазенда ощетинилась, готовясь к удару.

— Мы будем делать то, что делают все, загнанные в угол, Катарина. Будем защищаться, превратим «Нова Эсперансу» в крепость. Я заставлю каждую шестерёнку, каждую кофейную ветку и каждый камень на этой земле работать на нашу защиту. И мы будем ждать.

— Кого? Судебных приставов из Лиссабона?

— Мигеля, — твёрдо ответила я, глядя на темнеющую полосу джунглей на горизонте. — Я буду ждать своего мужа.

Катарина ничего не ответила. Она лишь молча допила губернаторский кофе, поставила чашку на стол и вышла из комнаты, чтобы вернуться к своим больным. А я осталась стоять у окна, понимая с кристальной ясностью: ядовитый комплимент Мендосы был лишь первым, пристрелочным выстрелом в той страшной войне, где мне суждено было выстоять. Одной против всех.

Глава 5

Пыль, поднятая копытами губернаторского кортежа, ещё долго висела над главным трактом, оседая на сочных зелёных листьях кофейных деревьев тяжёлым, ржавым налётом. Я стояла на верхней ступени веранды, провожая взглядом удаляющихся гвардейцев Мендосы.

Визит вежливости завершился. Губернатор уехал, так и не прикоснувшись к моему кофе, но он оставил после себя густое, ядовитое послевкусие объявленной войны. Он не просто прощупывал почву, он приходил посмотреть в глаза своей жертве перед тем, как спустить с цепи гончих.

— Жуан! — не оборачиваясь, бросила я.

Начальник моей охраны мгновенно вырос за моей спиной.

— Удвоить дозоры на всех направлениях со стороны реки, со стороны джунглей и особенно на тракте к Салвадору. Никто, кроме наших курьеров, не должен приближаться к границам «Нова Эсперансы» незамеченным. Вооружите рабов, которым мы доверяем, раздайте мачете старостам бараков. Мы переходим на осадное положение.

— Слушаюсь, донна Алмейда! — Жуан коротко кивнул, его лицо было суровым и сосредоточенным. Он развернулся и бегом бросился раздавать приказы.

Я вошла в прохладную полутень дома. Платье, которое я надела как броню для встречи с губернатором, теперь казалось невыносимо душным, стягивающим рёбра стальным капканом. Я поднялась к себе, позволила Изабель расшнуровать корсет и переоделась в простое, практичное домашнее платье из синего льна, не стесняющее движений. Умыв лицо холодной водой, я спустилась в свой кабинет, чтобы погрузиться в цифры. Цифры меня всегда успокаивали.

Мендоса не остановится. Моя интуиция подсказывала, что до открытого военного штурма фазенды дело дойдёт не сразу. Прямое нападение на знатную усадьбу без решения суда вызовет грандиозный скандал, а губернатор дорожил своим местом. Дон Смит сейчас находился в Салвадоре именно для того, чтобы не дать этому судебному решению появиться на свет, заливая жадность судей нашими деньгами.

Значит, губернатор будет действовать иначе. Он попытается взять нас в экономическое кольцо. Задушить фазенду бюрократией, отрезать от рынков сбыта, пустить меня по миру, чтобы я сама приползла к нему на коленях, умоляя о покровительстве.

И мой расчёт оправдался с пугающей точностью. Удар последовал так быстро, что я едва успела перевести дыхание. Первые палки в колёса нашей империи полетели уже через три дня после визита Мендосы.

Утро началось с того, что на фазенду на взмыленном, покрытом белой пеной коне ворвался курьер. Юноша едва держался в седле, его лицо было серым от пыли и усталости. Охранники буквально сняли его с лошади и привели ко мне на веранду, где я завтракала.

— От дона Смита, хозяйка! Срочно! Гоню от самого Салвадора без отдыха, — курьер трясущимися руками протянул мне запечатанный сургучом кожаный тубус.

Я взломала печать, развернула плотный лист бумаги. Смит писал короткими, рублеными фразами, используя наш коммерческий шифр, но смысл депеши был предельно ясен и страшен.

«Донна Тори! Океан спокоен, но в порту буря.

Ваша партия белого сахара (две тысячи арроб) и сто мешков кофе высшего сорта арестованы таможней прямо на пирсе при погрузке на голландский фрегат.

Официальная причина: недействительность экспортных сертификатов. Главный инспектор порта (абсолютно ручной человек Его Превосходительства) заявил, что в связи с отсутствием дона Мигеля де Алмейды более двух недель и стойкими слухами о его гибели в шторме, все доверенности, выданные на ваше имя, приостановлены до особого распоряжения суда. Вы признаны недееспособной для ведения крупной торговли.

Груз опечатан и помещён в портовые пакгаузы. Крыши там протекают. Если мы не вызволим сахар в течение пяти дней, он отсыреет и превратится в липкую, грязную патоку, годную только на корм свиньям.

Я уже занёс нужным судьям половину той суммы, что мы обсуждали, чтобы снять арест, но бюрократическая машина сопротивляется. Мендоса отдал приказ лично. Жду ваших инструкций».

Я медленно опустила письмо на стол. Рука непроизвольно сжалась в кулак, сминая края дорогого пергамента.

Две тысячи арроб сахара. Это колоссальная сумма. Это плод тяжелейшего труда сотен людей на моих энженьо. Мы вырубали тростник под палящим солнцем, варили сироп ночами, очищали его до белоснежного состояния. И сейчас этот драгоценный, оплаченный потом груз гниёт в сырых пакгаузах столицы, потому что прикормленный чиновник решил поиграть в блюстителя патриархальных традиций.

Мендоса бил в самую уязвимую точку в кошелёк и в мой социальный статус. Он наглядно демонстрировал мне, что значит быть «одинокой женщиной» в Португальской империи семнадцатого века. Без подписи мужа, без его живого присутствия мои товары — мусор, а я сама — юридический ноль, не имеющий права даже продать то, что выросло на моей земле.

Моя первая, инстинктивная мысль была дикой, продиктованной яростью: собрать вооружённый отряд, ворваться в Салвадор, приставить пистолет к голове таможенного инспектора и силой забрать свой товар. Но я тут же задавила эту мысль. Вооружённое нападение на королевскую таможню — это акт мятежа. Это виселица. Именно этого Мендоса и ждёт. Он расставил капкан.

Я придвинула к себе чернильницу, схватила перо и начала быстро писать ответ Смиту. Мы будем играть по их правилам, но мы сломаем их расклад.

«Дон Смит. Никаких силовых действий. Я отправляю вам с этим курьером дополнительные, генеральные доверенности с личной печатью Мигеля и его подписью (они были оставлены мне пустыми на случай непредвиденных обстоятельств до его отплытия). Дата на них стоит недельной давности. Юридически они безупречны. Но на закон надежды мало.

Слушайте меня внимательно. Купите главного портового врача. За любые деньги. Пусть он немедленно выдаст официальное заключение, что в арестованном пакгаузе обнаружена портовая крысиная чума, и сахар заражён. По санитарным нормам капитанства такой груз подлежит немедленной эвакуации или сожжению, чтобы спасти порт. Таможенники трусливы, они до смерти боятся эпидемий. Пусть врач пугает их чумой, инквизицией, дьяволом, чем угодно. Под страхом смерти они сами выкинут наш груз обратно на фрегат. Действуйте!»

Я щедро накапала сургуч, прижала свой перстень-печатку и отдала депешу свежему, отдохнувшему курьеру.

— Гони так, словно за тобой гонятся демоны, — приказала я. — Если доставишь до заката, получишь золотой крузадо.

Но арест экспортного груза оказался лишь первой ласточкой. Мендоса не собирался давать мне передышку. Он решил нанести двойной удар, чтобы я захлебнулась в проблемах.

Спустя всего два дня после новостей из порта, когда экваториальное солнце стояло в самом зените, безжалостно выжигая землю, дозорные снова затрубили в рог со стороны главного тракта.

К кованым воротам «Нова Эсперансы» неспешно, с подчёркнутой, вызывающей важностью, подкатила обшарпанная, но некогда роскошная карета. Её сопровождал десяток конных стражников в ливреях финансового ведомства капитанства Байя. На дверцах кареты зловеще красовался герб королевской налоговой инспекции.

Я вышла на веранду, щурясь от яркого света. Рядом со мной молчаливой, угрожающей тенью встал Жуан. Катарина, вышедшая на шум из своего свежеоборудованного каменного госпиталя, остановилась у подножия лестницы, с интересом наблюдая за происходящим.

