ОДИССЕЯ–2 или Геркулес и все–все–все…

Пролог

Пролог: Мемуары, или Зачем это было нужно

Великий зал дворца на Итаке был погружен в ту зыбкую, сияющую тишину, что куда страшнее любого шторма. Пылинки, позолоченные послеполуденным солнцем, лениво танцевали в столпах света, и их хаотичный вальс был самым захватывающим зрелищем в жизни Одиссея, царя Итаки, Хитроумного Страдальца, Победителя Трои и прочих громких титулов, которые теперь вызывали у него лишь зевоту. Он восседал на троне, этом резном монументе собственного величия, но поза его была такова, что казалось, будто трон сидел на нем, а не он на троне. Под ним в чехле из тончайшей кожи покоился его меч, давно не видевший ничего острее масла от пыли, а на коленях лежал свиток с поэмой некоего Гомера – пыльный, пафосный и до невыносимости скучный.

Его взгляд, привыкший когда-то высматривать на горизонте желанную землю или паруса врагов, теперь блуждал по знакомым стенам и уперся в оконный проем, за которым простиралось безмятежное, лениво подмигивающее солнцу море. Это море, сожравшее десять лет его жизни и едва не ставшее могилой, теперь выглядело как пресный, бесконечный суп. Одиссей попытался почесать спину о затейливую резьбу на спинке трона, но деревянные нимфы и тритоны впились в него острыми углами, решительно отказываясь предоставлять такую услугу, как царственный почес.

Мимо, словно прекрасный корабль на полном ходу, проследовала Пенелопа в сопровождении служанки с озабоченным видом и ворохом свитков.

– Шерсть из Аркадии, конечно, вне конкуренции по фактуре, но цены они запрашивают просто мифические, – голос царицы звенел, как звон монет в кошельке. – Скажи им, что без двадцатипроцентной скидки мы переходим на поставщиков из Фракии.

Ее взгляд скользнул по Одиссею, задержавшись на троне с выражением легкого неудобства.

– Дорогой, ты не мог бы немного сместиться? Этот дизайнерский ковер из Египта нужно развернуть для новой коллекции «А-ля Наяда», а ты занимаешь концептуальный центр композиции.

Одиссей, не проронив ни слова, совершил сложное движение бедрами, и трон, скрипя, отъехал на пол-локтя, уступая дорогу высокому искусству.

Внезапно атмосферу созерцательной тишины взорвало стремительное появление Телемаха. Юноша, чье лицо пылало жаром интеллектуального открытия, обращался к невидимому собеседнику, коему, судя по всему, были глубоко несимпатичны все устои эллинского мира.

– ...и если исходить из базовых принципов диалектики, то троянский конь утрачивает свою онтологическую предметность и предстает перед нами как коллективный концепт, порожденный массовым запросом на нарратив победы!

Увидев отца, Телемах остановился, озаренный новой мыслью.

– Отец! Ты как раз кстати. Разреши философский парадокс: какую именно гносеологическую парадигму ты применял, координируя процесс своего побега из пещеры циклопа под брюхом барана? Было ли это чистой эмпирикой или ты все же опирался на априорные интуиции?

Одиссей, чувствуя, как его мозг медленно превращается в кашу, с достоинством поднес руку ко лбу, изображая муки воспоминания, и затем махнул ею с видом человека, отмахнувшегося от назойливой мухи.

– Эмпирической, сынок, сугубо эмпирической... – пробормотал он, понимая, что единственная парадигма, которая им сейчас управляла, – это парадигма тотальной, всепоглощающей, царской и эпической скуки.

Он поймал свое отражение в отполированной до блеска поверхности бронзового щита – усталый мужчина с проседью в волосах, сидящий на неудобном стуле. Его величайшая победа, его триумфальное возвращение домой обернулось финальной точкой, после которой последовали лишь бесконечные многоточия быта. Он стал живым памятником самому себе, музейным экспонатом под названием «Легенда», которого периодически просят подвинуться, чтобы постелить новый ковер.

Одиссей медленно, с ощущением глубокой внутренней усталости, поднял с колен тот самый злополучный свиток. Пальцы его, помнившие грубую веревку парусов и шершавую рукоять меча, с нежностью прикоснулись к гладкому папирусу, хранящему следы чужого восторга. Он развернул его, и взгляд его упал на случайный отрывок, где воспевалась его собственная хитрость, позволившая покинуть гостеприимный кров циклопа Полифема.

«Хитроумный»… это слово, выведенное с изящными завитушками, заставило его губы искривиться в гримасе, граничащей с легким отвращением. Хитроумный? Да он тогда просто отчаянно пытался выжить, руководствуясь инстинктами загнанного зверя и смутной надеждой не быть размазанным по скалам в качестве закуски к десерту из вина!

Его внутренний голос, отточенный годами странствий и отшлифованный царской скукой, зазвучал в тишине зала, полный едкого, горького сарказма. ««Многострадальный… О да, страдания мои были велики и неисчислимы. Особенно страдал я на прошлой неделе, когда Пенелопа вдохновилась новым веянием из Коринфа и заставила меня трижды переставлять ларь с ее нарядами из угла в угол, дабы достичь идеальной гармонии потоков циркулирующей энергии в спальных покоях. И Гомер, конечно, скромно умолчал, как после мимолетного, но такого впечатляющего знакомства со Сциллой, у меня три дня бушевал в груди пожар изжоги, и ни глоток вина, ни кусок хлеба не могли унять сражение в моих внутренностях, в то время как команда с восхищением взирала на мое бледное, но стоическое лицо».

Взгляд его, оторвавшись от пафосных строк, устремился на великолепную амфору, стоявшую на постаменте неподалеку. Там он сам, Одиссей, был изображен в героическом порыве: мускулы напряжены, поза идеальна, копье занесено для смертоносного броска, а лицо дышало безраздельной отвагой и ясностью мысли. Казалось, с глиняной поверхности доносится бравурный марш и слышится одобрительный шепот богов. Почти машинально он повернул голову и увидел свое истинное отражение в полированной поверхности бронзового щита, висевшего на стене: уставшие глаза, легкая морщина у рта, проседь у виска.

Томную тишину царских покоев, которую Одиссей уже начал воспринимать как вечную, подобно густому сукну, разорвал громоподобный возглас, от которого задребезжали сосуды на полках и испуганно метнулась в сторону кошка.

«Ску-у-ука!» – прогремело под сводами, и в проеме двери возникла исполинская, перекрывающая собой солнечный свет, фигура Геракла. В одной руке он сжимал свою знаменитую дубину, а другой с легкостью, не доступной простым смертным, вкатывал в зал громадный питос, от которого пахло виноградной лозой и божественным произволом. На боку сосуда алела печать Диониса и была выведена размашистая подпись: «Подарок. Разбить в случае тотальной скуки».

Не тратя времени на церемонии, герой рухнул на пол рядом с троном, от которого послышался тревожный скрежет, и принялся раскупоривать питос. Вскоре чары зазвучали уже гораздо чаще, а два величайших мужа Эллады, постепенно утрачивая царственную осанку, расположились спинами к подножию трона, словно два школьника, прячущихся от учителя. Одиссей, размягченный дионисийским даром, с неподдельным жаром повествовал о тирании дизайнерских решений Пенелопы и философской тирании сына, в то время как Геракл, тяжело вздыхая, жаловался на плачевное состояние современных монстров, которые при одном его появлении предпочитали ретироваться сломя голову, не оставляя никаких шансов для достойной силовой дискуссии.

Желая подбодрить приунывшего товарища, Геракл со всей мощью своего сочувствия тяжело шлепнул Одиссея по спине, отчего тот, издав звук, средний между хрипом и смехом, едва не расстался с только что выпитым вином и частью души.

– Тебе нужно новое приключение, старина! – провозгласил Геракл, и в его глазах вспыхнул огонь былых времен. – Вот как в старые добрые, когда мы с тобой… э-э-э…

Он замер, уставившись в пространство, пытаясь выудить из глубин памяти хоть один совместный эпизод, но тщетно. Историческая достоверность пала жертвой искреннего порыва и крепкого вина.

В этот самый миг слуга, стараясь быть невидимым, поспешил вручить царю очередной рекламный свиток. Одиссей, не глядя, отмахнулся, но свиток выскользнул из рук слуги и, развернувшись в полете, упал прямо на колени к Гераклу. Тот уставился на навязчивую надпись: «Морские круизы до Крита! Все включено! Комфорт и приключения!» Его палец, размером с добрую колбаску, ткнул в папирус, едва не проткнув его насквозь. И тогда по лицу Геракла, обычно выражавшему лишь простодушие или необузданный гнев, расползлась хитрая, озаренная божественным хмелем улыбка.

– Слушай, а ведь это… Это же гениально! – просипел он, обращаясь к Одиссею, и в его голосе звенел восторг первооткрывателя. – Круиз! Да почему бы и нет? Не бежать что есть мочи от разъяренных лестригонов, как это делал ты, а плыть с ветерком, чувствуя соленые брызги на лице! Не клянчить подачки у нимфы Калипсо, а иметь собственные припасы!

Он с гордостью обвел взглядом выстроившиеся в ряд амфоры.

– И команда! Нам нужна команда таких же великих, которым их собственная слава в горле уже стоит! Мы повторим твой маршрут, но с комфортом, с размахом!

Искра, пробежавшая в словах Геракла, попала прямо в пороховую бочку тщеславия Одиссея. Его глаза, еще минуту назад потухшие, вспыхнули огнем новой цели.

– И все это… я запишу, – произнес он, и голос его зазвучал с новой, деловой уверенностью. – «Одиссея: Версия 2.0». Гомеру и в самых сладких снах не снилось ничего подобного! Это будет не занудный эпос, а… реалити-хроника! Герои без купюр и цензуры! Такой свиток сметут с прилавков быстрее, чем ты расправляешься с гидрой! Нужна команда!!

Карта Средиземного моря, испещренная знакомыми до тошноты очертаниями, лежала на полу царских покоев, заменяя собой стол, поскольку все горизонтальные поверхности были заняты пустыми амфорами – немыми свидетелями недавнего озарения. Одиссей, водя заостренным концом стилуса от Итаки к берегам Тринакрии, ощущал давно забытое волнение стратега, составляющего план решающего сражения. Геракл, сидевший напротив, с тупым интересом наблюдал за движениями руки товарища, похлопывая своей знаменитой дубиной по ладони в ритме, который угрожающе отзывался в висках у Одиссея.

– Итак, Гер, картина проясняется, – начал Одиссей, и в его голосе зазвучали стальные нотки, знакомые со времен осады Трои. – Один я – это мозг, способный обвести вокруг пальца кого угодно, от циклопа до собственной жены. Ты – мускулы, способные перевернуть любой остров, если он окажется на нашем пути. Но для предприятия подобного размаха, друг мой, нам потребуется не просто группа сопровождающих. Нам нужны специалисты. Уникальные таланты. Лучшие из лучших, если, конечно, они еще не успели умереть от скуки или собственного величия.

Геракл, чье лицо просветлело при слове «мускулы», тут же нахмурился при последующем развернутом пояснении.

– Говори конкретнее, кого тебе надо, – проворчал он, сжимая рукоять дубины. – Я хоть сейчас могу отправиться и притащить сюда за шиворот кого угодно! От старого Хирона до самой Афродиты, если хорошо попросить!

Одиссей позволил себе снисходительную ухмылку, ощущая, как в его жилы возвращается сладостный яд управления и интриги.

– О нет, мой друг, притащить – это слишком просто и… грубо. Их нужно заинтересовать. Соблазнить перспективой. Каждому из них мы предложим свою, особую роль в этом великом предприятии. Это будет похоже на тонко спланированное ограбление… естественно, в самом возвышенном и героическом смысле этого слова.

************************************************************************************************

Тесей

В тенистом афинском саду, где каждый куст самшита был подчинен строгой геометрии, а извилистые тропинки образовывали идеальный лабиринт, Тесей наслаждался созерцанием безупречного порядка. Внезапно воздух огласил оглушительный треск, и стена живой изгороди в пятидесяти шагах от него рухнула, погребенная под грудами щепок и листьев. Сквозь образовавшийся проем с невозмутимым видом шагнули Одиссей и Геракл, с которых сыпались остатки некогда безупречной растительности.

– Вы... вы уничтожили сакральную симметрию!» – смог лишь выдохнуть Тесей, наблюдая, как его творение обратилось в хаос.

– Дорогой Тесей, мне кажется, ты исчерпал все возможности этих примитивных, предсказуемых лабиринтов, – произнес Одиссей, счищая с плеча ветку. – Позволь предложить тебе нечто более соответствующее твоему таланту. Самый сложный и абсолютно непредсказуемый лабиринт в мире.

Он многозначительно кивнул в сторону Геракла, который в этот момент чихнул, обрушив очередную живую изгородь.

– Командная работа с вот этим существом».

Глаза Тесея, вначале полные ужаса, внезапно озарились азартным блеском, и в них вспыхнул огонь интеллектуального вызова.

Язон.

В конторе «Золотое Руно» стояла та особенная тишина, что бывает только в местах, где время измеряется не песочными часами, а процентом по залогу. Язон, щегольски одетый в расшитый хитон, с живой гвоздикой в петлице, разбирал принесённую клиентом бронзовую статуэтку. Его пальцы с лёгкой насмешкой провели по потёртому боку Афродиты.

– Ну что ж, милый мой, – протянул он, глядя на посетителя поверх весов, – твоя богиня, конечно, видала виды... Но шоб я так жил, это ж не антиквариат, это таки хлам с афинского базара!

Дверь скрипнула, впуская Одиссея. Язон не поднял глаз, продолжая вертеть статуэтку в руках.

– Одиссей... – произнёс он, наконец оторвавшись от осмотра. – Шо, опять троянского коня принёс закладывать? Или золото из Египта? У меня, знаешь, не музей, а серьёзное заведение.

Одиссей ухмыльнулся, разглядывая полки с заложенными реликвиями:

– Слышал, ты расширяешь бизнес. Есть у меня предложение насчёт одного острова... Циклопы там, пещеры разные. Места неиспользованные, можно сказать.

Язон медленно отложил статуэтку и достал из-под прилавка свиток:

– Остров... – протянул он, делая вид, что просматривает какие-то записи. – Та шо ты мне рассказываешь! Эти циклопы – они ж как тот клиент из Пирея: вроде бы и сильный, а мозгов ноль. Там же страховка одни убытки!

– А ты представь, – подошёл ближе Одиссей, – эксклюзивные туры в пещеру Полифема. Десять драхм с носа, плюс сувениры...»

Язон вдруг оживился:

– Сувениры... – его глаза загорелись. – Ну, если с сувенирами... Только смотри, шоб не как в прошлый раз: принёс ты мне те волшебные травы, а они наутро завяли! Брешут, как дельфины в аквариуме!

Он подошёл к картине с изображением Одиссея, прислушался к шуму с улицы и отодвинул полотно, открывая потайную комнату.

– Ладно, – вздохнул Язон, доставая оттуда кошель с монетами. – Только давай без этих твоих геройств! Я человек мирный, торговлю люблю. И запомни: гроши не оливы, с дерева не упадут.

Собирая вещи, он вдруг обернулся:

– А циклоп тот... у него там случайно нет чего золотого? Глаз какой-нибудь волшебный? А то знаешь, как сейчас – все носят камушки простые, а продают как драгоценности!

Одиссей лишь покачал головой, пряча улыбку. Язон между тем уже вешал на дверь табличку: «Ушёл за новыми возможностями. Вернусь с прибылью».

– Торговля, она как флористика, – философски заметил он на прощание. – Главное – шоб букет был свежий, а покупатель – с деньгами. А эти твои циклопы... Ну, посмотрим, посмотрим... Может, и правда бизнес получится.

Аякс.

На просторах безмятежного моря одинокая триера Аякса рассекала волны с неестественной, почти пугающей скоростью. Аякс, обливаясь потом, в одиночку управлял двумя ярусами вёсел, и его корабль не плыл, а буквально летел по воде, оставляя за собой кипящий пенящийся след. На горизонте покачивались паруса тирренских пиратов, только что закончивших грабеж беззащитного финикийского судёнышка.

– Никуда вы от меня не уйдёте! – проревел Аякс, удваивая темп гребли. Вёсла гнулись под его нечеловеческим напором, но не ломались – он давно заменил их на особый морёный дуб.

Когда до пиратского корабля оставалось не более полстадии, из водной глади перед триерой внезапно поднялся величественный силуэт на гидроскутере из гигантской раковины. Посейдон, с выражением вечной усталости на лице, преградил путь стремительному судну.

– Опять ты, Аякс? – вздохнул владыка морей, с досадой наблюдая, как герой в ярости замер с занесённой запасной мачтой. – Оставь этих жалких пиратов, у меня для тебя есть нечто более соответствующее твоим... талантам.

С этими словами бог протянул Аяксу свиток с золочёной печатью, от которого исходило терпкое благоухание оливкового масла и хитросплетений.

– Это официальный вызов от Одиссея. Похоже, ему снова потребовались специалисты по решению задач нетривиальными методами. Если, конечно, ты не занят устрашением местных хулиганов...

Аякс, на мгновение опешив, отложил мачту и с любопытством развернул свиток. Его взгляд скользнул по строчкам, где среди витиеватых фраз о «новом эпосе» и «командной работе» то и дело мелькали многообещающие слова «враги», «битвы» и «беспрецедентный разгром».

– ОНИ ПЕРВЫЕ... то есть... ОН МЕНЯ ПЕРВЫЙ ПРИГЛАСИЛ! – поправился герой, уже представляя, сколько всего можно будет сокрушить в компании таких же легендарных личностей. Развернув триеру с такой силой, что та едва не зачерпнула бортом воды, Аякс направился к берегу, оставив пиратов в недоумении, а Посейдона – с лёгкой надеждой на временное затишье в его владениях.

************************************************************************************************

За массивным деревянным столом, залитым вином и заваленным объедками, собрались пятеро: мозг, мускулы, тактик, финансист и гроза. Одиссей поднял свою чару, и его взгляд скользнул по лицам новых соратников – по лицу Тесея, все еще мысленно просчитывающего вероятности, по хитрой физиономии Язона, по воинственному выражению Аякса и по простодушной ухмылке Геракла.

– Итак, друзья мои, я предлагаю тост, – голос Одиссея прозвучал торжественно. – За нашу команду! И да будет наш девиз: один за всех, и все за…

– …ЗА БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ РАЗГРОМ! – проревел Геракл, с такой силой ударив кулаком по столу, что массивная столешница с душераздирающим треском разломилась надвое.

Наступило мгновение тишины. Затем по лицам всех присутствующих – Одиссея, Тесея, Язона и Аякса – медленно поползли осознанные, почти безумные улыбки. В этом хаосе, в этом грохоте и в этом непоправимо разрушенном столе они увидели нечто прекрасное. Они поняли, без тени сомнений, что грядущее путешествие станет самым эпическим, самым абсурдным и самым беспощадным к недвижимости приключением в их жизни.

Глава 1 Снаряжение, или Что взять с собой в бессмертие

Глава 1. Снаряжение, или Что взять с собой в бессмертие

Великое утро, предназначенное для начала великого плавания, встретило героев в пирейском порту отнюдь не сиянием божественного света, а плотной завесой предрассветного тумана, перемешанного с запахом соленых брызг, смоленых канатов и откровенной человеческой суеты. На причале, где некогда снаряжались корабли для походов на Трою, царил хаос, достойный кипучей деятельности титанов, если бы те внезапно решили заняться организацией курортной поездки. Вместо грозных копий и щитов в воздухе мелькали тюки с провизией, бурдюки с вином и какие-то загадочные свертки, назначение которых мог объяснить лишь их владелец.

В самом центре этого стихийного бедствия, порожденного коллективным энтузиазмом, стоял Одиссей, царь Итаки, чье лицо выражало смесь возвышенной решимости и глубочайшего отчаяния. В его руках находился безупречный свиток, испещренный ровными колонками цифр и стройными списками, — плод долгих ночей кропотливого планирования. Он пытался навести порядок в этом эпическом столпотворении, сверяясь со своим идеальным планом, который с каждой минутой становился все более похож на древнюю поэму о тщете человеческих усилий.

Его голос, пытавшийся ритмично распределять задачи, тонул в оглушительном грохоте падающих амфор, гуле споров и раскатистом смехе Геракла, который уже пробовал прочность корабельных скамей ударом своей дубины. «Согласно параграфу седьмому, подразделу “альфа”, мы должны были завершить погрузку провианта к восходу Гелиоса!» — восклицал Одиссей, но его слова никто не слушал, кроме чайки, удобно устроившейся на мачте.

На фоне этого великолепного бардака покачивался на воде и сам объект столь масштабных приготовлений — корабль, получивший имя «Ностальгия». Его борта, не так давно выкрашенные в яркие цвета, уже несли на себе первые следы героического обращения: вмятину от дубины Геракла, царапину от неудачно брошенного якоря Аякса и загадочное пятно, оставленное, по-видимому, одним из коммерческих экспериментов Язона. Вид этого судна вызывал самые смешанные чувства — от смутной надежды до предчувствия неминуемого кораблекрушения, причем еще до выхода из гавани.

Именно у его трапа и разгорелся первый серьезный спор, едва не положивший конец всей экспедиции, даже не успевшей начаться. Вопрос о названии корабля, который Одиссей считал давно решенным, внезапно вспыхнул с новой силой, когда Геракл, водружая на борт очередной мешок с припасами, громогласно усомнился в выборе товарища.

– “Ностальгия”? — провозгласил он, заставляя вздрогнуть окружающих. — Это звучит как болезнь! Почему бы не назвать его “Гераклова Мощь” или “Дубина Судьбы”?»

Тесей, услышав это, немедленно вступил в дискуссию, предлагая свой, логически выверенный вариант — «Нить Ариадны-2», тогда как Язон, не отрываясь от взвешивания небольшого слитка на своих весах, пробормотал что-то о том, что «Быстрое Золото» привлекло бы больше инвесторов. Аякс же, не мудрствуя лукаво, предлагал назвать корабль своим именем, ибо, по его мнению, это было бы «красиво и понятно». Одиссей, закатывая глаза к небесам, в очередной раз пожалел, что боги наделили его умом, но лишили дара обращать вспять решения, принятые подвыпившими героями в состоянии божественного озарения.

Между тем на набережной разворачивалось не менее эпическое действо, связанное с приобретением провианта для предстоящего плавания. Геракл, чье могучее телосложение требовало соответствующего топлива, возглавил этот процесс с непоколебимой уверенностью в собственной правоте. Его подход к логистике можно было охарактеризовать как стремление создать такие запасы, которых хватило бы для прокорма небольшого города на протяжении осады, сравнимой с троянской.

Когда торговец, тщедушный человечек по имени Евтибий, попытался предложить стандартный набор мореходных припасов — вяленую рыбу, зерно, оливковое масло и вино в разумных количествах, — Геракл лишь снисходительно усмехнулся. Его требование включало несколько сотен окороков, мешки лука, гору сыра и такое количество хлебных лепешек, что их складывание напоминало возведение крепостной стены.

Кульминацией же этого процесса стала проверка качества винных амфор. Геракл, выслушав заверения торговца в их прочности, решил лично удостовериться в этом утверждении. Недолго думая, он обрушил на ближайший сосуд удар своей знаменитой дубины. Глиняный пифос, разумеется, не выдержал подобного испытания и превратился в осколки, залив камни набережной струей темного вина.

– Недоброкачественный товар, — с невозмутимым видом заключил сын Зевса, тогда как несчастный Евтибий замер в ступоре. — Принеси сосуды крепче, предназначенные для настоящих героев.

Одиссей, наблюдавший за этой сценой, поспешил вмешаться, пытаясь внести в процесс закупок толику здравого смысла. Он начал пространное объяснение понятий «рацион» и «норма», красочно описывая преимущества сбалансированного питания и экономии места на корабле. Его речь, полная расчетов и разумных доводов, казалась безупречной с логической точки зрения.

Однако Геракл выслушал его с выражением лица человека, пытающегося понять речь на незнакомом языке. В ответ он лишь пожал плечами и заявил, что его личная норма включает в себя порцию, способную удовлетворить аппетит двух обычных мужчин, а лучше — трех. Любые попытки Одиссея апеллировать к разуму разбивались о непробиваемую уверенность силача в том, что голод — худший из врагов героя, и против него нужно вооружиться соответствующим образом.

Итогом этой титанической борьбы разума с аппетитом стали горы припасов, возвышавшиеся на причале. Тюки, мешки и амфоры образовали несколько пирамид, которые с большим трудом удалось переместить на борт «Ностальгии». Корабль, и без того не отличавшийся гигантскими размерами, осел заметно глубже в воду, а его палуба превратилась в лабиринт из съестных запасов. Одиссей, глядя на это изобилие, с тоской подумал, что им потребуется как минимум вдвое больше запланированного времени, чтобы просто употребить все эти припасы, не говоря уже о том, чтобы плыть с такой ношей.

В то время как Геракл решал продовольственный вопрос методами, достойными штурма крепостных стен, Тесей, чей разум всегда стремился к упорядочиванию хаоса, занимался не менее важной задачей — техническим оснащением корабля. С лицом, озаренным вдохновением первооткрывателя, он развернул перед собравшимися героями свиток с чертежами, которые представляли собой сложное переплетение линий, цифр и загадочных символов.

– Коллеги, — возвестил он, и в его голосе звучали торжественные ноты, — после тщательных расчетов и анализа я пришел к выводу, что стандартное судоходное оборудование совершенно не отвечает вызовам нашего предприятия. Посему мною были разработаны усовершенствованные схемы, призванные гарантировать наш успех в любых, даже самых запутанных обстоятельствах.

Первым и самым грандиозным его изобретением оказалась система «противолабиринтной навигации». Тесей с жаром принялся объяснять сложный механизм, состоящий из множества шестеренок, маятников и цветных нитей, который, по его замыслу, должен был безошибочно определять наличие лабиринтоподобных структур в радиусе десяти миль и автоматически прокладывать курс для их объезда.

– Представьте, — восклицал он, — мы плывем себе спокойно, а механизм вдруг подает сигнал тревоги! Это значит, что на пути встретилась, скажем, бухта со слишком извилистыми берегами или даже просто морская раковина спиралевидной формы! Система мгновенно пересчитает маршрут, и мы благополучно избегнем угрозы.

Следующим шедевром его инженерной мысли стал механизм для автоматической размотки клубков. Аппарат, напоминающий хитроумные ткацкие станки, должен был, по словам Тесея, не только хранить запас прочной нити, но и в автоматическом режиме сматывать и разматывать ее, определяя оптимальную длину в зависимости от сложности предстоящего лабиринта.

– Ручное сматывание — это пережиток прошлого, — с презрением отмечал изобретатель. — В условиях современного плавания нам требуется автоматизация, исключающая человеческий фактор.

Завершали презентацию сложные маршруты объезда, представлявшие собой запутанные зигзаги и петли вокруг воображаемых точек, которые могли хотя бы отдаленно напомнить лабиринт. Тесей с увлечением доказывал, что прямой путь — это иллюзия, и настоящее стратегическое плавание должно учитывать все возможные геометрические риски.

Реакция команды на эти гениальные проекты оказалась весьма разнообразной. Одиссей, стараясь сохранить мир в только что сформированном коллективе, с деланным энтузиазмом кивал и произносил фразы вроде: «Безусловно, Тесей, твой подход отличается глубиной проработки», — в то время как в его глазах читалась тихая тоска человека, понимающего, что половину плавания они проведут, объезжая безобидные острова и облака причудливой формы.

Язон, достав свои весы, начал прикидывать, во сколько обойдется создание таких механизмов, и его лицо постепенно покрывалось морщинами беспокойства. «Та это ж, золотой мой, не меньше пяти сотен драхм, и то шоб только шестерёнки эти купить... — ворчал он, задумчиво почесывая щёку. — А ты теперь прикинь, скока работы, да ещё и шоб эти мастера-шаманы не переделывали потом... Та и то ж ещё не конец…»

А Геракл…. Он, выслушав пространные объяснения, с интересом потер подбородок, а затем взял один из свитков с особыми расчетами.

– Хорошая плотная бумага, — заключил он, оценивающе помяв пергамент в руках. — Отлично разгорится, когда придется разжигать костер для жарки мяса.

И, не обращая внимания на возмущенный взгляд Тесея, аккуратно сложил бесценные чертежи в свою бездонную дорожную сумку рядом с запасными дубинами.

В то время как Тесей предался высоким материям корабельной архитектуры, а Геракл решал вопросы продовольственного обеспечения, к делу снаряжения экспедиции приступил Язон, чья натура требовала приведения всего сущего к ясному и понятному денежному эквиваленту. Развернув на ящике с припасами свой походный счетный набор, он погрузился в изучение финансовой стороны предприятия с сосредоточенностью жреца, толкующего священные пророчества.

Каждая драхма, выделенная на снаряжение, подвергалась им тщательнейшему учету, каждая трата фиксировалась в свитке с такой скрупулезностью, будто от этих записей зависели судьбы царств. Его тонкие пальцы перебирали деревянные счеты, а губы шептали вычисления, превращавшие героический поход в сложную бухгалтерскую отчетность.

Внезапно его охватило вдохновение, и он, отложив в сторону текущие расчеты, извлек свои знаменитые весы. С видом человека, обдумывающего величайшую тайну мироздания, он начал взвешивать воображаемый предмет, водя руками в пустом воздухе с невероятной серьезностью.

– От, допустим, — ворчал он сам себе, будто на думу сходил, — шо это самое Руно, оно таки тянет на полтора царских таланта, не меньше. По нынешним афинским ценам, само собой…

Он водил стилом по восковой табличке, выводя закорючки.

– А ведь это ж не просто кусок металла, это ж история! К истории, золотой мой, всегда надбавка идёт… Тут тебе и доставка, и пошлины эти дурацкие, а потом — или перепродать его какому нибудь царьку, или… таки в аренду отдать, под проценты. Шоб оно само на нас работало!

Это зрелище привлекло внимание Одиссея, который приблизился с намерением ускорить процесс подготовки. Между ними завязалась дискуссия, когда Язон настаивал на необходимости взять на борт не только свои карманные весы, но и более крупные, торговые, для того чтобы быть готовым к «случаю внезапной выгоды».

– Одиссей, душа моя, — уговаривал его Язон, разводя руками, — мы ж не можем знать, таки шо нас за поворотом ждёт! А вдруг подвернётся партия того самого… амброзийного ладану по цене простого фимиама? Или придёт циклоп трофейный, и надо будет его с точностью до драхмы оценить — здоровенный, брат, экземпляр! Без весов-то как жеж? Как котята слепые в подвале с золотыми слитками!

Одиссей, пытавшийся сохранить хотя бы видимость контроля над снаряжением, возражал, указывая на ограниченное пространство на корабле и приоритетность жизненно важных припасов над коммерческим инструментарием. Однако доводы разума разбивались о непоколебимую уверенность Язона в том, что истинная подготовка к путешествию заключается именно в готовности извлечь выгоду из любой ситуации.

В конечном счете, пока Одиссей отвлекся на спор Геракла с Тесеем о целесообразности установки на корабле дополнительного тарана, Язон, действуя с ловкостью уличного фокусника, успел переместить в свой личный сундук несколько амфор с маслом, мешок зерна и ящик с сушеными финиками, записав их в расходной ведомости как «случайно поврежденные при погрузке». С удовлетворением потирая руки, он помечтал, как эти «неучтенные активы» помогут ему в будущих торговых операциях на неизведанных берегах, куда их должна была привести судьба.

Величественная картина подготовки к плаванию обрела новые, внушительные штрихи, когда к причалу приблизился Аякс, чье появление всегда сопровождалось лёгким содроганием почвы и трепетом в сердцах случайных свидетелей. На его могучих плечах покоилось нечто, напоминающее скорее обломок древнего менгира, нежели судовое снаряжение. С глухим стуком, от которого дрогнули доски настила, он опустил на землю два якоря, чьи размеры вызывали немое восхищение и лёгкое недоумение относительно их практического применения.

Эти изделия кузнечного искусства, отлитые из тёмного металла и украшенные причудливыми спиралями, казались творениями циклопов, предназначенными для удержания на месте целых островов, а не деревянного судна. Рядовой моряк счёл бы за счастье сдвинуть с места хотя бы один из этих якорей при помощи системы блоков и усилий всей команды, но Аякс в одиночку водрузил их на плечи с лёгкостью, с какой иной человек надевает плащ.

Когда Одиссей, оторвавшись от финансовых баталий с Язоном, обратил свой взор на это приобретение, его лицо отразило всю гамму чувств — от изумления до предчувствия неминуемых навигационных сложностей.

– Позволь поинтересоваться, друг мой, — произнёс он, выбирая слова с величайшей осторожностью, — какое предназначение ты уготовил этим... исполинским инструментам?

– На случай, если первый якорь сломается о чью-нибудь голову – смахнув со лба капли трудового пота, ответил Аякс с непоколебимой уверенностью, осенённый внутренним знанием. Это заявление повисло в воздухе, наделённое собственной, неоспоримой логикой, перед которой меркли все доводы разума и инженерной мысли.

Процесс погрузки этих сокровищ на борт «Ностальгии» сопровождался непреднамеренными, но от того не менее масштабными разрушениями. При подъёме первого якоря борт корабля издал скрип, полный трагической тональности, а палубные доски прогнулись, образовав вмятину, напоминающую улыбку скелета. Второй якорь, зацепившись за такелаж, увлёк за собой часть снастей, превратив их в подобие гигантской паутины, из которой пришлось вызволять запутавшегося и крайне недовольного корабельного кота.

На это зрелище снизошёл Геракл, чей опыт в вопросах применения грубой силы не оспаривался. Окинув взглядом якоря и оценив нанесённый кораблю урон, он одобрительно хлопнул Аякса по спине, отчего тот на мгновение потерял равновесие.

– Великолепная мысль! — провозгласил сын Зевса. — Но для полной гармонии и симметрии, без которых немыслимо ни одно великое начинание, полагаю, нам потребуется и третий якорь подобного же достоинства.

Одиссей, услышав это предложение, просто прислонился к мачте, устремив взор в небеса, словно взывая к олимпийским богам о ниспослании хоть крупицы благоразумия его спутникам. Корабль «Ностальгия», обременённый провиантом, механизмами, финансовыми отчётами и теперь ещё титаническими якорями, всё глубже оседал в воду, превращаясь в плавучий символ героического непрагматизма.

Глава 2. Распределение обязанностей, или Кто кого переспорит

Глава 2. Распределение обязанностей, или Кто кого переспорит

Величественный зал дворца Одиссея, где некогда решались судьбы царств и заключались союзы, могущие изменить ход истории, в этот день стал ареной для битвы, способной поколебать сами устои олимпийской власти. Под резным кедровым потолком, украшенным позолоченными сценами былых побед, столпились величайшие герои Эллады, чьи голоса слились в оглушительный диссонанс, достойный хора разгневанных циклопов. Воздух, пропитанный ароматом оливкового масла для светильников и дорогих благовоний, теперь трепетал от энергии, исходящей от собравшихся.

Одиссей, восседая на троне из темного кипариса с видом полководца перед решающей битвой, поднял резной жезл из слоновой кости, призывая к порядку.

– Друзья мои, собратья по оружию, герои, чьи имена вписаны в скрижали истории! Прежде чем наши паруса устремятся к горизонту, унося нас к новым подвигам...

– Мне кажется, или этот стул шатается? – оглушительно перебил Геракл, демонстративно покачивая резную скамью, на которой восседал. Треск дерева, угрожающе расползавшийся по изящным ножкам, прозвучал зловещим аккомпанементом к началу речи предводителя. Слуги у стен замерли в молчаливом ужасе, предвидя неминуемый ремонт дворцовой мебели.

Одиссей, сохраняя ледяное спокойствие, продолжил:

– Как вы знаете из многовекового опыта, любое великое предприятие, будь то осада неприступного города или плавание к неизведанным берегам, требует четкого распределения...

– Распределения силы!» – провозгласил Геракл, поднимая свою дубину так, что она едва не задела люстру. – Я назначаю себя Главным по Силе! И моя первая должностная инструкция – отмена всего скучного.

Он окинул собрание вызывающим взглядом.

– Например, утренних построений. И ночных дежурств. И этого... – он махнул дубиной в сторону Одиссея, – всего этого бесконечного планирования.

Тесей, до этого момента молча изучавший архитектурные особенности зала с выражением легкого пренебрежения к ионийскому стилю, поднялся с достоинством афинского архонта.

– Позволь мне, как человеку, знакомому с принципами логики и государственного управления, внести ясность в этот важный организационный процесс.

Он поправил складки своего безупречно белого хитона.

– Учитывая многогранность предстоящих вызовов, среди которых навигация, картография, корабельная архитектура и стратегическое планирование, я предлагаю ввести объединенную должность Главного штурмана-картографа-архитектора-стратега.

Он произнес это как единое слово, с легким оттенком интеллектуального превосходства в голосе.

– Это же простая математика, – продолжал он, видя недоуменные взгляды. – Четыре должности в одном лице экономят время и ресурсы. Более того...

Тесей развернул перед собой свиток с сложными диаграммами.

– Я подготовил детальный план демократического управления экипажем, основанный на принципах афинской полисной системы.

Его палец, тонкий и указующий, внезапно направился на Аякса, который в этот момент пытался поймать пролетавшую муху.

– Возьмем, к примеру, нашего уважаемого Аякса. Он представляет собой прекрасный пример непросвещенной массы, которая, несомненно, нуждается в мудром руководстве для…

Грохот был оглушительным. Аякс, вскочив с места с энергией разъяренного быка, опрокинул массивный мраморный столик с фруктами и сырами.

– Я масса? Я покажу тебе массу! – прогремел он, сжимая кулаки размером с амфору для вина. Виноград разлетелся по полу, а сыр прилип к сандалии Тесея, что вызвало у последнего выражение крайнего отвращения.

В этот момент раздался мелодичный, слегка насмешливый голос Язона, доносившийся из самого удобного угла зала, где тот устроился со своими счетами и чашей изысканного вина.

– Дорогие мои, а давайте подойдем к вопросу с другой стороны... с финансовой. Шоб всё честно и по-цивилизованному.

Он встал, изящно отряхивая хитон от несуществующих пылинок.

– Давайте не титулы раздавать, а создадим, скажем так, товарищество на вере. У кого доля в деле больше, у того и слово весомее.

Достав свои знаменитые весы, он начал взвешивать невидимые монеты с видом ювелира, оценивающего сокровища Креза.

– Я тут прикинул, моя доля выходит этак на сорок процентов. Я ж и опыт имею, и связи, и вкладываюсь...

– А я могу всех перебить, и тогда я буду главным! – объявил Аякс, снова водружаясь на свое место с таким грохотом, что со стены упал старинный щит одного из предков Одиссея. Медный щит с грохотом покатился по полу, добавив новый звук в симфонию хаоса.

– Это уже вторая разумная идея за сегодня, – одобрительно кивнул Геракл, одобрительно хлопая Аякса по плечу так, что тот едва не слетел со скамьи. – Но давай я буду главным по перебиванию, а ты – моим заместителем. У меня больше опыта в масштабных разрушениях.

Тесей, побледнев, уставился на обоих силачей, словно видел перед собой олицетворение всего, что не так с современным обществом.

– Это прямое нарушение демократических процедур! В моем уставе, раздел четвертый, параграф второй, четко прописано, что физическое насилие не может быть инструментом управления в просвещенном коллективе!

– А в моем уставе прописано, что дубина – лучший аргумент в любом споре, – парировал Геракл, похлопывая по своему оружию с нежностью, с какой иной человек гладит домашнего питомца. – Кстати, предлагаю добавить в повестку вопрос о переименовании корабля в "Летящую Дубину". Это имя внушает уважение и сразу дает понять, с кем имеют дело.

Язон, тем временем, уже успел нарисовать на восковой табличке сложную финансовую схему с процентами, дивидендами и страховыми взносами.

– Коллеги, я, как ваш будущий казначей, могу предложить вам выгодное вложение. Всего пятьдесят драхм – и один процент от всей будущей прибыли ваш! Шо такое Золотое Руно? Это ж только начало, дальше – маршруты, сувениры, экскурсии…

– А если я куплю две акции, я смогу отменять твои скучные приказы? – заинтересованно поинтересовался Геракл, почесывая затылок дубиной.

– Это против базовых принципов управления! – взвизгнул Тесей, в ярости размахивая своим свитком. – В моем трактате "О демократическом мореплавании" четко сказано, что финансовые активы не должны влиять на оперативное командование! Более того...

– А я могу перебить того, кто против! – обрадовался Аякс, снова поднимаясь с грохотом, который заставил вздрогнуть даже Геракла.

Одиссей, наблюдавший за этим спектаклем с лицом человека, несущего на своих плечах все тяготы мира, медленно поднялся. Его тень, удлиненная заходящим солнцем, легла на собравшихся, и в зале на мгновение воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Аякса.

– Выслушайте мое решение, – произнес он, и его голос, тихий, но полный неотвратимости, прорезал воздух подобно острию меча. – После тщательного рассмотрения всех предложений...

Он сделал паузу, встречаясь взглядом с каждым из героев.

– Геракл назначается ответственным за... силовое решение возникающих вопросов.

Геракл триумфально ухмыльнулся и тут же испытал свою новую власть, приказав слуге немедленно принести ему больше вина.

– Тесей будет отвечать за... теоретическое обоснование наших маршрутов и тактики.

Тесей с достоинством кивнул и тут же начал делать пометки на своем свитке, бормоча что-то о «необходимости немедленной разработки регламента силовых решений».

– Язон возглавит... финансовое обеспечение предприятия и ведение бухгалтерской отчетности.

Язон уже доставал свои весы, чтобы взвесить потенциальную выгоду от новой должности, и что-то записывал на своей восковой табличке.

– А Аякс... – Одиссей на мгновение задумался, глядя на самого непредсказуемого члена команды, который в этот момент пытался поймать свою тень, – будет отвечать за поддержание боевого духа экипажа и... физическую сохранность нашего судна.

Аякс нахмурился, переваривая эту информацию.

– А это значит, что я могу...

– Это значит, что собрание окончено! – провозгласил Одиссей, ударяя жезлом о пол с такой силой, что треснула мраморная плита у подножия трона. Звук эхом прокатился по залу, на мгновение ошеломив даже Геракла.

Герои разошлись, каждый удовлетворенный своей новой должностью. Геракл сразу же начал тестировать прочность дверных косяков в зале, Тесей уединился в углу, чтобы составить схему идеального расположения весел на корабле, Язон с горящими глазами подсчитывал потенциальную прибыль от своих новых полномочий, а Аякс... Аякс пытался «поднять боевой дух» перепуганной служанки, громко объясняя ей преимущества своего назначения и случайно сломав при этом вазу с цветами.

Одиссей же остался в опустевшем зале, глядя на треснувший мрамор и размышляя о том, что самые страшные чудовища Средиземноморья могут оказаться безобидными котятами по сравнению с командой величайших героев Эллады, наделенных властью и полномочиями. Где-то вдали уже слышался новый грохот – то ли Геракл проверял прочность корабельного борта на соответствие своему новому статусу, то ли Аякс «поднимал боевой дух» очередного предмета корабельного обихода. Одиссей чувствовал себя так, будто прошел все круги ада, придуманные заскучавшим Аидом для особо несговорчивых героев. Он вздохнул, поднял упавший щит предка и медленно пошел проверять, сколько припасов успел «оптимизировать» Язон за время собрания. Впереди были долгие дни плавания, и царь Итаки с содроганием думал о том, какие еще битвы предстоит выдержать ему на борту собственного корабля.

Глава 3. Проводы, или Прощай, благоразумие!

Глава 3. Проводы, или Прощай, благоразумие!

Великое утро отплытия озарило гавань Итаки светом, достойным кисти самого Апеллеса. Золотистые лучи Гелиоса играли на позолоченных носовых фигурах «Ностальгии», корабля, чье имя Одиссей сумел отстоять с упорством, которого хватило бы на штурм семи Трой. Судно покачивалось на легких волнах, словно нетерпеливый скакун перед стартом, его паруса, сотканные руками придворных мастериц, напоминали облака, спустившиеся с Олимпа. Воздух был наполнен ароматом морской соли, свежесмоленых канатов и дорогих благовоний, на использовании которых Язон настоял для «создания правильного впечатления у будущих деловых партнеров».

По приказу Одиссея весь экипаж был построен на главной палубе. Простые матросы, подобранные по принципу «выживет в любом аду», стояли, сбившись в кучу, с лицами, выражавшими смирение с судьбой. Двое из них, старые морские волки, перешептывались в строю, косясь на могучую фигуру Геракла.

– Слышь, а ты в курсе, что этот, Геракл, однажды конюшни чистил? – шепнул один, самый щуплый, с лицом, изъеденным солью.

– Ну и что? – отозвался второй, пошире в плечах, но с таким же настороженным взглядом.

– А то, что он их не чистил. Он реку повернул. Целую реку. Представляешь, что он с кораблем сделает, если ему что-то не понравится?

– Типун тебе на язык, – второй сплюнул за борт. – Но на всякий случай держись подальше от борта, где он стоит.

Перед ними, лицом к матросам и спиной к берегу, застыла пятерка легенд. Они стояли в парадных доспехах, с начищенными до ослепительного блеска медальонами, и вид их был величественным.

На холме, уступами спускавшемся к морю, толпились жители Итаки. Они бросали в сторону корабля полевые цветы и шептались, глядя на фигуру в пурпурном плаще на палубе.

– Опять поплыл… Бедная Пенелопа опять будет ждать, – неслось из толпы, и в этих словах слышалась привычная, почти родственная жалость.

Пенелопа, не проронив ни слезинки, с привычной деловитостью вручила мужу плотный свёрток.

– Прочтёшь в дороге, – тихо сказала она. – Там кое-что о Геракле. И новая партия гобеленов. На подарки местным царькам, чтобы меньше дрались. – Она помолчала и добавила: – А ещё там свиток от тётушки Климены. Она просила передать, что если встретишь её бывшего – не убивай сразу. Сначала выслушай. Он, конечно, козёл, но обещал вернуть долг.

Одиссей вздохнул с таким выражением, будто наличие у тётушки Климены бывшего мужа, который должен денег и одновременно заслуживает убийства, было совершенно естественным дополнением к подготовке великого плавания.

Телемах же, с горящими глазами, протянул отцу объёмистый труд толщиной в добрый локоть.

– Отец, мой трактат о моральных устоях мореплавателя! Пусть он станет вашим путеводителем! – он попытался вложить свиток в руку Одиссея и одновременно заглянуть ему в глаза с выражением глубочайшей сыновней заботы. – И помни, отец, главное – не поддавайся гневу. Всегда считай до десяти, прежде чем…

– Телемах, – перебил Одиссей с той особенной отеческой интонацией, которая означает одновременно «я тебя люблю» и «замолчи, ради богов», – я двадцать лет воевал. Я знаю, как считать.

Он принял трактат с благосклонной улыбкой отца, который гордится сыном, даже не читая его трудов. Через минуту, отдавая первые распоряжения по построению, он «случайно» поставил его на причал и «забыл» там. Вместе с надеждами Телемаха на то, что отец наконец-то прислушается к советам.

Одиссей стоял, держа в руках свиток с речью и корабельным уставом. Его взгляд скользил по лицам товарищей, и в голове невольно всплывали мысли, которые он никогда не произнес бы вслух.

«Интересно, Геракл понимает хоть слово из того, что я сейчас скажу, или просто ждет команды „жрать и бить"? – подумал он, глядя на напряженные мышцы великого силача. – Судя по выражению лица – ждет. Но хотя бы ради этого стоило плыть».

Геракл, поймав на себе взгляд Одиссея, вытянулся еще больше. Его мысли, напротив, были просты и величественны, как удар дубиной: «Как он красиво говорит! Наверное, и в бою так же ловко врагов словами запутывает. Я бы не смог. Я лучше дубиной».

Тесей стоял, впитывая каждой клеточкой утренний бриз. Его сердце пело от восторга. «Наконец-то настоящая жизнь! – ликовал он. – Никаких предсказуемых аллей, только горизонт, полный тайн! А эти лица… Одиссей – ум, Геракл – сила, Язон – хитрость, Аякс – стойкость. Идеальный треугольник! Я – замыкающий гармонию. Красота!»

Язон, сохраняя на лице маску почтительного внимания, внутри уже подсчитывал потенциальную прибыль. «Шикарный вид! – ликовала его коммерческая душа. – Не в конторе, а в открытом море, где каждый новый берег – новые возможности! И команда! Да они что, не видят, сколько сами стоят? Легенды ходячие, готовые бренды!» Он покосился на Аякса, чье лицо выражало суровую решимость, и мысленно добавил: «С таким лицом только пугалом в поле стоять. Но если его правильно одеть и научить улыбаться – клиенты повалят. Суровость нынче в моде. Надо будет проработать этот момент».

