Одиссея капитана Рудого

Пролог

Хиосский пролив, Эгейское море, 5 июля 1770 года.

“Святой Евстафий Плакида” выдал полноценный бортовой залп. В ответ шестьсот луженых моряцких глоток взревели от восторга. Наконец-то повоюем! Слишком долго они ждали этого момента.

“Бурдж-у-Зафер”, 84-пушечный турецкий флагман, в долгу не остался. Корабли разделяли всего двадцать пять саженей, и промазать мог только слепой. На османском флоте было принято стрелять по парусам, рангоуту и такелажу. По нему они и ударили.

Оснастка “Евстафия” застонала, как живое существо.

Сверху падали искры и настоящий град из щепок, обрывков канатов и парусины. На посыпанную песком палубу рухнуло тело марсового. Повис вниз головой запутавшийся в канатах стрелок. Он раскачивался и истошно орал, пролетая над головой лейтенанта Петра Рудого.

Обер-офицер в белом парадном мундире с зелеными подбоем (1) на крики и пылающие головешки внимания не обратил. Общей радости Петр Андреевич не разделял. Лейтенант злился, очень сильно злился, и имел на то основания.

Первый боевой залп в своем первом большом сражении “Евстафий” выдал зажигательными снарядами. С пистолетной дистанции. И продолжал в том же духе.

Канониры суетились вокруг пушек, посылая один брандскугель за другим. Их усилия даром не пропали – за густой дымовой завесой на “турке” начали вспыхивать языки пламени.

А на русском флагмане продолжалась свистопляска с поражаемой цепными ядрами и картечью оснасткой. Корабль потерял управляемость и начал “гулять”. Ветер и течение гнали его на “Бурдж-у-Зафер”. “Свалиться на абордаж” – так на флоте называлось то, что случится в скором времени.

Всем своим юным девятнадцатилетним сердцем Рудый восхищался решимостью адмирала Спиридова. И с тем же жаром ненавидел капитана “Евстафия” фон Круза. Молодой офицер возлагал на него вину за тактически безграмотный дрейф родного корабля.

Петр вообще терпеть не мог “немцев”, всех этих Крузов, Грейгов, Эльфинстонов и даже стоявшего рядом подпоручика солдатских команд Карла Баллея.

В случае с фон Крузом лейтенант был отчасти объективен. Несмотря на молодость, Рудый являлся уже опытным моряком, начав службу на флоте пять лет назад, выпустившись из Морского кадетского корпуса гардемарином. Он хорошо понимал, что вскоре произойдет. Потерявший маневренность “Евстафий” врежется в турецкий флагман, и русским придется абордировать горящий корабль, рискуя оказаться в мышеловке и там погибнуть.

И кому достанется эта роль?

Ему, лейтенанту Рудому. Ведь именно он командовал абордажной командой из матросов “Евстафия”. А солдатской – Баллей, нервно пыхтящий за плечом.

Петр окинул взглядом своих людей. Убедился, что все подготовились. Абордажные сабли и пики, кортики, багры, крючья, мушкетоны, пистолеты – полный набор.

— Карл, нужно выдвигаться на полуют, – окликнул лейтенант подпоручика. – Мы сейчас лягнем “турка” кормой.

Баллей вздрогнул и закатил глаза от перспективы пробежать через шканцы, где флотские командиры увлеченно разглядывали в подзорные трубы бой в Хиосском проливе. Меньше всего ему хотелось попасться на глаза начальству – графу Орлову, адмиралу Спиридову и капитану фон Крузу.

Петр видел, что счет идет на минуты.

— За мной! – рявкнул лейтенант.

Подпоручик подчинился. Махнув своим солдатам, он поспешил за Рудым, пялясь на его косицу, лишь бы не столкнуться взглядом с начальством.

Обе абордажные команды прошмыгнули на полуют, заслужив одобрение Спиридова своей расторопностью.

— Идете за кормовым флагом! Пардона не давать, пленных не брать! – напутствовал адмирал Петра и перекрестил.

Он тоже понял, что абордажу – быть!

Легко сказать “идите за кормовым флагом”, да трудно сделать. Русским абордажникам поручили немного-немало пройти весь турецкий корабль насквозь. Через толпу визжащих янычаров, вооруженных ятаганами и пистолями. Сквозь пламя, уже ревущее на палубе корабля.

— Не робей, Карл! – хлопнул по плечу бледного Баллея Рудый.

Его глаза горели азартом, трудность задачи возбуждала. Приказано “в ад!” – значит, в ад!

Подпоручик ответить не успел.

С грохотом и треском, ломая фальшборт, на полуют надвинулся бушприт турецкого флагмана. Его утлегарь (2) переломился пополам, снасти обоих кораблей переплелись. Последовал удар. Оба флагмана сцепились намертво.

Столкновение сбило с ног абордажников. Двух солдат раскидало бом-утлегарем. Одного из них, с развороченной грудной клеткой, выбросило за борт.

“Турку” досталось сильнее. Его корпус немного перекосило, и верхняя палуба оказалась открытой для легких орудий в кормовой надстройке “Евстафия”. Канониры не растерялись и тут же причесали картечью все пространство шкафута (3).

Османы обиженно визжали и сыпали ругательствами:

— Франк-киопек!

Франкские собаки, европейцы – гяуры, одним словом.

— Вперед!

Рудый, не теряя времени, вспрыгнул на веретенообразный ствол бушприта.

Перед ним как на ладони виднелась все палуба турецкого флагмана до высоко задранной кормы. Она была завалена трупами, ранеными и обломками разбитых шлюпок, разлохмаченными концами, щепой, осколками снарядов, брошенным оружием, разбитыми лафетами. Скользкая от крови и кое-где пылающая.

На ней царил хаос. Бессмысленно метались янычары, мешая матросам бороться с пожарами, работать на помпах и у орудий. Кого-то тащили, кого-то трепали, кто-то молился, кинув коврик посреди хаоса.

Относительный порядок сохранялся на квартердеке (4), особенно возле разряженного в пух и прах адмирала в пышном тюрбане. Но Петр не видел, чтобы где-то организованно готовились к отражению абордажа.

— Вперед! – повторил он и побежал по круглой балке, как по ровному плоскому мостику.

Толпа русских посыпалась за ним, размахивая оружием. Затрещали выстрелы из мушкетонов. Зазвенела сталь. Солдаты заработали штыками.

Полубак был захвачен в одно мгновение. Сопротивление подавили, испуганные янычары сигали за борт.

— Вперед! – снова заорал Рудый и разрядил пистолет в голову здоровенному басурманину.

В районе грот-мачты все в дыму и удушливой гари. Абордажные команды нырнули туда как в туман. И нарвались на сплоченные ряды врага.

Противники выстрелили одновременно, и кинулись друг на друга врукопашную. Все смешалось. Под ноги падали раненые и убитые. Дышать абсолютно нечем. Кислая вонь резала глаза.

Луч солнца внезапно прорвался сквозь плотную дымовую завесу. Вспыхнула и заискрилась блестящая сталь. И тут же погасла в серой пороховой мгле.

А потом снова засверкала – тревожным ярко-оранжевым светом. Это взвилось пламя на грот-мачте. От его жара трещали, скручиваясь, волосы, а открытые участки кожи покрывались волдырями.

Переполох. Суета. Мельтешение фигур. Металлический звон.

Рудый танцевал, наслаждаясь схваткой. Он был отличным фехтовальщиком.

Кортик в бок, сабля застряла во вражеском теле.

Ступай в гости к гуриям! И ты! И ты! Выпад! Еще один готов!

— Алла! Алла!

— Аман! Аман! Пощады!

Прогремел пушечный выстрел. Подметая палубу, пронеслась картечь. В ответ раздались крики раненых.

Петр протер лицо, забрызганное кровью, благо чужой. После чего офицер быстро оглядел диспозицию.

Вот лежит янычар с остекленевшими глазами. Рядом русский морячок, сучащий ногами, чтобы отползти к борту. Из широкой раны на животе вывалились кишки. Подпоручик Баллей с разрубленным лицом привалился к останкам баркаса.

Вжик, вжик!

Пуля, вторая… Мимо!

Третья снесла с головы Рудого треуголку, оставив с непокрытой головой.

Тот присел. Свободной от оружия рукой проверил, цела ли смазанная салом косица. Убедившись, что офицерское отличие не пострадало, бросился дальше, на ходу подхватив интерпель с хищным лезвием и острым шипом (5).

Вокруг раздавался грохот канонады. Сбоку и вдали – эскадры вели бой на широком пространстве, и пушки палили не переставая.

“Бурдж-у-Зафер” покачнулся, нахватав чугунных гостинцев. На горевшей грот-мачте лопались последние бакштаги. Ахтерштаг отозвался пронзительно-звенящим звуком.

“Зачем они бьют, когда мы атакуем?!” – поразился Рудый, но концентрации не потерял. Он уклонился от атаки, пропустил чужую саблю, сделал хитрый выпад, вогнав шип абордажной алебарды точно в глаз турецкому офицеру. Тот замертво рухнул, открыв дорогу к трапу на шканцы, где уже шел бой.

Адмирала не видно. Кучка османов в дорогих шелках отбивалась от наседавших русских, совершивших немыслимое. Абордажники с боем прошли весь линейный корабль от бака до юта!

Рудый бросился к кормовому флагу и сорвал. Он победно закричал, но слова застряли в горле.

Его команда прорвалась, оставив позади бушующее пламя, но оно никуда не делось. Ведь с ним никто уже не боролся. Огонь набирал силу, взбирался все выше и выше по грот-мачте, перекинулся на растяжки, которые лопались одна за другой.

Наконец, на русском флагмане сообразили, что нужно срочно расцепиться с обреченным “турком”. Со всей эскадры к нашему флагману спешили вельботы, чтобы оттащить его подальше. С корабля тоже спустили шлюпки, и они срочно отплывали, волоча за собой канаты.

Про абордажную команду забыли.

Петр в ярости топнул ногой: от “Евстафия” отвалил катер с флагом Свиридова на корме! Адмирал имеет право покинуть флагман только в случае смертельной опасности для корабля.

Значит – все? Родное судно списали?

“Там же мои деньги!” – почему-то подумал лейтенант и тут же про них забыл.

На его глазах огромная грот-мачта “Бурдж-у-Зафера” обрушилась на палубу русского флагмана.

Удар!

От него вздрогнули оба больших корабля. В воздух взметнулось целое облако искр и пылающих головешек.

Русские и османы, еще рубившиеся на палубе, онемели, опустили оружие и с ужасом наблюдали, что последует дальше. И ждать пришлось недолго.

Раздался мощнейший взрыв, подбросивший “Евстафия” и разваливший его на части. Вместе с многочисленной командой, шестьдесят шестью пушками, тяжелыми якорями, бухтами канатов, скатками гамаков, корабельными запасами… А также месячным жалованием Рудого.

Это мог быть только взрыв крюйт-камеры. Он же окончательно приговорил “турка”, у которого разворотило половину правого борта. То, что осталось, мигом вспыхнуло как спичка.

Только для Петра ничего не закончилось. Пока задранная вверх корма цела, есть шанс спасти своих людей. Лейтенант сунул за пазуху трофейный флаг, наклонился над фальшбортом, чтобы найти путь к бегству, и радостно воскликнул:

— Все сюда! Делай, как я!

За кормой висела шлюпка, где ей и полагалось быть. Правда, она болталась на одном канате, нацелив нос в воду, что не стало препятствием. Матросы под предводительством лейтенанта быстро спустились на адмиральский балкон и, раздирая в кровь ладони, спустили шлюпку на воду. Весла и багор нашлись в месиве из расщепленных деревяшек, качающихся на волнах.

Шлюпка отвалила от калеона, но до спасения было далеко. Вокруг вода пенилась от ядер, картечин и сыплющихся с неба останков “Бурдж-у-Зафера”.

Рудый, расположился на носу, отталкивая багром крупные куски рангоутного дерева с обрывками парусов, чтобы они не мешали уносить ноги.

— Помогите!

Лейтенант завертел головой и увидел русского моряка, энергично работающего в воде руками и ногами.

— Цепляйся, – Петр протянул ему багор.

Спасенный оказался здоровенным старшим фейерверкером с “Евстафия”. Эдуард Волчек, личность на корабле известная. Взрывом его выбросило в воду, однако унтер-офицер оказался живучим.

На шлюпке народу было впритык, но моряки как-то поместились. И тут же вручили одно из весел спасенному верзиле. Мол, пусть отрабатывает.

Волчек не возмущался. Добродушно улыбаясь в усы, он заработал веслом.

— Петр! Лейтенант! На помощь! — рядом раздался крик.

Еще один выживший с “Евстафия”? Рудый вгляделся в воду и с силой сжал багор. Шлюпка вышла точнехонько к полузатонувшей рее, за которую цеплялся капитан фон Круз.

Кровь бросилась в лицо Петру. Да как посмел этот жалкий капитанишка, спастись?! Сотни погибли, а он уцелел. Немчура поганая!

Датчанин тянул руки к своим подчиненным, и вдруг осознал, что спасать его не спешат. Даже лейтенант демонстративно отвернулся, делая вид, что не замечает капитана.

— Я приказываю снять меня с рея! – надавил голосом фон Круз.

И сразу получил веслом по голове.

Петр растерянно воззрился на Волчека, затем на остальных матросов. Никто не возмущался. Наоборот, на Эдуарда, несильно ударившего капитана веслом, моряки посматривали с явным одобрением.

— Мы его жестокостей нахлебались на всю жизнь, – спокойно объяснил фейерверкер, продолжая грести как ни в чем не бывало.

Его поддержали одобрительными возгласами.

Петр замер, не зная, как поступить. Душой он был с командой. Маленькое суденышко все больше удалялось от рея, где остался фон Круз. Вроде живой.

— Капитан погибает со своим кораблем, – наконец, подвел итог лейтенант, и матросы облегченно выдохнули.

Через мгновение в шлюпку с русскими моряками ударило случайное ядро.

***

Ионическое море, наше время, пасхальная неделя.

Я с раздражением отбросил айпад на свободную койку.

Хиосская история с капитаном фон Крузом, героем обороны и спасителем Петербурга от шведов в 1790 году, повеселила. Но вот все остальное…

В прочитанной статье сообщалось, что спасшегося после взрыва капитана собственные матросы не хотели брать в шлюпку и даже огрели веслом. Достал своей жестокостью и придирками. Потом, правда, смилостивились, подобрали, обогрели, не обобрали. Фон Круз никому мстить не стал и даже в корне изменил свое отношение к подчиненным.

Датчанин получил по заслугам. Не только за истязания, но и за то, что сотворил в Хиосском сражении.

Почему так и не поставили “Евстафия” на временный якорь, хотел бы я знать?!