Из кареты, кряхтя и отдуваясь, вылезли трое чиновников. Впереди шёл старший инспектор — тучный, обильно потеющий человек лет пятидесяти, одетый в суконный камзол, который был ему откровенно тесен. Его звали дон Диего де Вальдес, и его дурная слава бежала впереди него. Мне его показал на приёме Мигель, и теперь я узнала его без представления.

Это был один из самых коррумпированных и въедливых фискалов Мендосы. В руках он сжимал толстую папку, перевязанную красной тесьмой. Двое его подручных, худые и бледные, как библиотечные мыши, семенили следом, волоча переносную конторку и счётные книги.

Они остановились у подножия веранды. Вальдес отёр пот со лба несвежим, кружевным платком и уставился на меня крошечными, поросячьими глазками.

— Донна Виктория де Алмейда? — проскрипел он, даже не подумав снять шляпу в присутствии дамы.

— Вы находитесь на моей земле, инспектор, — я посмотрела на него сверху вниз, вложив в голос весь возможный холод. — Снимите головной убор, когда обращаетесь к хозяйке фазенды.

Жуан и несколько охранников сделали синхронный, угрожающий шаг вперёд, их руки легли на рукояти палашей. Вальдес сглотнул, воровато оглянулся на вооружённых людей и торопливо, неуклюже сдёрнул шляпу, обнажив вспотевшую лысеющую голову.

— Прошу прощения за вторжение, донна, — пробормотал он, быстро возвращая себе привычную наглость. — Я дон Диего де Вальдес, старший фискальный инспектор Его Величества в капитанстве Байя. Мы прибыли по прямому и неотложному распоряжению губернатора.

— Губернатор стал слишком часто вспоминать обо мне, — процедила я, скрестив руки на груди. — Чем обязана такому визиту? Налоги за прошедший год уплачены в полном объёме, подушная подать за невольников внесена, церковная десятина перечислена епископству. У меня есть все официальные расписки, заверенные печатью вашего же ведомства.

— О, не сомневаюсь, нисколько не сомневаюсь, благочестивая донна, — Вальдес мерзко захихикал, развязывая свою папку. — Однако до Его Превосходительства дошли весьма достоверные сведения, что в результате недавнего шторма ваша фазенда претерпела… скажем так, значительные инфраструктурные изменения. Кроме того, таможня доложила о прибытии в ваш адрес огромного количества иностранного оборудования. Железные машины из Англии, не так ли? Механизмы, не имеющие аналогов в Бразилии.

Мои челюсти сжались до боли. Мендоса ударил в самое больное и уязвимое место. Его люди умели складывать два и два.

— И какое отношение мои хозяйственные покупки имеют к налоговой инспекции? — спросила я, сохраняя на лице непроницаемую маску.

— Самое прямое, донна Алмейда! — Вальдес торжествующе поднял вверх пухлый, унизанный дешёвыми перстнями палец. — По законам колонии, внедрение новых, промышленных мощностей, увеличивающих выработку плантации более чем на треть, подлежит немедленной переоценке налогооблагаемой базы. Ваш потенциальный доход возрос, следовательно, возросла и доля короны. Кроме того, — он выдержал театральную паузу, — в связи с чрезвычайным положением после урагана, губернатор своим указом ввёл единовременный «экстраординарный штормовой сбор» со всех крупных землевладельцев на восстановление разрушенной инфраструктуры столицы.

Он развернул длинный пергаментный свиток и начал гундосым голосом зачитывать цифры.

Я слушала, и моя кровь закипала от возмущения. Суммы были фантастическими, абсурдными, абсолютно оторванными от реальности. Эти стервятники обложили налогом каждый винтик английских машин, которые ещё даже не были собраны!

Они вписали туда вымышленную прибыль от ещё не посаженного и невыращенного урожая следующего года. А этот «экстраординарный штормовой сбор» был не чем иным, как узаконенным, неприкрытым грабежом. Мендоса просто выписал себе чек за мой счёт.

— Итого, донна Алмейда, — Вальдес победно свернул свиток, с хлопком ударив им по ладони, — фазенда «Нова Эсперанса» обязана до конца текущей недели внести в казну капитанства недоимку и сбор в размере… пятнадцати тысяч крузадо. Золотом или серебром по государственному курсу.

Пятнадцать тысяч крузадо. За эти деньги в Салвадоре можно было купить два небольших торговых фрегата или несколько отличных каменных усадеб в Верхнем городе. Для подавляющего большинства плантаторов Бразилии, чьё богатство заключалось в земле, рабах и нереализованном товаре, такое требование означало безоговорочное банкротство. Мендоса пытался выжать меня досуха, пустить по миру одним росчерком пера, не прибегая к грубой силе оружия.

— Вы сошли с ума, инспектор, — мой голос прозвучал тихо, но в нём лязгнула сталь. Жуан, стоящий рядом, угрожающе положил руку на рукоять палаша. — Эти машины ещё даже не работают. Вы берёте налог с воздуха.

— Я лишь скрупулёзно исполняю закон, донна! — пискнул Вальдес, инстинктивно пятясь к своим вооружённым стражникам. — Если указанная сумма не будет внесена в срок, мы будем вынуждены наложить арест на имущество, рабов и земли фазенды до полного погашения долга перед короной!

Он смотрел на меня с торжествующей, садистской ухмылкой мелкого, завистливого человека, получившего власть над сильными мира сего. Он ждал, что я сломаюсь, начну плакать, заламывать руки, умолять, торговаться, унижаться, предлагать ему взятку, которая всё равно не спасёт меня. Он ждал, что я признаю своё полное, женское поражение перед бездушной бюрократической машиной империи.

Но я знала об экономике, налогах и фискальных махинациях больше, чем этот потный боров мог себе представить за всю свою никчёмную жизнь. И у меня был козырь, о котором они не догадывались. Мои алмазы.

Я глубоко, медленно вздохнула. Лицо моё превратилось в непроницаемую, ледяную маску. Я медленно спустилась по деревянным ступеням веранды, подошла к Вальдесу вплотную. От него невыносимо несло страхом, чесноком и старой пудрой.

— Вы хотите провести аудит, дон Диего? — тихо, с пугающим спокойствием спросила я. — Извольте. Я не потерплю никаких голословных обвинений в уклонении от уплаты налогов на моей земле. Пройдёмте в мою контору.

Я круто развернулась и пошла к длинному каменному зданию, где хранились бухгалтерские книги фазенды. Вальдес, явно озадаченный моей покорностью и отсутствием истерики, поспешил следом со своими клерками. Жуан и ещё четверо дюжих охранников шли за их спинами, отрезая путь к отступлению и недвусмысленно давая понять, кто здесь хозяин.

Внутри конторы было прохладно и пахло чернилами. Вдоль побелённых стен тянулись полки с тяжёлыми, переплетёнными в кожу гроссбухами.

— Садитесь, инспектор, — я указала на жёсткий деревянный стул за длинным столом. — Открывайте свои записи.

Следующие два часа превратились в изощрённую, жестокую интеллектуальную пытку для колониальных чиновников. Я вывалила на стол десятки приходно-расходных книг. Моя бухгалтерия, выстроенная по принципам двойной записи (абсолютно неслыханное новшество для Бразилии того времени, которое я внедрила в первый же год), была безупречна.

Я заставила их проверять каждую строчку, каждый мешок кофе, каждую арробу отправленного сахара, каждого рождённого раба. Я засыпала их цифрами, цитатами из старых королевских декретов, сложными выкладками по амортизации сельскохозяйственного инвентаря.

Клерки Вальдеса взмокли, их гусиные перья скрипели по бумаге с бешеной скоростью, они стирали пот со лбов, но не могли найти ни единой ошибки в моих расчётах.

— Ваши требования по переоценке английского оборудования абсолютно незаконны, инспектор, — чеканя каждое слово, заявила я, с громким хлопком закрывая очередной тяжёлый гроссбух. — Машины не собраны и не введены в эксплуатацию. Согласно декрету короля Педру Второго от тысяча шестьсот восьдесят четвёртого года, на который вы сами ссылаетесь, налог на промышленные механизмы в колониях взимается только с момента получения первой фактической коммерческой прибыли от их использования. Прибыли нет, следовательно, эта часть вашей претензии — фикция. Юридический ноль, и любой честный судья это подтвердит.

Лицо Вальдеса пошло красными пятнами. Он тяжело дышал, понимая, что я права. Он увидел, что «одинокая женщина» знает колониальные законы лучше него самого.

