Одиннадцатый час. Цена жизни.

Репортаж с места событий

Загадочные смерти в Москве: трупы находят по всему городу.

Москва, 22 июня.

В Москве за последние две недели обнаружено несколько тел без внешних признаков насильственной смерти. Источник, пожелавший остаться анонимным, сообщил нашему редактору, что новый случай был зафиксирован в северной части столицы.

По словам очевидца, очередной труп без видимых следов насильственной смерти и повреждений был найден в Петровском парке. При себе у него остались личные вещи: деньги и документы.

Официального подтверждения или опровержения эта информация не получила. В Следственном комитете от комментариев отказались, а в пресс-службе МВД ответили, что информация «не подлежит разглашению на текущем этапе».

Напоминаем, что за последнее две недели было найдено шестнадцать трупов в разных районах Москвы. Личность двенадцати из них была установлена.

По словам родственников пострадавших, на телах отсутствуют следы борьбы, повреждений. Однако, судмедэксперты пока не называют возможную причину смерти.

Читай также: Установили личность трупа, найденного на берегу Москвы-реки.

МВД комментирует о причинах массовых смертей в Москве.

Местные жители в районах находок утверждают, что не слышали криков или подозрительных звуков.

Редакция продолжает следить за развитием событий. Если вы располагаете информацией — свяжитесь с нами

Лана Гарипова

Когда солнце лениво завалилось за горизонт и уступило небо синеве, подёрнутой вуалью облаков, погрязший в рутине город ожил. Теплый рассеянный фонарный свет, давно вытеснивший звёзды из бетонной коробки Москвы, разлился по людным улицам и затерялся в свете фар и неоновых вывесок. Многоэтажки офисов стыдливо закрывали глаза на проделки гуляк, точно один их вид мог запятнать безупречную репутацию тех, кто просиживал свою жизнь за монитором, выполняя стратегически важные задачи, и лишь одно из строений поглядывало свысока: прорезь окна на семнадцатом этаже выбивалась из ровного безликого строя мягким желтоватым светом.

- Все погибшие, о которых мы слышали – потенциальные маги.

- Жертв подозрительно много и мрут по цепочке. Может, мы не обо всех знаем. - Ну и что? Может, серийник орудует? - И травит зельями?

Разговор повторялся по кругу снова и снова; слова блуждали в лабиринте догадок, но беспрестанно натыкались на стены тупиков и рассыпались горошинами букв меж полупустых чашек остывшего кофе и стопок документации, пока там, за пределами тесной коробки офиса московского конклава, люди продолжали, - гнусное такое слово, упрекающее каждого из присутствующих в бессилии, - умирать или, как оптимистично трубили газетные заголовки, бесследно исчезать.

- А у полиции что там? Есть записи с камер или протоколы допросов свидетелей? Человек же не может просто взять и испариться? – девичий голосок проклюнулся сквозь полог напряжённой загустевшей тишины и выдернул присутствующих из ступора.

- Не может, но испаряется, - огрызнулся сидевший напротив молодой человек и подтянул к себе кипу газет, жирным шрифтом кричавших об исчезновениях и смертях, разбросанных по карте городов так хаотично, что в них едва ли проступало что-то общее: пол, возраст, тип деятельности – у жертв не сходилось ничего, что могло бы подтолкнуть расследование в верном направлении.

Он устало прикрыл глаза и, запрокинув голову, рвано выдохнул:

- Ладно, извини. У полиции пусто, судмедэксперты ничего вразумительного не говорят, у министерства здравоохранения тоже тишина, - Влад постучал костяшками пальцев по столешнице и негромко, к общему неудовольствию, добавил: - Глухо по всем фронтам.

- Зато если «по всем фронтам» глухо, дело точно наше.

- Это мы итак знали. Михаил Викторович, от лаборатории есть новости?

- Знали они, - тихо и себе под нос хмыкнул оперативник, восседающий в углу кабинета за своим столом.

Тот, кого звали Михаилом Викторовичем, подтянулся в кресле и качнул головой. Безрадостные мысли его, занятые цепочкой смертей, перемежались со смутным беспокойством и ожиданием чего-то знакового, продиктованным не закономерной цепочкой сухих фактов, но тем, что человек несведущий назвал бы предчувствием.

- Нет.

В лаборатории не знали, что это за состав и как он работал, и, по прикидкам Михаила, ни разу не видевшего, чтобы научный отдел так впахивал, дела их были скверными. Об этом мужчина решил промолчать, запрятав взгляд в экране тускло светящегося монитора.

- Я надеюсь, они знают свое дело. Всё-таки, счёт на человеческие жизни идёт.

- Веришь ты, солнечный мой человек, в людей, - беззлобно осадил девушку Михаил, не отнимая взгляда от экрана ноутбука, рябившего бесконечным потоком букв и цифр.

Молчанов в излюбленном жесте пригладил бороду, бросил короткий взгляд на часы и, обронив сухое «скоро буду», направился к выходу. Пригнувшись на выходе, чтобы макушкой не задеть косяк дверного короба, Михаил оставил подопечных наедине друг с другом и ворохом разрозненной информации.

- Честно говоря, я как-то не думала, что в начале стажировки нас определят на такое задание, - Катя откинулась на спинку стула; деревянная перекладина смяла плотную ткань футболки и больно упёрлась под лопатки, но на это девушка внимания не обратила: после бесконечных часов кропотливой работы такие мелочи едва ли были способны помешать расслабиться хотя бы на минуту.

- Это потому что мы подаём большие надежды.

- Это потому, что работать некому, - оборвала оптимистичные рассуждения Влада девушка и прикрыла глаза, точно стоило вороху бумаг исчезнуть из поля зрения, реальности потянулась бы за ней – растворилась кошмарным наваждением. – Знаешь, когда мы ещё учились в академии, мне казалось, что будет не так. Я и подумать не могла, что буду не людям помогать, а беспомощно копаться в документах и газетах, - девичьи губы задрожали; горячие слёзы вскипели на ресницах, но Катя быстро их смахнула, не желая выказывать слабости.

- Ты и помогаешь людям. Просто если мы сейчас не будем «копаться в бумагах», дело точно встанет.

Со скрежетом ножек стула о пол, Влад отодвинулся от стола и поднялся с места; от долгого бездействия ноги свело спазмом. Он обошёл Катю со спины и, в стремлении поддержать и показать, что он рядом, мягко опустил руки на скованные напряжением плечи. Так, как мог бы сделать это добрый друг или старший брат – человек, питающий самые тёплые и нежные чувства.

Идиллию нарушил звук оповещения с ноутбука наставника.

- Вдруг что-то важное по делу, - после минуты сомнений рассудил Влад и устроился в чужом кресле.

Под неодобрительным взглядом напарницы он прокрутил заедающий ролик мыши и, разочарованно качнув головой, провалился во вкладку «избранное».

- Что там?

- Реклама.

- Вот и не трогай. Михаил Викторович скоро вернётся, - голос совести, сорвавшийся с губ Кати предупреждением, от разочарования дрогнул.

Она, невысокая и почти невесомая, поднялась с насиженного места и заглянула через плечо Влада в подсвеченный прямоугольник экрана. Её взгляд пробежался по заголовкам писем и зацепился за один непримечательный диалог почти в самом конце списка.

– Погоди, открой-ка вот это, - кончик аккуратного ногтя едва коснулся строки с именем пользователя.

- Ты же говорила не трогать, - насмешливо напомнил Влад, но под строгим взглядом, точно минуты слабости и не было, замолк и послушно открыл письмо.

- Циммерман В.Н. Интересно – та самая Циммерман? Он писал ей по поводу дела?

- Какая – та самая?

- Научный деятель в области зельеделия. Я часто ссылалась на её статьи, когда писала курсовые, - в интонациях Кати проскользнул неприкрытый восторг, оттеснивший на задний план прежде завладевшее ею беспокойство.

Она пробежалась взглядом по тексту письма и разочаровано вздохнула, когда не обнаружила ничего нужного.

– Взгляни на другие письма.

- Это последнее.

- Почему Михаил Викторович ей не написал?

- Сами напишем, - бескомпромиссно заявил Влад, уловив смесь удивления и негодования, обуявшие напарницу.

Он сфотографировал адрес электронной почты и спешно свернул открытую им вкладку. Порывистость и решительность действий, сопровождавших каждый его шаг, заражали Катю и вселяли в нее уверенность.

- И что скажем?

- Напишем, что дело чрезвычайной важности. В конце концов, она же знает, что вокруг происходит и вряд ли откажется.

- Да, но... я слышала, что характер у нее, - Катя поморщилась, – Не очень. Как и у всех, кто науке душу отдал.

- Да ладно тебе, и согласись: если она сможет расшифровать состав, её имя войдёт в историю. Кто от такого откажется?

- Оно и так вошло, дурак. А где мы образец возьмём? Его всего на один флакон наскребли.

- В лаборатории, Кать. Зайдём по делу и тихонько отольем-с. Ты же умеешь пользоваться этими страшными коробками с ламимарным потоком и… - Влад прервал мысль и замер, обратившись в слух: мерное жужжание ноутбука, нарушавшее тишину, отошло на второй план под тяжестью чьих-то шагов за дверью.

- Ламинарным, - устало поправила своего коллегу по несчастью Катя прежде, чем дверь открылась.

- Додумались до чего-нибудь? – низкий басистый голос наставника заполнил собой тесное пространство коробки стен; прохлада летнего вечера – глоток коктейля ночной Москвы, - смешалась с прогорклым флёром табачного дыма, неотрывно следовавшим за Михаилом Викторовичем по пятам.

- Да, честно говоря, не додумались. Никаких зацепок, - посетовал Влад, будто бы и не замечая недоумённого взгляда напарницы, и уткнулся в экран смартфона, как мог бы сделать желавший отвлечься от работы сотрудник, долго корпевший над одной задачей – бесконечно утомительной и однообразной – и через пару минут передал телефон Кате.

Кому: Zimmerman.V.N.@mail.com +

Копия/Скр.копия

Тема: Запрос на анализ зелья.

«Здравствуйте, Валентина Николаевна.

Вопрос чрезвычайной важности: необходима помощь в определении одного интересного состава, касающегося актуальной повестки дня.

С уважением, Владислав Сорокин – сотрудник оперативного подразделения московского конклава».

--

Отправлено из Mail для Android

- Что там у вас? – невзначай поинтересовался Михаил, но Влад только отрицательно качнул головой, когда Катя пробежалась взглядом по тексту письма и вернула ему телефон.

- Да так, Михаил Викторович, мем забавный нашёл.

- Забавным его считаешь только ты, - Катя закатила глаза, точно ей и впрямь показали несмешную картинку.

Кабинет сложившимся в нём безукоризненным порядком и однообразием тонов резал глаза, и Валентина гармонично его дополняла – она напоминала собой недвижимый и нетронутый временем предмет мебели, но мебели дорогой и изысканной.

Жемчужины звёзд по одной загорались на глубокой синеве небесного полотна, точно создатель умело расшивал дорогую ткань бисером, и давно намекали любительнице задержаться в кабинете на формальное окончание рабочего дня, как это делали и стрелки часов, торопливо подталкивающие время к полуночи, и тишина пустых коридоров за полотном двери, какая могла повиснуть лишь тогда, когда здание НИИ выдворит за порог последних обитателей, увлечённых делом.

Сбросившую было с хрупких плеч халат Валентину на полпути к зеркалу остановил раздражающий звук – уведомление о новом письме, всплывшее на фоне бесконечных, казалось бы, вкладок с научными статьями. Решение, едва ли подкреплённое желанием, отправиться домой пошатнулось перед лицом интереса и нежелания оставлять даже крупицу дел на завтрашний день. Вытряхнув из смятой пачки последнюю сигарету, - по дороге будет нужно зайти за новой, - она высекла, брезгливо скривившись, сноп огня из газовой зажигалки и вернулась на место. Грациозно, точно не было за плечами утомительного рабочего дня, Валентина опустилась в кресло и, подавшись вперёд, открыла отправленное с незнакомого адреса письмо.

Алые губы тронула насмешливая улыбка: с каких пор конклав просит помощи, а не требует её?

«Координаты», - пальцы, точно живые и хозяйке неподвластные, заскользили по клавиатуре. Работа над новым составом вызвала в ней ни с чем не сравнимый интерес и азарт человека, зависимого от губительного увлечения, способного оттеснить даже заёрзавшее на краю сознания горделивым зверем желание отказать осточертевшей организации. Цена отошла на второй план. О ней Валентина помнила и собиралась назначить сама, но позже.

«Актуальная повестка дня», - словосочетание царапнуло намётанный глаз ошибкой формулировка, но не нашло отклика в душе: Валентина жила в собственноручно сотканном коконе - в информационном вакууме - и едва ли знала, что происходило за пределами её замкнутого мирка. Едва ли она знала, что люди там гибли по чьей-то прихоти, что делали с этим конклав, более мелкие и менее значимые группировки и полиция: всё это было неважно и меркло перед новым составом, заочно вызывавшим мелкую дрожь от томительного ожидания, - лакомым куском для фанатичной обожательницы своего дела.

«Старый Арбат. Стена Цоя. Через два часа. В руках у меня будет красная папка.»

Ожидание, пусть и недолгое, женщину быстро утомило и начало нервировать, как и выбранная Сорокиным площадка для встречи, однако нездоровый интерес и жажда наживы быстро вытеснили недовольство: она оставила письмо без ответа и, выключив ноутбук, подошла к зеркалу – убедиться, что внешний вид её достаточно хорош для встречи.

Отражение не вызвало в Валентине ни отвращения, ни отторжения, оно – её триумф и акт любви к себе. Привычно не глядя в глаза даже себе самой, женщина густые чёрные локоны, чуть растрепавшиеся за день, уложила, поправила макияж и ещё несколько минут, завороженная, не отрывала взгляда от собственного лица, прежде чем погасить свет и оставить пропитанный её присутствием кабинет тосковать о ней до утра.

Счёт на человеческие жизни

"Помогите найти человека".

