Одиночка. Том VII

Глава 1

Я смотрел на них с выступа в двадцати метрах от башни.

Системная фильтрация делала меня невидимым для муравьёв и, судя по всему, для этих людей тоже. Они не знали, что я здесь. Не знали, что за ними наблюдают. Не знали, что через несколько минут половина из них будет мертва.

А я знал.

Нет, не потому что я провидец. Потому что я уже видел это. В прошлой жизни, в старом теле, в другом Высшем Разломе. Сила монстров там, как и боссов, была неизмерима. Хотя… последнего я перерубил – и всё же оказался здесь.

Только в прошлый раз я был на другой стороне. Я был тем, кто пришёл убивать. И меня убили. Теперь я был тем, кто защищал. И это меня бесило.

Бесило не само задание: сидеть возле муравьиного инкубатора – это хоть и душно, но хотя бы понятно. Бесило то, что система снова играла людьми, как шахматными фигурами. Эти двадцать человек – системные из… да хрен знает даже, откуда они… пришли сюда, чтобы обезопасить обычных людей от тварей.

И их собственные системы явно дали задание на зачистку.

Я наблюдал за их подготовкой. Они были хорошими: профессиональными, слаженными, с чётким распределением ролей. Танки, стрелки, ДД, маги поддержки. Каждый знал своё место. Каждый делал свою работу. За первые два часа они зачистили периметр, уничтожив четыреста рабочих муравьёв и шестнадцать стражей, потеряв всего двоих.

Двое из двадцати. Десять процентов. Для Высшего Разлома это почти идеальный результат.

Но я знал, что это только начало. Потому что серые эльфы Жигано уже стояли в тени башни и ждали.

«Ты мог бы предупредить их, – раздался голос Тишины в голове. – Сойти с фильтрации, крикнуть: “Ребята, там эльфы, бегите!” Ты ведь это можешь сделать!»

– Могу, – подумал я в ответ.

– Но не хочешь?

– Нет.

– Почему?

– Потому что задание – «защитить». Не «спасти». Не «помочь». Защитить. А если я предупрежу их, и они уйдут – они могут вернуться. С другой группой. С большим числом. И тогда защита будет сложнее. Моя жизнь мне дороже, да и системные характеристики сделали из меня хладнокровного человечка. Хотя я таким был и раньше.

«То есть ты выбираешь убить часть, чтобы не убивать кучу других?»

– Именно.

«Логика мясника».

– Логика человека, который хочет остаться живым. Кокон – мой билет. Я не позволю его уничтожить. Ни из-за жалости, ни из-за морали, ни из-за чего-либо ещё.

Тишина замолчал. И в этом молчании я почувствовал понимание. Тяжёлое, неприятное понимание человека, который когда-то был таким же, как я, а потом перестал, и теперь смотрел, как я повторяю его ошибки.

Я отогнал эту мысль и продолжил наблюдать.

Они вошли в башню.

Семнадцать человек вошли в белую спиральную башню. Я видел их через полупрозрачные стены: маленькие фигурки в зелёном свете, с оружием, с уверенностью в том, что они вот-вот закончат миссию.

Трое из них отделились от группы и встали полукругом у входа. Остальные четырнадцать двинулись в сторону кокона.

И тут появился Жигано.

Я не видел, как он это сделал: серые эльфы материализовались внутри башни одновременно, как будто вылезли из стен. Трое.

Они появились между «чистильщиками» и помещением, где находился кокон.

Первым умер огромный мужик с секирой, который за два часа до этого раздавил шестнадцать стражей. Секира стопорнулась о клинок серого эльфа, а потом «моб» Жигано ударил его в грудь. Противник отлетел к стене и больше не вставал.

Охренеть… и это за секунду?

Потом погас барьер другого мужчины, явно танка. Клинок прошёл сквозь него, как через бумагу.

Ещё одна секунда… и ещё… ещё…

Я смотрел на трупы и не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни ужаса, ни удовлетворения. Только пустоту, в которой где-то далеко, на самом дне, сидело крошечное, почти незаметное чувство: тошнота.

Не от крови. От того, что я это допустил. Что я мог предотвратить – и не предотвратил. Что я стоял здесь, невидимый, и смотрел, как умирают люди, которые могли бы уйти, если бы я просто открыл рот.

«Ты говоришь, что не чувствуешь, – тихо сказал Тишина. – Но ты чувствуешь. Просто прикидываешься».

– Заткнись.

«Нет. Я буду говорить. Потому что если я замолчу – ты начнёшь оправдывать себя. А я не хочу слушать оправдания. Они скучные».

– Они пришли убить босса.

«Они пришли выполнить задание. То же, что и ты. Система заставила их. Так же, как заставила тебя».

– Разница в том, что я не нападаю первым.

«Разница в том, что ты стоишь в стороне и смотришь, как другие люди умирают. Это ещё хуже. Это трусость, замаскированная под прагматизм!»

Группа бросилась к выходу. Семь «защитников» и десять «чистильщиков», оставшихся в живых, бежали. Серые эльфы не преследовали: они вернулись к кокону и замерли, как статуи.

И, когда люди выбежали из башни, я спрыгнул с выступа.

«Что ты делаешь? – голос Тишины стал резким. – Они уже уходят!»

– Я знаю.

«Тогда зачем?!»

– Задание – защитить. Не спрятаться и надеяться, что они уйдут. Защитить. А значит – убедиться, что они не вернутся.

Я активировал «Стремительность» и рванул вперёд. Мир замедлился: муравьи, бегущие по своим маршрутам, стали неподвижными. Зеленоватый свет превратился в замороженное море, а фигуры бегущих людей – в статуи, которые я мог рассматривать бесконечно долго.

Я выбрал первых четырёх. «Чистильщики». Они бежали первыми, впереди группы, и были ближе всего ко мне.

Первый – невысокий мужик с короткой стрижкой и двумя магическими пистолетами – даже не увидел меня. Мой кинжал вошёл ему в шею сбоку, перерезая артерию.

Второй попытался развернуться, но был слишком медлительным. Я прошёл мимо него, и кинжал рассёк его горло. Он успел открыть рот, но не успел закричать.

Третий и четвёртый бежали рядом. Два шага – и оба упали: один с кинжалом в затылке, второй с кинжалом в почке. Я не выбирал точки ударов по какому-то мастер-плану, просто бил туда, куда было ближе.

Четыре секунды. Четверо мёртвых.

Я выключил «Стремительность», отойдя чуть в сторону. Мир вернулся в нормальную скорость, и я услышал крики. Остальные десять человек – семь «защитников» и три «чистильщика» – остановились и обернулись. Они увидели меня: человека с двумя окровавленными кинжалами, стоящего над четырьмя телами.

Я видел их лица. Удивление. Непонимание. Потом ужас. Но не было узнавания.

Они понимали, что я без проблем разберусь с остальными.

Один из «защитников», молодой парень с бледным лицом, сделал шаг назад. Две секунды назад он бежал к выходу, а теперь стоял как вкопанный и смотрел на меня так, будто я был не человеком, а проявлением чего-то, что лучше не называть вслух.

Остальные тоже замерли. Десять человек, вооружённых, тренированных, каждый из которых провёл в разломах больше часов, чем большинство людей проводит в метро за год, стояли и смотрели на парня с окровавленными кинжалами, который только что убил четверых их товарищей за четыре секунды.

И тут из группы вышел Валлек.

Я узнал его сразу, по походке. Спокойной, размеренной, без лишних движений. По тому, как он держал руку у рукояти клинка: не сжимая, но и не отпуская. По тому, как его глаза скользнули по телам четверых убитых, по моему лицу, по кинжалам в моих руках и ни на чём не задержались.

Профессионал. Настоящий, а не те, что кричат «за родину» и падают первыми.

Он отпустил остальных и закрыл собой Игнатия Сергеевича. Затем крикнул:

– Господин, бегите…

И… направился в мою сторону. Медленно, с видом человека, который знает, что умрёт, но решил сделать это с достоинством.

«Стремительность» включилась автоматически. Мир замедлился. Первым ударом я отбил «защиту» эстонца, а вторым…

Кинжал вошёл между четвёртым и пятым позвонком, с левой стороны, под углом. Лезвие перерезало спинной мозг, и Валлек, не успев даже вздрогнуть, начал падать.

Я поймал его за плечо, развернул и опустил на землю. Бесшумно. Аккуратно. Как будто не убивал, а укладывал спать.

Мир вернулся в нормальную скорость.

Валлек был мёртв. По его белой рубашке расползалось тёмное пятно. Его лицо, которое минуту назад было спокойным, теперь было просто расслабленным, пустым, с открытыми глазами, смотрящими в зеленоватый потолок.

Я выдернул кинжал. Вытер о его плащ. Убрал в инвентарь. Движения были автоматическими, как будто я делал это не в последний раз. И именно эта автоматичность пугала больше всего.

«Пятый, – голос Тишины в голове был странным. Не злым, не язвительным, не насмешливым, а каким-то… мягким. – Пятый труп… ни стыда, ни совести!»

– Он был врагом, – подумал я. – В данный момент.

«Нет. Он не был врагом. Он был человеком, который выполнял свой контракт. Так же, как Аранис выполняет твой».

– Заткнись.

«Нет. Я не замолчу. Ты только что перешёл черту. Не тактическую – человеческую. До этого ты убивал, чтобы защитить босса. Это было логично, хотя и отвратительно. Сейчас ты убил человека, который уходил. Который не представлял угрозы в данный момент. Это не логика – это страх. И разница между ними – пропасть».

Я не ответил. Потому что он был прав, и я это знал. Но признать – значит согласиться с тем, что я становлюсь тем, кем не хотел быть. А я не был готов.

Остальные девять человек стояли как вкопанные. Молодой парень с бледным лицом тихо стонал, закрыв глаза. Кто-то крестился. Кто-то молился. И тут я услышал:

– Отпусти нас! Пожалуйста!

«Смотри на них, – сказал он, и в его голосе было что-то новое, чего я раньше не слышал: восторг. Живой, непритворный восторг. – Смотри, как они трясутся. Как их глаза расширились. Как их руки дрожат так, что оружие звенит. Они видели смерть. Не абстрактную, не в виде системного уведомления, а настоящую. Кровь, кости, остановившееся дыхание. И они знают – знают, что это сделал человек. Не моб. Не босс. Не система. Человек. Такой же, как они. Понимаешь, что с тобой сделают, когда ты вернёшься?»

У меня по спине пробежал холод.

– Ты ненормальный, – подумал я.

«Я мёртвый. Или был мёртвым. Теперь я голос в голове человека, который убивает людей, чтобы защитить кокон с тварью. Знаешь, что самое интересное? Я не возмущаюсь. Я не осуждаю. Я… наслаждаюсь. Пятеро за десять секунд. Без усилий. Без эмоций. Просто потому что ты можешь. Это… удовлетворяет».

– Ты ненормальный, – подумал я.

«Возможно. Но, по крайней мере, я честен с собой. А ты? Ты всё ещё говоришь себе, что делаешь это ради выживания. Ради задания. Ради босса. Но правда в том, что тебе нравится. Тебе нравится убивать. Тебе нравится власть. Тебе нравится смотреть, как другие люди трясутся от страха перед тобой. И ты это знаешь. Просто не хочешь признавать».

Я закрыл глаза и открыл, других охотников уже не было.

***

Я вернулся к башне молча. Не потому что был погружён в философские размышления о природе зла и ценности человеческой жизни – нет, к чёрту философию, она тут как зонтик в урагане. Молча, потому что если я открою рот, то либо начну ругаться, либо скажу что-то такое, после чего Аранис посмотрит на меня как на говно.

Белобрысый ушастый хрен сидел у основания башни, прислонившись спиной к полупрозрачному камню. Ира лежала рядом, по-прежнему без сознания, но дыхание было ровнее, чем раньше. Жигано стоял в трёх шагах, глядя в никуда, как иконка на полке у бабушки.

Аранис поднял на меня глаза, когда я подошёл. Скользнул взглядом по моему лицу, по рукам.

– Проблема решена, – сказал я, опускаясь рядом.

– Какая проблема? – он даже не пошевелился.

– Люди. Их было около двадцати. Теперь значительно меньше. И они ушли.

– Ушли, – повторил он.

– Да. Ушли. С криками, в соплях, кто куда мог.

– А остальные?

Пауза. Короткая, но достаточно длинная, чтобы Тишина успел вставить своё:

«Вот тут, носитель, начинается самое интересное. Ложь или правда? Правда звучит плохо. Ложь он почувствует. Тупик. Красивый, элегантный тупик».

– Остальные решили, что им не по пути, – сказал я.

Аранис медленно кивнул, потом повернул голову к Жигано.

– Проверь периметр.

Жигано кивнул тем же механическим движением, что и всегда, и растворился в тенях у входа. Через четыре минуты он вернулся.

– Чисто. Ни людей, ни аномалий. Муравьи вернулись к стандартным маршрутам. Вход в разлом свободен, но присутствия сторонних не зафиксировано.

– Хорошо, – я кивнул. – Докладывай каждые тридцать минут, если ты понимаешь, сколько это.

Жигано кивнул и ушёл. Аранис переводил взгляд с меня на башню и обратно.

– Ты убил их, – констатировал он.

– Некоторых.

– Сколько?

– Пять.

– Пятерых человек, – Аранис произнёс это медленно, выговаривая каждое слово. – Пять человек, которые пришли в разлом выполнять задание, как и ты. Пять человек, которые пытались уйти.

«Вот, – прошептал Тишина с удовольствием. – А он говорит, что я бесполезный. Я бы сформулировал точнее, но суть та же».

– Они не просто «уходили», – я попытался оправдаться, но голос прозвучал плоско даже для моих ушей. – Они могли вернуться. С подкреплением. Это была превентивная мера.

– Превентивная мера, – Аранис повторил это слово так, будто оно было личным оскорблением. – Ты только что использовал военный термин для оправдания убийства лиц, которые убегали.

– Они – системные. Охотники. S-ранги. А у меня задание.

– И что? Системные не люди? Охотники не дышат? S-ранг делает человека неубиваемым или бессмертным?

Я закрыл рот. Потому что отвечать было нечего. Всё, что я мог сказать, звучало бы как оправдание, а оправдания в разговоре с Аранисом работали примерно так же, как зонтик от метеорита.

Эльф помолчал ещё немного, потом посмотрел на Иру.

– Ты знаешь, что ты становишься похож на неё? – спросил он тихо.

– На кого? На Иру?

– На ту Иру, которая была до. Ту, которая убивала, потому что «паразит» так велел. Ту, которая считала людей ресурсом, а жизни – расходным материалом. Ты становишься тем, кого ты сам убил.

«Бинго, – протянул Тишина. – Твой эльф не бьёт наугад. Он бьёт туда, где больнее всего. И это, между прочим, хороший признак. Значит, он ещё не сдался. Ещё не решил, что ты безнадёжный».

Я не ответил Аранису. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Слова застряли где-то в горле, как кость, и никак не проходили. Я сидел, прислонившись к холодному камню башни, и смотрел на кокон внутри, который пульсировал зелёным светом в такт своему непонятному сердцебиению.

Следующие часы, проведенные в Высшем Разломе, были скучными.

Жигано докладывал каждые тридцать минут: чисто, чисто, чисто, муравьи двигаются по маршрутам, никаких аномалий, вход свободен, присутствия нет. После третьего доклада я начал подозревать, что он говорит одно и то же, потому что ему лень формулировать по-разному. Но проверять было некому: Аранис отказался покидать пост у Иры, а я не собирался отходить от башни дальше, чем на двадцать метров.

Тишина, к моему удивлению, почти не комментировал. Он выдавал редкие язвительные замечания: про муравьёв – «грузовики с усиками», про башню – «свеча для мёртвого праздника», про Араниса – «IKEA-воин в режиме ожидания», – но в целом держался тихо. Как будто что-то переваривал. Или кого-то.

К исходу шестого часа атмосфера начала меняться.

Мох на стенах башни, который светился ровным зеленоватым оттенком, начал мерцать. Не хаотично, а ритмично, в такт пульсации кокона. Словно мох и кокон были подключены к одному источнику питания, и этот источник начал барахлить.

Аранис заметил первым. Он встал, положив руку на клинок, и посмотрел на башню.

– Оно просыпается, – сказал он.

– Или умирает, – добавил я.

– Тебе лишь бы нахамить?

«Ты прав, – вмешался Тишина. – В моё время был один случай: инкубатор S-ранга в десятом разломе, в мире… ай, и не важно. В общем, группа готовилась к вхождению в комнату босса. Нервничали, распределяли роли, пили зелья. А когда пришли – бабах! И кокон лопнул, а из него вытекло что-то, похожее на сопли больного бога. В общем, разлом закрылся, никто не получил никакой награды!»

– Тишина рассказывает истории из своего опыта, – сказал я вслух.

– Тишина? – Аранис моргнул. – Твой внутренний паразит?

– Да. Он говорит, что видел похожий кокон, и из него вышли сопли.

Аранис посмотрел на меня долго. Потом сказал:

– Передай ему, что его воспоминания – не утешение.

«Передай своему эльфу, что я не утешаю. Я констатирую. Утешение – это для тех, кому нужна ложь. Я предлагаю правду. Правда некомфортна, но зато не врёт».

– Он говорит, что не утешает, а констатирует, – перевёл я.

– Он раздражает, – констатировал Аранис.

Тишина, вместо того чтобы обидеться, захихикал. Впервые за всё время, что он жил в моей голове, он захихикал, как школьник, которому сказали, что он хорошо рисует кривыми линиями.

«Он мне нравится, – прошептал он. – Для надменного эльфийского придурка – он ничего».

К исходу седьмого часа кокон начал светиться.

Ярко-белым, как сварочная дуга, как вспышка молнии, как что-то, что не должно существовать в подземелье, где единственный источник света – светящийся мох. Свет шёл изнутри, из самой сердцевины кокона, и он был таким ярким, что смотреть на него было больно.

Я поднял руку, закрывая глаза, и даже сквозь пальцы и веки чувствовал, как этот белый свет проникает, давит, заполняет всё.

Муравьи реагировали. Впервые за всё время они отклонились от маршрутов: рабочие остановились, стражи у башни, те, что появились на замену убитым, повернули головы к кокону, их огромные чёрные глаза отражали белый свет, как зеркала. Даже мох на стенах перестал мерцать и начал гореть ровным интенсивным свечением, как будто кто-то добавил яркости.

