Одна чашка чая на двоих

Пролог

Доброго времени суток, читатель! Рады, что заглянули к нам на чай. Маленькая оговорка: пролог будет переписан, поэтому можете смело его пропустить и сразу перейти к постановке в театре Чжунхоу. Приятного прочтения!

Дождь лил так, словно Небеса намеревались устроить этому миру еще одно Великое наводнение Гун-Юй[1].

Восьмилетний мальчик сидел на широких каменных ступенях поместья купцов Инь[2]; неподалеку валялась сумка. Его одежда пропиталась водой насквозь и липла к телу. Но он не дрожал. Он только сильнее сжимал рукоять деревянного меча, словно собирался сразиться с бурей один на один.

Костяшки его пальцев болели. Минуту назад он мечом и кулаками разогнал стайку дворовых мальчишек — те вздумали кидать камни под сваи веранды, улюлюкать и плеваться в кого-то, кто прятался в темноте. Будущий воин не терпел несправедливости. Даже если не видел лица того, кого защищал.

Трусливые дети сбежали, и во дворе остался только шум воды, он, да тот, кто прятался.

Мальчик с мечом скосил глаза на густую тень под досками. Оттуда послышался тихий звук.

Шарк-шарк. Шурх-шурх.

Во мраке блеснули два испуганных глаза.

— Ты кто? — хмуро спросил мальчик. — Чего они в тебя камнями кидали?

Шарк-шарк. Глаза мгновенно исчезли в темноте.

Любопытство пересилило осторожность. Мальчик, взяв бумажный фонарь, висевший под крышей, спустился на ступеньку ниже и заглянул в сырую нишу. Свет тускло скользнул по фигуре, стоящую в грязи.

Это тоже был ребенок — по виду его ровесник. Но… мальчик понял, почему его задирали. На нем висели мокрые лохмотья, а спину уродовал жуткий, неестественно выгнутый горб. Два длинных зуба, точно у крысы, торчали изо рта, а над правым глазом свисала большая липома.

Заметив взгляд благородного молодого господина, уродец затаил дыхание и поспешно прикрыл лицо ладонями. Маленькие, глубоко посаженные глазки затравленно заметались по сторонам в поисках спасения. Он привык: такие, как этот мальчик, обычно кричат на него, травят собаками или бьют чем ни попадя. Он попытался вжаться в каменную кладку, исчезнуть, пока вода заливала его босые ноги.

— Стой, — раздался звонкий, требовательный голос.

Уродец вздрогнул.

Молодой господин достал из своей походной сумки теплую плащ и протянул ее мальчику.

— Заболеешь. Укройся и поднимайся сюда, — приказал он тоном человека, который с пеленок привык, что его слушают.

Уродец не шелохнулся. Только дрожащими пальцами вцепился в брошенную ткань.

— Ну? Чего застыл? Иди сюда. — звал его мальчик. — Я тебе ничего не сделаю. А тех, кто обижал тебя, я прогнал, что пятки сверкали! И если сунутся — прогоню еще раз!

Тот медленно, недоверчиво поднялся по ступеням и сел на противоположном краю, подальше от него.

Мальчик с мечом тем временем полез еще раз в сумку. Достал горлянку, которую взял у отца, пока взрослые обсуждали скучные поставки чая и соли.

— Вот же проклятый Мо Ван! — сквозь зубы выругался он, вытащив следом горстку фарфоровых осколков. Дорогая пиала не пережила недавней драки.

Пить прямо из горла ему не позволяло воспитание. Он собирался было встать, чтобы вернуться и попросить чашку в поместье купцов, но тут уродец сделал робкий похрамывающий шаг вперед. Одна нога была короче другой.

Он засунул руку в рукав и вытащил что-то. Несуразные пальцы положили на доски между ними предмет.

Это была пиала. Слепленая из речной глины вручную, кривоватая, но с поразительно изящным узором в виде цветущей ветви персика, кропотливо выцарапанным.

Молодой господин удивленно посмотрел на чашку, потом на дрожащего ребенка.

— Сам сделал? — коротко спросил он.

Тот замер, но медленно кивнул, не смея поднять глаз.

— Красиво.

Он постарался поставить кривую пиалу ровно и откупорил горлянку. Воздух наполнился густым ароматом чая.

Пиала наполнилась до краев. Мальчик поднес пиалу к губам, но остановился. Взгляд его упал на посиневший от холода губы того, кто сидел напротив. В роду Жун было заведено: солдат сначала кормит слабых, а уж потом ест сам.

Он протянул чашку горбуну.

— Пей.

Тот не шевелился. Он смотрел на протянутую чашку так, словно в нее был налит смертельный яд. В его короткой жизни ему еще никто и никогда не предлагал разделить еду. Люди даже дышать с ним одним воздухом брезговали.

— Пей же! — нахмурился юный мечник.

Дрожащими, перепачканными в грязи пальцами уродец принял пиалу. Тепло грело ладони. Он зажмурился и сделал глоток. Вкус был терпким, невообразимо прекрасным. Ничего вкуснее он в жизни не пил.

Он протянул чашку обратно. Ожидал, что барчук сейчас брезгливо выплеснет остатки на земл, но мальчик забрал пиалу. Даже не подумал вытирать край рукавом! Просто поднес к губам и допил остатки чая сам. Не поморщившись.

Уродец перестал будто бы дышать. Он опустил глаза.

Он впервые встретил человека, который не смотрел на его горб, зубы и лицо с отвращением. И пил с ним из одной чашки.

— Спасибо… — тихо сказал горбун.

А потом заплакал.

Слезы текли по его грязным щекам, делая еще более уродливым. Он пытался их вытереть рукавом, но они всё текли и текли. Он просто не мог их сдержать и от этого стыда он плакал еще больше.

Молодой господин растерялся. Он не ожидал, что горбун заговорит, но еще больше не ожидал, что тот заплачет.

— Эй, — сказал он неуверенно. — Ты чего ревешь?

Он почесал затылок, потом присел рядом — не слишком близко, чтобы не напугать, но и не так далеко, как раньше. И положил руку на плечо. Тот еще больше вздрогнул.

— Извини, если обидел. — пробормотал он. И добавил, еще тише: — Я не очень хорошо… с людьми лажу.

— Я-я–я т-тоже, — заикался тот, и снова заходился плачем.

И тогда мальчик с деревянным мечом на поясе поддался странному, совершенно не свойственному ему порыву. Он просто подался вперед и немного неловко, но крепко обнял плачущего ребенка.

Горбун замер, пораженный этим теплом. Он плакал еще мгновение, а потом будто весь воздух разом вышел из его груди, горячо пробормотал в чужое плечо:

— Я вовек не забуду вашу доброту. Клянусь!

***

— Молодой господин! Молодой господин Жун! — сквозь шум ливня внезапно прорвались грубый голос слуги. Во дворе замелькал огонь промасленного фонаря. — Ваш отец вас потерял, возвращайтесь!

Мальчик досадливо сморщил нос.

— Нашел же…

Он развернулся и шагнул под проливной дождь, навстречу суетливому и надоедливому слуге.

— Чашка отличная, — сказал он через плечо. — Спрячь ее. Как-нибудь потом еще попьем.

И убежал, растворившись в пелене дождя. Вскоре топот сапог и голоса стихли вдали. Двор снова погрузился в монотонный шум дождя.

Горбун остался сидеть один на холодном крыльце, кутаясь в чужую накидку, которая уже промокла от него самого и обеими руками прижимая к груди кривую глиняную пиалу. На ее дне еще оставалось несколько капель стремительно остывающего чая.

Впервые в жизни ему показалось, что он потерял кого-то по-настоящему важного.

«Потом еще попьем».

[1] Великое наводнение Гун-Юй ((鯀禹治水) — миф о потопе, который укротили Гунь и его сын Юй. Считается, что после усмирения вод Юй основал первую китайскую династию — Ся.

[2] Фамилия купцов — Инь (银, «серебро»), звучит так же, как иероглиф 淫 («порочный»), который использовал в фамилии Инь Хэшень.

Глава 1 - Легенда о пяти героях

Хунцзин, Империя Као[1], четырнадцатый год правления Као Луньюэ[2], девиз правление «Возвышенная гора».

Театр Чжунхоу столицы Империи Као с первого взгляда поражал своим размахом и тщательностью внутренней отделки, на которую не пожалели казенных средств. Его главный зал устроен как гигантская восьмиугольная чаша, уходящая ярусами к центральной сцене.

На стенах были высечены грандиозные барельефы. В вечном противостоянии запечатлены символы четырех сторон света: свирепые тигры Запада, грациозные фениксы Юга, мудрые черепахи Севера и могущественные небесные драконы Востока. Игра света и теней от фонарей будто бы заставляла их двигаться — казалось, вот-вот крылья дракона поднимут его над людьми и разверзнется его огненная пасть.

Такое, к счастью, могло быть только в легендах.

До начала представления оставалось всего пять минут, и зал уже гудел. Знатные семьи заняли ложи, внизу же яблоку негде было упасть. На скамьях и в проходах толпились горожане, купцы, ученые. Между рядами едва протискивались разносчики чая и закусок. Столица буквально кипела: слух о премьере разлетелся мгновенно, и в считанные часы в театре не осталось ни одного свободного места — ни сидячего, ни стоячего.

Чего же ждали все эти люди?

Зрелищ.

На сцене собирались показывать долгожданный дебют оперы «Пять чашек чая под персиковым деревом». Главным героем стал не всеми любимый Первый Император Као Хубань, а его брат — Као Наньи. Нежный, как белая лилия и спокойный, как вода в горном озере. Поставил оперу сам дрожащий гость столицы — третий принц Цзи Лусян[3], прибывший с островного государства Шаньчуаня[4].

Вся эта светская толкотня была, впрочем, далека от императорской ложи. За массивной резной ширмой царила иная атмосфера. Здесь находились лишь самые важные персоны: сестра императора Као Юнь[5], министр ритуалов Чжоу Эньлай[6] и сам Сын Неба — Као Луньюэ.

Император восседал в центре ложи. Его облик являл собой воплощение власти: острые черты лица, черные глаза формы феникса, тонкие брови и губы, аккуратная бородка. У висков выбивались две пряди волос, тронутые сединой, — это единственное, что в бесподобной красоте Императора выдавало человека, а не изваяние из белого камня.

Однако рассадка оставалась неполной — не хватало еще одного гостя.

И вот, за минуту до объявленного начала представления, дверь в ложу отворилась. Вошел генерал северной армии Жун Даэржун[7].

Со входом генерала в ложу ворвался и порыв северного ветра. Министру ритуалов Чжоу Эньлаю пришлось набросить на плечи шерстяной палантин из меха ласки.

Генерал Жун Даэржун будто само воплощение горы Хуашань — человек неприступный и суровый. Его плечи могли снести ворота, а руки, испещренные шрамами, напоминали скальные трещины. Светлые волосы, на которые зеваки указывали как на признак дикости и чужеземной крови, были туго стянуты в пучок. А лицо с широко поставленными карими глазами и прямым носом обрамляла короткая щетина. Одетый в простой походный халат цвета охры, он при своем росте казался настоящим зверем.

Жун Даэржун опустился на колени в положенном церемониальном поклоне, но взгляд, которым его удостоил Сын Неба, был исполнен недовольства.

— Вы заставили нас волноваться. Надеемся, ваше промедление перед представлением Цзи Лусяна имеет достойное оправдание.

— Прошу прощения, Ваше Величество. В рядах армии возникли волнения, пришлось разбираться на месте. Но теперь не о чем беспокоиться, все наказаны, — генерал вновь прибег к своей самой частой и действенной отговорке. Впрочем, он не врал.

Жун Даэржун нашел бы много причин не появляться на представлении Цзи Лусяна. Он не особо смыслил в искусстве — кистям для каллиграфии он предпочитал рукоятку меча, а чернилам алую кровь врагов.

Рядом с Его Величеством раздался тихий смешок.

— Вы, как всегда, исполняете свою работу безупречно, — уголки губ Чжоу Эньлая тронула ехидная ухмылка, на мгновение обнажив два аккуратных клыка, что придало его лицу сходство с хитрым диким котом, — Чересчур безупречно, что даже забываете, что нужно уметь и отдыхать.

Император повелел встать генералу и напомнил:

— Относитесь к нашему гостю из Шаньчуаня с таким же почтением и уважением, как и ко мне, ведь он близок моей стране и моей семье. Впредь — приходите заранее.

— И волнения усмиряйте тоже. — бросил Чжоу Эньлай, как только Жун Даэржун занял свое место между Као Юнь и ним.

Генерал молча посмотрел на сцену.

Оглушительный гул сотен голосов в зале начал стихать, лишь флейтисты на сцене наигрывали прелюдию. Из-за края красного бархатного занавеса, вышитого серебряными цветами, показалось лицо актера в гриме. Пораженный открывшейся панорамой зала, он невольно ахнул и тут же юркнул обратно, собрав закулисный недовольный рявк: «Эй, не мозоль глаза!» — и, видимо, подзатыльник.

Через пару мгновений начали гасить свет в фонарях зала, заиграли пипы и на сцену вышли певцы с такими тоненькими голосами, что казалось, будто они способны нарезать камни.

Пелось так:

На Куньлунь горе под сенью древа персиков густой.

Из чаш бессмертия испить желали пять героев.

В окраинах земных от первой до восьмой,

Гремели имена их в подвигах и в войнах.

За деяния, достигшие небесных врат

На ладье пурпурной ниспослан свыше дар

Пять чаш вобравших свет созвездий,

Чайник нефритовый — среди них государь.

Из тех чаш испивал бог, народом чтимый,

Над миром вознесенный за мудрость и силу.

Сам Император Нефритовый, властитель земли,

Чтоб править веками, эликсир вечной жизни вкусил.

Но и смертным героям постижима была

Сила та, что небом предрешена

Дарован был им сервиз благовенный

Царством бессмертных, Судьбой омовенный.

Путь к вечности сложен, тернист и опасен,

Но дар Императора велик и прекрасен.

И пусть бессмертие станет наградой

За славные подвиги, что свершались когда-то.

На сцене появились пятеро, и в руке каждого была изящная пиала. Сливаясь в плавном хороводе, герои кружились, то соединяя чаши в немой беседе, то вознося их к сводам зала. Као Хубань пылал в алых одеждах, шитых золотыми драконами. Облаченный в барсову шкуру, Лаоху, похожий на древнего звериного духа, стоял рядом. Халат, расписанный утренними облаками, скрывал приземистую фигуру Тянь Гуана; Чунь У таилась в одеяниях цвета ночи, а Као Наньи сиял чистотой лазурного неба.

Над ними рассыпались лепестки персика. Стоя в центре под розовыми вихрями, герои замерли. Они разом подняли чаши.

Еще миг — и они сделают глоток, чтобы ступить на Небеса.

Внезапно, подобно первому раскату грома, зал сотрясли боевые удары барабанов. Ритм был част и неумолим, он заставил зрителей быстро вздрогнуть и также быстро притихнуть. В эту настороженную тишину, рожденную грохотом, ворвались на сцену уродцы в масках: горбатые и карлики, с тремя ногами и пятью руками, одетые в лохмотья. Они метались по сцене в безумном плясе, то стремительно сбиваясь в кучу, то разбегаясь в стороны, каждый из них пытался задеть героя, запятнать его своими грязными руками.

И будто всего этого мало — в грохот барабанов вплелись визжащие, беспорядочные звуки флейт.

И тогда на сцену ворвался Демон. В черных одеждах, злобная гримаса маски прорезала его лик от виска до виска, обнажая зубы и черный язык.

Длинные когтистые пальцы демона яростно рвали воздух вокруг оцепеневших героев.

Он проревел, полный ненависти:

— Как смеете вы пить под этим деревом? Касаться руками того, что должно принадлежать мне?! Наслаждаться этим божественным чаем? В этом прекрасном сервизе? И не позвать меня! Меня, чей трон стоит на развалинах тысячелетий! Меня, чье имя нагоняет страх на целые континенты! Меня — Короля всех демонов!

Тут вперед уверенно шагнул Као Хубань, обнажив свой меч.

— Нечестивый демон! — изрек император, — Ты пришел без зова и недостоин даже пыли с наших подошв, не то что дара небесных чертогов! Убирайся в ту тьму, что породила тебя! Если же не уйдешь, зарублю тебя на месте и Поднебесная вздохнет от твоей тирании!

Крик флейт достиг своего пика, злой или — лучше сказать — обиженный демон сказал:

— А-ахах! — издал Демон протяжный, скрипучий звук. — Так-так… Вот как нынче изъясняются «герои»! Ваша добродетель — пустой звук, колокольчик на ветру! Она стоит ровно столько, сколько стоит ваша верность друг другу…ее мы скоро и проверим.

Он рассмеялся и смех его длился долго. Вся музыка стихла.

— Вы хотели бессмертия? Жаждали силы? — его голос внезапно упал до шепота, который в тишине был так отчетлив, что доносился до каждого зрителя в зале. — Что ж… получайте. Пусть же ваш дар, — проскрежетал он, — станет проклятием для вас!

Публика, завороженная разворачивающейся на сцене трагедией, застыла со страхом в глазах. Герои в муках падали один за другим. Фарфоровые чаши, разбиваясь о подмостки, рассыпались на черепки, и в этих осколках, будто в кривых зеркалах, мелькали искаженные страданиями лица героев.

С бранной речью Демон скрылся в кулисах, увлекая за собой свою свиту — карликов и горбунов.

С другой стороны снова вышли певцы, рассказывая историю дальше.

На Куньлунь горе под сенью древа персиков густой.

Из чаш бессмертия испить желали пять героев.

В окраинах земных от первой до восьмой,

Гремели имена их в подвигах и в войнах.

Тянь Гуан бог поэм искусных, речи властитель,

Что строками души поднимал из забытья.

Ныне не слышал он просьбы чужие —

Обманом пропахли стихи и чернила.

Чунь У ледяным мечом и спокойствием

В бегство врагов обращала, лишая любого достоинства.

Но в ту ночь она лишилась покоя —

Сбежала сама, став клинком, несущим лишь горе.

Лаоху верностью и честью был своей известен:

Для империи был крепостью, а в народе славился за щедрость.

Про друзей и Империю забыв —

Предателем стал, долг похоронив.

Као Хубань — наш император великий,

Чей добродетельный нрав

В тяжелое время все плохое поправ,

Себя же спасти не сумел —

Безумием страшным вмиг был объят.

Но пятый — один, под зловещим щитом,

Оставлен с иною, нелегкой стязей.

Один среди всех, не тронут бедой,

Был Као Наньи помилован судьбой!

Смолкли певцы, и на сцене застыл один Као Наньи. Белыц жемчуг мерцал в светлых волосах, а на широких рукавах, словно парили журавли среди облаков. И хотя генерал Жун был далек от театрального искусства, он не мог отрицать, что Цзи Лусян, вжившийся в образ, великолепен. Возможно, секрет крылся в крови: Цзи Лусян прямой потомок самого героя.

— Почему я? — голос Као Наньи, обращенный в зрительный зал, а точнее — к ложе Императора, дрожал от боли. — Почему злой рок коснулся моих дорогих друзей и любимого брата, но не меня?

Но не меня... — отозвалось эхо его слов в конце зала.

Под звуки сяо на сцену как лебеди выплыли танцовщицы с белыми рукавами. Их танец напоминал ветер, уносящий с персикового дерева последние увядшие лепестки. Као Наньи рухнул на колени перед Као Хубанем, чей светлый разум сломил владыка Демонов.

И снова зазвучал его голос, от красоты которого шли мурашки по коже.

— Брат... Ты был моим Ян, а я — твоим Инь. Как может Инь жить без Ян? Мы столько прошли вместе, столько побед одержали над злом! Сколько раз наши чаши звенели на пиру, когда мы стояли плечом к плечу! Если твое сердце меня забыло... — его голос окреп, — ...пусть же твои глаза вспомнят мой танец!

С последним словом он взметнул рукава и встал, кружась вокруг брата.

Као Хубань метался в немой агонии, подобно дракону, попавшему в небесные сети, но Као Наньи не останавливался. Его танец был достоин самих богов — ирония судьбы для того, кто всегда оставался простым смертным. Смертным, чьим единственным теперь желанием стало вернуть потерянную половину своей души.

По легенде, ради проблеска сознания в глазах брата он танцевал три дня и три ночи.

Три дня под палящим, безжалостным солнцем, пока его стопы не стерлись в кровь.

Три ночи, когда даже луна ушла с неба, не в силах смотреть на медленную гибель человека.

Трижды стихия огня пыталась его испепелить.

Трижды стихия воды пыталась его утопить в забвении.

А он, расплавленный и заледеневший трижды, продолжал танцевать.

И вот настал миг, короче взмаха стрекозиного крыла. В глазах Као Хубаня, где прежде зияла лишь пустота, что-то дрогнуло. И в этот миг лицо Као Наньи, искаженное усталостью, застыло в новом выражении — непоколебимой решимости.

Декорации сменились. Под жалобные переливы пипы занавес пополз вверх, открывая вид на мрачную гору, затянутую черными, клубящимися облаками. На самой вершине, к которой вела узкая лестница, в кольце воткнутых в скалу почерневших мечей, восседал на троне Король Демонов. У подножия трона валялись осколки — самые разбитые чаши.

Као Наньи, вставши внизу горы, раскинул руки и крикнул, чтобы достичь вершины:

— Демон! Я явился пред тобою, чтобы ты мне дал ответ!

Демон махнул рукой, дозволив герою говорить.

— За что пощадил ты меня? Зачем обрек на муки моих друзей? Почему брат мой страдает, а я — нет?!

— Подойди поближе, — пальцем демон поманил его к себе, — и я скажу тебе.

Но Као Наньи не двинулся с места.

Подняться по этим ступеням означало признать его власть над судьбой. Принять слова из его уст как милость.

— Твой голос, — голос Као Наньи прозвучал отчетливо, — я слышу и отсюда. И мне не нужно быть ближе, чтобы почувствовать в нем ложь. Если твой трон так велик — говори с него. Или сойди вниз, если хочешь быть наравне. Но я не поднимусь к тебе.

В дыму показалось, что демон дрогнул. Насмешливая небрежность жеста сменилась хищным вниманием. И, не удержавшись при виде слабости героя внизу, демон расхохотался.

Он хохотал громко, пока Као Наньи молчал, ожидая. Терпение героя подходило к концу, он крикнул:

— Я сказал что-то смешное?

— Еще бы!

Смех демона оборвался, и тот ответил уже совершенно серьезно:

— Жизнь несправедлива, — сказал он, ходя на вершине. — Но ты красив собой, танцуешь превосходно. И ты не похож на брата, что так жаждал стать Императором и на Небе, и на Земле. Разве так плохо тебе быть живым, лазурный принц? Зачем жаждешь разделить их жалкий конец? Зачем отказываешься от единственной милости, которую я раздаю?

— Моя жизнь словно разбитая чашка. От нее остались лишь осколки, и каждый режет мне душу! У меня нет ничего, кроме этой боли. Ты отнял у меня все! — Его голос набрал силу, и в нем зазвучал рокот, подобный рыку дракона, разрывающего оковы. — Но теперь... теперь я отниму у тебя твое сокровище. Твою власть! Моя красота и моя воля станут тем клинком, что поразит тебя!

Као Наньи начал свой танец. Его движения струились, как горная река, и рассекали воздух, словно лезвие. Отблески фонарей скользили по серебряным нитям его одеяний, и казалось, будто на сцене парил сам лазурный дракон. Демон, завороженный этим зрелищем, решил сам спуститься ниже, чтобы лучше рассмотреть красоту танцующего.

Као Наньи влек его своим танцем и как только демон выровнялся с ним, Као Наньи вытащил из своих рукавов меч и кинул его в руки брата.

— Это… — голос Демона прервался, хрипя от удивления, — Не может быть… Ты… обманщик!

Као Хубань, чей разум оковала тьма, поймал меч. Взгляд его прояснился, и ладонь сама сжалась на рукояти. Лезвие, блеснув в свете, вырвалось из ножен.

— Брат мой! — прогремел голос Као Хубаня, наполненный силой и ясностью, — Давай вместе одолеем этого демона!

— Твои чары могущественны, Король Демонов, — воззвал Као Наньи, не прерывая танца, — но связь между нами крепче камня и глубже моря.

С ревом Демон ринулся в атаку, но братья уже соединили свои силы. Као Наньи, вился вокруг противника, ослепляя его блеском серебра и отвлекая плавными движениями рукавов. А Као Хубань, твердый как скала, наносил сокрушительные удары, рассекая тело врага.

Под горн трубы и дробь боевых барабанов, Демон рухнул. Его зеленая маска с треском раскололась пополам, обнажив безобразное лицо. И прежде чем осколки маски коснулись земли, тело поверженного владыки распалось в клубах едкого черного дыма, бесследно растворившись в воздухе.

Демон сгинул!

Свет фонарей смягчился, эпичная музыка стихла, уступив место торжественному напеву. Братья стояли в центре сцены, объединенные общей усталостью и чувством одержанной победы. Као Хубань, твердо опираясь на меч, положил свободную руку на плечо Као Наньи.

— Ты спас меня, и всю Поднебесную от тирании тьмы.

Као Наньи, не в силах сдержать слез, улыбнулся. — Мы сделали это вместе, брат.

Занавес медленно опустился, скрыв их от глаз зрителей, а через несколько мгновений вновь открылся, но уже совсем на другую картину. Цвел волшебный сад. Все пятеро героев, облаченные в праздничные одежды, сидели в тени того самого Персикового Дерева, и на их лицах не было и тени прежних страданий.

Као Наньи поднял хрупкую пиалу с чаем.

— Пусть отныне этот дар будет не искушением, а уроком, — он посмотрел на друзей, — Истинное бессмертие в добродетели. А добродетель переживет тысячу осеней.

И вновь, завершая историю, запел рассказчик:

На Куньлунь горе под сенью древа персиков густой.

Из чаш бессмертия испить желали пять героев.

В окраинах земных от первой до восьмой,

Гремели имена их в подвигах и в войнах.

Пять героев, вставших на истинный путь

Дали отпор тьме, что народу не давала вздохнуть.

Демон повержен, мир вернулся к покою,

И империя Као расцвела под ясной луною.

Публика вскочила с мест. Зал взорвался овациями, сотрясая стены. Актеры вышли на поклон, и в благодарность на сцену полетели не только цветы, но и звонкие монеты, и сверкающие безделушки — кольца, серьги, ожерелья.

И вот, под эти бурные аплодисменты, тяжелый занавес опустился.

Пьеса окончена.

***

В императорском ложе Као Луньюэ улыбнулся.

Эржуну[8] даже показалось, будто на уголках глаз императора блеснула влага. Но, конечно, это была лишь игра света — не может же Его Величество растрогаться от такой «бредовой истории»!

О, любит же этот Цзи Лусян рассказывать небылицы! Разве Као Наньи не питал к брату такого отвращения, что, когда его позвали на чайную церемонию под Персиковым Деревом, он избежал проклятия лишь потому, что на нее не явился?

— Разве это не надругательство над историей? — спросил Эржун Чжоу Эньлая, который в этом всем разбирался лучше его и не винил за «приземистую душонку закоренелого вояки».

— Это искусство, генерал. — тот снисходительно пояснил, — Здесь прощаются многие условности в угоду высокому замыслу.

Эржун нахмурил брови.

— И какой тут замысел? Разве между Хубанем и Наньи была та нежность, которую тут показывали. Да ни в одном глазу!

В этот момент к ним, услышав возмущения, приблизился сам виновник «бредовой истории» — великолепный актер, постановщик и заморский принц Цзи Лусян. Театральный грим он уже смыл.

— Несомненно, достопочтенный генерал Жун пребывал в самом сердце легендарных событий и теперь обладает знанием, что скрыто от простых смертных? — спросил он с такой слащавой почтительностью, что Эржуну захотелось скрипнуть зубами.

На сцене Цзи Лусян казался воплощением небесной чистоты: высокий, женственный, с безупречным лицом и печально приподнятыми уголками губ. Теперь же эта хрупкость испарилась. Та же безупречная внешность обрела отточенную холодность. Он все еще улыбался, но в этой улыбке не осталось и тени скорби, лишь легкая насмешка над другими. Он высокомерно скользнул взглядом по Эржуну. По множеству причин они терпеть не могли друг друга. Впрочем, Цзи Лусян никогда и не был тем невинным созданием, которого так любила публика. Просто его сложная натура одинаково искусно пряталась и за театральным гримом, и за иронической ухмылкой.

Чжоу Эньлай поспешил разрядить нарастающее напряжение между ними.

— Простим генералу его непонимание, он человек военный, к искусству в семействе Жун не приучали…

Као Луньюэ поднялся со своего место.

— Главное — это преданность, верно? Не важно, в бою ли она показана или на сцене.

Цзи Лусян поспешил почтительно склониться. Его Величество одобрительно похлопал его по плечу, затем подозвал слугу. Тот немедленно приблизился мелкими, торопливыми шажками, неся в руках объемную лаковую шкатулку.

— Цзи Лусян, твое представление было бесподобным, каждое движение как драгоценная жемчужина. — произнес император, показывая на тяжелую шкатулку в руках слуги, — Прими же этот дар в знак моей признательности.

Цзи Лусян принял подарок. Его тонкие пальцы бережно отомкнули защелку и подняли крышку. Взгляд застыл на содержимом.

— Ваше Величество… ваши дары, как всегда, превосходят всякие ожидания.

Затем он извлек кинжал. Рукоять, сплошь усыпанная рубинами, вспыхнула в свете фонарей, словно обагренная кровью.

— Ах, эта драгоценность обрекает меня на вечное подозрение со стороны знати. Отныне любые мои неверные жесты могут быть истолкованы как скрытая угроза.

Император рассмеялся, не ожидав такой трактовки.

— Вы доверяете мне, Ваше Величество? — с наигранным подозрением спросил фаворит, — В ином случае, моя красота может стоить вам жизни.

— Безусловно, Дунинтао[9]. — с теплотой в голосе ответил Као Луньюэ, — Ты часть нашей семьи Као, хоть и дальняя. Но кровные узы это не то, что можно перерезать одним движением руки.

Цзи Лусян кивнул.

— Позвольте поинтересоваться, — он разглядывал кинжал, будто пытаясь найти в нем скрытый изъян, — неужели наш умудренный опытом генерал подал вам эту блестящую идею?

Эржуну всегда не нравилось чувство юмора Цзи Лусяна. Этот наглец подшучивал даже над Императором, невзирая на священный трепет, который окружал корону.

— Это исключительно моя прихоть. — ответил Као Луньюэ, — Даже девять железных врат не спасут от всего зла в мире, пускай же ваша красота обретет собственные клыки.

— Однако, — Цзи Лусян бережно уложил кинжал обратно в шкатулку и мягко щелкнул крышкой, — осмелюсь вежливо отклонить ваш дар. Ведь танец Као Наньи резал острее самого закаленного клинка. И я, как его потомок, следую тому же принципу и не ношу оружия. Разве красота не колит куда лучше и неотвратимее стали?

Посметь отказаться от дара Сына Неба — это уже не дерзость, а немыслимая наглость! Но, похоже, только Цзи Лусяну эта наглость и была дозволена.

— Дунинтао, я настаиваю. — голос императора оставался ровным, — Не вынуждай меня повторять.

Губы Цзи Лусяна недовольно дрогнули. Ему все-таки пришлось принять подарок.

Между императором и принцем Шаньчуаня действительно существовала особая близость. Цзи Лусян прибыл в Хунцзин четырнадцатилетним юношей. Он был чужаком, одинокой «белой вороной» при опасном дворе. Его высокомерный, вызывающий нрав успел настроить против него всю знать, даже слуги обходили заморского принца стороной. И лишь один человек — тогда еще наследный принц Као Луньюэ, — разглядел за дерзостью одиночество, а за высокомерием ранимую гордость.

Так началась их дружба, длящаяся уже пятнадцать лет. За эти годы Цзи Лусян стал для Као Луньюэ ближе, чем брат по крови. Цзи Лусян будто бы умел читать мысли Императора по одному взгляду, и служил его зеркалом, в котором тот видел отражение собственной души.

— Что ж, еще одно — а как иначе — удачное представление моего дражайшего друга Цзи Лусяна стоит отметить. Я приказал слугам устроить нам место на веранде.

***

С веранды, опоясанной резными перилами, ночной город у подножия холма казался подобен древнему, задремавшему дракону. Воздух, густой от запаха древесного угля, горящего в жаровне, и речной сырости, лишь изредка шевелил шелковые занавеси. Внизу простиралось море черепичных крыш, прорезанное главными артериями улиц. Над ними раскачивались красные фонари — словно крошечные детеныши дракона, выпорхнувшие из сокровищниц императорского дворца, чтобы согреть своим дыханием холодный камень столицы.

Жизнь внизу не замирала, а лишь меняла ритм. Из-за стен башен доносился приглушенный рокот барабанов, отбивающих смену стражи, и мерный стук колотушки ночного сторожа. Сквозь решетчатые окна, затянутые тонкой бумагой, проступали золотистые силуэты: где-то допоздна засиделся за свитками ученый, а в чайной на углу, судя по дымку над жаровней, все еще подавали паровые булочки.

Выше всего этого, врезаясь в звездную высь, возносились пагоды. Их ярусы уходили в темное небо, словно ступени в иной мир, напоминая о том, что над людской суетой всегда наблюдают боги.

— Давайте все выпьем чаю. — предложил Као Луньюэ.

Всем знали страсть Императора к чаю, в молодости он даже велел включить проведение чайной церемонии в перечень испытаний на экзамене для получения степени цзинши. А когда пришла пора жениться, на свадебной церемонии он отказался пить вино, велев вместо него разлить в пиалы драгоценного Лунцзина.

Слуги засуетились, стремясь угодить Императору и его приближенным.

Чжоу Эньлай, откинувшись на спинку стула, вполголоса обсуждал с Цзи Лусяном детали постановки.

— Что побудило Ваше Высочество сделать сердцем истории именно Као Наньи, а не его брата-императора?

— Он откликается моему сердцу, — ответил Цзи Лусян, глядя куда-то вдаль, — Као Хубань, несомненно, был великим героем, столпом Империи. Но без той опоры, что дал ему брат в начале пути, смогли ли его свершения достичь небес? История помнит победителей, но я всегда задавался вопросом — какую цену платят те, кто стоит в тени, чтобы солнце могло сиять? — он на секунду посмотрел на Као Луньюэ, — Возможно, это цена даже выше. Хубань нес груз империи. А Наньи нес груз брата. Мне интереснее исследовать тяжесть второго. В конце концов, любовь и долг — это тоже форма тирании, не так ли?

— Любопытнейшая мысль, Ваше Высочество. Но не всякое солнце любит, когда ему напоминают о тени. — похвалил Чжоу Эньлай.

Эржун слушал вполуха, разглядывая трещинку в лаковом покрытии стола. Для него все эти речи были не более чем изысканным шумом, не имеющим никакого отношения к его реальности.

— Народ любит слушать саги о героях, особенно эту, о сервизе бессмертных, — заметил министр, играя раскрытым веером, — Может, стоит познакомить с нею весь город? Пусть увидят ваш танец и услышат пение.

— Верно, — согласился Император, — Включайте ее в репертуары главных театров. Указом я велю каждому горожанину, от мала до велика, выучить ее наизусть!

— И, может, Эржун заглянет еще пару раз, проникнется искусством. — хихикнул министр ритуалов.

— Ваше Величество, мне нужно вам кое в чем признаться. — сказал Цзи Лусян, — я хочу повременить с тем, чтобы пускать пьесу в постоянный репертуар театров.

— В чем дело?

— Сегодняшний дебют показал, что зрительский отклик... не совсем соответствовал моим ожиданиям. Моя рука теперь тянется к кисти, дабы переписать несколько сцен. Я бы сместил акт четвертый на пятый и чуть доработал его, и написал бы по-новому первый, вводящий в историю более основательно. Пьеса в основе своей останется прежней, но зазвучит полнее и, возможно, убедительнее.

— Хорошо, Цзи Лусян, в этом деле Мы целиком и полностью тебе доверяем, — мягко улыбнулся Его Величество, — И будем ждать ее столько, сколько бы это времени у тебя не заняло.

В это время чужой дискуссии, казалось намеренно не привлекая к себе внимание других, к Жун Даэржуну подошла Као Юнь, вторая принцесса.

Генерал посмотрел на нее незаинтересованно, но отметил, что она выглядела ярче, чем обычно. Коричневая подводка удлиняла разрез ее глаз, румянец на щеках был нанесен чуть смелее, а пара темных завитков намеренно выбивалась из-под заколки.

— Генерал Жун… — ее голос едва пробивался сквозь воодушевленные речи министра и иностранного принца, звучавшие рядом., — Вас не было в столице два года. Мы… я боялась, что уже не доведется вас увидеть. Как обстоят дела на границе?

— Все как обычно, — ответил он. В этих трех словах вместились и бесконечные стычки с демоническими отродьями и дикарями, и ледяной ветер со степей, и скудные пайки, и бесконечные придирки из столичного военного ведомства.

Все как обычно — значит, ничего не изменилось и не изменится.

— Рада это слышать. — улыбнулась она, тут же опустив взгляд. Пальцы ее вцепились в ткань рукава, сминая узор. Она поняла, что сказала что-то нелепое.

Эржун лишь слегка кивнул.

— Знаете… — она вздохнула, — Я никогда не говорила вам этого вслух... но сегодня я вдруг осознала: если бы не вы, я бы сейчас не сидела здесь, в кругу близких мне людей и не могла бы насладиться таким представлением. Мое место было бы среди червей в холодной земле.

Губы ее дрогнули, но она собралась, подняла глаза на него. Лицо Жуна оставалось непробиваемо.

— Вы меня спасли от этой участи своей неравнодушностью. Спасибо вам. — сказала она.

— Да не за что. — пожал он плечами, — Это была моя прямая обязанность.

Шум вокруг них на мгновение стих, но принцесса не заметила неловкой тишины.

— И еще...я хотела предложить вам провести время… — она провела пальцем по виску, будто сгоняя навязчивую мысль, — Мой старый приятель, тайпусы цин Лао, зная мою любовь к лошадям, прислал двух диких скакунов с северных равнин. Конюхи говорят, с ними справится только тот, кто не боится трудностей. Я подумала сразу о вас.

Эржун чуть улыбнулся.

— Мне смертельно наскучило гонять лошадь по кругу на дворцовом плацу. — выдохнула она тоскливо, — Хочу выйти в поля, за Восточные ворота. Если хотите, поедем вместе завтра днем. Гнедого оставлю вам — он тяжел на поворотах, но не сбавляет ходу. Для меня он слишком габаритный, а вам будет впору. Я возьму вороного. — Она бросила на него взгляд, в котором упрек смешался с вызовом, — Если не придете — буду скакать одна, но тогда мне не с кем будет соревноваться.

— Вы хотите состязаться со мной? — генерал приподнял бровь, и в его голосе впервые за вечер прозвучало удивление, — Учтите, я в седле с тех пор, как научился ходить.

— Я тоже, — парировала она,. — Правда, верховая езда это единственное из мужских дел, что по доброй воле позволяла мне матушка. Рада, что вы согласились. Значит, в час лошади, у Восточных ворот?

Эржун молча кивнул.

***

Чайных дел мастер, лично выбранный Као Луньюэ, словно совершая священнодействие, извлек из парчового мешочка «Мэн Дин Хуан Я» [10] — драгоценные, покрытые белесым пушком желтые почки. Чайник из белого фарфора прогрели паром. Воду, доведенную до первых мелких пузырьков, осторожно влили на почки. Первую, омывающую заварку тут же слили на чайных духов. Вторую настаивали ровно столько, сколько требуется для пробуждения аромата, но не утраты свежести. Аромат поднялся нежный, утонченный — в нем Эржун почувствовал ноты ореха, меда и сладости фруктов.

Чайных дел мастер разлил чай по пиалам и подал каждому гостю. Цвет чая был насыщенно желтым. Первым всегда пил Император, затем остальные. Все смотрели, как пьет Его Величество.

— Приемлемо, — тихо произнес Као Луньюэ, сделав глоток. Его голос был ровным, без единой ноты гнева, однако все напряглись, — Но мастерство в этот раз хромает. Мастер чая, в чем же дело?

— Государь! Я делал все в точности по канонам. — пытался оправдаться мастер.

— Однако же я чувствую, будто ты поторопился, словно заяц, что учуял волчью стаю.. Ты не дал листьям раскрыть свой истинный аромат. Этот напиток рождает в душе уныние, а мне сегодня нужно вдохновение.

Мастер, бледный как чайник из фарфора, опустился ниц, ударившись лбом о пол.

— Ваше Величество простите невежду…позвольте исправиться! Я учту, я сделаю вторую заварку… она будет иной, клянусь жизнью!

Као Луньюэ повертел пустую пиалу, поставил на стол, и поднял глаза.

— Изменить? — губы Као Луньюэ искривились в прохладной усмешке, — От гниющего плода второго урожая не ждут. Мне не нужно такое мастерство.

Двое стражников, находившихся прежде в тени, вдруг возникли по обе стороны от мастера, взяли его под руки и увели.

На столе стояли пустые пиалы. Нового чайного мастера долго ждать не пришлось, Као Луньюэ сделал все сам.

Эржуну понравилось и так, и так. Чай он пил, чтобы пить.

Министр ритуалов тронул за рукав Эржуна и тихо просветил, чтобы не привлекать к себе внимание других.

— Как же тяжело найти Его Величеству хорошего мастера чая… Ни один не продержался дольше недели: одного унесли за то, что чай слишком мутный, другого за то, что неправильно перетер листья, а в этот раз настроению не соответствует! За единственный промах, генерал, могут увести навсегда… — он скрыл смешок за веером, — Шучу. Наш Владыка не таков. Но, честно говоря, Его Величество порой (о это частое «порой»!) даже сожалеет, что смутьян Инь Хэшень умер. Порой — ведь предатель заслужил такой позорной смерти! Но надо же было такому подлецу овладеть подобным искусством! Чай он заваривал… — министр прикрыл глаза, словно вспоминая божественный нектар, — …превосходный. Просто оскорбительно превосходный!

— Увы. — бросил Эржун незаинтересованно, будто речь шла о погоде.

На что Чжоу Эньлай ответил ехидной улыбкой.

— А вы-то, генерал, были с ним знакомы не понаслышке. Ведь приговорены к казни вы были в одно время, и в одной камере сидели несколько дней… пока не сбежали. Ну, что случилось, то случилось, не посидишь в темнице, считай, жизни не видел.

Веер в его руках плавно то раскладывался, то складывался.

— Но поговаривают, вы и позже пересекались. Каков он, этот Инь Хэшень, вблизи-то?

Слишком прямой вопрос надоедливого министра повис в воздухе. Скулы Эржуна напряглись так, будто он разжевал во рту целое стекло.

Каким?

Незабываемым.

Одного этого слова хватило бы, если бы за ним не тащился шлейф всего, что Эржун хотел забыть. Это слово — и правда, и тут же — ложь, потому что вообще никакое слово не могло описать эту смесь грязи и меда, эту странную дружбу, что обернулась ножом в спину.

Он мысленно убивал его тысячи раз, и каждую ночь в кошмарах перед ним возникало то же лицо — с ухмылкой, насквозь пропитанной притворным радушием.

Этот ублюдок заслужил всей той кары, что на него снизошла! Он получил по заслугам! Да.

Но это было недостаточно.

Как бы он хотел втоптать его в грязь.

… и как жаль, что не он убил его.

— Так каким? — настойчиво повторил Чжоу Эньлай, не отрывая любопытного взгляда от генерала.

Эржун с недовольством посмотрел на него.

— Какое вам, почтенный министр, до этого трупа дело? Вы же при дворе с ним служили. Должны знать лучше меня, что он за человек, — он сбавил голос для последующих слов, — Неужели сожалеете, что он получил свое наказание? А может, вы были с ним в сговоре против короны?

Чжоу Эньлай, поспешно махая своим веером, рассмеялся.

— Что вы, что вы, генерал! Моя преданность Сыну Неба — чище родниковой воды! — Чжоу Эньлай понизил голос до шепота, и в его узких, как щелочки, глазах заплясали веселые огоньки., — Я лишь… забочусь о репутации. Слухи о вашей былой дружбе с предателем еще ходят. Хотел убедиться, что они лживы. И, как верный слуга трона, просто решил проверить их у вас лично. Но теперь, видя вашу столь... искреннюю неприязнь, мои переживания рассеялись. Вы меня извините за беспокойство.

Вена на виске у Эржуна вздулась и застучала, уже готовая лопнуть. Еще миг — и он вдавил бы этого сладкоголосого министришку прямо в стол. К счастью, праздные разговоры пошли на убыль, и Чжоу Эньлай благоразумно сместил свое внимание на чай, снова разлитый по пиалам.

Чаепитие кончилось поздно. Возвращался генерал в поместье в четвертую стражу. Но даже прохладный ночной воздух, встретивший Эржуна после насыщенного вечера, не смог развеять треск в висках. Он желал поскорее отоспаться, но, будто кармическое наказание, на его голову снова свалился Чжоу Эньлай, который жил в той же стороне, что и он.

— Генерал, — окликнул он, выглядывая из кареты, как нарочно ехавшей очень медленно, — а вы что пешим ходом? Неужто повозки своей не имеете?

— Разминаю ноги.

— Разве с вашей физической нагрузкой это нужно? Или вы боитесь, что скоро кости подрыхляют и станут крошиться? — не унимался министр, высунувшись из окна.

— Я не привык к тому, чтобы меня возили.

Эржун, глядел прямо перед собой. Пустая улица, подсвеченная редкими фонарями, манила своей тишиной.

— Понимаю, понимаю, — легко отозвался Чжоу Эньлай, не собираясь ни понимать, ни отставать.

Карета, поскрипывая, проползла еще несколько десятков футов, сохраняя синхронность с шагом генерала.

— Вы спрашивали, в чем замысел той пьесы. — снова открыл рот Чжоу Эньлай.