Безмолвная просьба, жирными печатными буквами въевшаяся в бумагу, граничила с мольбой и тщетно пыталась привлечь хотя бы один неравнодушный взгляд к приклеенному на остановке листу; дождь крупными каплями барабанил по стеклянному навесу и стекал ручейками, оставляя за собой дорожки разводов; ветер хлёстко стегал сгорбленные спины, подгоняя прохожих под куполами зонтов, и никому в целом мире не было дела до Кузнецова Дмитрия Владимировича.

Занимательный, но пугающий факт: жизнь продолжается, даже когда чей-то мир рушится.

Открытый, тронутый юношеским максимализмом, взгляд улыбчивого бедолаги почти сразу зацепил внимание прибившейся под козырёк женщины. Она, смахнув налипшую на лоб чёрную прядь, взглядом совершенно невыраженным и лишённым всякого интереса пробежалась по тексту ориентировки и всмотрелась в черты отдалённо знакомого лица, твёрдо зная, что его не найдут. Короткая встреча оборвалась, когда интимное уединение разбилось о шум затормозившего такси, вызванного к месту спонтанной, но многообещающей встречи.

Старый Арбат в час, отделяющий вечер от ночи, не пустовал: массивные серые тучи тяжёлыми ватными комьями налегали на крыши низеньких домов и рыдали проливным дождём, но даже это не пугало задержавшихся на прогулке зевак; по асфальту разрастались пятна луж, подёрнутых рябью, и мир казался безликим и серым, и даже пестрящая красками и заборами букв знаменитая на всю страну стена Цоя выглядела тоскливой и пустой.

Мир таким казался или был?

- Дурацкая идея. Давай хотя бы Свете позвоним? - прежде нарушаемую лишь шумом дождя тишину разрезал тронутый волнением высокий голос Кати.

Ее миниатюрная фигура съёжилась у самой стены не то от холода, не то от страха, навеваемого образами руководства и глупостью затеи. Катенька, - так её, совсем ещё юную, звали в штабе, - точно знала: их план отличался риском и неизбежным провалом. Знала, но более инициативному коллеге не возражала. В глубине души она завидовала безрассудной смелости своего напарника. - Брось ты. Если выяснится, что мы в чужой ноут залезали, нам головы оторвут, - парировал Влад.

Голос его стих ненадолго, уступая место задумчивому молчанию, и снова разрезал унылую песню дождя: - Зато, если всё получится, повышение у нас в кармане. К тому же, представь, сколько человек мы спасем. Думаешь, оно того не стоит?

- А вдруг она вообще не придёт?

- Тогда мы ничего не потеряем. Кроме времени, конечно.

- Мы влезли в лабу.

- Забей. Я уже подтер запись с камер.

Разговор, исполненный противоречий и сомнений, прервался, стоило в отдалении возникнуть размытому в полумраке силуэту. Не прячущийся, как прочие, под куполом дождя, своим появлением он пробудил в сердцах и душах молодых оперативников дикую смесь предвкушения окончания затянувшегося дела и болезненного беспокойства, подпитанного страхом: сейчас, как никогда, провал казался неизбежным и стремительно приближался под мерный стук каблуков.

- Это она? - спросила Катенька негромко и, сощурившись, всмотрелась в приближающуюся фигуру.

Хрупкая на вид, она овевала холодом и внушала страх, далёкий от животного - скорее напоминающий собой вязкую трясину, гнилью прилипающую к коже и выжимающую из лёгких остатки воздуха.

Подавив в себе желание притаиться за спиной товарища, Катя пригладила копну жгуче-рыжих кучеряшек, в серых тонах вечернего часа поблекших на пару тонов, и приосанилась - не желала она выказывать слабости той, о ком только читала и представить себе не могла даже в бредовом сне личной встречи.

- Кто еще в такую погоду сюда припрется? Смотри: идёт прямо к нам. - Влад обернулся на звук приближающихся шагов.

Казалось бы, одинаковая для всех картина открылась ему с другой стороны: тонкий стан и резкость движений, размытых стеной дождя, богатое воображение, подогретое юношеским максимализмом, вывернуло наизнанку и окрасило не робостью и беспокойством, а лёгким благоговением и восторгом, какое нередко охватывает обывателя при виде творения умелого мастера – утончённого и возвышенного, но лишённого всякой жизни. Слово «припрётся», неосторожно оброненное парой секунд прежде, внезапно показалось неуместным и пошлым – настолько, что на краю сознания неуютно заёрзало желание за него извиниться перед Катей, наблюдавшим за развернувшейся сценой со стены Цоем и самой гостьей ночного Арбата.

- Валентина Николаевна, верно? Это мы Вам писали по поводу экспертизы – Влад Сорокин, а это Катя Астафьева, - молодой оперативник шагнул навстречу Валентине и, удобнее перехватив красную папку, – условленный опознавательный знак, – в приветственном жесте протянул для пожатия руку.

- Верно.

Пресный голос едва проклюнулся сквозь мерный шум, когда смолк стук каблуков. Валентина беззастенчиво окинула юнцов оценивающим, с примесью брезгливого безразличия, взглядом и надолго замолчала в сомнении. Знало ли начальство о безрассудном стремлении сотрудников закрыть дело вот так – за их спинами – её ничуть не трогало, сам собой на ум пришёл другой вопрос: смогут ли они оплатить её услуги?

- Владислав, - наконец нарушила тишину Валентина, опустив взгляд к протянутой в неумелом жесте далёкого от знаний этикета человека ладони. В пересечении линий, очерченных каплями воды, она ненадолго увязла, но руки не пожала. - Я возьмусь за работу исключительно по получении предоплаты, - добавила она. Симпатичные парни всегда пробуждали в ней аппетит.

В загустевшем молчании, исполненном раздражением одной стороны и трепетом – другой, она из ровного строя последовательных мыслей, не омрачённых тенью человеческих чувств, выцепила ещё одну – важную настолько, что перед ней меркли обрывки случайно услышанного разговора о спасении жизней.

- И, разумеется, вы оплатите такси и все издержки, продиктованные выбором места встречи.

- Простите, но мы здесь для обсуждения, — Катя, нахмурившись, невольно завела руки за спину и приосанилась в попытке выглядеть внушительнее; раздался шорох примятой бумаги пакета. - Экспертизы, а не выбора места встречи, - с достоинством произнесла девушка и, в поиске поддержки, как можно более незаметно поддела друга локтем.

Чудо свершилось: Влад отмер, но от слов её отмахнулся.

- Помолчите немного, - меланхолично прервала Катю женщина, стылый взгляд опуская на смятый девичьими руками шуршащий пакет.

Среди молчания опустевшей под дождём площади Валентина чувствовала себя загнанным в ловушку зверем, но держалась ровно и горделиво, одним своим видом давая понять, что несмотря на попытки девушки держать лицо, хозяйкой сомнительного положения всё ещё оставалась она – холодная, надменная и величественная, даже с отпечатавшейся от влаги тушью под глазами и в насквозь промокшей шёлковой рубашке, бесформенной тряпкой липнувшей к телу.

— О какой сумме речь?

Катя была готова взвыть, но в голову пришла идея получше: поразмыслив с секунду-другую, она отошла на несколько шагов, на свой страх и риск оставив напарника наедине с ушлой дамочкой, и набрала номер одной из наставников.

Подход мальчишки нравился Валентине много больше: он перешёл сразу к делу. Влад не тушевался и не обременял собеседницу пустыми разговорами.

Циммерман от девушки отвлеклась мгновенно и уже другим, более осознанным и заинтересованным взглядом окинула симпатичного мальчонку – ловкого дельца. В молчании, нарушаемом лишь голосом Кати на фоне, прошёл добрый десяток секунд.

- Результаты я буду высылать Вам на почту, и отвечать на Ваши вопросы - там же, - степенно заговорила Валентина и, выцепив и внутреннего кармана пиджака неизменный блокнот, вывела номер карты, изредка поглядывая на острозубые цифры на обратной стороне обложки; чернила, смоченные каплями дождя, расплывались по плотному листу, однако надпись оставалась различимой. Ниже она приписала круглую сумму – заломила, тёмная душа, без намёка на смущение.

Было в этой ситуации что-то странное, но вместе с тем притягательное: Валентина не задавала лишних вопросов и не вносила уточняющих деталей, ни на долю секунды не усомнившись в том, что задача, какой бы сложной она ни была, окажется ей по плечу, и эта уверенность Влада заражала, восхищала и притупляла всякую осторожность. Она же вынудила его, завидев сумму, проглотить изумлённый вздох в стремлении скрыть от неживой красоты женщины замешательство и не ударить в грязь лицом. Катенька же, заглянув через плечо напарника в протянутый блокнотный лист, скалящий зубы неровно оборванным краем, рвано выдохнула и прикрыла глаза, точно наивный детский жест помог бы ей набраться смелости и рассказать обо всём наставникам.

Когда долгие гудки оборвались голосом на том конце провода, Катя заметно стушевалась, но нашла в себе силы заговорить, не увиливая.

- Света, привет! Тут такое дело… - девичий голосок дрогнул; дыхание на мгновение сбилось, но безвыходность ситуации хлестала встревоженное сознание и подгоняло скорее закончить неприятный разговор.

- Есть информатор. И ему нужно заплатить. Где взять сумму?

- Речь идёт о задатке или это вся сумма? – Влад тем временем, уловив чужое недовольство, осторожно попытался направить разговор в нужное русло. Он суетливо вынул из папки флакон, обёрнутый в несколько слоёв полиэтилена и протянул его женщине.

Валентина давила на молодых оперативников тяжёлым присутствием и смутным ощущением подступающей беды, и пусть значения выражений их лиц угадать не умела, она испытывала мрачное удовлетворение от сложившейся ситуации.

Уловив краем уха разговор Катеньки с начальством, женщина сощурилась едва заметно, не отнимая глаз от полнокровных губ инициативного юнца - крепкого, подтянутого, симпатичного, - и протянула руку.

- Это вся сумма, - пресно отозвалась Валентина, отрываясь от приятных мыслей об ужине. До прихода "верхушки", - прикидывала она, - оставалась пара минут, и их с головой хватило бы на обоих новичков, однако сомнительное минутное удовольствие потерянной репутации не стоило, а потому разговор вновь вернулся к нейтральной теме - к деньгам.

- Добавите столько же - я найду способ ваш состав нейтрализовать.

Тонкие ухоженные пальцы плавно сомкнулись на протянутой колбе, от которой женщина не отводила взгляда - того самого, как не от мира сего, когда за спиной Сорокина разинула пасть рваная рана портала.

Появление старших поставило Валентину в тупик: земля не ушла из-под ног, но лёгкие, точно свинцом, заполнились воздухом; знакомый запах человеческого тела защекотал ноздри.

Судьба, если только она существовала, всегда была к ней на редкость жестока и глумлива.

Внешне Циммерман осталась невозмутима, не понимала разве что происходящего и тонула в барабанной дроби дождя об асфальт; безлюдная улица душила.

Уголки алых губ, выгодно выделяющихся на фоне мертвенно-бледного лица, мелко задрожали, намечая улыбку - это дала о себе знать не оставившая Валентину равнодушной маленькая победа: от вышедшего из портала мужчины, пусть и обросшего до безобразия, больше не пахло Нивеей: её несносный запах уступил место тонкому сладковатому аромату, напоминающему тот, что перемежался с клубами густого пара, наполняющего тесную душевую кабину.

Это было значимое лишь для неё небольшое торжество, дающее трещину то ли в охладевшей, то ли в остервеневшей от обиды душе.

- Катеньку в чувство приведи. На ней лица нет, - на ходу скомандовал вышедший из портала рослый мужчина.

Он, стиснув зубы, в несколько размашистых шагов преодолел отделявшее его от Влада расстояние и, огладив в привычном жесте бороду, выхватил из рук исписанный знакомым почерком лист. Света, такая же жгуче рыжая и солнечная, как и Катя, понятливо кивнула и с полуулыбкой упорхнула к девчушке.

- Какого рода информация? Документы проверил? – терпеливо и без нажима, но едва сдерживая раздражение, охватившее бы любого оторванного от ужина в компании очаровательной девушки человека, спросил подоспевший наставник.

Влад мог поклясться, что с большим удовольствием выслушал бы упрёки и крики, чем закономерные вопросы, болезненно впивающиеся в эго самонадеянного мальчишки, уверенного в своих действиях.

- Не совсем информация, Михаил Викторович. Сдаём зелье на независимую экспертизу, - отрапортовал Влад, не теряя уверенного вида.

Михаил беззлобно усмехнулся и, взглядом встретившись с информатором, замер на несколько долгих секунд.

- Понял уже, - бросил невпопад вовремя подоспевший наставник, когда женщина в привычном до боли жесте смежила веки, не желая встречаться взглядом с людьми, чьи глаза отражали душу, а не зияющую пустоту, её заменяющую.

Михаила она точно и не слышала: померкли голоса кучки незадачливых магов, померк шёпот ветра, неизменно отдающий лёгкой прозрачной свежестью; осталась только она и пробирка прозрачной жидкости – единственный островок спокойствия, позволивший ей ухватиться за лоскут ускользающей реальности. Женщина в нервном жесте пригладила копну густых волос.

- Все дальнейшие переговоры я буду вести исключительно с Михаилом Викторовичем, - бросила Валентина Владу, когда могло показаться, что ответа уже не последует, но смотреть на него и не думала, возражений не ждала и спорить не собиралась тем более. Голос её, слишком низкий для женского и слишком высокий для мужского, зазвучал привычно ровно, а взгляд обсидианово-чёрных глаз не сходил Михаила.

"Побриться бы ему", - назойливой мухой билась мысль о стенки черепа.

Безрадостные размышления заняли женщину настолько, что она и вовсе перестала реагировать на происходящее вокруг, вперила безжизненный взгляд в одну точку - куда-то поверх головы Влада - и по привычке потянулась рукой к шее – ослабить удавку галстук, но только огладила нежную кожу, не нащупав лоскута ткани.

Валентина опустила взгляд на часы, опоясывающие тонкое запястье; секундная стрелка, время подгоняя неровным ходом, шептала и требовала настойчиво скорее уйти – скрыться от чужих глаз, голосов и запахов, и от дождя, по-хозяйски нависшего над городом.

- Погоди, - яркой вспышкой тёплого янтаря голос Михаила зазвенел в ушах и из плена раздумий выдернул смятённое сознание в реальный мир.