Линкор подошел к турецкому флагману почти вплотную, засыпав его “зажигалками” и в итоге погиб от созданного своими руками пожара. Обогнуть всю Европу и взорваться в первом большом бою. Что за печальная планида досталась “Святому Евстафию”!

Как корабль назовешь, так он и поплывет. Кому пришло в голову окрестить battleship именем великомученика, человека тридцать три несчастья? Ведь этот Плакида, прежде чем стать святым, то и дело влипал в жуткие неприятности. Чудные люди, право, сидели в Адмиралтействе при матушке Екатерине!

Справедливости ради, надо признать, что в случившемся больше всех виновен адмирал Спиридов. Он лично распоряжался на мостике флагмана, а когда припекло, смылся с корабля вместе с графом Орловым.

Что же ровно четверть века назад случилось в Эгейском море, напротив деревушки Чешма?

До начала вахты еще оставалось немного времени, на палубе, насколько слышно, все шло своим чередом. Поэтому я мысленно стал реконструировать ход событий и размышлять над загадками истории.

Вдруг катамаран резко дернулся, что сразу напрягло. Мне, как капитану, пришлось срочно шуровать наверх – с нынешней временной команды станется сотворить любую дичь. Те еще раздолбаи. Лягушатники, им бы только квакать!

Выскочил в кокпит, закрутил головой. Погода портилась на глазах. Небо затянуло облаками. Поднялась легкая зыбь. Моя “Маруся” танцевала на волнах, двигатели работали ровно, но все могло измениться в любую минуту. Со стороны Адриатики надвигалась черная туча.

Вот как чувствовал, что выйдет какая-то хрень!

Это мой уже пятый по счету “Пасхальный поход” по Ионическим островам в составе трех катамаранов и двух яхт. Мероприятие некоммерческое, но немного монет сшибить можно. Я же не толстосум, а человек, зарабатывающий на хлеб своим горбом.

Свой катамаран? Если кто-то думает, что с жиру бешусь, то он ошибается. Было время, когда считался буржуином – собственный заводик, домик у озера и яхта для души.

Было да сплыло. Рейданули нас. От прежних богатств только “Маруся” и осталась. Даже жена ручкой махнула и исчезла в тумане, прихватив с собой наше жилье. Ветер в спину, трамвай навстречу!

Конечно, можно было прогнуться, как мои партнеры, и пойти ишачить на дядю. А я закусился. Плюнул на все и начал жизнь сначала. Катаю туристов, ругаюсь в маринах с заправщиками и дерусь в портовых кабаках, если попадаются отморозки.

Жалею? Да кто сказал?! Море для меня – смысл жизни. А еще языки подтянул. Французский и так знал неплохо. Как-никак за плечами полуторагодовая стажировка в юности на гобеленовых заводах – Париж, Фландрия, Феррара. Из нее, в итоге, все и родилось – и заводик ковроткацкий, и “Маруся”. А пока мотался с туристами от Венеции до Мраморного моря, вполне неплохо освоил греческий и английский, чуть хуже турецкий и итальянский.

— Шеф, рация барахлит, – окликнул меня Пьер, не отпуская штурвал.

“Маруська” вильнула на набежавшей волне, но выровнялась. Она у меня послушная и, как катамаран, неубиваемая!

— Что с погодой?

— Последнее сообщение: в 14-00 ожидается шквалистый ветер до 20 узлов, дождь, гроза.

Я чертыхнулся. Вчерашний прогноз обещал ухудшение погоды после 17-00, и на совете капитанов мы приняли решение выйти пораньше и проскочить в Лефкаду, чтобы там пообедать.

Полез разбираться с рацией, но ничего толком не понял. Аппарат кряхтел и шипел, словно кто-то нарочно забивал диапазоны.

— Поднимай всех, будем ставить паруса, чтобы ускориться, – сказал Пьеру, принял управление на себя и уставился на радар.

Куда делись остальные участники пробега? Странно. Ладно, пока займёмся своими заботами.

В 12-10 поставили паруса. Отметил в журнале.

Через сорок минут волнение и ветер усилились настолько, что пришлось убрать стаксели. Пошел дождь. Я приказал надеть спасательные жилеты.

В 13-12 на связь вышел капитан катамарана № 2. Тот сообщил, что пытается войти в Лефкас-канал, но у него проблема с правым двигателем. Попросил подстраховать.

Мы были недалеко и просто обязаны помочь.

— Идем к вам! – сообщил коллеге, и рация сдохла. Уоки-токи ожидаемо молчал.

Не успели. Когда показалась коса, открылась безумная картина. Катамаран № 2 оказался заброшен волной на каменный мол и висел на нем!

— Уходи с носа, – крикнул я французику, крепившему швартовый конец за “усы”.

Услышав приказ, тот пробежал в кокпит с зеленым лицом.

— Пьер, нарастите гротафал, нужно зарифить парус, – отдал я новый приказ, и в ту же секунду оба двигателя заглохли.

Резкий шквал обрушился на “Марусю”, с громким хлопком порвался грот. Катамаран потащило к молу. Я понял, что это трындец.

— Пьер! Подмени меня!

Этот самый толковый из троицы туристов-помогаев забежал в пост управления с виноватым видом.

— Что???

— Арман бросил швартов в кокпит, и он непонятным образом слетел в воду…

— И намотался на винты, – закончил я за него, проверив, что двигатели заглушены. – Держи штурвал!

Выскочил в кокпит, быстро открыл локер, достал хороший фал. Лично закрепил один конец за “утку”, другим обвязался. Пристегнул к щиколотке в специальных ножнах такелажный нож.

— Я в воду, буду освобождать винты. Фал трави аккуратно, – сообщил виновнику нашего несчастья.

Прыгнул в море. Нырнул поглубже. Разглядел в пузырящейся зеленой воде заклиненные винты и треклятый швартов.

Только добраться до них не успел. Меня резко дернуло в сторону, перекрутило. Фал спеленал руку так, что нож быстро не достать.

Попытался сложиться улиткой, и тут же последовал удар спиной о корпус поплавка катамарана. Он вышиб из меня дух.

(1) парадный мундир – по уставу Петра I русские морские офицеры в бой надевали парадную форму

(2) утлегарь – добавочное рангоутное дерево, которое служит продолжением бушприта

(3) шкафут – средняя часть верхней палубы

(4) квартердек – приподнятая часть верхней палубы в кормовой зоне судна, капитанское место

(5) интерпель – абордажный топор, алебарда, мог не только лезвие, но и шип

Глава 1. Кадырга, как много в это слове...

Ионическое море, осень 1775 года.

Сперва появился солнечный свет. Потом пришло осознание, что грудь горит огнем, не хватает воздуха, а вода рвется в легкие. Еще чуть-чуть, и привет родителям, вернее, встреча с ними, ведь я сирота.

Надежду подарил пеньковый канат, туго захлестнувший грудь. Откуда он взялся? Практически в отключке успел лишь зафиксировать, что меня тянут за этот канат. Перед глазами мелькнула странная, очень высокая корма из крашеных досок, а дальше я отрубился.

Очнулся, когда извергал из себя потоки морской воды, упорно желая вдохнуть хоть каплю воздуха. Наконец, нормально задышал и смог открыть глаза.

Перед ними красовались ноги в красных турецких туфлях с загнутыми носами. Такие я видел только в магазинчиках стамбульского Гранд-базара.

— Спа…

Не успел поблагодарить своих спасителей, как получил сильный удар в бок, спровоцировавший новую вспышку рвоты. Очухаться не дали. Грубые руки схватили меня подмышки и куда-то поволокли.

Только сейчас я сообразил, что практически гол, не считая набедренной повязки. Босые ноги скользили по настилу, ещё и к правой было привязано что-то тяжёлое. Забавно, но у меня теперь длинные волосы и борода, с которых продолжала стекать вода.

От ужаса и непонимания происходящего я зажмурился и открыл глаза, только когда колени застучали по ступеньках лестницы, ведущей куда-то вниз. Эта боль побудила включить наконец мозги и вникнуть в происходящее.

Представшая перед глазами картина напрягла так, что я чуть не заорал. Меня тащили в полутемное помещение, в котором куча голых и заросших до бровей мужиков сидели на лавках-банках и тупо пялились на мои мучения. Их было много. Лавок, и мужиков. На каждой скамейке по четыре человека. А перед каждой четверкой здоровенное весло с хватами для рук в виде торчащих штырей.

Мать честная, курица лесная, меня занесло на галеру? Я раб?!

Далеко от лестницы не уволокли. Парочка босоногих, но одетых в безрукавки и белые широкие шаровары чертей затормозила возле банки, где сидели трое натуральных бомжей.

— Ногу! – зарычал один черт по-гречески.

Я затупил, не понимая, чего от меня хотят. Выдав замысловатое турецкое ругательство, конвоиры бросили меня на сиденье, и один из них начал возиться с замком, опустившись на колени.

Только сейчас я разглядел, что верх стопы правой ноги охватывают оковы с торчащим вперед кольцом. Грек-конвоир вознамерился пропустить через него цепь. Я вовсе не желал быть пристегнутым, но кто меня спрашивал? Сопротивляться? Слишком ослаб, еле руками-ногами шевелил.

Грек с проклятиями наклонился и пихнул мою стопу в систему запоров. Длинная цепь проходила через оковы на ноге каждого гребца на банке, жестко крепилась к палубе и запиралась допотопным замком.

Поворот ключа, и стопа оказалась плотно зафиксирована. Но и только. То есть пристегнутый гребец мог спокойно сгибать колени и даже вставать. Ведь грести предстояло стоя, упираясь свободной ногой в специальный упор под банкой впереди сидящего бугая.

Его грязную спину “украшали” старые и свежие шрамы. Как и у троих его напарников.

В голове завертелись совсем нехорошие мысли.

Сидящий рядом косматый и бородатый бомж с густой бородой внимательно рассматривал мое лицо. Благо косые лучи худо-бедно освещали трюм. Или как называется отсек галеры, куда затащили мою тушу?

Не сложно сообразить, что я очутился именно на древней галере. Вот только откуда она взялась в мире, где плавсредства должны быть оборудованы рациями, радарами и японскими моторами? Или я попал в другой мир? Где в порядке вещей плети и цепи? А может, это долгоиграющая галлюцинация? Если так, то ей давно пора заканчиваться. Только боль в ноге и жуткая вонь, стоящая на палубе, намекали на реальность происходящего.

Тут корабль будто провалился в яму, и всех окатило холодными брызгами через гребные порты. Народ отозвался на душ дружным шипением. Я тихо выматерился вместе со всеми. Всё-таки явь. Сука! Вот так попал!

— Ваше благородие? Неужели, очнулись?

Русская речь подарила лучик надежды. Голос бомжа прозвучал тихо, перекрываемый скрипом такелажа, плеском волн за бортом и легким звоном ножных цепей. Но я его услышал и повернулся в сторону говорящего.

Он не был бомжом. Просто сильно чумазый и заросший детина выдающихся размеров. Несмотря на худобу, тело мужика источало силу, особенно мощные запястья с ладонями-лопатами. Кстати, у меня тоже весьма сильные руки, только они не мои. Об этом мы подумаем позже, а пока нужна информация.

— Где мы? И ты – кто?

Голос оказался чужим и хриплым, отчего я временно оторопел. Но если руки не мои, то почему с голосом должно быть иначе?

— Это же я, Эдуард Волчек! – удивлённо воскликнул мужик. — Старший фейерверкер со «Святого Евстафия». Неужели не помните?

Я замотал головой.

— Пуф, значит, не все с вами пока в порядке. Но похоже, дело на лад пошло, раз внятно заговорили, – непонятно чему обрадовался Эдуард и продолжил объяснение: – Наш «Святой» взорвался при абордаже басурманского флагмана. Не иначе, в крюйт-камеру попало. Турок, язви его душу, тоже с нами взорвался. Я очнулся, когда вы затащили меня на шлюпку, но и ее разбило ядром. Мы еле выгребли на берег. А там османы. Вы были без мундира, сбросили в воде, чтобы не утонуть. Вот вас по голове и долбанули.

— Причем тут мундир? – спросил я, все еще не веря в реальность происходящего.

— Не до конца вы в себя пришли, вашбродь, – покачал головой Эдуард. – Без мундира вас посчитали за обычного матроса. Так что мыкались мы с вами вместе долгих пять лет в плену. Сперва вроде ничего было. Нас отправили подальше, в Ливан. Жили мы там неплохо, хоть и под надзором. Местные христиане нас поддерживали и подкармливали. А как русский флот подошел к Бейруту, то всех пленных вернули в Константинополь. И пожалуйте на галеры. Вот мы тут и кукуем полтора года. Сперва на военной кадырге. Потом нас Эрдему-аге продали, купцу из Смирны. Русский флот из Архипелага ушел, а мы остались. Не обменяли нас после заключения мира.

Эдик смешно шмыгнул носом и под качку с холодным душем продолжил рассказывать историю наших злоключений.

Ага, теперь они и мои тоже. Происходящее слишком реалистично для сна или видений. Поэтому пока будем считать, что я попал в лейтенанта Петра Андреевича Рудого, двадцати четырех лет от роду. Разумеется, дворянина, ибо в русском императорском флоте дворянство офицер получал автоматом.

Если бы не жилистое, исхудавшее тело, вряд ли бы поверил Эдуарду (странное, замечу, имя, для русского матроса). А еще гора улик налицо – и не только молодость, но и кое-какая информация от подсознания о прошлой жизни летёхи Рудого.

Совершенно бесполезная, с учетом обстоятельств. Сейчас главное — выбраться с галеры.

Чего-то не прельщает далее тягать тяжёлое весло, превратившее мои ладони в ороговевшую субстанцию. Ещё не хочется дышать спертым и зловонным воздухом, пинать наглых крыс и спать сидя. И гадить в ведро через небольшое отверстие в скамье, а по сути, под себя.

От этого сплошная антисанитария и болезни, выкашивающие пленников с завидным постоянством.

Ну и надсмотрщики добавляют ситуации перчинки, периодически охаживая плетью самых слабых и нерадивых. По словам Эдуарда, за два года за борт выбросили уже более дюжины трупов, заменив их новыми рабами на стоянках в портах.

В общем, пора менять работу, так как здесь не самые радужные перспективы.

Кстати, фейерверкер отблагодарил Рудого за спасение. Лейтенант после попадания на галеру стал совсем плох, сказался удар по голове в Чесме. И впал в странное состояние, фактически выключив мозг. Он мог грести, есть и гадить – при помощи товарища, превратившегося в няньку. Но не более того. А в последние дни мой реципиент начал отключаться.

Его состояние взбесило главного гада на корабле, помощника капитана. Он приказал подвергнуть Петра наказанию утоплением. Бывшего лейтенанта обвязали канатом и выбросили за корму. Шанс выжить – пятьдесят на пятьдесят.

