Одинокий призрак. Привязан к недвижимости

Глава 1

Дом стоил подозрительно дёшево. Если бы за такие деньги мне предложили мужчину, я первым делом проверила бы, дышит ли он. С недвижимостью всё оказалось сложнее: дышала она вполне отчётливо. Из щели под дверью тянуло холодом, на втором этаже вздувалась занавеска, а водосточная труба сипела так, словно поместье три дня провело на ярмарке и теперь раскаивалось.

— Прекрасная вентиляция, — сказал господин Лист, тревожно проследив за моим взглядом.

— Сквозная. Вместе с крышей. — Я сощурилась на провал в черепице.

— Естественное освещение верхних помещений, — уточнил он с натянутой улыбкой.

Я запрокинула голову. Над краем черепицы торчила ветка рябины. Дерево росло прямо из желоба и уже успело обзавестись ягодами. Вопрос, кто здесь приживётся лучше, ведьма или рябина, пока решался не в мою пользу.

За спиной скрипнуло колесо. Извозчик переставил мой сундук под железную ограду и покосился на фасад. На козлах у него висел медный дорожный огонёк; крошечная саламандра внутри перебиралась с одной угольной крошки на другую. Даже она вытянула шею, поглядела на дом и спряталась под золу.

— Может, подождать? — спросил извозчик, придерживая вожжи и не торопясь залезать на козлы.

От этих трёх слов у меня неприятно сжалось горло. На съёмных квартирах мне обычно предлагали поторопиться.

— Не нужно. Спасибо.

Он уехал, и последние колёса, которым я могла заплатить, застучали вниз по улице. Остались сундук, корзина, мешок сушёных трав и господин Лист с улыбкой человека, который мысленно тоже уже сидит на козлах.

Поместье стояло на окраине городка, за булочной, красильней и часовней дорожного святого. Утром мимо ворот шли на рынок, вечером возвращались с покупками. Это я проверила заранее. Ведьме, задумавшей открыть лавку зелий, полезно знать, где ходят люди с мозолями, бессонницей и свободной мелочью. Из окна будущей лавки виднелась булочная. Для начала самостоятельной жизни соседство было почти неприлично заманчивым.

— Сад входит в стоимость? — уточнила я, стараясь не выдать, как много для меня значит ответ.

— Безусловно. Как и хозяйственные постройки. — Господин Лист охотно расправил плечи.

— Те, которые ещё стоят, или те, которые уже лежат? — Я кивнула на покосившуюся крышу.

— Все, госпожа Вей. Мы ничего от вас не скрываем.

Он сказал это, отступая от ворот: сверху медленно спускался каменный завиток. Я успела придержать его заклинанием. Завиток дрогнул в воздухе, уронил мне на рукав известковую пыль и остался висеть. Господин Лист с уважением посмотрел на мою руку.

— Способному человеку здесь открываются замечательные возможности.

— Неспособному, полагаю, череп.

Пришлось опустить украшение в лопухи. Магия послушалась не сразу. После дороги пальцы покалывало, а желудок давно требовал, чтобы силы тратили на поиск пирога, а не на спасение чужого лба. Впрочем, лоб пока был нужен: при нём находились ключи.

У крыльца сидел чёрный кот. Крупный, гладкий, с надорванным ухом и безупречным выражением лица. Он посмотрел на меня, затем на сундук, после чего повернулся спиной. Так принимают родственников, приехавших без предупреждения, но с продовольствием.

— Животное прежних жильцов? — спросила я.

Господин Лист вдруг увлёкся замком.

— Очаровательная ковка. Обратите внимание на петли.

— Я спросила про жильцов. — Я выпрямилась, уже не глядя на кота.

— Кот, вероятно, приходит из соседних домов. Они ведь свободолюбивы. Коты. — Ключ царапнул замочную скважину.

— А жильцы? — Я не дала ему спрятаться за дверью.

Ключ наконец повернулся. Господин Лист потянул дверь, и она издала такой звук, что мы оба замолчали. Кот, единственный не заинтересованный в поддержании беседы, проскользнул внутрь.

В прихожей пахло сырым деревом, камнем и давней золой. Свет из открытой двери лежал на полу длинным прямоугольником; в нём виднелись следы кошачьих лап. Широкая лестница поднималась к площадке второго этажа. Её перила были вытерты множеством ладоней, и почему-то именно это оказалось хуже всего. Я легко выдержала бы плесень. Чужое когда-то счастливое утро, проступившее из потемневшего дерева, выдержать было труднее.

Я провела пальцем по перилам. Пыль собралась мягким серым валиком.

Здесь кто-то спускался завтракать. Торопился, забывал платок, сердился на погоду. Я тоже хотела вечером поворачивать свой ключ и никому не объяснять, почему от меня пахнет полынью.

— Парадная гостиная, — объявил господин Лист, открывая дверь справа. — При желании здесь получится чудесный музыкальный салон.

— Лавка. — Я остановилась, уже представляя здесь прилавок.

— Разумеется. С известной долей воображения. — Он оглядел пустую комнату с вежливым сомнением.

— Вон там прилавок. У окна полки. Дверь на улицу пробивать не придётся, вход достаточно широкий.

Я говорила осторожно, будто громкий голос мог спугнуть то, что уже видела: прозрачные пузырьки в полосе солнца, медные весы, чистую скатерть на столике для консультаций. Стекло за окном было мутным, но само окно уцелело. Под белёной стеной шли сухие доски, потолок держался ровно. По сравнению с комнатой над прачечной, где я варила последние заказы, это была роскошь. Здесь пар от котла хотя бы не смешивался с запахом чужих подштанников.

— Вы намерены принимать посетителей? — Господин Лист задержался у двери, словно уже жалел, что открыл её.

— Для этого и покупаю дом. — От вопроса я насторожилась.

— И ночевать здесь?

Я повернулась.

— Обычно покупатели домов этим грешат.

Он достал платок и промокнул верхнюю губу. День был прохладный.

— Просто площадь значительная для одной молодой женщины. — Он сложил влажный платок так старательно, будто от этого зависела убедительность довода.

— Наверху буду жить. Лишние комнаты сдам. Во флигеле, когда приведу его в порядок, устрою сушильню. — Я расправила плечи.

Слово «когда» прозвучало уверенно. В моих расчётах оно стояло почти в каждой строке и заменяло неизвестную сумму денег.

Прежде чем строить дальнейшие планы, я присела у стены и приложила ладонь к полу. От каменного основания отозвалось ровное слабое тепло. В детстве я любила так слушать печь; позже научилась различать в камне трещины. Здесь фундамент был хорошим. Запущенным, холодным по краям, но прочным. Дом предстояло долго лечить, однако он по крайней мере не собирался сложиться мне на голову этой ночью. Я поднялась и отряхнула ладони.

— Что-нибудь обнаружили? — слишком живо поинтересовался господин Лист.

— Основание для покупки.

— Рад, что вы оценили! — Он улыбнулся с неожиданным облегчением.

— Ещё бы. Обычно основание у ваших коллег бывает только для повышения цены. — Я улыбнулась, не отводя глаз.

Мы прошли на кухню. Кирпичная плита оказалась целой, водяной насос отвечал скрипом, зато после нескольких движений выдал струю ледяной воды. Я поднесла к ней ладонь, шепнула проверку и дождалась ровного голубого свечения. Пить можно. Господин Лист сразу сообщил, что чистейший источник представляет собой исключительное преимущество. О том, что из трубы сперва выпал паук, мы оба решили умолчать. Паук тоже претензий не предъявил.

— Так почему уехали прежние жильцы? — Я перекрыла воду, чтобы не пропустить ответ за шумом.

— У каждого свои обстоятельства, госпожа Вей. — Он уже развязывал тесёмки папки, избегая моего взгляда.

— Понимаю. У моих обстоятельств пока есть адрес. Надеюсь приобрести другой. — Я заставила себя улыбнуться.

— Вы совершенно правильно решили вложиться в собственность. Особенно сейчас, когда на рынке такую редкость буквально вырывают из рук.

Он говорил быстро, складывая документы на кухонном столе. Край стола просел. Господин Лист ловко подложил под него папку, словно прежде уже репетировал этот номер.

— Если дом вырывают, почему вы готовы отдать его мне за эти деньги? — Я придержала край папки.

— Продавец заинтересован в скорейшем завершении сделки. — Господин Лист замер, не убирая пальцев с папки.

— А вы? — Я выдержала его взгляд.

— В удовлетворении обеих сторон.

Он посмотрел на карманные часы. Я посмотрела на него. Из-под стола высунулся кот и посмотрел на мою корзину. Из нас троих только один не пытался выдать личную выгоду за что-то возвышенное.

Следовало уйти. Разум изложил это коротко, без юридических тонкостей. Следовало забрать сундук, найти дешёвую комнату и ещё несколько лет откладывать медяки в банку из-под мази. Потом новую комнату, новую банку. Я знала все благоразумные доводы. Последние три зимы они спали со мной под одним одеялом и совершенно не грели.

— Я прочитаю, — сказала я, отодвигая предложенное перо.

— Конечно. Только прошу учесть, что регистрационная печать действует до заката. — Он потянулся к часам, но на этот раз сдержался.

— Значит, солнцу придётся проявить терпение. — Я недоверчиво поднесла лист к свету.

Я читала медленно. Проверила имя продавца, границы участка, уплаченные сборы. Провела ногтем по удостоверяющей печати: та нагрелась и показала герб городской палаты. Подлинная. Полезное свойство ведьминского дара: даже на краю глупости можно удостовериться, что глупость оформлена надлежащим образом.