Женщина развернулась, быть может, несколько резко и отправилась прочь, оставив компанию наедине с сухо брошенным замечанием:

- Жду оплату, Молчанов, и свяжусь с тобой, когда всё будет готово.

Неловкая пауза, пронизавшая холодный влажный воздух расползающейся тишиной, нарушилась нескоро. Влад и Катя стыдливо молчали, точно стали свидетелями и виновниками не предназначенной им сцены, Михаил ещё долго сверлил взглядом удаляющуюся спину тонкокостной фигуры, не замечая неодобрительного взгляда Светы.

- Вы где её откопали? – наконец заговорила Света, не тая, как то делал напарник, недовольства и раздражения.

Молодые дознаватели, едва ли видевшие её в таком настроении прежде, долго мялись, не желая признаваться в том, что тайно пользовались ноутбуком начальника, и потому откровенно тянули время.

Спасение пришло откуда не ждали: до того понурый и безмолвный, Молчанов устало помассировал переносицу подушечками огрубевших пальцев и обронил на выдохе горстку слов.

- Дурни, - выдохнул Миша вновь. – Вы хоть знаете, с кем связались? Она запросто могла вас обоих устранить на вполне законных основаниях. Я вам уши откручу. Деятели, блин.

Последствия выбора

Восемь утра.

Воздух в уже знакомом нам офисе на семнадцатом этаже дрожал от напряжённого ожидания; Катя и Влад, пришедшие раньше всех, прислушивались к доносившимся из-за двери звукам и ждали прихода старших, точно казни.

- Думаешь, Михаил Викторович серьёзно сказал: она убить нас могла? – голос Кати, заспанный по утру, расползался по кабинету, точно в лице напарника и друга, и скромном строгом интерьере искал опровержения безумной мысли.

Вопрос повис в сгустившейся тишине, перебиваемой плеском кипятка о бортики белой, с кольцами разводов от чая и кофе у самого дна, объёмной кружки с нелепым принтом; гранулы растворимого кофе таяли, неравномерно окрашивая воду грязно-коричневыми пятнами и наполняя воздух полупрозрачным ароматом, который всякий ценитель кофе назвал бы, по меньшей мере, тошнотворным.

- Тебе сделать? – Влад прервал нескладный звонкий ритм ложки о стенки чашки и шумно отхлебнул горячий, - даже обжигающий, - кофе, который мог кого-то взбодрить разве что ожогом слизистой или, если бы совсем не повезло, -липким пятном на рубашке или штанах.

- Не хочу, - рассеянно отозвалась Катя, прокручивая в голове одну и ту же мысль, растекающуюся по сознанию гнилью и выжимающую из лёгких воздух.

- Думаю, он просто был недоволен, что мы без разрешения начали действовать. Ну за что нас убивать? Она сама на встречу согласилась, мы ей плохого ничего не сделали, - уловив тень тревог и сомнений, омрачившую усыпанное веснушками лицо, Влад отмахнулся от проблемы и развалился в кресле напротив.

- Уверена: жертвы маньяков им тоже ничего не сделали.

- Не преувеличивай: оставь нотации Молчанову. А то он придёт, а добавить уже нечего будет.

- Я уж найду, что добавить, - низкий басистый голос, тронутый хрипотцой, зазвучал в кабинете так неожиданно, что оба стажёра, вымотанные чрезмерными нагрузками и тревогами, едва не подскочили на местах, а Влад был близок к тому, чтобы опрокинуть кружку и залить кофе стол. Михаил со Светой, оба до ужаса серьезные и невыспавшиеся, вынырнули из портала и молча заняли два свободных стула, не обращая внимания на стыдливо опущенные взгляды молодёжи и возросший градус неловкости.

- Доброе утро, - первой заговорила Света. Она, доброжелательная и оптимистичная, даже в минуты напряжения и усталости, подавала Кате и Владу пример, и она же всегда вселяла в них уверенность: когда они спотыкались о собственные ошибки и не находили в себе сил продолжать, когда Молчанов, мрачнее тучи, готов был разразиться тирадой, и когда неудачи, одна за другой, наваливались на хрупкие плечи неопытных юнцов и тянули вниз неподъёмным грузом.

- Где вы нашли её контакты, и кто из вас додумался ей написать? – не придерживаясь того же дружелюбного тона, что и его напарница, заговорил Молчанов. Он не повышал голоса и не опускался до оскорблений, но сквозящий в интонациях холод и слишком длинные паузы, расползавшиеся меж слов рытвинами раздражения, говорили куда красноречивее показного спокойствия.

- Это я решил ей написать, - первым заговорил Влад, бросив короткий взгляд на побелевшее лицо Кати. – Мы открыли…

- Мы нашли электронную почту на сайте лаборатории, в которой она работает, через её статью. Я подумала, что она могла бы помочь нам расшифровать состав, раз научный отдел до сих пор с этим не справился.

- И вы не понимаете, чем это чревато?

Тягучее напряжение оборвало голос Светы, заполнило собой воздух и неподъёмным грузом вины налегло на плечи молодого поколения не осознанием подошедшей вплотную опасности, но укором, редко проскальзывающим в интонациях наставницы.

- Мы правда были не правы. Просто хотели, чтобы всё это быстрее закончилось. В конце концов, эта Валентина ведь не убила бы нас в самом деле? – Влад, более порывистый и смелый, заговорил первым, чтобы только отвести шквал общего недовольства от Кати, и без того остановившей его в полушаге от того, чтобы сознаться в использовании чужого ноутбука.

- Валентина Николаевна, - перебил Влада Михаил, до этого момента в молчаливой задумчивости следивший за разговором, поворотами и выводами, которые могли бы сделать его подопечные. Он поймал не суливший ничего хорошего взгляд Светы, но лишь понуро качнул головой, не готовый уступить такую мелочь – роскошь обращаться к Циммерман так фамильярно даже в минуты, когда её не было рядом.

- Валентина Николаевна, - бездумно согласился Влад после пары-тройки секунд заполненной неловкость тишины.

Он в поисках поддержки бросил взгляд на Свету, но, столкнувшись со шквалом недовольства, окружившим обыкновенно мечтательный, пропитанный спокойствием, образ ореолом, заговорил с меньшей уверенностью и, - так могло показаться, - даже стушевался:

- Ведь не убила бы?

- Во-первых, Владислав, привлекая к расследованию частное лицо без согласования с руководством и заключения официального договора о неразглашении, вы рисковали раскрыть тайну следствия и пойти под суд. Во-вторых, у вас недостаточно сведения, чтобы судить о компетенции научного отдела, - с каждым новым словом голос Светы набирал силу, окрашивался новыми интонациями, - дикой смесью злости и беспокойства, - и заставлял присутствующих опустить глаза. Затихли не только Катя и Влад, но и Михаил, едва ли узнававший во властных и резких жестах и чертах Светочку – доброго друга и женщину, прошедшую рядом с ним часть жизненного пути лучиком надежды и, - ха, - света. Маяком. Вот он-то глаз и не опустил. Напротив – приковал взгляд к молодой женщине.

- В-третьих, эта кровососущая тварь действительно могла вас убить.

Цепочка слов, не бездумных, но тщательно взвешенных, а оттого ещё более горьких и страшных, оборвалась под потяжелевшим взглядом Молчанова, истаяла в воздухе коротким, сотканным сплошь из бессильной злобы, вздохом и оставила за собой горьковатое послевкусие не только тревоги за товарищей, но и личной обиды, нашедшей отражение в потускневшей зелени глаз. В багрянце, залившем веснушчатые щёки, в побелевших костяшках пальцев, сжатых в кулаки не в бешенстве, а от страха.

Пауза затянулась на долгие минуты: она роилась в головах безрадостными мыслями и угнетала каждого из присутствующих по-разному. Первой, как ни странно, опомнилась Катя.

- Светлана Игоревна, мы не могли бездействовать. К тому же, ещё ведь можно отказаться от её услуг и забрать образец?

- Нельзя. Я уже оплатил её услуги, - заговорил Михаил. Под пристальными взглядами трёх пар глаз, тронутыми недоумением, он выпрямился в кресле и продолжил, не тушуясь, без тени сомнений. – Валентину Николаевну, Света, мы обсуждать не будем: раз с ней всё равно уже связались, отказываться будет глупо. У меня достаточно полномочий, чтобы организовать её работу в нашей лаборатории.

- А нам что делать – ждать?

- Нет. Пока идёт работа над составом, вы с Катей создадите запрос на проверку сетей общепита в санэпидемстанцию и согласуете участие сотрудников конклава в этом мероприятии. И больше ничего, - нажим на последнее слово расставил акценты в речи Молчанова и заставил подопечных сконфуженно отвести от него взгляды, - не предпринимаете без согласования со мной. Это вам ясно?

- Ясно, - неровным строем отозвались Катя с Владом, в поисках поддержки поглядывая на Свету, но та лишь молча накручивала тугую прядь на палец в жесте, выдававшим в ней крайнюю степень озадаченности. – Где взять документальное разрешение на действия?

- Зайдите к полудню в 315 кабинет: все бумаги и инструкции будут готовы, а пока свободны. В любой непонятной ситуации - звоните, - Михаил устало потёр переносицу.

Бессонная ночь наложила отпечаток на его обыкновенно собранный вид: залегла желтоватыми кругами под прорезью карих глаз и, сомкнув лапы на широкой груди, ослабила тронутое хрипотцой дыхание. Он поднялся с места, неспешно и чинно и, жестом пригласив Свету к выходу, обронил скудное:

«Выпьем кофе».

- И, да. Объяснительные мне на стол до конца рабочего дня.

Дверь с глухим стуком затворилась, отделив ход удаляющихся шагов от задумчивого напряжения, повисшего между парой незадачливых стажёров, и полупустой чашкой остывшего кофе.

Катя и Влад переглянулись и их обоих синхронно перекосило.

- Знаешь, - задумчиво протянула Катя спустя время, - Вчера я подумала, что Валентина Николаевна должна быть старше. Если она и правда вампир, как сказала Света, то это многое объясняет.

- Но, что может быть общего у Михаила Викторовича с ней. Тебе не кажется это странным?

- По долгу службы? – предположила юная стажерка.

- Не. Он так на нее смотрел. Отвечаю: тут чёт личное.

Когда рассвет занялся над городом и растёкся по небу первыми солнечными лучами, Москва, укутанная одеялами, лениво ворочалась в постели, пила горький кофе или начинала рабочий день в стенах офисов, плотные шторы углового кабинета НИИ задёрнулись, обрубая подступающему утру путь к владениям существа, жаловавшего исключительно бездушный искусственный свет ламп.

Кресло на колесиках скрипнуло под весом женской фигуры и надолго оставило её во власти мнимой тишины, заполненной мерным ходом секундной стрелки часов, напоминающим бой не тронутого переживаниями сердца, скрежетом колёсика мыши и шаркающими шагами первых визитёров здания института – преклонного возраста уборщиц, давно привыкших, что в кабинете «нелюдимой профессорши» почти не гас свет.

Валентина скучающим взглядом скользила по ровным рядам печатных букв отчётов, отправленных на электронную почту и изредка поглядывала на отложенный в сторону флакон.

Магия не терпит ни добра, ни зла.

Магия – филигранное искусство и точнейшая из наук. Она берёт начало с незапамятных времён, когда Велесовой книги не было в помине, и ступает по страницам истории рука об руку с Явью, но остаётся сокрытой в её тени – не трусливо прячется от алчущих глаз, но открывается редкой душе, готовой заглянуть вглубь мироздания.

Магия – источник силы и инструмент. Она не носит ни чёрных, ни белых одежд, но неизменно служит творцам – вдохновением, властолюбивым гордецам – силой, открытым сердцам – надеждой и путеводной звездой. Обыватель едва ли заметит, но магия везде своя: среди деревьев-великанов, тянущихся к лазурным небесам, в кристальном горном воздухе, в морских пучинах и даже, - в это выращенные на лживых книгах люди не верят, - в частоколах многоэтажек, нередко называемых слепцами бездушными.

Магия никогда не делится на «свет» и «тьму» - это делают человеческие души, в чьих руках взвешенная в круговерти жизни и смерти, в противостоянии вечного и мимолётного, на границах городов и диких просторов энергия обращается волшебством. Люди собираются под покровом общих идеалов и надежд, лепят, точно голема, свою правду и тех, кто её не разделяет и не стремится понять, называют «злом».

Посмотри на это со всех ракурсов, человек. Видишь? Поддавшись демагогии о природе добра и зла, ты поймёшь, что в равной степени не существует ни первого, ни второго – только люди. И магия в их руках.

Во времена смут и в дне сегодняшнем людей объединяет вера, будь то религия, правосудие или что-то, понимание чего ускользает от стороннего наблюдателя, однако всегда остаются те, кто не может найти места среди разбросанных по миру конклавов и общин. Таким элементам не дают имени, их негласно сторонятся и недолюбливают, каждого – по разным причинам. И их оставляют одних – за пределами тесного круга единомышленников и друзей.

Валентина закрыла вкладку с письмом и, сомкнув веки, поджала губы в жесте, слишком явно выдававшем в ней раздражение. Если работа в лаборатории и подогревала в ней интерес, то бесконечные отчёты навевали на неё скуку и отзывались разительным равнодушием, даже когда речь заходила о десятках жизней.

Время, - так могло показаться, - остановилось. В веренице сбивчивых мыслей, беспрестанно гудящих в своде черепа, Циммерман бездумно, точно заворожённая, смотрела на флакон, поблёскивающий толстым стеклянным боком в холодном свете. В прохладе, согревающей подушечки узловатых пальцев, преломлении света и барабанной дроби каблука о пол, затмевающей прочие звуки, - в нервном ожидании Валентина безотчётно подёргивала ногой, - она видела безусловную красоту, но в то же время как будто смотрела вглубь – под слой умело наброшенной на её личный мир вуали реальности.

Мысли затихли. Даже самая яркая и громкая, оттесняющая на второй план все прочие: «Работа окажется куда более сложной, чем могло показаться».

- Валентина Николаевна, Вы готовы? – три коротких удара в дверь оборвали уединение хозяйки кабинета и заставили её крепче сжать флакон. – Доброе утро.