Аякс, чувствуя на себе чей-то взгляд, сжал кулаки. Его распирало от нетерпения. «Наконец-то! – рвалась его душа. – Долой разговоры! Я рвусь в бой! Пусть ветер бьёт в лицо, а под килем бушуют настоящие волны…» Мысли на мгновение отлетели к быстрой, как ветер, Аталанте. «Вот бы она сейчас увидела меня». Он выпрямился, глядя на горизонт, и покосился на Язона, который что-то строчил на своих табличках. «Этот опять подсчитывает. Интересно, он вообще спать ложится или так и дремлет с табличками? Надо будет потом спросить, не хочет ли он инвестировать в производство копий… нет, лучше сначала дождаться битвы».

Одиссей развернул свиток. Его голос, твердый и ясный, прозвучал над замершей бухтой. Он говорил о долге, о славе, о новом эпосе, который они напишут вместе. Речь была краткой, воодушевляющей и деловой. Он заканчивал, подняв руку в риторическом жесте: «…и да помогут нам боги в этом благом…»

Он не успел договорить. Геракл, переполненный эмоциями от выступления и общего подъема, не смог сдержаться. Желая выразить одобрение, он громогласно рявкнул «УРА!» и в порыве чувств потряс своей дубиной, лежавшей на плече.

Раздался оглушительный треск. Конец дубины зацепил основание только что установленной грот-мачты. Дерево с хрустом сломалось пополам, и верхняя часть с парусом, словно подкошенная, рухнула на палубу, едва не придавив пару матросов.

На палубе воцарилась мертвая тишина. Матросы замерли, глядя на обломки. Тот самый щуплый, что перешептывался в строю, медленно повернулся к товарищу и одними губами произнес: «Я же предупреждал».

Потом, словно по команде, всё пришло в движение: забегали люди, послышались крики, кто-то бросился спасать парус, кто-то уже переругивался из-за обломков.

Аякс первым нарушил оцепенение героев. Он мрачно посмотрел на рухнувшую мачту, перевел взгляд на Геракла, который с недоумением разглядывал свою дубину, и процедил сквозь зубы:

– В Спарте за такое бьют копьем по шлему. Для ясности.

Тесей, уже доставший откуда-то циркуль и линейку, склонился над обломками с видом человека, который только что получил интереснейшую задачу.

– Не волнуйтесь, – пробормотал он, быстро чертя что-то на палубе, – я быстро рассчитаю оптимальную длину новой мачты с учетом динамических нагрузок и коэффициента прочности… – Он поднял голову, сияя. – Это даже интереснее, чем лабиринты!

Язон, оттащив подальше свои таблички от летящих щепок, склонился к Одиссею и зашептал с выражением делового человека, увидевшего возможность там, где остальные видят только катастрофу:

– Одиссей, слушай… А может, не будем чинить? Продадим сувениры из обломков! «Щепка от той самой мачты, которую сломал сам Геракл!» Люди такое любят. Я уже вижу ценник. Мы не просто мачту потеряем, мы…

– Язон, – Одиссей закрыл лицо рукой, – помолчи. Просто помолчи.

С холма донесся дружный вздох – жители Итаки переглянулись с пониманием.

– Ну вот, понеслось… – прошептал кто-то в толпе. – Смотри-ка, это ж Геракл, что льва голыми руками задушил. Теперь ясно, откуда скрежет.

Среди этой суматохи недвижно стояли двое. Старый моряк Меланф, лицо которого напоминало смятую морскую карту, сокрушённо провёл ладонью по лбу.

– Ну, началось. Я же говорил. Не прошло и часа, как мы отчалили, а этот дуболом одноклеточный уже корабль на запчасти разбирает. На чём плыть будем? На щепках и твоих розовых соплях?

– Ну откуда в тебе столько пессимизма, Меланф? – фыркнул молодой Левк, но глаза его всё ещё сияли. – Смотри, какая мощь! Он же не со зла, он от избытка чувств! Мачта – ерунда! Это знак, что всё старое позади!

– Я не пессимист, – мрачно поправил его старик, глядя, как Аякс швыряет обломок за борт. – Я просто знаю, что вы тут все, от капитана до юнги, всё прое… провалите. «От избытка чувств» мне два зуба выбило, когда на «Арго» плыл. А сейчас… эта «мощь» ещё и якорь вырвет, чтобы кинуть им в тех дельфинов.

Левк задумался, глядя на Геракла, который уже радостно размахивал дубиной, приветствуя показавшуюся вдали стаю.

– Меланф, – спросил он тихо, – а вдруг они правда великие? Вдруг всё получится?

Меланф сплюнул за борт и принялся распутывать обрывок каната.

– Получится, – буркнул он. – У них всё получается. Только не то, что планировали. И не с теми последствиями. Иди лучше канаты проверь, пока этот… герой… их на удочку не пустил.

Левк убежал, но через минуту вернулся, запыхавшийся и круглоглазый.

– Меланф! Там Геракл дельфинам дубиной машет! Они, кажется, обиделись и уплыли!

Меланф, не оборачиваясь, продолжил возиться с канатом.

– Повезло дельфинам, – изрек он после паузы. – Им уплыть можно. А нам – нет.

И словно в подтверждение его слов, с носа донёсся радостный рёв Геракла и глухой удар – будто бы кто-то уже начал отвязывать шлюпку, чтобы подплыть к дельфинам поближе.

Торжественный миг рассыпался в прах, уступив место привычной суматохе. В глазах провожающих мелькнуло смирение: они вспомнили, с кем имеют дело – с теми, чьи подвиги заставляли стынуть кровь, а присутствие – срочно искать смолу и новые канаты.

Где-то высоко над облаками, в сияющих чертогах Олимпа, Зевс оторвался от чаши с нектаром и толкнул локтем Геру.

– Смотри, дорогая, – кивнул он в хрустальную сферу, где отражалась бухта Итаки. – Тот самый, который льва задушил, только что сломал собственную мачту. А ведь даже не отплыли еще.

Гера, лениво поправив диадему, закатила глаза.

– Зевс, я это видела. Мы это видим уже в третий раз. Можно я пойду? У меня встреча с Иридой.

– Сиди, – Громовержец довольно улыбнулся. – Это только начинается. Я чувствую, эта история будет веселой.

Корабль «Ностальгия» – название, которое Одиссей протащил единоличным указом, пока все спорили о должностях, – наконец-то отчалил под аккомпанемент ворчания Одиссея, дававшего указания по ремонту, и радостного рева Геракла, который уже целился дубиной в пролетавшую мимо чайку, явно принимая ее за особенно опасного противника.

– Геракл, брось эту чайку! – донеслось с кормы. – Это не чайка, это альбатрос! Они мстят!

– А пусть мстят! – радостно отозвался Геракл. – Я готов!

Занавес. Тьфу, то есть паруса, какие от них остались, наполнились ветром.

Глава 4. Первый день, или Почему Гераклу нельзя быть интендантом

Глава 4. Первый день, или Почему Гераклу нельзя быть интендантом

Великое плавание началось с того великого спокойствия, что бывает только в первые часы после отплытия, когда берег уже скрылся в дымчатой дымке горизонта, а все бури и циклопы еще надежно спрятаны за линией грядущего дня. «Ностальгия» плавно скользила по зеркальной поверхности моря, оставляя за собой аккуратный, как по линейке, пенящийся след. Воздух, напоенный солеными ароматами свободы и свежей смолы, казался вкуснее любого вина. Матросы, позабыв на время о своей обычной суровости, лениво переговаривались, ловя солнце загорелыми лицами и строя радужные планы насчет ужина. Сам Одиссей, облокотившись на планшир, позволял себе редкую минуту оптимизма. Его стратегический гений, казалось, наконец восторжествовал: корабль был на воде, команда – в сборе, и даже Геракл вел себя на удивление смирно, увлеченно наблюдая за игрой дельфинов у самого форштевня. Казалось, сами боги благословили это предприятие.

Идиллию нарушил лишь закономерный ход времени – приближение вечера и, как следствие, насущный вопрос о пропитании многолюдного экипажа. Одиссей, чей организационный гений не знал отдыха, решил подойти к делу с истинно царской мудростью. Увидев Геракла, который от скуки начал невинно теребить пальцами медную заклепку на борту, угрожая вырвать ее вместе с куском обшивки, царь Итаки поспешил найти своему могущественному другу достойное занятие.

– Друг мой Геракл, – возгласил он, подходя к силачу с видом, полным доверия и отеческой заботы. – На твои могучие плечи я возлагаю ответственнейшую миссию. Отныне ты – верховный распорядитель корабельных трапез! В твоих руках – моральный дух и физическая крепость нашей команды! Раздели пищу меж спутниками по-братски, дабы никто не ушел обиженным или, что хуже, голодным.

Геракл встретил это известие с той серьезностью, с какой обычно приступал к очистке авгиевых конюшен. Его чело прояснилось, взгляд наполнился сознанием великой ответственности. Кивнув с непоколебимой решимостью и оставив, наконец-то в покое несчастную заклепку, он направился к святая святых – импровизированной кладовой, где в строгом порядке были уложены бочки с сухарями, амфоры с маслом и вином, мешки с вяленым мясом и прочие съестные сокровища.

Команда с почтительным любопытством наблюдала за действиями нового «интенданта». Первым объектом его внимания стала дубовая бочка, доверху наполненная румяными сухарями – основой рациона любого уважающего себя морехода. Геракл обстоятельно обошел ее кругом, сдвинул с места одним мизинцем, оценивая вес, и нахмурился. В его геройском сознании созрел неотвратимый логический вывод: пища, предназначенная для героев, должна быть не только питательной, но и, прежде всего, добротной. А как проверить добротность? Единственным достойным и проверенным методом.

– Надо испытать их на прочность, – провозгласил он команде, которая замерла в смутном предчувствии. – Хлипкий сухарь – плохой сухарь!

Не дав никому опомниться, сын Зевса с легкостью, небрежной и оттого еще более ужасающей, взмахнул своей знаменитой дубиной и обрушил ее на бочку с коротким, деловым ударом.

Раздался звук, напоминающий одновременный хруст тысячи тонких костей. Дубовые клепки разлетелись щепками, а от содержимого бочки осталась лишь золотистая пыль, медленно оседавшая на палубу, образуя причудливые узоры, похожие на карту неизвестных земель. Геракл с удовлетворением растер пальцами щепоть получившегося порошка.

– Хрупкие! – заключил он с одобрением в голосе. – А значит, свежие. Отменного качества.

На палубе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь плеском волн. Матросы смотрели на место, где еще минуту назад была их вечерняя трапеза, с немым укором. Но Геракл, воодушевленный первым успехом, уже переместился к ряду глиняных питосов, туго перепоясанных веревками и залитых сверху воском. В одном из них, как знал каждый на корабле, хранилось вино – не нектар богов, но старый, выдержанный напиток, способный скрасить тяготы долгого плавания.

– А теперь проверим сосуды, – прогремел герой. – Ненадежная амфора – прямая угроза ценной влаге!

– Геракл, постой! – хотел крикнуть Одиссей, но было уже поздно. Дубина, описывая в воздухе изящную дугу, со звоном встретилась с глиняным боком питоса. Сосуд, не предназначенный для подобных испытаний, ответил на удар мелодичным, почти музыкальным звоном – и рассыпался на тысячи черепков. Темно–рубиновое вино с шипением хлынуло на палубу, образуя быстро растущее озерцо, в котором с удивлением отражалось вечернее небо.

– Ну вот, – проворчал Меланф, глядя на винное озеро. – Я же говорил. С этим составом нам не до новых земель – до завтрака бы дожить.

– И опять ты со своим пессимизмом! – попытался улыбнуться Левк, но его взгляд тоскливо скользнул по крошке сухарей. – Это… это просто испытание! Как в мифах! – Испытание на то, как не сдохнуть с голоду в первый же день, – буркнул Меланф, уже роясь в своём поясе в поисках спрятанной краюхи.

На этот раз тишина была оглушительной. Команда замерла, созерцая эту аллегорию тщетности надежд. Вечерний бриз донес до них лишь густой, сладковатый аромат испаряющегося вина. Ужин был официально отменен, так и не успев начаться. Вместо него матросам предлагалось предаться философским размышлениям о бренности бытия и несовершенстве мироздания, где даже простой сухарь не может пережить случайного прикосновения легенды.

Геракл, наконец, ощутил на себе тяжесть десятков пар глаз, в которых читалось не восхищение, а голодное недоумение, граничащее с укором. Он окинул взглядом результаты своего труда: щепу, крошку и лужу дорогого вина. Впервые за этот день на его простодушном лице появилась тень сомнения. Могучий разум героя, привыкший к ясным и недвусмысленным решениям, столкнулся с загадкой: он действовал с наилучшими намерениями, следуя железной логике проверки качества, но результат почему-то не вызывал всеобщего ликования.

Сдвинув свои знаменитые богатырские брови в глубокомысленной складке, Геракл тяжело зашагал по палубе в поисках совета. Его взгляд упал на Язона, который, уединившись у борта, с калькуляторной точностью пересчитывал на абаке какие–то монеты, словно ритуальные заклинания, призванные умножить капитал.

– Язон, – обратился к нему Геракл, голос которого звучал задумчиво и почти растерянно. – Скажи, как герой герою… Я ведь все сделал правильно? Проверил и пищу, и сосуды на прочность. Все оказалось… не слишком прочным. Так почему же они смотрят на меня, будто я раздавил не бочку, а их последнюю надежду?

Язон медленно поднял голову. Его цепкий, как крючок торговца, взгляд скользнул по щепкам, по крошке, по винной луже, и в его глазах вспыхнул не упрек, а живой, неподдельный коммерческий интерес. Он положил свою холеную руку на могучий бицепс Геракла с видом мудрого ментора.

– Геракл, братец мой, – заговорил он сладковато–снисходительным тоном, – сила твоя – это, конечно, великий дар. Шоб я так жил, это ж чистый актив! Но в хозяйственных вопросах, золотой мой, главное – не проверять, а сохранять. Сохранять, понимаешь? Вот смотри: разбил амфору – убыток. Рассыпал сухари – еще убыток. А если б ты их… сохранил, – Язон многозначительно поднял палец, – то их можно было бы не съесть, а, скажем, выгодно обменять на следующем острове на что-нибудь ценное! Или сдать как антиквариат! Твоя сила, Гер, должна не уничтожать товар, а… так сказать, обеспечивать его безопасность. Чтобы никто чужой не украл и не разбил раньше нас.

Геракл слушал, и в его глазах медленно, как далекий корабль в тумане, начинала проступать новая, незнакомая мысль. Он, хоть и не до конца поняв урок Язона, всё же ощутил тяжёлый груз ответственности и десятки голодных взглядов, впившихся ему в спину. В его геройской душе созрело простое и величественное решение: если он лишил команду ужина, то он же его и вернёт. С решимостью, достойной борьбы с Немейским львом, он направился к шлюпке.

– Я исправлю положение! – провозгласил он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. – Команда будет накормлена!

Одиссей, только что закончивший вырезать новую статью устава, поднял голову с выражением лица, на котором ужас боролся с научным интересом. – Геракл, подожди, может, не надо…

Но было поздно. Геракл, не утруждая себя спуском шлюпки на воду, одним прыжком преодолел борт и с грохотом, от которого «Ностальгия» болезненно качнулась, оказался на утлой лодчонке. Он даже не взял удочку – зачем, когда есть проверенный метод? Прицелившись в косяк серебристой рыбы, мелькнувший у поверхности, Геракл занес свою дубину.

Удар о воду напоминал взрыв. В воздух взметнулся столб воды высотой с мачту, обрушившись на палубу долгожданным, но совершенно несвоевременным ливнем. На «Ностальгию» посыпался дождь из оглушённой, переломанной и до смерти перепуганной морской живности. Вместе с несколькими десятками рыб на головы матросам свалились три краба, одна морская звезда и чрезвычайно недовольный осьминог, который, едва опомнившись, вцепился щупальцами в лицо ближайшему юнге с мстительной яростью Посейдона.

Шлюпка же, не выдержав обратной волны и героического веса, благополучно пошла ко дну. Геракл, по пояс в воде, с гордостью поднял над головой единственный трофей – огромного тунца, смотрящего в небо стеклянным, полным немого укора взглядом.

– Ужин! – прогремел он, бросая полуторацентнеровую тушу на палубу, где она с глухим стуком придавила ту самую сухарную пыль.

Наступила новая тишина, на этот раз созерцательная. Команда смотрела на мокрый, кишащий мелкой живностью борт, на орущего юнгу с осьминогом на голове и на гигантскую рыбу, разделывать которую можно было только топором. Аппетит как-то разом пропал у всех.

– Я же говорил, — донёсся с кормы усталый голос Меланфа. — Я не пессимист... Теперь у нас есть рыба, которую не приготовить, лодка, которой нет, и осьминог в команде. Начало, бл…, эпическое.

Тем временем Одиссей, зажав виски пальцами, вносил в свой безупречный корабельный устав первую, горькую и жизненно необходимую поправку. Кричащими буквами на свежем воске было выведено: «Статья 1. Контроль качества провизии и имущества осуществляется исключительно визуальным и органолептическим методами. Любые силовые воздействия, в частности применение дубин, молотов, таранов и попыток разорвать предмет руками, категорически ЗАПРЕЩЕНЫ под страхом оставления без ужина».

Геракл, узнав о новом правиле, лишь развел руками. Он так и не понял, в чем именно состояла его ошибка, но доверял мудрости Одиссея и странной, но убедительной логике Язона.

Поздней ночью, когда на палубе воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь храпом Геракла и шёпотом матросов, торгующихся с Язоном за горсть чечевицы, Одиссей спустился в свою каюту. Усталость дня давила на плечи тяжелее доспехов. Вспомнив о свёртке, который вручила ему Пенелопа, он развязал кожаные завязки.

Там лежали аккуратно сложенные гобелены для подарков царькам, несколько свитков с мудрыми советами по управлению… и плоский деревянный ларечек. Одиссей открыл его. Внутри, на мягкой шерстяной подкладке, лежали не золото и не драгоценности. Там рядами, как стрелы в колчане, покоились странные на вид, темно-коричневые, толщиной в два пальца сухари. Они выглядели неаппетитно, но невероятно солидно. К ларцу была привязана маленькая вощёная табличка с изящным почерком жены:

«Одиссей, милый. Держи про запас. Мой особый рецепт: мука, мёд, орехи и слезы надежды. Я называю их «Анти-Геракл». Пробовала бить по ним молотом – молот сломался. Пусть едят герои. И пусть их челюсти помнят дом. Люблю. П.»

Под сухарями лежала ещё одна табличка, побольше, с простейшими пиктограммами, нарисованными так, чтобы понять мог даже ребёнок. Или полубог. На ней было изображено:

Сухарь ––> Рот. (Красный крест на изображении дубины).Амфора ––> Кубок. (Тот же красный крест на дубине).Сердечко.Одиссей долго смотрел на этот примитивный, гениальный мануал, потом на неубиваемые сухари. Горькая усмешка медленно сползла с его лица, сменившись теплотой и облегчением. Он вышел на палубу, подошел к дремлющему у мачты вахтенному и молча сунул ему в руку два этих каменных хлебца.

— От царицы. На пробу, — тихо сказал Одиссей. Матрос неуверенно ковырнул сухарь ногтем, затем попробовал укусить. Раздался звук, будто грызли камень. На лице моряка появилось выражение глубочайшего уважения. — Царица… она знала, — с благоговением прошептал он.

Одиссей кивнул, глядя на тёмный горизонт. Да, знала. Пока он водил корабли, она управляла миром. И, возможно, её простые, неразрушимые истины были надежнее любой его стратегии. Он вернулся в каюту, оставив дверь открытой, чтобы слышать море. Впервые за этот долгий день его лицо озарила не ироничная, а самая что ни на есть настоящая, спокойная улыбка. Путешествие только началось, но дом уже был здесь, с ним, в виде ларца с несъедобными, невероятно прочными сухарями.

Глава 5. Ночной кошмар, или Сосед по каюте храпит

Глава 5. Ночной кошмар, или Сосед по каюте храпит

Наступила первая ночь великого плавания, и море, утомленное дневным солнцем, раскинулось вокруг корабля темной бархатной пеленой, усыпанной бесчисленными серебряными искрами звезд. «Ностальгия», подчиняясь легкому дыханию ночного бриза, мерно покачивалась на едва заметной зыби, а ее снасти, освобожденные от дневного напряжения, издавали тихие, убаюкивающие скрипы, сливавшиеся в единую мелодию морского покоя. Воздух, еще хранивший дневное тепло, был напоен запахами смолы, соленых брызг и едва уловимой свежести, приходящей с далеких, невидимых берегов.

В своей каюте, освещенной трепетным пламенем масляной лампы, Одиссей, наконец, обрел долгожданное уединение. Отложив в сторону испещренные письменами свитки и сбросив с плеч пурпурный плащ, он погрузился в размышления, глядя на дрожащий световой круг на потолке. Несмотря на все дневные перипетии и разрушительный энтузиазм спутников, его охватывало чувство глубокого, почти отеческого удовлетворения. Корабль был в море, курс взят, и даже самый отчаянный хаос, казалось, поддавался упорядочиванию благодаря мудрому расписанию, которое он, как искусный архитектор, выстроил для этого плавания. Он размышлял о преимуществах строгого регламента, о том, как сама структура, воплощенная в табличках с расписанием вахт и обязанностей, способна обуздать любую стихию, даже стихию героического безрассудства. В этих мыслях было не только тщеславие стратега, но и спокойная уверенность человека, вернувшегося в свою стихию, где каждый шквал можно предугадать, а каждого циклопа – перехитрить. Приготовившись к долгожданному отдыху, он погасил светильник, и каюта погрузилась в мягкие, гостеприимные объятия ночи, обещая забвение и восстановление сил для грядущих свершений.

Первым признаком надвигающейся катастрофы стал низкий, едва различимый гул, вплетшийся в симфонию ночных звуков подобно басовой струне, неведомо кем затронутой в оркестре. Одиссей, уже находившийся на грани сна, принял этот звук за отголосок далекого шторма или шум морских течений, омывающих корпус судна. Однако вскоре гул начал набирать силу, превращаясь в раскатистые вибрации, которые проникали сквозь деревянные переборки и наполняли каюту ощутимым физическим присутствием. Царь Итаки, все еще цепляясь за остатки надежды, приписал это явление обыкновенному храпу, неизбежному спутнику любого многолюдного плавания, и лишь перевернулся на другой бок, пытаясь сохранить хрупкую нить сна. Но когда последовал новый звуковой удар, заставивший задрожать медную застежку его дорожного сундука, в сознании Одиссея с ужасающей ясностью вспыхнула мысль о соседстве с каютой, занимаемой сыном Зевса. С каждой новой минутой звуковое явление нарастало, обретая поистине эпические масштабы, заполняя собою все пространство корабля и превращая ночной покой в невыносимое испытание для слуха и нервов.

Вскоре по всему кораблю началось движение, свидетельствующее о всеобщем смятении. Матросы, сорвавшись с своих коек, в беспорядке высыпали на палубу, охваченные суеверным ужасом. Перешептываясь и крестясь, они вглядывались в темные воды, ожидая появления гигантского кальмара или многоголовой гидры, ибо лишь чудовищные существа, рожденные в пучине, могли издавать столь ужасающие звуки. Некоторые из более опытных моряков тщетно пытались успокоить товарищей, указывая на безмятежность морской глади и ясное звездное небо, но их доводы тонули в нарастающей панике.

Среди обезумевших матросов, которые тыкали пальцами в тёмную воду в поисках морского змея, стояли двое. Меланф, прислонившись к борту, смотрел на эту суету с таким выражением лица, будто наблюдал, как дети пытаются засунуть бога войны в амфору.

– Ну вот, пиз… кабздец, – спокойно констатировал он. – Даже ночью от этих идиотов покоя нет. Идиоты бл… ин.

– Меланф, ну сколько можно! – Левк попытался укорить его, но сам невольно прикрывал уши ладонями от оглушительных раскатов. – Опять ты со своим пессимизмом! Может, это и правда какое-нибудь древнее чудище! Это же легенда!

– Я не пессимист, – огрызнулся старик, сплевывая за борт. – Чудище. Да это Геракл сопит, балбес. У него в ноздрях, я уверен, застряли сразу две гарпии, и они сейчас дерутся.

Тем временем Язон, чья коммерческая жилка пробуждалась при любых обстоятельствах, быстро оценив ситуацию и спрос на хоть какое–то спасение от адского грохота, он уже рылся в своем сундуке, извлекая оттуда партию восковых свечей и мягкой шерсти. С ловкостью уличного торговца он принялся изготовлять примитивные беруши, которые с важным видом предлагал перепуганным матросам как «защитные средства от морских сирен последней модели», устанавливая на них цену, втрое превышающую обычную, ссылаясь на эксклюзивность и срочность поставки.

Меланф только фыркнул.

– Смотри-ка, акула полосатая проснулась, – буркнул он, не отрывая взгляда от горизонта. – Чует, где наживу содрать. Опять эту ерунду впаривает. «От морских сирен», бляха. От этой «сирены» в каюте номер четыре не спасёт даже если голову в бочку с воском засунуть.

– Больше оптимизма, брат! – Левк, сам морщась от шума, попытался сохранить бодрость. – Он же пытается помочь! Инновации!

– Ладно. Все равно ничего путного из этой хе … ерунды не выйдет. Или воск растает у него в ушах от храпа, или он сам эти «беруши» в тридорога продаст, а нам скажет, что они «кончились». Или Геракл, проснувшись, примет их за закуску к завтраку и съест.

Между тем сам Одиссей, отчаявшись обрести спасение в бегстве на палубу, где царила не меньшая сумятица, предался отчаянным попыткам защитить свой слух от всепроникающего грохота. Вспомнив испытанное средство против губительных песнопений морских сирен, он раздобыл кусок корабельного воска и тщательно утрамбовал им свои ушные проходы. Однако то, что некогда спасало от божественных голосов, оказалось бессильным против земного, но поистине титанического храпа. Звук, обладая необъяснимой проникающей силой, продолжал достигать его сознания, теперь превратившись в приглушенный, но оттого не менее мучительный гул, будто бы целый Олимп переругивался у него в голове.

Не оставляя надежды, хитроумный царь принялся экспериментировать с иными материалами, обнаружившимися в его каюте. Клочья овечьей шерсти, предназначенные для починки одежды, пуховые перья из подушки и даже кусок пробки от амфоры с дорогим вином поочередно выполняли роль затычек, но ни один из этих материалов не мог противостоять акустическому натиску. Храп, подобный далекому землетрясению, проходил сквозь все преграды, игнорируя усилия смертного разума.

И тогда в измученной душе Одиссея начало вызревать отчаянное намерение, граничащее с безумием, – под каким-нибудь благовидным предлогом проникнуть в каюту Геракла и прервать сие стихийное бедствие, рискуя пробудить самого виновника. Он уже представлял себе, как нечаянно уронит тяжелый предмет или затеет срочный ночной совет, однако мысль о том, каким мог быть гнев разбуженного сына Зевса, заставляла его откладывать этот рискованный план, обрекая на продолжение акустической пытки.

В конце концов, Одиссей вынужден был покинуть свою каюту и выйти на палубу, где властвовали ночной ветер и холодные звезды. Медленно прохаживаясь по скрипящим доскам, он вслушивался в оглушительные раскаты, доносившиеся из каюты Геракла, и в его душе рождались горькие размышления о причудах судьбы. Он вспоминал сладкоголосых Сирен, чьи песни увлекали мореплавателей на острые скалы, и чары коварной Цирцеи, превращавшей людей в свиней. Перед его мысленным взором вставали свирепая Сцилла, вырывавшая из проходящих кораблей по шести человек сразу, и всепоглощающая Харибда, трижды за день поглощавшая морские воды. Все эти опасности он сумел преодолеть благодаря своему хитроумию и предусмотрительности, найдя уязвимость в каждой угрозе и обернув силу врагов против них самих.

Теперь же его величайшим испытанием становился безобидный на вид союзник, чей ночной отдых оборачивался настоящим бедствием для всего корабля. Железная воля, выдержавшая десятилетнюю осаду Трои, оказалась бессильной перед обыкновенным храпом. Хитроумные планы, не раз спасавшие его и его спутников, рассыпались в прах перед этой простой физиологической особенностью организма. Одиссей с горечью осознавал, что существуют испытания, которые невозможно предусмотреть никакими, даже самыми совершенными, планами. Никакая стратегия не могла предсказать, что величайшая угроза плаванию скроется не в пучине морской и не в гневе богов, а в мирно спящем герое, чье дыхание обладало силой урагана.

Когда на востоке показалась первая алая полоса зари, знаменующая окончание долгой и мучительной ночи, Одиссей все еще стоял у борта, опираясь на деревянные перила усталыми руками. Его лицо, освещенное холодным светом наступающего утра, носило отпечаток глубокого изнеможения, глаза покраснели и воспалились от бессонницы, а в душе царила горькая пустота, сравнимая лишь с поражением в великой битве. Первые лучи солнца осветили палубу, на которой в беспорядке лежали измученные члены команды, пытавшиеся хоть ненадолго сомкнуть глаза перед началом нового дня.

В это время дверь каюты Геракла с грохотом распахнулась, и на палубе появился сам виновник ночного бедствия. Сын Зевса вышел, потягиваясь своими могучими конечностями и вдыхая полной грудью свежий морской воздух. Его лицо сияло удовлетворением, глаза блестели здоровым блеском, а на устах играла безмятежная улыбка человека, прекрасно выспавшегося и готового к новым подвигам. Он с искренним удивлением оглядывал изможденные лица товарищей, совершенно не понимая причины всеобщей усталости.

Вся команда корабля представляла собой в это утро поистине жалкое зрелище. Матросы передвигались по палубе с закрытыми глазами, натыкаясь на снасти и друг на друга, их движения были медленными и неуверенными. Даже всегда безупречный Тесей стоял, прислонившись к мачте, с растрепанными волосами и отсутствующим взглядом, а Язон, обычно такой предприимчивый, безучастно смотрел на свои весы, не находя в себе сил даже для подсчета потенциальных убытков. Воздух на корабле был наполнен тихими стонами и вздохами, создавая атмосферу всеобщего упадка, столь не соответствующую началу нового дня в великом плавании.

Когда первые лучи утреннего солнца окончательно разогнали ночные тени, Одиссей, превозмогая смертельную усталость, удалился в свою каюту с твердым намерением исправить катастрофическое положение. Достав свои знаменитые восковые таблички, он с беспрецедентной решимостью принялся за пересмотр корабельного расписания. Его стилус быстро вычерчивал новые схемы вахт и дежурств, создавая сложную систему смен, призванную обеспечить экипажу хоть какую–то возможность отдыха. Особое внимание было уделено распределению ночных сторожей, чьи посты теперь выстраивались согласно тщательно продуманной дистанции от источника постоянной опасности.

В результате этих срочных преобразований в корабельный устав было введено новое положение о "ночной вахте на носовой части судна", формулировка которой достаточно прозрачно намекала на необходимость максимального удаления от каюты, занимаемой сыном Зевса. Этот стратегический маневр позволял хотя бы части команды наслаждаться относительной тишиной, в то время как другие несли службу в эпицентре акустического бедствия, сменяя друг друга согласно мудро составленному графику.

Новое расписание, прибитое к мачте, вызвало не тихий ажиотаж, а гробовое молчание. Матросы с воспалёнными глазами вглядывались в зловещие строчки. Надпись «ВАХТА «ТИШИНА» (ночь, корма)» сияла на свежем воске, будто обещая рай. Прямо под ней, будто насмешка, коряво было нацарапано: «ВАХТА «ГЕРАКЛ» (ночь, нос). Смена – полчаса. Выжившим – двойная порция каши».

Язон, свежий и бодрый, похаживал рядом, поглаживая бородку.

– Что, друзья мои? Не спится? – завёл он сладковатую речь. – Понимаю, всем хочется отдохнуть, набраться сил для будущих подвигов. Но ресурс, как говорится, ограничен! Мест на «Тишине» – раз-два и обчёлся. Поэтому… объявляю аукцион! Право на спокойную ночь – тому, кто больше ценит свой сон и, соответственно, готов за него заплатить. Стартовая цена – серебряная драхма за смену. Кто больше?

Меланф, стоявший в толпе, сухо кашлянул.

– Опять этот торгаш воздух продаёт, – прошипел он в сторону Левка. – Смотри-ка, место подальше от кашляющего вулкана уже втридорога. Скоро и воздух на палубе по весу взвешивать начнёт. «Эксклюзивный, с нотками соли и свободы, не пахнет Гераклом».

– Не будь таким, брат! – Левк попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Он же создаёт рынок! Это двигатель прогресса! Может, мне одну вахту купить? Для пробы…

– Прогресса, – безжизненно повторил Меланф. – Ладно. Два к одному, что опять фигня будет. Или он сам себе все тихие места скупит через подставных лиц. Или выяснится, что на корме Тесей ночами формулы бормочет и циркулем по доске скребёт. Или тот, кто купит место, проспит свою вахту, а его за это к мачте привяжут. Спорим?

В этот момент Язон ловко подхватил взгляд Левка.

– А вот и молодой энтузиаст! Чувствуется, человек ценит качественный отдых! Для тебя, как для перспективного клиента, особая цена – две драхмы! И место у самого края, под самые сладкие звуки моря!

Левк потупился, копаясь в пустом кошельке. Меланф, не меняя выражения лица, тяжело вздохнул, достал из-за пазухи одну потёртую монету и швырнул её Язону под ноги.

– Держи. Это не за вахту. Это чтобы ты отвалил от пацана. И сам сожри свою «тишину». Я, кстати, уже на три вахты к «Гераклу» записался. Глуховат я, да и опять же …каша двойная. А твой воздух дорогой, я его и так даром нюхаю.

Язон, не смутившись, поднял монету, блеснул зубами в улыбке и пошёл искать следующего «энтузиаста». Рынок, как вода, всегда находит себе путь.

Стоя на корме и наблюдая, как солнечный диск поднимается над водной гладью, Одиссей предавался размышлениям о превратностях судьбы, поднося к пересохшим губам чашу с неразбавленным вином. Многолетний опыт преодоления всевозможных опасностей и хитросплетений божественной воли оказался бесполезным перед лицом простого физиологического явления. Его стратегический гений, способный предвидеть движения вражеских армий и разгадывать коварные замыслы олимпийцев, оказался бессильным против природной стихии, заключенной в собственном спутнике. Это осознание рождало в душе царя Итаки странное смятение, смешанное с горькой иронией.

Его взгляд обращался к прочной двери каюты Геракла, за которой сейчас царила зловещая тишина, столь же обманчивая, как затишье перед великой бурей. Он понимал, что этот оглушительный храп станет неизменным спутником их плавания, таким же постоянным, как звезды на ночном небе или соленый вкус на губах. Никакие уловки и хитрости не могли укротить эту силу, подчинявшуюся лишь собственным, непостижимым законам.

В эти утренние часы, отмеченные усталостью и разочарованием, в сознании Одиссея впервые зародилась крамольная мысль, которую он прежде гнал от себя как недостойную великого героя. Он вспоминал свое царское кресло в Итаке, этот резной трон, казавшийся ему когда–то символом скуки и однообразия. Теперь же, в свете новых обстоятельств, эти воспоминания обретали несвойственную им нежность, а относительные неудобства трона меркли перед абсолютной невозможностью укрыться от всепроникающего звука, способного потрясти саму основу корабля.

И, глядя на эту суету, Одиссей понял главное. Он водил их между Сциллой и Харибдой, а истинным чудовищем оказался их же товарищ. Он побеждал циклопов, ослепляя их, но как ослепить звук? Он обманывал богов, но как обмануть устройство носоглотки сына Зевса? В его безупречном стратегическом гении зияла дыра, и зияла она размером и громкостью с Геракла. Возможно, – мелькнула у него вдруг кощунственная мысль, – настоящий подвиг этого плавания будет не в том, чтобы чего-то достигнуть, а в том, чтобы просто выспаться.

Глава 6. Навигационные споры, или Куда плывем?

Глава 6. Навигационные споры, или Куда плывем?

Наступили дни, когда «Ностальгия» плавно скользила по ласковым водам, подчиняясь мудрому курсу, проложенному рукой Одиссея. Солнце совершало свой ежедневный путь по безоблачному небу, волны ласково лизали борта корабля, и даже Геракл проявлял необыкновенную сдержанность, ограничиваясь всего лишь тремя случайно сломанными веслами за сутки. Казалось, сама природа благословила это плавание, даровав ему долгожданную гармонию.

Однако по прошествии нескольких дней этого идиллического плавания в душах команды начало зарождаться беспокойство. Монотонность совершенства, отсутствие хоть каких-то происшествий и неизменность курса стали тяготить искушенных приключениями героев. Матросы, привыкшие к частым изменениям маршрута и неожиданным поворотам судьбы, начали поглядывать на горизонт с немым вопросом в глазах, а в их тихих разговорах все чаще проскальзывали нотки недоумения.

Между главными действующими лицами этой морской саги начало нарастать напряжение, вызванное принципиально разными подходами к искусству навигации. Одиссей со своим неизменным свитком, Тесей с загадочными инструментами, Язон с весами и зеркалом – каждый из них видел единственно верный путь, и их взгляды на дальнейшее направление плавания начали расходиться с катастрофической скоростью, угрожая разрушить хрупкое равновесие, установившееся на корабле.

В это утро Тесей, чье терпение лопнуло от примитивной навигации Одиссея, созвал всех на палубу для демонстрации своего нового изобретения. С видом пророка, несущего просвещение варварам, он представил сложную систему медных трубок, хрустальных линз и маятников, назвав ее «Спиралоискателем». Прибор, по его заверениям, мог обнаруживать лабиринтоподобные структуры на расстоянии до двадцати миль, измеряя кривизну береговых линий и анализируя геометрию природных образований.

Его приборы для выявления спиралевидных форм представляли собой настоящие произведения искусства – бронзовые циркули с увеличительными стеклами, астролябии с резными узорами и специальные визиры для определения оптических искажений. Тесей с академической серьезностью объяснял принципы работы каждого инструмента, в то время как команда смотрела на него с растущим недоумением.

Среди матросов Левк толкнул локтем Меланфа.

– Смотри, какие приборы! Настоящая наука! Он, наверное, Атлантиду ищет!

Меланф, не отрываясь от починки сети, буркнул:

– Находит он у себя в голове. Видал я таких «учёных». Щас он нам докажет, что волны – это треугольники, а чайки – летающие квадраты. И потребует плыть перпендикулярно всем им. К хренам.

Демонстрация достигла кульминации, когда на горизонте показался крошечный островок, на пляже которого валялась крупная раковина спиралевидной формы. Тесей, взглянув в свой главный инструмент, впал в состояние, близкое к панике, и начал требовать немедленного изменения курса, утверждая, что обнаружена лабиринтная аномалия пятого уровня опасности. Его панические крики «Спираль! Смертоносная архимедова спираль!» привели к тому, что рулевой в смятении резко повернул штурвал, едва не опрокинув корабль.

В то время как Тесей занимался спасением корабля от мнимых спиральных угроз, Язон разрабатывал собственную навигационную теорию, основанную на фундаментальных принципах коммерческой выгоды. Уединившись в углу палубы, он развернул карту Одиссея и принялся изучать ее через специально приспособленное зеркало, поверхность которого была смазана густым цветочным медом. Эта необычная методика, по его уверениям, позволяла проявить невидимые простым глазом указания к местам расположения кладов, ибо мед, будучи веществом драгоценным, природным образом притягивает информацию о других сокровищах.

Его теория о зашифрованных указаниях к кладам приобрела законченные формы после того, как он обнаружил, что пятно от вина на карте при рассмотрении через медовое зеркало образует очертания, отдаленно напоминающие сундук с сокровищами. Язон с торжествующим видом демонстрировал это открытие всем желающим.

– Видите? Чёткие очертания сундука! Здесь, у этого пятна! – восторженно показывал он.

Левк, присматриваясь, прошептал:

– Ого... И правда похоже!

Меланф, не глядя, процедил:

– Это пятно от вчерашней твоей похлёбки, когда Геракл качнул корабль. И если это сундук, то в нём лежит твоя порция бобов, которую ты тогда пролил. Плыть за ней хочешь?

Язон с жаром доказывал, что обычные географические ориентиры служат лишь прикрытием для настоящих указаний к местам, где можно приобрести ценные товары по выгодным ценам или найти забытые богатства.

Убедившись в правоте своей теории, предприимчивый герой начал проводить тонкую работу среди членов команды, пытаясь заручиться поддержкой своего варианта маршрута. Он предлагал матросам различные блага – от двойной порции вина до будущих дивидендов от находок, искусно рисуя перед ними картины несметных богатств, которые ожидают их на пути, указанном медовым зеркалом. Его речи, полные заманчивых обещаний и туманных намеков на грядущее процветание, начали находить отклик среди части команды, вызвав раскол в и без того нестабильной корабельной иерархии.

Тесей, размахивая циркулем, наскакивал на Язона:

– Твоё «медовое зеркало» – это профанация! Оно искажает углы! Ты нарушаешь священную геометрию моря!

Язон с холодной улыбкой, протирая зеркало, парировал:

– Геометрия, дорогой, не накормит. А моя методика основана на фундаментальном законе притяжения ценного к ценному. Мёд, как известно…

… привлекает мух! Ты ведёшь нас по мушиным тропам! – перебил его Тесей.

В этот момент Аякс, проходя мимо, хлопнул их обоих по плечам так, что они присели.

– Хватит! Видите тот тёмный штрих на горизонте? Это или лес, или большое стадо. И там есть кто-то, с кем можно помериться силой. Вот и вся ваша «наука».

В разгар научных изысканий Тесея и коммерческих прозрений Язона на палубе возник Аякс, чье терпение лопнуло окончательно. Указав мощной дланью на ясную полосу земли на горизонте, он предложил простейшее и, с его точки зрения, единственно верное решение – направить корабль к этим видимым берегам, где наверняка можно будет найти достойных противников для схватки или хотя бы крепкие деревья для испытания силы его удара. Его философия навигации заключалась в прямолинейном движении к любой заметной цели, без сложных маневров и умозрительных построений.

С неподдельным презрением он обрушился на «бессмысленные кружения» своих товарищей, сравнивая их усилия с попытками комара облететь вокруг целого Олимпа вместо того, чтобы просто укусить оказавшегося рядом Геракла. По его мнению, все эти споры о курсах и картах представляли собой бесполезную трату времени, которое можно было бы с большей пользой потратить на тренировки или хотя бы на дополнительный прием пищи для поддержания физической формы.

Когда же его доводы не возымели немедленного действия, Аякс предложил универсальный, по его мнению, способ разрешения любого спора – силовые испытания. Он великодушно соглашался предоставить каждому из спорщиков по первому удару по своему несокрушимому щиту, утверждая, что чей удар окажется убедительнее, тот и должен определять путь корабля. Эта перспектива заставила даже Язона на мгновение оторваться от своих медовых расчетов, а Тесей начал срочно вычислять траекторию возможного отскока щита от своей собственной головы.

Пока на палубе разгорались навигационные баталии, Геракл демонстрировал поистине олимпийское равнодушие к этим словесным сражениям. Сложные доводы Тесея о спиральных угрозах и хитроумные теории Язона о зашифрованных сокровищах не вызывали в его душе ничего, кроме легкой дремоты. Для сына Зевса существовали лишь простые и ясные вещи – сила, подвиги и необходимость поддерживать свою физическую форму в ожидании достойных противников.

С невозмутимостью титана он продолжал свои занятия физической подготовкой, не обращая внимания на бурные дискуссии, разворачивавшиеся вокруг. Его мощные мышцы напрягались в ритмичных упражнениях, а лицо выражало сосредоточенное спокойствие, словно на корабле царила полная тишина, а не стоял оглушительный гул спорящих голосов. Он поднимал тяжелые якоря вместо гирь и растягивал канаты между мачтами, полностью погруженный в свой тренировочный ритуал.

В разгар всеобщего хаоса, когда герои орали друг на друга, Геракл, закончив подтягиваться на рее, спрыгнул на палубу, от которой содрогнулся весь корабль. Он оглядел раскрасневшихся спорщиков с искренним недоумением.

– А в чём, собственно, проблема? Вон же земля, – сказал он, показывая пальцем на случайный клочок суши. – Плывём туда. Если там нет подвигов, поплывём к следующей. Зачем спорить?

Наступила секундная тишина, в которой витала страшная, неудобная простота. Затем все заговорили снова, ещё громче, как бы стараясь заглушить эту детскую логику, которая ставила под сомнение необходимость их сложных интеллектуальных построений.

Эта преданность физическому совершенству привела к небольшому происшествию, когда во время особенно энергичного взмаха дубиной он случайно задел сложную конструкцию навигационных приборов Тесея. Бронзовые циркули и хрустальные линзы разлетелись с мелодичным звоном, а главный маятник «Спиралоискателя», описав в воздухе изящную дугу, отправился в морскую пучину. Геракл лишь удивленно почесал затылок, посмотрел на осколки и, пожав плечами, продолжил тренировку, в то время как Тесей застыл в немом ужасе перед руинами своего научного гения.

Возникшая навигационная анархия поставила Одиссея перед лицом беспрецедентного вызова, поскольку все его попытки утвердить единый курс наталкивались на решительное сопротивление со стороны приверженцев различных навигационных школ. Тесей требовал немедленного объезда воображаемого лабиринта, Язон настаивал на следовании к мнимым сокровищам, а Аякс громогласно требовал прямого пути к видимым берегам, при этом Геракл продолжал свои упражнения, периодически внося коррективы в конструкцию корабля. Власть хитроумного царя, прежде неоспоримая, оказалась под вопросом в условиях этого вавилонского столпотворения на морских просторах.

Под влиянием разнонаправленных команд и непрекращающихся споров корабль начал описывать причудливые геометрические фигуры на водной глади, двигаясь то в сторону восходящего солнца, то обратно к уже пройденным водам, то совершая бессмысленные зигзаги между несуществующими препятствиями. Паруса беспомощно хлопали на ветру, а рулевой в полном отчаянии метался между штурвалом и советниками, получая противоречивые указания от каждого из героев.

Рулевой по имени Филотей, седой ветеран, видавший и штормы, и штили, стоял у штурвала с лицом человека, которому по очереди дают указания выкопать яму, закопать её и посадить там дерево, которое нужно тут же срубить. Его руки дрожали не от волн, а от противоречивых команд.

«Право на борт! Нет, лево! На все паруса! Стоп! К спирали! К сундуку! Прямо на тот утёс!» – кричали ему в спину.

В какой-то момент его взгляд стал стеклянным. Он перестал слышать слова и начал вращать штурвал по простейшей схеме: пять оборотов вправо, когда кричит Аякс, три влево – когда визжит Тесей, а на возглас Язона «Сокровища!» – просто дёргал его на себя, отчего корабль клевал носом. Это был его личный, отчаянный компромисс с безумием. Он уже не вёл корабль. Он лишь ритмично отбивал сумасшедший пульс этого плавания.

«Ностальгия» превратилась в плавучий символ хаоса, движущийся по воле разноголосицы.

Многократные изменения курса привели к печальным последствиям – постепенно стали теряться последние ориентиры, а ощущение времени размывалось в череде бесконечных споров и маневров. Солнце совершало свой путь по небу, но его положение больше не помогало определить направление, а знакомые очертания звезд скрылись где-то за спиной у заблудившегося корабля. Члены команды в недоумении смотрели на воды, которые начинали казаться им все одинаковыми, а Одиссей с горечью осознавал, что его легендарная способность находить путь среди любых опасностей оказалась бессильной перед коллективной «мудростью» его спутников.

Когда терпение простых матросов, измученных бесконечными маневрами и научными спорами, достигло своего предела, на палубе произошло стихийное волнение, грозившее перерасти в настоящий бунт. Уставшая от неопределенности команда окружила героев плотным кольцом и потребовала немедленного прекращения навигационных экспериментов, угрожая в противном случае повернуть корабль обратно к Итаке, где по крайней мере существовали понятные и предсказуемые неприятности. Их единодушный ропот, подкрепленный решительными жестами и мрачными взглядами, возымел на спорщиков отрезвляющее действие.

Перед лицом открытого неповиновения Одиссею пришлось пойти на вынужденный компромисс, который учитывал бы элементы всех предложенных подходов, но в сильно урезанном виде. После долгих препирательств была достигнута договоренность, согласно которой корабль будет плыть в направлении, указанном Аяксом, но с небольшими отклонениями для объезда особо опасных, по мнению Тесея, ракушек, при этом Язон получал право периодически проверять карту через свое медовое зеркало на предмет внезапно проявившихся указаний к сокровищам.

Так родилась новая система коллективной навигации, представлявшая собой причудливый синтез прямолинейности, паранойи и коммерческого азарта. Курс корабля напоминал теперь движение пьяного дельфина, но зато каждый участник плавания чувствовал свою причастность к великому делу управления судном.

