Одинокая любовь

Глава 1

Проснувшись по обыкновению очень рано, я неспешно, слегка покачиваясь, пошла на кухню. С чашечкой ароматного кофе вышла на террасу. Этот утренний ритуал, с чашкой любимого кофе в руке встречать на террасе медленно поднимающееся по небосклону солнышко, у меня появился сравнительно недавно. Точнее сказать, две недели назад.

Мои дети купили на соседних улицах два дома, в коттеджном посёлке на юго-западе Подмосковья. Если бы кто-то мне сказал, что я на пенсии буду жить в коттедже, да ещё в Подмосковье, ни за что не поверила бы. Усевшись в удобное плетёное кресло, я любовалась восходом солнца и невольно вспоминала детство.

Ведь всё было как вчера. Также отчётливо помню лица людей, их имена. Помню окружающую меня природу, её краски и запахи. И как будто всё было вчера, а не пятьдесят пять лет назад. По спине пробежали мурашки, а в глазах заблестели слезинки. Господи, как быстро пролетело время...

***

Мирошниченко Мария Илларионовна, 1917-го года рождения, появилась на свет в двадцатых числах февраля. Стройная, среднего роста, симпатичная. Голубоглазая девушка с курчавыми светлыми волосами повстречала парня ей под стать по имени Поликарп.

Приглянулись друг другу и решили жить вместе. Жили бедненько, но Мария умудрялась помогать своей младшей сестре Клавдии и маме. Молодые жили ладно, не вздорили по пустякам. Спустя два года у них появился первенец, которого нарекли Иваном. Мария души не чаяла в муже и сыне. Она даже плакала тайком от переполняющего её душу счастья.

Поликарп работал скотником, а Мария трудилась в поле. Маленького Ивана она брала с собой. Так поступали все женщины, у кого были маленькие детки. Малышей оставляли у стога с сеном и по очереди смотрели за ними.

Был очень знойный день, на сенокосе работалось как никогда тяжело. Настал черёд Тамары присматривать за малышами. Напившись молока, детвора быстро уснула. Убедившись в том, что малыши спят, Тамара решила немного вздремнуть, пока её не сменили.

Подскочив как ошпаренная от детского крика, она увидела, как две большие гадюки вьются у ног Ивана, а на его ножке проступили капли крови из двух точек. Закричав от ужаса, Тамара бросилась на помощь малышу и тут же была атакована гадами.

Воткнув косу остриём в землю, Мария пошла к виднеющемуся вдали стогу сена, чтоб сменить Тамару. Обойдя стог и увидев два бездыханных тела, Тамары и маленького сына, Мария издала истошный крик и потеряла сознание...

5 апреля 1941 года в семье Марии и Поликарпа родился второй сын. Радость в их доме пришла на смену горю. Не успев вдоволь насладиться счастьем, Мария узнала, что началась война.

Поликарп ушёл на фронт, оставив Марию с маленьким Виктором дома. А через время на фронт ушла и младшая сестра Клавдия, которой не было и двадцати годов от роду. Трудное время пришлось пережить Марии с сыном. Голод, эвакуация, страх.

Мария устроилась работать на оборонный завод. На производстве ей выдавали триста граммов чёрного хлеба. Благодаря этому они пережили голод. Через год Мария получила похоронку на мужа. Жить дальше не было никакого желания, но удерживало от самоубийства понимание того, что сын останется круглым сиротой.

Сестра служила санитаркой, и после ранения её комиссовали. Клавдия очень долго лежала в госпитале, но, слава богу, вышла оттуда своими ногами. Со временем встретила своего будущего мужа — Петра Васильченко. Они прожили вместе до глубокой старости, а детей так и не нажили из-за ранения Клавдии.

Сын Марии окончил пять классов, учёба парню давалась сложно. Заниматься уроками Виктору особо не хотелось, да и некогда было — он очень рано начал работать. Сначала был пастухом, а когда подрос, его взяли сцепщиком на трактор. Мария долго жила вдвоём с сыном. Кроме него, её ничего в жизни более не интересовало.

В том селе, где жила Мария с сыном, проживал Антип Белокуров — вдовец с тремя детьми. Он давно заглядывался на Марию — а что, работящая, не пьющая, не гулящая. Вот была бы хорошая хозяйка в доме и помощница с детьми. В свою очередь, Мария понимала, что подрастающему сыну нужен отец, дабы мальчик не пошёл по наклонной. В общем, стали жить вместе. Жили они не особо мирно и ладно, но всё же большой семьёй.

Они переехали в небольшой домик на две комнатки с соломенной крышей. У самого крыльца росла ароматная груша, ещё был вишнёвый сад и огород в сорок соток. Хутор назывался Белогоровка. Меж двух холмов протянулась одна улица домов на тридцать, делённая пополам дорогой. На одном конце улицы располагался небольшой прудик с очень холодной водой. Особенность была в том, что из-под меловой горы били родники с чистейшей, вкуснейшей и очень холодной водой. Такой холодной, что зубы ломило после первого глотка. Старики поговаривали, что под горой находилось озеро пресной воды.

В Белогоровку приезжали из соседних сёл на бричках загружаться мелом. На холме располагался колхозный фруктовый сад с черешнями, орехами и вишней. Хуторяне не считали урожай сугубо колхозным добром, поэтому по ночам помогали с уборкой урожая, пока спал старенький сторож дед Панас.

На другом холме располагалось хуторское кладбище, где в дальнейшем и похоронят Антипа Белокурова. Мария будет до последнего дня проживания в том селе ухаживать за могилой Антипа. Туда она будет ходить со своей единственной внучкой Любой, рождённой от единственного родного сына.

Глава 2

Тем временем Виктор вырос в красивого, высокого, подтянутого парня. Как-то Мария послала сына в соседнее село Затонское на ярмарку, где он и повстречал свою будущую жену Раису с исконно украинской фамилией Сало.

На то время Раиса работала дояркой на ферме, в свои восемнадцать девушка была очень трудолюбивой. Да ещё первая красавица на всё село: чернявая, со светло-карими глазами, брови дугой, волосы заплетены в толстую тугую косу. Как в такую не влюбиться!

Семья у Раисы была большая, главой семьи была её бабушка по маминой линии, которую звали Агафья Ворожба. Это была статная, красивая женщина с шикарными волосами и всегда румяными щеками, прожившая до девяносто двух лет. Были у Раисы мама Галина Семёновна и отец Кирилл Андреевич.

Кстати сказать, отец Раисы орденоносец, прошёл всю войну. Служил он в те годы артиллеристом, был несколько раз ранен, но остался жив и вернулся домой.

Ещё у Раисы было четыре брата. Старший Григорий, младший Василий, Николай и самый маленький Иван. Дом семейства был большой, на четыре комнаты, с двускатной крышей, покрытой шифером.

Хозяйство держали тоже немаленькое. Была у них корова, свиньи, куры, гуси, утки, вдобавок ещё и пасека. Кирилл Андреевич был сельским кузнецом, Галина Семёновна трудилась при местной больнице завхозом. Семья хоть и большая, но не бедствовала, и когда Виктор пришёл свататься, то особого восторга у родителей не вызвал. Мало того, что жених хотел забрать из семьи работящую девку (кстати сказать, доярки зарабатывали хорошие трудодни), так ещё и голодранцем оказался. Но сердцу не прикажешь.

Немного поупиравшись, родители всё-таки пошли на поводу у дочери и дали добро на то, чтобы Раиса и Виктор поженились.

Жили сначала в семье у Раисы, но не заладились у Виктора отношения с новой роднёй. Уж больно норовлив был молодой человек. В итоге молодые решили перебраться в Белогоровку.

Поначалу Раиса моталась на работу в Затонское на велосипеде, но надолго её не хватило — ездить было очень далеко. В апреле 1962 года у молодой семьи появилась доченька.

Рая мечтала, что назовёт малышку Ларисой, но свекровь настояла на том, чтобы девочка была Любой. Раиса и её свекровь Мария очень любили малышку, а вот Виктор как-то очень сдержанно относился к дочери. Раиса никак не могла понять почему? Может быть, потому что он хотел сына?

Когда Любочке исполнилось шесть месяцев, её отдали в ясельную группу в соседнее село. По понедельникам конюх Артемий отвозил на своей бричке Любу и ещё нескольких малышей в соседнее село в садик. Там детей оставляли на всю неделю и забирали только на выходных.

У кого была возможность, те забирали иногда детей домой на ночь. В силу того, что Мария работала на огородничестве, у неё частенько бывало свободное время, и она выпрашивала у конюха бричку или линейку и ездила забирать любимую внученьку.

С марта в парниках выращивали рассаду, а затем её же и высаживали на поля, где в дальнейшем за ней и ухаживали и по мере созревания убирали урожай. Бывало и такое, что Мария брала маленькую Любочку с собой на работу, благо ребёнком она была спокойным, играла себе потихоньку и никому не мешала.

Когда Любочке исполнилось девять месяцев, Виктора призвали служить в армию. Он нёс службу в Саратове. Спустя шесть месяцев выпросив выходные, Раиса с дочерью отправилась в часть к мужу. Сослуживцы Виктора наперебой старались подержать малышку на руках и угостить пряником или печеньем. Очень смеялись всей ротой, когда слышали, как, освоившись, малышка пыталась щебетать на украинском языке.

Погостив у папы на службе, возвращались домой на самолёте-кукурузнике. После службы Виктор шутя говорил, что в учебке всё время хотелось есть, и, вспоминая фамилию супруги (Сало), он давился слюной.

После декрета Раиса вышла на свою ферму. Снова начала мотаться на велосипеде в Затонское на работу. Со свекровью Раиса ладила не очень и по этой причине пошла к директору совхоза с просьбой выделить жильё.

На то время совхоз был миллионером, шла полным ходом постройка новых добротных домов. Директор без проблем выделил молодым жильё. Также в селе строили новую школу в два этажа и такой же садик, новую баню, сельпо, контору, пекарню, новые корпуса коровников, конюшню и элеватор.

Вообще, планы были грандиозные, как и строительство. Всё это строилось из белого силикатного кирпича и покрывалось шифером. В 25 километрах от села был райцентр, на территории которого находился кирпичный завод, поэтому и строительство было с таким размахом.

К великой радости Раисы, новенький, добротный дом был получен. Это было прекрасное место в живописной части села близ реки, которая брала своё начало далеко за горизонтом и протекала через всё село, деля его на две части и образуя три небольших прудика, разделённых между собой греблями с красивыми большими ивами по берегам.

Местная детвора всё лето пропадала на этих прудах, рыбача и купаясь. На среднем водоёме находилось тырло — место, куда во время обеда пригоняли коров. Хозяюшки приходили с вёдрами и ослинчиками (скамеечками), чтобы выдоить свою скотину.

Так вот, вернёмся к дому. Директор совхоза выделил Раисе дом с тем условием, что она так и будет работать на ферме дояркой, а Виктор сядет на трактор. Тот без особых колебаний согласился уехать из Белогоровки.

Почему так легко согласился? А потому что в его селе не было никаких перспектив. Ну, посудите сами: имелось небольшое стадо коров, пяток рабочих лошадей, три трактора, небольшой магазинчик во дворе председателя, оборудованный в старой родительской хате.

Продавцом в магазине работала его жена Ганна. Жили они вдвоём, детей не было. Председатель, дядька Алёшка, был крупный мужчина, громогласный, с внушительным животом и деревянным протезом на левой ноге. Ноги он лишился на фронте. Бывало, придёшь в магазин, а он закрыт, и кричишь погромче: «Га-а-ан-на-а-а!», — а она или на огороде, или возле печи на улице под навесом что-то стряпает.

— Зараз йду, — отвечала Ганна, бросала свои дела и шла открывать магазин.

Любаша очень любила ходить в этот магазин. Летом в нём всегда было прохладно, какая бы жара ни стояла на улице, и, как тогда казалось, уйма разного товара на полках. А вкус и запах «Ситро» останется в памяти на всю жизнь…

Раиса и Виктор в новом доме обжились быстро. Маленькую Любочку нянчили по очереди — кто был свободен, пока не отдали в детский сад. Бывало, что и одну дома оставляли. Однажды, сидя одна дома, Любочка заскучала по маме и не придумала ничего лучше, чем измазаться её губной помадой, повязать на себя её шарф, по табурету забраться на подоконник и, глядя в окошко, ждать маму.

Зайдя домой, Раиса увидела своего маленького ангелочка, перемазанного губнушкой, спящего на подоконнике у окна. На щёчках видны были высохшие ручейки слёз, на маленьком курносом носике — засохшая соплюшка. Стало понятно, что малышка долго и горько плакала в ожидании мамы, да так и уснула.

Не заладилось у Виктора на работе, да и баба Гашка была им недовольна и ругалась, называя его нерадивым лентяем. Как-то раз после доброй попойки с дружками Виктор не пришёл домой ночевать. Ох и отходила же его по горбу своей клюкой баба Агафья!

В общем, не прижился Виктор ни в селе, ни в семье жены. А на то время его тётка Клавдия, будучи замужем, жила в небольшом шахтёрском городке Кировск Ворошиловградской области. Прознала она из писем сестры Марии, что её любимого, единственного, как у вола хвостик, племянника обижают все и вся. Жизни не дают парню куркули проклятые (родня Раисы). Заломив перед мужем руки и пролив крокодильи слёзы, Клавдия таки уговорила его пригласить к ним жить молодую семью.

— Виктора устроим к тебе на завод, Райка пусть дома будет, с малой нянчится, да и мне по хозяйству помощница будет, — слезливо говорила Клавдия.

— Тебе виднее, только одно дело погостить, а другое — насовсем, — ответил муж.

— Город — не село, здесь молодым проще будет, — сказала Клавдия.

— Ладно, будь по-твоему.

Получив письмо от тётки, Виктор твёрдо решил уехать из села в город. Услыхав, что надумал муж, Раиса впала в ступор и шок.

— Ну куда ж мы поедем? Тут родня, свой дом, работа, садик. Куда я в городе пойду работать? А Любу на кого оставим?

— Хорош сырость разводить, я всё решил. Мы едем — и точка!

Как ни плакала, ни уговаривала мужа, ничего изменить не получилось. Деваться некуда, не оставаться же одной с ребёнком. Уехали вместе. Тётка, как и обещала, поселила молодёжь у себя, Виктора устроили на завод, Рая с ребёнком была на хозяйстве.

Прожили вместе недолго. Клавка была придирчивая тётка. Раису грызла по делу и без дела, а она, в свою очередь, потихоньку жаловалась Виктору и плакала по ночам. То ли тётка мстила за плохое отношение к Виктору в селе, то ли от зависти, что у неё нет своих детей, то ли сама по себе вредная была.

Как-то в магазине Раиса разговорилась с одной старушкой с соседней улицы — больно уж бабульке понравилась Любаша, светловолосенькая болтушечка с пухленькими щёчками, ей тогда было уже три года. Раису как прорвало, и она излила старушке всю свою горькую и нелёгкую жизнь у мужниной тётушки. Баба Мария, так звали старушку, пригласила к себе жить молодую семью — дед её давно уж помер, дочка жила на севере, а ей одной совсем скучно жить.

Стала Раиса упрашивать мужа уйти от Клавдии к бабе Марии, но он ни в какую не соглашался. Раиса загоревала, но спустя пару дней помог случай. Виктор жутко поскандалил с тётушкой, и они быстро собрали вещи и перебрались к бабе Марии. Надо сказать, что старушка оказалась очень доброй, заботливой и совсем неконфликтной. Стали жить вчетвером.

— Рай, а что это ты всё дома маешься? Устроилась бы куда-нибудь на работу? — сказала как-то баба Мария.

— Я б с радостью, а Любаша как же?

— Тю-ю-ю, так, а я на что? Неужто с ребёнком не поладим, вы себе работайте, а мы с Любушкой будем дома дожидаться да ужин для вас готовить.

На том и порешили. Раиса и Виктор работали, а бабуля с девчушкой занимались домашними делами. Жили дружно, без ругани и скандалов. К слову сказать, баба Мария даже денег не брала за проживание, объясняя тем, что она их пустила к себе не ради наживы, а чтоб прогнать из дому скуку и одиночество.

Однажды Виктор увидел на заводской проходной объявление о приёме на работу шахтёров на шахту Ломоватская с предоставлением жилья. Заработки обещали заоблачные. Виктор как спичка загорелся желанием пойти на шахту и получить своё жильё. Поговорив дома с Раисой, решили ехать.

Как же горько плакала баба Мария, узнав, что молодые хотят уехать. Как же ей, бедненькой, не хотелось расставаться с полюбившимся семейством.

— Может, всё-таки передумаете, я ж так к вам привыкла. Ой, и как же я опять одна буду! Может, вы мне Любочку оставите, а сами езжайте с богом, а как будете скучать, приезжайте нас проведывать.

Не оставили...

Ломоватка оказалась небольшим шахтёрским посёлком городского типа, с трёхэтажными кирпичными многоквартирными домами и частным сектором. Школа-десятилетка, садик, клуб, дом быта, несколько различных магазинов и главная достопримечательность — роддом районного значения. Как и обещали, вручили ключи от однокомнатной квартиры в новостройке. Виктор работал на шахте в забое, а Раиса — в местном пивбаре продавцом. Любашу отдали в сад.

Глава 3

В будние дни Любашу отводили в детский сад, а когда тот не работал, то малышку оставляли одну. Девочка частенько боялась непонятно кого и чего, но боялась жутко. Она плакала и пряталась от своих страхов в платяной шкаф и поглядывала в комнату сквозь замочную скважину, отчего становилось ещё страшнее.

Как-то в очередной раз, когда Любаша сидела дома одна и занималась какими-то своими делами (телевизора у них в то время ещё не было), её стал пугать стук по батарее. Малышка решила, что, постучав по батарее в ответ, всё прекратится, вот только она не знала, чем постучать. На глаза попалась отцовская пепельница в виде собаки, лежащей на траве. Взяла она эту собаку, да и треснула по батарее.

Кто ж знал, что эта собака гипсовая и после удара развалится на мелкие части. Мурашки пробежали по спине. Отец шибко строгий, точно отлупит. Но ребёнок есть ребёнок. Любаша наивно подумала, что если спрятать осколки в тумбу, где хранились газеты и журналы, то никто ничего не заметит. Придя домой, отец обнаружил пропажу, стал искать.

— Любка, ты собаку брала? — грозно спросил он.

— Нет, не брала, — ответила девочка.

Естественно, Виктор нашёл разбитую пепельницу и ввалил перепуганной до смерти дочурке ремня. А ремень тот показательно висел на двери, на гвоздике, чтоб было понимание: малейшая провинность — и здравствуй, попа, ремешок.

К слову сказать, ремнём дочку воспитывал только отец, мать же никогда не била единственную дочурку. Отец был очень строгий, неласковый, никогда не жалел и не хвалил малышку, отчего девочке было обидно и непонятно, почему папа так её не любит.

На шахте, где работал Виктор, завели такой порядок: кто бы с бригады ни женился, ни крестился или ни пошёл в отпуск, должен был проставиться трёхлитровым бутыльком самогона и закусью.

После смены бригада шла в лесополосу, где событие отмечалось до тех пор, пока в бутыльке не становилось пусто, после чего все дружно шли в пивной бар.

Раисе очень часто приходилось наблюдать такие весёлые посиделки мужа с коллегами, зачастую переходящие в скандалы с мордобоем. К тому же Виктор в такие моменты ещё закатывал сцены ревности, докапываясь, как говорится, до каждого столба.

Как-то после очередной попойки буяня дома, Виктор схватил нож и попёр на жену. Насмерть испуганная женщина схватила на руки дочурку, которая в тот момент обнимала её за ноги, плакала и кричала отцу, чтобы он не обижал маму.

Прижимая малышку к груди, Раиса забилась в угол. Улучив момент, когда пьяный в хлам супруг споткнулся о табурет, выскочила из квартиры в подъезд. Быстро сбежав по ступеням на первый этаж, она забарабанила в двери знакомых, те, зная, что происходит этажом выше, быстро пустили Раису с малышкой и оставили у себя, пока Виктор не проспится.

С тех пор маленькая Люба стала очень сильно бояться отца и так же сильно ненавидеть его. А ещё от испуга малышка стала по ночам писаться во сне, за что опять-таки часто получала от Виктора ремня.

На лето Любашу отвозили в деревню к бабе Марии, а затем к бабе Гале. С бабой Марией девочка ходила на работу в поле выбирать огурцы и помидоры либо ездить на бричке на элеватор за зерном.

Детишек на весь хутор было трое: Любаша и два пацанёнка семи и десяти лет, которые сидели дома со старой прабабкой. В отличие от них, Любашу бабуля таскала везде с собой, не оставляя одну дома.

Куда бы ни шла Мария, за ней вприпрыжку скакала внучка с пухлыми щёчками. Под вечер бабуля с внученькой ходили на скотный двор по воду, был он недалеко, через дорогу. Мария брала два ведра и коромысло, Любаше давала бидончик на три литра, в который доярки нацеживали молочка парного.

По вечерам периодически случали коров с местным колхозным здоровенным быком с кольцом в носу. На это мероприятие собирались поглазеть с десяток баб, бригадир приезжал на своей бричке-линейке да трое мужиков — два скотника и конюх. Такое себе развлечение.

Были ещё мужики в хуторе и человек пять стариков, но последние всё время проводили дома. Был ещё пасечник Николай — бабушкин сосед. Всё лето он жил на пасеке, редко его дома увидишь. Ездил Николай по своим делам на тяжёлом мотоцикле с коляской.

Когда возвращались домой с фермы, председатель всегда у Любаши спрашивал нарочито сурово:

— А шо в быдончику несёшь?

— Водичку с кринички, — с испуганными глазами отвечал ребёнок.

Баба Мария строго-настрого наказала отвечать именно так и никому не говорить, что в бидоне молоко. Председатель, конечно, знал, что на ферме подворовывают молоко, а на поле — огурцы и помидоры, но закрывал глаза, делая вид, что не в курсе. Добрый был дядька, хотя с напускной строгостью иногда говорил, чтобы брали по трошку[1].

Когда в жаркую погоду работали в поле, Любаша с бидончиком (уже нам известным) бегала к родникам по воду. Напьются бабы холодной водички, через время опять просят сбегать по воду. Так и бегала целый день с бидончиком, иногда встречала едущего по своим делам председателя. Остановит свою лошадь председатель, напьётся воды, поцелует после Любашу в макушку и дальше поедет.

И такой вот был дядька Алёшка сердечный, что взял да и начислил Любаше зарплату как водоносу. И пошла Любаша в день зарплаты с бабушкой получать свои трудодни. Сколько гордости и радости было у малышки из-за того, что она уже сама зарабатывает деньги — ни в сказке сказать, ни пером описать! Зарплату председатель выдавал вечером на лавочке возле своего дома.

Получив деньги, бабуля с внучкой тут же шли в магазин за покупками. На свои заработанные Любаша купила куклу с белыми волосами, конфеты «Трубочки», «Снежок» и «Гусиные лапки» и целый пакет пряников. В магазине стояла большая бобина упаковочной бумаги, продавец отрезала полосу и ловко скручивала из неё пакет под весовой товар. Для сахара, соли и крупы хозяюшки шили тряпичные котомки с верёвочной завязкой.

Купили любимое девочкой «Ситро» и большой кусок халвы. Халва в форме ведра стояла на алюминиевом подносе, устланном бумагой. Её привозили в вёдрах, вот она и приобретала эту форму в пути. Тот день был самым замечательным!

Разузнала как-то бабушка Мария, что в соседнем селе есть старуха, которая испуг лечит, и решила она внучку сводить к ней. Встали очень рано, на дворе было ещё темно, и потопали в соседнее село. Шли долго, ранним утром было прохладно.

Сверчки ещё вовсю трещали в траве. Шли босиком, потому что, как говорила бабуля, навпростець[2], через луг вдоль реки. Трава была седой от росы, а воздух — чистый и прохладный, как родниковая вода, хоть черпай ладошками и пей. Добрались, когда уже показалось на горизонте солнышко.

Старуха усадила Любашу на ослинчик — так хозяйка называла маленький скрипучий деревянный стульчик, такой же древний, как и сама хозяйка, и начала свой обряд.

Шептала какие-то слова, жгла спички и свечи, после капала воском от свечи в миску с водой. В конце всего этого таинственного представления (как показалось девочке), немного жутковатого из-за того, что в маленькой и низкой хатёнке был полумрак благодаря закрытым ставням, а свет не зажигался то ли из-за отсутствия электричества, то ли по какой другой только хозяйке ведомой причине, старуха показала бабушке Марии, что плавало в миске.

Любаша тоже заглянула и увидела бесформенную восковую коровью лепёшку. Старуха со знанием дела сказала, что это лик человека, испугавшего девочку, и что надо ходить к ней ещё три дня подряд, чтоб снять испуг. На второй день знахарка сказала, что бесформенный воск — это гусь, на третий день сказала, что это петух, а на четвёртый не увидела ничего и сказала, что испуг излечила. Смех, конечно, но вот какая штука: после этих походов к загадочной старухе девочка перестала писаться по ночам!

Бабушка Мария тоже была известной на всю округу знахаркой, но только она лечила от сглаза. К ней шли и взрослые, и дети, а также вели захудалую скотину. Приезжали к Марии на любом виде транспорта и просили съездить в какое-нибудь село — корова подыхает или ещё какая-нибудь скотина. И ведь ехала, никому не отказывала, хотя сама потом сильно болела. Если сглаз был сильный, у неё начиналась ломота, зевота, клонило в сон.

В такие моменты Любаша боялась за бабулю, мол, вот помрёт она, что я тогда делать буду. Попросит, бывало, больная бабушка воды родниковой, Любаша как ошпаренная летит через весь хутор с бидончиком к родникам. А назад с полным бидончиком не побежишь.

Как-то на пути у девочки через дорогу медленно переползала змея. Оторопела малышка, замерла на минутку, глядя на ползучего гада, большой крюк дала, чтоб с нечистью этой не пересечься, и заспешила пуще прежнего, но зацепилась босой ногой за сухую ветку и упала. Почти половину воды из бидончика расплескала, да ещё и колени с ладошками в кровь содрала. Не проронив ни слезинки, рванула домой в страхе, что бабуля любимая помрёт, не дождавшись родниковой водички.

Вбежав в хату, Любаша увидела тихо лежащую бабулю с закрытыми глазами и скрестившую руки на груди. Холодные мурашки пробежали по телу и к горлу подкатил ком, негнущимися ногами подошла тихонько к бабушке, прислушалась... Слава богу, дышит, уснула просто. Малышка поставила рядом бидончик, вышла на двор, села под грушей, стала подолом платья обтирать сбитые коленки.

Приехала в отпуск мама Рая, и закипела работа. Первым делом оборвали в саду вишни, после натрясли груш и яблок. Стали варить варенье да закатывать вишнёвый компот в банки. Воздух наполнился ароматом варившегося варенья и компота. Всё это готовилось на улице, на печи летней кухни, которую бабушка соорудила сама, а на трубе вверх дырявым дном был надет чавун[3], он был завершением кривобокой трубы.

Топилась эта печь хмызом — сухими отходами подсолнуха и кукурузы. Возле печи стояло подобие стола, сбитого из досок бабулей. С варенья снималась пенка, которую Любаша сразу слизывала с блюдца. Девочка старалась во всём поучаствовать и помочь маме, по которой жутко соскучилась. Малышка бегала вприпрыжку как заводная — то в хату за ситом или сахаром, то в погреб за банками.

После того как с вареньем и компотом было покончено, настал черёд солений: огурцов, помидоров и тому подобного. Любаша летала по огороду как ураган, собирая овощи, а также укроп и листья хрена. Огород был большим, разделённым на две части дорожкой, по краям которой рос горох трёх сортов — вкусный, сладкий и сочный.

Также имелась небольшая бахча с кавунами[4] и дынями. Первые солили в бочке, очень уж они получались замечательными и зимой шли на ура. Справившись с делами в Белогоровке, мать с Любашей ехали в соседнее село к родителям Раисы, и всё начиналось по новой.

После того как с делами было покончено, Раиса шла помогать старшему брату Григорию, который был женат и жил отдельно в выделенном совхозом доме. У него и его жены Веры было уже двое детей — старший Василий и младшая Елена.

Вася был симпатичным голубоглазым и светловолосым мальчуганом, но с детства заикался. Этот недуг был наследственным, его дядя также заикался, когда говорил, но когда пел и играл на гитаре, то проблем не было, он даже говорил нараспев, если надо было что-то быстро проговорить. Лена была младше брата, но старше Любаши на девять месяцев.

В пятилетнем возрасте Любаша догнала двоюродную сестру по росту. Как-то Раиса решила взять на лето в город Лену, благо родители были не против. Купила малышкам одинаковые сарафанчики и панамки. Девчушки были одного роста, обе голубоглазые и курносенькие — ну чем не близняшки?

В электричке, в которой ехали до Ломоватки, все пассажиры умилялись близняшкам, только одного не понимали: почему одна говорит на русском языке, а другая щебечет на украинском.

К тому моменту, как Любаша пошла в первый класс, её семья перебралась в другую квартиру на две комнаты. Квартира была на третьем этаже, имелся балкон, с которого было хорошо видно рядом стоящую школу. Кухня и спальня выходили окнами на школьный сад, а окна зала — во двор, где стояли хозпостройки, сараи.

У отца к тому моменту был мотоцикл с коляской — «Ява». Виктор также работал на шахте, а мама — в школьном буфете на станции Ломоватка. Раиса окончила курсы и могла работать продавцом в школе. Учёба Любаше давалась нелегко, приходилось зубрить. Отец за плохие отметки давал ремня. В младших классах девочка часто оставалась на продлёнку.

Как-то за двойку отец отходил ремнём так жёстко, что девочка обкакалась. В общем, пощады не было ни грамма.

Любаша очень любила домашних животных, и мама подарила ей котёнка. Счастью девочки не было предела, но недолго оно длилось. Как часто бывает, котик начал шастать по столу, чем очень раздражал отца.

Однажды, застав пушистика на месте преступления, он схватил его за хвост и вышвырнул в форточку. Естественно, котёнок разбился, горе у Любаши в тот день было вселенского масштаба. По отношению к отцу в сердце девочки добавилась ещё одна частица ненависти.

По весне, перед майскими праздниками, всем тридцатиквартирным домом выходили во двор на субботник. Кто орудовал метлой, кто лопатой, кто щётками и побелкой. Детишки готовили концерт, потом показывали его в дворовой беседке, пели, плясали и ставили пьески.

Присутствие на концерте стоило пять копеек, билетами служили использованные листочки отрывного календаря. После концерта детишки бежали в домовую кухню и за вырученные деньги покупали «Ситро» и коржики по шесть копеек, на вкус — просто объедение. А родители брали у кого что было съестного, кто — самогончик и шли за сараи, так сказать, культурно отдохнуть.

На землю стелили покрывала, раскладывали провиант и весело проводили время. Слопав сладости, детишки присоединялись к взрослым, жарили на костре хлеб и сало, нанизанные на хворостинку, и запекали в золе картошку.

Каждый год Любаша с нетерпением ждала каникул, чтоб поехать в деревню к бабушке. Там её любили и не обижали! Девочка обожала парное молоко с пенкой. Сидя под коровником с кружкой, малышка ждала, пока бабушка Галя доила корову. Как только дойка завершалась, девочке позволяли зачерпнуть кружкой тёплого молока, которое тут же выпивалось, и бабушка гнала корову в стадо.

Летом Люба и её двоюродная сестрёнка Лена очень любили кататься с горки, что внизу огорода, на оцинкованном корыте по траве. Зимой это повторялось, но уже на саночках. Однажды на зимних каникулах, катаясь на санках с горы, Любаша неудачно упала и сломала ножку.

Девочку возили на санях, запряжённых лошадью, в соседнее село, к знахарке-костоправше, та наложила ей шину. Когда ножка срослась, девочка попросила Ваню, младшего брата мамы, чтобы тот сделал ей лыжи. Как же интересно было наблюдать за процессом! Две доски, мастерски обработанные рубанком, окунали заострёнными носами в чавун с кипящей водой, а затем загибали потихоньку горячий край. Когда лыжи были готовы, Люба и Лена катались по очереди.

Счастливая пора у детворы наступала с приходом рождественских каникул. Шестого января с самого утра бабушка Галя ставила варить кутью —(замоченную с вечера пшеницу, а также узвар — компот из сухофруктов, которые она заготавливала сама. Первыми сушили абрикосы, бабушка их называла жердели, плоды разламывали на две половинки и сушили на противне, выстланном газетами. Следующими шли вишни, после — яблоки и груши.

К слову сказать, яблоки бабушка сначала выдерживала в печи, а потом посылала на солнышко. Все противни выставлялись на курнык[5] на прызьбу[6]. Много было хлопот, когда собирался дождь, ведь необходимо было всё убрать до первой капли.

Вернёмся к Рождеству. Шестого января, как только начинало темнеть, а было это после 16 часов, Люба с Леной брали приготовленные бабушкой узелки с вечерей — кутьёй и узваром, тряпичную сумку и шли от двора ко двору, зазывая хозяев отведать вечерю. В чью бы дверь ни постучали девочки, их обязательно впускали, пробовали угощения и давали денежку, в то время это было три, пять или десять копеек.

Самый крутой подарок получали от крёстных. Это было множество конфет, пряников, отрез ткани на платье и десять рублей — по тем временам целое состояние. Через какое-то время девочкам приходилось бегом возвращаться домой за добавкой и опустошения сумки для новых подарков. Как правило, где-то к девяти вечера дети были уже очень уставшими и валились с ног, но очень счастливыми — они ощущали себя богачами, имея много денег и всяких разных сладостей. Конечно же, первым делом съедалось самое вкусное и считались деньги. Радость распирала вовсю.

Случилось радостное событие — женился мамин брат Василий. Его женой стала совхозная дивчина по имени Зоя. В дальнейшем у них родятся двое сыновей, старший Виктор и младший Вадим. Василий работал трактористом, а Зоя — продавцом в сельмаге.

Совхоз им выделил финский дом на два хозяина, кроме самого жилья ещё имелись сарай, погреб и даже выстроенная из силикатного кирпича собачья будка. Василий с помощью младшего брата Ивана выкопал во дворе колодец. Кстати сказать, они на пару очень много колодцев пробили в округе, их все знали как профи и звали к себе.

Однажды Ваня чуть было не погиб в очередном колодце. Есть такое понятие в колодезном деле — наткнуться на плавун (сильная водная жила с мощным течением). Когда копальщики дорываются до такого места, то грунт резко уходит из-под ног и течение уносит в воронку под бетонные кольца, которыми укрепляют стенки колодца. Если в такие моменты не успел схватиться за ведро, привязанное за канат (таким способом выдают грунт на-гора) то всё, пиши пропало — ты утопленник. В последнюю секунду Иван ухватился за это ведро и спасся, не пошёл под кольца.

Ваня, ещё совсем молодой парнишка, первый год после школы учился на каменщика в Попасной, есть такой городок с железнодорожной станцией. Он мотался на учёбу на электричке из Красного Лимана. По окончании его призвали в армию, попал в стройбат.

Рая регулярно писала ему в часть письма и вкладывала в изгиб письма три рубля, частенько отправляла посылки, в которых были пряники, халва, чай, носки, сигареты, тушёнка и сало. За отличную службу Иван получил отпуск и отправился домой, но первым делом заехал в гости к сестре.

Вскоре после армии Иван женился. А что? Жених он был видный, у девок нарасхват. Красавец с карими глазами и кудрявой чёрной копной волос на голове. Виктор называл его Будулай, уж очень тот был похож на цыгана. В жёны Иван взял девушку из райцентра, звали её Люба.

Свадьбу играли в совхозе, жить стали у родителей Ивана. К тому времени старшие братья были уже передовыми комбайнерами в совхозе и без вариантов взяли Ивана к себе в ученики. Любу приняли в столовую, летом она обеды развозила на поля, а зимой в столовой помогала. Когда в их молодой семье родился первенец, им выделили такой же дом, как у Василия.

Как-то летом в совхоз прикатил цыганский табор, расположив по берегу пруда свои кибитки. Как и принято у цыган, женщины с детворой мотанули по селу побираться да воровать, что плохо лежит. Когда цыганка с тремя босоногими и замурзанными детьми подошла к дому Ивана, Галина Семёновна пустила её во двор, усадила за стол под грушей во дворе, накормила и собрала в старую плетёную кошёлку съестных пожитков.

Цыганка с большим трудом вытащила во двор эту кошёлку. Семёновна смекнула, что одна она её не дотащит, а дети слишком малы, чтоб помогать. Решила дать ей старый возык, вернёт — спасибо, а не вернёт — не большая потеря. Вернула! Семёновна ей опять надавала всякого разного, да ещё и старую одежду с чердака достала. Месяц стоял табор, Семёновна учила цыганку тесто месить, хлеб печь. За это время с их двора и соломинки не пропало. Хотя у многих подворовывали — если не в саду, то в огороде.

Пришла как-то к ним молодая цыганка, увидела Ивана, обалдела, начала у Любы просить.

— Отдай мне цыгана, деваха! — просила она.

— Тю-ю, ты шо сказылась, а ну гэть звидсы! — ошарашенно отвечала Люба.

Со скандалом, еле выпихали со двора ту цыганку.

Молодые цыгане днями пропадали в кузне у Кирилла Андреевича — кому новые подковы для лошадей смастерить, кому поглазеть на работу кузнеца. Все просились в подмастерья. А хозяин и не отказывал никому, всех терпеливо обучал, разъяснял, что к чему.

Местные детишки втихаря от родителей бегали на пруд — поглядеть на табор, послушать красивые цыганские песни. Женщины в таборе к вечеру готовили ужин из всего, что за день нацыганили и наворовали. Разводили костры, и в больших казанах всё готовилось. Детишки плясали под гитару у костра. А после ужина всем табором затягивали душещипательные романсы.

Эти партизанские походы местной детворы к табору были сродни походам в кино — так же интересно и волнующе. Местные мамочки пугали своих чад, что, если те не прекратят бегать по вечерам к табору, цыгане их украдут и увезут с собой навсегда. Было несколько смельчаков, которые сдружились с цыганской детворой и вместе целыми днями пропадали в таборе. Цыганята научили их курить трубку, бренчать на гитаре и — самое крутое — позволяли вечером вместе купать лошадей в реке.

Как бы там ни было, каких бы слухов ни распускали местные, но после отъезда табора стало как-то пусто на селе. Кстати, все дети были на месте, никого не украли. На следующий год, по весне, к директору совхоза приехал старый цыган с просьбой принять его с семьёй в члены совхоза и дать работу. Приняли всех без проблем. Кто был помоложе — сыновья, зятья — пасли стадо коров, а старый цыган напросился в кузню работать.

К слову сказать, цыганки не работали. Выделили для их большой семьи дом, который служил в качестве нарядной в тракторной бригаде. Дом стоял особняком на холме третьего прудика. Два года жили цыгане в совхозе, а затем уехали в тихую ночь, не забрав даже зарплату. Сразу же по селу начали судачить, что скоро всплывут пропажи вещей и хозяйства или скотины. Но всё было на своих местах.

Как выяснилось позже, кража всё-таки была — увезли цыгане с собой девушку, которая втихаря ото всех встречалась с молодым цыганом. Училась она в Краматорске на воспитателя и жила в основном в общежитии при учебном заведении, домой приезжала на выходные и праздники. Родители сразу не заподозрили беды, решив, что она просто не приехала на выходные, такое иногда случалось. Мало ли что, либо к сокурснице в гости поехала, либо к родственникам. Вскоре родители получили от неё письмо, что она вышла замуж за цыгана.

В семье Вани и Любы родилась дочь, которую назвали Лариса, через два года появилась ещё одна малышка — Наташа. Подрастая, старшая дочка становилась очень похожа на свою тётку Раису, сестру Ивана.

Ваня всё чаще приходил с работы в пьяном угаре. Люба по этому поводу устраивала скандалы. Иван по пьяной лавочке чудил как мог. Однажды приволок в мешке троих поросят, которых стырил на свинарнике, на следующий раз — жеребёнка, опять-таки уведённого с совхозного двора. Наутро, правда, вернул его обратно.

После, будучи крепко выпивши, на спор увёл с чужого двора злющего как чёрт пса-водолаза и наотрез отказался отдавать его хозяину, заявив, что это его боевой трофей. После с этим псом он будет ходить на ферму воровать силос.

Нагрузит полную тачку силоса, поводок собачий привяжет к тачке — и вперёд! Пёс мощный — тащит, даже не тужится, а Иван следом идёт и напевает. Так однажды наткнулся на них сторож, стал Ивана отчитывать.

— Ты чегой-то удумал, баламут, совхозное добро разворовывать? — орал сторож.