В договоре перечислялись комнаты, надворные строения, колодец и имущество согласно описи. Мне переходили ключи, ответственность за ремонт и невероятное количество окон. Обременений не значилось. Незаметных чернил тоже: лист оставался белым под просвечивающим заклятием. Господин Лист всё это время молчал с таким усилием, что я почти слышала, как он сжимает зубы.

Мой наставник однажды сказал, что хорошую ведьму кормят руки. Я тогда обрадовалась: руки у меня были. Впоследствии выяснилось, что к ним прилагаются плата за помещение, разрешение на торговлю и соседи, которым пахнет даже от запечатанных склянок. Мази хвалили, за каплями возвращались, но заработок уходил владельцам четырёх стен. Я представляла, как приколочу у своего входа дощечку с часами работы, и этот простой образ перевешивал возражения.

Деньги я отсчитала сама. Монеты легли на стол несколькими короткими столбиками. В последнем не хватало одной, и я достала её из зашитого уголка кошелька. Берегла на случай настоящей беды. Видимо, у беды имелись лестница и земельный участок.

Оставалась медная пуговица. Я перевернула кошелёк, и она звякнула о ладонь.

— Дорогая вещица, — заметил господин Лист, неловко задержав взгляд на моей пустой ладони.

— Очень. Больше таких сбережений у меня нет. — Я неловко спрятала пуговицу.

На миг его улыбка поблекла. Мне захотелось спросить ещё раз, но тут ветер шевельнул сухие стебли за окном, и кухня наполнилась слабым запахом мяты. Дикой, живучей. Она росла вдоль стены без всякой помощи, точно заранее предлагала мне первый товар.

Я подписала договор.

Перо оставило на бумаге моё имя: Мира Вей. Без помарок, хотя рука дрожала. Господин Лист приложил печать, собрал деньги и только тогда выдохнул. Тяжёлый ключ лёг мне на ладонь, продавив кожу. Я сжала его, чтобы не заметил, как сильно мне хочется улыбаться.

Он ушёл так стремительно, что забыл попрощаться с садом, который ещё недавно называл жемчужиной владения. У ворот оглянулся, приподнял шляпу и прибавил шагу. Я проводила его взглядом. Потом вернулась к сундуку.

— Ну, — сказала я коту, присев у сундука, — поздравляю. Теперь у тебя есть ведьма.

Кот чихнул.

Втаскивать сундук пришлось волоком. Подъёмное заклинание после сделки не давалось: то ли силы кончились, то ли магия уважала моё право немедленно пожалеть о приобретении. Я упёрлась плечом, задрала подол зелёного платья и наконец перевалила сундук через порог. Кот наблюдал сверху, с лестницы. Предлагать помощь ему и в голову не пришло.

Первым делом я поставила чайник. В доме могло не оказаться пригодной кровати, но отказываться от чая по такому поводу было бы малодушием. Для огня хватило сухих щепок и искры с пальца. Я посидела перед плитой, пока пламя перестало вздрагивать, а потом развернула хлеб и остаток сыра. Кот возник рядом с удивительной точностью.

— Это мой ужин. — Я прикрыла сыр ладонью.

Он сел.

— Я заплатила за него. — Сказав это с обидной серьёзностью, я сама смутилась.

Он неторопливо облизнулся.

— У тебя есть мыши. — Я кивнула в угол, слабо надеясь договориться.

Кот поглядел в тёмный угол кухни. Пришлось признать, что рекомендация звучала сомнительно и для меня самой. Я отломила кусочек сыра, положила на блюдце и подвинула гостю. Он понюхал, съел и потёрся щекой о моё колено. Грубый подкуп оказался необыкновенно действенным. Мне сразу стало легче.

С чаем я обошла первый этаж. Не из любопытства: нужно было понять, где провести ночь, если лестница не выдержит. В передней нашёлся крепкий стул, в гостиной длинный диван под холстиной. Приподняв её, я чихнула так громко, что кот ушёл в другую комнату. Диван отпал. Зато лестница под моими осторожными шагами только скрипела. Без энтузиазма, но держала.

Наверху я выбрала маленькую спальню с окном в сад. В большой было холодно даже в дверях, а здесь вечернее солнце ещё лежало на вытертом ковре. На кровати под покрывалом сохранился сухой тюфяк. Я проверила, нет ли в нём клопов, выбила пыль у открытого окна и застелила своей простынёй. Получилось криво. Я расправила угол, отступила и вдруг обнаружила, что стою с простынёй в руке и плачу.

Тихо, совсем некстати. На щеках оставались мокрые дорожки, пальцы вцепились в ткань. Я давно хотела дом, но в своих представлениях всегда входила в него бодрой, нарядной и с полным кошельком. На деле у меня болела поясница, в волосах застряла паутина, а завтрашний обед зависел от того, удастся ли продать запас мази. Дом оказался настоящим. И страх за него тоже.

В последний переезд хозяйка просила вымыть за собой пол. Я вымыла и сидела на сундуке, ожидая повозку. Мокрые доски уже принадлежали следующей квартирантке. Здесь можно было промахнуться гвоздём, повесить полку слишком низко. Никто не постучит утром с сообщением, что приехала племянница и мне пора съезжать. Я осторожно провела ладонью по постели.

Я вытерла лицо рукавом. Не стоило разводить сырость там, где с ней и без меня прекрасно справлялись.

Пока темнело, я разобрала корзину. Банки с травами выстроились на подоконнике. Котёл занял угол кухни, весы я оставила на столе в будущей лавке. Последней достала жестяную коробку с иголками и нитками. Когда-то мать складывала туда засахаренные фиалки. Запах давно выветрился, но я каждый раз открывала крышку осторожно, будто несколько ещё могли остаться.

Коробку поставила у кровати. Рядом положила договор, ключ и маленький нож для кореньев. Тем же ножом я днём обрезала бечёвку на корзине и неловко задела большой палец. Получился набор человека, который надеется на лучшее, но умеет чистить пастернак. Я расчесала длинные рыжеватые волосы, вытащила из них сухой лист и заплела косу. В треснувшем зеркале отражалась уставшая женщина с красным носом. Она посмотрела на меня с укоризной.

— Завтра, — сказала я ей, устало опуская расчёску. — Всё остальное завтра.

Внизу осталась кружка. Я взяла ключ и вернулась за ней, заодно умылась над тазом и посмотрела, как вода становится серой. Из щётки удалось вытряхнуть столько пыли, что хватило бы на маленькую отдельную собственность. Потом я промыла порез на большом пальце и смазала его остатком заживляющего бальзама. В лавке такой пузырёк стоил три медяка. Я соскребла с пробки последнюю каплю, хотя экономить на собственных руках было глупо. Пустую склянку вымыла, поставила сушиться: завтра снова пригодится. Снаружи пахло мокрой землёй; начинался дождь.

Перед сном оставалось проверить замки. Я прошла в переднюю с огоньком над ладонью, заперла входную дверь и немного постояла, прижавшись к ней спиной. Снаружи звякнул колокольчик позднего разносчика. За стенами продолжался обычный вечер: кто-то покупал горячие каштаны, кто-то возвращался к накрытому столу. Я впервые не чувствовала себя человеком, задержавшимся снаружи.

Кот прошёл мимо и остановился на нижней ступеньке. Пришлось идти за ним. Вернувшись наверх, я положила ключ на коробку с нитками. В спальне он немедленно занял середину одеяла, сделал несколько хозяйственных движений лапами и лёг. Я осторожно устроилась с краю. Моего права собственности хватило на половину подушки.

Сон пришёл почти сразу. Я успела подумать, что утром надо вымыть окно в лавке, и провалилась в тёплую тяжесть, где ещё пахло хлебом и ничего не нужно было решать.

Проснулась я от холода.

Не от сквозняка: он хотя бы двигался. Этот холод стоял у кровати плотной неподвижной стеной. Я открыла глаза и сперва увидела серебряный узор на тёмном камзоле. Потом длинные пальцы, белый манжет и мужское плечо. Выше плеча никого не было.

Голова находилась под мышкой.

Я лежала совершенно неподвижно. Сердце ударило куда-то в горло и осталось там. В темноте проступало лицо: тёмные волосы, прямой нос, красивый упрямый рот. Нелепая мысль о красоте мелькнула раньше ужаса, и я с запоздалым негодованием отметила, насколько неразборчив мой мозг в выборе обстоятельств.

Сквозь незнакомца просвечивал край шкафа. Ни крови, ни раны. Только бледное мерцание у пустого воротника и голова, которую он держал так непринуждённо, словно снятую шляпу.

Кот поднял голову, посмотрел на него и снова улёгся. Значит, хотя бы кому-то здесь объяснили условия проживания.

Ведьмам положено знать, что делать в подобных случаях. У меня был конспект, аккуратно переписанный с доски. Сейчас я могла вспомнить только пятно от вишнёвого варенья на полях. Кажется, оно закрывало как раз ту часть, где объяснялось, как сохранить спокойствие при встрече.

— Вы меня видите? — спросил мужчина.

Голос оказался низким, холодным и возмутительно вежливым. Я попыталась вдохнуть. Воздух проходил плохо. Под одеялом свело пальцы ног; одной рукой я стиснула простыню, другой нащупала край договора. Бумага зашуршала, и этот обыкновенный звук немного помог. У меня были печать, ключ и право хотя бы сначала задать вопрос.

Крик никуда не делся. Он стоял за зубами, большой и готовый. Но рядом с ним вдруг оказалась память о пустом кошельке, о сундуке у ворот и о кровати, которую я застелила для себя. Я сглотнула, приподнялась на локте и посмотрела прямо в глаза под мышкой.