— Допустим! — рявкнул он, нервно комкая в руках кружевной платок. — Допустим, мы временно отложим переоценку машин, пока они не заработают. Но «экстраординарный штормовой сбор» никто не отменял! Губернатор имеет полное право вводить его своей властью в условиях чрезвычайного положения, утверждённого городским советом. Вы обязаны уплатить десять тысяч крузадо в фонд восстановления столицы! И это не обсуждается, донна Виктория. Закон есть закон. Выньте да положьте.

Он злорадно, гаденько улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. Десять тысяч крузадо наличными — это всё ещё была гигантская, неподъёмная сумма.

Губернатор прекрасно знал, что плантаторы не держат таких денег в сундуках; всё их богатство было вложено в землю, в невольников и в товар. Мендоса рассчитывал, что я не смогу быстро собрать наличность, и это даст ему железобетонный повод для наложения ареста на имущество.

Я смотрела на этого жалкого, потного исполнителя чужой воли и чувствовала, как внутри меня поднимается холодная, расчётливая, безжалостная ярость.

— Вы абсолютно правы, инспектор, — медленно произнесла я, и в моём голосе не было ни капли страха. — Закон есть закон. Вы хотите получить свой штормовой сбор сегодня? Прямо сейчас?

Вальдес моргнул, его поросячьи глазки забегали. Он не верил своим ушам.

— Вы… Вы готовы заплатить? Наличными?

— Я не имею ни малейшего желания быть должницей перед светлейшим губернатором Мендосой, — я обернулась к начальнику охраны. — Жуан, принеси сундук из моего кабинета. Тот, что стоит под окном.

Через пять минут Жуан, напрягая мускулы и тяжело ступая, внёс в контору тяжёлый, окованный тёмным железом ларь и опустил его прямо на стол перед опешившим налоговиком. Стол жалобно скрипнул под этой тяжестью.

Я достала ключ, висевший у меня на шее, вставила в скважину и откинула крышку.

Оба клерка синхронно ахнули. Вальдес подавился воздухом, издав звук, похожий на хрюканье.

Внутри сундука, тускло поблёскивая в полумраке конторы, лежали ровные ряды тяжёлых серебряных слитков и туго набитые мешочки с золотыми португальскими монетами. Это была часть моей личной «чёрной кассы», которую я тайно выручила от продажи самых мелких, невывезенных в Европу алмазов на чёрном рынке Салвадора через доверенных ювелиров Смита. Я держала этот резерв здесь, на фазенде, именно для таких, критических ситуаций, когда амстердамские векселя и бумажные деньги не работают.

— Здесь ровно десять тысяч крузадо в серебряном и золотом эквиваленте, инспектор Вальдес, — я холодно, с презрением посмотрела на чиновника, чей взгляд прикипел к металлу. — Отвешивайте, считайте каждую монету. Оформляйте официальную квитанцию с королевской печатью и убирайтесь с моей земли.

Вальдес трясущимися руками потянулся к слиткам. Его глаза расширились от патологической жадности и животного страха одновременно. Он не ожидал встретить здесь наличность. Не ожидал, что «слабая вдова» так легко, не моргнув глазом, выложит целое состояние. Этот жест ломал весь хитроумный, многоходовый план Мендосы по моему мгновенному банкротству.

Следующий час, клерки, обливаясь потом и вздрагивая от тяжёлых, многообещающих взглядов моих охранников, взвешивали серебро, сверяясь со счётными книгами. Звон монет эхом разносился по конторе. Я стояла у стола, скрестив руки на груди, неподвижно, как каменное изваяние.

Когда последняя монета была учтена, а на официальной гербовой бумаге высохли чернила моей расписки и сургучная печать казначейства, подтверждающая полное отсутствие долгов у «Нова Эсперансы» по всем экстраординарным сборам, я резким движением забрала документ.

— А теперь пошли вон, — тихо, но так, что у чиновников побелели губы, сказала я. — И передайте своему хозяину, губернатору Алваро Мендосе, что я исправно плачу налоги империи. И если он ещё раз пришлёт на мою землю своих стервятников без законного, доказанного повода, я спущу на них собак. Жуан! Проводи господ инспекторов до границы наших земель. И проследи, чтобы они ничего не украли по дороге.

Вальдес, судорожно прижимая к груди сундучок с серебром, выкатился из конторы с проворством, удивительным для его тучной комплекции. Его стражники, бледные под суровыми взглядами моих людей, поспешно вскочили на коней. Спустя несколько минут карета налоговиков, громыхая по ухабам и поднимая тучи пыли, скрылась за поворотом аллеи.

Мы отбили эту атаку, но какой ценой?

Я стояла посреди двора, глядя вслед пыльному облаку. Жуан, вернувшись, подошёл ко мне, его лицо было мрачнее грозовой тучи.

— Вы отдали им десять тысяч крузадо, донна Тори. Золотом и серебром. Это безумие. Вы финансируете нашего врага!

— Я купила нам время, Жуан, — ответила я, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя сосущую пустоту, головную боль и дикую усталость. — Если бы я не заплатила, Вальдес бы завтра прислал армию описывать наши земли, арестовывать амбары и склады. А так у Мендосы нет законного повода для вооружённого вторжения. По крайней мере, на какое-то время. Но ты прав в одном…

Я повернулась к начальнику охраны.

— Моя наличность здесь, на фазенде, истощена. Если дон Смит не вытащит сахар из порта Салвадора, а Мендоса завтра придумает новый налог, нам будет нечем платить людям. Нечем платить за порох. Губернатор пытается обескровить нас, перерезая финансовые артерии. Это осада. Классическая, жестокая экономическая удавка и она затягивается.

Вечером, когда спала невыносимая дневная жара и над фазендой опустились фиолетовые сумерки, я спустилась к длинному каменному зданию, где Катарина устроила свой госпиталь. Мне нужно было отвлечься от цифр, законов, налогов и интриг.

Внутри пахло карболкой, крепким щелочным мылом, кипячёными бинтами и травами. Вдоль стен стояли ровные ряды аккуратно застеленных деревянных коек. Всё было идеально чисто. Катарина, закатав рукава белой рубашки, склонилась над молодым рабом, который глубоко распорол руку мачете на вырубке джунглей. Она действовала быстро, уверенно, накладывая швы тонкими, изящными стёжками, не обращая внимания на тихие стоны пациента.

Я молча наблюдала за её работой. В этой молодой женщине в мужском костюме было столько внутренней силы и профессионализма, что я прониклась к ней глубоким уважением. Она была человеком дела, как и я.

Закончив перевязку и дав рабу выпить обезболивающий отвар, Катарина вымыла руки в тазу с сильно пахнущим раствором и подошла ко мне, насухо вытирая пальцы чистым полотенцем.

— Слышала, сегодня у нас были дорогие гости из королевской налоговой, — сухо, без предисловий произнесла она, испытующе глядя на меня. — Вся фазенда гудит. Говорят, вы вышвырнули их за ворота, предварительно засыпав серебром, как в сказке про царя Мидаса.

— Слухи на фазенде разносятся быстрее лесного пожара, доктор, — я устало улыбнулась, присаживаясь на свободный табурет. — Да, Катарина, я откупилась от них. Губернатор начал вставлять толстые палки в колёса нашей телеги. Он хочет лишить меня средств к существованию. Хочет, чтобы мне нечем было кормить людей.

— И вы будете сидеть и ждать, пока он придумает новый налог? Налог на воздух? На дождь?

— Я не сижу сложа руки. Мы строим английские мельницы, собираем урожай. Мой поверенный ведёт тайную войну в столице. Я делаю всё, абсолютно всё, чтобы удержать фазенду на плаву, пока…

— Пока не вернётся ваш мёртвый муж? — жёстко, безжалостно, как удар хлыста, перебила Катарина.

Её слова ударили меня как пощёчина. Я замерла, чувствуя, как краска отливает от лица. Никто, даже дон Смит, не смел говорить мне это в глаза так прямо и цинично.

— Он не мёртв, — прошипела я, вскакивая с табурета и делая шаг к ней. Мои глаза опасно сузились. — Не смейте так говорить, доктор. Вы не знаете его. Вы не знаете, кто он такой. Не знаете эту землю и её законы.

Но Катарина не отступила. Её взгляд оставался холодным, ясным и безжалостным, как скальпель хирурга.