Новый курс немедленно отразился на всём укладе жизни. Качка стала непредсказуемой: корабль кренился то вправо, то влево не по воле волн, а по прихоти комитета. На камбузе повар, пытавшийся сварить похлёбку, вылил на себя кипяток после резкого манёвра «объезда спиральной аномалии» (которой оказался морской конёк). Геракл, наконец, остался доволен: такая качка отлично тренировала мышцы-стабилизаторы. Остальная команда, включая Одиссея, просто ходила, широко расставив ноги и держась за всё, что можно, с лицами, выражавшими тихую резиньяцию.

Матросы, довольные прекращением кружений на одном месте, с облегчением вернулись к своим обязанностям, в то время как герои продолжали бдительно следить за соблюдением условий хрупкого соглашения, готовые в любой момент возобновить свои споры при первом признаке нарушения достигнутого равновесия.

Стоя на корме и наблюдая за причудливым зигзагообразным следом, который оставляла за собой «Ностальгия», Одиссей с горечью осознавал ограниченность своей царской власти в условиях героической демократии. Его некогда неоспоримый авторитет растворился в водовороте навигационных мнений, а хитроумные планы оказались бессильными перед коллективной мудростью его спутников. Ему открылась простая истина, что легче обмануть циклопа, чем убедить трех героев в необходимости следовать единому курсу.

Подсчеты Язона, которые тот вел с маниакальной точностью, демонстрировали удручающее соотношение стоимости пройденного пути к достигнутому результату. Запасы провизии сократились на треть, износ такелажа превысил плановые показатели, а географическое положение корабля оставалось загадкой даже для самого Одиссея. Единственным несомненным достижением стало создание сложнейшей системы коллективного мореплавания, не имевшей аналогов в эллинском мире и вряд ли когда-либо повторяемой.

Перспективы продолжения плавания висели в воздухе, подобно утреннему туману, скрывающему горизонт. Одиссей с тоской размышлял, сколько еще подобных навигационных компромиссов придется пережить его кораблю прежде, чем они увидят берега хотя бы одного из запланированных островов. Призрачные очертания будущих приключений меркли перед реальностью предстоящих споров о курсе, в которых голос разума неизменно тонул в хоре героических амбиций и коммерческих расчетов.

Глава 7. Встреча с Посейдоном, или Старые обиды

Глава 7. Встреча с Посейдоном, или Старые обиды

Солнце стояло в зените, когда на горизонте появилось необычное зрелище, заставившее вахтенного матроса протереть глаза и неуверенно позвать товарищей. К кораблю приближалась странная фигура, восседающая на устройстве, напоминавшем гигантскую раковину розового цвета, с приклеенной спереди игрушечной лошадкой-единорогом, которая ярко мигала красно-синими светодиодными фонарями. С легким жужжанием конструкция скользила по водной глади, оставляя за собой лишь легкую рябь.

По мере приближения стало ясно, что это не обычный морской путник, а сам владыка морей, однако его вид вызывал скорее недоумение, чем благоговейный ужас. Он приближался к «Ностальгии» с выражением лица человека, который уже заранее знает, что сейчас начнутся проблемы, и ему придется заполнять кучу бумаг. В одной руке он сжимал трезубец – жестко, по-хозяйски, в другой – скрученный в трубку папирус с графиком штормов и тарифной сеткой на буксировку. На поясе у него болталась табличка, на которой было выведено: «Водная полиция. Глава морейского округа».

– Тормози, – буркнул он своему гидроскутеру, и тот послушно замер у борта.

Команда в молчаливом замешательстве наблюдала за приближением божественного существа, испытывая смешанные чувства от несоответствия между ожидаемой грозной картиной и реальным зрелищем.

– Владыка морей... На розовой раковине... Это так... поэтично! – прошептал Левк, не в силах оторвать глаз.

– Лошадка мигает, – буркнул Меланф, прищурившись. – Я эти мигалки за версту чую. Щас нас тормознут, документы проверят, а у нас ни прав, ни страховки... Помяни мое слово – к беде это.

Тем временем на палубе разворачивалась своя драма. Язон, завидев приближающееся божество, вдруг схватил свои таблички и заметался у борта.

– Ой, не могу я на это смотреть, – запричитал он, прячась за спину Аякса. – Эта раковина... эти огонечки... Это ж водная полиция! Сейчас штрафовать начнут! А у меня даже чеки на груз не все сохранены!

– Чего ты трясешься? – удивился Аякс. – Ты же коммерсант. Должен уметь договариваться.

– С кем? – взвизгнул Язон. – С богом, у которого на поясе табличка с тарифами? Это же ненадежно, понимаешь? Ненадежный бог – ненадежная сделка! У него, может, и трезубец для протокола!

Посейдон, достигнув борта «Ностальгии», предстал перед зрителями в образе уставшего и явно раздраженного божества. Его божественные черты сохраняли величие, однако в глубине глаз читалась нескрываемая усталость человека, который за день оштрафовал уже три триеры, двух циклопов и одну подозрительно быструю лодку с пиратами.

Он поднял трезубец жестом, не допускающим возражений, и гаркнул:

– Так, граждане путешественники, приготовили документы: судовой билет, список команды, грузовая декларация, разрешение на выход в территориальные воды и справку о том, что у вас нет при себе особо опасных полубогов с дубинами!

Взгляд владыки морей медленно скользил по палубе, задерживаясь на каждом из героев, пока не остановился на знакомой фигуре, стоявшей у штурвала. Трезубец в его руке слегка дрогнул, а божественные брови гневно поползли вверх.

– Так, стоп, – пророкотал он, вглядываясь. – Опять этот хитрож….умный Одиссей. Я так и знал. Как услышал, что в квадрате семь дробь двенадцать какая-то посудина без опознавательных знаков круги нарезает, сразу понял – ты. Ну что, Одиссей, допрыгался? Предъявите-ка мне ваши... – он запнулся, глядя на Язона, который пытался слиться с мачтой, – ... ваши коммерческие лицензии.

– А это кто у нас? – Посейдон прищурился, разглядывая Тесея, который уже разложил на палубе свитки с чертежами и пытался зарисовать божественный гидроскутер. – Ты чего там чертишь, ученый? Это что, схема моего транспорта? А ну прекрати! Это служебная тайна!

– Я фиксирую уникальное транспортное средство! – восторженно откликнулся Тесей, не поднимая головы. – Соотношение плавучести и тяги! Конструкция носовой части! Если я сниму параметры, мы сможем построить такое же!

Посейдон на мгновение замер, потом медленно перевел взгляд на Одиссея.

– Он у вас всегда такой? – спросил он с выражением лица человека, который только что обнаружил, что в его владениях завелись не только буйные, но и психи.

– Обычно он еще и лабиринты чертит, – вздохнул Одиссей. – На палубе.

– На палубе, – эхом повторил Посейдон и, вздохнув, потер переносицу. – Ну и ладно, ёрш с ним. Ваши документы, Одиссей. Не задерживайте движение.

Одиссей развел руками:

– Понимаешь, владыка, такое дело... Документы у нас, это... в процессе оформления. Мы вообще-то в спешке отплывали, можно сказать, по зову сердца.

– По зову сердца, значит, – Посейдон хмыкнул и достал из складок хитона грифельную доску. – Это я уже слышал. Тысячу раз слышал. «По зову сердца», «за кладом», «жену спасать»... А по базе числитесь как нарушители спокойствия на морях. – Он поднял взгляд и уставился прямо в глаза Гераклу, который мирно стоял у борта, помахивая дубиной. – И ты, Геракл, между прочим, до сих пор в розыске за потопление трех рыбацких лодок у берегов Крита. Думал, не узнаю?

Геракл, услышав свое имя, приветливо помахал богу дубиной, явно не понимая, что его сейчас в чем-то обвиняют. Посейдон инстинктивно пригнулся.

– Так это ж он не нарочно! – вступился Язон, высовываясь из-за мачты. – Он просто дельфинов приветствовал!

– Дельфинов, – Посейдон закатил глаза. – Значит, так. Штраф за превышение скорости – двадцать мин серебром. За отсутствие документов – еще тридцать. За разведение костра на палубе в неположенном месте – десять. И за... – он оглядел палубу и ткнул трезубцем в сторону кормы, – ...за отсутствие опознавательных знаков на судне – отдельно посчитаем. Где у вас флаг? Где название? Я должен гадать, кто вы такие?

– Да вы что! – взвыл Язон. – Это ж разорение! У меня семья, дети...

– А у меня, думаешь, дети не кушать просят? – парировал Посейдон. – Тритон, между прочим, на платном учится, Рода на выданье... А вы тут плаваете, правила нарушаете. И дубиной машете.

– Дубину убери! – рявкнул он, снова пригибаясь. – Я тебя знаю. Ты ей не только машешь, ты ей еще и кидаешься! Это, кстати, отдельная статья – метание предметов в представителей власти.

Посейдон уже развернул свой гидроскутер, собираясь отчаливать, когда Язон, не выдержав, выскочил из-за мачты с табличками наперевес.

– Погодите, уважаемый! – закричал он, размахивая воском. – Восемьдесят мин – это ж грабеж среди бела дня! Может, договоримся? Нал? Бартер? У меня еще и сувениры есть из прошлых походов! – Он залез в мешок и вытащил что-то, отдаленно напоминающее засушенную голову горгоны, но с очень подозрительным выражением лица. – Вот, например, настоящая голова медузы! Смотрит налево, между прочим. Редкость!

Посейдон медленно повернулся. Его глаз дернулся.

– Ты... ты сейчас пытаешься предложить взятку мне? Мне? Владыке морей, брату самого Зевса? – голос его зазвенел, как натянутая струна. – Ты хоть понимаешь, что за это бывает?

– Да какая ж взятка? – залепетал Язон, пятясь. – Это ж бартер! Взаимовыгодный обмен! У вас Тритон на учебе, а у меня... у меня еще и скидка при повторном обращении!

Посейдон побагровел так, что даже море вокруг него начало испаряться. Он уже открыл рот, чтобы разразиться новой тирадой, как вдруг почувствовал на своем плече тяжелую, дружескую руку.

– Слышь, начальник, – прогудел Геракл, «нежно» похлопав по плечу морского владыку. – Ну ты это... заходи, если что!

От этого «дружеского» похлопывания гидроскутер жалобно скрипнул, накренился, и табличка «Водная полиция. Глава морейского округа» с тихим плеском свалилась в воду.

Посейдон замер. Он посмотрел на уплывающую табличку, потом на Геракла с его дубиной, потом на Язона с его «головой горгоны», потом снова на Геракла, который всё ещё дружелюбно улыбался, протягивая дубину для рукопожатия.

– Ах вы... – прошептал он, и голос его задрожал от ярости. – Вы... вы... ЭТО УЖЕ НЕ ШТРАФАМИ ПАХНЕТ!

Он воздел трезубец к небесам, и глаза его пылали таким гневом, что даже гидроскутер испуганно замигал всеми огнями сразу.

И тотчас же свет померк, ибо тучи, чернее смолы и тяжелее свинца, затянули небосвод, скрыв лик самого Гелиоса. Ветер, доселе ласковый и попутный, взвыл подобно стае голодных волков и обрушился на корабль с такой яростью, что паруса едва не вырвало из креплений. Воды вокруг «Ностальгии» вскипели, вздымаясь десятилоктевыми валами, и каждый удар волны о борт отзывался жалобным стоном корабельных досок, готовых разойтись по швам. Море, еще минуту назад такое мирное и лазурное, превратилось в бушующую преисподнюю, где пена смешалась с тьмой, а грохот волн заглушал даже крики отчаяния.

– Мачта! – заорал кто-то из матросов. – Мачта трещит!

– Парус! Парус рвет! – подхватил другой.

И в этот момент, когда казалось, что хуже уже быть не может, с носа корабля донесся душераздирающий вопль Язона:

– Амфоры! Мои амфоры с оливковым маслом! Их же разобьет! Это же чистая прибыль! Это же... ой!

Огромная волна перехлестнула через борт, и Язон, увлекаемый потоком воды, покатился по палубе, на ходу пытаясь удержать таблички и одновременно ловя уносимые волной амфоры. Одна из них, самая большая, с размаху врезалась ему в спину, и Язон, издав звук, похожий на кваканье раздавленной лягушки, распластался у мачты. Масло растеклось по мокрой палубе, образуя причудливые радужные разводы, смешиваясь с морской водой в вязкую, скользкую кашицу.

– Разорили! – простонал он, глядя на растекающееся богатство. – Разори-и-или!

Геракл, наблюдавший за этим с неподдельным интересом, вдруг встрепенулся.

– Масло! – обрадовался он. – Я люблю масло! С хлебом! – и, недолго думая, сунул палец в лужицу, попробовал на вкус и одобрительно кивнул. – Хорошее масло. Первый отжим. – Он причмокнул и добавил: – С водой... Ну, бывает. Плавучесть все равно повышает.

– Ты! – Язон вскочил, забыв о боли. – Ты сейчас о масле думаешь?! Мы тонем!

– А что, тонуть без масла лучше? – удивился Геракл. – Я, когда тону, всегда масло с собой беру. Оно плавучесть повышает.

Именно в этот момент грохот шторма нарушил сон того, кто еще надеялся отдохнуть в этом бедламе. Дверь каюты Аякса с грохотом распахнулась, и на палубе появилась разъяренная фигура спартанца. Его лицо было искажено яростью, кулаки сжаты, а в глазах горело то самое выражение, с которым он обычно шел в бой.

– Меня будить?! – прогремел он, перекрывая шум бури. – Я только закрыл глаза! Я видел во сне идеальную фалангу! И тут... это!

Он обвел взглядом палубу, залитую маслом, мокрого Язона, довольно облизывающего пальцы Геракла и Одиссея, который пытался удержать штурвал.

– Вы! – Аякс ткнул пальцем в небо, где бушевала буря. – И ты! – он ткнул в волны. – Прекратить немедленно! Я сказал – спать! Это приказ!

– Аякс, – осторожно начал Одиссей, – это Посейдон. Бог морей. Водная полиция, можно сказать. Он гневается.

– Мне плевать, – отрезал Аякс. – В Спарте во время сражений никто не спит, потому что никто не шумит! А здесь... это не сражение, это балаган! А он, – Аякс ткнул в сторону Посейдона, – он вообще без понятия, как порядок наводить! Штрафы выписывает, а шумят пуще прежнего!

И он, недолго думая, схватил пустую амфору из тех, что еще уцелели, и швырнул ее в сторону наиболее яростной волны. Амфора, описав дугу, исчезла в пучине, не причинив волне никакого вреда, но сам жест был исполнен такого достоинства, что даже буря, кажется, на мгновение задумалась.

Наблюдая за тем, как Аякс с азартом швыряет амфоры в бушующие волны, Геракл почувствовал знакомый зуд в мускулах – тот самый, что всегда предшествовал великим подвигам (или, по мнению Одиссея, великим катастрофам). Ему вдруг стало обидно: спартанец развлекается, а он, величайший герой Эллады, просто стоит и смотрит? Это же не дело! Если Аякс может швыряться амфорами, то чем он, Геракл, хуже?

– А ну-ка подвиньтесь! – прогремел он, отодвигая в сторону зазевавшегося матроса. – Сейчас я покажу, как надо усмирять стихию!

Собрав всю свою недюжинную силу, он швырнул свою знаменитую дубину прямо в сердце бушующих волн... Деревянное орудие, не раз служившее ему верой и правдой, с оглушительным свистом понеслось к воде.

Однако случилось нечто совершенно неожиданное – дубина, вместо того чтобы исчезнуть в морской пучине, ударилась о гребень особенно высокой волны, рикошетом ушла под причудливым углом и, описав в воздухе замысловатую дугу, направилась прямиком к тому месту, где на своем гидроскутере восседал сам повелитель морей.

Раздался глухой удар, после которого на мгновение воцарилась полная тишина. Даже волны, кажется, замерли, не веря своим глазам. Срикошетив от божественного лба, словно от гранитной скалы, дубина описала обратную дугу и шлепнулась на палубу прямо к ногам Геракла, словно ее вернула сама судьба.

Меланф тихо, с леденящим спокойствием прошипел:

– Ну всё. Всё, мужики, приплыли. Нас сейчас не в Харибду, нас в такую задницу отправят, что даже наши внуки с рождения бояться будут. Я же говорил – лошадка мигает, к беде. Теперь нам не только штраф – теперь нам статью накатают. Нападение на представителя власти при исполнении.

Левк в трансе прошептал:

– Но он же... он же попал в самого... Это же подвиг! Неподражаемая меткость!

– Меткость пьяного циклопа, – буркнул Меланф. – Он не герой, он катастрофа в штанах. Теперь нас на Олимпе за эти номера знаешь как запишут? В разработку возьмут. Каждый наш шаг под колпаком будет.

– Я думал, нас утопят, – выдохнул кто-то из матросов, выглядывая из-за мачты. – Утопить – это было бы милосердно, – отозвался другой. – А теперь мы в бога дубиной попали. Да еще и при исполнении. Это ж до самой старости аукаться будет.

«Вот и вся его божественность... Шишак, как у моего племянника, когда он о косяк ударится», – прошептал третий соседу.

Красноречивая реакция самого бога на полученный удар выразилась в том, что он на несколько секунд замер с широко раскрытыми глазами, медленно поднося руку ко лбу, где уже начинала проступать внушительных размеров шишка. Выражение его лица представляло собой смесь крайнего изумления, глубокой обиды и некоторого недоумения. На секунду ему, кажется, захотелось просто сесть и заплакать, как заплакал бы любой смертный, получив неожиданно по лбу на рабочем месте.

В наступившей тишине отчетливо прозвучал голос Тесея:

– Интересно... Если зафиксировать угол отскока и скорость полета, можно вычислить оптимальную траекторию для метания дубин в служебные цели! Геракл, ты не мог бы бросить еще раз? Для науки!

– А можно я лучше в него амфорой? – поинтересовался Аякс, уже примеряясь к новой посудине из тех, что еще не успели разбиться или улететь.

– Прекратить! – рявкнул Одиссей. – Вы что, с ума сошли? Это представитель власти! Мы только что в него попали! Случайно! Второй раз может не повезти!

– А первый раз повезло? – удивился Геракл. – Я вообще в волны целился.

И тут Посейдон взорвался. Он не просто разгневался – его прорвало, как старую амфору с перебродившим вином. Божественный разум, ошарашенный ударом, смешал в одну кучу тысячелетия обид, недавние жалобы гидроскутера на плохое топливо, наглость этого... этого деревянного снаряда и тот факт, что его, владыку морей, только что сделали посмешищем перед кучкой смертных, у которых даже парус дырявый.

– Да вы тут все... укулеле, что ли? – взревел он, брызгая слюной и размахивая трезубцем так, что вокруг гидроскутера пошли круги. – Геракл, твою ж мать! Энерджайзер на тестостероне, мля... с греческим акцентом... Бульдозер ходячий! Чтоб тебе своей же дубиной зубы чистить! Твоя дубина – единственная деревяшка, что не тонет в моих водах, потому что даже вода умнее – не связывается! Твои двенадцать подвигов – двенадцать актов дебилизма, и каждый тупее предыдущего! Ты даже здесь, в трёх шагах от берега, по компасу ориентируешься жопой! Мокрый пёс с комплексом героя! Чтоб вас всех обратно в мифы сослали! Понаехали тут!… Валите к себе домой, в свои пыльные Афины или откуда вы там приперлись! А тут цивилизация, блин, морская! У нас тут аристократия! Крабы в тогах ходят, понятно? А вы... дубиной в бога! Это что такое вообще?! Я Посейдон, мать вашу, или кто? Я Кроноса помню, я титанов свергал, а теперь какой-то полубог с похмелья швыряется в меня дровами!

Он перевел дух и уставился на Язона, который все еще сидел в луже масла с выражением полной обреченности на лице.

– А ты! – заорал Посейдон. – Ты со своими табличками! Я тебя запомнил! Ты еще в прошлом году пытался продать моим нереидам страховку от кораблекрушений! Они до сих пор икают, когда твое имя слышат! Море, между прочим, – это вам не базар! Здесь свои законы!

– Я... я... – залепетал Язон, – я просто хотел как лучше...

– Лучше! – взвыл бог. – От вашего «лучше» у меня уже шишка на лбу! И гидроскутер барахлит! А этот, – он ткнул трезубцем в Тесея, – этот вообще чертит что-то! Чертила! Ты, умник, хоть понимаешь, что чертить на палубе во время шторма – это... это...

– Это научный подход, – обиженно возразил Тесей.

– Я тебе щас дам научный подход! – Посейдон замахнулся трезубцем, но передумал. – Ладно. Не хватало еще вас тут всех топить. У меня после этого удара голова болит. И вообще, я в отпуск собирался.

Разъяренный Посейдон, все еще потирающий свой ушибленный лоб, пылающим взглядом окинул команду «Ностальгии». Казалось, воздух вокруг него заколебался от жара божественного гнева. «Задолбали эти герои и их летающие дубины», – прошипел он сквозь стиснутые зубы, с такой силой хватая руль гидроскутера, что тот жалобно запищал. Казалось, он на секунду задумался, не наслать ли им настоящий, а не воспитательный, апокалипсис, но, сдержав порыв, резко развернул свое транспортное средство.

– Уезжаю! – объявил он на прощание. – Но имейте в виду: я за вами слежу! И этот, – он ткнул в Геракла, – пусть дубину больше не кидает! А то... я знаю, где вы живете! В смысле – где плаваете! И документы чтоб к моему следующему приезду были! Все до единого! И масло это... чтобы убрали! Загрязнители!

Погруженный в яростные мысли, повелитель морей удалялся, громко ворча что-то о «невоспитанном молодом поколении титанов», которые совершенно не уважают древние традиции.

– В наше время, – гремел он, не заботясь о тишине, – герои хотя бы трезубец уважать умели! А эти... дубинами кидаются, словно на базаре какие-то... Эх, Зевс-братец, куда катится Олимп... Нас, стариков, уже по головам дубинами бьют! – он замолкал на мгновение, потом добавлял тише, но не менее яростно: – Пойду к Зевсу жаловаться. Пусть разбирается со своим сыночком. У меня после таких ударов давление подскочило... И этому... этому тоже диагностика нужна... Когда я в последний раз гидроскутер заправлял? Еще при титанах, наверное... Совсем распоясались...

Гидроскутер чихнул пару раз, выпустив клуб дыма, похожего на морскую пену, и с негромким ворчанием повез своего владыку прочь. Его жалобы постепенно затихали по мере того, как расстояние между ним и кораблем увеличивалось, а след от гидроскутера медленно растворялся в морской дали.

Буря, которую он наслал всего несколько минут назад, мгновенно прекратилась после отъезда бога. Волны успокоились, тучи рассеялись, и солнце вновь засияло над изумленной командой. На палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким плеском воды о борт и довольным сопением Геракла, который, похоже, уже забыл о недавнем инциденте.

– Ну что, – нарушил молчание Язон, поднимаясь из лужи масла и отряхивая хитон, – теперь можно и убытки посчитать. Два весла сломано, ящик с финиками промок, парус требует починки, масло разлито... – он застонал, быстро прикидывая в уме. – Плюс восемьдесят мин штрафа, которые нам теперь точно выставят... Это ж полное разорение! И все это из-за каких-то старых обид, которые даже не были должным образом застрахованы! – он вдруг замолчал, и в его глазах мелькнула странная искра. – Хотя... может, теперь страховку можно продавать как «защиту от произвола водной полиции, проверенную на практике»? – Он сам испугался собственной идеи и поспешно спрятал таблички, решив, что для бизнес-планов сейчас не время.

– А я бы сказал, – философски заметил Тесей, разглядывая свои размокшие чертежи, – что мы только что стали участниками уникального эксперимента. Попадание дубиной в представителя власти. Коэффициент удачи – ноль целых, черт знает сколько десятых. Если рассчитать траекторию... – он вздохнул, глядя на разводы масла, стершие половину его записей. – Ничего, восстановлю по памяти. У меня память – как у Архимеда, только лучше.

– Да катись ты со своей траекторией! – перебил Аякс, довольно оглядываясь на то место, куда улетела его амфора. – Мы бога по лбу ударили! Понимаешь? Бога! Это покруче любой фаланги! Даже если он при исполнении!

– А я вообще в волны целился, – напомнил Геракл, с нежностью поглаживая вернувшуюся дубину. – Но если подумать... может, мне и правда стоило заняться метанием дубин? Как видом спорта?

– Геракл, – простонал Одиссей, закрывая лицо руками, – пожалуйста, не надо. Не развивай этот талант. Ради нас. Ради всего живого. У нас и так теперь, считай, протокол составлен.

На корабле воцарилась странная, приглушённая атмосфера. Чувство облегчения от спасения смешалось с щемящим осознанием: они только что перешли некую священную черту. Да, они выжили. Но они ударили бога по лбу. Да еще и при исполнении. Даже матросы, обычно шумные, говорили шёпотом, как будто сам воздух теперь был хрупким и мог рассыпаться от громкого звука. Геракл, вернувшись с дубиной, смотрел на неё с новым, почти нежным уважением. Аякс ходил по палубе, выпятив грудь, но в его глазах читалась неуверенность: как измерить силу того, кто смог это? Даже Язон притих, понимая, что некоторые риски не имеют страховой премии. Они были теми, кто дал по лбу Посейдону.

Одиссей, прислонившись к мачте, с грустью осознавал, что старые обиды богов никуда не делись и продолжают висеть над ним дамокловым мечом. Он смотрел на горизонт, где исчез раздосадованный повелитель морей, и понимал, что даже самые хитроумные планы не могут полностью защитить от последствий давно забытых, но все еще живых божественных недовольств. Особенно если эти недовольства теперь еще и протоколами подкреплены.

Геракл, уже устроившийся на носу корабля, вдруг поднял голову:

– Слушайте... А если мы бога по лбу попали, это же теперь тринадцатый подвиг, да? Можно добавить в список? Типа «наведение порядка в органах»?

– Геракл, – ответил Одиссей, даже не оборачиваясь, – это не подвиг. Это административное правонарушение. Международного масштаба.

– А мне нравится, – улыбнулся Геракл и, довольно вздохнув, закрыл глаза. Через минуту он уже посапывал, и сквозь сон бормотал: – Подвиг... мой подвиг... тринадцатый... с дубиной...

На его лице блуждала довольная улыбка человека, который даже не понял, что произошло, но чувствует себя героем.

А где-то далеко, на пути к Олимпу, плыл на своем мигающем гидроскутере обиженный Посейдон и думал, что он скажет Зевсу. В его голове уже складывалась новая версия событий, в которой дубина была размером с мачту, а Геракл целился нарочно. Ну, или почти нарочно. Какая разница. Главное – чтобы брат посочувствовал и подписал протокол.

Глава 8. Остров Лотофагов, или Диетический бунт

Глава 8. Остров Лотофагов, или Диетический бунт

После долгих дней плавания по бескрайним морским просторам взорам героев открылся остров, казавшийся воплощением самой идиллии. Белоснежные пляжи обрамляли изумрудную зелень тропических лесов, а воздух был напоен сладковатыми ароматами неизвестных цветов. Корабль плавно причалил к берегу, гостеприимно встреченный ласковым плеском волн и щебетанием экзотических птиц.

С кормы «Ностальгии» за разворачивающейся на берегу мирной картиной наблюдали Левк и Меланф. – Смотри, как тут всё мирно, – восхищённо прошептал Левк, опираясь на планширь. – Без суеты, без споров. Может, и нам сойти, перенять их мудрость? Меланф, не отрываясь от вязания рыболовной сети, лишь фыркнул. – Перенять что? Умение валяться как бревно? Это не мудрость, Левк. Это консервация. Видал я таких мудрецов. Щас твоих орлов накормят своими грибами, и они тут до скончания века прорастут. А нам их потом, сонных да довольных, обратно на борт закатывать. Нет уж, моя мудрость – держаться подальше от бесплатных угощений.

Сойдя на берег, путешественники были встречены группой мирных жителей, чьи лица излучали безмятежное спокойствие. Они молча поднесли гостям корзины со странными золотистыми плодами, форма которых напоминала нераскрывшиеся бутоны лотоса. Жестами, полными гостеприимства, островитяне предлагали испробовать их диковинное угощение.

Первые признаки надвигающейся опасности проявились в неестественном спокойствии и абсолютной безмятежности островитян. Их движения были плавными и лишенными суеты, голоса звучали тихо и мелодично, а на лицах застыли блаженные улыбки. Их улыбки были одинаковыми, вылепленными из одного теста безразличия. В глазах не горело ни любопытства к огромному кораблю, ни страха перед могучими пришельцами – только плоское, бездонное отражение собственного довольства. Они не жили – они пребывали в состоянии вечной паузы. И в этом была леденящая жуть: они предлагали не гостеприимство, а добровольное самоуничтожение души в обмен на покой.

Лотофаги, приблизившись к героям с характерной неторопливой грацией, стали настойчиво предлагать им испробовать волшебные плоды, жестами описывая неземное блаженство, которое ожидает отведавших этот диковинный дар природы. Их безмятежные улыбки и полные покоя глаза действовали гипнотически.

Геракл, всегда отличавшийся прямолинейностью и не привыкший отказываться от еды, первым принял из рук островитянина золотистый плод и проглотил его с характерной для себя стремительностью. Однако могучий организм сына Зевса не прореагировал на волшебное угощение никаким образом. – Что за моду взяли – от одной ягоды с ума сходить? – проворчал он, скептически оглядывая товарищей. – В моё время герои пили настоящие яды, и то только для закалки! Не почувствовав ничего, кроме лёгкого аромата, он решил, что это не еда, а украшение, и попытался воткнуть лотос себе в волосы, что выглядело столь же нелепо, сколь и грозно.

Аякс, Язон и Тесей, наблюдая, как Геракл остался совершенно невредим после поедания золотистого плода, обменялись красноречивыми взглядами. Словно по молчаливому соглашению, каждый из них принял из рук безмятежного островитянина свой собственный лотос. Началось всё с осторожного прикосновения, с тихого восхищения необычной формой, напоминавшей застывшее пламя. Затем последовал коллективный, почти синхронный надкус, робкий и нерешительный, и в тот же миг их лица озарило единым выражением ошеломлённого восторга. Сочная мякоть таяла на языке, даря не просто вкус, но ощущение лёгкости и бесконечной перспективы. И вот уже трое героев, забыв обо всех предосторожностях, с упоением поглощали диковинное угощение, подчиняясь странному, объединившему их порыву.

Этот выбор, хотя и был сделан в одно мгновение, стал точкой схода для всех накопившихся за время плавания тягот: бессонных ночей под аккомпанемент героического храпа, абсурдных навигационных споров и изнуряющего однообразия морских далей. Усталость, подобно невидимому врагу, уже давно подтачивала их дух, и лотос лишь предоставил долгожданную возможность капитуляции. Волшебный плод не одурманил рассудок, но стал сладким глотком забвения, разрешением на то, к чему они уже внутренне стремились – на полный и безусловный отказ от борьбы.

Преображение началось почти сразу и захватило их всех разом, как весенний ветер, сметающий последние сухие листья. Напряжённые, привыкшие к постоянной готовности позы смягчились и расплылись. Грозные складки на лбах разгладились, уступив место единому для всех троих выражению блаженного умиротворения. Их движения стали плавными и ленивыми, а разрозненные прежде голоса слились в общий, неспешный и довольный гул.

Их изменившиеся умы, освобождённые от бремени великих целей, тут же принялись коллективно возводить воздушные замки новой, пляжной реальности. Возник целый микрокосм праздной деятельности. Общим решением, без споров и обсуждений, был учреждён «Комитет по Наблюдению за Вертикальным и Горизонтальным», который немедленно приступил к скрупулёзному изучению дрейфа облаков и требовал внесения своих бесценных наблюдений в судовой журнал. Параллельно, прямо на песке, развернулись масштабные геодезические работы по измерению длины берега с применением сложнейших систем «золотых сечений», и каждый камешек, каждый изгиб волны рассматривался как часть великой божественной пентаграммы. И, конечно же, не обошлось без экономического обоснования нового уклада жизни – был немедленно составлен и вынесен на всеобщее одобрение детальный «бизнес-план по монетизации вечного блаженства», предусматривающий справедливую систему взносов за право пользования самыми солнечными и удобными участками прибрежного песка.

– Меланф, они же… они же обленились! – в панике прошептал Левк, наблюдая с корабля. – Это катастрофа! Наши легенды! Меланф, с философским спокойствием затягиваясь самокруткой, лишь покачал головой. – Успокойся. Настоящий герой – он как пружина. Всё время сжат. А дай слабину – разожмётся и больше не соберётся. Жди теперь, пока твой Одиссей что-нибудь изобретёт. А я пока на их неприкосновенные пайки рассчитываю.

Когда Одиссей предложил им возвращаться на корабль, герои встретили это предложение единодушным отказом. Аякс заявил, что наконец-то обрел истинное призвание в наблюдении за облаками, Язон открыл для себя глубокий экономический смысл в перераспределении песчинок на пляже, а Тесей доказывал, что нашел идеальную геометрическую гармонию в очертаниях горизонта. Все трое утверждали, что смысл жизни заключается исключительно в лежании на пляже и философском осмыслении окружающего пространства.

Геракл, не найдя ничего существеннее пальмовых листьев, в недоумении бродил между распластавшимися товарищами. Он тыкал Аякса в бок, предлагая помериться силой, но тот лишь отмахивался, бормоча что-то о превосходстве горизонтали над вертикалью. Сын Зевса в конце концов сел на песок, подперев голову кулаком. Ему стало непонятно и одиноко. Впервые за всю жизнь он, Геракл, разрушитель гор, ощутил себя трезвым на пиру безумцев, и это открытие было горше любого поражения.

Попытки Одиссея образумить товарищей встречали неожиданное сопротивление. Аякс предложил ему присоединиться к созерцанию морского прибоя, Язон пытался продать ему концепцию вечного отдыха в рассрочку, а Тесей начал читать лекцию о спиралевидной структуре мироздания, демонстрируя ее на примере брошенной ракушки.

Наблюдая за тем, как его команда постепенно превращается в сообщество пляжных философов, Одиссей осознал всю глубину кризиса и необходимость срочного принятия мер. Его ум, привыкший находить выход из самых безнадежных ситуаций, начал лихорадочно работать, и вскоре на лице царя Итаки появилось выражение озарения.

Приблизившись к расположившимся на песке товарищам, он с таинственным видом начал рассказывать о легендарном острове, расположенном всего в одних сутках плавания, где произрастают удивительные лотосы с беконом. В его голосе звучали искренность и убежденность, а жесты выражали неподдельный энтузиазм по поводу этого гастрономического открытия.

Одиссей с художественной выразительностью описал мифические преимущества нового деликатеса, подробно останавливаясь на хрустящей корочке бекона, идеально сочетающейся с нежной мякотью волшебного цветка, и о неповторимом аромате копченостей, усиливающем трансовый эффект лотоса. Он живописал целые поля золотистых лотосов, украшенных хрустящими полосками бекона, и рассказывал о фонтанах вина, бьющих прямо между волшебных растений.

Услышав про лотосы с беконом, у героев буквально загорелись глаза. Они приподнялись на локтях, слюнки чуть ли не капали на песок. Их апатия мгновенно сменилась ажиотажем. Аякс внезапно поднял голову и с философским видом изрёк: – А… а у этих новых лотосов хрустит так же душевно, как у этого местного песка под лопаткой? Он демонстративно повалился набок, прислушиваясь к скрипу кварца под собой.

Язон тут же достал весы и начал взвешивать воздух: – Шоб я так жил, если мы говорим о копчёном лотосе – это же премиум-сегмент! Но скока там процентной накрутки на дымчатый аромат?

А Геракл, до этого мирно жевавший пальмовый лист, вдруг оживился: – Вы говорите, там фонтаны вина? А они крепкие? Можно ли в этом фонтане замариновать быка?

И вот под совместный аккомпанемент: «хрустеть – выгодно – гармонично – съедобно» – герои потихоньку начали подниматься с песка.

Соблазненные герои начали постепенно приходить в себя, хотя в их глазах все еще читалась глубокая внутренняя борьба между желанием вечного покоя и обещанным гастрономическим раем. Они медленно поднимались с песка, с явной неохотой отряхивая изумрудные песчинки со своих хитонов и с тоской оглядываясь на ставшие такими родными за последние часы участки пляжа.

Их нерешительность и сомнения перед отплытием проявлялись в бесконечных вопросах о точном местоположении острова с беконными лотосами, о климатических условиях на нем и о примерном количестве деликатеса на душу населения. Аякс трижды возвращался за особенно красивой ракушкой, Язон пытался заключить контракт с лотофагами на эксклюзивную поставку обычных лотосов, а Тесей доказывал, что им необходимо составить детальный план посадки беконных лотосов на родной земле.

Меры предосторожности при погрузке на корабль включали в себя строгий запрет на провоз любых местных плодов, размещение соблазненных героев в самой дальней от берега части судна и назначение Геракла ответственным за немедленное уничтожение любого подозрительного растения, появившегося на борту. Одиссей лично обыскал все вещи, конфисковав несколько припрятанных лотосов, которые Язон пытался пронести для «маркетинговых исследований».

Когда корабль окончательно покинул гостеприимные берега острова лотофагов, на палубе воцарилась глубокая задумчивость. Герои предавались размышлениям о природе искушений и притягательной силе простых радостей, способных заставить забыть о великих целях и славных подвигах.

На следующий день на корабле висела густая, липкая атмосфера. Это была не тишина, а шум отсутствия – шум не сделанных дел, не начатых споров, не поставленных целей. Герои ходили по палубе, пошатываясь не от качки, а от внутренней опустошённости. Сладкий привкус лотоса давно выветрился, но осталось навязчивое, почти физическое воспоминание о том покое, который теперь казался единственной настоящей ценностью. Они пережили не отравление, а искушение – и победили его с помощью другой, более жирной приманки. Но в душе каждый понимал: они не преодолели слабость, они лишь отсрочили её, и она теперь сидела в них, тихая и знающая, ожидая следующего удобного берега.

Даже Геракл на некоторое время притих, с недоумением разглядывая ладонь, словно пытаясь понять, почему обычный цветок оказался опаснее немейского льва. Язон, достав свои учетные таблички, с выражением глубокой скорби начал подсчитывать упущенную выгоду от преждевременного прекращения пребывания на острове. – А там, на пляже, у меня был готов трёхлетний план по релаксации… – вздохнул он с тоской. Тесей пытался найти геометрическую гармонию в волнах, но у него не выходило, и он хандрил. Аякс пытался «наблюдать» за парусом, но это уже не то.

Одиссей же, стоя у штурвала, с тревогой осознавал открывшиеся новые уязвимости своей команды. Он понимал, что столкнулся с противником, против которого бесполезны ни сила, ни хитрость, ни стратегические планы, и что в будущем ему придется учитывать не только угрозы циклопов и гнев богов, но и опасность простого человеческого стремления к покою и умиротворению.

Одиссей стоял у штурвала, глядя на рассекаемые носом корабля волны. «Вот ведь ирония судьбы, – думал он. – Мы готовились к циклопам, к сиренам, к морским чудовищам… А самый опасный враг оказался крошечным цветком на безобидном острове. Не сила и не ярость, а простое желание покоя едва не погубило всю экспедицию». Он смотрел на своих спутников: Аякс все еще блаженно улыбался, вспоминая вкус лотоса, Тесей чертил на палубе какие-то сложные схемы, а Язон продолжал подсчитывать убытки. «Как же нам плыть дальше, если каждый может поддаться искушению бросить все и остаться на первом же удобном берегу? Может, именно в этом и заключается главное испытание – не в борьбе с монстрами, а в борьбе с самими собой?»

Глава 9. В гостях у циклопа-вегана Полифема-младшего

Глава 9. В гостях у циклопа-вегана Полифема-младшего

Ночь, наступившая после отплытия от острова лотофагов, легла на «Ностальгию» тяжелым, немигающим покрывалом. Молчание на палубе было густым и липким, прерываемым лишь мерными вздохами весел, погружающихся в черную воду, да редкими отзвуками невеселых размышлений, витавших в воздухе плотнее морского тумана. Гребцы выбивались из сил, возвращая мышцам утраченный за часы пляжного забытья ритм, и каждый взмах давался с усилием, словно они тянули за собой не только корабль, но и невидимый груз упущенного покоя.

– Ничего, скоро новый остров покажется, – раздался у кормы голос Меланфа, мрачноватый, но при этом странно обнадеживающий. Моряк, по обыкновению, возился с вечно запутанными снастями, а его лицо в свете тусклого фонаря выражало философское смирение перед грядущими неприятностями. – И все эти твои томные герои снова заблеют от восторга, только уже не от цветочков, а от перспективы познакомиться с чем-нибудь зубастым и одноногим. Законы моря неумолимы: за ленью всегда следует резкое пробуждение, обычно в виде челюстей.

– Опять ты со своим негативом, Меланф, – вздохнул Левк, стоявший рядом и тревожно всматривавшийся в темноту за кормой, где давно растворился гостеприимный берег. – Может, впереди нас ждет что-то хорошее? Остров с гостеприимными нимфами, например, или тихая бухта, где можно просто починить корабль безо всяких циклопов и диет? – Нимфы, говоришь? – Меланф флегматично сплюнул за борт. – Самое опасное, что только может быть. Заглядятся твои герои, начнут стихи слагать, а потом – бац – и корабль на скалы. Красота, Левк, она как медуза: смотришь на нее, а она тебя жалит в самое сердце, да еще и ядом беспечности. Нет, уж лучше честный циклоп, с ним все ясно: или он тебя, или ты его, безо всяких поэтических недомолвок.

Едва первые лучи утреннего солнца позолотили гребни волн, как на горизонте проступили иные, куда менее утешительные очертания. Вместо ласкающих взор зеленых холмов и песков перед путниками выросли темные, угрюмые скалы, изъеденные ветром и волнами, нависающие над узкой полосой галечного берега подобным каменным исполинам, застывшим в вечном дозоре. Воздух стал резок и напоен запахом йода и влажного камня, а крики чаек резали тишину одинокими, пронзительными ножами. Само море вокруг потемнело и словно загустело, а паруса, лишенные ветра, беспомощно обвисли, будто предчувствуя недоброе. Корабль, однако, неумолимо тянуло к этому неприветливому месту, тихой и неотвратимой силой, похожей на зов самой судьбы. Герои, еще не стряхнувшие с души сладкую дремоту лотосов, молча столпились у борта, и в их притихших взглядах медленно проступала знакомая старая настороженность, вытесняя остатки недавней безмятежности.

И именно в этот момент взгляд Одиссея, скользнув с сурового ландшафта на зияющий в скале черный провал слишком правильной формы, оледенел от внезапного и безрадостного узнавания. «Циклоп», – тихо и твердо произнес он, и это слово, как удар гонга, разнеслось по палубе, сметая последние следы расслабленности. – «Геракл, Аякс, Тесей – к оружию, и пусть каждый палец помнит свой хват. Язон, прикажи команде быть готовой к отплытию в миг, без оглядки на брошенные ведра или недоеденную солонину. Перед нами не дикари-лотофаги…». Царь Итаки говорил спокойно, но в его голосе звучала сталь давнего страха и холодной решимости, заставляя даже Геракла перестать жаловаться на утренний ветер и с почтительным вниманием сжать древко своей дубины.

Берег, к которому причалила «Ностальгия», встретил путников зловещей тишиной, нарушаемой лишь пронзительными криками одиноких чаек. Изрезанные скалы нависали над узкой полосой галечного пляжа, а в глубине острова зиял черный проем пещеры, слишком просторный для человеческого жилища и слишком правильной формы, чтобы быть творением природы. В воздухе витало знакомое по старым сказаниям ожидание беды, предвкушение встречи с чем-то древним, свирепым и неумолимым. Герои, сжимая в руках оружие, готовились к схватке с чудовищем, чей образ веками наводил ужас на мореплавателей.

Одиссей уже держал в руке мех с терпким вином, а его ум лихорадочно перебирал возможные уловки, способные обмануть одноглазого великана. Геракл, поглаживая дубину, с надеждой поглядывал в сторону пещеры, в глубине которой уже мысленно видел тучные стада, обещавшие достойный пир. Аякс и Тесей в молчаливом напряжении выстроились в боевой порядок, а Язон, вздыхая, прикидывал, во сколько может обойтись ремонт снастей после предстоящего столкновения. Они были готовы ко всему, кроме того, что ждало их на самом деле.

Их приготовления оказались напрасны, а страхи растворились в изумлении, когда из пещеры вышел великан, чей рост и могучее сложение вполне соответствовали легендам, но на этом сходство с ожидаемым чудовищем заканчивалось. Его хитон, сотканный из неотбеленного льна, был поразительно чист, а волосы, ухоженные и мягко ниспадающие на плечи, благоухали легким ароматом лаванды и розмарина. На груди его красовался аккуратно вышитый знак в виде волны с надписью «Спаси океаны», а сандалии, сплетенные из переработанных водорослей, мягко шуршали по гальке. В руке, которая должна была сжимать дубину, он держал измерительную ленту, а его единственный глаз, огромный и пронзительный, смотрел на них с выражением мягкой, почти отеческой озабоченности.

«Добро пожаловать на мой остров, путники, – раздался его голос, глубокий, но на удивление мелодичный, лишенный привычной для циклопов грозной хрипоты. – Надеюсь, при высадке вы не потревожили прибрежный биом? Эти галечные пляжи – хрупкая экосистема, место гнездования исчезающего вида крачек, чьи яйца обладают хрупкой, почти поэтической уязвимостью перед неосторожным шагом».

С этими словами великан, назвавший себя Полифемом-младшим, опустился на одно колено, с трогательной бережностью отодвинув в сторону ладонью размером с корабельный щит несколько прибрежных камней, дабы проверить, не раздавили ли гости случайно пробивающиеся сквозь гальку ростки морской горчицы. Затем его взор упал на «Ностальгию», и в его глазах мелькнула искренняя тревога. «Позвольте поинтересоваться, каков углеродный след вашего судна? – вежливо, но настойчиво спросил он, и в его тоне звучала неподдельная озабоченность. – Используете ли вы попутные ветра для экономии энергии, или полагаетесь исключительно на мускульную силу гребцов, что, надо признать, является устаревшей и морально сомнительной практикой эксплуатации живых существ?»

Герои замерли в полном недоумении, чувствуя, как почва привычной реальности уходит у них из-под ног. Одиссей медленно опустил нераспечатанный мех с вином, Геракл безнадежно уставился на свою дубину, а Язон, забыв о подсчетах ущерба, смотрел на циклопа с зарождающимся интересом, словно увидел ходячий, хоть и гигантский, бизнес-план по устойчивому развитию.

Великан с искренней заботой предложил гостям пройти в его жилище для продолжения беседы, и герои, повинуясь властному жесту, двинулись к зияющему проему пещеры в состоянии глубокой растерянности. Вместо ожидаемого зловещего мрака, костистого хаоса и смрада разложения их взорам открылось обширное, поразительно организованное пространство, освещенное ровным светом светильников на оливковом масле. Стены пещеры, тщательно выровненные и покрытые светлой глиной, украшали не шкуры поверженных чудовищ, а назидательные свитки и яркие живописные полотна, изображавшие цветущие сады и счастливых животных. В нишах, вырубленных в стенах, красовались коллекции семян в прозрачных сосудах, а вместо трофеев на почетном месте висел сертификат «Циклоп года в номинации "Устойчивое развитие"». Девизы «Спаси планету, съешь боб!» и «Мясо – это убийство!», искусно начертанные на пергаменте, висели рядом со схемами правильного компостирования отходов. В углу пещеры располагался стационарный велотренажер, подключенный к устройству для приготовления смузи, а на полках аккуратно стояли глиняные горшочки с проростками нута и табличками «Не беспокоить – идет фотосинтез».

Циклоп, усадив ошеломленных путников на удобные циновки из сплетенного тростника, занял место на каменном возвышении, с которого открывался вид на всю пещеру, и погрузился в пространное повествование о пагубности их привычного образа жизни. Его речь, обстоятельная и насыщенная множеством статистических выкладок, была посвящена губительным последствиям животноводства для хрупкого равновесия окружающего мира, тогда как его единственный глаз взирал на слушателей с глубокой скорбью, когда речь заходила о страданиях разумных существ, обреченных на неволю и убой. Геракл тихо стонал, прикрывая глаза ладонью, словно от физической боли, когда Полифем начал подробно рассказывать о гликемическом индексе местных ягод и их преимуществах перед медовыми лепешками. Могучие пальцы сына Зевса непроизвольно сжимались в кулаки каждый раз, когда циклоп произносил слово «калорийность», а при слове «детокс» его лицо приобретало оттенок, достойный разгневанного Ареса.

«Представьте лишь, – вещал Полифем, широким жестом обводя пещеру, – сколько чистых горных ручьев было обращено в зловонные стоки для ваших скотных дворов, сколько лесов сведено под пастбища, лишивших дом бесчисленные семьи птиц и сусликов! Ваш аппетит, герои, оплачен слезами земли и страхом невинных тварей». Аякс, слушая это, скривился и пробормотал себе под нос, но так, что было слышно всем: «Лучше бы он потребовал наше оружие или золото. А то – огрызки сортировать… Герои!»