Похоже, офицер экзекуции не выдержал. И я мистическим образом оказался в его теле.

Интересно для чего? Рвать жилы на турецком “купце”? Да это же настоящая каторга – не только по сути, но по названию. Ибо русское слово “каторга” произошло от турецкого “кадырга”, то есть “галера”.

Поворочив веслом, я проникся горячим желанием не только отсюда смыться, но и накрутить кое-чьи кишки на кулак. Особенно помощнику капитана, после того как он пару раз огрел меня плетью за то, что не слушаю барабан. Этим дурацким тамтамом отбивали ритм для гребцов и другие команды.

Бам! Бам! Бам!

Этот звук бил в голову, к нему нельзя привыкнуть.

— Суши весла! Обед!

Напрягая мышцы, мы с соседями по скамейке, как и вся гребная палуба, немного опустили тяжелый валек и зафиксировали весло.

По проходу между банками побежал босой грек-матрос в белых шароварах и синей рубашке-безрукавке. Он раздавал направо-налево обед – сухари-пексимет весом граммов семьсот-восемьсот. Единственная жратва на день, не считая сморщенных апельсинов, которыми брезговали на суше. Ими нас пичкали, чтобы избежать цинги.

Сухари были с плесенью, а грек – не стюардессой, чтобы вежливо нас обслуживать. Швырнул не глядя и побежал дальше. Если не поймал, поднимай с палубы и лопай с грязью и крысиным пометом.

Первое ошеломление прошло. Я уже не то что освоился, но смирился. Конечно, не с рабским положением, а с самим переносом. Сухарь грыз как миленький и радовался кислой апельсиновой горечи. За неделю я ко многому привык – и спать сидя, привалившись к крепкому плечу Волчека, не имея возможности прилечь, и гадить в ведро под скамейкой, и наслаждаться порывом свежего воздуха из гребного порта.

— Скорей бы стоянка, хоть горячего похлебаем, – вздохнул Эдик.

— Чем балуют? – спросил я с набитым ртом, пребывая в полном “восторге” от сухарной диеты. Хорошо кишки продирает, язву заработать как нефиг делать.

— Рис, бобы, чечевица, – мечтательно перечислил Волчек. – А еще лук. Хороший у ромеев лук, сладкий.

— А бабы какие! – закатил глаза красавчик Никодим с Лемноса, сидевший на соседней банке через проход.

Свистнула плеть. Никодим вскрикнул.

— Жри и не болтай! – взъярился на него надсмотрщик, подкравшийся сзади.

— Вот же сука! – вырвалось у меня, когда провожал взглядом удаляющегося турка. О его национальности свидетельствовали красные туфли на босых ногах. – Эдуард, дай мне полный расклад по обстановке на корабле.

— Ну слава тебе, царица небесная! Думал уже не спросите. А ребята ждали. Вы же офицер, я всем рассказал.

Он сцапал с моего плеча вошь, раздавил между пальцев и начал доклад.

Расклад оказался серединка на половинку.

Останься мы на военной кадырге, то там без шансов. Вся команда гребцов как на ладони, верхний настил отсутствует. Любые телодвижения контролируются сотней бойцов. А матросы хоть и греки, но сволота фанариотская. Им на наши муки плевать с высокой колокольни.

Здесь шансов больше, но тоже не сахар. Мы скрыты от глаз команды настилом для размещения груза. Но на сто девяносто шесть гребцов приходится сорок морских пехотинцев-чиплаков и тридцать греческих матросов-левенди.

А еще наши цепи. С ними что-то нужно решать.

— Зачем столько охраны? – удивился я.

— Война закончилась, пираты остались, – просто объяснил Эдик.

— Может, они наш шанс?

— С таким шансом быстрее ко дну пойдем. Или в Алжире окажемся. На Средиземноморье людьми торгует как скотиной.

Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. И начнем с команды. Кстати, каторжане между собой разговаривали на греческом с примесью своих языков. Но было понятно. По крайней мере, через пару дней я понимал почти всё.

Выяснилось, что с командой как раз все нормалек. Среди неполных двух сотен рабов не было ни одного, кто не мечтал сдернуть с галеры и желательно в здоровом виде.

Надсмотрщик в кормовом отсеке? Этого завалить нефиг делать. Хоть резко сдвинув вальки двух весел.

Цепи… Шанс есть. Крохотный. Два раза в день вниз спускались матрос и солдат. Пока турок караулил, грек отстегивал одного раба от товарищей, чтобы тот вынес парашу, тяжеленное дубовое ведро.

Если их обезвредить и завладеть ключом, то можно успеть освободить часть галерников и ввязаться в почти безнадежную схватку. Нас больше, но мы безоружны. С голыми руками против ятаганов, пистолей и абордажных пик?

Сорок девять скамей по числу весел. Двадцать четыре справа и двадцать пять слева. На каждой банке и весле по четыре человека. Почему весел неравное количество, я так и не понял. Сколько уйдет времени, чтобы всех освободить?

Еще задачка – одному справиться с двумя вооруженными противниками. Фейерверкер Волчек разобрался бы одной левой, но на вынос параши брали только крайнего в ряду. Такого, как я.

Что ж, где наша не пропадала? Я принялся ждать своего часа. Он пришел через несколько дней, и предупрежденные рабы затаили дыхание.

Коротко лязгнули дужки замка. Я освободил кольцо на ноге от цепи, помогая себе руками.

— Шевелись! – поторопил матрос и тюкнул меня ключом по голове.

Морской пехотинец засмеялся.

— Бери! – указал он на ведро с испражнениями.

Обогнув грека, возившегося с замком, я послушно подхватил тяжелую парашу.

— Клефты! – послышался истошный крик с верхней палубы. По ней энергично затопали.

— Корсары-морейцы, – вскричал Эдик. – Наш шанс.

Понятно. Чего тут не понять, чай, не дурак. Мог бы и не переводить.

Кто такие клефты и как они кошмарили османов на суше и особенно на море, я наслышался в прошлой жизни в портовых тавернах. Греки считали их героями и хвалились предками напропалую. Они гордились даже названием мясного блюда “клефтико”, хотя переводится оно как “мясо по-разбойничьи” или “ворованное мясо”.

Грек-левенди имел противоположное мнение. Похоже, от встречи с соотечественниками ничего хорошего не ждал, поэтому задергался. Что-то не ладилось с замком.

Вот он заветный случай улепетнуть! А с клефтами в качестве отвлекающего фактора – двойной.

Я взмахнул ведром и врезал им турку по голове, разбрызгивая мерзкую жижу. Солдат повалился, даже не ойкнув. Грек-матрос взвизгнул и тут же приглушенно засипел. Оглянувшись, я увидел, что Эдик свернул ему шею.

Сзади раздался мощный чпок и жалобный вскрик – надсмотрщика раздавили вальками.

— Цепь! – приглушив голос, напомнил я, схватил ключ и принялся колдовать с замком ближайшей банки.

Галерники возбужденно закричали. Хорошо хоть не в полный голос.

— Тихо! Гребите пока! – я уже расправлялся с другим замком.

Фартило нам недолго. На верхней палубе застучал барабан, но гребцы в ритм попасть никак не могли, слишком захлестывали эмоции, и вниз побежал помощник капитана, чтобы навести порядок.

Тупоумный садист, не расстававшийся с плетью, тут же огреб от освободившихся рабов. Ему сломали шею, стоило турку спрыгнуть вниз.

Эдик с помощью товарищей вырывал одну банку за другой, чтобы хоть чем-то вооружится. Другие хватали короткие отрезки расстегнутых цепей.

Я передал ключ самому слабому из нас и поспешил к трапу, предварительно намотав на запястье обрывок цепи. Заодно схватил и прижал к груди несколько замков.

Тем временам, галера начала рыскать, дергаться и замедляться. Опытный Эрдем-ага мигом сообразил, что случилось, и отправил бойцов подавить бунт.

На трапе закипела схватка. Десяток освободившихся рабов молча сражались за жизнь и свободу. Бились за каждую минуту, давая возможность остальным избавиться от оков.

Я кидался замками, как гранатами, лупил цепью по щиколоткам в красных туфлях с каким-то яростным азартом, рискуя получить в организм острое железо.

Эдик защищал меня свирепо, как медведица медвежонка. Ловко орудуя сидением от лавки, он не давал спуститься вниз турецкоподданным, горевшим желанием причинить добро распоясавшемся галерникам. Два-три молодецких взмаха, треск костей, вопли, и желание лезть вниз у чиплаков иссякло.

Я тоже старался не отставать от фейерверкера. Обрывком цепи захлестнул ногу в красной туфле и резко дернул вниз. Неудачник полетел прямиком в объятьях поджидавших гребцов. Его тут же утащили в глубину трюма и быстро убили.

— Так его, вашбродь, – одобрил мой маневр Эдик и с силой метнул свой кусок доски в проем люка.

— Аааа! – завопил очередной недотепа наверху.

Волчек закрутил головой в поисках нового оружия.

— Вертлюжий фальконет! – заорал он, словно встретил любимую мамочку. Фейерверкер, что с него взять.

Между тем, радоваться особо нечему. Левенди и чиплаки подтащили какую-то бронзовую приблуду на рогульке и сунули ее дуло в проем люка. Чую, что нас собрались угостить рубленым свинцом или чугунной дробью. В руках одного солдата дымился фитиль.

Я облился холодным потом, но, к счастью, не тормознул. Под руку попалось ведро с остатками дерьма и мочи. Вот из него-то и окатил гаденышей.

Эффект вышел что надо!

Турок недоуменно уставился на погасший фитиль, а пока он тупил, Эдик сунулся в люк, ухватил мини-пушку за ствол и дернул на себя. Силушки у него на троих, так что фальконет достался Волчеку. Враги отпрянули, не решившись лезть за отнятым орудием.

Тем временем, фейерверкер вколотил рогульку в ступеньку трапа, задрав вверх ствол. Кто-то сообразительный из гребцов тут же подал ему фонарь с открытым экраном. Эдик, обжигая пальцы, выхватил горящий фитиль и поднес его к запальной дырке, к торчащей из него тростинке.

Жахнуло не по-детски, уши сразу заложило, затрещало дерево, принимая в себя крупную дробь. Все заволокло вонючим дымом, на палубе жалобно завопили. Из люка брызнуло красно-багровым. По ступеням со звоном скатился ятаган.

— Наверх! – заорал Волчек и с фальконетом на руках запрыгал по ступенькам.

Ствол был горячим, жег ладони, но он мужественно вскарабкался к свету и выпрыгнул на палубу. Я бросился следом, вооружившись ятаганом.

Картина не маслом, а кровью. Не менее пяти побитых картечью вражин валялись возле люка с развороченными рожами и грудинами. А возле них – “холодняк” на любой вкус и даже один пистоль с колесцовым замком.

— Поберегись!

Эдик метнул разряженный фальконет в группу злых солдат, наводивших на нас длинноствольные ружья.

Страйк! Чиплаки разлетелись как кегли. Пара непроизвольных выстрелов – не в счет. Пули ушли в небо, а один дымящихся пыж опасно ткнулся в натянутый косой парус. Полотно спружинило, тлеющая тряпица спланировала в море. Кто-то с перепугу подрубил канаты, и парус скользнул вниз.

Я зачем-то проводил пыж взглядом и лишь затем бросился вперёд, замахнувшись ятаганом на разбирающих абордажные клинки матросов-левенди.

В душе не волоку, как этой кривулей пользоваться – то ли колоть, то ли рубить. Хорошо хоть сообразил насчет обратной заточки. А то вот был бы смех – дубасить внешним изгибом с тупой стороной.

Плевать! Возьмем на испуг.

— За Россию, мать нашу! – заорал я что есть мочи и тут же чуть не отхватил здоровенным кинжалом по роже.

Мелькнула сталь, куска бороды как не бывало.

Меня спас Волчек. Он время даром не терял, вооружился пистолем и разрядил его в гаденыша. Незадачливый “цирюльник” брякнулся на палубу.

Я рубанул ятаганом по шее его товарища. Брызнула кровь.

Из-за спины вылетела кривая сабля с широким лезвием, отбивая нацеленную мне в грудь короткую пику. Снова Эдик, мой спаситель!

Фейерверкер продвинулся вперед, орудуя обеими руками. Одной он колотил тяжелым пистолем, как молотком, перехватив его за дуло, а другой с заметным проворством фехтовал саблей. Сзади подбегали наши товарищи. Они вырвались из трюма, расхватали клинки, кому что досталось, и вступили в бой.

Оружия прибывало с каждого вражеского трупа, и мы атаковали все более увереннее, носясь между больших тюков с грузом на приличном пространстве.

Бой разгорался, разбрасывая его участников по палубе на свое усмотрение. Скоро я потерял Эдика из вида, полностью сосредоточившись на защите своей тушки.

Чиплаки прыгали как мартышки, трясли кистями красных фесок и норовили ткнуть в нас ятаганы. На носу периодически бухали пушки – турки тщетно пытались отогнать подходящих клефтов. Насколько успешно, я не знал, но надеялся на отрицательный исход.

Жахнул еще один фальконет. Картечь пронеслась с тонким визгом мимо, барабаня по тюкам. Нет, кого-то из наших зацепило. Раздался тоскливый вой. Не повезло!

Очень быстро дошло, что из меня фехтовальщик как из говна пуля. Пара случайных удачных уколов не в счет.

Поэтому я сменил тактику, познакомив хроноаборигенов с приветом из будущего под названием “Ятаганы, пики… главное – ноги!” Техникой ногодрыжества я владел в другой жизни на тройку с плюсом или четверку с минусом, но и этого оказалось достаточно. Опыт жестких драк в портовых тавернах остался при мне.

Телу Рудова не хватало растяжки, зато мышцы бедер оказались что надо. В ход пошел весь известный мне арсенал: неожиданные удары пяткой в грудь, живот или ниже, “удар плетью”, реверс, подсечки.

Противник замахивался абордажным топором и тут же ловил в бубенцы. Или я сбивал ему стойку резким ударом пяткой сбоку или сверху под углом, а потом добивал тычком ятагана. Одному, заряжающему фальконет у фальшборта, влупил со спины по шее так, что его тюрбан улетел в неизведанные дали, а ноги подломились, будто стеклянные.

— Ну и здоров же ты, вашбродь, лягаться! – неожиданно прогудел за спиной Эдик.

В жизни бы не поверил, что так обрадуюсь, увидев его бородатую образину.

Волчек ловко распорол горло опрокинутому мною турку. И вдруг я обнаружил, что врагов рядом не осталось. Но упоение боем не проходило, и голова сама собой закрутилась в поисках новых противников. А еще пьянил свежий морской воздух – век не надышусь!

— Клефты уже на галеру лезут. Кирдык туркам, они сдаются, – сообщил фейерверкер, косясь на фальконет. – Только вы, Петр Андреевич, греческих пиратов клефтами не называйте. Не любят они это слово. Лучше зовите их паликарами, что значит “сильные молодцы”.