– Это не сопли, – констатировал Аранис.

– Нет, – согласился я. – Не сопли.

«Нет, – подтвердил Тишина, и в его голосе не было ни иронии, ни насмешки. Только внимание. Внимание и что-то ещё, что я не мог определить. – Это… не то, что я ожидал».

– Что ты ожидал?

«Не знаю. Что-то… меньшее. Этот свет – он неправильный. Он не из этого мира. Не из любого мира, который я знаю. Он… из ниоткуда. Из места между мирами. Из места, где нет ни пространства, ни времени, ни чего-либо вообще».

Белый свет усилился. Стены башни, полупрозрачные камни, мох – всё стало белым, слепящим, непроницаемым. Я не видел кокона, не видел стен, не видел Араниса рядом. Только белый свет, заполняющий всё, как молоко в стакане.

А потом появился странный звук.

Он пришёл не извне – он родился внутри моего черепа, внутри костей, внутри каждого атома моего тела. Один удар. Два. Три. Каждый удар был одинаковым по силе, но каждый казался громче предыдущего, как будто звук накапливался, наслаивался, становился плотнее.

Я закрыл уши руками. Не помогло. Звук был не в ушах, а в моей башке.

Аранис встал рядом. Я видел его силуэт в белом свете – тёмный, чёткий, с рукой на клинке. Его лицо было напряжённым, но не испуганным. Он не боялся. Он готовился.

Четвёртый удар. Пятый. Шестой.

Свет начал вибрировать. Не мерцать – именно вибрировать, как натянутая струна. Воздух вокруг дрожал, и я чувствовал, как эта вибрация передаётся моему телу: дрожали кости, дрожали зубы, дрожали внутренности.

Седьмой удар.

Система выдала уведомление, но я не смог его прочитать… белый свет залил всё, включая интерфейс.

Восьмой удар.

Тишина закричал. Впервые за всё время он испугался, и его страх прошёл через меня, как электрический разряд, обжигая сознание.

Девятый удар.

Я упал на колени, ибо тело перестало меня слушаться. Ноги подогнулись, руки обмякли, голова склонилась вперёд.

Десятый удар.

Всё погасло.

И в этой пустоте я услышал голос, и он не принадлежал Тишине. Глубокий, древний, без пола, без возраста, без эмоции.

«Готово».

Одно слово. Три слога. И после него тишина. Та самая, абсолютная, из которой пришёл голос.

А потом меня выбросило.

Я ощутил удар, как будто упал на спину с метровой высоты, и моё тело отреагировало: я судорожно вдохнул, закашлялся, открыл глаза.

Зрение пришло в норму, как и всё окружение. Стены башни стояли на месте. Пол был под ногами. Потолок – над головой. Как будто ничего не произошло.

Я сидел на полу башни, привалившись к стене, и смотрел на кокон.

Кокон исчез.

На том месте, где он висел ещё минуту назад, была пустота. Рядом со мной был Аранис, который медленно поднимался.

– Что… – начал он, и его голос был хриплым, – что это было?

– Не знаю, – честно ответил я.

«Не знаю, – повторил Тишина. – Я не знаю. Я видел рождение боссов. Я видел смерть боссов. Я видел вещи, которые ломают разум. Но это… это было другое. Это было… как будто что-то появилось. Как будто оно уже существовало, но его не было, а потом оно стало».

– Великолепное объяснение, – подумал я.

«Пошло к чертям собачьим, – ответил он. – Я пытаюсь объяснить то, что не объясняется!»

Жигано материализовался у входа. Его лицо было таким же пустым, как всегда, но даже в этой пустоте я заметил что-то… Смещение. Как будто его «пустышка» чуть-чуть наполнилась. Не эмоциями, не мыслями – чем-то другим. Чем-то, чему не было названия.

– Периметр чист, – доложил он. – Муравьи исчезли. Аномалий не зафиксировано. Вход в разлом…

Он замолчал. Впервые за всё время – замолчал, не договорив.

– Вход в разлом что? – спросил я.

– Тоже исчез, – сказал Жигано.

Пауза.

– Что значит «исчез»?

– Его нет. Ни входа, ни разлома, ни связи с внешним миром. Я проверил все четыре туннеля. Тупики. Стены. Как будто разлома никогда не было.

Я посмотрел на Араниса. Аранис посмотрел на меня. В его светлых глазах было что-то новое: не холодная оценка, не презрение, не усталость. Что-то, чего я не видел раньше. И мне потребовалось три секунды, чтобы понять: это был вопрос. Аранис, который всегда знал всё, который всегда имел план, который всегда был на шаг впереди, – задавал вопрос. Молча, глазами, но задавал.

– Что за херня творится? – я озвучил его немой вопрос.

«Хорошая формулировка, – прошептал Тишина. – Точная, лаконичная, передаёт суть. Используй её в качестве эпитафии».

Система в ту же секунду выдала уведомление. Я схватился за него, как утопающий за спасательный круг:

ЗАДАНИЕ ВЫПОЛНЕНО!

«Защита Босса Высшего Ранга» – статус: УСПЕШНО.

Объект инкубации покинул зону наблюдения.

Причина: завершение цикла (детали отсутствуют).

Награда: «Полное переобновление».

Описание награды: все ваши характеристики, навыки, контракты и состояния будут полностью переобновлены. Конкретные изменения невозможно предсказать. Процесс необратим. Применяется немедленно.

Я перечитал сообщение. Потом ещё раз. Потом ещё.

Полное переобновление. Все характеристики. Все навыки. Все контракты. Необратимо. Немедленно.

– Аранис, – сказал я, и мой голос был таким спокойным, что мне самому стало страшно. – Система только что сказала, что собирается переобновить меня. Полностью. Все навыки, контракты, характеристики. Немедленно и необратимо.

Эльф моргнул.

– И что это значит?

– Это значит, что я не знаю, что это значит. И мне это не нравится.

«Не нравится – это слабо сказано, – Тишина впервые за долгое время не иронизировал. – Это значит, что система собирается переписать тебя с нуля. Как книгу, которая не понравилась автору. Старые главы – в корзину, новые – с чистого листа. И ты не знаешь, каким будет новый сюжет».

– Тишина, – подумал я. – Я переобновлюсь. Ты останешься?

Пауза. Длинная, неприятная.

«Не знаю. Я – часть твоего сознания. Если сознание переобновится… я могу остаться. Могу исчезнуть. Могу превратиться во что-то другое. Третий вариант – самый вероятный».

– Отлично, – подумал я. – То есть я могу потерять всё: навыки, контракты, Араниса, Жигано, тебя. И взамен получить… неизвестно что.

«Да. Именно так. Система – это рулетка, в которой нет зелёного сектора. Только красное и чёрное. И оба плохие».

– Если я переобновлюсь, – сказал я вслух, – контракт с Аранисом может разорваться.

Аранис не пошевелился.

– Контракт с Жигано – тоже.

Жигано не пошевелился.

– Я могу потерять всё, что мне дала система за всё это время. И получить взамен что-то, о чём не знаю ничего.

– Ты уже потерял многое, – сказал Аранис тихо. – Человечность, например.

«Он опять попал в точку, – протянул Тишина. – Этот эльф – ходячий снайпер по душам».

– Спасибо за поддержку, – я посмотрел на Араниса. – Ты как-то… сухо это говоришь.

– Потому что я устал от драмы. Ты делаешь одно, говоришь другое, думаешь третье. Я давно перестал пытаться понять, что у тебя в голове. Но если система говорит «необратимо», значит, необратимо. Ты не можешь это отменить?

Я посмотрел на уведомление. Внизу, мелким шрифтом:

«Отказ невозможен. Процесс запущен. Обратный отсчёт: 10… 9…»

– Блин.

– Что?

– Обратный отсчёт. Десять секунд.

«Восемь», – поправил Тишина.

– Восемь, – сказал я вслух.

Аранис сделал шаг ко мне. Впервые за всё время он сделал шаг не назад, не в сторону, а ко мне. Его рука поднялась и легла мне на плечо.

– Если ты забудешь, – сказал он, и его голос был таким тихим, что я едва слышал его, – если переобновление сотрёт память – помни одно. Ты был худшим господином, которому я имел несчастье служить. Но ты был живым. И это… это было не так плохо.

«Семь».

– Спасибо, – я усмехнулся. – Это лучшее, что я слышал за последнее время.

– Это лучшее, что я мог сказать, не солгав.

«Шесть».

Я посмотрел на Жигано. Пустой сосуд, пустые глазницы, пустое лицо. Но в этот момент он сделал то, чего никогда не делал: кивнул. Не механически, не автоматически – кивнул, как живой. Как человек, который прощается.

«Пять».

– Тишина, – подумал я.

– Да?

– Спасибо. За правду. Даже когда она была неприятной.

Пауза. Потом тихо, почти нежно:

«Четыре. Не благодари. Я делал это не для тебя. Я делал это для себя. Потому что жить в голове лжеца – скучно».

«Три».

Я закрыл глаза.

«Два».

Глубокий вдох.

«Один».

Глава 2

Игнатий Сергеевич. Охотник: ???

Третье декабря. Санкт-Петербург. Здание на Васильевском острове, которое в официальных документах значилось как «Западный филиал Федерального центра геологоразведки», а в тех документах, которые не существовали, – как «Объект: Ковчег-2».

Игнатий Сергеевич сидел в конце длинного стола и смотрел на свои руки: сухие костяшки, покрытые старыми шрамами, ногти коротко остриженные. Руки системного охотника класса: Белая Сова. Смерть в обличие старика. И за пятьдесят лет службы он приобрёл полезный навык: не показывать страха. Но не сегодня.

Сегодня, внутри всё дрожало.

Семь дней прошло с события Ладога-1. Семь дней он не спал больше трёх часов подряд. Семь дней он просыпался в холодном поту, потому что во сне видел лицо Валлека – спокойное, расслабленное, с открытыми глазами, смотрящими в зелёный потолок. Семь дней он слышал голос Дархана: «Моей дочери нужна операция». Семь дней он думал о том, что Дархановой дочери нужно помочь...

А ещё он думал о том человеке.

Тёмные волосы, два кинжала, лицо… как будто бы размытое, непонятное. Человек, который убил пятерых за десять секунд. Не моб. Не аномалия. Не босс.

Человек!

И ладно бы только одно непонятное лицо…

Дело было в другом: Игнатий видел тысячи людей в разломах за свою карьеру. Он видел героев и трусов, профессионалов и любителей, психов и хладнокровных маньяков. Все они были системными охотниками выше сотого уровня, а иногда и по силе не уступали самому Игнатию.

Но он никогда не видел такого, как их противник…

Тот человек двигался не быстрее, не сильнее – он двигался правильнее. Как будто знал, где будет каждый из них за секунду до того, как они сами это понимали. Как будто читал сценарий, написанный кем-то другим.

И этот человек защищал кокон.

Зачем? Зачем обычный человек, если он вообще был обычным, защищал инкубатор в Высшем Разломе? От кого? От них? От охотников, которые пришли зачистить аномалию и спасти десятки тысячь жизней?

Вопросы не давали покоя. Ответов не было.

Дверь в зал открылась, и вошёл Цуканов.

Виктор Павлович Цуканов – председатель Совета Дворян Северо-Западного округа, человек, который формально не существовал, но фактически контролировал всё, что происходило к северу от Москвы и восточнее Финляндии. Шестьдесят три года, густые седые волосы, аккуратно подстриженная борода. Выглядел как профессор историк в универе, который только что вышел из-за кафедры, а не как человек, в чьей власти находились жизни всего региона.

За ним вошли ещё шестеро. Трое мужчин, две женщины и один молодой парень, который выглядел так, будто его достали из под юбки мамы и натянули на него костюм за десять минут до встречи. Игнатий знал их по именам и должностям, которые тоже нигде не существовали.

Ковригин – заместитель Цуканова, сухой жилистый мужчина с лицом, которое казалось вырезанным из дубовой доски. Формально – «советник по региональной политике». Фактически – правая рука Цуканова, человек, который принимал решения, которые Цуканов не хотел принимать лично. S-ранг. Шестисотый уровень. Слабее Игнатия Сергеевича.

Ермолаева – глава аналитического отдела, полная женщина средних лет с очками в тонкой оправе. Именно она и её группа рассчитали дату открытия Ладоги-1. Именно она сказала: «Двадцать восьмое ноября, ночь, плюс-минус четыре часа». И оказалась права.

Двоих других он знал хуже. Один – высокий худой мужчина с азиатскими чертами лица, который представился просто «Ли». Вторая – женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, серые глаза, без единого украшения. Она назвалась «миссис Ховард». Ни фамилий, ни должностей, ни даже стран, из которых они прибыли. Просто «Ли» и «миссис Ховард».

Представители комитета. Игнатий не знал, как называется комитет на самом деле. Ни он, ни кто-либо из дворян. Комитет был чем-то большим, чем Совет, чем любая национальная структура, чем любая правительственная организация. Комитет существовал над всем этим, как атмосферное давление: невидимый, но определяющий всё.

Цуканов занял место во главе стола. Ковригин сел справа от него. Ермолаева – слева. Ли и миссис Ховард сели напротив друг друга, в трёх метрах от конца стола, где сидел Игнатий. Молодой парень встал за спиной Цуканова – помощник, стенографист или просто декорация, Игнатий не знал и не спрашивал.

– Присаживайтесь, – Цуканов кивнул на стулья, которые уже были заняты. – Нет, вы и так сидите. Значит, начнём.

Он сложил руки на столе, и Игнатий заметил, что пальцы у него чуть дрожат. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но Игнатий заметил, потому что умел замечать такие вещи.

– Третье декабря, – продолжил Цуканов. – Шесть дней после инцидента на Ладоге-1. За эти шесть дней я прослушал сорок три доклада, прочитал двести четырнадцать страниц аналитических записок и поговорил с одиннадцатью людьми, которые были в том разломе. Одиннадцать из двадцати. Потери – почти половина состава ударной группы. Девять человек.

Он сделал паузу.

– Девять семей получили извещения. Девять могил на разных кладбищах в четырёх странах. Девять историй, которые заканчиваются словом «погиб при исполнении». Я не собираюсь произносить речей о героизме и жертвах, потому что мы здесь не для того, чтобы хоронить мёртвых, а для того, чтобы понять, почему они умерли. И сделать так, чтобы следующие не умерли по той же причине.

Игнатий сжал руки под столом. Он знал, что придёт его очередь. Он знал, что придётся рассказывать. Но он не знал, сможет ли.

– Ермолаева, – Цуканов повернулся к женщине с очками. – Краткая справка по Ладоге-1. Только факты.

Ермолаева кивнула и открыл папку, которая лежала перед ней.

– Высший Разлом «Ладога-1» открылся двадцать восьмого ноября в два часа семнадцать минут по местному времени. Точка открытия – дно озера Ладога, координаты 61.7167° с.ш., 30.4333° в.д., глубина двенадцать метров. Радиус первичного поражения – четыреста семьдесят метров. Вода в зоне поражения испарилась за четыре секунды, обнажив донные отложения. Аномальная активность зафиксирована в радиусе пятнадцати километров от эпицентра.

Она перевернула страницу.

– Ударная группа из двадцати человек вошла в разлом в восемь ноль-ноль утра двадцать девятого ноября. Состав: четырнадцать способных ранга S, пять способных ранга A, один способный ранга… – она подняла глаза на Игнатия, – ранга, который не поддаётся стандартной классификации.

– Белая Сова, – спокойно сказал Игнатий.

– Первые два часа – зачистка периметра. Уничтожено четыреста двенадцать мобов классификации «рабочий», шестнадцать мобов классификации «страж». Потери – два человека. Десять процентов. Результат – путь к центральному объекту открыт.

Она снова перевернула страницу. Игнатий заметил, что её пальцы тоже дрожат, но она это скрывала лучше, чем Цуканов.

– На третьем часу группа вошла в центральный объект – башню из полупрозрачного материала, приблизительно двадцать метров высоты. Внутри башни обнаружен инкубационный кокон диаметром три метра. Кокон находился в стадии активной пульсации. Группа подготовилась к уничтожению кокона, но перед началом операции…

Ермолаева замолчала. На три секунды. Потом взяла себя в руки и продолжила:

– Перед началом операции внутри башни появились неизвестные существа. Три единицы. Классификация – не определена. Внешний вид – гуманоидные, приблизительно два метра роста, серая полупрозрачная телесная структура, длинные заострённые уши, вероятно – эльфоподобная морфология. Существа проявили агрессию немедленно. За шесть секунд уничтожено три человека. Ещё один погиб при отступлении от башни. Итого – четыре потери от неизвестных существ.

– Это ещё не всё, – сказал Цуканов.

– Нет, – Ермолаева кивнула. – При отступлении из зоны башни группа подверглась нападению второй волны. Один человек. Гуманоид. Мужчина, приблизительно двадцать пять – тридцать лет, тёмные волосы, два кинжала. Двигался с скоростью, превышающей возможности любого известного нам способного ранга S. За десять секунд уничтожено пять человек. Шестой – Валлек Арнольдович Крейц, телохранитель Игнатия Сергеевича – погиб, прикрывая отход командира.

Игнатий закрыл глаза. На секунду. Не больше.

– После нападения оставшиеся десять человек покинули разлом. Выход осуществлён через основной туннель без препятствий. Неизвестные существа не преследовали. В десять сорок три утра двадцать девятого ноября разлом «Ладога-1» закрылся.

Она закрыла папку.

– Это факты. Всё остальное – гипотезы.

Цуканов обвёл взглядом стол. Все молчали. Даже Ли и миссис Ховард, которые до этого сидели с выражением лёгкой скуки на лицах, теперь смотрели на Ермолаеву с вниманием.

– Гипотезы, – повторил Цуканов. – Давайте их послушаем. Ермолаева, ваша.

– Инкубационный кокон содержал существо неустановленной классификации. Вероятно – высшего ранга, учитывая масштаб аномальной активности в зоне разлома. Существа, появившиеся внутри башни, выполняли функцию охраны кокона. Человек с кинжалами, предположительно, выполнял ту же функцию, но действовал вне башни, в зоне периметра. Причина его невидимости для группы до момента нападения не ясна. Возможные варианты: навык маскировки, какой-нибудь бафф от восприятия, или же, аномалия самого разлома.