В кабинет вошла среднего роста девушка и, как ей наказали в офисе, первым делом вынула из кармана удостоверение. Немного рассеянная, - это проскальзывало в небрежности укладки и суетливости действий, - она совершенно отличалась от Валентины и её владений беспорядком в мыслях, неумело прикрытых регламентом поведения.

- Отправляемся, - сухо обронила Циммерман, сверив имя в документах Гущиной Валерии Сергеевны с нацарапанными в блокноте инициалами человека, выделенного ей для сопровождения, напрочь проигнорировав приветствия. Она указала девушке на выход, не желая оставлять кого-то за своей спиной, заперла дверь на ключ и трижды потянула за ручку, точно без этого небольшого ритуала кабинет не оказался бы запертым.

Настал час выдвигаться в лабораторию заказчика.

Дорога прошла в напряжённом молчании. Оказавшись в здании конклава, Лера выцепила взглядом массивную фигуру Молчанова, ожидавшего их у стойки информации и, доброжелательно улыбнувшись на прощание, упорхнула по своим делам, в душе крайне довольная тем, что от гнетущего присутствия постороннего человека наконец можно было избавиться.

- Доброе утро, - первым заговорил Михаил, с высоты двух метров роста взглянув на Валентину без намёка на неприязнь или неловкость, какие часто вызывал в людях образ надменной женщины, смотрящей на людей свысока. Даже если смотреть приходилось снизу-вверх.

- Здравствуй, - едва слышно ответила Циммерман, глаз не отнимая от выполненного под дерево узора стойки информации, и с уверенностью, что ей не откажут, передала сумку со «всем необходимым» провожающему. – Идём.

Путь по узкой служебной лестнице, тесно прижатой к стене перилами с местами облупившейся краской, сопровождался стуком каблуков о бетонный пол, повисшим в воздухе густым напряжением и ворохом невысказанных слов.

Лаборатория оказалась не комнатой - вереницей нанизанных на стену дверей, отличающихся лишь выбитыми в дереве порядковыми номерами и табличками, сообщающими о назначении помещений и фамилиях, ответственных за них зачастую безответственных людей.

- Здесь у нас лабораторные помещения. Идём, я тебя со всеми познакомлю, - Михаил придержал дверь, пропуская женщину вперёд, и вошёл следом.

Первая дверь таила за собой комнату совершенно обыкновенную и привычную глазу - такую, что не притаись у стены громоздкий ламинарный бокс с гудящей вытяжкой, в ней запросто угадывался бы рабочий кабинет средней руки статиста. Растянутые по обе стороны от прохода столы, заставленные бумагами и прочей канцелярией, обрывались в полуметре от окна и цепляли взгляд громоздкими компьютерами не самой новой модели; единственное, что говорило о нравах бывавших здесь людей, - пришпиленные к стене памятки и нелепые мотивирующие картинки. Клацанье клавиатуры оборвалось с появлением в комнате посторонних людей; сидевший за компьютером мужчина средних лет, уже седеющий и потерявший остатки удали и привлекательности, поднялся с места и вышел навстречу гостье с протянутой для приветствия рукой.

- Михаил, какая встреча! Нечасто Вас здесь увидишь, - Борис Евгеньевич, - так звали заведующего лабораторией, вышедшего лично встретить гостей, - пожал широкую ладонь Молчанова и перевёл взгляд на Валентину. На дне его зелёных глаз вспыхнул огонёк, какой нередко можно было заметить в глазах мужчины, не видевшего за фасадом женского личика ни человека, ни специалиста.

- А Вы, полагаю, Валя? Меня предупреждали, что к нам отправят кого-то для помощи. Располагайтесь, - скрипучий голос неприятно царапнул слух и разжёг в душе желание отстраниться и больше не видеть этого человека.

Валентина опустила взгляд к протянутой ей ладони, сухой и изрезанной линиями морщин, но руки не подала и в ответ ничего не сказала – только прислушалась к возне за дверью. Она перехватила сумку из рук Михаила и, тщательно вымыв руки до скрипа, точно желала вместе с уличной пылью снять слой кожи, под неспешную беседу мужчин разложила на свободной столешнице вещи.

- Признаться честно, когда директор говорил о том, что к нам прибудет сторонний специалист, я думал, это будет кто-то более взрослый и опытный, а не молодая девица, - будничным тоном рассуждал Борис Евгеньевич, изредка переходя на доверительный шёпот, как сделал бы человек, желавший, чтобы его слышал только собеседник.

- Борис Евгеньевич, не нужно, - оборвал рассуждения заведующего лабораторией Молчанов.

Он отвёл от собеседника взгляд и качнул головой, наблюдая за тем, как Валентина застёгивает пуговицы белого халата, не смятого, но несущего на себе следы заломов в местах сгибов.

– У Валентины Николаевны достаточно опыта. Нет нужды это обсуждать.

- Никто не сомневается, - Борис поднял руки в примирительном жесте, точно был согласен на капитуляцию и, проследив за взглядом Молчанова, усмехнулся тщательности, с которой Циммерман разглаживала свободно висящий на ней халат. – И всё же, Валечка, скажите, - в мужском голосе слишком явно проступили снисходительные, почти отцовские интонации, коих адресат угадать никак не могла, - как долго Вы занимаетесь зельями? Женщины редко добиваются высот в науке.

- Довольно. Не нужно ее провоцировать. Мне нужно, чтобы, по возможности, вы сплоченно работали, а не противостояли друг другу. У вас, дражайший, никто вашу обитель не отнимает. Мера вынужденная и временная, - жёстко оборвал собеседника Михаил.

Он сделал шаг, стремясь отгородить Циммерман от нападок со стороны заведующего; любой, кто знал Молчанова достаточно хорошо, мог наверняка сказать, что в этом жесте читалась не одна только необходимость сберечь человека, за которого он нёс ответственность, но и злость – об этом лучше прочего говорило побелевшее в гневе лицо.

Валентина, выправив воротник халата, точно происходящее её касалось мало, выступила из-за плеча возвышавшегося над ней на две головы Молчанова и взглядом невыраженным скользнула по фигуре безымянного человека, встретившего их несколько минут назад.

- И давно Вам пригождался член, чтобы варить зелья? – сухо поинтересовалась Валентина, глядя куда-то поверх головы заведующего, точно ни самого Бориса Евгеньевича, ни остроты в его словах, не существовало, а сам он являл собой не слишком симпатичную декорацию к кабинету.

- Вы что себе позволяете? – вскипел Борис Евгеньевич, не ожидавший ответа не только смелого, но провокационного.

Михаил прыснул, привыкший к подобной бестактности, и встретившись с мимолётным взглядом, тут же собрался, точно в ситуации и впрямь не было ничего забавного.

- Мне нужно, чтобы на время исследования в лаборатории никого не осталось, - отчеканила Циммерман, окончательно потеряв интерес к суетливому хозяину лаборатории. Она смотрела куда-то вниз, где линолеум собрался под ламинарным боксом, и в состоянии глубокой задумчивости перебирала пальцами в воздухе.

- У Вас нет прав просить о таком!

- Я не прошу, - рассеянно отозвалась Валентина и, невыраженный взгляд оторвав от пола, добавила без намёка на раздражение или смущение:

- Я требую. Если это невозможно, вы откажетесь от моих услуг. Это проблема?

Впервые за всё время общения Михаил встретился взглядом с Циммерман, - на несколько коротких секунд, пока тревога не заставила последнюю отвернуться, - и привычно не увидел в них отражения угрозы или шантажа. Только понимание: не нуждайся конклав в её услугах, этого разговора не состоялось бы. Люди на улицах перестали бы умирать.

- Борис Евгеньевич, - примирительно начал Молчанов, выставив перед собой руки, точно этот жест в самом деле мог снизить накал и усмирить разбушевавшиеся эмоции. Он вынул из кармана небрежно сложенные вчетверо листы бумаги, скрашенные круглой печатью и размашистой подписью главы конклава – Вологодского Степана Аркадьевича. Заведующий лабораторией погрузился в чтение; по мере продвижения сквозь лабиринты букв лицо его заходилось красными пятнами, а пальцы крепче сжимались, сминая бумагу.

– Степан Аркадьевич дал добро на использование лаборатории. Давайте не будем обострять ситуацию?

Борис Евгеньевич в бессильном гневе впечатал документ в стол и, бросив на Молчанова уничижительный взгляд, направился в лабораторию анализа – объявить о временной остановке процессов, обронив по пути, что «этого так не оставит».

В смежное помещение вела неприметная дверь. Здесь сам воздух был чист и бел, он - отражение кафеля и дверец холодильников для реактивов и образцов. Комната, значительно более широкая, нежели предыдущая, лаконичная и строгая, завораживала простотой и строгостью: здесь в самом центре массивным гигантом, - он точно врос в пол ножками - располагался металлический стол, на котором нередко можно было увидеть бланки исследований, запакованные в полиэтилен эппендорфы и пипетаторы. Здесь нередко шумела центрифуга и гудели приспособления для химического анализа, и сновали лаборанты.

Пока сборы рабочего персонала, сопровождаемые обсуждениями и неприкрытым недовольством в голосах, продолжались, Михаил устроился на стуле перед чужим компьютером и прижал документы клавиатурой.

- Как-то я не думал, что Степан Аркадьевич пойдёт навстречу и даст полную свободу действий.

- Он сотрудничал со мной раньше. Остался доволен, - отозвалась Валентина, вынимая из бокового кармана флакон с зельем.

Как только тот оказался у неё в руках, весь остальной мир, полный звуков, цветов и запахов, точно перестал существовать – схлопнулся до сосуда, зажатого в подрагивающих от предвкушения пальцах.

– Мне будут нужны ключи от лабораторных помещений и секции магических наук.

- Передам через Катю. Во сколько ты заканчиваешь?

- Я закончу, когда всё будет готово.

В соседнем помещении хлопнула дверь. Теперь, когда лаборатория опустела, Циммерман наконец могла взяться за работу – сбежать от сложной реальности в закономерный и понятный мир, неподвластный человеческим эмоциям и сомнениям. Безукоризненный в своей точности.

Михаил Викторович смотрел на облаченную в белое фигуру с тенью неуловимого узнавания. Казалось, что каждый взгляд и жест Валентины Николаевны имел какой-то особенный отклик, тщательно задвигаемый на задворки его сознания. Чего он не мог понять, так это ее мотивов. Ему казалось, что все слова были уже сказаны, а двери закрыты.

Только казалось?

Молчанов глухо хмыкнул и поднял голову.

- В ближайшее несколько недель мое внимание будет смещено на другое задании, и все бы ничего, но оно носит командировочный характер. Я хочу убедиться, что в этом случае ты поможешь моим ребятам закрыть это дело: я не смогу пояснять детали состава, будучи посыльным, - после недолгой паузы заговорил оперативник, тщательно взвешивая каждое слово.

В общении с Валентиной Николаевной следовало подбирать слова с особенной осторожностью. Больше конкретики в речи давали гарантию быть услышанным собеседницей. В противном случае, те обтекали ее сознание, а тратить своего времени за зря она не любила и могла в любой момент развернуться и уйти.

- Вот, как? Теперь ты можешь оставить работу? – равнодушно уточнила Циммерман, натягивая на ладони плотный латекс хирургических перчаток.

- Валь…

Но она, не оглядываясь, надавила на ручку ведущей в смежное помещение двери и, уже исчезая в проёме, обронила:

- Я сделаю ровно то, о чём мы условились.

За спиной у нее устало вздохнул Молчанов. Устало и угрюмо, чего она уже не видела.

Ритуал подготовки к работе заставил рой несмолкающих мыслей затихнуть и погрузиться в процесс с головой от стремления ли быстрее закончить работу и оборвать связи с конклавом, от желания ли пустить пыль в глаза. Валентина подготовила реактивы: она тщательно изучила сроки и условия хранения и только после этого взялась за дело, мысленно посетовав на ничтожно малое количество добытого зелья, не оставлявшее пространства для манёвров.

Дробный стук прервал вереницу размышлений.

Циммерман, листавшая страницы анализов и заключений медицинской экспертизы, вздрогнула и огляделась в беспокойстве в поисках источника звука. Она, напряжённая, с натянутыми до предела нервами, отворила дверь и в раздражении прикрыла глаза, завидев смутно знакомую девицу.

- Добрый день. Михаил Викторович просил занести ключи, - отрапортовала Катенька, украдкой заглянув за спину Валентины, точно очень хотела присоединиться к сложному процессу, но не решалась предложить. Она, чуть замешкавшись, вынула из кармана связку и протянула её женщине; металл, объятый на короткое мгновение человеческим теплом, чуть нагрелся, отчего Циммерман неприязненно скривилась.

- Хорошо, - секундная пауза. – Благодарю.

Оставшись наедине с собой, Циммерман наконец откупорила флакон с образцом и, присмотревшись к прозрачной жидкости, осторожно поманила ладонью воздух над сосудом; уголки бескровных губ дрогнули, намечая на лице подобие улыбки нервной и мрачной, и тут же, расслабившись, опустились, точно она, фанатичный мастер своего дела, желала скрыть от самих стен намёк на человеческие чувства.

Без запаха и цвета, с неопределённым до конца действием – творение в её руках на первый взгляд казалось совершенной загадкой, и оттого душа, давно распятая на алтаре науки, затрепетала и расцвела: на дне обсидиановых глаз вспыхнул огонёк азарта, а тело охватила мелкая дрожь. Предвкушение, обуявшее Валентину, сгустилось в воздухе и растеклось по начищенным поверхностям, в ответ к ней потянулись, точно прикормленные доброй рукой бездомные коты, бесформенные тени, брошенные на высветленные лампами участки лабораторной утварью. Они вились, откликаясь на редкие всплески эмоций, ластились к ногам и налипали на тонкие щиколотки, пока Циммерман не смежила веки и не махнула раздражённо рукой, разгоняя скопившиеся вокруг неё сгустки энергии.

Работа началась с затвора замка.

На протяжении долгих нескольких суток свет в лаборатории не гас, а чужие шаги если и нарушали покой цокольного этажа, то обрывались у полотна двери.

За пределами лабораторной комнаты мир для Валентины перестал существовать: она напрочь забыла о еде и отдыхе, и лишь когда оборудование непрерывно жужжало, не требуя вмешательств, выходила в смежное помещение – садилась, сбрасывая перчатки, за отчёты и диаграммы. В эти минуты, погребённая под ворохом задач, отданная в объятия вечной смерти Циммерман по-настоящему жила. Дышала полной грудью. Не желала упорно возвращаться к реальности, отрезанной от неё тесными стенами.