— Сказывся ты, дядьку, чы шо? Якый я вор? Он собаку свары, вона твий силос воруе, а в мэнэ у руках ничего нэмае, — лихо отбрехался Иван.

Дочудился Иван — ушла от него уставшая от такой жизни жена, забрала детишек и уехала к родителям. Как ни просил он её, как ни умолял, она была неприступна. Очень её замучил своими выходками. Спустя время Люба вышла замуж за другого парня.

Случилось горе — старшего сына в двенадцатилетнем возрасте убило током. Для всего большого семейства это было настоящим ударом. Люба, не выдержав этого, сразу после похорон сына попала в больницу с сердечным приступом.

Но жизнь идёт своим чередом, и всё проходит, словно с белых яблонь дым…

Летом, как всегда, Раиса и Виктор приезжали в село. Оповестив всю родню к вечеру и управившись с хозяйством, братья с жёнами и детьми шли в гости в родительский дом. Во дворе накрывали длинный стол, за которым помещалось всё семейство. Хоть и жили в селе и шли в родительский дом, но все приходили не с пустыми руками — каждый брал с собой самогончик и продукты.

Всего в семействе насчитывалось девятнадцать человек. А бывало, что приезжала в гости тётка Фрося, сестра Галины Семёновны, с дочкой Валентиной, зятем Николаем и тремя детьми: Олегом, Валерой и Леной. Они жили в Енакиево Донецкой области.

В такие дни Кирилл Андреевич, пропустив рюмашку-другую, любил катать своих внучат. Посадит кого-нибудь в мешок, закинет за спину и давай по двору бегать, а за ним остальные малявки приплясывают, дожидаясь своей очереди. Показывал фокусы со втиранием монеты в руку и с отрыванием большого пальца. Весело и интересно было в такие дни, пели дружно песни, а семья была голосистая! Когда Рая с мужем собирались уезжать, все несли гостинцы. Как правило, рубили гуся или утку, давали много сала и мёда — у старшего брата была своя пасека.

Василий на мотоцикле с коляской отвозил сестру с мужем и всем добром на автобусную остановку на шлях — дорогу, которая шла через село в Красный Лиман. Три раза в день в определённое время проходил там рейсовый автобус. Маленькой Любаше всегда не хотелось уезжать от бабушки, и как-то раз она решила спрятаться в саду — в самый уголок забора, за сноп кукурузы, с мыслью, что поищут-поищут, не найдут и уедут без неё. Не уехали... Нашли, да отпорол папашка как сидорову козу (так говорила Семёновна).

Пятый класс Люба окончила в Ломоватской школе, и вдруг родители засобиралась переезжать в село Долгое Славяносербского района, что недалеко от Луганска. Там им дали под выплату новый дом из белого силикатного кирпича, на дворе имелся сарай, погреб и огород в четыре сотки.

Аккурат перед переездом Виктор выписал на шахте доски-горбыли, из которых соорудили забор и летнюю кухню. Он пошёл работать трактористом, а Раиса устроилась учётчиком в полеводческую бригаду. Люба была предоставлена сама себе. С утра и до вечера она пропадала на речке. Село Долгое было расположено на холме, а внизу, между двух лесополос, протекал Северский Донец — самая крупная река Украины протяжённостью в 1053 км. Через неё был сооружён понтонный мост, а дальше шла дорога к Трёхизбенке. Это был населённый пункт в лесу с танковой частью.

Школы в селе не было, поэтому детей возили школьным автобусом в Славяносербск. В начале учебного года Любашу заприметил тренер по лёгкой атлетике, он присутствовал на уроках физкультуры у всех классов и отбирал спортивно ориентированную детвору. Но так как Люба была приезжим ребёнком, то посещать тренировки не было никакой возможности.

В итоге тренер уговорил Любиных родителей отдать её в спортинтернат при школе. Стала девочка заниматься многоборьем, в которое входило метание ядра, прыжки в высоту и длину, бег и бег с препятствиями. Лучше всего у девочки получались прыжки в высоту и метание ядра. Люба занимала первые места на районных соревнованиях.

После районных поехали в Ворошиловград на областные соревнования, которые проходили три дня, и девочка со своей группой жила в гостинице «Советская». Как же круто и по-взрослому казалось всё это в то время! До преклонного возраста останутся в памяти Любы эти моменты — огромный спорткомплекс, ступенька с номером два, гимн СССР «Союз нерушимый республик свободных...» Старания, труды в поте лица и всего тела того стоили. Эти трепетные моменты, когда тебе на шею надевают ленту с медалью, вручают красивую гербовую грамоту — в первый год первое место по метанию ядра и прыжкам в высоту.

Но были и неприятные моменты. Как-то на тренировке по бегу с препятствиями был неправильно установлен барьер. Когда он установлен правильно, то, если бегун зацепит его, он переворачивается и падает, не нанося вред спортсмену, а если неправильно, то при зацепе стоит как вкопанный, и это может обернуться бедой. Так вот, барьер стоял неверно, и когда Люба неосторожно его зацепила, то жутко упала, сломав при этом руку. С метанием ядра было покончено из-за травмы.

Но горевать не приходилось — на то оно и детство, чтоб легко переживать любые невзгоды. Школьные зарницы и эстафеты проводились в Славяносербском лесу. Зимой — лыжи и санки, весной и осенью — зарницы. Интересно и весело было в те часы. А сколько по весне в тех лесах прекрасных весенних цветов, идущих друг за другом! Сначала подснежники, за ними пролески, после ландыши. Детвора их целыми охапками собирала и несла домой радовать мам и бабушек. Аромат в лесу стоял божественный — свежая молодая зелень и ландыши.

У Виктора был друг в тех местах, который работал егерем и по совместительству завхозом в пионерлагере в лесной зоне. Проживал он с супругой в лесу в бревенчатом доме. Любаша однажды была у них в гостях с ночёвкой, а на рассвете ходили на рыбалку. Рыбачили с лодки на середине реки. Рыбачить девочке и раньше доводилось с дядей Ваней, маминым братом. Но эта рыбалка ни в какое сравнение не шла с прошлыми. Клёв был просто бешеный, азарт неимоверный. А как иначе? Шикарная природа, широкая река, с обеих сторон густой лес, лёгкий туман над водой и соловьиные трели.

Летом приехали в гости два брата Раисы — Василий с женой и сыном и Иван. Всем семейством сделали вылазку на речку, на рыбалку, с шашлычком и самогоночкой.

Иван был заядлый рыболов, но справедливости ради надо сказать, что он был очень фартовый рыбак. В любом болоте рыбы наловит, как он сам говорил: «Воду с речки выпью, а рыбу поймаю». На противоположном берегу реки раскинулась бахча с огоньком — ранними арбузиками. Иван договорился со сторожем, нарвал штук десять, откатил их к реке и побросал в воду. А внизу по течению цепочкой уже выстроилось семейство, готовое на отлов арбузов. В подмогу взяли пару ребятишек, отдыхавших на пляже.

Течением арбузы отнесло к пляжу, где их дожидались ловцы и вытащили все до одного. Ребятишек, которые участвовали в спецоперации, вознаградили спелыми трофеями. Хорошо отдохнули, погостили. Очень понравилось братьям в Долгом.

Как-то осенью ожидая возле сельской конторы школьный автобус, ребятня заметила в небе чёрные клубы дыма. Чтобы выяснить, что горит, полезли на деревья, как коты, а те, кто постарше да пошустрее, взобрались на конторскую крышу. В итоге оказалось, что горел Трёхизбенский лес. Видно было, как от военной части шла колонна танков к месту пожара, кружило несколько вертолётов и ползли по песку, как черепахи, пожарные машины.

Раиса и Виктор от рассвета до заката отсутствовали дома. Виктор летом работал на поливалке, к его трактору цеплялись два крыла полива по полсотни метров. Рая работала учётчиком полевой бригады. Целыми днями под палящим солнцем моталась с одного поля на другое, загорела как негр.

Виктору не нравилась работа жены по той причине, что он приходил домой намного раньше неё. Но Раиса не могла никак уйти с поля, пока не отправит с машиной убранный за день урожай. Бывало, машины задерживались в районе или ломались по дороге, проблем всегда хватало в поле. Виктор не хотел принимать никаких объяснений на голодный желудок. В адрес жены летели не только оскорбления и упрёки, но и кастрюли, и кулаки. Плача и оправдываясь, Раиса пыталась что-то доказать и однажды в сердцах выпалила ему их семейную тайну, которую они оберегали от всеуслышания, особенно от маленькой дочери.

Мать не знала, что Люба стоит под окнами на улице и всё слышит через открытую форточку. От страха у девочки бешено колотилось не только в груди, но и в ушах, висках. Любу всегда мучил вопрос, почему родители решили уехать с Ломоватки. Была хорошая квартира, школа рядом, посёлок благополучный, работа у обоих. И вдруг ни с того ни с сего — переезд. Ответ на свой вопрос она получила в ту ночь, стоя за окном.

[1] Трошку — немножко (укр.).

[2] Навпростець — напрямик (укр.).

[3] Чавун — казанок (укр.).

[4] Кавун — арбуз (укр.).

[5] Курнык — курятник (укр.).

[6] Прызьба — завалинка (укр.).

Глава 4

Стоя под окном и слушая, как родители выясняют отношения, Люба узнала страшную тайну, которую они держали в себе. Лучше бы девочка ничего не слышала! После этого её жизнь уже никогда не станет прежней.

Из сказанных матерью упрёков и обвинений в адрес отца Любаша поняла, что из Ломоватки они уехали, потому что её отец и его кум Николай, крепко напившись, пожелали продолжения банкета, спиртное закончилось, а в ночное время его взять было уже негде. Решено было пойти за выпивкой к местной бабке-самогонщице. Поход за зелёным змием окончился жёстким изнасилованием самогонщицы.

Любиной ненависти к отцу не было предела. В мыслях как она его только ни казнила за содеянное. Это был кошмар!

В ту ночь они с матерью несколько часов простояли на трассе с баулами, чтоб уехать к её родителям, но проходящие машины их не брали. Поднялся сильный холодный ветер, а вслед за ним начался ливень. Постояв ещё какое-то время на дороге, Раиса решила вернуться обратно, по пути пообещав дочери уехать утром.

Когда Люба проснулась, дома никого уже не было. Вечером мама пришла с работы и начала готовить ужин. Девочка с ужасом поняла, что никуда они не уезжают. Отца Люба старалась всячески избегать, не попадаться ему на глаза. Но если случалось пересечься и отвечать на его вопросы, она это делала, не глядя ему в лицо.

Сваренный матерью борщ стоял в прыгребице[1], там всегда было прохладно, какая бы жара ни стояла на улице. На этих же ступеньках, только с противоположной стороны и повыше, лежал пакет с надписью «Хлорофос». Им травили колорадского жука, уничтожающего листья ростков картофеля.

Спустившись в погреб с алюминиевой миской и набрав борща, девочка остановилась на той ступеньке, где лежал пакет с отравой. Глядя на белые кристаллики, Люба на какое-то время потеряла связь с внешним миром, и время остановилось.

Поставив миску на землю за порогом, Люба аккуратно взяла пакет с отравой и очень медленно, затаив дыхание, спустилась на ту ступеньку, где стояла кастрюля с борщом. В голове замелькали всевозможные картинки, а мысли пошли таким быстрым потоком, как будто она попала в другую реальность и всё это происходило не с ней, а она просто наблюдает всё происходящее со стороны, затаив дыхание от холодного ужаса.

Высыпав в кастрюлю добротную порцию белых кристалликов, после тщательно перемешав содержимое кастрюли, с чувством выполненного долга и полного удовлетворения девочка вышла из погреба. Глупенькому желторотику и в голову не пришло, что этого авторского рецепта могла отведать мама. Отец пришёл с работы немного раньше обычного, нагрел борщ и сел ужинать. Но борщ оказался несъедобно горьким. Сильно возмущаясь, Виктор вылил содержимое тарелки и кастрюли в помои. И хвала богу, остался жив и невредим, чем очень сильно расстроил свою глупую дурёху дочь.

Любаша окончила шестой класс, который в новой школе и в новом коллективе дался ей с трудом. Из-за высокого роста она была объектом для насмешек у одноклассников. «Наша дура выше всех» или «тётя, подай горобчика» — обычные дразнилки в её адрес. Но она не была одинока, у неё в селе были подружки. А на летних каникулах даже появился ухажёр — местный парнишка по имени Гриша, который был на пару лет её старше и летом подрабатывал пастухом на ферме. Вечером всей гурьбой, как воробьи, сидели на лавочке возле конторы. Гриша играл на гитаре, а остальные ребята орали песни на всё село. Обычно в десять вечера Люба уже была дома.

Осенью недалеко от села пахали поле под озимую, и плугом вывернули из земли солдатскую каску и автомат времён Великой Отечественной войны. После сообщения в военкомат были организованы раскопки. Из недр земли извлекли останки нескольких солдат и оружие Cоветской армии. Организовали перезахоронение в братскую могилу, которая имелась в Славяносербске. Всей большой школой ходили на это мероприятие. Солдаты дали залп из автоматов, чтобы почтить память погибших в боях.

Огромное количество народу собралось в этот день. На уроке истории преподаватель рассказывал, какие ожесточённые бои шли в этих краях и какое огромное количество погибших среди военных и мирного населения на Бахмутском шляху. Трасса, которая шла на Луганск мимо Славяносербска и села Долгое, и по сей день называется Бахмутка.

В скором времени на том месте, где нашли останки солдат, установили большой памятник «Комбат» с широко расставленными ногами и раскинутыми в стороны руками. Одна рука отведена в сторону, а другая — вперёд и вверх, сжимая револьвер. Посреди поля этот солдат — довольно впечатляющее зрелище.

Прожив в Долгом два с лишним года, семейство решает вернуться назад в Ломоватку. Недалеко от Ломоватки есть посёлок с чудным названием Глубокий или, как называли его местные, «остров». Этот посёлок действительно был как островок среди полей. Четыре трёхэтажных дома на тридцать квартир из четырёх подъездов и три двухэтажных дома образовывали улицу Снежная, впоследствии переименованную в Крылова. Также по соседству компактным прямоугольником из пятидесяти домов частного сектора была улица Щипачева.

Посёлочек хоть и был очень мал, но имел на своей территории действующий детский сад, клуб, почтовое отделение, магазин промтоваров, продуктовый и овощной магазины, коптильный цех (коптили рыбу и птицу). Также была начальная школа, которую впоследствии упразднили, а вместо неё организовали детскую досугово-развлекательную комнату.

В посёлке жили кумовья Раисы и Виктора, которые в переписке сообщили им, что есть свободная трёхкомнатная квартира, жильцы выехали и пока ещё никто не заселился, мол, в ЖЭКе договорено, пока вас ждут и никого не заселяют. В селе получили расчёт в три дня со скандалом, но без отработки, документы из школы оперативно забрали. Для переезда Виктор выписал машину в Славяносербском транспортном гараже. Соседи помогли погрузиться — и прощай, село Долгое, шикарная природа, река Северский Донец. Здравствуй, шахтёрский посёлочек-островок!

[1] Прыгребица — ступеньки, ведущие в погреб (укр.).

Глава 5

С начала учебного года — в седьмой класс. Люба опять в новой школе, в новом коллективе. В этой школе когда-то работала в буфете мама, когда они жили в Ломоватке. В классе Люба прижилась быстро, у неё почти сразу появилась лучшая подруга Оля. А ещё был одноклассник с довольно редким именем Жора. Так вот, он постоянно подкладывал в парту яблоки, конфеты и печенье. Но парнишка не приглянулся Любе, поэтому никаких знаков внимания она ему не оказывала.

Школа была маленькой, одноэтажной, расположена вплотную к железной дороге. Добирались до неё рейсовым или шахтёрским автобусом. С посёлка в этой школе учились трое, остальные детишки ездили в другую школу, что была в противоположной стороне, в близлежащем посёлке. Раиса и Виктор пошли работать на завод фильтрующего оборудования. Она — токарем, а он — газосварщиком.

В скором времени обзаведясь знакомствами с местными жителями, Раиса узнала, что несколько женщин с посёлка работают на обувной фабрике в Луганске, заработки хорошие, да и фабричный автобус проходит мимо посёлка, собирая рабочих. Получив расчёт на заводе, она пошла работать на обувную фабрику.

По субботам и воскресеньям в поселковом клубе устраивали танцы под живую музыку, выступали местные ВИА. На «остров» на танцы приезжали ребята из соседних посёлков. В те времена молодёжь часто дралась стенка на стенку с цепями, штакетником и кастетами. Крутыми парнями считались счастливые обладатели мотоциклов. Чешская «Чизета» была верхом крутости.

А ещё в клубе крутили кино. Бывало, привозили индийские фильмы, на которые валил весь посёлок, а во время просмотра женская половина умывалась слезами. В день выборов в посёлке было шумно и весело. В клуб привозили передвижной буфет с разными вкусняшками, проходил концерт Брянковской филармонии, музыка в репродуктор орала на всю округу, а вечером — обязательно танцы. Целый день в воздухе витала праздничная атмосфера.

За Любой стал ухаживать местный парень Володя, он был на четыре года старше. Она дружила с его младшей сестрой и частенько бывала у них в гостях. Володина мама, тётя Шура, доброжелательно относилась к Любе: покупала ей разные мелкие подарочки, старалась накормить и угостить чем-нибудь вкусненьким. А вкусняшки у них водились, так как тётя Шура работала в Брянке в мясном магазине, а в то время это была престижная профессия со всевозможными связями и блатом. Отец Володи работал на шахте. Володя, приходя на свидание, всегда приносил в кармане горсть конфет или яблоки, даже, бывало, мандарины. В общем, с пустыми руками никогда не приходил. На Любин день рождения, в пятнадцать лет, он подарил позолоченную цепочку с кулоном-часиками. Часики закрывались рубиновой крышечкой с кнопочкой. Очень красивый и дорогой подарок по тем временам.

Как и положено порядочному жениху, Володя платил за Любу в кино и на танцах. Когда был сезон призыва в армию (весной и осенью), он также платил за себя и невесту на проводах, если удавалось отпросить Любу у родителей. А так как родители давали девушке три рубля (столько обычно дарили на проводах) и она благодаря ухажёру могла сэкономить, то было на что приобрести косметику.

Родители в отношении к дочери были зажимистые, хотя она у них единственный ребёнок. Девочка была абсолютно не избалована ни в плане вещей, ни в плане дисциплины. Порой не имела необходимой одежды, не говоря уже о лишней. С десятилетнего возраста умела шить себе юбки и платья. По старым вещам делала выкройки, у Раисы была швейная машинка. В то время было принято дарить отрезы на платья, так что ткань имелась. У мамы в шифоньере имелась целая полка всяких разных отрезов, из которых Люба и шила свои наряды.

Бабушка Маруся жалела единственную внучку, видя, в каком убранстве та приезжала к ней в гости на лето. За свои заработанные гроши она заказывала в ателье соседнего села новые платья для Любы и брюки клёш, только вошедшие в моду.

Но справедливости ради сказать, все эти затраты на обновки Люба также отрабатывала — вместе с бабулей пасла совхозных гусей, даже не раз приходилось ночевать в гусятнике. В семь утра гнали гусей на луг за село, там протекал ручей, поросший камышом. В кустарнике верболоза был припрятан казан с треногой, в нём варили кулеш на костре. Бывало, приходил на обед сторож с бахчи, которая находилась на противоположной стороне ручья, и приносил с собой жёлтую душистую дыню. Люба каждый день бегала на баштан по кавуны[1]. Сторож научил девочку правильно выбирать спелый арбуз.

Как-то бабушка наварила вареников с вишней, уложила их в полумысок и завязала платком в узелок. Всё это взяли с собой на поле, чтобы самим подкрепиться и угостить сторожа, деда Стёпку. Но не суждено было полакомиться варениками. Сорока, пернатая разбойница, унесла узелок.

Однажды после обеда Люба пошла к ручью помыть тарелки и заметила, как в воде, в камышах, плещется что-то похожее на маленьких змей. Оказалось, это рыбки-вьюны. Девочка наловила руками этих скользких и юрких рыбок, и радости её не было предела. На ужин была жареная рыбка.

В конце августа родители забирали Любу домой, обычно приезжал отец на мотоцикле. У Виктора была «Ява» тёмно-красного цвета, крутой мотоцикл по тем временам. Дома начиналась борьба с выведением цыпок на руках и выдраивание ног от въевшихся во все поры пыли и грязи. Всё лето Люба бегала босая, замешивала комбикорм с сывороткой для гусей, плескалась в холодном ручье. Бывало, набегается за день за гусями, а вечером нет сил помыться, так бабушка разрешала Любе надеть носочки и ложиться спать (Люба спала на лежанке на печи).

В сентябре родители брали пару дней отгулов плюс суббота-воскресенье (Любу отпрашивали в школе) и отправлялись в село собирать урожай картофеля и подсолнечника. В начале ноября Виктор выписывал машину в трансагентстве и ехал забирать на зимовку мать со всеми пожитками, которые она вырастила за лето. Фрукты, овощи, куры, гуси, поросята — добра было много. По весне бабушку опять отвозили в село до осени. За лето пару раз Виктор приезжал на помощь, но то была капля в море.

Виктор рассчитался с завода и пошёл на шахту проходчиком. Много мужиков работало на Ломоватской шахте. Как-то возвращаясь с работы со второй смены, это примерно в девять вечера, пятеро шахтёров шли по дороге от остановки к дому. Идти приблизительно триста метров. Все жили в трёхэтажном доме номер 5, который находился первым по пути. Так вот, топая домой, мужчины увидели на дороге коробку из-под кукурузных палочек с разбросанными палочками. Володя, жил он в третьем подъезде на первом этаже, загнул крепкого мата, дескать, зажрались гадёныши, продукты переводят, и со всего маха пнул ногой коробку. В тот же миг он как закричит, как начнёт прыгать на одной ноге! Оказывается, в коробку из-под палочек, добрые детки вложили кирпич.

Молодёжь поселковая развлекалась как могла. В жаркую погоду ходили купаться на карьер. Котлован после выработки дикого камня на щебень заполнился водой. Из ближайших посёлков стали приходить люди на карьер. А ещё ходили на «фильтра» (завод фильтрующего оборудования), там имелись мини-бассейны для охлаждения технической воды. Вода зачастую была с плёнкой отработки технического масла. Но это не мешало детворе купаться. Играли во дворе в выбивного, жмурки, в садовника, в «красное чернило, белое перо», в морскую фигуру, съедобное-несъедобное. Затем вошла в моду резиночка. Вытаскивали из дому все резинки и связывали их, чтобы попрыгать с подружками. И, конечно же, всеми любимые классики — весь асфальт был ими исписан!

Мальчишки играли в ножичек. На земле чертили круг и делили его на количество игроков. Затем, надо было воткнуть нож, стоя над кругом, в чужую территорию. Чертили линии отреза поверженного противника, если же земли не оставалось — выбываешь из игры. И так до последнего. Победитель был самый меткий и удачливый.

Зимой во дворе строили снежные баррикады, делились на команды, и завязывался жаркий снежный бой. Гоняли в хоккей, катались на санках с террикона, который был недалеко от посёлка. Как-то, катаясь на санках, Люба сломала каблук на новых сапогах, он был прибит маленькими обувными гвоздиками к подошве, вот и отлетел. Ремонтировались такие каблуки элементарно, у отца имелась специальная лапка для починки обуви. Но тем не менее мать отходила Любу по фейсу этим сапогом и долго не выпускала её на улицу гулять в наказание, хотя девочка была уже в восьмом классе.

Хоть и росла девочка единственным ребёнком в семье, а вот родительской любви и ласки особо не чувствовала. Не было в памяти Любы ни единого момента, когда кто-нибудь из родителей обнял или приголубил её. Не было задушевных бесед с матерью, женских, так сказать секретов, советов. Если случались какие-то вопросы или проблемы, все они решались в кругу подружек сверстниц.

В один из дней, придя из школы очень голодной и переодевшись, Люба вошла на кухню, где беседовали мать с соседкой. Девочка увидела на плите кастрюлю.

– Мамуль, а в кастрюльке суп? Я насыплю себе? – спросила она.

Мама с соседкой переглянулись и, ничего не ответив, засмеялись. Люба взяла тарелку и набрала половником содержимое. Но выливая в тарелку «суп», она поняла, что это помои, которые соседка принесла их поросёнку. Женщины опять громко засмеялись, глядя на ошарашенную девчонку. От стыда и обиды, на душе стало очень горько, и сразу же пропал аппетит, голод как рукой сняло. Выйдя из кухни и подавив слёзы, Люба пошла в комнату делать уроки. После того как ушла соседка, Раиса позвала дочь к столу, но та отказалась, за что получила выговор от матери.

[1] На баштан по кавуны — на бахчу за арбузами (укр.).

Глава 6

Восьмой класс окончен, сданы экзамены. Наступил долгожданный выпускной вечер, который проходил в школе. Были накрыты столы, приглашены ВИА. Праздник отмечали без родителей, с преподавателями было очень весело, танцевали всю ночь до упаду. Когда класс пошёл встречать рассвет, Любу забрал ухажёр Володя, приехавший к школе на мотоцикле.

Вопрос о дальнейшем обучении не стоял на повестке дня, так как мама всё решила за дочку. Мама сказала, что они поедут в Луганск подавать документы в обувное училище, учёба будет длиться два года. В город можно будет добираться фабричным автобусом, общежитие предоставлялось. Сказано – сделано.

На летние каникулы после окончания школы Люба поехала в деревню, но не с отцом, как обычно, а со своей подругой Наташей – на электричке и без родителей.

Лето пролетело как один день. Настала пора возвращаться домой и готовиться к учёбе. Родители наотрез отказались заселять дочь в общежитие, мать наслушалась от фабричных женщин об ужасах, которые устраивались в там молодёжью. Сняли комнату во флигеле в частном секторе, неподалёку от училища. В комнате с Любой поселилась ещё одна девочка. Но родителей абсолютно не смутил тот факт, что в этом же флигеле в соседнюю комнату заселились два парня абсолютно не студенческого возраста. Эти ребята начали устраивать тихие попойки.

Девчонки боялись нос высунуть из своей комнаты, часто оставались голодными, так как плита находилась в общем коридоре. Решили после занятий пойти поискать новое жильё. Ходили по близлежащему частному сектору неподалёку от училища, ходили от дома к дому и таки нашли. Супружеская пара преклонного возраста, имевшая большой дом, сдавала две комнаты. В одной было четыре спальных места, а в другой – два. Общая кухня с тремя столами, один из которых хозяйский, и газовая плита, которой Люба пользоваться не умела.

В училище Любе было интересно. Учёба давалась легко, на парах девочка слушала очень внимательно и аккуратно вела конспект, в итоге дома учить задание не было надобности. За прилежную учёбу и хорошее поведение Любу выбрали старостой группы. Ей очень нравилось бывать на фабрике во время практических занятий. Всё получалось с лёгкостью, студентка освоила много операций. Любу отправили в десятый цех, где выпускали модные в те времена сапоги-чулки.

Освоившись на фабрике, студенты стали понемногу подворовывать кто что мог и кому что было необходимо. Люба не отставала от одногруппников и тоже понемногу натаскала всякого разного: гвоздики, клей, кожу и т. д. По итогу она сшила себе красивую кожаную сумку и хипповые босоножки. Подружки дурели от зависти и тоже просили сделать им такие же. Но Люба никому не стала делать такие, чтоб ни у кого таких не было. Настоящая леди!

В октябре группу отправили в колхоз на уборку моркови. Жили в спортзале, спали на раскладушках. По ночам было очень холодно, и все простыли, но всё равно никто не жаловался, потому что ребятам было очень весело вместе. Кормили в колхозной столовой досыта. У некоторых девчонок появились местные ухажёры, те в свою очередь подкармливали всех девчат, таская из дома всякие разные вкусности. В группе было 22 девчонки и два парня. Морковь убрали уже по заморозкам, домой приехали все с соплями и кашлем, но довольные проведённым в колхозе временем.

В училище платили стипендию в размере 40 рублей. Это была очень достойная сумма, так как минимальная оплата труда была 60 рублей, а после – 80-90 рублей. Получив стипендию, все бежали кто куда, а Люба – сразу в универмаг. У неё появились новые вещички, косметика, духи. Отчёт о потраченной стипендии родители не требовали. Каждый понедельник, отправляя дочь на учёбу, они давали ей десять рублей и полную сумку продуктов – овощей, консервации и пирогов, которые пекла для неё бабушка Маруся.

На учёбе Люба вела себя очень скромно, на танцы и в кино не ходила, одним словом, не шиковала. В училище имелся свой ВИА под названием «Черевички», в который приглашали всех желающих. Все желающие, почему-то очень желали освоить гитару. Преподаватели поставили условие – распрощаться с маникюром, и сразу произошёл естественный отсев желающих.

Люба тоже мечтала играть на гитаре, но её начали склонять к игре на трубе, мол, ты бывшая спортсменка и не куришь, следовательно, дыхалка хорошая, а значит, сам бог велел играть на трубе. Занятия проходили по вечерам в актовом зале училища, три раза в неделю.

Отзанимавшись в ансамбле два с половиной месяца, Люба завязала с эстрадой. А послужил этому решению случай. Возвращаясь домой после репетиции, Люба заметила, что за ней увязались двое парней. Она испугалась и увеличила скорость, преследователи не отставали. Смекнув, что ничем хорошим это сейчас не закончится, девушка перешла на бег. Вот тут-то и пригодились навыки спортинтерната, спринтерский бег и прыжки в высоту. Забор на съёмном жилье был метра два в высоту, если не больше. От испуга девушка перемахнула через забор, как будто это была вовсе не преграда, да и не было никакого желания останавливаться и проверять, открыта ли калитка или заперта изнутри. В общем, это был последний день в ансамбле.

Приехав домой на выходные и пойдя вечером на танцы, Люба узнала, что школьная подруга Оля решила выйти замуж. Та попросила Любу быть дружкой на свадьбе, которая будет проходить у жениха в Дебальцево. Девушка, довольная и взволнованная, ведь она впервые будет дружкой, пришла домой. Спросив разрешения у родителей поехать на свадьбу, получила отказ. Проплакав всю ночь в подушку, Люба твёрдо решила ехать. Набрав побольше продуктов и прихватив наряд, уехала на учёбу.

Не потратив за неделю ни копейки с того червонца, который получила от родителей на карманные расходы, и задушевно пообщавшись с девчонками по квартире, объяснив им ситуацию, она смогла одолжить денег до стипендии – сбросились кто сколько смог. В пятницу Люба поехала не домой, а к подруге на свадьбу. На железнодорожном вокзале её встречала Оля с женихом.

Как выяснилось позже, избранник старше Оли на семь лет. Это был высокий красивый парень с голубыми глазами и светлыми кудрями, весёлый и общительный. Вечером подруги пошли в парикмахерскую делать причёски, в то время было модно делать укладки большим начёсом и букли.

Парикмахер, женщина лет сорока пяти, делая Любе начёс, укладывая волосы в пышную причёску, и сокрушалась, что у неё нет дочери, а одни сыновья. Из парикмахерской вышли красавицами, хотя причёски не соответствовали пятнадцати лет – именно столько девушкам было в тот момент. Полночи проболтали о всяком разном, спать устроились сидя в креслах, дабы не испортить причёски.

Росписи в загсе не было по причине юного возраста невесты, пятнадцать лет — это очень мало. Свадьбу праздновали в доме жениха, точнее его родителей, гостей было человек тридцать, родственники с обеих сторон. Дружок жениха влюбился в дружку невесты с первого взгляда и элегантно ухаживал целый день за девушкой, не сводя с неё глаз. А вечером после торжества пригласил Любу в гости.

Первым делом парень познакомил со своей мамой, и Люба начала догадываться, что её не просто так пригласили на чай, а Саша имеет серьёзные виды. Наивный ребёнок, пятнадцать лет – это вам не тридцать. Так вот, мама, сама доброта и ласка, очень приветливо встретила Любу, от чрезмерной любезности было немного не по себе, да ещё и чувство того, что это смотрины, натягивали нервы как струну.

Саша не сводил влюблённых глаз со своей гостьи, а мама сыпала любезностями, но всё резко прекратилось, как только мама узнала, что Любе пятнадцать с половиной лет. Женщина резко занервничала, а Саша сник с потухшим взглядом. Мама строго приказала сыну отвести девушку туда, откуда он её привёл. От услышанного Любе стало легче дышать, другая бы на её месте расстроилась, но для девушки это было избавление от неловкой ситуации, в которую она попала по наивности.

Шли молча, благо идти было недалеко – с одного конца улицы на другую. У калитки Саша сказал, что, когда Люба подрастёт, он её найдёт и женится.

Наутро молодожёны провели Любу на вокзал. Сев в вагон электрички, девушка весело помахала им рукой из окошка. Устроившись поудобней, она стала рассматривать пассажиров заполненного вагона, прокручивая в памяти вчерашний шумный и весёлый день. На душе было хорошо и радостно, из-за вчерашнего инцидента с Сашей она абсолютно не расстроилась. Парень ей совсем не понравился – пшеничные брови, такие же ресницы, реденькие светлые волосы в короткой причёске, светские манеры, культурная сдержанность и учтивость. Такие парни молоденьким дурочкам не нравятся.

Вдруг сердце пропустило удар, невидимая рука сжала горло мёртвой хваткой и перехватило дыхание. Люба увидела отца, сидевшего в другом конце вагона и о чём-то оживлённо беседующего с мужиками. Пригнувшись, прячась за спинами сидящих напротив людей, она стала придумывать, что сказать, как объяснить данную ситуацию, периодически посматривая в сторону, где сидел отец.

Заметив, что вся компания мужчин вместе с отцом вышли в тамбур покурить, Люба юркнула из вагона, пройдя быстрым шагом в самый последний вагон. Пропустив свою остановку, дабы не столкнуться с отцом на перроне и не быть замеченной, она вышла на следующей остановке, которая называлась «Птичник».

Мимо птицефабрики проходили рейсовые автобусы из посёлка Вергелёвка. Добравшись домой, Люба, к своему великому удивлению, выяснила, что она появилась раньше отца, потому как он с мужиками завис в пивном баре, который находился недалеко от железнодорожной станции. Никто так и не узнал, что девчонка всё-таки поехала на свадьбу к подруге, ровно до того момента, пока Оля не прислала по почте свадебные фотографии. Но родители почему-то не стали ругать дочь, чем очень сильно её удивили.

На учёбу Люба ездила с большим удовольствием, ведь сама учёба давалась с лёгкостью, а практику она просто обожала, да и с девчонками по квартире жили очень дружно, без ссор. Мастер группы, которую между собой студенты звали просто «мастачка», была молодая, с полноватой фигурой, нос горбинкой, зубки как у нутрии, в общем, далеко не красавица, но была она очень человечная и душевная женщина, за что, её очень сильно любили студенты.

Весной Любиного парня призвали в армию, его мама, тётя Шура, усердно готовилась к проводам, закупая продукты долгого хранения, по всему посёлку бегала, попутно скупая самогон. Вместе с Володей, они зарыли в сарае десятилитровый бутыль, слив в него весь самогон, закатали крышкой и забросали сверху землёй и всяким хламом. Отец Володи, дядя Миша, прознал, что супруга скупила весь самогон в посёлке, и решил устроить дома обыск в её отсутствие. Облазив весь дом и летнюю кухню, он так ничего не нашёл и отправился жаловаться соседу и по совместительству собутыльнику и куму Николаю. Тот был здоровенный мужик с внушительным животом, шахтёр со стажем.

Михаил пожаловался, придя к Николаю, и услышал от него в ответ, что, скорее всего, он знает, где спрятана «драгоценность». Сосед поведал, что когда чистил у кролей, то видел, как его кума с сыном Володей что-то очень долго делали в сарае, а потом из дому таскали туда сумки с чем-то. Облазив в сарае все углы, в итоге товарищи нашли то, что искали, но бутыль выкапывать не стали, а аккуратненько продырявили крышечку и просунули шлангочку из-под капельницы.

В то время многие из таких шлангочек плели разных рыбок, чёртиков, зверушек, в общем, всякую всячину. Таким образом, эти два раздолбая, сосали самогончик, припрятанный на проводы, и каждый день были в три дуги пьяные. Заподозрив неладное, тётя Шура решила проверить схрон. Веник был сломан о мужа и его кума, сквозь слёзные причитания, какие они паразиты и так далее, и тому подобное.

Служить Володю отправили в Калугу, в стройбат. Несколько раз в год Люба отправляла ему посылки с солдатским набором: сигареты, печенье, носки, одеколон, чай и конфеты. Володя, в свою очередь, присылал бандероль с нарисованными на деревянных дощечках картины – чеканки. Письма приходили два-три в неделю, столько же уходило ответов.

Однажды вскрыв пришедшую бандероль и развернув большой слой бумаги, Люба ахнула, увидав зеркало с её отражением. Но не тем отражением, которым оно являлось сейчас, а с фотографии, сделанной зимой, в пальто и платочке в красный цветочек. Умелая рука художника воссоздала Любин портрет простым карандашом. На белом месте на зеркале был содран серебристый налёт в виде силуэта рисунка. Портрет был приклеен к зеркалу со стороны содранной зеркальной плёнки. Если взять в руки зеркало, создавалось такое впечатление, что в нём отражение девушки в платочке. Это было впечатляюще!

Приезжая на выходные с учёбы домой, Люба ходила вечером в кино, но на танцы оставалась крайне редко и вечером с девчонками допоздна не гуляла. В посёлке существовал негласный надзор за солдатскими невестами, и солдатам сразу же доносили, если их девушки были с кем-то на танцах или разговаривали с другими парнями. Поэтому девчонки, которые дожидались своих солдатиков из армии, старались никаким образом себя не компрометировать перед ними.

В одной группе с Любой проходили учёбу две девчонки из Воронежа, домой они ездили крайне редко. В новогодние каникулы все разъехались к родне на десять дней. После каникул на учёбу вышли все, кроме воронежских девчат. Спустя неделю мастер отправила по адресу письма, желая узнать, почему девочки не вернулись, но ответа так и не получила. Прошёл месяц, а вестей из Воронежа так и не поступало.

Согласовав с директором училища, носившего чудное имя Сёма Хаймович, но все его звали просто Семён Ефимович, решили отправить двоих студентов в Воронеж выяснить причину отсутствия девочек. Кандидаты на поездку как-то даже не обсуждались – само собой разумеется, ехать должны староста группы и помощник старосты. Мастерица выдала Любе командировочные деньги на проезд, вместе съездили на вокзал и купили билеты на поезд Луганск – Саратов. На следующий день две лягушки-путешественницы отправились в путь-дорогу. Страха не было, наоборот, было интересно и по-взрослому.

Спустя сорок лет Люба, вспоминая этот момент своей жизни, будет приходить в ужас от безответственности взрослых людей – мастера группы и директора. Отправить двух пятнадцатилетних подростков чёрт знает куда, без ведома родителей! Шестьсот километров – только до Воронежа, от Воронежа до Елань-Колено – 185 км, а ещё надо не заплутать, найти адрес. Караул! Кошмар! В то время не было ни мобильной связи, ни навигаторов. Но тогда это приключение было по кайфу.

В поезде к девчонкам пристали два солдатика, ехавших из отпуска в часть в Воронеж, долго разговаривали. Ребята угостили девчонок грейпфрутом. Люба впервые в жизни попробовала этот горько-кислый цитрус, и он ей совсем не понравился, показался невкусным. От Воронежа до Елани добирались автобусом, после долго шли пешком до нужного посёлка. На вторые сутки с момента отправления, уже поздно вечером, девушки наконец-то добрались до адреса.

Девочка-сокурсница была в шоке от неожиданного сюрприза в виде двух студенток. Семья у неё была, как сейчас принято говорить, неблагополучная. Отчим с матерью крепко пили, в доме было пятеро детей, самому младшему не исполнилось и года, это был малыш с тоненькими ручками и ножками и большим животиком. Для гостей хозяйка-мама нажарила картошки, к ней подала солёную речную рыбку чуть меньше ладошки, хлеб и какую-то бормотуху, похожую на вино. Гостьи запротестовали, сказав, что не пьют спиртное, но мама сказала, что это неуважение к хозяевам и у них так не принято. Выпито было немного, но девчонки быстро опьянели, так как были голодные как волки, да и отсутствие тренировки быстро дало о себе знать плюс практически отсутствовала закуска.

Хозяйские детишки вмиг смели картошку и хлеб, так что закусывали рыбой. Девчатам выделили кровать для ночёвки. Перед сном они, естественно, сходили на улицу вывернуть душу наизнанку после вина. Наутро выяснилось, что бедолаге сокурснице не на что продолжать учёбу – бабушка, которая её спонсировала, умерла, а с родителей нечего взять. Да и мамаша сказала, мол, нечего глупостями заниматься, пусть идёт работать. Наши послы доброй воли посочувствовали теперь уже бывшей сокурснице и пошли по второму адресу.