— Простите, а где в договоре указаны расходы на ваше содержание?

Глава 2

Голова под мышкой медленно повернулась. Я до боли прикусила щёку: оказалось, одно дело заметить у покойника красивый рот, и совсем другое — увидеть, как он открывается отдельно от остального мужчины.

— На моё содержание? — переспросил он.

— Отопление, освещение, мелкий ремонт. Не знаю, что именно вам требуется. Коробка для головы, например.

Последнее я произнесла почти беззвучно. Воздуха всё ещё не хватало, зато язык, обнаружив отсутствие надзора, принялся самостоятельно устраивать мне неприятности. Я сидела перед неизвестным мертвецом в ночной рубашке и прижимала к груди бумагу. Самая дорогая покупка в моей жизни явно не предусматривала права на спокойный сон.

— Вы немедленно покинете этот дом. — Он навис надо мной.

— Сейчас? — Я сильнее прижала бумагу к груди.

— Разумеется.

Я посмотрела на окно. По стеклу полз дождь, за ним чернел сад. Дальше были ворота, улица и город, где ни в одном окне не горел свет для меня. Страх послушно представил, как я бегу туда босиком. Потом представил сундук, который придётся тащить следом. На сундуке его воображение заметно утомилось.

— Поставьте голову на место, — попросила я. — Мне трудно возражать человеку, которому приходится смотреть в подмышку.

Мужчина выпрямился. Бледное мерцание дрогнуло, и голова оказалась над воротником, без неприятных подробностей. Теперь он выглядел почти живым: высокий, тёмноволосый, в старомодном камзоле, с выражением лица, которое прекрасно сохранилось бы и без прочего тела. Так смотрят на прислугу, разбившую любимую чашку. Я ещё ничего не разбила, но настроение уже появилось.

— Вы разговариваете с лордом.

— А вы с женщиной, которую разбудили. Не уверена, чьи обстоятельства тяжелее. — Я подтянула одеяло, досадуя на дрожь в руках.

— Я не намерен выслушивать дерзости в собственном доме.

Я развернула купчую. Печать холодила ладонь, пальцы дрожали; пришлось ухватить лист обеими руками, чтобы шорох не испортил впечатления. Кот приоткрыл глаз. Мне захотелось взять его на колени, прижать к себе что-нибудь тёплое и бесспорно настоящее. Но он лежал слишком близко к призраку, а тянуться туда я пока не решалась.

— Дом куплен сегодня. Имя покупательницы — Мира Вей. Вот удостоверение городской палаты.

Лорд склонился, прочёл и помрачнел. Это было утешительно: подделка наверняка доставила бы ему удовольствие.

— Эту бумагу можете выбросить, — сказал он, отстранившись от купчей.

— После ваших доводов она кажется мне только ценнее. — Я убрала лист от него, всё ещё опасаясь, что он попробует отнять его.

— Моего согласия никто не спрашивал. — Он стиснул зубы.

— Покойные собственники в сделке не участвовали. Вероятно, господин Лист затруднился с доставкой приглашений. — Усмешка далась с трудом.

— Вы считаете это смешным?

Нет. Смешного было мало в том, что я наконец заплатила за собственный порог, а меня уже выставляли за него. Однако сказать правду означало показать ему место, куда следовало надавить. Я спрятала купчую под подушку и нашарила ногами туфли.

— Я считаю это оплаченным. До последней монеты.

Он задержал взгляд на моей руке. Я разжала пальцы: на ладони остались четыре белых полумесяца.

— Деньги не дают вам права распоряжаться здесь. — Он поспешно отвёл взгляд от моей ладони.

— Тогда очень странно, что их за это берут. — Я растёрла онемевшую ладонь под одеялом.

— Женщина, вы не понимаете своего положения. — Нетерпение прорезалось в его голосе.

— Мира. — Я подняла на него глаза. — Можете не признавать купчую, но обращаться ко мне будете по имени.

Он посмотрел на меня так, будто фамильный сервиз потребовал отдельного места за столом. Прежде я наверняка уступила бы. Перед хорошим камзолом трудно отстаивать дешёвую рубашку. Но рубашка была моя, и в кровать я ложилась с законным намерением дожить в ней до утра.

Я поднялась, сразу пожалев: колени ненадёжно подогнулись. Пришлось сделать вид, будто поправляю одеяло. Шаль нашлась на стуле, пахла дорожной пылью и полынью. Закутавшись, я почувствовала себя чуть приличнее защищённой, хотя против покойника шерстью обычно не вооружаются.

— Убирайтесь, — сказал он уже без светской вежливости.

— Отойдите от кровати. — Я упёрлась пятками в пол.

— Простите? — Он оторопел.

— Я услышала ваше требование. Теперь вы услышали моё.

Он не двинулся. Сквозь серебряное шитьё на его груди виднелась ручка шкафа. Я смотрела на неё, стараясь дышать ровно. Ручка была обыкновенная, латунная, с одним недостающим винтом. Если смотреть достаточно долго, можно было почти поверить, что передо мной всего лишь ещё одна неисправность. Очень представительная, дурно воспитанная неисправность.

— Вы уйдёте сами, — произнёс лорд, медленно наклоняя голову. — До рассвета.

— Тогда поторопитесь. Мне утром работать.

Он исчез так внезапно, что я отступила и села на кровать. Воздух согрелся не сразу. Я прижала ладонь ко рту, переждала несколько жалких, мелких вдохов и только потом позволила себе убрать руку. Кот потянулся, упёрся лапами мне в бок и вернул себе одеяло. Моё первое сражение за дом закончилось временной уступкой постельного имущества.

Я ещё не успела раздеться, когда за дверью загремело.

Звук шёл с лестницы: железный, протяжный, с таким скрежетом, будто по ступеням тащили все совершённые в доме грехи. Среди них явно имелось пренебрежение смазкой. Под дверью протянулся голубоватый свет. Я замерла, сжимая край шали, и некоторое время слушала, как здравый смысл вежливо предлагает пересмотреть решение о покупке.

Потом скрежет повторился. На этот раз длиннее.

— Если вы пытаете риелтора, — крикнула я, — продолжайте. В остальных случаях прошу потише.

Ответом стал особенно выразительный лязг. Я взяла свечу, зажгла фитиль с третьей попытки и вышла. Огонёк дрожал; я предпочитала считать, что виноват сквозняк.

Над лестницей висел лорд. У его ног извивалась тонкая железная цепь, снятая с подвесной лампы: сам пыльный колпак лежал на площадке. Призрак протягивал звенья сквозь латунное направляющее кольцо у перил. Кольцо визжало, цепь билась о дерево, а тень от неё плясала по стене огромной чёрной змеёй. Способность подать небольшое имущество в выгодном освещении у моего соседа определённо имелась.

— Впечатляет, — сказала я, не приближаясь.

Он чуть приподнял подбородок.

— Вы начинаете понимать?

— Да. Здесь действительно давно никто не занимался хозяйством.

Я спустилась на кухню. Лорд переместился следом, сохраняя высоту и неодобрение. Мне не нравилось поворачиваться к нему спиной. Между лопатками чесалось, словно там кто-то держал остриё, и я дважды оглянулась под предлогом поиска свечи, которую сама несла. Он заметил. Конечно, заметил. Красивый рот тронула довольная усмешка.

На полке стоял мой пузырёк льняного масла. Я берегла его для мазей, но сон тоже чего-то стоил.

— Решили приготовить прощальный ужин? — спросил лорд, следя с насмешливым любопытством за моей рукой на полке.

— Смазку. — Я прижала пузырёк к себе. — Раз уж вы не даёте спать, придётся заняться ремонтом.

У лестницы я поставила свечу на ступеньку и поднесла пузырёк к цепи. Железо отскочило. Я вздрогнула всем телом, расплескав каплю на палец, и очень разозлилась. Злость была удобна: с ней можно было наклониться, ухватить конец цепи через шаль и удержать на месте.

— Не дёргайте. Отмоете сами.

— Что вы делаете? — Он склонился к моим рукам с явным недоверием.

— Спасаю свой сон.

Я смазала ржавые звенья и кольцо, а под место, где цепь задевала перила, подложила тряпку. Лорд смотрел с таким выражением, будто я предложила ему самому вымыть собственный памятник. Когда я отпустила железо, оно снова дёрнулось. Звенья проскользнули почти бесшумно. Остался жалкий стук, которому не хватало ни размаха, ни общественного признания.

Я подняла свечу. Пламя осветило его лицо снизу, и на мгновение он оказался просто мужчиной, которого застали за глупостью. Он смотрел на цепь. Потом на мои перепачканные пальцы. Я неожиданно захотела услышать, что он скажет теперь, и это желание мне не понравилось. Скука в одиночку ещё никогда не вынуждала меня заводить столь сомнительные знакомства.

— Вы всегда ведёте себя подобным образом? — спросил он.

— По ночам я обычно сплю. Способна удивить и этим. — Я с трудом подавила зевок.

— Любой разумный человек уже бежал бы к воротам. — Теперь в его голосе слышалась досада.

— Видимо, разумные люди покупают дома подороже. — Я отвела глаза: в темноте почему-то легче было признаться в этом вслух.

Он перестал смотреть на цепь.

— Вы понимаете, кто перед вами?

— Пока что мужчина, которому очень нужно, чтобы я испугалась. С этим вы справились. Дальнейшая программа обязательна?