— На самом деле мне все равно на вас и на пьесу, — Эржун постарался ускорить шаг.

— И все же! — надоедливый министришка не сдавался, — Я скажу. Империя строится не только на мечах, ритуалах и законах. Народ должен верить в своего правителя, как Наньи верил в Хубаня... даже в безумии. «В безопасности или опасности не меняй своих устремлений; в трудностях или легкости не изменяй своему сердцу.» Вы согласны?

Эржун резко остановился. Это было так внезапно, что кучер министра в испуге натянул вожжи, и лошадь фыркнула.

— Министр, вы чересчур болтаете. Чего пристали? — генерал повернулся к нему с недовольным выражением лица.

— А?

— Я сказал: не люблю болтунов, от их трескотни голова болит. — Рука Эржуна медленно, почти лениво опустилась к эфесу меча, не обнажая его, — Ты толкуешь мне о верности безумцу? А я скажу так: «У сильных духом есть воля, у слабых — одни желания». Моя воля — это сталь. И если я чувствую, что сердце, правящее этой сталью, велит мне убить тебя прямо здесь... значит ли это, что оно право?

Чжоу Эньлая, выглядывающий из окошка, запаниковал. Он отпрянул внутрь кареты.

— Что вы такое говорите, генерал! Вы верно перебрали не чая, а вина!

— Падите прочь, а то я не ручаюсь, что вы доберетесь до дома целым сегодня. — угроза прозвучала четко и ясно. Генерал сверкнул глазами и маленькая каретка Чжоу Эньлая, подобно застуканной за грабежом белой ласке, быстро юркнула между домов.

Жун Даэржун, наконец, вдохнул полной грудью.

«Эти трое почитателей искусств — Чжоу Эньлай, Цзи Лусян и Инь Хэшень, как же они меня все бесят! Да утони в Желтой реке все прекрасное и возвышенное! (Перефразируем: ебись оно все конем!)»

И продолжил он свой одинокий путь по спящим кварталам города.

[1] Название империи, а также династии 犒 (Kào) происходит от одноименного иероглифа, означающего «угощать, чествовать, награждать». Чаще всего этот глагол использовался для описания великих пиров в честь воинов-победителей.

[2] Имя императора состоит из двух иероглифов: 龙 (Lóng) — «дракон», символ императорской власти и силы; 跃 (Yuè) — «прыгать, взлетать». Общий смысл трактуется как «Восходящий Дракон». Девиз правления «Возвышенная гора» 隆岳 (Lóng Yuè)

[3] Фамилия 吉 (Jí) означает «счастье, удача». Имя состоит из двух иероглифов: 鹿 (Lù) — «лань», символ изящества и благородства; 翔 (Xiáng) — «парить в небе». Имя «Парящая Лань» воплощает образ грациозного и возвышенного человека.

[4] Составное слово из двух иероглифов: 山 (Shān) — «гора» и 川 (Chuān) — «река». Вместе они означают «горы и реки».

[5] Имя 云 (Yún) — облако. В именах символизирует свободу, возвышенность, чистоту и изменчивость.

[6] Фамилия 周 (Zhōu) означает «круг, целостность». Имя состоит из двух иероглифов: 恩 (Ēn) — «милость, доброта»; 来 (Lái) — «приходить».

[7] Полное имя генерала — 戎大迩荣 (Róng Dá Ěr Róng). Фамилия 荣 означает «воин». Его личное имя Даэржун (大迩荣) — фонетическая запись иностранного имени, которая обрела на китайском языке смысл: иероглифы 大 ( высота»), 迩 («приближаться») и 荣 («слава»).

[8] В обиходе его просто зовут Эржун (迩荣) — «Приблизившаяся Слава».

[9] Император ласково называет его Дунинтао (冬樱桃) — «Зимняя вишня».

[10] Мэн Дин Хуан Я — редкий желтый чай с горы Мэндин (Сычуань). Изготавливается вручную из молодых почек. Обладает мягким, многогранным вкусом с ореховыми, травянистыми, сливочными и сладковатыми оттенками.

Глава 2 - Чайная господина Инь Хэшеня

Вансы-чэн, Загробный мир, четырнадцатый год правления Као Луньюэ.

Двенадцать лет назад на задворках загробного городка Вансы-чэн[1], где все углы провоняли сыростью и плесенью, а густой туман никогда не рассеивался, появилась первая на всю округу чайная. Построили ее тридцать здоровенных гуев за местный месяц по лунному календарю. Заведение сразу стало успешным, потому как раньше никому и в голову не приходила мысль организовать что-то подобное в месте, где не задерживаются людские души.

Снаружи у входа горели тусклые фонари, мечущиеся между кроваво-красным и ядовито-зеленым. Для тех, кому не хватило места внутри, стоит пара скамеек. А внутри два этажа посадочных мест, и окна там наглухо закрыты ставнями, спасая от загробного ветра. Потому-то оттуда никогда не выветривался запах чая, благовоний и табака.

Кособокая вывеска над дверью гласит: «Чайная господина Инь Хэшеня». Иероглифы на ней выведены так, будто мастер в момент написания был изрядно пьян. Если улицы города пустуют — значит, все ушли пить чай и смотреть выступление владельца.

Если чайная закрыта? Значит, хозяин ушел на могильные холмы. Листья растут там лучшие в Вансы-чэне. Вернется с наполненной корзиной— снова откроет двери.

Но нынешним часом, по времени здешнему, хозяин отлучаться не стал — всего было в избытке.

Двухъярусный зал чайной заполнился демонами всех мастей и обличий. И каждый сам словно подходил под определенный сорт чая.

Беловолосый гуй с обезьяньей мордой, нервно дергающий ногой под столом, — вылитый Баймао Хоу[2], улун белая обезьяна. Желтолицый юнец и морщинистый старик, что без устали поучал парня (забавно поучать тому, кто и сам давно не жилец), — точно Шу Пуэр и Шэн Пуэр[3]. Бледный, задумчивый гуй у окна — чистый Мэн Дин Юнь У[4], облачный туман с горного хребта. А тяжелый, грузный демон с рельефным, как камень, телом — бесспорно, Мао Се Ван[5], ворсистый краб.

Среди новых лиц затесалась девчонка-гуй лет одиннадцати. Чумазая и тощая, как щепка. Она походила на бездомного пса, прибившегося к порогу в поисках еды.

«Грязнуля, — подумал Инь Хэшень, кинув взгляд на поцарапанные локти и пыльную юбку. — Но если отмыть да напоить хорошо — глядишь, и будет похожа на прекрасный чай Най Сян[6]»

Инь Хэшень не отличался деликатностью и эмпатией. В его чайную вечно набивались всякие нытики и горемыки, сетующие на свою смерть, — и для каждого у него находилась «успокаивающая» фраза.

«Вам не повезло умереть молодыми? Да вы счастливчики! Живые стареют и попадают сюда уже подрыхлявшими маразматиками, а вы юными красавчиками!»

«Отравились да откинулись? Зато не надо тратиться больше на еду!»

«Отрубили голову? Радуйтесь! Теперь не нужно лишний раз думать!»

Сегодня, выжимая тину из волос, в углу плакал утопленник:

— Как я так нелепо утонул? Оставил жену вдовой и детей сиротами...

Инь Хэшень, разливая ему весело чай, сказал:

— Зато теперь дети научатся плавать раньше, чем ходить. Бесценный урок. Полезнее всех книг Конфуция.

«Вообще, посетители, как здорово что вы все умерли! Есть кому ко мне чай ходить пить! Мои самые преданные поклонники!»

Все потому что помимо чайной, в пределах Вансы-чэна у призраков развлечений не было.

Расставив чайные доски, пиалы и подогрев воду, Инь Хэшень начал разливать гостям чай. Крепость этой заварки, по его словам, могла свалить быка и оживить мертвеца (правда, последнее пока не подтверждалось). Когда пиалы наполнились у всех гостей — даже у чумазой девчонки, — хозяин с довольным видом выкатил в центр зала переносную сцену. И стоило ему ступить на нее, как он из чайных дел мастера перевоплотился в актеришку дешевого театра.

Он хлопнул пару раз в ладоши, призывая ко вниманию и тишине в зале.

— Дамы и господа, гуи и мо, яо и сяо[7] и прочие достопочтимые личности! Доброго вам вечера — если, конечно, можно назвать добрым время, когда солнце тут никогда не встает, а луна не думает убывать! Приветствую вас в своем скромном чайном доме. Кто еще не знает меня? Есть тут такие? — Взгляд его скользнул по лицам, как кисть по свитку. — Слава Мо Вану, нет! Все свои. Но на всякий случай, чтобы не забыли, представлюсь еще раз. Я — всеми вами и не только вами печально известный мастер чая Инь Хэшень, подлец среди подлецов, которых еще и поискать надо! При нынешнем Императоре Поднебесной меня ставят даже выше Ли Линьфу и Цинь Хуэя[8]. Ну чем не повод для гордости?

Хорошее чаепитие должно сопровождаться достойной сценой. А достойная сцена, желательно, обходится без Цзи Лусяна. Но он, как заноза, — не выковырять просто так! Прошу прощения, — он глухо посмеивался, — он мне сам уже надоел, но не могу же я обойти его фарс стороной и не дать посмеяться вам? Вам, да и мне заодно. Нам, которым только и остается, что смеяться над живыми! Все для вас, покойники!

Сегодня на повестке дня: птичка мне полудохлая и звонкая напела, что любимая наложница Императора… то есть, прошу прощения за грубейшую ошибку, принц! Принц Цзи Лусян дал представление в театре Чжунхоу. Что-то про подлых героев и про любимого всеми нами правителя этих мест Мо Вана[9]. Интересно, я когда-нибудь смогу его переплюнуть? И будут ли обо мне спектакли ставить? Как я в злобной маске выхожу и всех героев распугиваю? — он театрально взмахнул руками, изображая злодея.

Никого он этим не впечатлил.

— Кхм. Значит, было пятеро героев. Пятеро величайших героев... и Мо Ван. Гнусный, злой и мстительный Мо Ван.

Мо Ван, которого сразил Као Хубань — о светило наше! — собственноручно! Только вот, история не вмещала в себя эго Цзи Лусяна, и он решил ее переписать.

Угадаете, кого решил играть заморский принц? Мо Вана? Да вы что? Он в жизни не станет изображать кого-то страшнее Сунь Юя и Пань Аня[10]. Куда ему!

«Я Цзи Лусян, и я не просто актер, ведь я снимаю штаны, чтобы пукнуть. Я — потомок Као Наньи, нежного как шелк и мудрого как само Дао. Я сыграю его сам, потому что кто, если не я, достоин быть главным героем!»

Благодаря великолепной фантазии Цзи Лусяна появляется в его пьесе Као Наньи, чьего духа отродясь не было на чаепитие.

И так, герои собираются под деревом, разливают чай в прекрасный Богами посланный сервиз, и уже приготавливаются взлететь к небесным чертогам, как вдруг перед ними является свита злобного демона — и сам он. Мо Ван.

Грозный повелитель демонов! Владыка тьмы! Ужаснейший из ужаснейших!

Надутый и обозленный на них, как маленький ребенок. Потому что его не позвали на секретную пирушку для самых героических героев. В гневе он метает чашки и те разбиваются о камни.

«Проклинаю!!!» — кричит демон.

Као Хубань и его свита — сходят с ума. Ну, ничего нового: политика, как обычно.

И что же предпринимает наша несравненная жемчужина, лучезарный, божественный, ослепительный Цзи Лусян, простите за оговорку, Као Наньи (который — о чудо! не поддался проклятию), дабы вызволить разум дражайшего братца и друзей из цепких когтей коварнейшего демона?

Инь Хэшень выдержал паузу, обвел зал взглядом:

— Он танцует!

По залу прокатился недоуменный гул. Кто-то поперхнулся чаем.

— Вы не ослышались! — Инь Хэшень всплеснул руками и, не выдержав, сам пустился в пляс, изображая Као Наньи. Он кружился, приседал, закатывал глаза и тряс рукавами так истово, что демоны со смеху попадали со стульев.

— Простите, но если ко мне ворвется убийца с клинком, а я в ответ закружусь — это станет моим лебединым, в прямом смысле, танцем. Потому что следующим движением он меня, знаете ли, прирежет.

Но Цзи Лусян? О, танец Цзи Лусяна приводит публику в трепет! Ибо кому еще, как не ему — сиятельному, гениальному, неподражаемому — под силу столь великая миссия! Вот и весь третий акт: он пляшет так, будто от танца зависит судьба имперской казны. Хотя, судя по тому, как катится под откос экономика Као, танцевал он явно недостаточно.

Внимание! Долгожданный финал приближается! Сила братской любви одерживает победу над демоном. И Као Хубань, вновь вернувший свое прежнее величие, изрекает пафосную речь, вкратце: «Ты спас Империю, брат.»

Спасли Империю? Путем танца и психоделии? Прекрасно. Тогда предлагаю законопроекты утверждать состязанием на пипе!

Гуи в зале смеялись.

— А дальше, — смеялся с ними Инь Хэшень, — овации и рыдания! Лягушки на дне колодца падают в обморок от таланта мастера! Император в экстазе! Цзи Лусян в восторге от собственной гениальности! А я рву на себе волосы.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — Инь Хэшень заливисто рассмеялся собственной шутке, утер слезу и добавил уже тише, скорее для себя: — Вот так и живу: играю на цине перед коровами…

Инь Хэшень спрыгнул со сцены, вальяжно прошелся около первого ряда, приостановился у первого столика и, ничуть не смущаясь, выпил у сидевшего там гуя весь чай.

Прокашлявшись, Инь Хэшень вернулся на сцену и театрально воздел руки:

— Не будем ограничиваться одним Цзи Лусяном! Наш драгоценный Император заслуживает не меньшего внимания! Что вам, гуи, известно о Его Небесном Величестве, кроме того, что его советники пляшут под дудку фаворита?

Гул голосов прокатился по залу. Хозяин чайной сделал многозначительную паузу и продолжил:

— Говорят, нефритовый жезл Императора способен пронзить Небеса?

В ответ грянул потешный хохот и свист — никто бы не поверил в эту чушь!

Кто-то со второго этажа выкрикнул:

— Этот жезл больше похож на палку, которой бьют бездомных котов, чтобы рыбу из пруда не ловили!

— Господин гуй, разве же котов? — рассмеялся хозяин, — Милейший, это же священный артефакт нашей Империи! Им бьют исключительно придворных поэтов и танцоров — чтобы рифмы и пляски лучше выходили.

К слову, наш государь — как я смел выяснить за годы близкой дружбы (вынужденного общения) — закоренелый фетишист, готовый разорить казну и отдать жизнь своих поданных за красивую безделушку. Причина проста — природа отказала ему и во внешности, и в душевных качествах, поэтому он всегда нуждается в компенсации. Однако, уродство не мешает ему собирать лесть, как нищий медяки, пока империя гниет за стенами его дворца. Признаюсь, не будь он голубой крови, он бы превзошел мое искусство словоблуда! Где еще найдешь столь гармоничное сочетание глупости и мании величия?

О дивный наш Император, как прекрасно, что он у нас есть! Давайте соберем последние деньги, чтобы купить ему вечную жизнь — пусть любуется на рушащуюся империю еще тысячу лет! Поможем нищенствующему Као Луньюэ осуществить свою мечту! Нужно пожалеть страдальца Луньюэ, ведь его жизнь так бессмысленна. Бедный, бедный Луньюэ! Мать его и за человека не держит — ночной горшок и тот в большей милости, старший брат мечтал придушить его веревкой, а младший и вовсе родился с мозгами курицы — и то, говорят, курица была умнее. А что насчет императрицы Фа Мэньли? Поднимем пиалы за ее невинность! Жаль только, что она не обладает всеми прелестями Цзи Лусяна...

О! О!

Знаете, что самое забавное? Као Луньюэ! Эта гнилая душонка! Единственного человека! Кто имел смелость говорить ему правду и не лизать его задницу! Сделал козлом отпущения!

И… да пошел он нахуй!

Инь Хэшень стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Потом резко развернулся, смахнул рукой занавес и скрылся за кулисами — что на деле являлось кладовкой чая.

Гуи переглядывались. Кто-то поднял пиалу, чтобы глотнуть чаю, но так и замер с ней у губ.

Из кладовки донесся глухой стук — то ли кулаком по столу, то ли головой о стену. Через три секунды занавеска отодвинулась обратно. Высунулась голова Инь Хэшеня.

— Чай остывает, — сказал он буднично. — Пейте, пока горячий.

***

Все посетители чайной, наконец, вернулись к своим чайным делам. Множество разговоров посеяло представление хозяина — и гуи, каждый при своем мнении, делились тем, чем насолила им Империя Као. Кто-то клял императорских чиновников, кто-то вспоминал несправедливые приговоры, а один гуй все тряс своей культяпкой и кричал про «проклятых сборщиков налогов».

В этот момент в чайную тихонько зашел старик. Он устроился поудобнее на скамейке, поправил потрепанный, в пятнах и дырах, халат. Только собрался он раскурить свою длинную трубку, как заметил — на него во все глаза уставился ребенок-гуй.

— Чего тебе, маленькая? Я занял чье-то место?

Девочка помотала головой.

Старик пожал плечами и сделал первую затяжку. Выдохнул — и три дымных кольца одно за другим поплыли вверх, медленно раскручиваясь и тая под потолком.

Девочка, завороженная этим, ахнула.

— Дедушка, а дедушка... — она заерзала на скамейке, болтая худенькими ножками, — А что это за место такое? Почему здесь так скучненько? И страшно?

— Это вроде постоялого двора у дороги, — старик попыхтел. — Здесь не живут, а так — пережидают, пока дальше отправят. Вот отпоют тебя как полагается — и пойдешь. Вниз по Желтой реке, в Судилища. Там, говорят, скучно не бывает.

Он неожиданно поперхнулся.

— О, Небеса! А ты разве не поняла? Девочка, ты же умерла!

— У-м-е-р-л-а?

Произнесла она и замерла. Ручки ее прижались ко рту, прикрывая удивленный возглас.

Старик еще затянулся.

— Вот так… — бровки ее нахмурились, собирая морщинки на лбу. — Вот же пьяный скотина, только и умел что колотить! — она всхлипнула. — Поэтому я его никогда не любила! Пусть тоже умрет! Мучительно и больно!

— Кого-кого? — полюбопытничал дед.

— Отца своего!

Старик долго смотрел на нее. Потом вздохнул:

— Он поступил не по-людски. Руку на дитя поднял — сам себя из рода вычеркнул.

Девочка замерла, не ожидая такого.

— Но ты, девочка, не гневись на него, — продолжил старик тише, — Гнев не упокоит душу, он ее разрушает. Не уподобляйся злым духам.

— Он постоянно говорил, что я ошибка! Что лучше бы я не рождалась! Наверное, так и есть, раз я здесь! — она скрестила ручки на груди, — Значит, я должна простить?

— Так легче будет уйти. Отпусти земную жизнь, стремясь к вечности. — дед улыбнулся, раскрыв рот, и во рту у него не было ни зуба.

Девочка замолчала, пытаясь понять, о чем сказал он. К счастью, детское внимание цепко — и вот она уже разглядывала чайную, скользя взглядом по столикам, по страшным взрослым мордам, по чаю в банках, расставленного аккуратно на стеллажах.

И не находила никого похожего на себя.

— А я тут одна такая маленькая?

— Нет, приходят, приползают и поменьше. Но редко кто задерживается. День-другой — и уходят. — дед кашлянул. — Ты не волнуйся, твоего отца сюда занесет. О, а как его пытать будут! С лихвой отхватит за содеянное, вот увидишь.

— Ну неет! — новость ее явно не обрадовала, — Хоть бы я его больше никогда не видела!

Старик поглядел на нее долгим взглядом, но ничего не ответил.

К их столику подошел владелец в веселом расположении духа.

Девочка подняла глаза и замерла, засмотревшись на хозяина. Вблизи он оказался еще страннее, чем издалека. Высокий, худой, одет в темно-зеленый халат. Черные волосы с синим отливом были стянуты в пучок, заколотый простой нефритовой шпилькой. Лицо красивое — но жутковатое, как у змей. Глаза яркие, разрезанные по-лисьи. Нос узкий, с горбинкой. А губы — тонкие и темные, будто он их подкрашивает. Когда он делал шаги, девочка заметила легкую хромоту.

— Как приятно видеть снова ваше тщательно сморщенное лицо, старик Лю! — прищурился добродушно хозяин, — Вам как обычно? Заварочку мою особую? Или может что нового?

— Как обычно. Был бы признателен, господин Инь Хэшень.

Инь Хэшень глянул на девочку, которую уже рассматривал.

— Это ваша правнучка? Очаровательная девчушка, только ее искупать не мешало бы.

— Нет, она не моя правнучка. Девчонка сюда недавно попала.

— Что же случилось?

— Отец ее вот так.

Старик Лю коротко провел ребром ладони по горлу.

— Ужас какой! Меня ведь тоже в детстве поколачивали — но, к несчастью, не до смерти. А так хотелось!

Он наклонился к девочке, заглянул в глаза и подмигнул:

— Ну что, красавица, не унывай. Тут, знаешь, неплохо. Не так плохо, как при жизни. И чай я вкусный разливаю.

— И смеетесь…

Говорят — не смейся над мертвыми, а выходит, это мертвые смеются над живыми!

— Смеюсь, потому что иначе пришлось бы плакать. А я свои слезы еще при жизни истратил.

Инь Хэшень вскоре вернулся с подогретым чайничком, разлил по пиалам, и ушел.

Старик Лю заметил интерес девочки к нему и хмыкнул в усы:

— Любуешься? Да, лицо у него красивое. — он понизил голос, — но под халатом, говорят, грудь замотана. Шрамы от ключиц до пояса.

Девочка чуть поежилась, проводив взглядом хозяина, скрывшегося за занавеской. Помолчала, покрутила в пальцах край юбки, потом тихонько спросила:

— Дедушка Лю, а кем был при жизни этот господин Инь Хэшень? И почему он чайную тут открыл? Все же уходят... вниз по реке. А он нет. Он тут освоился, получается. Разве так можно?

— Можно, можно. — старик усмехнулся беззубым ртом. — Не упокоили — вот и торчим тут. Меня и хоронить-то некому, никто не помнит. Жду лишь конца своего срока, очередь длинная, а там лодочники заберут. И буду уже перед владыкой пытаться оправдаться за свои дела.

Он затянулся, выпустил дым, и добавил уже другим тоном:

— Господин Инь Хэшень появился в мире духов не так давно (по загробным меркам), но не проходило и дня, когда бы его имя не упоминали на улицах Вансы-чэна. Инь Хэшень при жизни был не человеком, а сущим бедствием. Но талантливым! В Поднебесной он славился тем, что был смутьяном и подлецом, заваривал лучший чай, рисовал такие картины, от которых женщины падали в обморок, и…

Старик Лю понизил голос:

— ...был предателем Империи.

Или нет? Кто знает?

Ребенок раскрыл от удивления рот.

— Почему предателем?

— «Не зная броду, не суйся в воду» — говорят так. А он сунулся, потому что был горд собой и не желал подчиняться. — он стряхнул пепел. — Никто его не любил. Ни императорский двор, ни простой люд. Вот и скитался он, словно паршивый пес, шарахался от каждого шороха, будто крыса в амбаре, пока его не поймали. А когда поймали, то как муху и прихлопнули.

Хлоп!

Старик Лю хлопнул в ладоши перед глазами девочки. Затем прикрыл глаза, будто вспоминая.

— Я эту встречу вовек не забуду. Сижу я на камушке, трубку курю, и вдруг в центре Вансы-чэна, появляется он, с грохотом и криками «Надоели эти глупцы! Бездари! Ни черта они не смыслят ни в красоте, ни в искусстве, ни в чае!» И еще таким страшным и истерзанным, будто его стадо баранов перетоптало! Мы, призраки, перепугались не на шутку от этих сотрясений. Он же в безумии подбежал ко мне, и спросил где он очутился.

Тогда я сказал ему: «Вы, Господин, у царства мертвых и бесноватых, в пределе Вансы-чэн.»

Он замер, потом переспросил тихо-тихо: «Выходит... я мертв?»

Я головой кивнул: «Выходит, что так, господин».

Был шэнь[11] стал гуй, такие обстояли дела. И он, услышав мои слова, подпрыгнул от радости.

«Наконец-то спустя стольких лет изгнания, несправедливости и тупости людского мира, я оказался там, где и должен быть! В гробу! Да здравствует Мо Ван! Я пришел!»

Никогда я не видел настолько счастливых мертвецов, поэтому поторопился ему объяснить, как здесь на самом деле смерть устроена.

— Не сильно радуйтесь, господин. Здесь еще не круги перерождения и даже не Судилище, это порог. Видите Желтую реку? Вниз по ней город демонов и призраков, но лодочники перевозят только мертвых, а все, кто тут — обреченные быть ни живыми, ни мертвыми. Вас не похоронили должным образом, Господин. Вы неупокоенный дух, Господин!

— Да как так-то! При жизни — чиновничьи козни, посмертно — демонья бюрократия! Даже в загробном мире покоя нет — то ли Юйхуан-шанди[12] надо мной издевается, то ли паньгуани[13] бумаги неправильно оформили!

Какой-то гуй, лежащий на крыше, посмеялся:

— Господин, если бы нытье о своей судьбе помогало, все духи в Диюе[14] давно бы уже переродились в небожителей.

Я продолжил:

— Вон там, у воды, помощники Мо Вана, набирают души, чтобы увезти их на покой. Те, у кого срок вышел, настрадались, в общем. Можете попробовать уговорить лодочников перевезти, однако они до ужаса вредные черти!

Инь Хэшень не желал сдаваться и подошел к двум лодочникам. Он громко кашлянул, и лодочники уставили на него. Один из них, с головой как у лошади[15], спросил:

— Чего тебе, душонка?

— У меня к вам деловой вопрос. Не прокатите ли вы вниз по реке меня за… — он порылся в кармане, но никто ему ритуальных денег не жег. — ...пару листов прекрасных и звонких стихотворений в вашу честь?

— Так ты же полуживой, таких не перевозим. Сначала окончательно помри, потом посмотрим. — рассмеялся лодочник.

— Это все какая-то ошибка! Я умер! На сто процентов мертв! С головы до ног сплошной труп, — Инь Хэшень покрутил свое мертвяцкое тело перед лодочниками.

— А это еще что? — демон указал куда-то поверх его плеча.

Инь Хэшень оглянулся. Тонкая серебряная нить тянулась от его лопатки вверх, в черное подобие неба.

Он дернул — нить натянулась, но не порвалась. Он попробовал оборвать. Не получилось.

Лодочник фыркнул.

— Возвращайся, когда нить оборвется! Сейчас мы не можем взять тебя. Не позволено!

И так Хэшень принялся рвать нить. Ничего не помогало. Ни ножи, ни мечи, ни острые зубы демонов. Веселью его пришел конец.

«Да что ж это такое! Почему я никак не могу умереть нормально, меня же в том мире ничего не держит! Никому я не нужен! Если бы был нужен — сожгли бы миллиончик-другой деньжат!»

Я ходил, глядел на этого несчастного, и мне даже становилось жаль его.

Но он походил, пострадал всего-то несколько дней, затем он плюнул и сказал: «Раз так, буду заваривать тут чай!»

Старик Лю рассмеялся.

— Вот же душонка!

Девчонка-гуй расхохоталась тоже.

— Этот Инь Хэшень очень смешной человек! Только я не разглядела нить, когда он подходил к нам. Куда она делась?

Старик Лю почесал бородку.

— А никуда. Висит себе потихоньку. Только она была толще, а теперь — тоньше паутинки, поэтому ты и не увидела! Про нее редко кто вспоминает. Разве что лодочники напомнят.

— А у меня серебристая нить есть? — девочка посмотрела на спину.

Нити не оказалась.

— Это только у него одного — кто его знает, почему. Да и сам он на это рукой махнул. Ему и так неплохо.

***

Дедушка и девочка еще долго говорили о разном — о жизни, о смерти, о том, что за гуи в зале сидели. Старик Лю как раз собрался поведать очередную байку про лодочников, как вдруг…

Дзынь! — звон разбитого фарфора резанул по ушам.

Они обернулись. В двух шагах от их мест застыл неуклюжий детина — руки-ноги торчали вкривь и вкось, будто у краба, а выпученные глаза разного размера растерянно хлопали, глядя на осколки у своих ног.

— Кажется, это сегодня первая, — заметил старик Лю.

По залу прокатились сдержанные смешки — демоны затаили дыхание в предвкушении зрелища.

Хозяин чайной медленно повернулся. Его узкий, хищный взгляд впился в незадачливого великана, который все еще таращился на осколки у своих ног. Медленно, с пугающим спокойствием, хозяин сжал в руках метлу.

И молниеносно стукнул нарушителя.

— Ах ты мерзкий пьянчужка! — рявкнул он, охаживая демонова по спине. — Только попробуй мои пиалы бить! Я из тебя такую образину нарисую, что все черти будут над тобой ржать! Ты знаешь с кем имеешь дело? Я Инь Хэшень!

— А-а-а! — взвыл демон, прикрываясь огромными лапами. — Простите, хозяин! Несчастный случай! Непреднамеренно!

— Непреднамеренно?!

— У меня руки как лапы — такие большие! — взмолился великан, тщетно пытаясь увернуться от метлы. — Такие большие! А чашки маленькие! Их удержать невозможно!

— Так может тебе помочь от этих лап избавиться?!

Метла сверкала в воздухе как орудие небесной кары. Демон взвыл и ломанулся к выходу, сшибая по пути сидящих гуев.

— ВОН! — гремел Инь Хэшень ему вслед. — Чтобы я лап твоих в своей чайной больше не видел!

Демоны загоготали. Кто-то зааплодировал, кто-то запустил вслед убегающему горсть костей, которыми играл, намереваясь попасть по голове. Великан вылетел на улицу, и еще слышно, как он улепетывает прочь, поднимая тучи пыли.

Инь Хэшень отряхнул руки, поправил халат и уже собрался вернуться за стойку, как вдруг…

В стороне, куда бежал криворукий горемыка, прозвучал визг. Голова великана, отделенная от тела быстрее, чем взмах секиры, влетела в окно и покатилась по полу, застыв у ног Хэшеня.

Рот великана был разинут в немом крике.

Смех оборвался. Так внезапно, словно невидимая рука сдавила глотку каждому. Все замерли: перестали двигаться, шептаться — даже дышать, если вообще они как мертвые могли дышать. И чай в чашках будто бы испарился.

В дверях стоял кто-то.

Ростом в целый чжан, он заслонял собой весь проем. Ему пришлось согнуться в три погибели, чтобы протиснуться в крохотную чайную — и от одного этого зрелища по спинам сидящих побежали ледяные мурашки.

Демоны, только что ржавшие над незадачливым великаном, сползли со стульев и разбежались, как тараканы при свете свечи. Кто-то забился под стол, кто-то вжался в стену, надеясь так исчезнуть.

Мимо гостя попытался улизнуть на улицу костлявый гуй, но тот, лишь раз топнув ногой, раздавил его, как крысу.

Новый посетитель неспешно, с достоинством истинного хозяина этих мест, направлялся прямо к к чайному месту Инь Хэшеня.

Гость взглянул на него. И в глазах вспыхнул зеленый отблеск.

— Я слышал, здесь подают чай, достойный императорского двора. — произнес он, и тут же добавил с усмешкой. — Но как тут судить? Посреди жалких лачуг кроме чайной ничего и нет. Хозяин, тебе повезло. У тебя нулевая конкуренция.

ИньХэшень на миг застыл — давно уже никто не осмеливался говорить с ним подобным фамильярным тоном. Но перед этим гостем даже его ядовитое высокомерие таяло: дай ему приказ «иди и убейся», Хэшень нашел бы способ убиться еще раз. Но пока он мог лишь сохранять подобие достоинства. Гостя нельзя было спутать ни с одним из обитателей этого поганого мира, и он абсолютно не нуждался в представлении. Он выше всех, сильнее всех. И как дракон превосходил всех ползающих тварей. Его присутствие глушило любые звуки, а шаги могли заставить само время вернуться вспять.

— Здесь действительно подают самый лучший чай. Вам не врали. – спокойно сказал Инь Хэшень, беря чистый и самый лучший сервиз. — Никому среди этих гуев не сравнится со мной в этом деле.

Гуи, любопытно съеживаясь друг на дружке за окном, недоверчиво переглянулись.

Демон рассмеялся.

— Тебе, хозяин, не занимать гордости! Что ж, принеси мне то, что не разочарует меня. Если все же окажешься неправ — то придется ответить за свою ложь.

Инь Хэшень был наглым, но даже он понимал важность положения этого демона.

Он повернулся к полкам — медленно, спокойно, будто каждый день перед ним стояли такие гости. Провел пальцем по крышкам, выбирая. Остановился на одной. Достал щепотку темных, скрученных листьев.

Спина чувствовала взгляд. Тяжелый, давящий, от которого хотелось вжаться в землю. Но рука не дрогнула, когда кипяток полился тонкой струйкой, наполняя воздух терпким ароматом. Пар поднимался медленно, словно дух, вырвавшийся из заточения.

Когда чай заварился, Хэшень поставил перед гостем пиалу.

Господин поднял ее и сделал глоток, потом еще один. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.

Инь Хэшеня внутри отпустило, он понимал — если бы чай был плох, его уже не существовало бы.

Демон поставил чашку обратно на стол, слегка постучав по ней когтем.

— Ты не соврал, чай и вправду превосходный. — он обратился к хозяину чайной, широко улыбаясь. — Даже в паршивых местах водятся свои таланты.

Инь Хэшень в ответ также решил широко улыбнуться.

— Какую честь вы оказали моей скромной чайной! Благодарю за похвалу, господин!

Он сомкнул руки и совершил несколько коротких поклонов.

— Осмелюсь полюбопытствовать: чем провинились придворные чайные мастера Короля Демонов, что он решил искать спасения в этой дыре?

Король демонов вскинул брови, и рассмеялся.

АХАХХАХАХАХАХ. — гремело по чайной.

Затем ленивым жестом он указал на стул напротив.

— Присаживайся-ка, хозяин. Инь Хэшень выдвинул стул, поправил аккуратно халат и сел напротив, мило улыбаясь.

— Твое имя Инь Хэшень?

— Откуда Королю Демонов знать меня, простого хозяина чайной? — скромно потупился Хэшень.

Гость усмехнулся и кивнул на дверь:

— На вывеске написано.

Хэшень мысленно обругал себя.

Но Король Демонов еще не закончил.

— Только имя там написано неверное. Не Инь Хэшень ты.

Хэшень замер. И медленно кивнул:

— Верно, это не мое настоящее имя.

— Как тебя звать?

— Господин, — Хэшень вздохнул, собираясь с духом, — я был крысой Хаоцзы, был лягушкой Хама, а убит был я как Инь Хэшень...

Не успел он закончить, как кулак демона с грохотом обрушился на стол, едва не проломив его.

— Это все ложь.— глаза гостя вспыхнули зеленым.

Инь Хэшень вскинул бровь, на его лице мелькнуло что-то неуловимое — будто тень пролетела сквозь актерскую маску.

Гость заговорил тихо — так, чтобы слышали только они двое.

— Ты — демон, о котором знают все в Диюе.

Слово шло за словом, как удары молота.

— Ты был послан мной в подводное царство Минтуна и попал в плен на долгие годы. Думал, я не узнаю? Думал, годы твоего отчуждения что-то изменили?

Хэшень молчал. Он чувствовал, что любое слово поперек будет причиной его смерти во второй раз.

— Ведь ты Мо Нян!

Хэшень замер. Это имя значило больше, чем могло бы. Он чувствовал, как под кожей — кожей, которая не принадлежала ему, — бешено колотится его собственное, трусливое сердце.

— Мо Нян, — повторил гость, и голос его вдруг стал мягче. Почти отеческим.

— Мо Нян? — переспросил Хэшень, растягивая слова. — Я уже и не припомню, когда последний раз меня так называли.

Он склонил голову набок, изображая искреннее любопытство:

— Откуда вам известно мое настоящее имя?

Демон молчал. Тишина длилась очень долго. Наконец, он сказал.

— Я думал, слуги мне соврали. — он сам подлил еще чая, — Но когда я зашел сюда, и увидел черты твоего лица, то мне пришлось поверить.

Снова пауза. Инь Хэшень не ожидал увидеть Короля Демонов в таком виде — нервным и сомневающимся.

— Мне стоит извиниться, за то, что отправил тебя разбираться с этим чертовым Минтуном, не дав подкрепления. Хотел, чтобы ты испытал себя. Глупо вышло.

Инь Хэшень вдруг почувствовал, будто на него вылили целое ведро ледяной воды. Но то, что он услышал дальше, повергло его в шок.

— Все-таки, — вздохнул Мо Ван, глядя на него потеплевшим взглядом, — не все дети похожи на своих родителей.

Гуи, что спрятались за стенам, ахнули.

— Я рад найти тебя.

Сын мой.

Сначала — чуть ощутимое подрагивание пальцев, едва заметное, будто паутина, задетая ветром. Привычная, насмешливая расслабленность Инь Хэшеня исчезла. Мир вокруг словно замедлился, оставив его одного с этим именем, этим взглядом, этой невозможной, нелепой, безумно выгодной…

ложью.

— Отец…?

Он промолвил эти слова еле слышно, но на лице Мо Вана уже заиграла слабая улыбка.

— Это правда вы? — сомневался Инь Хэшэнь, — Простите, но я, кажется, страдаю провалами в памяти на тему родительских уз. Вы, кажется, жестоко шутите со мной, ведь я не помню, чтобы у меня был такой отец.

— Прости, Мо Нян, — голос демона стал таким человеческим. — Я ошибся. Гордость застила мне очи — я думал, ты справишься с ним, раз ты моя кровь.

— Вы искали меня?

— Искал. Я посылал сотни демонов в царство Минтуна. Все либо пропадали, либо возвращались такими, что их проще отправить на перерождение. Но я продолжал слать туда. А месяц назад один из моих верных воинов, вернувшись отсюда, сказал: в Вансы-чэне живет один демон. Он заваривает чай так, как умели только двое во всем Диюе. Я и мой сын.

Он положил руку на лоб, скрыв свой горящий зеленым взгляд.

— Ты страдал из-за меня?

На уголках глаз хозяина чайной появились слезы, Инь Хэшень вытер их рукавом.

— Страдал? Не то слово. Я и не знал, что такое настоящая боль, пока не попал к нему. Минтун... он не просто безумный садист. Когда мое тело притупило боль, он схватился за мои воспоминания. Он стирал меня по кусочкам, заставлял забыть, кто я. Были дни, когда я искренне верил, что никогда не существовал.. А унижения... — прозвучал горький смешок — Вы даже представить не можете, на что способен он. Но я смог вырваться, когда он нашел себе новую игрушку и отвлекся. Я смог себя спасти. Сам. Но память... она возвращается лишь обрывками. Я вижу контуры имени «Мо Нян», но смысл ускользает. И чем яростнее пытаюсь собрать — тем яснее понимаю: некоторые вещи утрачены безвозвратно.

— Минтун… я убью его! — проскрежетал Король Демонов.

Инь Хэшень чуть приподнял уголки губ.

«Давно пора это сделать.»

Рука демона легла ему на плечо. Ростом они были как гора и холмик. Инь Хэшень доходил Мо Вану лишь до бедра.

— Больше я не брошу тебя, сын мой.

Мо Нян.

Мо Нян очутившись в объятиях Мо Вана, заплакал от счастья. Вот оно воссоединение семьи.

— Да, отец.— произнес он. — Отныне нас ничто не разлучит!

Демон стукнул пару раз по полу. Чайная начала рассыпаться. Гуи наблюдали за тем, как единственное место, веселящее их в беспроглядный мгле Вансы-чэна, просто превращается в обломки и пепел. И хватило минуты, чтобы все начали сомневаться была ли здесь вообще когда-то чайная господина Инь Хэшеня. Лишь запах чая еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и плесени.

Мо Нян был готов зарыдать от этого пуще, чем от встречи с отцом. Все его годы труда шли насмарку.

— Отправляемся во дворец! — возвестил Мо Ван, — Никакой дряхлой чайной у тебя не будет! Для тебя все будет самое лучшее!

Он уже направился к реке, когда один из гуев — который причитал на сборщиков налогов — неосторожно шагнул ему наперерез.

— Господин... — заискивающе начал он, протягивая какие-то бумажки. — Может, дозволите? Я хотел бы, чтобы вы забрали меня с собой… Я здесь уже тридцать лет…

Мо Ван даже не взглянул на него. Просто шел вперед.

Гуй не успел огорченно отойти назад, как его тело, неведомой силой смятое словно пустой мешок, отлетело к ближайшему дому и сползло по фасаду, оставляя на досках темный след.

Мо Нян посмотрел на это и сжал губы. Он вполне бы мог вписаться рядом.

Они подошли к Желтой реке. Мо Ван шагнул к берегу — и те, кто обычно требовал от других платы, склонили покорно головы. Один даже поспешно подстелил на сиденье лодки свой рваный плащ. Мо Нян заметил их взгляды: страх к Мо Вану... и что-то другое — к нему.

— Серебристую нитку-то оборвал? — усмехнулся лодочник с лошадиной головой.

Мо Ван уже садился в лодку, не слыша.

Мо Нян резко провел ладонью по спине, будто смахивая паука.

— Ты чего, мерина морда? — огрызнулся он. — Нарываешься на сына самого Мо Вана?

Лодочник только хрипло кашлянул, отталкиваясь веслом. Впереди их ждали врата Диюя.

[1] Вансы-чэн (枉死城) — «Город безвременно погибших»; в традиционных китайских представлениях — место, где обитают души тех, кто умер неестественной смертью (убитые, самоубийцы, погибшие в катастрофах), ожидая своего срока для перехода в Диюй.

[2] Баймао Хоу — «Беловолосая обезьяна», сорт улуна из провинции Фуцзянь. Чайные листья покрыты белым пушком, напоминающим шерсть обезьяны.

[3] Шу Пуэр и Шэн Пуэр — выдержанный и сырой пуэр из провинции Юньнань. Шу Пуэр — темный, насыщенный, с землисто-древесным ароматом и мягким, бархатистым вкусом без горечи. Шэн Пуэр — светлый, терпкий, с яркими травяными и фруктовыми нотками, со временем становится мягче и глубже.

[4] Мэн Дин Юнь У — «Облачный туман с горы Мэндин», знаменитый китайский чай из провинции Сычуань.

[5] Мао Се Ван — «Король волосатых крабов», сорт улуна с Тайваня. Назван за сходство скрученных листьев с лапками краба.

[6] Най Сян — «Молочный аромат», сорт улуна с Тайваня (Цзинь Сюань). Знаменит своим естественным сливочным ароматом, напоминающим ириски или топленое молоко.

[7] Изначально гуй назывались неупокоенные души умерших насильственной смертью или самоубийц, но с приходом буддизма в Китай (II-III вв.) иероглифом 鬼 стали обозначать и демонов, обитающих в аду. В общем, Инь Хэшень просто обращается к разным категориям нежити и демонов: гуи — духи умерших, мо — демоны, яо — оборотни/духи животных и просто нежить, сяо — горные демоны.

[8] Ли Линьфу и Цинь Хуэй — печально известные чиновники-коррупционеры разных династий, чьи имена стали нарицательными для обозначения подлых царедворцев.

[9] Мо Ван —буквально «Царь демонов».

[10] Сунь Юй и Пань Ань — знаменитые красавцы древности, эталоны мужской привлекательности.

[11] Шэнь (神) — божество, дух высшего порядка. В имени Инь Хэшень (淫合神) этот иероглиф стоит последним.

[12] Юйхуан-шанди — Нефритовый Император, верховное божество в даосском пантеоне.

[13] Паньгуани — «чиновники-судьи» в китайской загробной иерархии; помощники владык ада (Яньло-ванов), ведущие Книгу жизни и смерти и определяющие посмертную участь душ на основании совершенных при жизни деяний.

[14] Диюй — ад, преисподняя; в традиционной китайской космологии — место, где души проходят суд и наказание перед перерождением.

[15] Лодочник с головой как у лошади — отсылка к мифологическим стражам загробного мира, часто изображаемым с головами лошади и быка.

Глава 3 - Диюй

Когда тьма над городом Юду[1] стала гуще обычного, по улицам разнесся стук гонгов, сделанных из человеческой плоти, и зычный голос глашатая-демона:

— Внемлите! Волею Владыки Преисподней, Мо Вана, повелевается всем гуям и мо, яо и сяо собраться у причала Беспомощности[2], в час великого воссоединения приветствовать наследника, принца Мо Няня! Слава Повелителю Мо! Слава Принцу Мо!

Весть о возвращении единственного сына владыки разожгла сердца обитателей подземного града. Даже те, кто были приговорены кипеть в котлах, выпрыгнули из них, размахивая алыми руками и выкрикивая:

— Ура! Да здравствует принц Мо Нян! Смерть врагам владыки ада и его сына!

Толпы тварей из всех девяти департаментов ада потянулись к причалу, в то же время по Желтому источнику медленно шла лодка с двумя пассажирами. Когда лодка прошла под мостом, собравшиеся демоны заулюлюкали, заскрежетали зубами, застонали и завыли. В питейных домах стукались черепами, пили за вечное процветание ада и за его правителя. Но звуки радости в Диюе было легко спутать с воем страданий.

Юду встречал сына Владыки с почестями. Такого глубокого подобострастия он не заставал с тех самых пор, как блистал в роли первого фаворита Као Луньюэ.

У причала четверо горбатых исполинов стояли с красным паланкином, взваленным на плечи. Как только Мо Ван и Мо Нян ступили на берег, они склонились перед ними, чтобы те спокойно забрались внутрь. В паланкине чуть потряхивало, Мо Нян, отодвинув шторку, смотрел на улицы города, от таких видов по его рукам пробегала мелкая дрожь.