Знакомство состоялось довольно быстро. Эти странные усачи носили белые плиссированные юбки, волосы заплетали в косы или распускали по плечам, но смеяться над этим не хотелось. Не только по причине внушительного арсенала в руках и за широкими ткаными поясами с кистями. Стоило заглянуть им в глаза, как сразу становилось понятно: перед тобой безжалостные отморозки, для которых горло перерезать, как воды попить.

Что они, собственно, и делали, деловито снуя по палубе. Греки перебили сдавшихся турок, а моряков-ромеев нашинковали в мельчайшие клочья.

Железистый запах крови разлился в воздухе. Она стекала в шпигаты, впитывалась в палубный настил. Галера со спущенным парусом тихо покачивалась на набегающей волне. Рядом с бортом плавали трупы. Внезапная тишина ударила по нервам.

Уцелевшие в схватке рабы-галерники сбились в плотную группу на высоченной корме, увенчанной беседкой, и на ведущих к ней двух трапах. Греки-пираты заняли нос и мидель, не торопясь вступать с нами в контакт. Лишь узкая полоска палубы разделяла вонючую толпу голодранцев с оружием в руках и наших то ли спасителей, то ли новых хозяев.

От клефтов-паликаров отделился красивый статный мужчина с орлиным взором. Черные волнистые волосы ниспадали из-под красной косынки на красную же куртку-безрукавку, расшитую золотым галуном. Кончики услов залихватски подкручены, густая черная борода аккуратно подстрижена, в глазах ясно читалась привычка командовать.

— Греки есть? – спросил он небрежным тоном, подойдя к нам ближе и недовольно кривя нос. – Турки-каторжники? Албанцы? Арабы?

Мы насупленно молчали, не зная, что последует дальше. Я допускал, что всех названных предводителем клефтов, кроме греков, ждет та же участь, что и матросов-левенди.

— Не заставляйте меня ждать, – рука пирата опустилась на рукоять здоровенного пистоля.

Их у него было несколько штук – за широким кожаным поясом в разноцветных узорах. Помимо пистолетов имелся кинжал и боевой топорик. И толстые золотые браслеты на запястьях.

Выглядел он, конечно, грозно и колоритно, этакий цыганский принц на максималках. Но у меня напрочь отсутствовало желание под него прогибаться.

Глава 2. Русский и грек – братья на век

Я спрыгнул с трапа и встал перед греком, поигрывая ятаганом и постаравшись принять мало-мальский бодрый вид. В набедренной повязке, с заляпанным дерьмом и чужой кровью голым телом сделать это было нелегко. Пришлось работать лицом, изображая значительную персону.

Впервые в жизни пожалел, что не имел реального опыта бандитских стрелок. А также красного пиджака, цепуры на шее, пары “калашей” за спиной и черной “бэхи”. Они бы сейчас пригодились.

У моего визави, по крайней мере, имелось все перечисленное, но с этноисторическим уклоном. Куртка красная – одна штука, золота на теле ни счесть, совокупная огневая мощь его команды могла поспорить с автоматом. А вместо черного БМВ – четыре фелуки, легкие парусно-гребные судна под косыми латинскими парусами, напоминавшие рыбацкие лодки, но вооруженные небольшими пушками.

— Благодарю доблестных паликаров за поддержку, – выдал я на греческом нечто вроде “масла масляного”. – Вы помогли нам освободить корабль и сполна расквитаться за муки.

— Поддержку? – пират аж растерялся от удивления. – Что ты мелешь, ромей?! Головой ослаб в рабах?

— Мы перебили больше половины команды, – упрямо гнул я свою линию. – Сами вырвались из трюма. Остановили галеру.

— Сейчас расплачусь от умиления, – надулся спесью клефт и злобно сплюнул за борт. – Корабль мой! А вы сейчас сядете за весла и отведете его в порт. За это я подарю всем жизнь. Кроме турок и албанцев, конечно, – он окинул внимательным взглядом стоявших за моей спиной галерников.

— Ни черта ты не угадал, – хмыкнул я.

Мой ответ вызвал резкое шевеление на палубе. Паликары только делали вид, что их не интересует наша беседа. Оказалась, еще как интересует. Они подтянулись поближе, обнажая оружие. А мои товарищи по несчастью теснее сплачивали ряды и готовились.

Эдуард вышел вперед и дотронулся до моего плеча:

— Вашбродь, может жар притушить? Того гляди до драчки дойдет.

Я дернул плечом, сбрасывая его руку. Выпалил, не думая о последствиях, в лицо закипающему вожаку:

— Где ты увидел грека? Ослеп? Как стоишь перед русским офицером, клефт?!

Пират потянул из ножен саблю.

Пока бородач дул щеки и пафосно обнажал клинок, я о многом успел подумать. И о том, что принесло на нашу голову спасителей. И что с них станется изрешетить нас в упор.

— Русский? Офицер?! – статный клефт с щелчком задвинул саблю обратно в ножны и распахнул объятья.

Какое сладостное лязганье. И эти жесты!

До пирата дошло, что обниматься-целоваться с парнем в дерьме и с колонией насекомых на голове – не самая светлая мысль.

Он смутился, притушил огненный взгляд, шаркнул ножкой и представился с поклоном.

— Элиас Пергантис. Из Мореи.

Краем глаза я отметил, что нависающий над моим плечом бравый фейерверкер нуждается в подвязке челюсти, чтобы та не упала. Слишком резкая перемена атмосферы – на шкафы в человеческом обличии она действует крышесносно.

Или греческий забыл от перенапряга?

— Волчек, ты чего рот расщеперил? Не видишь, друзья к нам пожаловали. Все напряги сняты, теперь промеж нас совет да любовь.

— Ага, – кивнул фейерверкер, плохо соображая, как себя вести. – Сразу же видно – друзья! Кто турка по темечку, тот нам друг, брат и сват.

Я перевел его слова Никасу.

— Еще один русский? – искренне обрадовался клефт, словно попал в баню в женский день.

А когда узнал, что Эдик фейерверкер, то едва смог скрыть радостные эмоции.

“Заверните!” – говорил его плотоядный взгляд.

— Вы, мой друг, всегда выпускаете кишки тому, кто сдался? Или через одного? – попытался я перевести стрелки на что-то иное.

— Всегда! – расплылся в улыбке клефт.

Элиас был само очарование, когда улыбался, и слова его звучали неким диссонансом внешнему облику.

Стоп! Я же на Балканах. А тут любимое национальное развлечение — резать из-за угла, за углом, на горе, под горой и в чистом поле. А потом за ноги проволочить труп по улицам родного селения, похваляясь своей удачей. Или не родного. Так еще круче. Тогда все красотки – твои!

Дети гор, что с них взять? Неважно, что они морские пираты. Горы есть суть их естества. Они с них спустились, прежде чем всем объявить: “Ух-ты, мы вышли из бухты! Прячьте девок, господа!”

Что-то меня не туда понесло, в какое-то шансон-попурри. Устал, эйфория и все такое. И палуба какая-то неустойчивая. Перед глазами все плывет.

Затухающее сознание подарило подсказку: я же отправил сегодня на тот свет кучу народу, что не в моих правилах. Прибавьте общее перенапряжение на фоне физического истощения. Ещё и непростой разговор с клефтом.

В общем, отключился я, дивясь собственной отваге на грани отчаянной глупости.

***

Очнулся, обнаружив над головой интересную крышу. Четырехугольную, расписанную почему-то изнутри стилизованными листьями, цветами и изображениями василисков. Рядом звучали тихие голоса. Знакомо стукнулся о край кружки кувшин, в нее потекло, судя по сладковатому виноградному запаху, вино, и еще более знакомо ощущалось мерное движение корабля. Весла ударяли об воду, и никто никого не резал.

—... об одном жалею: кто-то, а не я, разнес черепушку Эрдему-аге, – послышался такой родной голос Эдуарда.

— И не я, – ответил его собеседник красивым баритоном Элиаса Пергантиса.

— Ты без того кровушкой турецкой умылся вдоволь. Выпьем!

Столкнулись кружки.

Мне, сразу успокоившемуся, лениво было крутить головой и мешать собутыльникам. Внезапно обнаружил, что я чист, а еще укрыт чем-то мягким и теплым. Это было так классно, что не хотелось возвращаться в мир, где люди спокойно делятся воспоминаниями о смертоубийстве.

— Желаю, что обо мне песню сложили, как балладу о клефте, зарезавшем Али-пашу, – неспешно делился с фейерверкером Элиас.

— А про вождя вашего песня есть? – поинтересовался Эдик.

— Слышал балладу про нашего адмирала Стефана Мавромихали? – в голосе Элиаса звучало неподдельное уважение.

— Про адмирала слышал, песню не довелось.

— О, это великий воин! Я перед ним – как песок на морском берегу.

— Сравнил! Кто в Чесме спалил османский флот?

— Удивительные подвиги вы совершили, пришельцы с далекого севера. Преклоняюсь перед вашей отвагой. Выпьем за русских воинов!

Сперва я подумал, что фейерверкер со “Святого Евстафия” всего лишь накатил по стопочке с главарем клефтов и треплется о делах минувших дней. А когда прислушался к их разговору, навострил уши. Было что послушать.

Эдуард шпрехал по-гречески вполне прилично, вставляя порой непонятные обороты. Родилось подозрение, что использовался древнегреческий, мне недоступный, а Элиасу понятный.

Интересные унтер-офицеры служат на русском флоте!

А как рассуждают! Особенно фейерверкер, происходивший якобы из крестьян.

— Больше всех от нашей экспедиции выиграла Англия. Мы разбили флот султана, а кто в профите? Инглисы красиво подвинули французов чужими руками. Раньше кто был главным торговым и политическим партнером Высокой Порты?

— Париж, – откликнулся Пергантис.

— А скоро им станет Лондон.

— Думаешь, нам нужно ждать в гости англичан?

— Увидим.

Элиас задумался и уткнулся взглядом в кружку.

— Политика! – буркнул в усы. – Жернова великих держав мелят мелко, и нам, грекам, сквозь них проскочить нелегко.

— Россия-матушка вас спасает. Сам сказал, что морейцев зовут в Крым.

— Не все хотят покидать Архипелаг. Это наша Родина! И что нам тот Крым?

— Рай. Если вырезать местных татар.

— Вырезать – это по-нашему, – обрадовался клефт.

Примерно в таком духе текла их занимательная беседа. А меня все больше вопросов появлялось к Эдичке – мужчине неслыханной храбрости, абсолютному герою прошедшего сражения на галере и моей, если верить его словам, няньке в течении полутора лет. Еще и обязанному мне жизнью.

— Кхм! – подал знак, что проснулся, и сел.

Оказалось, спальное место разместили под крышей беседки, установленной на корме галеры. Рядом стоял низкий восьмиугольный стол, заставленный яствами и питейными принадлежностями. Собутыльники расселись вокруг него на подушках, по-турецки.

Они переглянулись и сделали вид, что потеряли интерес к разговору. Что мое драгоценное здоровье их волнует больше мировой политики и резни турок, этого спорта современности. Им не хватало только о бабах потолковать – для полного набора тем мужских бесед за рюмкой.

Элиас, завзятый модник морейского разлива, успел переодеться. Белая юбка осталась, зато теперь на нем красовалась черная косынка и темно-пурпурная куртка, как на фанате Deep Purple.

Даже оружия за поясом поубавилось – кинжал хищной формы перекочевал в руки Волчека и служил ему для нарезки сухой колбаски.

Картина “Русский и грек – братья на век”. Впору пустить скупую мужскую слезу.

— Чем пьянствуем, други? – невинно поинтересовался.

— Кипрским, – с запинкой ответили хором собутыльники. – Налить?

— Сладкого на дух не переношу. Мне бы горькой.

— А я говорил! – возбудился Эдик и поднял руку с зажатой в ней бутылкой, похожей на аптечную.

Только сейчас я понял, что он прибарахлился, нарядившись в тесные ему шаровары и несуразный балахон.

— Узо (1)? – уточнил, заранее предвидя ответ.

— Aqua vitae, – энергично закивали собутыльники.

— Наливай!

Виноградный спирт зашел на ура. Я цапнул со стола лепешку, впился в неё зубами. Разглядел на столе вяленую баранину и употребил ее с превеликим удовольствием. На столе ничего морского и рыбного не было. Говорил же: дети гор.

А вообще, удивительно, что через пять лет плена мне удалось сохранить нормальные зубы. Ничего не болит, не шатается и прикус, как у питбуля.

— Эдик, дай колбаски.

— Чудно вы выражаетесь, барин, – вдруг внимательно зыркнул на меня Волчек. – Вам бы еще одеться. Элиас, поможешь?

Грек отнекиваться или строить из себя большого начальника не стал. Метнулся из-за стола со словами:

— Я мигом!

— И что все это значит, Эдуард?

Мой вопрос не застал фейерверкера врасплох.

— Я ваш, господин лейтенант. До гроба. Мое слово твердое.

— У меня к тебе вопросы личного характера…

— Не сейчас , – попросил Волчек. – Нужно срочно решать, что делать дальше.

Здесь он в точку попал. Снять с себя рабские цепи – это полдела. Осталось придумать, как сделать, чтоб их снова не надели.

Я похлопал себя по голым плечам, словно озяб. Овечья шкура, служившая одеялом, сползла на бедра.

—До чего договорились, пока был в отключке?

— Плывем на остров Закинф, к Деметриосу Ревелиотису, он нас рассудит. Пока мы временные владельцы галеры, а не слуги или рабы.

— Поддерживаю. Хороший расклад. Кто такой Деметриос?

— Бывшая правая рука адмирала Мавромихали. Стефан сам себя в адмиралы произвел, – уточнил Эдик. – Элиас сказал, что у нас его ценят. Вызвали в Петербург и наградили полковником.

Я вздохнул. Местные расклады для меня как чистая доска. Мавромихали, Ревелиотис… Что в лоб, что по лбу.

“У нас”. То есть в России. А мне туда нужно? Что нас там ждет?

— Тут где-то консул российский есть? – решил уточнить, чтобы было из чего выбирать.

Волчек посмотрел на меня с сочувствием. Как на дурочка.

— Так и думал, что не все с вами ладно. Сомлели после боя – это понятно. Перенапряглись. После стольких-то месяцев болезни души.

Эээ… На что он намекает?

— Не все вспомнили, да? – продолжал издеваться Эдик.

Не издевался он, нет. Все печальнее. Немного расспросов, и выяснилось, что и Волчек, и лейтенант Рудый виновны в утоплении капитана “Святого Евстафия” фон Круза. На родине нас ждет петля и каторга. Первая – Волчека, вторая – меня.