— Донна Виктория, я врач. Моя работа смотреть в глаза реальности, какой бы страшной, гнойной и уродливой она ни была. Если у человека гангрена, я отрезаю ему ногу, а не читаю молитвы в надежде на чудо. Вы потрясающая женщина. Вы выстроили здесь империю, вы умны, жестоки, когда это необходимо для выживания, но сейчас вы прячетесь за иллюзией. Человек из плоти и крови не может выжить в эпицентре шторма. Вы тратите свои силы, свои нервы и свои деньги на ожидание призрака. Мендоса уничтожит вас, сожрёт с потрохами, если вы не перестанете оглядываться на океан и не начнёте воевать так, словно вы действительно остались одна.

Слова Катарины были горькой, циничной правдой. Но в моём сердце жило то, что нельзя было измерить налогами, взвесить на весах или вылечить карболкой. Связь, прошитая сквозь время и пространство, магия Хранителя Земли.

— Ваша медицина, Катарина, бессильна перед тем, чего она не может потрогать руками или разрезать скальпелем, — тихо, но твёрдо ответила я, глядя прямо в её упрямые, карие глаза. — Я услышала вас, но я останусь при своей иллюзии. Потому что, если я отниму её у себя, мне незачем будет защищать этот дом.

Я круто развернулась и вышла из освещённого госпиталя в душную, стрекочущую бразильскую ночь.

Глава 6

Война, которую объявил мне губернатор Алваро Мендоса, не имела ни чётких фронтов, ни флангов, ни тем более рыцарских правил. Это была безжалостная война на истощение, война расшатанных нервов, в которой опытный интриган использовал весь арсенал подлостей, доступных чиновнику семнадцатого века, наделённому почти неограниченной властью.

Отбив наглую атаку налоговиков, засыпав стервятников серебром и вырвав с помощью взяток дона Смита свой арестованный сахар из сырых портовых пакгаузов, я наивно надеялась на короткую передышку. Опираясь на логику, рассчитывала, что Мендосе потребуется хотя бы несколько недель, чтобы зализать уязвлённое самолюбие, провести консультации со своими юристами и придумать новый, более изощрённый бюрократический капкан.

Но я фатально недооценила изворотливость и степень беспринципности губернатора. Поняв, что экономическая удавка грозит порваться о мои капиталы, а законные придирки разбиваются о стальную выдержку и детальное знание законов, губернатор решил изменить тактику. Он ударил туда, где ни голландские векселя, ни железная логика, ни ссылки на право не имели абсолютно никакой силы.

Он ударил в самое невежественное и страшное, что только было в колониальном обществе.

Всё началось незаметно, исподволь, как лёгкая, почти невидимая рябь на поверхности внешне спокойного озера, предшествующая появлению из глубины настоящего чудовища. Сначала я заметила странные, косые взгляды. Мои собственные рабы, которые всегда относились ко мне с огромным уважением и почти религиозным трепетом (ведь я кормила их досыта и запретила кнуты без повода), вдруг начали отводить глаза. Завидев меня, объезжающую плантации на лошади, невольники торопливо крестились, судорожно прятали руки за спину, складывая пальцы в защитные знаки, и бормотали молитвы на дикой смеси португальского и своих африканских наречий.

Затем это неприятное напряжение перекинулось на свободных наёмных работников. Плотники здоровяка Себастьяна, которые с энтузиазмом собирали на берегу реки английские депульпаторы, вдруг начали отказываться выходить на работу. Они жаловались на внезапные головные боли, на дурные сны. Они вбили себе в головы, что огромные железные шестерёнки «воют голосами проклятых душ», когда их смазывают маслом.

А спустя ещё три дня Жуан, начальник моей охраны, человек, не боявшийся ни пуль, ни дьявола, пришёл ко мне в кабинет с лицом темнее грозовой тучи.

— Донна Тори, — он плотно прикрыл за собой массивную дубовую дверь. — У нас проблемы. Караван мулов, который должен был привезти нам дефицитную соль и селитру из Ресифи, повернул обратно, не дойдя даже до половины пути.

— Их ограбили разбойники на тракте? — я оторвалась от сложных чертежей водяного колеса, недовольно нахмурившись.

— Хуже, донна. Разбойников можно выследить и перевешать. Торговцы просто отказались иметь с нами дело. Они развернули повозки и передали через моего дозорного на границе, что не хотят брать проклятые деньги.

— Проклятые? — я медленно отложила перо, так что сорвавшаяся капля чернил кляксой легла на бумагу. Холодок мерзкого предчувствия скользнул по спине.

— По всему Салвадору, по всему капитанству Байя и даже в Ресифи ползут слухи, донна. Страшные, ядовитые слухи в портовых тавернах, на рыночных площадях, в кулуарах судов и даже на папертях церквей после мессы, — Жуан сглотнул, его кадык дёрнулся. Этому сильному мужчине явно было физически тяжело произносить такие вещи вслух. — Люди говорят, что фазенда «Нова Эсперанса» процветает не просто так. Они шепчутся, что наши небывалые урожаи сахара, которые мы снимаем, когда соседи считают убытки — результат прямой сделки с дьяволом. Что вы привезли из-за океана не промышленные железные машины, а адские, богопротивные механизмы. А вас саму, простите мне мою дерзость, хозяйка… вас называют ведьмой. Говорят, что вы приворожили дона Мигеля чёрной африканской магией, а потом отдали его в жертву океану, заплатили им за свою единоличную власть и богатство.

В кабинете повисла мёртвая, звенящая тишина. Слышно было только, как в дальнем углу жужжит попавшая в паутину муха.

Я прекрасно знала, как работают механизмы массовой психологии и социальной истерии. Я читала сотни сухих, страшных академических трудов о европейской охоте на ведьм, о кострах инквизиции, о том, как легко, по щелчку пальцев, испуганная толпа превращает успешную, независимую, выделяющуюся женщину в исчадие ада.

Для невежественного колониального крестьянина, для замученного раба или для завистливого соседа-плантатора любой грандиозный успех, не укладывающийся в их примитивную картину мира, объяснялся только одним — колдовством.

Моя фазенда давала урожаи в три раза больше, чем у соседей, благодаря моим знаниям агрономии и дренажным системам? Для них это ведьмовство.

У меня работают странные железные механизмы без участия воловьей тяги? Однозначно чёрная магия.

Я, молодая женщина, пережила страшный шторм, не бьюсь в истерике по мужу, ушедшему в плавание, но по слухам, давно почившему в океане, не удаляюсь в монастырь, а держу гигантскую плантацию стальной хваткой и смею перечить губернатору? Абсолютная одержимость дьяволом.

Мендоса не просто распускал сплетни от обиды. Он бил наверняка, метко, в самую ахиллесову пяту этой эпохи. В колониальной Бразилии, где суровый, нетерпимый католический фанатизм густо смешивался с индейским шаманизмом и тёмными африканскими культами кандомбле, обвинение в колдовстве было страшнее, чем обвинение в государственной измене.

Измена — это политика, это суды, где можно подкупить прокурора. Колдовство — это прямой, скоростной путь в подвалы трибунала святой инквизиции.

Светского судью можно было задобрить алмазами дона Смита. Фанатика-инквизитора с раскалёнными щипцами и клещами для вырывания ногтей — почти никогда.

На следующий же день я получила страшное подтверждение своим худшим опасениям. Надёжный, проверенный курьер доставил тайное письмо от дона Смита из Салвадора, спрятанное в двойном дне седельной сумки.

«Виктория!

Губернатор резко сменил тактику, и она смертельно опасна. Он перестал давить налогами. Он щедро платит провокаторам на улицах. Весь Салвадор шепчется о вашей сделке с дьяволом.

Но главная угроза висит не над вами напрямую — вы слишком знатны, у вас титул, чтобы вот так просто схватить вас на улице жандармами. Цель Мендосы — матушка Аледжо.

Губернаторские ищейки вместе с несколькими купленными монахами готовят официальный донос местному епископу и представителям инквизиции. Они хотят обвинить старую негритянку в том, что она верховная жрица, практикующая кровавое африканское чернокнижие прямо на ваших землях под вашим покровительством.

Если церковники схватят Аледжо, они немедленно бросят её в подвалы инквизиции. Будут жестоко пытать до тех пор, пока она не «признается», что действовала по вашему прямому приказу.

Как только они выбьют из неё это признание на дыбе, вас немедленно объявят еретичкой и главной пособницей сатаны. Ваши земли будут автоматически конфискованы в пользу Святой Церкви и короны (читай: в карман Мендосы), а вы окончите свои дни на костре на главной площади.