Демоны с языками, длинными, как бичи, вылизывали мостовую дочиста. На языки бедняг постоянно кто-то наступал — те же акробаты, которые шли рядом с паланкином на высоких костяных ходулях, или те же жонглеры отрубленными головами. Один из них швырнул отрубленную голову прямо в паланкин. Мо Нян перехватил ее на лету, равнодушно заглянул в остекленевшие глаза и зашвырнул обратно в толпу. На нее накинулись демоны.

— Ее подержал сам сын Владыки! Она должна достаться мне!

— Нет мне!

Маленький спор демонов закончился кровопролитием.

Мо Ван, сияя от счастья при виде страданий, приобнял сына за плечи. Мо Нян ростом доходил отцу до бедер, и ощущал себя рядом с ним всего лишь маленьким ребенком.

— Мое царство растет, Мо Нян. — сказал Мо Ван, — Там, где прежде страдали десятки, теперь стенают сотни. — он широким жестом показал на грешников, корчащихся в кипящих котлах, на демонов-палачей апанов[3], разрубающих чужую плоть на мелкие куски, и на длинную очередь, ожидающую своей участи.

Взгляд Мо Няна скользнул дальше. За рядами котлов, полями, утыканными кольями, холмами из черепов и реками крови виднелось что-то еще.

Ряды копий, шлемов и щитов. Это была армия.

Тысячи или десятки тысяч или, может быть, сотни тысяч стояли, словно вкопанные. Этот вид поразил Мо Няна больше, чем пытки, наблюдаемые им по пути во дворец.

— А это… — Мо Нян раскрыл рот в искреннем удивлении.

— Ты забыл о моей личной гордости?

Мо Нян протер глаза и прищурился еще. Глядя на его мучения, Мо Ван снисходительно покачал головой и извлек странный предмет будто из воздуха. Вещица была сделана из металла и больше всего напоминала трубу для ирригации полей.

— Иностранная диковинка мира живых, недавнее изобретение прямиком с Запада, — пояснил он, указывая на узкую часть цилиндра. — Приложи ее к глазу и посмотри сам.

Мо Нян без лишних вопросов сделал, как он сказал. Так он увидел армию увеличенную в трое раз и рассмотрел лучше.

Их старая ламеллярная[4] броня ничем не напоминала изящные доспехи типа Шаньвэньцзя[5], что мастерски ковали в Као. В руках у воинов были прямые мечи, что было большой редкостью для современной армии, сплошь и рядом орудовавшей дао[6]. Непривычно смотрелись и плотно сидящие шлемы, увенчанные причудливыми гребнями. Вся эта экипировка совершенно не походила на то, что он видел, будучи еще живым. И в этот момент к нему пришло озарение.

— Это же… армия Као Хубаня?

— Бывшая армия Као Хубаня, — поправил Мо Ван, — Теперь они служат мне. Все эти великие генералы, талантливые командиры, храбрые герои, которые когда-то клялись умереть за Первого Императора, — он помолчал, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на уважение, — умерли и оказались здесь. И в Диюе, у них остался только один господин.

Мо Нян смотрел на застывшие ряды безмолвных солдат. Где-то там, среди этих тысяч, были и те, чьи имена он знал из древних свитков и легенд.

— Покорно ли они служат вам, отец?

— Есть ли у них выбор? — Мо Ван пожал плечами, — Они умерли давно, так и не дожив до того, как Као Хубань обретет бессмертие. А в аду, сын мой, как и в жизни, побежденные служат победителям. Только здесь это длится столько, сколько пожелаю Я. Хоть десять лет, хоть тысячи, хоть десятки тысяч.

Мо Нян сглотнул, представив эту армию подконтрольных мастеров боя на деле. Он перевел восторженный взгляд на отца.

— Отец, это великолепно! — он прижался к отцу, завороженный зрелищем. — Такие масштабы просто поражают воображение. Даже Император Као Луньюэ, да что там…сам Као Хубань позавидовал бы вашим владениям! Здесь собрано все самое лучшее, что было создано человечеством за тысячи лет!

Мо Ван молчал, но уголок его рта чуть дрогнул. Он потрепал сына по волосам, накинув полу своего плаща на его плечи, будто укрывая его от посторонних взглядов и адского жара.

— Поднебесная, — сказал Владыка с гордостью, — заботится о моем досуге. И поставляет высококачественных грешников. Скучать не приходится.

Шествие все продолжалось. К паланкину приблизились танцующие юные девы с нарывами на руках и ногах, пытаясь очаровать принца. Кругом в маревном воздухе метались демоны, становясь чуть ли не на голову друг другу, для того чтобы разглядеть за тонкими шторами паланкина лица отца и сына.

Мо Нян ненадолго удостоил их взглядом и те от восхищения им, словно стопка книг, попадали вниз. Их лица, перекошенные вечным лизоблюдством, странно напомнили ему придворных Као. Та же готовность пресмыкаться перед необъяснимой силой, те же жадные глаза. И там, на солнечной земле, и здесь, в глубине преисподней, ему приходилось купаться в лживых восхвалениях. И разве мог он не пресыщаться этим приторным медовым ядом всеобщего обожания?

Паланкин остановился. Их опустили на землю и перед Мо Няном появилась лестница, у которой не было конца и края. Она была выложена не камнем, а спрессованными человеческими ногтями, которые хрустели и продавливались под весом, издавая тихий, назойливый скрежет, будто он давил саранчу.

Мо Нян шаг в шаг шел за отцом, подобрав полы халата. Чтобы избавиться от подходящей тошноты, он стал считать ступени. Где-то на восьмисотой ступени он окончательно выдохся и сбился со счету, хотя впереди, казалось, было еще столько же.

«Ну хоть край виднеется!»

Превозмогая усталость, он таки добрался до самого вверха и, хватая воздух, оперся на колени.

— Тяжелая прогулка? — спросил Мо Ван.

Мо Нян замахал руками.

— Все в порядке! В порядке!

Оказавшись перед массивными дверями дворца владыки Диюя, Мо Няна тут же окружили низкорослые слуги в черных одеяниях, с белой, словно мел, кожей. Старший из них, с длинной бородой, воскликнул от радости:

— О Мо Чжэньин[7]! Мы вас ждали долгие годы!

Мо Нян медленно перевел на него взгляд.

— Мо... кто? — он растерялся, — Ладно, буду и этим.

Слуги, услышав, что он не немой да еще и удостоил их хоть какими-то словами, наперебой заговорили:

— Когда вы покидали Юду, то были еще отроком. С нас ростом! А сейчас как возмужали!

— Да и лицо у вас огрубело! Взгляд словно взрослее стал.

— Вы были таким добрым ребенком! И как эта доброта вам навредила! — слуга чуть ли не плакал, вытирая сопли платочком, — Попасться к Минтуну! Ужас! Бедный принц!

— Вы так хотели уйти из этих благословенных мест… говорили, что ужаснее ничего нет. Однако, наверняка, сейчас считаете, что лучше места, чем Юду и быть не может!

Мо Нян устало зевнул, выслушивая слезливое лепетание слуг. Потом обернулся туда, сюда. Мо Ван потерялся из виду.

— Погодите, погодите, — вскинул он бровь, — Куда мой отец ушел?

— Владыка просил передать, что его заждалась работа!

— Да-да, знаете ли, принц Мо, Владыка трудится не покладая рук! Столько грешников судит каждый день! Не смыкает глаз уже столько лет!

«Даже в аду приходится работать! “После смерти отдохнешь” — говорили они. Ага, к черту!»

Он взмахнул и прошел внутрь дворца, куда глаза глядят. Через пару шагов он обернулся, застав слуг в три погибели шаг в шаг крадущимися сзади.

— А вы, что, со мной по пятам будете ходить?

Старый слуга чуть разогнулся.

— Во дворце случился большой ремонт, поэтому мы вас сопровождаем, чтобы вы не заблудились.

Мо Нян огляделся по сторонам, задумчиво кивая, будто действительно заметил все изменения в облицовке стен и пола.

— Вам нравятся здешние нововведения? — поинтересовались слуги, подобострастно выстроившись в ряд. — Владыка вложил немало сил, чтобы усовершенствовать Диюй и работу всех служб. И… вид из окна стал просто великолепным! Посудите сами!

На лице принца появилась легкая игривость.

— Диюй — место для долгого пребывания. Разве захочется сбежать отсюда, когда столь богатые зрелища здесь открываются всякий день? — он выглянул в окно, на всех девяти уровнях, или как правильно сказать, — залах ада души осужденных терзали пытками усердные апаны.

«Вот первый зал, где подвешивают вверх ногами. Кажется вполне терпимо, если не считать головокружения. Подходит для тех, кто всю жизнь смотрел свысока, пусть наконец посмотрят снизу. Дальше — зал второй. Котлы с человеческими отходами, в которых тонут грешники. Запах прям как в грязных закоулках внешней стороны Хунцзина[8]! В третьем зале, судя по всему, вырывают уши, языки и выдавливают глаза… что ж, зато немые и слепцы живут спокойнее. Не слышат и не видят беды, и беды их жалеют. Варка на пару на четвертом. Тепло обволакивает, аромат поднимается в небеса. Разве не так готовят лучшие баоцзы в столичных тавернах? Интересно, я бы получился аппетитным? Горы мечей на пятом. Вершины остры, склоны блестят от крови. Вот куда попадают те, кто загубил чужую жизнь оружием! Шестой зал. Саранча, пожирающая заживо…просто мерзость! Самое подлое кроется не в том, что она много кусает, а в том, что никогда не насытится. Рот, забитый золой. В Поднебесной я уже знал вкус этого наказания, только там оно именовалось “наставлением старших”. А вот резка на мелкие кусочки… почти родное чувство. Почти то, что я испытывал при жизни, только здесь, наверняка, это делают тщательнее.»

Он перевел взгляд на Девятый зал, и предпочел не описывать, что там происходило.

Слуги с горящими глазами смотрели на его реакцию.

— Великолепные зрелища! — хлопнул он резво в ладоши. — Самое то для того, чтобы с утра, кутаясь в халат, сидеть на террасе и пить чай.

Подхалимы закивали, тоже начав хлопать в ладоши.

Мо Нян проигнорировал их странные жесты. Пройдя еще несколько коридоров, он поинтересовался:

— Мы все идем и идем, а главное не находим! Где же нужник?

— О, вы и это забыли! — они горестно вздохнули, — Бедный, бедный принц!

Слуга без тени смущения указал в сторону:

— В конце коридора, поворот налево. Все отходы текут прямиком в котлы второго уровня. Со вторника по воскресенье там утопают в них! — добавил он с легким оттенком профессиональной гордости, — Безотходное производство!

— Практично. В Поднебесной такому стоило бы поучиться, — кивнул Мо Нян, чуть разочаровываясь ответом слуг. В самые страшные времена побег через пути канализации был лучшим выходом.

— Верно, верно, господин!

В аду, судя по всему, все делалось по расписанию. Как именно его составляли оставалось вселенской загадкой. За несколько лет жизни в Вансы-чэне, преддверии ада, Мо Нян так и не смог уловить, когда сменяются дни, недели и месяцы. Только когда невинно убиенные, только что попавшие в его чайную, начинали рассказывать о жизни наверху, он прикидывал: «Вот снова праздник в честь воцарения Императора, уже четырнадцатый год правления Као Луньюэ… Значит, я сижу здесь уже десятый год».

— А по понедельникам что? — спросил он с легким любопытством. — Проветривание?

— Надо уточнять у владыки. Мы, простые слуги, в таких тонкостях не разбираемся.

— Как вы определяете какой сегодня день?

— А никак, ваша темность. У нас каждые день и ночь одинаковые: грешников истязают, души мучаются в ожидании перерождения, апаны рубят и прочее, прочее. Только владыка изредка говорит: «Сегодня день Луны[9]». И все кивают. А разницы никакой.

— То есть вы, образно говоря, можете жить в вечном дне Луны?

— Если угодно вашей темности, — слуги поклонились, — Если что-то не будет соответствовать вашему вкусу, вы всегда сможете провести свои реформы.

Мо Нян кивнул с важным видом, будто обдумывая глобальную реформу сточных систем и дней недели.

***

После посещения нужника слуги уговорили Мо Няна взглянуть на его комнату. Он согласился. Они шли невыносимо долго — казалось, скорее он умрет от старости в аду, чем этот темный мрачный коридор, наконец, кончится. От скуки он решил развлечь себя вопросом:

— А как теперь карают лжецов? Здесь также, как и в Поднебесной, головы рубят?

Эта тема была близка одному слуге и тот даже приодушевился, щечки его зарумянились.

— О, нет-нет, что вы! — воскликнул он. — У нас все куда намного-го-го лучше! Поднебесная, особенно евнухи из Дунчана[10] нам в таких делах не ровня. У нас, ваша темность, наказания это целое искусство. Сперва кишки аккуратно вытащат, намотав потихоньку на бамбуковую палочку. Потом протащат ими по главной улице, дабы все видели, что скрывалось внутри. Затем, — выражение его лица стало приторно-сладким, будто он делился рецептом изысканных пирожных с цветками османтуса, — их обратно вкладывают и обматывают вокруг шеи. А уж потом... о, потом начинается самое интересное.

— Он преуменьшает, ваша темность, все куда как богаче на зрелище! — вклинился другой слуга.

— А вам какой из лжецов интересен? — вставил третий, — есть изменники, вероломники, клеветники, отреченцы и клятвопреступники — вот последним обеспечен лучший подход!

«Совсем неплохо, — подумал Мо Нян иронично, — Значит, для самозванца, присвоившего имя и облик наследного принца, у них, должно быть, припасена целая пыточная.»

Он улыбнулся.

— Да я так, в общих чертах узнать. Если вдуматься — какие перспективы! Прекрасный способ разбогатеть я придумал: взимать плату с желающих лицезреть мучения своих обидчиков. Правда, эти желающие тоже будут мучится. Выходит, можно брать деньги с обеих сторон. Или устроить аукцион — у кого больше денег, тот пусть и смотрит, наслаждается как другой страдает.

Мо Нян мысленно прикидывал, сколько всего он сможет собрать диней[11] с этой авантюры, а потом вдруг опомнился и звонко расхохотался.

Слуги, повторяя за ним, тоже захихикали, но потише.

— О, вашей темности деньги ни к чему! — они остановились у двери, с объемными узорами в виде облаков и различных птиц, — Вы гляньте-ка на свои покои.

И слуги открыли двери.

Покои принца были устроены с роскошью, какую редко встретишь даже в чертогах небесных чиновников. Потолок был сделан из черного камня, отполированного до блеска. Он отражал все происходящее внизу, но безжалостно извращала суть: любая улыбка в ней казалась зловещим оскалом, а спокойный взгляд превращался в безумную гримасу.

Из центра свисал светильник, собранный из костей легендарных чудовищ, обвитых цепями. Пол, выложенный мозаикой из яшмы, бирюзы, коралла, агата и перламутра, воспроизводил карту девяти залов ада. В самой середине этого драгоценного узора, словно сердце преисподней, изображен был дворец Мо Вана.

Всю комнату опоясывали девять колонн. На семи из них были нарисованы сцены привычные для ада. Однако две колонны выделялись: на одной был изображен красный карп, изогнувшийся в отчаянном прыжке, дабы одолеть Драконьи ворота[12]; другой сидели и пили чай трое старцев, Фу, Лу и Шоу[13]. Но эти рисунки были заметно меньше.

Стены отливались чистым золотом и источали тепло, будто металл только что вынули из горна, поэтому в комнате было довольно жарко. У окна стояло огромное резное ложе из персикового дерева.

— Вы помните, это дерево было выращено из побегов персикого дерева, растущего на Куньлунь горе…

— Ого. — Мо Нян прошелся по комнате, жадно пытаясь сохранить ее вид.

«Вот это да! Вот это богатство! В тяге к роскоши Мо Нян сто раз переплюнет бывшего Инь Хэшеня. Я сам себе завидую! Если не выходить отсюда, да добавить холодка — то райское местечко. Может, стоит стать затворником?»

Но, снова выглянув в окно, за которым нанизывали на копья грешников, он громко сглотнул и почесал шею. Слуги, что стояли в дверях с подобострастными улыбками спросили:

— Ваша темность, а вы заметили перемены?

— Перемены? — Мо Нян медленно обернулся.

— В ваших покоях. — Слуга сделал широкий, плавный жест рукой, словно представляя судье на дворцовых экзаменах свое лучшее стихотворение. — Мы ведь провели здесь... скромное обновление. По личному указанию Владыки. Все должно в точности соответствовать изысканному вкусу и привычкам наследного принца.

— Да, конечно... — Мо Нян сделал шаг к аккуратному столу на другой стороне комнаты от ложа. — Стало гораздо... ужаснее! — он погладил гладкую поверхность, — Вот этот столик... он ведь новый?

В комнате повисла тяжелая пауза.

— О нет, Ваша темность! — воскликнул второй слуга, и в его сиплом голосе прорезалась обида. — Это же ваша любимый столик! Вы лично выбирали его в мастерской мастера Фу в Юду еще ребенком. Неужели забыли?

Мо Нян быстро перевел взгляд на пол у кровати, где лежал шикарный красный ковер.

— А этот ковер... — он слегка ткнул носком сапога в сложный узор, изображающий четыре яда[14] .

— Ковер этот был подарком Владыки, — тут же вставил третий слуга.

— Конечно, конечно, я помню, — выдавил Мо Нян, чьи уголки губ приподнялись в подобие ностальгической улыбки. — Краски кажется стали ярче?

Слуги переглянулись. В их глазах промелькнуло не подозрение, но странное недоумение, от которого Мо Няну захотелось провалиться сразу на в бездну ада.

— Краски? — тихо переспросил старший. — Но, Ваша темность... здесь ничего не трогали. Владыка под страхом смерти запретил менять хоть что-то. Мы сохранили все в первозданном виде. Вплоть до пыли. Все, чтобы вы сразу почувствовали себя... как дома.

— А-а-а, ну разумеется! — Мо Нян заливисто рассмеялся, взмахнув рукавами. — Я ведь именно это и проверял — верны ли вы памяти своего господина! Вижу, вас не проведешь. Подловили!

Они немного почесали голову и закивали, тихо хихикая. Мо Нян вытер невидимый пот со лба, затем посмотрел на них с укором.

— Ну и что вы встали? Вздумали смеяться над своим господином?

— Младший господин Мо, мы никак не хотели вас обидеть! — они упали на пол, бья челом пол. — Простите нас!

— Извините!

Он вздохнул. Ему это уже изрядно надоело.

— Я хочу остаться один. Оставьте меня скорее! — помахал он в сторону двери.

Слуги переглянулись.

— Живо! — попер он их из комнаты, захлопнув с грохотом за ними дверь.

Он запер дверь, прижался к ней спиной и медленно сполз на пол.

Ноги были ватными.

Оставшись один на один сам с собой Мо Нян, как не странно, ощутил наконец немного спокойствия. За дверями было тихо, лишь стенания вдалеке смущали его.

Мо Нян свалился на кровать. Какая-то тянущая тяжесть разлилась по телу, заставляя веки слипаться, но сна как такового не существовало в мире мертвых. Здесь не было ни утра, ни ночи — только бесконечные серые сумерки. Он потупил в потолок, моргая глазами.

«Я Мо Нян. Я сын Короля Демонов…»

«Мо Нян…»

«И кому пришло в голову дать ему такое идиотское имя? Неужели теперь всю смерть называться этим Мо Няном?»

«Но, собственно, а какая разница кем мне быть? С моими навыками наверняка смогу быть Мо Няном лучше, чем сам Мо Нян!»

Он засмеялся в кулак.

«Дурак, дурак, дурак…»

«Вот дурак! Я ведь даже не знаю каким был этот Мо Нян!»

«Зато говоря за себя, с уверенностью утверждаю: это место и это имя мне абсолютно не подходят! Нужно искать что получше!»

Его откидывало, назад, к своей чайной в Вансы-чэне, к двум этажам помещений, пропахших благовониями, чаем и куревом, которые он обустроил сам. К гостям и зрителям, что приходили там коротать свое скучное пребывания.

«Да пусть для других и скучное! Мне было как никогда весело! Еще лет сто бы там провел! Пока последний, кто видел при жизни Као Луньюэ, не умер и не мог бы мне поныть на жизнь.»

Он повернулся на бок. Медленно смежил веки и представил, что он не здесь, а стоит под дождем посреди бамбуковой рощи. Он слушал, как серебряные нити воды стекают по зеленым стеблям. Его пальцы дрогнули и сами собой сложились так, будто он наливает себе чай из невидимого чайника. Левая рука держала воображаемую крышку, а правая поднимала несуществующий заварник.

«Если бы я переродился в чайный куст, было бы лучше всего. Рос бы себе где-нибудь во влажных землях, под тенью вековых деревьев. И счастлив бы был только от того что кто-нибудь однажды прошел мимо, сорвал лист, заварил и выпил — и сказал, что вкуснее этого чая ничего не пил.»

Хоть мертвым и не нужен был сон, они не уставали, не болели и не мечтали, он, как ни странно, уснул.

***

СТУК. СТУК. СТУК.

Раздалось громкое стучание в дверь.

— Принц Мо!

— Господин Мо!!

— Ваша темность откройте!!!

Мо Нян вдруг с ясностью понял, в чем заключалась его пытка в аду. Приоткрыв глаза, он медленно встал с кровати и открыл дверь.

Перед ним стояла толпа слуг. Прежде чем он успел что-то сказать, они расступились, и в комнату к нему вбежал карлик-демон, бережно неся на вытянутых руках халат.

— Время переодеться к ужину! Пора сбросить это тряпье, неподобающее принцу!

Старый слуга подскочил к нему и потянул руки к поясу, намереваясь помочь принцу раздеться. Пальцы демона, едва коснулись его, как Мо Нян, словно ужаленный, резко отшатнулся назад, прижимая ворот халата к груди.

Слуга замер, его лицо вытянулось от изумления и обиды.

— Ваша темность?.. Я служил вам с младенчества, а вы шарахаетесь от меня, как от прокаженного... Неужели я чем-то прогневал вас?

Наступила мертвая тишина. Мо Нян кожей чувствовал, как десяток пар глаз впиваются в него, ожидая объяснений. Принцы не стесняются своих слуг, верно? Но Мо Нян — бывший Инь Хэшень — никому и никогда не давал повод помочь одеться ему. Да кто бы посмел к нему прикоснуться, чтобы раздеть!

Руки поотрывал бы!

Он выпрямился, сузил свои ядовито-зеленые глаза и влил в голос столько высокомерия, сколько смог наскрести в своей нынешней натуре.

— Ты слишком долго служишь, — холодно отчеканил он, глядя на докучливого слугу сверху вниз. — Настолько долго, что начал забывать свое место. Ты возомнил, что можешь касаться меня без приказа? Вы все просто обнаглели от моей доброты!

Слуга, втянув голову в плечи, начал поспешно пятиться к дверям.

— Но ужин... — пискнул демон с одеждой.

— Я оденусь сам! — рявкнул Мо Нян, отбирая халат. — И если хоть одна морда просунется в эту дверь хоть со стуком, хоть без, то она лично проверит как работает второй зал ада на практике!

Двери захлопнулись. Оставшись в полном одиночестве, Мо Нян сдернул полог со стоящего на столике зеркала и принялся переодеваться. Черный халат, принесенный слугами, отлично подчеркивал бледную кожу и яркие глаза. На самом деле этот чистый цвет никогда не был ему по душе — куда больше привлекали сложные оттенки: с отливом в синий, зеленый или хотя бы красный.

Выдвинув несколько ящиков, он не обнаружил ни одного косметического средства. Досадно! Рожденный мужчиной, он всегда старался выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Зато на самом дне отыскались старые одежды Мо Няна — все до единой ослепительно белые, будто снег на сопках.

«Видимо в аду за все это время стало грязно настолько, что белый тут носить больше нельзя»

— Даже красноватого акцента на губах и глазах не сделать, чтобы эту черноту пригубить. Прискорбно, прискорбно. — расстроился он, протирая пальцем глаза.

Вдруг Мо Нян услышал, будто за дверью кто-то стоит и шепчется, он медленно подошел к ней и резко открыл. Все демоны слуги попадали вниз.

— Какого черта вы делаете?! Я велел вам убраться!!!

— Ну вы же, господин, не серьезно… Мы ваши слуги и должны находится близко чтобы помочь вам в случае чего! — преданно заглядывали они Мо Няну в рот.

«Раздеться и одеться?!»

Мо Нян посмотрел на них свысока, скрестив руки.

— Видите, я одет. Я сам это сделал! Я, блять, не инвалид!

— О, господин, конечно же нет! Вы самый сильный господин здесь! За исключением вашего отца, конечно!

Он тяжело вздохнул. Они не посмели больше коснуться его. Всю дорогу до обеденного зала свита молча семенила в трех шагах впереди и сзади, вжимая головы в плечи при каждом громком стуке его сапог по полу.

Они провели его в обеденный зал. Нян окинул взглядом яства, стоящие на длинном столе. Пресные баоцзы, пресные овощи, пресные салаты, пресный суп.

Он отломил кусок паровой булочки, на вкус она напоминала промокшую бумагу. Овощи напоминали воск. Суп был прозрачным, как вода и ничем по вкусу ей не уступал. Он попробовал отовсюду понемногу и, смахнув скупую слезу у края глаз, отодвинул тарелку от себя.

— Вы тут все время голодаете? — спросил принц, всматриваясь в бесстыдные лица слуг, посмевших ему предложить такие блюда, — Или это специальная диета для грешников? Чтобы они не набирали вес перед пытками? Тогда какого хрена я это ем?! Сено для коровы будет получше, чем эта дрянь!

Слуги от страха перед гневом господина рухнули на колени, колотясь лбами об пол. Один из них, самый тучный, всхлипнул:

— Простите, ваша темность! Повар тут недавно появился, еще не привык к здешней кухне!

— Тогда отправьте его в четвертый зал! Пускай там учится!

— Так точно! — кивнули они.

— Что точно? Неужели вы подумали свалить вину на бедного повара, а сами выйти из воды сухими?! Впредь чтобы такого не было! — сверкнул он яростно глазами, — Принесите мне адский перец. Побольше адского перца! Чтобы жгло так, будто я глотаю расплавленный свинец.

Слуги округлили глаза:

— Но... Ваша темность… вы же с детства не выносите острую пищу! Вы так кричали, когда хоть кусочек перца попадался вам в блю…

— Я пресытился пресной едой. — отрезал Мо Нян, — Теперь моя любимая еда острая, запомните. Несите!

— Так точно!!! — кивнули они еще раз, убежав за перцем.

Трясущимися руками они протянули ему перечницу и он обильно посыпал все, и только после этого стал есть, наслаждаясь огненным вкусом.

Еще там, в Поднебесной, обжигающая острота была единственным, что могло заглушить отвратительный привкус того варева, которым его кормили в детстве.

Слуги налили ему вина. Выпив совсем немного, он задумался и заметил одну странность. Эти чертовы подхалимы специально нарушили его спокойствие, принесли одежду, чтобы он смог принарядился для ужина и встречи с владыкой.

— Где мой отец?

Старый слуга отвел глаза в сторону.

— Господин Мо Нян, наш величайший и справедливейший владыка Мо еще ведет судебные дела. Вам просил передать, чтобы не дожидались, их слишком много накопилось!

Он вспомнил, что еще не поинтересовался другими членами своей семьи.

— А где моя матушка? — спросил он.

— Матушка?! О, вы и такое забыли. Несчастный принц! У вас никогда ее не было, в том смысле, какой она бывает у всех остальных! Владыка сам зачал вас, ведь он и отец, и мать в одном лице.

— Нет, ты перевираешь факты! Он создал его из куска своей плоти и оживил своим гневом! — возмутился другой слуга.

— Нет, — перебил их третий, как бы невзначай, — Всем известно что он был влюблен в демоницу белоснежных вершин, она же и родила господина.

Глаза слуг налились алым цветом и они разъяренно уставились на него. Через пару мгновений словно бешеные собаки они вцепились в халаты друг друга и начались пинаться.

В их перебивчивых криках Мо Нян разобрал:

— Ты ничего не знаешь и смеешь открывать рот!

— В котел тебя, тварь, надо! Наш ужасный прекрасный повелитель демонов способен сам сотворить жизнь! Без женщины!

— Долой слабый пол! В Диюе место только для сильного!

— Я в прошлом перерождении, вообще-то, сам был женщиной…

— Что?! Вы это слышали?! Запинаем его!

— Послушайте: вас всех родила женщина!!!

«Какого это быть рожденным в месте, куда обыкновенно приходят все уже после смерти? — вдруг задумался Мо Нян, но тут же себе напомнил, — Должно ли это меня волновать?»

Решив, что больше нет, чем да, Мо Нян почесал затылок. Он понял, что дело о разбирательстве его происхождение займет какое-то время, поэтому встал изо стола.

— Пока вы не решите, кто меня родил, не смейте попадаться мне на глаза! И да: если я был сотворен из куска плоти, значит, по-вашему, я тоже кусок плоти. Если меня родила женщина, значит, мать у меня была, а вы обозвали ее непотребными словами и спорили о ней как о вещи на рынке! А если отец сам меня зачал… — он поморщился, — то у нас в семье очень странные отношения, и я не хочу об этом думать. Вы всеми версиями оскорбили собственного господина! Выясните, в каком зале ада за это будете отбывать наказание.

Не дожидаясь ответа перепуганных слуг, он развернулся и быстро зашагал прочь, довольный тем, что они оставят его хоть на немного в покое.

***

На улице и так стояли вечные сумерки, но во дворце, казалось, было еще темнее. Коридоры его были длинными и одинаковыми: монотонные стены из почерневшего камня, редкие фонари с тусклым алым светом и плиты под ногами холодные, будто сделанные изо льда. Мо Нян чувствовал, как этот холод медленно пробирается под халат, расползаясь по телу и забирает его жизнь. Странное ощущение, учитывая, что он вообще-то уже умер.

Каждый поворот вел в очередной пустой зал или галерею, но ни один к выходу. Он плутал по этому лабиринту, тщетно пытаясь запомнить хотя бы дорогу. Из-за одинаковых дверей и бесконечных переходов уже начинала болеть голова. Единственным утешением (или, напротив, дурным знаком) было то, что на пути не попадалось ни единой “живой души” из прислужников Мо Вана.

«Будто дворец специально меня не выпускает, — раздраженно думал Мо Нян, открывая очередную дверь, ведущую в стену. — Что ж, оно и понятно. Владыка ведь так дорожит заново обретенным сыном…»

Ноги уже неприятно ломились от долгой ходьбы, когда впереди, в густой тени очередного тупика, наконец показались несколько силуэтов, застывших на коленях.

«Чертовы подхалимы! Издалека увидели» — мысленно скривился он, но, подойдя ближе, присмотрелся внимательнее и замер в удивлении.

Фигуры оказались вырезаны из мрамора. Статуи. Причем такие низкие, что в потьмах он действительно принял их за слуг.

Как человек хорошо образованный, Мо Нян сразу понял, что ли лица перед ним. Точнее, образы тех, чьи имена гремят до сих пор. Легендарные герои, сплотившие земли Поднебесной: Као Хубань, Лаоху, Тяньгуан и Чунь У. И никого лишнего — ведь Као Наньи, как известно, никогда не разделял с ними пиалы под сенью цветущего персика.

Мо Нян медленно обошел изваяния, с холодным любопытством разглядывая этот монумент чужого унижения.

Као Хубань, основатель династии, был вытесан шире и выше остальных. Скульптор наградил его высокомерным лицом, выражающим праведный гнев. Какое-то отдаленное сходство с Као Луньюэ в этих каменных чертах все же было — то ли дело было в резких и острых чертах лица, то ли в их изначальном сходстве на почве родства, но и этого Мо Няну хватило, чтобы внутри снова закипала желчь.

Лаоху, сидевший чуть ниже, выделялся жилистой фигурой, укутанной в шкуру; его руки покрывала вязь глубоких шрамов, а на лице застыло невозмутимое спокойствие. Но вся его былая гордость испарилась в ту секунду, когда скульптор заставил его преклонить колени.

А вот перед третьей статуей Мо Нян замер, и ироничная ухмылка сползла с его лица.

Некогда величайший поэт, изнеженный небесный чиновник, потерявший свой статус и, скорее всего, закончивший дни простым смертным. Скульптор запечатлел его в момент высшего унижения: каменное лицо выражало бессильную обиду на судьбу.

«Подобный Тяньгуану...» — отозвалось в голове старое воспоминание. Бывшего Инь Хэшеня ведь когда-то тоже так называли. Наградили сомнительным комплиментом придворные Као, ненароком сами пророча ему ту же судьбу — возвыситься благодаря таланту, а потом больно разбиться и влачить жалкое существование. И вот теперь этот «близнец» по несчастью стоял перед ним на коленях. Смотреть на него было почти физически тошно. Мо Няну казалось, что если он прямо сейчас не сбежит из этого дворца, то через время его собственная каменная копия займет место в этом ряду позора. Хотя куда ему! Крысе!

Он поспешно отвернулся, пытаясь избавиться от нахлынувшего оцепенения. Последняя статуя, дева Чунь У, вернула его к реальности — и вызвала любопытство. В отличие от остальных, у нее не было лица. Точнее, его кто-то аккуратно отколол, оставив вместо изящных женских черт неровный, грубо сколотый провал. Хоть она не прослыла при жизни красавицей, но такое издевательство над статуей показалось ему все равно возмутительным.

— А знаете, — негромко обратился Мо Нян к безмолвным изваяниям, словно те могли слышать, — я вас чертовски понимаю. Жизнь так или иначе любого поставит на колени, даже самого могущественного, верно?

Он выпрямился и вдруг, поддавшись глухой, накипевшей изнутри злости то ли от накотившей усталости, то ли от собачьего холода, то ли от того, что он прямо в сердце ада, не удержившись, Мо Нян коротко пнул Первого Императора прямо в живот.

Разумеется, каменному Первому Императору было плевать. А вот Мо Нян тут же взвыл, поджал ногу и чертыхнулся, едва не потеряв равновесие. Пальцы прошила такая жгучая боль.

— Великий император? Хех? Великий старикашка! — зашипел он, прыгая на одной ноге и яростно растирая ушибленный палец через плотную кожу сапога. — Где твоя былая слава? Где твоя непобедимая армия? Твоя империя гниет, твои воины служат демону… Плохо же ты воспитывал своих наследников, дедуля. Знал бы ты, что спустя века твоя благословенная династия превратится в сборище выродков и порочных сук!

Душу жгло ядом, но вместе с этой вспышкой ярости пришло отрезвляющее облегчение.

«И все же, надо же… Владыка ада не пожалел хорошего мрамора даже на тех, кого презирает.» — мелькнуло у него в голове, когда он последний раз бросил взгляд на статуи.

Мо Нян посмотрел вглубь темного коридора. Идея сбежать прямо сейчас, без понимания, куда идти, уже не казалась такой удачной. Плутать по этим одинаковым залам до скончания веков в его планы не входило, да и к тому же, ноги после удара неприятно ныли.

Он шел вперед, и стук его сапог гулко разносился под темными сводами. Мо Нян еще не знал, как выберется отсюда, но одно понимал: если уж судьба забросила его в самый центр преисподней, он сделает все, чтобы не оказаться на коленях рядом с этими изваяниями.

«В конце концов, у меня впереди целая вечность…и с этим определенно нужно что-то делать!»

[1] Юду — «Столица мрака». В китайской мифологии — одно из названий города загробного мира. Иероглиф 幽 (ю) означает «темный, скрытый, таинственный», 都 (ду) — «столица, город».

[2] Причал (на самом деле мост) Беспомощности — в китайской мифологии место в загробном мире, где души расстаются с памятью о прошлой жизни. Еще называется мостом Найхэ или мостом Забвения.

[3] Апаны — в китайской буддийской традиции демоны-палачи в аду. Изначально в ранних сутрах «Апан» было именем конкретного главного палача — Быка-демона (Ню-тоу), который лично пытал грешников. Позднее, в народной культуре, это имя перешло на целый класс существ, обозначая любых адских палачей и охранников.

[4] Ламеллярный доспех — тип брони из металлических пластин, соединенных между собой шнурами или ремешками без мягкой основы. Был распространен в Китае с периода Сражающихся царств и оставался основным типом доспеха вплоть до эпохи Тан. В отличие от чешуйчатого доспеха, пластины ламелляра крепятся друг к другу, а не к тканевой подкладке.

[5] Шаньвэньцзя — «доспех горного узора», элитный тип китайского доспеха. Пластины имели форму иероглифа «гора» (山) и соединялись между собой без шнуров и заклепок, методом взаимного зацепления.

[6] Дао — китайский однолезвийный меч (сабля) с изогнутым клинком. Начиная с эпохи Тан, дао постепенно вытеснил прямые мечи (цзянь) как основное оружие кавалерии и пехоты. К эпохе Мин дао стал стандартным оружием китайского воина, тогда как прямые мечи использовались преимущественно как церемониальное или дуэльное оружие.

[7] Мо Чжэньин (真英, Zhēnyīng) — детское имя Мо Няна. В китайской традиции ребенку при рождении давали «молочное имя», которое часто было простым, иногда даже неблагозвучным, чтобы обмануть злых духов. Однако в знатных семьях детское имя могло быть и благопожелательным, отражая надежды родителей. Иероглифы 真英 означают «подлинный герой».

[8] Внешний город — столица империи Као (Хунцзин) устроена по образцу Пекина эпохи Мин. В ту эпоху столица делилась на две основные части: Внутренний город (Нэйчэн) — политический центр, где находились императорский дворец и правительственные учреждения; и Внешний город (Вайчэн), который также называли «нижним городом» — южная пристройка, обнесенная стеной в середине эпохи Мин. Здесь селились торговцы, ремесленники, простолюдины, актеры, разорившиеся дворяне.

[9] День Луны — понедельник. В китайской традиционной системе «Семи светил» дни недели названы в честь небесных тел: понедельник — день Луны, вторник — день Марса (огня), среда — день Меркурия (воды), четверг — день Юпитера (дерева), пятница — день Венеры (металла), суббота — день Сатурна (земли), воскресенье — день Солнца.

[10] Дунчан — императорская тайная полиция династии Мин, основана в 1420 году. Управлялась евнухами и подчинялась лично императору. Следила за чиновниками, могла арестовывать и казнить без суда, обладала огромной политической властью.

[11] Динь — серебряный или золотой слиток, традиционная форма китайских денег

[12] Карп, прыгающий через Драконьи ворота — согласно легенде, карп, сумевший преодолеть Драконьи ворота в верхнем течении реки Хуанхэ, превращается в могущественного дракона.

[13] Фу, Лу и Шоу (三星, Sānxīng — «Три звезды») — трое классических божеств китайской мифологии, олицетворяющих три главных благословения: Фу-син бог счастья и удачи. Лу-син бог процветания и карьеры. Шоу-син бог долголетия.

[14] Четыре яда — в китайской культуре четыре ядовитых животных: змея, скорпион, сороконожка и ядовитая жаба. Такие узоры встречались на предметах быта, одежде и коврах.

Глава 4 - Справедливость судьи

Громоподобный голос, который невозможно было спутать с чьим-то другим, эхом отозвался в коридорах дворца. Заметив за поворотом дверь, сочащуюся блеклым красным светом, Мо Нян из чистого любопытства заглянул в щелку. За ней угадывались очертания монументального зала, но весь обзор загораживала массивная каменная колонна.

Осторожно приоткрыв дверь, Мо Нян скользнул внутрь и сразу спрятался за колонну. Оглядевшись, он двинулся вперед, перебегая от одной колонны к другой, пока не замер, прижавшись спиной к стене.

В глубине просторного зала на возвышении восседал повелитель Диюя — Мо Ван.

Чуть ниже его стояли низенькие паньгуани, державшие в одной руке массивную Книгу жизни и смерти, а в другой — кисть разграничения[1], занесенную над страницами, словно карающий клинок.

Еще ниже бесконечной вереницей стояли человеческие души. Закованные в тяжелые кандалы, они едва держались на ногах. Некоторые призрачные силуэты были истощены до предела, подуй на них ветер и они рассыплются. У других, покрытых язвами и следами былых пороков, были силы на то, чтобы дрожать, исходить безмолвным плачем и обреченно смотреть в пол.

Среди этого многоликого потока Мо Нян вдруг узнал девчонку-гуя, которую еще недавно угощал чаем в Вансы-чэне. Посреди искаженных ужасом грешников она казалась совсем хрупкой. Покорно сжав пальцами ткань платья, девочка смиренно ждала своей участи.

В бесконечном потоке душ Мо Нян невольно стал выискивать еще лица былых недоброжелателей. «С чего вдруг? — раздраженно подумал он, одергивая себя. — Мне же плевать». Но если участь большинства грешников его и правда не трогала, то вид знакомой девочки заставил его чувствовать себя странно. Хотел бы он встретиться с ней в таком виде? Едва ли. А встретится с Мо Ваном снова? Аналогично. Стыд и страх смешались в груди, и Мо Нян начал медленно, шаг за шагом, отступать в тень, молясь лишь об одном — остаться незамеченным.

В этот момент речь Владыки заставила зал содрогнуться.

— Твои злодеяния перевесили чашу весов.

Перед троном, тяжело дыша и сотрясаясь от ужаса, стоял очередной грешник. Мо Ван смерил его казнящим душу взглядом, в котором не было ни капли жалости.

— Место тебе на мечах! На четыреста лет мук!

Мужчина закричал, умоляя о пощаде, но двое здоровенных демонов-слуг грубо подхватили его под руки. Кандалы с грохотом волочились по каменному полу, пока несчастного утаскивали прочь.

Пользуясь суматохой, Мо Нян попытался бесшумно проскользнуть к двери, через которую пришел. Он уже потянул за кольцо, готовый раствориться в спасительной темноте коридора, как вдруг ручка заклинила. В то же мгновение голос отца пригвоздил его к месту.

— Мой сын! Мо Нян, я вижу тебя. Выходи.

Мо Нян медленно развернулся к трону, надев на лицо свою самую безмятежную улыбку.

— Отец… Как удачно вы меня заметили! Я как раз успел страшно по вам соскучиться, — протянул он с радостью.

— Подойди ближе.

Мо Нян икнул, но ослушаться не посмел. Он опустился на колени перед возвышением, смиренно склонив голову. По очереди прокатилась волна удивленного шепота. Мертвецы во все глаза уставились на него: увидеть в самом сердце преисподней сына Владыки не ожидал никто. Да и о том, что у него вообще снова появился наследник, мало кто догадывался.

— Отец, вы, как всегда, по уши в работе. Прошу прощения, что отвлек.

Мо Ван оперся на подлокотник, окинув сына долгим и оценивающим взглядом.

— Трон Диюя принадлежит мне, и так будет вечно, — ровно произнес он. — Но тебе уже прилично лет и настало время сесть по правую руку от меня и научиться вершить суд.

— Как отец пожелает.

— Принесите ему кресло. — скомандовал Мо Ван слугам.

Вскоре Мо Нян уже сидел по правую руку, вынужденный слушать людские исповеди. О, и чего он только не наслушался за эти часы! Души: мужчины и женщины, немощные старики и безусые юнцы, знатные господа в богатых шелках и нищие в грязных лохмотьях. Все они дрожа от страха перед Владыкой, друг за другом выворачивали наизнанку свою жизнь: признавались в изощренных убийствах, предательствах, подлых изменах и многолетней лжи. Растеряв все остатки человеческого достоинства, они молили о пощаде.

Чем дальше продвигались души, тем меньше Мо Нян слушал чужие грехи. Он то и дело косился на девчонку, прекрасно понимая: несмотря на детский возраст, ее тоже будут судить по всей строгости законов Диюя. И пощады здесь ждать не стоило.

Мо Нян вернулся из своих мыслей лишь когда паньгуань выкрикнул знакомое ему имя. На секунду ему показалось, что он ослышался.

— Ли Цзюнь! Сорок шесть лет. При жизни был младшим чиновником министерства податей. Смерть наступила во время пыток. Обвиняется во взяточничестве и подделке государственных документов!

Мо Нян впился взглядом в осужденного. Ошибки быть не могло — он узнал его, хоть они и не были друзьями. Он был одним из тех, с кем Инь Хэшень когда-то бок о бок сдавал тяжелейшие столичные экзамены на степень цзиньши[3] и тем, кто так не кстати попал ему на глаза во время имперской охоты! Теперь же от былой чиновничьей спеси не осталось и следа.

Паньгуань взмахнул кистью и бесстрастно зачитал приговор.

— Предлагаемое наказание за грехи при жизни: варка в котле четвертого зала, сроком на восемь лет. Владыка, утвердите!

Осужденный упал на колени, пополз к трону, хватая попутно паньгуаней за края их халатов.

— Господин! Помилуйте! — визжал бывший чиновник, давясь слезами, — Все говорят, вы справедливый! Мне сказали, у вас можно просить о снисхождении!

Мо Ван даже не взглянул на него.

— Утверждаю!

Один из стражей поддел несчастного вилами и поднял в воздух. Тот визжал и болтался, как рыба на крючке. Кишки выпали прямо на пол и уборщики, уже приученые к этому, быстренько сложили их в чаны для прокорма адских зверей.

— Господииин….— последнее, что проревел грешник, когда его на вилах отнесли к двери в зал с котлами.

Мо Нян неотрывно смотрел на пустое место, где еще мгновение назад стоял человек, которого он когда-то знал. Удар гонга разорвал гнетущую тишину.

— Следующий! — эхом разнеслось под сводами.

Слуги с грохотом выкатили в самый центр зала узкую и вытянутую железную клетку. Внутри сидел не человек. Существо с серой, покрытой жабрами, кожей, больше походило на обтянутый жилами скелет. Изъеденный кем-то, он выглядел так, будто мог иссохнуть в любую секунду.

— Шуйгуй[2], Ваше Темнейшество, — почтительно доложил один из паньгуаней.

Мо Ван с явным интересом подался вперед, оперевшись на колено:

— Мо Нян, тебе ведь уже доводилось встречаться с шуйгуями?

Разве Мо Ван страдал провалами в памяти?

— Конечно, отец.

— А этот тебе знаком?