Я допетрил, о чем идет речь. Читал же об этой истории как раз перед тем, как все завертелось. Хихикал над незадачливым капитаном. Тут явно прослеживается какая-то связь.

Чуть не брякнул, что Круз выжил, но вовремя прикусил язык. Знать об этом Рудый не мог.

По здравому размышлению сообразил, что живой Круз для нас с Эдиком опаснее мертвого. Это в книжках пишут, что он всех простил. А как оно на деле выйдет, тут гадалка надвое сказала.

Менять кадыргу на каторгу – такой себе выбор. Значит, путь в Россию для нас закрыт. Мы наверняка числимся в списках погибших. Искать нас не будут.

Да и что там, на родине, хорошего, даже если забыть мои грустные перспективы? Упоительные вечера? Сейчас под родными осинками хруст французской булки звучит сладкой музыкой для ничтожного процента населения. Остальные с хлеба на воду перебиваются.

Голод – еще полбеды. Пугачевщина! По Волге, если верить Пушкину, плывут плоты с виселицами. А здесь тепло, море, апельсины растут…

На что жить, даже если Круз не скурвился? Жалование лейтенанта копеечное. А флот будет воевать в следующий раз лет через пятнадцать. Остальное время его судьба гнить в Маркизовой луже. Я там с ума сойду от скуки.

Здесь же открываются такие перспективы, аж сердце замирает! Надо только выжить в ближайшие пару недель.

— Что с командой?

Волчек будто ждал этого вопроса. Оживился, сбросил с плеч грусть-печаль.

— Двадцать три погибших, семеро раненых. Двое из них не жильцы. Остальные ждут вашего решения. Люди накормлены, умылись морской водой, немного привели себя в божий вид.

— Решения – о чем? И почему моего? – вскинулся я.

— Так вы же наш капитан!

— Это с какого же перепугу?! Без меня меня женили? Ты, вона, какой молодец! В атаке первым фальконет отнял и вообще сделал больше, чем я.

Фейерверкер надулся как мышь на крупу и поспешил припереть меня к стенке:

— А кто у нас офицер? Кто с абордажной командой взял на шпагу турецкий флагман? Кто своих людей из пекла вывел?

Вообще-то говорил он не обо мне, а о лейтенанте Петре Андреевиче. Тот, как я понял, был тем еще сорви-головой.

— Ну хорошо, – сдался я, – замнем пока для ясности. Вопрос-то так и висит. Что делать дальше? Только не надо говорить: вы капитан, вам и решать.

Похоже, именно так Волчек и намеревался ответить. Он кхекнул, прихлебнул из кружки вина и виновато на меня посмотрел. С идеями не густо, говорил его взгляд.

— Хорошо, давай разложим общий вопрос на составляющие. Что с настроениями команды, если ее можно так назвать?

— Настроения разные, – честно признался Эдик. – Не все останутся с нами. Мусульмане точно сбегут при первой возможности. Что до остальных, то им просто некуда деться. В одиночку не выжить. Это все хорошо понимают.

— Ясно. То есть, нас ждет недокомплект гребцов. Кто-то с парусом умеет работать?

— Есть знающие люди. А для пушек лучше меня вам не найти. Буду у вас констапелем (2). Я, конечно, унтер, а не офицер, но…

Он снова смутился и даже покраснел. Стеснительный шкаф, как тебе такое, Илон Маск?

— Но на безрыбьи и рак рыба, да? – хмыкнул я, чтобы сгладить углы. – Итак, у нас есть корабль. Пока. Есть неплохая команда. Осталось понять, что нам с этим делать. На чем зарабатывать? Как добыть пропитание? Воду? Где будет главная стоянка? Молчу уже о клефтах, у которых может быть свое видение насчет галеры.

Волчек вцепился в волосы и изобразил интенсивный мыслительный процесс.

Пока он косплеил члена Государственной Думы на заседании бюджетной комиссии, я окинул хозяйским взглядом галеру. На глаза попались тюки на палубе.

— Что с грузом? И с судовыми запасами?

Отвечать на прямые вопросы фейерверкеру показалось занимательнее, чем думы думать.

— Провианта на месяц плавания. В тюках герцеговинский табак и килимы, – охотно пояснил он и зачем-то добавил: – Мы шли из Бара в Измир.

Килимы? Восточные коврики, которыми украшает свои жилища все мусульманское Средиземноморье?

Я посмотрел на тюки с большим интересом. Как старого знакомого встретил. Давненько не сталкивался с ковроткачеством.

— Думаю, клефты груз точно заберут. И часть провианта, – с долей сожаления признался Волчек. – Элиас вернется. Объяснит.

Фейерверкер оказался прав. Клефт, когда прибежал обратно, сунул мне ворох одежды и с наслаждением принялся цедить вино, временами почесывая бороду. Попутно растолковал свое видение ситуации.

По его словам, у нас есть все шансы войти в клуб любителей черного флага с белым черепом и костями. Но все будет решать капитан Ревелиотис.

Это я уже слышал. Хотя до конца не понимал, с какого бодуна.

— Закинф кому принадлежит? – решил уточнить, натягивая короткие штаны до колен и рубашку с широким воротом. Все неновое, но чистое, пропахшее морем. Кто-то постарался.

Так, надо что-то срочно делать с ногтями на руках и ногах. Это же жуть! Да и другие гигиенические процедуры провести.

— Венецианцам, – несколько напряженно ответил Элиас.

— Значит, вы там чужаки?

Волчек помог мне накинуть верхний кафтан с кружевными манжетами и обвязал широким поясом, пристроив узел на боку.

— Эта часть моря – kapetanlia Деметриуса, – туманно пояснил Пергантис, с одобрением глядя, как я запихиваю за кушак ятаган в скромных ножнах.

Яснее не стало. Пришлось углубиться в расспросы.

Выяснилось, что раньше «капетанлией» называли отряд под началом капетанлиса-капитана, а теперь – зону влияния или район, где действовал конкретный атаман. Так и напрашивалась аналогия с “солнцевскими” или “курганскими”.

Впрочем, чего ждать от людей, занимающихся морским промыслом, за который или вешают, или законопачивают на кадыргу? Греция для пиратов рай. Все эти бесконечные островки, бухточки, заливчики. Можно сказать, сами боги Древней Эллады постановили: ступайте, греки, в моря, грешите да и обрящете!

Правда, в случае с морскими клефтами все несколько сложнее. Грабили они исключительно османов. Эта избирательность превращала грабеж из средства к существованию в борьбу за идею. За национальное освобождение. На эту тему Элиас мог распинаться бесконечно.

Мне же хотелось конкретики. Потому как, пока одевался, подметил некоторые нестыковочки в оценке нашей ситуации Эдиком. Он считал нас временным хозяева галеры. А как тогда понять, что курс прокладывал рулевой из клефтов? И у пушек на носу прохлаждались люди капитана Пергантиса. Тюки с грузом они тоже осматривали очень деловито и явно не с намерением их приобрести.

Попробовал вывести Элиаса на откровенность. Но этот пижон, словечка не проронив, знай себе наливает и всем своим видом дает понять, что подобные разговоры скверно влияют на пищеварение и винопитие.

Надоел. Все темя нам продолбил, что твой дятел, распинаясь под винишко на тему, какие клефты все из себя благородные, верные данному слову. Его послушать, так рыцари в сверкающих латах нервно курят за углом после встречи с паликарами.

Как бы его спровадить? Я прикусил нижнюю губу и почесал усы.

— Побриться бы. И постричься.

— Сейчас организую, – вскочил Волчек.

Пергантис посчитал, что избавление от лишней растительности есть дело интимное. Или вшей побоялся нахватать. Раскланялся и, прихватив одолженный Эдику кинжал и кувшин с вином, убрался на нос пялиться на горизонт. К пушкам поближе.

— Не нравится мне этот Элиас. Что-то с ним не так, – неожиданно признался Волчек, аккуратно отскребывая мой подбородок острым ножом.

— Тебе виднее, я с ним не пил.

— Дело не в вине, – обиженно протянул фейерверкер. – Печенкой чую в нем двойное дно. Усы оставлять?

— Не перегибаешь?

— Может, и перегибаю. А может, и нет. Так что с усами? Здесь их все поголовно носят.

— Оставляй, – согласился я, хотя в жизни не носил усов. Буду, как Буденный, кончики крутить. – Может, голову побрить?

— Нет! – завопил Эдуард, будто предложил ему снять мою голову. – Вам без косицы никак! А вшей сейчас щелочью вымоем.

— Ну хотя бы сделай покороче, – я припомнил, что в этом веке коса служила опознавательным знаком военного человека, особенно офицера.

— Еще бы салом ее смазать, – мечтательно вздохнул Волчек, после того как обработал мне волосы какой-то дрянью, промыл, тщательно расчесал, заплел косу и перевязал ее черным бантом на уровне шеи. – Любуйтесь!

Он сунул мне под нос бронзовое венецианское зеркало в изящной тонкой рамке и на подставке, и я впервые смог оценить доставшуюся мне внешность.

Ну что сказать? Мачо, да и только. Черты лица правильные, у губ суровая складка, серо-зеленые глаза, волевой подбородок, нос ровный, высокий лоб. Порезы после бритья опустим или будем считать, что они добавляют мужественности.

Эдик подал треуголку. Я повертел ее в руках и рассмеялся. На ум сразу пришла точно такая же. На стене парижского кафе “Прокоп”. Его святыня, ведь шляпу оставил в залог молодой генерал Наполеон Бонапарт.

Нацепил шляпу набекрень, в стиле сэра Горацио Нельсона, и остался очень доволен общей картиной.

Потом посмотрел на свои босые ноги, пошевелил пальцами с отросшими ногтями и снова рассмеялся. Они сильно понижали чувство собственного восхищения.

Босоногий капитан Рудов, греческие девушки будут от тебя без ума. Но в ботфортах их число увеличится кратно! Ещё бы помыться по-человечески. Эх, в баньку бы!

И от кандального кольца неплохо бы избавиться. У Волчека его уже не было. Значит, нашли способ.

Он, заметив, что я пялюсь на рабский знак, тут же встрепенулся и кого-то позвал.

— Скажи-ка, Эдуард, – повернулся я к своему почти констапелю, – Откуда у тебя такое странное имя? Ты же не англичанин. Твой бывший помещик начудил?

— Знали бы вы, вашбродь, как меня замучили этим вопросом, – закатил глаза Волчек. – Почему да почему… Бастард я. Ублюдок! Родитель мой был из тех рядовых преображенцев, кто царицу Елизавету на престол усадил. Ну и как водится у тех, кто из грязи в князи, воображал о себе неизвестно что. Заразился англоманией, – признался он с таким видом, словно речь шла о проказе, пеллагре и сифилисе, разом набросившихся на гвардейского папашу.

Как бы то ни было, отчасти можно и так сказать. Никогда не понимал этой дурнины русской знати – восторгаться своим главным противником и ему подражать. Ах, Парламент! Ах, денди! Ах, Байрон!.. В зеркало на себя посмотри, денди из Хацапетовки. Зачем тебе конституция и романтизьм, если крестьян в воскресенье на барщину гонишь, англоман хренов?!

— Судя по всему, отпрыск из тебя получился неблагодарный. Образование тебе дали, как я успел заметить. Нет худа без добра.

— Ну и что мне с того образования? – разозлился Волчек. – Лучше бы вольную мне оставил! Как папаня помер, меня его родня сразу на флот сдала. Чтоб подальше от родной порога. Сперва соблазнился я горизонтами учености, а потом откушал линьков на шканцах от капитана фон Круза. Он отчего-то решил, что захочу сбежать в иноземном порту. Били меня не за дело, а за мысли, коих даже не имелось.

— Не хотел бежать? Честно-честно? – я проникся бедой Волчека, но червячок сомнения остался.

— А куда? На английский флот? Так там бьют пуще нашего. Наслушался рассказов, пока в Портсмуте стояли. И в Италии, в Ливорно, видел, как народ живет. Горемыки хуже родимой голи перекатной. Я мечтал до офицера дослужиться.

— Мечтал – получи. Назначаю тебя констапелем, главным артиллеристом! И своим помощником!

Волчек вытянулся во фрунт:

— Клянусь исполнять доверенную мне службу, не жалея живота своего!

— Ага, когда пушки будут наши, – улыбнулся я в ответ.

— Значит, вы наш капитан?

— Куда ж деваться. Остается назначить боцмана и завести судовой журнал.

— И судовую кассу, – подсказал констапель на полном серьезе. – Пойду ребят обрадую.

Я проводил его смеющимся взглядом. Мы забыли включить в список главное – корабль. Его у нас пока нет.

Осталось несколько дней, чтобы определить наш статус и дальнейшие действия.

А пока надо заняться гигиеной и определить возможности нового тела. Интересно, мне досталась от Рудого мышечная память? Пока незаметно.

Еще я буду думать. Это просто полезно, а в наших условиях вдвойне. В голове уже начались складывать пазлы авантюрного плана. Но… Все будет зависеть от решения Ревелиотиса.

Тут ещё такое дело… Даже сложно признаться самому себе. Типа мужская гордость и всё такое. Я не боец. Вернее, не воин, привыкший к крови. Тогда на галере я действовал на автомате и просто очень не хотелось сгнить за веслом. Погребешь немного под плетью, изгвазданным в дерьме, и понимаешь, что это за ужас. Потому и получилось убивать, не задумываясь. Но откат все равно пришел. А сейчас меня избрали капитаном очень специфической команды, и впереди может быть что угодно. Сдюжу? Не знаю.

Подбежавший лохматый мужик с зубилом и молотком занялся моим кандальным кольцом. Ещё и рубцы остались! Надо их хорошенько обработать той же водкой. Лишним не будет. Пока я об этом как-то не задумывался. Был немного занят.

(1) узо – греческая водка

(2) констапель – первый офицерский чин в морской артиллерии, он отвечал за всю артиллерию корабля, обучение расчетов, заряды и пр.

Глава 3. Неправильные пираты

Ионическое море, остров Закинф, осень 1775 года.

«Здесь даже камни дышат тоской по прошлому» – где-то видел я такое поэтичное описание Ионических островов. То ли в портовом баре над стойкой, то ли в рекламной листовке.

Суровая правда этих слов открылась мне на Закинфе. Остров буквально пропитан печалью, как больница карболкой, и оттого впал в повальную спячку. Козы дрыхли на северных склонах холмов, ослы – где попало. Куры вообще притворялись мертвыми, а жители – еле живыми, если судить, с каким трудом они волочили ноги.

И это в середине осени! Что же здесь творится летом, хотел бы я знать?

Мне-то Закинф запомнился совсем иным – умопомрачительной красоты песчаными пляжами с голубой водой, достижимые только с моря. А также местами обитания морской черепахи, куда ломились толпы туристов.