Кульминацией этого идеологического наступления стала демонстрация вещественных доказательств экологической неосмотрительности самой команды. Полифем-младший с театральным вздохом извлек из ниши опрятную плетеную корзину и с невозмутимым видом вытряхнул перед героями содержимое, состоявшее из нескольких огрызков, обрывков веревки и сломанной уключины, оставленных ими на пляже во время высадки. Великан, склонив свою исполинскую голову, объявил, что дальнейшее гостеприимство станет возможным лишь после надлежащей сортировки этого мусора согласно разработанной им системе, которая включала отдельные керамические сосуды для биоразлагаемых отходов, текстиля и «потенциально вторсырья». «Я бы лучше дракона отсортировал, чем эту грязь!» – проворчал Аякс, с отвращением разглядывая яблочную огрызку. И, пока герои, повинуясь воле хозяина, в полном смятении разбирали жалкие остатки своего пикника, циклоп продолжал вещать о кислотности океанов и парниковых газах, превращая пещеру в подобие учебной аудитории, из которой не было простого выхода.

Терпение сына Зевса, долгое время остававшееся неколебимым перед лицом чудовищ и стихий, достигло своего предела, когда циклоп, желая продемонстрировать преимущества растительной диеты, с гордостью поднес к самому лицу Геракла глиняное блюдо, на котором покоилось бледное желеобразное нечто… из тофу, тщетно пытавшееся своим видом напомнить аппетитного барашка, украшенное веточкой розмарина вместо курчавой шерсти.

«Это не барашек, – сокрушенно и громко вздохнул Геракл, отодвигаясь, – это оскорбление всем барашкам, которых я когда-либо ел, их памяти и их прекрасной, сочной сущности». Взорвавшись от накопившегося раздражения, он в ярости отшвырнул от себя предложенное угощение, и его громоподобный крик о потребности в настоящей пище, а не в бобовой пародии на нее, эхом прокатился по сводам пещеры. Полифем-младший, чье лицо выразило глубокую печаль от такого акта вандализма и неблагодарности, воздел к небесам свои исполинские руки, готовый излить новый поток увещеваний о пищевой ценности сои и этике потребления.

Герои, осознававшие надвигающуюся угрозу нового лекционного марафона, пришли в состояние, близкое к панике. Их взоры метались в поисках оружия или любого предмета, способного остановить оратора, и остановились на огромном овоще, лежавшем в корзине с урожаем, – тыкве столь внушительных размеров, что ее хватило бы на пропитание целого отряда воинов. Одиссей, чей хитроумный ум мгновенно оценил ситуацию, не став тратить время на поиски заостренного кола, просто указал взглядом на этот бахчевый плод. Могучие руки Геракла, привыкшие метать дубины и сокрушать стены, схватили тыкву с силой, от которой ее корка жалобно хрустнула.

В следующее мгновение, в тишине, нарушаемой лишь голосом циклопа, гигантский овощ, описанный плавной и страшной дугой, устремился к своей цели. Сочно хлюпающий удар, от которого по пещере разнеслось эхо, похожее на вздох самой земли, на мгновение погрузил пространство в гробовую тишину. Оранжевая мякоть, подобно лаве вулкана, медленно сползала по щеке великана, капая на идеально вычищенный каменный пол, в то время как семечки, словно зачарованные жемчужины, застревали в его ресницах, окончательно лишая великана возможности что-либо разглядеть. Полифем-младший, издав звук, полный недоумения и глубочайшей экологической скорби, отшатнулся, сметая на своем пути несколько аккуратно расставленных сосудов для компоста, что дало героям драгоценные мгновения для стремительного отступления к спасительному берегу.

Ошеломленный и временно лишенный зрения из-за густой тыквенной мякоти, залившей его единственный глаз, циклоп издавал гневные возгласы, которые, однако, совершенно не соответствовали каноническим проклятиям, ожидаемым от представителя его рода. Вместо традиционных угроз расправой и призывами отцу-Посейдону, воздух огласили яростные обвинения в «беспрецедентном экологическом вандализме», «кощунственном неуважении к локальной флоре» и «невежественном отрицании нутрициологии». Его мощный голос, дрожащий от возмущения, сулил героям не мифические кары, а повсеместный бойкот, испорченную репутацию среди просвещенных сообществ, ценящих устойчивое развитие, и плохие отзывы на всех известных ему свитковых форумах.

Команда в паническом беспорядке достигла корабля и, не теряя ни мгновения, отчалила от негостеприимного берега, оставляя за собой фигуру великана, который, сокрушаясь, пытался очистить свой глаз от остатков питательного овоща. На палубе «Ностальгии» воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным плеском волн о борт и яростным скрежетом, исходящим от Геракла, вдохновенно отскребавшего липкие тыквенные семечки от складок своего плаща с выражением глубочайшего отвращения на лице.

Одиссей, стоя у кормы и наблюдая, как удаляющийся остров медленно превращается в темную точку на горизонте, почувствовал на своем плече тяжесть руки Тесея. Царь Афин молча смотрел туда же, и его лицо, обычно озаренное ясностью геометрических истин, теперь было омрачено той же немой тревогой, которая глодала душу Одиссея.

«Знаешь, Тесей, – начал Одиссей тихо, не отрывая взгляда от исчезающей полоски земли, – всю дорогу я готовился к честному ужасу. К зубам, к когтям, к рыку, что леденит душу. Чудовище, жаждущее твоей плоти, страшно, но понятно. Оно – сила, а против силы есть другая сила, есть хитрость, есть кол в единственный глаз». Он на мгновение замолчал, и в его голосе появилась та горькая ирония, которую дает столкновение с непознаваемым. «Но это… Это было иное. Это была праведность, вооруженная табличками о компостировании. Его оружием была не злоба, а забота. Он хотел не съесть нас, а улучшить, и против этой уверенности ни мой меч, ни твоя логика не имели никакой цены. Мы приготовились к битве с титаном, а получили лекцию о гликемическом индексе».

Тесей слушал молча, его пальцы бессознательно сжимали что-то в кармане плаща. После долгой паузы он разжал ладонь. На ней лежала потрепанная табличка из бересты с небрежно выцарапанными словами «Спаси планету, съешь боб!». «Я подобрал у входа, – сказал Тесей, и в его голосе прозвучала тень странного, почти научного любопытства. – Не как трофей. Скорее, как… доказательство. Наглядный артефакт новой угрозы». Он повертел табличку в руках, прежде чем спрятать ее за пояс. «Если мы встретим еще одного такого проповедника, эта безделушка напомнит: его слабость не в теле, а в догме. А любую догму, Одиссей, можно опровергнуть. Или, по крайней мере, временно заткнуть ей рот». В его словах не было насмешки, лишь холодное, стратегическое принятие новой, странной формы войны.

Глава 10. Неудачные переговоры, или Язон и Сирены

Глава 10. Неудачные переговоры, или Язон и Сирены

Море вокруг «Ностальгии» начало менять свой характер, утрачивая привычную прозрачность и наполняясь свинцовыми оттенками тревоги. Воздух, еще недавно напоенный свежим соленым дыханием волн, становился тяжелым и зыбким, словно сама атмосфера готовилась стать проводником для чего-то древнего и неумолимого. Впереди, за пеленой надвигающегося тумана, лежали те самые скалистые берега, о которых Одиссей слышал еще в детстве от старого морехода, дрожавшим голосом описывавшего гибельную музыку, лишавшую разума самых отважных героев.

Царь Итаки, чей ум всегда опережал события, собрал команду на палубе, и в его руках уже виднелись комки желтоватого воска, добытого с таким трудом на далеком острове волшебницы Кирки. Его голос, обычно полный скрытой иронии, на этот раз звучал с несвойственной ему суровой прямотой, когда он раздавал матросам спасительный материал, подробно объясняя, как надлежит плотно заткнуть уши, чтобы не поддаться смертельному искушению. Для себя же он приказал приготовить прочные канаты, намереваясь стать живым щитом для своей команды, привязанным к мачте в готовности принять на себя весь удар губительного напева, не имея возможности приказать рулевому изменить курс.

Пока Одиссей раздавал воск, с кормы донёсся привычный ворчащий голос. – Воск, видишь, – сказал Меланф, затягиваясь самокруткой и наблюдая за суетой. – Дорогущий воск. Весь корабль, как на похоронах, ушами затыкается. А твой Язон стоит и смотрит, будто ему в его любимый кошелёк плюют. – Опять ты со своим негативом! – прошептал Левк, но сам нервно поглядывал в сторону туманного горизонта, откуда уже начинал доноситься едва уловимый шелест иного рода. – Это же древняя мудрость! От божественных чар! От самой Кирки! – Древняя, не древняя... – фыркнул старик, сплевывая за борт. – Щас налетят эти «чары», и твой полосатый купец начнёт с ними о скидках торговаться. Жди, к вечеру у нас на борту эксклюзивный контракт на выступления будет, а мы все – в долгах как в шелках, да ещё и без ушей останемся.

Вся палуба превратилась в театр абсурдных приготовлений: одни моряки, скривившись, втискивали в уши липкий воск, другие помогали привязывать своего капитана, третьи в страхе жались к бортам, а четвёртые, вдохновленные Гераклом, пытались подстроиться под его нестройный рёв, создавая оглушительную какофонию предвосхищения.

Язон, стоя в стороне от всеобщей суеты, наблюдал за приготовлениями с плохо скрываемым пренебрежением, и его лицо выражало легкую брезгливость, словно он присутствовал при применении устаревших и крайне неэффективных технологий. Его пальцы, привыкшие перебирать монеты и листать учетные таблички, нервно постукивали по деревянным перилам, а в глазах читалось явное раздражение от такой расточительности ресурсов и упущенной выгоды. Он смотрел на воск, на канаты, на напряженные лица товарищей, и внутренний калькулятор его души уже подсчитывал стоимость всей этой операционной суматохи.

– Таки послушайте ж меня, Одиссей, золотой мой, – обратился он к царю, обходя группу матросов, с трудом вправлявших друг другу восковые шарики, – а скока этот твой воск в итоге стоил? И скока времени на ветер пустили, шоб его добыть? Может, думал, что есть варианты и поумнее будут?

Одиссей, уже наполовину опутанный канатами, не отрываясь от своего занятия, ответил с усмешкой, которая плохо скрывала напряжение: – Иногда традиции существуют не просто так, мой друг. Лучше заплатить воском, чем жизнями, а некоторые счета и вовсе не оплачиваются монетой.

И вот из туманной дали донеслось то, чего все с таким трепетом ожидали и чего одновременно страшились. Первые звуки пения Сирен прозвучали подобно шепоту самого моря, шепоту, обладающему структурой и гармонией, проникающему в самую душу и пробуждающему сокровенные желания. Мелодия обволакивала сознание, не просто обещая, а визуализируя желания: старому моряку мерещился домик на тихом берегу, юнге – слава великого мореплавателя, Тесею в такт музыке мерещились совершенные числа, пляшущие перед его внутренним взором. Сам воздух вокруг корабля начал мерцать, как в знойный день, принимая обманчивые оттенки забытых грёз и несбыточных надежд.

Матросы, уши которых были надежно защищены воском, с испугом наблюдали, как Одиссей, привязанный к мачте, напрягается, пытаясь противостоять зову, в то время как Геракл начинал свой ответный рёв, пытаясь заглушить сладкие голоса силой легких, а Тесей, закрыв уши ладонями, тщетно пытался сосредоточиться на своих вычислениях, которые расплывались у него в голове. Команда представляла собой странное зрелище: часть людей стояла, онемев от ужаса, другие бессмысленно улыбались, поддавшись чарам, третьи, вроде Аякса, яростно дергали канаты, убеждаясь в их надежности.

Однако для Язона этот гибельный напев стал предметом профессионального анализа. Его слух, привыкший улавливать потенциальную прибыль, воспринял пение Сирен как многообещающее коммерческое предложение. Он стоял с задумчивым видом, оценивая ситуацию совершенно под другим углом, а его взгляд стал острым и цепким, как у сокола, высмотревшего жирную добычу.

«Та вы послухайте, люди добрые! – аж захлебнулся он, обращаясь ко всем на палубе, перекрывая на мгновение и рёв Геракла, и завывания ветра. – Вы ж слышите, какая чистота в голосах? Какой диапазон, мать его? А этот гипнотический эффект – да это ж просто готовое шоу, с огоньком! Такими тембрами хоть завтра стадионы собирать, я вам как специалист говорю!»

В его сознании уже выстраивались колонки цифр, подсчитывающие потенциальные доходы от концертных выступлений, продажи свитков с нотами и эксклюзивных контрактов на использование «божественного вокала» в храмовых ритуалах.

Язон с невозмутимым видом достал свой походный блокнот и начал лихорадочно набрасывать в нем пункты будущего соглашения, временами одобрительно кивая в такт музыке, словно оценивая выступление талантливых, но неправильно продвигаемых артисток. Затем, к абсолютному ужасу команды, наблюдающей за ним через залитые воском уши, он решительно направился к борту и начал спускать на воду одну из шлюпок, громко объявив о своем намерении немедленно провести переговоры о взаимовыгодном сотрудничестве с этими многообещающими вокалистками. Одиссей, борясь с чарами, пытался что-то крикнуть ему вслед, но его слова потонули в пении Сирен и в грохоте спускаемой на воду лодки.

Но предприимчивый герой лишь отмахнулся, уже усаживаясь на весла:

– Шо поделать, бизнес есть бизнес! – крикнул он в ответ, ловко отталкиваясь от борта. – А шо я? Я ж им не развод, а выгодное партнёрство подношу, они ж только заработать смогут! Вы тут со своим воском сидите, а я цивилизацию несу!»

С кормы «Ностальгии», где Левк и Меланф наблюдали за отплывающей лодкой, донёсся долгий, тягучий свист.

– Ну, поплыл, – констатировал Меланф, закуривая новую самокрутку. – Продавать рай по прейскуранту. Или, точнее, сдавать его в аренду с правом сублицензии. Говорил же я – акула полосатая, чует, где навар снять можно, даже если это поёт и манит на смерть.

Левк молчал, открыв рот. Он впервые видел, как герой уплывает навстречу Сиренам, размахивая не мечом, а какими-то табличками и исписанным пергаментом.

Лодка Язона, уверенно рассекая свинцовые воды, приблизилась к зловещим скалам, где на уступах восседали прекрасные и грозные певицы. Их губы раскрылись для новых соблазнительных рулад, а руки протянулись в зовущих жестах, сулящих неземное блаженство. Однако вместо того, чтобы впасть в исступленный восторг или попытаться броситься в волны, непоколебимый герой поднял свой блокнот и с деловым видом начал излагать условия сотрудничества, едва лодка коснулась скалистого выступа.

– Прекрасные дамы! – начал он, стараясь говорить громко, веско и убедительно, как на переговорах с упрямым поставщиком оливкового масла. – Давайте без этих диких порядков, по-соседски и по-деловому! Я вам такой эксклюзив предложу – семьдесят процентов с чистых сборов ваши, личный импресарио, я им буду, гастроли чтоб аж дым стоял от афиш! Вас в каждой таверне воспоют!

Он с легкостью оперировал сложными терминами, упоминая размеры роялти за использование магического репертуара, необходимость масштабной пиар-кампании с привлечением летучих вестников для повышения узнаваемости бренда и передовые методы монетизации потенциальной аудитории через продажу амулетов с «освящённым» голосом.

Воздух, еще недавно дрожавший от завораживающих мелодий, начал терять свою магическую напряженность. Пение Сирен, столкнувшись с таким невиданным противодействием, стало терять свою силу и уверенность. Божественные голоса, веками доводившие мореплавателей до безумия, начали сбиваться, затем ослабевать, и наконец прекратились, сменившись гробовой тишиной, в которой повисло изумленное молчание ошеломленных певиц.

Сирены переглянулись в изумлении. Одна из них, с волосами цвета морской пены, холодно ответила, и в её голосе звучало ледяное недоумение:

– Смертный, мы веками сводили с ума героев, а не торговались с ними! Наше искусство – для вечности, а не для твоего скрипучего пергамента!

– Понимаю, понимаю, шо вы не для всех поёте, – кивнул Язон, старательно выводя в блокноте цифры предполагаемого гонорара. – Но вы вдумайтесь в масштаб: золотые диски с вашим пением! Раскрутка по всей Элладе и за её пределами! Страховка голоса, чтоб на него ни одна трелинка не села! Я вам даже личного гримёра найму, который перья ваши будет в порядке содержать!

Другая сирена с перьями в волосах возмущенно воскликнула, и её крик уже больше походил на обиду провинциальной актрисы:

– Наше искусство – для избранных! Для тех, кто готов пожертвовать всем ради одного мгновения блаженства! Это сакральный акт, а не... не базарная распродажа!

– Вот именно в точку! – оживился Язон, ткнув пальцем в воздух. – Так давайте это ваше блаженство в драхмы переводить! Премиум-сегмент, я говорю! Ограниченный тираж билетов – только для самых состоятельных ценителей! Аукционы! Право первым услышать новую арию – за отдельную плату!

Ошеломленные неслыханной наглостью и непробиваемой меркантильностью смертного, Сирены пришли в состояние, граничащее со священным ужасом. Их крылья нервно вздрагивали, а в прекрасных глазах читалась полная растерянность перед этим новым видом безумия.

Воздух вокруг окончательно потерял магическую напряженность, став обычным, прохладным и туманным морским воздухом. Пение Сирен сначала сбилось на полутоне, затем превратилось в невнятное бормотание и наконец прекратилось.

– Это... это кощунство! – заявила третья сирена, и её голос впервые за века звучал не соблазнительно, а визгливо. – Это нарушение всех божественных и творческих конвенций! Мы... мы требуем адвоката!

Их божественные голоса, еще недавно певшие о вечном блаженстве, теперь вибрировали от праведного гнева и глубокой юридической озабоченности.

Язон с досадой захлопнул блокнот, издав звук, похожий на выстрел в этой внезапно наступившей тишине: – Ну что ж вы, девочки, в своём счастье сидите? Перспектив не видите, слепнете что ли? А могли бы баснословные барыши грести, я вам как профессионал рынка говорю! Обидно! Прямо даром пропадает такой уникальный контент!

Наступил момент полного и безоговорочного провала переговоров. Древняя магия, веками подчинявшая себе волю мореплавателей, оказалась повержена. Её победили сухая бюрократическая процедура и коммерческий прагматизм, начисто лишившие чары их гипнотической силы и превратившие их в предмет бессмысленного торга. Разгневанные певицы, величественным жестом указав на покидающую скалы лодку, прогнали Язона прочь, сопровождая его отплытие угрозами немедленно подать иск в божественный суд за незаконную предпринимательскую деятельность в акваториях, находящихся под юрисдикцией владыки Посейдона, а также за моральный ущерб и попытку коммерциализации сакрального искусства.

Когда он возвращался к кораблю, сзади донеслось эхом, раскатившимся по скалам:

– Жди повестку в божественный суд, меркантильный смертный! И свидетелей у нас предостаточно! Весь этот корабль!

Язон возвращался на корабль с выражением глубокой досады на лице, и источником его огорчения была не смертельная опасность, которую ему удалось избежать, и не гнев бессмертных существ. Его искренне печалила и возмущала поразительная недальновидность потенциальных партнерш, которые так и не сумели разглядеть те блестящие коммерческие перспективы, что он им так красочно расписал. Вернувшись на палубу, он, не глядя на ошеломлённых товарищей, тут же достал стилус и начал лихорадочно вносить пометки в восковую табличку.

– Предоплата сорвалась... франшиза «Очарование морем» пока не состоялась... – бормотал он себе под нос. – Но потенциал-то какой! Ниша абсолютно свободна! А ведь можно было бы единорогов на роль промоутеров привлечь... Драконов для спецэффектов...

Его досада была столь же глубока и искрення, как если бы он прозевал самый выгодный торг в своей жизни.

– Невероятно! – качал головой Тесей, глядя на удаляющиеся, теперь безмолвные скалы. – Он разрушил древнейшую магию, основанную на золотом сечении звуковых волн, при помощи... бухгалтерии и пунктов договора! Это противоречит всем законам гармонии!

– Нихрена не понятно, – чесал затылок Геракл, наконец прекратив свой рёв и с недоумением разглядывая свой глоток, – но интересно. Я кричал что есть мочи, а он – поговорил. И они замолчали. Интересная тактика.

Корабль благополучно миновал коварные подводные рифы и зловещие скалы, оставив позади проклятое место, однако на палубе «Ностальгии» не наблюдалось ни малейших признаков облегчения или триумфа. Воздух оставался тяжелым от невысказанных тревог и всеобщей растерянности, а лица героев и матросов отражали скорее глубокое смятение, чем торжество победы над смертельной опасностью. Люди украдкой поглядывали на удаляющиеся скалы, а затем на Язона, который что-то подсчитывал, и в их взглядах читался немой вопрос: что страшнее – древние чудовища, жаждущие твоей души, или этот тихий стук стилуса по воску, способный обратить самую дикую магию в сухие колонки расходов и доходов? Вместо ожидаемого ужаса они пережили нечто новое – леденящий душу абсурд, и это открытие было почти так же пугающе.

Одиссей, наконец освобожденный от пут, подошел к Язону, все еще что-то исчисляющему:

– Знаешь, друг мой, иногда я думаю, что твоя меркантильность страшнее любого морского чудовища. Циклоп хочет тебя съесть, Сцилла – разорвать, а ты... ты хочешь всё это приручить, взвесить и выставить на продажу.

Язон удивленно поднял брови, оторвавшись от своих цифр:

– Почему же? Я всего лишь предлагал цивилизованные бизнес-решения. Всем же выгодно: им – признание и прибыль, нам – безопасный проход и, возможно, доля в предприятии. Это же прогресс!

– В том-то и дело, – вздохнул Одиссей, глядя на туман, скрывавший теперь не певиц, а потенциальных истцов. – Ты пытаешься приручить дикую магию прибылью и контрактом. Но некоторые вещи, мой друг, должны оставаться дикими. И некоторые счета, как я уже говорил, оплачиваются не монетой.

Язон лишь развёл руками, в последний раз взглянув на исчезающие в тумане скалы, и в его взгляде читалась неподдельная, почти художественная скорбь упущенной возможности.

– Эх, не судьба, видно... А ведь могли бы деньги печатать, а не петь себе под нос на этих камнях... И все эти ихние суды – ерунда на постном масле, не первый раз. Та и юристы у меня позубастее будут, шо ваш Посейдон с своим трезубцем отдыхает, им только подавай статью о нарушении авторских прав...

И пока «Ностальгия» плыла дальше, унося в своем чреве новую, странную тревогу, команда молча разбирала воск из ушей. В голове у каждого теперь отдавался настойчивый, надоедливый стук счётов – звук, сменивший гибельный напев и оказавшийся пронзительнее и неотвратимее любой морской легенды.

Глава 11. Соревнование по боулингу, или Аякс и дикари

Глава 11. Соревнование по боулингу, или Аякс и дикари

После долгих дней плавания по безжалостной морской стихии «Ностальгия» наконец приблизилась к острову, который с виду казался настоящим земным раем. Пышные кроны тропических деревьев склонялись к самой воде, обещая тень и прохладу, а с берега доносился свежий запах влажной земли и спелых плодов. Корабль плавно причалил к песчаному берегу, и измученные долгим путешествием герои с надеждой смотрели на зеленеющие холмы, мечтая пополнить здесь запасы пресной воды и провизии. Команда, уже начавшая спускать шлюпки, оживилась при виде спокойного пейзажа, строя планы на скорый отдых и пополнение почти опустевших кладовых.

Однако едва они сошли на берег, как из густых зарослей внезапно появились десятки фигур, чей вид вызывал скорее тревогу, чем восхищение. Это были воинственные аборигены, чьи тела покрывала устрашающая боевая раскраска из спиралей охры и белой глины, складывающихся в узоры, напоминающие глаза хищных зверей. В руках они сжимали копья с наконечниками из заточенного обсидиана, а браслеты из когтей и зубов животных звенели при каждом движении. Они окружали пришельцев плотным кольцом, и в их глазах читалась холодная решимость, а их гортанные выкрики сливались в единый угрожающий гул.

Из толпы дикарей вперед выступил их вождь – исполинского роста воин с мышцами, напоминавшими каменные глыбы, и лицом, испещренным ритуальными шрамами. Его голос, подобный раскату грома, огласил ультиматум, не оставлявший пространства для дискуссий. «Чужеземцы! – прогремел он, и его слова отозвались эхом в прибрежных скалах. – Вы вторглись на наши земли! Или отдадите все ценности в качестве дани, или ваши кости украсят наш священный тотем!»

Одиссей, чей ум всегда искал дипломатический выход даже из самых безнадежных ситуаций, сделал шаг вперед с распростертыми руками, пытаясь найти общий язык с разгневанным вождем.

– Давайте обсудим это как цивилизованные люди, – начал он, тщательно подбирая слова, в то время как матросы позади него сбивались в тесную, испуганную кучку. – Мы можем предложить вам выгодный обмен, товары из дальних стран...

– Ваша светлейшесть, – тут же встрял Язон, лихорадочно доставая свои вощённые таблички и протискиваясь вперед, – коли уж речь за дань пошла, давайте без этих диких переплат, по-соседски! Таки вот, шо я таки думаю, десять процентов с товара – и вам выгода, и нам возможность припасы пополнить без лишних трёпок. Честный процент, я ж вас не обманываю!

Его пальцы уже бегали по воску, выводя предварительные расчёты предполагаемой «операционной пошлины».

Но … из группы героев твердой поступью вышел Аякс. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало глубокое презрение к самой идее грабежа, однако во взгляде читалось определенное уважение к силе и воинственности дикарей.

– Есть достойный воина способ решить этот спор без ненужной крови, – заявил он, и его голос прозвучал удивительно спокойно после воинственных возгласов, разрезав напряжённый воздух.

– Пусть ваш сильнейший воин сразится со мной в честном поединке. Если я победю… побежду.., Да блин, короче… - Аякс задумался - Во! Выиграю, то мы спокойно пополним наши запасы и отправимся дальше. Если ваш боец окажется сильнее... что ж, тогда мы заплатим вашу дань.

С борта «Ностальгии» за происходящим наблюдала привычная пара.

– Ну, понеслась, – сказал Меланф, закуривая самокрутку и облокачиваясь на фальшборт. – Аякс. Он сейчас либо всех перебьёт, либо такое выкинет, что и перебивать не придётся. Ставлю на второе.

– Откуда столько пессимизма, брат! – прошептал Левк, сжимая планширь и вглядываясь в группу героев на берегу. – Он же предлагает честный поединок! Это благородно! Так в легендах и происходит!

– Благородно, – кивнул Меланф, выпуская струйку дыма. – Сейчас услышишь, в чём заключается этот его «поединок». И запомни: если он попросит у команды что-то круглое, тяжёлое и желательно металлическое – беги прятать камбузный котёл и свою собственную голову.

Предложение Аякса повисло в воздухе, вызвав мгновенную реакцию среди аборигенов. Сначала воцарилась тишина, а затем ее сменил громкий, издевательский хохот, который подхватила вся толпа. Дикари, увидевшие в этом вызове прекрасную возможность не только получить добычу, но и публично унизить пришельцев, с радостными возгласами приняли условия поединка. Их вождь с презрительной усмешкой кивнул, и из толпы выступил исполинского роста воин, чье тело покрывали причудливые ритуальные шрамы, а в руках он сжимал огромный каменный меч размером с весло. Матросы, столпившиеся у самой кромки воды, замерли в немом ожидании. Одни сжимали амулеты, другие готовились броситься в море при первом признаке резни.

Напряжение достигло своего пика, и все присутствующие застыли в ожидании кровавого зрелища. Все мысли были направлены к предстоящему поединку, который, по общему убеждению, должен был представлять собой традиционное столкновение на мечах.

Но когда противник уже занес свой грозный каменный меч для первого сокрушительного удара, Аякс внезапно поднял руку, останавливая поединок в самый драматический момент.

– Мгновение, великий воин! – провозгласил он с непоколебимым спокойствием, и даже дикарь невольно замер. – Позвольте уточнить правила нашего состязания. Мы сразимся... в боулинге.

Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь плеском волн о берег и треском цикад в листве. Даже Одиссей, обычно находчивый в самых безнадежных ситуациях, потерял дар речи и смотрел на Аякса с выражением человека, внезапно услышавшего речь на неизвестном языке. На лицах матросов отразилась всеобщая и полная пустота непонимания.

– В... в чём? – наконец выдавил вождь дикарей, его глаза расширились от недоумения, а каменный меч его чемпиона медленно опустился.

– В боулинге, – терпеливо повторил Аякс, словно объяснял очевидные вещи ребёнку, стоящему на пороге великого открытия. – Это древняя и благородная игра, где нужно сбить шаром десять кеглей. Искусство сочетает силу, точность и грацию, что достойно любого воина.

Повернувшись к кораблю, он скомандовал голосом, не терпящим возражений:

– Принесите корабельное ядро для камнемета! И побыстрее!

Затем его взгляд, холодный и оценивающий, упал на богато украшенные боевые щиты дикарей, которые те держали в руках, и он указал на них с видом знатока, выбирающего инвентарь:

– Вот наши кегли. Прошу выставить их в правильном порядке – классическим треугольником, на расстоянии ровно тридцати шагов отсюда.

Аякс, совершенно игнорируя окруживших его дикарей с копьями, сделал несколько пробных шагов по песку, внимательно изучая его плотность, и указал пальцем на небольшую неровность.

– И здесь нужно подровнять. Для чистоты эксперимента и честности замаха.

Один из молодых воинов, повинуясь властному жесту и гипнотическому спокойствию в голосе чужеземца, машинально присел и начал разглаживать песок ладонью, прежде чем опомниться и смущённо отпрянуть под хохот своих сородичей.

Дикари, сначала ошеломленные, теперь разразились громовым, продолжительным хохотом. Вождь, держась за живот, едва мог говорить от смеха:

– Он... он хочет сбить наши несокрушимые щиты железным шаром? Да этот чужеземец окончательно лишился разума!.

Они решили, что чужеземцы избрали для себя какую-то нелепую, но зрелищную форму самоубийства. С радостными возгласами и шутками они принялись расставлять свои лучшие расписные щиты, с нетерпением ожидая, как этот безумец будет пытаться сбить их металлическим шаром.

Даже Геракл озадаченно почесал затылок своей могучей рукой:

– Боулинг? А я-то думал, наконец будет настоящая битва! Ждал достойного противника, а тут какая-то игра в шары!

Он с недоумением посмотрел на Одиссея, который стоял, прикрыв лицо ладонью.

Одиссей, все еще пытаясь прийти в себя, только покачал головой, не опуская руки:

– Если честно, друг мой, в этот раз я следую за событиями с таким же пониманием сути, как слепой пытается угадать цвет заката по шуму волн.

С невозмутимым видом истинного профессионала Аякс принял свою фирменную стойку. Пока он оценивал расстояние до ровного ряда щитов, на палубе «Ностальгии» царило напряжение иного рода.

Меланф, едва завидев, как Аякс поднимает ядро, затянулся так глубоко, что самокрутка вспыхнула едва ли не до половины. Левк вцепился в планширь с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а по лицу его разлилось выражение человека, который вот-вот станет свидетелем рождения легенды – или катастрофы, что для команды «Ностальгии» давно уже было одним и тем же.

– Брат, – выдохнул Левк, не смея моргнуть, – а почему ты перекрестился?

– Потому что, – ответил тот, не разжимая зубов, – я только что понял: он не шутил. Ни про поединок, ни про боулинг. И – ой, мамочки, – он сейчас реально запустит…

Договорить Меланф не успел.

Аякс раскачал массивное корабельное ядро. Размеренно. Нарастающе. И запустил.

Каменный шар понесся по импровизированной дорожке с ревом, достойным низвергающейся лавины, оставляя за собой глубокую, дымящуюся борозду в песке и развивая скорость, сравнимую с полетом пушечного ядра. Мгновение спустя раздался оглушительный, сухой треск, не оставлявший места для сомнений, и расписные щиты испарились, превратившись в облако золотистых щепок и осколков кости, медленно оседающих на землю. От десяти щитов не осталось ничего, кроме разбросанных обломков и пыли.

Громкий смех дикарей, еще мгновение назад оглашавший пляж, застыл в их глотках. По рядам аборигенов пробежала судорога – как волна цунами, когда вода сначала отступает, чтобы затем обрушиться с удесятеренной силой. Несколько воинов, стоявших в первых рядах, инстинктивно отшатнулись, вдавив пятки в сыпучий песок. Их чемпион, который еще недавно размахивал каменным мечом, бессильно уронил оружие; острие глухо ткнулось в землю у его ног, словно тоже признавая поражение.

На палубе Левк перестал дышать. Меланф выронил самокрутку.

Вот это… – начал Левк, но голос сорвался. – Вот это замах!

Я же говорил, – еле слышно выдохнул Меланф, глядя, как дымок над бороздой медленно тает в воздухе. – Круглое… тяжёлое… металлическое… И это…, – он икнул, – пойду-ка я сам камбузный котёл все-таки спрячу. На всякий случай. А то вдруг еще и Геракл тоже загорится идеей.

Вся команда, сгрудившаяся у борта, замерла в едином, общем молчании. Даже опытные ветераны, видевшие десятки схваток, сейчас не могли вымолвить ни слова. Кто-то, сам не замечая, сжимал амулет, другой мелко крестился, третий просто открыл рот и забыл его закрыть.

А на берегу гробовая тишина длилась несколько ударов сердца. Потом старейшина племени, не сводя расширенных глаз с дымящейся борозды и места, где секунду назад красовались щиты, медленно поднял дрожащую руку и провёл ритуальный знак от сглаза по своему лицу и груди. Его примеру последовали остальные – сначала неуверенно, потом массово, так что через мгновение десятки раскрашенных ладоней уже чертили в воздухе древние обережные символы.

Молодой воин, чей щит только что превратился в воспоминание, тихо всхлипнул. По его щеке, размазав боевую раскраску, покатилась слеза. Рядом с ним товарищ, сам того не замечая, опустил копьё острием в песок и просто стоял, глядя в пустоту с выражением человека, чья картина мира только что дала трещину.

– Триста – ноль, – невозмутимо объявил Аякс, разгибаясь и с удовлетворением осматривая результат, как садовник, оценивающий ровно подстриженный куст.

С палубы донеслось нестройное, запоздалое «ура». Левк аплодировал так, словно от этого зависела его жизнь. Меланф, подбирая с палубы догоревшую самокрутку, только покачал головой:

- Это… это ж… да это ж полный ….

Одиссей, всё ещё пытаясь осмыслить произошедшее, приблизился к победителю с недоуменным вопросом.

- Позволь уточнить... Откуда такие цифры? В традиционном боулинге триста очков – это максимум, достигаемый за двенадцать страйков подряд!

Аякс, с таким же спокойствием вытирая песок с рук о хитон, разъяснил свою систему подсчета.

– За каждый сбитый щит – тридцать очков, – сообщил он с лёгкой снисходительностью в голосе. – Потому что круглое число – это красиво, а красота, как известно, должна торжествовать в любом достойном состязании, даже если оно проходит на диком берегу.мм

Ошеломлённые дикари, еще недавно исполненные воинственной ярости, теперь в благоговейном ужасе и с предельной поспешностью бросились приносить героям все свои запасы провизии, бочки с пресной водой и связки экзотических фруктов. Их вождь, смиренно склонив голову, выразил лишь одну, сокровенную просьбу – чтобы исполин, обладающий столь сокрушительной и непонятной силой, больше никогда не возвращался на их остров для проведения своих «спортивных состязаний». По их бледным, потрясённым лицам было ясно, что мгновенное и тотальное разрушение щитов произвело на них куда большее впечатление, чем любая кровавая, пусть и эпическая битва.

Когда «Ностальгия» снялась с якоря и покинула гостеприимные берега, на палубе воцарилась атмосфера спокойного, почти философского удовлетворения. Одиссей, прислонившись к мачте, с легкой, усталой улыбкой отметил про себя, что впервые за долгое время конфликт был исчерпан без человеческих жертв и серьёзных разрушений, если не считать потери десятка щитов, которую можно было считать более чем приемлемой платой за мирное и даже поучительное разрешение ситуации.

Аякс же, натирая своё ядро куском мягкой ткани до матового блеска, с тихой гордостью пояснял окружавшим его матросам: «Вот в этом и заключается истинное, изначальное предназначение корабельной артиллерии. Главное в этом деле – не вес, а правильный замах, чистота души и следование за шаром взглядом до самого конца.»

Геракл, наконец осмысливший и одобривший суть произошедшего, хлопнул Аякса по плечу с такой силой, что тот едва устоял:

– Отличный удар, дружище! Мощно, красиво, без лишней грязи! В следующий раз обязательно покажешь мне, как это делается! Я тоже хочу научиться запускать эти... шары!

Глава 12. Лабиринт для Минотавра, или Квест на выдачу

Глава 12. Лабиринт для Минотавра, или Квест на выдачу

После нескольких дней блужданий по капризным морским течениям сбившиеся с курса герои наконец увидели на горизонте долгожданную землю. «Ностальгия» плавно причалила к живописному берегу, утопающему в оливковых рощах и кипарисовых аллеях, а воздух здесь оказался настолько густо напоен ароматами цветущих трав и свежеиспеченного хлеба, что у путешественников возникло одновременно чувство глубокого облегчения и смутное ощущение дежавю, словно они уже видели всё это во сне, хотя карты упрямо твердили, что они сбились с курса ещё позавчера.

Одиссей, прищурившись, долго вглядывался в линию горизонта, где за рощами угадывались очертания дворцовых построек, и наконец произнес с той осторожной интонацией, какой обычно сопровождают догадки, слишком очевидные, чтобы быть ошибочными:

– Друзья мои, если бы я не знал доподлинно, что мы находимся где-то в водах между Кипром и Родосом, я бы поклялся священным дельфином Аполлона, что это знаменитый Крит.

Язон, уже успевший извлечь из складок хитона свои неизменные вощеные таблички, деловито кивнул, фиксируя первую же услышанную географическую привязку:

– Крит, говоришь? Это превосходно, совершенно превосходно. Здесь всегда можно выгодно закупить оливковое масло первого отжима и местное вино, разлитое в глиняные амфоры с клеймом царских виноделен. Главное в таком деле – выйти напрямую на оптового поставщика, а не связываться с мелкими торговцами, которые норовят подсунуть разбавленный продукт под видом выдержанного.

Путь героев лежал через оживленный приморский город, но чем дальше они углублялись в его кварталы, тем отчетливее понимали, что их представления о Крите безнадежно устарели. Там, где по древним легендам должен был возвышаться грозный Лабиринт, наводящий ужас на мореплавателей вот уже десятое столетие, теперь красовался внушительный туристический комплекс с белоснежными колоннами и каменными воротами, щедро украшенными яркими вывесками, выполненными в модном аттическом стиле. «Добро пожаловать в Лабиринт Минотавра!» – гласила главная из них, соседствуя с не менее броскими объявлениями: «Сувениры внутри!», «Фото с Минотавром – всего 5 драхм», а чуть пониже, мелкими буквами, но вполне различимо: «Детям до двенадцати вход скидка, взрослым – два свитка в одни руки».

Перед входом в комплекс выстраивалась внушительная очередь из путешественников, прибывших сюда едва ли не со всей Эллады. Матроны в нарядных пеплосах нетерпеливо переминались с ноги на ногу, их спутники в расшитых хитонах с выражением сосредоточенной важности изучали свитки с описанием экскурсионных программ, а детвора носилась вокруг с деревянными мечами, оглашая окрестности воинственными криками:

– Я – Тесей! Смотрите, я убиваю Минотавра! – и незамедлительно натыкалась на строгих смотрителей в безупречных тогах, терпеливо разъяснявших правила поведения на объекте культурного наследия.

Геракл, привыкший решать вопросы несколько иными методами, с недоумением сжимал свою дубину и оглядывал происходящее с выражением человека, которого пригласили на охоту на немейского льва, а вместо льва вручили пригласительный билет на городской праздник урожая.

– Позвольте, но где же здесь чудовище? – вопросил он с той искренней обидой в голосе, на которую способен только герой, лишенный законной битвы. – Я слышал множество сказаний об этих местах, и во всех непременно фигурировал грозный Минотавр, а не эти почтенные торговцы с их безделушками.

Язон же, не теряя времени даром, уже успел незаметно отделиться от группы и теперь возвращался обратно, на ходу завязывая тесемки кошелька и одновременно пытаясь зафиксировать на табличках поток только что добытых сведений.

– Лабиринт, любезные мои соратники, уже пять лет как функционирует в качестве частного туристического предприятия, – сообщил он с видом человека, только что совершившего разведывательный обход вражеских позиций. – И, что самое примечательное, легендарное чудовище, наводившее ужас на окрестные царства, ныне состоит в штате этого заведения и занимает должность администратора.

Пробившись сквозь плотные ряды экскурсантов, с трудом миновав сувенирные лавки, где торговали уменьшенными копиями лабиринта, глиняными фигурками быков и свитками с «подлинными» свидетельствами очевидцев, герои наконец оказались в сердце некогда неприступного сооружения. Однако вместо мрачных каменных сводов, где веками эхом отражались шаги обреченных, их встретила просторная канцелярия, залитая ровным светом масляных ламп, расположенных с поистине бюрократической симметрией. За столом из темного кипариса, сплошь заваленном свитками, папирусами, глиняными табличками и стопками отчетов, восседала фигура, до боли знакомая каждому эллину с детства, – но какой разительной, какой невероятной оказалась перемена.

Облаченный в белоснежный хитон из тончайшего египетского льна, с изящными стеклянными очками на могучей бычьей морде, Минотавр устало тер переносицу, оставляя на шерсти следы чернил. Его рога, некогда внушавшие трепет целым поколениям героев, были аккуратно отполированы до зеркального блеска и украшены на концах серебряными наконечниками, а шерсть, тщательно расчесанная и, кажется, даже слегка умащенная благовониями, лежала ровными, гладкими волнами. Перед ним высились стопки документов такой высоты, что за ними едва угадывались очертания собеседника, а в копыте, привыкшем сжимать оружие, он держал стилус с таким выражением глубочайшего отвращения, словно это была ядовитая змея.

– Нет, вы только взгляните на эту кипу отчетов! – обратился он к героям, даже не поднимая головы, с той интонацией, с какой обычно жалуются давно ожидаемым и единственным, кто способен понять всю глубину страдания. – Три ведомости по сбору входной платы, пять описей сувенирного имущества, акты проверки лабиринтных коридоров, требования пожарной безопасности, жалобы посетителей на сквозняки в восточном крыле и предписание городского совета заменить каменные плиты в пятом секторе на нескользящее покрытие! И это только за сегодняшнее утро!

Одиссей, тщетно пытавшийся совместить в сознании легендарный образ кровожадного чудовища и этого измученного канцелярского труженика, осторожно осведомился:

– Примите наши глубочайшие извинения за вторжение, но, смею заметить, мы ожидали встретить здесь несколько иную версию Минотавра. Более… соответствующую героическим сказаниям.

Существо, некогда пожиравшее невинных афинян, медленно подняло голову, сняло очки и уставилось на гостей долгим, тяжелым взглядом. И в этом взгляде вдруг проступило нечто такое, от чего у Одиссея неприятно засосало под ложечкой, а Язон невольно попятился.

– Сказания, – повторил Минотавр, и голос его утратил жалобные, усталые интонации. – Вы верите сказаниям, эллины? Вы верите историям, которые победители рассказывают о побежденных?

Он отодвинул стопку отчетов в сторону, и это движение вдруг обнаружило в нем нечто от прежнего, легендарного чудовища – не угрозу, нет, но тяжелую, многовековую усталость существа, которое слишком долго носило чужую маску.

– Я не просил становиться чудовищем, – произнес он тихо. – Я родился таким. Сын Пасифаи, внук Гелиоса, брат Андрогея и Федры. Царский сын, если вам угодно. Образование я получил лучшее, какое можно было получить на Крите. Грамматика, риторика, астрономия, музыка. Я играл на форминге, знаете ли. И неплохо.

Он помолчал, и в тишине канцелярии стало слышно, как за стеной шумят туристы и торговцы сувенирами.

– А потом мой брат погиб в Афинах. Нелепо, глупо, случайно. И мой отец, царь Минос, обезумел от горя. Он не мог покарать Эгея – война была бы слишком дорогой, да и афиняне откупились бы данью, как всегда откупались. Но ему нужно было кого-то ненавидеть. И он выбрал меня.

Тесей, стоявший до этого молча в углу, вдруг подался вперед. Его лицо, обычно спокойное и немного отстраненное, исказилось гримасой узнавания.

Лабиринт построили не для того, чтобы прятать меня от мира, – продолжал Минотавр, уже не глядя на гостей, словно говорил с самим собой. – Лабиринт построили, чтобы спрятать мир от меня. Чтобы я не мог выйти и напомнить отцу о его позоре. Чтобы каждый пришедший афинянин становился напоминанием: вот цена твоего существования, чудовище.

Он снова замолчал, и Геракл, обычно находивший разговоры о судьбе пустой тратой времени перед хорошей битвой, почему-то опустил дубину и не проронил ни слова.

– А потом пришел Тесей, – голос Минотавра дрогнул. – И я… я не стал его убивать. Не потому, что пожалел. Я просто устал. Двадцать семь афинских юношей и девушек вошли в Лабиринт за эти годы. Двадцать семь раз я слышал их крики, их мольбы, их проклятия. Двадцать семь раз я делал то, чего от меня ждали. И я подумал: пусть этот меня убьет. Пусть легенда закончится красиво. Герой сразит чудовище, освободит свой народ и женится на царевне. Хороший финал, правда?

В канцелярии стало очень тихо.

– Но Тесей не убил меня, – усмехнулся Минотавр. – Он… поговорил со мной. Спросил, не хочу ли я чего-нибудь. И я сказал правду: я хочу выйти из этого проклятого Лабиринта и никогда больше не видеть каменных стен.

Тесей опустил голову, и клубок нити в его руках замер.

– Он вывел меня. Ночью, тайно, через потайной ход, который знала Ариадна. А утром объявил всему Криту, что Минотавр мертв. Что герой победил. Что легенда завершена.

Минотавр помолчал, затем аккуратно снял очки и принялся протирать стекла краешком хитона.

– Меня не искали. Царь Минос, узнав о моем исчезновении, приказал закрыть Лабиринт и никому не рассказывать, что чудовища больше нет. Слишком много десятилетий он строил на этом свой авторитет. Слишком много соседей платили дань, боясь гнева Минотавра. И я стал секретом, о котором все знали, но никто не говорил вслух.

Он водрузил очки на место и снова превратился в усталого клерка в белоснежном хитоне.

– Десять лет я скитался по Элладе, работая кем придется. Был грузчиком в Пирее, счетоводом в Фивах, даже учителем музыки на Наксосе. Правда, ученики пугались, пришлось уйти. А потом Лабиринт открыли как туристический комплекс. И кто-то из старых критских чиновников вспомнил, что живое чудовище – это гораздо выгоднее, чем каменные стены. Меня нашли, предъявили древний трудовой договор, заключенный моим отцом, когда мне было четырнадцать лет, и объявили, что я обязан вернуться на рабочее место. Я пытался отказаться, но…

Он безнадежно махнул копытом в сторону кипы документов.

– Закон Л-15 «Об увольнении мифических существ» уже четырнадцать лет находится на рассмотрении в Афинском сенате. Четырнадцать лет! Я достиг пенсионного возраста, установленного для рогатого скота, а все еще не имею законной возможности подать заявление об уходе!

Голос его сорвался, и в этом возгласе вдруг прорвалось всё – десятилетия заточения, годы скитаний, бесконечная, выматывающая, унизительная бумажная работа. Одиссей, смотревший на него всё это время с непроницаемым лицом, вдруг медленно выдохнул и опустился на скамью.

– Сколько лет вы здесь? – спросил он тихо.

– Пять, – ответил Минотавр. – Пять лет я сижу в этой канцелярии, заполняю отчеты, улыбаюсь туристам, позирую для фотографий по пять драхм за штуку. Пять лет я пытаюсь уволиться, и пять лет мне отказывают. Я уже не хочу мести, не хочу свободы в полном смысле этого слова. Я просто хочу открыть маленькое кафе. На берегу моря, с плетеными креслами и видом на закат. Варить кофе, печь лепешки, иногда играть на форминге для посетителей. Я даже название придумал – «Быкогриль.

Он усмехнулся, но усмешка вышла жалкой.

«Глупо, да? Чудовище мечтает о кофейне».

Герои молчали.

Одиссей молчал, потому что его прославленный ум, порождавший десятки хитроумных планов в самых безнадежных ситуациях, впервые не знал, что сказать. Этот человек – нет, это существо – не просило о помощи. Оно просто устало, устало так, как устают только те, кто слишком долго несет чужую вину.

Язон молчал, потому что все его коммерческие таланты, вся способность торговаться, договариваться, находить выгоду в любой ситуации – всё это оказалось бесполезным перед простой и честной мечтой открыть кафе на берегу моря. Он вдруг остро осознал, что за всю свою жизнь ни разу не хотел ничего так же искренне и так же бескорыстно.