Признание вырвалось прежде, чем я успела его задержать. Я стиснула пузырёк, досадуя на себя. Лорд молчал. Впервые за всё время его лицо не предлагало готового ответа; взгляд задержался на мне, словно в знакомом тексте вдруг обнаружилась незнакомая строка.

— Испугались, — повторил он, впервые растеряв высокомерие. — И остались?

— Одно другому мешает гораздо меньше, чем принято думать. — Я спрятала дрожащую руку с маслом под шаль.

— Прежде мне не приходилось убеждать посетителей дважды. — Уверенность ему изменила.

— Вероятно, им было куда отправиться после первого раза.

Я пожалела об этих словах сразу. Они прозвучали слишком тихо, без привычной колючки на конце. Лорд посмотрел в сторону входной двери. Я приготовилась к следующему издевательству, заранее подбирая ответ, но он почему-то промолчал. Жалости от него я бы не вынесла. Но он, похоже, просто заново оценивал препятствие.

Внизу распахнулось окно.

Ветер ударил в лестницу, пламя свечи вытянулось, и я прикрыла его ладонью. Хлопнула вторая створка, потом ещё одна, уже в соседней комнате. Дом загудел, наполняясь дождём и ночной сыростью. Лорд снова принял невозмутимый вид. Я поняла, что разговор закончен, а программа, к сожалению, согласования не требует.

В гостиной маленькие защёлки одна за другой поворачивались сами. Дальше работал ветер; ему даже не нужно было объяснять, на чьей он стороне. Я поставила свечу в нишу, подтянула створку и получила в лицо холодными брызгами. Мокрая коса прилипла к шее. Гнев вспыхнул быстро и почти радостно: с окнами я хотя бы знала, как обращаться.

— Неужели вам самому нравится сырость? — Я смахнула воду со щеки.

— Мне нравится тишина. — Он наблюдал за моими усилиями с упрямо застывшим лицом.

— Заметно. Вы добиваетесь её с большим шумом.

Я закрыла окно и заклинила защёлку щепкой. Следующую створку придерживала коленом, пока складывала старую занавеску и втискивала ткань в щель. Пальцы заледенели. Лорд наблюдал с расстояния вытянутой руки, и я старательно не представляла, что случится, если эту руку вытянуть. Проверять чужую бестелесность собственной кожей мне совершенно не хотелось.

— У вас отвратительные манеры, госпожа Вей. — Он поморщился, разглядывая заткнутую щель.

— Зато теперь сухой подоконник. — Я довольно вытерла ладонь о юбку.

— Вы затыкаете окно шторой. — Он недоверчиво склонился к раме.

— Только той частью, которую ещё не съела моль. Можете подать жалобу ей.

Он взглянул на кривой свёрток, и у его губ появилась складка. Не улыбка. Скорее оскорблённое сомнение в необходимости улыбаться. Я поймала себя на том, что жду её продолжения, сердито отвернулась и принялась за последнюю защёлку. После бессонной ночи мне хватало слабости в коленях; ещё и любопытства к мертвецу было бы многовато.

Когда окна перестали хлопать, я вернулась на кухню, вытерла лицо сухим краем шали и поставила масло обратно. На стене над дверью выступила красная капля.

Я увидела её не сразу. Сперва показалось, что свеча странно отразилась в потёке сырости. Потом капля набухла, сорвалась и упала на пол. Следом потянулась густая тёмная дорожка. У меня сжался желудок. Я невольно посмотрела на потолок, хотя прекрасно помнила: наверху моя спальня, пустая кровать и кот.

— Что это? — От страха голос вышел чужим.

Лорд стоял у стола, невозмутимо наблюдая за тем, как я отступаю.

— Дом не любит чужих.

Из трещины выползла ещё одна капля. Я попятилась, наткнулась на табурет и больно ударилась голенью. Боль отрезвила. Воздух пах мокрой шерстью, воском и старой золой. Железом не пахло. Под свечой красная лужица отбрасывала странный розовый отблеск, но древесина под ней оставалась сухой.

Я присела, протянула к потёку два пальца и шепнула простую проверку. Кожа покрылась мелкими искрами. Красное на мгновение распалось на светящиеся нити, тонкие, как вынутая из ткани намётка, и тут же собралось обратно. Морок. Достаточно убедительный, чтобы меня затошнило, и достаточно дешёвый, чтобы захотелось высказаться.

— Пол заляпаете, — сказала я, поднимаясь.

— Вас беспокоит пол? — Его брови сошлись.

— Сейчас уже да. — Я стряхнула с пальцев остатки проверочного заклятия, радуясь, что могу злиться.

Под рукомойником нашёлся таз. Я придвинула его к стене и ногой поправила, чтобы капало в середину. Красное прошло сквозь металл, не издав ни звука.

— И даже капать нормально не умеете. — Я нервно рассмеялась.

— Это кровь. — В его голосе слышалась обида.

— Тогда ей полезно узнать о существовании препятствий.

Он посмотрел на таз. Следующая капля ударилась о дно с отчётливым звоном. Я почувствовала совершенно неуместное удовлетворение: всё-таки способен воспринимать замечания. Подвинув табурет, я села и укрыла озябшие колени шалью. Ноги ныли. Больше всего хотелось плакать, а для этого нужно было побыть одной.

— Может быть, достаточно? — спросила я, не поднимая глаз от озябших рук.

— Вы ещё здесь. — Он упрямо сжал губы.

— Как и вы. Но я хотя бы стараюсь не портить вам стены.

Он отвёл взгляд от красных дорожек и разглядывал меня с новым вниманием. Это тревожило сильнее цепи. С железом и ржавчиной я хотя бы знала, как обращаться.

— Зачем вам такой дом? — спросил он наконец, без насмешки.

Я могла ответить про лавку, свет в окнах, удобную улицу. Про собственный ключ и дверь, за которой не нужно каждый вечер заново заслуживать право остаться. Но это были мои вещи, не менее личные, чем рубашка под шалью. Я не собиралась выворачивать их перед мужчиной, который рассчитывал вытолкать меня под дождь.

— Здесь много места, — сказала я, натягивая шаль на колени, словно можно было укрыть и всё остальное. — Можно поселить мою бестактность. Ваше самомнение уже заняло верхний этаж, но я ужмусь.

— Несносная женщина.

— Вы удивительно быстро освоили моё имя.

На этот раз он отвернулся чуть позже, чем следовало. Я успела заметить, как дрогнул уголок его рта, и тут же рассердилась на собственную наблюдательность. Мне нужен был сон, а не доказательства того, что покойники иногда обладают чувством юмора. Особенно покойники, с которыми предстояло делить водопровод.

На столе лежала деревянная мешалка. Я машинально провела большим пальцем по гладкому краю, проверяя, не осталось ли заусенцев после дороги. С этой палочкой я сварила первую удачную мазь. Она стоила дешевле обеда, но обеды кончались, а она оставалась. Рядом, в раскрытой сумке, поблёскивали щипцы. Как же хотелось обычного утра: растолочь травы, отмерить масло, сделать что-то, что подчиняется рукам. Лорд проследил за движением пальца, и я положила мешалку на место.

Я встала, придерживаясь за стол, и забрала свечу.

— На сегодня приём окончен.

— Вы ничего не решили. — Он повернулся ко мне с неожиданным нетерпением.

— Решила. Спать буду наверху. Если захотите продолжить кровопролитие, таз оставляю. — Я заслонила свечу ладонью и вышла.

Он не ответил. Пока я поднималась, мне всё время казалось, что за спиной прозвучит ещё что-нибудь. Не угроза: вопрос. Я даже шла медленнее, чем позволяли усталые ноги, и, заметив это, сердито прибавила шагу.

В спальне кот встретил меня недовольным урчанием. Я прикрыла дверь, переложила нож для кореньев на коробку с нитками и проверила, на месте ли купчая. На месте. Уложив её обратно под подушку, я залезла под одеяло прямо в шали. Руки всё ещё пахли маслом. Я уткнулась носом в ткань и лежала, прислушиваясь к дому, пока тихий стук дождя не перестал казаться шагами.

Он говорил «мой дом» почти так же, как я. И смотрел на занавеску в раме так, словно я испортила что-то дорогое ему. Нельзя требовать сочувствия, предварительно развесив по стенам кровь. И всё же я попыталась представить эту комнату до пыли, дождевых пятен и меня. Потом сердито перевернула подушку прохладной стороной вверх. Чужое возмущение подождёт до утра.

Утром меня разбудил звон ведра за окном. Сад был серым, настоящим; кот спал у моих ног, и некоторое время я почти верила, что ночью просто слишком разволновалась. Стоило спуститься и увидеть оставленный под стеной таз, как вернулось всё остальное.

Красных потёков не осталось. Окна держались. Я пошла умываться, мысленно считая, сколько мази успею приготовить до полудня. Нож нужно было принести сверху, весы стояли в будущей лавке. Я заглянула туда и остановилась.

На столе лежала только салфетка.

Я подняла её, заглянула под стол, вернулась на кухню. Маленькая ступка исчезла вместе с пестиком. Не было мешалок, щипцов, мерной ложечки. В сумке остались тряпочки, которыми я перекладывала стекло; воронка и ножницы пропали. Я поднялась в спальню. На коробке с нитками лежал один ключ.

Я ещё раз открыла сумку. Застёжка щёлкнула так обыденно, что на глаза навернулись слёзы. В детстве потерянное находилось, если перестать искать; я вспомнила этот бесполезный совет и зачем-то расправила подкладку. Под ней ничего не было. Ни случайно завалившейся ложечки, ни возможности сказать себе, что я просто устала. В пустых кармашках белели следы травяной пыли, аккуратные очертания вещей, которые я вчера разложила по местам.