Их время еще не пришло. Отсюда и ностальгия у местных, грезы о былом величии древней Эллады, апатия, безлюдье – вместо алчной охоты на понаехавшие кошельки.

Клефтов на берегу видно не было, и это вызывало тревогу. Я с подозрением посматривал на Элиаса. Он отвечал мне честным невозмутимым взглядом.

В бухте не сновали шлюпки, а по улицам селения не шатались горланящие песни пираты. На берегу сохли сети и небольшие рыбацкие лодки. Женщины в платках спокойно перемещались между домами. Никто их не задирал и не устраивал дуэлей. Или это я перепутал Ионическое море с Карибами и её Тортугой?

Ещё никто не выходил, чтобы поприветствовать маленькую эскадру и примкнувшую к ней галеру.

Пусто. Обычный сельский пейзаж. Ничем не примечательная рыбацкая деревушка. Вдали, на высокой скале, виднелась небольшая крепость. Если Деметриос там, до нее пилить и пилить.

И до берега тоже. Галера встала от него далеко. Мелководье. Даже фелуки клефтов с еще более низкой осадкой не рискнули подходить ближе.

Они спустили высокие косые паруса и закачались на слабеньких волнах. С парусами они казались изящными, но грозными белыми птицами, а без оных – просто обыденная деталь прибрежного пейзажа. Ну, торчит себе мачта “рыбака”, кому какое дело? Галеру так не спрячешь.

От одной из фелук отделился маленький ялик и быстро заскользил куда-то в сторону.

— Дно хорошее. Ставьте якорь, – Элиас продолжал выпендриваться, ничего не поясняя.

— Нам туда? – я ткнул пальцем в сторону форта.

— Нет. Это место для спасения местных жителей от нападения с моря. Сейчас оно полузаброшено. Когда мы здесь, им нечего бояться.

— То есть нам просто на берег?

— Да.

Я ожидал чего угодно, но не подобного приема. Нет, ковровых дорожек и оркестров тоже не ждал, но такое начало…

Якорь полетел в клюз. До дна он достиг так быстро, что не пришлось окатывать водой его канат, чтобы не задымил.

По команде выбранного боцманом далматинского серба Саввы Булатовича слегка шевельнулись весла. Галера чуть дернулась. Якорь встал.

— Пошли? – Элиас начал стаскивать сапоги.

— Прямо так? За бортом же минимум по пояс.

— У тебя здоровых лбов полторы сотни. Выбери четверых, чтобы нас отнесли. Я так хожу.

Чего делать? Всё равно намокну даже при наличии носильщиков. Поэтому я скинул камзол, захватил запасные штаны и сиганул в прохладную воду. Бодрит.

Но больше процесса дебаркации меня волновала предстоящая встреча. Какой он, этот держатель ионической капетанлии? Такой же напыщенный щеголь, как Пергантис? Моему воображению только дай волю…

Постаравшись хоть как-то выжать набедренную повязку, я надел штаны и камзол. Вроде никто не подглядывает. Хотя в этом сонном царстве всем плевать.

Деревня вблизи выглядело бедненько. Домишки маленькие, под двускатными черепичными крышами. Каменные ограды на сухой кладке. Жители почему- то попрятались.

Ревелиотис вышел нам навстречу из приусадебного огорода. Раскрасневшийся, потный, вытирающий натруженные руки о простые мешковатые штаны. Одет в робу, похожую на ту, что использовались на флоте канонирами.

К нему сразу подскочил промокший и злой Элиас, что-то быстро зашептав.

Капитан, державший Ионию, был моим ровесником или чуть моложе. Красивый молодой человек. Способный сохранять марку, даже застигнутый за хозяйственными работами.

После доклада Элиаса он бросил на меня короткий оценивающий взгляд. Уж не знаю, к какому выводу пришел грек, только предложение последовало странное:

— Мне в огороде нужно закончить. Поможете?

— Отчего же не помочь? – принужденно улыбнулся я, чувствуя замешательство.

Мы прошли за изгородь. Мой кафтан лег на плоские камни ее верхушки. За ним рубашка. Ревелиотис не мог не заметить шрамов на спине, но промолчал.

— Что делаем? – я поплевал на ладони, осматривая скромные грядки.

Часть была убрана. На других зрели тыква, капуста, лук, зелень, бобы и еще несколько незнакомых мне культур.

— Матыжим. Сестра! – громко позвал Деметриос. – Дай гостю инструмент.

Наверное, я еще не привык к суше. Иначе почему земля закачалась у меня под ногами, когда из домика вышла юная девушка в рубахе до пят и фартуке? Прелестница достала из кучи хлама мотыгу с кривоватой ручкой и, не говоря ни слова, протянула мне убогое орудие крестьянина.

А я – утонул в ее глазах. Банально? Сам в шоке. Я просто растерялся, разозлился и потерял дар речи. Только надо работать.

Перед глазами все плыло, но я яростно долбил сухую землю там, где указал Ревелиоти, и все косился на стройную девичью фигурку.

Деметриос похохатывал:

— Ее зовут Мария.

Закончилось, все тем, что у моей мотыги сломалась ручка. Из оливкового дерева сделанная, между прочим. Я растерянно глазел на обломки и от большого ума пытался их соединить. Хорошо хоть фронт работ выполнил.

Мария закатилась от смеха и убежала в дом. Через мгновение она вернулась с большим кувшином воды, удерживая его на голове. Затем полила нам обоим, чтобы смыть пот.

Пока ополаскивался, даже не оценил, какой кайф это делать пресной водой. Голова была забита иным. Что со мной?

Это реакция тела лейтенанта Рудова, давно не знавшего женщины – если вообще знавшего? Или моя собственная? Мои гормоны, ее феромоны, старый ты кобель… Хотя вообще-то у меня гормоны Петра. Тут черт ногу сломит.

Мне о двух сотнях мужиков нужно думать, а я все о женских очах. “Черные глаза – вспоминаю, умираю…”

Глаза, кстати, голубые. Фигурка точеная, а волосы как крыло ворона. Невероятное сочетание!

Хватит! Наваждение какое-то.

— В дом проходите, перекусим, – выручил меня Деметриос.

Внутри скромной халупы с земляным полом и белеными изнутри стенами было чисто, простенько и бедно. Сели за стол. Мария подала нам суп из черепахи, белые луковицы, лепешки и воду.

Мы сразу заработали ложками. Суп оказался превосходным.

— Вы дворянин? – уточнил Деметриос, покончив с едой.

— Да.

— И не посчитали зазорным взяться за мотыгу?

Я пожал плечами:

— После пяти лет плена, из которых полтора на галере, трудом не напугать.

— Элиас сказал мне, что хотите оставить ее себе, – он смотрел мне прямо в глаза. – Зачем она вам?

Вопрос сложный. У меня не было четкого ответа. Как устроить жизнь доверившихся мне людей? Что делать с галерой? Присоединяться к пиратам у меня нет никакого желания. Стать торговцами, возить грузы? Тоже нет. Вернее, план есть, но он требует доработки и новых вводных. Пока не хватает информации.

Во всяком случае одно я знал твердо.

— Нам нужен дом. Галера – это все, что у нас есть.

— Вы и ваши люди могли бы влиться в наши ряды.

Не дав вставить мне хоть полслова, Ревелиотис заговорил о борьбе своего народа за свободу от османского ига. Его монолог набирал силу, превращаясь в эмоциональный рассказ о страданиях и несбывшихся надеждах. О расколе среди вождей и большой беде, которая ждет его народ в ближайшие годы.

— Русские ушли, ничего для нас не добившись. Все оказалось напрасным – восстание на Морее, победы, потери среди паликаров и обычных жителей. Турки будут мстить, нас ждет страшная резня. Часть повстанцев перебралась в Крым, в том числе мой побратим, Ламброс из Ливадии. Оттуда они не смогут помочь оставшимся. Венецианцы? Они дают приют небольшому числу людей. И то лишь из выгоды. Если ее не будет, могут выгнать. Наше спасение – в наших руках.

Передо мной сидел не пират. Воин национального освобождения – вот кем он был. Лидер. За таким идут, не задавая лишних вопросов. Но это не мой случай. Не мой народ, не моя война и не мой кумир.

— Зачем вы все это рассказали? Хотите пробудить во мне чувство вины? Я тоже воевал в Хиосском проливе. Где захватил турецкий флагман, перед тем как он взорвался. Тогда я еле выжил и попал в плен. Мы добыли свободу с оружием в руках и вправе сами распоряжаться своей судьбой.

Ревелиотис побледнел. Мои слова неприятно его поразили. Ему казалось, что он в силах увлечь за собой любого. Фанатизм повстанца столкнулся с иной логикой и забуксовал.

— Мы уважаем русских. За все, что они сделали, – осторожно подбирая слова, ответил он. – Я вас ни к чему не принуждаю. Будьте нашими гостями.

— Что будет дальше?

— Это решит совет капитанов.

— Забирайте груз как долю Элиаса, а нам оставьте корабль.

— Чем займетесь?

— Позже об этом подумаем. Мы нуждаемся в передышке.

Ревелиотис хитро прищурился.

— Почему о пиастрах, найденных на галере, не спросили?

Хмм, этот момент я как-то упустил.

— Что с бою взято, то свято, – ответил сдержанно, без улыбки.

— Вы мне нравитесь Петр. В вас чувствуются внутренняя сила, стержень. Таких людей нам не хватает, – честно признался капетанлис. – Сейчас вам покажут, где можно разбить лагерь на берегу. В поселок не шастать и местных не обижать.

— Само собой, – кивнул я.

— Могу ли я обратиться к вашим людям напрямую?

— Кто может вам запретить?

Деметриос кивнул и позвал сестру.

— Скажи ребятам, чтобы показали нашим гостям место для лагеря. Ступайте, Петр, и спасибо за помощь в огороде.

Я встал из-за стола.

— Позвольте вопрос на прощание?

— Про мотыгу в моих руках спросить хотите? – улыбнулся грек, поразив своей проницательностью. – Тут все просто. Нам нужна еда.

Мария позвала за собой, заставив сердце забиться чаще.

Не зная, как подкатить к девице конца XVIII века, я молча следовал за ней. И злился – на себя, на Ревелиотиса с его моральным превосходством и на весь мир с его сложностями.

На улице меня ждали. Два десятка клефтов в традиционных плиссированных юбках, ярко расшитых жилетах и кожаных башмаках-царухах с загнутыми носками и помпонами, как у греческих гвардейцев в Афинах будущего.

На вид – чистые клоуны, но не бывает циркачей со столь богатым ручным арсеналом. У каждого – длинное турецкое ружье с изогнутым прикладом “рыбий хвост”, украшенное не менее затейливо, чем верхняя одежда. Из этих винтовок можно помножить на ноль кучу народу, пока вторженцы будут добираться до берега по мелководью.

Подозреваю, эти красавцы живут среди местных и, пока я обедал в доме Деметриуса, переоделись. И стали теми, кем были на самом деле – «сильными молодцами». С помпонами.

— Мария, почему ваши мужчины в юбках? – спросил я.

Она оглянулась, сверкнула глазами и улыбнулась, приоткрыв ровные жемчужные зубки. Затем скептически покосилась на мои короткие штанишки.

— Это не юбка, а фустанелла, – не жеманясь, объяснила Мария. – Она удобна для жизни и передвижений в горах.

— А морякам?

Девушка передернула плечами, показав, что вопрос закрыт. Сказанного – достаточно.

Передав меня на руки клефтам, Мария быстро пошла обратно.

А мы занялись организационными вопросами. Место для лагеря находилось в миле от деревни, на севере бухты. Унылые скалы, покрытые лишайником и колючими кустами, песчаный пляж и – о, чудо! – ручей с прозрачной водой.

Бывшие рабы устроились прямо на песке, перетащив на берег часть судового провианта. Заодно парни развели костры. Такое ощущение, что здесь вся наша команда. На галере осталась только дежурная вахта.

В котлах закипала вода. Туда сыпали рис и немного сушеных овощей. Мясом мы не богаты. Его берегли для особого случая.

Покойный Эрдем-ага тратиться на покупку новых рабов не хотел. Он относился к нам как к рабочей скотине – бить можно, но и кормить надо так, чтобы хватало сил ворочать тяжелые весла. Но не мясом, оно исключительно для экипажа.

Ревелиотис появился в сопровождении своих людей, когда похлебка еще не поспела, весь из себя официальный.

Он переоделся. Простую робу заменил богатый длиннополый камзол до нижнего края фустанеллы. Под ним белоснежная рубаха и традиционный кушак, несколько раз обмотанный вокруг талии. За этот пояс были заткнуты пистолеты, а поверх него шли несколько витков обычной веревки, завязанной спереди. Кривая сабля висела на боку, а не как у остальных – сзади, почти параллельно земле.

Солнце припекало. Деметриос отчаянно потел в верхней одежде и с завистью смотрел на полуголых галерников. А те, мохнорылые и малость отупевшие от тверди под ногами, в свою очередь облизывались на его шмотки с золотыми галунами. От этого в воздухе витала неопределенность, заставляя меня нервничать.

— Греки! Балканцы! – громко начал он свою агитацию. – Мы рады, что вы с нами, и принесли вам подарок.

Он махнул рукой, и двое клефтов вывели вперед упирающуюся овцу. Животина обреченно блеяла и упиралась копытами не из вредности, а из чувства самосохранения.

Царским подгон островитян я бы не назвал. На нашу компашку одна овца – капля в море. Ну а что мы хотели? Отару? Здесь, на островах, с мясом беда. Даже главный капитан черепахой не брезгует.

Провиант скоро станет настоящей головной болью, и с этим нужно что-то срочно делать.

— Друзья! Здесь вы в безопасности! – продолжил Ревелиотис. – Турки на острове вас не достанут. Но недостойно мужчине отсиживаться, когда борьба не закончена. Хотите отомстить, присоединяйтесь к паликарам. Добыча, честь, слава, хорошее оружие, богатые наряды, много мяса и вина.

Бла-бла-бла! В списке не хватает виллы с видом на море и персонального ослика вместо джипа.

— Чтобы вступить в наши ряды, достаточно принести клятву верности отряду и капитану. Взамен вы получите это, – Деметриос потряс концом веревки на талии. – Это не только символ паликаров. Ею мы вяжем руки врагам!

Это была ошибка! Все-таки простейшие технологии публичных манипуляции в эти времена малоизвестны. Зачем напоминать бывшим рабам о путах?

Слова предводителя клефтов вызвали недовольное бурчание.

— У нас есть свой капитан! – раздался дерзкий возглас. Принадлежал он нашему боцману Булатовичу.

— Ты не грек! – упрекнул серба Деметриос.

— Зато я грек и чту только нашего капитана. Как он скажет, так и будет, – вперед вперед жилистый галерник.

Я узнал его. Это на его спину, покрытую шрамами, и бицуху, как канаты, пришлось пялиться несколько недель, проведенных на гребной палубе.