Вторая беглянка оказалась из нормальной семьи, просто она собралась замуж и поэтому решила бросить учёбу. В этом доме девчат накормили досыта и на личном авто отвезли на железнодорожный вокзал. В Луганск добрались благополучно, без казусов. В училище рассказали о своём путешествии, опустив кое-какие подробности. Короче говоря, миссия была провалена, так как перед отъездом в Воронеж им был дан наказ вернуть беглянок.

Рассказав родителям о своём путешествии, Люба не увидела никакой реакции – ни возмущения, ни интереса. Дома царила ужасная атмосфера, родители ругались между собой, а зачинщиком раздора была бабушка Маруся. Она обвиняла невестку в том, что та припрятала деньги из семейного бюджета, клала их себе на «чёрную книжку», как говорила бабушка. Упрекала в том, что, пока её сын в шахте гнёт горб, она гуляет с соседскими мужиками.

Пока Раиса была на работе, бабушка принудила Любу устроить дома обыск, искали «чёрную книжку», попутно капая девчонке на мозги, какая у неё плохая мать. Сыну Маруся каждый день жужжала в уши, какая у него гулящая и нехозяйственная жена. Короче, дожужалась – выжила невестку из дому. Уволившись с работы и собрав свои вещи, Раиса отправилась в село к родителям. Просила дочь уехать с ней, но та не захотела бросать учёбу, осталась с отцом и бабкой. Раз в неделю мама присылала Любе письмо.

Бабуле очень нездоровилось, истощённый организм после длительного поста давал о себе знать. Она наказала внучке сходить в магазин купить продуктов. Продавцом там работала Клава Мирзоева из соседнего дома, она стала расспрашивать у Любы за мамку, пишет она письма или нет, собирается ли приехать обратно, а потом и вовсе выдала ужасный бред, который Любу поверг в шоковое состояние.

– А ты знаешь, что на посёлке люди говорят? – спросила она у Любы.

– О чём вы, тёть Клав? – переспросила Люба.

– Говорят, что в младенчестве тебя из детдома взяли, а мать твоя уехала, потому что отец спит с тобой.

Любу как громом оглушило, земля ушла из-под ног. А что, если и правда все так думают? Придя домой, бабушке не стала ничего говорить, а тем более отцу, почему-то было стыдно. В этот день, взяв у отца лезвие «Нева», пошла в парк с намерением покончить жизнь самоубийством, резанув вену на руке. Но ничего не вышло, так как, оказалось, что это очень больно и ей не хватило силы духа. Возненавидев тётку Клавку до конца своих дней, Люба перестала ходить в магазин под любым оправданием.

Спустя очень долгое время девушка спросила у матери, правда ли, что её взяли из детдома. Раиса была шокирована таким вопросом, доказывала, что она родная дочь, ссылаясь на фотографии из раннего детства, и что в их селе все знают, что она их родная. Спустя пару месяцев, взяв с собой дочку, Виктор поехал мириться с женой. Поговорив, пообвиняв друг друга, поплакав и пообнимавшись, помирились. Домой поехали втроём. Строго-настрого приказав матери не лезть в их отношения, воссоединённая семья продолжила своё существование.

Как-то приехав на выходные домой, Люба собралась сходить к подружке Наташе. Выйдя со двора, она встретила Володиного соседа, Сергея Щербака, который ехал на велосипеде. Поболтали пару минут. Сергей предложил подвезти Любу к подруге, она запрыгнула на багажник, и они поехали. Объезжая колдобины по дороге, виляли из стороны в сторону, малость не упали. Смеясь, подтрунивали друг над другом и не подозревали, что эту безобидную картину наблюдала тётя Шура, Вовина мама. Приехав на следующие выходные домой, Люба обнаружила письмо из Калуги от Владимира со скандалом и истерикой. Он обвинял её в измене, в плохом поведении и во всех смертных грехах. Аналогичное письмо получил Сергей Щербак, в послании описывалось, какой он отвратительный друг, что он последний гад, были и всякие угрозы.

Оказывается, тётя Шура накатала сыну в письме, что видела, как пьяный сосед катал невесту её сына, и прокомментировала увиденное на свой лад, по-видимому, в меру своей распущенности. Люба была в шоке и в ярости, сильно обидевшись на жениха и его маму. Она не стала отвечать на оскорбительное послание и на следующие весточки отвечать тоже не стала. В письмах были и угрозы, и мольбы о прощении, и мечты о свадьбе.

Подошло время дембеля, солдаты возвращались домой. Люба перестала посещать по воскресеньям в клуб, да и на улицу без надобности не ходила – мысли о том, что скоро вернётся домой Володя, доводили её до тошноты, обида не прошла, видеть своего жениха просто не хотелось. Но этот момент настал, и в дверь постучали. На пороге стоял солдат.

Виктор Поликарпович пригласил парня пройти в квартиру, радостно пожимая руку и, обнимая, похлопывал его по спине. Он и не подозревал о разладе в отношениях молодых. По-быстрому организовал на стол бутылочку с самогоном и закусь, пока хозяин организовывал угощение, гость пытался наладить отношения с обиженной невестой. Но девчонка набычилась и не хотела мириться с обидчиком. Поликарпович позвал молодёжь за стол, в разговорах об армии приговорили бутылку, тут же появилась вторая. Крепко захмелев, Володя стал жаловаться хозяину, какая у него строптивая дочь, как он мечтал о свадьбе, а она, такая гадкая девчонка, не хочет с ним разговаривать. Следом вспомнил историю с Щербаком, завёлся всерьёз.

Закончилось тем, что парень начал буянить, стучать кулаком по столу и, не удержавшись на ногах, завалился на кресло и сломал его. Тем временем перепуганная Люба сбежала из дома. Пересидела в соседнем доме у подруги Лены, которая стояла на карауле возле подъезда. Когда она увидела, что дядя Витя поволок Володьку со двора, дала подруге знать, и та помчалась к себе домой. На следующий день Люба уехала в Ворошиловград с самого утра, хотя обычно отправлялась к вечеру. Предупредила маму, что на следующие выходные домой не приедет. Две недели прошли как на иголках, с навязчивыми мыслями о том, как отвязаться от Володи.

Сиди не сиди в Ворошиловграде, а домой надо ехать как минимум за продуктами. Ужас как не хотелось, но не помирать же с голоду, в конце концов! Выйдя из автобуса на своей остановке и пройдя шагов десять, Люба увидела, что из посадки, которая росла вдоль дороги, вышел Володя. Сердце бешено заколотилось от нахлынувшей паники, и как назло вокруг ни души. Деваться некуда, пошла дальше навстречу парню. Поздоровавшись, Володя сжал девчонку в своих крепких объятиях и стал целовать нагло и бесцеремонно.

Брыкаясь и извиваясь, Люба пыталась вырваться из тисков, укусила парня за губу, вмиг почувствовала солёный вкус крови. Зашипев и крепко выругавшись, Володя наотмашь ударил девчонку по щеке, от удара она пошатнулась, по её щекам покатились слёзы. Тело, глаза и мысли впали в ступор, когда сознание и зрение стали воспринимать происходящее. Люба сначала услышала какие-то обвинения в свой адрес, а затем увидела, что парень напротив неё стоит и орёт, яростно жестикулируя. Сквозь ругань она уловила слухом ещё чьи-то крики и свист.

Со стороны остановки вышли мужики и увидели, как что-то неладное происходит, стали кричать и свистеть, дабы спугнуть скандалиста. Люба изо всех сил побежала к своему дому, а Володя – через заросли и огороды, не выбирая дороги, ринулся в сторону своего дома. Сильно взволнованная, со следами слёз на лице и красной щекой Люба вошла в квартиру. Родителей дома не было, только бабушка Маруся. Увидав, что внучка не в себе, устроила допрос. То ли от перевозбуждения, то ли от накопившихся на душе обид, девочку прорвало как гнойный нарыв – рассказала бабушке всё, что было на душе. Когда выплакалась, стало немножко легче и спокойнее на душе, будто грех с себя сняла. Бабушка как могла так успокаивала любимую внучку, обещала выцарапать очи обидчику.

Родителям ничего рассказывать не стала, да и они, в свою очередь, ничем и не интересовались. Просидев выходные дома, Люба собралась ехать на учёбу. Бабушка вызвалась проводить внучку до автобуса. И не зря – Володя сидел на лавочке возле двора коптильного цеха, который находился напротив дома. Увидел Любу, он вскочил и поспешил к ней, но бабушка Маруся остановила его окриком, чтобы тот не вздумал к ним подходить. Он послушно остановился и смотрел им вслед, у Любы сердце стучало через раз от страха. Только после того как села в автобус, она вздохнула с облегчением. Без особой надобности Люба старалась домой не ездить, но как ни крути, надо было и вещи постирать, и продуктами запастись.

Пройдя полувековой рубеж своей жизни, Люба как-то вспомнила молодость, как жизнь прошла, и удивилась спокойствию своих родителей, а может, и безразличию. Она не могла подобрать определение, почему они не интересовались жизнью, делами, проблемами дочери – единственного ребёнка в семье. Они вели себя так, как будто она вышла в магазин, а не отсутствовала две или три недели. Не заведено у них было так, чтобы побеседовать, обнять и поцеловать свою дочку. А девчонке этого порой очень сильно не хватало. Хотелось, чтобы мама приголубила, погладила по голове, посекретничала с ней.

Были такие моменты, что Люба делилась с мамой чем-то своим, девичьим секретом и неоднократно потом об этом жалела по причине того, что мать находила нужный момент, чтобы стебануть по глазам и сердцу тем, что доверила ей дочка. В итоге девчонка научилась держать всё в себе, училась на своих набитых шишках и синяках. К осени Володины злоба и страсть поутихли. Наверное, до него дошло, что с Любой у них ничего не наладится. В итоге он оставил её в покое. Выходя погулять с девчонками на выходных, они старались не бывать там, где обычно тусовались парни, чтобы случайно не столкнуться с Володей.

В училище закончилась теория, ходили только на практику, за которую получали зарплату. Любу прикрепили к молодой и шустрой симпатичной женщине Наташе на шершевальный станок, второй работницей. Станков было два, и Наташа сама управлялась, успевала за конвейером. Люба тоже была шустрой девчонкой и быстрой в руках, поэтому без особых усилий освоила эту операцию. Хотя хитрая лиса Наташа, часто уходила типа по делам, оставляя напарницу одну, таким образом обучая её быстро работать, успевать за конвейером. Когда было ясно, что ученица справится одна, Наташа перешла на ОТК – отдел технического контроля, где была более оплачиваемая и непыльная работа.

Люба стала работать самостоятельно и получать большие по тем временам деньги – до трёхсот рублей порой доходило. Чтобы было понятнее – триста рублей получали забойщики в шахте. Жила она дома с родителями, на работу добиралась фабричным автобусом, на который нужно было в пять утра уже стоять на остановке. Просыпаться приходилось на час раньше, рабочая смена на фабрике начиналась с семи и длилась до пяти вечера. Пока ехали, можно было поспать. Дорога занимала полтора часа на «Икарусе» с удобными сиденьями – у каждого работника было своё место.

Свои заработанные деньги Люба до копеечки отдавала маме, та клала деньги в шкаф, на полку, где хранился весь семейный бюджет. Тратились эти средства на продукты, проезды, обеды в столовке на работе. Взятая сумма из семейной казны озвучивалась, было не принято в семье втихаря потянуть рубль. Если Любе что-то нужно купить, она просила маму позволения взять определённую сумму, отцу пива захочется – он говорил жене или матери, что возьмёт трояк. Никогда не возникало непоняток или недоразумений с семейной казной, всё было честно, на доверии.

Глава 7

В конце октября приехали гости – мамины братья Василий и Иван и их общая мать Галина Семёновна. Старший Василий выписал в совхозе автобус ПАЗ, за рулём которого был их односельчанин, загрузили салон гостинцами: несколько мешков картошки, свёкла, морковь, мешок яблок, большая плетёная из лозы корзина винограда, половина тушки кабана, бидон на десять литров душистого растительного масла с обалденным ароматом, сотня яиц, мёд, несколько тушек гусей и уток.

Зная, что едут в гости родственники из села, Виктор мотанул в Брянку, районный городок, купил сто пачек сигарет «Прима», две десятилитровых канистры пива, в коптильном цеху, что напротив дома, заказал десять килограммов корейки и контейнер на 22 кг копчёной рыбы. Что смогли, гости съели с пивом вприкуску, остальное забрали домой на гостинцы, всё это делилось на всех поровну.

Моменты приезда родни всегда были праздником в семье: шумно, весело, разговоры до полуночи, воспоминания былой молодости – трудной, но весёлой и счастливой. Самым интересным рассказчиком был Ваня. Он обладал разговорным жанром – пародией плюс шикарной мимикой. Когда Ваня что-то рассказывал, все смеялись, держась за животы. Так ведь стервец ещё и приукрасит для пущей важности или смеху и глазом не моргнёт, всегда и везде он был душой любой компании. Наврёт с три короба, всех рассмешит, все его любили за весёлый характер. В любой компании он был дорогим гостем.

Всем очень нравилась история Вани про односельчанина, у которого жена загуляла. Решил этот бедолага от горя и досады повеситься, но не банально в сарае или в доме, как это случалось с другими. Придумал Пётр повеситься на вербе, которая росла на гребле между двумя прудами. По этой гребле ходили с дойки доярки и мужики из тракторной бригады. Вечером, когда уже стемнело, все шли с работы домой, как вдруг слышат – в пруду что-то плещется, сопит, фыркает. Смотрят и понять не могут, что за невидаль такая в воду свалилась – на рога ветвистые похоже. Стоят, присматриваются, обсуждают. Решили, что это лось. А когда лось добрался до крутого берега и попытался взобраться по глинистому склону, матерясь на чём свет стоит, быстро сообразили мужики. Взялись за руки цепочкой и спустились вниз к воде, помогли выбраться «лосю» наверх и увидели такую картину: Пётр стоит с верёвкой на шее, другой её конец привязан к большой обломившейся ветке вербы.

– Петька, ты что, умом тронулся? – спрашивают мужики.

– Да вот хотел повеситься, но чуть не утонул, – ответил Пётр.

Когда стих дружный смех мужиков, Пётр поведал им свою трагикомедийную историю о загулявший жене и о том, как привязал верёвку к ветке, слез с вербы, надел петлю на шею и прыгнул с гребли в надежде, что будет эффектно висеть над водой, идущие доярки (а жена среди них) его заметят и жена поймёт, какого мужика потеряла. Но проклятая ветка обломилась, и он рухнул в воду. На следующий день знало и смеялось всё село, как Петя хотел повеситься, да чуть не утонул.

Гости уехали, в квартире стало тихо и как-то сразу скучно. Вечером во время прогулки Люба и подруги заметили двух чужаков на мотоциклах. Крепкого телосложения симпатичные парни выпендриваясь перед стайкой девчонок, проезжали мимо них на заднем колесе. Вау, как это круто! Сразу всё внимание на них – какие клёвые пацаны.

Сделав разворот возле коптильного цеха на перекрёстке, парни подъехали к девчонкам, остановились и начали знакомиться. Это были Виктор и Юра из Алмазной. Так назывался маленький городок с железнодорожной станцией, хладокомбинатом и молокозаводом. На комбинате делали вкусное мороженое, а на молокозаводе – вкуснейший сыр «Янтарь». Так вот, парни прознали что на «острове» живут красивые девчонки, сели на мотоциклы и поехали в поиске невест. Познакомившись, они немного поболтали о разных незначительных мелочах. Любе сразу же понравился Виктор – юморной и весёлый остряк, да ещё и симпатичный. А когда он встал с мотоцикла, поставив его на подножку, сразу сразил наповал девчонок своим высоким ростом и широкими плечами.

После того как Люба дала отставного Володе, к ней начали женихаться разные парни. Девушка была переборчивой, и её по большому счёту никто не устраивал, максимум – как друзья. Парней в друзьях имелось много, один из них Юра. Он был симпатичным пареньком с копной белокурых кудрей, синими глазами и румяными щёчками, милая мордашка, но росточком мал. Юрик пытался ухаживать за Любой, он нравился ей как друг, как человек, но своим парнем она его не представляла. Девушке было его жалко ещё и по той причине, что жил он с младшей сестрой Таней без родителей. Мама их умерла, а отец, женившись второй раз, оставил своих детей на произвол судьбы, без жилья и средств к существованию, уехав из посёлка.

Был ещё один ухажёр из другого посёлка, которого звали Виктор. Он был заучкой, учился в техникуме в Луганске. Однажды встретил Любу возле её училища вроде как случайно и проводил до съёмной квартиры. Но с ним было ужасно неинтересно и скучно, поэтому дальнейшие поползновения были пресечены на корню.

На фоне мелких и скучных парней Виктор из Алмазной выгодно выделялся, и он в свою очередь остановил свой выбор на Любе, симпатичной и весёлой девчонке. Пригласив девчат покататься на мотоциклах и получив от всех отказ, парни ещё немного поболтали с ними и уехали.

На следующий вечер алмазнянские парни приехали снова. Витя искал Любу. В этот вечер девчонка согласилась покататься. Поколесили немного по посёлку, поехали в Алмазную, где он показал ей местные достопримечательности. Потом вернулись обратно, так как Любе нужно было в четыре утра вставать на работу, и она долго не загуливала, что не очень понравилось её новому знакомому. Постояв немного возле дома и поболтав, они распрощались.

По пятницам Люба получала на фабрике пять треугольных пакетов молока, так как её операция считалась вредной. В этот день, выходя из фабричного автобуса на своей остановке, девушка каждый раз встречала подруг, которые ждали её, чтобы выпросить ромбик молока, почему-то оно казалось вкуснее, чем из бутылки. К слову сказать, продуктов в пластиковой таре тогда ещё не было. Откусив краешек пакета, молоко выпивалось на ходу и казалось божественно вкусным.

Любина семья получила пригласительную на свадьбу. Женился мамин племянник – сын старшего брата Григория, ехать надо обязательно. Родители отправились, а Люба с бабушкой Марусей остались дома. Бабушка не поехала по причине возраста, а Любе не нашли замену на работе. Девушка, конечно, расстроилась – очень хотелось побывать на родине, поплясать на свадьбе и увидеть сестричку Леночку, по которой очень скучала, хоть они и переписывались почти каждую неделю. У Лены не было родных братьев и сестёр, и Люба была для неё роднее родных. Всё время каникул они были неразлучны, вместе спали на одной кровати, когда ночевали у бабушки Гали, очень любили намостить подушек и одеял на полу и ложиться так спать. Больше всего девчата любили ночевать на сеновале под открытым небом, это было так сказочно и неописуемо интересно. Так как у бабушки Гали всегда имелась корова, то к концу июня во дворе уже стоял стог сена, и она позволяла внучкам там спать.

Взяв одеяло и большой плед или, как бабушка говорила, рядныну, подставив лестницу, девчонки с огромнейшим удовольствием взбирались на верх копны и стелили там себе постель. Глядя в звёздное небо, болтали шёпотом о всяком разном до полуночи. Воздух становился прохладней, где-то возле пруда в верболозе заливался соловей. Лаяли собаки поочерёдно то в одном конце села, то в другом, сверчки беспрерывно издавали свою монотонную музыку. Под эти звуки сельской природы девчонки засыпали, а просыпались от петушиного крика в пять утра.

Бабушка выпускала из сарая кур, гусей, уток, выводила на луг коз и доила корову, кормила свиней, и двор наполнялся всевозможными звуками домашнего хозяйства. Ещё какое-то время в полудрёме девчонки нежились в своей ароматной постели под разноголосую музыку сельхоздвора, пока не появлялось солнышко, предательски гуляя лучиками сквозь листву старой раскидистой абрикосы.

Подоив корову, бабушка готовила завтрак на большой сковороде, жарила картошку на домашнем пахучем растительном масле. В полумысок выкладывала из глиняного глечика кисляк[1], он был таким густым, что похож на студень. Рядом с простоквашей лежали молодой чеснок и редиска – только с огорода. Боже правый, какие прекрасные были моменты в жизни! Но как-то уж очень быстро кончилось детство.

Казалось бы, только вчера бабушка Галя учила внучек плавать, ухватив обеих за трусы и стоя по пояс в воде. Девчушки барахтались как лягушата, фырча и глотая мутную воду. А после, обсохнув на берегу, просили бабушку, чтобы научила свистеть на четыре пальца. Надо было заложить под язык указательный и средний пальцы обеих рук и сильно выдохнуть воздух. Это умение Люба пронесла с собой через всю жизнь. Всё это было как будто вчера.

А сегодня Люба ехала с Виктором в город Стаханов подавать заявление в загс, отправились на мотоцикле. В загсе было несколько пар, молодые парни и девушки сидели вокруг большого деревянного стола и заполняли бланки. Взяв листок и подождав, пока освободится место, Люба села за стол, изучая поля для заполнения. Люба вписывала нужное чернильной наливной ручкой, подглядывая у соседей, когда не понимала, что писать, и поймала себя на мысли, что как в школе на контрольной ищет, у кого бы списать, да ещё по привычке грызёт ручку.

Когда бланк был заполнен, встала из-за стола и подошла к секретарю. Женщина глядела на неё и улыбалась. Оказывается, Люба извозила себе мордашку чернилами. Достав из кармана носовой платок не первой свежести, Виктор стал оттирать кляксы с лица своей горе-невесты, еле сдерживая смех. Заявление подавали 1 ноября, а дату бракосочетания назначили на 2 декабря, так как месяц давался на обдумывание и подготовку. Из загса сразу же поехали к старшей сестре Виктора Людмиле, которая жила в соседнем шахтёрском городке под названием Булавиновка с мужем и двумя детишками, Ирой и Сашей. Людмила с мужем работали на шахте. Приезду брата она удивилась, а узнав причину, отнеслась к новости скептически и учинила Любе допрос: что у неё за семья, где и как живут, кто где работает.

Виктору сестра устроила взбучку, мол, к чему такая спешка? Невеста небось уже на сносях? Где и на что они собираются жить? Задавала она правильные вопросы и правильные претензии имела к брату, но с одной поправочкой: правильно это было для человека с жизненным опытом, а для молодых влюблённых рай и в шалаше. Для них это было грубо, оскорбительно и обидно. Ехали от сестры с тяжёлым и неприятным осадком на душе.

Следующий, кто узнал о подаче заявления, была мама Виктора. Отца у него не было, умер от болезни года три назад. Анна Васильевна, так звали его маму, добрейшая и милейшая женщина, излишне полноватая. По виду лет на десять старше Любиных родителей. Невестку она встретила доброжелательно, новости обрадовалась и расплакалась. Допросов не устраивала, так как сын ей рассказывал, что встречается с хорошей девочкой, работящей. Рассказывал, что Люба работает на обувной фабрике, отец у неё шахтёр, а мать трудится на заводе, и она единственная дочь в семье. Анна Васильевна сказала, что в воскресенье со сватами знакомиться приедет, вернее, свататься, а это через уже через дня.

Поехали на «остров», чтобы поставить в известность Любиных родителей. Те были в лёгком шоке, ведь дочери всего лишь семнадцать с половиной лет, вроде бы рановато. Но отговаривать или запрещать не стали. В спешном порядке стали готовиться к сватовству. Составили меню, закупили продукты и алкоголь. Наготовили, столы накрыли. Вот уже и сваты на пороге. Началось застолье, и пошли разговоры о свадьбе – где, как и у кого будут жить молодожёны. Любин отец принял на грудь неизвестное количество рюмочек и официально заявил, что свадьба будет у них – и точка.

На сватовстве присутствовала Анна Львовна, кума Любиных родителей, имеющая должность начальника ЖЭКа, которая после разговоров о том, где жить молодожёнам, пообещала решить этот вопрос. Когда дошла очередь обсудить финансовую сторону дела, мама жениха стеснительно, как бы извиняясь, сказала, что у неё сбережений всего 350 рублей. Любин отец заявил свахе, что свадьбу он справит сам и от них ничего не надо. Вот такой благородный жест сделал будущий родственник. Когда официальные и насущные вопросы были решены, пошла большая пьянка. Хлебосольный хозяин сам нарезался и всех напоил, даже тех, кто был непьющий. Кто был в состоянии дойти до остановки, те уехали домой, но кое-кто всё-таки остался с ночёвкой, в том числе и будущий зять.

[1] Кисляк – заквашенное молоко (укр.).

ЧАСТЬ 2. глава 1

Подготовка к свадьбе шла полным ходом, в загсе выдали справку на приобретение обручальных колец. То ли какой-то процент от стоимости возвращали, то ли в силу дефицита, но обручальные кольца в 1979 году можно было купить только по справке из загса. Кольцо для невесты стоило 33 рубля, для жениха – 40 рублей. На данный момент, в 2021 году, цена кажется юмором из мира фантазий. Нередко случалось и такое, что заявление в загс подавали лишь для того, чтобы получить справки на приобретение колец.

Из трёхкомнатной квартиры всю мебель и вещи вынесли к соседям, по всему посёлку собрали длинные столы и лавки, готовили свадебное угощение, помогал весь подъезд. Также были раскиданы продукты по соседским холодильникам. Мужики во дворе расчистили снег. Возле подъезда, где будет свадьба, засыпали землю опилками, которые выпросили в коптилке.

Вечером накануне свадьбы из села приехала на арендованном автобусе родня по линии мамы невесты. По традиции, как было у них заведено, привезли с собой целого кабана, сорокалитровый бидон спирта (на тот момент в селе спирт давали вместо зарплаты), мочёные арбузы и такие же яблоки, три сотни яиц, тушки всякой птицы, свадебный каравай, шишки – булки особого вида, которую пекут только на свадьбы, и «рiзки»[1].

По обычаю, когда гость в первый день уходил вечером со свадьбы, ему вручали ризку и шишку. А ещё вырезалась веточка с тремя отростками, из которой готовили ризку для жениха с невестой, называлась она тройчатка. Эту ризку молодожёны хранили в течение года вместе с «быком» — это бутылка шампанского, бутылка вина, две серебряные ложки, которые все связаны между собой алой лентой. Во время празднования годовщины распивали вино и шампанское, затем съедалась ризка, тесто высыхало и было как сушки.

Эту всю выпечку Галина Семёновна приготовила в своей печи и привезла на свадьбу внучке. Приехала и двоюродная сестра Лена, она была дружкой на свадьбе. Гостей и родственников на свадьбе собралось сто двадцать человек. В первый день с выкупом невесты дружку пришлось отбашлять тем, кто не пропускал к Любе. Затем кто-то незаметно пролез под столом и украл у неё туфельку. Опять-таки дружку пришлось выпить из туфли водку, а чтобы не выйти из строя опьянев, большую половину проливал мимо рта себе на костюм. Дружка звали Сергей. Парнишка как две капли воды был похож на жениха: комплекцией, ростом, внешностью, стрижки одинаковые, только у Серёжи волосы немного светлей Витиных. Гости, которые впервые видели жениха и дружка, думали, что они братья-близнецы, а парни всего-то знакомы были два месяца.

Свадебные столы ломились от угощений, наготовлено было всего и много. Свадебный наряд Любы, фата и платье, были взяты у Томы, Витиной сестры. Родители, по-видимому, решили сэкономить на наряде невесты, Тома предложила, а они не отказались. Люба была не приучена требовать для себя, идя наперекор родителям.

К слову сказать, бабушек и маму с папой Люба называла на «вы», так как у них это было заведено. Обращаться на «ты» к родителям она стала к тридцати годам – что-то в ней переломилось, и она стала им говорить «ты». Поначалу это резало слух ей и предкам, было видно, что им это не по нраву. Но эту дерзость дочери они проглотили молча.

На свадьбе было много чего подарено: чайные сервизы, тарелки, постельное бельё, деньги. Любины родители вручили молодожёнам ключи от трёхкомнатной квартиры, в которой стояла деревянная двуспальная кровать, шифоньер, кухонный стол со стульями. Тётя Аня Львова сдержала своё обещание – в пустующую убитую квартиру нагнала работников ЖЭКа, которые сделали косметический ремонт. Вымыли, вычистили за месяц. Квартиру привели в порядок. Трёшка была на втором этаже, в доме имелся промтоварный магазин и почта.

Регистрация брака была в соседнем городе Стаханове. Зима, 2 декабря, снег и морозец, жених с невестой возлагают цветы возле вечного огня у памятника. Прохожие, в шоке поёживаясь, косятся на невесту в гипюровом свадебном платье.

– Боже, как ей не холодно? – удивлялись люди, глядя на невесту.

А ей было холодно, но накинуть на плечи своё стрёмное зимнее пальто в клетку она не могла, было стыдно. Когда зуб на зуб не попадал, отбивая барабанную дробь, сестра Лена набрасывала невесте своё пальтишко с песцовым воротником, согревая бедолагу, а сама тем временем мёрзла. Почему жених не согревал невесту своим пиджаком, осталось загадкой.

Отгуляв первый день свадьбы, сельские родственники ночью уехали домой, и Люба осталась без дружки. На второй день по обычаю дружок с дружкой были гвоздём программы, для них произносились такие слова:

– Дарю вам эту кружку, чтобы дружок поцеловал дружку.

И если по какой-то причине дружка и дружок этого не хотели, то шёл такой ответ:

– Дарю вам пятак, обойдётесь и так.

Гости-добровольцы наряжали цыган: выбирали худого высокого парня, наряжали его в невесту, а маленькую толстенькую тётку – женихом, тёщу садили в тележку, запряжённую двумя-тремя резвыми молодыми мужиками, и вся эта гоп-компания в сопровождении желающих гостей отправлялась в вояж по посёлку, чудя и вытворяя что ни попадя, каждому встречному наливали сто грамм и давали бутерброд, детишкам – конфеты, устраивали пляски до упаду под магнитофон.

«Ах эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала, как будто крылья эту свадьбу вдаль несли. Широкой этой свадьбе было места мало и неба было мало и земли…»

Два дня шумела свадьба полным списком приглашённых, кроме уехавших домой сельских родственников. На третий день остались только соседи, которые помогали в готовке и обслуживании свадебного торжества, да ещё родня жениха.

На свадебные деньги Виктор купил мотоцикл «Чизета», который до весны стоял в квартире из-за отсутствия гаража. А ещё в городе приобрели Любе зимнее пальто с капюшоном, оно было очень красивое, модное, изумрудного цвета и с норковой оборочкой по капюшону. Также приобрели нутриевую шапку, форма которой называлась «боярочка», и зимние сапоги на высоком каблуке.

Приехав домой, Виктор заставил жену надеть обновки и пойти к тёще с тестем похвастаться покупками. Дверь открыла тёща и, завидев Виктора, мило улыбнулась. Зять перешагнул порог и отступил в сторону, дав таким образом предстать Любе во всей красе. Увидев дочь, у Раисы Кирилловны вмиг с лица сошла улыбка. Желаемый Виктором эффект достиг своего апофигея, настроение тёщи было вмиг испорчено. Сверкнула завистливыми глазами, измерив взором Любу с головы до пят, а точнее, с шапки до сапог. Перекинувшись несколькими фразами, молодые сделали вид, что заскочили на пару минут, и быстро слиняли из «гостеприимного» отчего дома.

Когда Люба перенесла свои вещи из родительского дома в их с мужем квартиру, то, увидев супружнины пожитки, Виктор впал в ступор. Он вслух возмущался, что у единственной дочери двоих родителей вещей столько, сколько у него самого. При всём при этом он третий ребёнок у матери, которая растит его без отца. Поэтому парень и решил приодеть жену со свадебных денег.

Прошёл недельный отпуск, который Любе дали на время свадьбы. Выйдя в первый день на работу, девушка получила от своей бригады подарки: набор посуды на 12 персон, состоящий из 36 тарелок, и большую черно-белую панду. Игрушечный мишка был просто шикарный.

Пять дней в неделю с пяти утра и до семи вечера Люба трудилась, а её молодой муж всё время находился дома, так как он не работал уже девять месяцев, с того дня, как разбился на мотоцикле. Это случилось задолго до их знакомства. При падении он получил травму, якобы была трещина в позвоночнике. Тогда после окончания Стахановского горного техникума подходило время отдавать долг Родине, и эта перспектива Виктора очень печалила. Он занимался мотокроссом. Однажды возвращаясь домой после тренировки, в семистах метрах от дома решил сделать сальто на своём мотоцикле. Немного не рассчитав, приземлился на спину. Соседи притащили парня домой и вызвали скорую. В результате падения у него образовалась трещина в позвоночнике, долго пролежал в больнице.

По причине травмы Виктору дали отсрочку от армии. А все ребята, которые с ним учились, пошли служить. Все попали в Афганистан, и в живых никого не осталось, кроме Виктора, волею судьбы оставшегося дома. В аудитории техникума на месте каждого сидевшего за партой парня была прикреплена табличка с ФИО и датами рождения и смерти.

Чем Виктор занимался целыми днями, одному богу было известно. Люба, приезжая с работы, принималась за домашние дела. Нужно было что-то приготовить покушать, что-то постирать, причём стирала руками, так как стиральной машины у них не было. По выходным она пыталась наладить быт и создать уют в квартире.

Близился новый 1979 год. Первый совместный Новый год семейным не получился. Не заручившись поддержкой жены, Виктор согласовал с друзьями, что праздник будут отмечать в его новой квартире, места много, хватит на всех. Жену поставил перед фактом.

Стали готовиться к Новому году. Неизвестно откуда притащили столы, стулья, закупили продукты и спиртное. Откуда-то появилось несколько тушек домашних курей, сильно подкопчённых из-за неумелого обжига пуха. Из имеющихся продуктов собравшиеся девчонки стали стряпать, кто во что горазд. Черномазые куры простой водой отмываться ну никак не хотели, поэтому молодые хозяйки решили помыть их с мылом. Всё получилось, отмылись, но запах приобрели фиалковый.

Целый день в квартире молодожёнов царила суета, приносили продукты, посуду, ложки и вилки, где-то раздобыли ёлку. Возник вполне резонный вопрос – чем её украшать? В общем, притащили кто что смог, тем и нарядили, кто-то принёс магнитофон. Включили музыку, атмосфера праздничная, настроение весёлое, молодость рулит! Отпраздновали Новый год весело и шумно. Танцевали на лестничной площадке, выходили на улицу с хлопушками и бенгальскими огоньками, играли в снежки и чехарду, под утро разошлись по домам. Подружка Таня попросилась остаться у молодожёнов.

– Посплю немного у вас, отрезвею, а потом пойду домой, а то отец прибьёт, если я подвыпившая явлюсь.

– Да оставайся, жалко, что ли. Свободный диван, подаренный свекровью есть, отсыпайся, – сказала Люба.

Лёжа в кровати, Виктор завёл разговор о Татьяне, интересуясь у жены:

– А правда ли, что про Таньку говорят, будто бы он гулящая девка? – спросил Виктор.

– Враньё всё это, слухи, она нормальная девчонка, – ответила Люба.

– А спорим, я её уломаю и она мне даст? – завёлся охмелевший муж. – Ещё ни одна баба мне не отказывала. Не веришь?

Вскочив с кровати, он пошатываясь пошёл в ту комнату, где отдыхала гостья. Пару минут Люба лежала на кровати, переваривая ситуацию, затем села, поджав колени к подбородку, и стала раскачиваться из стороны в сторону, уставившись в одну точку. Просидев в таком ступоре какое-то время, в мозгу взорвалась мысль: «А не долго ли я сижу? И вообще, что за фигня происходит в моей квартире?» Люба поднялась с постели, тихо прошла по комнатам, приблизилась к закрытой двери, постояла несколько секунд, прислушиваясь, затем резко распахнула дверь. Виктор лежал на Татьяне, она обнимала его за шею.

– Муж, тебе не кажется, что ты увлёкся? – спокойно, но громко сказала Люба, тут же развернулась, пошла в спальню и села на край кровати.

Зубы стучали мелкой дробью, её колотил озноб. В комнату быстро вошёл Виктор и стал доказывать, что у него с Танькой ничего не было и что она не согласилась.

– Пошёл вон! – сквозь зубы процедила Люба. – Собирай свои манатки и уходи.

Молодой муж растерянно захлопал глазами, не ожидая такого поворота событий. Далее последовали стандартные «прости дурака, тебя одну люблю, закончу жизнь самоубийством». Всё как в плохом дешёвом спектакле. Быстро одевшись, Люба вышла из спальни, на ходу заглянула в комнату гостьи, но её там уже не было.

Побродила по улице, сделав несколько кругов вокруг посёлка, передумала кучу всяких мыслей. Что скажут родственники и люди всего посёлка? Как будет злорадствовать Вовка, когда узнает, что его бывшая разошлась с мужем через месяц после свадьбы? «Нет, такого удовольствия я им не доставлю!» – твёрдо решила продрогшая до самых костей Люба.

Тихонечко отперев дверь квартиры, на цыпочках прошла в спальню, супруг спал сном младенца. Устроилась в зале на диване, подставила стул под ручку двери. На работу уходила, когда муж ещё спал, а возвращаясь с работы, всегда заходила в гости к родителям и бывала у них как можно дольше.

Время шло, обида притупилась. Бесконечное жужжание мужа, что он так любит, а жена, такая жестокая и неблагодарная, совсем его не любит, жутко подбешивало. Простила… Но не забыла!

Прошла зима. Виктор не спешил устраиваться на работу, ссылаясь на травму. Любины родители стали возмущаться, особенно взъелась на Виктора бабушка Маруся, называя его трутнем и крокодилом, но, конечно, за глаза. Весь негатив и всё возмущение выплёскивались на Любину голову. Муж, в свою очередь, бухтел и вечно был недоволен, что некуда поставить мотоцикл после езды по улице, приходилось переть его на второй этаж.

Сестра Виктора работала лаборантом на молокозаводе в Алмазной и по просьбе матери выпросила у тамошнего директора вакансию для брата. Так как Виктор окончил горный техникум по специальности горный электромеханик, его взяли слесарем в молочный цех, мол, с механикой знаком, хоть и не горной, но оборудование оно и в Африке оборудование.

В общем, пазлы так сложились, что молодожёнам пришлось переезжать в Алмазную к свекрови. Любезно предоставив им дом, Анна Васильевна перешла жить во флигель. Дом из себя представлял небольшую постройку на две комнатки с верандой, туалет на улице, вода во флигеле, да и та холодная, вместо ванной – большое корыто. Кушать готовили во флигеле.

Виктор пошёл работать на молокозавод, а Люба, посидев неделю дома, стала бродить по городу в поисках работы. Наткнулась на объявление, висевшее на заборе детсада, что нужны няньки, зашла, переговорила с заведующей. Она согласилась взять, но с обязательным требованием – пройти санминимум. Люба очень обрадовалась, хорошую новость принесла мужу и свекрови. На следующий день поехала обходить врачей в городскую поликлинику. Вот тут-то и выяснилось, что девушка беременна.

Радость, ужас, растерянность смешались в одно непонятное тревожное чувство. В детский сад на работу её, конечно же, не взяли. Заведующая с недовольным взглядом сказала:

– Ты хочешь сказать, что ты не знала, что беременна?

Муж и свекровь новости очень обрадовались.

– Сына назовём Валеркой, – сказал Виктор, не допуская мысли о появлении на свет доченьки.

Сестра Виктора узнала, что на молокозаводе освободилась вакансия оператора по выписке готовой продукции, но работники этой профессии принадлежали к ведомству ИВЦ – информационно-вычислительного центра. Разузнав, где находится контора ИВЦ, поехали с Любой к директору, попросили взять на работу. Девушка проходила стажировку и обучалась на курсах по профессии оператор счётно-вычислительной техники.

Частенько по выходным приезжала Тамара с двухлетней дочкой Анечкой, потешной белокурой малышкой. Молодой невестке нравилось нянчиться с ней, разучивать стишки и песенки. Особенно трогательно запомнился момент, когда разучивали «Жучок-паучок, тоненькие ножки, красные сапожки». На словах «на ноги поставили, танцевать заставили» Анюта бралась за низ платьица и начинала кружиться, как научила её Люба. Но в силу возраста она быстро путалась в ножках и падала, присутствующие громко аплодировали и смеялись до слёз. Иногда Любе приходилось отвозить Анюту в детский сад. Малышка горько плакала, цеплялась за шею девушки, крепко обнимала её и не отпускала, тем самым разрывая в клочья сердце новоиспечённой тётушки.