– Бафф от восприятия, – повторил Цуканов. – Это навык ассасина?

– Да. Навык редкий, но не уникальный. У нас есть трое способных с подобными возможностями в Северо-Западном округе.

– Но ни один из них не убивает пятерых за десять секунд, – сказал Ковригин.

– Нет, – согласилась Ермолаева. – Ни один не убивает.

Цуканов повернулся к Игнатию. Взгляд старика был тяжёлым, но не обвиняющим. Игнатий видел в нём что-то другое: усталость. Глубокую, старческую усталость человека, который слишком долго носил на себе слишком большую отвественность.

– Игнатий Сергеевич. Вы единственный, кто видел этого человека близко. Расскажите.

Игнатий вздохнул. Потом ещё раз. Потом начал.

– Я видел его четыре секунды. Может, пять. Он появился слева, из-за выступа у восточного туннеля. Первое, что я заметил – скорость. Не «быстрый», а «невозможный». Я видел способных ранга S, которые двигались быстро. Дархан, который погиб в башне, в режиме максимальной нагрузки мог нанести семь ударов за три секунды. Этот человек совершил пять убийств за четыре секунды. Каждый его удар – точечный. Горло, почка, затылок, шея, спина.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Второе – он знал. Не предполагал, не угадывал – знал. Он знал, куда пойдут первые четверо. Знал, что Валлек даст нам время для отхода. Знал, что я не побегу, а остановлюсь. Он действовал так, будто читал наши мысли. Либо у него есть навык предвидения, либо он видел сценарий заранее. Я не знаю, что это за навык, я никогда о таком не слышал.

-- Что-то ещё?

– Третье – его лицо. Когда он убивал, на его лице не было ничего. Ни злости, ни удовольствия, ни отвращения. Ничего. И самое важное, я вроде и видел его лицо, но в памяти оно осталось пятном.

-- Что было, когда вы вроде как, видели его лицо? – нахмурившись, спросила Ермолаяева.

-- Как будто он не убивал людей, а выполнял рутинную задачу. Вынул мусор, починил кран, убил пятерых – всё одно и то же. И это… – Игнатий замялся, подбирая слово, – это было страшнее всего. Не скорость, не сила, не навыки. Отсутствие. Как будто убивал не человек, а машина в человеческом теле.

Тишина в зале стала плотной. Игнатий слышал, как тикают часы на стене. Тик. Тик. Тик.

– Четвёртое, – продолжил он. – После того, как он убил Валлека… он опустил его на землю. Аккуратно. Бережно. Как будто не убивал, а укладывал спать. И потом вытер кинжал о плащ Валлека и убрал его. Это не действие убийцы. Это действие… – он опять замялся, – человека, который уважает того, кого убил. И это противоречит всему остальному.

– То есть, – медленно сказал Цуканов, – вы говорите, что этот человек – профессионал высочайшего уровня, с неизвестными навыками, с возможностью предвидения действий противника, с абсолютным эмоциональным контролем, и при этом – не безразличный к тем, кого убивает?

– Да. Именно так.

– Это делает его ещё опаснее, – сказал Ковригин.

– Нет, – возразил Игнатий. – Это делает его понятнее. Безразличный враг – непредсказуем. У него нет правил, нет границ, нет логики. Враг, который уважает противника, – предсказуем. У него есть правила. А у того, у кого есть правила, есть слабости.

Миссис Ховард, которая до этого молчала, подала голос. Её голос был низким, с лёгким американским акцентом, который она, видимо, не старалась скрыть.

– Вы хотите сказать, что этот человек проник вместе с вами в Высший Разлом, и остался незамеченным?

Игнатий повернулся к ней.

– Я хочу сказать, что действия этого человека нужно понять, – ответил он. – И сейчас мы не понимаем даже базовых вещей. Кто он? Откуда? Почему защищал кокон? На кого работает? Почему он… вообще появился там?! Да и человек ли…

– Хорошие вопросы, – миссис Ховард кивнула. – Ответы?

– Ответов пока нет, – согласился Игнатий.

Ли, который тоже молчал до этого момента, наклонился вперёд. Его лицо было неподвижным, как маска, но голос – тихим и ровным, почти бархатным.

– У меня есть один вопрос, – сказал он по-русски без акцента. – Игнатий Сергеевич, вы сказали, что существа в башне были серыми, полупрозрачными, с длинными ушами. Эльфоподобная морфология, как сказала госпожа Ермолаева. Верно?

– Верно.

– А человек с кинжалами – он был таким же?

– Нет. Он был обычным. Человеческая кожа, нормальные глаза, нормальные пропорции. Единственное, что выделялось – кинжалы и скорость.

Ли кивнул и откинулся на спинку стула. Его вопрос был задан и забыт, но Игнатий видел, что китаец получил тот ответ, который ожидал. И этот ответ его что-то устроил. Или наоборот – не устроил. Игнатий не мог определить.

– Ладно, – Цуканов постучал пальцами по столу. – С человеком с кинжалами понятно – или непонятно, но хотя бы обсуждается. Теперь о другом. Ермолаева, ударная волна.

Ермолаева открыла новую папку. Игнатий заметил, что у неё три папки, и все толстые. То, что они обсуждали до этого, было только вступлением.

– При закрытии разлома «Ладога-1» была зафиксирована аномальная энергетическая волна. Мощность волны превысила все известные нам показатели для событий этого типа. Для сравнения: при закрытии Высшего Разлома «Тунгуска-3» в две тысячи девятнадцатом году мощность выброса составила приблизительно четырнадцать тысяч условных единиц. При закрытии «Ладоги-1» – сто двадцать семь тысяч.

Она нажала кнопку на пульте, и на стене за Цукановым развернулась карта Северо-Запада России. Карта была покрыта цветными кругами разного радиуса.

– Ударная волна распространялась со скоростью, примерно втрое превышающей скорость звука. Зона первичного поражения – радиус пятьдесят километров от эпицентра. В этой зоне зафиксированы полная депрессия растительности, аномальные температурные аномалии – от плюс сорока до минус пятнадцати в пределах одного квадратного километра, и временные пространственные искажения. Одиннадцать человек в зоне первичного поражения сообщили о «пропусках» во времени: от нескольких секунд до семи минут.

Она нажала кнопку ещё раз. Карта увеличилась, показав Санкт-Петербург.

– Зона вторичного поражения – радиус двести пятьдесят километров. Здесь эффекты были слабее, но заметнее для населения. Массовые отключения электроэнергии. Сбои в работе мобильной связи. Аномальное поведение животных – собаки, кошки, птицы проявляли беспокойство в течение двенадцати часов после волны. Так же в Петербурге зафиксировано четырнадцать случаев «аффективных вспышек» – люди без видимой причины впадали в состояние неконтролируемой агрессии или паники. Все случаи были кратковременными, без жертв.

– Пока без жертв, – поправил Ковригин.

– Пока, – согласилась Ермолаева.

– Зона третьего поражения, – она нажала кнопку в третий раз, и карта расширилась ещё больше, покрыв всю европейскую часть России, Финляндию, Прибалтику, – радиус приблизительно восемьсот километров. Здесь эффекты были минимальными: единичные сбои в электронике, лёгкие пространственные искажения, которые зафиксировали только наши приборы. Обычные люди ничего не заметили.

Она закрыла папку.

– Но главное не это. Главное – последствия.

Цуканов посмотрел на неё.

– Какие последствия?

– Они уже начались, – Ермолаева сняла очки и потерла переносицу. – Тридцатого ноября, через двое суток после закрытия «Ладоги-1», мы зафиксировали первое изменение. Разлом S-ранга «Псков-4», стабильный, подконтрольный, существующий уже третий год, начал вести себя аномально. Он перестал принимать.

– Что значит «перестал принимать»? – спросил молодой парень за спиной Цуканова. Все обернулись к нему, и он покраснел, но не отступил.

– Это значит, – Ермолаева смотрела на него терпеливо, как учитель на ученика, который задал глупый, но правильный вопрос, – что обычно разлом работает как дверь. Он открывается, наши люди входят, зачищают, собирают ресурсы, выходят. Но «Псков-4» перестал впускать. Наши группы пытались войти – их отбрасывало. Как будто дверь открывалась только, с одной стороны. С внутренней.

Тишина в зале стала ещё плотнее. Игнатий почувствовал, как у него холодеет спина.

– Первого декабря, – продолжила Ермолаева, – то же самое произошло с «Новгород-2», «Выборг-7» и «Карельск-1». Все подконтрольные разломы в Северо-Западном округе перестали принимать. Все S-ранговые разломы, а их больше пятидесяти.

– Это только Северо-Запад? – спросила миссис Ховард.

– Нет. По нашим каналам связи мы получили подтверждение от Центрального округа – там три разлома из пяти перестали принимать. Урал – два из четырёх. Сибирь – один из шести. Но у нас самая высокая концентрация, и у нас изменения начались раньше. Я связываю это с близостью к «Ладоге-1».

Она надела очки обратно.

– Второго декабря мы поняли, почему разломы перестали принимать.

Она нажала кнопку. На экране появилось видео. Качественное, с ночного видения, снятое, судя по всему, с дрона. На видео был виден разлом – тёмное пятно на фоне заснеженного поля. И из этого пятна шли твари.

Искажённые формы, лишённые симметрии, с лишними конечностями, без глаз, без лиц, с ртами, полными зубов, которые не были предназначены для жевания. Мобы. Существа, которые обитали внутри разломов и которых способные зачищали при каждом входе.

Но они выходили наружу.

Видео длилось сорок секунд. За сорок секунд из разлома вышло одиннадцать существ разного размера – от мелких, размером с собаку, до крупных, с грузовик. Они шли не хаотично, а направленно, как будто знали, куда идти. К деревне на горизонте.

– «Псков-4», – сказал Ермолаева. – Второго декабря, четыре часа утра. Из разлома вышла группа мобов и направилась к ближайшему населённому пункту. Сельское поселение, триста сорок человек. К моменту прибытия нашей группы – через сорок семь минут после сигнала тревоги – двадцать три человека были мертвы. Ещё шестнадцать – ранены. Двое детей.

Она выключила видео.

– Твари были уничтожены. Разлом «Псков-4» был заблокирован временной конструкцией, но мы не знаем, надолго ли её хватит. Потому что третьего декабря – сегодня утром – то же самое произошло в «Новгороде-2». И в «Выборге-7». И в «Карельске-1». Одновременно. Четыре разлома, четыре волны мобов, четыре населённых пункта. И не одного босса.

Она закрыла третью папку.

– Разломы изменились. И не только S-ранговые. В общем, больше они не впускают. Они выпускают. Как Белые Разломы. Как в две тысячи восемнадцатом, когда Белые Разломы выбросили тварей в центре шести городов по всему миру за одни сутки. Только тогда это были единичные события, а теперь – системные. Все подконтрольные территории, все подконтрольные разломы – и всё идёт наружу.

Игнатий сидел неподвижно. Его руки по-прежнему не дрожали, но внутри всё сжалось, как будто кто-то сжал кулак вокруг его сердца.

Белые Разломы. Он помнил две тысячи восемнадцатый год. Помнил панику, помнил хаос, помнил танки на улицах Петербурга, помнил трупы, которые везли на грузовиках, потому что скорая не справлялась. Белые Разломы были катастрофой, которая чуть не привела к публичному раскрытию всего, что скрывалось за фасадом «геологоразведки». Их остановили ценой огромных усилий и ещё больших потерь.

А теперь это происходило снова. Но не с Белыми, а с подконтрольными. С теми разломами, которые они содержали, охраняли, использовали. Разломы, которые были их инструментом и добычей, превратились в оружие против них.

– Вопрос, – сказал Ковригин, и его голос был таким сухим, что казался хрустящим. – Почему?

– Не знаю, – ответила Ермолаева.

– Гипотезы?

– Две. Первая – ударная волна от «Ладоги-1» повредила структуру разломов. Не закрыла, не уничтожила, а изменила. Как будто кто-то переключил тумблер с «вход» на «выход». Вторая – это не следствие, а цель. Кто-то или что-то использовало закрытие «Ладоги-1» как триггер для изменения поведения всех разломов в регионе. В первом случае это авария. Во втором – атака.

– Какая из гипотез более вероятна?

– Вторая.

– Почему?

– Потому что при аварии изменения были бы хаотичными. Одни разломы бы изменились, другие – нет. Одни выпускали бы тварей, другие – нет. А здесь всё одновременно. Все разломы. Все ранги! Все в одном режиме.

Цуканов поднял руку, прося тишины. Потом повернулся к Ли и миссис Ховард.

– Гости, – сказал он. – Я понимаю, что вы приехали к нам не просто так. Говорите.

Миссис Ховард и Ли переглянулись. Короткий взгляд, почти незаметный, но Игнатий поймал его. В этом взгляде было что-то похожее на переговоры: кто идёт первым, что говорит, как формулирует.

Миссис Ховард выиграла.

– Мы знаем, – сказала она. – Не всё, но достаточно, чтобы подтвердить вторую гипотезу. Это не авария. Это целенаправленное изменение. И оно не ограничивается Северо-Западным округом.

Она достала из портфеля планшет. На экране планшета была карта – не российская, мировая. И на ней горели красные точки. Десятки. Может, сотни.

– За последние семь дней мы зафиксировали аналогичные изменения в двадцати семи странах. США – двенадцать разломов изменено. Китай – девять. Бразилия – четыре. Германия – три. Франция, Великобритания, Япония, Австралия, ЮАР – по одному-два. Всего – шестьдесят три разлома S-ранга. Все перестали принимать. Все начали выпускать. Все – одновременно, в период с первого по третье декабря.

Она положила планшет на стол. Все наклонились, чтобы посмотреть. Игнатий видел красные точки, разбросанные по карте, как сыпь на теле больного, и чувствовал, как внутри нарастает что-то, чему не было названия. Не страх, не паника, не ярость. Что-то более холодное. Осознание масштаба.

– Шестьдесят три, – повторил Цуканов.

– Шестьдесят три, – подтвердила миссис Ховард. – И это только те, которые мы контролируем. Есть разломы, которые не контролирует никто. Белые. Серые. Дикие. Мы не знаем, что происходит с ними. Но если тенденция сохраняется…

– Если тенденция сохраняется, – закончил Ли, – то в ближайшие две недели количество активных «выходных» разломов достигнет нескольких сотен. А через месяц – тысяч. Твари будут выходить не точечно, а повсеместно. В городах, в деревнях, в любых местах, где есть разломы. И тогда…

Он не закончил. Да и не нужно было.

Игнатий подумал о том, что это значит. Десятки тысяч разломов, выпускающих тварей. Не единичные инциденты, которые можно скрыть от населения, а массовое вторжение. Как в фильмах про зомби, только без зомби – с тем, что было хуже. Существа, которые не умирали от обычных пуль, которые не боялись огня, которые резали сталь как бумагу. И против которых обычные люди были абсолютно бессильны.

Способные были, но… учитывая уровень угрозы – их было мало. Даже если мобилизовать всех охотников, даже если бросить их на каждый разлом, они не справятся. Потому что разломы были везде, а охотники – нет.

– Нужны люди, – сказал Игнатий. – Обычные люди. Армия. Полиция. МЧС. Все, кто может держать оружие. Нужно рассказать.

Миссис Ховард повернулась к нему с выражением, которое было похоже на снисходительную улыбку, но не было ей.

– Рассказать? – переспросила она. – Рассказать кому? Обычным людям? Что вы им скажете, Игнатий Сергеевич? «Извините, но разломы, от которых вас защищали охотники, теперь выпускают монстров? И мы не можем это остановить, потому что у нас нет людей?

– Я скажу то, что нужно, – ответил Игнатий. – Люди умные. Они поймут.

– Люди умные, – миссис Ховард качнула головой. – Но люди пугливые. Вы знаете, что произойдёт, если мы публично объявим о подобном изменении? Паника. Массовая, неконтролируемая паника. Мародёрство. Насилие. Коллапс инфраструктуры. Люди побегут из городов, заблокируют дороги, перебьются друг с другом за ресурсы. И тогда тварям даже не придётся воевать – люди сделают всё сами.

– А если не сказать? – спросил Игнатий. – Если продолжим прятать? Твари будут выходить из разломов в центрах городов, в спальных районах, в школах. И что тогда? Будем объяснять родителям, что их дети погибли из-за «техногенной аномалии»? Будем хоронить тысячи и делать вид, что ничего не происходит?

– Мы найдём способ, – сказала миссис Ховард, и в её голосе появилась сталь. – Мы всегда находили.

– Вы всегда находили, когда проблема была локальной, – возразил Игнатий. – Белые Разломы – локально. Единичные выбросы – локально. Даже «Ладога-1» – локально. А теперь… Это глобально! И глобальные проблемы не решаются втихую.

Миссис Ховард открыла рот, чтобы ответить, но её опередил Ли.

– Игнатий Сергеевич прав, – сказал он. – Не во всём, но в главном. Масштаб слишком велик для стандартных протоколов сокрытия. Мы не сможем скрыть тысячи жертв. Мы не сможем объяснить исчезновение целых деревень. Рано или поздно – и рано, скорее, чем поздно – информация просочится. И тогда будет хуже, чем если мы скажем сами.

Миссис Ховард посмотрела на него. В её взгляде было что-то похожее на раздражение, но она сдержалась.

– Комитет не готов к публичному раскрытию, – сказала она.

– Комитет не готов ко многим вещам, к которым приходится быть готовым, – ответил Ли. – Это не причина.

– Достаточно, – Цуканов поднял руку. – Вы оба говорите о вещах, которые находятся вне моей компетенции. Решение о раскрытии принимает не Совет Дворян и не я лично. Это решение уровня комитетов, правительств, международных соглашений. Моя задача – обеспечить безопасность на подконтрольной территории. И для этого мне нужны конкретные ответы на конкретные вопросы.

Он обвёл взглядом стол.

– Первый вопрос: что было в коконе на «Ладоге-1»?

Тишина.

– Мы не знаем, – сказала Ермолаева.

– Гипотезы?

– Существо высшего ранга. Неизвестной классификации. Возможно – новое, ранее не встречавшееся. Уровень угрозы – не поддаётся оценке.

– Второй вопрос: кто был человек с кинжалами?

– Неизвестен, – сказал Игнатий.

– Третий вопрос: связаны ли кокон и человек?

– Скорее всего, да, – сказал Игнатий. – Он защищал кокон. Убивал тех, кто пытался его уничтожить. Это прямое указание на связь.