Геракл молчал, потому что впервые встретил противника, которого нельзя было победить дубиной. Бюрократия оказалась страшнее Гидры – у той головы отрастали заново, но их хотя бы можно было отрубить.

Аякс молчал, потому что внезапно понял: воинская честь, спартанская дисциплина, верность долгу – всё это прекрасно, когда долг выбираешь сам. А когда тебя приковывают к нему цепями договора, подписанного за тебя четырнадцатилетним мальчишкой, это не честь. Это рабство.

И только Тесей, который молчал дольше всех, наконец произнес:

– Я должен был проверить, что с тобой стало. После той ночи. Я просто… я думал, ты ушел. Начал новую жизнь. Я не знал.

Минотавр посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом и вдруг улыбнулся – впервые за весь разговор.

– Ты спас мне жизнь, Тесей. Не убив меня, а выведя из Лабиринта. Всё, что было после, – это уже мои битвы.

Он помолчал и добавил тише:

– Просто я их проиграл.

Вот тогда герои поднялись со своих мест. И не по команде, не по уговору – каждый сам, и в этом одновременном движении не было ничего от военного построения или коллективного плана. Просто каждый из них вдруг увидел в этом усталом, замученном канцелярской крысой существе, не чудовище из легенд, а того, кто нуждается в помощи. И помощь эта не сулила ни славы, ни добычи, ни даже благодарности – только долгую, нудную, безнадежную битву с бумагами, печатями и законами, которые писались победителями для побежденных.

– Так, – сказал Одиссей, и голос его обрел ту спокойную, деловую твердость, с какой он когда-то отдавал приказы под стенами Трои. – Давайте посмотрим на этот договор.

В едином порыве, не сговариваясь и даже не обменявшись взглядами, герои обрушились на неприступную крепость критской бюрократии, и каждый выбрал для этого то оружие, которым владел в совершенстве, наработанным годами битв и странствий движением, превращавшим любое ремесло в высокое искусство. Просторная канцелярия Минотавра, ещё минуту назад погруженная в монотонный шелест папирусов и усталое поскрипывание стилуса, в одно мгновение превратилась в поле боя, где бок о бок, едва не сталкиваясь локтями и то и дело перекрывая друг другу линии атаки, сражались лучшие герои Эллады, и каждый из них вкладывал в эту битву всё отчаяние, всю ярость и всё сострадание, накопившиеся за долгий разговор с несчастным узником собственной легенды.

Одиссей, чей прославленный ум не раз находил выход из положений, казавшихся совершенно безнадежными, с головой погрузился в кипы древних законодательных актов, и его пальцы, привыкшие к тетиве лука и рукояти меча, с неожиданной бережностью перебирали хрупкие, пожелтевшие свитки, а глаза с невероятной скоростью пробегали строчку за строчкой в поисках хотя бы малейшей зацепки, хотя бы крошечной лазейки в этом неприступном монолите параграфов, подпараграфов и многократно заверенных примечаний, которым критские законники обносили себя словно крепостными стенами. Рядом с ним, почти касаясь плечом его плеча, Язон развернул стремительную и яростную кампанию на финансовом фронте, и его туго набитый кошелек с медоточивым звоном раскрывался перед чиновниками один за другим, предлагая им сперва увесистые драхмы с профилем совы, затем тяжелые статеры с черепахой, а в минуту отчаянной, граничащей с безумием смелости он даже приоткрыл краешек кисета с персидскими дариками, отливающими червонным золотом и способными, казалось бы, размягчить сердце самого Аида. Однако вездесущие клерки, словно сговорившись, встречали его атаки всё с той же ледяной, безупречно вежливой улыбкой, с выражением брезгливого превосходства отодвигая в сторону любые монеты и настойчиво тыча пальцами в таблички с прейскурантом подземной валюты и реквизитами банка Аида, где курсы обмена были составлены таким образом, что драхмы превращались в обесцененные медяки, а золотые дарики и вовсе объявлялись фальшивыми.

Геракл, наблюдая за этим безнадежным сражением и чувствуя, как ярость от собственного бессилия закипает в его груди подобно лаве в жерле вулкана, с оглушительным ревом обрушился на древнюю кладку, намереваясь одним ударом превратить ненавистные стены в груду щебня и погрести под обломками всю эту проклятую канцелярию вместе с ее отчетами, ведомостями и ледяными чиновниками. Однако не успел его тяжелый кулак коснуться первого камня, как откуда-то сбоку, словно из самого воздуха, материализовался невозмутимый служитель в безупречной тоге, чье лицо, казалось, было высечено из того же самого мрамора, что и пол под ногами, и с монотонной, гипнотической скоростью принялся зачитывать параграфы закона о сохранении исторического наследия, щедро пересыпая свою речь умопомрачительными цифрами предполагаемых штрафов и с удивительной быстротой раскладывая на ближайшем столе бланки актов о нанесении ущерба объекту культурной значимости, куда уже вносил имя Геракла каллиграфическим, не допускающим исправлений почерком.

Аякс, окинув взглядом этот разрастающийся хаос, внезапно осознал, что именно здесь и сейчас его спартанская выучка может принести пусть маленькую, но вполне реальную победу, и с прирожденной командирской властностью, не терпящей возражений и колебаний, взял на себя управление разношерстной толпой посетителей, столпившихся в канцелярии в ожидании своей очереди. Его раскатистый, привыкший перекрывать шум битвы голос мгновенно навел порядок среди растерянных туристов, мелких мифических существ, явившихся за справками, и местных жителей, пришедших оплатить налоги на недвижимость, и через несколько минут перед изумленными взорами чиновников предстала идеальная спартанская фаланга, переродившаяся в очередь: ровные, словно по линейке выверенные шеренги, строгое соблюдение дистанции в три локтя, никаких лишних телодвижений и посторонних разговоров. Даже видавшие виды критские клерки, привыкшие к бесконечной сутолоке и шуму, невольно одобрительно закивали, а самый пожилой из них, покрытый шрамами многолетней битвы с отчетностью, позволил себе едва заметную уважительную улыбку, впервые за долгие годы созерцая проблески порядка в этом безнадежном царстве бюрократического хаоса.

Но всё это, как вскоре с горечью осознали герои, было лишь каплей в бескрайнем море канцелярского произвола, и даже самые отчаянные, самые изобретательные усилия разбивались о равнодушную, непробиваемую стену системы, существующей по своим собственным, неведомым простым смертным законам. Одиссей, чьи глаза уже слипались от бесконечного вглядывания в мельчайшие буквы законодательных актов, обессиленно откинулся на спинку скамьи, так и не обнаружив ни единой лазейки в этом безупречном юридическом панцире. Язон, чей кошелек заметно похудел и производил теперь скорее жалобный, чем медоточивый звон, машинально перебирал опустевшие монетные мешочки и с тоской смотрел на табличку с курсом подземной валюты, где его родные драхмы выглядели жалкими медяками, недостойными внимания серьезных финансистов. Геракл, чей боевой пыл окончательно угас под монотонное бубнение неутомимого служителя, всё еще с ненавистью косился на стену, которую ему так и не дали разбить, и его могучие плечи поникли с выражением такого вселенского разочарования, что даже невозмутимый чиновник на мгновение отвлекся от заполнения актов. Аякс же, добившись, казалось бы, образцового порядка в очереди, внезапно осознал, что спартанская дисциплина бессильна перед параграфами, подпараграфами и примечаниями к подпараграфам, и теперь сидел неподвижно, устремив взгляд в пространство и мысленно перестраивая ряды уже построенной фаланги, словно надеясь отыскать в этом безупречном геометрическом построении ответ на вопрос, как победить врага, который даже не удосуживается выйти на поле боя.

Герои сидели на каменной скамье, тесно прижавшись друг к другу плечами, и в их гробовом, абсолютном молчании читалось такое полное, такое безнадежное, такое всеобъемлющее поражение, какого не приносила им ни одна проигранная битва, ни одно морское сражение, ни одна стычка с разъяренными циклопами или коварными сиренами, потому что там, по крайней мере, был враг, которого можно было увидеть, коснуться, поразить мечом или перехитрить изощренной уловкой, здесь же они столкнулись с противником бестелесным, неосязаемым, присутствующим повсюду и нигде конкретно, и этот противник не оставлял им ни малейшего шанса на достойное поражение, не говоря уже о победе. Где-то за стенами канцелярии всё так же шумели беспечные туристы, с восторгом покупали сувенирные копии лабиринта и выстраивались в очередь на фотографию с Минотавром, даже не подозревая, что настоящее чудовище здесь не то существо, которое пять драхм за снимок берет, а та самая безликая, неназываемая сила, что уже пятнадцать лет держит его в клетке, просто клетка эта теперь не из камня, а из бумаги, и прутья у нее не железные, а параграфы.

Минотавр смотрел на них с тихой, горькой благодарностью.

– Не надо, – сказал он. – Я привык. Честное слово, я уже почти привык. Пять лет – это не так долго. Вот еще триста пятьдесят – и я выйду на пенсию.

В его голосе не было сарказма. Только бесконечная, всеобъемлющая усталость существа, которое смирилось.

И в этот момент раздался тихий, почти робкий голос.

– А если… – произнес Тесей, до этого момента скромно стоявший в углу канцелярии и молчаливо перебиравший в руках потертый шерстяной клубок. – Если попробовать… ну, это просто мысль, я не настаиваю… но нить ведь всё ещё работает?

Все головы одновременно повернулись в его сторону. Одиссей медленно, словно боясь спугнуть рождающуюся догадку, поднял взгляд.

– Нить? – переспросил он. – Нить Ариадны?

Тесей протянул руку, на которой покоился небольшой, удивительно аккуратно смотанный клубок тончайшей льняной нити, излучавшей едва заметное золотистое свечение.

– Она всегда находит путь к цели, – пояснил он. – В Лабиринте целью был выход. Но что, если целью станет стол начальника отдела кадров в Аиде? Или приемная девятой головы Гидры, той, что занимается документооборотом?

В канцелярии повисла напряженная, звенящая тишина. Одиссей смотрел на клубок, клубок, казалось, смотрел на Одиссея.

– Нить указывает направление, – медленно, словно нащупывая каждый слог, произнес царь Итаки. – Это превосходно. Но ей нужна скорость. Скорость доставки.

Язон, до этого мрачно перебиравший опустевшие монетные мешочки, вдруг замер. Его лицо приобрело то самое выражение, какое бывает у человека, внезапно увидевшего перед собой неразработанное месторождение чистейшего золота.

– Молнии, – выдохнул он. – Молнии Зевса. Они быстрее мысли. Быстрее ветра. Привяжем документы к нити, нить – к молнии. Пусть сам Громовержец доставит наши бумаги прямо к дверям нужных инстанций.

Одиссей медленно, очень медленно улыбнулся.

– Зевс-Экспресс», – произнес он, словно пробуя название на вкус.

Нить Ариадны, веками служившая единственной цели – выводить заблудившихся из каменных коридоров, обрела новое предназначение. Она превратилась в логистический алгоритм, в навигационную систему, в идеальный, не знающий ошибок маршрутизатор. Тончайшее льняное волокно, пропитанное древней магией, протянулось невидимыми нитями между канцелярией Минотавра и приемной Цербера, между столом заявлений девятой головы Гидры и архивом подземного царства. А следом за нитью, привязанные к ней тонкими бечевками, понеслись свитки – десятки свитков, испещренных печатями, подписями, завизированными копиями и заверенными дубликатами.

Зевс, надо отдать ему должное, отнесся к идее с неожиданным пониманием. Быть может, его тронула история существа, которое пятнадцать лет провело в заточении, а следующие десять – в рабстве у собственной легенды. Быть может, он просто не смог устоять перед отчаянной изобретательностью смертных. Так или иначе, его молнии, обычно сокрушающие скалы и испепеляющие вражеские флоты, теперь аккуратно, почти ювелирно подхватывали документы и с оглушительным грохотом доставляли их по адресам.

Геракл с искренним, почти детским восторгом наблюдал, как очередной свиток исчезает в небесной вышине. Аякс впервые за весь день позволил своим суровым чертам смягчиться в подобие улыбки. Язон же застыл в полной неподвижности, и только его глаза лихорадочно бегали, фиксируя каждую вспышку, каждый успешно доставленный документ.

Последний свиток – тот самый, древний трудовой договор, подписанный Миносом и скрепленный печатью критского царства – унесла особенно яркая, торжественная молния. И когда эхо раскатистого грома затихло где-то над морем, на столе Минотавра материализовался новый документ.

Свидетельство о расторжении трудового договора. С подписями. С печатями. Со всеми необходимыми завизированными копиями в трех экземплярах.

Минотавр снял очки. Протер их. Снова надел. Перечитал документ. Еще раз. И еще.

Потом он медленно, словно боясь разбить хрупкую тишину, отложил стилус в сторону. Поднялся из-за стола. Снял белоснежный хитон, аккуратно сложил его и положил на стопку отчетов, которые больше никогда не придется заполнять.

И заплакал.

Он плакал молча, не стесняясь и не скрывая слез, и эти слезы текли по бычьей морде, смывая многолетнюю усталость, смывая маску чудовища, смывая пять лет канцелярского рабства и десять лет скитаний, и пятнадцать лет до этого – бесконечные, темные годы в каменном мешке, куда его заточил собственный отец.

Герои молчали. Даже Геракл, неловко переминавшийся с ноги на ногу, не решался нарушить эту тишину.

Наконец Минотавр вытер глаза тыльной стороной копыта, шумно высморкался в платок, который протянул ему Тесей, и произнес:

– Спасибо.

Одно слово. Простое, короткое, совершенно неэпичное. Недостойное легенды о героях и чудовищах.

Но почему-то именно оно заставило Одиссея почувствовать, что все его троянские хитрости, все десятилетия странствий и битв – всё это было не зря.

Часть Лабиринта, та самая, что прилегала к канцелярии и много лет служила складом невостребованных отчетов, претерпела удивительную метаморфозу. Каменные плиты пола уступили место уютным деревянным настилам, суровые стены скрылись за легкими занавесями из расписного льна, а в углах появились небольшие мраморные столики с плетеными креслами. Воздух наполнился ароматом свежеобжаренных зерен, и над входом возникла изящная вывеска: «Быкогриль. Кофе и выпечка. Для героев и мифических существ – пожизненная скидка».

Минотавр, облаченный теперь в накрахмаленный передник, с видом глубочайшего удовлетворения расставлял на прилавке корзинки с горячими лепешками, политыми медом и посыпанными кунжутом. Фирменный десерт «Лабиринт наслаждения» – слоеное тесто с орехами и фруктами, щедро политое шоколадом и украшенное тончайшей сахарной нитью – пользовался у первых посетителей бешеным успехом.

Одиссей, с наслаждением откусывая кусок лепешки и запивая его отличным критским вином, философски заметил:

– За все годы моих странствий мне доводилось встречать множество противников. Циклопы, чудовища, разгневанные боги, коварные цари, даже собственное тщеславие. Но бюрократическая система, признаюсь честно, оказалась самым коварным врагом из всех.

Язон, сидевший тут же за столиком и с задумчивым видом катавший между пальцев драхму, внезапно прервал свое медитативное занятие и поднял глаза к небу. Там, над морем, всё еще плясали бледные отсветы недавних молний.

И тут с Олимпа донёсся раскатистый хохот, от которого задрожала даже самая устойчивая посуда в кафе Минотавра. Сам Громовержец, наблюдая за творящимся абсурдом, не смог сдержать божественного веселья.

– Эй, смертные! – прогремел он, и его голос наполнил всё пространство вокруг. – Вы там не подохренели ли совсем? Мои молнии – для великих дел, для устрашения врагов и низвержения титанов! А вы что удумали? Бумажки с печатями гонять, будто я ваш приказчик курьерский?!

Герои замерли, уставившись в небо. Язон побледнел и судорожно спрятал свои бизнес-расчёты. Но Зевс, вместо гнева, снова рассмеялся:

– Ладно уж, будь по-вашему! Только смотрите – десять процентов от выручки в мой храм! И чтоб без задержек! А то молнии перенаправлю куда следует!

И, все ещё посмеиваясь, добавил:

– И название хорошее, чёрт побери! «Зевс-Экспресс»... Звучит!

Облака расступились, открывая яркое критское солнце, и только легкий запах озона в воздухе да испарина на лбу Язона напоминали о том, что только что состоялся разговор, в одночасье изменивший будущее логистики во всей Элладе.

Минотавр, поправив передник и смахнув невидимую пылинку с прилавка, с удовольствием наблюдал за своими посетителями. Кофе удался на славу, лепешки таяли во рту, а десерт «Лабиринт наслаждения» пользовался таким спросом, что пришлось срочно допекать новую партию. В углу зала, на небольшом возвышении, стояла забытая кем-то форминга, и Минотавр вдруг подумал, что вечером, когда посетители разойдутся, можно будет смахнуть с нее пыль, настроить струны и попробовать сыграть что-нибудь из старого репертуара.

Глава 13. Разборки с наядами, или Экологический протест

Глава 13. Разборки с наядами, или Экологический протест

Покинув гостеприимный Крит и подкрепившись в кафе «Быкогриль», герои продолжили плавание с обновленными силами и прекрасным настроением. «Ностальгия» плавно скользила по лазурным водам, оставляя за собой лишь легкий след на зеркальной поверхности моря. С берега доносился пьянящий аромат цветущих оливковых рощ и кипарисовых аллей, а солнце ласково пригревало палубу, создавая атмосферу полного умиротворения. Казалось, сама природа благоволила путешественникам после всех перенесенных ими бюрократических испытаний.

Одиссей, прислонившись к мачте, с удовлетворением наблюдал за игрой дельфинов, сопровождавших корабль, в то время как Геракл, наконец-то насытившись, мирно почивал в тени паруса. Язон приводил в порядок свои финансовые записи, изредка бросая довольные взгляды на окружающие пейзажи, а Аякс и Тесей о чем-то спокойно беседовали у борта, наслаждаясь редкими моментами покоя.

Идиллию нарушил оглушительный скрежет, от которого содрогнулся весь корабль. «Ностальгия» внезапно замерла, накренившись набок. Пытаясь понять причину остановки, Одиссей приказал проверить глубину, но шесты упирались во что-то твердое и упругое. Вода вокруг была мутной, а сквозь её толщу угадывалось не песчаное дно, а нечто невообразимое: гигантские кости были аккуратно, с инженерной точностью, сложены в частокол; валуны-скорлупки образовывали лабиринт; а пластины чешуи создавали сплошное покрытие. Это была не свалка, а фортификация, построенная из их же отходов.

Геракл, проснувшись от толчка, первым бросился к борту и попытался столкнуть корабль с мели своей богатырской силой, однако даже его мускулы не смогли сдвинуть «Ностальгию» с места. Матросы спустили шлюпки и попытались стащить судно на глубину с помощью канатов, но все их усилия оказались тщетными – корабль продолжал неподвижно стоять, словно прикованный.

Вода вокруг корабля внезапно вскипела с неестественной силой, и из прозрачной глубины одна за другой стали появляться разгневанные наяды, от которых у всей мужской половины команды перехватило дыхание.

Их тела, словно выточенные из влажного мрамора, искрились на солнце каплями влаги. Длинные волосы цвета морской пены облегали плечи и спины, лишь слегка прикрывая то, что вызывало немое восхищение у моряков. Каждая из них могла бы послужить моделью для ваятеля, воспевающего женские прелести: округлые, высокие груди, скрытые лишь подвижными прядями волос и легкой дымкой морской пены, стекавшей по телу в такт волнам. Тонкие талии плавно переходили в соблазнительные бёдра и упругие попки, скрытые и одновременно подчёркнутые всё той же кокетливой пеной, заставляли кровь быстрее бежать в жилах.

Даже гнев не мог испортить их божественной красоты. Напротив, он придавал их чертам живость и страсть, от которой замирало сердце. Глаза сверкали холодным огнём, способным заморозить воду, но их влажные губы и плавные движения бёдер при каждом взмахе хвоста говорили о другом.

Во главе плыла старшая нимфа – идеал соблазнительных форм. Её грудь высоко поднималась над водой, а пена кокетливо скрывала самые пикантные места. Она плыла, словно богиня, рождённая из самой страсти океана, и от её вида даже Одиссей на мгновение забыл о необходимости что-то предпринимать, а Геракл и вовсе застыл с приоткрытым ртом.

На палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь сглатыванием и сдавленными вздохами матросов, которые загляделись на прекрасных, но смертельно опасных хранительниц вод.

Остановившись прямо у самого борта «Ностальгии», она подняла изящную руку, и мгновенная тишина воцарилась над водой. Её голос, звонкий и чистый, подобный хрустальному источнику, тем не менее звучал сталью обвинений.

– Смертные! – произнесла она, и каждое её слово падало, словно льдинка. – Вы осмелились осквернить наши священные воды! Вы превратили хрустальные струи в зловонное болото для ваших отбросов!

Прежде чем герои успели найти слова для ответа, вода у нимф снова забурлила, и на поверхность всплыли вещественные доказательства их вины. Это были огрызки, которые могли бы послужить табуреткой для циклопа, кости, от которых пахло сразу тремя разными жареными животными, и скорлупа от яиц, напоминавших по размерам валуны. Все эти «трофеи» явно несли на себе следы могучих зубов Геракла, который под пристальными взглядами команды начал неловко откашливаться и отводить глаза в сторону.

Нимфы, чей гнев постепенно сменился холодной, безжалостной решимостью, выдвинули свои условия. Старшая из наяд, с изящным, но неумолимым жестом указав на береговую линию, объявила о необходимости проведения «субботника» – тотальной очистки прибрежной полосы от всего мусора, включая и те отходы, что команда так бездумно сбрасывала за борт.

Она обвела команду оценивающим взглядом, и её тон внезапно сменился с величавого на начальственно-деловой:

– Так, граждане герои! Алкоголики, тунеядцы, бездельники! Кто из вас сегодня желает поработать? А?

Она с невозмутимым видом достала из морской пены свиток, закрученный на ракушке:

– Так... Уборка прибрежной территории – два человека. Кто? Ну?

Язон, шагнув вперёд с деловым видом:

– Огласите весь список, пожалуйста!

Наяда продолжила, постукивая ракушкой по свитку:

– Вывоз мусора – три человека. Очистка водорослей от пакетов – записываю добровольцев!

Её взгляд упал на Геракла с его мускулами, и она добавила:

– А вам, гражданин богатырь, персональный наряд на погрузку булыжников. Без права перекура!

Геракл растерянно посмотрел на свои ладони, потом на булыжники, явно оценивая, не проще ли ему сразиться с гидрой.

С этим ультиматумом прекрасные хранительницы вод изящно вышли на сушу, нарочито медленно выбирая самые видные прибрежные камни. Вода стекала с их тел, пенными ручейками обрисовывая каждый изгиб, а солнечные блики играли на влажной коже, будто специально подчеркивая соблазнительные формы. Они устроились с нарочитой небрежностью – одна разлеглась на камне, выгнув спину так, что линия бедра плавно переходила в упругую округлость, другая сидела, обхватив колени, отчего её грудь призывно поднималась с каждым вдохом.

Младшие наяды перешептывались и кидали героям многообещающие взгляды из-под длинных ресниц, то прикрываясь прядями мокрых волос, то внезапно откидывая их, открывая взорам то упругое плечо, то изгиб тонкой талии. Одна из них, самая дерзкая, провела языком по губам и лениво потянулась, заставляя морскую пену на ее груди смещаться в самом соблазнительном ритме.

Но когда матросы начали забывать о работе, завороженно наблюдая за этим представлением, старшая наяда резко хлопнула в ладоши. Звук ударил, как морская волна о скалы.

– Хватит глазеть! – ее голос прозвучал, как удар хлыста. – На работу, бездельники! Или вам нужен дополнительный... стимул?

Она щелкнула пальцами, и из воды вынырнуло щупальце из водорослей, угрожающе поводящее в воздухе кончиком. Младшие нимфы мгновенно притихли, приняв строгие позы, хотя в уголках их губ все еще прятались насмешливые улыбочки. Теперь они наблюдали за героями с холодной официальностью, но их позы по-прежнему оставались нарочито соблазнительными.

– Так, работа закипела! – старшая наяда следила за процессом, как настоящий прораб. – Первая бригада – на сбор бутылок! Вторая – на скорлупу! Без брака!

Одиссей сразу взял руководство на себя:

– Товарищ матросы! Построиться в две шеренги! Сортировать по фракциям: ракушки – налево, водоросли – направо!

Матросы зашуршали мешками. Один молодой матрос с воодушевлением бросился собирать ракушки, крича: «За чистое море!», но сразу же споткнулся о собственные ноги и растянулся во весь рост. Двое других, старые морские волки, только переглянулись и мрачно прошипели: «Лучше бы с сиренами воевали... Хоть песни бы слушали, а не мусор собирали».

Язон, достав свои таблички, подбежал к наядам:

– Товарищ старшая! А если мы организуем пункт приема вторсырья? Я уже просчитал рентабельность...

Наяда холодно посмотрела на него:

– Гражданин предприниматель, разговаривать будем после выполнения плана! И уберите с глаз моих эти ваши коммерческие расчеты!

Аякс же, сцепив зубы, методично прочесывал берег. Каждый подобранный окурок он швырял в мешок с такой яростью, будто это были вражеские щиты.

– Не отлынивать! – гремела наяда, заметив задумавшегося матроса. – Премию за ударный труд хотите или выговор за саботаж?

– Товарищ Тесей! – рявкнула старшая наяда, заглядывая в его песчаные чертежи. – Это вам не геометрию на агоре решать! Вижу – человек с высшим образованием, так возьмите на себя ответственность за сектор «Бухта три ракушки»!

Тесей, не отрываясь от своих вычислений, тыкал палкой в схему:

– Коллеги, без системного подхода мы рискуем нарушить логистику! Я доказываю, что только зигзагообразное прочесывание местности с углом в 45 градусов...

– Углы потом порешаем! – перебила наяда, ставя ракушку на его чертеж. – А пока – практика! Берите мешок и на участок, товарищ теоретик!

Один из матросов прошептал Язону:

– Опять он за своё... Лучше бы камни таскал, как все нормальные люди.

Но Тесей уже с воодушевлением объяснял двум скучающим нимфам преимущества своей методики. Нимфы зевали, поправляя пенки на груди.

– А это что у нас? – старшая наяда строго свела брови, заметив Геракла, который, отложив дубину, подходил к наблюдающим нимфам с заигрывающей ухмылкой. – Гражданин богатырь, наряд не выполнен, а вы уже флиртовать изволите?

Геракл, игнорируя замечание, эффектно согнул руку, демонстрируя бицепс:

– А не решить ли нам все вопросы по-мужски, красавицы?

Водоросли у его ног мгновенно ожили, переплелись с обрывками корабельных канатов и остатками сетей, которые когда-то были выброшены за борт, и сформировали мощное щупальце. С сочным хрустом оно развернулось в гигантский лист, напоминающий то ли лопух, то ли стартовый коврик для героических подвигов, и в мгновение ока завернуло Геракла в тугой рулон. Снаружи осталось лишь его виноватое лицо, напоминающее обиженного ребенка.

На палубе «Ностальгии» Меланф проводил взглядом жалобный всхлип, донёсшийся из рулона на берегу, и лишь поправил погасшую самокрутку в углу рта. Левк, вцепившийся в планширь с выражением человека, присутствующего при крушении всех своих идеалов, выдохнул:

– Меланф… это же Геракл! Его даже Антей не мог…–, но договорить не успел, а Меланф с глубочайшей усталостью в голосе констатировал – Антей был сыном Геи. С ним надо было на весу воевать. А эти сами из воды вышли. Чистая работа. И заметь – никакого касания.

А может, они его просто попугать хотят? – с последней надеждой прошептал Левк, не разлепляя век. – Ты видишь ?

Меланф даже не повернул головы.

– Щас сам поймёшь, попугать или уже всерьёз.

Левк, окончательно сдаваясь, прошептал коронное:

– Опять ты со своим пессимизмом…

На что Меланф, затягиваясь вновь разожжённой самокруткой, невозмутимо заметил:

– Это не пессимизм. Это жизненный опыт.

Старшая наяда, не спеша, приблизилась к «свертку». По пути ее рука сама потянулась к гибкой ивовой ветви, которая сама собой, будто по мановению волшебства, оказалась у нее в руке. Она ритмично похлопывала ею по ладони, а ее взгляд, холодный и непреклонный, как глубинные течения, буравил незадачливого героя.

– А может... не надо? – пропищал из рулона жалобный голос, в котором не осталось и следа от былой самоуверенности.

– Надо, Гера... Надо... – прозвучал безжалостный приговор.

И ветка со свистом рассекла воздух, оставив после себя лишь звонкий шлепок и приглушенный стон.

С берега тут же донеслось хором:

– Правильно! Без дисциплины – никуда!

– Пусть знает, как природу загрязнять!

А самая юная из наяд, подскакивая от восторга, с чувством процитировала до боли знакомую мудрость:

– Кто не работает... тот не ест!

На палубе «Ностальгии» воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь ритмичными шлепками и сдавленными всхлипами из рулона.

– Так, объект принят! – старшая наяда скрепила акт о выполненных работах ракушкой-печатью. – Приёмная комиссия считает, что вы усвоили урок!

Легким взмахом руки она разверзла водную гладь перед самым носом «Ностальгии». Корабль, наконец-то свободный, с облегчением сполз на глубину.

– Товарищ капитан! – наяда вручила Одиссею свиток с вычурной надписью «Правила экологичного мореплавания». – Для служебного пользования. Изучить всем экипажем!

Её взгляд стал стальным:

– На будущее – штрафные санкции ужесточаются. Следующее нарушение – и ваш корабль встретит не просто мель, а полноценный мусорный полигон прямо у родных берегов!

Свиток оказался на удивление объёмным. Язон, мельком взглянув на него, с тоской прошептал:

– Да это же целый устав... И никаких лазеек...

А с берега донёсся прощальный хор нимф:

– Помните, товарищи мореплаватели! Чистота – залог здоровья!!!

Глава 14. Бунт на «Ностальгии», или Кто виноват?

Глава 14. Бунт на «Ностальгии», или Кто виноват?

«Ностальгия» лениво покачивалась на волнах, а на её палубе витало настроение, которое и врагу не пожелаешь. После всех этих бюрократических мытарств и унизительной уборки под присмотром разгневанных нимф даже у вечных героев лопнуло терпение.

– Всё это из-за тебя, – глухо произнёс Аякс, не поднимая взгляда от собственного меча, который он методично протирал уже добрых полчаса. – Мы должны были войти в легенды как непобедимые воины. А теперь кто мы? Мусорщики. И винить некого, кроме твоей неуёмной жажды наживы, Язон. Это ты придумал этот дурацкий поход за золотым руном, чтобы набить свои сундуки.

Язон, до сих пор деловито перебиравший свои вощёные таблички, возмущённо вскинул голову, и в его глазах сверкнула обида.

– Моя жажда наживы? Да если бы не я, вы бы до сих пор в Афинах пировали и даже не знали, куда приложить свои доблестные мечи! – он ткнул стилусом в сторону Аякса. – Это твоя воинственная глупость ведёт нас от одной драки к другой! Чуть что – сразу хватаешься за оружие! А кто в прошлый раз чуть не угробил корабль, когда решил, что циклоп сам отдаст нам сыр, если на него красиво замахнуться?

– У меня была тактика, – процедил Аякс сквозь зубы.

– У тебя была дубина и отсутствие мозгов, – отрезал Язон и тут же перевёл взгляд на Тесея, замершего у борта с палкой и верёвочкой. – А может, винить будем нашего великого стратега? Это ведь его гениальные чертежи дважды сажали нас на мель!

Тесей, с достоинством отложив измерительные приборы, развернулся к спорщикам с выражением человека, вынужденного вновь объяснять прописные истины.

– Мои расчёты безупречны, – произнёс он с той спокойной уверенностью, которая обычно бесила сильнее любых оскорблений. – Проблема не в схемах, а в том, что их выполнению мешает тотальная недисциплинированность команды. Ты, Язон, вечно пытаешься сократить путь, потому что тебе жалко времени на правильный манёвр. А ты, Аякс, даже не смотришь на карту – ты просто плывёшь туда, где, по твоему мнению, должен находиться враг.

– А ты, – подал голос Геракл, с трудом выковыривая из ладони застрявшую колючку, – ты вообще никуда не плывёшь. Ты стоишь и чертишь. Ты бы хоть раз весло в руки взял.

Тесей открыл рот, но Геракл уже перевёл свой тяжёлый, укоризненный взгляд на Одиссея, который до этого момента хранил молчание, прислонившись к мачте.

– А ты, Одиссей, – Геракл наконец вытащил колючку и с досадой отшвырнул её за борт. – Ты наш царь, наш главный стратег. Ты вообще должен был предвидеть, что из этого похода ничего путного не выйдет. А ты сидел с нами в тот вечер и орал громче всех.

Одиссей медленно открыл глаза. Взгляд его был тяжёлым.

– Я орал? – тихо переспросил он.

– Ты на стол залез и кричал, что Золотое Руно – это наша судьба, – мрачно подтвердил Геракл. – И что мы войдём в историю. А мы вошли. В историю мусорщиков.

На палубе повисла тишина. В памяти у всех всплыло одно и то же: тот самый пир в Афинах, дымящиеся жаровни, бесконечные кубки с неразбавленным хиосским, и двое – Одиссей и Геракл, – которые, забравшись на стол, под одобрительный рев толпы провозглашали новый великий поход. Одиссей что-то рисовал на скатерти углём, Геракл потрясал дубиной, а Язон уже тогда, сидя в углу, лихорадочно царапал на табличках первые прикидки будущих барышей.

Аякс тогда молча пил и смотрел на всех с высоты своего презрения. Тесей раскладывал на столе свитки и доказывал, что Колхида находится ровно в двух неделях плавания, если плыть строго по параллели. Никто не возражал.

– Значит, я виноват, – глухо произнёс Одиссей, отрываясь от мачты. – Я вас всех надоумил.

Никто не ответил. Но молчание было красноречивее любых слов.

– Знаете, – вдруг усмехнулся Одиссей, глядя на потрёпанные паруса, – о чём я на самом деле мечтал в ту ночь? Не о руне. Не о славе. Я мечтал, чтобы у меня наконец появился повод уплыть из этого проклятого дворца. От советников, от просителей, от жены, которая смотрит на меня как на пустое место. И я этот повод получил. Спасибо, друзья, удружили.

Он помолчал и добавил уже тише:

– Только почему-то я думал, что в плавании кормить будут лучше.

– Да кто же этот невидимый злодей, который строит нам такие козни?! – внезапно рявкнул Геракл, сжимая кулаки и обращаясь к небесам. – Явись и сразись честно, без этих твоих нимф и бумажек!

– А может, это ты сам? – тихо спросил Тесей, глядя на Геракла исподлобья. – Может, мы все сами себе злодеи?

И в этот миг воздух над палубой задрожал. Но не так, как дрожит раскалённый воздух над летней дорогой, – а намного глубже, словно сама ткань мироздания на миг истончилась, пропуская сквозь себя чей-то древний, усталый, но по-прежнему властный взгляд.

– Ну вы что разорались, как дети малые? Мечтали о подвигах – их есть у меня! Я вам их исправно поставляю, а вы, неблагодарные, ноете тут мне!

Герои замерли. Одиссей медленно поднял голову к небу и с выражением человека, у которого больше нет сил ни на что, кроме горькой иронии, произнёс:

– Явился – не запылился. Слушай, невидимый наш начальник, бог ты или еще кто-то, мы, конечно, ценим твою заботу. Правда. Но давай договоримся: подвиги – это хорошо, монстры – это святое, но субботники? Это уже, знаешь ли, перебор. Мы герои, а не дворники.

И тут же, не выдержав паузы, вперёд протиснулся Язон, чьи пальцы уже привычно теребили завязанный узлом уголок кошелька, словно тот мог послужить пропуском к разговору с высшими силами:

– А позвольте поинтересоваться, – он задрал голову и говорил с той особенной, вкрадчивой почтительностью, с какой обычно обращаются к крупным кредиторам, – мы таки к кому имеем честь? Потому что, знаете, одно дело – когда нами командует Зевс или там Посейдон, с ними хотя бы понятно, кому свечку ставить и в каком храме задобрить. А тут – голос, а лица нет. Это, извините, коммерческий риск. Я должен знать, с кем имею дело, чтобы понимать перспективы дальнейшего сотрудничества.

– И вообще, – подхватил Одиссей, почувствовав в словах Язона ту самую опору, которой ему не хватало для продолжения разговора на равных, – кто ты такой, чтобы распоряжаться нашими судьбами? Мы герои, у каждого родословная, подвиги, отцы-олимпийцы за плечами… А ты говоришь с нами, как с провинившимися школярами.

Голос помолчал, и в этом молчании вдруг почудилась неловкость человека, которого застали врасплох прямым вопросом.

– Я, – произнёс он наконец и запнулся. И когда заговорил снова, в голосе исчезла прежняя величавая властность, уступив место чему-то совсем иному – усталому, чуть виноватому и очень человеческому. – Я – это я. Тот, кто сидел вечерами при светильнике, пока вы пировали в своих Афинах, и думал: «А хорошо бы придумать для них что-нибудь этакое». Потому что скучно вам было, герои. Потому что вы скучали в своих дворцах, пили вино, толстели, считали подати и ссорились с жёнами. В кого вы превратились? А могли бы – вон оно, море.

Он вздохнул – и этот вздох прокатился над палубой тёплым, почти домашним ветерком.

– Я вас пожалел, понимаете? Сидите, думаю, бездельники, жизнь мимо проходит. Дай-ка я вам приключение организую. Подкину идейку, корабль подгоню, попутчиков подходящих, маршрут проложу… Чтобы было и страшно, и смешно, и чтобы внукам было что рассказать.

Пауза. Тишина. Язон, уже открывший было рот для нового вопроса, вдруг захлопнул его и уставился в палубу.

– Ну и получилось, – голос дёрнулся, – как получилось. Я, знаете, не профессиональный сочинитель. Я вообще поначалу хотел просто пару строк набросать, а оно вон как разрослось. Вы сами виноваты – характеры у вас такие, что за вами не напасёшься сюжетных поворотов. Чуть дал слабину – вы уже с циклопом подружились, чуть отвлёкся – вы уже бюрократию на Крите побеждаете. Я за вами едва успеваю.

Одиссей медленно перевёл дыхание, которого, оказывается, всё это время не делал.

– Стало быть, – произнёс он осторожно, – ты нас не караешь. Ты для нас… выдумываешь.

– Ну да, – голос звучал почти виновато. – А вы думали, кто вам Золотое Руно подкинул? Думали, оно само в Афинах на дороге валялось, ждало, пока вы со своими кубками наперевес на него наткнётесь? Я его из-под земли достал, между прочим. Оно не учтённое даже было, в древних мифах числилось. Я ради вас переучёт устроил.

Язон вздрогнул и поднял голову.

– Переучёт? – переспросил он с неожиданной нежностью в голосе. – Это вы… это ты, значит, из-за нас инвентаризацию проводил? Древние артефакты по ведомствам собирал?

– Три ночи не спал, – устало подтвердил голос. – Пока разобрался, где у них руно, где яблоки Гесперид, где пояс Ипполиты… У них там учёт, хуже, чем у минойских чиновников. Всё перемешано, половина вообще без описей. Я до сих пор не уверен, что мы то руно взяли. Может, это пояс, просто шерстью обросший за ненадобностью.

Герои молчали. Геракл смотрел на свои руки, Язон – куда-то в небо, Аякс – на меч, Тесей – на свои чертежи, ставшие вдруг такими мелкими и незначительными. И только Одиссей, царь Итаки, хитрец и стратег, смотрел прямо перед собой и медленно, очень медленно кивал.

– Ладно, – сказал он наконец. – Тогда давай дальше по тексту.

– И чтобы счастливый финал был! – встрепенулся Геракл. – С руном! И пиром! И чтобы царевна какая-нибудь улыбалась!

– И географию поправь, – добавил Тесей, на всякий случай спрятав палку за спину. – У нас тут параллели с меридианами пересекаются как попало. Это даже с точки зрения элементарной навигации…

– А бумажки эти дурацкие чтобы отменили! – перебил Одиссей, входя в раж. – Мы герои, а не клерки!

– И рентабельность чтобы была! – выкрикнул Язон, протискиваясь вперёд. – Я таки не для того в это плавание ввязался, чтобы убытки считать! Где мои проценты? Где моя выгода? Я требую компенсации морального ущерба!

Голос помолчал. А когда заговорил снова, в нём не было ни злости, ни обиды – только бесконечная, всепонимающая усталость.

– Моя история, – произнёс он негромко, и от этого негромкого голоса у героев почему-то похолодели затылки, – мои правила. Вы думаете, я просто так сижу и придумываю вам испытания, чтобы вы позлились и успокоились? Я ночей не сплю, пока вы храпите в своих каютах. Я перекраиваю карты, потому что в реальной географии между Критом и Колхидой вообще ничего интересного нет, одни торговые пути. Я высчитываю ваши характеры так, чтобы вы не перебили друг друга в первой же главе. А вы мне – «проценты».

Голос сделал паузу.

– Я, между прочим, Геракла три раза переписывал. То он у меня получался слишком сообразительный – не верилось. То совсем дурак – обидно за героя. А вы хоть знаете, сколько сил ушло, чтобы найти эту золотую середину? Чтобы он был и грозой чудовищ, и катастрофой на корабле, и чтобы его при этом всё равно любили? Нет, вы не знаете. Вы просто плывёте и ноете.

Геракл, который уже открыл было рот для возражений, вдруг захлопнул его и уставился в палубу.

– А ты, Одиссей, – продолжал голос уже мягче, почти устало. – Ты думаешь, легко писать хитрого героя, который при этом не выглядит подлецом? То хитрый, то мудрый, то хитрожо… хитромудрый… То вдруг начинаешь сомневаться в сюжете! Чтобы ты и врагов обманывал, и своих не предавал, и при этом оставался царем, а не проходимцем? Я над тобой, знаешь, сколько сидел? Особенно вот эти твои приступы совести посреди подвига – это ж сколько нервов…

Одиссей молчал. Ему вдруг стало неуютно от того, что кто-то знает о нём больше, чем он сам готов признать.

– А Язон? – вздохнул голос. – Я его вообще сначала думал – чистый авантюрист, беспринципный делец. А потом понял: так неинтересно. Он же не просто деньги любит. Он любит дело, процесс, эту его вечную бухгалтерию… Это его способ упорядочить хаос. Вы думаете, он ради наживы поплыл? Да он от скуки на стену лез в своих Фивах! А тут – полная отчётность, расходные ведомости, логистика… Мечта, а не путешествие.

Язон судорожно сглотнул и спрятал таблички за пазуху.

– Так что не надо мне про злодеев, – устало подвёл черту голос. – Злодей тут один – это вы сами. Ваше недовольство. Ваша вечная привычка искать крайнего, вместо того чтобы просто жить свою единственную, неповторимую, мной для вас написанную историю.

– Ну знаешь… – начал было Аякс.

– А ты вообще молчи, – оборвал его голос. – Ты у меня вообще изначально должен был быть эпизодическим персонажем. А теперь вон – в каждой главе. И ничего, почти самостоятельный. И очереди строить научился, и боулинг придумал. Гордиться должен, а не меч точить.

Аякс поперхнулся и уставился в горизонт с каменным лицом.

– И вообще, без меня ваших приключений бы не было! Сидели бы по домам и спивались, как Атос у Дюма! Кто вам придумал эту "Ностальгию"? Ну да, не лайнер океанский. Так он знаете сколько стоит? Язон же за билеты удавится платить, не говоря уже о развлечениях. А тут – свой корабль! А кто подкинул вам идею с Золотым Руном? Или вы думаете, случайно все эти приключения так удачно складываются? Я тут, понимаешь, ночами не сплю, думаю, как бы вам новое испытание подкинуть поэпичнее!

– А вы про какие-то удобства... Вы же легенды! Вам положено превозмогать и преодолевать, а не в шезлонгах разваливаться. И вообще, если бы у вас всё было легко и комфортно, кто бы про вас читал? Скучные истории про благополучных героев никому не интересны!

– И про географию не говорите мне ничего! Я все-таки даже не из вашей эпохи. Где я вам географию древнегреческую возьму ?? У вас еще даже школ нет. Я же для вас специально карту перекраиваю, чтобы интереснее было. Хотите скучный учебник по навигации или захватывающее приключение?

Едва эти слова прозвучали, ласковое Средиземное море начало преображаться с пугающей, неестественной скоростью. Безоблачное небо почернело, налетел ледяной ветер, а волны вздыбились в яростном шторме. Температура упала так резко, что брызги начали замерзать в воздухе, а поверхность воды схватилась тонким, но быстро крепнущим панцирем. На горизонте, словно мираж, проступили угрюмые очертания скалистых берегов, и герои явственно различили вдалеке очертания длинных кораблей с драконьими головами на носах.

– Вот, – голос звучал совершенно буднично. – Гренландия. Викинги. Лейф Эрикссон, между прочим, Америку открывать собрался. Хотите к нему в гости? Думаете, там вам нимфы мусор собирать заставят? Как бы не так. Там даже говорить по-гречески никто не умеет. И вино закончится на третьи сутки. А шкуры, в которых они ходят, я вам обещаю, пахнут так, что Геракл вспомнит свои конюшни с благодарностью и умилением.

Палуба молчала.

– Ну так что? Плывём к викингам?

Геракл, не проронив ни слова, опустил дубину на палубу с таким гулким стуком, что вздрогнули чайки на рее.

– Да пошли вы все! Я увольняюсь! – объявил он и с размаху сел на скамью, сложив руки на груди. – Всё. Не плыву никуда. Ни к викингам, ни к циклопам, ни к этим… с вёслами. Надоело.

И сел.

Одиссей посмотрел на него. Потом на Язона, который вдруг тоже опустился на скамью рядом с Гераклом. Потом на Аякса, который, помедлив, сел следом. Потом на Тесея, который после короткой паузы пристроился с краю, по-прежнему сжимая в руках свою бесполезную палку.

– Прекрасно, – сказал Одиссей и опустился на скамью последним. – Мы бастуем. Справляйся без нас, сочинитель.

На палубе «Ностальгии» воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерзлым скрежетом льдин о борт да завыванием ветра в снастях. Герои сидели плечом к плечу на скамье и смотрели в одну точку перед собой с выражением людей, которые только что совершили великий, но совершенно бессмысленный поступок.

Левк, забившийся в угол у бизань-мачты, наблюдал за этой картиной с круглыми, как у совы, глазами.

– Меланф, – прошептал он, не смея пошевелиться, – они… они что, правда бастуют? Против кого?

Меланф, сидевший на перевернутой бочке и методично перебиравший прохудившуюся сеть, даже не поднял головы.

– Против того, кто придумал им приключения, – ответил он так буднично, словно речь шла о прогнозе погоды. – Самая безнадёжная забастовка в истории человечества.

– Почему безнадёжная? – Левк перевёл испуганный взгляд с пятерых обиженных героев на Меланфа.

– А потому что, – Меланф вытянул из сети длинную бечеву, осмотрел её на просвет и отложил в сторону, – бастовать можно против хозяина, против царя, против капитана. Против того, кто платит, кормит или командует. А они вздумали бастовать против того, кто их сочинил. Ты можешь объявить забастовку против своего собственного сна?

Левк судорожно сглотнул.

– Но если они не поплывут…

– То мы так и будем торчать в этих льдах, пока не превратимся в экспонат для будущих викингов, – спокойно закончил Меланф. – Экспонат «Древнегреческий корабль с командой замороженных идиотов, которые не поделили авторские права с собственным сюжетом». Будут водить экскурсии, я уверен.

Левк затравленно оглянулся на ледяные торосы, подступающие к бортам.

– Меланф… а ты почему не бастуешь?

– А меня никто не сочинял, – Меланф наконец поднял глаза и посмотрел на Левка с выражением глубокой, как море, усталости. – Я самозародился. Из корабельной пыли и ворчания. Мне бастовать не против кого. И тебе, кстати, тоже.

Левк хотел что-то ответить, но передумал. Ветр выл. Льды скрежетали. Пятеро великих героев Эллады сидели на скамье и смотрели в пустоту.

– Долго они так будут? – жалобно спросил Левк.

Меланф вздохнул, отложил сеть и с наслаждением потянулся.

– Пока не поймут, что сидеть на льдине и дуться – это, конечно, эффектный жест, но в летописи это запишут одной строчкой. А подвиги – главами. И не дураки они, в конце концов. Достучаться пытаются. Ну, достучатся.

Он чиркнул кресалом и с наслаждением затянулся.

– Наше дело маленькое – ждать и не отсвечивать.

Минуты тянулись медленно. Лёд скрипел за бортом, ветер выл в снастях, картина замерзшего моря и угрюмых берегов Гренландии висела перед героями как безрадостное предупреждение, а корабль, скованный льдами, недвижно застыл в ожидании. Герои сидели на скамье плечом к плечу, и постепенно до каждого из них начинало доходить то, что Меланф сформулировал ещё четверть часа назад: за пределами этой истории, за рамками придуманных для них приключений и даже этих самых льдов, для них попросту ничего нет.