Немедленно спрячьте старуху и ищите выход на епископство. Здесь мои деньги пока бессильны, местные священники боятся губернатора больше, чем любят голландское золото».

Письмо выпало из моих внезапно ослабевших рук.

Матушка Аледжо. Старая, мудрая, высохшая как мумия, женщина, носительница древней крови, чьи пугающие предсказания не раз спасали фазенду.

Она была не просто целительницей, она была духовной наставницей моего Мигеля, тонкой нитью, связывающей его с мистической сущностью Хранителя Земли.

И теперь Мендоса, не в силах пробить мою броню напрямую, решил использовать её как слабое звено, как отмычку, чтобы добраться до моей шеи.

Он прекрасно знал, что старая, хрупкая женщина физически не выдержит пыток испанского сапожка, дыбы или жаровни. Они заставят её оговорить меня, сломают разум болью, и тогда ловушка захлопнется намертво, перерезав мне горло законом церкви.

— Жуан! — мой голос сорвался на хрип, я с силой ударила кулаком по столу.

Охранник мгновенно распахнул дверь.

— Собери пятерых самых преданных парней. Тех, кто готов умереть за меня, а не побежит при виде креста. Немедленно идём в невольничью деревню. Мне нужна Матушка Аледжо.

Мы спустились от белоснежной усадьбы к рабским баракам так быстро, как только могли, почти бегом. Солнце уже клонилось к закату, заливая кофейные террасы тревожным, густым багровым светом, похожим на запёкшуюся кровь. В душном вечернем воздухе пахло дымом от очагов и жареной маниокой.

Рабы, возвращавшиеся с полей, расступались перед нами, низко опуская головы. Но теперь в их позах не было почтения. В их глазах плескался чистый, первобытный суеверный ужас. Тлетворный, ядовитый шёпот из столицы уже достиг их ушей. Они отшатывались от меня. Они боялись той, кто дала им лучшие условия жизни во всей колониальной Бразилии, потому что страх перед дьяволом был сильнее благодарности за кусок мяса к ужину.

Хижина Матушки Аледжо стояла особняком, на самом краю деревни, у тёмной кромки диких, непроходимых джунглей. Когда я распахнула плетёную дверь из пальмовых листьев, старая женщина сидела на циновке, методично перетирая сухие травы в тяжёлой, каменной ступке.

Она ничуть не удивилась моему внезапному появлению. Её чёрные, бездонные глаза, лишённые белков, смотрели на меня с пугающим, философским спокойствием человека, который знает о жизни и смерти больше, чем позволяет время.

— Тёмная вода поднимается всё выше, хозяйка, — проскрипела она своим надтреснутым голосом, не переставая растирать травы. — Люди в чёрных рясах ищут мою кровь. Я видела их лица во сне. У них тяжёлые серебряные кресты на груди и голодный огонь в руках.

— Они не получат ни капли твоей крови, матушка Аледжо, — я опустилась перед ней на колени, не заботясь о том, что пачкаю подол дорогого платья в золе. Я взяла её сухие, мозолистые, похожие на птичьи лапки руки в свои. Мои золотые кольца стукнулись о её костяшки. — Губернатор Мендоса хочет использовать тебя, чтобы сжечь меня на костре. Я этого не позволю. Тебе сейчас же нужно уйти. До темноты ты должна скрыться.

— Куда мне идти, донна Тори? — она грустно, снисходительно улыбнулась, обнажив беззубые дёсны. — Мои старые корни глубоко в этой земле. Если я уйду, земля будет плакать, а кофе засохнет. Хранитель далеко, он спит под холодными волнами. Я должна беречь его дом, пока он не откроет глаза.

— Ты не сможешь беречь его дом из застенков инквизиции! — жёстко, с нажимом произнесла я, усиливая хватку на её запястьях. Времени на мистические разговоры и сентиментальность не было. — Если они возьмут тебя, они заставят тебя сказать то, что им нужно. Они сожгут эту фазенду дотла. Ради Мигеля, ради маленькой Габриэль и Андреса, ты должна спрятаться. Слышишь меня? Ради детей!

При упоминании детей старая женщина вздрогнула всем телом. В её пустых глазах промелькнула искра осознания реальности. Она медленно, тяжело кивнула.

— Жуан, — я обернулась к начальнику охраны, который заполнил собой весь дверной проём, внимательно сканируя джунгли. — Забирай матушку. Подготовьте провизию, бурдюки с водой, тёплые одеяла. Отвезите её к старым шурфам в Синих горах, в ту секретную, заваленную камнями пещеру, где мы прятали первый инструмент. Приставь к ней двоих абсолютно преданных стражников. Пусть сидят там тише воды, ниже травы. И чтобы ни одна живая душа на фазенде, даже моя личная служанка Изабель, не знала, куда вы её увезли. Если сюда нагрянут королевские солдаты или церковники, матушка Аледжо здесь больше не живёт. Она сошла с ума и ушла в джунгли на верную смерть неделю назад. Всем ясно?

— Лично прослежу, донна, головой отвечаю, — Жуан подошёл к старухе и бережно, но непреклонно помог ей подняться с циновки.

Я проводила их взглядом, пока они не скрылись за плотной стеной лиан на кромке леса. Половина проблемы была решена. Я вывела из-под прямого удара главное физическое доказательство, которое Мендоса хотел использовать для моего обвинения. Без признаний «старой африканской ведьмы» дело против меня строилось исключительно на сплетнях.

Но, я прекрасно понимала, что пассивная защита и прятки — это гарантированный путь к поражению. Нельзя вечно сидеть в осаде на холме и ждать, пока враг придумает новый, более смертоносный ход. В семнадцатом веке слухи были оружием массового поражения. Если я не уничтожу этот тёмный шёпот прямо сейчас, в зародыше, он отравит мою землю, как чума.

Мои рабы поднимут кровавый бунт от банального животного страха перед дьяволом, и мне придётся расстреливать их. Свободные надсмотрщики разбегутся, спасая свои бессмертные души. Деловые партнёры откажутся покупать мой проклятый кофе. Я останусь в абсолютной, глухой изоляции, и тогда Мендосе даже не понадобятся инквизиторы, чтобы забрать обесцененную фазенду голыми руками.

Проклятый фарисей! Я задрожала от праведного гнева. Нашёл-таки лазейку, чтобы прижать меня.

Мне нужно было нанести превентивный, сокрушительный удар. Ударить в самое сердце идеологической машины Мендосы, выбить у него из рук религиозную карту. Мне нужно было купить церковников. Причём купить так помпезно и официально, чтобы ни один инквизитор не посмел даже заикнуться о моих связях с адом.

Всю следующую ночь я провела в конторе, запершись изнутри. Я перебирала свои амстердамские векселя, считала золото и выстраивала юридическую стратегию.

Утром, когда солнце едва показалось над горизонтом, я приказала заложить самую роскошную, тяжёлую карету с гербами Алмейда на лакированных дверцах.

— Мы едем в Салвадор? — Жуан был мрачен как смерть, проверяя сухой порох на полках своих седельных пистолетов.

Он прекрасно понимал, насколько опасна поездка в столицу в разгар такой религиозной травли. Толпа фанатиков могла забросать карету камнями прямо на улице.

— Мы едем в Салвадор, Жуан, во дворец архиепископа Байи, — отрезала я, укладывая в кожаную папку толстую пачку документов.

Я оделась в строжайшее, глухое чёрное платье, без единого украшения, кроме скромного серебряного креста. Образ скорбящей, благочестивой донны.

Дорога заняла полтора дня. Наш вооружённый до зубов кортеж пронёсся по грязным улицам столицы, игнорируя косые взгляды и шепотки горожан. Мы остановились на площади перед величественным, сложенным из белого камня кафедральным собором и примыкающим к нему дворцом местного епископа.

Жуан расчистил мне путь сквозь толпу нищих на паперти. Я вошла в прохладные, гулкие своды приёмной, где пахло ладаном и старым воском.

Добиться аудиенции у епископа Салвадора, Его Преосвященства дона Игнасио, было непросто. Но золото открывает любые двери, даже если они украшены библейскими сценами. После получасовых переговоров с секретарём, сопровождавшихся передачей увесистого кошеля, меня провели в личный кабинет иерарха.

Дон Игнасио был человеком сухим, аскетичным и невероятно амбициозным. Он сидел за массивным столом, одетый в пурпурную сутану, и смотрел на меня с нескрываемым подозрением и холодом. Очевидно, слухи от Мендосы уже достигли его ушей.