– Четвёртый вопрос: связано ли закрытие «Ладоги-1» с последующими изменениями разломов?

– Связано наверняка, – сказала Ермолаева. – Хронология, пространственная корреляция, масштаб ударной волны – всё указывает на причинно-следственную связь. Закрытие разлома было не концом процесса, а началом нового.

– Пятый вопрос, – Цуканов говорил медленно, и Игнатий видел, как напрягаются мышцы на его скулах. – Можно ли это остановить?

Долгая пауза. Ермолаева молчала. Ковригин молчал. Миссис Ховард молчала. Ли молчал. Игнатий молчал.

– Мы не знаем, – сказала наконец Ермолаева. – Мы не знаем, что это такое. Не знаем, кто это делает. Не знаем, как это работает. Не знаем, можно ли обратить. У нас нет данных. У нас нет гипотез. У нас есть только факты, и факты говорят, что мы в заднице.

Цуканов кивнул. Медленно, тяжело, как человек, который получил подтверждение тому, что и так знал.

– Хорошо. Тогда…что мы будем делать?!

– Усиление охраны разломов, – сказал Ковригин. – Все подконтрольные разломы переводятся на режим максимальной безопасности. Каждая точка – не менее одной группы способных в постоянном дежурстве. При появлении мобов – немедленное уничтожение.

– Людей не хватит, – сказал Игнатий. – Ладно дворяне, со своими разломами, но людей из «ОГО» просто не хватит! Кто будет эвакуировать обычных? Кто будет прикрывать населённые пункты?

– Мы запросим подкрепление из других округов, – сказал Ковригин.

– Другие округа в такой же ситуации, – возразил Игнатий. – Ермолаева сказала – Центральный, Урал, Сибирь. Все потеряли часть разломов. Все нуждаются в людях. Никто не даст. И это же ещё не всё! Возможно и в других точках страны будет тоже самое!

– Тогда – мобилизация резерва, – сказал Ковригин. – Способные рангов A и B, C, D, которые не входят в регулярные группы, переводятся в активный резерв.

– Резерв – это мальчишки и девчонки, которые прошли инициацию способности год-два назад, – сказал Игнатий. – Пустить их против мобов, которые выходят из разломов – это не мобилизация, это убийство.

– А что вы предлагаете? – Ковригин чуть повысил голос. – Сидеть и ждать, пока твари дойдут до Петербурга?

– Я предлагаю использовать то, что у нас есть, а не то, что мы хотим иметь, – ответил Игнатий. – Способных мало – значит, не распыляем их по разломам, а концентрируем на самых опасных направлениях. Разломы, которые находятся далеко от населённых пунктов, – блокируем временными конструкциями и не тратим людей. Разломы рядом с городами – приоритет один. Разломы рядом с военными объектами – приоритет два. Всё остальное – потом.

– А если временные конструкции не сработают? – спросила Ермолаева.

– Тогда – эвакуация. План «Ковчег», – Игнатий посмотрел на Цуканова. – Вы же не зря назвали этот объект «Ковчег-2»?

Цуканов не ответил. Но его молчание было ответом.

– План «Ковчег» – это крайняя мера, – сказал Ковригин.

– Крайняя мера – это когда мы ждали, пока всё станет совсем плохо, и теперь приходится делать то, что должно было быть сделано раньше, – возразил Игнатий. – Я не предлагаю запускать «Ковчег» сейчас. Я предлагаю подготовить его. Распределить роли, определить точки сбора, подготовить транспорт. Чтобы, когда – не если, а когда – придёт время, мы не судорожно искали решения, а действовали по плану.

Молодой парень за спиной Цуканова поднял руку. Все обернулись к нему. Он покраснел, но сказал:

– Можно я задам вопрос?

– Задавай, – Цуканов кивнул.

– Вы всё говорите о разломах, о тварях, о способных. Но… обычные люди? Что с ними? Они же не знают. Они идут на работу, водят детей в школу, живут обычной жизнью. А из порталов-разломах, выходят монстры. Что мы им скажем? Когда? Кому?

Тишина. Долгая, тяжёлая тишина, в которой был слышен гул отопления в стенах старого здания.

– Это хороший вопрос, – сказал Цуканов. – И ответ на него зависит от того, что произойдёт в ближайшие дни. Если мы сможем локализовать ситуацию – мы ничего не скажем. Если нет…

Он не закончил. Не нужно было.

Миссис Ховард встала.

– Я передам ваши рекомендации комитету, – сказала она. – Но я должна предупредить: комитет рассматривает ситуацию как угрозу максимального уровня. Решения будут приниматься быстро и, возможно, не те, которые вам понравятся. Готовьтесь.

Она открыла дверь и вышла. Ли прошёл следом, и дверь закрылась за ними без звука.

Игнатий сидел неподвижно и смотрел на закрытую дверь.

– Игнатий Сергеевич, – голос Цуканова вернул его к реальности. – Ваше предложение по концентрации сил – принимается. Подготовьте план распределения к утру. Ермолаева – данные по каждому разлому: расстояние до населённых пунктов, предполагаемый тип мобов, время реакции. Ковригин – свяжитесь с другими округами, узнайте их статус. Даже если они не дадут людей, мы должны знать, что происходит.

Он встал. Совещание было окончено.

Игнатий тоже встал и направился к выходу. Его ноги шли автоматически, а голова продолжала работать. План распределения. Расстояния. Время реакции. Типы мобов. Технические детали, которые заполняли сознание, как песок, и не давали думать о главном.

О главном. О Валлеке. О Дархане. О человеке с кинжалами, который опустил Валлека на землю, как спящего ребёнка. О коконе, из которого что-то вышло. О том, что это «что-то» теперь где-то. Живое. Сильное. Неизвестное.

Игнатий вышел из здания на улицу. Декабрьский Петербург встретил его холодом и мокрым снегом. Небо было низким, серым, тяжёлым, как крышка гроба. Люди шли мимо – обычные люди, с сумками, с телефонами, с детьми. Они не знали. Они шли на работу, водили детей в школу, жили обычной жизнью. И из разломов, которые они не видели, но слышали, уже выходили твари.

Он достал телефон и набрал номер.

– Алло, – ответил сонный голос. – Крейц.

– Это Игнатий. Мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь.

– Какую?

– Найди мне всё о человеке, который использует два кинжала и навык маскировки. Проверь все базы S-ранговых по миру. Не важно, сколько это займёт. Просто найди.

Пауза на том конце провода.

– Ты про того, кто убил Валлека?

– Да. Я хочу знать, кто он.

– Понял, – голос Крейца стал бодрым, профессиональным. – Сколько времени?

– Вчера.

– А?! Даже так… ладно.

Игнатий убрал телефон в карман и пошёл к машине. Снег падал ему на плечи и таял, оставляя тёмные пятна на куртке.

Глава 3

Я открыл глаза.

Потолок. Зелёный светящийся мох. Сталактиты. Тонкие нити, похожие на паутину. Всё то же самое. Всё на месте. Как будто ничего не произошло.

Я сидел на полу башни, привалившись к холодному камню. Тело не болело, голова не гудела, внутри не было ни дрожи, ни тошноты, ни того ощущения, как будто тебя перевернули и вытряхнули, как старый ковёр. Ничего. Абсолютно ничего.

— Ну? — раздался голос сверху.

Я поднял голову. Аранис стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел так, как смотрят на ребёнка, который только что сказал, что видел летающего слона.

— Ну что? — переспросил я.

— Ну что — «ну». Ты закрыл глаза, посчитал до одного, а потом сидел с открытым ртом тридцать секунд. Я ожидал, что произойдёт что-то… ну, хоть что-то. Молния. Вспышка. Землетрясение. Ты превратишься в орка или кусок… в общем, что угодно. А ты просто… сидел.

— Я сидел?

— Ты сидел.

Чёрт…, а переобнуления? Что это тогда такое?!

Аранис медленно моргнул. Потом ещё раз. Потом повернул голову к Жигано.

— Серый мусор.

— Я Жигано, ты, надменная белая морда, — спокойно парировал темный эльф. Или серый…

— Ты что-нибудь почувствовал?

— Нет.

— Ты вообще способен что-то чувствовать? — сощурившись, уточнил Аранис.

— Теоретически.

«Светлый» перевёл взгляд обратно на меня. В его глазах было то, чего я не видел за всё время нашего знакомства: не презрение, не усталость, не холодную оценку, а… сомнение. Аранис сомневался. Аранис, который всегда знал всё, который всегда имел план, который даже в самом херовом положении сохранял лицо стойкого воина… сомневался!

И это было настолько непривычно, что я чуть не рассмеялся.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Допустим, переобновление не произошло. Допустим, система ошиблась, передумала, зависла, или что там бывает с системами, когда они не работают как надо. Но тогда объясни мне одну вещь.

— Какую? — не понял я.

— Зачем ты меня пугал?

«Он совсем дурной? — пронеслось в моей голове. — Вот делать мне нефиг, чем эльфом пугать. Да и чем его испугаешь? Куском дерьма на плече?»

— Я тебя не пугал.

— Ты сказал: «Обратный отсчёт. Восемь. Семь. Шесть». Ты сказал: «Я могу потерять всё». Ты сказал: «Процесс необратим». Ты сказал это так, будто верил. Верил каждому слову. У тебя были другие глаза, господин. Не те, что сейчас. Другие.

Пауза.

— Ты сошёл с ума, — констатировал Аранис. — Тишина наконец-то добил твою психику. Я знал, что это произойдёт, просто не думал, что так быстро. Сколько ему понадобилось времени на это?! На самом деле… скажешь мне? Только честно!

— Я не сошёл с ума!

— Ты считал вслух до одного с видом человека, который прощается с жизнью, — усмехнулся ушастый.

— Это была… реакция на стресс.

— Стресс? — Аранис улыбался. Это было настолько нехарактерно, что я внутренне разозлился. — Стресс — это когда ты забыл потушить костёр. Стресс — это когда ты опоздал на ярмарку. То, что ты делал, — это не стресс. Это театральное представление. И неудачное.

«Тишина, — подумал я. — Скажи ему, что я не сошёл с ума».

В ответ, хех… тишина.

«Тишина!»

Ни звука. Ни шороха. Ни язвительного комментария, ни злого замечания, ни философской тирады. Пустота. Абсолютная, чистая, бездонная пустота, где секунду назад был голос, который не замолкал ни на минуту с момента нашего знакомства.

«Тишина?» — я подумал ещё раз, уже громче, как будто мысленный голос можно было сделать громче, если достаточно сильно захотеть.

Ничего.

— ТИШИНА! — я уже заорал вслух.

Ничего. Ни отклика, ни эха, ни даже тени присутствия. Как будто его никогда не было. Как будто я всё это время разговаривал сам с собой, а Тишина была просто галлюцинацией, побочным эффектом системы, случайным глюком, который мне почудился.

И тут меня начало трясти.

Не от холода. Не от страха. От чего-то более глубокого, более первобытного. Тишина — реальная, настоящая, не персонифицированная — была неправильной. С момента, когда этот голос появился в моей голове, он не замолкал ни на секунду. Он был постоянным, как сердцебиение. И вот теперь — ничего.

Это значило одно из двух. Либо он исчез при переобновлении, либо…

— Господин? — голос Араниса вернул меня. — Ты снова отвалился. Зрачки расширились, лицо побледнело. Что случилось?

— Тишина… — я сглотнул. — Тишины нет.

— Тишины нет? — Аранис переглянулся с Жигано. — Это хорошо или плохо?

— Я не про тишину вокруг. Я про Тишину. Голос. Сущность. Паразит. Тот, кто жил у меня в голове. Его нет.

Аранис замер. Его лицо, только что выражавшее лёгкое раздражение, стало серьёзным.

— Что значит «нет»?

— Значит «нет». Пусто. Ни звука. Как будто его вырезали.

Пауза. Длинная, тяжёлая. Аранис смотрел на меня, и я видел, по его лицу, что у него я башке явно закрутились шестерёнки. Он оценивал мой ответ, анализировал его и искал объяснения. Жигано стоял рядом и смотрел в никуда, как и всегда, но даже его пустое лицо, казалось, стало чуть менее пустым.

— Допустим, — медленно сказал Аранис. — Допустим, он действительно исчез. Как ты это проверяешь?

— Я зову его. Мысленно. Он отвечал всегда. Даже когда я не хотел, чтобы он отвечал. Особенно когда я не хотел.

— И сейчас?

— Ничего. Пустота.

Аранис помолчал. Потом сказал:

— Может, это хорошо. Он тебя достал. Ты сам говорил, что он невыносим.

— Я говорил много чего. Это не значит, что я этого хотел.

— Нет? — Аранис поднял бровь. — Ты недавно сказал: «Если бы я мог выключить этого ублюдка хотя бы на час, я бы отдал всё». Ну?

— Это была фигура речи!

— Фигура речи, — эльф кивнул с видом человека, который слышит очень удобную отговорку. — Конечно. Фигура речи. Как всё остальное, что ты говоришь. «Я не сошёл с ума» — фигура речи. «Я не убивал тех, кто убегал» — фигура речи. «Я не становлюсь похожим на Иру» — фигура речи. У тебя весь язык из фигур речи, господин. Ты бы поэтом стал, если б не система.

Я открыл рот, чтобы ответить, но понял, что не могу. Потому что он, сволочь, опять попал в точку. Не полностью, не на все сто, но достаточно, чтобы я почувствовал себя идиотом.

Вместо ответа я открыл системный интерфейс.

И замер.

Система была… другой.

Это было первое, что я заметил. Не конкретные изменения — не цифры, не навыки, не текст, а само ощущение. Раньше интерфейс был… холодным. Функциональным. Как терминал в банке или меню в старой игре — всё на своих местах, всё работает, но нет ни капли души. Теперь же…

Золото.

Всё было золотым. Буквы, рамки, вкладки, даже фон за текстом — не белый, не серый, а мягкий, тёплый золотистый, как утренний свет сквозь шторы. Это было красиво. Непривычно красиво. Как будто система переехала из подвала в пентхаус.

— Господин? — Аранис подал голос. — Ты снова завис.

— Система изменилась, — сказал я.

— Изменилась? Как?

Я не ответил, потому что уже читал. Первое, что бросилось в глаза — характеристики:

Имя: Александр Громов Класс: Тень (изменено)

Сила: 100

Ловкость: 100

Выносливость: 100

Интеллект: 100

Восприятие: 100

Уровень: 100 Нераспределенные очки характеристик: 100

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом закрыл глаза, открыл, перечитал третий раз.

Сто. Везде сто.

Сила — сто. Ловкость — сто. Выносливость — сто. Интеллект — сто. Восприятие — сто. Уровень — сто. Даже нераспределённые очки — 100.

До этого у меня была какая-то кривая, несимметричная статистика: сила зашкаливала, выносливость была посредственной, интеллект — так себе. Я строил себя под конкретный стиль боя: быстро влетел, быстро ударил, быстро убежал. Теперь же…

Теперь я был идеальным. Во всём. Одновременно. По всем параметрам.

Это было либо очень хорошо, либо очень плохо. С опытом, который у меня был с системой, однозначно очень плохо. Система не делала подарков. Если она что-то давала — она что-то брала. Закон сохранения хреновости.

— Что там? — нетерпеливо спросил Аранис.

— Я стал куда круче.

Аранис моргнул. Потом моргнул ещё раз. Это был максимум эмоций, на который он был способен, но для него это было эквивалентом истеричной паники.

— Сто, — повторил он. — Что всё по сто?!

— Даже уровень. У тебя была другая система?! Ты не имел характеристики там… навыки?

— У меня был голос бога, а не твоя система… я понимаю, о чём ты, и давным-давно уже провел схожести. Просто мы по разному его называем. У меня было виденье бога, и чем оно выше, тем я сильнее. У тебя… какое виденье бога?

— Не бога, а уровень. В общем, было шестьдесят с хреном. Я не помню точно. Но не сто. Сто — это… это… Это хрен знает, что.

Аранис не обратил внимания. Он был слишком занят тем, чтобы моргать.

— Класс изменился, — продолжил я, листая дальше. — «Тень». Раньше было что-то другое… И приписка — «изменено». Как будто кто-то взял мой старый класс, порвал его на куски и собрал заново из других кусков.

— Тень, — повторил Аранис. — Звучит подходяще. Ты и так ползаешь по теням, как таракан.

— Спасибо за образное сравнение.

— Всегда пожалуйста.

Я перешёл к вкладке навыков и почувствовал, как у меня начинает дёргаться глаз.

Навыки были… не те. Не те, к которым я привык. Не те, которые я прокачивал, не те, на которые я опирался в каждом бою. Они были переупакованы, переименованы, переструктурированы. Как будто кто-то разобрал мой арсенал на винтики и собрал заново, причём не по инструкции, а по собственному вкусу.

Первое: «Стремительность». Была — осталась. Но теперь она была… максимальной. Не уровня пять, не уровня десять, не уровня «хрен знает какой» — просто максимальной. Без цифры. Без шкалы прогресса. Просто — макс. Как будто система сказала: «Да, ты умеешь быстро бегать, мы это учли, больше не надо, иди отсюда».

Второе: «Усиление». Та же история. Была — осталась. Максимальная. Без уровня. Без описания. Просто — макс.

Третье: «Призыв Чогота» не изменилось. Слава богу.

Четвёртое: «Призыв Араниса». Отдельный навык.

Пятое: «Призыв Жигано». Отдельный навык.

То есть система не просто переупаковала мои навыки — она их разделила. Каждый призванный, не считая Чогота, стал отдельной кнопкой, отдельной функцией, отдельным инструментом.

Удобно? Может быть.

Шестое: «Воскрешение». Было — осталось. Но…

Я посмотрел на описание и почувствовал, как у меня холодеет кончик носа. Не от страха — от непонимания.

Воскрешение (без уровня) Эффект: вы можете воскресить любого босса, если ядро босса находится в вашем инвентаре. Воскрешённый босс сохраняет свои базовые характеристики, но становится привязанным к вам. Привязка необратима.

Никакого уровня. Никаких ограничений по количеству. Никаких условий, кроме наличия ядра. «Любого босса». Не «босса рангом не выше вашего». Не «босса, которого вы убили лично». Любого. Которого. Босса.