Одиссей представил себе вечность, которую можно просидеть на этой скамье, глядя на ледяные торосы. Представил, как отрастает борода, как ржавеет меч, как Левк превращается в седого старика, а Меланф – в мумию с вечной самокруткой. Представил – и поёжился.

– Ну что, – сказал он, поднимаясь и с хрустом разминая затёкшие плечи. – Досиделись? Теперь понятно, что сиднем сидеть до скончания веков – занятие для самоубийц?

Геракл мрачно промолчал. Язон покосился на него, потом на Одиссея.

– И что ты предлагаешь? Плыть обратно к этим… с табличками?

– Я предлагаю, – Одиссей обвёл взглядом свою разношёрстную, обиженную, усталую команду, – подумать вот о чём. Да, жизнь у нас – сущий абсурд. То циклоп на обед, то чиновник с тремя печатями, то нимфы с вёслами… Но это наша жизнь. Другой у нас не будет.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Знаете, когда-то, давном-давно, я сидел в пещере у Полифема и смотрел, как он закусывает моими матросами, я думал: «Вот сейчас бы оказаться где угодно, только не здесь». А когда мы драили этот проклятый берег под крики разъярённых наяд, я думал: «Вот сейчас бы обратно к циклопу, он хотя бы не заставлял рассортировывать ракушки по размеру». А теперь я смотрю на этот лёд и думаю: «Вот сейчас бы обратно к наядам». Потому что это – наша история. И каждый её кусок, даже самый дурацкий, – это то, что будет потом в песнях и легендах о нас.

В глазах у него зажёгся тот самый знакомый огонёк, который в своё время стоил им спокойной жизни.

– Да, над нами посмеются. Скажут: «А, это те герои, которые отчитывались перед гидрой за каждую бумажку». Но запомнят! А вот героев, которые благополучно доплыли до Колхиды, закупили там вино и масло и так же благополучно вернулись обратно, – Одиссей щёлкнул пальцами, – забыли на следующий же день. Потому что скучно.

Он выпрямился во весь рост.

– Так что давайте выбирать: либо мы сидим тут и дуемся, и тогда о нас вообще никто никогда не узнает, кроме пары голодных белых медведей, которым повезёт наткнуться на наши замёрзшие туши. Либо мы плывём дальше и вписываем в историю такое, что у потомков челюсть отвалится. Чтобы внуки нашим внукам рассказывали не только про то, как мы горгонам головы крушили, но и как мы с минойской бюрократией сражались! И как мы целый берег вручную от скорлупы очищали! И как нас морские девы… ну, воспитывали!

Геракл при этих словах поперхнулся и уставился на Одиссея с выражением глубочайшего сомнения.

– Ты предлагаешь… гордиться этим?

– Я предлагаю из этого сделать легенду, – твёрдо ответил Одиссей. – Потому что от циклопа сбежать – дело техники. А вот форму в трёх экземплярах заполнить… Это, знаешь ли, настоящий подвиг.

Слова повисли в воздухе.

Язон, до этого момента сохранявший на лице выражение глубокой коммерческой скорби, внезапно фыркнул и расправил плечи.

– Та ладно, – произнёс он, поднимаясь и отряхивая подол хитона, – уговорили. Сидеть на этой льдине – всё равно что деньги в амфору без дна складывать. Только убытки множить. – Он с твёрдостью опустил на столешницу два пальца и припечатал их сверху ладонью. – Идёт.

Аякс воздел длань с той же суровой неспешностью, с какой спартанцы поднимали щиты перед битвой, и бережно, словно принося воинскую присягу, положил руку на доски стола.

– Лучше скрестить мечи с писарем, чем мёрзнуть в этой ледяной пустыне, – изрёк он, глядя в заснеженную даль. – Иного выбора нам всё равно не оставили. Я согласен.

Тесей оторвался от своих чертежей, которые выводил озябшим пальцем прямо на заиндевевшей палубе, и, не проронив ни слова, присоединил ладонь к уже лежащим на столе.

Геракл медлил дольше прочих. Он разглядывал собственные ладони, иссечённые, в свежих мозолях и багровых полосах – память о водорослевых путах, оставивших следы повыше запястий. Потом перевёл взгляд на горизонт, где в молочной дымке ещё угадывались очертания викингских драккаров, затем на Одиссея.

– Будь по-вашему, – вымолвил он наконец, поднимаясь во весь свой исполинский рост, – идём до конца. Но! – его перст взметнулся ввысь, и в голосе звякнула та самая сталь, какой были закалены клинки его пращуров. – Едва лишь эти водоплавающие педагоги явятся к нам с очередными наставлениями – бочка хиосского! И чтоб закуска! А не эти вечные маслины!

Одиссей, вдохновлённый этим единым порывом, вскинул руку и возгласил с неожиданным пафосом:

– Один – за всех и все – за одного!

Тут же поперхнулся, закашлялся и, смущённо отведя взгляд, добавил уже куда тише:

– А, тьфу ты... Это я из другой книги прихватил. Не обращайте внимания.

Раздался смех – сначала неуверенный, а потом, когда ледяной панцирь за бортом вдруг издал протяжный, жалобный хруст, уже совсем облегчённый. Льды расступались. Ветер, ещё минуту назад пронизывающий до костей, сменил направление и погнал волны прочь от берегов Гренландии, туда, где небо на востоке уже начинало светлеть.

«Ностальгия», вздрогнув всем корпусом, медленно сошла с мели и, словно почувствовав волю, уверенно легла на прежний курс.

– Ну что, – Одиссей обернулся к своей команде, и впервые за долгие дни на его лице появилась настоящая, живая улыбка. – Потерпим ещё немного? В конце концов, нас ждёт Золотое Руно.

– И проценты, – вставил Язон, не отрываясь от табличек.

– И пир на весь мир, – мечтательно добавил Геракл.

– И идеальный порядок, – тихо, почти про себя, произнёс Тесей.

Аякс промолчал, но его пальцы, лежавшие на рукояти меча, заметно расслабились.

Вдалеке, там, где море встречалось с небом, уже брезжил рассвет. Льды оставались за кормой, а впереди снова простиралось тёплое, лазурное, такое привычное Средиземное море – словно никакой Гренландии и не было вовсе.

– Слышь, сочинитель! – крикнул вдруг Геракл, запрокинув голову к небу. – Ты это… спасибо. За науку, в общем. Но бочку вина всё равно запиши куда-нибудь в следующий сценарий. Договорились?

Небо молчало. Но где-то там, высоко-высоко, за облаками, едва слышно скрипнуло перо, и кто-то устало, но довольно вывел на невидимом свитке:

«Бочка вина. Для Геракла. Обязательно».

Глава 15. Новая Цирцея, или Бизнес-леди Эгеиды

Глава 15. Новая Цирцея, или Бизнес-леди Эгеиды

«Ностальгия» уверенно рассекала лазурные волны, оставляя за кормой неприятные воспоминания о ледяных объятиях Гренландии и тягостном разговоре с высшими силами. Настроение на борту заметно улучшилось, команда даже завела под гармонику залихватскую песню о злоключениях с наядами, в которой Геракл, естественно, представал единственным героем, в одиночку победившим целый легион речных дев.

Одиссей, стоя на шканцах, с удовлетворением наблюдал за оживлением команды, когда впередсмотрящий внезапно пронзительно вскрикнул, указывая дрожащим пальцем на горизонт.

– Остров! И на нем… дворец! И над ним… магическое свечение! Цирцея!

На палубе мгновенно воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь звонким щелчком – это у Язона выпала из рук и разбилась амфора с дорогим кипрским вином. По всем героям прошелся знакомый холодок страха. В памяти всплыли старые, покрытые пылью легенды о могущественной чародейке, превращавшей смелых мореплавателей в свиней.

– К оружию! – срывающимся на фальцет голосом скомандовал Аякс, сжимая копье так, что его пальцы побелели.

– Геракл, прикрой щитом! Тесей, ищи уязвимости в ее обороне! Язон… э-э-э… считай потенциальные убытки! – быстро сориентировался Одиссей, сам ощущая, как у него поджилки трясутся.

Геракл, занося дубину над головой, покосился на Одиссея и процедил сквозь зубы:

– Если эта волшебница превратит меня в хрюшку, я тебя, царь, лично придушу. Сразу после того как расколдуюсь. Имей в виду.

– Свиньи сейчас на рынке, между прочим, подорожали, – нервно вставил Язон, но, поймав бешеный взгляд Аякса, тут же прикусил язык. – Я просто к слову…

Словно по щелчку, мачты корабля окутались гирляндами защитных рун, которые наскоро начертил Тесей, а Геракл, приняв грозную позу, занес свою дубину, готовый встретить любую магию грубой силой.

Когда «Ностальгия» приблизилась к пирсу, герои, выстроившись в грозный боевой порядок, с треском распахнули ворота дворца. Вместо ожидаемого магического мрака и ядовитых испарений их взорам предстала просторная, залитая солнцем зала, отделанная в стиле минойского минимализма. Прямо перед ними за мраморным столом сидела удивительной красоты женщина в белоснежной тунике с изящными золотыми очками на носу и смотрела на них с выражением крайнего недоумения.

– Какая отвратительная рожа! – прошептал Геракл Одиссею, не опуская дубины. – Готова колдовать!

Но Цирцея не стала творить заклинания. Она внимательно оглядела перемазанных в дегте, недоумевающих, но отчаянно пытающихся выглядеть грозными героев, ее взгляд скользнул по блестящим от пота лбам, задержался на дрожащем наконечнике копья Аякса, перешел на искаженное гримасой ужаса лицо Язона и, наконец, уперся в могучие, но трясущиеся от напряжения бицепсы Геракла.

И тогда она рассмеялась. Она закатилась таким чистым, звонким, беззлобным смехом, что от ее хохота задрожали стеклянные шары на полках. Она смеялась так, что у нее из глаз потекли слезы, и она была вынуждена снять свои очки, чтобы вытереть их.

– О, боги! – наконец выдохнула она, все еще всхлипывая от смеха. – Вы… да вы просто отчаянные ребята! Кто ваш кутюрье? Выглядите так, будто только что дрались с самим Цербером и проиграли! Какой ужасный, ужасный имиджмейкер! Кто вас так стилизовал под бродяг?

Герои переглянулись в полном недоумении. Одиссей, все еще держа меч наготове, неуверенно произнес:

– Мы… мы ожидали иного приема, о великая Цирцея. Мы готовились к битве.

– К какой еще битве? – фыркнула она, откидывая со лба прядь волос. – Дорогие мои, я уже лет пять как ушла с этого архаичного магического рынка. Превращать мужиков в свиней? Нашли новую, куда более прибыльную нишу. Заходите, обсудим за чашечкой амброзийного латте.

Цирцея с улыбкой поправила свой деловой хитон и жестом пригласила героев пройти в просторный кабинет, где вместо магических артефактов повсюду стояли свитки с графиками и дипломы.

– Забудьте о старых сказках про превращения в свиней, дорогие гости, – начала она, разливая напиток, пахнущий медом и корицей. – Сегодня я – успешный ресторатор, и моя сеть таверн «У Превращенного Героя» стремительно расширяется по всему Средиземноморью.

Она окинула героев оценивающим взглядом, словно рассматривала редкий, только что поступивший в продажу товар.

– В вас, я вижу, скрывается огромный потенциал. Не для битв с чудовищами, а для ведения прибыльного бизнеса. У вас есть всё: узнаваемость, харизма, богатый опыт приключений. Вам нужно лишь грамотно монетизировать ваш бренд-капитал.

Цирцея развернула перед изумленными героями пергамент с ярким изображением.

– Я предлагаю вам стать партнерами по франшизе. Открыть таверну под моим брендом. Концепция проверена: в каждом заведении гостей встречает бывший заколдованный герой в образе свиньи, который раздает автографы. В меню – блюда с историей: «Стейк от Циклопа», «Салат Нимфы», «Десерт „Яблоко Раздора“». Атмосфера полного погружения!

Она многозначительно посмотрела на Геракла.

– Ваша богатырская слава привлечет толпы посетителей. Вы могли бы стать живым украшением заведения – позировать с дубиной и рассказывать байки за бокалом вина.

Цирцея с деловым видом щелкнула пальцами, и на стол перед героями с опустилось блюдо с аппетитной свиной отбивной, украшенной лавровым листом и крошечным съедобным корабликом.

– Знакомьтесь, наше фирменное блюдо – «Отбивная от Одиссея». Подается с соусом «Хитроумие» из трюфелей и луковым гарниром «Колебания Сциллы».

Одиссей вскочил с места, его лицо побагровело от возмущения.

– Это что за низкопробный фарш?! Вы что, посмели назвать свинину моим именем?! Да я вас…

Однако его гневный монолог утонул в красноречивом молчании команды. Язон смотрел на отбивную с восхищением бухгалтера, нашедшего потерянную статью дохода. Геракл облизывался, явно оценивая размер порции. Даже Тесей с профессиональным интересом рассматривал геометрически точную нарезку овощей.

– Люди такое сожрут! – с благоговением прошептал Язон, мысленно прикидывая наценку. – Готовая легенда! Не надо никого побеждать, никуда плыть – просто подавай историю на тарелке!

Аякс, обычно рвавшийся в бой, с неожиданной рассудительностью заметил:

– А ведь это гениально. Одиссей десять лет домой возвращался, а мы его имя за один вечер на весь известный мир прославим. И прибыль, между прочим, получим.

Одиссей беспомощно оглядел товарищей, и тут взгляд его упал на отбивную. Она лежала на блюде, румяная, источающая тонкий аромат чеснока и розмарина, и, кажется, даже слегка мерцала в лучах вечернего солнца, проникающих сквозь высокие окна дворца. Царь Итаки сглотнул. Всего на мгновение, на какую-то долю секунды, в его голове промелькнула крамольная мысль: «А ведь и правда аппетитно выглядит…» – но он тут же отогнал ее прочь с яростью оскорбленного достоинства.

– Братья мои, опомнитесь! Мы – герои Эллады! Наши имена должны греметь в веках, украшая скрижали истории, а не меню в забегаловке! Мы рождены для великих свершений, а не для торговли свиными отбивными под дешевой вывеской!

Однако его пламенная речь, полная пафоса и отсылок к героическому эпосу, повисла в воздухе, не встретив ожидаемого отклика. Вместо этого раздалось мягкое поскрипывание воска. Язон, полностью погруженный в свои финансовые расчеты, с невозмутимым видом водил стилусом по табличкам, бормоча под нос что-то о паушальных взносах, операционных расходах и процентных отчислениях.

– Паушальный взнос… минус стоимость свинины… плюс наценка за использование имени… – его голос был ровным и деловым, совершенно заглушая эмоциональные порывы Одиссея. Вдруг он оторвался от своих цифр и посмотрел на компанию с искренним недоумением.

– Та вы шо, ребята, серьезно? Это же готовый, раскрученный бренд! – воскликнул он, тыча пальцем в эскиз вывески. – Люди ж таки идут на имя! Зачем нам десятилетиями в боях и походах зарабатывать репутацию, когда она у нас уже есть? Ее нужно просто… правильно упаковать и продавать!

Его слова, подкрепленные железной логикой прибыли, повисли в воздухе, затмив все доводы о героизме и гордости. Даже Геракл, до этого целиком занятый оценкой размера порции, задумался, почесывая затылок.

– Погодите… А кто готовить-то будет? – с искренним недоумением произнес он. – Я хоть и герой, но кроме жарки мяса на костре никаких кулинарных талантов не имею.

Цирцея смерила его взглядом опытного HR-менеджера:

– Дорогой мой, вы думаете, я доверила бы свой бренд дилетантам? У нас централизованная система поставок – полуфабрикаты поступают с моего закусочного комбината на Лесбосе. Вам останется только разогреть и красиво подать.

Язон встрепенулся, в его глазах загорелся огонек коммерческого интереса:

– А… а франшиза включает обучение персонала? Наши матросы больше привыкли ванты тянуть, чем клиентам улыбаться.

– Стандартный пакет «Премиум» включает двухнедельный тренинг для вашей команды, – деловито ответила Цирцея, доставая новый свиток. – Основы сервиса, фирменные рецепты, даже курс по конфликтологии с зашедшими на бровях посетителями.

Аякс, до сих пор хранивший молчание и мрачно разглядывающий интерьеры, негромко осведомился:

– А оружие в таверне можно развешивать? Для антуража.

– Разумеется. Это входит в базовую концепцию, – кивнула Цирцея. – У нас есть специальные кронштейны для щитов и подставки для копий. Все сертифицировано, между прочим.

Аякс удовлетворенно кивнул и, помедлив, добавил:

– И еще… можно будет в подсобном помещении организовать небольшой турнир по боулингу? Для постоянных гостей.

Цирцея на секунду замерла, ее бровь поползла вверх.

– По… боулингу?

– Это долгая история, – вздохнул Аякс и отвернулся к окну.

Тесей, до этого момента молча изучавший бизнес-план с выражением лица человека, который вот-вот найдет ошибку в чужой отчетности, поднял голову.

– А система вентиляции в ваших типовых проектах предусмотрена? – спросил он с той серьезностью, с какой обычно обсуждал навигационные карты. – Дым от жарки мяса должен удаляться с коэффициентом не менее трех объемов в час. Иначе копоть будет оседать на стенах и портить эстетическое восприятие интерьера.

Цирцея посмотрела на него с выражением легкого шока.

– Вы… вы не шутите?

– Никак нет, – Тесей поправил невидимые очки. – Я уже три года разрабатываю идеальную систему воздухообмена для корабельных камбузов. Применительно к стационарным заведениям общепита требуется корректировка расчетов.

Цирцея медленно выдохнула и сделала пометку на полях свитка.

– Хорошо. Я пришлю вам чертежи. Там есть раздел про вентиляцию.

– Благодарю, – кивнул Тесей и снова углубился в изучение схемы расстановки столов.

Одиссей, до сих пор сохранявший каменное лицо, не выдержал:

– И вы серьезно считаете, что мы, герои Эллады, будем… разогревать котлеты?!

Цирцея посмотрела на него с легкой жалостью.

– Милый мой, либо вы будете разогревать котлеты в теплой таверне, либо замерзать на палубе в ожидании следующего чудища. Выбор за вами.

В воздухе повисла пауза, в течение которой каждый из героев впервые за долгое время задумался не о славе, а о теплом местечке и стабильном доходе.

Одиссей медленно обвел взглядом своих товарищей. Он видел в их глазах усталость от вечных бурь, неопределенности и солонины, которая за десятки плаваний не стала вкуснее. Он перевел взгляд на отбивную, все еще лежащую на блюде, и снова сглотнул. Пахло действительно божественно.

– Ладно, – сдался он, и в его голосе прозвучала не привычная хитрость, а искреннее облегчение. – Покажи нам свои условия. Но предупреждаю – я буду торговаться за каждый обол!

Цирцея сияла. Она щелкнула пальцами, и на столе появился свиток, испещренный столбцами цифр.

– Стандартный паушальный взнос – пятьдесят мин серебра, – начала она, но Одиссей тут же перебил:

– Сорок. И мы получаем эксклюзивные права на побережье Ионии.

– Сорок пять, и только на три года, – парировала Цирцея.

– Сорок два, на пять лет, и вы обучаете двух наших поваров своему фирменному соусу, – не сдавался Одиссей.

Язон, не сводивший глаз со свитка, вдруг оживился:

– А можно оплату в рассрочку? Первый взнос – после получения первой прибыли?

Геракл мрачно наблюдал за торгами, но тут не выдержал:

– И чтобы вино было хорошее! Не то пойло, что Язон обычно закупает!

– Это клевета! – возмутился Язон. – Между прочим, то кипрское вино было коллекционным!

– Оно было кислым, – отрезал Геракл.

– Это вкус терпкости! Ты ничего не понимаешь в энологии!

– Я понимаю, что у меня после него неделю живот болел!

– Господа, – Цирцея подняла ладонь, – бочка кипрского вина в подарок за подписание договора. Идет?

Геракл довольно осклабился и согласно кивнул.

– А оружие на стенах – это бесплатно или отдельная опция? – уточнил Аякс, не поднимая взгляда от своего копья.

Переговоры длились до самого вечера. К их концу Одиссей выбил не только скидку на франшизу, но и бесплатную поставку оливкового масла на первый год. Язон убедил Цирцею включить в пакет магический калькулятор для учета. Тесей добился права на внесение изменений в типовой проект вентиляции. Даже Аякс ушел не с пустыми руками – Цирцея пообещала лично прислать ему каталог сертифицированных подставок для оружия.

Когда герои спустились к пирсу, где их ожидала «Ностальгия», солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в густые медовые тона. Каждый из них сжимал в руках свиток с подробными инструкциями по открытию таверны «У Превращенного Героя» в Пирее.

На палубе их уже поджидали двое. Меланф, сидя на перевернутой бочке, методично перебирал прохудившуюся сеть и даже не поднял головы при звуке шагов. Левк, напротив, вытянул шею и вглядывался в приближающихся героев с таким выражением, словно надеялся увидеть на ком-то из них следы магического превращения.

– Ну что, – лениво протянул Меланф, когда процессия поравнялась с ним, – кого в этот раз расколдовали? Или наоборот – сами еле ноги унесли?

– Никто никого не расколдовывал, – обиженно буркнул Геракл, пряча свой свиток за пазуху. – Мы бизнесом занимались.

Меланф медленно поднял взгляд от сети и посмотрел на Геракла с выражением глубочайшего скептицизма.

– Бизнесом, значит. С Цирцеей. Которая людей в свиней превращает.

– Она больше не превращает! – встрял Язон, бережно прижимая к груди таблички с расчетами. – Она теперь ресторатор. У нее франшиза. Мы тоже теперь рестораторы. Вернее, станем, когда доплывем до Пирея.

Левк, который всё это время слушал с открытым ртом, наконец обрел дар речи:

– Вы… вы будете таверну держать? А как же подвиги? А Золотое руно? А слава?

– Не таверну, Левк, а сеть ресторанов. А это, надо понимать – две большие разницы. Слава, она же, Левк, бывает разная, – наставительно произнес Язон, разворачивая свой экземпляр договора. – Одни орут на стенах Трои, а другие кормят людей и имеют с этого стабильный процент. И знаешь, шо я таки тебе скажу? У вторых пенсия обеспечена.

Левк перевел растерянный взгляд на Меланфа.

– Меланф, а ты… ты бы пошел в такую таверну?

Меланф отложил сеть, неторопливо выудил из-за пазухи самокрутку, чиркнул кресалом, затянулся и лишь после этого изрек:

– Если там кормят и наливают – пойду. Мне, знаешь ли, уже всё равно, кто с меня деньги берет – циклоп, чародейка или индивидуальный предприниматель Геракл. Лишь бы вино не разбавляли.

– А героическое? – жалобно спросил Левк. – Атмосфера? Легенды?

Меланф выпустил длинную струйку дыма и проводил взглядом чайку, пролетевшую над мачтой.

– Героическое – это доплата сверху. За настроение. Я лучше сэкономлю.

Левк вздохнул, но спорить не стал. Он уже давно усвоил, что спорить с Меланфом о деньгах – всё равно что пытаться переплыть Эгейское море на одной весле.

– Ладно, – пробормотал он, косясь на свиток в руках Одиссея. – А нас туда… ну, работать возьмут? Я умею посуду мыть.

– Возьмут, – буркнул Геракл, которому, кажется, уже наскучил этот разговор. – Если научусь котлеты разогревать – ты уж тем более справишься.

Левк просиял и немедленно побежал в трюм – видимо, прикидывать, сколько амфор с оливками можно будет продавать в день.

– Никогда не думал, что буду читать не карты звездного неба, а схему расстановки столов в зале, – покачал головой Одиссей, разглядывая свой экземпляр договора, когда «Ностальгия» плавно отошла от берегов острова Цирцеи.

– Зато прибыль предсказуема, – возразил Язон, с любовью поглаживая свиток. – В отличие от погоды в Эгейском море.

Тесей что-то сосредоточенно бормотал, изучая план помещения:

– Интересная геометрия… Треугольные столы увеличат пропускную способность зала на пятнадцать процентов… Надо будет пересчитать угол наклона вытяжки…

Аякс с некоторой тоской смотрел на свое копье.

– И все-таки… Неужели мы будем просто… кормить людей?

Геракл хлопнул его по плечу с такой силой, что спартанец едва удержался на ногах.

– Зато кормить будем хорошо! И вино литься будет рекой! А если какой буян заявится… – он выразительно потрогал свою дубину, прислоненную к мачте. – Все-таки пригодится.

На палубе воцарилось необычное для героев молчание. В воздухе витала призрачная, но заманчивая перспектива – первый в истории героический франчайзинг, обещавший вместо сомнительной славы стабильный доход и собственные теплые таверны. Этот новый курс манил куда сильнее, чем туманная цель их изначального путешествия.

Одиссей перехватил взгляды своих товарищей и прочел в них общее понимание. Он развернул свиток с условиями франшизы, еще раз пробежал глазами по строкам, которые сам же и выторговал с таким трудом, и на мгновение задержал взгляд на жирной подписи Цирцеи в нижнем углу.

Пальцы его дрогнули, на секунду сжав край пергамента сильнее, чем следовало. В голове пронеслось: «А ведь если мы сейчас повернем к Пирею, через месяц у нас будет своя таверна. Тепло, вино, горячая еда… Никаких бурь, никаких циклопов, никаких субботников под присмотром разъяренных нимф…»

Он почти явственно ощутил запах жареного мяса и свежего хлеба, услышал гомон посетителей и звон монет в деревянной кружке у пояса.

И медленно, очень медленно выдохнул.

– Нет, – сказал он негромко, но твердо. – Этот проект требует основательной подготовки. Мы вернемся к нему, когда завершим наше плавание.

Он бережно свернул свиток и убрал его в дорожный ларец.

– Сначала – Золотое руно.

Глава 16. Некромантия для чайников, или Сеанс связи с Ахиллом

Глава 16. Некромантия для чайников, или Сеанс связи с Ахиллом

«Ностальгия» медленно дрейфовала в молочно-белой пелене, окутавшей воды у берегов Эпира. Густой туман скрывал не только звезды и солнце, но даже волны у самого борта корабля, оставляя команду в зыбком пространстве, лишенном привычных ориентиров. Беспокойство начинало разъедать души мореплавателей, привыкших к ясным горизонтам и определенности курса. Воздух был неподвижен, паруса беспомощно повисли, и даже крики чаек, обычно сопровождавшие корабль, затихли в этой неестественной тишине.

Тесей в отчаянии разложил на палубе все свои навигационные свитки, чертил сложные геометрические построения, сверялся с таблицами движения светил, но в конечном счете с горечью признал свое поражение. Его пальцы нервно барабанили по пергаменту, оставляя на нем беспорядочные точки.

– Бесполезно, – произнес он, отшвырнув стилус, который покатился по палубе, издавая сухой стук. – Все мои расчеты строятся на видимых точках отсчета. А в этих условиях мы можем плыть по кругу, приближаться к берегу или удаляться от него с равной вероятностью. Наука бессильна.

В наступившем тягостном молчании Одиссей, до этого наблюдавший за метаниями Тесея с каменным лицом, неожиданно выпрямился. В его глазах вспыхнула знакомая искорка, обычно предвещавшая либо гениальное решение, либо катастрофические последствия. Он медленно прошелся по палубе, собирая на себе внимательные взгляды команды.

– Если наука бессильна, – провозгласил он, – нам остается магия! Мы находимся у берегов Эпира, родины величайшего воина Эллады. Предлагаю спросить дорогу у того, кто знает эти места лучше любого живого кормчего!

Одиссей сделал драматическую паузу, прежде чем выложить главную идею, наслаждаясь нарастающим напряжением.

– Мы вызовем тень Ахилла! Кто, как не он, укажет нам верный путь к славе? Некромантия – вот ключ к решению нашей проблемы!

– А шо, у нас кто-то таки умеет в некромантию? – развел руками Язон, окидывая скептическим взглядом собравшихся героев.

Воцарилась красноречивая пауза. Одиссей смотрел в небо, Тесей изучал облака, Аякс чинил ремень сандалии, а Геракл пытался поймать муху.

– Так, – хлопнул в ладоши Одиссей. – Значит, будем разбираться на месте. Ищем любые упоминания о некромантии!

Начался хаотичный поиск. Перевернули все сундуки, встряхнули каждый свиток. Среди навигационных карт, поэм и кулинарных рецептов Тесей наконец откопал потрепанный манускрипт с кривой надписью: «Некромантия для чайников. Общение с потусторонним без лишних хлопот».

– Идеально! – воскликнул Одиссей, листая страницы. – Вот же, все простыми словами расписано. Тесей, ты за магический круг отвечаешь. Геракл – ритуальные компоненты. Язон – финансовую сторону. Аякс – безопасность на случай, если вызовем не того.

– А если вызовем того, но он будет злой? – уточнил Аякс, сжимая копье.

– Значит, будешь с ним вежливо разговаривать, – отмахнулся Одиссей, продолжая изучать инструкцию. – Так, пишут, что для начинающих лучше начинать с чего-то простого… Ой. – Он показал всем иллюстрацию, где счастливый неопытный некромант пожимал руку призраку. – Вроде ничего сложного.

Каждый понимал инструкции по-своему, и вскоре магический круг стал напоминать детский рисунок, а ритуальные компоненты – содержимое камбузного шкафа.

Геракл, ответственный за ритуальные компоненты, с присущей ему прямолинейностью подошел к вопросу. Вместо требуемого пепла священного дуба он насыпал в жаровню обыкновенной золы от корабельной камбузной печи. Вместо слез гарпии ему удалось раздобыть лишь соленой воды, которую он с уверенностью заявил как «тоже соленая, какая разница». А вместо засушенного сердца василиска он с гордостью предъявил нечто, напоминавшее дохлого кальмара с присосками.

– У него же щупальца! – пояснил Геракл, заметив скептические взгляды товарищей. – А у василиска, я слышал, тоже щупальца были. Или нет? – Он задумался на секунду и махнул рукой. – Ну, не суть. Главное – функционал.

Тесей, взявший на себя построение магического круга, подошел к задаче с излишним теоретизированием. Он испещрил палубу сложными геометрическими фигурами, додекаэдрами и спиралями Архимеда, доказывая, что такая конфигурация многократно усилит энергопоток. К несчастью, в древних руководствах по некромантии рекомендовалась простая окружность, а не математические абстракции, что впоследствии и объяснило некоторые коммуникационные сложности.

– Я дополнительно рассчитал угол наклона лучей загробного света относительно плоскости палубы, – бормотал он, выводя очередную спираль. – По моим вычислениям, идеальный круг – лишь частный случай эллипса в условиях пониженной эзотерической проводимости. Экономия материала на лицо!

Аякс, обходя чертежи с выражением лица человека, которому поручили охранять то, во что он не верит, мрачно осведомился:

– В Спарте за такие каракули на полу пороли прямо на месте. У нас считалось, что настоящий воин чертит врага, а не геометрию.

– Это не каракули, – обиженно возразил Тесей, не отрываясь от расчетов. – Это высокоточная эзотерическая схема.

– Высокоточно будет, когда я копье в призрака метну, – буркнул Аякс, но круг обходить перестал и встал ровно в указанном Одиссеем секторе безопасности.

Язон, услышав про финансовую сторону, немедленно достал свои восковые таблички, и на его лице появилось выражение глубочайшей концентрации, граничащей с религиозным экстазом.

– Вызов тени… – бормотал он, быстро выводя цифры и тут же их зачеркивая. – Минус стоимость жертвенного барашка – его у нас нет, но Геракл обещал, что кальмар сойдёт, стало быть, экономия… минус плата за ритуальные свечи – одолжим у Тесея его походный светильник… но плюс экономия на проводнике и сэкономленное время в случае успеха… – Он поднял голову, озаренный внутренними расчетами. – Финансово проект выглядит более чем целесообразным! При условии, конечно, что кальмара не придётся закупать.

Когда все было готово, Одиссей, вооружившись случайно найденным на корабле свитком с эпической поэмой, начал зачитывать заклинание. Он вдохновенно декламировал отрывки о гневе Ахилла, перемежая их собственными импровизациями и даже парой строчек из кулинарного рецепта, которые случайно оказались на обороте пергамента.

Воздух над палубой начал вибрировать, наполняясь низким нарастающим гулом, обещающим невероятные чудеса. Вокруг магической фигуры, испещренной неуверенными линиями, засверкали разряды – сначала робкие и маленькие, но с каждой секундой набирающие силу и размер, озаряя восторженные лица героев зловещими всполохами.

– Получается! – с надеждой прошептал кто-то из матросов.

Казалось, еще мгновение – и вот-вот разверзнутся сами врата Аида, а из них явится величавая тень, готовая поведать им тайны мироздания. Напряжение достигло пика.

Но вместо оглушительного грома и разверстой бездны раздался всего лишь жалкий «чпок» – точь-в-точь как от лопнувшего мыльного пузыря. Сверкающие молнии мгновенно исчезли, гул стих, а воздух над палубой лишь беспомощно задрожал, запахло чем-то безвозвратно подгоревшим и отчетливо – паленым кальмаром. Ритуал, проведенный с таким вдохновением и такой вопиющей безграмотностью, сработал ровно на уровне «некромантии для чайников».

Над испещренной странными символами палубой возникло неясное дрожащее видение. Вместо грозной тени в боевых доспехах перед героями предстал полупрозрачный субъект в простом хитоне, с ножницами в одной руке и салфеткой через плечо, которая отчаянно пыталась соскользнуть в небытие.

– Шъёрт побъери! – возопил он, озираясь по сторонам с таким видом, будто его выдернули из теплой постели посреди ночи и окунули головой в ледяную прорубь. – Руссо? Микаил Светлоф? Цигель-цигель, ай-лю-лю… А это кто? А это где? А это что за безобразие?!

Одиссей, потеряв дар речи, мог только беспомощно смотреть на это воплощение канцелярской ошибки загробного мира.

– Ты кто такой? – рявкнул Геракл, не привыкший к полупрозрачным собеседникам без боевых доспехов.

– Я-то? – Призрак обиженно тряхнул ножницами и чуть не выронил салфетку, которую тут же принялся ловить, просовывая полупрозрачные пальцы сквозь собственную ткань. – Я Никомед из Фарсала, цирюльник, ясное дело! Три поколения героев стригли – и Ахилла, и Патрокла, и Аякса, и того, другого Аякса, и даже Гектора, пока он в очереди не нахамил! А вы кто такие? И почему меня выдернули в самый ответственный момент? У меня там, между прочим, клиент сидит!

– Где Ахилл? – перебил Одиссей, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло.

– Ахилл? – Никомед всплеснул руками, окончательно потерял салфетку и тут же забыл о ней. – Ахилл занят, у него пятка! Вы же знаете, какая у него проблема с этой пяткой? Там же не просто рана, там целая история! Она у него, понимаешь, то ноет, то стреляет, то на погоду реагирует! А ему процедуры назначили – массаж, грязи стигийские, компрессы из белены… Он теперь три раза в неделю в спа-салон ходит, запись за месяц, представляете? А вы – «где Ахилл»! Где-где, в п… поликлинике, очереди на водные процедуры!

– Подожди, – вмешался Тесей, пытаясь ухватить нить повествования, – какие грязи? Какая очередь? У вас там что, в Аиде, своя поликлиника?

– Поликлиника! – Никомед картинно закатил глаза и трагически всплеснул руками, на этот раз умудрившись не потерять ничего, кроме собственного самообладания. – Да у нас там не поликлиника, а филиал бюрократического ада! Минос уже который год пытается реформу здравоохранения провести, а ему говорят – денег нет, но вы держитесь! Цербер последний раз мылся, когда Троя еще на земле стояла, у него шерсть колтуном сбилась, а ветеринара не вызовешь – он же официально страж, ему по статусу не положено болеть! А Харон? Харон вообще ценник на перевозку задрал – три обола за один конец, и это без багажа! А багаж, между прочим, оплачивается отдельно, и если у тебя с собой что-то тяжелее души – плати сверху! Я ему говорю: «Харон, ты охренел?», а он мне: «Рыночная экономика, Никомед, никто не обещал, что умирать будет дешево».

Герои переглянулись. Геракл медленно опустил дубину, которую до этого машинально сжимал в руках.

– Погоди-погоди, – вмешался Язон, чьи коммерческие рецепторы уловили в этом потоке сознания нечто знакомое. – А почему цены такие? Монополия, что ли?

– Монополия! – Никомед ткнул в Язона ножницами, чудом не проткнув полупрозрачным лезвием его таблички. – Вот именно что монополия! Харон один на всю преисподнюю, куда деваться? А Минос ему, понимаешь, покровительствует! Говорят, они в доле! А мы, простые трудяги загробного мира, мучаемся! У меня, между прочим, плащ весь в дырах, а по коридорам Аида дует так, что зуб на зуб не попадает, а зубов у меня, между прочим, и так уже половины нет – когда стриг Гектора, он дернулся и локтем заехал, не со зла, конечно, просто рефлексы боевые…

– Подожди, – Аякс, до этого хранивший молчание и с подозрением изучавший колебания призрачного силуэта, наконец подал голос. – Ты сказал, что стриг Гектора. И Ахилла. Ты их знал?

– Знал? – Никомед резко развернулся к нему, чуть не запутавшись в собственной полупрозрачности. – Да я их, можно сказать, с юности стригу! Ахилл, он какой – придет, сядет в кресло, вздыхает: «Никомед, сделай покороче, чтобы шлем не давил, но чтобы видно было, что я герой, а не плешивый лев». А Гектор – тот любит, чтобы виски аккуратно, и челку ровно, у него сразу видно – воспитание, статус, все дела… А Патрокл вообще волосы отращивал, я ему говорю: «Друг мой, с такими локонами тебе не на колеснице, а в рекламе масла для волос сниматься», а он смееется…

Никомед всхлипнул и попытался промокнуть глаза салфеткой, которую давно потерял, и от этого всхлипнул еще горше.

– А теперь что? Теперь ходишь по этим холодным коридорам, ветер свищет, Цербер лает, Минос смотрит букой… А Гектор, между прочим, до сих пор недоволен стрижкой, которую я ему сделал за день до… ну, вы понимаете. Говорит, виски неровно подстриг. А я ему: «Гектор, дорогой, у меня руки дрожали, я же не знал, что ты завтра…» В общем, обиделся он. Теперь записывается ко мне раз в полгода и всё время ворчит. А что я могу сделать? Профессия у меня такая – стричь героев и слушать их героические капризы.

Повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающего кальмара в жаровне.

– А пятка? – осторожно напомнил Одиссей. – Ты про пятку Ахилла говорил…

– Пятка! – Никомед встрепенулся, явно обрадовавшись смене темы. – О, пятка – это вообще отдельная песня! У него, понимаешь, хроническое воспаление ахиллова сухожилия. Врачи говорят – профессиональное заболевание героев, неправильное распределение нагрузки при беге и прыжках. Ему теперь каждую неделю компрессы надо, грязи, массаж… А чтобы это всё по страховке оформить – это ж целый квест! Сначала иди к Миносу за направлением, потом неси справку от Цербера, что ты действительно Ахилл, а не самозванец, потом три копии заявления, заверенные у Персефоны… А у неё, между прочим, приемные часы – два раза в месяц, и то если Грации в настроении!

– Это мы проходили, – вздрогнул Одиссей, вспоминая Минотавра и его бесконечные отчеты.

– А если пятку ему как хроническое заболевание признать – это ж вообще беда! – Никомед вошел в раж и размахивал ножницами уже совершенно неконтролируемо. – Тут тебе и ВКК, и экспертизы независимые, и переосвидетельствование каждые полгода! А справку о недержании… тьфу ты, о нетрудоспособности – это ж собрать столько бумажек, что ими можно всю Трою обклеить! Ахилл уже хотел всё бросить и просто терпеть, но Патрокл настоял – говорит, здоровье дороже.

– Патрокл? – переспросил Тесей. – Он же тоже…

– Ну да, – вздохнул Никомед. – Теперь они вместе по этим процедурам ходят. Патрокл говорит, что у него от постоянного сидения в Аиде поясница затекает, так что ему тоже массаж прописали. Сидят вдвоем в очереди к врачу, обсуждают боевые подвиги и жалуются на сквозняки. Красота, а не загробная жизнь.

Цирюльник замолчал и с тоской посмотрел на свои ножницы.

– Слушайте, – вдруг спохватился он, – а вы меня зачем вызвали-то вообще? Я ж не Ахилл. Я даже не герой. Я просто стригу их всех и слушаю, кто на что жалуется. Вы, наверное, хотели кого-то поважнее?

– Мы хотели спросить дорогу, – устало признался Одиссей. – Мы заблудились в тумане, а навигационные приборы Тесея отказали.

– Дорогу? – Никомед недоуменно захлопал глазами. – Так вы бы у местных рыб спросили. Или у чаек. Или просто поплыли бы в ту сторону, где солнце встает. Я, когда был живой, всегда так делал – вставал утром, смотрел, откуда светит, и шел в противоположную, чтобы солнце в глаза не било. И ничего, дожил до седых волос… ну, почти дожил.

– А конкретнее? – с надеждой спросил Тесей.

– Конкретнее? – Никомед задумался, от усердия даже прикусил полупрозрачный язык. – Ну… лет двадцать назад, кажись, вон за той туманной полосой что-то виднелось. Или не виднелось… Может, это было облако. Или корабль. Или кит. Я в географии не очень, я больше по стрижкам.

Он окончательно запутался в собственных воспоминаниях и теперь просто беспомощно озирался по сторонам.

– В общем, плывите в ту сторону, откуда меньше всего дует. Или куда чайки летят. Или куда ветер подует, когда он вообще появится. В общем, не мне вас учить, вы ж герои, сами разберётесь.

– А Ахилл? – жалобно спросил Геракл, который всё еще надеялся увидеть легендарного воина. – Он нам ничего не передавал?

– Ахилл? – Никомед уже начал медленно таять, края его фигуры становились всё более размытыми. – Ахилл просил передать, что устал от подвигов. Что ему надоело быть героем, который умер молодым и красивым. Он теперь хочет пожить для себя – массаж, грязи, может, книжку какую написать… Мемуары, знаете ли. Или сборник рецептов. Он, между прочим, неплохо готовит, когда не воюет.

– Сборник рецептов? – переспросил Язон, мгновенно навострив уши. – Это мысль! Роялти, авторские отчисления, тираж…

– Я ему передам, – пообещал Никомед, уже почти растворившись в воздухе. – А мне пора, у меня Гектор на стрижку записан, он опять будет ворчать, что я опаздываю, а потом скажет, что виски неровно… И где моя салфетка? Я без салфетки как без рук! А, вот она…

Он нашарил полупрозрачную ткань где-то у себя на поясе, взмахнул ножницами на прощание и исчез, оставив после себя лишь легкий запах паленого кальмара, смутный аромат фиалок и ощущение полной безнадеги, смешанной с необъяснимым умиротворением.

На палубе «Ностальгии» воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих углей в жаровне.

Левк, всё это время просидевший в углу у бизань-мачты с круглыми глазами, наконец обрел дар речи:

– Меланф… это что сейчас было?

Меланф, не поднимая головы от сети, проворчал:

– Некромантия. Для чайников.

– Но мы же вызвали не того! – Левк никак не мог успокоиться. – Мы хотели Ахилла, героя, легенду, а пришёл…

– Цирюльник, – перебил Меланф. – Который три поколения героев стриг. И, заметь, живым от них ушёл. Это, знаешь ли, тоже подвиг.

– Опять ты со своим пессимизмом, Меланф!

– Это не пессимизм. Это жизнь.

– Ну что ж, – первым нарушил тишину Одиссей, с видом полководца, проигравшего битву, но не войну. – Ценную информацию мы получили. Сквозняки в Аиде, проблемы с оливковым маслом, хроническая пятка Ахилла и монополия Харона на пассажирские перевозки. Язон, запиши – возможно, пригодится для бизнеса.

Язон послушно заскрипел стилусом по табличкам, хотя вид у него был такой, будто он только что пережил личную катастрофу.

– Я всё думаю, – пробормотал он, – про сборник рецептов Ахилла… Древние рецепты героев, эксклюзивные права, экранизация… Или нет, сначала книга, потом мерч, потом, может быть, спа-салон в Аиде по франшизе…

– Не отвлекайся, – осадил его Одиссей.

Тесей с отчаянием взирал на свои замысловатые чертежи, теперь безвозвратно испорченные магическим пеплом и пятнами от кальмара.

– Мой круг был безупречен с точки зрения многомерной геометрии! – воскликнул он. – Я учел все коэффициенты эзотерической проводимости, я рассчитал угол наклона лучей загробного света, я вписал в конструкцию золотое сечение… Ошибка в ритуальных компонентах! Геракл, ты уверен, что это было сердце василиска?

– Оно колючее и с присосками, – невозмутимо парировал Геракл, разминая плечи. – Значит, билось когда-то. Какая разница, как оно называлось? Главное – функционал.

– Функционал был на уровне твоих кулинарных способностей, – проворчал Аякс, тыча копьем в обугленные остатки «компонентов». – Вызвали какого-то парикмахера. Хорошо, что не вызвали того василиска, чье это было сердце. Пришлось бы сражаться с голодным призраком рептилии.

– Хватит! – рявкнул Одиссей, собирая волю в кулак. – Рефлексия – удел философов. Мы – герои. Значит, будем действовать героически. У нас есть совет цирюльника: «Плывите в ту сторону, откуда меньше всего дует».

Все дружно повернули головы, пытаясь ощутить движение воздуха. Воздух, однако, был неподвижен и густ, как кисель.

– Гениально, – с сарказмом произнес Тесей. – В безветрие его совет равносилен совету «плывите в завтра».

– Значит, импровизируем, – не сдавался Одиссей. – Геракл, на весла! Греби в ту сторону, где, по твоему мнению, пахнет меньше всего паленым кальмаром. Язон, считай, во сколько нам обходится каждый час дрейфа. Аякс, следи за водой – нет ли течений. А я… я подумаю.

Начался новый этап их эпопеи, который можно было озаглавить «Метод тыка в условиях тотального тумана». Геракл, взявшись за весла, придал кораблю случайное направление. Язон с мрачным видом отсчитывал:

– Минус амортизация весел… минус калории, потраченные Гераклом, которые придется восполнить… минус моральный ущерб экипажа…

Аякс, всматриваясь в молочно-белую пелену, докладывал:

– Вода неподвижна. Или мы неподвижны. Или я ослеп. Один из трех вариантов.

Так они провели несколько часов. Напряжение сменялось апатией, а надежда – отчаянием. Но Одиссей не зря славился своим умом. Он заметил едва уловимую перемену.

– Слушайте! – поднял он руку.

Все замерли.

– Что? – прошептал Тесей.

– Ничего. Абсолютно ничего.

И правда, неестественная тишина, царившая вокруг, начала понемногу рассеиваться. Сперва до них донесся один-единственный, но такой желанный крик чайки. Затем еще один. Потом послышался едва слышный шорох – это ветерок, слабый, но ощутимый, наконец-то шевельнул беспомощные паруса.

– Чпок, – вдруг сказал Язон.

Все вздрогнули.

– Не пугайте так! – взвизгнул Тесей.

– Это не магический «чпок», – пояснил Язон. – Это я мысленно списываю расходы на некромантию в убытки.

Но его уже никто не слушал. Молочно-белая пелена перед носом корабля начала редеть, расползаться, как стынущий кисель. Сперва в разрывах показалось бледное, но настоящее солнце. Затем проступила линия горизонта. И наконец, туман отступил полностью, открывая перед ними бескрайние изумрудные воды Ионического моря, усеянные бриллиантами солнечных зайчиков.

Крики чаек стали оглушительными. Ветер наполнил паруса, и «Ностальгия», весело вздрогнув, уверенно пошла вперед, оставляя за кормой злополучный туманный рубеж Эпира.

Герои стояли на палубе, молча любуясь открывшимся простором. Ослепительная синева неба и моря была лекарством для их измученных душ.

Левк, щурясь на внезапное солнце, робко спросил:

– Меланф… а мы вообще куда плывём-то?

Меланф, не выпуская изо рта самокрутку, лениво мотнул головой в сторону кормы:

– Туда, где меньше пахнет горелым моллюском. Стратегически случайное направление.

– И это… сработало?

– Видишь небо? Видишь воду? – Меланф выпустил длинную струйку дыма. – Не сожрал нас никто, не утоп, в свиней не превратил. Значит, сработало.

Левк помолчал.

– А героическое?

– Героическое – это потом придумают. Наше дело – весла.

Левк вздохнул и пошел перебирать канаты.

– Ну что ж, – первым нарушил благоговейную тишину на шканцах Одиссей, удовлетворенно вытирая пот со лба. – Можно считать, что сеанс связи прошел успешно. Мы выяснили, что даже в царстве мертвых есть очереди, бюрократия и лысеющий Минос. Мы получили ценный бизнес-опыт. И мы выбрались. Всего-то и нужно было – хорошенько погрести в случайном направлении.