— Ты фанариот, ромей, – язвительно обвинил говорившего Элиас, явившийся вместе с капетанлисом. – Не терплю вашего брата. Все бы вам турок ублажать, и отсиживаться дома, когда настоящие мужчины сражаются.

Бывший раб побледнел от злости и сжал крепкие кулаки. Если его загнать в октагон один на один с Пергантисом, на морейца я и гроша бы ломаного не поставил.

Но тот демонстративно положил руки на пистолеты за кушаком. И остальные клефты последовали его примеру.

Морейцы ненавидели жителей Фанар, греческого квартала в Царьграде. Множество фанариотов служило на османском флоте, причем добровольно. Среди чиновников этого брата тоже хватает.

— Хватит, – вмешался я, пока до драчки не дошло. – Мы услышали ваше предложение. Обсудим его с командой и дадим ответ.

Расстроенный Деметриос мрачно посмотрел на нас, поиграл желваками.

— Вечером, господин Петр, вас позовут на совет капитанов.

Клефты ушли, оставив за собой бурлящий лагерь. Провокаторы хреновы! Каждый галерник хотел высказать свое мнение.

Всех веселил молодой Никодим. Он изображал, что носит невидимую юбку, придерживая ее кончиками пальцев, и вихлял бедрами. Шутка с намеком на фустанеллы и их владельцев.

— Кончай базар! – крикнул я в толпу. – Прежде брюхо набейте, а после уж глотки рвите.

Гомонящие галерники потянулись к котлам. А когда принялись хлебать прямо из мисок горячее варево, разговоры увяли сами собой.

Вокруг меня собрались лидеры групп. Такие уже появились. Не только Волчек и серб Савва. Среди вожаков оказались: фанариот Григориос по кличке Рог, албанец Наим Широ, араб из Алжира Абдель и мореец Вепрь.

На галере сложился настоящий интернационал. Теперь команда распалась на этнические мини-сообщества. Были даже турки, но они держались наособицу. Мне это категорически не нравилось.

О чем сразу и сказал:

— Если мы хотим выжить, то должны быть едины.

— Турки слабое звено, – сразу обозначил позицию Савва. – И дело не в том, что их никто не любит. Они на галеры попали за разбой на дорогах и убийства соотечественников. Шваль городская. Спроси хоть Рога, он подтвердит.

— Если не все, то большинство. Невинных овечек среди них нет, – подтвердил Григориос. – В Константинополе есть пересыльный замок. Насмотрелся я там на заключенных, пока ждал отправки на кадыргу. Мерзавец на мерзавце. Среди наших самый опасный – Ибрагим.

— Присматривайте за ним, – вздохнул я. Проблемы росли как снежный ком.

— От них нужно избавиться, – отрезал Эдуард. – Капитан, только скажи, сломаю этому Ибрагиму шею.

— Давайте не спешить. У нас других забот хватает. Что будем дальше делать?

— А что тут думать? – искренне удивились все. – Присоединяемся к клефтам, но как отдельная команда со своим капитаном.

— Грабить будем? Глотки резать? – с трудом сдержал себя в руках.

— А как иначе? Припасов надолго не хватит. Мы голы и нищи. Почти без оружия. В море станем легкой добычей.

Подобные взгляды разделяли все неформальные лидеры. Только Абдель отмалчивался. Не возражал, нет. Но и не лез со своим мнением.

Кстати, разговор шёл на греческом, с добавлением сербских, турецких и даже арабских слов. Как ни странно, я все понимал. Наверное, помогает память Рудого.

— Если содрать верхний настил, мы легко сойдем за военную кадыргу. Только куда более опасную и сильную. Гребцы превратятся в бойцов. Мощь абордажа вырастет вдвое, – подсказал интересную мысль Булатович. – Только без клефтов не обойтись, у них связи с венецианцами, Рагузой и купцами из залива Таранто. Как нам без них продать захваченный товар?

Вот так боцман с настоящим бизнес-планом! От которого останется лишь пепел, если я не смогу договориться с капитанами. И, честно говоря, не хочется марать руки в крови.

***

Ждал, что за мной придет Элиас, но пришла Мария. Мелькнула и пропала мысль, что Деметриос интригует, через мой интерес к сестре, пытаясь мной манипулировать.

Но сейчас не до рассуждений. Я шел рядом с восхитительной девушкой и не мог на нее налюбоваться. Что происходит? Снова задаю себе один и тот же вопрос.

В дороге мы молчали. О чем говорить? Надо хоть немного прояснить ситуацию, прежде чем делать какой-то шаг.

Девушка привела меня в маленькую бухту, где в камнях был спрятан ялик.

— Нам туда, – гречанка указала на голубое море, подсвеченное закатным солнцем и казавшееся большим серебряным озером.

Не задавая вопросов, я столкнул ялик на воду. Мария накинула светлую накидку и встала на носу, чтобы показывать дорогу. Я сел на весла и погреб.

Чтобы бесцеремонно не пялиться на Марию, решаю ещё раз обдумать ситуацию. Она не однозначная, и дело даже не в галере.

Во всем виноват Деметриос, чертов идеалист! Он знал, зачем жил на этой земле, видел свою цель и шел к ней. Клефт как моральный компас указывал мне путь. Подталкивал к выбору.

Только мне чужда идея помогать кому-то обрести свободу. Если они сами не могут, зачем пыжиться? Смысл изображать из себя Дон Кихота? Особенно в случае с греками. Да и остальных балканцев это касается. Их упорству можно позавидовать. Но к чему они придут? Народы не сумеют достойно распорядиться заслуженной свободой. Весь регион погрязнет в местечковых конфликтах лет этак на сто. Если не на двести.

Ну и нафига лезть в эту клоаку? И вообще, я русский и у меня есть своя страна.

Если только…

Идея выскочила как мотоциклист из-за поворота. Я даже сбился с ритма и неудачно дернул веслом, слегка забрызгав Марию. Она возмущенно вскрикнула.

Прости, Маша, сейчас не до тебя. Знание, что случится в недалеком будущем, направило мысли в интересном направлении.

Не пройдет и пятнадцати лет, как начнется новая русско-турецкая война. Наш флот не вернется в Средиземное море, но корсары под русским флагом будут действовать активно. Если заранее создать крепкую базу, сеть агентов и подготовить добровольцев, это многое поменяет. Достойный для меня выбор.

Отсидеться в комфорте все равно не выйдет. В Средиземноморье нет безопасных гаваней для человека со стороны. Заниматься торговлей? Для этого нужен стартовый капитал и связи. И все равно…

Какая участь меня ждет? В лучшем случае – быть на побегушках у местных воротил. Принеси-подай. Ты не из нашей межпухи и не так Христу поклоняешься. И все в таком духе.

Лучше рискнуть и жить с высоко поднятой головой, чем прохлаждаться на островах, занимаясь мелочевкой, и сожалеть об упущенных возможностях.

Да и негде в мире укрыться человеку, желающему избежать приключений на свой афедрон. Лет через пятнадцать все запылает и на море, и на суше. В Европах, Индиях и Америках. Даже в тихой Швейцарии. И здесь, на печальных Ионических островах будет жарко.

Разве что в Исландии спрятаться. Хотя вроде и на нее напали марокканские пираты. Только не помню в каком году (1).

Да и не тот я человек, чтобы прятаться. Уважать себя перестану. Предпочитаю умереть, чем жить как заяц. После принятия решения даже стало лучше дышать. Будто с сердца спал тяжелый груз.

Теперь я знал, о чем буду говорить с капитанами пиратов. Мне не привыкать начинать жизнь с чистого листа.

А еще мы немного подергаем этот мир за яйки. Это я вам обещаю, даже если капитаны отнимут галеру.

(1) Нападение марокканцев на Исландию случилось в XVII веке.

Глава 4. Тайная вечеря

Ионическое море, остров Закинф, осень 1775 года.

Мария привезла меня к острову умопомрачительной красоты неподалеку от Закинфа. Ветер и море превратили известняковую скалу в естественный амфитеатр. Люди внесли свою лепту, укрепив его стены постройками, высадили деревья и основали здесь монастырь. Об этом свидетельствовало изображение Св. Георгия, высеченное на одном из крыльев амфитеатра, и католический крест – на другом.

Огромные черные кипарисы заполнили “сцену” амфитеатра. Их вершины взметнулись выше верхнего края скалы.

— Эти деревья монахи называли погребальными, – пояснила Мария, когда я выразил восхищение. – Они высаживали их как символ переход души в вечность.

— Монастырь еще действует?

— Нет, монахи покинули остров во время последней войны османов с византийцами.

— И паликары нашли здесь убежище, – заключил я.

Лицо девушки дрогнуло. Отчего оно стало особенно трогательным.

— Брат подал тебе знак доверия. Постарайся нас не разочаровать.

— Я оценил. И благодарю тебя за то, что подарила мне это чудо.

— Мне просто приказали тебя доставить, – зарделась Мария.

— Да, но в твоем обществе куда тоньше чувствуешь красоту.

Девушка открыла было рот, чтобы запротестовать, но я не дал ей такой возможности.

— Мне хочется отплатить тебе той же монетой. Ты видела Голубые пещеры?

— Нет, а где они? – любопытство победило недоверчивость.

— Здесь, на Закинфе. Со стороны норд-веста.

— Мы там и живем.

— Значит, выйдет небольшая прогулка. Нужна лодка с парусом и хорошая погода.

Хитрый способ назначить свидание не прокатил. Мария не сказала ни да, ни нет. Возможно, просто не успела. Мы были уже на месте – у ступеней, спускающихся в воду.

Нас ждали. Два клефта застыли у воды в горделивых позах. Я подал одному из них весло. Он подтянул ялик боком к ступеням.

— Вылезай, — прозвучал грубый приказ.

Я ожег наглого клефта надменным взглядом и не двинулся с места.

— Петр, что случилось? – забеспокоилась девушка.

— На мне нет мундира, но я был и есть русский офицер! И требую к себе уважения, – спокойно объяснил, не сводя взгляда с клефта.

Тот смешался, растерянно переглянулся с товарищем.

— Тыкать мне не позволю, – отчеканил я. – Мы коз вместе не пасли.

— Йоргос! – с нажимом обратилась Мария к пирату.

— Вылезайте! Пожалуйста! – сообразил боец, что от него требовалось. От его напыщенного вида не осталось и следа.

Он протянул мне руку, чтобы помочь. Я ее проигнорировал, ловко выпрыгнув из лодки.

— Голубые пещеры, Мария, – со значением напомнил на прощание с девушкой.

Гречанка промолчала, но ее глаза смеялись. От этих смешинок у меня мурашки по телу шквалом рассыпались.

— Идемте, – обратился к пиратам.

Один из них, тот самый Йоргос, нырнул в лодку к Марии, другой повел меня между кипарисов. Оглянувшись, я увидел, что лодка уплывает и сразу напрягся.

Как вернуться в лагерь? Или мне выписали билет в один конец? Нервы завибрировали, но быстро удалось взять себя в руки.

Мы поднялись по ступеням, прошли темным коридором, вырубленным прямо в скале, с отнорками-кельями. Еще лестница, за ней небольшая галерея, крытая тесом.

Сквозь просветы между столбами я разглядел обратную сторону скалы-”амфитеатра”. Остров оказался не так уж мал и походил на извивающуюся змею. В бухте ближайшего изгиба, если внимательно приглядеться, скрывались замаскированные под деревья фелюки. Штук десять, не меньше.

— Сюда! – сопровождающий указал мне на старинную дверь, покрытую замысловатой резьбой.

Я попал в нечто вроде монастырской трапезной с узким окном, глядевшем на верхушки кипарисов. За длинным столом сидели двенадцать капитанов, с Ревелиотисом во главе. Перед ними стояла немудреная закуска – тарелки с изюмом, миндалем, оливками и козьим сыром. Также кружки и совсем немного кувшинов.

В комнате было сыро. На стенах влажные пятна и следы зачищенной плесени. Когда строили монастырские помещения, никто не предполагал, что эту часть скроют пирамидальные деревья. Безопасность имела свою обратную сторону. Все на свете имеет обратную сторону.

Капитаны вечерели, избавившись от своих внушительных арсеналов. В одном углу громоздилась гора оружия и личных вещей в торбах. Я вытащил ятаган из-за пояса и аккуратно положил его в общую кучу.

— Присаживайтесь, Петр, – приветливо обратился ко мне Деметриос. – Мы тут все на равных. Раз люди выбрали вас своим капитаном, то вы не гость, а один из нас.

— Не возражаю, – кивнул я в ответ, внутреннее торжествуя.

Уже не жалкий проситель, но свой – вот кем меня считали. Значит, наша команда нужна им не меньше, чем они нам. Примерно на такое я и рассчитывал.

Сел на свободное место. Его мне освободили потеснившиеся клефты. Не с краю, но и не рядом с главой капетанлии.

Теперь за столом тринадцать человек. Тайная вечеря, да и только. И кто тут Иуда?

Мне сунули в руку кружку с вином.

— За хорошую пулю! – произнес Деметриос.

Мы выпили. Сосед справа пояснил скрытый смысл сказанного. Странный тост, никогда не слышал, чтобы пили за пулю, которая не даст паликару попасть в плен живым.

И столь же необычной оказалась пирушка. После первой кружки клефты к вину не притронулись. Только к воде.

Я чувствовал, что меня надули. Пираты, в моем представлении, должны быть исполнены верой, что печень дадена человеку Всевышним, чтобы заработать цирроз. Ром – объект их поклонения. А эти…

— Поговорим о деле, – не стал тянуть вола за хвост Ревелиотис. – Наши новые товарищи просят отдать им галеру. Хотелось бы послушать доводы за и против.

— А что тут обсуждать? – тут же вскинулся я, следуя задуманной архитектуре дискуссии. – У вас попросту не хватит людей. Кого будете за весла сажать?

Капитаны переглянулись. Откуда этот русский знает численность капетанлии?

А ларчик-то просто открывался! За столом двенадцать капитанов. Каждая боевая фелука – это десять-двадцать членов экипажа. На галеру требовалось больше трехсот человек, если считать гребцов, матросов и морских пехотинцев. Даже если допустить, что часть капитанов в рейде, клефтов все равно мало. Чтобы собрать экипаж галеры, им придется бросить свои драгоценные фелуки.

— А еще… – я коварно ухмыльнулся, – вы грести не умеете.

Минута молчания. Растерянные лица. И – взрыв негодования. Лишь Деметриос сохранял спокойствие, хмурил брови и ждал, что последует дальше.

— Уточняю. Вы не умеете грести на галере. Для работы на ней нужны сто девяносто шесть человек, работающие как единое целое. Не сердитесь и даже не спорьте – паликары так не смогут. У вас каждый сам за себя. Максимум фелука в составе небольшой эскадры. На самом деле наша галера вам не нужна. А нам не помешает два-три десятка гребцов и матросов.