Это было… я даже не знал, как это назвать. Не навык — оружие. Не оружие — стратегия. Не стратегия — возможность. Возможность собирать боссов, как покемонов, воскрешать их и привязывать к себе. Построить армию из существ, которые по отдельности могли зачистить город.

Если бы у меня были ядра…

А у меня их не было. Проверил. Инвентарь пуст, если не считать двух кинжалов, пары зелий и какого-то мусора.

Седьмое — и вот тут система реально меня удивила — новый навык. Не переупакованный, не переименованный, а именно новый. Такого раньше не было.

«Тень». Эффект: вы создаёте боевые иллюзии собственной копии. Количество иллюзий ограничено согласно вашему уровню. Каждые десять уровней — 1 иллюзия. Каждая иллюзия обладает 5% от вашего запаса жизненных сил и 5% от вашей силы атаки. Иллюзии не способны использовать навыки. Иллюзии существуют до уничтожения. Время создания — 0.3 секунды.

Пять процентов. Это мало. Очень мало. Но…

Их уже можно было сделать аж десять штук.

Да, каждая будет хилой, как бумажный самолётик, но десять бумажных самолётиков, летящих в твою сторону одновременно, — это проблема. Даже для босса. Даже для босса высшего ранга.

А время создания — ноль три секунды. Это быстрее, чем моргнуть. Я мог создать иллюзию, пока противник обдумывает удар. Две — пока он замахивается. Десять — пока он летит ко мне.

Комбинируя со «Стремительностью», я мог засыпать противника иллюзиями, как из пулемёта. Да, они будут умирать мгновенно. Но они будут отвлекать, заполнять пространство, закрывать обзор. Это был не навык атаки — навык контроля. Массового, тотального, безостановочного контроля.

Или оружие измора. Если я смогу создать достаточно много иллюзий и заставить противника тратить ресурсы на их уничтожение…

Ладно. Потом. Разберусь потом. Сейчас — дальше.

Восьмое: пассивный навык. Тот самый, который был связан с Тишиной. Раньше он назывался «Голос Тишины» и был чисто пассивным: Тишина комментировал мои действия, давал советы, матерился и в общем делал то, что делал. Теперь…

«Тишина» (пассивный/активный) Пассивный эффект: ???

Активный эффект: ???

Условие активации: ???

Три вопросительных знака. Три. Во всех трёх полях. Ни описания пассивки, ни описания активки, ни условий. Просто вопросительные знаки и больше ничего.

Навык был. Он существовал. Он висел в списке, занимал место, имел название. Но что он делал — неизвестно. Как активировать — неизвестно. Пассивно ли он работал прямо сейчас — неизвестно.

Это было как получить в подарок коробку без надписи, которую нельзя открыть. Или можно, но ты не знаешь, как.

И вот тут я понял кое-что ещё. Что-то, что я не заметил сразу, потому что был занят чтением характеристик и навыков. Что-то, чего не было.

«Разлом Путешественника».

Навыка не было.

Был. Раньше. Тот самый, который позволял мне качаться в собственном разломе…

Тот самый, благодаря которому я вообще поднимал уровни и получал класс. Тот самый, который был моим главным, самым ценным, самым незаменимым инструментом.

Его не было.

Я пролистал список навыков ещё раз. От начала до конца. Медленно, внимательно, буква за буквой. «Стремительность» — есть. «Усиление» — есть. Призывы — есть. «Воскрешение» — есть. «Тень» — есть. «Тишина» — есть. И всё.

«Разлома Путешественника» не было.

— Нет, — сказал я вслух.

— Нет? — Аранис насторожился.

— Навыка «Разлом Путешественника» нет. Система его удалила. Переобновление… оно не просто изменило мои статы. Оно переписало всё. Включая те вещи, которые я считал неотъемлемыми.

— Какого навыка? — Жигано подал голос впервые за несколько минут.

— Того, который позволял мне качаться в собственном разломе…

— Плевать, — недовольно заявил Аранис. — Что делать дальше? Как выбираться отсюда?!

Я посмотрел на туннели, которые Жигано назвал тупиками. Стены. Камень. Ничего. Ни входа, ни выхода, ни связи с внешним миром. Мы были заперты в подземной пещере без единого пути наружу.

Отлично. Просто прекрасно. Система дала мне сто уровней, идеальные характеристики, навык создания иллюзий и возможность воскрешать боссов — но при закрыла меня в этой жопе мира.

— Ну что ж, — сказал я, и мой голос был удивительно спокойным для человека, который только что узнал, что заперт в подземной пустоте без выхода. — Переобновление произошло. Просто не так, как я ожидал.

— Это ты называешь «не так, как ожидал»? — Аранис указал на мой лицо. — Ты выглядишь так, будто тебе сказали, что твой дом сгорел, но зато тебе дали новое ведро.

— Точнее не скажешь.

Я вернулся к интерфейсу и осмотрел вкладки. Их было мало. Очень мало по сравнению с тем, что было раньше. Раньше система была развесистой, как старое дерево: десятки вкладок, подложек, подкатегорий, скрытых разделов, дополнительных панелей. Я знал не все — некоторые я даже не открывал, потому что не понимал, зачем они нужны.

Теперь всё было просто. Пять вкладок, ни больше ни меньше:

Инвентарь. Карта. Системный магазин. Задания. Синхронизация: ???

Пять. Как пальцев на руке. Как кнопок в лифте. Как блюд в дешёвом ресторане. Минимализм, который был либо признаком элегантности, либо признаком того, что система пока не закончила установку.

Четыре из пяти я понимал. Инвентарь — вещи. Карта — местность. Магазин — покупки. Задания — то, что система заставляет меня делать. Всё просто, всё понятно, всё привычно.

Пятая…

«Синхронизация: ???»

Три вопросительных знака. Как в навыке «Тишина». Как будто система знала, что это такое, но не могла или не хотела сказать. Или не могла сказать мне. Или не могла сказать сейчас. Или…

Я нажал.

Ничего.

Я нажал ещё раз.

Ничего. Вкладка не открывалась, не выделялась, не показывала подсказку. Она просто была — как кнопка в лифте, которая ведёт на этаж, которого нет.

— Синхронизация, — пробормотал я. — С чем? С кем? Зачем?

— Господин, — Аранис присел рядом. — Ты бормочешь.

— Есть новая вкладка. «Синхронизация». С тремя вопросительными знаками. Она не работает. А ещё есть награды.

— Тремя вопросительными знаками.

— Да.

Аранис помолчал. Потом спросил:

— Награды? У тебя были какие-то награды?

— Да. Семь штук. Я проверял. Они на месте.

Я открыл вкладку наград. Семь пунктов, каждый с припиской «получено, ожидает применения».

— В общем, — я закрыл интерфейс и посмотрел на Араниса, — картина такая. Система меня переобновила. Не то чтобы я ожидал чего-то конкретного, но точно не этого. Все характеристики — сто. Уровень — сто. Навыки переупакованы, некоторые удалены, некоторые новые. Интерфейс стал золотым и минималистичным. И есть вкладка «Синхронизация», которая не работает.

— И Тишина исчез, — добавил Аранис.

— И Тишина исчез. Хотя… — я открыл список навыков и показал ему пункт «Тишина» с тремя вопросительными знаками. — Навык есть. Но он пустой. Как будто контейнер остался, а содержимое — нет.

Аранис посмотрел на золотые буквы, которые парили перед моими глазами, и его лицо выразило что-то, что я видел очень редко: замешательство.

— Ты хочешь сказать, что Тишина — это навык?

— Тишина был навыком. Пассивным. Или симбиотическим. Или чем-то ещё, что система классифицировала как навык. Он давал мне информацию, комментировал, помогал… в своём стиле. Теперь навык есть, а его нет. Как будто…

— Как будто исходник удалили, а ярлык оставили, — подал голос Жигано.

Я уставился на него. Жигано, который обычно говорил односложно и по делу, только что использовал компьютерную метафору. Причём точную.

— Да, — сказал я. — Именно так.

— Откуда ты знаешь про ярлыки и исходники? — спросил Аранис.

— Не знаю, — ответил Жигано. — Слово пришло само.

Все трое замолчали. Где-то вдалеке, за стенами башни, капала вода. Кап. Кап. Кап. Ритмичный, монотонный звук, который в тишине казался оглушительным.

— Ладно, — я встал, отряхнулся и посмотрел на пустое место, где ещё несколько часов назад висел кокон. — Переобновление произошло. Факт. Что с этим делать — непонятно. Но одна проблема решена: задание выполнено. Босс защищён. Инкубация завершена. Мы должны были умереть, если бы провалили, — не умерли. Это хорошо.

— Хорошо, — эхом отозвался Аранис без энтузиазма.

— Плохо то, что мы заперты. Выход из разлома исчез. И мы даже не знаем, находимся ли мы ещё на Земле.

— Мы на Земле, — сказал Жигано.

— Откуда ты знаешь?

— Воздух. Влага. Состав породы. Гравитация. Это Земля. Подземная полость. Но точно Земля.

Я посмотрел на него. Потом на Араниса. Аранис пожал плечами.

— Он иногда такое говорит. вроде бы он всаживает в себя информацию из окружения, но не осознаёт этого. Как антенна, которая принимает сигнал, но не знает, что с ним делать.

— Удобно, — констатировал я. — Если бы он ещё умел эту информацию озвучивать до того, как начнёт паниковать…

— Я не паниковал. — спокойно заявил Жигано.

— Господин, Ты считал до одного с видом умирающего, — съязвил Аранис. — Это не паника?

— Это было…

— Театральное представление, — закончил Аранис. — Мы уже проходили.

— Заткнись.

— С удовольствием, господин.

Я осмотрелся. Башня стояла, как стояла. Стены — полупрозрачные камни, светящийся мох. Потолок — сталактиты, нити. Пол — ровный, каменный, с бороздами от муравьиных ног. Но мох больше не пульсировал. Он светился ровно, как лампа в коридоре больницы. Гул тоже исчез. Тишина — настоящая, не персонифицированная — была абсолютной.

Муравьёв не было. Ни рабочих, ни стражей, ни яиц на платформах. Как будто вся колония — тысячи существ, которые заполняли эту пещеру ещё несколько часов назад, — просто испарилась. Исчезла. Растворилась. Как будто их никогда не было.

Кокон тоже исчез. Башня пуста. Туннели заблокированы.

Мы были одни в огромной подземной пустоте, без выхода, без связи, без понимания, что произошло и что будет дальше.

И в этот момент система выдала новое уведомление.

Золотые буквы, мягкий свет, тёплый фон. Красиво. Элегантно. Как приглашение на похороны дорогого друга.

ВНИМАНИЕ! Высший Разлом «Ладога-1» будет закрыт через: 10… 9… 8…

Я посмотрел на цифры. Они были золотыми. Красивыми. Убийственно красивыми.

— Аранис, — сказал я.

— Да, господин?

— Разлом закрывается.

— Разлом, которого нет? Тот, у которого нет входа и выхода? Тот, который, по словам Жигано, превратился в тупик?

— Да. Его. Система говорит, что он закрывается. Через десять секунд. Хотя он, по идее, уже закрыт. Или не закрывался. Или закрывался, но не до конца. Или…

7… 6…

— Господин, — Аранис встал рядом. Его голос был спокойным, как всегда, но в нём было что-то новое. Не страх — Аранис не боялся. Не паника — Аранис не паниковал. Что-то похожее на… усталое принятие. Как у человека, который уже видел всё, и новая херня его уже не удивляет, а просто утомляет.

— Да?

— Если разлом закроется, а мы внутри…

— Мы окажемся застрявшими между мирами, — закончил Жигано. — В пространстве, которого не существует. Навсегда.

5… 4…

— Жигано, — я повернулся к нему. — Ты хоть раз мог бы предупреждать о таких вещах заранее?

— Вы не спрашивали.

— Я не спрашивал, потому что не знал, что спрашивать!

— Это ваша проблема, господин, — ответил Жигано с таким видом, будто обсуждал погоду, а не вечную заложничество между измерениями.

3…

— Ну что ж, — сказал я. — Система дала мне сто уровней, идеальные характеристики и навык создания бесконечных иллюзий. Наверное, для чего-то это нужно.

2…

— Для чего? — спросил Аранис.

— Понятия не имею.

1…

Мир дрогнул.

Глава 4

Последнее, что я увидел, – золотые буквы системного уведомления, которые быстро пропали. Потом – темнота.

А потом – холод.

Я открыл глаза.

Небо. Серое, низкое, тяжёлое, как свинцовая плита.

Я лежал на спине в снегу, раскинув руки, и смотрел в серое небо, по которому неслись снежинки. Они падали мне на лицо, таяли на коже, капали в глаза, в уши, за шиворот. Холодная, неприятная, но абсолютно реальная вода. Не иллюзия. Не системный эффект. Настоящая.

Я был на Земле.

Эта мысль пришла не сразу. Сначала было просто ощущение: запах, холод, текстура асфальта под спиной, звук ветра в ушах. А потом мозг обработал данные и выдал вердикт: Земля. Реальная. Настоящая. Тот самый синий шарик с белыми облаками, о котором Тишина говорил с такой странной ностальгией.

Только вот Тишины не было.

Я сел. Тело откликнулось нормально: не болело, не дрожало, не вело себя так, будто я только что перенёсся между измерениями. Хотя, возможно, я именно это и сделал. Система не дала никаких уведомлений, никаких пояснений, никаких «поздравляю, вы успешно покинули разлом». Просто бух – и ты на снегу. Спасибо, система. Очень информативно.

Рядом лежал Аранис.

Он лежал на животе, уткнувшись лицом в снег, и не двигался. Его белые волосы разметались по асфальту, смешавшись со снегом в какую-то серо-белую кашу. Плащ сбился, оголив поясницу. Один клинок выпал из ножен и лежал в двух метрах от меня.

– Аранис, – позвал я.

Он не ответил.

– Аранис.

Ничего.

– Эй, ушастый придурок.

Снежинка попала мне прямо в глаз. Я поморщился, протёр его и склонился над эльфом. Его спина поднималась и опускалась – дышал. Живой. Просто… не реагировал. Как будто его выключили.

Я протянул руку и тронул его за плечо.

– Аранис, просыпайся.

Эльф дёрнулся, покряхтел и начал «врубаться». Его руки упёрлись в асфальт, он приподнялся, отряхнул снег с лица и посмотрел на меня.

Его лицо было белым. Не «эльфийски-бледным», а именно белым: мертвенно-бледным, с синеватым оттенком, как будто он только что вылез из морозильной камеры. Губы посинели. Нос покраснел. Глаза – обычно холодные, презрительные, контролируемые – были распахнутыми и мокрыми, как у ребёнка, которого окунули в ледяную ванну.

– Что… – его голос был хриплым, – что это?

– Земля, – сказал я. – Декабрь. Снег. Холод. Всё как ты любишь.

– Я не люблю, – Аранис попытался встать, но его руки подкосились, и он снова упал лицом в снег. – Я ненавижу. Это… это не тот холод. Это неправильный холод.

– Неправильный холод? – я не сдержался и фыркнул. – Это снег, Аранис. Замёрзшая вода. Он не может быть «правильным» или «неправильным».

– Может, – эльф поднял голову, и по его щекам потекли слёзы. Не от эмоций – от холода. Органическая реакция, которую он не мог контролировать, и которая, судя по его лицу, бесила его больше всего на свете. – В Ледяных Горах холод несёт ману. Он живой. Он наполняет, очищает. А это… – он дотронулся до снега пальцем, как будто проверяя, не откусит ли он его, – это мёртвое. Пустое. Просто… холодно. И всё.

Он снова попытался встать. На этот раз ему удалось, он поднялся на ноги, но сразу же обхватил себя руками и начал дрожать. Мелко, непрерывно, как истеричка в одних трусах на закрытом балконе. Его зубы стучали так громко, что я слышал сквозь шум ветра.

– Ты дрожишь, – констатировал я.

– Я замерзаю, – поправил он сквозь стук зубов. – Это разные вещи. Дрожь – это реакция тела. Замерзание – это процесс умирания. Я сейчас умираю, господин. Медленно, мучительно, позорно – но умираю. И всё, что ты можешь сказать, «ты дрожишь»?

– Ну… да?

Аранис посмотрел на меня так, будто я был воплощением всего, что не так с этой вселенной. Потом закрыл глаза, открыл, и сказал очень медленно, тщательно выговаривая каждое слово:

– Ты. Идиот. Я. Эльф. Из. Ледяных. Гор. Принц. Лорд. Воин. Я. Провёл. Сотни. Зимних обрядов. В. Горах. Где. Температура. Опускается. До. Минус. Сорока. И. Ни разу. Не. Мёрз. Потому что. Там. Была. Мана. А здесь. Её. Нет. И я. Замерзаю. Понял?

Он делал паузу после каждого слова, и это сильно раздражало.

– Понял, – я кивнул. – Ты замерзаешь потому, что здесь нет маны. А в Ледяных Горах была мана. Поэтому там ты не замерзал. Логично.

– Логично, – эльф кивнул с видом человека, который только что объяснил квантовую физику золотой рыбке. – Да. Именно. Логично. Запомни это. Может, пригодится, когда я окочурюсь и тебе придётся объяснять кому-то, почему твой эльф умер от снега.

– Ты не умрёшь от снега.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что система не даст мне потерять контракт так просто. Ты слишком ценный актив. Я ж тебя и отозвать могу.

Аранис моргнул. Потом открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл:

– Ты только что назвал меня «активом».

– Ну… да?

– «Ценным активом».

– В контексте системной механики…

– Я не актив, – голос Араниса стал холоднее снега, на котором он стоял. Дрожь не прекратилась, но в его глазах появилось что-то, что было опаснее холода: ярость. – Я не инструмент. Не ресурс. Не расходный материал. Я – Аранис иэль-Тэрис, третий сын дома Тэрис, командир Седьмой стражи Ледяного трона, кавалер Ордена Серебряной Чешуи и существо, которое однажды отрубило голову дракону, потому что тот посмел рыгнуть в его сторону. И если ты ещё раз назовёшь меня «активом», я забуду, что замерзаю, и покажу тебе, что такое настоящий холод.

«Хм, почему-то мне казалось, что этот остроухий раньше как-то по другому назывался. С чем связаны изменения? У него сменился статус из-за переобновления? Хотя… как по мне, это брехня собачья».

– Ага, давай-давай, угрожай, клоун ушастый, – я поднял руки в примирительном жесте. – Ты для меня актив. Навык. Полезный навык.