И то ли она и впрямь хотела оправдать названную цену, то ли и впрямь, сама того не понимая, желала сделать всё быстро и в лучшем виде, настолько, что подняла старые архивы, - пустить пыль в глаза.

Замыв лабораторию после исследования, Валентина едва не рассмеялась от завладевшего душой беспокойства и восторга, продиктованного чувством превосходства над лабораторными крысами конклава, не сумевшими разгадать загадочную природу детища магии и обыкновенной науки. Она сбросила каблуки - ноги ныли - и прошлась по холодному кафелю, пальцами в воздухе перебирая, в попытке совладать с эмоциями и разогнать вновь подступившие к ней тени.

Ещё пара дней ушла на возню с бумагами. Валентина всё так же не делала перерывов и не отходила от рабочего компьютера заведующего: она, подперев голову ладонью, составляла отчёт, сопровождая страницы текста диаграммами, таблицами и графиками корреляций - всем тем, что так любили далёкие от науки бюрократы, поясняла роль каждого компонента зелья, объясняла сложные механизмы его работы и прикрепляя сопутствующие изображения и схемы воздействия для удобства.

Работа завершилась, но значило ли это, что было пора, не оглядываясь, уходить?

Мир чужими глазами

Люди, жившие в этом городе, не умели отдыхать: они безостановочно строили планы на вечер, отпуск или жизнь, но в погоне за этим «потом» совсем не успевали жить. Выверяли всё до мелочей, но упускали суть.

Москва умело очаровывала на нее смотрящих. Ее жители, замечая непригодность города и сталкиваясь с серой слякотью на каждом повороте, всячески старались внести яркие и цепляющие взгляд элементы, чтобы иметь возможность отвлечься от тоски бесконечно повторяющихся будней, круглосуточной суматохи и верениц одинаковых лиц: они красили волосы, забивали тела татуировками и рядились в броские наряды, и оттого походили друг на друга ещё сильнее.

- Эй, - задумчивую тишину тесной задымлённой комнаты нарушил мужской голос. Он эхом отдался от запачканных стен, потянулся к низкому потолку и стих, уступая место общему недовольству людей, искавших

Йонас, отвлечённый от беспокойных размышлений, обернулся на возглас, не совсем уверенный, что окликнули именно его. Его движение повторили все, кто сидел в курилке в обеденный перерыв – тройка сотрудников оперативного отдела и кто-то из коллег-менталистов. – Мильвид, ты чего гасишься? Я тебе писал вчера вечером. Не затягивай с обратной связью, нам бы цифры подбить.

Мужчина, сбрасывая пепел с тлеющей сигареты, разблокировал телефон и вновь вздохнул: сообщение и впрямь было – без приветствия и прощания, без банального «как дела?» – к такому Йонас не привык. Не привык он и к тому, что после работы и в любое другое время должен был отвечать на бесконечные вопросы, и смертельно устал говорить это каждому и натыкаться на стену непонимания. Некоторые не стеснялись крутить пальцем у виска.

Йонасу было с чем сравнить, - с мерным течением жизни в родной стране, - и свой перевод в московский офис он называл не иначе, как ссылкой, страшно обижался на руководство и не понимал, чем заслужил такое отношение. Не было ни дня, чтобы он не спрашивал самого себя: почему же я?

Наблюдение за никогда не спящим городом для Мильвида стало чем-то вроде ритуала, обозначающим начало и завершение рабочего дня, когда груз ответственности на его плечах ощущался не так остро, нежели в стенах душного кабинета, отрезанного от жизни узким окном, выходящим на шумную трассу. За дверью его вотчины начинались бесконечные письма, непрекращающийся поток звонков, смысла в которых было ничтожно мало: те вопросы, которые зачастую обсуждались, можно было бы преподнести руководству в виде отчёта.

Йонас понимал, что быть винтиком в сложной системе отлаженного механизма - почетное дело. Кажется, еще несколько месяцев назад маг мечтал именно об этом - об ощущении важности своего участия в процессах целого государства, но теперь один нюанс не давал покоя и щекотал нервы во время обеда, перекуров, перед отходом ко сну: чтобы быть нужным своему народу, ему приходилось работать на благо чужой страны во имя светлой и гордой идеи содружества между странами, что означало быть оторванным от родного дома и видеть лица родных раз в неделю по FaceTime.

Рассуждения о родных краях оборвались так же внезапно, как завладели смятенной душой, под чужим взглядом – острым, как лезвие, и разительно равнодушным, каким учёный мог бы рассматривать очередную крысу, распятую на алтаре науки.

Йонас, точно выведенный из ступора пощёчиной, поднял голову, на короткий миг встретился с тяжелым и неприятным взглядом и в задумчивости свёл к переносице брови, в притаившейся у стены женщине угадывая знакомые черты. Он знал её – чудачку из лаборатории, которую из-за невозможности наладить контакт сторонились даже те сотрудники, кому не было дела ни до научного отдела, запертого на цокольном этаже офиса, ни до неё самой. Валентина уже открыла было рот, точно хотела ему что-то сказать, но Йонас, умело скрывавший охватившее его беспокойство, заговорил первым, пока прочие свидетели безмолвной сцены ждали продолжения: на их памяти это был первый раз, когда Циммерман сама пошла на контакт.

- Йонас Мильвид, а Вы - Валентина Николаевна?

Этого нельзя было сказать, просто глядя со стороны, но Циммерман пришла в замешательство - Йонас ощутил это лишь благодаря отточенному за долгие годы навыку читать чужие «души», и с неудовольствием поймал себя на мысли, что не угадал бы резкого изменения настроения за маской безразличия, не обращаясь к магии. Женщина склонила голову набок, тонко хмурясь, прежде чем обронила сухую горстку слов, глядя куда-то поверх плеча «коллеги».

- Вы заняли мое место.

- Простите? – Мильвид в растерянности огляделся, но так и не понял, чем отличалось место, которое он занимал, от всех прочих. Неловкая пауза затянулась: мужчина не двигался, не в силах угадать причины враждебного – так ему показалось – отношения к себе, Валентина подошла ближе, ожидая, когда Мильвид наконец отступит, а прочие молча наблюдали за развитием событий. В иной раз они, конечно, вмешались бы. Кто-то упрекнул бы наглую коллегу в дерзости, кто-то заступился бы за даму, третьи непременно попросили бы соблюдать порядок и тишину, но сейчас никто не обронил ни слова: то ли не желали портить отношения ни с кем из коллег, то ли хотели посмотреть, чем всё закончится, то ли просто боялись переходить дорогу – и зачем её только пригласили к работе – Циммерман?

- Здесь обычно стою я. Мешаете, - тихий женский голос, тронутый хрипотцой заядлого курильщика – раба привычки – не нёс на себе отпечатка ни злости, ни раздражения – ничего, что говорило бы о недовольстве.

Меланхоличная манера речи, шедшая вразрез с категоричностью слов, сбивала с Йонаса с толку. Он явно ощущал прилив чужого непонимания, отдаленного страха и чего-то, не имевшего названия, что виделось ему развилкой в несколько дорог. Последнее вызывало тревогу уже у него.

Не зная, как поступить, Йонас покорился чужой воле и под тихие смешки коллег удалился прочь, вздрагивая от острого взгляда в спину – безразличного и рассеянного. Череда испытаний, совпадений и сомнений полностью овладели смятённым сознанием и вырвали из реальности, в которой тело его едва не натолкнулось на препятствие на повороте в очередной виток коридора, похожий на все прочие.

Молодые оперативники, бурно обсуждавшие последние новости, остановились, едва избежав столкновения, и отступили на шаг, рассыпаясь в извинениях.

- О! Наш литовский друг, Кать, а я говорил? Говорил!

- Что бы он ни сказал, всегда найдётся повод, чтобы сказать «а я говорил», - передразнивая друга, Катя пропищала эту заветную фразу, ловко уклоняясь от тычка в ребро; улыбка, солнечная, с наброшенной тенью смущения, скрасила веснушчатое лицо с тонкими чертами, хранившими на себе след усталости. – Здравствуйте, Йонас.

Влад на неумелый выпад обижен не был - конечно же, нет, но подставить вместо сахарницы солонку для Кати оказался просто обязан.

- Да ну их - этих женщин. Вот возьмем и… и не возьмем ее пить с нами кофе! А? Хорошо я придумал, да? Наш клуб «Без баб» по заветам Гены Букина, - Влад коротко усмехнулся, бросив короткий взгляд в сторону девушки, точно непременно хотел увидеть её реакцию, и по-дружески хлопнул Мильвида по плечу.

Катя почему-то обиделась. Она развернулась, закатив глаза, и пошла прочь, в нервном жесте пригладив копну жгуче-рыжих локонов.

- Придурок. Догонишь: мы выезжаем через полчаса, - обронила Астафьева напоследок. Голос её не нёс в себе ни раздражения, ни расстройства, но звучал на редкость утомлённо и, - так могло показаться, - разочарованно: сейчас, когда дело зашло в тупик, Влад с его бесконечными шутками выводил из себя, но в то же время вселял уверенность и надежду. В последнем Катя не признавалась даже самой себе.

- «Без баб»? Владислав, это было грубо. Кажется, Катерина обиделась, - Йонас проводил взглядом удаляющуюся девушку, поджав обветренные губы, и разгладил рукав фланелевой рубашки, качнул головой: молодость прощала обиды, резкость суждения и порывистость действий, однако Мильвид, наученный то ли опытом, то ли мастерским владением филигранным искусством ментальной магии, точно знал, что и такие мелочи ложились глубокими рытвинами между двух душ. – Обязательно извинись перед ней.

- Да брось, Йонас. Это же из «Счастливы вместе» - она наверняка тоже в детстве их по телеку смотрела, - отмахнулся Влад, тоже долго не отводивший глаз от Катеньки: миниатюрная фигура, окутанная залившим пространство коридора светом, с запутавшимися в мягких локонах солнечными лучами, казалась ему сотканной из невесомости и волшебства.

- В любом случае извинись. Катерину твой выпад задел, - после долгой паузы отозвался мужчина, проследив за по-детски восторженным мечтательным взглядом. В душе Йонаса ютилась хорошо укрытая тревога. Разговор с Владом отходил на задний план, уступая место размышлениям о неожиданной встрече. Он слышал, что конклав пригласил независимого эксперта, но не знал, что специалистом была Валентина Николаевна, и ловил себя на мысли: «Нужно быть внимательнее к жизни внутри отдела». Сорокин – фамилия и впрямь говорящая – трещал о чём-то бессмысленном, а Мильвид всё пытался избавиться от навязчивого ощущения присутствия этой помешанной на лабораторных исследованиях женщины.

Еще одной головной болью был Влад, и в жизни Йонаса его внезапно оказалось слишком много, хотя проблем он доставлял меньше, чем это могла бы сделать Циммерман, если бы вовремя не закрыла рот. Она ведь догадалась, что в конклаве не должны были узнать о его связи с миром, притаившимся в тени?

- …и мне всё кажется, что я делаю что-то не так.

Размышления Сорокина выдернули Мильвида из вереницы размышлений, в ходе которых, поддавшись тревоге, он стиснул челюсти и сжал кулаки так сильно, что ровно обрезанные ногти впились в грубую кожу ладоней.

Ему следовало быть осторожным и не подпускать к себе коллег – «людей до первого поворота».

Влад, пусть он и казался болтливым и взбалмошным, был цепким малым, - хвала провидению, что того не было в курилке в момент обмена любезностями, - и тем, кто в последующем будет зваться матерым волком, когда отринет наивность и наберется опыта в делах. Опыта и насмотренности.

Конклавы – организации магов, разбросанные по всему миру. В каждой стране их структура различается, но одно остаётся неизменным: в тени правителей и городов, они остаются стражами спокойствия и мирной жизни. Зачастую о них знает горстка чиновников и редкие представители ведомственных структур, но переоценить их влияние на немагический мир крайне сложно: оно пронизывает, подобно лозе, сферы здоровья, образования и правопорядка, и поддерживает их изнутри.

Конклавы существуют вне политики, - такие ходят слухи, - и редко сотрудничают друг с другом, однако их представители нередко встречаются на международных конференциях, посвящённых развитию магической науки или вопросам общей безопасности: сохранению статуса секретности, вынесению приговоров для особо опасных элементов или борьбе с опасностями, выходящими на рамки расчерченных на политических картах границ стран и республик.

Переводы сотрудников для конклавов – редкость. Таким исключением стал Йонас Мильвид, направленный в Москву для укрепления отношений литовского подразделения с центральным российским и обмена опытом.

Йонас Мильвид – доверенный рижского конклава, опытный маг, оставивший за спиной ни одну операцию, и покорный винтик отлаженной системы.

- И я не понимаю, чего мне не хватает. Михаил Викторович особо ничего не говорит и наблюдает, ну и по шее даёт, когда косячу, - пожаловался Влад. Он не слишком спешил, - это явно угадывалось в интонациях, движениях и рисунку эмоций, не пестрящих, как это бывало обычно, яркими красками, но окутывающих молодого мага лёгкой вуалью, - и привалился плечом к стене.

Йонас в задумчивости свёл брови к переносице, - глубокий

Йонас в задумчивости свёл брови к переносице, - несколько глубоких морщин-заломов расчертили широкий лоб, - и поймал себя на мысли, что им уже доводилось говорить об этом

— Не создавай суеты. Вникай в дело с холодной головой, не позволяй глазам и эмоциям обмануть себя. Эмоции – самые настоящие иллюзионисты, они искажают реальность и скрывают подлинное за ширмой того, на что падает твой взгляд, а глаза, - Мильвид делает паузу, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, - легко обмануть. Зрение становится тоннельным под воздействием факторов, от которых у тебя шерсть становится дыбом, а то, что является фундаментом для твоей нравственности и представлениях о нормальном, содрогается в конвульсиях. В таком состоянии те мелочи, те крохи, которые составляют картину, уходят из поля твоего зрения безвозвратно. Не давай водить себя на нос, Владислав.