Котёл по-прежнему стоял в углу кухни. Травы зеленели в банках, пустые пузырьки ловили утренний свет. Но приготовить зелья было нечем. Я медленно опустила руки. Он спрятал все мои ручные инструменты.

Ночью я боялась потерять дом. Теперь он добрался до того, чем я собиралась в нём жить.

Глава 3

Некоторое время я смотрела на пустой стол. Потом провела по нему ладонью, как будто весы могли стать невидимыми от стыда. На коже осталась пыль. Весов не обнаружилось, а стыд, судя по всему, в этом доме вообще не водился.

— Верните, — сказала я, так и не отнимая ладони от пустого стола.

Никто не ответил. За окном торговка выкрикивала цену на яйца. Шесть штук стоили меньше, чем мерная ложечка, которую я покупала прошлой весной. Тогда пришлось неделю есть пустую кашу. Я помнила тяжесть ложечки в руке, аккуратную насечку на черенке, своё глупое желание показать покупку кому-нибудь, кто поймёт.

— Я знаю, что вы слышите. — Я перевела дыхание, чтобы не сорваться.

Лорд появился у окна. Голова находилась на положенном месте; после ночных развлечений он выглядел оскорбительно свежим. Я стояла в несвежем платье, со спутанной косой и таким чувством, будто меня только что обыскали.

— Вы что-то потеряли? — Он оглядел стол с притворным сочувствием.

— Нет. У меня украли.

Он посмотрел на меня внимательнее, но я не отвела глаз. Хотелось кричать, однако от крика вещи не появлялись. Я слишком хорошо знала цену каждой, чтобы сейчас растратить дыхание на общие пожелания его посмертному благополучию.

— Где мои инструменты? — От сдерживаемого крика заболело горло.

— Там, где вы их не найдёте.

Я сглотнула. Он сказал это спокойно, почти скучая. Для него исчезновение нескольких дешёвых предметов было очередным способом испортить мне утро. Для меня утро кончилось, едва начавшись: без весов я не могла отмерить сонную траву, без ступки приготовить мазь, без ножа даже нарезать корни. Ошибиться в дозировке означало покалечить человека. Работать на глаз я не собиралась, даже если голод соглашался на любые условия.

Я положила руки на край стола, чтобы он не видел, как они дрожат. Под большим пальцем зацепилась знакомая щербинка: вчера здесь лежала мешалка. На её ручке древесина потемнела от моих ладоней. Я помнила, сколько раз дремала над остывающим варевом, продолжая помешивать. Утром покупатель видел аккуратную ведьму и ровные баночки, одинаково наполненные до плечиков. Никто не видел этих ночей. Сейчас у меня забрали саму возможность работать.

— Верните хотя бы весы.

— Вы уезжаете? — Он сразу перестал скучать.

— Я работаю. — Я разогнула затёкшие пальцы.

— Тогда разговор окончен.

Он исчез. На этот раз я не вздрогнула. Просто стояла и смотрела на прямоугольник солнца, который больше никто не заслонял. Потом присела рядом с котлом. Тяжёлый, закопчённый, с неудобной ручкой, он остался единственным предметом моего ремесла, который покойник не сумел утащить.

Я обняла колени. В горле щипало. Мне стало страшно с той особенной ясностью, когда понимаешь не только беду, но и точную цену выхода из неё. Новые инструменты требовали денег. Деньги требовали инструментов. Можно было продать платье, только покупатель вряд ли оценил бы его прямо на мне.

Кот вошёл, понюхал пустое блюдце и выразительно посмотрел на хозяйку. Я погладила его между ушами. Он подставил лоб, тёплый и твёрдый, и несколько мгновений я держалась за это простое ощущение.

— Да, — сказала я. — Тебе тоже не объяснишь про временные затруднения.

Из передней донёсся голос лорда:

— Вы ещё не собрали вещи? — Он явно терял терпение.

Я подняла голову. Ночью он устроил целое представление ради одной зрительницы. Зрительница осталась недовольна, но главным образом потому, что её разбудили. За дневные представления в городе платили. Даже за кукольные, хотя там голова снималась только у разбойника, и довольно неубедительно.

Я медленно выпрямилась.

— Нет. У меня появилась деловая мысль.

— Это заметно. В доме стало неприятнее. — Он заглянул в кухню с подозрением.

На дне сундука нашлась бумага, в которую я заворачивала бельё. Я разгладила её на колене, достала из плиты уголёк и написала крупно: «Настоящее привидение. Сегодня после полудня. Небольшая экскурсия по дому. Два медяка с каждого посетителя». Ниже добавила: «Плата после появления». Обещать покойника я ещё могла. Объяснять рассерженным людям, почему он отсутствует вместе с их деньгами, не хотелось.

Лорд прочёл через моё плечо. Насмешливое выражение исчезло с его лица.

— Вы с ума сошли.

— Пока бесплатно. Но ищу возможности. — Я отряхнула уголь с пальцев.

— Вы не посмеете выставлять меня напоказ.

Я повернулась. От его близости холодило висок, и сердце снова ускорилось, совершенно не спросив, по какой причине ему позволяется это делать.

— Верните вещи. Я сниму объявления.

— Ничего вы не получите. — Он отрывисто мотнул головой.

— Тогда прошу не мешать переписке с будущими кормильцами. — Я отвернулась к бумаге.

Он смотрел на бумагу с брезгливым недоверием. Я хотела, чтобы он понял: это не игра. Если сегодня я ничего не заработаю, завтра придётся выбирать, какую часть будущего продать первой.

— В лавке за углом хлеб пекут каждое утро, — сказала я. — Им безразлично, с кем я здесь ссорюсь. Они хотят монеты.

— Ваши затруднения меня не касаются. — Он брезгливо отстранился.

— Теперь касаются. Вы сами их приблизили.

Я сделала ещё три листка. Уголь крошился, буквы получались сердитыми, зато читались издали. Ногтем вывела по углам крошечные петли липкого заклятия: такого хватало удержать бумагу на сухом дереве до вечерней росы. Палец неприятно засаднило. Магия не заменяла клей совсем даром, но пока обходилась дешевле завтрака.

Первый листок я прилепила к воротам. Второй, с разрешения булочницы, к доске возле её двери. Она прочла объявление, посмотрела на мой дом и вытерла ладони о фартук.

— Настоящее?

— Лично испортило мне ночь. — Я устало потёрла лоб.

— Красивое хоть? — Булочница прищурилась с неожиданно живым интересом.

— Это не облегчает обстоятельств. — Я смущённо отвела взгляд.

Булочница усмехнулась и велела писать цену потемнее. Два остальных листка заняли свободные места на общей доске у рынка. Между объявлением о потерянной козе и обещанием вывести бородавки моё предприятие выглядело вполне достойно. По крайней мере, у меня имелось доказательство существования товара.

На площади пахло печёным луком, мокрыми корзинами и тёплой шерстью. Над прилавком стекольщика вращались крошечные световые рыбки, зазывая покупателей к бутылкам. Дешёвое торговое заклятие поворачивало каждую строго налево. Одна застряла у ценника и сердито билась хвостом. Я задержалась перед ней, пока желудок не напомнил, что любование чужими затруднениями само по себе дохода не приносит.

Дом встретил тишиной. Я обошла переднюю и гостиную, проверила доски и потолок, убрала осколок у порога. Эти комнаты были крепкими; дальше посетителей водить я не собиралась. К лестнице придвинула стул и привязала между перилами и спинкой полоску старой ткани. Дверь в сад оставила закрытой, входную распахнула. Людям предстояло пугаться мужчины, а не искать выход среди развалин.

У входа я присела, проверяя нижнюю ступень крыльца. Камень отозвался на ладонь знакомым ровным теплом. Здесь было безопасно, но сбоку торчал сломанный край решётки. Его я прикрыла пустым ящиком и тяжёлым камнем. Неловко было начинать новую жизнь с посетителя, которому понадобится моя мазь раньше, чем я сумею её сварить. Потом привязала к ручке двери светлый лоскут, чтобы никто не пропустил ступень. Всё получалось бедно, старательно и очень похоже на меня.

Пыль пришлось смести веником. Ничего подходящего для наведения порядка волшебством я не умела, особенно на пустой желудок. Над головой недовольно вздохнули. Лорд поморщился от поднятой веником пыли.

— Вы хотя бы понимаете, кого сюда приведёте?

— Платёжеспособных людей. Редкость, согласна. — Я выпрямилась, придерживая ноющую поясницу.

— Я не участвую. — Он отстранился от перил.

— Тогда посидите тихо. Вам это удавалось целое утро, пока я искала нож.

Ответа не последовало. Я вытерла подоконник, расправила мокрый воротник и неожиданно поймала себя на желании выглядеть лучше. Не для него, конечно. Нельзя брать с людей деньги, производя впечатление единственного несчастного случая в программе.

После полудня у ворот собрались пятеро: две женщины с похожими круглыми лицами, широкоплечий мужчина в синем фартуке, дама с плетёной корзиной и сухощавый господин в очках. Все взрослые, все любопытные, и ни один пока не выглядел готовым оплачивать мою ошибку. Мужчина постучал костяшками по столбику.

— Здесь покойника показывают?

— Здесь проводят экскурсию, — ответила я, волнуясь. — Покойник относится к впечатлениям.

— А если впечатлений не будет? — Мужчина недоверчиво покосился на тёмные окна.

— Сохраните деньги и хорошее настроение. — Я ободряюще улыбнулась.