— Впервые вижу, — Мо Нян повел плечами. — У Минтуна таких тварей были сотни и тысячи. И все они уродливы одинаково.

Шуйгуй в клетке задергался. Судорожно облизывая потрескавшиеся синие губы, он просунул сквозь прутья костлявую руку, больше похожую на птичью лапу, и прохрипел:

— Во-о-оды…

— Воды тебе? — Мо Ван издевательски рассмеялся, — Чернь Минтуна просит пить! Что ж, проявите милосердие, дайте ему воды.

Он переглянулся с демоном стражником и тот, оскалившись, снял с пояса флягу-горлянку. Он захохотал и выплеснул струю воды прямо на решетку, намеренно проливая большую часть мимо. Шуйгуй заскулил, высунул длинный шершавый язык и принялся исступленно слизывать капли, стекающие вниз.

— Ненавижу этих липких отродий, — прошептал Мо Нян, наблюдая за жалкими попытками водного демона.

И это не было ложью. Шуйгуи действительно вызывали в нем искренний и праведный гнев из-за своего уродства.

— Вот и славно, что ненавидишь. — Мо Ван постучал по подлокотнику, — Раз уж ты взялся постигать искусство справедливого судьи, то вот тебе первое задание на этом поприще. Выслушай доклад.

— Цзан Цзенин, двести лет, — зачитывал паньгуань, водя пальцем по страницам книги. — Утонул насильственно, после чего обратился шуйгуем и пошел в услужение к Минтуну. Был изгнан заклинателем из царства живых. Грехи, совершенные в бытность человеком: при жизни носил личину добродетельного мужа, но когда ближний просил о помощи, отворачивался и притворялся глухим. Трижды давал клятвы и трижды их нарушал, отчего люди потеряли к нему всякую веру. На всяком празднестве искал чем отравить общую радость: на свадьбах поминал смерть, а на днях рождения — немощь и болезни. Пользуясь своей грамотностью, обманывал простаков и умышленно писал под диктовку лживые письма.

Паньгуань поднял взгляд на владыку:

— Наказание, согласно уложениям Диюя: варка в котле четвертого зала сроком в тридцать лет, до полного очищения от земных грехов. Однако, стоит учесть, что мелкие прегрешения человеческой жизни стократно приумножились верной службой тому, кто сеял истинное зло.

Паньгуаню поднесли слуги свиток и он зачитал:

— Грехи, совершенные в обличье шуйгуя: ведая о чудовищных злодеяниях своего господина Минтуна, не донес Небесной канцелярии и не оставил службы. Не пролив лично ни единой капли крови, омывал свои кисти в крови жертв господина. Без дозволения пересек границу между царством живых и мертвых, поправ порядок. Наконец, водами Минтуна до сих пор пахнет от его иссохшей кожи — даже сюда, в Диюй, эта тварь принесла с собой болотную гниль.

Повелитель преисподни повернулся к Мо Няню, который внимательно слушал обвинение.

— Твоя первая задача как младшего судьи: выбери ему наказание, соразмерное проступкам.

В голове Мо Няна вихрем пронеслись кошмарные образы, которые он увидел на улицах Диюя и воображение дополнило их еще сверх меры: ржавые крючья, раскаленные иглы, щипцы для вырывания языков, острые колья и кипящие котлы. Истерзанная плоть, содранная кожа, горы расколотых черепов…

К горлу Мо Няна сокрушительной волной подкатила тошнота. Чтобы скрыть слабость, он заставил себя попробовать отнестись к этому, как к работе:

— Я могу подойти к нему?

— Делай то, что считаешь нужным.

Завидев приближающегося принца, шуйгуй в клетке испуганно заскулил, будто он был животным, сжался и закрыл голову руками.

Только подойдя вплотную к железным прутьям, Мо Нян заметил его руки. Пальцы демона были переломаны и срослись криво, узловато — вылитые корни старого дерева. Но на среднем пальце правой руки, посреди шрамов и трупных пятен, выделялась застарелая мозоль. Такая бывает лишь у тех, кто десятилетиями не выпускал из рук кисть.

«Как у меня» — подумал Мо Нян.

Писарь. Этот уродливый, пахнущий болотной тиной шуйгуй в прошлой жизни был ученым, чиновником или каллиграфом. На мгновение перед глазами Мо Няна вместо этих узловатых когтей возникли совсем другие руки — тонкие, грубые, сжимающие бамбуковую трость. Вспомнилось, как жестоко учитель бил его по пальцам за каждую кривую черточку в иероглифе. Быть может, именно благодаря этим побоям бывший Инь Хэшень и прославился своим безупречным почерком…

— Воды ему еще дайте, — приказал Мо Нян, не оборачиваясь к отцу.

Голос прозвучал на удивление ровно, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Демоны-стражники ухмыльнулись, собираясь снова выплеснуть воду на решетку, но Мо Нян перехватил горлянку и впихнул ее прямо в костлявые пальцы шуйгуя.

— Нормально воды подайте! — прикрикнул он на стражу, пока шуйгуй жадно пил.

Он заставил себя повернуться лицом к царственному родителю:

— Я хочу опробовать один свой метод, отец.

Мо Ван заинтересованно склонил голову набок:

— Что же ты предлагаешь, сын?

— Он был подчиненным Минтуна и наверняка привык к самым изощренным пыткам своего хозяина. Телесной болью его не удивить. Знаете, какое наказание действительно сокрушит и унизит его, вынудив вечно раскаиваться в своих грехах? — Мо Нян повернулся к палачам, — Принесите сюда письменный стол! И самую тонкую кисть для каллиграфии!

У палачей отвисли челюсти, даже сам Мо Ван чуть удивленно приподнял бровь.

— Стол? — недоверчиво отозвался один из демонов.

— Стол, бумагу и чернила! Живо! — прикрикнул Мо Нян.

Когда слуги притащили маленький письменный столик, принц повелел:

— Посадите его. И дайте в руки кисть.

Шуйгуя, который ничего не понимал и ждал подвоха, вытащили из клетки и усадили за стол. В его дрожащую ладонь вложили тонкую кисточку. Выглядело это до смешного абсурдно.

— А теперь слушай свой приговор, пес, — надменно процедил Мо Нян, нависая над столом. — Ты будешь переписывать «Уложение Диюя». Все тома. От графика проветривания до имен всех паньгуаней и апанов, словом, все, что там написано! Если ты посадишь хоть одну кляксу, если хоть один иероглиф будет недостаточно изящным, то начнешь переписывать том заново.

Мо Нян повернулся к отцу с торжествующим взглядом:

— Пусть он сидит так, пока не завершит все сто томов. Пусть рутина и вечное унижение сожрут его разум.

Мо Ван смотрел на скрюченного за столом шуйгуя, который неумело и жалко пытался удержать кисточку переломанными пальцами. А потом Владыка Ада расхохотался. Смех был таким раскатистым, что с потолка посыпался камень.

— Аха-ха-ха! Какая великолепная, извращенная жестокость! — Мо Ван был готов ему аплодировать, — Минтун взбесится, когда узнает, во что ты превратил его прислужника! Ты превзошел мои ожидания, Мо Нян. О! — вдохновился он, — А если он напишет неправильно иероглиф — то мы ему будем отрубать по фаланге пальца.

— Тогда ему будет нечем писать. — отозвался принц.

— На что ему ноги? — будто пропел Владыка, — Пусть пишет пальцами ног. Все равно от него красоты никто не ждет. Главное не результат, а процесс мучения.

— И все же я хочу настоять на том, чтобы он старался писать красиво, — Мо Нян не отступил, даже наоборот, он выпрямился, чеканя слова, как на императорском приеме. — Если он станет малевать ногами, это будет просто глупая возня с чернилами и кисточкой. Истинное наказание для каллиграфа — это заставить его стремиться к недостижимому совершенству. Пусть переписывает свиток за свитком, добиваясь безупречной красоты, зная, что любая, даже самая крошечная помарка перечеркнет недели его адского труда. Позволь мне наказать его своим методом, отец.

Шуйгуй сидел за столиком, оцепенев от ужаса. Он переводил взгляд с изящной кисти в своих костлявых ладонях на девственно чистый лист бумаги, а затем поднял на Мо Няна неверующий взгляд. В его воспаленных глазницах вдруг блеснула влага — злая ирония для иссохшего шуйгуя, из которого только что вымоленная вода теперь выходила слезами. Была ли это немая благодарность за спасение от кипящего котла или осознание того, что отныне ему действительно, дабы уйти на перерождение нужно переписать лишь сто томов адской бюрократии?

— Спасибо… Спасибо, господин… — едва слышно пролепетал демон, преданно глядя на принца.

Мо Нян внутренне похолодел.

«Заткнись, идиот. Просто молчи и пиши!»

Не успела соленая капля из глаз водного демона упасть на бумагу, как голос Мо Вана в мгновение ока утратил всякое веселье, налившись пугающей тяжестью.

— Сын, ты никак не изменился. Ты все так же жалеешь тех, кто не заслуживает этого. Тебе нужно становиться жестче, если ты хочешь удержать этот трон после меня, — он нахмурился, глядя на шуйгуя, — Что эта тварь там лепечет?

Один из паньгуаней, подавшись к столику, прислушался и тут же доложил: — Владыка, он благодарит молодого принца за проявленную милость!

— Мо Нян.

От того, как ровно отец произнес его имя, у Мо Няна перехватило дыхание. Он вздрогнул, не смея поднять глаз.

— Раз это ничтожество сочло твой приговор милостью, значит, это не наказание. Исправь свою ошибку. Сломай ему все пальцы. Прямо сейчас.

Мо Нян перевел взгляд на отца — тот лишь снисходительно улыбался в ответ. Внешне принц оставался неподвижен, но его руки, скрытые в широких рукавах, предательски дрожали.

— Я…я… не могу это сделать.

— Почему?

— Отец, ты назначил меня судьей, но не палачом. Мое дело вынести вердикт, а исполнять его должны слуги.

— Ты боишься? — Владыка Ада усмехнулся, паньгуани тоже подхватили тихие смешки. — Какой пример ты подаешь нашим подданным? Разве должен наследник преисподней быть тряпкой? Твой приговор оказался слаб, Мо Нян. Смой этот позор сам.

Мо Нян смотрел на него и осознавал, что если он отступит, “добрый” отец уничтожит его прямо здесь, перед этой многоликой толпой.

Борясь с подкатывающей к горлу тошнотой, Мо Нян тяжело вздохнул и перевел взгляд на жалкую фигуру за столом. Он сделал медленный шаг вперед. Заметив его приближение, шуйгуй испуганно сжался, вжал голову в плечи и крепко зажмурил воспаленные глаза.

Принц зажмурился и с яростным остервенением вдавил тяжелый сапог в ладонь шуйгуя, ломая узловатые пальцы.

Зал захлестнул истошный вопль. Корчась от боли и заходясь в рыданиях, демон повалился на стол. Перевернулась тушечница и чернила растеклись по чистому листу.

Мо Нян отпрянул, едва сдерживая рвотный позыв. Он не прикасался к твари руками, но ему казалось, что его ладони по самые локти измазаны в липкой болотной тине. В ушах до сих пор стоял мерзкий хруст ломающихся костей.

Стараясь не смотреть на искалеченного писаря, он двинулся обратно к креслу.

Никакого триумфа от того, что он доказал отцу свою жестокость, Мо Нян не испытывал. Внутри него разлилось лишь опустошающее отвращение к самому себе и к этому проклятому месту, которое с такой легкостью перемалывало все человеческое, что в нем оставалось. Его собственный изворотливый ум, былая чиновничья изворотливость — всё это обернулось против него самого.

Слуга ударил в гонг.

— Следующий!

Мо Нян медленно поднимался обратно по каменным ступеням. Под парадным халатом взмокла спина. Она нестерпимо чесалась — именно там, где чужая кожа врастала глубже всего.

Вернувшись в свое кресло по правую руку от Владыки, Мо Нян вновь надел маску преданного сына. Он напустил на себя вид глубокой сосредоточенности, якобы с живым интересом наблюдая, как Мо Ван распределяет муки.

Первый грешник…утопление в котлах с человеческими отходами. Второй… сдираемая кожа. Третий… сжираемый огромной саранчой. Четвертый… резка на мелкие кусочки. Снова удар гонга. Снова крики.

И вот подошла очередь девочки.

Паньгуань раскрыл Книгу Жизни и Смерти на нужной странице. В его сухом чтении история девочки зазвучала так же зловеще и грязно, как преступления закоренелых убийц:

— Лянь Юйси, одиннадцать лет. Смерть в результате удушения собственным отцом. Погребена по всем земным заповедям. Обвиняется в скрывании злых умыслов и постоянной лжи родителям, дабы утаивать свои проступки в страхе получить наказание. В том, что завидовала младшему брату, которого отец бил реже, и втайне желала ему погибели. В том, что крала еду с алтаря предков. В том, что разбила фамильную чашу и трусливо свалила вину на брата. Наконец, в том, что в приступе гнева толкнула брата с лестницы, после чего сбежала и спряталась, не позвав на помощь. Из-за ее молчания лекаря позвали слишком поздно, и мальчик остался калекой на всю жизнь.

Паньгуань перевернул страницу, его палец с длинным когтем провел по последней строчке: — Наказание согласно уложению Диюя: десять лет в кипящем котле четвертого зала. После рекомендуется перерождение в бессловесное животное, служащее людям. Скотину или собаку, без права возвращения в человеческое тело еще три перерождения.

Мо Ван лениво повернулся к сыну, в его глазах заплясали огоньки:

— Ну что, Мо Нян? Ты у нас младший судья, тебе и выбирать окончательную меру наказания. Не смотри, что она ребенок. Змееныши творят зло с тем же упоением, что и взрослые гады, а когда вырастают — степень их злодеяний лишь множится. К тому же, по законам Поднебесной, отец имел полное право распоряжаться ее жизнью. Раз он ее удавил, значит, было за что.

Девочка дрожала, как осиновый лист на ветру. В груди у принца что-то болезненно скреблось. Он слишком хорошо знал, на какие чудовищные вещи способны дети, выросшие в удушливой родительской нелюбви. Разве этот ребенок не заслуживал хотя бы капли тепла при жизни, прежде чем стать монстром?

— Дай мне подумать, о Владыка, — произнес Мо Нян.

Тому, кто в мире живых почти всегда сам находился на скамье подсудимых, было невыносимо трудно примерять на себя платье судьи с сечжи[4].

Он спустился к Лянь Юйси. Девочка в ужасе отшатнулась, едва не упав. Ее можно было понять: каково это — сначала пить чай в Вансы-чэне, заваренный руками ловкого, улыбчивого мастера, а потом увидеть, как этот мастер по щелчку пальцев превращается в безжалостного принца Преисподней?

Мо Нян протянул руку, намереваясь взять Книгу Жизни и Смерти из рук старшего паньгуаня, но тот отпрянул, прижав тяжелый фолиант к груди с неожиданной для толстяка прытью.

— Только судейский чин имеет право держать Книгу, господин, — забормотал он. — Таков регламент. Нарушать нельзя.

Мо Нян едва заметно вскинул бровь. «Надо же! Сколько столетий прошло с тех пор, как Сунь Укун вычеркнул свою обезьянью семейку, а местная канцелярия до сих пор вздрагивает при любой попытке прикоснуться к книге. Страх перед той бешеной обезьяной въелся этих шапочников намертво».

— В таком случае, судейский чин, слушай меня внимательно, — не стал спорить Мо Нян. — Переверни на страницу назад.

Паньгуань поспешно зашуршал желтыми листами. Мо Нян склонился над Книгой, делая вид, что совершенно беспристрастно проверяет детали земной жизни грешницы.

— Она оставила брата калекой, — негромко рассуждал он, ведя пальцем по строчкам иероглифов. — Ее отца уже ожидает смертная казнь в мире живых, по прямому приказу…Жун…

Мо Нян осекся. Сердце пропустило удар, перед глазами на мгновение все поплыло, удушливый зал Диюя смазался. Он прочитал абсолютно точно имя Жун Даэржуна.

На долю секунды Мо Нян явственно ощутил запах сухой травы, обласканной солнцем, и вкус чая с молоком. Шмыгнул носом и сглотнул.

Одно дело — мысленно проговаривать это имя себе под нос, другое — уцепиться за его существование в таких обстоятельствах. Эржун там, наверху, под солнцем, вершил свое земное правосудие и отправлял убийцу на плаху. А сам Мо Нян был сейчас правой рукой Повелителя Ада и держал в руках душу дочери этого убийцы.

Словно два мира…

С трудом остановив наплывающую на губы улыбку, Мо Нян заговорил вновь, сделав вид, будто это имя ничего для него не значит.

— Я все понял. Паньгуань судит лишь следствие, о Владыка, совершенно забывая о причине, — Мо Нян выпрямился, расправив плечи. — Вспомним каноны. Отец — это небо для своих домочадцев, их первый наставник и государь. Из его великодушия рождается послушание младших. Но что мы видим здесь? Отец Лянь Юйси сам нарушил священные отношения между родителем и ребенком. Он возвысил одного ребенка и лишил защиты другого, посеяв в мыслях дочери зависть и обиду. Лянь Юйси стала лишь заложницей векового уклада, в котором рождение дочери считают бременем, и она просто вернула миру ту жестокость, которую впитала с младенчества.

Мо Нян чеканил каждое слово, глядя на притихшего паньгуаня:

— Вы ищете злой умысел в действиях одиннадцатилетнего ребенка? Нелепость. Девочка совершила проступок из-за незрелости ума, свойственной ее возрасту. Она толкнула брата в порыве глупой обиды, не имея ни малейшего понятия о тяжести земных последствий, не зная, что ломает ему жизнь. Если исток мутен, то и поток не будет чистым Настоящий виновник здесь — отец, и кара преисподней должна пасть на его голову. Земной суд уже отправляет мерзавца на плаху, откуда его душа явится прямиком в конец этой очереди.

Он снова перевел взгляд на Лянь Юйси, но в его глазах не было жалости:

— Наказывать этот незрелый ум десятью годами пыток в котлах не имеет смысла. Девчонка лишь кривое зеркало своего отца. Раз она из-за глупости сделала брата калекой, справедливость требует равенства, а не слепой ярости. Нам следует помнить о том, что казнь ее отца оставила семью без средств к существованию. Мать и малолетний калека обречены влачить жалкое существование на земле. Справедливо ли, что виновница их бед будет просто греться в наших котлах, пока ее родные голодают? И долг этой девчонки, ставшей причиной гибели отца, — делом возместить родным этот ущерб.

— И каково твое решение? — спросил Мо Ван.

— Вина Лянь Юйси слишком велика, чтобы позволить ей вернуться в людском обличье. Пусть переродится преданной собакой — это существо полезное. Отныне ее долей станет подчинение чужой воле: она будет охранять дом, безропотно сносить побои и жить впроголодь. Узнает цену преданности и покорности. — он устремил серьезный взгляд на отца, — Отправить ее на перерождение в обличье пса!

— Но позвольте, господин! — тут же вклинился паньгуань, подобострастно кланясь. — Душу грешницы непременно нужно истязать! Она должна на своей шкуре прочувствовать, что поступила скверно! Без наказания в Диюе никак нельзя!

Мо Ван согласно кивнул, его острый подбородок опустился на ладонь:

— Он говорит верно, сын. Если бы мы отправляли на перерождение каждого, кто настрадался при жизни, кто бы тогда варился у нас в котлах? Диюй требует страданий.

Мо Нян посмотрел на худые запястья девочки и мысленно представил вспыхивающее и лопающееся в кипящем масле детское тело. Этот вид его совершенно не обрадовал.

— В таком случае, о Владыка, предлагаю другую идею, — на весь зал говорил Мо Нян. — В котле она отмучается десять лет и, переродившись, страдания наверняка забудет. Какая в этом польза для ее духа? Вместо этого можно сломать ей руку прямо сейчас и оставить во дворце на три года в качестве прислуги для самых мелких поручений, чтобы при перерождении память ее частично хранила это время. Пусть она на своей шкуре узнает, каково это быть неполноценным человеком, калекой. Каждый день, таская книги одной рукой под присмотром паньгуаней, она будет помнить о своем грехе перед братом.

Мо Нян не искал жестокости ради жестокости. Он пытался восстановить справедливость единственным верным путем — через сострадание, рожденное из собственной боли. Вот только смогла ли маленькая девочка понять его?

Пошли переговоры паньгуаней.

«Слишком мягко! Принц явно пожалел девчонку!»

Но Мо Ван, выслушав доводы, был удовлетворен:

— Тонко мыслишь, Мо Нян. Мне нравится этот подход. Да будет так!

Слуга ударил в гонг:

— Следующий!

Мо Нян опустил глаза, стараясь не смотреть на Лянь Юйси. Демон-страж взял ее за плечо и повел к одной из боковых дверей, где ждал суровый апан. Перед тем как исчезнуть в темноте прохода, девочка обернулась. Она бросила на Мо Няня последний взгляд. Её глаза казались ему прозрачнее чистой воды.

Для нее доброжелательный мастер чая из Вансы-чэна окончательно исчез, превратившись в еще одного безжалостного монстра, который только что хладнокровно приказал сломать ей руку. Вряд ли она думала, что этот мастер только что спас ее.

Вечное судилище затихает лишь по воле Мо Вана. Прочитав на лице сына глубокую усталость, он взмахом руки отпустил свиту и заговорил с Мо Няном.

— Ты хорошо держался сегодня. Отдыхай. И запомни: в Диюе невиновных не бывает. Каждый получит свое, какими бы благими намерениями ни выстилал свою дорогу.

Мо Нян едва разбирал слова отца. Коротко кивнув, он из последних сил был подхвачен какими-то слугами и так дошел до своих покоев. Бессильно привалился затылком к закрывшейся двери. Голова буквально трещала по швам, а доносящийся со всех сторон невыносимый гул страданий Диюя лишь усиливал эту боль.

Он закрыл глаза и принялся медленно тереть ноющие виски.

«Старушка Мэн, подожди меня, скоро я напою тебя горячим чаем… или ты меня — отменный супом.»

[1] Кисть разграничения — магический инструмент подземных судей. Ею паньгуани вносят исправления в Книгу жизни и смерти, выносят приговоры, утверждают сроки наказаний или вычеркивают имена, определяя дальнейшую судьбу души.

[2] Шуйгуй (水鬼) — буквально «водяной призрак». В китайском фольклоре это дух человека, который утонул (или был утоплен). Считается, что такая душа заперта в воде и обречена на страдания, пока не затянет на свое место живого человека, чтобы освободиться для перерождения.

[3] Степень цзиньши — высшая ученая степень в системе государственных имперских экзаменов древнего Китая. Тот, кто сдавал этот экзамен, получал право на элитные должности в столице.

[4] Сечжи — существо, напоминающее льва с одним рогом. По легенде, этот зверь мгновенно распознавал ложь и нападал на виновных, поэтому его изображение на халате служило главным знаком отличия судей и высших следователей-цензоров.

Глава 5 - Отвар забвения Мэнпо

Все в Поднебесной знают: пройдя судилище Яньло-вана, отмучившись в залах Диюя и, наконец, искупив все до последнего свои грехи, душа направляется к мосту Найхэ. Там, на краю последней переправы, стоит старушка Мэн[1] и варит отвар пяти вкусов из человеческих слез. Восемь их видов собирает она: слезу рождения, что проливает младенец, появляясь на свет; слезу старости из усталых глаз; горькую слезу разбитой судьбы; слезу сожаления о непоправимых ошибках; тоскливую слезу разлуки; слезу болезни, истекшую на смертном одре; слезу расставания, когда душа покидает тело, а близкие еще держат за холодную руку. И самую горькую слезу — ее собственную.

При жизни старушку звали Мэн Цзяннюй, и была она женой человека бедного. Их любовь была крепка и не хотели они расставаться друг с другом, но вскоре после долгожданной свадьбы ее мужа забрали на строительство Великой стены. Долгие месяцы ждала жена его, а когда наступили холода и она не получила от него ни единого письма, собрала теплую одежду и отправилась в путь на север.

Пешком пересекла Мэн Цзяннюй равнинные провинции и горные перевалы, питаясь лишь тем, что удавалось найти на пути. Подобно мудрому Шэнь-нуну, она научилась безошибочно отличать съедобные травы и листья от смертоносного яда.

В самые лютые морозы изнуренная женщина наконец достигла Великой стены, где узнала, что мужа давно не было в живых. Надорвавшись на каторжной стройке, упал без сил всего через месяц после прибытия, и его тело замуровали прямо в стену.

Тогда Мэн Цзяннюй упала на колени и заплакала. Плакала так горько и так долго, что часть стены не выдержала, сама треснула и обрушилась, явив кости мужа. Несчастная прижала безжизненные останки к себе и завыла раненым зверем. Любимого было уже не вернуть, а жгучая боль внутри только разгоралась.

Когда прах предали земле, исполнив все священные ритуалы, вдова произнесла: «Теперь у меня не осталось никого в этом мире... Мне остается лишь одно — умереть!»

Чтобы избавиться от невыносимой душевной боли, она набрала трав, выплакала свои слезы в чан и сварила отвар, заставляющий забыть прошлое.

Тронутый ее верностью и страданиями, Яньло-ван освободил Мэн Цзяннюй от перерождений и поставил на мосту Найхэ встречать души, уходящие в новую жизнь. Теперь она не помнила ни имени мужа, ни то как горько плакала по нему, помнила лишь рецепт спасительного отвара. И черпала из чана, и наливала каждому, кто подходил.

Пара глотков его и не было больше ни памяти, ни сожалений.

Инь Хэшень стоял перед ней один, чуть улыбаясь.

— Рад вас видеть, госпожа Мэн. Время к вам благосклонно.

Перед ним была дева красивая и юная, чертами лица напоминающая его шицзе, совсем не тот образ морщинистой старушки, который рисовали в Поднебесной.

— Знаете, при жизни мне довелось хлебнуть и боли, и горя, — продолжил чайный мастер. — Хотя, признаться, такой человек, как я, все это честно заслужил.

— Хочешь ли ты забыть былые дни? — она подняла на него белые, лишенные зрачков глаза.

Губы Инь Хэшеня дрогнули.

— А разве у меня есть выбор?

Дева Мэн молчаливо потянула уголки губ вверх. Она знала ответ, и сам он не питал иллюзий. Впрочем, выбор оставался всегда. Можно развернуться и уйти обратно, туда, где разъяренный Мо Ван ждет с распростертыми объятиями, в которых скрыты заточенные ножи. Можно попытаться снова схитрить, извернуться и обмануться еще раз. Но силы иссякли. Горько вздохнув, Инь Хэшень не без иронии подумал, что всякий раз сладкую смерть ему даруют именно женщины. С этими словами он послушно протянул ладони:

— Налейте.

Дева Мэн зачерпнула отвар и подала ему. Пальцы свело от холода глиняной чаши. Первый же глоток принес совершенно незнакомый, ни на что не похожий вкус. Жизнь пролетела перед ним.

С верным другом по реке в далекой юности спускался,

Я, тот парень что судьбе своей никак во лжи не сознавался.

Форму я любую мог по щелчку пальцев обрести,

И путь мой был соткан лишь из гордости.

А она... Оставалась так же прекрасна,

Не тронута грозой той ненастной,

Что поселилась в сердце у меня.

В памяти играли ярко краски

Тех дней, что все еще сверкали счастьем.

В поблекшей памяти ненастий,

Я будто снова жизни вашей часть.

Я помнил дни, когда мы были вместе,

Когда не дул еще тот переменный ветер.

Теперь один я в этом целом свете,

Горюющий о собственной забытой смерти.

Проснуться б в тот заветный час...

Забыть все черные обиды

И крепко крепко просто…обнять вас.

Но смог бы я вернуться в те забытые края

И душою смертной тревожных мыслей не тая

Пройтись той троицей друзей заветной

По тем местам где нет сейчас меня?

Из легких воздух выдув, границы совести пройдя.

Решился бы я крикнуть, с ума сходя?

Несбыточное, горькое: люблю, прощай...забудь меня.

Была бы встреча наша как закат или рассвет?

Смогли бы вы принять обратно, словно брата,

Увидеть прежнего, веселого, чей смех

Звучал задорно где-то здесь когда-то?

Смогли бы бурю горечи унять,

Чтоб, как и прежде, до конца друг друга понимать?

Но, зубами не скрипя, ответ грустный и до боли очевидный.

Увидеться не сможем, выбор мой сегодня незавидный.

Суп Мэнпо я выпью и забуду жизнь свою и стыд.

И пока путь вперед еще открыт,

Уйду я в вечность, голову подняв,

Свой облик истинный в последний раз приняв.

И там, за гранью памяти и лет,

Оставлю я и плоть, и имя, и скелет.

Забуду чем дышал, за что себя корил,

Чем дорожил, кого любил, о ком тужил.

И ветер огненный, что в спину мне летел,

Стирая все, о чем скорбел,

Уляжется золой, забыв и сам зачем горел.

Я больше не знаю ни зла, ни участья,

Не помню попыток ненужного счастья.

И даже не вспомню, как ты когда-то звала...

Здесь кончится все.

Навсегда.

Без меня.

Улыбка застыла на лице, ноги подкосились, и тело рухнуло. Вот и все, спета песенка.

***

Мо Нян открыл глаза и не ощутил во рту ни горечи, ни сладости. Лишь сухость. Значит, морок. Сон, до боли похожий на бред тоскующего любовника по живой любовнице. Неужели просто игра ума? И разве мертвые видят сны?

Стряхнув с себя остатки сна, он принял решение: он доберется до старушки Мэн в Диюе во что бы то ни стало.

Но чтобы разыскать её, для начала нужно было выбраться из лабиринта дворцовых коридоров и залов. Прошлая попытка чуть ли не обернулась для него крахом. Поразмыслив, он перевел взгляд на дверь. Прислушался к шорохам за ней, шагнул ближе и решительно потянул ручку на себя. Дежурившие в коридоре слуги встрепенулись и тут же согнулись в поклоне.

— Ваша темность!

— Что вы тут делаете? — Мо Нян недовольно покосился на них.

— Ждем, пока вам понадобится наша помощь!

— Принц, — заалел карлик, — все во дворце обсуждают ваши первые дела в суде. Изощренная пытка каллиграфией показалась лордам Диюя очень изобретательной! Вы настоящий сын Мо Вана!

— А что, я им не был? — вскинул голову Мо Нян.

Слуги нервно переглянулись, икнув:

— Что вы, принц, говорите…

Он махнул рукой:

— У меня появилась идея. Раз уж меня признали как гениального изобретателя, стоит оправдать репутацию. Вы недавно говорили, что я сам могу проводить реформы.

— Да! — они закивали.

— Тогда я хочу лично спуститься в город и посмотреть на залы Диюя, дабы улучшить проходимость грешников.

— Как пожелаете, Ваша Темность, — улыбались прислужники, — мы вас проводим.

К его счастью, адская бюрократия до смешного напоминала дворцовую канцелярию Као, так что он не мог не похвалить самого себя. За те годы, что он провел при дворе Као Луньюэ, он выучил чиновничью графоманию до последней черточки. Здесь Мо Нян чувствовал себя как рыба в воде.

Спускаться по ступеням оказалось едва ли не труднее, чем подниматься. Склон был крутой, Юду лежал перед Мо Няном как на ладони, и отовсюду поднимались зловонные испарения и дым. Красного в Диюе было столько, что рябило в глазах. А опускать взгляд на ступени из сплющенных ногтей грешников не хотелось вовсе. Мо Нян шел осторожно, щурясь от страха: стоило лишь оступиться и он пролетит все ступени до самого низа, разбившись вдребезги.

Слуги, наблюдая, как он с трудом ступает вниз с закрытыми глазами, предложили:

— Если господин пожелает, мы можем воспользоваться подъемником.

— …

Мо Нян моргнул.

— У вас все это время был подъемник?

И ведь этот демон Мо Ван заставил его подниматься по этим ступеням пешком!

Они поехали вниз на подъемнике.

Ближе всех залов ко дворцу был четвертый, туда отправляли чаще всего. Ступив на мост, Мо Нян чуть не обжегся сгустком горячего масла, бурлящего в огромном чугунном чане, который располагался под мостом. В воздухе стоял невыносимый запах паленого мяса и запекшейся крови, а снизу непрерывно доносился гул страданий из тысяч глоток. Он чувствовал, как у него начинали дергаться глаз и раскалываться голова от этих истошных воплей.

Но перед главным надзирателем зала он явился истинным наследником своего отца — строгим и не ведающим страха.

— Ваша Темность, здесь все идет, как и требовал Владыка Мо. Теперь мы варим в одном котле не пятьсот, а тысячу грешников одновременно! Работаем без сна и отдыха, крики не умолкают ни на секунду! — встав на колени, гордо отрапортовал главный надзиратель. Жирный демон с фартуком, сотканный из кусков человеческой кожи.

Демон расплылся в улыбке, ожидая похвалы от принца.

— Вы запихали тысячу человек в один чан? И вы этим гордитесь? — с недоумением промолвил Мо Нян, брезгливо постукивая пальцами по перилам.

Улыбка сползла с лица надзирателя, почувствовав себя пристыженным, он поднял взгляд. В зеленых глазах принца читалось бесконечное презрение.

— В-ваша Темность?

— Вы некомпетентные бестолочи! — Мо Нян закатывал глаза, — Тысяча человек в котле…непрерывные крики…работа без отдыха...— он стукнул кулаком по перилам, — Вы хоть слышите, как это банально звучит?! Вы убиваете весь смысл наказания! — он гневно вздохнул, — Записывайте новые правила. Первое: половина дней выходные. Для всех в этом зале!

Надзиратель, да и слуги вылупились так, будто у него только что выросла вторая голова.

— Вы...выходные? Для нас?! Для грешников?! — пискнул апан, мешающий огромным черпаком масло в чане. — За такое Владыка Мо нас самих закинет в чан!

— Ваша Темность, это так милосердно…

— Милосердно? — Мо Нян издал короткий смешок, от которого у демонов похолодела кровь. — О, тупоголовые создания, если вы пытаете их все время, они привыкают. А выходные дни дают им ощущение надежды, что их помилуют! И каков их ужас будет, когда их надежды порушатся.

Демон в фартуке осознал свою глупость:

— Ломать их надежду... снова и снова... — пробубнил он, и по его лицу потекли слезы чистого садистского восхищения. — Диюйские бездны, Ваша Темность, это гениально!

— Запишите это. — кивнул Мо Нян, чуть лыбясь тому, что его неординарные идеи одобрили.

Главный надзиратель аккуратно записал это на своем фартуке, затем снова поднял взгляд на принца.

— И второе. Вы кидаете их в чан и варите кучами, будто они раки. Это просто отвратительно некрасиво! — продолжил Мо Нян, с отвращением указывая на фартук демона. — Наведите здесь абсолютную чистоту. Вычистите чан! Меня уже тошнит от запаха, вида кишок на перилах и луж жира и крови под ногами.

Надзиратель заморгал, не понимая.

— Но, Ваша Темность, грешники же все равно все испачкают…

— Именно! Если свинья живет в грязи, она не мучается от нее, она к ней привыкла. Но помести свинью в императорский зал и каждый миг, проведенный среди чистоты и позолоты, будет для нее пыткой. Она будет понимать: я здесь грязное пятно. Итак, я хочу, чтобы они страдали в идеальной чистоте!

Раздался грохот. Это один из апанов не выдержал и рухнул в обморок от переизбытка эмоций. Остальные бросились на колени, колотясь лбами о мост.

— О Диюйские бездны! — задыхаясь от восторга, бормотали все собравшиеся вокруг принца. — Его Темность идет вровень с самим Владыкой по жестокости! Мы были слепцами, не завидев в нем этот потенциал изначально!

— О, великий и ужасный Мо Нян нагнет всю Поднебесную!

— Император Као упадет перед ним на колени и будет молить о милости!

— А он насадит его на раскаленный вертел и заставит петь хвалебные оды!

— Немедленно! — рявкнул главный надзиратель на своих апанов. — Вы слышали его? Взяли тряпки и вылизали все до блеска! И чтобы запомнили, завтра (что бы это в аду не значило) мы отдыхаем. Всем заткнуться, ни единого вопля! Принцу нужен покой для создания новых пыток!

Мо Нян только что ввел в аду выходные и заставил соблюдать чистоту — за это его признали великим злодеем. Однако, он сделал это с единственной целью: если сделать все красивым, то ужас станет переносимым.

Ох, если бы его бывший друг увидел это сейчас, то назвал бы бесовщиной и пошел рубить головы демонам. А может, даже бы усмехнулся и сказал: «Я всегда от тебя именно этого и ожидал!» Впрочем, какая разница. Тот друг его ненавидит, и правильно делает.

Они шли дальше, через навесные мосты над Юду, в другой зал. Слуги, семеня за ним сзади, то и дело лепетали разные восхищения за спиной.

— Господин великолепен!

— Принц унаследовал самые лучшие качества нашего владыки… — пробубнил младший слуга.

— У Владыки Мо все качества лучшие! — треснул слугу по голове старший.

Мо Нян остановился и повернулся к ним. Вид его лица чуть припугнул слуг. Оно было серьезным!

— Вы определили? — спросил Мо Нян строго.

— Что, господин, просим прощения?

— Я сказал не подходить ко мне, пока не узнаете кто меня родил.

Слуги переглянулись, словно проглотив языки. Эти черти явно что-то знали, но не хотели ему говорить…

— Ваша Темность, нам, простым прислужникам в Диюе, не положено знать такое.

То есть как его одевать маленького беспомощного создания, так да? А как с матерью знакомится, так нет? Что ж, видать Мо Ван действительно сам его родил, раз это такая страшная тайна!

— Тогда, будьте добры, не ходите за мной.

Опешив, они один за другим начали его уговаривать:

— Но господин! Это невозможно, мы ваши слуги! Мы должны вам служить! Что мы будем делать как не это?

— А что вы делали пока меня тут не было? Этим же и займитесь. Никакого от вас толка, только голову мою раскалываете своими лепетаниями под ухо. Вы ничем от этих горланящих грешников не отличаетесь!

Слуги пискнули, когда яросные ядовито-зеленые глаза устремились на них, и они мигом покинули принца.

Оставшись один, Мо Нян поправил воротник халата, на его лицо наплыло радостное выражение. Удалось.

В спокойном одиночестве принц Мо Нян, миновав остальные залы Диюя, спустился в Юду.

Его искренне удивляло то, как функционировал ад. Почти все здесь было устроено как в мире живых. В подземном городе работали постоялые дворы, где обитатели могли перевести дух, и шумел рынок. Там ритуальные бумажные деньги, сожженные родственниками, обретали плотность и вес, превращаясь в звонкую валюту для покупки всевозможных товаров. Торговали по-разному: один демон взвешивал сушеные внутренности, другой раскинул прямо на земле связки украшений из костей, третий перекрикивал толпу, расхваливая свои фирменные зубные серьги.

Сами улицы казались ему причудливыми. Узкие, изломанные переулки, стиснутые домами, налепленными друг на друга криво. Одни врастали в скальные своды, другие нависали над головой, смыкаясь верхними этажами так тесно, что пространства над головой не было вовсе. В густом, тяжелом воздухе витал едкий запах табака, смешанный с чем-то неуловимо гнилостным.

Этот кривоватый город населял в основном всякий сброд: демоны-прислужники Мо Вана; души, у которых выдалась передышка между пытками; и те, кто после перенесенных мук наотрез отказался перерождаться. Внешность местных обитателей пестрила разнообразием. Одни казались почти людьми, другие едва сохраняли человеческие черты, а третьи и вовсе представляли собой нечто, стремящееся к полной бесформенности — они выглядели даже более призрачными, чем те души, что уже испили суп забвения из рук Мэнпо. Все они текли по улицам сплошным потоком, задевая друг друга плечами, локтями, хвостами.

В одном углу стояла музыкальная труппа. Музыканты играли на натянутых жилах грешников, и били бедренными костями по барабанам из человеческой кожи.

Над всей этой суетой, выступая из сумерек, нависали различные вывески: полустертая надпись «Постоялый двор Драконья пасть»; манящая табличка «Игорный дом Кровь и кости», откуда верзила выкидывал горе-игроков, у которых кончились деньги; большой ломбард «Золотой зуб».

По какой-то неясной причине его нынешнюю внешность здесь знали все — он это понял по тому, как все шли мимо него на приличном расстоянии. Чтобы не привлекать лишнего внимания, он решил купить маску на рыночной площади, отдав за нее пару монет из тех, что скопились у него в Вансы-чэне.

— Ваша Темность, вы так красивы, зачем вам маска? — с любопытством посмотрел на него торговец, суетливо всплескивая руками. — Вас и так все будут бояться!

— А кто сказал, что я хочу, чтобы меня боялись? — парировал он, надевая ее.

В этой маске он действительно походил на свирепого демона с клыками и рогами, готового наброситься на любого, кто рискнет подойти на пару чжанов ближе. Скрыв лицо, он сразу почувствовал себя гораздо спокойнее. К тому же, в таком виде он не вызывал никаких подозрений. В подземном городе многие носили маски: одни прятали под ними чудовищное уродство, другие — слишком красивую или слишком известную внешность, ведь и то, и другое неизбежно приносило проблемы.

Оставшись неузнанным, Мо Нян направился дальше. У одних из внутренних ворот города он прошел мимо двух стражников, лениво опиравшихся на свои алебарды. Демоны скучающе переговаривались, и, уловив обрывки их беседы, Мо Нян чуть замедлил шаг, чтобы прислушаться.

— Тут ведь недавно попалась еще одна шавка Голубого демона, — протянул первый стражник. — Принц придумал для него казнь, да такую нелепую! Слышал? Заставил переписывать уложение Диюя. Хорошо хоть потом руку ему сломал, а то курам на смех, а не пытка.

— Слышал, — хмыкнул второй. — А по мне, так весьма изобретательно. Я бы на это поглазел.

— Развелось же этих мокрых тварей. Лет через двести ими половина Поднебесной кишмя кишеть будет.

— Это точно. Все никак не уймется этот Минтун, спит и видит, как бы потягаться с нашим господином за влияние, оттяпать ад себе. Как думаешь, почему Владыка игнорирует его послания?

— Больно надо Владыке марать руки о какую-то мелкую сошку! — фыркнул первый. — У этого Минтуна еще молоко на губах не обсохло, он нашему Владыке Мо в подметки не годится. То, что ему удалось захватить принца просто неслыханная удача. Второго такого шанса у него точно не предвидится.

— Но почему тогда господин не мстит за сына? Взял бы да размазал этого наглеца!

— Пф, откуда мне знать, что на уме у Его Величества? Я лишь предполагаю. Может, у него уже готов план, как стереть его в порошок. Наш Владыка не любит спешки, он выжидает идеального момента. Бессмертным торопиться некуда. Власть в руках уже почитай тысячу лет. — первый чуть присвистнул.

— Тысячу лет как сплошное самодурство. — вклинился Мо Нян, подделывая голос.

— Эй, прикуси язык! — шикнул стражник на своего напарника, который лишь успел глаза разуть. — Услышат тебя и сам в котел загремишь. Хочешь, чтобы из твоих потрохов похлебку сварили?

— Да я молчал! — огрызнулся второй.

Свой путь Мо Нян направил к причалу у моста Найхэ, ожидая встретиться там с Мэнпо. Но старушки, которая испокон веков поить души, на мосту не было.

Оглядевшись, он заметил, что население Диюя явно превышало вместимость города: улицы были забиты народом, а к различным заведениям тянулись длинные вереницы душ. Самая внушительная толпа собралась чуть поодаль. Мо Нян приблизился и нахмурился, прочитав новенькую вывеску: «У старушки Мэн».

Значит, теперь она сидит в забегаловке и разливает всем отвара, как обычная трактирщица? Видимо, длань Мо Вана добралась и сюда, поставив даже раздачу забвения на поток, чтобы души могли съесть свою последнюю трапезу.

Помимо этой закусочной на улице хватало и других заведений, но именно Мэнпо вызвала у него интерес. Как ни в чем не бывало, он прихватил из общего деревянного ящика фарфоровую чашку и пристроился в хвост очереди.

В отличие от остального Диюя, пропитанного кровью и зловонием, вокруг заведения Мэнпо стелился туман. Мягкий свет фонарей удивительным образом напомнил Хэшэню его собственную чайную в Вансы-чэне. Забавно выходило: он помогал душам скоротать вечность, а Мэнпо сокращала ее до одного глотка.

«Ах, какая вышла бы пара! — мысленно усмехнулся Мо Нян. — Жаль только, я не падок на пожилых женщин».

Очередь продвигалась мучительно долго. Внезапно прямо перед стоящей впереди душой нагло вклинился тощий страдалец с чашкой. Его кожа была багровой и облезала влажными струпьями, по видимому, он только что покинул кипящий котел. Мо Нян, не желая привлекать к себе лишнего внимания, предпочел бы промолчать и проигнорировать наглеца. И он бы так и сделал, если бы этот сваренный в котле человек вдруг не начал нервно озираться по сторонам и, наконец, не повернулся к нему лицом.

Мо Нян отвесил челюсть.

«Вот так встреча! Министр Яо, какими судьбами!»

Он попытался сдержать смешок, но вышло настолько громко, что стоявший перед ним министр Яо недовольно свел брови.

— Эй, ты! Да, ты! Надо мной смеешься, черт бы тебя побрал?! Знаешь, кто я такой? Кем я был, знаешь?

Мо Нян молча покачал головой, не желая себя раскрывать.

— Я министр Яо! Первый министр финансов при императоре Као Сяньцзуне! Знать надо и уважать, челядь неотесанная! А сам-то чего в маске вырядился? Урод?

Мо Нян смерил его оценивающим взглядом.

— Уж точно посимпатичнее тебя буду, склизкий кусок обваренного мяса.

Министр Яо сузил глаза и подался вперед, безуспешно пытаясь разглядеть его лицо за прорезями маски.

— Ты так рвешься выпить суп Мэнпо, разве тебе нужны проблемы на самом пороге? — тихо, чтобы слышал только он, произнес Мо Нян.