Сорокин порой не до конца понимал, о чём говорил Мильвид: слов внезапно становилось слишком много, они цеплялись друг за другом, выстраиваясь в витиеватые обороты, а ему самому оставалось только делать вид, что смысл не ускользнул от понимания. Возможно, такими были все иностранцы – слишком медленными и степенными для привыкшего к бешеному темпу большого города и коротким объяснениям юнца. Влад ухватился на последнюю фразу.

— Хах! Со мной такого не случится, дружище, ты же подстрахуешь, подскажешь, если что? И Катька, она, знаешь, - Сорокин тогда тщательно скрывал смущение, но его выдала вдруг скользнувшая по лицу улыбка и огонёк, загоревшийся на дне карих глаз. Молодой, неопытный, а оттого пылкий и живой, он вызывал у Йонаса улыбку. — Знаешь, какая она? Как бульдог! Вцепится если, то не оттянешь. И умеет отрезвлять. Катя не упустит шанса утереть мне нос, в хорошем смысле этого слова. И, - Влад замялся на мгновение, - она же правда лучше.

- Как бульдог? – переспросил Мильвид; взгляд его в ходе разговора смягчился, тревога затихла и уступила место лёгкости, какую человек мог бы испытать, разговаривая с несмышлённым дитём. – Если ты, Владислав, делаешь девушкам такие комплименты, ждать от них взаимности не стоит.

- Да не говорил я ей так, - возразил Сорокин. Он открыл было рот и хотел сказать что-то ещё, но звук пришедшего на телефон сообщения заставил его отвлечься. – Я бы с радостью ещё поговорил, но Катя уже заждалась. Бывай, - Влад отсалютовал Йонасу и, стремглав, помчался к выходу, мысленно прокручивая их разговор.

Нельзя представить специалиста, знающего своё дело только по бумагам на столе и вышколенного исключительно на теоретической базе в своей специализации.

Какими бы ужасными ни были кадры с мест преступлений, видеозаписи с допросов, где очередной одиозный тип излагал суть своих преступлений, словами разбавляя замешательство, наброшенное на него пологом магии разума, Йонас помнил, как выползал с семинаров в академии, еще в бытность его учебы, кажущейся такой далекой: весь в слезах, дрожащий, на полусогнутых ногах бредший прочь и ненавидящий зло, которое несли в себе люди, и сейчас думал, что время то было совсем не дурным.

Мильвид устроился за широким столом, заваленном стопками запросов и отчётов, подтянул ближе к себе папку документов, но так и не смог сосредоточиться – поддался ностальгии и, погрузившись в лабиринты памяти, провёл настолько очевидные параллели, что самому становилось тошно. Владу – смышлённому мальчишке – только предстояло со всем этим столкнуться в реальности, далёкой от лекций и пособий.

Какими бы вдохновленными ни были речи лекторов, кои одержимые хаосом называли откровением, шокирующими кадры растерзанных тел, так или иначе, во всем этом за причастностью к делу терялись чьи-то судьбы. Всех их объединяло мерзкое слово - жертвы. Их хроники обезличивались, а истории становились лишь частью учебного материала.

Эта чума, та, что селилась в ожесточенных сердцах или в больных разумах, распространялась всюду – пряталась за людским равнодушием, проскальзывала в жестоких словах и сгущала пропитанный смогом воздух.

Она носила лица знакомых, соседей, чиновников из телевизоров, звезд с плакатов – вызывала доверие и, подкравшись ближе, актом жестокости выворачивала наружу нутро, когда выяснялось, что жестокий убийца не человек с записи видеокамеры, отпечатавшийся буквами в протоколах, а всегда вежливый мужчина, знакомый сызмала.

Мильвид насмотрелся.

Он видел и те случаи, когда опасность была гораздо ближе и носила лица жен и мужей, отцов и матерей, братьев и сестер.

И даже поколения, что старше, несли в себе эту болезнь, которая, если не в состоянии разрушить сосуд, в котором поселилась, начинала распространять свое черное влияние вовне — на случайных прохожих, близких родственников, на соседей, которых жаль не больше, чем бродячих собак

А затем в штабе появлялись дела. Запротоколированные. Обретшие номер в базе данных, но не обрётшие имён.

Йонас ушел из убойного отдела, когда понял, что виски начинали серебриться, а к тому времени он разменял лишь пятый десяток лет. Ничтожное количество для магов, некоторые из которых и вовсе способны остановить естественный процесс постепенной утраты физиологической целостности.

Йонас восстанавливался долго.

Волосы вернули себе насыщенный каштановый цвет, но разум еще помнил отвратительные картины, которые видели его глаза, а сны застилали кошмары. Не сразу, но он нашел себя в мирном русле и был безмерно рад тому, что в покое он обрёл семью.

Регина была его путеводной звездой и тем человеком, который обратил внимание на искалеченную душу, а не заслуги и награды, непременно находившие лишь героев, но никак не средней руки статистов. Думая о ней, Йонас находил успокоение в будничной суете, безмятежно улыбался и, как никогда, походил на Влада – влюблённого мальчишку, не умеющего удержать в тайне светлого чувство, смягчающего даже самый крепкий нрав.

Но привычка — вторая натура. Ее нельзя искоренить раз и навсегда, какими бы словами ни убеждал голос разума. Из раза в раз Мильвид допускал одну и ту же ошибку: он не мог остаться в стороне и совал свой нос туда, куда ему не следовало бы, когда на кону стояли жизни и благополучие мирных граждан. Когда положиться, - так говорило начальство, - было можно только на него.

Так он облажался Каунасе, - вспоминать об этом не хотелось, - и его история имела продолжение в Москве. Ошибки ведь нужно исправлять?

Отхлебнув чай из огромной кружки, литовец сбросил все непрочитанные сообщения, раздражавшие своим количеством, о содержании которых он догадывался. Маг не считал необходимым тратить свое время на скрупулезную вычитку, свое время он всячески ценил и оберегал, и знал, что каждое из важных, действительно важных писем, окажется на повестке дня на очередном собрании с коллегами.

Собраний становилось чрезмерно много: они постепенно вытесняли собой редкие перерывы, отнимали драгоценные минуты обеда и, в конечном итоге, настигали Йонаса за кружкой чая, сигаретой, или вовсе пытались достать его после рабочего дня – украсть единственно время, которое он мог уделить семье перед отходом ко сну.

«…и они здесь вечно куда-то спешат. Можно подумать, за пару минут, в которые человек пьёт кофе, что-то может измениться. Здесь, как и везде, есть полные кретины, талантливые ребята и надёжные товарищи. Полно и тех, кого ни назовёшь ни «плохими», ни «хорошими» - мне ещё не удалось их понять. За несколько месяцев, что я отбываю в Москве свою «ссылку», дорогая Регина, этот город не заснул ни на минуту. С утра все угрюмые спешат на работу и не могут найти ни секунды даже на приветствие, пробки такие длинные, что могли бы потягаться с Великой Китайской, и люди в них постоянно гудят, точно от этого что-то впрямь поменяется и очереди на дороге получится избежать. Ночь – это что-то удивительное: за светом фонарей и неоновых вывесок на небе совсем не видно звёзд, в клубах и ресторанах люди веселятся до самого утра, и даже на третьем этаже, засыпая, я слышу голоса местных пьяниц: они часто ругаются, поют и, - это тоже происходит так часто, что я удивляюсь: почему половина города ещё не ходит измордованной? – дерутся. Примерно к четырём утра они смолкают, а на смену им приходят птичьи трели. В кронах деревьев под моим окном, живут зяблики – я научился отличать их голоса от прочих птиц, но никак не могу взять в толк, как спать спокойно в таких условиях. Не умей я набрасывать полог тишины, давно бы стал неврастеником.

Знаешь, я сейчас, как никогда, рад, что не повёз вас с собой. Скучаю смертельно, но знаю, что так будет только лучше: Лукасу не пришлось менять школу и искать новых друзей, да и тебе лучше было остаться дома и присматривать за хозяйством. И, если говорить откровенно, мне бы не хотелось, чтобы этот город угнетал и вас. Крепко обнимаю. Люблю.

Ваш Йонас.»

В век господства над человеком цифровых технологий Мильвид нежно любил бумажные письма. Ему нравилось, безусловно, говорить с домашними по видеосвязи и видеть, пусть и с задержкой в несколько секунд, улыбки родных, но сладость томительного ожидания очередного письма, несущего на себе сладковатый шлейф духов любимой женщины и волнение, нашедшее отражение в неровностях букв, грела душу не меньше.

Дробный стук в дверь вернул Йонаса к реальности. Он наспех сбрызнул написанное письмо парфюмом, осевшим на бумаге влажными пятнами, сложил лист вдвое и припрятал его в выдвижной ящик стола, обронив короткое:

- Войдите.

Воздух ещё хранил остатки прохладной композиции шалфея и хвои, когда в кабинет вошёл Молчанов. Он, привычно задумчивый и хмурый, оглядел лаконичное убранство, из которого выделялась разве что пара рамок фотографий на рабочем столе, и пересёк кабинет твёрдым шагом. Мильвид поднялся с места и, подавшись вперёд, протянул широкую ладонь для пожатия – молчаливого обезличенного приветствия.

- Видел новости последние? Опять тело, - обыденно, почти равнодушно, - так могло показаться, - заговорил Михаил, с коротким вздохом опустившись в гостевое кресло, скромно притаившееся «по ту сторону» рабочего места Мильвида. Последний, не желая заглядывать глубже сказанных слов, в очередной раз подивился чёрствости и жестокости московских коллег, способных приравнять отнятую человеческую жизнь «к телу».

- Да уж не увидишь. Как продвигается расследование?

- Отправил мелкотню с санэпидемкой по сетям общепита – копаться в документах и искать несоответствия. Зато состав расшифровали.

- Уже? – беспокойство, зазвучавшее в низком мужском голосе, до той минуты умело прикрытое вуалью будничного безразличия, неторопливо овладело пространством. Йонас свёл к переносице брови и бросил короткий взгляд на выдвижной ящик стола, где помимо только что написанного письма хранился рабочий телефон. – Мне казалось, Степан Аркадьевич ещё недавно сетовал, что работа встала.

- Катя с Владом нашли хорошего специалиста. Они, конечно, зелёные совсем, но с головой на плечах, - Михаил резво, не выдавая волнения души, сменил тему разговора с личности Валентины на своих подопечных и с трудом подавил улыбку, причину появления которой не мог угадать и сам.

Йонас молчал. Последние недели в его глазах, покрасневших от постоянного недосыпа, слились в одну: в офисе его настигали газетные вырезки, на улицах мелькали новые объявления о пропажах людей, а в клетке рёбер жалобно билось сердце, всё ещё не привыкшее к бессилию. Человеческих жизней обрывалось слишком много, слёз пролилось ещё больше, - ночами Мильвид видел бесконечные сны о разбитых душах и примерял их роли на себя, - и на «случайность», о которой упорно твердило то ли чёрствое, то ли безмозглое начальство, это уже не походило. Он, безвольный винтик системы, готовый выйти из строя, замер на границе долга и совести, а оттого не мог сказать наверняка: радует его приближающееся завершение дела или пугает.

- Способные ребята. Михаил, я бы предложил чаю, но сейчас спешу. Обсудим дело в следующий раз, договорились?

Рабочий кабинет опустел, но ещё долго хранил на себе отпечаток терзаний смятённой души и шлейф бессменного парфюма.

Сквозь замочную скважину

Здание конклава дремало в подступающем к городу рассвете, заревом залившем пологие крыши, ещё не разбуженное рёвом бесчисленных машин, исчерчивающих линии дорог, и нетерпеливыми гудками.

Сколько прошло дней и часов с минуты, когда она переступила порог лаборатории, Валентина не знала. Сейчас она сидела на скамье и, спиной прислонившись к холодной стене, жадно затягивалась крепкой сигаретой. Сизый дым вихрами клубился в ещё не прокуренном воздухе, причудливо извивался и тянулся к потолку, приковывая к себе заворожённый взгляд.

Дверь скрипнула несмазанными петлями. Циммерман коротко вздрогнула и, рассеяв ладонью дымный рисунок, обернулась, едва не подскочив на месте. Впрочем, стоило ей завидеть фигуру Молчанова, понурого и заспанного, она равнодушно отвернулась, придавила окурок о дно импровизированной пепельницы, на деле – старого блюдца с красной окантовкой и неглубокой трещиной, взявшей начало от скола у самого края, - и потянулась за новой сигаретой, вперив взгляд в расчерченный узор стыков, соединяющий плитки закоптелого кафеля.

Михаил пригнулся на входе, сжимая стакан свежесваренного кофе, и обронил: «Доброе утро». Голос его, привычно низкий и басистый, ещё хрипел спросонья, и нёс в себе отпечаток лёгкого изумления: в ранний час он не привык видеть здесь кого-то ещё. Взгляд карих глаз скользнул по тощей фигуре, вжавшейся в стену, острым чертам лица с узором потемневших в посмертии сосудов под глазами, и нервно подрагивающим пальцам с зажатой в них зажигалкой; невесёлая мысль, всё же вызвавшая усмешку, кольнула сознание: «В гроб кладут краше».

- Когда ты отдыхала в последний раз? – без нажима спросил Михаил и, нагнувшись, поставил стакан на рейку скамьи, а сам устроился рядом. Он высек из зажигалки огонёк с мерзким скрежетом кремниевого колёсика и любезно подставил его под зажатую в тонких женских губах сигарету. Циммерман отложила в сторону свою зажигалку и прикурила.

- Мне не нужен отдых.

Вампиры представляют собой существ не умерших, но мёртвых.

Изначально вампиры считались неотъемлемой частью преданий и легенд. Кто-то считал, что вампирами становятся «заложные покойники», кто-то говорил, что способствовать тому может лишь заражение от другого вампира; одни называли их упырями, другие – стригоями, - имён они носили множество, - однако все сходились в том, что порождения ночи чурались солнечного света и питались человеческой кровью.

Жизнь в вампирском теле останавливается полностью: они не нуждаются во сне и дыхании, не способны оставлять потомство и стареть, и единственное, что нужно для поддержания их существования – кровь. В своём бытие за пределами жизни, они становятся намного сильнее людей, имеют, как любые хищники, развитое обоняние, зрение и слух. Это не только помогает им выслеживать жертву, но и играет злую шутку: именно повышенная чувствительность объясняет их восприимчивость к свету, резким запахам и звукам.