– Полезный навык, который прямо сейчас покрывается инеем и скоро перестанет быть полезным, потому что превратится в полезный ледяной кубик, – Аранис обхватил себя руками и подпрыгнул на месте, как будто это помогло. – Если ты хочешь сохранить свой «актив», найди мне тепло. Немедленно. Или я найду его сам, и тогда тебе не понравится, откуда я его возьму.

– Откуда? – я поинтересовался, хотя знал, что нужно было просто его отозвать. Но душа требовала издевательств.

– Из твоей печени, – ответил Аранис с полной серьёзностью. – Говорят, она очень тёплая. Особенно у идиотов.

– Ты путаешь печень с мозгом. И да, у меня мозг тёплый, потому что я ещё не умер от твоих разговоров.

Аранис хотел что-то ответить, но его перебил кашель. Сухой, надрывный, как будто он пытался откашлять лёгкое. Эльф согнулся пополам, упёршись руками в колени, и кашлял дальше.

Ладно. Шутки шутками, но он действительно замерзал. И если эльф из Ледяных Гор, который провёл сотни зимних обрядов при минус сорока, замерзал на обычном декабрьском снегу, значит, дело было серьёзнее, чем я думал. Мана. Она действительно была чем-то вроде внутреннего обогревателя для существ из других миров, и без неё их тела работали… неправильно.

Я огляделся. Мы были на парковке. Обычной, асфальтированной, с разметкой и столбиками. Рядом – здание. Трёхэтажное, серое, с пластиковыми окнами и вывеской, которую я не мог прочитать из-за снега на стекле. За зданием – дорога. Деревья. Заборы. Обычный спальный район, если судить по панельным домам на горизонте.

Снег лежал везде. На крышах, на машинах, на тротуарах, на дорожных знаках. Толстый, рыхлый, нетронутый, как будто его никто не трогал с утра. Воздух пах снегом, выхлопом и чем-то ещё, что я не мог определить, но что было безумно, невыносимо, до слёз знакомым.

Я вернулся… вернулся!

Я дома. В России. На обычной парковке у обычного здания в обычном спальном районе. Не в Пустоши. Не в разломе. Не в подземной пещере с муравьями размером с трактор!

Жигано стоял в трёх шагах от меня и смотрел на снегопад. Его пепельное лицо, пустые глазницы и серый плащ выглядели так, будто он был частью зимы – таким же мёртвым, тихим и безразличным. Снежинки падали на его плечи и не таяли. Они просто лежали на ткани, как на камне.

– Жигано, – позвал я. – Ты как?

– Нормально, – ответил он. – Здесь нет ничего, что могло бы мне навредить. Нет маны, нет аномалий, нет враждебных сущностей. Пусто. Удобно.

– Ты не замерзаешь?

– Я не чувствую температуры. Я не чувствую ничего. Это преимущество моего состояния.

– Это не преимущество, – Аранис проговорил сквозь стук зубов. – Это проблема! У тебя нет чувств, потому что у тебя нет ничего! Ты серый мусор! Пустая оболочка. Ходячее отсутствие. И если ты хочешь, чтобы я тебе сказал, что завидую, – я не завидую.

– Я не просил, – ответил Жигано.

– Хорошо. Тогда молчи.

«И чего это Аранис так над ним издевается? Была бы душа у Жигано, он бы явно набил морду этому надменному обмороку! Я бы с удовольствием посмотрел, кто кого!»

Жигано промолчал. Аранис закашлялся снова. Я достал из кармана телефон.

Телефон. Обычный, чёрный, который не работал там, в той «жопе мира».

Интересно… сколько времени прошло? Я… помнил, что он не показывал сеть и не считал часы, когда я был там. И что-то внутри меня останавливало от включения.

Но… надо знать, сколько я пропадал.

Телефон включился. Просто так, без задержки, без логотипа загрузки, без «подождите, система запускается». Экран загорелся, и на нём появилась заставка: снежинка на чёрном фоне.

Батарея: 87%.

Я уставился на цифру. Восемьдесят семь процентов.

«Хм, совсем не разрядился?»

А затем я открыл календарь и замер.

10 декабря.

Десятое декабря. Не третье, не четвёртое ноября! А декабрь!

Я в последний раз смотрел в телефон ещё в ноябре, в тот день, когда произошла стычка в особняке Баранова, когда я убил всех, когда Юля Баранова что-то сделала и всё пошло по одному месту. Потом – мусорка. Потом – разлом с муравьями. Потом – переобновление. И всё это, по моим ощущениям, заняло не больше двух-трёх дней.

А в реальном мире прошёл месяц.

Месяц. Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Сорок четыре тысячи шестьсот сорок минут. Прошло больше миллиона минут, пока я бродил по новому миру, торчал в подземной пустоте, защищал кокон с тварью и переобновлялся, а в реальном мире – ничего. Для меня – ничего. Для всех остальных – целый месяц.

Я посмотрел на дату ещё раз. Десятое декабря. Пятница. Потом перевёл взгляд на время: 17:23. Снегопад. Минус где-то около пяти, судя по тому, как снег таял на асфальте, но не таял на крышах машин.

Месяц.

Мозг начал выдавать картинки, как слайд-проектор, который кто-то случайно включил: что могло произойти за месяц? Кто искал меня? Кто нашёл? Кто не нашёл? Что сказали моему роду и моим людям?! Что произошло с моим родом?

– Господин, – Аранис подал голос, и его голос был таким хриплым, что я едва узнал его. – У тебя лицо человека, который только что узнал, что его жена ушла к его брату, а собака сбежала к ветеринару. Что там?

– Десятое декабря, – сказал я.

– И?

– Я пропал в начале ноября.

Пауза. Аранис моргнул – медленно, тяжело, как будто каждое моргание давалось ему с трудом.

– Месяц, – констатировал он.

– Месяц.

– А нам казалось – два-три дня.

– Нам казалось.

– Время в Пустоши, – Аранис кивнул сам себе, и его зубы перестали стучать – не потому что ему стало теплее, а потому что мозг переключился с «я замерзаю» на «я анализирую». Аранис был воином, и воин всегда предпочитал анализ панике. – Время в разломе течёт иначе. Ты же предполагал.

– Я знал, что оно течёт криво. Я не знал, что настолько криво.

– Теперь знаешь. Вопрос: что ты будешь делать?

Хороший вопрос. Простой, конкретный, без вариантов. Что я буду делать?

Вариант первый: паниковать. Бегать по парковке, орать, звать на помощь, объяснять прохожим, что я пропал на месяц, потому что попал в разлом с гигантскими муравьями и переобновился. Результат: скорая психиатрическая помощь, бардак, внимание, которое мне сейчас не нужно.

Вариант второй: прятаться. Найти тихое место, залечь на дно, переждать, выяснить обстановку, потом выйти. Результат: потеря времени, возможные проблемы с теми, кто меня искал, и общий уровень паранойи, который и так был выше крыши.

Вариант третий: действовать. Использовать то, что у меня есть, и возвращаться в нормальную жизнь. Или в то, что от неё осталось. Параллельно придумать тысячу отмазок для тех, кто меня искал.

Я выбрал третий. Не потому что он был лучшим, а потому что первые два были для слабаков.

– Жигано, – сказал я.

– Да.

– Ты замерзаешь?

– Нет.

– Аранис замерзает.

– Я вижу.

– Если я отзову вас обоих, вы окажетесь… где? В том же состоянии, в котором были до отзыва? Или в каком-то другом?

Жигано помолчал. Потом сказал:

– Не знаю. Раньше такого не было. Но, вероятно, мы вернёмся в состояние покоя. Без сознания, без восприятия, без времени. Как предметы в инвентаре.

– Как предметы в инвентаре, – повторил я. – Отлично. Это значит, что Аранис не будет замерзать, пока он в инвентаре. И, когда я его снова призову, он будет здоров?

– Вероятно.

– «Вероятно» – это не «точно».

– «Точно» – это не слово, которое я использую, когда говорю о твоей божественной механике, – Жигано посмотрел на меня своими пустыми глазницами. – Боги непредсказуемы. Ты знаешь это лучше меня.

– Не боги, а система… – поправил его на автомате. – Ну ладно. Аранис, – я повернулся к эльфу. – Я отзываю тебя. Ты замерзаешь, и это бесит. Когда я снова призову тебя – будешь в норме. Теоретически.

– Теоретически, – кивнул Аранис. Его лицо уже было серо-синим, губы почти белыми, а глаза мутными, как стекло. Он выглядел так, будто его достали из морозильной камеры и забыли разморозить. – Хорошо. Отзывай. Но если я очнусь и обнаружу, что ты что-то натворил без меня…

– Ты ничего не сможешь обнаружить, потому что время в инвентаре не течёт.

– Это я и имел в виду, – успел сказать Аранис, прежде чем его тело начало рассеиваться. Серые полоски побежали по его контурам, как туман по стеклу, и через секунду на том месте, где он стоял, остался только отпечаток в снегу.

Я повернулся к Жигано.

– Ты тоже.

– Я не против, – кивнул Жигано. – Здесь скучно.

– Скучно, – фыркнул я. – Ты только что сказал «скучно» о Земле. О месте, где живёт восемь миллиардов людей, где есть интернет, пицца и горячая вода. И тебе скучно. Здесь круче, чем в Пустоши!

– Восемь миллиардов людей, которые мне безразличны, – поправил Жигано. – А также пища, которую я не могу попробовать. И погода, которую я не чувствую. Да. Скучно.

Логика, с которой не поспоришь. Для него Земля была просто фоном. Как обои в комнате, в которой он сидел взаперти.

Я отозвал его. Он исчез так же, как Аранис: серые полоски, рассеивание, пустое место в снегу.

Я остался один.

Один на парковке, в декабре, в пятницу, без плана, без объяснений, без алиби, с телефоном и новыми характеристиками, которые пока что не имели смысла.

Ладно. Начнём с простого.

Я набрал номер водителя. Васи. Он был из тех людей, которые не задавали вопросов. Приезжал, когда его звали, уезжал, когда ему говорили, и молчал, когда молчать было нужно.

Только вот Вася не отвечал. Я набрал ещё раз – тишина. Третий раз – гудки.

– Алло, – голос Василия был спокойным, как всегда, но в нём было что-то новое. Напряжение. Как струна, которую натянули чуть сильнее, чем нужно.

– Вась, это Громов.

Пауза. Длинная, тяжёлая. Я слышал, как водитель дышит: медленно, ровно, как будто делает упражнение для успокоения.

– Александр Сергеевич, – произнёс он, наконец, и в его голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышал. Облегчение? Боль? Страх? Всё одновременно? – Господи. Вы… вы живы?

– Живой. Где ты?

– Я… – Вася замялся. – Я на базе. На объекте.

На базе. На объекте.

Стоп…

Это ещё что такое?!

– Какая база? Ты о чём?!

– Александр Сергеевич, тут такое… – замялся парнишка. – В общем, Капризова наняла меня на постоянку. И я… базой называю ваш особняк!

– Ок. Понял. Приезжай за мной, – сказал я. – Я скину локацию.

– Я знаю, где вы, – ответил Вася, и это было странно. Я не присылал ему геолокацию. Я не говорил, где я. Но он знал.

– Откуда?

– Активация сим-карты, – коротко ответил водитель. – Ус поставил отслеживание на ваш номер. После… после того, как вы пропали. Как только телефон включился – мы получили сигнал. Я уже в дороге.

Слежка? Ус поставил слежку за моим номером… Это было… это было правильно. Это было то, что должен был сделать глава службы безопасности, когда его наниматель пропадает без вести.

– Тебе долго ехать? – спросил я.

– Двадцать минут. Может, пятнадцать, если пробок не будет.

Фух, значит, я в Новгороде.

– Жду.

Я убрал телефон в карман и посмотрел по сторонам. Пятиэтажная панелька слева. Детская площадка справа: качели, горка, песочница, закрытая крышкой от снега. Машины на парковке: в основном «Лады» и «Киа», одна старая «БМВ», которую кто-то не удосужился закрыть. Обычный спальный район. Обычная зима. Обычный вечер.

Необычным был только я.

Пятнадцать минут. Я мог использовать это время, чтобы привести себя в порядок. Видок у меня, судя по всему, был так себе: грязный, небритый, с тёмными кругами под глазами и с каким-то странным выражением лица, которое Аранис описал как «лицо человека, который только что узнал, что его жена ушла к его брату».

Я нашёл на парковке зеркало – нет, не зеркало, а боковое стекло «Лады», которое отражало достаточно хорошо, чтобы увидеть своё лицо. И то, что я увидел, было… неожиданным.

Лицо было другим. Не кардинально – нос на месте, глаза на месте, губы на месте, – но другое. Чище. Чётче. Как будто кто-то взял моё старое лицо и отшлифовал его: убрал мелкие дефекты, выровнял тон кожи, уточнил линию челюсти. Я выглядел так, будто провёл месяц в спа-салоне, а не в подземной пустоте с муравьями.

Переобновление. Оно изменило не только характеристики и навыки – оно изменило тело. Сделало его… идеальным? Как и всё остальное. Сто во всём – значит, сто и во внешности.

Забавно. Я стал красивым. Не «модель из журнала» красивым, а «человек, который выглядит так, будто никогда не болел, не уставал и не старел» красивым. И это было неприятно. Потому что люди, которые знают меня, заметят. И зададут вопросы. На которые я не знаю ответов.

Ладно. Потом. Сейчас – Вася.

Он приехал через семнадцать минут. Я сел на заднее сиденье. Тёплое кожаное сиденье, запах дорогого освежителя и чего-то ещё: чего-то знакомого, домашнего, настоящего. Не мох, не земля, не гниль – просто машина. Обычная машина.

Вася молча закрыл за мной дверь, сел за руль и тронулся. Ни слова. Ни вопроса. Ни взгляда в зеркало. Просто поехал.

Мы ехали минут десять, прежде чем я не выдержал:

– Ну?

– Ну что? – Вася не повернул головы.

– Ты что-то хочешь спросить. Я вижу.

– Нет, – водитель помолчал. – Не хочу. Хочу сказать.

– Говори.

– Ус убьёт меня, если я скажу, что я думаю о вас прямо сейчас.

– Ус не убьёт. Ус слишком профессионален, чтобы убивать водителей.

– Ус убивает кого угодно, – Вася сказал это так спокойно, будто говорил о погоде. – Когда считает нужным. И после того, что вы натворили… нет. Не вы. После того, что произошло… он считает нужным много чего.

– Что произошло?

– Вы не знаете?

– Я был… занят.

Впервые за всю поездку он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел что-то, чего не ожидал. Не страх, не осуждение, не презрение – удивление. Чистое, неподдельное удивление, как будто он смотрел на человека, который вернулся с того света и не понимал, что умер.

– Вы правда не знаете? – спросил он.

– Правда.

– После смерти семьи Барановых и после вашей пропажи кое-что случилось, – сказал Вася. – Самойловы, затем Поповы из Барнаула. В общем, они решили ударить по вашему дому и армии, пока вы отсутствовали. Ус лично вырвал сердце у главы рода Самойловых. А Капризова обезглавила братьев Поповых. Теперь, в данный момент, у рода проблемы с Алтайскими дворянами, которые покрывали Поповых, а в Новгороде репутация… так скажем, подмочена.

Охренеть! Это сколько же я всего пропустил?!

– Также глава Совета Дворян объявил вас в розыск, – продолжил Вася. – Неофициально, через системные каналы.

– И что дальше?

– Дальше – ничего. Вас три недели искали… я не мог знать всего, увы, я даже не охотник. Это вам с Усом надо поговорить…

– Что-то ещё?

– Да… Александр Сергеевич, – он притормозил и опять уставился на меня. – До меня дошли слухи, что вас искали какие-то очень серьёзные люди! Но… так и не нашли. От Кати я слышал краем уха, как она говорила, мол, вас словно и не существует на Земле!

– Мда… и что всё это время, если не считать войны с другими семьями, делал мой род?!

– Мы, – Вася выбрал слово с осторожностью, – ждали. Готовили людей. Усилили охрану объекта. Держали связь с теми, кто искал вас через системные каналы. И ждали. В общем, ждали двадцать один день. Сейчас временно исполняющая обязанности главы рода – ваша двоюродная сестра, Алина. Она не дала забрать все «ваше» своим дядям и братьям.

Мда…

– Понял, а Капризова? – спросил я. – Она где сейчас?!

– Она на объекте, – ответил Вася. – Ждала дольше всех.

Вася замолчал. Мы проехали через перекрёсток, свернули на шоссе, и я увидел знакомые очертания: лесополоса, куча домов богатого района Новгорода. А вскоре и кирпичный забор, ворота. Мой особняк. Или то, что от него осталось.

Только вот «осталось» было неправильным словом. Потому что особняк не остался – он был отстроен. Заново. С нуля.

Я помнил особняк таким, каким он был до стычки с Барановым: старый, двухэтажный, с облезшей штукатуркой, с протекающей крышей, с окнами, которые заклинивало при каждом ветре.

Дом, который сожгли утырки. Дом, который я ремонтировал…

Теперь передо мной было кое-что другое!

Три этажа. Нет – четыре: верхний был мансардным, с панорамными окнами, которые поблёскивали в свете фонарей. Фасад – светло-серый камень, с белыми колоннами у входа и балконом на втором этаже. Крыша – тёмная черепица, с дымоходами и какими-то конструкциями на крыше, которые я не мог разобрать с дороги. Ворота – кованые, с вензелями.

Это был не особняк. Это была усадьба. Поместье. То, что нормальные люди называют «домом мечты», а ненормальные – «хотелкой миллионера». И это было моё!

– Ус, – я произнёс это имя как диагноз.

– Да, Леонид Аркадьевич распорядился, – подтвердил Вася. – Пока вас не объявят мёртвым, продолжать ремонтировать. Да и если бы… – он замолк, пытаясь подобрать правильные слова. Но так и не смог. – В общем, он не спрашивал разрешения на каждый шаг – он просто делал. Говорил: «Хозяин вернётся, и дом должен быть готов».

Я не знал, что чувствовать. Гордость? Вину? Неловкость? Всё одновременно? Ничего из этого?

Машина остановилась у ворот. Ворота открылись автоматически, без охраны, бесшумно. Вася въехал на территорию, и я увидел ещё больше: подсветку фасада, дорожки из тёплого кирпича, которые не были засыпаны снегом, потому что под ними, видимо, была система обогрева.