На майские праздники молодые супруги решили проведать Любиных родителей и поехали на мотоцикле короткой дорогой через поля. Пока гостили, на улице прошёл дождь, возвращаться решили по другому пути, километраж поболее, но дорога асфальтированная. Стемнело. Свет фары выхватил на асфальте какую-то чёрную поперечную полосу, дальше – визг тормозов и сильный скачок. Оторвались от сиденья на какой-то момент, затем резко ударились о него пятой точкой так, что забило дыхание, как будто кто-то очень сильно врезал под дых. Перескочив через прорытую траншею на асфальте, сильно подпрыгнули, но не упали.

Молодые немного постояли, успокоились, выровняли дыхание и поехали дальше. Среди ночи Люба проснулась от того, что почувствовала под собой тёплую мокрую лужу. Она вскочила с кровати, и по ногам потекла прозрачная жидкость. Сходив в туалет, переодев ночную рубашку и положив на мокрое пятно на простыне полотенце, Люба легла, так и не поняв, что это было.

Через день после ночного недоразумения Люба со свекровью пошли на огород в поле сажать кукурузу. Анна Васильевна обратила внимание на то, что невестка вялая и бледная, поинтересовалась её самочувствием. Люба рассказала, что с ней произошло что-то странное. Свекровь испуганно смотрела на невестку, пока та рассказывала, как с мужем сильно подпрыгнули на мотоцикле, а затем о мокрой постели.

– У тебя же воды отошли, – испуганно сказала свекровь, – быстро в больницу!

В поликлинике к Любаше отнеслись с подозрением, выслушав её рассказ. Определили в палату гинекологической патологии на четвёртом этаже, сказав, что будут чистить. Через пару часов в палату вошла санитарка и назвала Любину фамилию.

– Выгляни в окно, там твой муж мечется.

Выглянув в окно, Люба увидела, как внизу её муж курсировал по всему периметру здания и, подняв вверх голову, всматривался в каждое окно.

– Что случилось? – закричал он, увидев жену.

– Воды отошли, будут чистить, – ответила Люба.

– Не соглашайся, слышишь, не соглашайся. У сестры много связей, мы тебе новые нальём! – прокричал Виктор.

Женщины в палате стали хихикать над непросвещённым двадцатилетним мужем.

Вот такая раньше была молодёжь – без интернета, в котором можно узнать и увидеть всё, что хочешь и не хочешь. Фильмы по телевизору и в кинотеатрах показывали без чернухи и порнухи. Доступной интимной литературы, из которой можно было бы узнать что-то, тоже не было. До всего доходили своими мозгами, инстинктом либо что-то узнавали от более опытных друзей.

Любе поставили капельницу, что и зачем ей капали – в известность не поставили, только минут через десять в животе начались нарастающие боли. Это были искусственные роды, и в течение часа девушка родила трёхмесячный плод. Был мальчик, как сказала медсестра. При выписке гинеколог посоветовал предохраняться полгода, но Люба не смогла забеременеть в течение года, и муж часто упрекал в том, что она стала бесплодной. Все женщины в семье встали на защиту Любы и говорили, что это его вина в том, что с женой случилось. Свекровь любила и жалела невестку, всегда становилась на её защиту без разбора. Прав сын или виноват, она всегда была на стороне Любы. Виктор, будучи жутким эгоистом, естественно, обижался на мать и даже проявлял ревность, не понимая, как так можно – невестка дороже родного сына.

После курсов и стажировки Любу определили на работу в Стахановский горисполком в отдел статистики секретарём, ей в то время уже было восемнадцать с половиной лет. В отделе работали четверо человек. Начальник и три женщины-бухгалтера. Люба – пятый член команды. Женщинам было за сорок, новую сотрудницу они опекали и любили как свою дочь. Работа очень нравилась, атмосфера – ещё больше.

Здание горисполкома было в четыре этажа с лифтом и ковровыми дорожками по длинным коридорам. Столовая – как ресторан! Садишься за столик, из меню делаешь заказ на листочке, приходит официант, забирает его, и через три минуты приносят еду. Расплачивались на выходе в кассе, в листочках уже была проставлена сумма.

Первый отпуск пришёлся на июль. Виктор тоже выпросил две недели отпуска на молокозаводе. Решили поехать на море в Крым. А чтобы не было скучно, с ними за компанию поехала молодая пара – Ира и Юра с «острова». Решено было ехать на мотоциклах. На специальных багажниках были увязаны баулы с палатками, одеждой, посудой и провиантом. От Стаханова до Архипо-Осиповки ехали восемнадцать часов. Ночью в Краснодаре немного заплутали, а на крутом повороте без опознавательного знака чуть было не влетели в реку Кубань. По адресу, который дал друг Виктора, приехали к обеду, это был частный сектор. Познакомившись и немного пообщавшись с хозяйкой, поставили во двор мотоциклы и отдали на хранение документы и ценные вещи. За двором под забором разбили палатку, взяли покушать и пошли на море, благо оно находилось в десяти минутах ходьбы от двора.

На небольшом базарчике возле пляжа купили немного домашнего вина. Покушав, выпив и накупавшись в море, молодёжь решила позагорать на пляже и дружно уснула. В общем, в первый же день все жутко обгорели. После друг с друга шкуру снимали как простынь. За две недели отдыха успели «содрать» первый загар и получить красивый новый. Целыми днями находясь на пляже, купались, загорали и резались в карты. Вечером, идя с моря, заходили на рыночек и покупали вино, рыбу, фрукты и овощи. Неподалёку от хозяйского двора находилась гора, на которой росли лесные орехи, ходили собирать.

Поскольку все четверо на море попали впервые, то отдых показался отменным, на память остались фотографии в наряде папуасов с копьями.

Спустя год, на следующее лето, Остапенко Серёжа, который был свидетелем на свадьбе, собрался жениться на односельчанке. Свадьба была в Стахановском ресторане «Кадиевчанка», гулянье было весёлое и богатое. Будущая тёща занимала должность зоотехника в селе, а это, на минуточку, второе важное лицо после директора.

У такой важной мамы была одна-единственная дочь. Через пару недель после свадьбы молодожёны приехали в гости к Виктору с Любой и предложили поехать в Анапу. Ларисина мама организовала путёвки по недорогой цене. В оплату входили проезд в оба конца, проживание в домиках на две семьи в течение двух недель. Взяв на работе бесплатные отпуска и затарившись продуктами, решили ехать. База отдыха находилась на берегу моря, жильё – деревянные домики с верандой. После завтрака все шли на целый день на пляж. Обедать не ходили, покупали на пляже выпечку, рыбу, пиво и варёную кукурузу.

В один из дней ребята решили съездить на экскурсию на теплоходе в Абрау-Дюрсо, посетить винодельческий цех и винные погреба. Экскурсия оказалась интересной, в особенности погреба с дегустацией вин. Группа экскурсантов подобралась молодёжная, весёлая, надегустировались «в дрова». Под песню «Шумел камыш, деревья гнулись…» все погрузились на теплоход, обратный путь запомнился очень смутно.

Однажды во время ужина увидели в соседнем домике на веранде сидевших мужчин, которые о чём-то спорили, в одном из них все четверо узнали актёра Михаила Голубовича. Молодёжь пригласила его к своему столу, он на удивление не отказался и пришёл. Ужинали отварной молодой картошечкой со сливочным маслом и укропчиком, также был салат из огурцов и помидоров с чесночком, колбаска домашняя и самогончик, привезённый молодожёнами, который запивали контрабандной пепси-колой в стеклянных бутылочках, по случаю купленной у молодого моряка, подплывшего на моторке к берегу пляжа. Гость был он слегка поддат, слегка выбрит, слегка причёсан. В разговоре выяснилось, что мужчина, с которым спорил актёр, был его импресарио, с которым они жили в домике, а жена и сын Михаила отдыхали в соседнем пансионате. На вопрос, почему не вместе, он ответил, что отдыхает от всех и вся. И, судя по красным глазам, Голубович отдыхал на всю катушку.

Все дальнейшие вечера соседа-актёра они больше не видели, хотя его импресарио на веранде бывал и что-то писал в большой блокнот. В день отъезда на местном рынке купили сколоченные из мелких дощечек сундучки с виноградом. В них помещалось по пять килограммов вкуснейшего винограда «Дамские пальчики». Естественно, взяли по ящику пепси-колы, тогда это были экзотические и жутко дефицитные товары.

[1] «Рiзки» – заготовленные прутики в метр длиной, обёрнутые полосками сладкого теста с надрезами; они запекаются в печи, а после на верхний край привязывают три конфеты и цветок из яркой бумаги.

Часть 2 глава 2

В последние дни августа собрались поехать к бабушке Марусе выкапывать картошку. Рано утром в субботу выехали, добрались за четыре часа, но бабушки дома не оказалось. Соседи подсказали, что она уехала в совхоз на свадьбу. Делать нечего, отправились в совхоз к родителям Лены, но там тоже никого не оказалось. Походили по двору, заглянули в сарай, на огород, но никого нигде не было.

Пришлось ехать дальше, к другим родственникам, и выяснять, чья свадьба и где празднуется. Отъехав от двора метров сто, встретили Ваню Бурлачко, брата Веры Марковны. Ваня объяснил, что свадьба у Лены, она ждёт и переживает, почему не приехали Люба с Виктором, ведь телеграмму отправляли, в которой сообщалась дата свадьбы. Люба была в шоке – никакой телеграммы не приходило! Запаниковали, как быть, ведь они в нарядах для огорода, а никак не для свадьбы.

Немного успокоившись, решили вернуться в дом тёти Веры, благо Иван знал, где ключи припрятаны. Из гардероба Лены подобрали для Любы юбку с блузкой, а на Виктора не смогли ничего отыскать – вещи дяди Гриши не подходили на его богатырскую фигуру. В общем, без вариантов, надо ехать так, как есть.

Свадьба была в соседнем селе Редкодуб, у жениха. А кто жених? А жених Ваня Сытник, одноклассник Лены, с которым она встречалась с седьмого класса, а потом ждала из армии. Сестра после свадьбы рассказала Любе, что на проводах у них с Ваней случилась близость. По «цыганскому счастью» она с первого раза забеременела, а жених-то служит и срок беременности уже три месяца, ко всему ещё и Лена студентка пединститута. Хочешь не хочешь, но маме признаваться пришлось. Веру Марковна чуть удар не хватил. Надо было срочно делать свадьбу. Чтобы жениха, так сказать «виновника торжества», отпустили из армии, нужно иметь медицинское заключение о наличии беременности. Позор же такой, всё село узнало бы, что Ленка беременная.

Но всё что нужно сделали, позоры пережили. Справку Лена повезла в часть, где служил Ваня. А служил он в областном городе Донецке, в так называемых милицейских войсках. Вся эта служба была устроена благодаря Алексею Ивановичу, папе Вани. Когда сыну пришла повестка в армию, отец заколол кабана побольше, взял бидон мёда и всё это отвёз военкому в район. А ещё организовал охоту для работников военкомата, накормил их и напоил от всей души. В итоге его младшенький сынок служил в 175 км от дома, даже не выезжая из области.

Свадьба была уже в разгаре, когда Люба и Витя на неё явились. Лена очень обрадовалась, когда увидела сестру. Узнав, при каких обстоятельствах дочь с зятем попали на свадьбу, что оправдало наряд зятя, Виктор Поликарпович снял новую ярко-жёлтую шёлковую рубаху и отдал Виктору, а сам надел соколку зятя. Гости, которые были не в курсе, с недоумением смотрели на весело выплясывающего здоровенного парня в яркой, дорогой и стильной рубахе и в старых, драных штанах с заплатками на заднице.

Родители Любы поделились деньгами, приготовленными для подарка – дарить ведь что-то надо, невзирая на форс-мажорную ситуацию. Ну и вдобавок Люба планировала поздравить молодых красивым стихотворным свадебным поздравлением. Началась церемония речей и тостов и вручения подарков. Когда подошла очередь Любы с Виктором, они, как полагается, встали, и Люба начала декламировать свой стих. По ходу она Люба вспомнила, что дома в коробке лежит хрустальная люстра, купленная заблаговременно для подарка на свадьбу сестре, и то, что она сейчас стоит перед сотней гостей в Лениных вещах, и ей казалось, что все об этом знают и принимают её за бедную родственницу. Голос задрожал, из глаз брызнули слёзы. Предательские, непрошеные слёзы. Не дочитав до конца поздравление, Люба села на место, закрыв лицо руками, было очень обидно и стыдно.

Через полгода, 7 марта, Лена родила первенца. Мальчика назвали Алексеем. Сын – Алексей Иванович, папа – Иван Алексеевич, дед – Алексей Иванович, прадед – Иван Алексеевич, вот так было принято в роду Сытников. Учёбу в институте Лена не бросила, взяла на полгода академический отпуск, а затем Вера Марковна, за что ей большой респект и уважение, отправила дочь на учёбу, а сама заменила маленькому внуку маму, бросив престижную работу заведующей промтоварного магазина.

По окончании службы Ваню устроили на работу в милицию в Донецке, от РОВД дали комнату в общежитии. Молодая семья стала жить в Донецке, родители Лены оплачивали няню для Алёши. После окончания института Лене дали направление в одну из школ Донецка, она устроилась учителем начальных классов. Через год работы, как молодому специалисту с ребёнком, ей дали однокомнатную квартиру в новостройке нового микрорайона на окраине города. Родители совместно обставили новое жильё и снабжали молодёжь деньгами и продуктами.

Однажды в дождливый ноябрьский вечер Люба сидела в кресле, поджав ноги, пила горячий травяной чай и смотрела фильм про целинников. Муж был в ночную смену на молокозаводе, а свекровь спала во флигеле. На экране шла уборка кукурузы. В кузов грузовика, шедшего за комбайном, сыпались початки. Любе смертельно захотелось варёной кукурузы, она даже почувствовала тот вкусный запах, когда кипит в кастрюле кукуруза, прикрытая несколькими листочками от початка. И этот аромат казался таким реалистичным. Через неделю Люба узнала, что беременна. Радости в семействе мужа не было предела.

В отделе статистики, где работала Люба, планировали установить телетайп, и нужно было ехать на месячные курсы в Ворошиловград. Вот тогда-то она и поставила в известность коллектив о своём положении. На курсы отправили новенькую сотрудницу ИВЦ, женский коллектив заботливо опекал и подкармливал всякими вкусняшками будущую мамочку.

На втором триместре беременности начался сильный токсикоз. Воротило буквально от всего. Люба всегда любила рыбу всякую: солёную, копчёную, жареную, пареную. Плохой рыбы для неё не существовало. И вот в этот тяжёлый период она шла на работу через центрально-городской рынок, на котором одна голосистая торговка как будто в рупор орала: «Хозяюшки, камса!» Этих двух слов хватало, чтобы вывернуть наизнанку содержимое Любиного желудка. Жестокой пыткой было приготовление пищи, с ума сводил запах зажарки. Очень сложно было ездить в городском транспорте, наполненном ароматами «Красной Москвы» и «Шипра», а ещё чеснока и, того хуже, перегара.

Беременность была выматывающей: месяц дома – две недели в больнице с угрозой выкидыша на сохранении, и так до конца срока. Участковый гинеколог, женщина лет пятидесяти, попалась редкая грубиянка без чувства сострадания. У Любы сверх нормы набирался вес, хотя с чего ему набираться, было непонятно. Рвота была регулярной – по нескольку раз на день. А врач ругалась:

– Корова, ну куда ты жрёшь? У тебя крупный плод, ты не разродишься!

Каждый раз Люба выходила из кабинета перепуганная, расстроенная и со слезами на глазах. Неоднократно лёжа в патологии, наслушалась всякого, насмотрелась, набралась кое-какого опыта и стала проще относиться к хамству гинеколога. В семь месяцев токсикоз отступил, начали розоветь щёки, сошли на нет синие круги под глазами, появился аппетит.

В конце июня начала созревать малина, которую Люба очень любила. Небо затягивало свинцовыми грозовыми тучами, надо было по-быстрому собрать ягоду, чтобы дождём не осыпало на землю. Взяв ковшики, Люба с Анной Васильевной пошли в малинник. Самую крупную красивую ягодку Люба бросала в рот, а ту, что похуже, в ковшик. Через какое-то время девушка посмотрела в ковшик свекрови, он был заполнен больше чем наполовину, а в её ковшике только дно покрыто.

– Мам, давайте споём, – сказала Люба.

Свекровь с недоумением посмотрела на невестку.

– А вы знаете, как батраки собирали ягоды у помещиков? Чтобы крепостные при сборе не ели ягоду, помещики заставляли их петь, – хохоча, сказала Люба.

Свекровь рассмеялась, глядя в Любин ковшик, а затем затянула шуточную песенку «А не ходите, девки, вы за реку». Издалека приближалась гроза, небо рассекла молния: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, гром – значит, дождь ещё далеко. Вспышка, один, два, три, четыре, гром – уже ближе. Воздух стал прохладнее, запахло свежестью и дождём, усилился ветер. Насчёт три над головой громыхнуло так сильно, что Люба от страха прикрыла руками голову и непроизвольно присела.

Упали первые крупные холодные капли. Повыхватывая самую спелую малину, поспешили в дом. Люба с детства боялась грозу. Когда ей было около семи лет, обнявшись, они с бабушкой Марией лежали на кровати с прогнувшейся железной сеткой, как в гамаке, а на улице бушевала гроза. За маленьким окошком была темень, только вспышки молнии освещали маленькую комнату. Старая раскидистая груша под окном как будто стонала под сильным порывом ветра, раскачивая ветвями. Обнимая и прижимая к себе испуганную внучку, Мария Илларионовна говорила, что сегодня «горобина нiч» – воробьиная ночь, а значит, бог на своей огненной колеснице раскатывает по небу и поэтому гремит гром. Бог сердится на людей за их прегрешения и для усмирения посылает на землю огненные стрелы – молнии, а особо грешных поражает своими стрелами.

С замиранием сердца девчушка слушала бабушкины рассказы, она ни капельки не сомневалась в их правдивости и в ужасе соображала, насколько сильно она грешная и поразит ли бог её своей стрелой, пыталась представить огненную колесницу, на которой боженька катается по небу. При вспышке молнии тени от ветвей груши ползли по комнате, образуя причудливые фигуры, в которых маленькая Люба видела страшных бесов, леших и даже Бабу Ягу. Ночь ужасов останется в памяти на всю оставшуюся жизнь.

А ещё Люба пронесёт по жизни в своей памяти бабушкин наказ – не разрушать ласточкины гнёзда. Потому как ласточка может сжечь жилище человека, который разрушил её гнездо, а делает это она своими красными пятнышками на грудке, прикасаясь ими к крыше дома обидчика. А ещё бабушка знала заговор, чтобы курица-наседка не отказывалась выводить своих цыплят, чтобы не бросала их. Этот заговор работал безотказно. Молитвой «Отче наш» и определёнными манипуляциями лечила бородавки, которые повыскакивали на руках внучки, после проведённого обряда как-то незаметно бородавки исчезали до единой, не оставив и следа после себя.

Будучи в декретном отпуске, Люба вела домашнее хозяйство, варила варенье, консервировала компоты, училась готовить выпечку. Сварив борщ, решила налепить ещё и вареников с вишней. Свекровь была на работе, муж спал после ночной смены. Сварив первую партию вареников, откусила один, решив продегустировать. Живот пронзила тупая боль, по ногам потекла тёплая жидкость. Растолкав спящего мужа фразой «воды отошли», быстро и окончательно разбудила обалдевшего Витю. Сев на мотоцикл он поехал на молокозавод вызывать скорую. В роддоме Любе поставили капельницу для стимуляции родов. 19 июля 1982 года родился мальчик: вес 2,900 кг и рост 52 сантиметра. Когда молодой мамочке сказали вес ребёнка, она сразу же вспомнила слова участкового гинеколога: «У тебя крупный плод, ты не разродишься». Вот не зараза ли, сколько крови попила, нервов вымотала!

Поместили в палату на шесть коек. Детишек привозили на кормление, на столе-каталке, на котором помещалось с десяток туго запеленатых малышей, пахнущих пирожками. Масенькие личики им смазывали растительным маслом. На кормление отводилось пятнадцать минут, затем малышей опять забирали и увозили в детское отделение, куда мамашек просто так не пускали.

Отлежав в родильном отделении положенные шесть дней, Люба была выписана с сынишкой домой. Молодой папаша приехал за сыном и женой на арендованной белой «Волге», в то время это было круто, и, как принято было, жене – цветы, медсестре – торт.

Великовозрастная статная медсестра, пеленая малыша, глянула на бирку новорождённого, привязанную к ручке, затем перевела взгляд на родителей. «Такие крупные родители и такой мелкий ребёнок», – недовольно возмутилась медсестра. Мальчика назвали Валера, как и мечтал молодой папа.

В первый день после больницы вечером купали малыша. Бабушка Анна Васильевна устроила целый ритуал. В водичку, которую грели для купания, добавила череду для чистой кожи, мяту для спокойствия, любисток – чтобы девки любили. Локтем попробовала воду, насколько она тёплая, прочла «Отче наш» и только тогда приступила к купанию младенца. В процессе участвовали молодые родители, бабушка и сестра мужа Тамара, которая даже прослезилась при виде голопузенького пупса.

На следующий день Витя съездил в городской загс, зарегистрировал сынишку, получил свидетельство о рождении и справку на приобретение пелёнок и марлевых подгузников. В центральном универмаге в отделе детской одежды по предъявлении справки продали шесть фланелевых пелёнок, шесть пелёнок х/б и шесть марлевых подгузников, три распашонки и две шапочки. В свободной продаже в магазине не было ничего для новорождённых. Сёстры Виктора привозили вещи от своих детишек. В те годы так и поступали – всё хранилось и передавалось родне по «наследству».

Анна Васильевна сшила из старых вещей пелёнки, распашонки, шапочки. С чердака дома достали металлическую колыбельку, выкрашенную в синий цвет, в ней выросли трое детей Анны Васильевны. Забот и хлопот с рождением сынишки у Любы было выше крыши. Кормление грудью – через каждые два часа, даже ночью. Молоко у Любы было нежирное, даже с голубым оттенком. Поэтому когда в роддоме сцеживались, то по сравнению с молоком других мамашек Любино было легко узнать. Анна Васильевна советовала невестке почаще пить чай со сгущёнкой и кушать булочку со сливочным маслом, вот тогда молоко и прибавится, и будет пожирнее.

Люба исправно выполняла все советы свекрови, и через пару месяцев стала сама как булочка, а молоко как было синее, так синим и осталось. Малыш был очень беспокойным, часто плакал. Анна Васильевна пришла к выводу, что ребёнок постоянно голоден, от этого и беспокойный. Решили подкармливать. Купили печенье, помяли несколько штук, добавили грудного молока до жиденькой кашицы и с ложечки стали прикармливать. После первого прикорма малыш проспал четыре часа, Люба заволновалась – не привычно, что так долго. С того момента так и стали прикармливать: то печенье, то каши манной наварят да с ложечки накормят. Интервал между кормлениями увеличился, но малыш по-прежнему был беспокойным.

На виске у мальчика появилось красное пятнышко, и оно увеличивалось. Посоветовавшись с роднёй, решили свозить ребёнка к знахарке. Жила такая старушка в соседнем селе Анновка, привозили к ней детишек с разными проблемами из разных мест. Старушке было лет за семьдесят, маленькая, худенькая, опрятная, в белом платочке. Выслушала она озабоченную мамашку, самостоятельно распеленала малыша, осмотрела его. Подвигала, повертела ручки, ножки, голову, бубня себе под нос какую-то молитву. Оторвала кусок нитки от старой деревянной катушки со щербатыми краями, стала вязать узелки над пятнышком на голове у малыша. Взяв на руки голенького ребёнка, подошла к окну и, раскачиваясь всем корпусом, стала громко произносить несколько раз одну и туже фразу на украинском языке:

– Куры-курыци, натэ вам крыклыци, дайтэ нам сонныци, – затем вручила матери ребёнка и сказала: – Ты его испугала ещё во чреве, пятно пройдет, я его вывязала, а вот крикуши надо полечить. Приедете ещё три раза после захода солнца, в воскресенье и в праздники не знахарю. Не вздумай деньги предлагать – не возьму и лечить не стану. Ступай с Богом.

Возвращаясь домой, сидя в машине Витиного друга, Люба думала, вспоминала, при каких обстоятельствах она могла испугать своего малыша ещё беременной. Машина остановилась на железнодорожном переезде, впереди было несколько машин и автобус. Прогромыхал длинный состав, груженный углем, открылся шлагбаум, машины начали движение. Стоящий впереди «пазик» завёл двигатель и сразу же громыхнул выхлопной трубой, из которой повалил чёрный дым. В этот самый момент Люба мысленно увидела, как она со свекровью собирает малину, потом надвигается гроза, вспышка молнии, раскат грома… Вот когда она испугала своего малыша во чреве, и пятнышко красное на виске от того, что голову руками прикрыла, испугавшись грома. Всё сошлось, и скажи после этого, что знахарка неправду сказала.

Ещё три раза ездили к старушке. Валерик стал спокойней, красное пятнышко на виске исчезло как-то незаметно, будто его и не было.

Молокозаводских работников возили на Азовское море арендованным автобусом. В пятницу после рабочей смены выезжали, а в воскресенье под вечер возвращались обратно. Кто мог договориться, то брали бесплатный отпуск или дни в счёт отпуска и оставались ещё на неделю до следующего воскресенья. Витя поставил жену перед фактом, объявив, что едет на море на неделю. Протестовать и обижаться Люба не стала, у неё были заботы поважнее – заботы о масеньком сынишке.

По приезду с отдыха в ближайший выходной Витя предложил жене съездить в центр города, а зачем – не сказал. Оставив малыша на попечение свекрови, сцедив грудного молока, без сомнений и тревог Люба поехала с мужем в город. Она знала, что свекровь справится с внуком не хуже неё самой. Люба удивилась, когда муж уверенной походкой направился в ювелирный отдел универмага. Изучив не особо большой ассортимент витрины, ткнув пальцем в перстенёк с розовым камешком, спросил жену:

– Вот этот нравится?

– Спрашиваешь! Конечно нравится.

Примерили, подошло.

– Это тебе за сына, – с гордым видом сказал Витя нарочито погромче, чтобы его слова слышала не только жена, но и все, кто присутствовал в ювелирном отделе.

Будучи на седьмом небе от счастья, Люба шла по городу и, периодически отводя в сторону руку, косилась на обновку, красовавшуюся на пальце. Ей казалось, что все прохожие замечают и восхищаются её колечком. Свекровушка одобрила благородный жест сына, порадовалась за невестушку.

А вот у Раисы Кирилловны, Любиной мамы, в очередной раз пропало настроение, когда увидела блеск золота на пальце дочери. Вскоре она проколола себе уши и купила золотые серьги в виде полумесяца, ажурные, в цыганском стиле. Красивые, выглядели дорого-богато. Вот такой каприз в сорок два года. Надо заметить, выдав дочь замуж, Рая с Виктором стали ездить каждое лето на море, на курорты. Изъездили Крым, Абхазию, Азов.

В ноябре решили покрестить Валерика. Кумовей выбрал Витя, Люба впервые увидела их только на крестинах. С деревни приехали двоюродная сестра Лена с мужем Иваном, привезли подарки для малыша и деревенские гостинцы. Новоиспечённый кум Володя Кузнецов работал на Ломоватской шахте в проходке, имел добротную жену с пышными формами – деревенскую барышню Машу, которую любя звал по имени и отчеству: Марь Васильна. Был у них маленький сынишка Рома. Кумой стала жена Витиного друга, очаровательнейшее создание с пышным облаком белокурых волос, с точёной фигурой, как у Мэрилин Монро. Звали её Оля. Вся мужская половина гостей, присутствовавшая на крестинах, с первого взгляда были очарованы Олечкой. А вот женская половина молча её невзлюбила и тихо злорадствовала, когда Оля по-быстренькому напилась по причине того, что ничем практически не закусывала алкоголь. По-видимому, берегла фигуру, поэтому ничего и не ела.

Спустя пару недель после крестин Витя сменил работу. По протекции кума устроился на шахту в проходку, попал в передовую бригаду. В скором времени предложили вступить в партию. Это было почётно и гордо – быть членом Коммунистической партии Советского Союза.

Заработки были высокие, доходило до четырёхсот рублей. Мучением для жены и матери были те дни, когда Витя ходил на работу в первую смену. Разбудить в половине шестого утра было делом не из лёгких и мучительно долгим. Когда сдавали нервы и применялись водные процедуры, в адрес жены или матери летели злые маты. Наконец проснувшись и глянув на будильник, он начинал быстро собираться, возмущаясь, почему раньше не разбудили, что из-за них теперь опоздает на рабочий автобус. И так каждое утро, когда была первая смена.

Сынишка уже научился ползать, да так необычно – не на четвереньках, как это делают большинство детишек, а на попе: правой ножкой упирался в пол и подтягивал к ней попу. Так быстро и потешно он это делал, и, по-видимому, ему самому нравилось. Ползал, смеясь или улыбаясь, обнажая два зубика на нижней челюсти. Как принято сейчас говорить, милота мимишная.

Из ИВЦ Любе пришло письмо. Надо ехать в центр писать заявление на получения послеродовой выплаты. Оставив Валерика на попечение мужа, она поехала с тревожным сердцем. Свекровь была на работе. Как гончий пёс, мотнув туда и обратно, не заглянув ни в один из магазинов, примчалась домой и застала такую картину: муж мирно дрых на диване, а сынуля спал на полу под креслом с засохшими соплюшками на личике. Сердце сжалось от жалости, нахлынуло жгучее желание задушить спящего Виктора подушкой.

Вскоре после этого дня произошла потешная ситуация. Как показалось Любе, сынишка отомстил папе за его нерадивое отношение к сыну. А случилось следующее. Витя лежал на диване и смотрел телевизор, рядом стояла детская кроватка-манеж, в которой голопопенький Валера учился топать по кругу. Старательно держался за перила, при этом кряхтел, фырчал, агукал, короче, издавал всяческие детские звуки. Оглянувшись на сына, Витя заметил, что тот держит в ладошке что-то непонятное.

– Сына, дай папе каку, – сказал он, протянув малышу раскрытую ладонь.

Малыш послушно отдал папе содержимое своей ладошки. Это был маленький сюрприз. Когда папашка понял, что отдал ему сын, он вскочил с дивана как ошпаренный и с рвотными позывами пулей вылетел на улицу. Его желудок выдал на свет божий всё содержимое без остатка. Витя был человеком крайне брезгливым, а тут такое. Люба в это время занималась стиркой во дворе. Застыв в недоумении, смотрела на мужа. Проблевавшись, вытирая слёзы с глаз, он объяснил, что произошло. Давно Люба так не смеялась, до коликов в животе, радуясь про себя: «Молодец сыночек, проучил папу. Впредь будет внимательней относиться к ребёнку».

Вите пришла повестка – вызывали в военкомат, причём первую повестку он проигнорировал, вторую принесли под роспись. Он занервничал, запаниковал. Анна Васильевна подшучивала над сыном:

– Вот заберут тебя в армию в рекруты, а я тут Любу замуж отдам.

Витя психовал ещё больше, обижаясь на мать за такую жестокую шутку, даже не разговаривал с ней несколько дней. И вообще, стал нервный, вспыльчивый, без конца грубил и срывался на жену.

Люба забеспокоилась и озадачилась тем, что у неё уже два месяца не приходили критические дни. Сказав об этом свекрови, они договорились, что это пока секрет. Надо сначала съездить на приём к гинекологу. В один из дней, когда муж был на работе в первую смену, Люба поехала в гинекологию. Сынишку занесла свекрови на работу. У той была возможность понянчиться – она ремонтировала спецодежду для работников хладокомбината, её рабочая комната находилась за пределами проходной. Посетителей у Анны Васильевны не бывало по той причине, что она сама ходила по цехам, собирая спецовку на ремонт, и уже заштопанную разносила обратно.

Гинеколог подтвердил Любины опасения. Тяжкий груз лёг на плечи. Как быть, что делать? Валерочке только год исполнился, о каком втором ребёнке может быть речь? Встретившись со свекровью, сказала ей о своём намерении сделать аборт. Свекровь её не поддержала, но и не осудила. Оставалось посмотреть, что скажет Витя. А он, узнав, что жена беременна и планирует прервать её, закатил истерику, но не потому, что мечтал о втором ребёнке – боялся, что потеряет гарантию откосить от армии. Витя предупредил жену:

– Если втихую надумаешь избавиться от ребёнка и я загремлю в армию, хрен с ним, отслужу, но имей в виду – вернусь из армии и сразу же разведусь, с тобой жить не стану.

Вот так и появился в семье второй ребёнок. Вот не зря старушки утверждают, что живая рыба снится к беременности. А приснилось Любе, что рыбу она ловит, вдруг клюёт, она подсекает и чувствует, как леску повело. Кто рыбачил хоть раз, тот поймёт, о чём речь. И вытащила она на берег крупную рыбёшку. Бабушка Маруся ей сразу сказала, что этот сон к беременности.

Сильного токсикоза как в прошлую беременность, не было, но в три месяца появилась угроза выкидыша. Лечь на сохранение в патологию не было возможности из-за маленького сынишки, поэтому Люба для себя решила так: тяжести не таскать, и будь что будет. Если суждено малышу появиться на свет, то этому ничто не помешает, ну а если не судьба, то ничего не спасёт.

Сестра Виктора Тома тоже ходила беременной вторым ребёнком. С первым мужем, Анечкиным отцом, она разошлась, тот нашёл себе другую женщину и не стал скрывать этого факта. Очень болезненно всё это Тамара пережила – развод, раздел имущества, квартиры… Всё перенесла, всё выдержала, родня поддерживала, помогала как могла. Спустя время Тамарина сотрудница сосватала ей брата своего мужа. Но был маленький нюанс – жених находился в местах лишения свободы. Припаяли мужику срок за хищение госимущества. Работал он, как и Тамара, на молокозаводе, был водителем, развозил готовую продукцию по магазинам. Старший смены маслоцеха уговорил Николая провернуть дело – вывезти масло без накладной. Обещал долю 50 на 50. И как оказалось, мир не без добрых людей: кто-то их заложил. Взяв всю вину на себя, Коля получил три года. В первый год отсидки его бросила жена, у них был маленький сынишка. А когда оставалось сроку меньше года, его сосватали с Тамарой. Сначала была переписка, друг друга они знали по работе. Затем Тома ездила к нему на зону на свидание, а после освобождения поженились. Жили в Томином финском доме на четыре хозяина. Коля вернулся работать на молокозавод. Родился у них мальчик, Павликом назвали. И прожили рука об руку до глубокой старости.

Интересны судьбы человеческие. Взять хотя бы старшую сестру Людмилу. Вышла замуж по обоюдной любви, нажили с Андреем двоих детишек, Ирочку и Сашу. Квартиру трёхкомнатную получили, Андрей на шахте «Булавинская» работал, зарабатывал хорошо, жили без нужды. Захотелось ему машину иметь и решил на север поехать на заработки. Первое время писал, звонил, а потом пропал бесследно. Долго Люда горевала в надежде, что муж объявится. Годы шли, а он так и не вернулся.

А на одной лестничной площадке за дверью напротив жили Людины кумовья с тремя детишками. Умерла от болезни кума, остался Володя вдовцом с тремя детьми на руках. Люда помогала куму как могла: вещички заштопать, Ларисе косички заплести в школу, борща наварить. Вова, в свою очередь, помогал Людмиле что-то по дому отремонтировать, прибить, кран починить. Годовщину смерти жены Володя отбыл, в церковь сходил, свечи за упокой поставил, поминальную панихиду заказал, со священником о чём-то долго беседовал. После церкви сразу же пошёл к Людмиле и предложил жить вместе одной большой дружной семьёй. Люда не раздумывая согласилась. Продали Вовину квартиру и купили дом возле речки. Двор большой, флигель, хозпостройки, огород, природа – красотища! Оба работали на шахте, заработки позволяли содержать пятерых детей. Старшенькие помогали по хозяйству и приглядывали за младшими. Две девочки, Ира и Лариса, следили за чистотой в доме и помогали матери на кухне. Мальчишки Саша, Серёжа и Руслан помогали отцу по хозяйству и на огороде управлялись.

Спустя какое-то время появился в этой семье шестой ребёнок, совместный сынишка Коля. И жили Люда с Володей вместе до последних дней их жизни на этом свете. Володя умер первым, Люда сильно скорбела по мужу. Зимой в сильный гололёд Люда упала, сломав ногу, кости не срастались, случилась гангрена, ногу ампутировали. Совсем интерес к жизни пропал у бедолаги, да так и померла в печали о муже, о дорогом и любимом Володе.

Две молодые беременные женщины стряпали у одной плиты в крохотной летней пристроечке к дому. Одна жарила котлеты, которые прилипали к сковороде и подгорали из-за того, что батон для фарша замочила в молоке, а не в воде. Да ещё и в фарш добавила того же молока, не выливать же остатки – жалко, не по-хозяйски. Из-за всего этого Тома нервничала. Люба варила манную кашу для сынишки и улыбалась одними глазами, не дрогнув ни одним мускулом на лице. Тома, всегда всезнающая и умеющая, часто поучала молодую жену брата, и вдруг сама оплошала, и её это злило. Приехав погостить у матери, сама вызвалась помочь с приготовлением обеда, и тут такой конфуз.

В дни, когда у Анны Васильевны были выходные, Люба немного отдыхала от непоседливого сынишки. Бабушка с удовольствием нянчилась с внучком, сидя на скамеечке во дворе. Рядом игралась Анютка, таская котёнка, жужжала стиральная машинка, выплёскивая через верх воду с пеной на зацементированный двор. В тенёчке спал лохматый белый пёс Пушок. Женщины о чём-то беседовали, когда услышали вопли котёнка, но не сразу поняли, где он орёт. А орал он в стиральной машинке, кружась в пенном водовороте. Анютке он показался грязным и, не придумав ничего другого, она бросила котёнка в стиралку.

У Валерика прорезались сразу несколько зубов, малыш температурил, без конца капризничал, днём и ночью с рук не слазил. Люба вымоталась от недосыпа, поясницу ломило, быстро встать и выровняться не могла из-за боли, приходилось ползать на четвереньках от своей кровати к детской кроватке. Мужа растолкать ночью для помощи было нереально, как бы плохо тебе ни было, а свекровь спала во флигеле. Физические и моральные силы были на исходе. Анна Васильевна видела, как измучилась невестка, и предложила ей старый дедовский, веками проверенный способ с шалью.

Чтобы было понятно — это как сломанная рука в повязке через шею. Представили? Вот также завязывали шаль, в неё вкладывали ребёнка. Сидя в кресле, Люба держала малыша, вложенного в шаль, и спала, а когда руки расслаблялись и опускались, ребёнок оставался на месте и не падал. Ребёнок чувствовал родной запах, тепло, присутствие и был намного спокойнее, если даже не спал. Таким образом Люба могла хоть немного отдохнуть, бессонные ночи при беременности — это очень непросто.

Витя проработал на шахте полгода в передовой бригаде, и его, как молодого специалиста, да ещё и члена КПСС, отправили в Москву на ВДНХ, на выставку горнодобывающего оборудования. Радости и гордости, что именно его выбрали, что он едет в столицу, не было предела. Под конец дня подготовки и сборов к отъезду складывалось впечатление, что Витя немного тронулся умом. Возбуждённый метался по комнате, выгребая содержимое полок в шкафу, выбирая, примеряя, расшвыривая, при всем этом бесконечно повторяя:

– Я еду в Москву на ВДНХ, я еду в Москву на ВДНХ!

Испугал Анну Васильевну, подскочив к ней, схватил за плечи и стал трясти со словами:

– Мать, ты представляешь? Твоего сына посылают в Москву, представляешь? Я еду в Москву! Виктор Загора едет на ВДНХ!

В восьмидесятые годы это было действительно огромное событие, вселенского масштаба. Гудела о нём вся шахта, люди радовались, многие завидовали, друзья и знакомые подходили с просьбой привезти из Москвы какие-то товары, писали список заказов, давали деньги на покупки. Суета и шумиха царила вокруг счастливчиков, ехавших в СТОЛИЦУ.

Приехав из Москвы, Витя привёз домой какие-то гостинцы и, кроме всего прочего, связку зелёных как огурцы бананов. Впервые увидели и попробовали скользкие и терпкие на вкус фрукты. Такая гадость! Съев, вернее покусав один банан на всех, остальные завернули обратно в бумагу и вынесли на веранду. Спустя неделю стали замечать, что там появился приятный, необычный, неведомый до сего запах. Стали искать источник аромата. Запах шёл от старой кофты ручной вязки, в которой Анна Васильевна управлялась на огороде. Сняли одёжку со стола и увидели бумажный свёрток, развернули и ахнули. Забытые зелёные бананы стали коричневыми и источали божественный аромат. Решили попробовать, вкус был совершенно другим, не шёл ни в какое сравнение с первым разом. Бананы были сладкие и вкусные.