Вампиры уходят корнями вглубь столетий. Они живут в тени, несут за собой кошмары и оставляют кровавые следы в истории; пусть обращённые сначала и напоминают людей, со временем их души черствеют и, уродливые, лишаются остатков человечности.

Согласно преданиям, вампира можно убить отсечением головы, сожжением или ударом осинового кола в сердце. Пусть кровь в их жилах давно застыла, существование вампира без сердца невозможно: оно являет собой предмет проклятья первого «заражённого» - нулевого пациента времён Каина.

Вампиров сторонятся и опасаются.

Михаил тяжело выдохнул, поддев слетевший на пол окурок носком тяжёлого ботинка и отхлебнул из стакана остывший кофе; высеченный из зажигалки огонёк лизнул кончик сигареты и подъел, вспыхнув оранжевой искрой, папиросную бумагу.

- Тебе нужен отдых, даже если не нужен сон, как и любому человеку. Выглядишь уставшей, - осторожно начал Молчанов, отмахнувшись от мысли о том, что слова о человечности оказались лишними.

- Плохо выгляжу? – холодно переспросила Циммерман, прикрыв глаза. Комната потеряла краски и погрузилась во тьму; желтоватый свет, пробивавшийся сквозь толстое стекло плафонов, налёг на веки тяжёлыми ватным комьями.

- Я не то хотел сказать. Беспокоишь, - устало выдохнул Михаил, покосившись на россыпь окурков на дне блюдца-пепельницы, и неопределённо качнул головой: пусть здоровью неживого создания курение и не могло навредить, как обещали упаковки сигарет с устрашающими изображениями болезней, всё же душа его была не на месте.

Воздух, пропитанный удушливым дымом, оседал на лёгких; солоноватый запах человеческой кожи, несущий на себе молочно-сливочный флёр сандала и цитруса, смешивался с кофейным шлейфом и оседал на губах. За дверью раздались шаги. Валентина поднялась, припрятав початую упаковку сигарет во внутренний карман пиджака, и направилась к выходу.

- Я занесу отчёт, - обронила она на прощание и, разминувшись в дверях с безликим в её глазах человеком, выскользнула в рукав коридора.

Знай вошедший сотрудник конклава о принадлежности Циммерман к отщепенцам магического мира – богомерзким порождениям ночи, он задался бы вопросом: к чему им вообще курить?

Ответа не существовало. Валентина продолжала курить по привычке, прилипшей к ней со времён жизни человеческой, и находила в процессе нечто успокаивающее. Особенно – в рассматривании бесформенных клубов дыма, способного оттеснить все прочие запахи.

Квартира в отдалённом районе Москвы встретила хозяйку тишиной, отрезанной от суетливого мира поглощающим заклятием, и бархатистой полутьмой.

Валентина устало сбросила каблуки и, крепко сжимая папку, на носочках прошла по длинному коридору прихожей. Щёлкнул выключатель. Циммерман переступила порог ванной комнаты и, выкрутив вентиль крана, подставила руки потоку горячей воды, всеми силами стараясь не поднять головы и не встретиться взглядом со своим отражением. Уставшим. Жалким. Так, - она помнила, - сказал Молчанов.

Плотные клубы пара, пронизанные мыльным ароматом, оседали испариной на коже, покрывали плотным слоем прямоугольники кафеля, овальное зеркало над раковиной. Крупные капли стекали вниз, оставляя за собой неровные дорожки с оборванными краями.

«Жалкая», - мысль дрожала на краю сознания, готовая вот-вот сброситься вниз; тени, - сейчас не инструмент, а коварные враги, вгрызались в фарфоровую кожу и выжимали из лёгких остатки воздуха. Валентина рвано выдохнула, нетвёрдой рукой перекрыла воду, и на несколько долгих минут погрузилась в мнимую тишину: капли, срываясь с носика крана, разбивались о кафельную раковину, где-то в соседней комнате шумно пульсировала секундная стрелка часов, собственное дыхание рокотало.

Сейчас, оставшись наедине с собой, Циммерман среди вороха бесконечно ускользающих мыслей утопала; тревога, скрутившая ещё не остывшее сердце, расползалась по телу и звуком собственного имени, сорванным с чужих губ, стегала спину требованием: «Бросай всё и уходи».

В жизни Валентине не удавались многие вещи.

Хуже всего у неё получалось чувствовать.

Дома, в тишине старой сталинки, Михаил потерял всяческий интерес буквально ко всему: тревожный сон щекотал нервы, скверные мысли вроде тех, которые не дают глаз сомкнуть, беспорядочно бились о свод черепа, но стоило поймать хоть одну из них за хвост, сразу выяснялось, что ничего конкретного она в себе не несла, как и не могла объяснить, в какой момент он, разменявший сотню лет жизни и наученный опытом, подпустил к себе человека настолько близко, что буквально дышал им. Раньше Молчанову казалось, что такие фигуры речи – выдумки безнадёжных романтиков. Впрочем, ему часто приходилось ошибаться.

Последние несколько дней Михаил держался за счёт стойкости характера и силы привычек. Он привык есть по часам, привык пить горячий крепкий кофе по утрам, привык с полуулыбкой отвечать на каверзные вопросы шпаны, привык контролировать ситуацию и направлять, привык... дышать, взаимодействуя с миром по установленному за годы шаблону, и делать вид, что «всё хорошо». Радости ничто не приносило: ни горячий кофе, ни сигареты, ни редкие встречи со Светой, лишённые рабочей суеты и шума. С момента «той самой встречи», вспоровшей швы на подгнивающих ранах, не дающих раз и навсегда забыть о случившемся, мир потерял краски: стал бледным и блеклым, затянутым полотном тумана – таким, каким город описывали авторы книг, когда было нужно провести невыгодное сравнение с уголками живой природы.

Квартира на последнем этаже жила с хозяином в ногу. Когда-то уютная, она, точно брошенная на произвол судьбы, замерла: смятое покрывало разметалось по кровати и скрутилось, где только могло, слой пыли осел на горизонтальных поверхностях, - всего больнее было видеть зажатое в угол пианино с затворённой крышкой, - в раковине скопилась посуда, а на пластиковой поверхности кухонного стола застыли рядком круглые следы от кружек, сулившие не отмыться. Рядом покоился альбомный лист и ручка – слишком ровные и чистые для этой берлоги.

Валентина, истощенная бессонными голодными днями, долго стояла у зеркала с лихорадочными мыслями, путающими прошлое и будущее, и едва цепляющими настоящее. Она умело выводила короткие линии стрелок, подчеркивающих глубину взгляда, подвела алым губы и распылила вуальным облаком аромат. Холодная смесь лаванды с кислинкой бергамота, подкреплённые базой из сухого дерева, табака и мускуса, мягко окутала образ непреступной леди, прильнула вплотную к коже и волосам и отрезала её от внешнего мира, полнящегося какофонией запахов. Было в этом ритуале что-то магическое.

Она вызывала такси и отправилась по знакомому адресу вечером, когда солнце уже заходило за горизонт, но ночь ещё не вступила в свои права.

Полутьму, наброшенную на один из бесконечно похожих друг на друга дворов, потревожил гулкий стук: дверь остановившейся на парковке машины захлопнулась, распугав сбившихся в кучу голубей.

Знакомый подъезд.

Смутно знакомые люди.

Знакомые...

Тоски Валентина не чувствовала, но равнодушием сейчас, глядя на запертый за металлическим ограждением зелёный уголок, оттеснённый от остального двора полосой неровного асфальта, не отличалась. Она долго недвижимо стояла у реечной скамьи с облупившейся краской и рассматривала проступающие через полог ночи силуэты, прежде чем открыть подъездную дверь своим - о том, что его нужно будет вернуть, речи никогда не шло, - ключом.

Ступени разной высоты – это щекотало нервы – сменялись одна другой, за спиной оставались изуродованные надписями и рисунками стены, лестничные пролёты, пестрящие дверными проёмами, и сотни запахов, приглушённых шлейфом утончённого парфюма. На седьмом этаже Циммерман остановилась и, удобнее перехватив папку с результатами исследований, позвонила в ближайшую к лестнице квартиру.

Трель звонка болезненно резанула слух и запестрела кислотно-розовыми разводами перед глазами так, что Валентине пришлось, смежив веки, на долю секунды вцепиться в ручку двери.

Ждать пришлось долго. Или так только казалось?

По сложившейся привычке, после работы Михаил отправился в зал и нагрузил себя бездумной работой напряженных мышц. В фанатичном стремлении заглушить переживания он, себя переоценивая, истощался – с каждым новым взятым подходом вытеснял овладевшие душой тревоги, фрагменты памяти и беспокойные мысли: их затмевал скрип металла и боль, расползающаяся по телу – лучшее лекарство от любых невзгод. Так Молчанов врал себе долгие годы.

Из машины Михаил вышел, пригнувшись, и про себя чертыхнулся: после интенсивной нагрузки мышцы сводило спазмом, а ведь впереди ждал подъезд со сломанным лифтом и лестницей – дорогой в ад.

С каждой новой ступенькой, оставленной за спиной, повседневные заботы постепенно возвращались: с утра нужно было проверить, как Катя и Влад справляются с заданием и составить отчёт, к обеду – пригласить Свету перекусить, а после зайти в лабораторию и узнать, как продвигаются дела с зельем. Последняя мысль пробежала холодком по позвоночнику, однако вместе с тем подтолкнула к первому шагу разрушения жизни «по привычке», в которую едва ли вписывалось что-то, кроме работы и спорта, что человека делало человеком.

Последний лестничный проём разрушил стройную картинку повторяющихся образов: Михаил остановился у подъездного подоконника, усыпанного окурками, с приютившимся в самом углу растрескавшимся цветочным горшком, поднял голову – в шее что-то неприятно и болезненно хрустнуло – и приметил ту самую тонкую фигуру, бежавшую от него, как от огня, с полупустого Арбата. Поправив массивную спортивную сумку, едва не съехавшую с плеча, Молчанов преодолел блок ступеней, почти не замечая боли в ногах, и в растерянности замер: нарушить сложившуюся тишину или коснуться невесомо плеча, чтобы дать знать о своём присутствии, значило бы напугать незваную гостью, беспечно рассматривавшую узор трещин на вздувшейся и потемневшей от времени штукатурке.

- Долго. Твой рабочий день давно закончился, - нарушила молчание Валентина, когда гул шагов, эхом отдающихся от стен, стих и уступил место рокоту сердца.

Разговор начался вот так просто – без приветствий и обмена любезностями. Молчанов остро ощутил, как кровь отлила от лица, а чаша терпения после одной брошенной фразы наполнилась до краёв, готовая в любой момент треснуть и заполнить пространство дикой смесью раздражения, злобы и мрачного удовлетворения. Он потянулся было за ключами и уже было подцепил их, но вовремя остановился.

- Я был занят, - Михаил заговорил, поддавшись раздражению. В его картине мира снова смазались краски: после долгой разлуки и груды невысказанных фраз, Валентина, холодная и надменная, начала с упрёков, не разменявшись даже на короткий взгляд, точно папка в её руках, стена или бетонный пол казались намного интереснее всего лишь человека. – Уже поздно: давай решим вопрос и разойдёмся.

Звяканье ключей в кармане, тон Молчанова и бессмысленность его слов Валентину выводили из себя. Она, опытом наученная, точно знала, что вечерами Михаил ничем не занимался, но продолжал сыпать отговорками.

Зачем она пришла и на что рассчитывала, Циммерман теперь не понимала. Впрочем, и рассматривая отражение за порогом собственной квартиры, она не знала, что дала бы эта встреча, прикрытая нелепой отговоркой: «Нужно сдать работу». В ней, должно быть, ещё теплилась надежда, что окликнут, удержат рядом и не отдадут на растерзание жестокому миру и собственному воспалённому сознанию. Оттого, что к людям она привыкала тяжело и едва ли могла окончательно стереть их из памяти, даже если убеждала себя, что каждого, подступившего слишком близко, вырвала из сердца.

Слишком человечная для чудовища.

Слишком чудовищная для человека.

- Ты никуда не торопишься, - сухо возразила Валентина и, вполоборота развернувшись, беззастенчиво, с лёгким прищуром, принялась рассматривать испещренное рисунками предплечье мужчины - результат какого-то дикого увлечения, уродующего тело. Разве прежде Миша носил тату? Циммерман, сразу после переезда в Москву с головой нырнувшей в работу, как оказалось, не доставало рядом человека, безмолвных разговоров в вечерней тишине, сигарет, терпкого запаха кофе и полушутливых препирательств, но в том она себе не признавалась. Закрыть глаза и делать вид, что ничего не произошло, оказалось проще.

Валентина потянулась к своим ключам от квартиры, но вовремя взяла себя в руки и, раскрыв папку, впечатала стопку бумаг в торс Молчанова порывистым жестом.

— Осторожнее, — процедил Михаил. Он инстинктивно вцепился в безумно тонкое запястье в стремлении смягчить удар и крепко стиснул зубы. На мгновение боль ослепила, но медленно сошла, оставив за собой неприятное жжение. Молчанов перехватил документ из женских рук, бегло пролистал, охваченный восторгом и ужасом от скрупулёзного подхода к делу со стороны Валентины, и обронил: - Передам в лабораторию. Знаешь же: я в этом не понимаю ничего.

Тепло чужих рук обожгло внезапность прикосновения. Плотно стиснув челюсти, Циммерман едва заметно скривилась; обыкновенно бесцельный взгляд в мгновение изменился - стал острым и цепким, озлобленным. Стоило ей открыть рот, чтобы что-то сказать, чужие пальцы выпустили тонкое запястье из железной хватки.

- Не делай так, - проигнорировала замечание Валентина, длинными ухоженными ногтями остервенело расчесывая нежную кожу, точно желала скорее отделаться от фантомного прикосновения.

Возникла пауза. Шумно выдохнув, Михаил напомнил себе, что таким, как Циммерман, не способным стать частью ни одной системы, доверия быть не может. Она уверенной походкой войдёт в его жизнь, как прежде, и с такой же гордо поднятой головой унесёт с собой время, силы, телегу нервных клеток и покой - оставят лишь зияющую пустоту там, где принято полагать, находится обиталище души.