– Система обогрева дорожек, – пробормотал я.

– Да, – Вася припарковался у входа.

Я вышел из машины. Снег падал мне на плечи, таял на кофте, капал на тёплые кирпичные дорожки. Воздух пах хвоей: где-то рядом, видимо, были ели, которые я не замечал раньше. Свет из окон дома был тёплым, жёлтым, домашним. Моё тело… будто бы само понимало: я вернулся. Да, это не мой родной мир, но сейчас это – мой дом! Место, где не нужно бежать, прятаться, защищаться.

И тут дверь открылась.

Катя Капризова вышла первой.

Она была вся в чёрном: пиджак, брюки, ботинки. Аккуратно уложенные волосы, спокойное лицо. Но я видел то, на что бы не обратил внимания без своего восприятия: мелкую дрожь в пальцах, которая была не от холода. Слегка расширенные зрачки, которые были не от темноты. И мешки под глазами, которые появляются, когда человек очень долго не может нормально поспать.

Она увидела меня и остановилась. Просто остановилась на крыльце в трёх метрах от меня и смотрела. Как будто не верила, что я настоящий. Что я не иллюзия, не глюк, не системная ошибка, а живой человек.

– Привет, – сказал я.

– Здравствуй, – ответила она.

Две секунды тишины.

– Ты изменился, – сказала она потом.

– Я знаю.

– Не только снаружи.

– Я знаю.

– Я чувствую это, – Катя сделала шаг вперёд. – Что-то… огромное. Давящее. Как будто ты стоишь не один, а с чем-то, что в десять раз больше тебя.

Я не ответил. Потому что она была права. Сто характеристик, сто уровней, навык создания иллюзий, возможность воскрешать боссов – всё это было «чем-то огромным», которое она чувствовала, но не видела.

– Потом, – сказал я. – Я объясню потом. Сейчас мне нужно…

– Ус, – Катя кивнула. – Он ждёт внутри. С ним ещё двое: человек из аналитического отдела Совета и женщина, которая не представилась. Они прибыли пять минут назад.

– Что за женщина?

– Не знаю. Ус знает, но не говорит. Говорит: «Когда хозяин придёт – сама расскажет». Она… – Катя помолчала, подбирая слово, – она странная.

Странная женщина?! Пф. Да это мог быть кто угодно: представитель совета дворян, агент какой-то спецслужбы. Или что-то совсем новое?!

– Хорошо, – я кивнул. – Я пойду к Усу. Ты…

– Я буду рядом, – Катя сказала это так, будто это было не предложение, а констатация факта. – Всегда. Как и раньше.

Я посмотрел на неё. На её глаза, на дрожь в пальцах, которая почти прекратилась. Она была моим вассалом. Моим человеком. И она ждала меня всё это время, не зная, вернусь ли я, и не зная, что со мной произошло. И теперь, когда я вернулся, она не спрашивала «где ты был» и не требовала объяснений. Она просто была рядом.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, – ответила она. – Это моя работа.

– Нет, – я покачал головой. – Это не работа. Это что-то другое.

Катя посмотрела на меня долго. Потом чуть улыбнулась – крошечная, почти незаметная улыбка, которая появилась и исчезла за долю секунды.

– Да, – сказала она. – Что-то другое.

Она повернулась и пошла к двери. Я пошёл следом.

Внутри дом был потрясающим!

Просторный холл с потолком метров пять, мраморный пол, лестница с дубовыми перилами, люстра – настоящая, хрустальная, которая поблёскивала в тёплом свете. На стенах – картины, которые я не покупал. В нишах – статуи, которые я не заказывал. На полу – ковёр, который стоил больше, чем машина Васи.

Ус превратил мой старый развалюшный особняк в дворец. Не буквально – не золотые стены, не алмазные люстры, – но по уровню качества, внимания к деталям и очевидной стоимости всё было на уровне, который я даже не представлял. И всё это за тридцать один день.

Леонид Аркадьевич Ус стоял в центре холла.

Он был таким, каким я его помнил: высокий, сухой, с короткими седыми волосами и лицом, которое могло принадлежать бухгалтеру или палачу – в зависимости от настроения. Костюм – тёмный, идеально сидящий. Рубашка – белая, без единой складки. Галстук – бордовый, с маленьким золотым зажимом. Ус выглядел так, будто только что вышел из салона, а не ждал двадцать один день возвращения хозяина, которого все считали мёртвым.

Рядом с ним стоял молодой человек в очках с тонкой металлической оправой. Бледный, худой, с блокнотом в руках и ручкой, которая торчала из кармана пиджака. Выглядел как аспирант, который забрёл не в ту лабораторию.

И женщина.

Женщина была… незнакомой.

На вид ей было лет сорок пять, а может, и пятьдесят – сложно сказать, потому что её лицо было таким, будто кто-то намеренно сделал его «средним»: не красивое, не уродливое, не молодое, не старое – незапоминающееся. Серые глаза, серые волосы, убранные в низкий хвост, серый костюм. Единственное, что выделялось, – пальцы: длинные, тонкие, с кольцами на каждом пальце. Не обычными кольцами – массивными, с камнями, которые я не мог определить, но которые, судя по их блеску, были не декоративными.

Я вошёл в холл. Ус посмотрел на меня.

– Хозяин, – сказал он с улыбкой. – Вы вернулись!

– Вернулся, – кивнул я. – Красивый дом.

– Дом готов, – Ус не изменился в лице. – Потрачено двенадцать миллионов сверху, но всё окупилось разломами…

– Двенадцать миллионов, – я посмотрел ему в глаза. – Алина позволила?!

– Разрешение не требовалось, – Ус ответил так спокойно, будто говорил о погоде. – Вы пропали. Дом нужно было готовить. Но об этом позже…

Разумеется, позже. Что это за тётка? Чего она на меня пялится так, словно я враг народа?!

– Познакомьтесь, – Ус повернулся к своим спутникам. – Игорь Петрович Чистяков, аналитический отдел Совета Дворян Северо-Западного округа. Прибыл для составления протокола вашего возвращения.

Молодой человек в очках кивнул и поднял блокнот, явно готовясь записывать.

– И гражданка Кравцова, – Ус сделал паузу перед фамилией, как будто сам не был уверен, что это её настоящая фамилия. – Представитель…

Он замолчал и посмотрел на женщину. Она кивнула коротко, чуть заметно, и Ус закончил:

– Представитель координирующего органа.

Координирующий орган. Не комитет. Не совет. Не правительство. Координирующий орган – формулировка настолько размытая, что под неё подходило что угодно и ничего одновременно. Это было либо очень хитро, либо очень тупо, либо и то, и другое.

– Какой именно координирующий орган? – спросил я.

Женщина пялилась не моргая. И тут моё восприятие очнулось! Я почувствовал что-то странное. Не давление, не угрозу, не любопытство – сканирование. Как будто она смотрела не на меня, а сквозь меня, оценивая что-то, что находилось внутри.

– Тот, – сказала она, – который координирует.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который вы можете получить в данный момент.

Её голос был ровным, спокойным, без акцента, без интонации, без эмоции. Как синтезатор речи, который научился имитировать человека, но не научился имитировать чувства. И в этом что-то было… неестественное. Не пугающее – именно неестественное. Как манекен в витрине: похож на человека, но не человек.

– Хорошо, – кивнул я. – Тогда начнём с другого. Я вернулся. Протокол – пожалуйста. Вопросы – после. Объяснения – когда я буду готов. Это принимается?

Чистяков посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Кравцову. Кравцова посмотрела на меня. Потом кивнула.

– Принимается, – сказала она. – Но у меня есть один вопрос, который не может ждать.

– Какой?

– Вы были участником на «событии»… «Ладога-1». Но вы не явились. Знаете, что произошло во время события?

– Нет, – почти честно ответил. – Я не знаю.

Кравцова посмотрела на меня долго. Её глаза не моргали, и она не отводила взгляд.

– «Ладога-1», – сказала она. – Высший Разлом. Девять погибших. Неизвестные существа внутри. Неизвестный человек снаружи. После – закрытие. Ударная волна. Изменение поведения всех разломов в регионе. Выход мобов в населённые пункты. Двадцать три убитых в первом инциденте. Двое детей.

Она перечисляла факты так, как будто читала меню в ресторане. Без эмоций, без пауз, без акцентов. Факт, факт, факт, факт.

– Вы хотите сказать, что я как-то связан с «Ладогой-1»? – спросил я.

– Я хочу сказать, – Кравцова чуть наклонила голову, – что вы пропали за три недели до важной миссии. Я хочу сказать, что ваша пропажа интересуют не только членов группы «Ладога». Я хочу сказать, что вас очень долго искали очень серьёзные охотники, способные. А сейчас я вижу, что вы изменились.

Последнее слово она произнесла с чем-то, что напоминало… интерес. Не любопытство – интерес. Профессиональный, холодный, аналитический интерес.

– Я изменился, – подтвердил я. – Это факт.

– Что произошло с вами? – спросила она. – Где вы были?!

– Я не могу ответить на этот вопрос сейчас, – я посмотрел на Катю, потом на Уса, потом обратно на Кравцову. – Не потому что не хочу, а потому что не могу. Мне нужно время. Час, может, два. Я должен разобраться сам, прежде чем объяснять другим. Это принимается?

Кравцова помолчала. Потом посмотрела на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не видел у остальных: не давление, не любопытство, не сканирование – понимание. Она понимала, что я не лгу. Что я действительно не могу ответить. Что мне нужно время.

– Два часа, – сказала Кравцова. – Не больше. После я задам вопросы, и вы ответите. Если не ответите – я найду способы получить ответы.

Это было сказано не как угроза. Как констатация. Как факт.

– Два часа, – кивнул я.

Глава 5

– Катя, – бросил я через плечо. – Со мной.

За моей спиной раздались шаги. Мы поднялись по лестнице. Мраморные ступени, дубовые перила, хрустальная люстра над головой – всё это проплыло мимо, как декорации в театре, на которые я не смотрел.

Второй этаж. Коридор. Дверь с бронзовой ручкой. Я открыл, вошёл, и Катя закрыла дверь за нами.

Кабинет.

Ус нашёл время не только отстроить дом заново, но и обустроить рабочий кабинет. Стол: массивный, дубовый, тёмный, за который не стыдно сесть, даже если ты не президент, а просто человек с комплексом неполноценности. Кресла: кожаные, зелёные, с подлокотниками, в которых можно утонуть и не вынырнуть. Вдоль стен – книжные шкафы с книгами, которые я не читал, не собирался читать и, вероятно, никогда не прочитаю. На стене карта. Не географическая, а с разломами Новгорода и северо-западного региона, с красными точками, жёлтыми зонами и синими линиями, которые я не понимал.

Я сел в кресло, Катя напротив.

Мы молчали… с полминуты, ожидая вопросов. И вскоре Капризова не вытерпела:

– Тебя не было месяц, – сказала она. – А ты возвращаешься и говоришь, мол, потом объяснишь. Это так не работает, господин Громов.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь, – Катя чуть подалась вперёд, и я увидел, как сжались её пальцы на подлокотнике кресла. Белые костяшки, напряжённые сухожилия, лёгкая дрожь. – Ты не знаешь, что я чувствовала. Ты не знаешь, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я ходила к Усу и спрашивала: «Где он? Вы нашли его? Он жив?» И сколько раз он отвечал: «Нет». Где ты был, Громов?

Я отвёл взгляд. Не потому что мне было стыдно – мне не было стыдно, стыд был роскошью, которую я не мог себе позволить. Я отвёл взгляд, потому что не знал, с чего начать. С фактов? С ощущений? С системных уведомлений? С того, что я теперь – сто уровней и сто характеристик?

– В разломе, – сказал я. – Но не в том, в который мы ходили. В другом. В глубоком.

– Глубоком, – повторила Катя.

– Пустошь, – я произнёс это слово так, как оно заслуживало: с тяжёлым вздохом и лёгким желанием никогда больше его не произносить. – Это… место. Между мирами. Не разлом в привычном смысле, не зона, не данж, не инстанс. В общем, типа ада, а может, и помойки для всех системных. Там свои правила, своя физика, свои твари. Я провёл там… по моим ощущениям – два-три дня. По реальному времени – месяц.

Катя моргнула. Один раз. Медленно.

– Там время течёт иначе?

– Да.

– Но… как такое возможно?! Ведь время в разломах одинаково с нашим!

– Пустошь – это не обычный разлом, – я покачал головой. – Это… скажем так, это шов. Место, где реальности сшиты друг с другом, но нитки торчат. И если ты попадаешь в шов – ты можешь застрять. Надолго.

Я врал. Не полностью: факты были правильными, но подача была другой. Я не объяснял про систему, про переобновление, про кокон, про Тишину, про новый мир. Я давал Капризовой версию, которую она могла переварить: разлом, аномалия, искажение времени. То, с чем она была знакома. То, что укладывалось в её картину мира, хоть она уже и не системная.

И я видел, как она это переваривает. Её лицо менялось: брови чуть сдвинулись – обработка информации. Глаза чуть сузились – проверка на внутреннюю согласованность. Губы чуть сжались – формирование следующего вопроса. Моё восприятие читало её как открытую книгу, и это было одновременно удобно и неприятно, как читать чужие письма.

– Какие твари? – спросила она.

– Большие, – я пожал плечами. – Муравьи размером с трактор. Потом кое-что похуже. Я не вёл полевой дневник, Катя, я выживал.

– Выжил, – она кивнула. – Хорошо. Ты выжил. И вернулся. И изменился.

– Да.

– Насколько?

Я посмотрел на неё. Прямо, не отводя взгляда. И решил, что надо сказать часть правды. Не всю, не полную, не ту, которая звучала бы как признание в сумасшествии. Но часть. Потому что Катя заслуживала большего, чем отговорка про «аномальное искажение времени».

– Насколько… ну, как сказать, – начал я. – Ну не то чтобы сильно… В общем, я стал быстрее, сильнее, чувствительнее. Моё тело… – я посмотрел на свои руки, – отполировалось. Я хрен знает, как правильно сказать.

Про изменения тела из-за уровней я, так сказать, знал не понаслышке. Видел, что со мной происходило, но сейчас я был типа слишком идеальным.

– Ты собираешься мне рассказать, что произошло?

– Не сейчас. Мне нужно всё обдумать самому. Поймать суть. Понять, что я могу говорить, а что – нет.

Катя смотрела на меня долго. Потом выдохнула и откинулась на спинку кресла.

– Ладно. Два часа. Но после я задам вопросы, и ты ответишь. Не потому что я твой вассал, а потому что я заслужила.

– Заслужила, – кивнул я.

– Ещё одно, – Катя подняла палец. – Та женщина. Кравцова.

– Что о ней?

– Она сканировала тебя, когда ты входил. Я знаю, кто она, и общалась с ней, когда была системной. Правда, она не знает, что я другая. Ты же почувствовал?!

– Да. И мне это не понравилось.

Катя кивнула и встала.

– Я внизу, – сказала она. – Если понадоблюсь – зови.

– Позову.

Первое, что я сделал, когда Катя вышла, открыл системный интерфейс. Золото, тепло, минимализм. Пять вкладок. Вопросительные знаки. Всё то же самое, что я видел в подземной башне.

Но сейчас мне нужна была не система. Мне нужна была легенда.

Я закрыл интерфейс и начал думать.

Факты, которые знали другие: я был в особняке Баранова. Произошла стычка. Все члены семьи Барановых погибли. Я пропал. Телефон не работал. Следы вели в никуда. Ни трупа, ни крови, ни свидетелей.

Факты, которых не знал никто: в момент стычки Юлия Баранова сделала что-то, я так и не понял, что именно, и меня затянуло. Не в разлом в привычном смысле, а в Пустошь. В шов между мирами. Там я провёл два-три дня по своему времени и месяц по реальному.

Проблема: «меня затянуло в шов между мирами» – это не объяснение, которое можно дать человеку из Совета Дворян. Даже если бы я хотел быть честным, а я не хотел, они бы либо не поверили, либо засмеяли, либо записали бы в протокол как бредовое показание и отправили на психиатрическую экспертизу.

Система была моим секретом. Моим единственным реальным преимуществом. И я не собирался его раскрывать из-за дамы в сером костюме с кольцами на пальцах. Да, она системная, но… на хер!

Значит, нужна версия. Убедительная, логичная, проверяемая – или, по крайней мере, неопровержимая.

Вариант первый: «Я бежал». После стычки с Барановыми я испугался последствий, скрылся, жил в подполье. Плохо. Во-первых, это делало меня трусом, а я не хотел быть трусом в глазах своих людей. Во-вторых, это не объясняло ровным счётом ни хрена.

Вариант второй: «Меня похитили». Кто-то схватил меня после боя, держал месяц, отпустил. Кто? Зачем? Почему без следов? Слишком много дыр. Каждая дыра – это дополнительный вопрос. Каждый вопрос – это риск.

Вариант третий: «Аномалия». Во время стычки произошёл сбой в реальности. Разлом, который находился рядом, дал сбой, образовал карман, затянул меня. Я провёл внутри месяц, не понимая, что время снаружи идёт иначе. Вернулся, когда карман коллапсировал.

Это было… неплохо. Не идеально, но неплохо.

Во-первых, аномалии разломов были задокументированным явлением, тому примеры – Белые Разломы. Во-вторых, это объясняло потерю времени: я не знал, что снаружи прошёл месяц. В-третьих, это объясняло изменения в теле: длительное нахождение в аномальной зоне влияло на организм. В-четвёртых, это было достаточно туманным, чтобы нельзя было проверить.

Минусы: Кравцова явно могла проверить место на аномалию. Или её люди. И если моя версия не совпадёт с её данными – она заметит. Но у меня не было её данных, значит, я не мог подстроить версию под них. Придётся рисковать.

Ладно. Вариант третий. Аномалия. Карман. Белый Разлом, который открылся, мобов я убил, и меня в него затянуло. То, что я изменился внешне, – похер.

Я встал, подошёл к окну и посмотрел наружу. Снег падал на тёплые кирпичные дорожки, таял, превращался в воду. Фонари отбрасывали жёлтые круги на белый покров. Где-то вдалеке мигал красный огонёк: наверное, антенна на крыше соседнего здания.