Капитаны хватали ртами воздух как выброшенные на берег рыбы. И… не знали, как возразить. К чести клефтов, правду они приняли, не строя из себя обиженку. Лишь Элиас попытался что-то вякнуть, но его быстро заткнули.

— Да он нас кроет, как Ахилл черепаху! – с восторгом крикнул кто-то.

— А вы ждали иного от русского офицера?

— Кажется, я вас видел, господин лейтенант, при неудачной осаде Модона, – улыбнулся седоусый капитан Лука со страшным шрамом на лице.

Модон… О, эту старинную крепость на узкой длинной косе в гавани греческого курортного городка Метони я знал прекрасно. Не один раз посещал местную марину в своей прошлой жизни. А вот про осаду не слышал. И некому подсказать, что там случилось.

— Если бы русские не сидели у крепостей, а сразу направили отряды в глубь Пелопоннеса, все повернулось бы иначе, – с горечью заметил Ревелиотис и повернулся ко мне. – Вы не подумайте, господин лейтенант, я не в упрек. Граф Орлов решал задачу создания базы для своего флота в Наваринской бухте, и Модон был как кость в горле. Что не отменяет того факта, что Морею освободить не вышло. И с Модоном вышла промашка.

Мне сразу пришла в голову любопытная идея. Одно дело – грабить купцов, и совсем другое – принести пользу России, ослабив турок. О будущих жертвах даже думать не хочу. Цель оправдывает средства.

— А хотите, мы его захватим?

Мои слова прозвучали как доказательство, что у русского с кукухой беда. На меня посмотрели с сочувствием. Мол, досталось человеку на кадырге, умом повредился.

Элиас даже налил мне в кружку немного вина – для прочистки мозгов, надо понимать. Пить я не стал – винишко тот еще кислый шмурдяк. А задумка у меня простая.

Понимая, что все приготовились к длинному торгу, я изначально задумал сломать рисунок беседы.

Клефты думали спорить из-за пушек. Наверняка хотели захомутать на время Эдуарда. Или повесить на меня моральный долг. Мол, помогли освободиться, дали приют на берегу – изволь, Петя, отрабатывать.

А тут – бац! Залп крупным калибром ниже ватерлинии! Или бред сумасшедшего.

— Господа капитаны! Не сочтите мое предложение за насмешку. У меня есть задумка.

— Вы серьёзно? – не выдержал человек со шрамом, и криво улыбнулся. – Мы осаждали крепость внушительным отрядом под командованием русских офицеров. Но гарнизон продержался до подхода больших подкреплений. Зайти с моря, штурмовать Модон по узкой косе – равносильно смерти. Никто из нас на это не пойдет.

— А хитростью взять? С помощью всего одной галеры? На такое вы пойдете?

— Хитростью? — вопрос капитанов был переполнен скепсиса.

— Троянский конь. Слыхали о таком? Мы зайдем в гавань под видом турецкой военной кадырги, якобы жалованье привезли. Далее проникнем за ворота крепости, а потом все понятно.

По лицам капитанов, исполненных фанатичной решимости, я понял, что попал в точку. Взять неприступную крепость означало громко о себе заявить. Напомнить Морее, что дело борьбы с османами живо и уход русских ничего не меняет. Да что там Пелопоннес – всей Греции напомнить!

Понять их можно. Жить изгоями в родной стране или зависеть от воли далекой Венеции – горький хлеб. Унизительно для смелых и гордых людей. Им хотелось большего, да силенки слабоваты. В моем предложении они углядели надежду.

Мирное обсуждение скатилось к яростным, но бессмысленным спорам. Даже Ревелиотис увлекся. Их послушать, так надо уже завтра галеру в море выводить.

Это было несколько странно. Я, насквозь гражданский человек, лучше понимал смысл непростой военной операции, чем люди, выросшие на войне. Безусловно, в планировании рейда или охоты на “купцов” они дали бы мне сто очков вперед. Но немного задери планку, и сразу лезет их партизанское прошлое. И на суше, и на море клефты остались теми, кем были изначально – благородными разбойниками. Вся их доктрина сводилась к одному – бей и уноси ноги.

Беру вилку, лежащую на столе, и начинаю стучать по кувшину. Звонкий звук охолонил спорщиков, которые постепенно замолчали, уставившись на меня.

— Без тщательного продумывания каждой детали, мы с места не двинемся, — произношу тихо, глядя в глаза каждого из присутствующих.

— Что вам нужно, господин лейтенант? – вскинулся Элиас, превратившийся в самого верного моего сторонника. Он явно относился к породе тех людей, кто за любой кипиш. Даже с голодовкой.

— Необходим план крепости, численность гарнизона, а также его размещение внутри стен и городе. Я хочу знать о модонских турках все, любую мелочь. Хорошая операция – это когда все продумано. Далее наш Троянский конь. Важны даже малейшие нюансы с одеждой и оружием. Вы же не думаете, что, поменяв юбки на шаровары, сойдете за турок? – спустил я морских орлов с небес на землю.

На “юбки” паликары поморщились, но проглотили.

— Чауш чиплаков нужен или баши, то есть офицер. Также капитан галеры и топчу-артиллеристы. Отряд чиплаков можно выдать за арнаутов, – подсказал какой-то знаток. – Турки преимущественно набирают в морскую пехоту наемников.

Мысль изображать из себя албанцев-арнаутов, своих самых ненавистных врагов, капитанам не понравилась. Но по трезвому размышлению они согласились, что внешне трудно провести границу между клефтом и албанцем.

Не так уж трудно найти усатого толстяка на роль капитана и замотать его в тюрбан. Куда сложнее подобрать офицера-эфенди с замашками пижона из столичной Галаты.

— А что если отрядом будет командовать офицер из французской военной миссии? – родил Элиас кон-гениальную идею, и все посмотрели на бравого лейтенанта Рудова с явным желанием просверлить во мне дырку.

— Что?

— Французский офицер, – повторил Пергантис тоном, которым учителя втолковывают урок нерадивым ученикам. – Их часто ставят во главе отрядов. Сейчас…

Он вылез из-за стола, разыскал свою торбу в углу зала и оттуда извлек английскую газету. Расстелив ее на столе, он ткнул в карикатуру.

На ней была изображена толпа европейцев в двууголках и понтовых чулках. Они обучали усатых и пузатых турок маршировке, строю и обращению с ружьями.

— Откуда газета? – удивился я, читая подпись «Изображение турок, которым угрожает война: они в спешке изучают французское строевое упражнение».

— Из столицы Закинфа, – сообщил обществу Элиас.

— Я владею французским языком. Но вот остальное… — произношу задумчиво, — Готовить операцию по газетной картинке?

Угу. Карикатура в качестве учебного пособия “Как стать офицером Людовика XVI” – это даже не авантюра, а сюрреализм.

Однако клефты уже загорелись идеей. Пергантис, насмешливо фыркнув, выразил всеобщее мнение:

— Можно подумать, что в захолустном гарнизоне кто-то вживую общался хоть с одним французским офицером.

— А форма? – искал я лазейки, чтобы откосить от капитанского выбора.

— Решим, – уверил всех Деметриос. – Купим в городе.

Голос его был полон добродушной иронии, а глаза смеялись. Прилетела ответочка за фустанеллы, которые я нагло обозвал юбками.

И этот туда же! А мне он показался самым разумным. Капитально я попал!

— Трость нужна, – бездоказательно заявил Элиас, тыча в центр карикатуры.

Трость! Самый важный момент. Это ирония, конечно.

Я мог изобразить при желании жеманное парижское грассирование, но хватит ли этого, чтобы запудрить туркам мозги? И выдержат ли ноги Рудова издевательства тесной обувью, от которой он отвык за пять лет на галере?

— Не о том думаете, – напряг всех Лука со шрамом. – Галерники на кадырге чернее ночи, а люди господина Петра сидели под навесом. Где вы видели бледнокожих гребцов на открытой палубе военного корабля? И заросших, как дикари? На турецком военном флоте рабов бреют наголо…

Я с удовольствием выдохнул. Раз пошло столь серьезное обсуждение мельчайших деталей, мой план на мази. Клефты его одобрили, а значит не будет проблем со снабжением и вооружением.

Плохо, что придется лично лезть в пасть к тигру, чего я хотел избежать. Но другого варианта просто нет.

***

Флот, даже повстанческий, – удивительное колдунство. Он в состоянии менять мир вокруг будто по щелчку пальцев.

Кто еще способен превратить часть побережья бухты в… нудистский пляж?! В восемнадцатом столетии! Но тем не менее почти две сотни бритых наголо мужиков поджаривались в чем мать родила на октябрьском солнышке.

На галере, нареченной мной “Марусей”, кипела работа. Груз уволокли, уже был разобран верхний помост, и вовсю шли тренировки артиллеристов – Волчек гонял в хвост и гриву отобранных им людей.

Кадырга – пятьдесят на шесть с половиной метров – сбоку напоминала хищную рыбу с длинным клювом-шпироном. За ним размещалась артиллерийская платформа с четырьмя мелкими пушками.

Стволы торчали из плоской транцевой доски, словно кораблестроители перепутали нос и корму. Последняя была задрана вверх и увенчана киоском-павильоном. Там я и ночевал вместе с группой телохранителей.

Предосторожность была вызвана не недоверием к клефтам. Все куда хуже. На вторую ночь на Закинфе группа из турок Ибрагима пыталась галеру угнать, а заодно и меня прирезать.

До комиссарского тела предатели не добрались. Сработало наблюдение, организованное боцманом. Их перебили, загнав на мелководье.

Спровоцировало турок известие о нашей ближайшей цели. То ли не захотели воевать против соотечественников, то ли мой план показался им слишком опасным.

Члены команды «Маруси» сразу поняли, во что вляпались. Даже Волчек высказал опасения.

— Мы, вашбродь, не знаем, кто из наших на что способен, а за кем глаз да глаз. И вдруг собираемся брать неприступную твердыню.

Тут он прав. Авантюра чистой воды. Ещё кто-нибудь наверняка нарушит план. Остается положиться только на русский авось.

Зато, если все получится, мы станем настоящими паликарами. Люди в меня поверят, и клефты, конечно. Одно дело языком чесать, и совсем другое – отжать у османов крепость. Что важно, ее не смогли взять русские моряки совместно с повстанцами.

Все это я объяснил Волчеку, и он согласился. Думаю, Эдик всё верно передал лидерам групп. После чего вопросы мне не задавали, и все занялись подготовкой.

А я отправился в город Закинф, столицу Закинфа, прозванного венецианцами Fiore di Levante, «Цветок Востока».

И поехали мы на шопинг! Была надежда, что вместе с Марией, но не повезло. Роль гида и помогая в закупках взял на себя Элиас.

Треугольная гавань венецианского города поразила пофигизмом стражи, искусно выбитым в камне изображением льва св. Марка, суетой и ароматами процветающего торгового порта. Пахло смолой, морем, рыбой и специями. Гул разных языков – крики греческих торговцев, итальянская речь, а еще турецкая, арабская и даже славянская.

— Šta si to napravio? – вопил какой-то балканец свирепой наружности, хватая за грудки босяка с православным крестом на груди.

Оборванец стоически переносил трепку и божился Мадонной и престолом святого Петра, что он не виноват.

Где-то вдали звонил колокол — то ли из старинной венецианской часовни, то ли из греческого храма.

Город притаился у подножья холма, увенчанного руинами замка в окружении оливковых рощ. К центральной площади вели узкие мощеные улочки, вьющиеся между каменными домами под плоскими крышами. В центре площади – фонтан. Вокруг него, в тени навесов играли дети. Лавки, таверны – везде кипела жизнь. За уличными столиками сидели важные господа и потягивали вино.

Элиас поклонился встреченному нами греческому попу без креста и в черной рясе. Поцеловав ему руку, клефт что-то спросил. Священник тихо ответил.

Явно получив наводку, Пергантис потащил меня в узкий переулок. Там пряталась лавка, торгующая всем подряд. При виде покупателей хозяин возбудился. Затащил нас внутрь полутемного помещения с низкими сводами. Расспросил, что желают господа паликары.

Заказ его не смутил. Вручив нам кувшин с домашним вином, пару кружек и мисочку с оливками, торговец скрылся в глубине дома. Через полчаса он появился с ворохом одежды – далеко не новой, кое-где штопаной и с подозрительными пятнами, напоминавшими застиранную кровь.

— То, что надо, – заявил Элиас, копаясь в тряпках, и пояснил. – Новой не поверит.

То, что он выбрал, выглядело сборной солянкой. Бледно-серый мундир с подбоем синего цвета, отворотами с галуном и обшлагами. Белый жилет, такого же цвета узкие кюлоты, шляпа с кокардой и плюмажем, полусабля на перевязи, чулки, башмаки с пряжками. Система опознавания полка и чина носителя мундира оставалась для меня загадкой. Подсказать нюансы французской формы некому. Остается уповать, что турки – такие же лохи, как и я.

— Трость, – напоминал Элиас.

Ему почему-то этот аксессуар казался самой важной деталью. Трость нашлась, а ушлый продавец предложил купить про запас еще и русский мундир. Клефт отмахнулся, а я сделал себе зарубку в памяти.

— Переодевайся, – приказал Пергантис.

Я послушно облачился. Многое требовало подгонки. Хозяин заверил, что сейчас все исполнит в лучшем виде.

Пришлось подождать еще час, потратив его на перекус в близлежащей таверне. Обстановка там конечно колоритная. Рядом за большим столом сидели вместе чиновник-венецианец, смуглый купец-армянин, богатые греки-оптовики и, как подсказал Элиас, местные землевладельцы из православных. Они ели морепродукты и обсуждали бизнес.

Религиозная и национальная идиллия. Трудно представить, что где-то совсем рядом, различимый с вершины холма, лежал Пелопоннес. Там свирепствовали турки, вырезая под корень греческие селения за участие в восстании.

— Говорят, тебе приглянулась к сестра нашего капетанлиса? – пользуясь паузой, спросил клефт.

— С какой целью интересуешься?

— Виды на нее имею.

— Ну так зашли сватов, – попытался я съехать с темы, демонстрируя показное безразличие.

Пергантис вздохнул:

— Рылом пока не вышел. Ее семье знатного подавай.

— Зачем тогда меня спрашиваешь?

Пергантис промолчал, но ожег меня взглядом. После чего сменил пластинку.

— Одежда не сделает из тебя французского офицера.

— А что сделает?

Клефт вытащил затертую газету и ткнул пальцем в надоевшую до чертиков карикатуру.

— Видишь, как надо себя держать? Будто тебя на кол посадили.

У меня вырвался тяжкий вздох. Сам понимал, что в ближайшие дни меня ждет каторга почище кадырги.