Близился Новый год. Люба решила съездить на рынок немного закупиться к празднику. Погода стояла замечательная, как нравилось Любе — морозец градусов пять, крупные снежинки плавно падали с неба. В такую погоду всегда поднималось настроение, а ещё нравилось, когда всё вокруг покрыто инеем, природа в такие моменты выглядит как в сказке «Морозко».

Купив на рынке мандаринов и ещё всяких вкусняшек домой, возвращалась по заснеженной горке и поскользнулась, но не упала, а просто приземлилась на одно колено, выронив сумку. Дома, выкладывая покупки из сумки, рассказывала свекрови, какие нынче цены на рынке, но оборвала рассказ на полуслове, охнула и ухватилась за край стола. Отходили воды, а сроку-то всего семь месяцев! Испуганная свекровь засуетилась, стала быстренько одеваться, так как Витя был на работе. Она поторопилась на молокозавод, чтобы вызвать скорую, там находился ближайший телефон.

часть 2 глава 3

28 декабря в три часа дня родилась девочка. Махонькая, сморщенная, как старушка, ноготочки тоненькие и прозрачные, как папиросная бумага, все сосудики видны — казалось, что малышка светится насквозь. Недоношенная, но здоровенькая девочка весом 2,700. Люба решила назвать её Виктория. Витя не допускал мысли, что у него родится девочка, поэтому, узнав о рождении дочери, убитый горем, он поехал к куму Володе. Кума Маша открыла дверь и, увидев Виктора, убитого горем, испугалась.

— Кум, что произошло, что с тобой, тебе плохо?

— Люба в больницу попала, — сказав это, Витя рухнул на обувную тумбочку, стоявшую в прихожей, и обхватил руками голову.

— О боже милостивый, что с ней? — всплеснув руками, запричитала Маша.

На шум жены в прихожую выбежал Володя в одних трусах и с ложкой в руках.

— Что случилось? — спросил встревоженно Вова, глядя на Витю, сидевшего на тумбочке с несчастным видом.

— Люба родила.

Маша захныкала, прижав руки к груди. Все знали, что срок рожать Любе в первых числах марта. Когда Витя всё-таки рассказал, что всё в порядке, родилась девочка, все живы-здоровы, с женой всё в порядке и с ребёнком тоже, Маша с кулаками и слезами накинулась на Витю, причитая:

— Кум, какой же ты придурок! Я подумала, что всё плохо, что кто-то умер, с таким видом ты сидел.

— Так ведь девка родилась, а не пацан. Я ведь сына хотел.

Володя тоже выругался на кума и ушёл на кухню. Кумовья не оценили глубину Витиного горя. Когда у Вити родился сын, забирая его из роддома, он купил торт, коробку конфет и два букета цветов, один жене, другой медсестре, которая вручала сына. Договорился с другом, у которого была белая «Волга», чтобы свозил его в роддом забрать жену с ребёнком. А за дочкой приехал на красном «Запорожце» с букетом цветов для жены и коробкой конфет для медсестры.

Вечером, когда купали малышку, Анна Васильевна, глядя на маленькое сморщенное тельце с тонюсенькими, будто прутики, ручками и ножками, которая издавала мяукающие звуки вместо плача, подумала: «Не будет из неё толку, не выживет». Об этом она признается невестке, только когда малышке исполнится годик, глядя на пухленького крепенького карапуза. Поливая водичкой крохотную внучку, свекровь сказала:

— Неправильное имя ты выбрала для дочки. Ну что это — Виктория Викторовна? И будут все дразнить Витя-Витя. Надо другое имя ей дать.

Люба не стала спорить со свекровью из-за уважения к ней, она любила свекровь, прислушивалась к её советам и уважала её мнение. Перебрав и примерив имена к отчеству Викторовна, Люба остановила свой выбор на Танюшке. Татьяна Викторовна вроде бы неплохо звучит. Анна Васильевна одобрила новое имя для внучки, а вот Вите было абсолютно всё равно, как назовут ребёнка, он был всё ещё в печали.

Весной окрестили Танюшку. В кумовья взяли Витину сестру Тамару и Сергея, который был дружком на свадьбе. Гостей набралось много: родственники, родители, кумовья. Помимо своих двоих детей, Люба имела и двоих крестников, первым крестила мальчика Женю, к тому времени у неё своего первенца ещё не было, а второй — девочку Настю. Это Витины друзья обзавелись детишками и кумой выбрали Любу. Забегая далеко вперёд — к сорока годам у Любы будет уже одиннадцать крестников. Представляете, какое количество кумовьёв она имела? На каждого крещёного ребёнка — две пары кумовьёв, да ещё помножить на одиннадцать! Причиной такого количества крестников был весёлый и компанейский Любин характер. А ещё она придерживалась правила, что от кумовства отказываться нельзя, так научила её бабушка Маруся.

Неожиданным и ломающим все стереотипы был одиннадцатый крестник. К тому времени Любе было уже сорок лет. В её посёлке жило несколько семей таджиков, беженцев из Куляба. Семьи были смешанные — отец русский, а мать таджичка или наоборот. Парень двадцати трёх лет, таджик по имени Костя, попросил Любу быть его крёстной. Удивил он, конечно, своей просьбой. В один день крестилось трое таджиков: двое взрослых и ребёнок. Гулянье было знатное, так как таджики жили кланом, и празднования у них были грандиозные.

Вернёмся обратно в Любину молодость. Руководство шахты, на которой работал Витя, получило указание премировать работников передовой бригады. Для этого было предоставлено несколько квартир и автомобилей. Жильё давалось в то время бесплатно, но в порядке существующей очереди, автомобили покупали, но тоже была годовая очередь. А премировали вне очереди. Витя был в числе премированных, ему предложили на выбор: двушку или «Жигули». Выбрал машину. Пригнал домой бежевый «жигуль», радости не было предела.

Стали ездить в гости, сначала проведали всю родню, затем друзей. Вите хотелось, чтобы все узнали, что у него появилась машина. Надо сказать, в восьмидесятые далеко не в каждой семье имелось авто. Тогда это было признаком роскоши, зажиточности.

Как-то возвращались домой от сестры Тамары. Прошёл сильный дождь, на асфальте были огромные лужи. На одной из остановок сидело и стояло с десяток людей, впереди всех — молоденькая девушка в белом брючном костюме с белой сумочкой, стильная такая, симпатичная. Вдоль бордюра бежал поток грязной дождевой воды. Проезжая мимо остановки, Витя зарулил под самый бордюр, обдав фонтаном грязной воды людей на остановке. Любу охватил ужас.

— Ты что сделал?! — закричала она возмущённо.

— Все люди твари, — невозмутимо ответил муж.

Весь остаток пути Витя возмущался, всё доказывал, какая нехорошая у него сестра, полчаса назад он поругался с ней. Тома заступилась за невестку, когда Витя за обедом несколько раз пытался унизить жену, подкалывая и подтрунивая над ней. Тому поддержала и Анна Васильевна. И вот теперь, обиженный сестрой и матерью, сорвав зло на людях на остановке, он доказывал, какие все плохие. Люба не слушала мужа, все её мысли были об остановке с мокрыми и грязными людьми. Она пыталась представить, куда ехала девушка в белом, сколько ругани и проклятий было послано им вслед.

С появлением машины у мужа появились дела, которых ранее не было. Он часто уезжал куда-то, возвращался за полночь с запахом алкоголя. Своё отсутствие объяснял тем, что нужно отвезти начальника участка по его делам. В следующий раз возил бригадира, потом горного мастера. Каждый раз что-то новое, разные люди — разные истории. А однажды приехал уставший, измотанный, нетрезвый и не захотел давать объяснения своему отсутствию, а просто сказал жене.

— Ты ведь умная, придумай что-нибудь сама. — И как ни в чём не бывало, завалился спать.

Осенью Люба получила письмо из деревни от бабушки Галины Семёновны, она приглашала внуков приехать в гости. Бабушка наготовила для них три мешка картошки и десять литров подсолнечного масла. Кабанчика зарезали, половину оставили для них. В ближайший выходной мужа поехали в деревню, путь неблизкий — четыре часа езды. Приехав к бабушкиному двору, Витя даже не вышел из машины, а разложил сиденье и улёгся спать, проигнорировав просьбу жены зайти в дом поздороваться со стариками.

Любе пришлось оправдываться, что муж с ночной смены, устал на работе, да ещё дальняя дорога, совсем без сил, а ещё в обратный путь ехать. Пообщавшись со старичками, расспросив про всю сельскую родню, стали загружать в машину всё то, что наготовили. Попыталась разбудить мужа — не получилось, да ещё и бабушка вступилась за спящего внука, жалко ей стало его.

У Любы ком к горлу подступал, когда смотрела, как пожилые люди пытались помочь ей тащить мешки, хотя она и протестовала, мол, не надо, я сама справлюсь. Когда багажник был загружен до отказа, Люба стала будить мужа, проснулся он почти сразу же. С момента их приезда времени прошло часов пять, успел выспаться. Вышел из машины, потянулся, размял кости, посмотрел в багажник и стал возмущаться, что сильно нагрузили. Глянув на часы, стал торопить жену.

— Садись уже, поехали!

— Да ты зайди во двор, хоть со стариками попрощайся, — возмутилась Люба.

— А что мне с ними прощаться? Я с ними и не здоровался, — недовольно ответил Витя.

— Ну ты и гад, я сейчас выгружу всё обратно, паразит ты неблагодарный! Старики горбатились, чтобы вырастить всё это, а ты...

— Ну ладно, хватит, завелась, — оборвал её на полуслове недовольный муж и направился во двор.

Отъехав от двора, Люба сквозь слёзы высказала мужу всё, что о нём думала, выплакалась. Всю дорогу ехали молча. Вернувшись домой, Люба не стала помогать Виктору выгружать багажник. Свекровь было собралась помочь сыну, но невестка её остановила, вручив в руки маленькую Танюшку. Потом, конечно же, рассказала всё свекрови, когда рядом не было мужа.

Анна Васильевна удивлялась, возмущалась, в кого он гад такой бессердечный уродился. Вспоминала, какими были её родственники. Она, бывало, часто заводила с невесткой беседы о своей молодости, проведённой в немецком концлагере. У свекрови на запястье левой руки была татуировка с четырёхзначным номером, каждый раз плакала, вспоминая кошмары былых времён.

Вспоминала, как вышла замуж, как строили дом, как было трудно. Как застукала мужа с какой-то кумой, но простила, потому что имела уже троих детей. Как обнаружили опухоль в голове и делали химиотерапию, детишки были ещё маленькие, врачи запретили бывать на солнце, стоять у плиты. Но жизнь вносила свои коррективы, муж работал с утра до ночи водителем, кормить семью надо, решила она так: сколько суждено, столько и будет жить. Топила печь, готовила еду, управлялась на огороде, со временем вышла на работу. Да так в заботах и прожила до глубокой старости.

Уже три года как Люба находилась в декретном отпуске, муж часто попрекал, что жена сидит у него на шее, что он её кормит всё это время. Если эти речи слышала Анна Васильевна, она начинала ругать сына, мол, это ты сидишь у меня на шее, ни копейки на питание не даёшь и ещё жену попрекаешь. А почему она сидит дома? Не потому ли, что он требовал от неё сына? Не потому ли, что не хотел в армии служить? Его дочь от армии спасла, а он ещё имеет наглость жену куском хлеба попрекать! Витя в таких случаях затыкался, садился в машину и уезжал без объяснений, куда и зачем поехал.

Как-то сидели Люба с Витей за столом, обедали, о чём-то беседовали, свекровь была на работе. Витя по обыкновению стал подкалывать, подшучивать с издёвками над женой. Она обиделась, встала из-за стола и вышла на улицу. Витя выскочил следом, схватил её за руку и потащил во флигель со словами:

— Не выделуйся, иди жри!

Люба выдернула свою руку из его пятерни со словами:

— Я твоими упрёками сыта по горло, жри сам!

Со всего маху, со всей злости он ударил жену по лицу, удар пришёлся в висок, прихватив щёку. Люба сползла по стенке, присела, затем вскочила и выбежала из флигеля, пробежав через двор, заскочила в дом, закрыв засов на двери, а дальше… провал.

Пришла в себя от стука в окно, кто-то тарабанил в стекло и что-то кричал. Люба сидела в кресле и думала: «Кто это там стучит? А где я нахожусь? Как меня зовут? А что за день сегодня или… уже вчера?» Ответов не было. Перед ней оказался какой-то мужик, он что-то орал, махал руками, схватил её за грудки, выдернул из кресла и затих, глядя в глаза.

— Люба, ты чего? — спросил мужик.

Она молчала. Он бережно положил её на диван, подложил подушку под голову и присел на корточках рядом, глядя Любе в лицо. Она закрыла глаза… Проснулась — темно и тихо. Это были вторые сутки её сна. Память вернулась, вспомнила всё. Мужа дома не было, свекровь с детишками спала во флигеле. Люба собрала кое-какие детские вещи и, как только часы на стене показали шесть, пошла будить свекровь. Люба уехала с детьми к родителям. Свекровь плакала, но не уговаривала остаться.

часть 2 глава 4

Люба уехала с детьми к родителям. Отцу с матерью не стала говорить о том, что произошло. Просто сказала, что погостить, мол, соскучилась по всем. Через два дня приехал муж, просил прощения и в знак примирения привёз жене золотую цепочку — тоненькую, коротенькую, с алмазной гранью. Домой Люба не поехала, сказала Виктору, что побудет у родителей, те собирались на курорт в Абхазию. Приезжать проведывать её с детьми тоже не нужно, вернутся родители из отдыха, тогда и приедет домой. «Дай мне время отдохнуть от тебя, от домашнего хозяйства, и ты от нас отдохни», — попросила мужа, с тем и отправила его восвояси, даже не взяв цепочку.

Домой Люба вернулась через месяц, отдохнувшая физически и морально. Свекровь была очень рада, со слезами на глазах обнимала и целовала невестку и детишек. Муж был сдержан в эмоциях, вёл себя так, как будто жена вернулась из магазина, а не после месячного отсутствия.

Время декретного отпуска подходило к концу. Любе становилось плохо от мыслей, что скоро выходить на работу, а приличной одежды нет. За три года поизносилась, а новых вещей не покупалось. Обговорила этот момент со свекровью, и та, перебрав содержимое своего комода, извлекла оттуда несколько отрезов ткани и вручила их невестке со словами:

— Может быть, пошьёшь что-нибудь для себя.

Сделав наброски фасонов будущих платьев, Люба съездила в город, в универмаг, там имелся стол раскроя. Раскроила свои ткани для четырёх платьев, затем поехала с детишками к родителям на недельку. У мамы имелась швейная машинка. Бабушка Маруся нянчилась с правнуками, а Люба как белошвейка целыми днями строчила новые наряды. За пять дней они были готовы. Муж обещал приехать в воскресенье и забрать их домой. Ночь настала, а его всё нет. Мысли в голову лезли разные, ведь она знала, на что способен Виктор. На душе было гадко и неспокойно. Мысленно Люба пропела: «Если он при дороге, помоги ему, Боже. Если с любушкой на постелюшке, накажи его, Боже».

Долго не могла уснуть. На следующий день Витя приехал с кумом Володей. На вопрос, почему не на своей машине, муж ответил, что она сломалась. Приехали домой, перед калиткой Витя спросил у жены:

— А ты когда-нибудь видела шесть тысяч помятых?

— Нет, — ответила Люба, открыла калитку и, шагнула во двор, тут же замерла. Её охватил ужас от увиденного.

Во дворе стояла изуродованная машина без лобового стекла.

— Как ты жив остался?! — повернувшись к мужу, спросила Люба.

Какие-то силы небесные подтолкнули пристегнуться ремнём безопасности, на шее осталась рана от ремня, как будто ожог, и больше ни царапины. Слетел с дороги в кювет, перевернулся несколько раз. Если бы был не пристёгнут, то вылетел бы через рассыпавшееся лобовое. При взгляде на искорёженную машину брала жуть, становилось страшно.

Свекровь рассказала, что накануне ночью её душил домовой. С ней такое случалось и раньше — перед тем, как сын разбился на мотоцикле, перед Томиным разводом, перед смертью мужа. О разного рода семейных событиях домовой предупреждал свекровь своим появлением. Это случалось время от времени, и женщина к этому уже привыкла, относилась крайне спокойно, как будто так и надо. Люба побоялась признаться свекрови и, боже упаси, мужу, о чём подумала она, какие слова из песни мысленно произнесла.

Подошёл день выхода на работу на молокозавод. Валерика сдали в детский сад, а Танюшку Анна Васильевна брала с собой на работу. Люба работала два через два с трёх часов ночи до четырех вечера на выписке молочной продукции. В те дни, когда невестка была на работе, Анна Васильевна на свою работу шла с двумя внуками. Валеру заводила в детский сад, он находился напротив её рабочего кабинета, а Танюшку в колясочке везла с собой. Девчушке было полтора года. Из окна кабинета была видна игровая зона детского сада. Каждый раз, как замечала внука на прогулке, бабушка ставила маленькую Танюшку на подоконник со словами:

— А ну-ка, посмотри, где там наш Валерочка. Найди братика.

И если малышка замечала его, то начинала прыгать на подоконнике, хлопая ладошками по стеклу и лепетать:

— Лека, мой Лека! — Так, не выговаривая, она называла Валерика.

Часть 2 глава 5

Молокозавод находился в трёх минутах от дома. Работа была несложная — Люба печатала накладные по загрузке молочной продукции. На работе отдыхала от всех домашних дел и забот — смена обстановки и смена общения. Дома общение было с «электрическим разрядом»: муж ходил злой, нервный из-за разбитой машины, ремонт влетел в копеечку. А он привык возить свой зад, куда надо и не надо, и вдруг пришлось везде пешком или на городском транспорте, до которого тоже надо дотопать. Не раз пожалел, что продал мотоцикл.

Собираясь на работу, Люба приводила себя в порядок, накручивала волосы на термобигуди, «ленинградской» тушью красила ресницы (плюнешь на тушь, поелозишь по ней щёточкой и аккуратно наносишь на ресницы), проявляющей помадой подводила губы. Этих простых манипуляций было достаточно, чтобы на работе выглядеть красавицей.

Так считали окружающие, но не сама Люба. К себе она относилась очень критично. Каждую рабочую смену ей говорили массу комплиментов, но никаких ухаживаний никто себе не позволял — все знали, что Люба приходится невесткой Тамары Александровны, молокозаводского лаборанта, и что у неё двое детей. Многие лично знали её мужа по тем моментам, когда Витя тут же работал слесарем.

Витю бесил тот факт, что его жена отлично выглядела, идя на работу. Он часто высказывал по этому поводу, стараясь побольнее уколоть гадкими словами. Свекровь всегда вступала в словесную перепалку с сыном, защищая невестку в те моменты, когда была невольным свидетелем пакостей сына. Люба очень любила свекровь. Грех сказать, любила больше, чем родную мать.

Познакомившись со всеми на работе, каждую смену Люба стала таскать домой всякие молочные вкусности. В полиэтиленовые прочные пакеты, вложенные один в другой, наливались 50% сливки, в пакет три литра входило. Выносилось всё за пределы молокозавода через забор, были там спецлазейки. Кто бы знал, сколько капроновых колгот было разодранных об тот забор!

Когда домашний холодильник был переполнен пакетами со сливками, Люба делала из них сливочное масло. Хорошенько сполоснув стиральную машинку, заткнув сливную дырочку деревянным чопиком, выливала все сливки в стиралку, включала её, и через три минуты взбивалось масло, плавая наверху сыворотки комочками. Собрав его шумовкой, сливала в вёдра сыворотку, на которой затем замешивали комбикорм курам и уткам, варили кашу для собаки.

Подсобрав разных молочных продуктов, отвозила гостинцы родителям. Анна Васильевна, работая на хладокомбинате, так же, как и невестка, носила оттуда домой разные продукты: рыбу солёную и копчёную, мясо, масло, сгущённое молоко, мороженое, сахар. Понемногу, но частенько. Благодаря этому намного меньше тратилось средств на продукты.

А ещё свекровь была бережливой хозяйкой. Часто готовили молочную кашу из разных круп и мучных изделий, и каша не всегда съедалась, прокисала. Анна Васильевна не спешила её выливать собаке, а дарила вторую жизнь в виде оладушек или пирожков, замесив тесто на кислой каше. Всё получалось съедобное и вкусное. Порвавшуюся вещь умело штопала по нескольку раз, не торопилась её порвать на тряпки или отправить на чердак.

Схитрив и сэкономив, Люба собрала немного денег, о которых не знали домашние. В выходной день отправилась на рынок и купила себе платье из диско-ткани, люрексовую косынку с бахромой, они тогда только вошли в моду. Отвезла вещи своей маме и попросила, чтобы она привезла их ей ко дню рождения и вручила как подарок. А день рождения был через неделю. На такую аферу пришлось пойти, потому что купить какую-нибудь шмотку для Любы было целой проблемой. Муж начинал обвинять в расточительности, считать вещи, какие есть у неё на полке в шкафу. Поэтому Люба хитрила.

Раиса Кирилловна приехала к дочери в её день рождения, подарила платье и косынку, купленные Любой. Гостей не было, посидели, пообедали по-семейному, поболтали, и мама засобиралась домой. Люба пошла её проводить до трамвая. Всю дорогу ждала и надеялась, что мама сделает свой подарок, например, даст какую-то сумму. Но этого не случилось. Посадив мать на трамвай, поцеловав её на прощание, весь обратный путь Люба шла и думала — как так? Родители ей не помогали материально, жили в достатке, и мама не привезла никакой родительский подарок. На душе скребли кошки, хотелось плакать, чувство одиночества переполняло сердце. Люба так и не поняла, что это было: урок, наказание или безразличие по отношению к дочери. Но обиды на родителей не держала.

На шахту, где работал Витя, привезли новое оборудование — комбайны для добычи угля. Из каждой бригады забойщиков по одному человеку отправили в Луганск на учёбу. Витя попал в их число. Две недели его не было дома, на выходные приехал. Тишь, да гладь, да божья благодать — ни криков, ни ругани. Красота! Люба со свекровью хоть морально отдохнули. Не надо вставать в пять утра, чтобы готовить завтрак и тормозок[1], а потом ещё долго будить мужа на работу.

Не раз завтрак оставался нетронутым, потому что Витя опаздывал на рабочий автобус из-за того, что не просыпался по первому требованию, и по второму, и по третьему тоже. В отсутствие мужа Любе приснился неприятный сон, будто Витя обнимает и страстно целует куму Машу. Маша замечает Любу и начинает ехидно смеяться, запрокинув голову, подставляя шею под Витины страстные поцелуи. От её смеха у Любы пошёл холодок по спине. Проснулась с тошнотным чувством на душе. Целый день гадкий сон не шёл из головы. Когда после учёбы муж вернулся домой, Люба рассказала ему свой сон. Витя как-то странно заволновался, глаза тревожно забегали.

— В чём дело, дорогой? — спросила Люба, глядя на мужа рентгеновским взглядом. — Давай колись, я не обижусь.

[1] Тормозок — шахтёрский обед.

часть 2 Глава 6

И Витя стал рассказывать, как-то странно, с опаской поглядывая на жену. В гостинице, где поселили шахтёров, на одном этаже жили девчата-бухгалтеры, приехавшие на повышение квалификации. Одна из них была как две капли воды похожа на куму Машу. Девчата по вечерам ходили к шахтёрам в гости поиграть в карты, пивка попить. Отдыхали, словом. Та, которая была похожа на куму, стала обхаживать Витю, как он сказал, вешалась ему на шею. А он, порядочный муж, повёл себя как Бунша Иван Васильевич из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «Меня царицей соблазняли, я не поддался. Отверг её, потому как женат». Люба стойко выдержала тяжесть лапши, повешенной ей на уши. Мило улыбаясь, выслушала мужа и сказала:

— А я в тебе и не сомневалась.

На это Витя отреагировал как новая «Феррари» — завёлся с пол-оборота:

— Ты что, не веришь?

Стал божиться и убеждать в своей верности, при этом всё больше злиться на жену и едва ли не метать молнии из глаз. Хотя Люба просто молча слушала, не выражая никаких эмоций, не произнося ни слова. Финалом всего было Витино:

— Да пошла ты!

На этом и порешили. Через две недели после приезда мужа с учёбы Люба была вынуждена обратиться к гинекологу, её одолело чувство дискомфорта и неприятные ощущения в интимной зоне. После результата анализов был вынесен вердикт — гонорея. Шок, паника, ненависть, безысходность раздирали душу. Муж обвинил Любу во всех тяжких грехах, мол, она перетаскалась со всеми шофёрами на молокозаводе, наговорил уйму гадостей.

С этого дня спали в разных постелях. Люба каждый день ездила в гинекологию на лечение, проходила всякие процедуры, принимала таблетки. С мужем они не разговаривали, он всем своим видом показывал, что сильно обижен и не желает общаться с женой. Пройдя курс лечения, Люба сказала свекрови, что хочет уйти от мужа. Та испугалась, стала уговаривать невестку, приводя уйму разных житейских доводов, что её сын не самый худший из мужиков, мол, есть намного хуже. Любе было жалко свекровь, но и себя тоже. В который раз Анна Васильевна своими уговорами и хорошим отношением к невестке сохраняла семью для сына. Она часто говорила:

— Вы такая красивая пара.

Время шло, а отношения были натянутыми, муж продолжал строить из себя жертву обстоятельств, не упуская возможности унизить жену. На майские праздники в гости приехали Любины кумовья Лариса с Толиком. Толик был Витиным другом по несчастью. Познакомились в травматологии, когда Витя разбился на мотоцикле, да так и стали дружить. А когда у Толика родился сын, в кумовья почему-то взяли не Витю, а его жену.

Гости приехали со своей выпивкой и закуской. Стол накрыли во дворе, детишки гуляли в песочнице, родители праздновали. Когда наелись и напились, Люба с Ларисой пошли во флигель делать детишкам коктейль из мороженого и компота, а так как миксера не было, коктейль взбивали в трёхлитровой банке — закладывали в неё нужные ингредиенты и интенсивно трясли. Вместо трубочек были длинные макаронины. Через какое-то время макаронина раскисала и её приходилось менять, а бывало, что и съедали пропитанную сладким коктейлем, вкусненько вполне.

Пока Лариса трясла бутыль, Люба решила посмотреть на детишек — не шкодят ли. Выйдя на порог, она услышала, как муж рассказывал куму, какая у него жена гулящая да не хозяйственная. Сидел Витя спиной к порогу и не видел, что сзади стоит жена и по щекам её катятся слёзы. Толик выслушал кума и говорит ему:

— А давай поменяемся жёнами? Я знаю, что тебе моя Лариска нравится, а мне — твоя жена, и всё равно что у неё двое детей. И врёшь ты всё про куму. Я-то знаю, кто гулящий, кто по гулькам ездит, а кто дома с малышнёй нянчится.

Минутная пауза тишины, затем Витя вскочил со стула и кинулся на кума с кулаками. По комплекции Толик был такой же, но водки выпил меньше, так как домой ещё ехать далеко. Среагировал Толик мгновенно, увернулся от летящего в его сторону кулака. По инерции Витя завалился куму на колени вниз животом. В этот момент на порог вышла Лариса и увидела, как её муж шлёпает по заднице кума, лежащего у него на коленях. Она весело и громко расхохоталась.

— А чем это вы здесь занимаетесь, мальчики? — спросила она.

Толик стал качать на коленях кума, похлопывая его по заднице, что-то шутливо приговаривать. Детишки забрались Вите на спину, желая покататься. Инцидент был исчерпан, всё перешло в шутку. Пока кумовья с детишками и Витей дурачились, Люба дала слезам волю, сидя в туалете. О том, что она плакала, знал только Толик, остальные этого не видели и не заметили. Собираясь домой, кум подошёл к Любе, пока Вити не было рядом, взял её за руку и, глядя в глаза, сказал:

— Кумочка, прости за всё, прости меня и кума прости. Я знаю всё, я тебя люблю очень, мне тебя очень жалко, но сделать ничего не могу. — Поцеловал её в ладонь, развернулся и пошёл к калитке ссутулившись, на ходу закуривая. Как показалось Любе, он стал ниже ростом.

Часть 2 Глава 7

В тот день, когда муж и свекровь были на работе, воспользовавшись моментом, Люба собрала по минимуму вещей своих и детских, написав свекрови записку, уехала к родителям, поставив их перед фактом. Хотите принимайте, не хотите - выгоняйте, но к мужу я больше не вернусь. Поздно вечером, лёжа на диване Люба, слушала, как за стеной скандалят соседи.

Опять Петя напился в хлам, а жена Вера ругалась на него, в итоге подрались. Люба слушала соседские разборки и думала, какое блаженство знать, что тебя никто не обругает, не унизит, знать, что спокойно уснёшь и также спокойно проснёшься. С лёгкой душой и кайфом Люба впервые за долгие годы уснула счастливой, c чувством лёгкости и свободы. Оставив детишек на бабушку Марусю, Люба съездила на молокозавод, решила проблему, как добираться на работу. Один из водителей, живших недалеко от Любиного посёлка, заезжал за своим экспедитором, а затем за ней.

Придя с работы раньше матери, Витя прочёл записку и обалдел от таких событий, от дерзости жены, как она могла, как она посмела с ним так поступить. Достав бутылку водки, припрятанную для случая, залпом осушив из горла половину не закусывая, сел за руль и поехал к матери на работу. Закатил ей скандал: типа ты виновата, была вечно с ней заодно, потакала ей, меня ни во -что не ставили. А я вкалываю на шахте как проклятый, да на мне вся шахта держится, да со мной директор шахты за руку здоровается. Бедолага Анна Васильевна была в шоке не потому, что сын напился и скандалит, а потому что невестка всё-таки ушла от сына.

Ночью, перемахнув через забор молокозавода, Витя зашёл в отдел выписки готовой продукции, где работала его жена. В кабинете кроме Любы, печатающей накладные, находилось несколько водителей, ожидавших своей очереди на отпечатывание накладной товара, загруженного в машину. Резко распахнув дверь, Витя по-деловому и нагло скомандовал.

- Так, быстро все вышли.

Мужики его команду дружно проигнорировали.

- Я что, неясно сказал ?! - зарычал Витя.

Сердце у Любы ушло в пятки, испуганно она смотрела на мужа. Мужики набычились, кто привстал с места, кто сложил руки на груди, кто подбоченился, кто-то деловито сказал.

-Ну, ну.

При этом никто не сдвинулся с места. Витя понял, что обстановка пахнет люлями, неправильно себя повёл. Снизив тон и сменив интонацию, сказал.

- Мужики, мне с женой поговорить надо, выйдите, пожалуйста.

- Дома поговоришь, - не сговариваясь, ответили несколько мужиков в унисон.

- Ты вообще, как попал на территорию? Через забор, наверное?

- Может, к охране тебя проводить?

Витя был вынужден включить задний ход. Люба с облегчением вздохнула, стала печатать, но руки дрожали, пальцы c трудом попадали на клавиши. Кто-то из водителей предложил отвезти Любу домой после работы, все уже знали, что она сейчас живёт на «Острове» у родителей. Слухи распространились мгновенно, как вирус по воздуху. В ближайший выходной Люба поехала в ЗАГС, подала заявление на развод, который должен был состояться в судебном порядке, потому как имелось двое детей. День развода был назначен, и о нём оповестили повесткой.

Судья, пожилой мужчина, задавал разного рода вопросы. Витя вёл себя несдержанно, вызывающе. Судья несколько раз делал ему замечание, предлагая вести себя спокойней.

- Очень уж горячий пыл имеешь, хотя по виду не южанин. Не успокоишься, удалю из зала.

В итоге развод не дали, было дано два месяца на раздумья, на примирения. О примирении не могло быть и речи, Витя старался усугубить обстановку как мог. Устроил слежку за женой, за машиной, которая возила её на работу. Водители периодически менялись, и все заметили слежку, что, забрав Любу, из посёлка и до молокозавода каждый раз ехали с почётным эскортом. И вот однажды, подъехав к молокозаводу, водитель вышел с документами для отметки на проходной на въезд на территорию. Люба не стала ждать, пока пройдёт процедура оформления документов, вышла из машины, сказав экспедитору, что зайдёт сначала в масло-цех, а потом к себе на выписку. Отойдя от машины на несколько шагов, Любу схватили за руку и сильно дёрнули в сторону. От неожиданности она вскрикнула и чуть не упала, не успев переставить ноги в сторону полёта. Ну, конечно, это был Витя, он стал орать, оскорблять жену. Экспедитор выскочила из кабины в тот момент, когда ошалелый муж ударил Любу наотмашь по лицу. Ожидав этого удара, она успела уклониться, и удар получился несильным. Экспедитор, пожилая женщина, кинулась с кулаками и матами на хулигана. Водитель и охранник услышали крики экспедитора, выскочили из проходной и направились в сторону скандала. Оттолкнув орущую тётку, Витя метнулся к своей машине и выхватил из салона охотничье ружьё, когда-то подаренное ему отцом на совершеннолетие. Направив ружьё в сторону жены, он заорал водителю и охраннику.

- Стой на месте, иначе я её пристрелю.

Те были уже в трёх шагах, но вынуждены были остановиться.

- Не глупи, придурок, - сказал охранник, а по совместительству Витин друг детства, сын Витиной крёстной.

- Витек, ехал бы ты домой, иначе я вынужден буду вызвать ментов. Тебя ж посадят и надолго закроют.

Витя опустил ружьё, с ненавистью глядя в сторону жены. Тем временем охранник подошёл и забрал у него ружьё, тот не сопротивляясь отдал. Видимо решив, что ему помешали и это ещё не конец, Витя стал кричать.

- Я найду свидетелей, которые подтвердят, что ты с ним (кивнув в сторону водителя) гуляешь. И отберу у тебя детей. Я докажу, что ты ведёшь аморальный образ жизни и тебя лишат материнства.

- А я, - ответила ему Люба, - возьму справку в гинекологии, что за последнее время ни с кем не состояла в интимной связи. Получишь ты и твои свидетели за дачу ложных показаний.

Всё это Люба выдала с перепугу, у неё язык опередил мозги. Услышав себя, она запаниковала, а можно ли в действительности так сделать и сработает ли это в её пользу. Витя ошарашенно уставился на жену, мысленно ушёл в себя, затем растерянно спросил.

- А что, так можно сделать?

Экспедиторша закатились истерическим смехом, по-видимому отступил страх, водитель и охранник составили ей компанию, получился дружный хохот. Витя молча пошёл к машине, сел в неё и уехал. Последнюю ночь Люба отработала на молокозаводе, наутро она уволилась, даже не отрабатывая, объяснив директору ИВЦ (Информационно вычислительный центр) причину увольнения. На следующий день она уже устраивалась в Коммунарск на металлургический завод, в военизированную охрану с жутковатым названием должности «Стрелок».

часть 3 глава 1

Металлургический завод был крупным производством, занимавшим огромную территорию Коммунарска, в дальнейшем переименованного в Алчевск. Если быть точным, то городу вернули его прежнее название, которое было получено в конце 19 столетия в честь русского промышленника, известного мецената и основателя предприятия Алексея Алчевского.

Работала Люба сутки через трое, оклад получала 120 рублей плюс премиальные за набранное количество баллов при задержании правонарушителей и несунов, то есть воров. Дежурили в основном по два человека. Два часа стояли на посту, затем два часа отдыхали в караульном помещении, где имелась кухня с электроплитами, холодильниками, кухонной утварью, столами и стульями. Также была комната отдыха с кушетками, актовый зал с телевизором и книгами, где проходили всякого рода собрания и сдача зачётов у новобранцев. Были при охране каптёрки со шкафчиками для спецодежды и личных вещей, душ. Рядом с комнатой отдыха находилась оружейная. Так как имели дело с оружием, то каждый месяц проводились учения, на которых отрабатывалась его разборка-сборка, устройство и обращение с огнетушителем.

А ещё у каждого работника имелась брошюра с названием «Памятка ВОХРа», которую нужно было знать назубок, как гимн страны. Раз в месяц всех работников гоняли на предмет знания этой памятки. Напряжное занятие, надо сказать. Раз в два месяца ездили на стрельбища, в тёплую пору — на загородный полигон, а в ненастную — в городской специализированный тир, где кроме вохровцев на стрельбища приезжали сотрудники ГОВД и работники зоны, которая имелась в Алчевске.

Начальник отряда ВОХРа и начальники четырёх караулов — бывшие военные, старпёры на пенсии. В каждом карауле было по тридцать женщин стрелков и контролёров. В первый год службы все новобранцы числились стрелками, затем сдавали экзамены по памятке, умению пользоваться оружием и знаниям устройства оружия и огнетушителя. Оружейка в охране была ещё та, наверное, от батьки Махно досталась по наследству. Имелись карабины, винтовки и кольты. Работа сама по себе была не тяжёлая, напряжно было только то, что сутки вне дома находишься, а ещё когда в день зарплаты и аванса вооружёнными сопровождали кассиров с огромными сумками денег по цехам, по местам выплаты. А охранники бывали такие, что без слёз не взглянешь: полтора метра с каблуками, приклад карабина по земле волочится. Такого охранника можно было щелбаном обезвредить. Но бог миловал, форс-мажорных ситуаций не случалось.

Частенько ходили в дозор по периметру заводского ограждения. Вот тогда, как правило, и ловили воришек, пытающихся что-то вынести с завода через проломы в ограждениях. Случались разные курьёзные ситуации. Как-то в зимнем дозоре задержали молодого мужчину, который выносил ламинированные под золото листы ДСП. Когда три охранницы его задержали, он понял, что за такую ношу могут припаять срок. Стал слёзно умолять отпустить его. Две женщины, которые были помоложе, и рады бы бы простить, уж больно жалостливо выглядел, но третья была старая, черноротая передовичка с хваткой питбуля, она-то больше всех и отчитывала горе-несуна. Парень занервничал, запаниковал, кинулся на старую охранницу, но поскользнулся и упал носом в снег у самых ног передовички. Стоявшая в шаге от него Люба мигом сорвала со своего плеча карабин и прикладом придавила затылок распластавшегося парня. Другая молодая охранница по рации стала вызывать подкрепление, объясняя ситуацию. Минут десять пришлось парню неподвижно лежать на снегу лицом вниз, пока приехал начальник караула с двумя охранницами. Как и положено в таких ситуациях, все были вооружены, даже водитель ЗИЛ-130 вневедомственной охраны. Задержанный стал поскуливать, что уже отморозил свои «фаберже». Начальник караула, оценивая взглядом стоимость листов ДСП, заверил парня, что отмороженное мужское хозяйство ему долго не понадобится. Парень завыл ещё больше от досады.

Два месяца пролетели быстро, наступил день второго заседания суда по разводу. В зале находилось несколько разводящихся пар. Суд вела судья, лет сорока пяти, симпатичная ухоженная дама. Витя в этот день был на удивление тихим и спокойным, этаким пай-мальчиком. С женой они с прошлого раза не виделись. Судья спросила у Любы:

— Вы по-прежнему намерены развестись с супругом?

В памяти мелькнул эпизод последних событий — направленное в её сторону дуло ружья. Люба быстро и чётко ответила:

— Да. Намерена.

Тот же вопрос был задан Вите, он ответил:

— Нет. Я этого не хочу.

Судья как будто ждала подобного ответа, видимо, прониклась симпатией к молодому, симпатичному, хорошего телосложения кроткому парню. И стала давить на Любу:

— У тебя такой видный, красивый, замечательный муж, а ты тут капризничаешь, привередничаешь. Из-под носа ведь увести могут, прямо в суде твоему мужу найдём невесту, — распалялась судья.

— А вы за него не волнуйтесь, он и без вас это прекрасно умеет делать, — огрызнулась Люба в адрес судьи.

Были заданы ещё какие-то вопросы в судебном порядке. Пришлось отсидеть не один час, слушая дела других разводящихся. Объявили перерыв. Все женщины остались в зале, а мужчины вышли, видимо, перекурить. Вернувшись, судья объявила, что все присутствующие пары решением суда разведены, документы о разводе и штампы в паспорта можно будет получить в назначенный день, о котором уведомят письменно по почте.

Люба вышла из зала суда и, спускаясь по ступеням второго этажа, шла первая, за ней плёлся теперь уже бывший муж. Он тихонько стал напевать:

— Жена, жена, я помню твои плечи. Когда-то их так нежно целовал. Жена, жена, я помню наши встречи и родинку у самого виска.

У Любы в действительности была родинка у виска. Она оглянулась в сторону поющего и увидела, как у теперь уже чужого мужчины катилась по щеке скупая мужская слеза.