Богатый район. Обычная жизнь. Не все здесь охотники…

Люди, которые не знают, что творится в разломах. Люди, которые не знают, что Совет Дворян существует. Люди, которые думают, что самое страшное в их жизни – это пробки на дороге и цены на бензин.

Иногда я завидовал этим людям. Иногда – нет. Потому что они не знают, что живут в мире, который может измениться за секунду. А я знаю. И знание – это тоже вид силы.

Я отвернулся от окна и вышел из кабинета.

Коридор. Лестница. Хрустальная люстра. Мраморный пол. Всё то же самое, только теперь я смотрел на это глазами человека, который месяц жил в подземной пустоте с муравьями размером с трактор. И знаете что? Хрустальная люстра была прекрасна. Мраморный пол – восхитителен. Даже вензеля на кованых воротах, которые я всегда считал китчем, теперь выглядели как шедевр архитектурной мысли.

Холл.

Ус стоял на том же месте. Чистяков -– рядом, с блокнотом, с ручкой, с видом человека, который готов записать всё, что ему скажут, включая размер моего носка. Кравцова – у окна, спиной ко мне, смотрела на снег.

Катя – у стены. Руки скрещены на груди. Лицо спокойное. Все посмотрели на меня одновременно. Как хор, который только что получил дирижёрскую палочку.

– Два часа прошли, – сказал я.

– Прошло двадцать три минуты, – поправил Чистяков, не отрывая взгляда от блокнота.

– Я быстро думаю.

– Это видно, – Кравцова отвернулась от окна. – Вы решили, что говорить?

– Да.

– Тогда говорите.

Я сел на ступеньку лестницы.

– Во время стычки в особняке Баранова произошла аномалия, – начал я. – Разлом образовался прямо в особняке – я не знаю, как именно. В общем, появились сначала мобы, не самые сильные, а затем… меня затянуло.

Пауза. Чистяков писал. Кравцова смотрела. Ус стоял неподвижно, как статуя.

– Белый Разлом, – повторила Кравцова. – Вы уверены?

– Я уверен, что попал куда-то. Куда именно – не знаю. Но внутри было не так, как в обычных разломах. Другая физика. Другие правила. Время шло… по-другому. Мне казалось, что прошло два-три дня. А, как оказалось, по реальному времени прошёл месяц.

– Вы это уже говорили, – Кравцова кивнула. – Продолжайте.

– Я выживал. Там были существа. Агрессивные, опасные, сильнее меня. Я не знал, где я, не знал, как выбраться, не знал, жив ли вообще кто-то, кроме меня. Я делал то, что должен был делать: бежал, прятался, дрался, когда не оставалось вариантов.

Чистяков что-то записал. Я видел, что его ручка двигается быстро, слишком быстро для обычного протокола. Он записывал не только слова, но и свои наблюдения. Мелкий шрифт, много текста на одной строке. Этот парень был не просто секретарём, он был аналитиком, и он анализировал меня в реальном времени.

– Вопрос, – подал голос Чистяков, не отрывая взгляда от блокнота. – Вы сказали: «Существа. Агрессивные, опасные, сильнее вас». Вы с ними сражались?

– Да.

– И победили?

– Не всех. Но выжил.

– Сколько их было?

– Не считал.

– Примерно?

– Сотни. Может, больше. Они жили там колонией.

– Колонией, – Чистяков поднял бровь. – Организованной колонией? С иерархией?

– Да я хер его знает.

Он записал. Ручка скрипела по бумаге.

– Следующий вопрос, – продолжил он. – Вы утверждаете, что по вашим меркам прошло всего два-три дня. Фактически вас не было месяц. Научно доказано, что в нашем мире разломы не живут больше суток. И опять же – вас не было месяц! Как вы это объясняете?

Вот те на. Аналитик. Настоящий. С вопросами, которые бьют точно в цель.

– Я не объясняю, – пожал плечами я. – Я рассказываю, что было. Если это не укладывается в исследования – значит, исследования неполные. Я не учёный. Я знаю только то, что чувствовал. Меня затянуло в Белый Разлом, всё. Точка.

Чистяков посмотрел на меня поверх очков. В его глазах было что-то, чего я не ожидал: не скепсис, не недоверие, а… интерес. Профессиональный интерес. Как у учёного, который нашёл аномалию в данных и хочет её изучить.

– Принято, – сказал он и записал что-то ещё.

– Мой вопрос, – подала голос Кравцова. – Вы сказали, что не знаете, как именно пропали. Но вы были в особняке Баранова. Разломы в этом районе картографированы. В особняке никогда не было аномальной зоны. Значит, либо там действительно появился Белый Разлом, чья природа до сих пор не изучена, либо…

– Либо я вру, – закончил я.

Кравцова не моргнула.

– Либо ваши показания требуют дополнительной проверки, – сказала она ровным голосом. – Я не использую слово «враньё» в протоколах. Это непрофессионально.

– Как скажете.

– Но если ваши показания не подтвердятся – последствия будут. Для вас. Это тоже непрофессионально говорить прямо, но я делаю исключение.

Я посмотрел на неё. На её серые глаза, которые не моргали. На серое лицо, которое не выражало ничего. На кольца на пальцах, которые поблёскивали в свете люстры.

– Увы, – сказал я. – Я ничего вам не отвечу на это. Я рассказываю, что помню.

– А что вы не помните?

Вопрос был задан так тихо, что я почти не услышал. Но восприятие сто работало безупречно, и я уловил каждый тон.

– Момент попадания, – ответил я. – Я помню стычку. Помню, что Юлия Баранова сделала что-то – не знаю, что именно, было яркое свечение, потом темнота. Потом я оказался уже внутри. Как попал – не помню. Не знаю, было ли это мгновенным или заняло время. Просто… пропущенный кадр.

– Юлия Баранова, – Кравцова чуть наклонила голову. – Она мертва?

– Я не знаю.

– Вы уверены, что это была она?

– Уверен на девяносто процентов. В темноте и хаосе можно ошибиться. Но кто-то сделал что-то, и этот кто-то был в той комнате. А в комнате были я, Барановы и Юлия.

– Интересно, – Кравцова произнесла это слово так, будто оно значило «подозрительно». – Очень интересно.

Она замолчала. Чистяков перестал писать и посмотрел на неё, ожидая продолжения. Но продолжения не было. Кравцова просто стояла и смотрела в пространство перед собой, как будто решала внутреннюю задачу.

Пауза длилась секунд десять. Потом она очнулась и повернулась ко мне.

– Ваша версия принята к рассмотрению, – сказала она. – Протокол будет составлен. Проверки будут проведены. Если вы честны… то к вам не будет вопросов. Пока что. Если нет…

– Я понял, – поднял я руку. – Последствия будут. Вы уже говорили.

– Да. Но я хочу добавить кое-что, чего не сказала раньше.

– Что именно?

Кравцова сделала шаг ко мне. Один. Всего один, но этого было достаточно, чтобы напряжение в холле выросло до уровня, при котором я услышал, как у Чистякова учащённо забилось сердце. Ус не шелохнулся, но я чувствовал, что его внимание сфокусировалось на мне, как лазер.

– «Ладога-1», – сказала Кравцова тихо. – Высший Разлом. Выход мобов в населённые пункты. Изменение поведения всех разломов в регионе. Кое-что изменилось, пока вас не было. И что-то мне подсказывает, это связано это именно с вами, Александр Сергеевич.

Я молчал.

Она развернулась и пошла к двери. Её шаги были тихими, почти бесшумными – как у кошки. Или как у человека, который умеет не делать лишнего шума.

У двери она остановилась и обернулась.

– Игорь Петрович, – сказала она. – Протокол к вечеру. Координирующий орган ознакомится.

Чистяков кивнул, не поднимая взгляда от блокнота.

– Ус, – Кравцова перевела взгляд на моего главу безопасности. – Ваш объект под наблюдением. Не паникуйте: это стандартная процедура. Но, если вы заметите что-то подозрительное, сообщите.

– Кому? – спросил Ус.

Кравцова улыбнулась. Впервые за всё время, что я её видел.

– Мне, – сказала она. – Вы знаете, как меня найти.

И вышла. Дверь закрылась за ней бесшумно.

Тишина.

Настоящая, неперсонифицированная тишина. Без Тишины в голове. Без его язвительных комментариев. Без его злых замечаний. Просто – тишина. И звук снега за окном.

Чистяков закрыл блокнот, убрал ручку в карман и посмотрел на меня. Его лицо выражало что-то среднее между облегчением и неудовлетворенностью, как у студента, который сдал экзамен, но не уверен, что на пятерку.

– Я закончил, – сказал он. – Протокол будет передан в аналитический отдел. Если понадобятся дополнительные показания – свяжусь.

– У тебя есть мои контакты? – спросил я.

– У меня есть всё, – Чистяков поправил очки. – Это моя работа.

Он кивнул Усу, Кате и вышел. Его шаги были громче, чем у Кравцовой, – обычные шаги обычного человека в обычных туфлях.

Мы остались втроём. Я, Ус и Катя.

– Ну, – сказал я. – Вот так.

– Вот так, – эхом отозвался Ус. Его лицо было неподвижным, как маска, но я знал его достаточно хорошо, чтобы видеть микросдвиги: чуть дольше обычного моргание, чуть сильнее обычного сжатие челюсти. Ус был зол. Не на меня, на ситуацию. На то, что его хозяин вернулся, и сразу – допрос, слежка, давление.

– Она будет следить, – сказал Ус. – Это я понял. Вопрос: как сильно?

– Достаточно сильно, чтобы заметить, если я начну делать что-то необычное, – я потёр подбородок. – Но не достаточно сильно, чтобы понять, что именно я делаю. Она видит аномалию, но не видит систему. Это наше преимущество.

– Преимущество, – Ус произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. – Хорошо. Что ещё?

– Мне нужно поговорить с Алиной. И с теми, кто управлял родом, пока меня не было. Я должен понимать, что произошло, кто что решил и где мы сейчас.

– Алина на объекте, – Ус достал телефон. – Она в западном крыле. Занимается… – он скроллил что-то, – бухгалтерией. Или тем, что она называет бухгалтерией.

– Западное крыло, – я посмотрел на карту на стене. – У моего старого дома не было западного крыла.

– Теперь есть, – Ус убрал телефон. – Я достроил. Четыре этажа, подвал, два крыла, гараж на три машины, теплица, тренировочная площадка на заднем дворе.

– Ты за месяц построил два крыла?

– Я нанял людей. Двести тридцать семь человек, три бригады, круглосуточная работа. Стоило дорого, но…

– Двенадцать миллионов сверху, – я вспомнил его слова.

– Да. Но это не всё, – Ус сделал паузу. – Пока вас не было, доходы рода… изменились.

– В какую сторону?

– В большую. После того, как я лично вырвал сердце у главы Самойловых, а Капризова обезглавила братьев Поповых, оставшиеся семьи решили, что с нами лучше не связываться. Нейтральные кланы начали платить дань за защиту. Торговые маршруты, которые были закрыты из-за войны с Барановыми, открылись снова. В общем, денег стало больше.

– И насколько «больше»?

– На счетах рода сейчас шестьдесят три миллиона рублей, – Ус сказал это так спокойно, будто сообщил погоду. – Не считая недвижимости, не считая артефактов, не считая разломов. Это только наличные и безналичные.

Шестьдесят три миллиона. За месяц.

Когда я пропал, у рода было… я даже не помню точно. Миллионов пять? Два? Что-то в этом районе. Мы были не богаты. Не бедны, но далеко не богаты. А теперь – шестьдесят три миллиона.

– Как? – спросил я.

– Барановы, – Ус пожал плечами. – Когда семья уничтожается, её активы переходят к тому, кто уничтожил. Формально к Совету, но на практике к тому, кто первый наложил руку. Я наложил руку. Совет был… недоволен, но не стал спорить. Слишком много вопросов возникло бы по поводу того, как именно семья была уничтожена.

– Ты забрал активы Барановых?

– По правилам дворян и войны. Все активы перешли к нам.

– Ладно, – я помассировал виски. – Ладно, с деньгами потом решим. Сейчас мне нужно переговорить с сестрой…

В этот миг послышался звук закрывающейся двери, а ещё через мгновение в холл вошёл Дима Крог.

Гость посмотрел на меня. Секунду. Две. Три. Потом его лицо расплылось в улыбке – широкой, искренней.

– Громов, – он шагнул ко мне и хлопнул по плечу. Так хлопают, когда рады видеть: не «приветствую, коллега», а «блин, ну ты же живой». – Ты живой. Реально живой. Я не верил Усу, когда он сказал. Думал, это ловушка. Или галлюцинация. Или ещё какая-то херня.

– Не галлюцинация, – улыбнулся я. – Реально я.

– Реально ты, – Крог отступил на шаг и окинул меня взглядом. – Ты изменился.

– Все это говорят.

– Потому что это правда. Ты… другой. Не знаю, как сказать. Такой же, но другой. Как будто кто-то взял тебя и…

– Отполировал, – подала голос Катя.

– Да, – кивнул Крог. – Именно. Отполировал. Ну и хрен с ним, с полировкой. Главное – ты живой. Едрить-колотить, ты живой!

– Как ты узнал? – спросил я.

– Ус позвонил, – Крог убрал руки в карманы куртки. – Двадцать минут назад. Сказал: «Хозяин вернулся». Я подумал, что он спятил. И вот – ты. Живой. С лицом человека, который не спал месяц, но при этом отдохнул.

– Отличное описание.

– Я старался.

Крог оглядел холл. Его взгляд скользнул по мраморному полу, по хрустальной люстре, по книжным шкафам, по карте на стене. Я видел, как у него чуть дёрнулся уголок рта: не улыбка, а что-то вроде «ну ты даёшь».

– Ус перестарался, – сказал он.

– Ты думаешь?

– Дворец. У тебя дворец. Месяц назад тут была развалюха, в которой крыша текла, а теперь – дворец. С мрамором. С хрусталём. С обогреваемыми дорожками. Ты видел дорожки?

– Видел.

– У тебя обогреваемые дорожки, Громов. Обогреваемые. Я не знаю, зачем они нужны, но они есть. И это… – он покачал головой, – в общем, я рад, что ты жив и здоров, Саш. И Катя тоже.

Я не знал, что ответить. Крог иногда говорил такие вещи: серьёзные, глубокомысленные, совершенно не вписывающиеся в его обычный образ циничного мужика. И каждый раз я забывал, что за маской «всё пофиг» у него была голова, которая работала лучше, чем у большинства.

– Дим, – я сел обратно на ступеньку. – Ты же пришёл не просто повидаться?

Крог замер на секунду. Потом его лицо вернулось к обычному: чуть кривая улыбка, чуть прищуренные глаза, вид человека, который знает больше, чем говорит.

– Нет, – признал он. – Не просто.

– Что случилось?

– Игнатий Сергеевич, – Крог произнёс это имя так, будто оно было спицей, которая застряла у него в горле. – Вызывал тебя.

– Вызывал меня?

– Он сказал: «Передай Громову, что я хочу его видеть. Немедленно».

– Прямо так и сказал?

– Прямо так. Без эвфемизмов, без дипломатии, без «если вам будет удобно». Просто: приходи.

Я посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на Крога.

– Зачем? – продолжил я. – Нельзя отложить встречу?

– Не знаю, – Крог развёл руками. – Игнатий не объясняет, зачем. Он только приказывает, без объяснений: приди, сделай, не делай. Зачем – это ты должен сам выяснить, когда придёшь.

– И что будет, если я не пойду?

– Ты серьёзно? – Крог засмеялся. Коротко, резко, без радости. – Громов, ты пропал на месяц. Вернулся из ниоткуда. А ты спрашиваешь, что будет, если ты не пойдёшь к человеку, который может сделать так, чтобы ты вообще перестал существовать?

– Логично, – кивнул я.

– Не логично. Очевидно. Это разные вещи. Логика – когда ты думаешь и приходишь к выводу. Очевидность – когда вывод бьёт тебя по лицу, и тебе не нужно думать.

– Когда?

– Сегодня, – Крог посмотрел на часы. – Он сказал: «Сегодня. Вечер. Не опаздывай». Я не знаю, сколько у тебя времени, но если он сказал «вечер», значит, у тебя есть максимум пара часов. А может, и меньше.

Прекрасно. Просто прекрасно. Я вернулся после месячного отсутствия, из другой реальности, и у меня есть «пара часов» до встречи с одним из самых влиятельных людей в системе дворянства, который, судя по всему, уже терял терпение.

– Где? – спросил я.

– Как и всегда – Новгородский кремль, – назвал адрес Крог. – Не забыл, где это?

– Знаю.

Я кивнул, но внутри меня что-то дёрнулось. Не страх – нет, страх был для тех, кто не знал, что такое настоящий ужас. Это было хуже. Это было осознание. Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание, которое накатывало, как волна: сначала просто вода по щиколотку, потом по колено, потом по грудь, и ты понимаешь, что уже не стоишь на дне, а тебя несёт, и ты не можешь ничего с этим сделать.

Игнатий Сергеевич. Сильнейший системный охотник.

Я не знал его настоящих характеристик и навыков, но я чувствовал опасность. Тем же способом, которым чувствовал опасность в разломе, тем же способом, которым чувствовал взгляд Кравцовой на затылке. Интуиция, усиленная восприятием, шептала мне: он сотрёт тебя в порошок.

И тут моё восприятие, моя прокачанная до предела память, мой прокачанный до безобразия интеллект подкинули мне кое-что, о чём я старался не думать с момента возвращения.

Люди Игнатия. Не мои. Чужие. Охотники, которых я не знал. Они вошли в разлом, я получил задание и…

Я их убил.

Люди Игнатия. Его люди. Его охотники. Его подчинённые. И я их убил.

Вероятность того, что Игнатий знает, – девяносто семь процентов. Вероятность того, что он знает, что это сделал именно я, – восемьдесят четыре процента. Вероятность того, что он вызвал меня не для того, чтобы поболтать, – девяносто девять и девять десятых процента.

Оставшиеся ноль целых одна десятая процента – это вероятность того, что он просто хочет поздравить меня с возвращением и подарить торт.

Я не люблю торты.

– Саш? – голос Крога вернул меня. – Ты чего?

– Ничего, – я поднялся со ступеньки. Мои ноги не дрожали, хотя внутри дрожало всё. – Думаю.

– Думаешь, – кивнул Крог. – Это хорошо. Думай. Но не слишком долго. Время идёт.