— Хорошее настроение у него жена хранит, — заметила одна из круглолицых женщин, пряча улыбку. — Под замком.

Он хмыкнул. Я улыбнулась вместе со всеми и почувствовала, как немного отпускает грудь. Эти люди пришли не выселять меня. Отвыкнуть от подозрений оказалось труднее, чем пригласить их внутрь.

Я представилась, объяснила, где можно ходить, и попросила не трогать потемневшую штукатурку. Господин в очках сразу убрал руку за спину. На его пальцах осталась белая полоска; он посмотрел на неё так удивлённо, словно стена сама напала.

— Окна хорошие, — заметила дама с корзиной, задержавшись возле светлого проёма. — Помыть бы.

— Доберусь и до них. — Я неловко опустила глаза.

— Я не в упрёк. — Она смягчилась. — Солнце сюда удачно падает. Цветы бы росли.

Я посмотрела на светлые прямоугольники среди пыли. Впервые кто-то увидел в этой комнате не повод пожалеть покупательницу. Хотелось рассказать о будущей лавке, но пока приходилось показывать призрака. Я кивнула и пропустила даму к окну. Она придержала юбку, огибая стул, с такой обыкновенной хозяйственной осторожностью, что комната сразу стала меньше похожа на место бедствия.

Пока посетители осматривали гостиную, я рассказывала о ночных звуках, самовольных окнах и странных световых явлениях. Обходилась правдой. Даже о смазанной цепи умолчала: представлению полагалось сохранить остатки достоинства. Люди задавали вопросы, заглядывали в углы, переговаривались. Лорд не появился.

Я выдержала паузу у лестницы.

— Обычно его сиятельство предпочитает внезапность. — Я напряжённо прислушалась.

— Может, спит? — предположила дама с корзиной и с опаской глянула наверх.

— Счастливец, — сказала я, искренне позавидовав.

— Не дождётесь. — Его торжествующий шёпот донёсся из стены у моего уха.

Я продолжала улыбаться, хотя щёки уже болели. Вот теперь он был доволен. Оставалось проводить гостей, вернуться на кухню и объяснить коту, что даже на чужое злорадство сегодня нет спроса. Мужчина в фартуке поглядел на дверь. Я представила завтрашнее утро с тем же пустым столом, и улыбка перестала даваться.

— Наш призрак застенчив, — сказала я громче, поднимая подбородок. — Вероятно, опасается большого общества.

— Я ничего не опасаюсь, — прошелестело у плеча, и от злости в этом голосе у меня похолодела шея.

— Пять человек для него уже серьёзное испытание. Обычно он выбирает одну женщину. Сонную.

Круглолицые переглянулись. Дама с корзиной заинтересованно приподняла брови. Холод возле моего плеча стал ощутимее, однако гостям пока доставался лишь вид упрямой ведьмы возле пустой лестницы.

— Страшно ему? — спросил мужчина, поглядывая то на меня, то на пустую лестницу.

Я могла остановиться. Назвать попытку неудачной, попросить зайти в другой день. Но даже эта возможность зависела от покойника, который уже распоряжался моими руками, сном и правом заработать на хлеб. Я слишком устала, чтобы снова предоставить ему последнее слово.

— Судя по всему. Вполне возможно, причина кроется в обстоятельствах кончины. — Я заставила себя улыбнуться.

О том, как он умер, я не знала ничего. Ни единого достоверного слова. Сейчас я намеренно сочиняла приманку, подбирая её к мужскому самолюбию, с которым успела познакомиться гораздо ближе, чем хотела.

— Мне представляется, — продолжила я, цепляясь пальцами за шов фартука, — что однажды лорд обнаружил в спальне мышь. Бросился спасаться, запутался в собственном парадном халате и упал головой в ночной горшок.

Одна из женщин прикрыла рот. Вторая не успела.

— В серебряный? — уточнил мужчина, едва удерживая смех.

— Разумеется. От простого глиняного столько достоинства не пострадало бы. — От стыда стало жарко.

— Ведьма, — произнёс невидимый лорд.

Я услышала предупреждение, но услышала и другое: наконец он перестал скучать.

— Голова, вероятно, застряла. Поэтому теперь он предпочитает носить её отдельно. Предосторожность понятная, хотя перед мышами неловко. — Во рту пересохло.

Солнечный свет на полу побелел. По стенам прошли тонкие серебряные полосы, собираясь в высокие окна, которых там никогда не было. Я успела отступить от лестницы и вытянуть руку, удерживая гостей на месте. Холод коснулся лица. Под потолком раскрылся бледный свод, сотканный из мерцания, и гостиная вдруг показалась огромной, как зал перед королевским приёмом.

На площадке возник лорд.

Он не просто появился: свет обозначил сначала плечи, затем тёмный камзол, серебряное шитьё, длинную линию руки. Лицо проступило последним, прекрасное и совершенно бешеное. У ворота сияла узкая застёжка с птицей и тремя башнями. Я никогда прежде не замечала её так ясно.

— Ни одна мышь, — сказал он, не сводя с меня яростного взгляда, — не пережила бы подобного оскорбления.

Голос разнёсся под настоящим потолком. Дама с корзиной пискнула. Мужчина отступил на мою ногу; я стиснула зубы и деликатно вытолкнула его локтем обратно. Лорд медленно опустился перед лестницей, не коснувшись ступеней. Сквозь его сапог просвечивал край стула.

Мне хотелось смотреть на него, и это раздражало сильнее холода. Злость делала его лицо живым: дрогнула скула, чуть разошлись губы, взгляд обжёг меня вполне человеческим негодованием. Я забыла следующую заготовленную фразу. Потом вспомнила пустую сумку и сразу нашлась.

— Как видите, застенчивость преодолима.

Он снял голову.

Крик получился общий и удивительно слаженный. Мой голос тоже там присутствовал, но, к счастью, никто не занимался различением участников. Голова повернулась под его рукой и смерила меня взглядом, от которого даже отдельно следовало держаться подальше.

— Продолжайте, — предложил лорд с пугающей сдержанностью. — Мне чрезвычайно любопытно узнать свою биографию.

За его спиной серебряный свод рассыпался искрами. Они гасли над полом, оставляя на ресницах ощущение снега. Я осторожно выдохнула. Это было до обидного красиво. И тем стыднее, каким способом я заставила его выйти к людям.

— Всё, что я сказала о его смерти, я выдумала, — сообщила я, чувствуя, как горят щёки. — Зато подлинность привидения, надеюсь, сомнений не вызывает.

Широкоплечий мужчина нервно рассмеялся. Затем рассмеялась дама с корзиной. Напряжение отпускало их постепенно; они всё ещё жались друг к другу, но уже разглядывали лорда с восхищением. Господин в очках подался вперёд, поправляя дужку. Я встала между ним и призраком.

— Руками не трогать. Экспонат скверно воспитан.

— Хозяйка заведения тоже, — ответила голова, прищурившись.

— У нас единый уровень обслуживания. — Улыбаться уже не хотелось.

Круглолицая женщина, которая первой засмеялась над мышью, вытерла глаза платочком.

— Вот этого я на ярмарке не видела! Там у них привидение в простыне. И сапоги снизу.

Лорд обернулся. Я поняла, что сейчас выяснится всё о ярмарке, простыне и её культурном значении, и поспешно пригласила гостей к выходу. Он остался возле лестницы, уже с головой на плечах, сдерживая возмущение с таким усилием, что серебро у ворота мерцало. Я впервые подумала, сколько выразительности бывает в человеке, которому для существования даже воздух не нужен.

На выходе каждый положил в мою ладонь по два медяка. Я чувствовала ребристые края, тепло чужих пальцев, настоящую тяжесть десяти монет. Пересчитала их дважды. От первого заработка в собственном доме хотелось смеяться так громко, что я предпочла кашлянуть.

Медяки пахли металлом и чужими карманами. На одной монете королевский профиль почти стёрся. Завтра призрак мог снова отказаться, но сейчас я стояла у своей двери с заработком в кулаке. Уставшая, голодная, жестокая по отношению к человеку, который сам обошёлся со мной жестоко. От этого деньги не переставали быть нужными, а мой поступок не становился лучше.

Женщины спрашивали, можно ли привести знакомых. Мужчина уверял, что вовсе не испугался, а отступил ради лучшего обзора. Господин в очках задержался возле двери, разглядывая каменный щит над ней. Я поблагодарила всех и позволила себе закрыть глаза ровно на один вдох.

— Вы превратили мой дом в балаган, — сказал лорд, когда я вернулась за корзиной.

Голова снова была на плечах. Возмущение тоже никуда не делось.

— Сегодня он впервые принёс мне доход. — Я неловко подняла корзину.

— Вы торговали моей смертью.

Я остановилась. Эти слова задели неприятно, глубже, чем хотелось. Шутка уже закончилась, а человек, над которым я её устроила, стоял передо мной. Бестелесность не делала его обиду менее отчётливой.

— Я не знаю, как вы умерли. Про мышь я выдумала. — Я заставила себя встретить его взгляд.

— Какая добросовестность. — Он горько усмехнулся.

— А вы знали, зачем мне инструменты. — Голос сорвался.

Он замолчал. Я перехватила корзину обеими руками.

— Верните их, и мне не придётся зарабатывать вашим дурным характером.

— Я вам ничего не обещал. — Он скрестил руки, вновь закрываясь от меня.

— Заметила. — Я отвернулась к двери.

В булочной я купила ещё горячий хлеб. Потом луковицу, яйца и кусочек сыра у соседней торговки. На ладони осталось два медяка. Я долго смотрела на них, прежде чем убрать в кошелёк к одинокой пуговице. Такие маленькие деньги, а дышать уже легче.