— Донна Виктория де Алмейда, — сухо произнёс он, не предлагая мне сесть. Его пальцы перебирали чётки из слоновой кости. — Признаться, я не ожидал увидеть вас в стенах святой церкви, учитывая те мрачные вести, что доходят до меня о делах на вашей фазенде.

— Ваше Преосвященство, — я опустилась на одно колено и смиренно поцеловала его массивный перстень с аметистом. Это было унизительно для моего эго свободной женщины из будущего, но жизненно необходимо. Я поднялась и посмотрела ему прямо в глаза, включив всю свою харизму и ораторское мастерство. — До вас доходят не вести, а грязь, целенаправленно изрыгаемая теми, кто алчет завладеть моим имуществом, пользуясь отсутствием моего мужа. Губернатор Мендоса пытается задушить меня. И, не имея законных оснований, он прибегнул к самой мерзкой лжи: он обвиняет благочестивую католичку в колдовстве.

Епископ прищурился, его лицо оставалось непроницаемым. Вражда между светской властью (губернатором) и церковной (епископом) в колониях была делом обычным. Они постоянно делили сферы влияния. Я собиралась сыграть именно на этой вражде.

— Обвинения в колдовстве — это прерогатива святого трибунала, дочь моя, а не светской власти, — осторожно заметил он. — Но если дым идёт, значит, есть и огонь. Люди напуганы вашими… английскими механизмами, небывалыми урожаями. И старой негритянкой, которая, как говорят, проводит нечестивые обряды на ваших землях.

— Это невежество, Ваше Преосвященство, — я сделала шаг к его столу, мой голос зазвенел уверенностью. — Английские машины — это плод инженерной мысли, а не дьявола. Римские акведуки тоже когда-то казались варварам магией. Что касается матушки Аледжо, она обычная старая травница, чьи отвары лечат моих рабов, сохраняя их жизни для работы во славу империи. Но Мендоса хочет использовать эти глупые страхи, чтобы натравить инквизицию на мою семью. Он хочет забрать фазенду себе, а не отдать её церкви, как того требует закон в случае ереси.

Последняя фраза была ключевой. Я видела, как в глазах епископа мелькнула алчность.

Я положила на его стол свою тяжёлую кожаную папку и щёлкнула замком.

— Я пришла сюда не просто оправдываться, Ваше Преосвященство. Я пришла доказать свою абсолютную преданность святой матери церкви делами, а не словами. Мой муж, отправляясь в этот опасный рейс, оставил мне чёткие распоряжения на случай… непредвиденных обстоятельств.

Я извлекла первый документ, украшенный вензелями Амстердамского банка.

— Это вексель на пять тысяч золотых крузадо, — мой голос был ровным, почти будничным. Епископ перестал перебирать чётки. — Это пожертвование от семьи Алмейда на строительство нового нефа кафедрального собора Салвадора, который, как я знаю, давно требует реконструкции.

Я положила вексель перед ним. Он не притронулся к нему, но его взгляд прикипел к цифрам.

— А вот это, — я достала второй, ещё более плотный пергамент с печатями Лиссабона, который дон Смит оформил с невероятным трудом и за огромные взятки, — официальная, заверенная нотариусом дарственная. Семья Алмейда передаёт во владение иезуитскому ордену в Байе тысячу гектаров плодородной земли на южной границе «Нова Эсперансы», а также десять процентов чистого дохода от каждого собранного мешка кофе на вечно. Для поддержания миссионерской деятельности среди дикарей.

В кабинете воцарилась оглушительная тишина. Пять тысяч наличными и тысяча гектаров земли с десятиной. Это было состояние, способное затмить любой губернаторский бюджет. Это был аргумент, против которого не устояла бы ни одна инквизиция в мире.

Я видела, как в голове епископа стремительно крутятся шестерёнки. Он понимал расклад идеально. Если он обвиняет меня в колдовстве, он получает долгий суд, борьбу с Мендосой за конфискованное имущество, и не факт, что церкви достанется хоть малая часть. Мендоса всё присвоит.

Если же он берёт мои дары сейчас, церковь мгновенно обогащается, а он сам получает колоссальный политический вес в Лиссабоне как выдающийся миссионер.

— Донна Виктория, — голос епископа Игнасио заметно потеплел, суровая аскетичность сменилась пастырской благосклонностью. Он, наконец, накрыл вексель своей сухой ладонью. — Ваша щедрость и ваше благочестие поистине безграничны. Такие деяния угодны Господу. И они… полностью опровергают любые гнусные, абсурдные инсинуации, которые распускают глупцы.

— Я рада, что мы понимаем друг друга, Ваше Преосвященство, — я позволила себе слабую, скорбную улыбку. — Однако эти слухи мешают мне управлять землями, которые теперь приносят десятину ордену. Губернатор… слишком настойчив в своей клевете.

Епископ Игнасио поднялся из-за стола, расправил пурпурную сутану, глаза сверкнули холодным, политическим фанатизмом. Мендоса был его врагом, и теперь я дала ему в руки идеальное оружие.

— Не тревожьтесь, дочь моя. Церковь умеет защищать своих верных благодетелей от светского произвола, — веско, с расстановкой произнёс иерарх. — Завтра во время воскресной мессы в кафедральном соборе, я лично, с амвона, объявлю о вашем беспрецедентном даре. Я призову благословение Господне на фазенду «Нова Эсперанса». И, — он сделал паузу, — я публично предам анафеме и отлучению любого, кто посмеет распускать дьявольские, лживые слухи о колдовстве в отношении вашей почтенной семьи. Любой, кто назовёт вас ведьмой, будет признан клеветником на Святую Церковь. Поверьте, после этого ни один крестьянин, ни один инспектор губернатора не посмеет даже косо посмотреть в вашу сторону.

Шах и мат.

Я опустила голову, пряча торжествующую, злую усмешку, и ещё раз поцеловала его перстень.

— Да благословит вас Господь, Ваше Преосвященство.

— И тебя, дочь моя, — он протянул мне руку, и я снова поцеловала перстень, но уже с большим почтением.

Выйдя из дворца епископа на ослепительно яркую, залитую солнцем площадь Салвадора, я вдохнула полной грудью. Воздух больше не казался пропитанным страхом.

Я подошла к карете. Жуан, стоящий у дверцы, напряжённо вглядывался в моё лицо.

— Всё в порядке, донна? Нам нужно прорываться?

— Всё лучше некуда, Жуан, — я легко запрыгнула на подножку. — Мы купили индульгенцию. Самую дорогую в истории этого капитанства. Губернатору придётся сильно постараться, чтобы обвинить в ереси ту, кто содержит половину духовенства Байи. Поехали домой. Нам ещё собирать английские мельницы.

Мы отбили самую страшную атаку. Мендоса потерял религиозный козырь. Тёмные слухи будут задушены церковным проклятием.

Но, сидя в карете, мерно покачивающейся на ухабах, я понимала главное. Губернатор исчерпал арсенал «мягкой» силы. Ему оставался только один, последний довод королей — грубая, вооружённая сила.

И я, глядя на бескрайние джунгли, проносящиеся за окном, готовилась превратить свою фазенду в настоящую цитадель. Осада переходила в горячую фазу. И Мигель должен был вернуться, пока не стало слишком поздно.

Глава 7

Три месяца. Девяносто долгих, изматывающих, вытягивающих жилы дней и бесконечных, душных ночей. Столько времени прошло с того проклятого утра, когда Мигель взошёл на палубу «Сан-Педру» и растворился в серой штормовой мгле океана.

Каждый из этих девяноста дней я проживала как на натянутом канате над пропастью, балансируя между изнурительным, отупляющим трудом и звенящим, парализующим страхом. Моя тактика, выстроенная в первые недели осады, работала. Я завалила епископа Салвадора золотом и землёй, вырвав из рук губернатора Мендосы самое страшное оружие — обвинение в колдовстве.

Церковная анафема, провозглашённая с амвона кафедрального собора против любого, кто посмеет назвать хозяйку «Нова Эсперансы» ведьмой, мгновенно заткнула рты сплетникам. Мои рабы перестали креститься при моём появлении, а торговцы в столице снова начали с готовностью принимать наши векселя и отгружать нам соль, селитру и ткани.

И это изрядно взбесило губернатора. Мои соглядатаи в резиденции Мендосы доложили, что он разнёс свой кабинет вдребезги. Но меня это не радовало. Я понимала, что эта победа — лишь отсрочка в игре с гораздо более древним и могущественным противником, чем амбициозный чиновник.