— Семьи Загора больше нет, — холодно сказала она.

Жалости он не вызвал, а вот порыв злости и ненависти — стопроцентно да. «За что боролся, на то и напоролся», — подумала Люба, не став озвучивать эту мысль, и ускорила шаг, увеличивая между ними дистанцию. Весь остаток дня было двойственное чувство — свободы и пустоты.

Часть 3 глава 2

В доме, где жили Любины родители, семейство Мележиков, что из четвёртого подъезда, собиралось выехать на ПМЖ в другую область. Работал Мележик на одной шахте и на одном участке с Поликарповичем, Любиным отцом. На работу и с работы ездили в одну смену, частенько захаживая в пивнушку и ведя беседы. Мележик возьми да и предложи Поликарповичу:

— А давай я твою Любку пропишу к себе в квартиру? А когда мы выпишемся, она останется с жильём. А вы мне за квартиру дадите триста рублей и погрузить вещи поможете, как уезжать буду.

— Конечно же да! Конечно же мы согласны, — заверил Поликарпович.

На том и порешили, скрепив сделку выпитой поллитровкой. Люба была на седьмом небе от счастья, но одновременно озадачилась, где раздобыть денег. Проблема решилась сама собой без напряга. Витя прознал, что Мележик продал свою квартиру Любе. Трудились-то на одной шахте, а сарафанное радио работало отлично. Привёз бывшей сто рублей в счёт алиментов. Сто рублей дали родители, третью сотню сама собрала, экономив до неприличия. От бывшего мужа забрала деревянную двуспальную кровать, шифоньер, кресло и палас. Это всё то, что родители купили в подаренную на свадьбу квартиру. Люба была безмерно рада, что у неё теперь будет своя трёхкомнатная жилплощадь. Родители отдали свой старый кухонный стол с табуретами, себе новые купили. Спустя какое-то время приобрета в рассрочку обстановку в зал. Из углового подъезда разводилось молодое семейство, у них и рассрочила диван, книжный шкаф, сервант, стол с четырьмя стульями и два кресла с журнальным столиком.

Перед самым Новым годом удалось, что называется, выхватить цветной телевизор напрокат. В дальнейшем и выкупила его. Ох, как же были рады детишки! Теперь мультики можно было дома смотреть, да ещё и цветные, не то что чёрно-белые, как у дедушки с бабушкой. А накануне праздника, когда у сына и дочки были школьные каникулы, по телевизору транслировали «Мультконцерт» и «В гостях у сказки». Сколько радости было, причём не только у детей — родители также с интересом смотрели эти передачи. Шумная орава детворы, гулявшая во дворе, вмиг разбегалась по подъездам после чьего-то крика в форточку:

— Мультики начинаются!

И также дружно они высыпали обратно во двор после окончания мультфильмов. Зачастую с куском хлеба в руках, намазанным у кого маслом, у кого сгущёнкой или вареньем или просто намоченным водой и посыпанным сахаром. И как же было вкусно на улице на бегу слопать эту вкусняшку! А потом, когда захочется пить, боялись возвращаться, а то загонят, и шли к тому, у кого родителей не было дома. Всей оравой пили воду из-под крана одной кружкой.

Поликарпович купил в Брянке для внучат большую пышную, ёлку. Соорудив под неё крестовину, поставили в зале в угол у окна. Повесили на неё конфеты на ниточке, яблоки и мандарины, припасённые к празднику, из ваты наложили на веточки типа снежок, украсили старыми ёлочными игрушками, которыми ещё Люба в детстве украшала свою ёлку. Ощущение праздника и волшебства витало в воздухе. Чувство счастья присутствовало. На самом деле для счастья очень мало надо.

часть 3 глава 3

Так как в то время ещё не было обоев в свободной продаже в магазинах, практически у всех в квартирах была побелка на стенах, в коридоре, на кухне и в ванной, стены были отделаны окрашенными панелями, как правило, голубыми, светло-зелёными или салатовыми, окантованными кассетной лентой. Первую попытку облагородить своё жильё Люба предприняла, нарисовав на панелях в коридоре кант из цветочков, а на кухне — вишенки с клубничкой, ванную покрасила под кирпич. Окна с улицы облагородила, покрасив штапики белой краской. Работа эта требовала немалой ювелирности — чтобы не перепачкать стекла краской, Люба организовала себе тоненькую кисточку, обрезав у себя прядь волос и примотав их ниткой на выструганную из ветки палочку. На общем фоне дома Любины окна выделялись, затем многие стали так же красить штапики в белый цвет.

Пошила красивенькие занавески на кухню, с рюшами из бантика дочери. Многое хотелось изменить, переделать, добавить, но делала это пока мысленно — воплотить в жизнь мечты не давало отсутствие средств. Работая в охране, обзавелась знакомствами, через которые удалось купить по оптовой цене кафель цвета кофе с молоком. Планировала положить его на стену у плиты и раковины. Класть плитку самой Любе никогда не приходилось, она даже не видела, как это делается. Отец этого тоже делать не умел, кого-то нанимать не было денег. Как быть? Что делать? Надо пробовать, браться и делать, как говорится в пословице: «Не святые горшки лепят».

Начала сама делать, но без представления, как нужно, у неё ничего не получалось — плитка не держалась, съезжала по стене. Намучившись до слёз, прилепив криво-косо несколько штук, Люба решила обратиться за помощью к Вове Середе, жившему в её доме в первом подъезде. «Лишь бы он был сейчас дома!» — мысленно взмолилась всевышнему.

Сосед был дома и сразу же согласился помочь без всяких выделонов. Прихватил с собой маленький, как Любе тогда показалось, детский молоточек. Стал показывать, учить, как нужно класть плитку, как правильно сделать цементный раствор, просеяв сквозь сито песок, чтобы не попадались мелкие камешки. Кафель сложил в таз и залил его водой. Выложив первый ряд, простукивая каждую плитку своим маленьким молоточком, дал Любе возможность попробовать самой. Пару плиток положила с подсказками и поправками, а затем молча наблюдал, как она старательно работает. Минут через двадцать Вова изрёк:

— Беру к себе в бригаду, способный ученик.

Прошло часа полтора, как Вова находился у Любы на кухне, помогал ей просеивать песок, разводить раствор, замачивать плитку в воде, топором делал насечки на стене, где раньше были покрашены панели. Занимаясь каждый свои делом, о чём-то болтали, что-то обсуждали. Вова не забывал посматривать, всё ли правильно делает его ученица, при надобности подсказывая или поправляя. Тихонько, без стука в дверь, в квартиру вошла Катя, Вовина жена. Крадучись, прошла через коридор, прислушиваясь к разговору, и встала на пороге кухни. Первой её заметила Люба. Испугавшись от неожиданности, она отругала соседку:

— На фига же так пугать! Явилась как привидение.

— Да вот пришла посмотреть на вашу работу. Ой, какой кафель красивый! Где брала, почём?

Люба ответила, где покупала и по какой цене. Поняла, что Катя пришла не из любопытства, а из чувства ревности. Зная, что Вову нужно отблагодарить за помощь и что он не возьмёт ни денег, ни магарыч, Люба мигом сообразила:

— Ты молодец, Катюха, что зашла. Помоги мне сообразить закусон, сейчас все вместе обмоем мой новоприобретённый опыт.

Катя без колебаний, можно сказать, даже с радостью согласилась и стала помогать. Два дня ушло на то, чтобы самостоятельно положить плитку в запланированном месте. Закончив работу, позвала Вовика оценить сделанное, он прихватил с собой Поликарповича, тот играл с мужиками в трынку во дворе.

Зайдя на кухню и оценив Любину работу, Вова стал её нахваливать, объяснил, как сделать красивые швы между плиткой. Поликарпович стоял молча, придирчиво рассматривал работу дочери, затем костяшкой указательного пальца правой руки, простучал несколько плиток и сказал небрежно:

— Сойдёт.

Вова кинул косой взгляд на соседа и, заматерившись, сказал:

— Ничего себе — сойдёт! Девка в первый раз плитку положила. Ты бы смог так?

Любе стало обидно и тошно на душе. Отец всегда был скупой на похвалу, ласковых слов вообще не было в его лексиконе. Вове же была благодарна за добрые слова, за поддержку, за то, что заступился за неё — чужой человек ткнул носом родного, что его дочь чего-то да стоит. Что поделаешь, ну таким он был человеком. То ли ленивым, то ли не считал нужным помогать дочери — как бы ни складывались дела, чтобы она ни делала, будет рядом стоять и смотреть, как дочь закидывает за спину мешок с картошкой, и даже не подаст мешок. А может, ему хотелось, чтобы его просили о помощи, хотелось чувствовать себя значимым, чтобы в нём нуждались… Одному богу известно, почему отец был таким.

Как бы то ни было, как бы ни складывались отношения у Любы с родителями, уезжая на сутки на работу, она была спокойна за деток, зная, что они под присмотром бабушек и деда. Вечером накануне смены отводила детишек к родителям, чтобы рано утром их не будить и не отводить, уезжая на работу. За сутки, находясь на заводе, сильно скучала по своим малышам, но работала спокойно, зная, что под крылом у бабушек им хорошо и сытно. Причём у каждого была своя любимая бабушка. Даже не так — у каждой бабушки был свой любимый внук. Раиса Кирилловна большее предпочтение отдавала первенцу Валерику, а прабабушка Мария Илларионовна особенно любила нянчиться с младшенькой Танюшкой.

Когда дети выходили погулять во двор, их собиралось много, из двух стоящих рядом домов на тридцать квартир каждый. Получался один большой двор для игр. Выпуская детей гулять, родители не переживали, что с ними может произойтичто-то нехорошее. Присматривали за ними из окон квартир, выходящих во двор. Посёлок был маленький, все друг друга знали, чужака сразу примечали. Да и во дворах постоянно кто-то был из взрослых — мужики резались в карты, бабушки сидели на скамейках у подъезда. Нашкодничать детишки могли только тем, что оборвут крыжовник у кого-то на огороде.

В конце зимы решили съездить в Москву за обоями — купить их можно было только в столице, нигде больше в продаже не было. Ехать собрались вчетвером — Люба с мамой и соседи Вова с Катей. Ехали в купе, Вова с Любой заняли верхние полки и, лёжа на животе, глазели в окно. Все вместе играли в карты и поедали продукты, взятые из дома в дорогу. Запах от разносолов шёл по всему вагону. В купе заглянула проводница, предложив чай.

— Ох, как у вас вкусно пахнет! — сказала она.

Уговорили проводницу с ними отобедать, угрожая не выпустить из купе. Для убедительности Вова закрыл дверь на защёлку. В итоге чай она принесла бесплатно.

Очередь в магазин обоев была как у мавзолея Ленина. Порядок был таков: вечером после закрытия магазина те, кто не успел попасть в него, составляли на тетрадном листке список с указанием номера в очереди и фамилии. Возле магазина оставались трое последних из списка, передавая эстафету вновь прибывшим, внося их в листок. И так всю ночь и утро, до самого открытия магазина.

С семи часов утра народ стал собираться у магазина, ближе к восьми начали проводить перекличку, записывая на руке присутствовавших порядковый номер. За трёшку можно было купить место в очереди. Предприимчивые москвичи, как правило, пенсионеры, имели себе такую прибавку к пенсии.

После открытия в магазин запускали партиями по несколько человек. Обои вмиг разметались, особо никто не привередничал по поводу рисунка или цвета. Главной задачей покупателей было успеть выхватить нужное количество рулонов из больших корзин, куда сваливали обои по сортам, вернее, цвету и рисунку. Второй трудностью была упаковка рулонов. Нужно было выстоять очередь у стола упаковки с горой набранных обоев. За отдельную плату их упаковывали в плотную бумагу по несколько рулонов вместе, перевязывая верёвкой так, чтобы было удобно нести. Скотча тогда ещё не было.

Каждый из Любиной компании имел трёхкомнатную квартиру. Обои покупали на всю трёшку. Естественно, просчитали, сколько надо на каждую комнату, у каждого был свой список нужных цифр. В итоге выяснилось, что на зал у всех одинаковые обои.

Каждый наметил свои связки рулонов, написав заглавную букву имени. Сложив в одну кучу, поняли, что на одном такси до вокзала не добраться. Пришлось брать три машины. Таксисты, как стервятники, сновали между выходящими из магазина людьми, каждый выхватывал свою «жертву». Сложив покупки в камеру хранения и заняв при этом целый ряд ячеек, отправились покупать билеты в обратный путь. Выяснилось, что ещё уйма свободного времени, которое нужно куда-то использовать, не сидеть же на вокзале. Решено было пойти по магазинам. Потратили последние деньги на разные вкусняшки, которых не было в их захолустных магазинах.

Как грузились в вагон, это надо было видеть! По цепочке перебрасывали связки обоев в тамбур, затем так же загрузились в купе, распихав куда можно и нельзя все свёртки. Удовлетворённые проделанной работой, расселись по местам и с облегчением выдохнули. Подкрепившись тем, что имелось, улеглись по полкам и заснули довольные и счастливые.

Вернувшись домой, каждый затеял ремонт. Помощников у Любы не было, клеила обои сама. Да не просто поклеила, а заморочилась с орнаментами, окантовками, декором под люстры, выключатели и розетки.

До полночи сидела вырезала отдельные детали с обоев для украшения — к делу подошла творчески, с фантазией и удовольствием. На результат её трудов жители посёлка приходили смотреть целыми делегациями. В то время такие ремонты мог себе позволить не каждый, поэтому это было событие не только для хозяев, но и для соседей. Клей для обоев варили сами — то ли в целях экономии, то ли за отсутствием такового. Делали его из муки и крахмала, существовали определённые пропорции ингредиентов в соотношении с водой. Нужно было постараться, чтобы сварить клейстер без комочков, избавив тем самым себя от дальнейших проблем при поклейке обоев. А ещё клейстер имел свойство прокисать — хранился не более полутора суток. Остатки приходилось держать в холодильнике. В итоге ремонт был сделан, комнаты сразу стали красивыми и уютными.

часть 3 глава 4

В посёлке появился новый житель. Люба Орлова, будучи замужем, родила второго мальчика, назвали Витя. Старшенький Юра ходил в шестой класс. Когда решили покрестить малыша, кумом выбрали Любиного родного брата Сашу, а кумой быть попросили Любу. Она немного удивилась, ведь особой дружбы с будущими кумовьями у неё не было. Так, на улице при встрече здоровались, ну перекидывались парой слов, да и всё. Правда, брат Любы ещё с юношеских лет был неравнодушен к будущей куме. Возможно, он и предложил сестре взять в кумушки свою несбывшуюся симпатию.

В дальнейшем, когда праздновались дни рождения Витюшки или кумовьёв либо ещё какие-то праздники, на которые приглашали куму, Люба всегда удивлялась и не могла привыкнуть к той манере общения, которая была заведена в семействе Орловых. Там все матерились как сапожники, кроя и посылая друг друга куда только можно и нельзя, невзирая на личности, при этом ни грамма не обижаясь за такие словечки.

Естественно, когда Витюшка подрос и стал разговаривать, тоже начал материться. В трёхлетнем возрасте он споткнулся о порог, упал, сильно разбил губы и выбил передний верхний зуб, набил нос. Несколько лет шепелявил из-за отсутствия зуба, пока не вырос новый. Долгое время Витюшка был пухленьким ребёнком, да и в школу пошёл кругленьким крепышом. И очень потешно выглядело, когда шепелявый бутуз разговаривал матом, невзирая на лица и возраст.

Подошло время подготавливать Витю к школе. Старший Юрик взялся учить братишку азбуке. Учение шло без затруднений до определённого момента. Этим моментом оказалась буква «Э», никак она не запоминалась мальчонке. «Э-э-э-э-э-экскаватор», — многократно и протяжно повторял Юра, показывая деревянный кубик с нарисованным экскаватором и большой буквой «Э».

— Юрка, да ну тебя к чёрту! Самую трудную букву выбрал, — сердито отвечал Витя.

Но старший брат упорно вдалбливал братишке неподдающуюся букву. Юра любил братика и с большим терпением и желанием всегда занимался с ним, гулял, читал ему книги. Его редко видели на улице, он был домосед, любил научную литературу и шахматы. Таких называли ботанами, только очки Юра не носил. Хороший был парнишка, вот только судьба ему досталась жестокая.

Спустя годы Юра попал в армию, где процветала дедовщина. Что случилось и как всё происходило, так и не узнали, но парня комиссовали. И остался он инвалидом-шизофреником на всю оставшуюся жизнь. Сколько неприятных ситуаций происходило в семье из-за Юриных загонов, сколько пережить пришлось Любе и Толику Орловым, одному богу известно. Со временем они перебрались из посёлка в Белоруссию, в деревню к Толиным родителям. О дальнейшей их судьбе никто ничего не знал. Писать письма Люба Орлова не стала никому — семейное горе, по-видимому, поглотило, да и жизнь в деревне не сахар.

Из деревни пришло письмо от бабушки Гали, она просила приехать и помочь побелить стены в доме. Сообщала, что наготовила гостинцев для внучки. Посоветовавшись с родителями, на семейном совете решили, что поедет Люба как самая молодая и крепкая. Отпросившись на работе на одну смену, написала заявление в счёт отпуска. А так как работала сутки через трое, то вышла целая неделя свободная.

Собрав старичкам гостинцы и оставив детишек у родителей, Люба поехала в деревню. На подъезде первыми бросились в глаза две водонапорные башни, недалеко от которых был указатель «пос. Новое», там автобус делал остановку. Дальше минут пятнадцать пешком по селу — и вот он дом, любимый дом!

Каждый раз, как только глаза выхватывали из общего пейзажа, мелькающего за окном, эти две башни, у Любы учащалось сердцебиение, на душе становилось тепло и спокойно. Очень уж она любила свою малую родину, где прошло беззаботное детство. Если пройти несколько улиц Космодрома, так называлась эта часть села, начинался склон, с которого открывался прекрасный вид на село и на речку, образующую три заводи, разделённых греблей с большими раскидистыми вербами. На зелёном склоне, на местном наречии он назывался «выгон», паслись телята, козы, гуси. Пахло чабрецом.

Так совпадало по времени, что когда идёшь с автобуса, приехавшего из райцентра, гнали стадо домашних коров на обеденную дойку. И когда стадо проходило мимо, дружно махая хвостами и отгоняя назойливых мух и безжалостно кусающихся оводов, от бурёнок пахло молоком, полынью, ощущалось тепло от их тел, нагретых за день палящим солнцем. Обожала Люба эти моменты, полной грудью вдыхала родной сердцу запах и, прикрыв глаза, впитывала в себя тепло родного края. И казалось ей, что стоит она босоногая, в ситцевом платьице и с двумя косичками, встречает бабушкину корову Марту...

Вернувшись в реальность, взглядом нашла в стаде уже старенькую, медленно переставляющую копыта Марту и, не теряя её из виду, зашагала за коровами. Во дворе под большой грушей стоял деревянный, грубо отёсанный стол, сколоченный когда-то Кириллом Андреевичем. Стол был покрыт цветастой новой клеёнкой с ещё не выветрившимся запахом резины и краски. Галина Семёновна старательно резала на дощечке сало с прослойкой, здесь же на столе в алюминиевой миске лежали вареные яйца, пучок зелёного лука, редиска с капельками влаги и большой круглый хлеб с румяной хрустящей корочкой, испечённый бабушкой в печи. Марта подошла к калитке и протяжно замычала.

— Иду, иду, моя Мартуся, — отозвалась Семёновна, поспешив к калитке и на ходу вытирая руки о передник. — Ой, святый боже, та до нашей хаты гости!

Обрадованная старушка запричитала, обнимая и целуя внучку.

— Пойдём к столу обедать, — сказала она, вытирая краем передника слёзы с морщинистых загорелых щёк.

— Бабуся, а можно я сначала Марточку подою?

— Можно, чего ж не можно, — ответила бабушка.

Быстренько переодевшись, повязала на голову бабушкину косынку, взяла приготовленное ведро с тёплой водой, полотенчико для обтирания вымени и заспешила в сарай. Вымыла и вытерла насухо коровье вымя, уселась на скамеечку, зажав коленями ведро, уткнулась лбом в тёплый коровий бок и принялась доить. Руки не забыли, как это делается. Марта прекратила жевать комбикорм и повернула голову, уставившись большими глазами на доярку. Понюхала косынку, тихонько протяжно замычала и лизнула Любу в щёку шершавым тёплым языком.

— Я тебя тоже люблю, — сказала Люба, погладив корову по тёплой бархатистой шее.

Марта ещё раз тихо замычала, повернулась к своей трапезе и стала неспешно жевать. Подоив корову и процедив молоко, Люба сделала то, что любила делать с детства: выпила кружку парного молока с пенкой.

Неделя выдалась трудной. Перестирала все шторы, покрывала и самотканые половики. Побелила комнаты, вымыла окна, навела порядок. Перегладила и повесила обратно шторы, постелила половики. Дом благоухал чистотой и свежестью, на круглом столе посреди комнаты в литровой банке стояли полевые цветы — белые ромашки и тёмно-фиолетовые «топорики». Пропололи с бабушкой весь огород, а это ни много ни мало сорок соток.

Подошла очередь пойти по гостям, проведать имеющихся в селе родственников, в число которых входили три маминых родных брата с семьями и Любин крёстный.

Фронт запланированной работы был выполнен, Люба собралась ехать домой. Сложив все гостинцы в тачку на резиновом ходу, Кирилл Андреевич проводил внучку к автобусу, к тем двум водонапорным башням. Особенно тяжким занятием было тащить баулы до вагона электрички, хоть и был автовокзал рядом с железнодорожным, но там-то имелся большой мост, преодолеть который не так-то просто.

Связав носовым платком две сумки за ручки и перекинув их через плечо, ещё две сумки Люба взяла в руки, под тяжестью груза выровнялась, приняла более-менее элегантную осанку и поплыла на высоких каблуках, всем своим видом показывая, что ей совсем и не тяжело.

Купила билет на проходящий поезд Изюм — Попасная, не без труда загрузилась в вагон и облюбовала боковое место для двоих. Затолкав свою поклажу под сиденья и умостившись поудобнее, стала рассматривать пассажиров.

часть 3 глава 5

Люба смотрела в окно на бесконечно длинную картину пейзажа с часто меняющимися красками и кадрами, как будто бегущая плёнка диафильма. Она задумалась о старичках, которые остались в деревне, о своих детках, по которым очень соскучилась, о работе… Не заметила, как задремала.

Проснулась от шумного многоголосия новых пассажиров, входящих в вагон с плетёными корзинами. По вагону распространился запах клубники. Напротив присел молодой мужчина и поставил себе под ноги корзину с ароматной ягодой. Люба сонно посмотрела на соседа и закрыла глаза, но сон уже не шёл. Новые пассажиры галдели, запах клубники, изначально казавшийся приятным, стал насыщенным и приторным. Люба открыла глаза и посмотрела на соседа, тот пристально её рассматривал, затем улыбнулся и сказал:

— C добрым утром, спящая красавица!

Она нехотя улыбнулась и отвела взгляд в сторону окна.

— Клубники хотите? — спросил попутчик.

— Нет, спасибо.

— Почему? Она вкусная и свежая, утром собирали.

— Верю, что вкусная, но навряд ли вы её мыли.

Какое-то время молча смотрели друг на друга.

— А хотите, я отгадаю, как вас зовут? — спросил мужчина.

— Попробуйте, — ответила она.

— Ваше имя начинается, на-а-а, — протянул он, — букву «Л».

Люба хитро улыбнулась. Незнакомец продолжал угадывать.

— Лариса… Нет, не подходит. Люда? Тоже не ваше. Лена или Люба? спрашивал он самого себя, пристально всматриваясь в глаза сидящей напротив попутчицы.

А потом тихонько запел:

— Эти глаза напротив — калейдоскоп огней, эти глаза напротив… Что это, что это? Люба! Вас зовут Люба, Любовь. И вы не замужем.

У Любы от удивления округлились глаза. Мужчина самодовольно заулыбался, поняв, что прав.

— А я Леонид.

— Очень приятно, — ответила Люба.

Леонид оказался интересным собеседником, много знающим и с чувством юмора. Рассказал, что живёт в Харькове, работает инженером на АЭС. А едет он от мамы, живущей в Снежном.

— Вот на гостинец корзину клубники дала, а что с ней делать, ума не приложу.

— Как что? — удивилась Люба. — Жена варенья наварит, вареников с клубникой.

— Нет у меня жены, — грустно ответил Леонид, глядя в окно. — Год уж как в разводе, по сыну сильно скучаю.

Наступила неловкая пауза, какое-то время сидели молча. За окном показался большой вокзал с названием на вывеске «Дебальцево». Объявили стоянку десять минут.

— Какое мороженое любишь? — спросил Леонид, поднимаясь, — я скоро! — и, не дожидаясь ответа, заспешил к выходу.

Глядя в окно, Люба видела, как её попутчик быстрым шагом проследовал по перрону и вошёл в здание вокзала. Время стоянки заканчивалось, объявили отправление. Леонида всё не было. Прозвучал гудок, вагон дёрнулся и поехал. Люба запаниковала и не отрывала взгляда от больших деревянных двустворчатых дверей с массивной металлической ручкой, пока те не пропали из виду. Мысли метались из стороны в сторону — как быть, что делать. Целая корзина клубники — что с ней теперь?

«Варенье варить буду, вареников наделаю», — уже мечтала Люба. Представила, как её малышня, перепачканная сладким соком, вытекающим из вареников, сидит на кухне с довольными мордахами. От таких мыслей улыбка поплыла по лицу. Усевшись поудобнее, уставилась в окно.

— Заскучала? — как гром среди ясного неба прозвучал голос Леонида.

Он сел на своё место, поставив на столик ведро, из которого извлёк бутылку лимонада и два эскимо на палочке. Леонид посмотрел на ошалевшую Любу, и в его глазах заплясали хитрые бесики.

— Думала, не успею, от поезда отстану?

Как оказалось, ему пришлось бежать за уходящим поездом и запрыгнуть на ходу в последний вагон. Немного отдохнув в тамбуре, восстановив ритм дыхания, прошёл большую половину поезда, пока не увидел знакомый силуэт попутчицы. Съели мороженое, подшучивая друг над другом и обсуждая то, что произошло. Пили лимонад с одной бутылки, из горлышка. Допивая остатки, Леонид пошутил:

— После этого я обязан на тебе жениться.

Бережно, ягодку за ягодкой, наполнили ведёрко клубникой. На прощание обменялись номерами. Люба предупредила, что телефон рабочий и нужно постараться, чтобы попасть в её смену, а ещё иметь везение, чтобы позвонить в тот момент, когда она будет находиться в караульном помещении, а не где-нибудь на посту. Она была уверена на все сто процентов, что видятся и разговаривают они в первый и последний раз.

В охране, где работала Люба, пришло время сдавать зачёты по стрельбе. В условленный день всем отрядом в тридцать человек поехали на загородный полигон для стрельбищ. Заранее обговорив и согласовав с начальником отряда, основательно затарились продуктами и немного спиртным, замариновали мясо на шашлык. Пока одни сдавали зачёты, другие жарили мясо, накрывали длинный стол, сколоченный из гладко струганных досок и стоявший под брезентовым навесом. За этим столом один раз в год сдавали экзамен по разборке-сборке оружия, а именно карабина, винтовки и револьвера. Всё это дамский отряд умел не только собрать и разобрать, но и применять по назначению, то есть стрелять. Больше всего не любили и боялись бабёнки стрелять из карабина, очень уж сильная у него была отдача — оставляла синяки на плече, да и пугающее пламя выскакивало из дула при выстреле. Не женское, скажем так, занятие.

После того как все отстрелялись, уселись за длинный стол потеснее и началась пирушка с тостами, анекдотами, историями из жизни, а под конец обязательно с песнями.

Приятные, тёплые воспоминания остались о тех далёких днях. Как всем своим большим и дружным коллективом были приглашены на юбилей сослуживицы, живущей в частном секторе. И так как за столом места всем не хватало, усадили за него тех, кто постарше, а молодёжь организовала себе шведский стол. Во дворе плясали под ламбаду, вошедшую в то время в моду, да так увлеклись, что завалили забор к соседям. Весело было, хоть и коллектив был разновозрастной.

Спустя какое-то время также всем коллективом гуляли на свадьбе у молоденькой сотрудницы. Чтобы ни говорило нынешнее поколение о стариках, но в советские годы люди были дружнее, веселее, легче на подъём. И гуляли все вместе, и горевали сообща. В любой ситуации соседи считали своим долгом прийти и спросить:

— Помощь нужна? Чем помочь?

А если случались похороны или пожар, то всегда находились те, кто обойдёт всю округу, чтобы собрать материальную помощь для пострадавшей семьи.

Четыре часа Люба стояла на дежурстве в заводоуправлении, проверяя пропуска у входящих в здание. Самый спокойный и ненапряжный пост. Она сидела за письменным столом у входной стеклянной двери, обзор был хороший, издали можно было заметить всех приближающихся. Поэтому на посту можно было и повязать, и почитать втихаря, пряча под столом рукоделие или книгу.

Придя с дежурства в караулку, Люба решила перекусить. На кухне собрались девчонки, которые тоже голодные вернулись с дежурства. Решили нажарить картошки. Быстренько сообща принялись за приготовление обеда. Начальник караула зашёл на кухню и, оценив ситуацию командным голосом, пробасил:

— Люба, к телефону! И на меня картошку жарьте, сало в морозилке возьмите, да позажаристей, позажаристей.

Люба взяла лежащую на столе телефонную трубку, теряясь в догадках, кто мог ей звонить по рабочему телефону.

— Ало, я вас слушаю, — деловито сказала она.

— Привет, ты за мной скучала? — спросил мужской голос из трубки.

Растерянно захлопав длинными накрашенными ресницами ответила:

— Скучала, а ты кто?

— Спящая красавица, ты обо мне забыла? — спросил собеседник.

Код к шифру был произнесён, и Люба поняла, кто звонит.

— Лёня, богатым будешь — не узнала. Да и не ожидала, если честно.

— Я думаю, что ты не ожидала и того, что тебе надо послезавтра встретить меня в 18:20 на железнодорожном вокзале в Коммунарске.

В трубке раздались короткие гудки. Люба стояла как громом пришибленная, не отрывая трубки от уха.

— Люба, что случилось, у тебя неприятности? — забеспокоилась помощница начальника караула, глядя на подчинённую, которая стояла как зачарованная и немигающим взглядом смотрела на телефон.

Вернувшись в реальность и собрав мысли воедино, Люба рассказала начальнице историю про Лёню. Та выслушала с нескрываемой завистью в глазах и подытожила:

— Лямур как в кино. Счастливая ты, Любка.

Поезд Харьков — Изюм прибыл в Коммунарск без опоздания. Люба стояла на перроне у входа в небольшой вокзал и всматривалась в лица мужчин, идущих по перрону. Есть контакт! Глаза, смотрящие только на неё, и улыбка до ушей. Ускорив шаг, Лёня уже почти побежал, а затем схватил Любу в охапку и закружил на месте. Затем, поставив на место и глядя рентгеновским взглядом ей в глаза, сказал:

— Я боялся, что ты не придёшь меня встречать.

Обнял и поцеловал долгим, нежным, осторожным поцелуем. Как будто впервые с боязнью пробовал на вкус и не знал, каким он будет: кислым, горьким или сладким. Голова у Любы закружилась, как в тот далёкий первый поцелуй в четырнадцать лет. Оторвавшись от губ, он пристально всмотрелся в её глаза и сказал:

— Как я боялся, что ты не придёшь, и как я рад тебя видеть! Я часто мечтал и представлял эту нашу встречу.

Они положили в багаж какой-то Лёнин свёрток и, взявшись за руки, пошли гулять по городу. Бродили не спеша, отдыхали на скамейках аллей, побывали в местном ресторане, где заказали лёгкий ужин с шампанским и мороженое в креманке, политое сиропом. Лёня рассказывал о детстве, проведённом в деревне у бабушки, о студенческих годах, о службе в армии, о работе в качестве инженера на большой электростанции. Всю ночь бродили по городу, первым троллейбусом поехали на вокзал. Восьмичасовым поездом Лёня уехал в Харьков.

Люба стояла на безлюдном перроне и смотрела, как удаляется последний вагон поезда. Стояла и думала: «Обалдеть! Приехать фиг знает откуда, чтобы побродить по чужому городу всю ночь с женщиной, которую видел всего один раз и общался полтора часа. В Харькове что, женщины закончились?» Она интересом посмотрела на бумажный свёрток, перевязанный шпагатом, который вручил ей Лёня перед отъездом.

Приехав домой, Люба распечатала упаковку, внутри оказалась коробка конфет «Красный мак», духи «Гамбит» — флакончик тёмно-синего цвета в виде шахматной королевы с золотистой каёмочкой, и два листа с напечатанными стихами. Стала читать и удивилась. В стихотворной форме была описана их первая встреча, и совместная полтора часовая поездка, и даже ночная прогулка по Коммунарску!

Не поверив своим глазам, Люба ещё раз перечитала стихи. «Это же надо так красиво описать поэзией события, которые происходили… Неужели Лёня сам пишет такие стихи? С ума сойти!» — думала она.

***

У Любы случилась неприятность — сынишку положили в больницу с гепатитом, желтухой. У него пожелтели белки глаз, кожа стала жёлтой. С таким же диагнозом пару недель назад положили в инфекционное отделение Валю, соседку со второго этажа. По-видимому, от неё сынок и заразился.

Детское инфекционное отделение находилось в Павловке на втором этаже больницы. Двумя автобусами надо было ехать, далековато добираться. В палату не пускали — передачу отдашь и бежишь на улицу, под окошко. Попрыгаешь, покривляешься, воздушных поцелуйчиков отправишь, вот и всё. Сынишке пять с половиной лет, писать и читать ещё не умел. Записку не напишет и сам не прочтёт. С доктором пару раз в неделю переговоришь о состоянии ребёнка, да и только.

Бывало, что Валерик плакал, глядя в окно на маму, которая обезьянничала, пытаясь развлечь малыша, думая, что он скучает по дому, по ней. Три недели мальчик пролежал в больнице. А в день выписки сына Любу положили в инфекционное отделение с ярко выраженными признаками гепатита. Но не в Павловку, где лечили Валерика, а в Коммунарск, по месту работы. Поэтому ребёнка из больницы забирал его папа.

В больнице Люба пролежала так же, как и сынишка, три недели. За это время родители приехали навестить дочь всего однажды. С работы девчонки наведывались всякий раз, как были на смене, то есть каждые четыре дня. Больничное питание хоть и диетическое, но было разнообразным и вполне достаточным для взрослого организма, так что голодать не приходилось и без дополнительных перекусов домашней едой. На родителей Люба не обижалась — больница находилась в соседнем городе, они работали плюс ещё внуки были на их попечении.

Вернувшись домой после лечения, Люба узнала, какая неприятность произошла с сынишкой, когда он лежал в больнице. В одной палате с ним лежало несколько мальчишек. Старшему, Рашиду, было двенадцать лет, Валера оказался самым младшим. Рашид издевался над ним как мог, с угрозами, чтобы не вздумал никому жаловаться. Когда папа забрал Валеру из больницы, он рассказал, что его обижал мальчик и как именно обижал. Витя, естественно, сразу же вскипел, вернулся в больницу и разругался с медперсоналом, пытаясь прорваться в детское отделение, чтобы оторвать уши Рашиду. Угрожая судом и расправой, Витя всё-таки заполучил у завотделения фамилию и домашний адрес малолетнего хулигана.

Из больницы разъярённый до предела Витя поехал в Брянковское отделение милиции и написал заявление с жалобой на медперсонал, на халатное отношение к работе, повлекшее за собой физическое насилие по отношению к малолетнему пациенту. Второе заявление написал с требованием разобраться и поставить на учёт Рашида.

После этого инцидента Люба с сынишкой засели за азбуку, пытаясь как можно быстрее научить Валеру читать и писать. К занятиям приобщали и четырёхлетнюю Танюшку. Люба была убеждена что, если бы сын умел писать, он бы обязательно передал ей записку о том, что его обижают. В этот год после негативных событий с больницей она решила отдать его в школу. Тогда впервые был экспериментальный набор шестилеток в первый класс. Бабушка с прабабушкой в один голос возмущались по этому поводу, мол, слишком рано, зачем лишать ребёнка детства, пусть ещё погуляет. Но Люба решила твёрдо — идём в школу. Читать по слогам Валера уже умел, писал печатными буквами — ну чем не школьник? Оставалось только закупиться к учёбе.

В последних числах июня Любу отправили в отпуск на двадцать восемь дней. На отдых обычно ездили в деревню, как Валерик говорил, в Кирилловку, которую называл по имени прадеда Кирилла, хотя по-настоящему она именовалась совхозом «Новое». Но в этот раз вместо поездки в деревню Люба на время отпуска пошла работать дояркой в находящийся неподалёку совхоз «Червоный Прапор».

В пять часов утра совхозная бортовая машина ездила по округе, собирая доярок. Это было время первой дойки, которая длилась часа полтора-два, затем работниц развозили по домам. Вторая дойка начиналась в час дня, а вечерняя — в семь.

Каждая дойка плюс дорога туда и обратно занимали по времени три с половиной часа. После привычного графика в охране сутки через трое Люба никак не могла войти в новый ритм жизни, бешеный ритм. День получался рваным, и она не успевала справляться с домашними делами. А тут ещё письмо от Лёни пришло — написал, что собирается в отпуск к маме в деревню, но сначала заедет к ней на денёк-другой и, если она не против, заберёт с собой к его маме. Лёня знал, что у Любы тоже отпуск.

Она быстренько настрочила коротенькое письмо, что поехать к его маме не сможет, объяснив ситуацию, и что принять у себя тоже не получится из-за отсутствия свободного времени. Ответ от Лёни не заставил себя долго ждать. Из письма можно было понять, что он не поверил Любиным объяснениям, крайне расстроен, что не сможет её увидеть и что его планы и мечты разрушились как карточный домик. Любу это зацепило за живое, ей самой не в радость было тягать коров за вымя и лазить в навозе по щиколотку вместо того, чтобы позагорать, отдохнуть и расслабиться. Но она знала чётко: если сейчас не заработать на покупки к школе, то в августе будет полный крах, придётся во многом отказать себе и детям. Себе-то ладно, но вот детям… как им объяснить?

Люба мысленно послала Лёню на все возможные направления, затаив в душе обиду за недоверие. Вот взял бы, как настоящий мужик, да и предложил любимой женщине материальную помощь, избавил бы таким образом от трудностей и проблем. «Перевелись на Руси богатыри», — завершила она ход своих мыслей таким умозаключением.

часть 3 глава 6

Тяжело работалось на дойке, но весело. Сидя на деревянных лавках в кузове грузовика, подставляя лица встречному ветру, бабёнки частенько затягивали разноголосьем какую нибудь задушевную песню. Когда машина приезжала на летний стан, а песня была не допета, то допевали её, разбредаясь по своим отсекам на две ячейки, для двух коров. Дойка начиналась с того, что нужно было натаскать десятка полтора вёдер комбикорма с кладовой, который потом сыпали в кормушки каждой корове во время дойки, чтобы та спокойно стояла, пережёвывая свою порцию.

Святым и негласным законом было припрятать пару вёдер комбикорма, ссыпав его в мешок, прятали в кузов машины, под лавки. Доярки делали вид, что ничего не воруют, а бригадир делал вид, что ничего не замечает, как бабёнки по очереди таскают оклунки в кузов.

Бригадиром был замечательный мужик лет сорока пяти, добряк какого поискать, никогда не ругался, а чтоб он орал на кого из девчат, так и подавно не слыхали. Как-то в вечернюю дойку, на улице уже наступили сумерки, Люба решила припрятать свой мешок с комбикормом, снаглев немного, насыпала три ведра вместо положенных двух. Осторожно поднимаясь на кузов по скрипучей металлической лестнице с тяжёлым мешком. А если ещё учесть, что ведра, которыми набирали комбикорм, были пятнадцати литровыми,то получался чуть ли не полон мешок, вес скажу я вам не из лёгких для молодой барышни.

-Давай пидсоблю (помогу) - услышала Люба голос бригадира.

Сердце пропустило один удар и ушло в пятки. Ну всё хана, наработалась, пронеслось в голове.

-Та спасибо, тут всего ведёрко, не тяжело. - Ответила Люба, вложив все силы для грациозного и фееричного преодоления препятствия, перемахнув через борт кузова.

-Да я вижу, что ведёрко, - сквозь смех сказал бригадир, удаляясь в темноту.