Хлеб грел ладони через бумагу. Я отломила корочку ещё на улице и съела, не дожидаясь дома. Она хрустнула, оставила соль на губах. Мир не стал добрее, зато перестал слегка покачиваться перед глазами.

У ворот меня ждал господин в очках. Увидев корзину, он отступил, пропуская меня, и попросил разрешения ещё раз взглянуть на щит над входом. Я согласилась. Лорд стоял в передней, очевидно, приготовив следующую речь. Господин посмотрел на каменную птицу над тремя башнями, потом на серебряную застёжку призрака. Улыбка исчезла с его лица.

— Простите, я узнаю этот герб. — Господин снял очки и снова посмотрел на лорда, теперь уже без любопытной улыбки. — Почему же ваш лорд выглядит совсем не так, как на семейном надгробии?

Глава 4

Лорд посмотрел на посетителя так, что мне захотелось прикрыть корзиной хотя бы яйца. Хлеб ещё можно было доесть в рассыпавшемся виде. Яйцам предстояло сохранить достоинство, потому что других средств к существованию, кроме двух медяков и сомнительного покойника, у меня не осталось.

— Возможно, — произнёс он, — каменщик оказался менее талантлив, чем вам хотелось бы.

Господин в очках поправил дужку. Уходить он явно не собирался: редкому человеку выпадает возможность лично пожаловаться умершему на качество его памятника.

— Дело не в мастерстве. На плите совершенно другое лицо. Старше. И подбородок…

— Вы пришли вернуть плату за недостаточно подходящий подбородок? — уточнила я, беспокоясь уже за самого посетителя.

— Что вы! — Посетитель смутился. — Просто любопытное несоответствие. Я видел фамильные захоронения у старой часовни. Птица над тремя башнями, несомненно. Хотя плит там несколько, а надписи стёрлись.

Он снова посмотрел на призрака, ожидая разъяснений. Тот молчал. Я тоже хотела их услышать, но одно дело задавать неудобные вопросы самой, и совсем другое — стоять между двумя мужчинами с ужином, который постепенно остывал.

— Значит, пока мы достоверно установили сходство птиц, — сказала я, посторонившись к выходу. — Для начала знакомства это немало. Спасибо, что предупредили.

Посетитель наконец понял, что представление закончилось. Поклонился, заверил, что получил огромное удовольствие, и ушёл, оглядываясь на щит. Я проводила его до ворот. Когда вернулась, в передней никого не было.

— А он прав? — спросила я у пустой лестницы, уже не пряча любопытства.

— Насчёт птицы? Безусловно. — Его сухой голос заставил меня оглянуться.

— Насчёт лица. — Я перестала искать его взглядом.

— У вас есть дела важнее чужих надгробий. — Он больше не скрывал раздражения.

Это было так бесспорно, что захотелось возразить. Однако желудок поддержал покойника, и я отправилась на кухню. Разбираться с тем, кого похоронили неправильно, следовало после того, как живые поедят. Кот с надорванным ухом уже сидел возле плиты, выражая полное согласие с расстановкой приоритетов.

За ужином я решила заняться кладовой. Для зелий нужна была отдельная комната: на кухне постоянно шла война между чистотой, сажей и кошачьей шерстью. Первые две стороны ещё можно было примирить. Третья только что получила кусочек сыра и считала себя победительницей.

Вопрос посетителя застрял в памяти. Я пыталась представить каменное лицо, которого не видела, и отгоняла выдуманный образ. Надгробие подождёт. Сейчас важнее было поесть и не уснуть над работой.

Кладовая находилась за кухней, возле прохода в закрытое крыло. В ней хранилось всё, чему прежние обитатели не нашли достойного применения: треснувшие блюда, жестяные коробки, два подсвечника без основания и одно основание без подсвечника. Я зажгла огонёк над пальцами и заглянула внутрь. Окно было небольшим, зато настоящим; под ним помещался стол, а рядом имелась полка для склянок. На завтрашний день появилась работа, которую лорд не мог спрятать в карман.

На следующее утро выяснилось, что он предпочитал места повместительнее.

Я сняла с верхнего шкафа старую корзину для белья. Изнутри донёсся знакомый звон, и сердце ударило так сильно, что пришлось сперва поставить находку на пол. Под выцветшей салфеткой лежали мои весы. Чаши были сняты, рядом аккуратно устроились ступка, щипцы, воронка и свёрток мешалок. Нож для кореньев торчал из складки ткани рукоятью вверх.

Я села прямо на пыльные доски. Перебрала всё, проверила лезвие, насечку мерной ложечки, тонкий стержень весов. Ничего не сломано. На ручке любимой мешалки темнело старое пятнышко; я потёрла его большим пальцем и вдруг разозлилась ещё сильнее. Накануне мне пришлось унижаться из-за вещей, которые всё это время лежали в нескольких шагах.

Последней я проверила крошечную гирьку. Поднесла к риске на черенке ложечки: поверочное заклятие зажглось ровной зелёной точкой. Значит, вес не сбился. Будущему покупателю незачем знать, как сейчас дрожали мои пальцы. Ему нужно надёжное лекарство. Я завернула гирьку отдельно, расправив все углы ткани. На это простое действие наконец хватило спокойствия.

— Вы нашли занятие по способностям, — заметил лорд из дверей. Я невольно заслонила корзину.

— Да. Считаю собственное имущество после знакомства с вашим воспитанием. — Я заставила себя опустить руку.

— Всё на месте? — Он задержал взгляд на ноже.

— Как трогательно, что вы беспокоитесь. — Я завернула лезвие, не поднимая на него глаз.

— Я спрашиваю. — Он нахмурился.

— А я отвечаю. Всё целое. — Я прижала свёрток к коленям. — Только не ждите благодарности.

Он взглянул на корзину, потом на мои руки. Я ждала очередного требования уехать, заранее чувствуя, как сведёт челюсть. Но лорд лишь скользнул взглядом по снятым со шкафа коробкам.

— Не ставьте тяжёлое на левый край стола. Там гнилая ножка.

— Ещё одно прекрасное место для моих весов? — Я недоверчиво покосилась на стол.

— Для вашей головы, если полезете на него. — Лорд отвернулся.

Я поднялась без ответа. Инструменты убрала в рабочую сумку, а сумку повесила на крюк возле себя. От найденного становилось легче дышать, но благодарить за предупреждение того, кто устроил всю историю, пока не получалось. Он и не ждал. Во всяком случае, ушёл прежде, чем я успела разглядеть его лицо.

К полудню кладовая обрела пол. Я вымыла окно, вытащила три мешка трухи и вынесла в коридор деревянную солонку, которая при каждом движении выкрикивала: «Мало!» Заклятие испортилось давно; внутри осталось только несколько серых крупинок. Я предложила солонке самой сходить на рынок. Она ответила с прежней уверенностью, и я завернула её в тряпку. С двумя медяками в кошельке заводить ещё одного недовольного жильца было неразумно.

Магией удалось высушить узкую полку. Пришлось вести ладонью вдоль доски медленно, прогревая каждый участок: торопливое заклятие выгнуло бы дерево, а покупать новое мне было не на что. От тёплой древесины запахло смолой. Я поставила первую чистую банку, отступила и улыбнулась. Уже получалось место, где можно работать. Скромное, тесное, моё.

Под столом обнаружилась чашка с отбитой ручкой, починенной медной проволокой. Я подняла её, собираясь отнести к остальному хламу, и задержалась. Кто-то потратил время, чтобы вернуть бесполезной вещи прежнее назначение. Ободок потемнел там, где обычно касались губы. Не парадная посуда, не богатство для описи; просто любимая чашка. Я поставила её на подоконник. Для карандашей подойдёт. Лорд мог сколько угодно презирать мои порядки, однако выбрасывать всё старое я не собиралась.

Последний ящик не открывался. Я вытащила из щели комок ниток, поддела крышку обломком петли и обнаружила пачку бумаг, придавленную овальным камнем. На камне чернилами было написано: «Не выбрасывать». У бумаг подобных указаний не имелось. Вероятно, прежний хозяин лучше понимал ценность канцелярских принадлежностей, чем семейных архивов.

Опись пахла сухой пылью. Между листами остались следы плесени, но буквы сохранились. Я устроилась у окна и прочла перечень: посуда, мебель, светильники, бельё. На полях кто-то старательно отмечал потери. Против серебряной сахарницы стояло «отсутствует», против двух зеркал — «повреждены». До смешного деловитая история медленного разорения.

В конце лежал отдельный лист с печатью. Дом значился отчуждённым, движимое имущество передавалось по описи. Ниже мелким почерком было выведено: «Родовой источник силы в состав продажи не включён. Право сохраняется за умершим лордом, указанным в наследственном реестре». Следовали номер записи и знак той самой птицы над башнями.

Я прочитала строку ещё раз. Потом приложила к печати палец. Старое удостоверяющее заклятие отозвалось слабым теплом: бумага настоящая. Это была давняя отметка о продаже, сделанная задолго до моей купчей. Но рядом не имелось ни слова об отмене исключения.

За окном гремела пустая телега. На кухне кот столкнул с лавки щётку. Обычный день продолжался с обидным равнодушием к тому, что у моего дома, оказывается, было невидимое хозяйство, которое никто мне не продал.

— Источник? — переспросила я, вскинув голову, когда лорд появился у окна. — Здесь имеется родовой источник силы?

— Судя по тому, что вы держите, читать вы умеете.