Дон Смит, мой верный цербер в Салвадоре, тоже не терял времени даром. Заливая колониальную судебную систему золотом, как водой заливают пожар, он добился того, что любые фискальные иски против фазенды безнадёжно вязли в бюрократическом болоте. Таможня вернула нам арестованный сахар, испугавшись сфабрикованной нами же угрозы портовой чумы, и груз благополучно ушёл в Европу, пополнив мои тайные счета в Амстердаме.

На самой фазенде жизнь била ключом, подчиняясь железному распорядку. Мы закончили сбор небывалого урожая кофе, учитывая объёмы тех диких плантаций, которые я оборудовала. Земля отдавала свои соки с пугающей щедростью, словно откармливая нас перед закланием. Каждая кофейная ветка, гнущаяся под тяжестью ягод, каждый найденный в ручье алмаз напоминали мне о словах матушки Аледжо.

У реки, в специально выстроенном огромном амбаре, плотник Себастьян и его люди завершили сборку английских машин. Когда мы впервые запустили систему, и вода из отводного канала с рёвом ударила в лопасти гигантского колеса, приводя в движение стальные шестерни депульпаторов, вся плантация сбежалась смотреть на это чудо.

Грохот стоял невообразимый, но машины работали безупречно. Они сдирали мякоть с кофейных ягод с такой скоростью и чистотой, что десяток рабов, обслуживающих агрегат, за день делали работу, на которую раньше уходили недели изнурительного ручного труда сотни невольников.

Фазенда превратилась в процветающую, высокотехнологичную для семнадцатого века, конечно же. Рабы, надсмотрщики и охранники Жуана несли круглосуточную охрану, госпиталь Катарины работал как часы, склады ломились от провизии.

Именно в эти дни, когда каждый шорох со стороны джунглей заставлял моих людей хвататься за мушкеты, провидение или, скорее, безупречный стратегический ум моего мужа, послало нам долгожданное подкрепление.

Задолго до того, как взойти на палубу «Сан-Педру», ещё только почуяв первые признаки готовящейся политической провокации со стороны Мендосы, Мигель тайно отправил самого быстрого и выносливого гонца в Ору-Прету, где находился Фернандо.

Я помню день его прибытия в мельчайших, въевшихся в память деталях. Это случилось на исходе первого месяца нашей глухой осады. Мы с Жуаном инспектировали укрепления южной каменной стены, когда дозорный на смотровой вышке отчаянно затрубил в рог. На главном тракте показалось густое, стремительно приближающееся облако пыли. Мы мгновенно приготовились к худшему, ожидая увидеть сверкающие кирасы гвардейцев губернатора, пришедших с ордером на арест. Жуан уже отдал приказ заряжать пушки картечью. Но из раскаленного марева полуденной жары вынырнули всадники совершенно иного толка.

Их было около полусотни. Загорелые до черноты, покрытые многослойной дорожной грязью и въевшейся пылью, в тяжелых кожаных куртках, защищающих от колючек сельвы, и широкополых шляпах — вакейрос. Настоящие, закаленные дикой природой головорезы, не знающие ни страха, ни жалости. Каждый из них был вооружен до зубов: через плечо висели длинноствольные мушкеты, за широкими поясами торчали кремневые пистолеты и длинные, устрашающего вида ножи для рубки сахарного тростника и человеческой плоти.

А впереди этой дикой кавалькады, на огромном, покрытом мыльной пеной гнедом жеребце, ехал Фернандо.

Когда он спешился у подножия веранды, его тяжелые сапоги были по колено в засохшей красной глине, а некогда красивое, гордое лицо осунулось и заострилось от многодневной бешеной скачки. Он получил письмо Мигеля и, не раздумывая ни секунды, бросил все дела на приисках. Он гнал свой отряд через непроходимые джунгли, горные перевалы и кишащие кайманами реки, спал по два часа в сутки, не жалея ни лошадей, ни собственных людей, чтобы успеть на помощь.

— Где он? — первым делом хрипло спросил Фернандо, окинув меня тяжелым, потемневшим от усталости и тревоги взглядом. Он даже не поздоровался. — Где Мигель? Почему на фазенде военное положение?

Мне пришлось пригласить его в кабинет и рассказать всё: о шторме, разрушившем Салвадор, об открытых угрозах губернатора Мендосы сделать меня вдовой и о том, что Мигель, пытаясь спасти нас спешно отплыл к берегам Африки.

Я видела, как потемнело, превратившись в камень, лицо Фернандо. В его черных глазах вспыхнула такая первобытная, жгучая ярость, что стоящий у дверей Жуан невольно попятился. Фернандо подошел ко мне вплотную, тяжело, словно гранитные плиты, положил свои огромные руки мне на плечи и посмотрел прямо в душу.

— Я не смог прикрыть его спину там, в море, Тори, — глухо, с надрывом произнес он. — Но клянусь своей душой, своей кровью и всеми святыми: пока я дышу, ни один солдат губернатора, ни один инквизитор, ни один мерзавец в этой проклятой колонии не ступит на эту землю, чтобы причинить вред тебе или его детям. Я превращу «Нова Эсперансу» в такую крепость, о которую они сломают не только зубы, но и свои хребты.

С того самого дня Фернандо полностью, безоговорочно взял военную оборону в свои руки. Его вакейрос разбили вооруженный лагерь по внешнему периметру усадьбы. Они действовали жестко и профессионально: перекрыли все тайные индейские тропы в джунглях, натянули скрытые сигнальные растяжки с колокольчиками, организовали круглосуточные конные патрули, которые прочесывали окрестности на пять миль вокруг. Они вырубили подлесок, создав идеальные сектора обстрела.

Жуан с нескрываемым облегчением передал ему командование основными силами, сосредоточившись на внутренней безопасности фазенды и охране детей. Именно присутствие этих полусотни суровых наемников, готовых перерезать глотку любому по первому же слову Фернандо, стало той невидимой, но осязаемой стеной, которая до сих пор удерживала трусливого Мендосу от открытого штурма.

Я должна была бы праздновать триумф. Переиграла губернатора, удержала свою империю, внедрила промышленную революцию на отдельно взятом клочке бразильской земли. Но внутри меня разрасталась чёрная пустота, пропитанная осознанием Истинной цены Призыва.

Мендоса затаился. После провала с налоговой инспекцией и слухами о ведьмовстве от него не было ни слуху ни духу. Эта тишина была неестественной, пугающей. Это была тишина хищника, который, поняв, что лобовая атака не удалась, отступил в тень, чтобы дождаться, пока жертва сама истечёт кровью или оступится.

Но настоящим хищником был не он. Настоящим хищником была сама Земля.

Каждый вечер, когда солнце проваливалось за горизонт, окрашивая небо над джунглями в кроваво-красные тона, я выходила на веранду усадьбы и смотрела на восток. Туда, где за сотнями миль непроходимой сельвы дышал океан.

Моя вера в то, что Мигель жив, что Земля не отдаст своего Хранителя воде, была моей единственной бронёй, не позволяющей сойти с ума. Я цеплялась за эту мистическую надежду вопреки всей своей академической логике, вопреки законам физики и вероятности. Но по ночам, когда фазенда засыпала, меня мучили кошмары.

Я видела древние, как сам континент, алтари, залитые кровью. Молодого Мигеля, отчаявшегося студента, читающего запретные строки из гримуаров, режущего свои ладони, чтобы спасти свой дом. Он прорвал ткань мироздания и выдернул меня из двадцать первого века.

Но в магии этого мира ничто не даётся даром. Ритуал оставил зияющую прореху в реальности, создал колоссальный мистический долг. Мы думали, что обманули судьбу, что мои знания будущего и смелость Мигеля — это залог успеха.

Но Земля, словно ростовщик, просто откармливала нас богатством, чтобы предъявить вексель к оплате. И она уже начала забирать своё — тот чудовищный шторм был первой попыткой инкассации.

Всё чаще я чувствовала чужой взгляд, наблюдающий за мной из-за деревьев. Резко обернувшись, видела не пытающийся скрыться чёрный силуэт, который пугал меня до одури.

«Он задерживается, — говорила я себе, баюкая на руках маленького Андреса, чьи глаза с каждым днём всё больше напоминали глаза отца, и молясь, чтобы Земля не пришла за детьми Призывающего. — Корабль просто отбросило штормом на юг. Ему пришлось зайти в другой порт на ремонт. Почта в этом веке идёт месяцами. Он скоро вернётся. Я найду способ разорвать этот контракт, о котором Мигель даже не подозревал. Я оплачу этот долг».