На следующий день, Люба боялась поднять глаза на бригадира, всё боялась и ждала, когда он ее отругает. Но этого не произошло. Святой мужчина, сделала заключение Люба. На комбикорм появились покупатели из соседнего дом,а люди имели какое-то хозяйство, прознав, что Люба работает на дойке, подошли с вопросом, можно ли купить. Сговорились в цене. Прознав это дело, бабушка Маруся пришла к внучке с просьбой не продавать комбикорм чужим.

-Мы будем забирать, а с получки отец отдаст деньги за всё, сколько принесёшь.

На том и порешили, извинившись перед людьми с соседнего дома. В группе коров, которые были доверены Любе появился новорожденный телёнок, симпатичная тёлочка обаяшка с белым пятнышком на чёрном лбу. Молодая доярка чуть не расплакалась от умиления. Телёнка нужно было перенести в загон для телят, поделённого на небольшие клетки на одного жителя. Позвав на помощь скотника Сергея, молодого светловолосого мужчину с шикарной кудрявой шевелюрой и усами не менее шикарными. Сергей взял одной рукой за передние ножки, другой за задние, ловко закинул телёнка себе на плечи. От удивления и возмущения у Любы округлились глаза, ну как так можно обращаться с новорожденным, ну и что, что это телёнок, он ведь только что родился. Сергей заметил возмущение на лице новенькой молодой доярки и поспешил пояснить, что по-другому не получиться донести мокрого, скользкого и к тому же тяжёлого телёнка, в нём килограмм двадцать, если не больше.

Зайдя в пустую клетку, Сергей сгрёб ногой в угол солому, разбросанную по полу и бережно опустил телёнка. Люба стояла у него за спиной, обернувшись к ней, внимательно разглядывая её лицо, он сказал.

- Ты обращайся, если что понадобиться, не стесняйся, я Серёга, многие пеликаном называют.

-А я Люба, - засмеялась молодая доярка. - А почему называют пеликаном? - Сквозь смех спросила она.

-Фамилия у меня Великанов - ответил Сергей.

-И где связь? - Не поняла Люба.

-В детстве дразнили великан-пеликан. Когда вырос, великаном не стал, а пеликан остался и прилип навечно.

-Ясно - сказала Люба. - Ну что ж Сережа Великанов пеликан, спасибо за помощь, буду обращаться при надобности.

После этого случая, каждый раз приезжая на дойку Люба видела, что ей кто-то помогает. Бабы вёдрами таскают комбикорм к себе в ящик возле стойла, а у неё уже весь комбикорм ссыпан в ящике. Доильные аппараты собраны и стоят у стойла, а не в моечной, в телятнике всегда свежая солома у новорожденного, а в калитке между досок вставлен букетик полевых цветов. Сомнений не было, это Сергей всё делал, это его помощь.

Доярки украдкой шушукались, кидая любопытные взгляды в сторону Серёги и новенькой доярки. Сёрега-то ведь женат, вернее сказать, жил в гражданском браке с Райкой, на выборке работает,на Ломоватской шахте. (выборка - выбирать крупную породу из угля, идущего по конвейерной ленте.) Детей у них с женой не было, ни у жены ни совместных. Жил Серёга в прыймах, как принято было говорить, когда мужчина жил на жилплощади жены, не имея своего жилья.

Каждый вечер бабушка Маруся дожидалась внучку с дойки, чтобы забрать привезённый ею комбикорм, и определить его в большую двухсотлитровую бочку, стоящую в углу сарая. Не аметно и быстро пролетел месяц, а вместе с ним и трудовой договор. Работа доярки шла к своему завершению. В последний Любин рабочий день бригадир выразил своё сожаление из-за того, что от них уходит старательная доярка.

- Может всё-таки останешься у нас работать? - Спросил бригадир, заведомо зная ответ на свой вопрос.

Любе не хотелось расставаться с хорошим коллективом, но в то же время она была рада, что месяц закончился, уж очень тяжёлым он был, вымоталась физически, постоянный недосып. Домашние дела делались на скорую руку, скопилась гора вещей, которые нужно было перегладить, в серванте между сервизами и хрусталём виднелась пыль, свитерок который Люба начала вязать в охране для сынишки лежал в течении месяца неприкасаемый.

Последняя вечерняя дойка шла к своему завершению. Под деревянным навесом за пять минут был накрыт стол из того что каждая из доярок привезла с собой из дома. Из нарядной вышел бригадир, держа в одной руке плетёную корзину с продуктами, а в другой тёмно-зелёный арбуз сорта, скороспелый " Огонёк". Из корзины извлекли огурцы с помидорами, пучок зелёного лука, кусок солёного сала с множеством мясных прослоечек, десятка полтора варёных яиц и столько же жареных пирожков размером с ладонь. Бригадир громко скомандовал.

- Все к столу.

Шумно расселись, и множество недоумённых глаз уставились на бригадира. Состроив шутливую гримасу, типа он забыл, шлёпнул себя ладошкой по лбу и извлёк из внутреннего кармана пиджака литровую бутылку самогона. Бригада дружно и удовлетворённо загудела. Ужинали шумно, весело. Мужики перебивая друг друга, рассказывали разные житейские смешные истории и анекдоты, все весело смеялись. Сидящая рядом с Любой бабёнка шепнула ей на ухо, что Серёга пеликан уже неделю как, живёт у матери. Вещи забрал и ушёл от Райки. Люба глянула в сторону Сергея, игравшего на гитаре и старательно имитируя голос Высоцкого пел - А протопи ты мне баньку по белому. Я от белого свету отвык, угорю я и мне угорелому, пар горячий развяжет язык.

Люба улыбнулась оттого, как Серёга старательно хрипел на манер Высоцкого. И сразу же получила лёгкий толчок локтем в рёбра.

-Ты знаешь какой он хороший мужик? - Не унималась сидящая рядом бабёнка. - А детей как любит, своих то нет. Ты девка давай не теряйся, а то упустишь мужика, вмиг уведут. И мать у него баба хорошая, в обиду не даст, и сама не обидит. Она ведь тоже из доярок Тамара-то и дояркой была и учётчиком на ферме работала. Сроду никого не обидела и не наказала, хоть и было за что. Теперь уже на пенсии, хозяйством занимается, а хозяйство большое держит.

Люба опять глянула в сторону Сергея, который только что закончил петь. Он посмотрел в Любину сторону и улыбнулся. Взгляды их встретились, сердце застучало быстрее. Улыбнувшись в ответ вглядываясь в его черты лица, шикарные кудрявые волосы. А он ничего так, симпатичный, да и судя по его поступкам добрый. Подумала Люба, отводя взгляд.

День был распланирован по минутам, шурша как пчёлка Люба наводила порядок в квартире, ведь завтра на работу в охрану. В дверь постучали. Тётя Лида из соседнего подъезда.

- Люба у меня к тебе разговор есть, ты занята?

И не дожидаясь ответа, переступила через порог, тем самым заставив сделать шаг назад хозяйку квартиры.

-Ты ж знаешь, что Сашка собрался жениться, хочу тебя попросить, что бы ты мне помогла.

-Чем смогу помогу. - Ответила Люба, - а в чём именно будет заключаться моя помощь?

Люба жестом пригласила гостью пройти в зал указав ей на кресло. Плюхнувшись в кресло, тётя Лида продолжила. Я слышала, что ты печёшь хорошо, что можно сделать такое, чтобы на свадебном столе хорошо смотрелось и вкусно было, ну и не особо затратно. Люба на минуту задумалась и сказала.

-Можно розочки испечь, бюджетно и красиво, у меня есть жёлтый и красный пищевой краситель. У Лиды загорелись глаза, видимо представила, какая это будет красота. Многие соседи знали и пробовали Любину выпечку, но вот повторить такое как-то никто не хотел.

- А что ещё можно сделать? - спросила Лида.

-Ну персики можно, только позатратнее будет или же рогалики. А насколько человек свадьбу планируете?

-Да человек на семьдесят.

-Мне понадобится помощница.

Договорившись и обговорив все рабочие моменты, соседка ушла, а Люба подумала - ну вот тебе и новая забота нарисовалась, два дня уйдёт на выпечку. Управившись со своими домашними делами, отвела детишек к родителям, так как завтра на сутки в охрану. Соскучившись по своему вязанию, Люба сидела вечером в кресле и перебирая спицами считала петли узора, чтобы не сбиться.

часть 3 глава 7

В дверь позвонили. Отложив вязание, пошла к двери, посмотрела в глазок и обалдела. За дверью стоял Сергей - пеликан. Постояв какое-то время в шоковом ступоре, Люба открыла дверь.

-Привет. - Сказал гость, доставая из-за спины букет георгин и протягивая их ей.

-У кого клумбу обнёс? - Спросила Люба, разглядывая разноцветные, яркие цветы.

- У мамки - засмеялся Сергей, - чаем угостишь? - И протянул другую руку, в которой держал коробку с тортом, перевязанную бечёвкой.

-Заходи - сказала Люба, отступая в сторону, тем самым давая гостю пройти в квартиру, остаться в ней на четыре года.

С Сергеем жить и вести хозяйство было легко, просто и весело. Человеком он был весёлым, не унывающим, помощником во всех делах, в любой ситуации. Убраться в квартире - легко, вручную постирать бельё - да запросто, приготовить обед - да без проблем. У него не было такого понятия, что есть дела по дому женские, а есть мужские. Сделать мог всё, о чём попросишь, а зачастую и просить не приходилось, сам видел, что надо сделать. От Сергея узнала, что в место щавеля в борщ можно положить морскую капусту и получится не хуже, чем со щавелём. А какие вкусные блины он пёк, и надо было видеть, как он это делает. Как жонглёр подбросит блин на сковороде, перевернув его в полёте, затем готовый блин подбросит на руку с руки подбросит, что блин как юла вертится в воздухе, приземляясь на стол. И так всё весело у него получалось, с такой радостью и казалось, что он сам кайфовал оттого что делал. С детишками возился, играл с ними во все их детские игры, сынишку учил играть на гитаре, младшую Танюшку просто обожал, а она, чувствуя это, командовала им как могла, по-доброму конечно же, без вредностей.

К слову сказать, детишки у Любы были послушными, невредными, не избалованными, дисциплина в семье присутствовала. Часто ругать или воспитывать за что-то, не приходилось, при надобности хватало строгого взгляда матери, чтобы дети поняли, что от них требуется. Детей своих Люба не порола, как порол её в детстве отец. Хоть и косячили они порой как любые дети. Вот Танюшка к примеру, гуляла как-то у себя дома со своей подружкой, да и вытащила из серванта с чайничка колечко мамино золотое с янтарным камешком, да и отдала его подружке, душа щедрая. Хорошо, что в скором времени,Люба одеть кольцо собралась, а кольца-то и нету. Ну выяснилось куда делось, пошла к родителям той подружки, спасибо им большое, отобрали у своего дитятки богатство, отдали владелице. Танюшку не лупила, так пожурила для порядка да попросила, чтобы из дому ничего не отдавала.

Серёжина мама Тамара Васильевна, выбор сына приняла легко, не возмущалась что сын берёт себе в жёны женщину с двумя детьми, и с дорогой душой принимала новую невестку и её детишек. Зная, что сын с невесткой в гости приедут, обязательно напечет, наварит, детишкам загодя гостинцев заготовит, игрушки какие-нибудь, сладости. Сумку с продуктами в дорогу даст. Одним словом, жили весело и дружно, одно омрачало жизнь семейную, Сергей частенько приходил с работы нетрезвым. В таком состоянии он был ещё добрее и заботливее чем обычно. В один из дней Раиса Кирилловна зашла к дочери и предложила.

- А давай на ту сумму, что мы должны тебе за комбикорм, я скуплюсь Валере к школе.

-Давай конечно.

Обрадовалась дочь, всецело доверяясь матери в этом вопросе. На том и порешали. Через пару дней бабушка Маруся принесла обновки для школы купленные снохой, пообщавшись немного с внучкой, ушла. Люба стала рассматривать покупки выкладывая их на диван. Разложив покупки, она удивилась, неужели это всё стоит, ту сумму которую ей задолжали. Стала подсчитывать, на всех вещах и канцелярских товарах были цены и ценники. В итоге вышло половина обещанной суммы. Люба растерялась, смотрела на покупки и не знала, что ей делать и как ей быть. Решила сходить к родителям, возможно мама забыла отдать остаток денег. Но не тут-то было, мама уверяла что скупилась на всю обговоренную сумму, не сообразив, наверное, что на всём есть цены. Хотя не исключался тот вариант, зная, что дочь не станет выяснять и скандалить, решила снаглеть и зажопничать остаток денег.

Наревевшись дома от обиды и досады, Люба затаила на мать обиду, которая так и осталась в потаённых уголках души на весь остаток жизни. Придя с работы, Сергей увидел зарёванное лицо жены, учинил допрос кто и за что обидел. Долго отнекивалась, в итоге Люба рассказала о причине своих слёз. И опять разрыдалась, так ей было больно и обидно. Обняв жену в охапку, Сергей молча гладил её по спине, давая возможность выплакаться для облегчения души, а затем сказал. Было бы из-за чего плакать, в выходной поедем и снимем со сберкнижки деньги, и купим всё что нужно. И не плачь ты больше из-за этого. У Любы отлегло от сердца и полегчало. И проблема уже не казалась проблемой. Как и говорил Сергей в его выходной поехали в райцентр сняли со счёта деньги и купили всё, что требовалось. Валера к школе был готов.

Первоклассников с посёлка набралось пятеро, и так как школы своей на посёлке не было, школьников возили школьным автобусом в соседний, где имелась школа восьмилетка. В школу-то детишек возили всех дружно, а вот со школы малышню нужно было забирать, у них уроки заканчивались намного раньше, чем приезжал школьный автобус. Поэтому первоклассников ездили забирать со школы родители, и чтобы не ездить скопом, всем пятерым, условились ездить по очереди. Как-то забирая детей, Люба вывела всех пятерых в школьный двор, сынишка запросился в туалет.

- Ну беги,мы тебя подождём.

Туалет был на улице за одноэтажным зданием школы. Ждать пождать Валеры нету, минут пять прошло, с тех пор как он скрылся за углом школы. Люба занервничала,не случилось чего, ведь хотел только пописать. Наказав малышне чтобы на месте как в копанные стояли, уже собралась бежать, как из-за угла появился Валера, с расстёгнутой ширинкой и один край рубашки не заправлен в брюки. Подойдя к маме, он спросил.

- Мам а что такое зараза?

У Любы округлились глаза.

- Ты где это слово услышал? - Строго спросила она.

- А я в туалете на стенке прочитал - ответил сынишка.

- Ну слава богу, ребёнок читать научился - сказала Люба ни к кому конкретно не обращаясь, заправляя рубашку сыну в брюки.

Какие же они всё-таки смешные эти детишки. Пятый дом готовился к Сашкиной свадьбе. Всем двором наводили порядок, вымели всю территорию двора, деревья подбелили, мужики притащили с коптильного цеха длинные лавки и столы. Из квартиры выносилась мебель, растыкивая её по соседям, жарили, варили. Люба у себя дома пекла заказанное тёть Лидой сладкое угощение, в помощь себе она выбрала Валю со своего подъезда свою ровесницу.

Как и предполагала Люба, провозиться пришлось целых два дня. Самую ювелирную и обжигающую пальцы работу она взяла на себя, да собственно никто и не мог делать те розочки, которые делала она, хотя и были желающие научиться, да так и не получалось ни у кого. Но розы у Любы получались как настоящие живые розы. Свадьбу гуляли весело, да и молодые тогда были, поплясать на свадьбе это ж пляски до упаду. Сколько свадебных конкурсов Люба выигрывала, призы забирала. А невеста у Сашки красавица, как куколка Барби, только имя у неё Анжела, блондиночка с точёной фигуркой. А Сашка-то, Сашка, он ведь пьяницей да хулиганом был. Сдали его родители после очередного запоя да буйства в наркологию. А наркология та находилась в посёлке Селезнёвка, далеко от дома, проведать не наездишься. А Анжелка в Селезнёвке жила, и как там уж они увиделись, да познакомились, да случилась между ними любовь. Приехал Сашка с лечения домой и объявил родителям что женюсь мол, невеста с семьи порядочной, на скрипке, на пианино играет. А родители, да и обрадовались, гляди за ум сын возьмётся, семейным будет. А то что у невесты руки от запястья до локтя в порезах от лезвий, потом досмотрелись. По всей вероятности, родители со стороны невесты так же, как и Сашкины родители были рады, что сбагрят дитятку, что за ум возьмётся, семейной будет. Ну парой Анжела с Сашкой красивой были, оба симпатичные.

Близился Новый год. Придя с работы, Сергей спросил.

- Любаш, а ты сможешь завтра съездить со мной к матери с утра пораньше, она надумала кабана к праздникам зарезать, помощь нужна.

-Съездим конечно, детей только на ночь надо отвести к родителям, чтобы завтра рано не будить их, бабушка Маруся понянчится, а мы съездим, поможем.

К Тамаре Васильевне приехал ещё, и старший сын Виктор, живший со своей семьёй в соседнем посёлке Вергелёвка. Пока мужики кололи кабана возле сарая, женщины сидели в доме. Свекровь заволновалась и чуть ли не прослезилась, когда услышала, как орёт во дворе кабан.

- И каждый раз так жалко, когда режут, кормишь их с манюсенького, почти год нянчишься, а потом надо резать.

Люба смотрела на неё с сочувствием. Когда на улице стало тихо, Люба вышла на помощь и участвовала во всём процессе, дело-то знакомое с детства. Сколько в детстве пришлось быть свидетелем и участником, когда у дедушки с бабушкой резали поросят. Провозились целый день, делали колбасы, варили тушёнку, вытапливали жир, сало солили и в банки закатывали. Вечером засобирались домой. Тамара Васильевна наготовила неподъёмные сумки, сложив в них половину кабана. Старший сын наотрез отказался брать что-либо, сказал, что к Новому году тоже резать кабана будет. Вот и досталась Сергею с Любой и его доля. А ещё отдельно в сумке были наготовлены новогодние подарки в красочных коробках для детишек, причём только Любиным детям, у старшего Виктора, дети были уже взрослыми.

- А это внучатам передайте от меня. - Наказала Тамара Васильевна.

Люба обняла и расцеловала свекровь.

- Спасибо вам мама огромное. - Сказала Люба, впервые назвав свекровь мамой.

Старушка прослезилась, вытирая слёзы уголком косынки, повязанной на голове. И обняла невестку.

- Тебе Люба спасибо.

На следующий день, Люба стала как говорится, доводить до ума то, что привезли от свекрови. Заполнив до отказа морозилку мясом, остальное мясо переработала на тушёнку. К слову сказать, морозильные камеры в совдэповских холодильниках были маленькими не то что нынешние. Засолив несколько бутылей сала, натопив шкварок, занимаясь всеми этими делами ,Люба была безмерно счастлива и благодарна свекрови за такую помощь, ведь какая это экономия для её семейного бюджета. Сразу почему-то вспомнила свою маму, какой контраст, какая разница в матерях, одна для чужих внуков отдаёт, другая у родных внуков забирает. Щёлкнул замок входной двери.

- Что так рано, случилось что? - спросила Люба вошедшего мужа.

- Нет не случилось, но новость есть, - ответил Сергей.

Люба насторожилась, заволновалась.

- Да не волнуйся ты, новость хорошая. Я с фермы уволился.

- И что в этом хорошего?

- А хорошее то, что я, на Ломоватскую шахту сегодня устроился в проходку. Ну ты чего молчишь, не одобряешь?

- Да я не знаю, что тебе и сказать, боюсь я шахты, не знаю почему, но боюсь.

-Да ну ты чего, что там страшного, зато заработки какие на ферме столько не заработать. Заживём Любаш, нам детей растить надо, всё у нас хорошо будет.

И тут Люба не выдержала и расплакалась. Сергей обнял жену и терпеливо ждал, когда закончится слёзный поток. Успокоившись ,она сказала.

- Витька с шахты ушёл в пожарку, чтобы алиментов платить поменьше, а ты наоборот, лезешь в шахту, чтобы содержать его детей.

- Почему его детей? Это теперь и мои дети, и я их люблю. И буду работать на шахте и это нормально, так и должно быть.

Любу переполняло чувство благодарности по отношению к Сергею. Предательские слёзы опять речным потоком полились из глаз. Любе хотелось, чтобы Витька узнал, что Сергей на шахту пошёл работать, пусть ему стыдно станет. Хотя, о чём это я? Ему стыдно точно не станет. Уютненько умостившись в кресле, Люба вязала свитер для Сергея. В квартире было тихо, детишки спали, Сергей на работе в ночную смену. Тишину нарушало цоканье спиц и мурлыканье кошки, Пузи, растянувшись на паласе, у ног хозяйки. Счастливый момент жизни, никаких проблем, тяготивших душу. В жизни наступила долгожданная передышка. Чувство защищённости, уверенности в завтрашнем дне, любишь и любима.

Прервав вязание, Люба прикрыла глаза и мысленно обратилась к Богу со словами благодарности за то, что сейчас есть в её жизни. Счастливая семейная жизнь, заботливый муж, послушные, здоровые детишки, живые родители и даже бабуличка жива, хорошие отношения со свекровью. Жизнь хороша и жить хорошо.

С появлением Сергея в Любиной, жизни ушла проблема как выжить, как дотянуть до зарплаты, из чего приготовить еду. В то время бытовала поговорка " как из говна слепить конфету". Теперь эта поговорка для Любы стала неактуальной. Кроме того, что стали хорошо питаться стали покупаться нужные вещи, купили большой магнитофон " Ореанда". Сережа поправился, появилось пузико, невзирая на то, что в шахте работал. Тамара Васильевна с удовлетворением смотрела на сына, радовалась, что наконец-то семьёй живёт и жена заботливая и детишки есть. Ну и что ж что не родные, родных-то господь не дал. Каждую неделю передавала Сергеем сумку с продуктами и обязательно для детишек сладости или игрушки какие передаст. Кроме того, что хозяйство имела большое, да ещё и возможность была выписать в совхозе под зарплату или пенсию, продукты разные которые на складах совхозных имелись мясо, сахар, масло, мука, крупы разные, даже мёд. Потому как совхоз хоть и небольшой был, но имелось при нём птицеферма, коровник, свинарник, питомник, земли засажены культурами разными, пасеку свою имели. И всё это в одном, небольшом совхозе имелось.

К сельским работам приобщали и школьников, отправляли в питомник урожай фруктовый убирать. Сливы, яблоки, черноплодную рябину, даже арбузы как-то убирали. А перед самыми заморозками убирали школьники свеклу кормовую. По весне в питомнике высаживали саженцы, пропалывали рассаду. Все детишки полоть приучались в школе, это было делом обязательным, сад школьный перекопать, деревья подбелить. Люба с Сергеем обзавелись своим огородом, сразу же за домом сотки три. Удалось купить у людей, которые выезжали из соседнего дома.

К Любе стала захаживать в гости Анжела, не имея ни подруг, ни знакомых, на новом месте жительства, а Любу заприметила ещё у себя на свадьбе, да и жили-то в соседних подъездах. Анжелка нигде не работала, днями со свёкрами сидеть надоедало, когда Сашка был на работе, она шла к Любе. Интересная такая девчонка с ней скучно не было, болтала без умолку, обещалась Любу кумой взять, так как ходила уже беременной. После непродолжительного токсикоза, Анжелка стала как плодожорка, рот не закрывался, без конца что-то жевала. Зайдёт к Любе в гости и первым делом глазами по столу пройдёт в поиске съестного, и без спроса слопает или выпьет что бы ни было на столе. И случались казусные ситуации.

Готовила Люба борщ, почистив свеклу положила в ковшик с водой, затем свеклу с ковшика вынула, а воду сразу не вылила. Зашла Анжела, просканировав стол, ни сказав и ни спросив взяла ковшик и выпила грязную розовую воду из-под свеклы. Только потом спросила.

-А что это было?

Точно так же она как-то выпила воду из ковшика в которой двадцать минут назад кипятились термобигуди. А смешных выражений было сколько, от которых Люба обхохатывалась, а Анжела даже не думала обижаться, наоборот смеялась вместе с Любой. Рассказывает она как-то с сочувствующем видом лица, что её подруга не могла родить самостоятельно и ей делали, вот на этом месте, как говорил Задорнов, наберите полную грудь воздуха, я не представляю, что сейчас с вами будет. Так вот, ей делали секелевое течение. Давясь от смеха, одновременно пытаясь сделать серьёзное выражение лица, Люба переспросила.

- Я не расслышала, что ей делали?

-Секелевое течение. - С серьёзным видом знания дела, повторила Анжела.

Люба долго смеялась не в силах успокоиться и произнести хоть одну фразу. Анжела, не понимая в чём причина такого приступа смеха начала смеяться вместе с подругой. Смех ведь дело заразительное. Насмеявшись до коликов в животе и боли в скулах, вытерев слёзы, Люба наконец-то смогла объяснить Анжеле.

-Ты так больше никому не говори, правильно надо говорить кесарево сечение.

И заодно, ну так на всякий случай, объяснила смысл сказанных слов Анжелой. Был ещё такой момент. Заходит Анжела, а Люба сидит в кресле вяжет, та проходит садиться в другое кресло что-то спрашивая, что-то говоря, берёт с журнального столика газету с программой телепередач и начинает просматривать и что ей интересно, читать вслух.

-В восемнадцать тридцать фильм " Королева Шмарго"

-Какой фильм? - Спросила Люба.

-Королева Шмарго. - Повторила Анжела.

Люба перестала вязать, глядя на Анжелу, спросила ещё раз.

-Какой фильм?

Заподозрив что-то неладное, Анжела стала читать по буквам - К О Р О Л Е В А - М А Р Г О. Посмеявшись начала читать дальше, просматривая фильмы на всю неделю. Следующим шедевром был фильм - Шерлок Холмс и доктор ВАКСОН. Люба в недоумении посмотрела на свою подругу приколистку подозревая, что та специально так прочла, шутки ради.

-Шерлок Холмс и кто? - Переспросила Люба.

-Доктор Ваксон - невозмутимо повторила Анжела.

В положенный срок У Анжелы родился мальчик с беленькими ресничками, бровями и волосёнками как у альбиноса, назвали малыша Максим. Когда их привезли из роддома в первый же день Анжела прибежала к Любе с просьбой, прийти вечером часов в восемь показать так нужно купать младенца, свекровь сказала, что уже не помнит, как и что нужно делать, да и боится прикасаться к малышу, мол такой он маленький даже страшно. Люба конечно сильно удивилась, но не отказала в просьбе, вечером пошла купать новорожденного.

Как и планировала Анжела, крестив сына, кумой пригласили быть Любу. Став мамой редко приходила к теперь уже куме. Сергей смеялся, что не хватает Анжелики с её приколами. Да действительно с ней не соскучишься. Периодически приходила жаловалась на свекровь, не всегда они с ней ладили, когда просто придёт, поплачется куме, повозмущается на свекровь, на том и дело заканчивалось, а бывало, что страсти бушевали, скандалили.

Как-то пришла Анжела к Любе и такая загадочная, что-то сказать хочет, но не решается.

-Колись кума, что случилось, - сказала Люба.

Анжелка и рассказала. Решила она свекрови отомстить за её вредность и скандальный характер. Месть Анжелки была уникальной, выщипала она норковый воротник на зимнем пальто свекрови. Типа моль воротник поела. Люба от удивления руками развела,

-Я снимаю шляпу перед твоей находчивостью на пакостные дела, - сказала люба слегка шокированная. - Да кума, ну ты даёшь, это ж додуматься надо. Ну теперь тебе нужно моль поймать и прихлопнуть и на воротник примостить, для пущей достоверности содеянного.

-Ой кумочка точно, ты классно придумала, - обрадовалась Анжелка ухватившись за идею, так и сделаю.

В скором времени, Сашка с Анжелой съехали от свекрови. В соседнем доме освободилась двухкомнатная квартира, а так как дядь Вася отец Сашки, в ЖЭКе работал, то эту квартиру и выпросил для сына с семьёй. Анжелка была безмерно рада, что от свекрови съезжает. На второй или третий день приходит Анжела с маленьким сынишкой к Любе, и вид у неё какой-то удручённый.

-Кума у тебя случилось что то, ты чего такая невесёлая? - спросила Люба.

-Кума ты лучше сядь, а то упадёшь. - Ответила Анжела. Люба присела на табурет.

-Кума, помнишь я свекрухе воротник выщипала? Так вот я ведь свой воротник выщипала.

Люба начала смеяться, сквозь смех пытаясь сказать, что бог шельму метит. Просмеявшись спросила.

-Как так? Как ты могла попутать пальто?

-Да ведь они почти одинаковые. И у свекрухи, и у меня воротник с коричневой норки, и драп почти одного цвета, только у свекрови немного темнее. - С обиженной миной оправдывалась Анжела.

И смех, и грех как говорится. У Любы наступило время отпуска. Двоюродная сестра Лена приглашала в гости в деревню, давно уже не виделись, да и повод есть у Лены скоро юбилей тридцатилетие. Обговорив с Сергеем эту тему, решили ехать вместе. Сергей пообещал, что напишет заявление на недельный отпуск. В деревню поехали всей семьёй.

У Лены двое сыновей Алексей и Дима были одного возраста с Валерой и Танюшкой, играли, бегали по селу, шкодили. Один возраст, одни интересы. По стационарному телефону набирали номер и если в трубке раздавалось -ало- спрашивали - Это квартира Зайцевых? Им отвечали - Нет, не Зайцевых. И тогда малышня им отвечали - А почему из трубки уши торчат и морковкой пахнет? и довольные собой и своим остроумием клали трубку. Валере с Танюшкой интересно было гостить в деревне, ведь там в тёть Ленином хозяйстве было много охотничьих собак таксы и гончие, интересно было наблюдать за кроликами, на хрюшек посмотреть. Отпраздновали Ленин юбилей, гостей собралось человек двадцать, родственники, кумовья, соседи. Лена с Любой два дня стояли у плиты готовили угощения. Сергей с Ваней ходили на охоту настреляли зайцев и куропаток. Куропаток целенькими запекли в духовке, а из зайчатины сделали жаркое. Под конец дня празднования, мужики понапивались до поросячьего визга и тем самым жутко нервировали своих жён.

На следующий день те же самые гости, тем же составом собрались на опохмелку. Ну а что такое похмелиться, это опять напиться, но уже на второй день. Запланированная гостевая неделя подошла к концу, надо ехать домой, но Ваня всё что-то выдумывал, какие-то выискивал предлоги для того, чтобы Люба с Сергеем ещё погостили. Под конец второй недели в гостях Люба заподозрила что-то не ладное, мужики вели себя как-то странно, да и Лена заметно нервничала. Люба понимала, что какими бы желанными гости ни были, за две недели поднадоели друг другу. Любе хотелось домой.

-Лена признавайся, какой заговор творится за моей спиной, что происходит? Куда каждый день пропадают наши мужики и почему мы никак домой уехать не можем?

Люба сердито и в упор смотрела на сестру. Лене пришлось, признаться. Оказывается, Сергею на работе не дали выходных в счёт отпуска, и он тупо прогуливал, и попросил Ваню чтобы тот через свои связи сообразил ему больничный лист, а пропадают мужики у Вани на работе, чтобы Сергей дома глаза не мозолил. И что ещё три дня придётся гостить, пока отдадут больничный. Любиному возмущению и злости не было предела, окажись рядом Сергей, прибила б чем ни будь, наверное. Мало того, что хватило ума прогуливать работу, так ещё и нагло врать.

Любе было очень стыдно перед родственниками, что её муж, такой раздолбай. В этой ситуации хорошо было только детям, раздолье да приволье, за две недели бегая целыми днями по улице в одних трусиках, загорели как папуасы. Наконец-то больничный был сделан с полным набором печатей и штампов, завтра можно ехать домой. С Сергеем Любе не хотелось ни ругаться, ни разговаривать, да и смотреть на него тоже не было желания, а он в свою очередь, вёл себя как ни в чём не бывало, словно он и не косячил, а жена злится на него непонятно по чему. Любе казалось, что у Сергея наглости нет предела, в её душе никак не проходило чувство стыда перед сестрой и её мужем за Серёгин поступок. На работе у Сергея всё обошлось нормально, хотя от горного мастера и получил предупреждение, что б имел в виду, что в следующий раз такой больничный не прокатит. У Сергея появилась возможность иметь дополнительный приработок, правда не стабильный, а так от случая к случаю, назывался этот приработок " жмур"

Кроме того, что Сергей играл на гитаре, он ещё умел играть на трубе. На Ломоватской шахте, где работал Сергей, имелся духовой коллектив из пяти человек, который обслуживал похоронные процессии, исполняя произведение Шопена " В последний путь". И вот Сергея пригласили в этот коллектив играть на трубе. С каждого " жмура" он приносил жене десять рублей. Казалось бы, радоваться надо, но был в этом приработке огромнейший минус, каждый " жмур" сопровождался попойкой. Ведь как заведено было, после выполненной работы духовому коллективу платили по червонцу на брата плюс трёхлитровый бутыль самогона и закуска. Понятное дело, коллектив дружненько распивал заработанное, а это на минуточку по шестьсот грамм на одно рыло.

Люба стала протестовать против такого заработка мужа, просила его не заниматься больше этим делом, но Сергей не хотел понимать почему жена протестует, он ведь деньги домой приносит. Каждый раз Люба слёзно просила Сергея не бухать и каждый раз он обещал, что не будет пьянствовать, но приходил домой пьяный. Люба нервничала, высказывала своё возмущение мужу, бывало, что доходило до слёз. К слову сказать, на шахте ведь без бутылька не обходился ни один отпуск, дни рождения детей, жены, тёщи, брата, свата и так далее и тому подобное. А тут ещё и " жмуры". Всё чаще в семье появлялись скандалы.

часть 3 глава 8

Из села прислали плохое известие. У Василия, брата Раисы Кирилловны, случилось горе, у жены признали рак желудка. Пролечив в больнице какое-то время, её выписали домой, предупредив родственников чтобы готовились к худшему исходу. Лежала Зоя дома, прикованная к постели не в силах самостоятельно подняться, кушать она уже совершенно ничего не могла. Тихо лежала и наблюдала за своими ещё маленькими сыновьями. Вадику и шести лет не было, а Витя в пятом классе. Часто слёзы катились из Зоиных глаз, это всё, что она могла ещё пока сделать. Обнять своих сыновей у неё уже не было сил, и говорить перестала. Придя с работы Василий, обмывшись на улице у колодца закурил сигарету и всё не решался зайти в дом. Не мог он смотреть, как угасает его Зоя и сердце в груди разрывалось на части, глядя на сыновей. Как же они будут без мамки, что я буду делать, как я буду жить без своей Зоечки? Опустив голову и обхватив её руками Василий качался из стороны в сторону, сидя на маленькой деревянной скамеечке, слёзы катились по щекам, как будто какая-то невидимая рука давила горло. Зоя умирала голодной смертью.

Ещё раз умывшись холодной водой из колодца, Василий пошёл в дом. Возле Зоиной постели сидела её мать, увидев зятя молча встала и вышла из комнаты. У Мотьки (так её все звали на селе), была обида на зятя, ей казалось, что это он, Василий виноват в том, что Зоя заболела. Это он её недолюбил и недожалел. Сев на освобождённый тёщей табурет, Василий взял Зоину руку, маленькую, высохшую, холодную, казалось без единой кровинки, в свою большую, загрубелую, с неотмывающимся мазутом ладонь и прижал к своей колючей от щетины щеке.

Зоя устало открыла потухшие, помутневшие глаза, посмотрела на мужа и сделала попытку дотянуться до прикроватной тумбочки, где лежал блокнот с простым карандашом. Василий поспешил подать жене блокнот с карандашом, и Зоя медленно написала (Я РАБОТАЮ АНГЕЛОМ), но написала это так, как буд-то надпись читаешь через зеркало. У Василия холодок пробежал по спине и казалось, что весь волосяной покров стал дыбом. Вырвав листок из блокнота, сложил его вчетверо, положил в карман брюк и шокированный вышел из комнаты. В тот день Зои не стало.

После похорон, спустя какое-то время, Василий вспомнил про записку, судорожно стал шарить по всем карманам, как буд-то он ищет не записку, а какую-то драгоценность. Шок, паника, записки нет, он чётко помнил, что положил её в карман брюк, ещё раз пересмотрев все карманы, его вдруг осенила догадка, Мотька. Может быть тёща видела, как Зоя писала и что записку положил в карман. Может она вытащила, когда брюки переодел, а про записку забыл. Пошёл к тёще, та наотрез отказалась с ним общаться, выгнав со двора. Так Василий и не узнал, куда пропало подтверждение того, что ангелы существуют. В дальнейшем, когда страсти поутихли тёща, божилась, что ни про какую записку она и ведать не ведает, и в дальнейшем, когда Василий рассказывал кому ни будь эту историю, на него смотрели с подозрением, никто не верил его рассказу.

Спустя год после смерти жены, по настоянию родственников, друзей и соседей, Василий наконец-то принял решение принять в свою жизнь другую женщину. Поручив сестре Раисе сделать за него этот выбор. Хотя если быть честным, то в селе, где жил Василий, были такие одинокие молодухи, которые с дорогой душой пошли бы к нему в жены. Но он не хотел никого из тех, кто знал Зою. Рае не пришлось долго искать жену для брата и ходить далеко не пришлось. В одном с ней доме живёт одинокая молодая женщина с маленькой дочкой, вот её и стала Рая сватать за вдовца брата. Оля, так звали женщину недолго думая дала своё согласие не только выйти за Раиного брата, но и согласна была переехать жить в деревню. Сообщив брату благую новость, дала добрый совет, чтобы не затягивал, а поскорее приезжал и забирал свою новую вторую половинку.

Выписав в совхозе машину, Василий поехал за новой женой. Во дворе пятого дома было грандиозное событие, Ольга выходит замуж, за Райкиного брата и уезжает к нему жить в деревню, Василия знал весь пятый дом. Каждый год поздней осенью, он с братом Иваном приезжал к сестре в гости на арендованном в сельском гараже автобусе, с уймой всяких сельских гостинцев. Гостили как правило дня два, да так гостили, что пьяными ходили все мужики пятого дома. Были такие женщины, которые завидовали, что Ольга выходит замуж за Василия, называя её счастливой. Хотя счастья там если и было, то совсем мало. Приехав на новое место жительства, Оля встретила две пары глаз, смотрящих на неё и дочь враждебно, это глаза ново приобретённых пасынков. Мальчишки никак не хотели принимать Ольгу в роли матери, вредничали и не хотели слушаться. Василий в свою очередь, был по отношению к новой жене холоден и держал дистанцию, спали в разных постелях, пока Ольге всё это не надоело, и она взбунтовалась, высказав мужу своё мнение на происходящее, пригрозив, что уедет обратно в свою ещё никем не заселённую квартиру.

После этого атмосфера в семье немного изменилась. Василий предложил Ольге узаконить их отношения и расписаться, спать Василий пришёл в Ольгину постель. Как говорил Остап Бендер " Лёд тронулся, господа присяжные заседатели" лёд тронулся, в отношениях наступила оттепель. Пока недалеко ушла от этой семьи, хочу сказать читателю, какие странные вещи можно даже сказать мистические, могут происходить в судьбах людей. Со дня смерти Зои прошло семнадцать лет и у старшего из сыновей Вити, приключился рак желудка и умер он в тот же день, что и его мать, оставив молодую жену и пятилетнего сына.

После Олиного уезда из посёлка освободилась не только двухкомнатная квартира, но и место в коптильном цехе, где она работала на рыбе. Любе предложили занять её место. В десяти шагах от дома и заработок не меньше чем в охране, ну и конечно же, левый доход и постоянно имеющаяся дома рыба. Не раздумывая Люба сменила работу. Рабочий день начинался с восьми утра, из дому выходили без пяти восемь, а почему выходили, а потому что все шесть работников рыбного цеха жили в одном доме номер пять. Неместным членом коллектива была начальница цеха, она ездила из райцентра, из Брянки. Работа была хоть и не совсем лёгкая, но Любе нравилось. Нравилось то, что рядом с домом, в любую минуту могла всё бросить и сбегать домой, детишки могли прибежать к маме, когда им вздумается, всё это было дозволено, потому как у всех сотрудниц были дети и бегали к матерям как по одному, так и скопом целой компанией.

В конце каждой недели бригадирша отдавала левый доход, разделив его поровну между всем коллективом. Кроме этого, с каждой партии копчёной рыбы, работницы могли смело, без зазрения совести взять домой по килограмму готовой продукции, и не надо было прятаться, воровать. Бригадир поставила работу таким образом, что воровства в бригаде как такового не было, все брали, но честно и поровну, на глазах друг у друга. Бывало, что в коптильный цех приезжали разные люди типа заведующих разных магазинов, чтобы купить свежайшей, отборной, копчёной рыбы, тем самым предлагая свои услуги заведующей цеха. Так у работниц рыбного цеха появлялись дефицитные товары.