– В стратегически случайном направлении, – поправил его Тесей, уже снова склонившись над картами.

– В направлении, куда я случайно греб, – уточнил Геракл.

– В направлении, которое случайно оказалось наименее убыточным, – подвел итог Язон, с удовлетворением глядя на свои таблички.

Ну а что подумал по этому поводу Аякс, никто так и не узнал, потому что Аякс был очень воспитанный.

Глава 17. Суд Париса 2.0, или Яблоко за самый тихий храп

Глава 17. Суд Париса 2.0, или Яблоко за самый тихий храп

Величественное спокойствие, установившееся на палубе «Ностальгии» после бегства из туманных вод Эпира, оказалось столь же кратковременным, как и мир в душе разгневанного Ареса. Ласковое солнце, что всего час назад приветствовало корабль в открытом море, внезапно померкло, побежденное новым, куда более ослепительным сиянием. Воздух зазвенел, наполнившись ароматом цветущих оливковых рощ, горного эфира и чего-то неуловимо-сладкого, словно от далеких садов Гесперид. Сама материя пространства затрепетала, и в сверкающем вихре из лепестков лотоса и искр чистого астрала перед изумленными героями явились три фигуры, от которых захватило дух.

В центре, облаченная в пышные одежды цвета грозового неба, с диадемой власти на челе, стояла Гера, и взор ее, полный непреклонного величия, заставлял матросов невольно опускать глаза. Слева от нее, застывшая в позе воинственной грации, сияла Афина; ее доспехи отливали холодным блеском мудрости, а в серых глазах читалась готовность к любому интеллектуальному поединку. Справа же, окутанная дымкой неземной неги, улыбалась Афродита; одно ее присутствие заставляло сердца биться чаще, а разум теряться в догадках, пытаясь постичь источник ее благосклонности.

Левк, замерший у борта с раскрытым ртом, прошептал, задыхаясь от восторга:

– Меланф… это же Гера! Сама Гера! И Афина! И Афродита! Все сразу!

Меланф, сидевший на перевернутой бочке с неизменной самокруткой в зубах, даже не шелохнулся.

– Я ослеп, – констатировал он ровным тоном. – Это от божественного сияния или от того, что я вчера пил?

– Меланф! – Левк в ужасе обернулся к нему. – Это же боги! Великие олимпийские боги!

– Я понял, – Меланф поправил самокрутку. – Сейчас главное – не чихнуть. И не сказать чего лишнего. А то знаешь этих богов – чуть что не так, и ты уже дельфин на ближайшие триста лет.

Одиссей, чей ум первым оправился от божественного столбняка, сделал шаг вперед, собрав всю свою дипломатическую волю в кулак.

– Великие Олимпийки, – начал он, склоняя голову, – какой ветер, вернее, какое веяние судьбы принес вас на наш скромный корабль?

Гера ответила первой, и голос ее прозвучал, как отдаленный раскат грома.

– Ветер? Одиссей, сын Лаэрта, на Олимпе давно стало безветренно. Скука раскинула там свои унылые покровы.

Афина кивнула, скрестив руки на груди.

– Споры о красоте и превосходстве исчерпали свою остроту. Троя пала, яблоко раздора сгнило, а мы остались с вопросами, на которые уже не находим новых ответов.

Афродита улыбнулась, и от этой улыбки даже суровый Аякс почувствовал легкое головокружение.

– Мы взирали с высоты на вашу жизнь и поняли: старые мерки безнадежно устарели. Нам требуется новый суд. Суд, что будет актуален для вас, чьи дни проходят в борьбе со стихией, а ночи – в тесноте корабельных нар.

Ее тонкий палец указал на яблоко, что внезапно появилось в ее руке, сияющее и золотое, но с гравировкой, от которой у Язона задергался глаз. На нем четко читалось: «Тому, чей сосед по каюте храпит тише всех».

Гера, наблюдая за замешательством героев, позволила себе удовлетворенную улыбку.

– Вам кажется это недостойным? Напрасные сомнения. Сражения и великие свершения длятся часы, а сосед, чей ночной храп подобен рвущемуся парусу в шторм, отравляет существование каждую ночь.

Афина кивнула с видом ученого, разъясняющего очевидную истину.

– Воин, лишенный сна, теряет бдительность. Мореплаватель, чей разум затуманен, сбивается с курса. Спокойный сон – основа ясности ума и крепости мышц.

Афродита, томно поигрывая сияющим яблоком, добавила с пленительной улыбкой:

– И разве может быть что-то прекраснее тишины, дарованной уставшему путнику? Покой есть высшая форма гармонии.

Аякс, выслушав это, шагнул вперед с непоколебимой уверенностью в простоте любых решений.

– Все эти хитроумные состязания мне не по нраву. Предлагаю решить спор честным поединком. Пусть каждый из нас сразится на своем лучшем поле.

Афина позволила себе снисходительную улыбку.

– Драки порождают шум, суету и разрушения. Мы же ищем источник тишины и покоя.

Аякс отвернулся и процедил себе под нос:

– В Спарте за такое «неуместно» бьют копьем по шлему. Для ясности.

Богини, обменявшись многозначительными взглядами, решили внести в предстоящее состязание элемент личной заинтересованности. Гера, величественным жестом указав на Геракла, изрекла:

– Моя ставка – на мощь. Истинный покой может даровать лишь тот, чье собственное дыхание подобно ровному гулу морской пучины.

Афина устремила проницательный взор на Тесея.

– А я полагаюсь на разум. Лишь просчитанный до мелочей, выверенный геометрией отдых может считаться идеальным.

Афродита игриво подмигнула Одиссею.

– Мне же милее всего искусство иллюзии. Кто, как не хитрейший из царей, сумеет изобразить безмятежный сон?

Началась хаотичная подготовка. Тесей, облаченный в мантию теоретика, уединился у штурвала с целой охапкой свитков. Он пытался вывести формулу идеальной позы для сна, учитывающую динамику корабельной качки, плотность воздуха и анатомические особенности.

– Я дополнительно рассчитал коэффициент сопротивления храповых колебаний, – бормотал он, выводя спирали на папирусе. – Оптимальный угол наклона головы – двенадцать градусов, не больше и не меньше.

Геракл, воспринявший задачу с присущей ему прямолинейностью, уселся на ящик с припасами и погрузился в тренировку по задержке дыхания. Его могучее лицо постепенно окрашивалось в багровые тона, жилы на лбу наливались кровью, а из груди вырывались сдавленные хрипы.

– Я… не храплю… – выдавил он между попытками вдохнуть. – Я… вообще… молодец…

Язон, отойдя в сторонку, с глубокомысленным видом извлек свои восковые таблички.

– Приз – божественное яблоко, – бормотал он, выводя закорючки. – Потенциальная рыночная стоимость – неизмерима. Победитель получит благосклонность одной из владычиц Олимпа, что можно конвертировать в будущие дивиденды. Минус риски испортить отношения с двумя другими… Минус возможные траты на успокоительные зелья для проигравших…

Аякс, к которому Одиссей обратился с вопросом о готовности, лишь пожал плечами.

– Спартанец спит, когда надо спать, и не спит, когда надо не спать. Я готов.

И отвернулся, давая понять, что дискуссия исчерпана.

Когда подготовка завершилась, наступил торжественный момент демонстрации. Богини, воссевшие на импровизированном троне из корабельных канатов, повелели героям разойтись по каютам и лечь спать всем одновременно для чистоты эксперимента. Три великие Олимпийки, дабы сохранить беспристрастность, отправились на суд вместе.

Первым они навестили Геракла. Едва его голова коснулась сложенного брезента, могучее тело обмякло, погрузившись в глубокий сон с быстротой, достойной восхищения.

– Я… готов… не храпеть… – пробормотал он сквозь дремоту. – Я… молодец…

Однако уже через мгновение воздух наполнился низким, нарастающим гулом, вскоре перешедшим в оглушительные рулады. Его храп, подобный реву разъяренного немейского льва, заставил задрожать мачту и поднял с водной глади стайку перепуганных чаек.

Гера, сделавшая на него ставку, с достоинством поджала губы.

– Мощь… – процедила она сквозь зубы. – Мощь требует доработки.

Следом богини посетили каюту Аякса. Герой лежал неподвижно, не издавая ни звука. Казалось, он достиг идеала, но вскоре выяснилась цена его молчания. Его сон был полон скрытой динамики: могучие конечности приходили в движение, следуя за битвами, которые грезились его духу.

– …прикрыть левый фланг… – донеслось едва слышное бормотание. – …копья вперёд… фаланга, стройся…

Вскоре мирно дремавший герой начал поворачиваться с боку на бок с такой сокрушительной силой, что деревянная обшивка каюты принялась издавать жалобные стоны, а сундук с провизией, случайно оказавшийся на его пути, отлетел в сторону с грохотом, возвестившим о его полном разрушении.

Афина задумчиво покачала головой.

– Стратегическое мышление даже во сне. Похвально. Но шумно.

Тесей встретил богинь в позе, выверенной до миллиметра согласно его вычислениям. Его дыхание было ровным, тело – расслабленным, однако стоило ему погрузиться в объятия Морфея, как его разум продолжил свою неутомимую работу. Тихое бормотание, состоящее из сложных терминов, поплыло над палубой.

– …гипотенуза равна сумме… храпа… нет, не то… коэффициент трения покоя… при качке в три балла… оптимальный угол наклона головы… двенадцать градусов… но интеграл не сходится…

Палец спящего, повинуясь воле подсознания, принялся вычерчивать в воздухе замысловатые спирали и многогранники, что, без сомнения, было прекрасно с точки зрения геометрии, но совершенно не соответствовало критерию тишины.

Афина позволила себе одобрительную улыбку.

– Научный подход. Однако теория пока опережает практику.

Язон, чей сон со стороны казался образцом спокойствия, продемонстрировал иной аспект беспокойства. Его лицо, лишенное мимики, напоминало восковую маску, на которой застыло одно-единственное выражение – глубокая, неизбывная озабоченность. Легкая морщина на лбу, напряженно сжатые губы – казалось, даже во сне его душа продолжала подсчитывать убытки, взвешивать риски и оценивать потенциальную прибыль.

Гера поморщилась с легким презрением.

– Этот даже спать не умеет без выгоды.

Когда богини вошли в каюту Одиссея, их взорам предстала картина идеального покоя. Дыхание царя Итаки было размеренным и ровным, подобным легкому дуновению зефира, ласкающего паруса. Мышцы его лица расслабились, смягчив обычно напряженные черты мыслителя и стратега, а на устах застыла едва уловимая, безмятежная улыбка человека, предающегося сладким грезам. Поза его была одновременно и естественной, и исполненной своеобразной грации, лишенной малейшего намека на напряжение или беспокойство.

Афродита захлопала в ладоши, восхищенная столь искусной иллюзией совершенства.

– Искусство! Чистое искусство!

Афина оценивающе кивнула, признавая безупречную работу интеллекта, способного симулировать состояние полного расслабления. Даже Гера не могла скрыть одобрения.

– Вот он, истинный победитель! – провозгласила Афродита, и сияющий золотой плод самопроизвольно переместился в руки искусного притворщика.

Одиссей, ощутив вес яблока в своей руке, позволил себе приоткрыть веки, и во взгляде его, встретившемся с восхищенными взорами богинь, читалась глубокая уверенность в своем мастерстве. Однако тут же на лице его мелькнуло недоумение.

– Великие богини, – осторожно произнес он, вертя в руках яблоко с надписью «Тому, чей сосед по каюте храпит тише всех», – позвольте заметить… но я – в отдельной каюте. У меня нет соседа. Как же я могу…

Афина позволила себе тонкую, полную олимпийской мудрости улыбку.

– Мы искали того, чей сосед храпит тише всех, – ответила она. – Но в процессе наблюдения поняли: идеальный сосед – тот, кто сам не храпит. Тот, кто дарит другим покой своим собственным молчанием. Ты обеспечиваешь тишину всем, кто рядом, даже если рядом никого нет. Это абсолютный результат.

– Кроме того, – добавила Афродита, – у богов есть право уточнять правила по ходу дела. Так интереснее.

– Боги никогда не ошибаются, – веско изрекла Гера. – Они просто меняют критерии.

Одиссей открыл рот, закрыл и решил не спорить.

Афродита воздела прозрачные руки, и в воздухе заструилось сияние, сотканное из лунного света.

– Награда за величайшую услугу, которую один смертный может оказать другому – дар безмятежного сна, – провозгласила она. – Пусть удача никогда не отворачивается от тебя, хитроумный Одиссей, а твой путь всегда будет верным!

В сияющем вихре перед царем Итаки материализовался предмет невиданной работы. Он напоминал сложный астрономический инструмент, заключенный в сферу из чистейшего хрусталя, сквозь которую были видны вращающиеся кольца с загадочными рунами. В центре сферы парила золотая стрелка, отполированная до зеркального блеска.

– «Гиро-компас Ариадны», – пояснила Афина, и в уголках ее губ играла загадочная улыбка. – Творение Гефеста по моим чертежам. Он укажет тебе верный путь к самой сути любого предприятия.

Одиссей с благоговением принял дар, но едва его пальцы сомкнулись на прохладном хрустале, золотая стрелка пришла в движение. Вместо того чтобы указать на север, она уверенно и неумолимо повернулась в сторону береговой линии, к гряде темных скал, среди которых зиял вход в запутанную сеть морских пещер.

Некоторое время на палубе царила полнейшая тишина, нарушаемая лишь мягким гулом, исходящим от таинственного прибора, и далеким шумом прибоя о скалы. Все взгляды были прикованы к Гиро-компасу Ариадны, чья стрелка, словно приклеенная, продолжала неуклонно указывать на мрачный вход в прибрежный грот, зиявший в скалах подобно темной, беззубой пасти.

Величественный блеск артефакта, его изысканная работа и очевидное божественное происхождение вступали в разительный контраст с его абсолютной бесполезностью для команды. Ослепительный дар богов на поверку оказался проводником в каменные мешки и подземные ловушки, идеальным инструментом для поиска неприятностей, от которых любой здравомыслящий мореплаватель предпочел бы держаться подальше.

Герои в немом недоумении взирали на новый «подарок судьбы», и на их лицах читалась целая гамма чувств - от разочарования до философского принятия той простой истины, что щедрость небожителей всегда имеет двойное дно, а их благодеяния нередко оборачиваются новыми испытаниями.

Тесей первым нарушил молчание, с профессиональным интересом разглядывая прибор.

– Лабиринт. Конечно. Потому что нам их мало.

Язон, до этого с восхищением взиравший на артефакт, вдруг помрачнел.

– Божественный компас, который ведет прямо в неприятности. Я правильно понимаю, что это не то, что можно выгодно продать в ближайшем порту?

– Можно, – подал голос Аякс. – За столько же, за сколько мы его купили.

Язон медленно повернул голову и посмотрел на спартанца с новым, доселе невиданным выражением уважения.

– …Ты начинаешь мне нравиться.

Геракл, окончательно проснувшийся и теперь с недоумением наблюдавший за происходящим, почесал затылок.

– Погодите… То есть он получил приз за то, что притворялся спящим, а мы все проиграли, потому что по-настоящему спали? И теперь мы плывем в пещеры? Это справедливо?

– Это боги, – философски заметил Тесей. – У них свое понятие справедливости.

– Я вообще-то дыхание задерживал, – обиженно добавил Геракл. – Почти минуту не дышал. А он просто лежал и улыбался. Это нечестно.

– Это искусство, Геракл, – вздохнул Тесей.

– Искусство притворяться, – буркнул Геракл. – Я тоже так могу. Просто не хочу.

– И своё понятие полезных подарков, – добавил Язон, с тоской глядя на компас. – С другой стороны… если подумать… артефакт, ведущий к цели. Любой цели. Даже если эта цель – лабиринт. А в лабиринтах, как известно, часто прячут сокровища. И если правильно организовать экспедицию…

Он снова достал таблички.

– Минус риски… минус амортизация снаряжения… но плюс потенциальная добыча… плюс эксклюзивные права на исследование…

– Я смотрю, ты уже всё просчитал, – усмехнулся Одиссей.

– Я всегда всё считаю, – серьезно ответил Язон. – И знаешь, что я тебе скажу? Штука полезная. Даже очень.

Аякс, до сих пор хранивший молчание, вдруг произнес:

– В Спарте говорят: лучший дар – тот, который заставляет тебя двигаться вперед. Даже если вперед – это в пасть очередному чудовищу.

– Красивая философия, – кивнул Тесей. – Немного самоубийственная, но красивая.

Левк, наблюдавший за всем этим с палубы, наконец решился задать вопрос, мучивший его последние полчаса.

– Меланф… они что, серьёзно? Устроили соревнование по храпу? Боги?

Меланф, не отрываясь от починки сети, устало вздохнул.

– Богам скучно, Левк. Когда тебе скучно тысячу лет, начинаешь ценить простые радости. Тишину по ночам, например.

– И кто победил?

– Тот, кто громче всех притворялся. Как обычно.

Левк задумался.

– А если бы ты участвовал?

Меланф поднял на него тяжёлый взгляд.

– Я сплю с открытыми глазами. Меня дисквалифицировали бы за неестественное поведение.

Левк помолчал, потом робко спросил:

– А ты… правда спишь с открытыми глазами?

Меланф медленно повернул к нему голову. Глаза его были открыты. Широко открыты.

– А это, по-твоему, что?

Левк отшатнулся.

– Я… я пойду канаты проверю.

– Проверь, – Меланф снова уставился в горизонт. – И тихо. Боги рядом.

«Ностальгия» тем временем уже ловила ветер, послушно следуя за стрелкой компаса, неумолимо указывавшей на мрачный вход в прибрежный грот. Одиссей стоял на носу корабля, сжимая в руке сияющую сферу, и смотрел на приближающиеся скалы.

– Ну что ж, – произнес он, обращаясь то ли к товарищам, то ли к самому себе, то ли к капризным богиням, которые уже исчезли в сверкающем вихре, оставив героев наедине с их новым приобретением. – Пожалуй, для всеобщего блага и нашего спокойного плавания… лучше бы я действительно храпел.

Он спрятал компас в дорожный ларец и повернулся к команде.

– Курс – на пещеры. Геракл, проверь, на месте ли твоя дубина.

Геракл хлопнул себя по боку, где висело оружие.

– Дубина на месте. Можно начинать.

– Тесей, приготовь чертежи – они нам понадобятся.

Тесей развернул свитки.

– Чертежи готовы. Точнее, будут готовы, когда я пойму, что это за пещеры.

– Язон… считай.

– Уже считаю, – донеслось в ответ, сопровождаемое скрипом стилуса по воску.

– Аякс…

– Я готов.

«Ностальгия» уверенно двигалась вперед, разрезая носом ласковые волны, и в этом движении чувствовалась та особая, ни с чем не сравнимая обреченность, с которой настоящие герои идут навстречу новым приключениям, даже если ценой за эти приключения стал всего лишь самый тихий храп. Впрочем, думал Одиссей, вглядываясь в темнеющий зев пещеры, это ли не истинная награда для героя? Не покой, не богатство, не слава – а вечное, бесконечное, ничем не истребимое приключение. Даже если начинается оно с того, что сосед по каюте храпит так, что дрожат мачты.

Глава 18. Кризис лидерства, или Каждый сам за штурвалом

Глава 18. Кризис лидерства, или Каждый сам за штурвалом

Тягостная атмосфера, воцарившаяся на «Ностальгии» после получения столь сомнительного дара богов, с каждым днем сгущалась, подобно грозовым тучам перед бурей. Сияющий Гиро-компас Ариадны, упрямо указывавший в сторону любого мало-мальски запутанного места, лежал в самом дальнем углу трюма, придавленный мешком с ячменем, однако его пагубное влияние продолжало ощущаться в самом воздухе. Бесплодные попытки Одиссея оспорить указания прибора и настоять на собственном курсе окончательно подорвали веру команды в его хитроумное руководство.

Корабль, лишенный четкого маршрута, медленно дрейфовал по воле течений и ветров в безбрежных просторах океана, где небо сливалось с водой в одно унылое, сизое полотно. Навигационные свитки Тесея покрылись тонким слоем соли и пыли, ибо расчеты, не подкрепленные волей, оказывались бесполезными. Запасы пресной воды достигли критически низкого уровня, а в трюме, где еще недавно возвышались аккуратные штабеля провизии, теперь зияли пустотой последние бочонки с солониной и сушеными фигами.

Всеобщее уныние, порожденное голодом и жаждой, постепенно перерастало в глухое раздражение, готовое выплеснуться в любой миг. Матросы, некогда восхищавшиеся своими прославленными предводителями, теперь косились на них угрюмыми взглядами, а среди героев то и дело вспыхивали короткие, но ядовитые перепалки по малейшему поводу. Воздух на корабле стал густым и тяжелым, наполненным невысказанными упреками и горьким осадком от череды неудач, начавшихся с вызова призрака цирюльника и достигших апогея в получении компаса, ведущего прямиком в лабиринты. Сама «Ностальгия», некогда гордо рассекавшая волны, теперь казалась огромным, беспомощным корытом, брошенным на произвол судьбы посреди бескрайнего водного простора.

Левк, сидевший на корточках у борта и бесцельно чертивший пальцем по влажной палубе, поднял голову и с тоской посмотрел на Меланфа, который, как всегда, сидел на перевернутой бочке и методично перебирал прохудившуюся сеть.

– Меланф, – жалобно произнес Левк, – мне кажется, мы плывем уже неделю, а солнце все время висит в одной точке. Это нормально?

Меланф, не поднимая головы, проворчал:

– Это не солнце висит. Это мы стоим. И дрейфуем. И медленно сходим с ума. И с голоду. И с жажды. И от идиотизма. Ты просто выбирай, что тебе больше нравится. Мне все равно.

– Опять ты со своим пессимизмом, Меланф! – привычно отозвался Левк, но в голосе его не было обычной бодрости. – Может, они просто ищут новый путь?

– Ищут, – Меланф вытянул из сети длинную бечеву, осмотрел ее на просвет и отложил в сторону. – Уже третьи сутки ищут. Если бы они искали с таким усердием Золотое руно, мы бы уже три раза сходили в Колхиду и обратно, прихватив по пути пару островов.

Напряжение, копившееся все эти дни, нашло свой выход в полдень третьего дня бесцельного дрейфа. Аякс, чье терпение лопнуло окончательно, с грохотом ударил древком копья о палубу, привлекая всеобщее внимание.

– Довольно хитросплетений и подводных течений! – прогремел он, обращаясь к бледному от усталости Одиссею. – Твои уловки завели нас в тупик посреди бескрайнего моря! Прямой удар копья всегда вернее самых изощренных уловок, а честный бой предпочтительнее пустых надежд на сомнительные артефакты!

Эти слова, высказанные вслух, стали искрой, упавшей в бочку с порохом. Команда, измученная голодом и страхом, поддержала Аякса ропотом, быстро переросшим в гул одобрения. Воля к порядку, державшаяся лишь на авторитете Одиссея, рассыпалась в прах.

Левк с ужасом наблюдал, как матросы, еще вчера молчаливо страдавшие, сегодня уже выкрикивали что-то нечленораздельное, потрясая кулаками.

– Меланф, – прошептал он, – они что, бунтуют? Против Одиссея?

– Бунтуют, – спокойно подтвердил Меланф, раскуривая новую самокрутку. – Демократию строят. Сейчас они быстро построят, я уверен.

– Но Одиссей же царь! Он столько раз нас выручал!

– Царь, – Меланф выпустил струйку дыма. – А люди хотят есть. И пить. И не сдохнуть от жажды. Царь, который не может обеспечить команду пресной водой, быстро становится просто мужиком с короной набекрень.

Так на палубе «Ностальгии» возник стихийный совет героев, где каждый считал своим долгом предложить единственно верный путь к спасению. Штурвал корабля стал яблоком раздора, переходя из рук в руки с калейдоскопической скоростью. Аякс, утверждая, что земля должна быть там, где солнце садится самым красным, упрямо направлял судно на запад. Тесей, пытавшийся выстроить хоть какую-то геометрию в их движении, настаивал на движении по спирали, дабы методично обследовать акваторию. Язон же предлагал плыть против течения, рассуждая, что все торговые пути рано или поздно ведут к портам.

В результате этих коллективных усилий «Ностальгия» начала описывать на воде столь причудливые и бессмысленные фигуры, что с высоты полета чаек это должно было напоминать гигантскую, беспорядочную каллиграфию. Корабль то резко поворачивал на юг, то вдруг возвращался на прежний курс, то и вовсе начинал двигаться зигзагами, окончательно запутывая и без того потерявших ориентацию мореплавателей. Единственным результатом коллективного лидерства стала полная дезориентация и уверенность, что теперь они заблудились окончательно и бесповоротно.

Левк проводил взглядом очередной зигзаг, который «Ностальгия» описала под чутким руководством то ли Аякса, то ли Тесея, то ли обоих сразу, и с надеждой посмотрел на Меланфа.

– А ты, Меланф? Ты бы куда повел?

Меланф затянулся так глубоко, что самокрутка затрещала.

– Я бы, Левк, повел нас туда, где есть еда и вода. А поскольку я понятия не имею, где это, я бы сидел на бочке и чинил сеть. Что я, собственно, и делаю. Меньше вреда.

На фоне полной потери ориентации и нарастающей паники голод начал диктовать героям свои условия. Геракл, чей желудок всегда был верным указателем жизненных приоритетов, вдруг остановил свой взор на чайках, беспечно круживших над мачтами. В его глазах вспыхнул огонь практической целесообразности.

– Зачем ловить рыбу, если над нами уже готовая провизия? – изрек он, указывая на птиц. – Они хоть и костлявые, но если поймать штук двадцать, наберется приличный обед.

Он достал лук, замер в идеальной стойке, прищурился, целясь в ближайшую чайку, и прошептал себе под нос:

– Спокойно, Геракл. Ты убивал немейского льва. Ты справлялся с лернейской гидрой. Ты справишься с курицей… с птицей… с чем угодно…

Стрела сорвалась с тетивы, описала изящную дугу, пролетела в сантиметре от головы кормчего и с глухим стуком вонзилась в центральный парус как раз в то место, где Тесей только что вычертил идеальную спираль своего будущего лабиринта.

Геракл опустил лук и с достоинством произнес:

– Я хотел сказать, что чайки слишком высоко. Это была пристрелка.

Тем временем Тесей, окончательно утомленный бессмысленными спорами о курсе, нашел свое решение проблемы. Устремив взор в сторону едва заметной на горизонте полоски земли, он предложил философски подойти к их бедственному положению.

– Мы тщетно ищем путь вовне, не видя, что истинный путь – внутри нас, – провозгласил он, и в глазах его загорелся тот особый, фанатичный блеск, с которым он обычно чертил свои навигационные схемы. – Давайте построим на том острове лабиринт. Величественный, сложный, достойный наших умов. Это будет не просто лабиринт! Это будет идеальная геометрическая конструкция! Там даже Минотавр заплачет от восторга! Мы обессмертим себя не подвигами, а геометрией! Представь, Одиссей, через тысячу лет люди будут приезжать на этот остров и говорить: «Здесь Тесей построил лабиринт. Идеальный. Никто не мог найти выход. Кроме нас, потому что мы приплыли на корабле».

Он с величайшим тщанием покрывал деревянный настил сложными чертежами, его циркуль и линейка вычерчивали идеальные геометрические формы, которые должны были, по его замыслу, привести к просветлению. В творческом порыве он заступил на только что нанесенную схему, и идеальные линии превратились в неразборчивые каракули.

Язон же, с болезненным вздохом наблюдавший за крушением всех своих коммерческих планов, внезапно просиял. Его пальцы потянулись к восковым табличкам, чертя на них стремительные вычисления.

– Если мы не можем найти существующие торговые пути, мы создадим свои, – объявил он с возродившимся энтузиазмом. – Начнем чеканить собственные драхмы прямо на корабле! «Ностальгические драхмы» – звучит солидно. Привязать к золоту… или к оливковому маслу? Масло волатильно… Нет, к золоту. Или к серебру? Надо посчитать курсы…

Он предпринял попытку переплавить корабельный котел в импровизированный монетный пресс. В этот момент очередная стрела Геракла, вновь пролетевшая мимо цели, со звоном ударила в борт котла, оставив на нем глубокую вмятину.

– Геракл! – взвизгнул Язон. – Ты мне оборудование портишь! Это стратегический ресурс!

– Это котел, – невозмутимо ответил Геракл, накладывая новую стрелу. – А чайки – это еда. Выбирай приоритеты.

Язон, чертыхаясь, продолжил раздувать мехами угли, используя для растопки листы из корабельного журнала. Едкий дым повалил по палубе, застилая глаза Аяксу у штурвала. Один из матросов, глядя на это, с ужасом прошептал:

– Он на наших судовых записях монеты чеканить собрался… Мы уже имена свои забудем, кого спасать-то будут, если что…

Другой матрос, пригибаясь к самой палубе, чтобы увернуться от очередной стрелы Геракла, пробормотал:

– Царь Минотавр хоть в своем лабиринте людей не стрелял из лука. А здесь что? Здесь хуже, чем в Аиде, там хоть тихо.

Аякс, ослепленный едким дымом и окончательно потерявший веру в человечество, рванул штурвал с такой силой, что «Ностальгия» совершила крен, от которого с грохотом покатились бочки с последними запасами пресной воды. Одна из бочек, описав дугу, врезалась в импровизированный горн Язона. Котел, уже наполовину расплавленный, жалобно звякнул и окончательно превратился в бесформенную груду металла.

– Я всего лишь хотел выровнять курс! – в отчаянии воскликнул Аякс, глядя на раскатившиеся бочки.

Геракл, чья очередная стрела вместо чайки попала в обломок мачты, выругался и опустил лук.

– Да что ж такое! – взревел он. – Я льва немейского голыми руками душил, а тут птицу подстрелить не могу!

– Ты не в птицу целился, – заметил Тесей, рассматривая дыру в парусе. – Ты целился в еду. А попал в навигацию.

– Моя навигация! – взвизгнул он, увидев, во что превратились его чертежи. – Это был не лабиринт, это была карта звездного неба! Я три часа вычерчивал созвездие Ориона!

– Орион был охотником, – философски заметил Аякс, безуспешно пытаясь выровнять корабль. – Он бы понял.

Язон в отчаянии опустился на палубу рядом с бесформенной грудой металла и начал лихорадочно чертить на табличках колонки несуществующих «ностальгических драхм». Помолчав, он поднял взгляд на остатки котла и с неожиданной решимостью произнес:

– Ничего. Это теперь не котел. Это сырье. Для следующей попытки.

И принялся собирать обломки.

Левк, прижимаясь к мачте, чтобы не попасть под очередную катастрофу, с ужасом наблюдал за происходящим.

– Меланф, – прошептал он, – мне кажется, или они сошли с ума?

Меланф, который за все это время не проронил ни слова и продолжал методично перебирать сеть, поднял голову и спокойно затянулся. Он медленно обвел взглядом палубу: дымящиеся остатки котла, дырявый парус, Геракла, вновь целящегося в чаек, Тесея, ползающего на карачках по своим испорченным чертежам, Аякса, вцепившегося в штурвал с такой силой, что, казалось, вот-вот оторвет его от палубы, и Язона, бормочущего про курсы валют над грудой металлолома.

– Они не сошли, – произнес он тоном, каким обычно ставят диагноз неизлечимо больному. – Они разделились. Это хуже.

– Что хуже?

– Сумасшедший – это одна проблема. С ним можно договориться, можно связать, можно запереть в трюме. А три сумасшедших с тремя разными идеями – это уже катастрофа. Потому что они не просто безумны, они безумны в разных направлениях.

Левк сглотнул.

– И что теперь будет?

Меланф еще раз окинул взглядом царящий на корабле хаос.

– Будет, Левк, то, что всегда бывает, когда за штурвал берутся все сразу, – изрек он. – Кораблекрушение. В лучшем случае.

Одиссей, прислонившись к борту, с горькой усмешкой наблюдал за этим вавилонским столпотворением. Когда очередная стрела пробила еще одну дыру в парусе, а из горна повалил особенно густой дым, он позволил себе тихо произнести, но так, что услышали все:

– Продолжайте, друзья мои. Возможно, чайки сложатся в слово «помогите», а лабиринт на палубе окажется картой к спасению. Я же, видимо, просто отдохну.

– Отличный выстрел, Геракл, – добавил он чуть громче, когда очередная стрела вонзилась в борт. – Чайки в панике, парус в дырах, команда в ужасе. Прогресс налицо.

– А ты, Язон, – кивнул он в сторону дымящегося горна, – записи нам больше не нужны. Мы теперь живем по новому летоисчислению – до нашей эры и после потери котла.

– Запасы воды уменьшаются, – продолжил он, глядя на раскатившиеся бочки. – Но зато у нас есть дырявый парус, сгоревший котел и карта звездного неба на палубе. Я считаю, мы движемся в правильном направлении. Только не могу понять – в каком.

Медленно, но неотвратимо сквозь туман голода и абсурдных предприятий до сознания каждого начало доходить горькое прозрение. Хаотичное коллективное руководство, пришедшее на смену единоличному, пусть и небезупречному, ведению корабля, привело их на грань катастрофы. Анархия, которую они так жаждали в пылу бунта, оказалась неизмеримо страшнее и губительнее даже самых неудачных решений их прежнего предводителя.

Геракл опустил лук и посмотрел на свои пустые руки. Тесей перестал ползать по чертежам и замер, глядя в одну точку. Язон отложил таблички и уставился на груду металла, которая еще утром была совершенно нормальным котлом. Аякс отпустил штурвал, и корабль, предоставленный сам себе, медленно покачивался на волнах, не двигаясь ни вперед, ни назад.

В наступившей тишине Меланф, единственный, кто продолжал спокойно чинить сеть, поднял голову и произнес:

– Ну что, накричались? Наошибались? Начеканили монет из котла? Постреляли по чайкам? Теперь можно и подумать, кто из вас хоть раз в жизни довел корабль до порта, а не до полного распада личности.

Левк посмотрел на него с ужасом.

– Меланф! Они же герои! Они нас спасали! Они…

– Они спасали, – перебил Меланф, затягиваясь. – А теперь спасают друг от друга. И от себя самих. Ты, Левк, иди лучше канаты проверь. А то сейчас кто-нибудь решит, что из канатов тоже можно монеты чеканить.

Левк поспешно ретировался, а Меланф, оставшись один, проводил его взглядом, потом перевел глаза на застывших в молчании героев, затянулся в последний раз и тихо, себе под нос, пробормотал:

– Эх, герои… Герои, а без царя – как без весел. Или хуже.

Он отвернулся и снова взялся за сеть.

Герои остались стоять на палубе, глядя друг на друга и постепенно осознавая всю глубину пропасти, в которую они сами себя загнали. Воздух наполнился тяжелым молчанием, в котором читалось общее понимание полного провала и безысходности их положения. И в этом молчании, среди дыма, дырявых парусов и обломков великих планов, никто не заметил, как стрелка Гиро-компаса Ариадны, освободившись из-под мешка с ячменем, медленно повернулась и застыла, указывая прямо на горизонт.

Глава 19. Деус экс махина, или Вмешательство Зевса

Глава 19. Деус экс махина, или Вмешательство Зевса

На золотом троне в чертогах Олимпа восседал Громовержец, и взор его, способный пронзать миры, был прикован к маленькому кораблю, затерянному в бескрайних морских просторах. Сцена, разворачивавшаяся на палубе «Ностальгии», вызывала у владыки небес столь заметное оживление, что даже его вечно нахмуренный чело на миг разгладилось, уступив место выражению чистого, незамутнённого удовольствия.

Особое внимание повелителя привлекала его супруга. Гера, обычно столь сдержанная и величавая, что одним взглядом могла заставить трепетать богов и смертных, сидела в своем нефритовом кресле, сотрясаемая такими спазмами хохота, что драгоценные камни в её диадеме жалобно позвякивали в такт её конвульсиям. Слезы божественного смеха струились по её щекам, смывая остатки олимпийского достоинства, и она даже не пыталась их вытирать.

– О, вспомни, как они тогда состязались в тишине сна! – воскликнула она, давясь от смеха и хватаясь за подлокотники, чтобы не сползти с трона. – Этот хитрец Одиссей притворялся спящим с таким благородным видом, будто участвовал не в конкурсе храпунов, а в олимпийских играх! Лежал, улыбался, дыхание ровное – я думала, он действительно погрузился в объятия Морфея! А сам, хитрец, даже не спал!

– А могучий Геракл! – продолжала она, задыхаясь. – Его храп поднимал волны в чаше с нектаром на нашем столе! Я думала, Зевс, ты сейчас гневаться начнешь, что напиток расплескался, а ты… ты тоже смеялся!

– Смотри теперь, великий! – Гера ткнула пальцем в хрустальную сферу, где отражалась палуба «Ностальгии». – Смотри, как он стреляет в чаек! Великий герой, победитель немейского льва, охотится на птиц! И промахивается! В парус попадает, в мачту, в котел – но только не в чайку!

Зевс склонился к сфере, и его могучая борода заколыхалась от сдерживаемого смеха.

– А этот… этот философ! – Гера уже не говорила, а выкрикивала слова между приступами хохота. – Тесей! Он чертит лабиринт прямо на палубе! Величайший лабиринт всех времен! Идеальную геометрическую конструкцию! А потом… о боги… потом он наступает на свои чертежи и превращает их в каракули!

– И объявляет, что это была карта звездного неба! – Зевс не выдержал и расхохотался вместе с ней. – Созвездие Ориона! Три часа чертил!

– А третий! – Гера указала на Язона, который с остервенением раздувал меха над остатками котла. – Этот пытается чеканить монеты из супового котла! «Ностальгические драхмы»! Он уже курс придумал – то ли к золоту привязать, то ли к оливковому маслу! Масло волатильно, видите ли!

В тронном зале послышался новый звук – это Афина, появившаяся в дверях, безуспешно пыталась сохранить свое обычное невозмутимое выражение лица, но уголки ее губ предательски подрагивали.

– А спартанец, – произнесла она, сдаваясь и улыбаясь, – этот несчастный Аякс, который всего лишь хотел выровнять курс! Он рванул штурвал с такой силой, что бочки с пресной водой покатились по палубе! Последние запасы воды!

– И теперь они пьют… – Гера зашлась в новом приступе, – они пьют то, что осталось в бочках, которые чудом не укатились за борт! А Геракл целится в очередную чайку и шепчет: «Спокойно, Геракл, ты убивал льва, ты справишься с птицей»!

Звон разбитого стекла заставил всех обернуться. Афродита, только что вошедшая в зал, уронила свой кубок с нектаром и теперь, не обращая внимания на растекающуюся лужу, держалась за стену, чтобы не упасть.

– Я видела много смешного, – выдохнула она, – но чтобы герои Эллады пытались основать колонию на лабиринте, с собственной валютой из корабельной утвари и продовольствием из чаек… Это превосходит всё!

Смех богов нарастал. От хохота Геры задрожали хрустальные подвески на люстрах, от смеха Афины закачались светильники, от веселья Афродиты с полок хранилищ звезд начали скатываться и падать в бездну малые светила, оставляя в небе короткие серебристые следы. Сам купол небес, веками пребывавший в неподвижности, заколебался, издавая тихий, настораживающий гул.

– Еще немного, – Зевс поднял руку, призывая к тишине, но в его голосе звучало скорее веселье, чем тревога, – и небесный свод рухнет. А мне потом это восстанавливать.

Он провел ладонью по своей могучей бороде, успокаивая последние приступы смеха. Величие его чела озарилось теплой искоркой, в которой читалась не только отеческая снисходительность, но и искреннее восхищение этой горсткой безумцев на крошечном корабле.

– Довольно, – произнес Громовержец, и в его голосе прозвучали нотки добродушной решительности. – Это представление, столь усладительное для нашего взора, начинает заходить в тупик. Еще немного – и они действительно утопят друг друга, или умрут с голоду, или сойдут с ума окончательно. Пора помочь нашим неунывающим героям. Они достойны не только нашего смеха, но и нашей помощи.

Взгляд его смягчился, словно он смотрел на любимых, хоть и несносных детей.

– Пусть их следующее приключение будет столь же увлекательным, но чуть менее опасным для их собственного благополучия.

Могучая длань Громовержца поднялась в величественном жесте. Его пальцы, способные сжимать молнии и повелевать стихиями, соединились в неторопливом, повелительном щелчке.

В тот же миг хаотичное движение «Ностальгии» по коварным волнам бескрайнего океана внезапно прекратилось, словно кто-то щелкнул пальцами и остановил время. Окружающая корабль бескрайняя водная пустыня, над которой уже который день висело одно и то же унылое солнце, дрогнула, пошла рябью, как отражение в потревоженном пруду, и растворилась без следа.

Вместо нее перед глазами изумленных мореплавателей предстали знакомые, до боли знакомые очертания скалистых берегов, уютная гавань, полная кораблей, и шумная суета большого порта. Солевой бриз, пахнувший тоской и неизвестностью, сменился густым, терпким воздухом, наполненным ароматами смолы, рыбы, дегтя, потной человеческой плоти и жареных каштанов – всей той сложной, живой, настоящей смесью запахов, которая и есть дыхание портового города.

Герои, застывшие в самых нелепых позах посреди своего коллективного безумия, вдруг ощутили под ногами непривычную устойчивость. Палуба, которая последние дни ходила ходуном от их собственных метаний, вдруг замерла, потому что корабль – нет, не корабль, а они сами – стояли на твердых досках причала.

Геракл, натягивавший тетиву лука в погоне за очередной неуловимой чайкой, обнаружил, что стрела его направлена прямо в грудь мирного грузчика, тащившего тюк с шерстью. Грузчик выронил тюк, открыл рот и медленно поднял руки.

Тесей, склонившийся над своими испорченными чертежами и пытавшийся пальцем восстановить стертую линию, увидел, что его циркуль упирается в просмоленные доски родной пристани, а рядом с ним стоит рыбак и с недоумением разглядывает геометрические узоры на дереве.

Аякс, все еще сжимавший в ярости древко копья и готовый метнуть его во все, что движется, уставился на знакомые крыши Пирея, залитые мягким светом заходящего солнца, и медленно, очень медленно опустил оружие.

Язон, занимавшийся своими финансовыми вычислениями и одновременно пытавшийся раздуть угасающий огонь в импровизированном горне, поднял голову и замер, осознав, что его взору открывается не безбрежный океан, а знакомая гавань с десятками кораблей, и что корабельный журнал, который он только что бросил в огонь, был последним экземпляром.

Первые мгновения на причале Пирея прошли в ошеломлённой тишине, нарушаемой лишь привычными звуками портовой жизни – криками торговцев, расхваливающих свой товар, скрипом лебёдок, поднимающих грузы, плеском волн о знакомые берега, перебранкой матросов на соседних кораблях и где-то далеко – пьяной песней, затянутой в портовой таверне.

Затем по рядам сошедших на берег прокатилась волна сдержанного, почти неверующего ликования. Матросы, ещё недавно готовые вцепиться друг другу в глотки из-за последнего глотка воды, теперь с изумлением ощупывали просмоленные доски причала, похлопывали друг друга по спинам и даже, кажется, кто-то пустил скупую мужскую слезу, которую тут же вытер рукавом, делая вид, что это пот.

Левк, ступив на причал, с наслаждением, граничащим с экстазом, вдохнул воздух Пирея полной грудью.

– Меланф! – воскликнул он, оборачиваясь к своему вечному спутнику. – Земля! Настоящая, твердая, не качается! Я забыл, как это бывает! Я уже думал, мы никогда…

Меланф, неторопливо сойдя по сходням и ступив на причал с видом человека, которому уже давно всё равно, где находиться, затянулся самокруткой и огляделся с ленивым интересом.

– Качается, – констатировал он после паузы. – Просто медленнее. Это называется «похмелье после плавания». Пройдет через пару дней. Или не пройдет.

– А если не пройдет? – с ужасом спросил Левк.

– Значит, привыкнешь, – Меланф выпустил струйку дыма в сторону заходящего солнца. – Я вот уже лет двадцать живу так, будто палуба под ногами. Даже на суше. Главное – не смотреть вниз слишком долго.

Левк посмотрел на него с выражением, в котором смешались ужас, восхищение и надежда, что до такого состояния он не доживет никогда.

– А они? – Левк кивнул в сторону героев, все еще стоявших в оцепенении. – Они тоже… привыкнут?

– Они, Левк, привыкнут к чему угодно, – Меланф сплюнул за борт. – Они герои. Им положено. А нам, простым смертным, остается только наблюдать и иногда убирать за ними последствия.

Однако всеобщая радость оказалась недолгой, уступив место тревожному осмыслению произошедшего. Герои, чьи взоры встретились в тягостном, много говорящем молчании, начали постигать истинную природу своего спасения. Слишком внезапным, слишком удобным, слишком… правильным было это возвращение. Словно кто-то просто переставил фигуру на доске.

Одиссей первым поднял глаза к небу, где в вечерних сумерках ещё таяли последние искры божественного вмешательства – едва заметные сполохи, слишком похожие на отсветы чьего-то могучего веселья.

– Нами просто пошутили, – тихо произнёс Тесей, с отвращением разглядывая свои испорченные чертежи, которые теперь казались ему не свидетельством гениального замысла, а памятником человеческой глупости. – Всё это время… все наши страдания, метания, наши великие планы и отчаянные попытки выжить… Это было просто… зрелище. Для них.

Язон с горькой усмешкой захлопнул свои восковые таблички, и в этом жесте было столько разочарования, сколько не вызывал у него ни один прогоревший контракт.

– Нас не спасли, – произнес он с неожиданной для него самого горечью. – Нас переместили. Как фигуры на игровой доске. Как товар на перевалочном пункте. Финансовая состоятельность, достигнутая таким способом, имеет, знаете ли, сомнительную ценность. Очень сомнительную.

Геракл медленно опустил лук, глядя на стрелу, которая ещё минуту назад была направлена в небесную птицу, а теперь указывала на мирную рыбацкую лодку, мирно покачивающуюся у соседнего причала. Даже его простое, не склонное к рефлексии сознание смутно улавливало унизительную природу их возвращения.

– Мы… мы даже не доплыли, – пробормотал он, и в его голосе прозвучала искренняя, почти детская обида. – Мы просто… появились. Как будто нас перенесли. Я хотел сам доплыть. Я греб. Я стрелял в чаек. Я старался. А они просто… щелкнули пальцами?

В воздухе повис невысказанный, но мучительный для каждого вопрос, касавшийся самой сути героического существования. Что наносит больший урон духу воина – честная гибель в борьбе со стихией, пусть даже от голода и жажды, пусть даже в безумии, но своей смертью, – или спасение, обретенное в качестве побочного продукта божественной шутки, когда твоё отчаянное положение служило всего лишь развлечением для высших сил, которые в нужный момент просто убрали игрушку, потому что им надоело смотреть?

Аякс, до сих пор хранивший молчание, вдруг разжал пальцы, и копье с глухим стуком упало на доски причала.

– В Спарте, – произнес он, и голос его звучал непривычно тихо, – нас учили, что позор хуже смерти. Но сейчас я не знаю, что позорнее – умереть здесь, на этом причале, от голода и жажды, потому что мы не смогли доплыть, – или стоять здесь, живому и здоровому, и понимать, что ты жив только потому, что кому-то наверху было смешно на тебя смотреть.

Он помолчал и добавил, ни к кому не обращаясь:

– Наверное, я всё-таки выберу жизнь. Просто чтобы узнать, что будет дальше.

Одиссей перевел взгляд с небес на своих товарищей, на матросов, на причал, на заходящее солнце, и позволил себе усталую, но искреннюю, почти философскую усмешку.

– Что ж, друзья мои, – произнес он, и голос его, несмотря на усталость, обрёл ту самую уверенную интонацию, с которой он когда-то вёл их сквозь шторма и мимо циклопов. – Если боги считают нашу историю достойной смеха – значит, мы не зря старались. Потому что скучных героев не помнят, а над скучными героями не смеются. Смех бессмертных, каким бы унизительным он нам сейчас ни казался, – это тоже своего рода слава. Только очень специфическая.

Он помолчал и добавил, уже тише:

– Хотя, признаюсь честно, я предпочел бы, чтобы они просто аплодировали. Или хотя бы не роняли звезды от смеха.

Язон, перебиравший в руках свои многострадальные таблички, внезапно оживился. Его лицо, ещё минуту назад выражавшее глубочайшее уныние, озарилось знакомой, почти болезненной деловой улыбкой человека, который увидел свет в конце финансового туннеля.

– Франшиза! – воскликнул он, вскакивая и подбегая к Одиссею. – Та самая, о которой говорила Цирцея! «У Превращенного Героя»! Мы могли бы открыть таверну прямо здесь, в Пирее! Я уже всё просчитал!

– Язон, – устало начал Одиссей, но предприниматель уже нёсся на всех парусах.