Но на девяносто первый день эта броня, выкованная из надежды и отрицания, разлетелась вдребезги.

День выдался аномально жарким даже для бразильской зимы. Воздух был густым, влажным и тяжёлым, как горячий сироп. Ни малейшего дуновения ветра. Листья на кофейных деревьях безжизненно поникли. Я сидела в своём кабинете, пытаясь сосредоточиться на сводках по заготовке древесины и отгоняя от себя давящее чувство надвигающейся мистической расплаты, когда услышала во дворе резкий, тревожный окрик Жуана.

Затем раздался топот копыт. Лошадь неслась галопом прямо по мощёной аллее, не разбирая дороги.

Я бросила перо и подошла к окну. Всадник, осадивший взмыленного, хрипящего коня у самых ступеней веранды, был покрыт таким густым слоем серой пыли, что казался призраком. Но когда он тяжело, почти кубарем скатился из седла, и к нему бросились охранники, я узнала его.

Это был дон Смит.

Он никогда не ездил верхом без свиты, предпочитая комфортабельные кареты или портшезы. Он был немолод и не отличался крепким здоровьем. Увидеть его здесь, на фазенде, в таком виде, верхом, без багажа, означало только одно. Случилось нечто такое, что нельзя было доверить ни одному курьеру в мире, нечто, что требовало его немедленного, отчаянного присутствия.

Моё сердце остановилось, а затем забилось с болезненной, рваной частотой. Дыхание перехватило. Я почувствовала, как в воздухе неуловимо запахло морской солью — запах магии, запах беды.

Я не помню, как выбежала из кабинета и спустилась по лестнице в холл. Жуан уже завёл англичанина в дом. Джон выглядел ужасно. Его безупречный камзол был порван на плече и пропитан едким лошадиным потом, седые волосы растрепались, лицо было мертвенно-бледным, с глубокими, чёрными провалами глаз. Он тяжело дышал, держась рукой за грудь.

Увидев меня, он попытался выпрямиться и снять шляпу, но рука его бессильно дрогнула.

— Виктория… — произнёс он упавшим дрожащим голосом.

— Джон, что случилось? Губернатор прислал войска? Суд вынес решение об опеке? — я схватила его за локоть, помогая Жуану довести его до ближайшего кресла в гостиной.

— Принесите ему воды и бренди! — крикнула я оцепеневшей служанке Изабель.

На шум из своего госпиталя прибежала Катарина. Окинув Смита быстрым профессиональным взглядом, она нахмурилась, забрала у Изабель стакан с бренди и сама поднесла его к губам англичанина.

— Пейте, дон Смит, небольшими глотками, — скомандовала она.

Смит сделал несколько глотков и закашлялся. Живительный огонь алкоголя вернул немного красок на его лицо. Он посмотрел на меня, и в его льдисто-голубых глазах я увидела то, чего никогда раньше не видела. Бесконечную, сдавливающую жалость.

— Войск нет, Тори, — тихо произнёс он, ставя стакан на стол дрожащей рукой. — Губернатор пока ничего не знает, но он узнает. Очень скоро. В течение нескольких дней официальная депеша достигнет Салвадора.

— О чём вы говорите, Джон? Какая депеша?

Смит закрыл глаза, собираясь с духом. Жуан, стоящий у камина, напрягся как натянутая тетива. Катарина скрестила руки на груди, её лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Три дня назад, — начал Смит, и каждое слово давалось ему с видимым трудом, — в порт Ресифи, севернее нас, вошло судно. Португальский торговый фрегат «Эштрела ду Мар». Вернее, то, что от него осталось. Корабль был разбит в щепки. Фок-мачта срублена, борта проломлены, половина команды погибла. Они чудом дотянули до суши. Мой агент в Ресифи, который следит за прибывающими судами, немедленно опросил капитана и переслал мне донесение с самым быстрым всадником. Я получил его этой ночью и сразу же сел на коня. Я загнал двух лошадей, чтобы успеть первым.

— Что видел капитан этого фрегата? — мой голос звучал как чужой.

Я уже знала ответ. Моя душа кричала об этом, но мозг отказывался принимать реальность. Я отказывалась.

— «Эштрела ду Мар» возвращалась из Анголы, — Смит поднял на меня взгляд. — Они шли тем же курсом, которым следовал «Сан-Педру». Чуть севернее островов Зелёного Мыса у самых берегов Африки, они попали в аномальный, чудовищный ураган. Капитан клянётся на распятии, что за сорок лет в море не видел ничего подобного. Это был не просто шторм, Виктория. Это был океанский смерч. Водяной ад, неестественный, будто вызванный демонами. Небо стало чёрным в полдень, как ночью, а волны поднимались выше мачт галеонов.

Я вцепилась побелевшими пальцами в спинку деревянного стула. Дерево врезалось в кожу, но я не чувствовала боли. Пространство гостиной начало сужаться, фокусируясь только на губах англичанина, а в ушах зазвенел голос невидимого ростовщика.

— Они видели «Сан-Педру», Тори. Корабли оказались в нескольких милях друг от друга в самом эпицентре этой мясорубки. Капитан «Эштрелы» наблюдал за ними в подзорную трубу, пока их самих не начало захлёстывать.

— Мигель… — выдохнул подошедший непонятно откуда Фернандо. Его смуглое лицо посерело. — Что с их кораблём?

— «Сан-Педру» принял на себя основной удар, — Смит говорил монотонно, словно зачитывая приговор. — Капитан описал это в деталях. Шквальный ветер ударил им в борт. Корабль не успел убрать паруса, они слишком спешили. Их положило на бок. Трюмы закрутило, груз сместился, и судно потеряло остойчивость. Волны пробили пушечные порты на нижней палубе. За несколько минут вода заполнила трюмы.

— Но они могли срубить мачты! Они могли выровняться! Мигель — блестящий моряк! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на истеричный, высокий визг, которого я от себя не ожидала.

— Они пытались, — Смит покачал головой, и по его щеке, прорезая слой пыли, скатилась одинокая слеза. — Капитан видел, как грот-мачта переломилась пополам с пушечным грохотом. Она рухнула на палубу, проломив перекрытия, утаскивая за собой такелаж и людей в кипящую воду. А затем… Затем океан просто разверзся. Смерч ударил прямо в палубу, словно гигантская рука потянула их вниз. «Сан-Педру» засосало в воронку. Судно ушло на дно камнем, носом вниз, за считанные минуты.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Фернандо. Я чувствовала, как метафизические жгуты Призыва, связавшие мою судьбу с этой землёй, натянулись до предела и лопнули.

— Выжившие… — прошептала я, чувствуя, как ледяной холод поднимается от ног к груди, парализуя лёгкие. — Там могли быть выжившие. Обломки. Шлюпки.

Смит посмотрел мне прямо в глаза. Это был взгляд палача, наносящего удар милосердия.

— Их нет, Виктория. «Эштрела ду Мар» сама едва держалась на плаву, но когда шторм немного стих к утру, капитан приказал лечь в дрейф и обыскать тот квадрат. Они кружили там целый день. Вода была усеяна обломками дерева, разорванными парусами и трупами. Океан был сплошным кровавым месивом из-за акул, поднявшихся с глубины. Ни одной целой шлюпки. Ни одного живого человека. Никого, кто мог бы зацепиться за бочку или доску. В том аду выжить было физически невозможно. Капитан дал под присягой показания портовым властям Ресифи. Официальный вердикт: полная гибель судна со всем экипажем. Выживших нет.

Слова упали в тишину гостиной, как свинцовые гири, как печать на долговой расписке. Земля взыскала первую плату за ту прореху, которую создал ритуал. Кровь за кровь.

Выживших нет.

Мир вокруг меня пошатнулся и начал медленно, неотвратимо распадаться на куски. Звуки исчезли. Я не слышала, как Фернандо издал страшный, звериный, горловой вой и с размаху ударил кулаком в каменную кладку камина, сбивая костяшки в кровавое месиво. Я не слышала, как Катарина резко выдохнула сквозь зубы и шагнула ко мне, протягивая руки.

Я стояла абсолютно неподвижно. В моей голове, словно заезженная пластинка, перекрывая гул магии и грохот рушащейся империи, билась одна-единственная мысль, вдалбливая гвозди в мой мозг: мой муж мёртв.