— Твой голос мне знаком. И глаза тоже… — министр потер воспаленные веки. — Да только память уже не та. Назовись немедленно!

— Видать, не только жиры у вас выкипели, но и мозги — вот память и отшибло. Небось уже и не помните скольких юных дев вы перетрахали по углам Империи?

— Так это завистник нашелся! — злорадно каркнул министр Яо. — Какая ирония судьбы занесла нас обоих в это дерьмовое место, паскуда Инь Хэшэнь!

Мо Нян, не снимая маски, посмеялся тоже. Старые добрые неприятели.

— Все здесь оказываются, но наша встреча меня действительно порадовала. Смотрю, вы уже отмучились. Сколько же вам Владыка отмерил, раз вы уже стоите в этой очереди? Лет тринадцать? Негусто за ваши-то грехи. Неужели и в аду нашли чем откупиться? Кто-то из родственников сжег достаточно ритуальных денег? Натурой-то вы вряд ли могли расплатиться — кому вы тут сдались в таком виде!

— Инь Хэшэнь, а ты, как всегда, остер на язык! — министр погрозил ему облезлым пальцем. — Однако я удивлен, что тебя выпустили раньше, чем меня.

— Я и не отбывал наказание. Мне, в отличие от вас, повезло с телом. Оно вдруг очень понадобилось нашему великому и ужасному.

— Сначала под Императором стелился, а теперь под Владыкой Диюя? Ты, мразь, совершенно не меняешься.

— Как и вы, мой старый знакомый, — под маской Мо Нян широко улыбнулся.

Ах, эти давние недруги... Раньше они вызывали в нем лишь жгучую ненависть, а сейчас он смотрел на них чуть ли не с умилением, как на суетливых букашек. И чего они в итоге добились своей грызней при жизни? Все равно теперь оба мертвы.

Вот и настала очередь министра Яо. Старушка Мэн подняла на него узкие щелочки глаз и щедро зачерпнула поварешкой белую жидкость.

— Не спеши глотать, растягивай удовольствие, — скрипуче произнесла она. — Вкуснее этого супа ты ничего в своей жизни не пробовал, уж поверь. Столько лет его варю!

— Спасибо, бабуль! — министр, поклонившись, принял чашу. Он держал ее благоговейно, как самое дорогое сокровище в мире. Сделав шаг в сторону, он принялся выискивать свободный столик.

Инь Хэшэнь посмотрел ему вслед, чувствуя, как внутри заскребли кошки. Сейчас Яо выпьет это варево и переродится. Может, козлом, может псом. Главное не человеком. Главное, чтобы всех козлин и псин не перетрахал!

Министр Яо поднес чашу к губам. В ту же секунду со спины в него вонзился длинный штык, проткнув насквозь, точно кусок мяса, готовящегося к зажарке. Дрожащие пальцы разжались, и драгоценный отвар выплеснулся на землю. Белый бульон мгновенно смешался с кровью, хлынувшей из раны и изо рта.

— Кх-х!

Двое стражников, один с конскими копытами, другой с хвостом ящера и одним глазом, грозно нависли над рухнувшим министром.

— Снова бесчинствовать вздумал, а, Яо-Яо? — оскалился демон-ящер.

— Опять хотел сбежать из Диюя раньше срока? Как бы не так! Тебе еще пару столетий вариться!

— Владыка видит все. От него не спрятаться, не убежать, — одноглазый демон с силой надавил на древко штыка, вдавливая министра коленями в землю.

Как только бедолага Яо начал умолять их о помиловании, отпустить, как конская нога медленно занеслась над ним и с размаху наступила на череп. Он хрустнул, кости разлетелись, а мозги и кровь растеклись до самой очереди.

Животный ужас скрутил внутренности Мо Няна, он схватился за живот и тут же отвернулся. Пришло осознание, что его заслуги будут несопоставимо весомее, и наказание окажется куда страшнее.

Стражники подхватили безголовое тело министра и поволокли обратно к котлам, недовольно переговариваясь. Очередь за спиной Мо Няна молчала. Здесь к такому привыкли.

Ошеломленный Мо Нян сделал шаг вперед. Еще один. Ноги казались ватными. Чашка в руках предательски содрогалась, и он сжал ее крепче.

— Вы сегодня так прекрасны — совсем не на свои годы. Не откажите в любезности, налейте мне вашего фирменного супчика, пожалуйста, — сквозь маску не было видно его бледности и жалкой, натянутой улыбки.

Морщины Мэнпо, разбегающиеся от уголков губ, делали ее точь-в-точь похожей на добрую бабушку, но глаза были пустые, как горлышко в чайнике.

Мо Нян не сводил глаз с белой жидкости в чане, чувствуя, как внутри всё судорожно сжимается в предвкушении. Сейчас! Сейчас всё кончится!

Мэнпо зачерпнула отвар, но рука замерла над протянутой чашей. Белая капля сорвалась и упала на землю.

Старушка замерла, вглядываясь из-под морщинистых век куда-то за спину принцу.

— Супчика, пожалуйста, — сказал Мо Нян еще раз. — Пожалуйста!

Стало оглушающе тихо. Как и было в Преисподней в начале всех времен, когда еще никто не успел сюда попасть.

Обжигающий воздух коснулся затылка. Кто-то стоял за его спиной — стоял так близко, что жар проникал под халат, растекался по позвоночнику, лип к лопаткам.

«Ох бляяять…» — пронеслось у него в голове. Он же все время следил за очередью впереди и ни разу не обернулся назад!

— Мо Нян? — раздался над ухом низкий, спокойный голос. — Вы голодны?

[1] Мэнпо (кит. 孟婆) — богиня забвения, которая поит души отваром перед новым перерождением. «Мэн» — имя/фамилия героини, а «по» — иероглиф, означающий «старушка» или «бабушка».

Глава 6 - Белый сад

— Господин Мо Нян?

Обернувшись, окликнутый встретился с оскалом белых зубов. Чуть отпрянув, он получше разглядел высокую фигуру. Судя по качеству одежды и тому, как все низко кланялись незнакомцу, перед ним стояло высокопоставленное лицо на службе Мо Вана. И правда — этот демон отличался от других обитателей Ада, встреченных Мо Няном: смотрел он без единой капли подобострастия.

«Как он узнал меня под маской? И сколько он так стоял сзади?» — мелькнуло в голове принца. Казалось, этому демону лучше было не лгать, но как Мо Нян мог поступить иначе? Он утвердительно кивнул.

— Вы голодны? — спросил демон.

Духи не бывают голодными в том смысле, что обычные люди. Тем не менее, еда скрашивает их времяпровождение в преисподних краях.

— Да, как раз стоял в очереди за супом, — Мо Нян переводил взгляд то на него, то на старушку, подмигивая ей. — Во дворце кормят только дрянью. Я бы поел чего-то нормального.

Демон хмыкнул в кулак.

— Это не та еда, которую вам стоит есть. Пойдемте, я отведу вас в более подходящее место.

Не задавая лишних вопросов, дабы не показаться глупым, Мо Нян последовал за ним. Они шли вдоль улиц Диюя. Куда — не знал Мо Нян, от этого было не по себе.

— Где ваши слуги? — спросил его спутник, поняв, что принц все это время был без присмотра.

— Они мне надоели своей чрезмерной заботой, — одна мысль о них заставляла Мо Няна хмурится, — Я их прогнал.

— Владыка велел им неотлучно присматривать за вами. Вас ведь слишком давно не было в Диюе, здесь многое изменилось. Он беспокоился, что вы можете натворить всяких дел.

— Это каких “дел”? — с обидой, что его принимают за недалекого, спросил Мо Нян.

— Да таких. Вы ведь почти натворили. Знаете ли, что, выпив отвар старушки Мэнпо до самого дна, вы тут же стерли бы себе память и переродились в первое попавшееся существо в шести мирах[1]?

— Нет, — сказал принц удивленно. — Не знал. Забыл!

— Что ж, теперь вы вспомнили об этом. Больше не ходите туда. — демон остановился.

Перед ними стояло приземистое здание, из распахнутых окон которого тянуло приятным ароматом жареного мяса, приправленного перцем и чесноком. Мо Нян с облегчением поднял голову и разобрал вывеску: «Адское угощение».

«Почему никто не сказал мне, что здесь есть нормальная еда?!» — возмутился про себя, а сам перевел горящие от предвкушения пищи глаза на спутника:

— Вам тоже нравится остренькое?

— Да. Я здесь часто бываю. Острота в блюдах дает мне почувствовать себя живее, чем я есть.

«А он шарит!» — в мыслях Мо Нян уже подружился с ним.

В кабаке сидели толпы демонов, с грохотом чокались черепами вместо пиал, горланили пьяные песни и шумно переругивались через густой жар кипящих хого[2]. При появлении Мо Няна и его грозного спутника гомон на миг стих, но тут же вернулся — разве что стал чуть приглушеннее. Мо Няну была по душе эта демонья возбужденность.

Их усадили у окна, где дышать было легче. К столику тут же подкатил маленький пухлый демон с двумя рожками, как два красных перчика. Его расплывчатое лицо так и лучилось радостью — этот черт искренне наслаждался своей загробной жизнью, в которой, наверняка, преуспел больше, чем в земной. Мо Няну было интересно вновь оказаться в роли гостя, слишком уж он привык обслуживать гуев в своей скромной чайной в Вансы-чэне.

— Дорогой гость, чего изволите?

— Подайте мне это, это и вот это, — Мо Нян наугад тыкал пальцем в меню. Названия блюд не обещали быть аппетитными, но обжигающе острыми — определенно.

«Язык сплетницы с перцем», «Глазные яблоки на ножках», «Грех-орех», «Парящие души», «Пикантные потроха вора», «Грешное мясо, танцующее в масле»…

Демон развесело кивал, записывая номера заказа.

— Вам какое мясо здесь подать? — он показал на танцующее в масле, — Есть в ассортименте чревоугодная свинина, сварливая утка и подлая, лживая, завистливая человечина. Последнее, кстати, свежак!

Гость чуть не поперхнулся.

— Давайте утку.

Пока повара суетились на кухне, Мо Нян сидел в ожидании, рассматривая посетителей заведение, пока его самого рассматривал демон напротив.

— Ваша Темность, еще ни разу вы не назвали меня по имени. Вы помните его?

— ...

Мо Нян перебирал все слухи о прислужниках Мо Вана, которые когда-либо слышал в Вансы-чэне и еще когда был живой. Высокий, худой, лицо злое, суровое, синеватое лицо с клыками…одет в черные одежды, а на поясе висит цепь с крюком. Для довершения всего образа не хватало только высокой черной шапки. Хотя большинство признаков рисовали в его голове один совершенный образ.

— Восьмой князь, Фань Уцзю, — выдохнул: пан или пропал! — Черный Учан[3].

Князь чуть склонил голову, выставив свои зубы.

Улыбнулся-таки. В яблочко!

— А я думал, вы вдвоем всегда ходите. Где же Белый Учан, Се Биань?

Двое Учанов являлись правой и левой руками Владыки и почти всегда появлялись на полотнах художников вместе.

Одна из бытующих в Поднебесной легенд гласила, что при жизни они были порядочными служащими в уездном ямэне[4]. Не родственники — но их дружба была крепче братских уз.

Однажды им поручили сопроводить опасного преступника в соседний уезд на суд. По пути туда их застал сильный ливень и, воспользовавшись суматохой и ненастьем, преступник сбежал .Се Биань и Фань Уцзю бросились на поиски, но беглец словно сквозь землю провалился. Вернуться с пустыми руками они не могли, вот и разделились: Се Биань остался искать в городе, а Фань Уцзю отправился к мосту. Прежде чем расстаться, они дали друг другу слово:

— Если найдешь его — жди меня под мостом, — сказал Се Биань. — Я вернусь до заката.

И они разошлись. Кто мог из них знать, что это станет их смертельной ошибкой?

Фань Уцзю нашел преступника, связал его и отправился к условленному месту, но Небо от него отвернулось — прежде спокойная река превратилась в бурный поток. Но Фань Уцзю продолжал стоять, ожидая друга до заката, боясь, что тот не отыщет его. Стоял он по щиколотку, по колено и по шею в воде. Пока поток не накрыл его с головой и он не умер.

Се Биань пришел, когда вода уже стихла, и нашел лишь безжизненное тело Фань Уцзю, плывущее в мутной воде. Се Биань невыносимо горько заплакал. Он не сдержал своего слова, и из-за этого погиб тот, кто был ему дороже жизни. Долго не пробыв на этом свете, он повесился недалеко от моста, отправившись вслед за другом.

Владыка Ло-ван был потрясен их верностью и почтил, сделав их бессмертными стражами Диюя, которым суждено вечно быть вместе.

«Это очень глупая история», — всегда думал бывший Инь Хэшень. И сейчас, ловя на себе уставший взгляд Черного Учана, он чувствовал: тот считает его вопрос еще глупее этой истории.

— Хоть часто нас и можно встретить вместе, — сказал Фань Уцзю, — однако это не значит, что порознь мы не можем существовать.

— И то верно. — поддержал Мо Нян. — Вы же не слиплись телами, как двухголовые дети при рождении.

Тема была закрыта: принесли яства и Мо Нян стал с пристрастием их пробовать. Съев половину, он понял, что его временный спутник ничего себе так и не заказал.

— Будете? — предложил запеченной в кляре кусочек танцующей сварливой утки, протягивая на палочке.

— Откажусь.

Мо Нян положил его к себе в рот, причмокивая.

Его смущало то, что Черный Учан не отводил от него взгляд, но был молчалив, и ничего не расспрашивал больше. Мысли все возвращались к супу Мэнпо, ему казалось, что если он сегодня его не выпьет, то не выпьет никогда. Он нервничал. Закончив с трапезой, он посмотрел на спутника.

— Вы, в отличие от Владыки, не особо занятой. Сидите тут со мной, время теряете, но даже кусочка в рот не положили. Зачем тогда пригласили?

В ответ не было сказано ни слова. Мо Нян схмурился, вытер руки полотенцем и протер уголки губ, отодвинул все тарелки и собирался уже встать, уйти.

— Посидите еще немного. — сказал Фань Уцзю, — Я хочу вам сказать…

— Говорите быстрее.

Фань Уцзю протянул медленно, наводя жути:

— Раньше у вас глаза были добрые, а теперь злые.

Принц не оценил:

— Не злые, а взрослые.

— Даже не верится. — посмеялся Фань Уцзю хрипло.

— И все же, у меня и правда есть дела, — странный страх подкатывал, все это ему очень не нравилось. — Я собираюсь уйти отсюда прямо сейчас.

— Скоро они придут. — твердо сказала Учан.

Кто они?

Неужели…

Он хотел настоять на своем решении, но тяжелая рука с размаху хлопнула его по плечу, едва не вбив его в стул. Жар от этого хлопка был как от углей в кузнице.

— Мо Нян, — глубокий, словно из самой земли, голос прозвучал прямо за его спиной. — Долго же пришлось тебя искать, и вот ты снова хочешь скрыться.

Тот обернулся. Мо Ван стоял у стола. Его золотистые глаза светились по-особому божественно в красном полумраке адской забегаловки.

Все посетители мигом испарились, кто забился в угол, кто выбежал на улицу. Все, как было в Вансы-чэне.

— Ах, отец, я всего лишь хотел прогуляться по Вашим владениям, — Мо Нян склонил голову, — Диюй поражает своим великолепием и я все никак не могу на него налюбоваться!

— Ваша темность, — раздался вкрадчивый голос, — Какая радость видеть вас в добром здравии.

Сложив рукава вместе, сбоку от владыки стоял высокий человек в белых одеждах и белой высокой шапочке, привязанной к голове. Лицо его было бледнее воска, а язык алее киновари. Длинный, словно хвост ящерицы. Белый Учан, в отличие от своего напарника, он не излучал угрозы — наоборот казался таким пустым внутри, как пиала без чая.

— Се Биань, — кивнул Мо Нян мрачновато. — Я вас тоже приветствую.

Мо Ван почесал свой щетинистый подбородок, разглядев надутые венки на шее сына и то, как тяжело ему стало сглатывать.

— Ты слишком напряжён, сын мой. Всё для тебя ныне ново, отвык к укладу Ада. Вкус еды уже не радует, голоса чужды. Пойдём туда, где тебе будет покойнее. В сад, где играл ты и постигал каноны, когда был ребенком. — произнес Мо и поднял руку. На его широкой ладони лежал маленький белый лепесток. Откуда он взялся, Мо Нян не заметил.

Мо Ван подул на него так легонько — как только мог сделать это повелитель Диюй.

Лепесток сорвался с ладони и поплыл в воздухе, медленно вращаясь. И в миг их оказалось двое, потом четверо, потом сотня, а потом и десять тысяч. Белый вихрь закружился вокруг них, закрывая стены, столы, лица втиснутых в углах демонов. Мир за белой пеленой лепестков поплыл, растворяясь, как сон на рассвете.

Мо Нян зажмурился от такого яркого свет, а когда открыл глаза, кабака уже не было. Не было и Диюя.

Было лишь бескрайнее белое поле.

Повсюду, насколько хватало глаз, росли на тонких стеблях цветы с перламутровым отливом — каждый особенный, ценный, словно чайная чаша, слепленная из глины старым мастером. Упади на них капля дождя — и из чашечек можно пить чистую пыльцу пчелам. Но в этом краю не ведали осадков, не знали и ветра, способного принудить цветы позабыть о гордости и качнуться друг к другу в дружеском объятии. На поле падал ровный свет, от которого не оставалось теней. В этом сиянии цвели не только травы, но и старые корявые деревья с черной корой, чьи ветви ломились от белых цветков груши

— Собери немного цветков, заварим чай. — сказал спокойно Мо Ван.

Мо Нян сделал шаг, и с ближайшей ветки сорвался белый дождь. Лепестки кружились в воздухе, не долетая до земли. Он протянул руку, поймал один. Лепесток сразу же растаял на пальцах, оставив едва уловимый запах. Как давно он ничего подобного не чувствовал. Это был очень приятный запах…запах красивой смерти[5].

Подошел к другому дереву, протянул руку, и лепесток закрутился в воздухе, унасясь. Мо Нян пошел за ним и вдруг обнаружил, что наступил на что-то. Посмотрел вниз и в ужасе замер, отойдя на шаг. Прямо в цветах лежал человек. Длинные седые волосы разметались по земле. Одежды, по-видимому, некогда роскошные, парчовые, истлели до бледно-серых лоскутов. Глаза его были закрыты. А руки одна на другой были сложены на груди.

Мо Ван неспешно подошел нему, наклонился и аккуратно, плавно, чтобы не разбудить, забрал из его сложенных на груди рук некий предмет.

— Здесь отдыхает бывший властитель Яньло, не стоит мешать ему. — чуть позже промолвил Владыка Мо, заметив, что цветков Мо Нян так и не смог набрать. — Пойдем пить чай.

Посреди поля стоял каменный стол, с двумя такими же каменными стульями. Мо Ван, держа свою руку на его плече, надавил и посадил его, затем поставил кипятиться воду над жаровней. Белый и Черный Учаны встали недалеко, но были молчаливы, как тени. Мо Нян особо не обращал на них внимание, думал он о Яньло-ване.

Титул Яньло-вана издавна не был запечатлен за кем-то одним: любой смертный, уготовь ему судьба подобный жребий, мог возложить на себя это бремя. Однако вот уже целую тысячу лет на мрачном престоле восседает Мо Ван. Предания гласят, что после сокрушительной битвы с Као Хубанем, когда небесные своды содрогнулись и раскололись, Мо Ван, находившийся на самом пике своего могущества, низвергся в преисподнюю. Сокрушив прежнего владыку Ада, он принудил Поднебесную покориться своей воле и занял освободившийся трон. С тех пор во всех трех мирах о нем не затихала молва. Говорили, будто Мо Ван чужд роли справедливого судья: он прирекал души грешников на мучения куда более долгие и изощренные, а выпускать их на круг перерождения благоволил лишь в ничтожном обличье бессловесных тварей.

Когла над жаровней поднялся пар, Мо Ван протянул ладонь, и с ветвей растущего рядом дерева прямо в его раскрытые пальцы послушно опустились несколько листьев. В этот короткий миг Мо Няню почудилось, что перед ним стоит вовсе не всесильный Владыка Ада, а сам Шэнь Нун[6] — великий бессмертный прародитель, впервые заваривший чай в Поднебесной.

Движения Мо Вана были завораживающие — ни одного лишнего жеста, будто все прошедшие тысячелетия он только тем и занимался, что оттачивал искусство создания идеального чая.

Мо Нян, затаив дыхание, не мог отвести взгляда ни от изящных рук Владыки, ни от чайника, который и был тем, что забрал демон у Яньло-вана. Чайник был подстать мастеру: искусно вырезанный из полупрозрачного нефрита, подсвеченный изнутри, в его безупречных рисунках была заключена сама мудрость мироздания. Мо Няня не покидало навязчивое чувство, что он уже видел его раньше… или, по крайней мере, слышал в древних легендах.

— Должно быть, этот чайник сотворен самими богами, — негромко произнес он, нарушив тишину.

Губы Мо Вана тронула едва уловимая улыбка.

— Сегодня у нас чай с цветами груши, — мягко ответил Владыка, разливая по пиалам прозрачный янтарный настой, от которого тут же поднялся тонкий аромат весеннего цветения. Мо Нян и даже Белый и Черный Учаны взяли чаши.

— Благодарим владыку! — поклонились они разом.

Мо Нян сделал глоток. И тут же его глаза расширились.

— Превосходно... — сказал он. — Мне стало стыдно, ведь что я разлил вам в Вансы-чэн — такой плохой чай в сравнении с этим.

— Нет предела оттачиванию мастерства. Чем дольше живешь, тем больше понимаешь, что навыки, коими ты гордился, всего лишь жалкие попытки догнать таланты природы.

— Ваша мудрость, вложенная в дело, делает этот чай достойным талантам природы.

Мо Ван усмехнулся.

— Ты ведь хотел выпить суп Мэнпо? — переменил он тему.

Пальцы Мо Нян сжали пиалу так, что та бы треснула, не будь он физически слабее собаки.

— Я понимаю. Пройдя через все ужасы Минтуна, единственным желанием любого бы стало перечеркнуть прошлое одним взмахом кисти и начать всё с чистого листа. — Мо Ван сделал глоток чая и продолжил. — Всем нам в конце концов суждено встретиться с подносящей отвар забвения, но к чему же так спешить к забытию? Неужто в твоем сердце не осталось любви к своему отцу?

Мо Нян безотрывно смотрел на свое отражения на поверхности чая. Голос Владыки журчал неспешно, словно горячий настой, ровной струей льющийся из носика чайника.

— Наша разлука, сын мой, была как мгновение и как вечность разом. Порядок времени в Преисподней отличается от мира смертных. Находясь долгое время в Юду, начинает казаться, что ход времени иллюзорен и вовсе не существует. Но глядя на тебя, покрытого пылью и инеем мирской жизни — того, кто провел долгие годы в мире смертных, — я бы сказал, что прошло по меньшей мере двадцать, а то и тридцать лет.

— Минтун надолго разлучил нас, отец…

— Досадно, что мое тело и душа скованы границами Диюя и я не могу собственными руками разорвать его тело на десять тысяч частей.

Лицо Владыки на миг исказилось, обнажая скрытую уязвимость любого могущественного правителя — бессилие перед границами собственного царства.

Тем не менее, как Владыка, он был обязан быстро вернуть себе самообладание.

— Скажи мне, сын, — спросил он вкрадчиво, меняя тон. — Переступая порог Ада, сохраняет ли душа свой прежний облик — или же от того, кем был человек, не остается и следа?

Мо Нян почесал подбородок. Повисла недолгая пауза.

— Здесь грехи проступают наружу, — ответил он, взвешивая каждое слово. — При жизни люди прячут свою суть за масками. Но здесь скрываться больше незачем. В Диюе все пороки видны как на ладони.

Мо Ван улыбнулся, казалось, ответ его порадовал. Он осушил пиалу полностью.

— Твоя мать больше всего любила этот уединенный сад и этот чай. Плоды груши это не то, что принято делить среди близких, но здесь, в Диюе, они как никогда напоминали ей о жизни прошлой. Колит в груди от тоски.

Мо Нян слушал, и странное, невозможное тепло разливалось в груди. Он почти забыл, кто он, где он, зачем пришел и зачем желал уйти. Все в нем расцветало от речей Владыки.

— Вы так похожи, что почудилось на миг, будто вновь делю я чашу с нею.

Но последующие слова ошпарили его как кипяток:

— Единственное, что в тебе выдает лжеца, это твои глаза. У настоящего Мо Няна они были другого цвета.

Инь Хэшень моргнул. Легкая улыбка еще держалась на лице.

— Отец, о чем вы…?

Мо Ван смотрел на него, как на добычу. Его массивная фигура заслонила собой весь белый свет.

— Ты, рожденный с крысиными зубами.

Инь Хэшеня вдруг почувствовал, как кожа на лице начинает зудеть.

— Ты, служивший чиновником при дворе Као и позорно казненный.

Инь Хэшень сжал зубы, чашка в его пальцах дрогнула.

— Ты, укравший кожу моего сына, оставив его гнить в твоем уродливом обличье.

Зуд на лице стал невыносимым. Ему казалось, что кожа начинает сама слезать с него слоями. Инь Хэшень поднял холодный и злой взгляд. Мо Ван перекатывал пиалу с бока на бок и говорил:

— Я мог бы прикончить тебя еще в чайной. Но мне стало любопытно, сколько ты протянешь, извиваясь, подобно ужу на углях, силясь не раскрыться. Эти дни я наблюдал за тобой, и это было великолепное зрелище. Вы ведь действительно думал, что справишься и удерешь из под моего носа.

Владыка усмехнулся, глядя на него сверху вниз.

— Это... забавно. Напомнило мне о старых временах. Тогда Као Хубань точно так же всеми силами пытался втереться ко мне в доверие. И ты. Ты думал, я тебе так просто поверю, Инь Хэшэнь? Что ты — мой сын? Что я, Король всех демонов, дам обмануть себя уроду-выскочке? Инь Хэшэнь, ты даже не пытался быть Мо Няном. Ты даже не знал, каким он был. Ты просто нагло натянул на себя его облик.

В этом крылось его самое страшное унижение, и в этом же — его странное обаяние. Инь Хэшэнь был настолько жалок и настолько отчаянно упорен в своем выживании, что начинал вызывать уже не столько раздражение, сколько брезгливое сочувствие в глазах Владыки Ада.

Он попытался что-то сказать, но не смог. Язык намертво прилип к нёбу. Все рухнуло в одно мгновение. Он, плешивый бродячий пес, к, пробрался во дворец и был вынужден делает вид ради, что он благородный ши-тцу, чтобы получить лакомую кость. Все видели скачущих по шерсти блох, но не выгнали, забавляясь зрелищем. Когда зрелище надоело, то его решили прикончить.

Инь Хэшэнь нервно поправил выбившуюся прядь волос похолодевшими пальцами. Врать дальше не было смысла.

— Я лишь полагал, Ваше Темнейшество, что, использовав свой ум и смекалку, смогу переродиться...

— Как бы не так, — отрезал Владыка. — Я знаю, что произошло. Я знаю и то, что настоящий Мо Нян сейчас носит твою растянутую уродскую кожу.

— Послушайте, Владыка демонов… поймите, это не то чтобы была исключительно моя воля — обмениваться кожей с вашим сыном! Я всего лишь хотел прожить жизнь, как все нормальные люди… Мне было десять! А мой учитель был сущим зверем!

— И чего ты этим достиг? — Мо Ван презрительно скрестил руки на груди, и короткий смешок сорвался с его губ. — Будучи изменником и предателем, казненным линчи[7] — по приказу Као Луньюэ…так ты хотел жить? Во славу себе? Чтобы скрыть все свои позорные уродства и слабости? Воистину, таких, как Као Хубань, в Поднебесной до сих пор полным-полно.

— Разве так плохо, что, когда боги прокляли меня еще при рождении, я пожелал воспротивиться этой судьбе?

— А точно ли ты ей воспротивился? — голос Мо Вана звучал все жестче, но также ровно и спокойно, — Разве то, что ты растоптал чужую жизнь ради иллюзии собственной, можно назвать победой над судьбой? Ты правда верил, что эта кожа даст тебе шанс на нормальную жизнь? Что ты перехитрил Небеса, Инь Хэшэнь? Вообразил, что, украв лицо моего сына, станешь неприкасаемым... Какое жалкое заблуждение. Под этой оболочкой ты остался все той же ничтожной дрожащей крысой, рожденной в проклятый час, и твое истинное место — в самом грязном котле Диюя. Скажи мне... разве принесла тебе покой эта украденная плоть? Кем ты стал? Ты вовсе не жертва судьбы, Хаоцзы. — сказал он его первое имя, — Ты и есть само несчастье.

Инь Хэшэнь сжал ткань на рукавах.

— Если мир ко мне несправедлив, то почему я должен быть справедлив к другим и покорен своей судьбе?! Выживает тот, кто вовремя воспользовался шансом и отхватил кусок побольше!

— Несправедлив? — Владыка резко подался вперед и железной хваткой сгреб его за ворот халата. — Это ты-то смеешь говорить мне о несправедливости?

— Постойте, постойте! — Инь Хэшэнь аж подпрыгнул, размахивая руками. — Я могу все исправить. Я и так уже мертв, верно? Давайте попробуем вместе вернуть Мо Няна. Я отдам ему его тело, а сам покорно выпью отвар старушки Мэнпо и перерожусь в какую-нибудь скотинку! Осла, например.

— Осла! Еще что скажешь! Перерождение — слишком сладкая участь для тебя. — прорычал Мо Ван, нависая над ним. — Я живьем сниму с тебя эту кожу и буду вечность ковырять твои открытые раны, чтобы они не успели затянуться! Ты будешь бегать в таком виде по всем департаментам Диюя: в одном тебя будут варить, в другом солить, в третьем давить сапогами, как крысу. И заново!

Инь Хэшэнь чувствовал, как воротник безжалостно сдавил горло. Задыхаясь, он выпалил:

— Да вы просто мясник, а не судья! Здесь столько мерзости вокруг, столько слепой жестокости! Ваш Ад потерял свою ценность, теперь здесь лишь балаган уродов! Как души могут искупать свои грехи, если их судья сам незаконно захватил трон?! Мо Нян сам не хотел быть вашим сыном!

Горящие глаза Мо Вана жгли кожу на лице Инь Хэшэня.

— Кому нужен отец, посылающий собственного сына на убой? — прохрипел Хэшэнь, ударяя в самую больную точку. — Будь его времяпровождение в Диюе хоть немного радостным... разве он бы ушел?!

Инь Хэшень тяжело вздыхал.

— У-ушел бы он…? У-ушла бы его мать, о которой здесь не принято говорить?!

— Инь Хэшэнь! Ты испытал все мое терпение! — Мо Ван резко поднялся. Каменная скамья рассыпалась. Инь Хэшень тоже вскочил. Черный Учан оказался за его спиной мгновенно. Инь Хэшень даже не услышал шагов — только хруст собственных позвонков, когда железные крюки впились ему в загривок, и резкую боль в коленях, когда его грубо толкнули на землю.

Цепь захвата душ Черного Учана быстро обвила его ноги, сжимая их до посинения. Голова Инь Хэшеня была наклонена так низко, что он видел не Владыеу, не Учанов, только белые цветы на земле и собственные пальцы, вцепившиеся в них, чтобы совсем не упасть лицом вниз и не припечататься в землю.

— Осторожнее, — сказал Мо Ван, — Все-таки я еще планирую найти своего сына и вернуть ему его кожу.

— Прошу прощения, — Черный Учан ослабил хватку.

Мо Ван медленно обошел стол и остановился прямо перед ним — так, что края его черных одежд легли на руки Мо Няна.

— Ты смел сесть за один стол со мной, — сказал Мо Ван сквозь зубы. — Ты, крыса, выменявшая шкуру на моего сына. И ты еще смеешь торговаться со мной, говорить про мою семью?

Инь Хэшень сопротивлялся.

Мо Ван схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Ладонь была горячей, как печь, когти впились в кожу.

— Ты до жалкого отвратителен. — проговорил он брезгливо.

С этими словами Владыка Демонов, схватив его за волосы с силой вмазал его лицом прямо в землю. Инь Хэшеню показалось, что от этого удара клочки его длинных волос вырвались с корнем.

— А-А-А-А-А!!!!! — дикий крик боли сорвался с его губ. Цепь натянулась, крюк засел по самые легкие, принося тому невыносимую боль. Кровь хлынула из рта.

— Пора. — Мо Вана потянулся к вороту его халата, чтобы начать сдирать кожу живьем.

Инь Хэшэнь вместо того чтобы зарыдать, вдруг затих. Он медленно подставил щеку под тяжелую руку и посмотрел на Владыку снизу вверх — сквозь длинные ресницы, принадлежавшие настоящему Мо Няну. На лице бывшего принца, вымазанном в грязи и крови, расцвела бесстыдная, кокетливая улыбка.

— Пожалуйста… — выдохнул в улыбке Инь Хэшень, обдав ладонь Мо Вана горячим дыханием и подмигнув ему. — Папочка, может, будете ко мне помягче?

— Ты!

Неистовая ярость Мо Вана в один миг развеяла безмолвие Белого сада. Все тысячи грушевых деревьев разом сбросили цвет: поднялась слепящая, плотная метель из белых лепестков и накрыла поляну, забивая глаза и заглушая звуки. Черный Учан на миг потерял ориентир, и Инь Хэшэнь, почувствовал, что давление на затылок исчезло, выскользнул из ослабевших цепей.

Однако, сбегая, он неловко задел рукавом на столе тот самый нефритовый чайник, забрасывая его в воздух. Артефакт вот-вот должен был с грохотом разбиться о твердую землю — как смог на себя почувствовать Инь Хэшень.

Инь Хэшэнь, чья сущность каллиграфа и ценителя чая была сильнее любого страха, просто не мог допустить гибели такой редкой вещи. Он инстинктивно выкинул руку вперед и поймал чайник в раскрытые ладони за мгновение до падения.

Пальцы обхватили нефритовое донышко. Когда ветер стих и цветки улеглись, оставляя голыми деревья, Мо Ван вновь посмотрел на него с яростью.

— Если ты сделаешь хоть шаг, я разобью его, — Инь Хэшень поднял взгляд, в руках его сжат был чайник. Он нервно улыбался, и в этой улыбке было больше безумия, чем страха. — Я вижу, как ты на него смотришь. Это все, что у тебя осталось от светлой божественности, верно?

Владыка дорожил этим артефактом как якорем, удерживающим его в мире воспоминаний.

— Не делай этого, — голос Владыки прозвучал почти нежно, и по спине Хэшэня пробежали мурашки.

— Сделай шаг назад, — ухмыльнулся Инь Хэшэнь, чувствуя, как разливается по телу пьянящая власть над Владыкой — Или я покажу тебе, как красиво разбивается божественная мудрость, накопленная в этом нефритовом чайнике о твердую землю Диюя.

Мо Ван коротко кивнул Учанам. Те отступили. В саду стало неестественно тихо.

— Если ты не вернешь его, твои мучения никогда не закончатся, — голос Мо Вана был чуть надломлен, — Ты будешь молить о перерождении, но твою душу я перемолю до основания.

— А мы разве не об этом договаривались с самого начала? — Инь Хэшэнь погладил гладкий нефрит, в отличие от его лица, которое было грязным и с кровоподтеками, — Знаешь, что самое смешное, Владыка Мо? Я всю жизнь пил лишь обычный чай, заваренный смертными. Но ваш настой божественен. Вы не против, если я допью его? И после этого даже вечность страданий мне будет не страшна.

— Крыса скалится на Короля демона! — возмутился Фань Уцзю.

Он резко поднес горлышко чайника к губам.

— Извращенец! — закричал Се Биань, — Как ты смеешь!!!

— Вы ведь именно этого от меня и ожидали, так? — Инь Хэшень усмехнулся.

И сделал глоток.

В ту же секунду его изнутри обожгло. Мир вокруг оглушительно перевернулся. На секунду ему показалось, что он взмыл ввысь и глядит на ошарашенного Мо Вана и замерших Учанов откуда-то сверху, из-под самого поднебесья, а затем пространство и вовсе схлопнулось, затягивая его в бесконечную воронку.

Инь Хэшэнь, словно кто-то с силой потянул его за невидимую серебряную нить из другого мира, бесследно исчез.

…

Последним, что он уловил, был тонкий аромат груши, который вскоре сменился резким запахом сосновой смолы. Он протянул руку и наткнулся на дерево — дерево было повсюду: слева, справа, сверху, под спиной. Гнетущая темнота и тишина обступили его со всех сторон. Он лежал в узком, тесном пространстве…

В гробу.

[1] Шесть миров — в буддийской космологии шесть форм перерождения: боги, асуры, люди, животные, голодные духи и обитатели ада. Выпив отвар Мэнпо до дна, душа немедленно выпадает из текущего существования в новое, без права выбора.

[2] Хого — «огненный котел». на стол ставят кипящий бульон, и гости сами опускают в него мясо, овощи и лапшу.

[3] Черный Учан (黑无常, Хэй Учан) и Белый Учан (白无常, Бай Учан) — два божества-стража загробного мира. В народных верованиях являются за душами умерших, чтобы препроводить их в Диюй. Черный Учан (Фань Уцзю) изображается с суровым темным лицом, Белый (Се Биань) — бледный, с длинным красным языком.

[4] Ямэнь — уездная управа в императорском Китае, где вершили суд и управляли территорией. Служащие ямэня совмещали обязанности чиновников, судей и полиции.

[5] Груша (梨, ли) в китайской культуре — символ разлуки и скорой смерти, поскольку иероглиф созвучен слову «расставаться» (离, ли). Грушу нельзя делить между близкими, чтобы не навлечь разлуку.

[6] Шэнь Нун — мифический первопредок, Божественный Земледелец. Согласно преданиям, лично испытал сотни трав и открыл чай, когда чайные листья упали в его котел с кипятком.

[7] Суд линчи — «казнь тысячи порезов», самый мучительный вид смертной казни в старом Китае. Осужденному при жизни наносили множество мелких порезов, постепенно расчленяя тело. Применялась за государственную измену и особо тяжкие преступления.

Глава 7 - Ветер и степь

Двор поместья рода Жун в ставке Хулун-Буира[1], второй год правления Као Луньюэ.

— Его зовут Инь Хэшень, — Эржун сделал шаг вперед, представляя друга. — Хоть за стеной слава о нем и ходит недобрая, я тебя уверяю: он хороший человек.

Мать не спешила с ответом. Ее глаза орлицы скользнули по высокому, улыбчивому гостю, отметив слишком ухоженные для мужчины руки и глаза, лучащиеся дружелюбием, пока владелец их был подобен натянутой тетиве.

Он показался ей приличным человеком.

— Меня зовут Лэгжима, для тебя буду Жун Лефань. Эту двухлетнюю кроху зовут Союна, для тебя Цзюйли, нангиад хун[2]. — наконец ответила матушка, покачивая на руках девочку. На руках бабушки она весело улыбалась, открыв свой полный молочных зубов ротик. — Поздоровайся со своей племянницей, Иржуу.

— Ну здравствуй. — голос Эржуна стал непривычно нежным, он аккуратно положил свою руку на ее макушку, поглаживая. — Как сильно всё изменилось с тех пор, как я отсюда ушёл. Хэшень, поздороваешься с малышкой?

— Конечно, — отозвался Инь Хэшень. Он слегка наклонился и дотронулся кончиком пальца до ее маленькой ладошки. Цзюйли сжала палец, и удивление мелькнуло в его глазах. — Какая крепкая хватка. Прямо как у ее дяди.

Лэгжима рассмеялась.

— Я так рада, что ты смог найти себе друга! — она мягко провела ладонью по щеке сына, от чего тот смутился и убрал руку.

— Посмотри, я уже не ребенок.

Она усмехнулась, перевела взгляд на друга.

— Понимаете, Хэшень, он таким забиякой рос! Кроме братьев к нему никто близко и не хотел подходить. Со всеми чуть что — затевал драку.

— Я вас только узнал, но уже разочарую: ваш сын не сильно изменился. Просто я оказался куда слабее, драться со мной просто не имеет никакого смысла!

— Сын, а он мне нравится. Остроумный, обходительный. — толкнула мама Эржуна под бок, — Но лучше все-таки твоему отцу не знать о том, как его прозвали за стеной.

Предатель.

— Он человек прямой, как кость, да горяч, как костер. Боюсь, как бы твой друг не получил пару оплеух…А то и хуже.

Эржун нахмурился.

— Разве отец не доверяет мне?

— Не в тебе и не в твоем друге дело, — покачала головой мать. — Времена сложные, Иржуу.

— Они всегда такими были. Я поговорю с отцом.

Злые враки ходили вокруг Инь Хэшеня, но Эржун не верил им. На своем опыте он убеждался в обратном. Раз уж он пустил его в свой дом, то защитит — и как гостя, и как друга.

Стол накрыли большой, вся семья и все друзья семьи пришли, чтобы отпраздновать возвращение Эржуна. Долго его не было, целых три года. Сидели, выпивали и ели пока солнце не переменило луну. Хэшень понравился всем — его внимательность и мягкость очаровала женщин, а остроумие мужчин. С отцом, решил Эржун, поговорит потом.

Выпив достаточно вина, он вышел во дворе, где стояла вишня. Ее высадили среди глухих степей не так давно — когда отец женился на матери. Эржун вдохнул, сзади раздался близкий голос друга:

— Я так рад, что ты познакомил меня со своей семьей. Ожидал увидеть диких варваров, а у вас тут так… уютно? Я, честно говоря, и не знал вовсе, что на свете бывают такие хорошие люди.

— Это называется “нормальная” семья, Хэшень. И мы по-прежнему “варвары”.

— Поверишь или нет, но я никогда не видел “нормальных” до сегодняшнего дня. Тебе нужно как следует оберегать их.

— Они здоровы и полны сил, как быки! Сами за себя могут постоять. Мы, род Жун, не так просты, как тебе кажется. — Эржун скрестил руки на груди. — Вот кто-кто, а слабак здесь ты. Почувствовал хватку моей племянницы? Она подрастет, будет тебя через плечо перекидывать, уж я-то ее научу!

Инь Хэшень смеялся.

…

И смеялся. И смеялся.

Голова трещала от фальшивого, звенящего смеха Инь Хэшеня, что эхом разрывал ночные крики людей, увидевших огонь над городом.

Смеялся ли все это время над ним? Смеялся над невеждой, что, как последний глупец, доверился ему? Над невеждой, что поклялся защищать его, этого проклятого предателя?

Поместье Жун охватил пожар. Люди спешили с ведрами, выстроившись в цепочку, чтобы передавать воду, но огонь бушевал с такой яростной силой, что спасти ничего и никого не удалось.

— Это все грязные демоньи козни! — кричали люди, в ужасе глядя, как густой дым заполонил небо, закрывая звезды.

Эржун сам привел предателя в свой дом, и сам же его выгнал. И сам же поплатился за то, что решил называться другом такого низкого и подлого человека, как Инь Хэшень.

К утру огонь дожег последние балки, и пепел от тел его семьи метался по выжженному двору под порывами холодного ветра. Дом превратился в пустое пепелище, куда вскоре пришли черные орды, убивающие всех на своем пути.

Виновен. Виновен.

Ты, Жун Даэржун, третий сын семейства Жун, виновен в том, что случилось!

Только ты!

…

Поместье генерала Жун Даэржуна в Хунцзине, четырнадцатый год правления Као Луньюэ.

Прозвучала стража Кролика[3], и Эржун, весь в липком поту, вырвался из паутины повторяющегося кошмара. В глазах плыло от трепещущего света утреннего солнца. За два года его отсутствия в покоях изменилось ровным счетом ничего. Все лежало на своих местах, как положено. На поверхностях — ни пылинки, ни пятнышка.

Не успел Эржун поставить босую ногу на прохладный пол, как в дверь его спальни раздался стук. Ровно три раза.

— Входите. — хрипло велел генерал.

Дверь отворилась, и на пороге возник Гань Пу, старший слуга. Но вел он себя как настоящий офицер: спина его была всегда прямая, шаг мерный, руки держал по швам. Гань Пу был почти идеалом слуги – предупредительный, невероятно эффективный, но почти – Эржун не верил в достижимость совершенства. Он подал знак, что тот может начать говорить.

— Генерал, Ци Ди приготовил для вас ванну. Завтрак будет подан через пятнадцать минут. У Чэнь завершил чистку парадных доспехов — они ждут вас в оружейной.

Смыв остатки кошмара, Эржун позволил Гань Пу помочь ему облачиться. В столице, где каждая складка на одежде могла стать поводом для пересудов, Эржун был вынужден уделять внешнему виду особое внимание.

— Предупредите военное ведомство и лагерь, что я явлюсь завтра. Сегодня у меня намечена встреча с Ее Высочеством Као Юнь. — сказал он, — Разберитесь с кучей бумаг на моем столе, отделите их по стопкам: от самых срочных до неважных дел. Подготовьте краткий доклад по текущим хозяйственным делам поместья. Я буду через полчаса.

— Так точно, генерал!

После отменного завтрака (руки его повара сделаны из чистого золота), Жун Даэржун пошел в кабинет. На столе ровными стопками лежали бумаги. Он окинул их тяжелым взглядом.

— Это пришло из военного ведомства, а это что? — он указал на вторую стопку.

— Гражданские дела, — немедленно отозвался Гань Пу, стоя по стойке смирно чуть поодаль. — Все поступило из администрации пятого района Хунцзина, за надзор которого вы теперь принимаете участие согласно новому постановлению.

— У нас одна почта на двоих с местным судьей? Разве это должен решать военный в отпуске? — он пролистал документы. — Кто поставил? И когда успел? Они там совсем берега попутали, сваливая на командующего армии это, да еще по его возвращении? — Эржун нахмурил густые брови, и в комнате стало ощутимо холоднее. — Усвойте раз и навсегда: пока я здесь, все дела, особенно такие, докладываются немедленно. Впредь такого быть не должно.