– Представь! – Язон размахивал табличками, едва не выкалывая ими глаза проходящим мимо грузчикам. – Гостей встречает бывший заколдованный герой в образе свиньи! В меню – «Стейк от Циклопа», «Салат Нимфы», «Десерт „Яблоко Раздора“»! На вывеске – наша «Ностальгия»! Это же готовый бренд! Люди повалят толпами!

– Язон, мы только что сошли с корабля, который чуть не утонул из-за наших разногласий, – попытался вставить Одиссей.

– Атмосфера полного погружения! – не слушал Язон. – Столы в форме лабиринта! Официанты в хитонах! Геракл может сидеть у входа с дубиной и отпугивать пьяных!

– Я не буду никого отпугивать, – обиженно буркнул Геракл. – Я буду есть. Я хочу есть. Нормально есть. Жареное мясо. Много.

– Вот! – Язон ткнул стилусом в сторону Геракла. – Уже первый клиент! Вернее, партнёр! Геракл будет лицом бренда! Лицом и желудком!

– Я хочу нормальную постель, – добавил Геракл, окончательно запутывая Язона своими запросами.

– И постель будет! – не сдавался тот. – На втором этаже! Для особо уставших героев!

– Язон, – Одиссей поднял руку, останавливая этот словесный поток. – Мы только что пережили коллективное помешательство, божественное унижение и чудом не утонули. Дай хотя бы день отдыха.

– День – это упущенная выгода! – возразил Язон, но, поймав взгляд Одиссея, в котором читалась такая усталость, что спорить с ней было бесполезно, сдался. – Ладно, уговорил. Полдня. И вечером начинаем составлять бизнес-план.

Тесей, до этого молча рассматривавший свои испорченные чертежи, вдруг поднял голову.

– Я могу спроектировать здание, – предложил он, и в его глазах загорелся знакомый огонёк. – Идеальная геометрия зала, оптимальная пропускная способность, расчёт нагрузки на перекрытия с учётом веса Геракла…

– Я не перекрытие! – возмутился Геракл. – Я герой!

– Я знаю, – успокоил его Тесей. – Но герои тоже весят. И немало.

Аякс, всё ещё стоявший неподвижно, вдруг подал голос:

– А охрана? В Спарте я командовал отрядом, который обеспечивал безопасность царских пиров. Никто ни разу не подрался.

– Вот видишь! – Язон снова оживился. – Команда! Мы всё можем! Одиссей – управляющий, Тесей – архитектор, Аякс – начальник охраны, Геракл – аттракцион и дегустатор одновременно, а я – генеральный директор и главный бухгалтер!

– А кто готовить будет? – резонно спросил Одиссей.

– Наймём, – отмахнулся Язон. – Цирцея обещала обучение. И полуфабрикаты с её комбината на Лесбосе.

Левк, наблюдавший за этой сценой с безопасного расстояния, тронул Меланфа за рукав.

– Меланф… они уже снова спорят. Только что чуть не перебили друг друга, а теперь уже таверну планируют. Это нормально?

Меланф, не отрываясь от самокрутки, проводил взглядом Язона, который уже чертил на табличках какие-то немыслимые схемы.

– Это, Левк, называется регенерация. Героическая регенерация. Они могут полдня находиться в глубочайшем кризисе, а на следующее утро уже строить планы по захвату мира. Или по открытию таверны. Разницы никакой.

– А как же… обида? На богов? На то, что над ними посмеялись?

– А что толку обижаться? – Меланф затянулся. – Боги смеются – смертные плывут. Так было и так будет. Главное – не забывать иногда смотреть на небо и улыбаться в ответ. Может, засчитают за хорошую мину.

Левк подумал и решил, что это, наверное, самая мудрая мысль, которую он слышал от Меланфа за всё плавание.

Геракл, окончательно успокоившись, повернулся к портовым огням, которые уже начинали зажигаться в наступающих сумерках.

– А там, – он указал в сторону ближайшей таверны, откуда доносились запахи жареного мяса, – там, наверное, и поесть можно. Прямо сейчас. Не завтра. Не после бизнес-плана. Сейчас.

– Геракл, – устало произнёс Одиссей, – ты только что пережил экзистенциальный кризис. Ты осознал, что мы были игрушками в руках богов.

– Осознал, – кивнул Геракл. – А теперь я хочу есть. Это не отменяет экзистенциального кризиса. Это просто значит, что я хочу есть.

И он решительно направился к таверне, увлекая за собой остальных одной лишь силой своего неоспоримого аргумента.

Высоко над ними, в сияющих чертогах Олимпа, ещё долго разносилось эхо божественного смеха. Раскаты веселья, то затихая, то вновь нарастая, перекатывались с одной заснеженной вершины на другую, отражаясь от хрустальных стен и заставляя дрожать звезды в своих вечных гнездах.

Гера, успокоившись первой, промокнула глаза краем своего пеплоса и перевела дыхание.

– Знаешь, отец, – произнесла она, глядя на маленькие фигурки, входящие в портовую таверну, – я, кажется, начинаю понимать, почему ты так любишь наблюдать за смертными. Они… они удивительные. Только что были на грани гибели, и вот уже строят планы, спорят, смеются, идут ужинать.

– В этом их сила, – ответил Зевс, и в его голосе звучала неподдельная теплота. – И их слабость. И их бессмертие – не то, которым обладаем мы, а другое. То, которое заставляет нас, бессмертных, смеяться над ними и любить их одновременно.

Афина, наблюдавшая за происходящим с задумчивой улыбкой, покачала головой.

– Интересно, что они будут делать дальше. Франшиза Цирцеи – это, конечно, забавно, но… они же герои. Им нужны подвиги. Им нужно Золотое руно.

– Руно подождёт, – усмехнулся Зевс. – А пока пусть отдохнут. Поужинают. Выспятся в нормальных постелях. А там посмотрим.

Он щёлкнул пальцами, и в хрустальной сфере изображение сменилось – теперь в ней были видны не герои, а тёмные очертания далёкой Колхиды, где в священной роще на могучем дубе висело золотое руно, тихонько мерцая в лунном свете.

– Оно никуда не денется, – произнёс Громовержец. – А они… они ещё удивят нас. Я в этом уверен.

Смех богов затих, уступив место тихому, мирному гулу Олимпа, готовящегося к ночи. Звёзды перестали падать, небесный свод успокоился, и только лёгкое сияние над Пиреем напоминало о том, что только что здесь произошло чудо – обыкновенное, божественное, смешное чудо спасения, которое герои запомнят надолго, а боги – до следующего утра, когда им снова станет скучно.

А в портовой таверне, куда только что ввалилась шумная компания в измятых хитонах, пахнущих морем и потом, уже несли жареное мясо, разливали вино по глиняным кружкам, и кто-то, кажется, затянул песню – фальшиво, но от души. И в этой песне, как ни странно, слышались не только усталость и облегчение, но и тот самый, неистребимый, чисто человеческий вызов – вызов судьбе, богам и всему миру, который только что посмеялся над ними и отправил домой, как нашкодивших котов.

– За нас! – провозгласил Геракл, поднимая кружку. – За то, что мы… мы всё-таки здесь!

– За нас! – подхватили остальные.

И даже Одиссей, поднося кружку к губам, поймал себя на мысли, что, наверное, это и есть счастье – сидеть в душной таверне, слушать фальшивое пение, жевать жесткое мясо и знать, что завтра будет новый день. А послезавтра – новый план. А послепослезавтра – новое приключение.

Потому что они герои. А герои, как известно, не сдаются. Даже когда над ними смеются боги.

Глава 20. Возвращение, или Героев встречают как… туристов

Глава 20. Возвращение, или Героев встречают как… туристов

Ночь в портовой таверне, куда герои ввалились накануне, пролетела незаметно – сказались усталость, выпитое вино и странное ощущение неподвижности под ногами, к которому организм никак не мог привыкнуть после долгих недель качки. Геракл, впервые за долгое время спавший на нормальной кровати, умудрился проломить ее где-то около полуночи и до утра досыпал на полу, заботливо укрытый циновкой, которую принес хозяин, уже привыкший к тому, что герои – это не только слава, но и регулярный ущерб имуществу. Язон, несмотря на усталость, еще долго ворочался, подсчитывая в уме, сколько могла бы стоить такая таверна, если бы он ее купил и переоборудовал под франшизу Цирцеи. А Одиссей так и не сомкнул глаз – он лежал, глядя в потолок, и пытался понять, почему ощущение триумфа, которое должно было сопровождать возвращение домой, упорно не желало появляться.

Наутро, расплатившись с хозяином (Язон полчаса торговался, доказывая, что «атмосфера общего безумия, в которую мы погрузили ваше заведение», должна идти со скидкой, но хозяин оказался крепким орешком и скидку дал только на разбитую кровать), герои вернулись на «Ностальгию». Корабль стоял у причала, тихо покачиваясь на утренней волне, и вид у него был такой, будто он пережил не одно, а сразу три морских сражения, шторм и нападение морского чудовища – впрочем, так оно почти и было. Матросы уже суетились на палубе, приводя судно в порядок перед официальными процедурами, которые ожидали любого прибывшего в порт Пирея.

Величественные ожидания героев, рисовавшие в их воображении триумфальную встречу с ликующими толпами сограждан, развеялись подобно утреннему туману над Сароникским заливом. Вместо венков из лавра и восторженных од их встретила рутинная суета крупного порта, где появление очередного корабля не вызвало ни малейшего волнения. Мимо сновали грузчики с тюками, торговцы выкрикивали цены на свежую рыбу, где-то ссорились пьяные матросы, и никто – совершенно никто – не обратил внимания на группу людей в измятых хитонах, которые спускались по сходням с таким видом, будто ожидали если не парада, то хотя бы приветственного возгласа.

Первый, кто почтил их своим вниманием, оказался сухощавый мужчина в простом хитоне, с деревянной табличкой в руках и вечной печатью безразличия на лице. За ним выстроилась небольшая группа столь же невыразительных служащих афинской таможенной службы, вооруженных свитками, стилусами и профессиональным умением портить настроение любому, кто имел неосторожность вернуться из путешествия.

– Цели визита? – раздался монотонный вопрос, нарушивший торжественность момента. Таможенник, произнесший эти слова, обладал лицом, на котором профессиональное безразличие достигло степени высокого искусства. – Торговля, дипломатическая миссия, туризм, паломничество к святым местам?

– Мы… мы вернулись, – растерянно произнес Одиссей, совершенно не готовый к такому обороту. – Мы герои. Мы плавали за Золотым руном.

Таможенник поднял на него взгляд, в котором читалась глубочайшая усталость от человеческой самонадеянности.

– За Золотым руном, значит, – повторил он тоном, каким обычно говорят «козу пасли». – И где же оно?

Одиссей открыл рот и закрыл. Геракл за спиной закашлялся. Язон уставился в свои таблички с видом человека, которого внезапно спросили о смысле жизни.

– В процессе, – нашелся наконец Одиссей. – Мы еще в процессе. Это длительная экспедиция.

– Длительная, – таможенник сделал пометку в свитке. – Значит, декларировать нечего? Сокровища заморских земель, магические артефакты, неучтенные пророчества? – он произносил это с такой рутинной интонацией, словно спрашивал о погоде, а его пергаментный свиток, казалось, содержал исчерпывающий перечень всего, что только может существовать в известном мире и за его пределами.

– Есть кое-что, – оживился Язон, выскакивая вперед. – У нас есть уникальный опыт, бренд, узнаваемость, потенциальная франшиза…

– Франшиза не облагается, – отрезал таможенник. – Товар есть?

Язон сник.

Таможенный досмотр «Ностальгии», вместо того чтобы явить миру ожидаемые богатства, выявил весьма специфическую коллекцию предметов, которые с трудом поддавались классификации. Вниманию служащих предстал бесформенный комок металла, в котором с большим трудом можно было узнать корабельный котел, загадочные пятна на палубе, издававшие слабый, но упорный аромат паленого кальмара, и причудливые чертежи, покрывавшие деревянный настил сложными геометрическими узорами, более напоминавшими карту сокровищ, составленную сумасшедшим картографом.

– Это… это стратегический ресурс! – попытался объяснить Язон, указывая на остатки котла. – Мы из него монеты хотели чеканить! «Ностальгические драхмы»! Это могло изменить экономику!

– Не изменило, – констатировал таможенник, делая пометку. – Объект неопознанного назначения. Возможно, предмет кухонной утвари, подвергшийся неспецифическому магическому воздействию. Или современное искусство. Декоративно-прикладное.

– А дыры в парусе? – подключился его помощник, указывая на многочисленные прорехи. – Откуда дыры?

– Тренировочные стрельбы, – гордо заявил Геракл. – Я в чаек целился.

– И часто попадали?

Геракл задумался.

– В чаек – ни разу. В парус – регулярно.

Помощник таможенника что-то записал и покосился на коллегу с выражением «я это не выдумал, я просто записываю».

Его коллега, тем временем, осторожно потрогал одно из геометрических изображений на палубе, после чего поспешно отдернул руку, словно ожидая, что линии засияют или сложатся в пророчество.

– Навигационные схемы? – предположил он неуверенно.

– Лабиринт, – с достоинством поправил Тесей. – Идеальная геометрическая конструкция. К сожалению, незавершенная.

– А это что? – таможенник указал на особенно замысловатую спираль.

– Созвездие Ориона, – вздохнул Тесей. – Было. Пока Геракл не продырявил парус.

– Я же говорю – тренировочные стрельбы! – обиделся Геракл.

Левк, наблюдавший за этой сценой с безопасного расстояния, тронул Меланфа за рукав.

– Меланф… а они что, все это всерьез? Таможенники же сейчас решат, что мы с ума сошли.

Меланф, прислонившись к мачте и методично сворачивая новую самокрутку, даже не поднял головы.

– А мы не сошли? – философски осведомился он. – Мы, Левк, может быть, сошли еще в тот момент, когда согласились плыть с этим составом. Просто сейчас это наконец-то стало заметно окружающим.

Даже видавшие виды таможенники, привыкшие к странным товарам и экзотическим объяснениям, на мгновение замерли в немом созерцании открывшегося им абсурда. Старший инспектор, человек с лицом, выражавшим хроническую усталость от несовершенства мира, скептически поднял одну бровь и сделал еще одну пометку.

– Груз: отсутствует. Состояние судна: требующее ремонта. Экипаж: демонстрирующий признаки длительной изоляции. Рекомендация: пропустить.

Он поставил жирную печать на свитке и, не прощаясь, направился к следующему кораблю, унося с собой непоколебимую веру в то, что даже от героев Эллады нельзя ждать ничего хорошего.

Едва герои миновали таможенный досмотр и ступили на причал, чувствуя себя так, будто только что прошли через врата Аида (но на этот раз без всякого цирюльника), как к ним стремительно приблизилась энергичная молодая женщина, сопровождаемая двумя рабами, готовыми в любой момент начать зарисовывать происходящее. Ее хитон был испещрен чернильными пятнами, в волосах застряло несколько сломанных стилусов, а в глазах горел тот особый огонь, который бывает только у людей, готовых ради сенсации пройти сквозь стены и не заметить этого.

– Корреспондент «Афинского вестника»! – представилась она, и ее голос прозвучал подобно щебетанию предприимчивой птицы, почуявшей добычу. – Эхо плавания докатилось до нас еще неделю назад! Не могли бы вы прокомментировать слухи о вашем круизе в царство Аида? Правда ли, что вы вызывали тень цирюльника вместо великого Ахилла? И на каких основаниях вы выбирали курс, если ваша навигация, по слухам, основывалась исключительно на методе тыка?

Одиссей, собрав всю свою дипломатическую волю в кулак, шагнул вперед и попытался изобразить самую обаятельную из своих улыбок.

– Драгоценная гостья, позвольте внести ясность. Наш диалог с потусторонним миром был глубоко продуманным духовным опытом, а встреча с мастером Никомедом предоставила нам уникальные сведения о бытовых трудностях загробной жизни, которые…

– Бытовых трудностях? – перебила репортерша, и ее глаза засверкали с новой силой, а стилус забегал по свитку с удвоенной скоростью. – То есть вы подтверждаете, что вместо битвы с тенями великих героев вы обсуждали с каким-то цирюльником цены на оливковое масло в Аиде? И что Ахилл теперь ходит на спа-процедуры для своей знаменитой пятки?

– Мы устанавливали межмировые дипломатические отношения! – парировал Одиссей, но в его голосе зазвучали нотки отчаяния.

– А правда ли, – продолжала наступать журналистка, – что знаменитый Геракл провел большую часть плавания в попытках подстрелить чайку, но преуспел лишь в продырявливании собственного паруса? И что спартанец Аякс, вместо того чтобы сражаться с чудовищами, строил матросов в идеальную фалангу для сбора мусора под присмотром разгневанных нимф?

Аякс, услышав это, побагровел и сжал кулаки, но сдержался, вспомнив, что бить журналистов – дурной тон, даже если они этого заслуживают.

– И отдельный вопрос к многоуважаемому Тесею, – репортерша развернулась к нему, и в ее голосе появились медовые нотки. – Правда ли, что вы пытались вычислить идеальную позу для сна по звездам, а когда проиграли соревнование по храпу, объявили, что ваши чертежи на самом деле были картой созвездия Ориона?

Тесей открыл рот, закрыл, снова открыл и не нашел что возразить, потому что все сказанное было чистой правдой.

Рабы-иллюстраторы, не теряя времени, уже заканчивали серию карикатур: Аякс с надутыми щеками изображал ветер, Тесей с циркулем в волосах чертил спираль на глобусе, а Язон пытался взвесить на весах дым от сгоревшего котла, рядом с которым красовалась надпись: «Ностальгическая драхма – обеспечено воздухом!». Отдельный рисунок изображал Геракла, целящегося из лука в чайку, причем стрела уже пробивала парус, а вокруг летели перья.

– Скажите, герой, – репортерша подскочила к Гераклу, пока тот пытался спрятаться за спиной Одиссея, – действительно ли вы считаете, что двадцать чаек могут заменить полноценный обед? И правда ли, что от вашего храпа дрожали мачты, а боги на Олимпе принимали его за раскаты грома?

– Ну… – Геракл мучительно покраснел, – я… я старался не храпеть! Я дыхание задерживал! Почти минуту!

– Фантастика! – репортерша делала пометки с устрашающей скоростью. – «Герой признался, что пытался победить храп волевым усилием! Подробности на следующей странице!»

Она уже убегала, когда Язон опомнился и крикнул вслед:

– А про франшизу написать? Про таверну «У Превращенного Героя»? Мы ищем инвесторов!

– Напишу! – донеслось уже издалека. – В разделе курьезов!

Одиссей, наблюдая эту сцену, с горьковатым юмором осознавал, что некоторые битвы проигрываются еще до того, как успеваешь обнажить меч. А некоторые – уже после того, как меч убран в ножны.

На следующее утро свежий выпуск «Афинского вестника» произвел настоящий фурор на улицах города. Герои, собравшиеся за завтраком в той же портовой таверне (хозяин уже привык и даже вынес им дополнительную лепешку, видимо, в знак солидарности с их публичным унижением), с изумлением рассматривали свиток, где под кричащим заголовком «Герои поневоле: Невероятные приключения авантюристов и олимпийский триумф абсурда» красовались их собственные изображения, исполненные рабами-иллюстраторами с поистине гениальной степенью карикатурного сходства.

– Послушайте, – Тесей прокашлялся и начал читать вслух. – «Наши источники сообщают, что знаменитый Геракл, победитель немейского льва, провел большую часть плавания в попытках подстрелить чайку, но преуспел лишь в продырявливании собственного паруса. По словам очевидцев, его меткость можно сравнить разве что с точностью землетрясения». – Тесей поднял глаза на Геракла. – Здесь еще есть картинка. Очень похожая.

Геракл закрыл лицо руками.

– Читай дальше, – мрачно потребовал Аякс.

– «Спартанец Аякс, известный своей суровостью, на поверку оказался не столько воином, сколько организатором: по имеющимся сведениям, именно он командовал уборкой берега под присмотром разгневанных нимф, построив матросов в идеальную фалангу для сбора мусора. Наш корреспондент предполагает, что это открывает новые перспективы в области применения спартанской дисциплины в коммунальном хозяйстве».

– Я убью ее, – тихо сказал Аякс. – Я найду эту женщину и убью. Медленно.

– Там дальше и про Одиссея, – осторожно заметил Тесей. – «Хитроумный Одиссей, получивший от богов компас, который ведет прямиком в лабиринты, очевидно, был награжден за умение притворяться спящим. Как нам стало известно, именно этот талант принес ему победу в соревновании по храпу, устроенном тремя великими богинями. Приз – золотое яблоко с надписью „Тому, чей сосед по каюте храпит тише всех“ – теперь украшает его дорожный ларец. Соседи Одиссея по каюте, как выяснилось, отсутствовали».

– Это… это не так! – возмутился Одиссей. – У меня просто не было соседа! Я в отдельной каюте плыл!

– Это ничего не меняет, – философски заметил Тесей. – Здесь еще про меня. «Афинский теоретик Тесей, как выяснилось, пытался вывести формулу идеального сна, но потерпел сокрушительное поражение, после чего объявил свои чертежи картой звездного неба. Местные философы уже спорят, считать ли это научным открытием или гениальной мистификацией».

Тесей, к удивлению остальных, не обиделся, а напротив, задумчиво погладил подбородок.

– А ведь в этом что-то есть, – пробормотал он. – «Геометрия неудачи»… Звучит как название для трактата. Надо записать.

– Про меня там есть? – с надеждой спросил Язон.

– Есть, – Тесей пробежал глазами по тексту. – «Предприимчивый Язон, вдохновитель всего плавания, пытался наладить чеканку собственных монет из корабельного котла. Проект „Ностальгическая драхма“ потерпел крах, когда котел был случайно уничтожен в ходе…» тут неразборчиво, кажется, «…в ходе совместных усилий команды по спасению». Но дальше интереснее: «Однако, по нашим сведениям, Язон уже ведет переговоры о продаже прав на историю для постановки в театре Диониса, а также планирует выпуск сувенирных амулетов „от бюрократии Аида“ и наборов „Юный некромант“ с инструкцией для начинающих».

– Это клевета! – возмутился Язон, но как-то неубедительно, потому что именно эти мысли и крутились в его голове с самого утра.

Впрочем, его возмущение улеглось довольно быстро – ровно в тот момент, когда он прикинул, сколько можно заработать на сувенирах, если к ним приложить вырезку из газеты с подтверждением «известности бренда».

В номере, рядом с объявлениями о продаже оливок и найме рабов на виноградники, красовалась карикатура, изображавшая Зевса, который перебрасывает «Ностальгию» через залив, как дети перекидывают камешек по воде. Подпись гласила: «Олимпийские игры: боги развлекаются».

В последующие дни жизнь героев окончательно обрела ту причудливую форму, которую даже видавший виды Одиссей начал подозревать – боги не просто смеялись над ними, они разослали вестников по всем тавернам Афин с подробным отчетом.

Проходя по улицам, они уже не слышали восхищенного шепота – их останавливали прямо посреди дороги, хватали за хитоны и требовали подробностей. Торговки бросали лотки с рыбой, чтобы уточнить, действительно ли Ахилл теперь ходит на массаж пятки. Грузчики забывали про тюки, выясняя, сколько именно драхм Цербер дерет за подпись в ведомости. Старухи на перекрестках норовили плюнуть через плечо и добавить: «А наш-то, афинский, говорят, этого цирюльника чуть не задушил, когда тот про цены на оливковое масло заикнулся».

Аякс мрачнел на глазах. При каждом вопросе про «очередь из нимф» его лицо наливалось такой багровой краснотой, что прохожие шарахались, принимая за солнечный удар. Он сжимал рукоять меча с такой силой, что на коже оставались отпечатки, и только присутствие Одиссея удерживало его от того, чтобы перейти от теории к практике. Особенно доставали дети. Завидев его на рынке, они мигом выстраивались в шеренгу и начинали орать: «Фаланга, стройся! Аякс, командуй!» Один карапуз как-то сунул ему в руку палку и попросил показать, как он строил «этих, из воды». Аякс стоял, багровел и пытался вспомнить все спартанские заповеди о сдержанности сразу.

Тесей, напротив, расцвел. Его теория «геометрии неудачи» вдруг обрела невероятную популярность в философских кругах. Какие-то бородатые личности в обтрепанных хитонах караулили его у выхода из таверны и требовали лекций на тему «как извлечь эстетическое наслаждение из собственного провала». Тесей объяснял, они кивали, записывали, а наутро на рыночной площади появлялись свежие карикатуры, где он сам был изображен с циркулем в волосах и надписью: «Геометр неудачи. Берет натурой».

Геракл пребывал в счастливом недоумении. Он никак не мог взять в толк, почему при его появлении все начинают изображать стрельбу из лука, смешно надувая щеки и закатывая глаза. Особенно его умиляли дети – они приносили ему лепешки и просили показать, «как ты в ту чайку целился». Геракл показывал. Дети визжали. Лепешек становилось больше. Через неделю он уже сам выходил на рынок с луком и требовал, чтобы ему дали пострелять принародно. Афиняне были не против – зрелище обещало быть захватывающим, а парусов поблизости не наблюдалось.

Язон же пребывал в своей родной стихии. Он носился по городу, размахивая табличками, и доказывал всем, что «бренд надо монетизировать, пока боги не передумали». Автографы на черепках (за отдельную плату можно со своим), кусочки «того самого паленого кальмара» (с гарантией, что именно этот кальмар видел Аида собственными щупальцами), амулеты «от бюрократии загробного мира» – он уже сбился со счета, сколько всего можно продать. Особенно его вдохновляла идея «наборов юного некроманта» с инструкцией «Некромантия для чайников».

– Это же золотое дно! – горячился он, размахивая свитком перед носом у Тесея. – Тираж, роялти, переводы на другие языки! Мы обеспечим не только себя, но и детей, которых у нас пока нет!

– А если они не захотят быть некромантами? – осторожно поинтересовался Тесей.

– Это уже их проблемы! Главное – продать!

И вот однажды утром, когда шумная слава вокруг них достигла уже такого накала, что прятаться от любопытных можно было только в трюме «Ностальгии» (что Геракл и делал, когда ему надоедало стрелять в чаек), Одиссей поймал себя на мысли, что пора заняться делом. Настоящим делом. Тем, которое останется после них.

Он принес местному издателю добротную эпическую поэму – со страданиями, битвами, великими свершениями и прочими обязательными атрибутами.

Издатель, пожилой человек с лицом, уставшим от литературы, пробежал глазами первые строки, зевнул, почесал лысину и вернул свиток.

– Скучно, – сказал он коротко. – Это было. Это не цепляет. Вот если бы вы написали правду – про цирюльника, про очередь из нимф, про то, как вы соревновались, кто тише храпит, – тогда другое дело. Народ любит, когда герои ошибаются. Особенно если ошибки смешные.

Одиссей открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Издатель смотрел на него с выражением человека, который только что открыл ему глаза на природу человеческого счастья.

– И знаете что? – добавил издатель, сворачивая свиток и явно входя во вкус. – Название у вас скучное. Надо что-то повеселее. Я даже придумал, пока вы читали. Вот послушайте: «Одиссея-2: Круиз авантюристов, или Как мы не доплыли до руна, но повеселили богов». А? Каково? Это же продастся! Это я вам как профессионал говорю!

Одиссей, который до этого момента пытался сохранять хотя бы остатки царского достоинства, вдруг почувствовал, как внутри закипает что-то очень знакомое. То самое, что обычно заканчивалось либо чьей-то гибелью, либо долгим и мучительным примирением.

– «Круиз авантюристов»? – переспросил он ледяным тоном, от которого у издателя чуть не выпал свиток из рук. – «Не доплыли до руна»? «Повеселили богов»? Вы это мне предлагаете? Мне? Царю Итаки, хитрейшему из царей, герою Троянской войны?

Издатель побледнел. Он явно не ожидал, что простая маркетинговая рекомендация вызовет такую реакцию.

– Я… я просто подумал… – залепетал он, пятясь к стене. – Рынок, знаете ли, требует…

– Рынок? – Одиссей шагнул вперед, и его тень накрыла издателя с головой. – Вы предлагаете мне, чтобы мои подвиги, мои страдания, мои десять лет возвращения домой – чтобы всё это превратили в дешевый балаган с названием, достойным уличного фигляра?

– Но… но это же продастся! – пискнул издатель, вжимаясь в стену.

– Продастся?! – Одиссей уже почти кричал. – Да я скорее этот свиток в море выброшу, чем позволю такое непотребство!

Он схватил со стола свою эпическую поэму, сгреб в охапку и направился к выходу, на ходу бросая через плечо:

– И запомните: я – Одиссей, царь Итаки, сын Лаэрта, правнук самого Гермеса! А не какой-то там… круизный авантюрист!

Дверь хлопнула так, что с полки упала глиняная табличка с рецептами. Издатель еще долго стоял, прижавшись к стене, и только спустя минуту выдохнул:

– Ну и ладно… А название всё равно хорошее…

Одиссей вышел на улицу, прижимая к груди никому не нужный свиток, и побрел сквозь шумную толпу, которая расступалась перед ним ровно настолько, чтобы не дать задуматься в покое. Торговцы выкрикивали цены, где-то спорили философы, дети бегали с деревянными мечами, изображая то ли Геракла, то ли чаек – он уже перестал понимать эту разницу.

Гнев понемногу остывал, уступая место усталости и какому-то новому, странному ощущению. Слова издателя, несмотря на всю их оскорбительность, застряли в голове и никак не желали уходить. «Правда», – сказал он. «Народ любит, когда герои ошибаются». И это дурацкое название, от которого у любого уважающего себя царя должна была случиться медленная и мучительная смерть от стыда…

И вдруг среди этого гомона, посреди рыночной площади, заставленной лотками с рыбой и глиняной посудой, его осенило.

Он остановился так резко, что носильщик с тюком шерсти едва не врезался ему в спину, выругался и пошел дальше, но Одиссей уже ничего не замечал. Мысли крутились в голове с той стремительной ясностью, которая бывает только в момент великих открытий или полного отчаяния – а чаще всего и то и другое сразу.

Издатель был прав. Прав в самом главном – в том, против чего восставало всё его существо. Их истинные приключения никогда не были героическим эпосом в классическом понимании этого слова. Они представляли собой чистейшей воды абсурд, фарс, рожденный на стыке божественных капризов и человеческого несовершенства. Цирюльник вместо Ахилла. Субботник вместо битвы. Соревнование по храпу вместо суда богов. Чайки вместо обеда. Котел вместо монетного двора.

Он вспомнил Никомеда, жалующегося на сквозняки в Аиде. Вспомнил нимф с их педагогическими приемами и Геракла, замотанного в водоросли. Вспомнил, как Аякс строил очередь, а Тесей чертил лабиринт на палубе. Вспомнил Язона с его «ностальгическими драхмами» и Геракла, шепчущего «я не храплю» перед тем, как издать раскатистый рев.

А название… Название пришло само собой – то самое, дурацкое, оскорбительное, недостойное царя, но такое точное, что от него некуда было деться. «Круиз авантюристов. Как мы не доплыли до руна, но повеселили богов».

Он хмыкнул. Потом фыркнул. Потом, к собственному удивлению, расхохотался прямо посреди рыночной площади, пугая прохожих и разгоняя чаек.

– А ведь прав, старый хрен, – пробормотал он сквозь смех. – Прав, хоть и сволочь.

Автор, может, и обидится. Но автор далеко, а книга будет здесь. И потом, это же его жизнь. Его право называть её так, как она того заслуживает. Даже если это название придумал наглый издатель, от которого за версту несет дешевым папирусом.

Он еще постоял среди толпы, пропуская мимо ушей гомон торговцев, и вдруг почувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло от понимания того самого мгновения, когда хаос наконец складывается в узор.

И тут он вспомнил: в таверне, в его вещах, лежит стопка чистых свитков, купленных еще перед отплытием. Целый год провалялись без дела. Пора.

С этой мыслью он развернулся и зашагал обратно в таверну. Быстро, почти бегом, расталкивая локтями зазевавшихся прохожих.

– Эй, царь, куда летишь? – крикнул кто-то вслед.

– За свитком! – бросил Одиссей, не оборачиваясь. – За самым главным свитком в моей жизни!

– Язон, – сказал он, влетая в таверну и подходя к товарищам, которые все еще обсуждали коммерческий потенциал их злоключений. – Ты говорил про права на историю?

– Говорил! – оживился Язон. – Уже нашел покупателя! Один театр готов поставить комедию, представляешь? Комедию! О нас!

– Хорошо, – Одиссей усмехнулся. – Но я напишу сам. Это будет книга. Иронические мемуары. И, думаю, она принесет нам больше славы, чем все наши подвиги вместе взятые.

– Книга? – Язон замер, в его глазах замелькали цифры. – Тираж? Роялти? Переводы на другие языки? Экранизация? Одиссей, это гениально! Но с авторскими правами будем разбираться вместе, договорились?

– Договорились.

Идея Одиссея зажгла в каждом свою искру. Аякс, услышав про «иронические мемуары», вдруг представил, как его будущие статуи будут изображать его не с мечом, а с тем самым дохлым кальмаром, и впервые за долгое время позволил себе усмехнуться. Тесей уже мысленно набрасывал план трактата о «геометрии неудачи», доказывая самому себе, что идеальная линия провала имеет форму спирали и подчиняется строгим математическим законам. Язон лихорадочно прикидывал тиражи, роялти и проценты с продаж, время от времени вскидывая голову и бормоча: «Надо сразу регистрировать торговую марку». А Геракл просто радовался, что теперь у него есть официальный повод каждый день выходить на рынок с луком – дети его обожали, а лепешек стало еще больше.

Перед ними открывался целый океан новых возможностей. Их приключения не закончились – они просто перешли в новое, куда более увлекательное качество, где главным трофеем было не золотое руно, а всеобщая любовь и признание. И разве это не самая завидная судьба для настоящих героев?

Левк, наблюдавший за этой метаморфозой с безопасного расстояния, тронул Меланфа за локоть. Он уже сбился со счета, сколько карикатур на героев появилось на рыночной площади за последнюю неделю, но точно знал, что Меланф сейчас скажет что-то такое, после чего можно будет просто кивнуть и пойти чинить сети.

– Меланф, – шепотом спросил он, – а они… они справятся? Ну, с этой новой жизнью? Со славой, с деньгами, с театрами?

Меланф, сидевший на той же перевернутой бочке, что и весь прошлый год (бочка каким-то чудом приплыла с ними и теперь стояла на причале, словно памятник их безумию, и, кажется, к ней уже начали водить экскурсии), неторопливо затянулся самокруткой и проводил взглядом Геракла, который уже показывал группе детей, как правильно натягивать тетиву, целясь в воображаемую чайку.

– Справятся, – изрек он после долгой паузы. – Они герои. Герои умеют проигрывать с достоинством. И делать из этого деньги. Или книги. Или театральные постановки. Или все сразу. Это у них в крови.

– А как же… ну, настоящее? Подвиги, битвы, слава?

– А это, Левк, и есть настоящее, – Меланф сплюнул в воду. – Слава – она разная бывает. Кто-то в гимнах поет, кто-то в карикатурах рисует. Главное – чтобы не забывали. А этих теперь не забудут. Точно тебе говорю.

Левк посмотрел на героев, которые уже о чем-то оживленно спорили, и подумал, что Меланф, как всегда, прав, несмотря на свой вечный пессимизм.

В тишине своего временного пристанища (хозяин таверны сдал им комнату на втором этаже с видом на море, взяв слово, что Геракл больше не будет ломать мебель) Одиссей развернул перед собой чистый свиток. Руки еще дрожали после быстрой ходьбы, но в голове было удивительно ясно. За окном шумел порт, кричали чайки, пахло смолой и рыбой – пахло жизнью, настоящей, обычной, такой, какой она бывает, когда ты наконец возвращаешься домой. Даже если дом встретил тебя не так, как ты ожидал.

Он обмакнул стилус в чернила и вывел первые строки:

«Одиссея-2: Круиз авантюристов, или Как мы не доплыли до руна, но повеселили богов».

Посвящается Меланфу, который все это предвидел, и Левку, который верил до конца.

Он усмехнулся, перечитал посвящение и добавил чуть ниже мелким почерком:

*P.S. И тому наглому издателю, который придумал название. Хотя морду ему набить все равно хочется. *

И, подумав, приписал совсем уже крошечными буквами:

*P.P.S. Но название хорошее. Зараза. *

Внизу, на причале, Левк вдруг замер и прислушался.

– Меланф, – позвал он. – Ты слышишь? Кажется, Одиссей там… про нас пишет?

Меланф, который уже собрался уходить, остановился, задрал голову к окну, за которым маячил силуэт со стилусом, и хмыкнул.

– Слышу, – буркнул он. – И если он там написал про меня что-то героическое – я ему эту самокрутку в гузно засуну. Я человек скромный.

– А если хорошее?

– Тем более засуну. Неча из меня легенду делать. Я и так легенда. Вон, на бочке сижу – уже достопримечательность.

И он зашагал в сторону таверны, оставив Левка стоять с открытым ртом.

Где-то на Олимпе Зевс, наблюдавший за этой сценой, удовлетворенно кивнул. Гера, заглянув через его плечо, улыбнулась. Даже Афина, обычно сдержанная, позволила себе одобрительный жест.

– Он понял, – произнес Громовержец. – Понял, что настоящая слава не в том, чтобы никогда не ошибаться. А в том, чтобы уметь посмеяться над своими ошибками. Особенно когда над тобой смеются боги.

– Думаешь, у него получится? – спросила Гера.

– Обязательно, – Зевс откинулся на троне. – Он же Одиссей. Хитрейший из царей. Он даже из этого абсурда сделает легенду. И мы будем читать. И смеяться. И снова читать.

Высоко над Афинами, над портом, над маленькой таверной, где сидел человек со стилусом в руке, сияло солнце. Рождалась новая история. История о том, как остаться человеком, даже когда все твои планы идут прахом. История о том, как проиграть с таким достоинством, что это становится победой.

А это, как известно, куда труднее, чем сразить любого монстра.

Эпилог: Нить судьбы, или Что было дальше

Эпилог: Нить судьбы, или Что было дальше

Свитки с мемуарами Одиссея под названием «Одиссея-2: Круиз авантюристов, или Как мы не доплыли до руна, но повеселили богов» разошлись по Элладе с невиданной быстротой, затмив популярность традиционных героических эпосов. Книга, наполненная искрометным абсурдом и тонкой самоиронией, находила живой отклик в сердцах читателей, уставших от беспрестанного восхваления непогрешимых героев.

Тираж произведения достиг таких масштабов, что даже Гомер, чьи поэмы веками считались образцом литературного мастерства, начал получать от издателей деликатные предложения «освежить стиль» и «добавить немного юмора». Афинские книготорговцы сбивались с ног, постоянно заказывая новые партии свитков, а на улицах то и дело можно было услышать, как кто-то цитирует знаменитый пассаж про цирюльника из Аида.

Сам Одиссей превратился в завсегдатая модных литературных салонов, где его советы о том, как эффектно провалить любое предприятие и остаться в истории, пользовались огромным успехом. Собравшиеся с восхищением внимали его рассуждениям о том, что настоящий героизм заключается не в отсутствии неудач, а в умении превращать их в увлекательные истории.

Вдохновленные литературным успехом Одиссея, остальные герои также нашли свое призвание в мирной жизни, превратив былые неудачи в источники дохода.

Геракл открыл в Афинах первое в истории заведение для физического совершенствования под гордым названием «Столпы Геракла». Посетители с восхищением наблюдали, как могучий герой демонстрировал правильную технику подъема каменных гантелей. Однажды тощий юноша, тщетно пытавшийся оторвать от пола самую маленькую гирю, с надеждой посмотрел на Геракла. Тот хохотнул, легко поднял снаряд одной рукой, покрутил над головой – и гиря с жалобным звоном рассыпалась на куски. Юноша замер в ужасе, но Геракл лишь хлопнул его по плечу, отчего юноша чуть не влетел в стену, и изрек: «Не переживай, это входит в программу. Учиться на моих ошибках – отдельный курс. Дорогой, но эффективный».

Тесей неожиданно для себя стал самым востребованным консультантом по лабиринтостроению, превратив свои неудачные навигационные опыты в процветающий бизнес. Его услугами пользовались самые знатные граждане, желавшие обустроить свои винные погреба по последнему слову запутанности. Один из заказчиков как-то пожаловался, что его гости заблудились в погребе и не могут найти выход уже третьи сутки. Тесей, выслушав, довольно улыбнулся и заметил: «Значит, я работаю не зря. Запутанность – мое второе имя. Первое, правда, тоже запутанность, но это уже детали».

Язон наконец-то реализовал свою давнюю мечту, открыв сеть таверн под вывеской «У Превращенного Героя», используя франшизу, любезно предложенную когда-то самой Цирцеей. Как-то, в его таверне посетитель возмутился ценой на фирменное блюдо «Кальмар по-царски». Язон, нимало не смутившись, пояснил: «Этот кальмар, уважаемый, лично видел Аида. Он может подтвердить. Если, конечно, заговорит, но он пока в шоке от экскурсии. Так что цена абсолютно справедливая». Посетитель, подумав, заказал два, а потом, поколебавшись, спросил: «А скидку за опт дадите?» Язон, прикинув что-то в уме, ответил: «Только сегодня и только для вас – два по цене трех. Кальмар же не резиновый».

Аякс обнаружил, что его легендарная сила и ярость могут находить вполне мирное применение на площадках для игры в боулинг. Его метание каменных шаров приводило в восторг зрителей и в отчаяние соперников. Во время состязаний его противник, глядя, как Аякс одним броском разносит все кегли в щепки, взмолился о пощаде. Аякс, поправив хитон, мрачно изрек: «В Спарте пощады не просят. Там либо страйк, либо смерть». После матча к нему подошел маленький мальчик и робко попросил автограф прямо на его игровом шаре. Аякс расписался и, протягивая шар обратно, мрачно добавил: «Этим шаром я выбил триста очков. Береги».

Но даже слава и богатство не могли подарить героям спокойный сон. В своих удобных постелях, под мирный шепот афинской ночи, они снова и снова переживали самые нелепые моменты своих странствий. Им снились кошмары, сотканные из воспоминаний о тех временах, когда они балансировали между абсурдом и гибелью.

Чаще других такое случалось с Одиссеем. Едва он закрывал глаза, как в ушах раздавался знакомый до боли звук – оглушительный храп Геракла, который был громче рева Сциллы и Харибды вместе взятых. Он просыпался в холодном поту, с бешено колотившимся сердцем, и лишь постепенно понимал, что находится в безопасности своего дома.

Однажды, вскочив посреди ночи с криком «Геракл, прекрати!», он услышал из соседней комнаты спокойный голос Пенелопы: «Одиссей, ты опять. Это был ветер. Спи». Он лег, но сон не шел. Он смотрел на пустую половину кровати – Пенелопа давно спала отдельно, потому что за годы его странствий привыкла к тишине, – и думал о том, что даже дома, в безопасности, храп остался с ним. В воспоминаниях.

И тогда, сидя на краю кровати, Одиссей с горькой усмешкой осознавал простую истину. Самым страшным чудовищем в его странствиях оказался не Циклоп, не Сцилла и не Харибда. Им стал его собственный сосед по каюте, чей храп навсегда остался в памяти как звуковой символ всех их нелепых и опасных приключений. Этот храп был страшнее любого божественного гнева – от него просто не было спасения.

В порту Пирея, на том самом причале, где все еще стояла знаменитая бочка Меланфа, двое старых знакомых неторопливо вели беседу. Левк, перебиравший снасти, смотрел на заходящее солнце и философствовал:

– Меланф, а ведь они... они справились. Стали знаменитыми, богатыми. Книжки пишут, таверны открывают, в эти... как их... боулинг играют. А мы?

Меланф, сидевший на бочке с неизменной самокруткой, даже не шелохнулся.

– А мы, Левк, будем сидеть на этой бочке и смотреть. И иногда комментировать. Это наша работа.

Левк задумался, потом вдруг оживился:

– А знаешь... а мне понравилось. Наверное, я стану трэвел-блогером. Буду записывать, куда мы плавали, что видели, с кем встречались. Люди такое любят. Особенно если про цирюльника и спа-процедуры Ахилла.

Меланф медленно повернул голову и посмотрел на него с выражением глубочайшей усталости.

– Трэвел... кто?

– Блогер. Ну, который пишет о путешествиях. Только коротко и с картинками.

– С картинками, – эхом повторил Меланф. – И куда ты собрался путешествовать? До портовой таверны и обратно?

Проходивший мимо матрос, услышав их разговор, хмыкнул и бросил через плечо: – Трэвел-блогер? Это который даром ездит и потом жалуется?

Левк обиженно обернулся: – И у этого один только негатив! Я не буду жаловаться! Я буду восхищаться!

Меланф затянулся, выпустил струйку дыма и философски заметил: – Одно другого не исключает.

Они замолчали, глядя, как солнце медленно опускается в море, окрашивая воду в цвета старого вина и свежих воспоминаний.

За окнами Итаки давно сгустились сумерки, окрашивая безмятежное, подмигивающее огнями море в цветы спелого винограда, но Одиссей, восседающий на своем резном троне, не велел зажигать факелов. Он наслаждался этим сгущающимся мраком, в котором знакомые очертания зала теряли свою определенность и напоминали скорее декорации к некоему забытому спектаклю. Та же зыбкая, сияющая в пылинках тишина, что и в начале нашей истории, вновь окутала его, но на сей раз она не была ни страшной, ни удушающей – она была заслуженной, подобно глубокому вдоху после долгого и утомительного монолога.

Он поймал себя на мысли, что впервые за много лет ему не хочется никуда плыть. Ни на край света, ни в новое приключение, ни даже просто к соседнему острову. Здесь, на этом троне, который когда-то казался ему клеткой, теперь было уютно.

На коленях у него лежала груда исписанных его собственной рукой листов, пахнущих свежими чернилами, потом и соленым ветром. Его пальцы, помнившие и веревки парусов, и рукоять меча, с непривычной нежностью перебирали шероховатые края папируса. Он только что дописал последнюю фразу своего собственного труда.

Великое плавание, затеянное от скуки и божественного хмеля, завершилось. Оно не было усыпано лаврами в привычном, гомеровском понимании. Их приключение оказалось иным. Это была хроника того, как легенды пытаются жить друг с другом в замкнутом пространстве корабля. Как Геракл, едва получив должность интенданта, умудрился за один вечер оставить команду без припасов, как Язон торговал обломками стрел, выдавая их за реликвии, как Тесей чертил лабиринты на палубе, а Аякс строил матросов в фалангу, чтобы собирать мусор. Как они вызывали не того призрака, как убирали берег под присмотром нимф и как соревновались, кто тише храпит.

Одиссей откинулся на спинку трона, и на сей раз резные нимфы и тритоны не впились в него с прежней яростью. Возможно, дерево привыкло к его форме, а возможно, он сам нашел то единственное положение, в котором монумент собственному величию становился хоть сколь-нибудь удобным. Он поймал свое отражение в том же отполированном щите – усталые глаза теперь светились спокойной усмешкой, а у рта залегли не морщины утомления, а следы частого и искреннего смеха.

Он подумал о том, что их «реалити-хроника» не нуждается в громких титулах и пафосных описаниях подвигов. Она была историей о том, как великие мужи Эллады, устав от собственного величия, заново учились быть просто командой. Командой, которая, без сомнения, в случае реальной угрозы обратила бы в прах любого врага, но которая по собственной воле предпочла обращать в прах лишь массивные столы да собственные амбиции.

Дверь в зал скрипнула, и на пороге возникла Пенелопа. Ее взгляд скользнул по разбросанным на полу свиткам, по пустой амфоре из-под дара Диониса, стоявшей в углу в качестве почетного трофея, и, наконец, остановился на муже.

– Закончил? – спросила она просто.

– Закончил, – кивнул Одиссей. – И знаешь, самое удивительное? Гомеру, пожалуй, и не надо было ничего приукрашивать. Самая великая хитрость оказалась не в том, чтобы обмануть циклопа или проскользнуть мимо Сциллы. Она в том, чтобы найти способ не скучать в собственном доме, окруженном безмятежным морем.

Пенелопа улыбнулась, и в ее улыбке было понимание, ради которого, если вдуматься, и затевались все великие возвращения.

– В таком случае, – сказала она, подходя ближе и беря один из свитков, – может, наконец подвинешься с этого концептуального центра? Я хочу посмотреть, как новый ковер будет смотреться на фоне твоих свеженаписанных мемуаров. Должна же я создать правильную атмосферу для появления новой легенды.

Одиссей с готовностью совершил то самое сложное движение бедрами, сдвинув трон, и посмотрел на жену, разворачивающую свиток. И понял, что бесконечные многоточия быта, следующие за финальной точкой великого путешествия, – это и есть самое настоящее, самое долгожданное и самое насыщенное приключение.

Великое плавание затевалось от скуки и божественного хмеля, а закончилось... да ничем оно не закончилось. Просто перешло в новую форму. Как и положено настоящим приключениям, которые никогда не заканчиваются...