— А разговаривать умеем мы оба, но почему-то пользы гораздо меньше. — Я раздражённо разгладила лист. — Это не колодец, верно?

— Верно. — Он ответил неохотно.

— Уже успех. Вода моя, тайные неприятности ваши. Какие расходы прилагаются к источнику? — Я попыталась улыбнуться.

— Вам незачем туда лезть. — Лорд резко поднял глаза от бумаги.

— Я пока лезу в бумагу. Она лежала между счётом за свечи и перечнем истлевших наволочек. Согласитесь, не самое очевидное предупреждение.

Он смотрел на печать. Я заметила, как пальцы его правой руки сжались, хотя ничего в них не было. Потом лицо снова стало привычно холодным.

— Дом можно продать отдельно, — сказал он. — Не всё переходит вместе со стенами.

— Это я поняла ещё в первую ночь. Вы очень убедительно предъявили исключение из договора. — Я невольно потёрла плечо.

— Тогда удовлетворите своё любопытство другим предметом. — Он отмахнулся.

— Вы всегда так бережёте сведения? — спросила я, уже сердясь на эту глухую оборону. — Или сегодня особенно дорогой сорт молчания?

— Вы всегда находите, чем заполнить тишину? — Насмешку в его голосе сменила усталость.

— Только когда в ней прячут что-нибудь важное.

Он посмотрел на меня прямо. На краткий миг мне показалось, что ответ последует: лорд чуть склонил голову, словно выбирал слова. Я невольно перестала перебирать край бумаги. Но он отвернулся к окну. За стеклом качнулась ветка, и её тень легла поперёк его лица, не встретив никакого препятствия.

Как умерший мог владеть силой? Почему Лист не предупредил меня? Лорд явно не собирался отвечать. Я сложила лист и убрала к купчей: до открытия лавки предстояло хотя бы устроить безопасное место для котла.

Кухонную плиту я собиралась оставить еде. Для маленькой жаровни в лаборатории требовалось негорючее основание: несколько целых кирпичей, железный лист, свободный угол. Железо нашлось за дровами. С кирпичами было хуже. Те, что лежали в саду, крошились от сырости; покупать новые означало потратить остаток денег и всё равно не набрать нужного количества.

Я высыпала на стол два медяка и пуговицу. Можно было попросить кирпичи у соседей, но тогда пришлось бы объяснить, зачем я купила поместье, не оставив денег на работу. А потом убеждать их, что мои зелья надёжнее житейских решений. Хотелось сначала открыть лавку и уже тогда знакомиться.

О камине я вспомнила, когда выносила мусор. В конце прохода темнела прикрытая дверь закрытого крыла. Прежде мне незачем было туда заходить. Теперь сквозь щель виднелся широкий каменный выступ и ряд светлых кирпичей под ним. Я толкнула дверь плечом; она нехотя подалась, соскабливая с пола давнюю пыль.

Комната оказалась небольшой. На стене сохранился выцветший прямоугольник от картины, в углу стоял пустой стул. Дальше уходил тёмный коридор, но я осталась возле входа. Камин занимал почти всю противоположную стену. Топку давно не чистили, передняя решётка лежала набок. Красивую вещь бросили здесь с таким равнодушием, что стало досадно даже мне, намеревавшейся пустить её на хозяйственные нужды.

Я присела. Нижний ряд облицовки был выложен поверх старого основания; крайний кирпич уже выступал из шва. Трогать свод или дымоход я не собиралась. Если разобрать только этот ненужный выступ, получится достаточно материала для жаровни. Я провела ладонью над кладкой, проверяя устойчивость. Камень оставался холодным. Обычные трещины чувствовались хорошо, однако глубже лежала глухая неподатливая тяжесть. Старый дом, старый камин. За чужие строительные привычки я отвечать не могла.

Из кладовой принесла обломок петли и небольшой камень. Настоящие инструменты следовало беречь для зелий. Подложила под колени мешковину, просунула железный край в рыхлый шов и осторожно нажала.

— Не трогай. — От его сорванного голоса я застыла.

Я обернулась, ещё не выпуская железо.

Лорд был возле двери, без потустороннего сияния, без обычного желания произвести впечатление. Ноги по-прежнему не достигали досок, но сейчас я смотрела только на его лицо. Рот был полуоткрыт; в глазах стояло такое неподдельное выражение, что приготовленная колкость застряла у меня в горле.

— Я только сниму нижний… — Я запнулась, глядя на его лицо.

— Отойди от камина!

Железо выскользнуло из моих пальцев и звякнуло. Лорд дёрнулся всем телом. По его груди прошла рваная светлая полоса, на миг исказив серебряное шитьё. Он поднял руку, словно собирался закрыться от удара. Потом опустил, заметив, что я смотрю.

Я встала. Медленно, потому что колени затекли и потому что любое резкое движение вдруг казалось опасным.

— Хорошо. Я отошла.

— Положи это. — Он всё смотрел на мои пустые руки.

— Уже положила. Вон там, видите? — Я медленно раскрыла ладони.

Он посмотрел на железо у моих ног. Я отступила ещё, оставляя между собой и камином свободное пространство. Сердце колотилось быстро и неприятно. Вчера он пугал меня старательно, почти с удовольствием. Сейчас словно забыл, что для ужаса полагаются красивый свет и правильная поза.

— Что здесь? — спросила я.

— Не твоё дело.

Грубость прозвучала тускло. Он всё ещё смотрел на камин, и я поняла, что мой вопрос потребовал от него больше сил, чем весь вчерашний балаган. Захотелось рассердиться. Это было бы удобно: напомнить о купчей, о спрятанных весах, о том, что право орать на меня не входит даже в самое древнее наследство.

Но он никак не мог разжать пальцы.

Я знала этот маленький стыд: когда лицо уже справилось, а руки всё ещё выдают тебя. Сама вчера прятала их под столом. У него не было стола. Даже настоящих манжет, под которыми можно спрятать напряжённые запястья.

— Я не стану его разбирать, — сказала я, смягчив голос.

Лорд наконец посмотрел на меня.

— Что вы хотите?

Я не сразу поняла.

— Кирпичи. Хотела. Теперь найду другие. — Я растерянно посмотрела на оставленную мешковину.

— Взамен, госпожа Вей.

Голос почти обрёл прежнюю ровность. Он ждал условий. Обмена молчания на признание, камина на перемирие, уступки на право остаться. Я могла потребовать всё это сейчас, и оттого, как легко представился торг, стало не по себе.

— Ничего. — Я выдержала его взгляд.

— Не оскорбляйте меня жалостью. — Он выпрямился.

— Я не буду ломать камин. И ничего за это не прошу. — Раздражение всё же прорвалось в голос. — Вы можете просто мне поверить.

Он молчал. Я наклонилась за мешковиной, но лорд снова резко повернул голову, и я выпрямилась, оставив её на полу.

— Потом заберу. Если разрешите подойти.

Это вышло слишком мягко. Я уже приготовилась услышать издевательство и пожалеть о каждом слове, однако он лишь кивнул. Очень коротко, почти незаметно. Я вышла, придерживая дверь, чтобы та не ударила о косяк.

В проходе я остановилась у стены. Работу можно устроить иначе. Стало стыдно: сколько доводов мне понадобилось, чтобы оставить в покое чужой страх. За дверью не раздавалось ни благодарности, ни торжествующего смешка. Я слушала дольше, чем следовало, потом подобрала вынесенную солонку и унесла подальше, чтобы её бодрые требования не доносились сюда.

В кладовой пахло тёплым деревом. Чистая банка стояла на полке, возле сумки лежала забытая тряпка. Всё оставалось таким, каким я бросила несколько минут назад. Я опустилась на табурет и прижала ладони к коленям. Отчего-то хотелось сделать для него что-нибудь обыкновенное: налить воды, посадить ближе к окну. Ничего из этого не подходило. Пришлось просто посидеть, не возвращаясь с вопросами.

К вечеру я расчистила ещё одну полку и решила пока варить на кухне. Банки, весы и травы останутся в лаборатории; котёл буду ставить на плиту после еды. Неудобно, зато возможно. Камин от этого решения никуда не исчезал, как и строчка в описи. Я помнила обе загадки. Только теперь за ними стояло лицо человека, который испугался сильнее меня.

Я всё ещё сердилась за инструменты. Просто теперь рядом со злостью появилось сочувствие, и свалить на него все мои беды уже не получалось.

Лорд больше не появлялся. Кот устроился в пустой корзине из-под инструментов, подвернув лапы, и мешал мне сердиться на весь дом сразу. Я съела хлеб с яйцом, прибрала кухню и поднялась наверх. Усталость тянула плечи, но сон долго не приходил. Стоило закрыть глаза, как я видела поднятую руку, защищавшуюся от чего-то, чего я не могла заметить.

Проснулась от стука.

Он был негромким, с паузами. Я сперва решила, что снова разболталась ставня, потом услышала повторение: два удара, ожидание, ещё один. Кот поднял голову. Я накинула шаль и вышла со свечой. В доме стояла ночная тишина, в которой собственные шаги казались неприлично громкими.

Дверь закрытого крыла оставалась приоткрытой. Я остановилась в коридоре, прикрыв пламя ладонью. Лорд был возле камина, почти прозрачный в слабом свете. Он не обернулся.

Стук повторился. Теперь я отчётливо услышала, откуда он шёл: из-под камина, ниже холодной топки, словно кто-то осторожно пробовал камень с другой стороны.

Лорд поднял с пола мой обломок петли. Железо зависло у кладки и тихо ударило дважды. Выждало. Ударило ещё раз.

Он отвечал.