— Виноват, признаю. Но указ был подписан Императорским советником Чжоу Эньлаем… и доставлен совсем недавно. — доложил Гань Пу, страшась генеральского гнева. Тот вернулся слишком поздно после театра и был в плохом настроении, что Гань Пу не хотел беспокоить его по этому поводу.

— Чжоу Эньлай? — удивился Эржун. В памяти промелькнули обрывки вчерашней ночи. Он ведь грозился убить советника Императора. Вот дела!

И так, Чжоу Эньлай не лыком шит — решил ему отомстить.

— Будто у всего столичного люда одна радость — мне палки в колеса втыкать Вы просмотрели дела?

— Да, господин. — слуга подошел поближе, указав на несколько бумаг, — Это об убийстве в районе. Пьяный мужчина в приступе белой горячки задушил свою дочку, об этом сообщили соседи, услышав дикий рев с его дома.

— Отправьте дело назад, я помечу свои рекомендации по нему. Хотя, какие тут резолюции? Раз удушил, то виселица, — Эржун подписал бумаги. — Что еще?

Гань Пу дал в руки ему другой документ.

— А эта зафиксированная смерть вчера, в театре Чжунхоу. Во время представления, мужчина из зажиточных простолюдинов схватил приступ и чтобы не помешать премьере, работники театра оставили в углу зала. Ну и умер он… как только кончилась пьеса.

— Должно театральному старосте представить объяснительную. А родственникам выдать 3 ляна серебра — пусть похоронят по чину. Что еще?

— Это вам не понравится. — Гань Пу потер подбородок задумчиво.

— Почему?

— Оно о женщинах недостойного поведения. — чуть тише сказал Гань Пу, стыдясь. — Если вы такое приемлете…

— Говори уже.

— Неделю назад в реке нашли трупы двух девушек. Провели опознание, вызывали коронера. Так как тело нашли в общественном месте, подключилась столичная стража. Цзо Лян поручил расследование старшему офицеру Ли. Девушки были из публичного дома. — он покашлял, — Советник Чжоу скорее всего ошибся, направив к вам все эти бумаги… Вы же не чиновник, в конце то концов?

— Конечно ошибся.

— Я пошлю их обратно…

— Да, и добавьте: “Миний морины ард гараад, сүүлэн доор нь үнсэг” (пусть встанет позади моего коня да поцелует его под хвост.)

— Как-то слишком, генерал. — Гань Пу знал родной язык господина, так когда-то и сам служил за стеной.

— Советник Чжоу посчитал свое поведение уместным, так и я считаю свои слова уместными.

Гань Пу, стараясь балансировать между прямолинейным характером господина и витиеватостью, принятой у чиновников, прошептал: — И все же, я постараюсь это донести ему помягче.

Он доложил и о хозяйственных делах, Эржун внимательно все выслушал. Дома дела у него были наведены безупречно, Гань Пу хорошо исполнял свою работу. Эржун уже хотел похвалить его за превосходную организации хозяйства, как Гань Пу виновато шепнул:

— И еще… в амбарах недостача риса. Кто-то из дворни ворует.

Гань Пу, стоявший по струнке, сглотнул. Эржун прищурился, медленно перебирая в памяти образы слуг.

— Кто-то? Вы не нашли виновника?

— Я думаю это дело рук молодого Е Фунди. Он человек самого низкого происхождения, генерал. По одежде, по манерам все видно.

— Что я говорил о том, чтобы мерить людей по внешнему виду, Гань Пу?

— Не в вашем обществе! Но я бы не обратил на это внимание, если бы это не имело значение. — здесь старший слуга склонил голову вниз, словно впервые ему нужно было признать большую ошибку. — Это я допустил его в поместье. Три месяца назад.

То есть, без ведома хозяина.

— Вы? — Эржун удивился. — На каком основании? Рекомендации были?

— Никаких, генерал. — Гань Пу боялся смотреть в глаза. — Нашел его собирающим милостыню у ворот поместья. Хотел прогнать, но вид его меня разжалобил. Он искал любую работу за кров и еду, пару дней околачивался около, а когда я протянул ему баоцзы с кухни, он упал передо мной на колени, прося чтобы я дал ему работу. И я, руководствуясь милосердием и необходимостью пополнить дворню для черновой работы, взял его вопреки неотесанности и диковатым манерам. — губы Гань Пу сжались в тонкую ниточку. — Учился с трудом, усердия не проявлял, старшим дерзил по незнанию этикета. Так как был приставлен в помощники к Хуа Жу, имел доступ к амбарам и кухонной подсобке. И вот, генерал, есть все основания полагать,что он причастен к воровству.

— Раз так, почему не выгнали его?

— Ошибся, генерал, — Гань Пу вздохнул. — Посмотришь на него — вид жалкий, хоть давно на улицах уже не побирается… У меня ведь у самого сын примерно его лет сейчас с женой. Вот и дрогнуло сердце, всё думал: исправлю, выучу. А вышло, что вышло. Не оправдываюсь и прошу наказать меня по всей строгости!

— Я ценю вас за честность, Гань Пу, но наказывать вас не вижу смысла — вы уяснили свою ошибку. Приведите этого человека в амбар. Я сам разберусь и решу, кого вы поселили в моем доме без моего ведома.

Отыскав нерадивого парня на кухне, Гань Пу схватил его за ухо и затащил в амбар. Не успел слуга перевести дух и выругаться, как двери скрипнули, и на пороге появился Эржун. Завидев впервые хозяина, Е Фунди бросился к нему на колени.

— Господин, если я в чем-то провинился, накажите меня, но не выгоняйте! Я больше не буду поступать неправильно, клянусь! Буду стараться служить вам!

— Встань. Чего разнылся?

Е Фунди, которому с виду можно было дать от силы пятнадцать с хвостиком, встал с колен. По его щекам текли слезы, а сопли лезли в рот.

— Давай не будем разговаривать со слезами и соплями. — приказал Жун Даэржун, — У меня вопрос: Это ты воровал рис? Не увиливай, за честность наказание не полагается, а за утайку еще как.

— Старший слуга вам рассказал? Д-да, господин, это был я. — хлюпал он.

— Зачем ты обворовывал своего господина? Тебе мало платил Гань Пу? Или ты меня не уважаешь?

— Нет-нет, господин… я вас очень уважаю!

Ага, первый раз видишь!

— Тогда сможешь рассказать почему стал красть. — Эржун взял ковш сухого риса с мешка и насыпал в тарелку. — Возьми в рот[4].

— Господин.. ?

Хозяин потряс тарелкой перед ним.

— Ну же.

Е Фунди, сжавшись весь, стал будто бы в два раза меньше. Склонился над тарелкой риса и медленно начал класть зернышки риса в рот.

— Если рис будет сухим, то значит ты лжешь. Во рту от страха пересыхает. Итак. Сколько ты взял?

— Д-два мерных ковша...

— Всего лишь?

— Нет, господин. Брал каждую неделю, и так три месяца...

Эржун вздохнул, повернулся, сгреб со стола учетную книгу и тыкнул пальцем в графу: — Видишь эту цифру? Это твоя зарплата. А вот стоимость украденного.

Парень побледнел: сумма сильно превышала его заработок.

— Так какая у тебя была цель?

— Я отправлял рис в деревню, моя матушка болеет и недоедает, о ней никто не позаботиться, кроме меня. — тот уткнулся лицом в рукав, оставляя на ткани мокрые пятна.

Генерал с подозрением прищурился.

— Не вру! Господин! — плакал Е Фунди, — Клянусь своей рукой на отсечение! Да хоть головой! Ей Богу, вам-то я врать не стану! Я вас до ужаса боюсь, господин!

— Меня боишься, а воровать не боишься? — Эржун махнул рукой. — У молодого сокола крылья широкие, да голова пустая. Завтра я пошлю лекаря в твою деревню. Если твоя мать взаправду больна, лекарства будут оплачены из моих средств. Но каждый украденный ковш риса отработаешь и больше не возьмешься обкрадывать никого. Гань Пу будешь уважать и слушать во всем. А в ночное время вести дежурство — смотреть в оба, чтобы ни одна собака мимо не пробежала. И не вздумай захрапеть, получишь двадцать ударов палкой!

Слуга замер, не веря тому, что слышит.

— Вы так щедры и милостивы господин Жун! Я перед вами в неоплатном долгу! — он начал падать на колени снова и снова, будто собирался пробить лбом пол.

— Ну! Рис у тебя сухой?

Е Фунди высунул язык — не сухой. Он радостно выдохнул.

— Тебе повезло. Был бы сухой, попрощался бы с головой. — усмехнулся Эржун.

Е Фунди сглотнул.

— Впредь это будет тебе уроком, словами зря не разбрасывайся. Голова тебе еще пригодится. — Эржун хлопнул его по плечу, отчего парень едва устоял на ногах.

Лицо парня осветилось.

— Спасибо вам, господин!

Он не переставал кланяться.

— Все. Все. — остановил его генерал, — Я не требую пустых церемоний и “господинов”, это не парад. Твой долг — служить честно, мой — справедливо относиться к тебе. Исполняй свой долг, и не унижайся.

— Что вы, господин! Если я не буду почтителен к вам, меня накажут!

— Что тебе непонятно между “быть почтительным” и “постоянно падать на колени”?

Жун Даэржун старался относиться к слугам как к равным: несколько раз побывав на самом дне, он пришел к мысли, что люди, по сути, ничем не отличаются друг от друга — будь то монгол или китаец. Однако дисциплину, иерархию и порядок он считал даром Неба, ниспосланным людям, чтобы те не истребили друг друга в кровавой борьбе за владычество.

В дальнем углу двора старший садовник, чья спина с годами согнулась дугой, осторожно подрезал ветви карликовой сосны. Его мозолистые пальцы с нежностью касались растения, будто чувствуя его ранимую душу. Рядом двое молодых слуг подметали дорожки бамбуковыми метелками — после месяцев тренировок их движения отличались удивительной слаженностью. У колодца, набрав в корыта воду, стирали белье остальные.

Когда резные двери с комнаты генерала распахнулись, все замерли: метелки застыли в воздухе, а вода перестала плескаться. Слуги выпрямились в идеальной стойке, как солдаты, даже старый садовник расправил плечи насколько мог.

Генерал Жун вышел на каменные ступени. Он окинул двор внимательным взглядом, цепляющим каждую деталь, и, убедившись, что всё идет своим чередом, произнес: — Вольно.

Двор мгновенно ожил. С большим усердием подметались садовые дорожки, У снова заплескалась вода. Лишь старик позволил себе секунду передышки, прежде чем вновь склониться над сосной, — его губы тронула едва заметная улыбка.

Генерал не требовал показного почтения — только безупречной работы.

И его люди знали: лучше ошибиться в церемониях, чем в деле.

С другими все обстояло иначе.

Он не раз замечал, как за его дверью перешептываются, решая, чья теперь очередь идти в логово голодного волка — или, может, медведя.

Однажды новенькая служанка осмелилась тихо обронить другому слуге:

— Господин еще молод и статен, неужели в столице не найдется ему пары? Будь у нас хозяйка, она бы присматривала за поместьем в его отсутствие! Облагородила бы здесь все, а то ни радости, ни жизни. Будто в монастыре.

Беспечная девушка и не подозревала, что генералу слышно каждое слово: он стоял прямо за её спиной. На следующий день ей выплатили полугодовое жалование, так и распрощались. После этого генерал строго-настрого запретил Гань Пу брать в дом служанок: слишком уж у них развязаны языки.

***

Близился час Лошади и Эржун явился к восточным воротам.

Возле коновязи стояли два оседланных коня — гнедой, как обожженная глина, и вороной, как ночь без звезд. Принцесса поглаживала холку вороного. На ней был простой халат для верховой езды с узкими рукавами, подпоясанный кожаным ремнем, волосы собраны в высокий хвост. Ни следа от дворцовой жизни принцессы, кроме двух служанок, следящих за ней чуть поодаль.

Завидев Эржуна, она подвела за узду гнедого.

— Тайпусы цин Лао говорит, у него чересчур дурной нрав. Любит скидывать седоков. А вам, знаю, доставляет удовольствие усмирять непокорных.

Конь само совершенство — принцессе бы не стали посылать плохого. Грива густая, морда широкая, ноги сильные. Эржун положил ладонь на нагретую солнцем лошадиную шею, погладил. Жеребец фыркнул, перетаптываясь с ноги на ногу, но не отпрянул.

— Он нетерпелив. — сказал генерал. — И не любит нерешительность.

— Я тоже вся в нетерпении. — парировала Као Юнь и легко впрыгнула в седло.

Они тронулись с места без лишних слов, шагом мимо домов и растерянных стражников, что узнали их. Двое слуг принцессы, также опытные наездницы, ехали на почтительном расстоянии от них.

Как только каменная стена сменилась равниной, Као Юнь обернулась к нему и в глазах ее вспыхнул игривый огонек.

— Догоняйте, генерал Жун! — бросила она и рванула с места.

Жеребец взвился на дыбы, и Эржун едва успел вжаться в стремена, обхватив сильнее поводья. В следующий миг конь обрушился передними копытами в землю и рванул, словно натянутая тетива отпустила стрелу.

Ветер свистел в ушах. Он пригнулся к шее коня и стал догонять принцессу. Они неслись бок о бок, расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Генерал краем глаза увидел ее сосредоточенное лицо, на котором глаза лучились как у ребенка.

— До той сосны, — крикнула она, показав на одинокое дерево на вершине сопки. — Кто первым коснется ствола, тот и победил.

— И что получает победитель?

Не дав ответа, она вскрикнула “Йа!”, и вороной снова прорвался вперед. Эржун, усмехнувшись, дал шпоры.

Перед ними возникла сусличья нора и суслик, быстро сгинувший в нее. Ее конь проскочил слева, минуя преграду. Гнедой же шарахнулся в сторону, и генерала бросило на луку седла, удержался.

Эржун остановил коня, погладил по шее.

— Испугался, малый?

Конь тряхнул головой и топнул копытом.

— Да что ты говоришь? — генерал внимательно слушал его тяжелое дыхание, чувствуя, как под ладонью напрягаются мышцы шеи. — Не боишься?

Гнедой всхрапнул, будто обиделся, и сам рванул вперед.

— Ах так! — генерал крепче сжал поводья. — Ну тогда покажем хитрецу, на что мы способны. Вперед!

Гнедой стал настигать вороного. Пригнувшись к гриве, всадники словно слились со своими скакунами. Эржун позволил коню самому выбирать путь. Доверие — путь к усмирению. И вот он был уже за спиной у принцессы, она оглянулась.

— Победителю — все почести! — крикнула она и рассмеялась.

Они выровнялись и неслись вровень. Земля гудела под копытами. Као Юнь, стиснув зубы, гнала коня что есть мочи. До сопки оставалось всего ничего. Эржун легкой рукой хлопнул коня по крупу.

— Слабаком решил показаться перед дамой?

Гнедой фыркнул и ускорился, оставив вороного далеко позади. Подлетев к сосне, Эржун тяжелой рукой ударил по коре. Дерево треснуло в том месте.

Као Юнь не хватило всего мгновения. Спрыгнув с лошади, она провела рукавом по разрумянившемуся от ветра лицу, смахивая капли пота. Вид у неё был вовсе не расстроенный — напротив, глаза горели необузданным восторгом.

— Это возмутительно, — выдохнула она. — Вы... вы ему не позволяли набрать его скорость до этого. Я не знала, что он так может!

Она подошла к гнедому и с уважением погладила его по морде, потом подняла взгляд на Эржуна.

— Зачем? Чтобы унизить меня?

— Чтобы показать, что у настоящей силы всегда есть запас, — ответил он честно. — Тот, кто выкладывается сразу, не побеждает.

— Надо же. Какой ценный урок!

Когда служанки достигли их, Као Юнь вновь вскочила в седло.

— Еще раз до больших камней. Я не проигрываю дважды за один день.

Не было больше хитростей, но он все же опередил ее у самых камней, как никак, научился ездить он раньше, чем ходить. Они спешились в тени большого камня, переводя дыхание.

— Как хорошо-то! — выдохнула она, убирая торчащую прядку со лба.

— Ваше Высочество хорошо держится в седле, — сказал он. — И конем управляет.

— Но не так как вы. Я проиграла и, кажется, задолжала вам все почести. — она развела руками, — Раз так, и вы с гнедым подружились, считайте его подарком от меня. Все равно я не смогу управиться с его нравом.

Эржун погладил гриву подаренного коня.

— Этот конь очень хорош, он славно послужит мне. Благодарю Ваше Высочество. Фэнцао[5] будет подходящим для него именем.

— Что вы, генерал, это я вас должна благодарить за честные скачки. В столице все поддаются мне, ведь я принцесса, но не вы.

Так было всегда.

— Поддаваться своему сопернику — его не уважать. Те, кто так делают, поступают не по чести.

Као Юнь бросила поводья служанке.

— Хотите выпить чаю? — спросила она хрипловато, снимая перчатки.

Эржун посмотрел на солнце, стоявшее уже высоко. В горле его тоже пересохло.

— Не откажусь.

Она кивнула служанкам. Вместе они быстро развернули покрывало под раскидистой кроной кривой сосны, поставили низкий столик, положили подушки и кинули угли в маленькую жаровню.

Генерал сел с одной стороны столика, принцесса — напротив, поджав ноги. Не проронив ни слова, она разлила чай по пиалам, и пар заклубился над ними в весеннем степном воздухе.

— Прошу.

В широких ладонях Эржуна, напоминавших медвежьи, маленькая чашка чувствовала себя в безопасности. Он сделал глоток, не отрывая взгляд от расстилающихся вокруг равнин.

— Мне кажется, с каждым годом вы выглядите все печальнее. — Као Юнь задумчиво вздохнула, поняв, что он отводит от нее взор.

— Военная служба не добавляет мягкости.

Тишина повисла между ними. Служанки стояли поодаль от них, но все еще оставались в поле зрения. Никто благоразумный не решился бы оставить принцессу и мужчину в полном одиночестве.

— Знаете, Жун Даэржун, — принцесса попыталась снять напряжение, — дни, что я провела на границе, были моими самыми любимыми. Как бы я хотела всё это вернуть. Столько свободы!

— И столько возможностей погибнуть. — Для Эржуна та пора была окутана мрачной пеленой.

— Во дворце их не меньше, — улыбнулась Као Юнь. — Я знаю, вас тоже тянет в степи. Там есть свобода.

— Ваше Высочество, — хотел ее вразумить Эржун, — степь прекрасна, но обманчива. За холмом скрывается овраг. В кустарных зарослях часто поджидает засада. Ваш дворец... все же защищает от стрел.

Лицо его было бесстрастно, когда он повернулся к ней.

— Вы не должны завидовать моей свободе. Ее нет.

Жун Даэржуна и Као Юнь связывала странная дружба. Около десяти лет назад, когда из-за предательства клана Бэйгун рухнули восточные башни стены, к границам Империи хлынули два тумена армии Тэнгэрлай-хана. Не щадя никого, захватчики вырезали целые деревни, оставляя за собой лишь пепел и черные кости, за что их прозвали демонами. Потеряв дом и семью и оставшись с горсткой уцелевших, Эржун направил всю свою ярость против врага. Без устали и страха он прорубался сквозь ряды врагов, обращая их в прах. Именно тогда за ним закрепилось грозное прозвище — Гуй Ша, Истребитель демонов. Пока весь северный фронт трещал по швам, только люди Эржуна стояли насмерть на центральном участке стены.

Но желанного покоя — ни под обломками стены, ни в сражении — он так и не обрел. В пылу битвы, обливаясь своим потом и кровью врагов, он услышал женский визг. Подумав, что слабый пол оказался в беде, он поспешил на крик, но когда прибыл на место, не увидел никакой женщины, только худенького мужичонка, дрожащими руками отбивающего атаки.

Когда сражение окончилось и армия Тэнгэрлай-хана отступила, чтобы снова ударить через несколько дней, Эржун снова увидел странного мужичонка в лагере. Пригляделся он поближе. Низкий рост, большие глазки, аккуратненький носик, тоненькие ручки и ножки. Подумал сначала — еще подросток, но потом другая странная мысль проникла ему в голову. “Неужели в наших рядах завелась своя Хуа Мулань[6]?” Когда мужичонка в следующем сражении, не глядя по сторонам, бросился в гущу схватки, подставив спину под вражеский клинок, Эржун не раздумывая бросился наперерез. Он принял удар на себя и убил демона. Огромный шрам на всю спину стал платой за жизнь этого глупца.

Вместо того, чтобы обрушить на него гнев за такую беспечность, Жун Даэржун, стиснув зубы от боли, лишь хрипло процедил:

— Зачем тебе оружие, если ты не умеешь с ним обращаться?

Мужичок растерялся.

— Твоя беспечность стоит жизни. Еще мгновение, и ты бы стал бездыханной тушу на мече врага. Убирайся с глаз долой, пока ноги носят!

— Кто дал вам право мне приказывать? — возмутился мужичок, выпячивая свою грудь вперед.

Эржун беспардонно ткнул того в нагрудник.

— Вы, позвольте заметить, всего лишь девушка, к тому же совсем юная. Моя мать бы не простила меня, позволь я погибнуть вам.

Девушка вспыхнула как феникс, размахивая мечом.

— Ты! Ты! Жалкий простолюдин! Да как ты смеешь! Трогать меня!!!

Эржун также беспардонно заткнул уши.

Впрочем, оказалось, “мужичок” частично услышала его слова. Частично — потому что никуда она не ушла, и все остальное время на границе старалась быть в его поле зрения. Он же приглядывал за ней как мог.

Девушка была упертая — не то слово. Но ему было все равно: хоть императрицу защищай, хоть деревенскую дурочку. Ведь не сделай он этого, его покойная матушка нашла бы способ воскреснуть исключительно ради того, чтобы отлупить его бамбуковой палкой.

Лишь когда войска Тэнгэрлай-хана окончательно отступили вглубь степи и Эржун был призван ко двору императорским указом, он узнал о том, что Као Юнь принцесса. «Меньше всего она походила на царскую особу», — размышлял он. И даже теперь он никак не мог взять в толк: о какой же свободе говорила она?

Молча они смотрели как кони, опустив головы, щиплют траву.

Накопившаяся усталость обманчиво сближала их. И только упрочившееся одиночество Эржуна, репутация принцессы-бунтарки Као Юнь да глушь, скрытая от светских глаз, удерживали это хрупкое равновесие от порочащих слухов.

Као Юнь, будто тоже прокручивая всё в голове, наконец набралась духу и сказала:

— Помните, как на границе мы пили воду из одной горлянки? Тогда это казалось таким естественным.

— Время и место было другое.

— Да. Теперь мы всегда под присмотром слуг, слухи ходят из-за любого косого взгляда. Мы сидим на циновках в полутора метрах друг от друга, и даже это нарушает «приличия».

Эржун стал понимать о какой свободе шла речь.

— Иногда я думаю: что, если время можно повернуть вспять? — вздохнула Као Юнь и сказала то, чего не следовало бы. — Генерал Жун… Вы же помните ту палатку на границе? Тогда, после решающего боя. Я думала, что… — она не закончила, лишь закрыла рот рукой, отводя взгляд. Помотала головой, снова глядя ему в лицо.. — Юность коварная вещь. Ослепленная странными мечтами, я слишком многое не замечала. Вишня цветет лишь раз в году. А если пропустить этот срок — ждать следующую весну. Но бывает, что ждешь не один год, а дерево так и не зацветает снова. И никогда больше не зацветет. Оно погибло.

Эржун стал догадываться: она говорила не о вишне.

— Ваше Высочество, — начал он, пытаясь подобрать правильные слова.

— Не нужно, — перебила она, наполняя снова пиалу. — Я просто рассуждала о вишне. Забудьте.

— Ваше Высочество, — его голос оставался спокойным, он хотел прояснить все. — Этот презренный не смеет и помыслить о том, чтобы связать две противоположные судьбы. Ваш путь овеян светом, мой путь в служении мечом и кровью.

Као Юнь замерла. Легкий румянец сошел с ее щек, оставив матовую бледность. Она медленно поставила пиалу на стол.

— Поняла, — ее голос стал тихим и ровным, совсем не похожим на тот, что кричал «Йа!» в степи. — Благодарю за ясность, генерал.

Она вдруг добавила, чуть вспылив.

— Вы как всегда безупречно прячетесь за свой долг. Посмотрите на себя, уже седые волосы на голове прослеживаются, а вы по-прежнему гордый одиночка.

Эржун склонил голову, чуть улыбнувшись от ее честных слов. Хоть и со стариком она повременила. Ему еще не было и сорока.

— Этот презренный не смеет проявлять непочтительность к Ее Высочеству.

Эржун действительно не хотел быть неуважительным, но такой уж у него характер — чересчур прямолинейный. К счастью, Као Юнь могла с ним в этом посоревноваться.

Мысль вернулась к нему сейчас, под взглядом ее темных глаз, но появилась она еще тогда, на границе. Он вновь оглянулся назад, на их прошлые встречи, и теперь каждый ее отведенный взгляд, каждый смешок, обрывающийся в его присутствии, читался иначе. Он, солдат, привыкший к прямым атакам, не знал, что делать с этой тихой войной чувств. И теперь, когда она назвала это, ему оставалось лишь отступить на заранее подготовленные позиции.

Но одна деталь ускользала от его памяти. Что в сущности могло случиться в палатке? Генерал никогда не переступал черту в обществе женщин — ни взглядом, ни поступком. Дисциплина была прежде всего. Именно поэтому неизъяснимый провал в воспоминаниях тревожил его. Спросить напрямую — нельзя. Остается только надеяться, что он все-таки вспомнит.

Эржун отхлебнул чаю. Глоток оказался неловко громким в наступившей тишине. Но подул ветер, зашелестел в ветвях на головами, заржал пасущийся Фэнцао, и принцесса больше не стала обращать внимание на генерала.

Крыши Хунцзина вдали осветило закатное солнце.

— Благодарю за угощение, Ваше Высочество. — поднялся Эржун, отряхивая колени.

— Пожалуйста, генерал. — сказала принцесса, тоже поднимаясь, — Простите меня. Ветер и степь вскружили мне голову. Я сказала то, что не подобает моему положению. Забудьте этот разговор. Возвратимся в город вместе?

[1] Хулун-Буир — реально существующая историческая область Внутренней Монголии, граничит с Монголией и РФ. В произведении его облик и значение изменены под фэнтезийный сеттинг.

[2] Клан Жун полукочевой и в нем переплетаются китайские и монгольские традиции, у каждого члена семьи есть два имени: внутреннее монгольское, используемое только в кругу семьи и соплеменников, и китайское, необходимое для официальных отношений с Империей и двором. Обращение Лэгжимы к Инь Хэшеню “нангиад хүн” буквально означает южный китаец. Нань (南) — юг.

[3] В китайской традиционной системе времени сутки делились на 12 периодов (страж), каждый из которых имел название животного. Стража Кролика соответствует времени с 5:00 до 7:00 утра. Это время, когда наступает рассвет.

[4] У китайцев когда-то был обычай: обвиненный в воровстве во время суда должен держать во рту горсть сухого риса. Если он, выслушав обвинение, выплевывал рис сухим, то признавался виновным. Исходили при этом из того, что страх вызывает ряд изменений в организме человека, в частности, уменьшается слюноотделение «пересыхает во рту». Поэтому у вора, который боится разоблачения, рис остается сухим.

[5] Имя коня переводится как «Ветер и степь» (风草, fēng cǎo).

[6] Легендарная девушка-воин, которая переоделась мужчиной и вместо своего старого отца ушла на войну. Служила 12 лет, проявила выдающуюся храбрость, и никто не узнал, что она женщина.

Глава 8 - Пыль и чернила

Двор поместья рода Жун в ставке Хулун-Буира,

третий год правления Као Луньюэ.

Летним знойным днем третий сын, закончив тренировку с мечом, выпил воды из ведра и стал искать своего друга. Громкий смех его братьев донесся со стороны южного крыльца. Тот покачал головой, усмехнулся и свернул за угол.

Трое сидели на ступенях. Инь Хэшень, вальяжно держал открытый свиток, читал. Вокруг него, точно завороженные, устроились Мэрген и Очир, его старшие братья.

— «...и тогда она поняла, что нефритовый стержень чиновника куда короче его амбиций», — дочитал Хэшень с абсолютно невозмутимым лицом.

Братья снова взорвались хохотом. Мэрген так сильно хлопнул Инь Хэшеня по плечу, что тот едва не выронил свиток.

— Как точно подмечено! Ну ты подлец! — сквозь смех сказал Мэрген.

Очир, первый сын, взял свиток и прочитал название: «Трактат об Обрывателе цветов»

— Дойди это до ушей Императора, несладко тебе придется.

— Приму за похвалу! — Инь Хэшень стал закатывать свиток обратно, — Ну и дойдет? Мне-то какая разница, дважды приговорен не будешь.

— Императорские уши отсюда-то все равно ничего не услышат — Мэрген положил ему руку на плечо, — Пиши, что хочешь, я все прочитаю.

Эржун ощутил, как в груди неприятно кольнуло. Ему не нравилось, как Хэшень улыбается его братьям и не нравилось, что они разделяют с ним такую постыдную легкость.

— Что здесь происходит? — сказал он, встав за их спинами.

Братья обернулись сразу, Хэшень же, чуть медленнее. Его зеленые глаза были полны лукавства.

— Уже отмахал мечом? Сколько голов снес?

— Очень смешно.

— А мы как раз дочитали мое новое произведение искусства. Увы, ты всё пропустил, так что приобщиться к прекрасному сможешь только в следующий раз.

— Это не искусство, а пошлость, — Эржун шагнул вперед, выхватил свиток из рук Хэшеня и, даже не пробежавшись взглядом по нему, кинул куда-то в поле. — Вам не следует это читать. И тебе, Хэшень, не следует забивать им головы этой грязью.

Он произнес это с таким тоном, будто был старшим из них, а не младшим. Те даже опешили от подобной дерзости, Хэшень же лишь вопросительно поднял бровь.

— С твоими братьями хоть со смеху умирай… Ты-то в кого такой угрюмый? — он встал и пошел за свитком.

— Иржуу-отчигин, откуда такая спесь? Неужто тренировка вышла неудачная и Хилган тебя смог одолеть? — чуть посмеивался над младшим братом Мэрген.

— Или может он просто хочет выпить чаю. — попытался найти причину такого поведения мастер чая.

Эржун нахмурился и резко схватил Хэшеня за запястье, когда тот вернулся со свитком. Не рассчитал силу, пальцы сжались сильнее, чем нужно, отчего Хэшень невольно айкнул.

— У меня есть срочное дело, пойдем. — постарался перебить его Эржун.

Он потащил его прочь под улюлюканье братьев. Когда они отошли далеко в тень деревьев, Хэшень легко высвободился, почти также легко как и рассмеялся.

— Ого, Жун-жун, это что было? Ты мне руку чуть не сломал. — с наигранной мукой протянул он, потирая руку. — Что за срочное дело? Ты женишься?

— Очень смешно. — лицо Эржуна чуть побагровело.

Хэшень посмотрел на него внимательнее. — Да не переживай ты так, твои братья не станут любить меня больше, чем тебя… только потому что я смешнее и умнее. О… или… неужели ты боишься, что я найду компанию интереснее, чем хмурый ревнитель дисциплины?

Хитро улыбнулся.

Эржун отвесил ему звонкий подзатыльник.

— Ой-ой! — почесал место ушиба тот, — Подловил! Подловил! Хе-хе, у тебя все прямо на лице написано.

— Замолчи, не то снова тресну.

— Как боязно… Если треснешь, я с тобой следующий роман напишу. Будет называться вроде «Твердолобый Даэржун с твердым, кхм, подружун.»

От следующего подзатыльника Инь Хэшень успел увернуться, не забывая смеяться.

Ха-ха-ха-ха-ха-!

…

Смех давил на виски Эржуну, раскалывая голову.

Он стоял на том же крыльце, но на ступенях больше не читали стихотворения и рассказы. Мэрген лежал лицом вниз, его рука, которая учила младшего брата натягивать лук, была отсечена и валялась в десяти шагах от тела. Пальцы все еще сжимали невидимую тетиву. Очир, ещё не успевший стать второй раз отцом, висел на перилах, его грудь была рассечена. Кровь стекала вниз, густая и темная, заполняя проемы между плит.

Эржун не мог пошевелиться.

Этого не могло случиться. Это не они. Это кто-то другой. Наваждение… Бред…

Как он дышит? А они нет? Они… мертвы?

Кто с ними это сделал? Кто?!

…

Поместье генерала Жун Даэржуна в Хунцзине, четырнадцатый год правления Као Луньюэ.

В ушах все еще звучали треск горящих балок и смех, который когда-то казался дружеским. Из открытого окна тянуло прохладным утренним воздухом — он пытался перебить запах гари, который преследовал его даже спустя годы.

После завтрака, генерал провозился с бумагами около двух часов, но ответа от советника Чжоу насчет своего назначения так и не увидел.

Ну и человек этот советник Чжоу! Император к нему благосклонен, власти у него хоть отбавляй — а вот времени нет. Поэтому ответные письма от него могли идти долго.

Разобравшись с бумажной волокитой, он обошел поместье и убедился, что все идет как надо. Е Фунди доложил генералу, что лекарь, присланный к матушке, выписал лекарства, и, благодаря господину, она может пойти на поправку.

— Рад это слышать. — искренне ответил Жун Даэржун, — Старайся как следует, и не дай ей повода за тебя переживать.

У ворот поместья топтался и фыркал нетерпеливо уже оседланный конь Фэнцао, подаренный Ее Высочеством. Рядом стоял У Чэнь, проверенный в суровых северных боях соратник, ставший для генерала самым преданным личным телохранителем циньсуем[1]. В походах на его плечах лежало ведение военной канцелярии и переписка с военным ведомством — Бинбу[2], а в мирной жизни, неизменно находясь при командире, он прекрасно знал всю подноготную прислуги.

— Хороший конь, генерал. — У Чэнь не замедлил с тем, чтобы указать на новшество.

— Подарен Ее Высочеством.

— Это делает его еще лучше. Я бы такой подарок берег как зеницу ока, не показывая никому, чтобы не завидовали и не украли.

— Если у всадника легко украсть скакуна, то всадник плох. Конь никогда не пойдет с тем, кто недостоин.

У Чэнь потер подбородок. Не мог не согласиться с этим.

Вскочив в седла, они направились к Бинбу, где генерала ждали отложенные со вчерашнего дня дела. Находилось ведомство в другой части Хунцзина, поэтому добираться туда пешком занимало несоразмерно много времени. Хунцзин, словно муравейник, давно разросся небывалыми в Поднебесной масштабами. Конь Эржуна мерно ступал по гладким каменным плитам главной улицы, выложенным еще при первом императоре. По сторонам росли двух- и трехэтажные дома с изогнутыми серыми крышами. Покачивались красные фонари с позолоченными иероглифами «мир», «процветание», «богатство», за оградами струились разговоры женщин. Запах цветущих слив окутывал улицы, их высаживали почти в каждом дворе, чтобы отгонять злых духов.

— Вы вчера отсутствовали, да и я вас не смел тревожить, — сказал У Чэнь. — Гань Пу мне доложил о тех делах, которые вы получили от советника Чжоу, и я, движимый любопытством, парочку да просмотрел.

У Чэнь старался всегда облегчить ношу генерала в таком деле.

— Так вот, меня заинтересовало дело о двух куртизанках.

Эржун приподнял брови.

— Не в том смысле, о котором вы подумали! — У Чэнь отвел от себя подозрение, — Дело в том, что как только мы возвращаемся в Хунцзин, мне каждый раз приходится пересекаться с Цзо Ляном и, скрещивать клинки. Этот вэйский леопард вечно норовит уколоть вашу генеральскую честь, а я стерпеть-то такое не в силах. Ну-ну, не суть важно.

— Вы с Гань Пу как два сапога пара, любите ходить вокруг да около.

— Так вот, после потасовок, чтобы на плохой ноте не заканчивать, мы пожимаем руки и идем что-нибудь выпить. Естественно не в рабочее время. Пропустив пару чарок, он мне рассказывает о делах в столице, ну так — средней известности — все же он почем зря не болтает, но и я не болтаю, о севере молчу. Нечего ему знать о делах наших. И вот узнал о том, что эти происшествия в квартале дымок и цветов…

— Мы приехали, — кивнул Эржун на ворота, скорее чтобы перевести тему.

— Неужели так быстро! — вздохнул У Чэнь.

Комплекс военного ведомства с высокими серые стенами, такой же серой крышей и киноварно-красные воротами, генерал знал как свои пять пальцев. Слишком часто бывал здесь по долгу службы. Место было настоящей кормушкой для птиц-казнокрадов. Каменные стражи у входа — один с изъеденной временем лапой — больше не внушали трепета. Глядя на них, Эржун ощущал лишь горькую досаду: когда-то эти изваяния символизировали мощь империи, а теперь стали немыми свидетелями ее упадка.

Внутри Военного ведомства царили прохлада и полумрак, прорезаемый узкими лучами света из маленьких окон. Воздух был затхлым от запаха старого воска, сырости и чернил. В главном зале по обе стороны стояли низкие столы, заваленные свитками и донесениями с границ. На стенах висели карты с отметками дислокаций войск и полки с учетными книгами, перетянутые шелковыми лентами. В затемненном углу зала стоял массивный ларец с едва заметной щелью для монет — добровольных пожертвований. В стенах Бинбу бумаги обретали ход лишь за звонкую плату. Один из старших чиновников, чей драгоценный браслет сверкал на запястье куда ярче его заслуг, небрежно упоминал, что подарок прислал старый друг — командующий восточной армии, чьи отчеты всегда проходили проверку без задержек, а ресурсы поставлялись вовремя.

При появлении генерала северной армии чиновники в черных шапочках отвлеклись от своих дел, последовали бурные перешептывания с разных сторон:

— Чжэнбэй Цзянцзюнь[3]?! Давно не удостаивал нас чести…

— В прошлом месяце он целые три сотни демонов в одиночку одолел…

— Еще немного и выровнялся бы с Чжэньси Цзянцзюнем!

— Не надо такого! Я же ставил на то, что генерал Хуа одержит для Империи еще две оглушительные победы на западе. И если по успехам они сравняются с генералом Жуном, то каков же будет мой выигрыш?

У Чэнь, идущий рядом, чуть морщился от такого лицемерия, но и говорить он не мог открыто — не положено.

Заместитель министра Ван Цзыхао, обладатель павлиньего ранга, сидел за рабочим столом в самом конце зала. Не удосужившись подниматься с обжитого места, он лишь лениво сомкнул ладони в небрежном церемониальном жесте[4].

— Ах, стареющий лев явился. Не за тем ли, чтобы снова требовать увеличения жалования своим солдатам? — сказал заместитель Ван.

Младшие клерки затаили дыхание – только он смел так говорить!

Генерал подошел ближе.

— Ван-сяньшэн[5], я вижу, мое отсутствие пошло вам на пользу – жиреете, как свинья перед закланием.

— И я рад вас видеть, — лукаво улыбнулся Ван Цзыхао. — Осмелюсь поинтересоваться — достигли ли вас мои скромные послания?

— Ваши письма, — холодно парировал Эржун, — приходят с частотой, достойной юного поэта, томящегося по недоступной красавице. Только вместо нежных строф от вас лишь бесконечные жалобы.

— Не принимайте на свой счет, всем в столице известно, что вы человек честный и справедливый.

— Дела моей армии — мои дела, и принимать я буду их на свой счет. То, что вы там написали, у вас совесть имеется? Ваши рекруты из Хэнани разбегаются быстрее, чем учатся держать копье и отличать острый конец от тупого. Вместо подготовленного отряда — толпа оборванцев, которые путают врага с собственным тенью. В пылу сражения они бы все полегли за считанные секунды, не то чтобы смогли кого-то одолеть!

— Кто-то ведь должен заполнять ряды. И разбегаются они потому что ваши методы чересчур...

Не дав тому закончить, Эржун повысил голос:

— Последняя партия обмундирования стала разваливаться через неделю.А провиант? — он бросил на стол пустой мешок с биркой ведомства. — На одну четверть песок! Да за такую халатность вас всех по уставу нужно забить палками, восемьдесят ударов каждому!

Рядом сидевший чиновник, затараторил, оправдываясь:

— В-виноваты, Чжэнбэй Цзянцзюнь. Урожай был плохой.

— Таковы новые распорядки, одобренные министром. Мы делаем все, что в наших силах, — невозмутимо ответил Ван Цзыхао,— Ваша светлость придирчива к другим, но великодушна к собственным проступкам. Осмелюсь напомнить — это вы, Чжэнбэй Цзянцзюнь, позволяете своим подчиненным самовольно менять дислокацию, вопреки указам. Кто же тут устав нарушает?

— Ваши распорядки оставят империю без защиты. Враг атакует, рушит стены и пограничные вышки, мои солдаты сами восстанавливают эти участки и в дождь и в снег! Где ваши инспектора, которые должны следить за состоянием укреплений?

— По регламенту сначала нужно подать прошение в… — заикнулся чиновник, помощник Ван Цзыхао.

— Замолчи, Лю Бо! — сверкнул гневно глазами Ван Цзыхао, — Инспектора…— и почесал бородку, — Ах да. Старший смотритель Му как раз получил повышение за «образцовую службу». Теперь он новый инспектор. Его рекомендацию подписал лично военный министр.

— Этот бездарный мздоимец Му Сюань?!

— Осторожнее в выражениях, генерал. Хоть вы и на хорошем счету у Сына Неба, но Му Сюань — шурин Као Ляньтая[6], сына первой наложницы покойного Императора.

— Ах, вот оно что. Передайте Као Ляньтаю: когда его шурина зарежут на границе, я пришлю тело в одном из ваших образцовых мешков с биркой.

Ван Цзыхао вспыхнул:

— Вы все ставите с ног на голову! Все войска империи живут по одним правилам, но только ваши особенные! То им холодно, то голодно, то скучно стоять на границе!

Эржун, похоже был единственным человеком в Поднебесной, кто еще не научился вратб и лизоблюдничать. Он ответил спокойно.

— Мои солдаты стоят там, где враг может напасть в любой момент. Замерзают и недоедают, но стоят. И умрут — если потребуется. В отличие от ваших писцов, которые геройствуют с подделкой бумаг в благоустроенных канцеляриях. Скажите, Ван-сяньшэн, чьи заслуги действительно важны для империи?

— Это возмутительно! Бинбу неукоснительно соблюдает все предписания по снабжению войск. Если в ваших частях царит беспорядок — это исключительно ваша некомпетентность!

Другие чиновники уже сгрудились вокруг, сдерживая закипающее между ними масло.

— Довольно! — Эржун резко поднял руку, пресекая дальнейшие терки. — С вами, Ван-сяньшэн, даже небеса не сладят. Не тратьте мое время, я и так его почти не имею. Ваши задачи исполняйте как положено! Поставьте провизию в полном объёме, качественное обмундирование и, наконец, направьте хорошего инспектора в северный гарнизон! Пусть опишет все, как полагается.

Он развернулся и быстрым шагом направился по длинному, плохо освещенному коридору военного ведомства. У Чэнь, также возмущенный происходящим, шел вровень с ним. На полпути к выходу, он услышал голоса. Двое клерков, старший с вышивкой цапли на груди и младший с вышивкой сороки[7], которых он не помнил в лицо, стояли у узкого окна. Они не видели, что в темном коридоре был еще кто-то помимо них. Старший был настолько зол, что потерял осторожность и голос его было отчетливо слышно.

— ...Я тебе повторяю: не суй нос не в свое дело и молча выполняй свою работу. Тебе жалованье платят за то, что ты должен делать, а не за то, что не должен!

Эржун остановил У Чэня. Они прислушались, но слова второго расслышать было труднее. Старший снова вспылил:

— Да замолкни уже наконец! Хочешь, чтобы и тебя посадили? Хоть дело и передали сюда, это не значит что мы можем о нем вот так разбалтывать. Ему предъявили превышение полномочий, этого достаточно. Офицер будет сидеть, пока дело идет. И сколько угодно после. Ты вообще головой своей соображаешь?! Еще бы к заместителю Вану подошел и сказал, мол, душа болит за треклятого обвиненного. Ты смотри, я хоть и твоя родная кровь, но чуть что — и пеняй на себя, пути наши разойдутся, позабочусь о том, чтобы тебя перераспредили в какую-нибудь глушь. Я предупреждал и твоего отца, и тебя, что устроиться помогу, а дальше-ка ты как-нибудь сам.

Голос стих, как только они заметили их, стоявших в тени. Клерки поспешили удалиться, извиняясь за то, что отлынивают от дел, будто генерал тут имел какую-то власть.

— Годы идут, а нравы все те же. Ну хотя бы здесь все стабильно. — задумался У Чэнь. — Что же это за офицер?

— Что гадать? Не поговорить ли нам с ним с глазу на глаз? — генерал повернулся в другую сторону от двери, во внутренний двор министерства, где располагались другие помещения.

У входа в цзяньфан[8] его встретил молодой дежурный. С недоумением он отдал честь генералу, но не забыл добавить:

— Ваше превосходительство, вам сюда нельзя. Это место содержания подследственных, вход сюда только по разрешению, заверенным министром или хотя бы его заместителем, господином Ваном...

— У меня есть разрешение, — сказал Эржун, подходя ближе.

— Покажите. — офицер встал перед ним, загораживая путь.

— Разве мне, Чжэнбэй Цзянцзюню нужно подобные бумаги постоянно носить с собой? Может мне еще сдать меч и переквалифицироваться в чиновника, таскать с собою кипы бумажек?

На груди Эржуна был вышит лев, на поясе висели нефритовые пластины. Дежурный замялся, он явно получил приказ никого не пропускать, но перечить было сложно. Он заметил, как У Чэнь, стоявший за плечом генерала, безмолвно опустил ладонь на эфес своего клинка. Одно это движение заставило дежурного побледнеть.

— Простите меня, генерал, но…— пролепетал стражник, чувствуя, как у него дрожат колени.