В одном здании с рыбным цехом, через стенку, находился коптильный цех, где коптили кур и корейку так вот, там была совсем другая политика работы. В мясном цехе хорошо жила и имела только заведующая цеха, гнобя и зажимая своих сотрудниц. И досада была в том, что украсть было боязно по той причине, что в числе работников цеха была родная сестра заведующей. Пакостней ситуации не придумать. Но всё равно русский народ находчив и изворотлив, находили возможности украсть кусок корейки для семьи. У самой молодой из Любиных коллег имелось двое сыновей, младшенького решила покрестить хоть и было ему уже лет пять, и вот решила Валя, так её звали, взять кумой Любу. Святый боже подумала Люба, шестой крестник, а что поделать, отказываться грех. Вот и появился ещё один крестник Сережа. Как интересно было Любе наблюдать за трогательным волнением будущего крёстного отца.

-Это мой первый крестник, вот и волнуюсь. - Оправдывался Вова.

Тамара Васильевна всё уговаривала невестку съездить с Сергеем в Беларусь, проведать её родного брата. Когда-то служившего в Гомеле и познакомился там с местной дивчиной, да так и остался после армии там и женился на белоруске, да и остался там жить. Детей у них нет живут с женой вдвоём, давно в гости к себе зовут. Решили съездить.

Написали на работе заявление в счёт отпуска на десять дней, Люба у Сергея сто раз переспросила, действительно ли ему подписали заявление. И поехали вдвоём, дело в зиму было. Свекровь гостинцев своих передала и наказала невестке.

- Ты уж там как будете в гостях, побалуй Тимофея (так звали её брата) своей стряпнёй. Жена его стряпуха никудышная, готовить абсолютно не умеет. Наговаривает, подумала тогда Люба. С Дебальцево поездом добрались до Гомеля, а там ещё три часа на автобусе.

Каким смешным казался белорусский говор, Люба умилялась от местного наречья. Наконец-то добрались до посёлка Долгое, нашли нужный адрес. Добротный деревянный дом с множеством таких же деревянных хозпостроек. Дом был деревянным не только снаружи, но и изнутри, бревенчатые стены в отдельных местах были прикрыты обоями, пришпиленными на кнопки, над кроватью, за креслами. Родственники приняли радушно, накрыли стол стали кушать и тут Люба поняла, что свекровь тогда не обманула, сказав, что жена брата готовить не умеет. В доме имелась печь с лежанкой, с занавесками, полы везде были устланы коврами и палацами, вечером, когда ложились спать и наступала тишина, было слышно, как потрескивают брёвна дома от сильного мороза.

Любу сильно удивило то, что хозяева, войдя в дом, не снимали обувь, так и пошли по коврам в сапогах. Ещё больше Люба удивилась, когда, вечером сидя перед телевизором, хозяева щёлкали семечки плюхая на пол, то есть на ковёр. На следующий день хозяйка затеялась напечь блинов, увидев, какое тесто заколотила тётка Мария, Люба решила спасать положение, предложив свою помощь в приготовлении блинов. Вилкой старательно перебив все комки, которые плавали на поверхности теста, попробовав его на вкус, добавила немного сахара и ванили, принялась печь блины, но Сергей стал между Любой и плитой и принялся сам жонглировать блинами, чем очень сильно удивил и порадовал пожилых родственников.

Когда дядька Тимофей пошёл управляться с хозяйством, любопытства ради Люба пошла с ним следом. Впервые в жизни увидела такого огромного кабана, хоть и выросла в селе и перевидала разных свиней, но такого видела впервые, он был огромный и длинный, казалось на всю длину немалого сарая. Когда дядька высыпал содержимое ведра в корыто, то этот огромный свинтус смог подняться только на передние лапы, не отрывая зада от пола, подполз к корыту и стал чавкать. Заметив Любино удивление, Тимофей пояснил.

- Надо резать.

-Так давайте завалим. - Сказал Сергей, зайдя в сарай, полюбопытствовать на хозяйство.

-А ты что умеешь? — удивлённо спросил дядька, недоверчиво глядя на племянника.

-Та конечно, умею, у матери с Витькой режем два раза в год, — небрежно ответил Серёга, почёсывая кабана за ухом.

Назавтра решили резать, зайдя в дом, поставили в известность Марию, та запротестовала потому как ей завтра на работу, кто ж свежину будет солить.

-Да вы не переживайте, мы сами тут управимся, дело-то знакомое, дядя Тимофей подскажет если что не так будем делать. - Заверила её Люба.

-А ты точно умеешь солить свинину? - Не унималась Мария.

- И не только солить, а и тушёнку делать и колбасы начинять, — успокоила её Люба.

Кабана завалили прям в сарае без особых проблем, неповоротливый увалень, по сараю не бегал. Там же в сарае и смалили открыв настежь дверь и большое окно, через которое выбрасывали навоз. Люба таскала из дома в сарай ведра с горячей водой и всё, что понадобиться, помогала скрести большим ножом подсмаленую до черноты тушку. В обеденный перерыв тётка Мария пришла домой, хотя ранее такого не делала, работала она в швейном ателье. Убедившись, что дома всё идёт как надо, ушла явно довольная. Заниматься переработкой свинины пришлось два дня, втроём с утра до вечера, каждый был занят своим делом. Старички остались довольны, что была проделана большая работа. В процессе домашних хлопот, без хозяйки дома, пока Мария была на работе, Люба удивлялась тому, что в серванте хранились множество коробок конфет, плитки шоколада, банки с растворимым кофе превратившимся в один комок. Любу это удивляло потому, что это были крайне дефицитные товары на Донбассе. В то время уже начинался искусственный дефицит как промтоваров, так и продтоваров.

Беседуя вечерами за ужином, Серёжины родственники узнали, что происходит за пределами Беларуси и тётка Мария предложила купить кое-какие товары, имеющиеся в их магазинах, хотя в Беларуси уже были введены талоны на определённые товары. К примеру, если тебе нужно купить пальто, то вместе с деньгами ты должен дать талоны на такую же сумму что и наличка. Талоны эти давались вместе с зарплатой, допустим, сто рублей наличкой и на сто рублей талоны. В детстве такие денежки делали, когда в продавца играли. Мария дала племянникам талоны. Накупив детям гостинцев, конфет, канцелярию, шубу сынишке удалось купить, чипсы картофельные прямоугольными пластинками (новинка для жителей Украины) купили детям Белорусские дзённики (дневники), на которые потом, вся школа с учителями вместе, приходили почитать Белорусский язык и посмотреть как на диковинку. А чипсами детишки делились в школе и во дворе, давая друзьям по одному разу укусить небольшой кусочек. А ещё привезли с собой местную газету с программой телепередач. Так вот эту газету читали всем двором как анекдоты, ухахатываясь оттого, как звучат на Белорусском языке привычные для нашего слуха слова.

Купоны на товары в скором времени появились и на Украине, такая заморочка скажу я вам, для продавцов в особенности. В каждом магазине у каждого продавца появился деревянный кругляш, размером с донышко стакана, в кругляш воткнута острая спица длинной сантиметров пятнадцать. Продавец, приняв деньги за товар, даёт сдачу, затем с большого листа с купонами на разную суму, как и денежные купюры, отрезает на нужную сумму купоны, и нанизывает их на спицу. А в конце рабочей смены сумма денежных купюр должно совпасть с суммой купонных знаков. Такая себе заморочка. Сигареты продавались пачка в руки, сахар, крупы, макаронные изделия по килограмму на одного покупателя, масло сливочное двести грамм. Читатель может подумать, и что здесь такого? А фишка в том, что товары эти привозились в магазин, хорошо если один раз в неделю, а то ведь бывало и того реже. Прилавки были пустыми, а если что-то привозилось, то слух о прибывшем товаре разносился быстрее скорости звука и можете себе представить, что творилось в магазине, какое столпотворение, сколько ругани за очередь.

И очень большой недостаток маленького посёлка был в том, что все знали друг друга наперечёт, я к тому, что дважды в очередь стать не получиться, все знают, что ты уже стоял и купил товар. Именно с того времени научились штопать носки, надев их на лампочку, для удобства штопки. А они, в смысле носки протирались ну очень быстро, вот как-то и понять не могу, то ли комнатные тапочки тогда не носили, то ли качество носков было такое паршивое. Обносился тогда народ, а сколько злости стало появляться, когда пошёл слух, что на Коммунарской городской свалке люди находят полусожжённые вещи в больших масштабах, было понятно, что привозилось всё грузовыми машинами со складов, вываливали и поджигали. Но в силу того, что объёмы были большие, всё не сгорало, а народ прознал об этом и стали ходить на свалку с крюками, кочерёжками, растаскивали полуистлевшие кучи, выискивая уцелевшие вещи.

Аналогичная ситуация была с продуктами питания, только их не жгли, а гусеничным трактором уничтожали, перемешивая с мусором, и люди рылись, выискивая уцелевшие банки с консервами, упаковки с разными продуктами. На предприятиях стали задерживать выплаты зарплат, долги по зарплате стали расти до полугода и больше. Чтобы не подохли и не озверели в край, выплачивали какую-то малую часть от зарплаты, а задолженность росла. А люди шли и работали в надежде на то, что всё-таки выплатят всё, что должны.

Шахтёрам стали выдавать тормозки (обед в шахту) состоял он из куска хлеба, кусок колбасы, четвёртая часть небольшой луковицы и две карамельки. А выдавать их стали после того, как несколько забойщиков теряли сознание в лаве от недоедания и бессилия. Когда чаша терпения была переполнена, шахтёры вышли на забастовку к зданию горисполкома, усевшись на всей территории перед зданием, заняв всю площадь, сидели и стучали касками о тротуарную плитку, об асфальт. Зрелище было жутким. В те далёкие лихие, как приято сейчас говорить, много народу стало пить, как мужики, так и бабы. То ли от безвыходности положения, то ли для поднятия жизненного тонуса. Спросите, а за что ж пили то, если денег не хватало. А самогон тогда гнали чуть ли не в каждой хате, и на чём только не ставили закваску, в ход шёл горох, пшеница, сахарная свёкла, летом все фрукты и ягоды, всё, что может забродить. Кто не гнал самогон, покупали за последние, в долг набирались, из дома тащили всё, что можно было пропить, выменять на самогон, согласны были выполнить любую работу за сто грамм, или украсть что то, что потом выменяют на ноль — пять или чекушку. С такими событиями и умирать народу стало больше, по разным причинам в основном связанными с алкоголем. По закону цепной реакции у Сергея чаще стали отлучки, по причине нам уже известного жмура.

часть 3 глава 9

Все чаще возникали скандалы, инициатором которых была Люба, ну не могла она смириться с тем что ее, еще недавно любимый мужчина спивается на глазах и со скоростью ветра. Разговоры, уговоры, скандалы, не давали желаемого результата. В очередной раз Сергей придя домой пьяным, жена не пустила его в квартиру, сказав ему со злостью и сквозь слезы.

- Где пьянствуешь там и живи, - и захлопнула перед носом дверь.

Несколько дней Сергея не было дома, где он был, у матери или у своих собутыльников, Люба не знала. Первых пару суток, психовала, злилась, затем начала переживать и скучать. Через несколько дней Сергей пришел домой, трезвый, выбритый и с кульком черешен. Люба обрадовалась появлению мужа, но пыталась не подать виду, но в квартиру конечно же впустила, и поставила условие или кодируйся, или уходи и не возвращайся. Согласился, на кодировку повезла мужа самолично, чтобы удостовериться на все сто процентов. Закодировали, доктор сказал, что на пять лет трезвости обеспечено. Очень недолго длились счастливые, трезвые дни, затем опять Сергей приходил домой пьяным. Как так, сокрушалась Люба, вот тебе и кодировка, вот тебе и пять лет трезвости. Шарлатаны проклятые, а ведь люди верят и едут к ним, деньги платят, надеются на чудо, на счастье.

Вернувшись как то с работы домой Люба увидела, как Сергей сидит на кухне с кумом Сашкой, пьянствуют. Не став им ни чего говорить, пошла заниматься своими домашними делами. Спустя какое-то время, мужики за скандалились, интересно чего не поделили, подумала Люба. Через время услышала, как гость стал оскорблять хозяина, посылая его во все известные направления, сопровождая словесную перебранку ударами кулака по столу. Стоявшая на столе посуда подскакивала и со звоном приземлялась обратно на стол. Терпение Любино закончило. Зайдя на кухню взяла любимого кума под руку подняв его со стула и повела по направлению к входной двери. Сообразив, что его хотят выставить из квартиры он стал вырывать свою руку из Любиной хватки, пытаясь ее оттолкнуть, но не тут-то было, Люба уже включила разъяренную бабу. Повернув ключ в замочной скважине, толкнула дверь ногой. Схватив Сашку за футболку в районе плеч, крутанув его по направлению к лестничной клетки приложив в бросок все силы и злость, тем самым выкинув его в подъезд. Следом полетели мокасины. Закрыла дверь на ключ. Саня попытался попасть обратно в квартиру, но дверь была на замке, ругаясь поднял свою обувь пошел на улицу, сел на лавочку у подъезда, стал обуваться и одновременно орать в адрес кумы матерные обвинения в не гостеприимстве.

Люба услышала, что кум шлет ей матерные проклёны, обулась и вылетела из подъезда в тот момент, когда кум разгибался, натянув мокасин, со всего маха врезала кулаком ему в его наглую, пьяную физиономию. Сделав сальто через спину, кум улетел с лавочки в палисадник.

-Еще что ни будь вякнешь придушу, - сквозь зубы процедила Люба.

Кум молча лежал на спине раскинув руки до тех пор, пока не увидел, что рядом никого нет, пошатываясь из стороны в сторону медленно поднялся, огляделся, убедившись, что рядом нет разгневанной кумы, отошел от подъезда на безопасное расстояние и опять начал орать маты в адрес кумы. Люба стала прибираться на кухонном столе взяла не допитую бутылку самогона и только хотела вылить ее содержимое в раковину, как на нее со спины навалился Сергей пытаясь отнять бутылку. Но так как он был сильно пьян и движения его были не чёткими, Любе удалось вылить огненную воду, оттолкнув пьянющее тело, буровившее что-то не внятное.

Сняла со стены разделочную доску, в наборе их висело три штуки и пошла к двери, потому что на улице орал не унимаясь кум.

-Ты сегодня уймешься - крикнула ему Люба, выйдя из подъезда и направилась в его сторону.

Увидев, что у кумы в руках разделочная доска, Саня стал убегать на ходу угрожая, что он сейчас приведет Артура (местный амбал хулиган).

-Мы тебе с Артуром сделаем, - кричал Саня, убегая за угол дома.

Любе стало смешно, эта ситуация немного развеселила, даже злость поутихла. Зайдя на кухню, не увидев там мужа, подумала, что спать увалился, прибралась на кухне. Заглянула в спальню, Сергея там нет, заглянула в другую спальню в детскую, тоже нету, глянула в зале, и там нет. Толкнула дверь в туалет, закрыто. Уснул, наверное, на унитазе, подумала Люба. Забралась на ванную посмотрела в окошко (имелось такое между туалетом и ванной под самым потолком) посмотрела и чуть не свалилась с ванной от увиденного.

Привязав шнур к трубе сливного бачка (бачок висел на стене в двух метрах от пола) другой конец был обвязан вокруг шеи Сергея, он стоял и качался из стороны в сторону, наверное, не решаясь повиснуть на шнуре. Люба пулей метнулась на кухню выхватив с ящика кухонного стола нож и всем телом налетела на дверь туалета, хиленький шпингалет вылетел вместе с гвоздями, дверь распахнулась. В ту же секунду Люба маханула ножом по шнуру, Серега рухнул на пол. И тут она поняла на чем собрался вешаться этот придурок, чтобы удостовериться в своей догадке, прошла на кухню и посмотрела на электроплиту. Так и есть этот гад обрезал шнур от плиты, вот скот. Вытащив за грудки мужа из туалета поставив его на ноги, только потом со всей дури врезала его по морде со словами.

- Ты что гад не мог на чем-то другом повеситься?

Пролетев небольшой коридорчик Серега рухнул возле кухонного стола, там же и спал до полуночи, затем перебрался на диван в зале. Когда Сергей утром проснулся, то возле двери его ожидали сумки с его вещами. Выталкивая Сергея из квартиры сквозь слезы Люба ему объясняла, что ей не нужны в доме вешальники что бы твоя мать проклинала меня всю оставшуюся жизнь, убирайся из моей жизни и больше никогда не возвращайся. Вытолкав Сергея и выставив его сумки, закрыла на ключ двери дала волю слезам. В свою жизнь она его больше не пустила, хотя он и приходил несколько раз, не пустила!!!

Вот и все, опять одна, а как все хорошо начиналось. И совсем я не одна, у меня детишки есть, а вот он один. Так и не прекратил выпивать и прожил не долго не дожил до преклонных лет, умер молодым. Спустя долгие годы, Будучи в преклонном возрасте, когда мысли заносили Любу в те далекие времена, вспоминала она Сергея по-доброму, как бы там не складывалась та, прошлая молодая жизнь и чем бы не окончилась, воспоминания о Сергее были теплыми, и было очень жаль, что сложилось все так, как сложилось.

Развал произошел не только в личной жизни, а и в стране. Развал союза. После развала в скорях закрыли коптильный цех. Надо срочно найти новую работу, узнала, что требуется на шахтный ствол работник котельной. Там работали две молодые женщины с поселка. Пошла узнать, поговорить что и как. Через два дня уже шла на смену вместе с поселковыми девчатами Людой и Наташей. Пешком шли минут двадцать до котельной. Коллектив шесть человек четыре кочегара и два слесаря. Принцип работы, набирай на лопату угля по больше и кидай по дальше, пока летит отдыхаешь. Закинешь в топку угля по больше, пока прогорает отдыхаешь, периодически помешаешь длинной кочергой чтобы корка с верху не образовывалась и опять сидишь пока прогорает, ну за датчиком температуры следишь, что бы не падал градус тепла.

Коллектив веселый сплоченный, как говорили мужики слесаря - спаянный и споянный коллектив. Девчата были замужними, у обоих по двое деток, девочки старшенькие, мальчики младше. У Наташи муж работал физруком в соседнем поселке, зимой и летом на работу мотался на велосипеде. Жил с ними Костика младший родной брат Юрик, странный парнишка молчун и тихоня, работал водителем КАМАЗа на щебкарьере. У Люды муж работал сварщиком на том же карьере что и Юра и звали его тоже Юра .

Людины родители жили рядом с ними, в одном доме, но в разных подъездах, приехавшие когда-то на поселок со Шпицбергена. Сидя как-то на работе в момент отдыха все девчата вязали, кто свитер, кто носки. Люда и говорит.

- Решили мы с мужем покрестить Богдана(сын) в кумовья взять Костика, - и посмотрела вопросительно на Наташу, ожидая ее одобрения.

-Думаю, он будет не против - заверила Наташа, - а кумой кого?

-А кумой Любашу - ответила Люда уставившись на против сидящую ошарашенную Любу.

Заметив ее смущение, она расстроенно спросила.

- Ты что не хочешь у нас кумой быть?

-Ой что ты Людочка, не в том дело что хочу я или нет, а дело в том, что у меня уже шесть крестником имеется, Богдан седьмым будет.

Так и покумились. И стали не только работать вместе, но и все праздники праздновать вместе. В теплую пору года ходили на природу кулеш варили, картошку в золе запекали, с мячом в разные игры с детьми играли, шестеро сорванцов летали за мячом сшибая друг друга с ног. Дружно и весело было, придумывали разные фанты с желаниями и малышню задействовали, веселились озорничали.

В один из осенних теплых дней сидели девчата на улице у входа в котельную на бревне и нежились на солнышке. Откуда не возьмись появилась тетя Женя, Людина мама, взволнованно попросила дочь бежать домой, с Юрой беда приключилась. Не став расспрашивать запыхавшуюся и крайне взволнованную мать, Люда побежала через поле по направлению к поселку, не выбирая дороги. Тетя Женя присела на пенек переводя дух, попросила воды, вытирая косынкой мокрое от пота и слез лицо.

-Тётечка Женечка рассказывай, что случилось? – взмолилась Наташа.

Та стала рассказывать.

-Юра с работы пришел крепко выпившим, зашел к нам, а вы же знаете, как дед не любит, когда Юра пьяный. Вот и за грызлись. Дед Юрку прогнал с квартиры вытолкал и дверь запер. А Юрка нашел на улице кирпич, пришел и разбил нам глазок на двери кирпичом, пошел на улицу и сел на лавочку курить. А дед уже и до того разнервничался принял свой теофедрин, задышка началась. Не послушал меня принял еще таблеток и стал как в дурмане. Я и не видела, когда он с кухни забрал, нож которым свиней резали, и пошел на улицу. Юрка увидев тестя встал с лавочки и стал материться в его адрес приближаясь к нему.

По ровнявшись с зятем дед с отрешённым видом нанес ему удар ножом в правое подреберье (дед был левшой). И теперь Юрик лежит под подъездом на улице. Скорую вызвали. До конца смены оставалось три часа, обоим уйти нельзя, вдруг из начальства кто позвонит, решили, что Наташа останется в котельной, а Люба побежит на поселок к Людмиле в группу поддержки.

Тетя Женя медленно и устало поднялась с бревна и пошла по направлению поселка. Любе пришлось два раза остановиться, чтобы перевести дух. Добежав до своего дома решила заскочить домой переодеться, не идти же в робе. Во дворе у Люды было полно народа, жители поселка стояли кучками по нескольку человек и каждые что-то обсуждали. Окинув взглядом всех собравшихся увидела Наташу с Богданом (Людины дети) пока подходила к ним, увидела у подъезда, лежащего на асфальте в луже крови Юрика его голова лежала на коленях у Люды, она тоже сидела на асфальте и держала рукой окровавленное полотенце на месте раны, сквозь ее пальцы сочилась Юрина кровь. Люба замерла на месте, ей поплохело от увиденного. Из толпы слышались возмущения

-Ну почему так долго едет скорая?

-Они его не довезут, он умрет.

- Крови много потерял, не выживет.

-Во гад сидит как ни в чем не бывало.

-Убийца!

-Убийца!

Люба стала шарить глазами и в толпе увидела дядьку Витьку (Людиного отца) сидящего на скамейке у своего подъезда со покойно каменным лицом. Холодные мурашки пробежались по коже. Подошла и присела возле Люды с Юриком, положив на плечо Люды свою руку. Она посмотрела на куму заплаканными глазами и попросила принести ей воды. Люба метнулась на второй этаж, но Людина квартира оказалась закрытой на ключ, вспомнила что детей видела на улице. Постучала в соседнюю дверь, не открыли, в другую постучала, не открыли. Сообразила, что все жильцы находятся сейчас на улице во дворе. Выбежав на улицу, подошла к первой попавшейся на глаза женщине и попросила, что бы та вынесла Людмиле воды попить. Раздались детские крики

-Едет, едет, скорая едет!!!

Прошла целая вечность, пока во двор заехала скорая помощь. Ни хрена она не скорая, полтора часа прошло с момента вызова. Юрика положили на носилки и загрузили в скорую. Медики отказали Людмиле поехать с ними, объяснив тем, что пострадавшего отправят в реанимацию, а ее туда не пропустят. Люда начала плакать и умоляла взять ее с ними. Не взяли. Скорая уехала. Народ не расходился. Люда рыдала на плече у Любы по среди двора. Подошел Андрей, молодой мужчина с соседнего дома, и предложил.

- Люда через час я смогу тебя свозить в больницу.

-А почему через час растерянно всхлипывая спросила она?

- Да потому что раньше там не чего делать он будет в операционной. Ты пойди приведи себя в порядок, а через час я за тобой заеду.

И казалось, что только после этих слов Люда вспомнила что она одета в робу, и увидела, что у нее руки испачканы Юриной кровью. Люба повела Люду под руку к ней домой, пока поднимались на второй этаж договорились, что в больницу поедем в месте.

- Мне страшно ехать одной, я боюсь, почему-то я боюсь. - Стала повторять Люда.

-Кумочка, ты переодевайся, приводи себя в порядок, - потрясла ее за плечи Люба, - а я сбегаю домой тоже переоденусь и возьму что ни будь на передачу.

-Кума ты что? - Удивилась Люда, его ведь только забрали.

-У меня мама в травматологии лежит, - поспешила пояснить Люба, - она ногу недавно сломала. Забегу к ней передачу передам и проведаю за одно, пока ты у Юрика будешь.

Зашла тетя Женя принесла успокоительные таблетки для Люды. Люба побежала домой, во дворе ее ждала бабушка Маруся. О случившемся знал уже весь поселок. Объяснив бабушке в трех словах ситуацию, сказав, что заедет к маме, а сейчас спешит, надо что-то приготовить на передачу.

-Пойдем к нам, отец завтра собирался съездить к ней с утра, и я наготовила, заберешь, да и передашь что бы отцу завтра не ехать.

Вот и чудненько, подумала Люба. Ехали в больницу на улице уже начало темнеть. Хирургия и травматология были в одном здании, но на разных этажах. Стали подниматься по большой лестнице, травматология оказалась на втором этаже.

- Кумочка я не долго, буквально пять минут, и поднимусь к тебе, я найду не переживай. - Сказала Люба, но заметила, что Люда как-то особо и не переживает.

Что за фигня? ААА вспомнила Люба. Тетя Женя таблетки приносила успокоительные, и Люда, наверное, их приняла. Вот и славненько. И пяти минут не прошло, как показалось, по больнице раздался истошный женский крик. Сердце пропустило удар, замерло дыхание, по спине пробежал холод. Люба метнулась на верхний этаж, где находилась реанимация. Скакала через две ступеньки как сайгак, куда именно бежать не знала, не знала где находиться реанимация, но бежала на женский душу раздирающий плач. Бежала и заведомо знала, что случилось не поправимое. Люба заскочила в ординаторский кабинет в тот момент, когда Людмиле делали укол в предплечье.

-А вы кто? - по интересовался пожилой доктор, глядя на запыхавшуюся Любу.

-Я ее кума, - мотнув головой в сторону затихающей Люды.

-Ну это хорошо, что вы ее кума. Тогда я вам объясню причину смерти пациента. Большая кровопотеря, задеты жизненно важные органы печень и почка. Если бы скорая приехала через пять минут, чуда все равно не произошло бы. А чем его пырнули? - по интересовался доктор.

-Ножом что поросят резали. - Ответила Люба.

Доктор отдал ей справку-заключение, по которой им в больничном морге выдадут тело. Взяв под руку беспомощную, обмякшую и отрешенную Люду, осторожно и медленно повела ее на выход. Андрей курил около машины, заметив женщин, идущих черепашьим ходом, поспешил на встречу.

-Жив?

Люба отрицательно покачала головой, не произнося ни слова, состояние было предобморочное. Всю дорогу ехали молча, Андрей часто, с тревогой посматривал в зеркало заднего вида, на двух тихо сидящих женщин.

На Людиной кухне шли приготовления к похоронам. Тетя женя порезала своих гусей и теперь женщины сидели на кухне потрошили тушки, на плите варились овощи, яйца на салаты. Ждали Юриных родственников с Ивано-Франковска, кто приедет не знали, но то что выехали, телеграмму получили. Люда очень переживала, можно даже сказать боялась, что бы никто из доброжелательных соседей не шепнул Юриным родственникам, от чего он умер. Из морга привезли Юрика. Квартира наполнилась женским плачем. Кто-то из женщин воскликнул.

- Смотрите бабочка летает, господи от куда же она взялась, мороз ведь на улице. Кто-то стал пытаться поймать бабочку, но не получалось.

-Не трогайте пусть летает, возможно это Юрина душа, сказала тетя Женя.

Приехали родственники, Юрин родной брат с женой. Брат очень сильно похож на Юрика, все кто его видел, сначала испуганно таращили глаза, а потом удивлялись какое сходство. Так как родственники в дороге были двое суток, их в первую очередь накормили, а затем уговорили лечь поспать. Люда уложила гостей на свою с Юриком кровать и прикрыла дверь, что бы посторонние звуки не мешали. На кухне кипела работа, и в прямом и в переносном смысле. На плите варился, побулькивая борщ в пятидесяти литровой эмалированной кастрюле, рядом тушилась гусятина в кастрюле поменьше на двадцать литров. На кухню зашел Николай (так звали брата) вид у него был с легка испуганный.

-Что-то случилось, ты чего такой взволнованный? -Спросила Люда.

Николай стал рассказывать. Лег он на кровать с краешка, жена от стеночки, только начал дремать, не уснул еще, ка вдруг какая-то не видимая сила выкинула его с кровати, покатился аж под трельяж. Испугался, глянул на жену, та мирно спит посапывая. Не стал больше ложиться, забоялся, вышел из комнаты. И в этот момент из коридора на кухню прилетела бабочка. Все на нее уставились, потеряв дар речи. Бабочка пролетела через кухню и приземлилась на угол карниза над окном.

-Это Юрик тебя выкинул со своего места, он спал всегда с краю. - Сказала Люда глядя на бабочку.

Николай занервничал еще больше.

- А пошли ты у нас отдохнешь мы в соседнем подъезде живем, далеко идти не придется. - Сказала тетя Женя и увела за собой, явно суеверного Николая. Все приготовления по кухне были завершены. Приехал батюшка отпевать покойника. Народу набилось полон зал, большой коридор и подъезд. Запах ладана от лампады наполнил всю квартиру, священник громогласно пел свои молитвы. По цепочке пошел шепоток.

-У Юрки лицо почернело. Священник стал отпевать и почернело лицо.

Церемония отпевания была закончена, священник вышел из квартиры, а вместе с ним и весь народ. Ждали, когда приедет катафалк. Кто-то из женщин обратил внимание что бабочка улетела из кухни. Стали искать ее по всем комнатам, не нашли. Стали думать и гадать куда делась бабочка, предположений было несколько, затоптали посетители, где-то спряталась, вылетела в подъезд. Но тети Женина версия понравилась всем, и все стали так думать. Юрика отпели и душа его улетела...

часть 4 глава 1

На третий день после похорон Люда вышла на работу. Осунулась, исхудала, лицо казалось каким-то серым. Последние три дня девчата не виделись — они-то работали, в отличие от вдовы. Наташа с Людой хоть и жили в разных подъездах, но были соседями через стенку кухни и зала. После похорон они условились: если Людмиле нужна будет помощь моральная или физическая, то она постучит в стенку. И соседи, как Чип и Дейл, как сострила Наташа, придут на помощь.

После похорон у Люды ещё несколько дней оставались родственники, а после их отъезда её вызывали в районное отделение милиции. Как оказалось, Витька, живущий в одном подъезде с Людиными родителями, накатал в заявление с требованием арестовать убийцу, оградить его от общества. И Людмиле, как жене убитого, задали вопрос, почему от неё не поступило заявления на убийцу мужа. Она ответила, что на родного отца заявление писать не поднимется рука. Что бы там ни было и какой бы исход за собой ни влекло, но они оба ей родные люди и оба дороги. Эти слова Люда ещё кому-то, по-видимому, говорила в посёлке, за что была осуждена большинством жителей, мол, как так, ведь её отец лишил отца её детей, ей что своих детей не жалко?

Бедолажка, как ей было тяжело и непросто в сложившейся ситуации. И ведь ничем не поможешь в такой сложный момент. Как оказалось, ещё одна проблема образовалась, можно даже сказать, не проблема, а чертовщина. Люда рассказала, что накануне поздним вечером к ней приходил Юрик. Они долго сидели на кухне и разговаривали, а затем он ушёл. Люба с Наташей, ошарашенные услышанным, переглянулись с тревогой в глазах. Переживали о психическом состоянии подруги, хотя до этого рассказа повода для опасений она не вызывала. Что делать? Как быть? Девчонки растерялись и не могли найти решения.

На следующий день Люда на работе была какая-то тихая и растерянно отрешённая. На вопросы кумушек отвечала невпопад. Девчата забеспокоились, начали наседать на Людмилу с расспросами, в итоге она стала рассказывать, что к ней опять приходил Юрик. Зашёл в квартиру в длинном осеннем плаще, хотя на улице заморозки, но дальше коридора не прошёл.

— Поговорили немного, он меня обнял и поцеловал очень холодными губами. И руки у него были как ледышки, он как-то нервничал и ушёл быстро.

У Любы с Наташей от услышанного волосы встали дыбом, было не по-детски страшно.

— Как думаете, может, он не стал проходить и ушёл быстро от того, что у меня в каждой комнате свечки церковные зажжены? — задумчиво спросила Люда.

Девчонки запаниковали.

— А ты тёте Жене говорила об этом? — спросила Наташа.

— Нет, не говорила, — равнодушно ответила Люда.

Решили после работы вместе с Людой сходить к тёте Жене. Заходить не стали, не хотелось с дядькой Витькой встречаться и тем более разговаривать, если пришлось бы. Пошли к Людмиле домой, а за тёть Женей Наташу послали, наказали ей, чтоб шепнула бабуле на ухо, что они её ждут.

Изложили тёть Жене Людину проблему. Она тоже была в шоке от услышанного. Немного подумав, она сказала:

— Если он ещё раз явится, ты его сразу же с порога матом посылай, крой его матами, которые только знаешь, и свечки вечером обязательно зажигай, чтобы они у тебя до рассвета горели.

Девчонкам было страшно находиться в Людиной квартире. Любе казалось, что за ней кто-то следит, какие-то невидимые глаза не выпускают её из поля зрения. Как потом оказалось, у Наташи было такое же чувство. Люба предложила куме:

— Люда, пойдем ко мне ночевать?

Та отказалась. Сказала, что ещё раз хочет увидеть мужа.

Девчатам ночью снились кошмары. Идя утром на работу Люда рассказала, что вчера было. Как и наказала мать, она зажгла в каждой комнате свечи и сидела в спальне детей, пока те не заснули. Только собралась пойти в ванную, как услышала, что входная дверь открылась, хотя она точно знала, что закрывала её на замок. Подождав какое-то время и не услышав шагов, Люда вышла в коридор и обомлела. На пороге стоял Юрик в длинном плаще (к слову сказать, при жизни такой одежды у него не было). Она, глядя в глаза мужа, стала тихим голосом посылать его куда только знала, говорить маты, которые смогла вспомнить в тот момент. Юра сделал несколько шагов вперёд, но резко остановился, будто на что-то невидимое натолкнулся. Люда заметила его замешательство.

— Уходи! Ты не мой Юра, уходи и не приходи сюда больше.

— Людочка, ну как не твой Юра? Это ж я, твои губынята бантиком, я твой Юрасик.

То были кодовые слова, которые знала только Люда. Она сделала шаг к навстречу, протянула руки, чтобы обнять его мужа. Но тут услышала, как захныкал спящий сын. Люда встрепенулась, отдёрнула от Юрика руки, громко послала его матерными словами несколько раз подряд и отступила назад. Юрик улыбнулся, как сказала Люда, какой-то бесовской ухмылкой, повернулся и вышел в открытую дверь, хотя она до того момента была прикрыта. В этот самый момент Люда заметила, что из-под длинного плаща видны копыта, как у козла или поросёнка. Подскочила к двери, замкнула её, потом поняла, что это не спасение, ведь как-то он вошёл. Побежала в зал за свечами. У порога зажгла три свечи, оставила их гореть на полу на металлическом подносе.

Всю ночь Люда не смогла сомкнуть глаз — было очень страшно, просидела в детской, прислушиваясь к каждому шороху. На улице рассвело, послышались лай собак, гул машин, закукарекали петухи. Рядом, через дорогу, был частный сектор из финских домов на два хозяина. Да и во дворе Людиного дома имелись деревянные хозпостройки, где хранили уголь с дровами и держали курей, гусей, кое-кто даже поросят. Люда прилегла рядом с сынишкой и мгновенно провалилась в тревожный сон с кошмарами.

После событий прошлой ночи Людмила панически боялась ночевать дома. Она спросила у Любы, можно ли провести у неё какое-то время. К родителям вдова не могла пойти — тяжело было находиться рядом с отцом так, что даже ощущала нехватку воздуха рядом с ним.

Днём работали, вечером Люда управлялась со своим хозяйством. Были у неё куры, гуси и поросёнок, а ещё два кота и собака — небольшой двортерьер, который жил в сарае. Вечером она с детьми шла ночевать к куме. Утром уходили вместе на работу, дети — в школу. Вдвоем ездили в райцентр, оформляли какие-то Людины справки, документы, и у обоих было ощущение слежки, как будто за ними наблюдал тот, кого они не могли видеть. Ощущение мерзопакостное. Часто оглядывались по сторонам, от беспрестанного чувства чьего-то взгляда на себе, по спине пробегал колючий холод.

Волнение народа на посёлке возрастало. Люди возмущались, почему Юрин убийца до сих пор находится на свободе, почему его до сих пор не забрали в милицию. Даже нашлись активисты, которые составили петицию с требованием арестовать дядьку Витьку, и ходили по квартирам, собирая подписи тех, кто тоже так считает. Но народ не знал, что его забирали в милицию, но ввиду астмы отправили под домашний арест до выяснения обстоятельств. Никто этого не знал, потому и бунтовали.

Наступили поминки — сорок дней после смерти Юры. С утра пораньше Люда с Любой съездили в церковь и заказали поминальный сорокоуст, поставили свечи за упокой, отстояли службу. Затем съездили на кладбище, положили на могилку конфеты, печенье и цветы и зажгли свечу. Когда возвращались домой Люба обратила внимание, что нет ощущения слежки, и сказала об этом куме. Та задумалась немного, как будто ушла мысленно в себя, и согласилась. Она тоже перестала ощущать присутствие чьих-то глаз.

Снова собрались кумушки с тётей Женей, наготовили всё, что положено в день поминок. Собрался народ из числа возмущённых поминать Юру. Обстановка была напряжённой до тех пор, пока кто-то не задал Людмиле вопрос, почему до сих пор не арестован дядька Витька. Она с завидным терпением объяснила собравшимся, как обстоят дела. Присутствующие разделились на два лагеря: одни удовлетворённо успокоились и продолжили поминки, другие не унимались, возмущаясь, что им страшно жить, зная, что убийца ходит на свободе. Люда не стала участвовать в этих дебатах, ушла в ванную и тихо там плакала. Люба заглянула к ней, но кума жестом дала понять, что её не надо сейчас трогать.

Наконец поминки закончились и в квартире был наведён порядок. Кумушки и тётя Женя сидели на кухне, отдыхали и тихо беседовали. Хлопнула входная дверь, на пороге появился дядька Витька. Как всем показалось, с ним вползло тёмно-серое облако, которое тяжестью повисло на кухне. Стало жутковато, даже было тяжело дышать.

Люба с Наташей молча поднялись со скамеек и, юркнув мимо стоящего у порога дядьки Витьки, почти выбежали из квартиры. Постояв какое-то время на улице у подъезда и обсуждая то, что произошло, разошлись по домам. Долго Люба ждала, что кума придёт к ней ночевать с детишками, но Люда не пришла. Идти и узнавать причину было слишком поздно по времени, да и очень страшно. С того самого момента Люда перестала ходить на ночёвку, на работе сказала куме, что уже не страшно оставаться ночью в квартире, да и сколько можно ночевать у кумы, надо привыкать жить дома. Чертовщина больше не беспокоила ни в каких проявлениях. Но как бы Люда ни хорохорилась и ни пыталась всем показать и доказать, что у неё все хорошо, хорошо не было. Физическое, моральное и эмоциональное состояние давало о себе знать.

Не прошло и месяца после Юриных поминок, как умер дядька Витька. Многие жильцы посёлка тихо ликовали — наконец-то настигло возмездие за злодеяние. Другие шептались, что это Юрик забрал за собой тестя. Но как бы там ни было, все вздохнули с облегчением — казалось, что даже воздух в посёлке стал чище, угнетающая, липкая, тяготящая душу мгла исчезла.

На похороны пришло минимальное количество людей, большей частью присутствовали родственники, которым хочешь не хочешь, а присутствовать надо хотя бы из-за уважения к тёте Жене. А человеком она была хорошим, не чета мужу. Жители посёлка, присутствовавшие на похоронной церемонии, конечно же, посеяли свои слухи, обсуждая Людмилу, которая плакала у гроба отца. Людям было не понять глубины её чувств и горя.

Время шло, а состояние Люды не менялось. Кто-то из родственников посоветовал ей обратиться к знахарке, адрес бабки дали. Обговорив эту тему с кумушками на работе, приняла решение съездить — хуже не будет, а вот лучше, возможно, станет. Но одной Людмиле ехать не хотелось, и она предложила Любе отправиться за компанию, мол, вдвоём веселее и спокойнее. На том и порешили и отправились в путь в ближайший выходной.