— Открой дверь! — приказал Эржун прямо.

Выбор между гневом заместителя Вана и перспективой быть раздавленным на месте оказался недолгим. Дежурный быстро убрал алебарду и отодвинул деревянный засов.

Как только генерал и его телохранитель шагнули в сырой полумрак цзяньфана, дежурный позвал мимопроходящего мелкого чиновника, который чуть зазевался на такую сцену: — Чего встал как вкопанный?! Беги к заместителю Вану! Скажи, что Чжэнбэй Цзянцзюнь прорвался к задержанному, я не смог его удержать! Живо!

В нос Эржуну ударил запах человеческих отходов. Камер было немного, и представляли они собой тесные клетушки с прочными решетками вместо дверей. Цзяньфан не предполагал долгосрочное заточение, обычно уже через пару дней заключенных отпускали или переводили в столичную тюрьму под юрисдикцию Синбу или Дунчана, где работали профессиональные дознаватели.

— Офицер. — тихо позвал Эржун, останавливаясь у последней решетки.

Из темноты на него уставилась пара глаз. Когда человек подошел ближе, Эржун разглядел его взрослое, отмеченное шрамами лицо, что безошибочно выдавало бывалого воина.

— Кто вы? — хрипло спросил тот, вглядываясь в вышивку у него на груди. — Надо же, не узнал сразу… Прошу прощения, генерал Жун.

— Времени у меня мало, так что отвечайте быстро. Ваше имя.

— Ли Хуцзя.

— За что вас закрыли?

— Да ни за что! — он вздохнул, сжав пальцами решетку — Но ведь ничего в столице не делается просто так? Несколько дней назад из канала у «Синих теремов» выловили тела двух девушек. Наш командир, Цзо Лян, рядом обучал новый патруль и сам наткнулся на них. Он вызвал человека из Синбу с коронером, но те даже толком осматривать не стали — черкнули «самоубийство из-за несчастной любви» и закрыли дело.

Эржун, не особо поминания дела, подкинутые прошлым днем советником Чжоу, теперь помрачнел. Офицер сплюнул на пол цзяньфана и продолжил:

— Но командира это решение не удовлетворило. Когда мы доставали тела из канала, то увидели у одной из них криво срезанные ногти. Согласитесь, для куртизанки крайне необычно.

Ли Хуцзя сглотнул и покосился на закрытую дверь, словно опасаясь, что с минуты на минуту в цзяньфан кто-то грянет:

— Командир попросил меня тихонько осмотреться там. Подозрение было на пару заведений из-за близости к каналу. Я проник в одно из них под видом обычного посетителя, и управляющая уже стала проводить меня выбирать девушек, как вдруг в залу вошел Му Сюань, он то меня знает и понял, что я там не чтобы поразвлечься. Кто же знал, что он не упустит это из виду!

— Это он приказал вас запереть?

— Его здесь назначили инспектором, полномочий прибавилось. Разве не знаете как в Бинбу дела делаются? Одному подарил шелк, другому изящную кисть, а те в благодарность похлопочат где надо.

Эржун вспомнил, что об назначении Му Сюаня сказал Ван Цзыхао. И все же разве инспектор мог так легко закрыть офицера столичной стражи?

— Возомнил себе, что родство через сестру с принцем делает его неприкасаемым, — процедил сквозь зубы Эржун. — В чем вас обвинили?

— Превышение полномочий, вмешательство в дела гражданского суда. И что я покушаюсь на честь уважаемых людей, вроде Му Сюаня.

— Уважаемых людей. В борделе. Вот так шутки.

Снаружи загрохотали шаги. Придерживая подол своего пао по двору несся Ван Цзыхао, за ним Лю Бо.

— Чжэнбэй Цзянцзюнь! Вам сюда нельзя! — прокричал Лю Бо, выставляя между генералом и Ван Цзыхао свиток, заслоняя таким образом начальника, хотя сам трясся от страха. Думал, может это скажется позитивно на его карьере?

— Кто его пустил?! — вспылил Ван Цзыхао, глядя по сторонам и найдя только дежурного. — Ты! Выпроводи его.

В голосе Ван Цзыхао звучала уже не скрытая, а прямая угроза:

— Недопустимо! Чжэнбэй Цзянцзюнь, вы злоупотребляете своим положением! Немедленно уходите!

— С чего такая суета, Ван-сяньшэн? Я военнослужащий, разве я не могу заходить в места, предназначенные для военнослужащих?

— Не в этот раз, генерал Жун! — Ван Цзыхао поправил свою сбившуюся от бега чиновничью шапочку на голове. — Убирайтесь.

Жун Даэржун пожал плечам, выходя снова на улицу.

— Чжэнбэй Цзянцзюнь, — процедил Ван Цзыхао на прощание, — милость Сына Неба как солнце. Помните, что даже самое ясное небо может покрыться тучами. Советую вам не испытывать терпение Небес.

— И вам того же, — кивнул Эржун, поворачиваясь к выходу.

Ведомство он покинул в сквернейшем расположении духа. Гражданские чиновники и военные никогда не ладили — это не было секретом. А Ван Цзыхао и вовсе из кожи вон лез, пытаясь выставить его нерадивым командиром, умеющим лишь махать мечом да отрубать головы демонам.

В такие минуты Эржун думал, что неплохо бы рассчетвериться: одна его часть корпела бы над бесконечной писаниной, другая гоняла бы палкой ленивых бойцов, третья — осаживала обнаглевших столичных чиновников, а четвертая — медитировала бы где-то в вышине гор, ведь должен же хоть кто-то из них достичь просветления. Порой в его голове проплывали эти карикатурные сценки, словно сочиненные паршивым предателем.

«Но если я и зверь, то никакой не лев, волк или медведь, а загнанная лошадь», — горько усмехнулся он про себя.

Едва генерал сел на коня, как в конце улицы взвился клубок пыли. Оттуда вынырнул всадник на коне, белоснежном, будто свежий снег на горных пиках.

Эржун натянул поводья и прищурилс.

Едва он узнал человека в седле, как теплая улыбка коснулась его губ.

[1] Циньсуй — доверенный личный телохранитель, оруженосец и ближайший сподвижник военачальника. В отличие от обычной стражи или прислуги, циньсуй набирался из числа преданных ветеранов, разделявших с командиром тяготы походной жизни.

[2] Бинбу — Военное ведомство, одно из шести центральных министерств императорского Китая. Отвечало за назначения военных чинов, снабжение армии, почтовые станции, картографию и вооружение.

[3] Высшие походные чины генералов императорской армии, определявшие их зону ответственности и командуемый фронт: Чжэнбэй — покоряющий Север; Чжэнси — покоряющий Запад; Чжэндун — покоряющий Восток; Чжэннань — покоряющий Юг. Цзянцзюнь — это само воинское звание, которое и переводится как генерал.

[4] Баоцюань — традиционное приветствие, особенно распространенное в боевой культуре. Правая рука сжимается в кулак, левая ладонь накрывает его (или наоборот, в зависимости от школы). Жест символизирует единство, уважение и отсутствие скрытого оружия. Ван Цзыхао выполняет его сидя и лениво, что является демонстрацией неуважения к генералу.

[5] Обращение сяньшэн буквально означает рожденный первым. В традиционном Китае так обращались к учителям, наставникам, врачам и уважаемым чиновникам.

[6] Као Ляньтай (廉泰) — имя, которое можно перевести с китайского как «Скромный и мирный». Иероглиф 廉 (лянь) означает «честный, неподкупный, скромный», а 泰 (тай) — «мир, благополучие, спокойствие».

[7] Нашивки на груди — знаки различия чиновников, сюда же и относится павлин у Ван Цзыхао. Чем ниже ранг, тем более простая птица.

[8] Цзяньфан — «комната для надзора». Так назывались временные камеры предварительного заключения или гауптвахты при министерствах.

Глава 9 - Цепной пес и щенки

— Дядя Жун! У Чэнь! — всадник подлетел к ним, сияя своей улыбкой. — Давно вернулись?

Военные слегка склонили голову, лица их смягчились.

— Пару дней назад, — ответил Эржун, разглядывая мальчишку.

Као Сюэлянь[1], сын Као Луньюэ от первой наложницы, был пятнадцатилетним юношей, амбициозным в военных делах, с детства восхищенный генералом.

— Вы подросли, — заметил Эржун, будто это не было настолько для него очевидно. Два года как-никак, а дети быстро подрастают. — В плечах стали шире и лицо вытянулось. Как успехи в обучении?

Сюэлянь скорчил гримасу, покосившись на своих слуг.

— Наставники, которых подобрал мне отец несомненно опытны…— принц говорил искренне, с той юношеской прямотой, которая так разительно отличала его от придворных лисов. — Но с ними скучно, каждый день мы то и делаем, что повторяем одни и те же приемы. Полгода ничего нового! Хотел узнать, достаточно ли хорошо я владею мечом, чтобы учиться у такого мастера, как вы?

Эржун удивился статусу мастера, но поправлять принца не стал

— Я как раз собирался посетить учебный лагерь. Можем проверить там, чему вы научились.

Као Сюэлянь поморщился.

— В это гнилое место? — прозвучало это таким тоном, будто речь шла о выгребной яме. — Что я не видел там, у этих павлинов?

— Ваше Высочество, — осадил его У Чэнь, но без строгости. — Это будущая опора столицы, разве стоит говорить о них так?

— Но ведь правда. Сами посмотрите. — Као Сюэлянь смутился.

— Тогда нужно преподать там уроки дисциплины. — тронул Эржун коня.

— Неужели мне придется тренироваться вместе с этими дур… — принц не договорил, поймал взгляд генерала и вздохнул обреченно.

— Учитесь со всеми. Когда будет получаться лучше всех — тогда будете говорить по-другому.

***

Горькая усмешка тронула его губы, когда он увидел гордо красующую над входом табличку «Учебный лагерь столичного гарнизона». Ее позолоченные иероглифы сверкали на солнце так же ярко, как несколько лет назад, когда ему показывали боевую подготовку будущих защитников Империи, едва удерживающих копья в дрожащих руках. Только вот на этот раз, подходя ближе, он никак не ожидал, что в его нос ударит сладковатый запах жареной утки и рисового вина, а охранять ворота будет один посапывающий сторож.

— Интересно, что было бы, появись здесь сейчас демоны, да, дядя Жун? Давайте напугаем его? — спрыгивая с коня, тихо говорил принц, уже направляясь к ничего не подозревающей жертве.

Улыбнувшись от предложения принца, генерал звонким ударом кулака по щиту разбудил крепко спящего привратника. Металлический гул разнесся по округе, вспугнув гуляющих вокруг ворон.

— Просыпайся, бездельник. — он встряхнул часового. — Ты что, забыл, что несешь караульную службу?

— Генерал! — всполошился привратник, слюной забрызгав свой воротник. — Клянусь, лишь на миг сомкнул веки!

— На миг! — Эржун болезненно оттянул ему уши. — И пока ты сладко посапывал, пол-армии могло просочиться через эти ворота. Еще раз увижу — прогоню сквозь строй бамбуковыми палками.

— Вот вот, а я помогу. — принц посмотрел на сторожа настолько грозно, насколько мог.

— Виноват, больше не повторится! — пристыдился сторож, поспешно хватаясь за рожок у пояса и возвещая об их прибытии.

За распахнутыми воротами открылась картина, достойная театрального фарса:

На идеально выметенном плацу новобранцы в шелковых халатах лениво перебрасывались стихами, попивая вино из фарфоровых чашечек. У казарм их слуги чистили их доспехи, явно подготавливая их не для учений, а для очередной показухи. Слева дымилась полевая кухня, но, судя по доносившемуся хохоту и звону чарок, там второй день шел пир.

Жун Даэржун направился мимо них к главному зданию. Никто не бросился строиться, никто не отдал честь, лишь вялые взгляды скользнули по трем фигурам. Один из новобранцев, толстый юнец с лицом, покрытым прыщами от беспробудного пьянства, сидел прямо на их пути, на ступеньках, и даже не удосужился встать, отойти в сторону.

— А-а, новый воспитатель... Дядюшка Жрун да Ржун, вам в главный павильон. Там наш командир...— он икнул, — ...проводит стратегическое совещание. Очень важное!

— Да как ты, бесстыдник, смеешь так разговаривать с генералом! — Као Сюэлянь вспылил. — Только при звуке лошадиной поступи вы должны вставать и отдавать честь!

Пьяница такого в свой адрес явно не ожидал.

— А ты кто такой чтоб мне, уважаемому сыну дома Мо, указания раздавать? — он видимо плохо расслышал слова сторожа.

Као Сюэлянь уже хотел было показать кто тут правда достоин уважения, но генерал лишь неодобрительно покачал головой.

— Ваше Высочество, вам не стоит давать волю эмоциям.

Юнец на циновке округлил глаза, выронил чарку с вином и чуть не покатился по ступенькам вниз. Он, наконец, понял перед кем бахвалился. Принести извинения не успел — гости уже зашли в павильон.

В нем их взору предстало следующее: на столе, вместо карт сражений, стояли сосуды с вином, некоторые опустошенные, некоторые опрокинутые. По дереву расходились липкие янтарные лужицы. Стены, некогда украшенные воинскими уставами, теперь пестрели похабными рисунками. Принц, взглянув одним глазком на них сразу же раскраснелся и отвел взгляд в пол. У Чэнь выругался себе под нос.

Жун Даэржун пригляделся — одна из картин, на которой двое мужчин и женщина сладострастно лобзались и занимались распутством в постели оказалась кисти треклятого Инь Хэшеня! Он безжалостно содрал ее со стены, скомкал и кинул в очаг. Прошло столько лет со смерти предателя, но его картины оставались настолько популярны, что избавиться полностью ото всех не представлялось возможным для министерства цензуры и Эржуна в частности.

В центре всего беспорядка, распластавшись на полу, храпел сам командир лагеря — седой полковник У Даньбао. Его халат был расстегнут, обнажая торс, а из полуоткрытого рта капала слюна прямо в лужу выдохшегося вина.

Жун Даэржун посмотрел на него оскорбленно, будто он лично попрал его честь.

Као Сюэлянь, стоявший рядом, хотя и был на голову ниже его, но не уступал генералу в статности, и повторил его взгляд с предельно возможной точностью.

— Солнышко взошло, сладкий, — с издевкой сказал Эржун, пародируя актерский талант какого-нибудь Цзи Лусяна. — Пора работать! — и поставил свой сапог на бок полковника.

— Еще пять минут, моя милая Гуаньинь[2]… — промычал тот, облизнув губы во сне.

Эржун ударил его ногой и громко закричал:

— Еще пять минут и вы превратитесь в труп, У Даньбао!

Полковник вздрогнул, глаза его дико распахнулись, и он, запинаясь, поднялся на ноги, едва не опрокинув еще сосуды.

— Чжэнбэй Цзянцзюнь! — радостно воскликнул У Даньбао.

— У Даньбао! — Эржун тряхнул его так, что седые волосы полковника чуть не выпали. — Вы командовали войсками при битве у реки Луань[3], одержав сокрушительную победу над врагом! На участке Хуанхуачэн[4] вы держали оборону целый день с пятью сотней солдат. Что с вами стало теперь?

Полковник похлопал по руке генерала, давая понять, что еще немного тряски — и он правда станет трупом.

— Небольшая слабость, мальчик. Подожди немного, я приду в себя.

У Даньбао почесал свой бок, разинул в зевке рот и выпил целый кувшин воды, провел мокрой ладонью по лицу, сгоняя остатки сна, и, наконец, посмотрел на генерала с блестящей улыбкой.

— Не думал, что ты так скоро нагрянешь, — хрипло сказал он, плюхнувшись на табурет. — Садись, выпьем.

— Я пришел не пить, — холодно ответил Эржун и указал на беспорядок в кабинете. — С нашей последней встречи здесь стало хуже. Что скажете в свое оправдание?

— Тут еще сносно, есть части и похлеще. Тебе не мешало бы быть попроще, лицо, как у обезьяны, которой только что наступили на хвост.

У Чэнь и Као Сюэлянь, стоя рядом, от такого нахальства полковника побелели, внутри их все клокотало от ярости.

— Оно таким стало, когда я перешел врата лагеря. — генерал держался достойно. — У Даньбао, вам доверили самый лучший лагерь столицы, и вы решили здесь открыть свою выпивальню? Не хватает только завести сюда девиц, и тогда столица той же ночью падет под натиском врага. Вы подаете пример молодому поколению, какой командир — такие и подчиненные.

— Эти щенки на улице вскормлены нефритом и жемчугом. Их никогда не пошлют на границу, а враг не дойдет до столицы — так зачем мучить себя и их?

— По-вашему, их и учить и к дисциплину приучать не надо?

— А ты попробуй, Жун Даэржун. — усмехнулся У Даньбао. — Я на них не нашел управы.

— Вы и не искали, будем честны.

— Зато ты, можешь показать мне, старому вояке, как дела делаются с неотесанной молодежью.

— О, я покажу, — сказал уверенно Эржун.

Он наклонился, поднял с пола длинную бамбуковую палку, ударил ею воздух и свист пронесся по помещению. С улицы все также доносились праздные разговоры.

— И на вас тоже управу найду, У Даньбао. Не думайте, что по старой дружбе я закрою глаза на проступок.

Он еще раз рассек палкой воздух, одобрив ее прочность и скорость, и с грохотом открыл дверь, снова выходя на яркий свет.

Несколько десятков новобранцев — сынков знатных семей, разодетых в шелка, с будто бы напудренными лицами и без волоска на лице — продолжали пировать среди тренировочных манекенов. Одни, обнявшись, распевали песни, другие играли в кости на земле. Кто-то уже устал и спал, свернувшись калачиком у стены, кто-то устроил нешуточный бой, размахивая своими мечами. Никто даже не обратил внимание, как из павильона вышло четверо человек. Эржун медленно провел взглядом по этому позору, сжав палку так, что костяшки пальцев хрустнули.

Эти размалеванные новобранцы были ровесниками нескольких его солдат на севере. Те, закаленные степной суровой зимой, со шрамами вместо румянца, молчаливые и быстрые, были как волки. Они шли в армию и умирали там, чтобы защитить землю, на которой жили их близкие и любимые. Разве это честно, что на военной службе были те, кому участь — никогда не знать горя потери?

— ВСТАТЬ!

Голос грянул, как гром. Разговоры оборвались, новобранцы замерли и подняли на него свои лица.

Тишина. Потом раздался пьяный смешок.

— О, смотрите, еще один «учитель» пришел! — фыркнул юнец в белых одеждах.

— Давайте, старички, прочитайте нам лекцию! — подхватил другой за столом.

Эржун не ответил, шагнул вперед и ударил. Палка со свистом рассекла воздух и обрушилась на стол и стоящие на нем сосуды с вином, разбивая все на щепки и осколки. Вино брызнуло, обдав ближайших новобранцев, уже трезвеющих от негодования и страха.

— Первый урок: в армии не пьют. Никакого алкоголя!

Эржун метнул палку по всем столам так, что она, завертевшись, разбила все кувшины с вином, окрашивая плац в красный цвет. Выпивки больше не был. Один юнец вскочил, лицо его побагровело.

— Да как вы смеете разбивать мое вино?! Отец его привез с самого Самарканда!

Палка ударила его по коленям, по рукам и спине. Выскочка рухнул на землю с воплем.

— Второй урок: в армии у вас нет отцов и матерей. Лишь те, кто отдает приказы и те, кто их исполняет!

Двор замер, но ненадолго. Несколько новобранцев, недавно мерящихся силой на плацу, вытащили из ножен мечи — дорогие, с резной рукоятью, явно никогда не бывавшие в деле.

— Явились тут не запылились, да вы кто такой? Важный, что ли? Я вам покажу, как нужно разговаривать со знать.. — не успел договорить, как Эржун появился рядом с ним, как тигр. Удар в живот, по запястью и меч звякнул о камни. Удар по ногам и юнец осел, хныча от боли.

— Третий урок: оружие достаешь только тогда, когда готов убить.

Он поднял меч, осмотрел его, блестящий и искрящийся драгоценностями, и сломал голыми руками. Все ахнули и тут же замолкли.

— Это бахвальная игрушка не для боя. Не позорь сталь.

Тишина стояла такая, что можно было услышать писк крыс, бегающих в подсобках. Даже у У Даньбао пошла дрожь по телу .Новобранцы еще не понимали, что им несказанно повезло, что генерал не убил их прямо на месте.

Эржун повернулся к остальным.

— Сейчас вы построитесь. За пять счетов. Кто не успеет, тот получит двадцать ударов палкой от меня лично.

Они смотрели на него, как на безумца.

— Раз.

Переглянулись друг с другом.

— Два.

Несколько человек неуверенно поднялись.

— Три.

Начались движение, толкотня.

— Четыре.

Они толкались, спотыкались, но уже выстраивались в подобие шеренги.

— Пять.

Последний дополз до строя, хватая ртом воздух.

— Ваше Высочество, — генерал не стал забывать и про принца. — Вы здесь не для того, чтобы прохолождаться. Встать в строй.

Као Сюэлянь от неожиданности опешил, но спорить не стал и подчинился. По рядам прошел глухой шепоток: не каждый день в лагере появляется принц. Впрочем, и саму личность генерала новобранцы распознать не могли, недоуменно перешептываясь. У Чэнь решил разрядить возникшую неловкость:

— Перед вами Чжэнбэй Цзянцзюнь! Говорю первый и последний раз — заучите крепко!

Некоторые испуганно ахнули, прикрыв рты ладонями. Им не верилось, что к ним нагрянет самый непредсказуемый и безрассудный из полководцев. Они осознали, что угодили прямо в лапы разъяренного тигра

Эржун медленно прошелся вдоль строя, его сапоги глухо стучали по утрамбованной, красной от вина, земле.

— Вы мните, будто война это парады да награды? Война это когда кровь врагов смешивается с кровью братьев по оружию. Когда зияет в груди дыра размером с яблоко, и ты уже отдаешься владыке Диюя на растерзание за те грехи, что ты совершил своим мечом. Вы всерьез полагаете, что ваши выкрашенные доспехи остановят вражеские стрелы? Или думаете, что сможете откупиться от демонов лянами серебра?

Сделав шаг ближе, генерал накрыл своей тенью лицо юноши. На том застыло выражение глубочайшего равнодушия и лени — такая безучастность показалась генералу весьма необычной.

— Как тебя звать?

— Фань Сышу[5]. — сказал невнятно новобранец.

— Повтори, чтобы все услышали!

— Фань Сышу, я же сказал!

— Фамилия Фань, значит. Твой отец, Фань Хэсюй, занял место предыдущего министра податей довольно давно. Слышал про его дочь, но не слышал, что есть и сын.

Фань Сышу чуть усмехнулся:

— Оно неувидительно, министру Фань просто нечего обо мне рассказывать.

— Выйди из шеренги.

Вместе с ним генерал заставил выйти еще пять новобранцев, которые ему запомнились наиболее ярко своим поведением. Вели они себя как неуклюжие котята, которые нагадили в обувь и надеялись, что хозяин их за это не вышвырнет.

— В качестве наказания вы сделаете двести отжиманий, двести приседаний, а также пройдете полосу препятствий.

— Но ее же затопило! Там все в грязище!

— И что? Замараться боитесь?

После слов возражений, и ответа — палкой по ногам и рукам, новобранцы больше не задавали вопросов. Всё сделали беспрекословно, хныча и ноя от боли и грязи. Остальные смотрели на это с мыслями: «Слава Небесному владыке! Меня обошла их участь!»

Однако, генерал не думал так легко покидать лагерь. Он посмотрел на принца и спокойным голосом сказал:

— Вы хотели проверить свою силу, и сейчас для этого самое время. Ваше Высочество, выйдите вперед.

Как только Као Сюэлянь выполнил приказ, генерал продолжил:

— Теперь мне нужны еще три добровольца. Те, кто не боится показать себя и не сомневается в своих силах, выйдите вперед.

Несколько секунд заминки и из строя неуверенно вышли двое крепких парней. Третьего не было.

— Остальные что? Вы даже не знаете, что вас ждет, но уже отступаете? — Эржун вздохнул. Никто больше не вышел из строя. — Тогда продолжим так. Сейчас вы и Его Высочество должны попытаться сдвинуть меня с места. Заодно покажете, какие техники боя смогли выучить за время, проведенное здесь. Если не справитесь, будете наматывать круги вокруг лагеря, пока не выбьетесь из сил. Все понятно?

Ответом двоих были кивки. Только Као Сюэлянь подал стройный глас:

— Так точно!

— Начнем!

Эржун никак не поменял позу, оставаясь стоять так же расслабленно, как и раньше. Руки сложены за спиной, ноги на ширине плеч. Принц опередил всех — боялся, что генерал сочтет промедление за трусость.

Он шагнул вперед, присел, ища точку опоры. В отличие от двух других, которые уже мялись сзади и перешептывались, мол, как они его сдвинут, — он же гора, принц действовал уверенно. Обхватил генерала за пояс, там, где центр тяжести должен быть слабее, и потянул.

Тот даже не качнулся.

Принц уперся ногами и потянул сильнее. На шее вздулись жилы, побелели костяшки…

Но генерал как стоял неподвижно, так и продолжал стоять.

Као Сюэлянь отпустил, выдохнул и попробовал иначе — толкнуть в плечо, одновременно подсекая ногу.

Жун Даэржун только повел бровью.

— Техника неплохая, Ваше Высочество. Но где сила-то?

Юноша стиснул зубы и отошел на шаг, пропуская двоих.

О них можно было сказать: «тигриные плечи — куриные ножки»: широкие плечи, налитые силой руки, но тощие ноги. Они переглянулись и с разбегу врезались в генерала с двух сторон. Один толкал в грудь, второй пытался обхватить сзади за колени. Генерал снова не пошевелился. А вот нападающие еще как. Тот, что сзади, вдруг ощутил, будто уперся не в живого человека, а в дуб. Второй, теперь оттягивая руку генерала, вдруг охнул и отлетел на шесть чи, рухнув на землю.

— Вы что, силу мерить пришли? Или головой думать? Я сказал: покажите техники. А вы, как тараны, прете.

Из шеренги донесся смешок. Кто-то выкрикнул: «Может, втроем попробуете?»

Као Сюэлянь подозвал тех двоих и предложил такой вариант: «Ты хватаешь низ, а ты за плечо. Я давлю сверху. Одновременно, на счет три.»

Впервые за день их взор вспыхнул, словно факел.

— Три! — скомандовал принц.

Втроем они ударили, пыль поднялась столбом. Лицо принца покраснело от натуги, двое здоровяков кряхтели, как старое дерево на ветру.

Жун Даэржун вздохнул. И на один цунь качнулся вперед. Глазом это было почти не уловить, но Као Сюэлянь все же это почувствовал, и сердце забилось быстрее. Генерал дал им ощутить, что сообща они способны его одолеть, но только не сегодня. Он мягко, почти лениво, стряхнул с себя всех троих, как пес стряхивает капли после дождя.

— Достаточно, — сказал он. — Главное: вы поняли свои ошибки?

Сын Као Луньюэ, тяжело дыша, выпрямился:

— Я должен был найти слабые места, оценить вас как противника и использовать силу там где нужно, но я поступил необдуманно, побоявшись, что вы сочтете мое промедление за трусость.

Генерал кивнул и посмотрел на каждого:

— Его Высочество сделает десять кругов вокруг лагеря. Вы двое делаете двадцать.

— А почему ему меньше бежать, чем нам?! — возмутились двое.

— И правда, почему? — почесал висок Эржун. — Тогда Его Высочество сделает тридцать кругов вокруг лагеря.

— Тридцать? — Сюэлянь озорно улыбнулся и вскинул голову. — Сорок могу!

— Не геройствуй.

— Я все равно прибегу раньше всех, — он размял ноги и помчался вперед.

Жун Даэржун повернулся к остальной шеренге, где новобранцы стояли с открытыми ртами.

— А вы, бездельники, будете бежать пока я не скажу «хватит».

Новобранцы наматывали круги часа четыре, пока окончательно не выдохлись и не начали валиться с ног. Похвалив их за усердие, генерал отпустил их отдыхать. У Даньбао вызвался проводить его до ворот и там, словно совсем позабыв о недавних предупреждениях, свойски похлопал военачальника по плечу.

— Ну что, мальчик, доволен? — У Даньбао благодушно ухмыльнулся. — Заставил-таки этих щенков ходить по струночке! Так держать!

Внутри у Жун Даэржуна все закипело. Ветеран мог быть значительно старше его по возрасту, но по воинскому уставу Эржун стоял гораздо выше.

— Какой я вам мальчик, У Даньбао?! — Эржун резко обернулся, взглянув на полковнику так, что тот невольно сделал шаг назад. — Со старшим по званию разговаривать соответствующе — Чжэнбэй Цзянцзюнь! Или отправлю бегать с рекрутами, пока ноги не отвалятся! Понятно?! Я не потерплю в воинских рядах ни подхалимов, ни разложенцев — и плевать мне, кто вы там. Друг? Наставник? Старый служака? В первую очередь, вы служите стране, так служите подобающе!

Он сделал еще шаг, приблизившись вплотную, и полковник почувствовал, как дыхание разъяренного дракона коснулась его лица.

— И не думайте, что я забыл о вашем проступке. Вы при исполнении своих прямых обязанностей превратили этот лагерь в сборище никчемных солдат. Что, думали, сможете разлагать столичный гарнизон безнаказанно?! Я лично позабочусь о том, чтобы вас вышвырнули из армии с позором!

Никакой жалости к постаревшему служаке в груди Эржуна не проснулось, было только презрение.

— Завтра ваше прошение об отставке должно быть на столе в Бинбу, У Даньбао. Напишите сами — за прошлые заслуги сохранится вам пенсия и будете тихо доживать свой век с милой Гуаньинь, растить персики и внуков. Попробуете упрямиться — и узнаете, какова цена моего терпения, когда оно заканчивается!

Генерал коротко откашлялся и чуть сбавил тон, видя мертвенно бледное лицо полковника — казалось, старик вот-вот отдаст душу Небесам прямо здесь, у ворот.

— Я принял ваши слова к сведению, Чжэнбэй Цзянцзюнь…

Генерал отпустил У Чэня по другим поручениям одного, а сам покинул лагерь вместе с принцем. Посрамленный полковник У Даньбао вскоре тоже скрылся за воротами, Эржун не сомневался: еще до заката по столице разнесется весть о его сумасбродстве в лагере.

По пути ко дворцу его не оставляла нелепая мысль: он и вправду надеялся сковать из этих избалованных барчуков настоящих воинов. Будто его главное сражение в столице это лишь муштра на плацу, а не борьба с лицемерием и интригами знати.

[1]Имя принца состоит из двух иероглифов: Сюэ (雪) — «снег», Лянь (莲) — «лотос». Лотос в китайской культуре символизирует благородство, поскольку растет из грязи, но остается незапятнанным.

[2]Гуаньинь — бодхисатва сострадания, одно из самых почитаемых божеств в китайском буддизме. К тому же, это и женское китайское имя.

[3] Река Луань — река на севере Китая, протекающая через Внутреннюю Монголию и провиницию Хэбэй. Стратегический рубеж северных военных кампаний.

[4] Хуанхуачэн — важный оборонительный участок Великой китайской стены к северу от столицы.

[5] Фань Сышу (范思叔) — Фамилия значит «образец». Имя — «размышляющий юноша». Также оно является омофоном к слову (司书 ) — «писарь».

Глава 10 - Корни и ветви

По открытым галереям дворца тянулись ветви и корни деревьев — изящно подстриженные и направленные рукой садовника вдоль резных колонн. Между ними то и дело открывался вид на маленькие внутренние дворики, коих было много в обширном дворцовом комплексе.

Задержавшись на мгновение под сенью старого дуба — там, где солнечные лучи пробивались сквозь крону и чертили на серых плитах причудливые тени, — генерал взглянул на принца. В юношеском взгляде читалась нерешительность: тот хотел заговорить, но робел перед генералом и не смел начать первым. Чтобы разбить эту робость, Эржун, приметив у него на поясе еще днем изящные нефритовые ножны, заговорил сам:

— Новый меч? Покажите?

— О! Конечно! — сразу воодушевился Као Сюэлянь, сняв его с пояса и протянув воину. — Это подарок отца, я его назвал «Снежный вихрь». Его сделал чужеземный кузнец, которого отец лично пригласил в Хунцзин. Сталь редкая, дорогая, биньте[1] называется. Рукоять сделана из нефрита, который в горах Куньлунь добывали. Мне сказали, что он обладает магическими свойствами, но я не верю. Просто красивый очень.

Клинок оказался легче, чем Эржун ожидал. Прямой и плавно сужающийся к острию, тонкому, словно игла. На самой стали проступала особая примета биньте — причудливые узоры, которые здесь напоминали застывшие снежинки. На солнечном свете они отливали голубым цветом.

— Хороший меч, — он вернул его принцу. — Но ножны слишком тяжелы для вас. Из-за этого страдает маневренность, а для вас это критично — вы ведь полагаетесь не на силу, а на скорость.

Као Сюэлянь задумчиво почесал затылок.

— Вы правы, я не доглядел. У меня в коллекции много ножен, и чтобы никакие не обделять вниманием и не выделять любимые, я выбираю их по очереди, — он говорил об этом с такой заботой, словно речь шла о ревнивых наложницах.

Генерал смотрел на принца, который так старался казаться взрослым, но в мелочах оставался ребенком, и его лицо тронула легкая улыбка.

— Как вас принимают при дворе? Не боятся юного воина?

Сюэлянь удивленно моргнул:

— Кто посмеет? Я принц! — он гордо вскинул голову и для убедительности размахнул мечом в разные стороны. Слуги, проходившие мимо, поспешили убраться с глаз долой.

— Юному господину не стоит попусту демонстрировать силу. Противник может подметить слабину и нанести удар, когда вы будете уязвимы.

— Да, да… — смутился принц, убирая меч в те самые тяжелые ножны.

— Что вы помните из седьмой главы Сунь Цзы? — Эржун частенько при встрече учил его техникам боя, но проверял помимо практики, также и теорию.

Као Сюэлянь выпрямился и, явно стараясь подражать сухой манере генерала, отчеканил:

— Двигаясь, будь быстр, как ветер. Покоясь, будь незыблем, как лес. Нападай и опустошай, как огонь. В обороне будь неподвижен, как гора. Будь непроницаем, как ночной мрак и сражай стремительно, как молния и гром.

— Память вас не подводит, юноша. Сказано верно. Ответьте мне теперь: если ваш противник замер в неприступной обороне, как вы его собираетесь одолевать?

Он задумался, прищурившись, и неуверенно предположил:

— «Огнем»?

— И сожжете собственное войско о его щиты, — покачал головой генерал.

Принц нахмурился, быстро перебирая в памяти строки, и его глаза вспыхнули:

— «Мраком» и «ветром»!

— Разверните мысль, Ваше Высочество.

— Хитростью, ложным отступлением и приманкой я лишу его обзора и заставлю подумать, что я слаб. А потом обойду быстро его укрепления и ударю по тылу.

Эржун сдержанно кивнул, и на его строгом лице проступило глубокое удовлетворение.

— Верно. Врага нужно заставить совершить ошибку самому.

Генерал умолк, переведя взгляд на раскидистые кроны сада. Порыв ветра едва слышно прошелестил в листве. Эржун чуть повернулся и жестом указал на старый, величественный дуб, чья тень укрывала дорожки и скамейки.

— Вы неплохо усвоили канон, но не забывайте повторять. Теперь новый урок, юный господин. Присмотритесь к деревьям. Молодые при ветре гнутся, но не ломаются. А старый дуб, что веками стоял неколебимо, падает, выворачивая корни. Как вы думаете, почему?

Он дал мальчишке время подумать. Через пару минут тот ответил:

— Молодые деревья ещё растут, их стволы гибкие и не успели затвердеть. А старый дуб уже вырос. Его древесина стала твёрдой, но хрупкой, а внутри поселилась гниль. Потеряв способность гнуться, он ломается под первым же сильным порывом ветра.

Генерал кивнул, довольный ходом мыслей принца, и увлек его за собой дальше по коридору. Пройдя несколько пролетов, Эржун возобновил разговор — теперь его тон стал непринужденнее и тепле, будто он боялся спугнуть котенка.

— Как у вас дела с отцом?

Сюэлянь сбавил шаг, и улыбка на его лице угасла

— Отец всегда занят делами государства, мы редко проводим время вместе.

— С принцем Сун[2] и принцессой Мэй[3] вы проводите время?

— Мне с ними скучно, они маленькие. Да и Императрица странно смотрит, когда к ним подхожу… — он вздохнул, — зато компания дядя Цзи и дяди Чжоу мне по душе!

Эржун никак не показал своего отношения к этим именам.

— Что вы делаете вместе?

— Тратим деньги. Дядя Цзи покупает картины, дядя Чжоу книги, а я оружие. У меня уже целая коллекция!

— Что ж, как-нибудь посмотрю ее и коллекцию ножен, — кивнул Эржун. — Но вам следует больше проводить времени с отцом, участвовать в государственных делах.

— А смысл? Наследный принц Сун подрастет и все это выучит сам, я же сейчас могу сосредотачиваться на том, что мне интересно — на военном деле. Дядя Жун, я бы хотел в следующий раз с вами поехать на границу. Получить опыта.

— Вам следует обсудить это с Его Величеством.

— Мне он откажет, не раздумывая. Дядя Жун, ну пожалуйста! Поговорите с ним. Если вы скажете — он хотя бы задумается, прежде чем отказать.

— Поговорю. Но если Император ответит отказом — вы примете его решение с достоинством воина. Договорились?

— Договорились. — ударил себя по груди Као Сюэлянь.

Эржун посмотрел на него — на то, как горели надеждой глаза, как упрямо был вздернут подбородок. И вдруг поймал себя на мысли, что когда-то он был точно таким же.

***

Среди всех уголков дворца генерал предпочитал императорский сад. Изгибы тамошних камней, доставленных с южных берегов, вторили изгибам крыш, а воды в прудах — безмолвию неба. С большим пространством вокруг, идеально ухоженный, он дарил желанное уединение, вдали от лишних глаз. Мало кто здесь осмеливался нарушать покой уставшего воина, даже стража научилась не кланяться при его появлении и не замечать его присутствия.

— Я пойду потренируюсь на крыше, — промолвил Сюэлянь.

Умение держать равновесие на покатом верхе было полезным навыком, и Эржун одобрительно кивнул.

Под лучами заходящего весеннего солнца, черты его лица наконец расслабились. Он сел на скамейку под дубом и тень накрыла его лицо. Ветер играл с выбившимися из пучка волосами. Позволив себе закрыть глаза, он ненадолго погрузиться в дрему, пока Сюэлянь прыгал с крыши на крышу и изящными, судя по звуками, взмахами меча разрубал воздух.

И тут помимо этого звука и щебетания птиц, устроившихся на ветках дерева, генерал услышал приближающийся топот.

— Братец Сюэлянь! Дядя Жун! — раздался звонкий детский командный клич.

Едва заприметив младших, Као Сюэлянь с легкостью кошки перепрыгнул на дальнюю крышу. Возиться с этой мелочью он не собирался.

Не успел Эржун распахнуть глаза, как в его бок со всего размаха врезался крепыш принц Сун, а с другой стороны на генеральский плащ наскоком вскарабкалась принцесса Мэй.

Принц Сун, мальчик восьми лет, круглолицый, с вечно сбитыми на затылок волосенками и хитрыми, живыми глазками, был тем еще неугомонным ребенком. Несмотря на свежий весенний ветерок, от беготни и активности ему стало жарко, он скинул теплую накидку. Оставался он лишь в домашнем пао, испачканном в траве. Принцесса Мэй, которой уже исполнилось шесть лет, напротив, выглядела как фарфоровая куколка: мамины черты лица, яркий румянец, меховая накидка поверх нарядного жуцюня и два тугих хвостика, стянутых алыми лентами с вышитыми золотыми пионами. Но не стоило обманываться ее хрупким видом: цеплялась за генеральскую одежду она с ловкостью и упрямством маленькой обезьянки.

Эржун бросил взгляд на запыхавшихся нянек. В их корзине вместо детских свистулек и юл лежали деревянные мечи, плетеные щиты и фигурки воинов — принцесса Мэй охотно разделяла забавы брата.

— Мы скууучали! Давай играть, Дядя Жун!

— Вы же только что играли. — удивился Эржун.

— И что? Ещё! Мы хотим драться! — принцесса Мэй ткнула пальчиком ему в грудь и хихикнула, а принц Сун уже вскарабкался генералу на плечи. — Биться насмерть, Дядя Жун!

— Юная госпожа, не подобает так вести себя принцессе! — всплеснула руками няня, виновато кланяясь. — На дворе холодает, они уже довольно нарезвились. Генерал, не поддавайтесь на их уговоры!

— Нет! — упрямо топнул сапожком принц Сун. — Дядя Жун не было целых два года! Он должен с нами поиграть! Иначе...

Эржун вздохнул, размял плечи, и легко подхватил принца под одну руку, а принцессу — под другую. Дети зашлись восторженным визгом, когда генерал рванул вперед, изображая неукротимого боевого коня. Они со смехом проносились между ухоженными деревьями, кустами магнолий и распускающейся форзиции. Принц Сун громко отдавал приказы, требуя «обогнать вон ту пчелу». Но когда пчела пролетела прямо перед носом девочки, она задрыгала ножками и заверещала так громко, что даже Сюэлянь на крыше едва не потерял равновесие. Реагируя мгновенно, Эржун перекатился с ноги на ногу и аккуратно опустил их на землю, бережно придерживая, чтобы никто не ушибся. Подоспевшие няни тут же окружили детей, осматривая их со всех сторон, отряхивая их одежду и поправляя сбившиеся ленты. Принц Сун недовольно насупился, сердито оттолкнул суетливых слуг, схватил палку и воинственно замахал ею, намереваясь продолжить играть. Но тут на гравийной дорожке выросла высокая статная фигура, и подданные мгновенно распластались в земном поклоне. Исполненный сдержанного величия, приближался Сын Неба, а шаг в шаг за ним следовал командир дворцовой стражи, Фа Цужэнь. Завидев отца, маленькие проказники переглянулись и уныло вздохнули: веселью пришел конец. Они быстро спрятались за генералом и вцепились в его плащ. Эржун повернулся к ним непонимающе, принцесса Мэй приложила пальчик к губам и сказала:

— Тсс, если папа нас увидит, то погонит уже спать.

Император наблюдал за этой картиной, скрестив руки на груди. На его лице появилась едва уловимая улыбка.

Он был облачен в ханьфу красного цвета — цвета династии, поверх была меховая накидка. На груди, среди серебряных облаков, был вышит величественный дракон с пятью когтями.

— Так вот где Наши сокровища пропадают, — спокойно сказал Император. — Любопытно, командующий Фа, не считаешь ли ты, что Чжэнбэй Цзянцзюнь совсем не похож на того безумца, каким его рисуют придворные? Милейший человек и друг всех детей, — его взгляд скользнул по ручонкам детей, цепляющимся за генеральские одежды.

— Ваше Величество абсолютно правы, — согласился Фа Цужэнь.

— Из тебя, Эржун, вышел бы прекрасный отец, — продолжил Император, обращаясь к генералу. — Признаюсь, ты обращаешься с ними куда искуснее, чем я. Может, сможешь наставить меня?

Эржун поднял взгляд:

— Эта честь слишком велика для простого воина. Не имея собственного потомства, как осмелюсь я давать советы Сыну Неба?

Ответа не последовало — его прервал звук с крыши: сухой стук сапог о черепицу, а затем мягкий шорох приземления на землю. Юный мечник поспешил убрать оружие в ножны.

— Ваше Величество! — принц, подойдя ближе, откинул подол и сел перед Императором на колени. — Ваш сын приветствует вас!

— Сюэлянь, — строго отозвался Император. — Что я тебе говорил о том, чтобы заниматься с мечом, когда принц и принцесса рядом?

Принц опустил голову, чуть виновато.

— Я тренировался на крыше, а они бегали в саду. Я был осторожен.

Император покачал головой, это оправдание он принял с трудом.

— Тренироваться надо на специально построенном для этого плацу, Сюэлянь. Чжэнбэй Цзянцзюнь, — обратился он уже к генералу, — как успехи у моего сына?

— Вашему Величеству не о чем беспокоиться, всему свое время. Принц Сюэлянь — талантливый юноша, его ждет великое будущее.

Сюэлянь просиял от этих слов. Это была редкость, когда генерал кого-то хвалил вслух.

— Если бы все мои генералы обладали хотя бы половиной твоего терпения…

— Это не терпение, Ваше Величество, — качнул головой Эржун. — Терпение требуется с чиновниками и солдатами. К Вам и Вашим детям у подданного может быть только глубокое почтение.

На губах Императора тронулась едва заметная улыбка. Наклонившись, он посмотрел за плащ Эржуна и встретился с двумя радостными взглядами детей. Те, будто бы забыли зачем прятались, рассмеялись и кинулись в объятие отцу. Сбросив на миг строгость правителя, Као Луньюэ с отцовской теплотой потрепал детей по волосам. Као Сюэлянь стоял поодаль.

Затем Као Луньюэ взял принцессу Мэй на руки и сам понес ее по дорожке в ее покои.

— Пусть наследный принц вернется к няням. А ты явись в мои покои через час — надлежит обсудить одно дело.

Восьмилетнему принцу Суну по возрасту уже полагалось жить отдельно от сестры, в собственном павильоне под присмотром евнухов и наставников. Запыхавшиеся няни тут же поспешили к мальчику, намереваясь забрать его и увести в восточное крыло, но Эржун опередил их. Он легко поднял уставшего крепыша на руки, точно драгоценную ношу.

Служанки виновато засуетились рядом, но генерал лишь качнул головой и прошёл мимо. Раз уж играл в боевого коня, доставит юного всадника до самого «стойла» сам.

Проведя их лишь короткий отрезок пути, Као Сюэлянь отправился в свое поместье.

***

Эржун направился прямо в императорские покои. Стражники у входа молча подались в стороны. Император сидел на резном стуле с драконами, задумчиво нахмурившись и подперев подбородок рукой. Ждал его.

Императорский кабинет полностью соответствовал статусу владельца: в интерьере преобладали глубокие тона темного дерева, киновари и золота. Вдоль стен выстроились полки, уставленные свитками и фолиантами в парчовых переплетах. Возле восточной стены, на небольшом возвышении, располагался низкий столик для письма с тушечницей и аккуратно разложенными кистями. Над ним висел свиток жэньухуа[7], написанный тушью по шелку, — сцена из театральной пьесы, где актер снимал маску. Размытые мазки придавали картине загадочную недосказанность, и Император, работая, часами мог всматриваться в нее. В углу из курильницы в виде льва-стража струился тонкий сандаловый дымок, а всю стенопись напротив входа занимала огромная карта Поднебесной с обозначением караванных путей и гарнизонов. В этом месте Сын Неба занимался делами — или же делал вид, что занят, когда желал скрыть присутствие от назойливых советников.

Жун Даэржун встал на колени. Као Луньюэ махнул рукой, и слуги подали чабань[8] с фарфоровым чайником и парой искусно расписанных чашек.

— Оставь церемонии и садись. Здесь мы не Император и его подданный, а двое старых друзей, готовых открыть друг другу сердца.

Жун Даэржун, сев, непреклонно ответил:

— Государь не может быть другом своему подданному. Если я нарушу этот порядок, кто тогда его сохранит? Мы не равны, Ваше Величество. Дружба здесь неуместна.

Император усмехнулся, слегка покачивая головой, казалось, что с каждым годом у него все меньше людей, с которыми он мог быть искренним.

— Когда-то ты не был столь церемонным. Годы службы выковали из тебя бронзовую статую, до которой достучаться уже будет считаться подвигом.

В повисшей тишине слышалось только тихое потрескивание углей под чайником, гревшимся над жаровней.

— Если не дружба, что же тогда связывает нас, Чжэнбэй Цзянцзюнь? — наконец произнес Као Луньюэ, медленно вращая чашку в пальцах.

— Долг, Ваше Величество. — голос был тверд.

Император замер, его брови чуть приподнялись. В глазах мелькнуло что-то между раздражением и уважением.

— Ты всегда умел подбирать слова, которые звучат как вызов Небесам, даже когда произносятся с почтением. Это я в тебе и ценю. Но увы, мало кто способен оценить твою прямую натуру, — он протянул генералу несколько писем. — Эти жалобы получил мой советник. Знатные дома возмущены произошедшим в учебном лагере.

— Жалобы? — Эржун усмехнулся, пройдясь по ним быстро. — Неужели все настолько плохо с образованной молодежью, что наматав пару кругов вокруг лагеря, они в гневе или слезах бросились к своим родителям жаловаться?

— Надзор за столичным гарнизоном — прерогатива городской стражи и лично Цзо Ляна. А его приемному отцу, по совместительству военному советнику, Вэй Чжэньдуну, крайне не нравится, когда пограничный генерал самовольно вмешивается в дела столицы.

— Я не стал бы вмешиваться, будь в делах порядок, но всякое его нарушение для меня неприемлемо, государь.

— Как я и сказал, это я в тебе и ценю. Чиновники отбрасывают корень и гонятся за ветвями, но ты же решаешь все проблемы сразу. Неудивительно, что они тебя ненавидят: твоя сила слишком явно обнажает их собственную слабость. — Као Луньюэ откинулся на спинку стула. — Может, стоит напомнить им о твоих заслугах? Вывесить на стены столицы головы врагов и пусть смотрят, размышляют. Как писал великий Тяньгуан:

«В столице славы не найти дворов, Где б не висели головы врагов»

— То были старые времена, сейчас такое сочтется дерзостью.

— Я Император. Мне позволена любая дерзость.

Едва с его губ слетела эта горделивая фраза, Као Луньюэ опустил скрученные листья «Да Хун Пао»[9] в чайник.

Эржун молча наблюдал за его движениями. Он прекрасно понимал, что Сын Неба приукрашивал. Владыка огромной страны на деле оставался заложником собственного двора, полностью завися от благосклонности и мнения знатных родов. И каждый из знатных родов жаждал лишь одного — урвать кусок власти и протиснуться ближе к трону.

Као Луньюэ разлил горячий настой по пиалам, поднял одну и вдохнул. В воздухе поплыл насыщенный, чуть пряный аромат. Сделав по глотку, оба на мгновение прикрыли глаза.

— Приемлемо, — сказал Сын Неба, поставив пиалу на дощечку.

Эржун перевел взгляд на открытую створку окна. За ней, в сиреневых полусумерках, угадывался дворцовый сад. По галереям бесшумными тенями скользили слуги, зажигая фонари, и оранжевые отсветы пламени плясали на глади пруда, где плескались карпы. От дальнего крыла, со стороны кухонь, долетали приглушенный перестук ножей и задорный поварской смех. Дворец жил своей привычной, неторопливой жизнью.

Спустя несколько проливов между ними исчезла сухость. Оставив пустую пиалу, Император смерил генерала долгим взглядом и его голос зазвучал обманчиво мягко:

— Я хотел бы знать, как ты относишься к моей дорогой сестре, принцессе Као Юнь.

Генерал ничем не выдал своего удивления от поднятой темы:

— Этот подданный не смеет проявлять непочтительность к Ее Высочеству. На границе мы воевали бок о бок и у нас сложились дружеские отношения, которые я весьма ценю.

Као Луньюэ устало качнул головой. Он правил уже не первый десяток лет и был человек проницательным по своей природе.

— Я не про это.

Эржун молча ждал продолжения, лишь едва приподняв бровь.

— Подумай сам, — вздохнул Као Луньюэ. — Одна среди тысяч изнеженных женщин столицы не побоялась отправиться на поле боя, где был ты. И из всех мужчин, искавших ее расположения, она доверяет лишь тебе. В ней огонь и своеволие, в тебе лед и несокрушимая твердость. Свести вас на границе было волей Неба, а воле Небес нельзя воспротивиться.

— К чему клонит Ваше Величество? — прямо спросил Эржун, чувствуя, как внутри что-то замирает.

— Скажу прямо. Ты мой верный генерал и близкий друг, и я не позволю, чтобы славное имя рода Жун угасло, а потому намерен укрепить твой статус и скрепить наши дома нерушимыми узами. Узами брака.

Хорошо, что Эржун уже допил свой чай, иначе бы поперхнулся. Он, конечно, понимал, что подобный разговор рано или поздно состоится, но предугадать точный момент было невозможно.

— Ваше Величество… — Эржун сдержанно прокашлялся, подбирая слова. — У Ее Высочества пламенный, нетерпящий оков характер. Согласится ли она связать судьбу с угрюмым воином, чьи руки запятнаны кровью? С человеком, который до сих пор живет тем днем… Принцесса… достойна совсем иной участи.

Император поднялся со стула и медленно подошел к огромной карте Поднебесной, заложив руки за спину.

— Я завел этот разговор не просто так. У нее нет выбора, Эржун. Как нет его и у тебя. Знатные кланы видят в моей сестре лишь драгоценный трофей. Который год двор засыпает меня прошениями о браке с ней. Каждый из них мечтает через принцессу подобраться к казне и закрепиться у власти. Если она выйдет за одного из этих стервятников, то потеряет не только свою свободу, но и превратится в заложницу чужих амбиций. Я повторю еще раз: многие желают ее сердца и руки, но лишь тебе она благоволит.

Император подошел ближе и положил руку на плечо генерала. В этом жесте расчет правителя смешался с искренним беспокойством брата:

— Она родилась в один день с Као Янь, но у той уже есть сын и недавно родилась дочь, а доброе имя Као Юнь начинает обрастать грязными слухами из-за ее долгого пребывания на границе среди мужчин и из-за ее безбрачия. Я, как ее брат, беспокоюсь о ее чести.

— Разве связав её со мной, варваром, лишившимся семьи и племени, вы не сделаете её положение ещё более уязвимым?

— Не сгущай краски. Не все в столице твои враги — пока ты держишь границы, с тобой вынуждены считаться. Но главное я знаю наверняка: никто и ничто не защитит ее надежнее, чем твой клинок.

Лицо Эржуна окончательно потемнело, став похожим на изваяние из камня. Он поднялся, одернул темный халат и опустился на одно колено, чеканя каждое слово:

— Если такова воля Вашего Величества, у этого подданного нет права на сомнения. Я склоняюсь перед вашим повелением.

Император удовлетворенно кивнул.

— Это верное решение, друг мой, — Као Луньюэ щелкнул пальцами, но тут же одернул себя. — Значит, так. Я издам указ и объявлю помолвку. Астрологи назначат подходящую дату. Если у тебя возникнут вопросы по свадебным подношениям и церемонии — обратись советнику Чжоу, он будет рад заняться делом такой важности.

В голове Эржуна стоял давящий гул. Что ж, это правильно. Брак с принцессой Као безусловно обрадовал бы его почивших родителей.

— Благодарю, Ваше Величество, — генерал поднялся с колен, сохраняя безупречную осанку. — Я сделаю все, чтобы сберечь Ее Высочество.

— Наследники твоего рода, слившись с нашей кровью, станут нерушимой опорой Поднебесной, — Као Луньюэ вернулся за стол. — Давно я не видел на твоем лице такой искренней улыбки, как сегодня. Похоже, лишь детям под силу отогреть твое сердце. Вам с Као Юнь непременно стоит подарить миру хотя бы троих детей, чтобы наши дети росли в столь же крепкой дружбе, как и мы с тобой.

Жун Даэржун очень слабо улыбнулся. Часы стремились к полночи, и он уже готов был откланяться, но вспомнил о последнем долге на сегодня:

— Ваше Величество. Принц Сюэлянь усердно просится на северную границу в следующий мой отъезд. Я обещал передать его просьбу вам.

Император удивленно приподнял бровь:

— Ты просишь за него у меня разрешения?

— Он боится вас напрямую с этим тревожить, но стремится к самостоятельности, в этом нет ничего дурного. Я и сам в его годы рвался на волю.

Као Луньюэ посмотрел на карту, задумавшись:

— Сюэлянь уже не ребенок, хотя и остался вспыльчивым… Это у него от матери. Я смотрю на него и будто снова вижу ее: те же черты лица, те же глаза и изгиб бровей… — на лице его затуманилась легкая грусть.

— Уверен, она была выдающейся женщиной.

О матери Сюэляня Эржун знал мало: лишь то, что ее звали Гуйли и что еепоследний вздох совпал с первым криком младенца. Но наблюдая за тем, как Император реагирует на своего первенца, Эржун видел отчетливо ту выжигающую изнутри вину. Отцовская любовь с самого первого дня оказалась отравлена горечью утраты.

Император взял себя в руки:

— Что ж, мне нужно время обдумать этот вопрос. Все-таки граница совсем не безопасное место?

— Небезопасное.

— Впрочем, под твоим строгим надзором все пойдёт ему на пользу. Будет занят делом и не станет тратить время на пустые пиршества. Да и для Императрицы Фа его отсутствие только к лучшему. Между ними сложные отношения. — Као Луньюэ посмотрел на догорающие уголки в жаровне. — Время позднее, не смею тебя задерживать, Чжэнбэй Цзянцзюнь.

Жун Даэржун низко склонил голову:

— Ваше Величество, позвольте откланяться.

— Да хранят тебя предки, друг мой, — тихо напутствовал Император.

Выходя от Его Величества, в полутемной галерее Эржун пересекся с Цзи Лусяном.

В столь поздний час фаворит был облачен в ниспадающие волнами заморские шелка, а в руках он бережно нес длинный футляр с цинем. Их взгляды встретилися и на губах чужестранного принца заиграла привычная улыбка.

— Генерал Жун, — Цзи Лусян совершил изящный кивок. — Доброй ночи.

— Принц Цзи, — сухо ответил Эржун, не замедлив шага. — И вам.

Они разошлись без лишних слов.

Все при дворе знали, что, заходя к Императору, Цзи Лусян настраивал струны своего циня на музыку облаков и дождя[10].

[1] Биньте — китайское название булатной стали, высокоуглеродистой тигельной стали, известной своими уникальными узорами на поверхности. В древнем Китае биньте ценилась на вес золота и использовалась для изготовления лучших клинков. Технология ее производства была засекречена, а мастера, владевшие ею, передавали знания только избранным ученикам.

[2] Сун — «сосна». В китайской культуре сосна символизирует долголетие, стойкость, несгибаемость и верность. Она входит в число «Трех друзей зимы» (сосна, бамбук, слива) — растений, которые не увядают в холода и символизируют благородство духа.

[3] Мэй — «слива» (цветок дикой сливы, мэйхуа). В китайской культуре слива символизирует стойкость и чистоту, поскольку зацветает первой, еще в зимние холода, когда вокруг лежит снег. Она также входит в число «Трех друзей зимы».

[4] Гуйли — имя, состоящее из иероглифов «редкая драгоценность» (瑰, guī) и «красота» (丽, lì).

[5] Мандариновые утки — в китайской культуре символ верной и неразлучной супружеской любви. Считается, что эти утки всегда плавают парами и, потеряв партнера, умирают от тоски.

[7] Жэньухуа — «живопись фигур», жанр традиционной китайской живописи гохуа, изображающий людей, сцены из легенд, истории или театральных пьес.

[8] Чабань — чайная доска, специальный поднос или низкий столик для проведения чайной церемонии. Обычно изготавливается из ценных пород дерева или бамбука.

[9] Да Хун Пао — «Большой красный халат», один из самых знаменитых и дорогих китайских чаев.

[10] В этой фразе переплетаются два чэнъюя: «облака и дождь» (云雨) — классический эвфемизм для плотской любви, и «замысел не в струнах» (意不在琴 / 名奏琴瑟) — идиома о прикрытии истинной цели благородным предлогом.

Глава 11 - Любование цветущей вишней

Павильон искусств во двореце Красного дракона, Хунцзин, Империя Као, третий месяц [1]четырнадцатого года правления Као Луньюэ.

Цветки вишни раскрывались навстречу весеннему солнцу, и вместе с ними в душе принца Цзи расцветала особая потребность в любовании ими. По его инициативе павильон искусств преобразили для такого праздника.

Музыканты извлекали мелодии из пипы, гуциня и сяо[2], а тонкий аромат цветков смешивался с ароматом духов юных дев, что веером прикрывали свои лица от смущения, когда мимо них проходил первый красавец столицы. Облаченный в пао нежно розового оттенка, принц Цзи стоял у входа и встречал высокопоставленных гостей.

Праздник собрал весь свет Хунцзина: императорскую семью, наложниц и сановников высоких рангов, знать. Словом, всех, кого принц Цзи счел достойными (или забавными). Генерал Жун Даэржун, на его собственное удивление, также оказался в списке приглашенных.

Едва взглянув на письмо, доставленное разодетым гонцом, Эржун узнал знакомый, скрытый за вежливостью язвительный тон.

«Великому Чжэнбэй Цзянцзюню, последнему из доблестного рода Жун.

По милости Его Величества, отдавая дань красоте цветущей вишни, чей век столь же короток, сколь и прекрасен, принц Шаньчуаня устраивает скромный прием в Павильоне Искусств. Посетив его, вы сможете на мгновение забыть о бремени долга и насладиться зрелищем, которое, в отличие от полей сражений, не угрожает прервать чью-то родословную.

С нетерпением ожидаем возможности увидеть не только воина, но и продолжателя рода.

С неизменным уважением,

принц Шаньчуаня,

Цзи Лусян»

Генерал не был удивлен, что весть о его предстоящей помолвке с Као Юнь достигла слуха фаворита быстрее, чем был издан официальный указ. Принц Цзи, верный себе, никогда не задерживал в одних устах слухи, позволяя им цвести и благоухать по всей столице. Генерал был почти уверен, что утечка исходила от самого императора, хотя винить в этом монарха, разумеется, он не смел.

Облачившись в темно-коричневый халат поверх доспехов, Эржун направился в Павильон Искусств. Едва войдя, он поймал на себе десятки красноречивых взглядов. Все собравшиеся уже знали о его грядущей помолвке с принцессой Као, но лишь самые смелые чиновники решались подходить к нему — кто из желания заслужить благосклонность будущего зятя Императора, а кто под впечатлением от слухов о его борьбе с безалаберностью в столичном лагере. Пылкие похвалы сановника из Палаты цензоров за обуздание избалованной золотой молодежи сменились коротким одобрением главного министра общественных работ Гун Бу, чьим людям надоело бесконечно латать лагерное имущество за разгулявшимися рекрутами (сам генерал тоже успел в ходе воспитания побить его). К этому строгому, остролицему чиновнику Даэржун питал редкое уважение, считая его ведомство — наряду с министерством ритуалов и наказаний — вполне себе хорошо справляющимся с обязанностями.

Впрочем, с главой министерства ритуалов по совместительству первым советником, ему тоже повезло встретится. Опираясь на перила мостика, советник Чжоу проворно крошил в пруд сушеный тофу. Внизу, за прозрачной гладью, сбились друг к другу с открытыми ртами красные и золотые карпы.

Положение Чжоу Эньлая при дворе было без преувеличения исключительным. Во Внешнем дворе в нем видели мудрого, а главное безопасного чиновника. Во Внутреннем же дворе он пользовался невиданной привилегией — будучи евнухом, оскопленным еще в детстве, Чжоу Эньлай входил и выходил из личных покоев государя когда ему угодно. Сосредоточив в своих руках власть первого советника и министра ритуалов, он мог управлять и государевой волей, и подтверждать его легитимность. Но за этой ничем не ограниченной силой стояла столь же безграничная преданность императору.

С простодушием крестьянина, но никак не высшего сановника Империи, тот, заметив рядом с собой генерала, сказал:

— Какое счастье Поднебесной будет лицезреть вашу свадьбу, Чжэнбэй Цзянцзюнь! Астрологи уже подобрали подходящую дату, и спешу вас уверить: подготовлю я к ней все как полагается. — у чиновника была улыбка ласки, да зрачки хищника!

— Давно вас не встречал.

— Успели соскучиться?

— Успел поломать голову, отчего же мне принесли назначение надзорщиком пятого района.

— О, это… — заулыбался Чжоу Эньлай. — Это была наша общая идея со Вторым советником Вэем — разгрузить и так малочисленную столичную стражу. Получив разрешение Его Величества, мы ввели новую практику надзора: за каждым районом столицы временно закрепляется военный чин. Пятому району крупно повезло иметь вас. Там находятся трактиры, азартный дом, бордели и лишь один театр Чжунхоу радует глаз. Но а так, это место, где постоянно происходят то драки, то кражи. Кому, как не вам навести там порядок?

— Так вот оно что. Вам скучно живется. А я голову ломаю. Ответьте только, зачем именно мне доверили этот треклятый район?

Чжоу Эньлай приоткрыл рот в удивлении, подмигнув ему:

— О, Чжэнбэй Цзянцзюнь, с превеликим удовольствием отвечу. Дело в том, что там до сих пор снуют люди, распространяющие копии срамных и непристойных книжонок Инь Хэшеня. А он ведь ваш самый ненавистный враг, так? Вот мне и показалось замечательной идеей дать вам возможность лично разобраться с этим.

— Уничтожить копии и поймать распространителей? Всего то? — ухмыльнулся Эржун. — В таком случае мне крайне любопытно, отчего же мой стол был завален делами о пьяных удушениях, смертях в театре да утопленницах из публичных домов? Как бы, между делом, решили нагрузить меня гражданскими делами?

Чжоу Эньлай даже глазом не моргнул, лишь его улыбка стала еще более елейной, а гладкое лицо изобразило глубочайшее сочувствие:

— Ох, какая досадная накладка канцелярии! Но согласитесь, будущему зятю Императора полезно знать, чем живет столица в таких подробностях… — он почесал за ухом.

— Полезно? — перебил его Эржун. — Коли так, предлагаю расширить вашу замечательную идею. Отправить пару-тройку писарей из Бинбу на северные рубежи — потаскать мешки на морозе. Кое-кому это явно пошло бы на пользу, узнать как воюется там во всех подробностях.

— Я передам вашу идею советнику Вэю. — карпы поднимали пузырьки в воде, прося добавки. Чжоу Эньлай достал из кармашка еще тофу, стал отламывать. — Ваша жизнь после брака с Као Юнь переменится. Может быть, даже и хорошо, что дела эти попали к вам. Север далек и суров, а Его Величество трепетно бережет близких родственников. Кому же захочется отпускать облако в степь, где его унесет дикий ветер? Намного надежнее удержать его подле дворца тонкой шелковой нитью. Глядишь, со временем пойдет дождь и в садах императорских пустят корни молодые побеги. За ними нужен особый присмотр. Да и вдали от стойла иные крылатые кони быстро сбиваются в пути. Когда они приручены и в поле зрения, то и служат лучше.

— Что вы несете?! — вспыхнул Эржун, не совсем понимая о чем говорит Советник.

— Прошу прощения, запутал вас совсем, — показались два клычка на нижней губе. — Все в свое время узнается. Дабы закончить разговор на позитивной ноте, такое предложение: у меня имеется парочку бочонков прекрасного вина из Юньнани, если пожелаете, в благодарность за помощь, я отправлю его в ваше поместье.

— Приберегите для себя, я не ценитель вин.

Чжоу Эньлай стряхнул со своих ухоженных пальцев крошки от сушеного тофу. Рыбы у мостика еще какое-то время тыкались усатыми мордами в камни, ожидая еще корма, но вскоре уплыли. Генерал попрощался с советником, наконец, отступил в тишину маленькой садовой беседки, подальше от суетливых разговоров и лишнего внимания.

***

Сад стоял в вишневом цвету, и зрелище это было поистине прекрасным. Розовые лепестки укутывали ветви, и под порывом ветра осыпались на гравийные дорожки, расходящиеся по всем четырем сторонам света. Стоило Эржуну полной грудью вдохнуть нежный аромат, как он вернул воспоминания о детстве и юности.

Во внутреннем дворе родового поместья Жун стояло могучее вишневое дерево, привезенное предками с югов, корнями своими оно пило из земли соки, прибавляя в росте. Под его тенью маленький Иржуу, в тайне от отца и братьев, учился управляться деревянным мечом. Запах вишен тогда был для него запахом свободы, которая казалась тогда бесконечной, как само небо над головой. Сейчас от тех воспоминаний остались одни обрезки, а запах вишни давно перестал быть запахом свободы.

Расслабленно скользнул взглядом по ажурной резьбе белой беседки. В просветах ограждений сидела на скамейке женщина в желто-красных одеждах. Генерал был не один, кто предпочитал тишину бессмысленным разговорам. Императрица Фа, окруженная тремя служанками, наблюдала за беззаботной игрой детей среди деревьев.

С Фа Мэньли[3] он был знаком еще с отрочества. Однажды Фа Юбэй, боевой товарищ и близкий друг его отца и дяди, посетил их поместье вместе с племянницей и едва достающим до бедер сыном. Уже в те годы юная Фа Мэньли показывала свое безупречное воспитание и живой ум и вела себя так, будто с рождения знала, что ей уготована жизнь подле трона.

Однако её союз с Као Луньюэ не был предопределен заранее. Прежний император прочил сыну в жены принцессу Шаньчуаня, но наследник до беспамятства любил безродную наложницу Гуйли. Лишь ее смерть заставила его покориться долгу. Смирив чувства перед давним долгом, он отправился на Шаньчуань, чтобы взять в жены Цзи Линсу, сестру Цзи Лусяна. Но династический союз так и не состоялся: принцесса сослалась на нездоровье и отклонила брак, а врачеватели-заклинатели объявили о её бесплодии. Тогда астрологи и придворные остановились на Фа Мэньли — её род отличался безупречной репутацией и вековой верностью династии Као. На второй год правления Луньюэ сыграли свадьбу.

Лед между ними пролег с самого начала. Император чтил ритуалы, но сердце его оставалось закрыто для жены, а гордость Мэньли не позволяла ей искать тепла там, где его не предлагали. Три года двор напрасно ждал наследника и вот, под растущим давление, на четвертый у них родился принц Чжу. Долго он не прожил, скончался через пару дней. Пролитые слезы сменились новой беременностью — на свет появились принц Сун, а позже и принцесса Мэй.

Но лед между супругами так и не таял. Вечера император проводил где угодно, но не в ее покоях. Вечера император Его видели то за чтением поэзии с фаворитом, то в беседах с советниками, то играющим с детьми, но почти с той, кто носила титул Матери государства.

Ничего не попишешь, понимал Эржун, гармония его родителей была редкой удачей. Браки заключаются не ради любви — особенно когда речь идет о государе.

Почувствовав на себе задумчивое внимание генерала, императрица Фа поднялась со скамьи и вместе со служанками направилась к беседке. Эржун, чуть опешив от неожиданности, низко поклонился.

— Ваше Величество.

— Генерал Жун. Как ваша рана? — спросила Императрица.

— У меня их много. Про какую говорит госпожа?

— Про ту, что чуть не стоила жизни моего сына.

Жун Даэржун вытянулся и уверенно стукнул по своему плечу.

— На мне все заживает как на собаке, не волнуйтесь. Гораздо важнее, что ваш сын жив и здоров. За это я готов получить тысячу ранений и сложить свою голову миллионы раз.

В последний раз генерал видел императрицу при куда более мрачных обстоятельствах — в день, когда на жизнь принца Суна было совершено покушение. Тогда он вырвал ребенка из рук убийцы, проникшего во дворец как страж. До наемника его руки не добрались, тот принял яд из капсулы, спрятанной за щекой.

Следователи из Дунчана немедленно начали расследование — как он прошел отбор Либу и Бинбу, где родословную каждого стражника проверяют до третьего колена. Выяснилось, что наемник присвоил имя и родословную честного воина с западной границы, смерть которого еще не успели занести в реестр, а также предъявил рекомендацию от генерала Хуа. Чиновники, ослепленные авторитетом высокого поручителя, не стали устраивать проверки. Узнав о том, что в этом замешан генерал Хуа, ослепленный гневом командующий Фа, двоюродный дядя принца, схватился за меч, чтобы расправиться с предателем. Лишь вмешательство советника Чжоу спасло их обоих: проведя короткое расследование, он доказал, что личная печать и подпись генерала Хуа были искусно подделаны.

Известие о нападении подкосило императора: он на несколько дней заперся в покоях, не подпуская даже слуг. Единственным, кому дозволялось переступать порог, оставался советник Чжоу. Едва оправившись, Сын Неба обрушил жестокую кару на всех, кто допустил халатность: ведавших отбором чиновников казнили, а сам генерал Хуа и командующий Фа лишились большей части жалования за год. С того кошмарного дня проверку всех дворцовых слуг ужесточили до предела.

Но ищейки Дунчана так и блуждали в потемках: настоящую личность наемника они не установили и заказчик остался в тени.

— Я и не знаю как благодарить вас за тот день. — улыбнулась Императрица. — Вы не только спасли моего сына, но и меня.

Положение Фа Мэньли при дворе держалось на трех хрупких опорах: знатности рода, титуле и сыне-наследнике. Гибель наследника обернулась бы для нее не просто личным горем, а настоящим позором при дворе. Без сына, ее связь с супругом, и без того шаткая, оборвалась бы навсегда. Она осталась бы императрицей лишь по титулу, а на деле обрекла бы себя на жалкое затворничество в самых дальних покоях дворца, повторив участь вдовствующей императрицы.

— Позвольте предложить вам поддержку дома Фа, — она изящно приблизилась к нему. — Если генералу Севера потребуется помощь Юга, вам стоит лишь обратиться к нам. Мой дядя до сих пор хранит память о вашем отце и дяде. Вы достойно продолжаете их дело, и за это он вас уважает.

— Ваше Величество, благодарю за предложение, — склонил голову Эржун, — но я привык полагаться лишь на собственные силы. Генерал Фа мог бы помочь, отправив своих людей на северные рубежи, однако едва ли он на это пойдет, на Юге сейчас тоже неспокойно.

— Я предвидела ваш ответ, — легким движением руки она указала на тропинку. — Не составите ли мне компанию для прогулки?

— Госпоже стоит лишь попросить.

Императрица жестом распорядилась, чтобы слуги держались от них на расстоянии, чтобы видеть, но не слышать.

Они пошли по аллее, и Эржуну невольно пришлось замедлиться. Лотосовые ножки госпожи Фа, туго забинтованные и обутые в крошечные туфельки, едва касались гравия. Она ступала с той болезненной грацией, в которой при дворе видели высший эталон благородства, покачивалась, словно ива на ветру. Ему, привыкшему к широкому военному шагу, приходилось буквально замирать на месте: императрица делала едва ли полшага там, где он делал десять.

Шумне разговоры гостей осталась далеко позади, и теперь из звуков было лишь пение птиц. Ветер кружил лепестки вишен, а апрельское солнце ласково согревало им спины.

— Генерал, я знаю, что мне не подобает говорить такое, — ее голос прозвучал чуть слышно. — Но вы человек чести, умеющий хранить секреты. Лишь вам я могу доверить свои опасения… Прошу, не посчитайте это клеветой.

— Ваше Величество, я поклялся Императору, что буду защищать его семью. Если вы беспокоитесь о своей безопасности и безопасности детей, вы можете обратиться ко мне. Мой долг помочь вам.

Она обвела взглядом дорожку. Никого. Лишь духи вишен, незримые и безмолвные, были их свидетелями. На мгновение ей стало неловко: Она одна наедине с генералом, служанки вдали — что сказали бы при дворе, узнай кто-нибудь? Смахнув тень смущения, она с едва уловимой улыбкой произнесла:

— Ваша неприязнь к принцу Цзи не стала секретом для двора. Что же вызывает в вас такое отторжение?

— Цзи Лусян может блистать красотой и умом, но я не выношу мужчин, которые напоминают своей изворотливостью змей.

— Мне кажется — не воспринимайте это слишком серьезно, всего лишь догадка, — но он напоминает вам о нем. И это сходство вас тревожит.

Эржун чуть заметно вздрогнул. Впрочем, чему удивляться, двор знал, императрица знала. Старая история, которую, казалось бы, давно пора забыть, но когда о человеке нечего сказать нового, перемывают старое — а если речь о людях честных и порядочных, порочащие слухи ценятся в первую очередь. Даже Ее Величеству, со своей добродетельностью, не было чуждо такое интригующее искусство.

— Возможно. Но не только поэтому, Ваше Величество, — Эржун смотрел себе под ноги, будто он раздавил кого-то. — Инь Хэшень на самом деле был лишь червяком, копающимся в земле. Как бы усердно он ни примерял на себя павлиньи перья, он никогда бы не стал кем-то иным.

Удивительно то, как долго можно носить маску, пока она не срастется с кожей. Он помнил его лицо хорошо, но каждый раз было в нем что-то искаженное — будто оно менялось под неправильным углом, становясь лицом кого-то другого.

— Он стоял достаточно близко к Императору, ко мне, но никто даже подумать не мог… превосходный актер, это у него было не отнять. В Цзи Лусяне я чувствую ту же липкую театральность, и не только на сцене. Но пропасть между Инь Хэшэнем и Цзи Лусяном все же огромна. Цзи Лусян рожден настоящим павлином, но сможет ли он стать фениксом — нам еще неизвестно.

— Ваша откровенность для меня дорогого стоит, генерал. Признаться, я до сих пор помню беседы с Инь Хэшэнем в те времена, когда я еще не стала женой Сына Неба, — ее улыбка стала чуть печальной. — Ничего предосудительного, разумеется. Но тогда он казался мне человеком не столь дурным, пусть и не вполне искренним. Он и Вдовствующая Императрица единственные, кто тогда подавали мне руку. Жаль, что все его слова оказались словно фарфоровая ваза: прекрасными, но пустыми.

Если бы она взглянула на него, то заметила бы, как у Эржуна сжалась челюсть, но в тот момент пальцы Императрицы тревожно перебирали складки шелкового пао.

— А что до Цзи Лусяна… Его присутствие при дворе мне претит. Есть люди, чье существование оскверняет воздух, которым дышишь. Иногда я ловлю себя на мысли, что его уродство стало бы милосердием для всех. Уродство души следует писать на лице, не правда ли? Тогда никто бы не попал под его чары.

— Тогда бы многие при дворе ходили без лица.

В ее словах звенела боль, копившаяся годами. Эржун заметил мелкую дрожь, пробежавшую по ее плечам и туго сжатым пальцам, но не смел переступить грань дворцового этикета. Он не мог позволить себе утешить императрицу, обнять, — и потому оставался неподвижным, как скала.

Подняв лицо к генералу, императрица смотрела уже без малейшей жалости к себе — в ней осталась лишь непреклонная решимость. Эржуну невольно вспомнились сказанные ему когда-то слова: «Рядом с тобой даже те, кто готов был пасть, выпрямляются. Ума не приложу, как тебе это удается, ведь ты просто молча стоишь…»

«Неужели это правда так?» — мелькнуло у него в голове, но он не успел додумать.

— Генерал Жун, вы читали стихотворение Тянь Гуана «Ядовитый цветок»?

— Кто в Поднебесной не читал великого Тянь Гуана?

— Иногда я думаю о судьбе наложницы Бай Дунян. Любимая женщина императора оказалась беспомощна перед песней злых цветов, что пленила его сердце. Тот напев был столь же прекрасен, сколь и ядовит — подобно цветку маньшаньхун[4]. И ведь самое удивительное то, что садовники до сих пор не могут избавиться от этого кустарника в императорских садах. Он прижился так хорошо, что выкорчевать его, не повредив благородные деревья, невозможно, — ее голос опустился почти до шепота. — Я узнала, что тот безродный убийца, взявший себе личность погибшего солдата, имел связь с Шаньчуанем.

Он поднял бровь.

— Как вы это узнали?

— Когда его тело передали в Управление Небесных наставников, их заклинатели-алхимики вскрыли его грудь. В сердце они нашли желтую личинку золотого шелкопряда, с помощью которого им управляли. Многие из таких тварей водятся только на Шаньчуане. Когда я узнала об этом, оставим имена тех, кто передал мне эти вести, я тут же поспешила к Его Величеству, чтобы решить, какие шаги следует предпринять против островного государства. Но, услышав об этом, он лишь развел руками. — она сжала губы. — Мне же он запретил даже упоминать об этом... эти отговорки…ради мира с Шаньчуанем или ради того, чтобы не бросить тень на принца Цзи!

— Вы уверены? — с сомнением спросил Эржун, ведь одна ниточка не спллетет целый клубок.

— Вы можете сомневаться, генерал, но стены не умеют хранить тайны. Вся эта близость принца Цзи к Императору — ненормальна! — прошептала она, отбросив аллегории. — Мои дети будущее Империи, но сейчас они слишком малы и хрупки, чтобы стать разменной монетой в политических играх. Я молюсь, чтобы ни один ядовитый цветок не навредил им.

На мгновение она замешкалась, сомневаясь, доверить ли ему оставшиеся опасения, но все же тихо продолжила:

— Вас давно не было при дворе, и вы, конечно, не знаете, сколь тепло чужеземец стал относиться к юному Сюэляню.

— Насколько мне известно, Цзи Лусян ладил с Сюэлянем всегда, — спокойно возразил Эржун. — Мальчику не хватало отцовского внимания, вот он и искал его на стороне. Но это одиночество не ожесточило его сердце. Сюэлянь не питает вражды к младшему брату, и если бы вы только дали ему шанс...

— Никогда! — на ее мягком лице впервые показались хмурые морщинки. — Ни в этой жизни! Ни Сюэлянь, ни принц Цзи не приблизятся к моим детям!

Она остановилась и посмотрела на генерала так, как смотрят на слепца, не замечающего пропасти под ногами.

— Юношеской тоской по теплу так легко манипулировать. Цзи Лусян это понимает. Ранимый мальчишка с императорской кровью — мягкий воск для чужих амбиций. И прежде чем вылепливать из него подходящую куклу, принцу Цзи нужно лишь освободить место.

«Зачем Лусяну так рисковать?» — недоумевал Эржун. — «Фаворит — не наложница! А Сюэлянь скорее сбежит на северную границу рядовым солдатом, чем сядет на драконий трон. Сколь непроглядна бездна дворцовой паранойи!» Там, где он видел одинокого мальчишку, Императрица видела врага.

В тишине аллеи послышался детский смех, и из-за деревьев вынырнули принц Сун с принцессой Мэй. Императрица тотчас поняла, что время на исходе. Спустя пару секунду малыши подбежали ближе: принц Сун шумно обнял мать за ногу, в то время как принцесса Мэй доверчиво прижалась к Эржуну.

— Прошу, пусть это останется между нами. — она промолвила генералу, поднимая руки, чтобы потрепать макушки детей.

Лицо ее, обращенное к детям, расцвело в улыбке. Эржун кивнул, отвечая на ее просьбу. Нем как могила.

— Мама! Мама! Идем, там представление скоро начнется, там много сладостей! — радовался принц Сун, потянув ее за рукав. — И дядя Жун пусть тоже идет!

— Тогда пойдем, чтобы все сладости не съели раньше нас, — она хотела взять его за руку, но подняв взгляд на сад, и ее улыбка тут же угасла, рука замерла.

К ним по алле шел император в сопровождении того самого человека, чье имя только что висело в воздухе. Цзи Лусяна. На прекрасном лице Фа Мэньли на миг пролегла непроницаемая тень, и лишь Эржун, узнавший ее тревогу, заметил в ее глазах отблеск смертельной ненависти.

Фа Мэньли велела детям побегать еще. Генерал почтительно поклонился.

— Государь.

— Жун Даэржун, рад тебя снова видеть. — Император перевел взгляд на Фа Мэнли и нежно улыбнулся, — Любовь моя, сегодня день такой же прекрасный, как и ты. И это пао на тебе, цветом напоминающее плоды желтой сливы, как никогда подчеркивает твои выразительные глаза.

Фа Мэнли скромно поблагодарила.

— Генерал, — сказал Лусян, — Вы так искусно избегаете людских глаз. Я тщетно искал вас у входа, чтобы лично засвидетельствовать почтение за оказанную вами честь посетить сие скромное мероприятие. Признаться, я и не надеялся, что вы обрадуете нас своим присутствием. Не ожидал и то, что вам окажется больше мила компания Ее Величества. Ранее не замечал такой близости между вами.

Он снова наносил по-игривому колющие удары. Но генерал не поддался на провокацию, решив упомянуть нелестные слова:

— Ваше письмо, принц Цзи, было верхом бестактности.

Это ставило под удар не только его репутацию, но и честь госпожи Као Юнь.

— Бестактность? — Лусян сделал удивленное лицо. — Я полагал, это простая любезность. Разве такое решение знатных особ не предполагает публичного обсуждения? Или вас беспокоит не молва, а тень сомнения в вашей собственной решимости? — Он обратился к Императору с подобострастной улыбкой. — Ваше Величество, не кажется ли вам, что наш непоколебимый генерал сегодня удивительно болезненно воспринимает шутки? Прямо как юная дева, примеряющая свадебный наряд, который ее полнит.

Жун Даэржуну очень хотелось возразить. С каких это пор его личные разговоры с Императором стали публичными? Но, разумеется, такой наглости он не мог себе позволить.

— Друг мой Эржун, — прервал их император, проигнорировав колкий вопрос Лусяна, — Моя сестра, воодушевленная предстоящими событиями, решила провести несколько дней в охотничьих угодьях. Как только она вернется, вы сможете лично обсудить помолвку.

Генерал кивнул. Фаворит скрыл усмешку за веером и сказал:

— Что ж, скоро начнется главное представление этого дня, не вздумайте пропускать его, генерал. Вас, Императрица Фа Мэнли Мы тоже ждем. Будьте как дома и хорошо проведите время.

Они уже сделали шаг, чтобы уйти, когда прозвучал ее ледяной голос.

— Позвольте вас спросить, принц Шаньчуаня. Гость, принятый при нашем дворе по милости Сына Неба... С каких это пор скромные пожелания заезжего артиста «Будьте как дома» направились в сторону Императрицы, жены Императора? Или в ваших землях не ведают о пропасти, что лежит между волеизъявлением гостя и статусом матери наследника?

Эржун был восхищен силой духа Ее Величества.

Цзи Лусян повернул к ним голову, и его взгляд, с виду безразличный, таил в себе бездну немых угроз.

— Моя мудрая супруга, — Као Луньюэ повернулся к Фа Мэньли, его улыбка оставалась нежной, но в глазах читалось предупреждение. — Ты права, как всегда. Это твой дворец и твой дом. — Он сделал паузу, давая этим словам прозвучать как формальное согласие, прежде чем продолжить с легкой, почти шутливой укоризной. — Твоя добродетель, я уверен, позволит тебе быть снисходительной и простить того, чей молодой пыл обгоняет взрослое благоразумие.

Цзи Лусяну было не пятнадцать лет. Эржун не мог внутри не посмеяться над комичностью такой защиты.

Рука Его Величества легла на плечо Лусяна и, слегка сжав его, тут же отпустила. Затем император шагнул вперед, на мгновение поместив себя между супругой и фаворитом.

— Дунинтао, попроси прощение у госпожи Фа. — спокойно сказал Као Луньюэ.

Зрачки Фа Мэньли расширились, а лицо Лусяна смущенно взглянуло на императора.

— Ваше Величество, мне незачем просить прощение. Я лишь пожелал Ее Величеству приятно провести время, разве в этом есть что-то дурное?

Лишь у одного Цзи Лусяна хватило дерзости одновременно бросить вызов воле императора и нанести оскорбление императрице. «Какой неслыханный наглец», — пронеслось в голове у Эржуна.

Положение Его Величества было щекотливым, но не угрожающим — все оставалось в стенах приватности. Однако в этот миг решалась участь и Цзи Лусяна, и Фа Мэньли. Защитив одного, император неминуемо возводил другого в ранг неугодного. Но ситуация разрешилась быстро, что никто не успел среагировать. Рука императрицы, обычно занятая подолом пао, со всей силы опустилась по лицу Лусяна. Звук пощечины разнесся по саду, резкий, как удар хлыста.

— Как ты смеешь перечить Воле Неба?! — ее голос как удары сотни мечей.

Лусян отшатнулся, прижимая ладонь к заалевшей щеке. В его глазах, полных шока, на мгновение мелькнуло что-то звериное. Но больше он не сказал ни слова.

Тень императора накрыла обоих. И шокированного фаворита, и дышащую гневом супругу.

— Довольно. — его голос прозвучал не громко, но отчетливо для всех присутствующих.

Его обращение было к императрице, но суровый взгляд он устремил на Цзи Лусяна, пригвождая его к месту.

— Моя жемчужина, Твое право гневаться. Но твой долг быть выше этого. Ты олицетворение добродетели всей нашей империи. Не уподобляйся уличной торговке, что тушит свой гнев лихой пощечиной. Ты Мать государства, своеволие Цзи Лусяна должно наказываться не так.

Затем, не дав ей опомниться, он повернулся к Лусяну. Его лицо оставалось каменным.

— А тебе, Дунинтао, — он произнес его имя нежно, но с холодком, — я советую запомнить. Есть разница между дерзостью друга и оскорблением, нанесенным трону. Первое я прощаю. Второе же не простит никто.

Произнеся слова извинения, оба участника ссоры стояли с надломленной гордостью молча, каждый выжигал друг в друге дыру свирепым взглядом.

Эржун наблюдал за этим и вновь убеждался в двойственной натуре императора. Тот был посредственным стратегом, чья расточительная любовь к искусству и пирам ослабляла армию и создавала проблемы, которые генералу приходилось решать за него. Однако в делах двора и политики Као Луньюэ был не плох: он никогда не позволял одной из двух противных фракциях переступить черту, держа каждого на коротком поводке, даже фавориту он не забывал напоминать, что в обществе они император и подданный.

Тем не менее, ушли император и принц Цзи вместе. Когда их золотистые-алые и розовые одежды скрылись, ладонь Фа Мэньли, превращенная в кулак после удара, медленно разжалась. На нежной коже остались глубокие лунки от ногтей, багровые полумесяцы.

Фа Мэньли глубоко вздохнула, и обернулась к Эржуну.

— Вы верите мне, генерал Жун? — ее голос был тихим, как шелест осыпающихся лепестков. — Верите ли вы, что под красивой маской Цзи Лусяна скрывается клинок, направленный в сердца моего мужа и сына?

— Ваше Величество, — произнес он, — Неважно, чья рука держит кинжал и какую маску носит его владелец. Мой долг защищать кровь династии. Если кто-то осмелится угрожать вашим детям, виновник получит по заслугам, кем бы он ни был.

Он намеренно не произнес имени Лусян, не подтвердил опасения императрицы, но и не развеял их, лишь подтвердив свою готовность убить любого, кто станет угрозой. Фа Мэньли внимательно всмотрелась в его лицо, пытаясь найти там нечто большее, чем солдатскую верность.

— Идемте, генерал, — наконец сказала она, — Нас ждут чудесное зрелище в павильоне искусств.

Слова Фа Мэньли не выходили у него из головы. Као Луньюэ может быть ослеплен любовью или политическим расчетом, но разве стал бы он рисковать жизнью наследника? Вряд ли. Эржун знал Императора недостаточно, чтобы судить о его истинных мотивах, но достаточно для того, чтобы понимать — все было не так-то просто.

[1] Третий месяц — по китайскому лунному календарю примерно соответствует концу марта – апрелю. В это время зацветает вишня, и третий месяц традиционно ассоциируется с весной, обновлением и мимолетной красотой.

[2] Пипа — четырехструнный щипковый инструмент грушевидной формы. Гуцинь — семиструнный щипковый инструмент. Сяо — продольная бамбуковая флейта с мягким, глубоким звуком. Все три инструмента часто звучали на праздниках и в чайных павильонах.

[3] Фа Мэньли — «Прекрасная у врат закона». Фамилия Фа (法) означает «закон, порядок», имя Мэньли (门丽) — «прекрасная» (丽) у «врат» (门).

[4] Маньшаньхун — дословно «красный по всей горе». Китайское название рододендрона (азалии). Растение с яркими, красивыми цветами, но ядовитое: его нектар и листья содержат токсины, опасные для человека.