Его собственная рана все еще кровоточила в недрах вместилища, откуда щипцами вырвали кусок и, как с барского плеча, оставили лишь толику надежды. И всё-таки Михаил ничего говорить не стал. Он смерил утомленным четкие швы углов, двери соседей, нарушающие симметрию лестничного пролёта, и остановил, наконец, внимание на Валентине.

«Ей нельзя доверять» - повторял Молчанов, как мантру, искал в словах успокоение и, как плацебо, получал его частицу, прикрывая глаза, ибо обманчиво себе верил. Потому что поверить в обратное снова оказалось бы слишком больно.

- Может, у кого-то дел с гулькин нос, а у конклава работы невпроворот. Расследование идёт, если ты вдруг не заметила - с нажимом на последние слова огрызнулся Михаил. Планов на вечер он и впрямь не имел, но чужие слова уязвляли так, что хотелось вцепиться в эту непоколебимую веру в собственные слова Валентины и спустить с небес на землю – осадить и задеть побольнее.

Меж бровей залегла неглубокая складка. Циммерман позволила увлечь себя в беседу о пустом ненамеренно, зацепившись за режущие слух слова, чей смысл ускользнул от разума. Она забудет значение фразы сразу, как только услышит, но природой заложенное стремление узнать получше все, что её касалось не позволило смолчать.

- Что значит "с гулькин нос"? – уточнила Валентина, упуская из внимания общий смысл слов в угоду несущественной детали. Бездумно брошенная фраза оказалась важнее расследования, на чаше весов которого застыла горстка убитых горожан, и конклава, с которым Циммерман связывали только деньги и, пожалуй, Молчанов, своим внезапным появлением встревоживший душу. Или то, что от неё осталось.

В противоречивости разрозненных чувств - от них только хуже – Валентина осталась внешне спокойной - на коротком поводке держала жгучее желание всадить клыки в оголенную шею и выпить досуха от холодной ярости и обиды. – Продолжать разговор на лестничной площадке я не намерена. Жду перевод оставшейся суммы.

— Мало, немного, — подобрав синонимы, Молчанов нахмурился и отвёл оторопелый взгляд, инстинктивно вцепившись в перила, чтобы преградить путь для отступления. Он с болью в сердце припоминал, как прежде, когда их связывало беглое знакомство, Валентина так же щурилась и брезговала прикосновениями, ведь тонкой её натуре претило всё человеческое.

«И ты в том числе, не обольщайся», - напомнил себе Михаил. Встрепенувшись от волны чужого гнева, он вернул себе контроль; лёгкая слабость тела и, еще более обессилевшей души подталкивали его закончить скорее разговор, войти домой, и утонуть в мягкой перине, отгородившись от целого мира тяжёлым ватным одеялом.

Что - мало, немного, Валентина уже и не помнила, а потому реплику восприняла, как причуду Молчанова, за годы разлуки, как прежде, одичавшего. За ним женщина уже не следила: она терялась в словах и жестах, в разноцветье голосов и шумов из других квартир и в собственном смятении, имени которому дать не могла.

"Мне не нужен никто", - твердила себе Циммерман, гордо переступая порог полюбившейся квартиры, когда, отчалив от одного причала, в страхе не могла прибиться к другому - не находила в себе сил вновь сосуществовать с кем-то рука об руку.

"Мне не нужен никто", - повторяла она, загоняя себя бесконечной работой и зарываясь в научную литературу. Она себя не помнила, сутки напролёт корпела над новыми и старыми составами, и в безумном своём забвении находила счастье: пока голова, точно робот программой, была забита тупыми расчетами и поисками истины, в сердце места для боли не оставалось.

"Мне не нужен никто", - Валентина захлебывалась необъяснимой тоской и силилась развеять боль в табачном дыме.

В напряжённой тишине, заполнившей лестничный пролёт, сторонний наблюдатель запросто мог бы услышать лязг лопнувшей нити терпения. Молчанов вставил ключ в замочную скважину, провернул его до щелчка, и, пусть Валентине и было неприятно, – сейчас беспокойство о чужом комфорте напрочь вытеснила скрутившая душу тугим узлом злоба, приправленная горечью долгой разлуки и непониманием, - вволок её, мёртвой хваткой вцепившись в плечо, в узкую прихожую. Под цепкими пальцами мышцы, точно каменные, напряглись, но хрупкое женское тело, податливо потянулось следом, оступившись на пороге.

- Что ты себе позволяешь? – голос Циммерман ядовитым шёпотом пронизал коридор; стылый взгляд, лишённый всякого понимания, скользнул по небритой скуле и на мгновение замер, в карих глазах уловив собственное отражение. Она размяла плечо, в очередной раз порадовавшись тому, что на мёртвом теле синяков не оставалось, сбросила каблуки – Миша вдруг оказался ещё более высоким и внушительным, - и осторожно ступила на истоптанный пыльный коврик. Молчанов набросил на квартиру ловко сплетённое заклинание полога тишины и протиснулся, прижавшись к стене, по коридору в сторону ванной.

— У тебя несколько минут, чтобы собраться с мыслями, — громко пророкотал Михаил и окатил лицо и шею холодной водой в стремлении согнать усталость. Он поднял голову и, встретившись взглядом с отражением, в его глазах прочитал немой упрёк: как бы сильно разумом не овладевали чувства, оставшись наедине с собой, Молчанов понимал, что не имел никакого права причинять боль женщине, которую когда-то обещал беречь. Чувство вины закололо где-то под сердцем, поддело душу тоской и где-то вдалеке зажгло луч надежды: если Валя, бессердечная и холодная по природе своей, вновь появилась на пороге запустелой квартиры, может, ей стоило дать шанс?

Циммерман, осторожно ступая на носочках, миновала одинаковые двери ванной и уборной и снова переступила черту кухни – тесной, с аляповатыми обоями и широкой прорезью окна. Спустя несколько лет здесь почти ничего не поменялось, если не брать в расчёт массивного стола, занявшего собой добрую четверть пространства, и тяжёлые шторы, днём спасающие комнату от палящих лучей солнца, а ночами не пропускающие фонарный свет.

Под шум воды Валентина зажгла конфорку, сбросила спичку в раковину и подставила чайник языкам огня. Чтобы унять дрожь и страх, расползающийся по телу, ей до смерти – ха – хотелось согреть пальцы о чашку горячего кофе, вдохнуть горьковатый аромат, переплетённый со шлейфом сигаретного дыма, и снова ощутить полузабытое чувство безопасности, прежде охватывавшее её на этой кухне – Дома.

Такого Мишу она боялась: не интонаций твёрдых и требовательных, не порывистых движений, а грубой силы, с какой прежде с ней никто не обходился.

Рассеянный взгляд зацепился за лист бумаги на столе; неровный забор слов на миг потерял очертания; стойкое чувство, что некая сила, дремавшая где-то среди россыпи букв, потянула её за собой на дно, не оставляя ни единой возможности глотнуть напоследок воздуха.

«Завещание», - повторила про себя Циммерман и, пребывая в глубокой задумчивости, смяла чужие записи и бросила их в урну, точно по-детски наивный жест мог удержать Молчанова вдали от опасных для жизни заданий и жестокого в своей эгоистичности желания закончить череду сложностей долгожданной смертью.

- Ну, что ты хотела сказать? – через несколько минут, как и обещал, Михаил вышел из ванной с наброшенным на плечи влажным полотенцем и замер в проходе, любуясь тонкой фигурой на фоне окна.

Валентина долго молчала, рассматривая узор выполненного из массива стола, пытаясь разрозненные мысли собрать воедино: она повторяла про себя, что пришла отчитаться о выполнении задания, напомнить об оставшейся за конклавом половине суммы к оплате, и о том, что сотрудничеству их пришёл конец, но сама не верила этой чепухе. Разве ей хотелось что-то ещё сказать?

- Борода тебе не к лицу.

После долгого молчания брошенная фраза, едва проклюнувшаяся сквозь свист вскипевшего чайника, заставила Михаила беззлобно усмехнуться и позволила на долю секунды перенестись в прошлое, когда здесь же, сидя за столом, Валя говорила что-то невпопад, не умея удержать нить разговора, а он только улыбался и слушал. Но разве после нескольких лет разлуки, впервые оставшись наедине, говорить стоило о таких мелочах?

Молчанов тяжело выдохнул, растерев лицо руками, и бросил полотенце на спинку стула. Каждый раз, когда Циммерман появлялась в его жизни, всё становилось чрезмерным: оголялись, как провода, нервы и внутри всё перегорало от усталости и дикой смеси эмоций, но вместе с тем его охватывало странное чувство «правильности».

- Тогда ты молча ушла, сейчас вернулась, ничего не объясняя, - почти в бреду, не собирая воедино разрозненных мыслей, заговорил Михаил и сделал шаг вперёд – приблизился к полупрозрачной фигуре, готовой раствориться наваждением, стоило ему только моргнуть. - И снова уйдешь. А я даже не знаю причин, по которым ты просто взяла и вышвырнула меня из своей жизни, будто ничего не значу. Я с этими мыслями и жил. Что теперь прикажешь думать?

Пауза затянулась. Бурный поток мыслей, захватывающий события общего прошлого и настоящее, захлестнул Валентину с головой и заставил, очнувшись, выключить огонь под вскипевшим, - горячая вода стекала по носику и расползалась бесформенной лужей по плите, - чайником. Он по-хозяйски открыла шкафчик над раковиной, вынула чистую кружку и залила небрежно брошенный в неё пакетик чая кипятком; терпкий аромат чёрного чая, сдобренный кислинкой бергамота, заполнил собой кухню и испариной осел на покрытом разводами кафеле. Разве ей хотелось не кофе?

- Я пришла, потому что закончила работу, - процедила Валентина, гордо вскинув голову. Она не понимала ни упрёков, ни многого из того, что Молчанов говорил и делал, но долго и напряжённо всматривалась в знакомые черты лица, точно могла угадать в них отражение волнения души.

- Этот барский жест с зельем… - Михаил усмехнулся горько, огладив бороду, и потупил взгляд, точно в узоре потемневшего от времени ламината мог найти подсказку. – Твоя помощь неоценима, спасибо тебе большое, но знаешь, могла отправить результаты на почту. Но ты ведь никогда не делаешь ничего просто так – я не прав? Зачем ты здесь?

Слов оказалось слишком много, и каждое из них, - так больному воображению казалось, - сочилось упрёком и угрозой. Циммерман поставила кружку на стол и, развернувшись, подняла взгляд. Пространство вокруг неё на доли секунды исказилось – любой, кто увидел бы эту сцену со стороны, мог бы поклясться, что это существо поглощало тепло и свет, посмевшие подступить ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Любимых женщин часто называли Солнцем или Луной, Валю же, глядя в небо, Михаил мог сравнить разве что с сингулярностью.

- Если ты не помнишь, Молчанов, я предлагала тебе уйти со мной. Я звала, - отчётливо, точно каждое слово гвоздем вбивая в доброе сердце мужчины, отчеканила Валентина, взгляда отчаянного не отводя - это стоило ей больших душевных сил и терзаний. Она сделала два шага навстречу, - время замерло, не смея подступить ближе, - и остановилась, прежде, чем выплеснуть шквал скопившихся эмоций. Костлявые пальцы сомкнулись, сминая, на ткани футболки, хранившей тепло живого тела; Циммерман прикусила губу и, уступив хладнокровие отчаянию, впечатала массивную фигуру в дверцу холодильника. Внутри что-то громыхнуло – обвалилось, должно быть, от удара. Силы в тощем теле оказалось неожиданно много, как и смешанной со злобой обиды за маской равнодушия. За тонкими аристократичными чертами проступило звериное выражение, выдающее в нелюдимой гостье порождение ночи с залегшими под глазами тенями и острозубой пастью.

- Но мне ты предпочёл второсортную школу, студентов-бездарей и коллег-идиотов. Ты не мог их бросить, зато смог – меня! – голос тихий, до того лишённый малейших намёков на интонации, сорвался на крик так внезапно, что Молчанов обмер. Он смотрел на Валентину сверху-вниз, ощущая жар холодного дыхания на собственной шее, и поймал себя на шальной мысли, что на памяти его она впервые оказалась так взвинчена. На фоне разыгравшихся чувств оказаться прижатым к холодильнику оказалось совсем не больно.

— Я не бросал! — возмутился Михаил. Ему безумно хотелось вцепиться в тонкие запястья и не дать отступить ни на шаг, и он не знал, в какой момент не сможет делать вид, что не замечает того, как что-то в душе его надломилось. Молчанов свёл густые черные брови неоднократно сломанной переносице; сеточка мимических морщин расчертила лоб, пока Циммерман не смолкала, а он не мог себе позволить перебить её, так редко дававшую волю чувствам.

- Ты можешь отказаться от моей помощи, но знай: в вашей лаборатории этот состав не расшифруют и не нейтрализуют - тем более, и вы не раскроете это дело ни через несколько недель, ни через несколько месяцев, а люди продолжат умирать, - негромко, с заигравшей на алых губах полуулыбкой и видом полного превосходства прошептала Валентина, приподнявшись на носочках. Она отстранилась и, смакуя каждое пропитанное ядом слово, затаила дыхание. – Вот она – цена твоей гордости.

Тонкая грань какая-то. Михаил поймал себя на мысли, ему болезненно захотелось закрыть Циммерман рот и затолкать каждое слово обратно в глотку, но всё же он заставлял себя слушать: Валентина была слишком ему дорога, и даже этой руганью где-то в глубине души Молчанов тайком, с наслаждением, упивался. Он слишком скучал, чтобы теперь быть разборчивым.

— Ты дорога мне, Валь, но правда твоя: мне бы расторопнее разобраться с этим делом, — согласился Михаил, теряя остатки самообладания – это угадывалось в охладевших интонациях, - и терзаясь вопросом: что он нашел в этом чудовище?

Ведь упивалась чужой болью, тварь, - это не оставляло сомнений, - и в сладость ей были унесенные жизни. И впору было бы Михаилу её ненавидеть, но ведь куску мяса в груди он приказать не мог. Однако стимул вмешаться в ход расследования был получен: позже опытный оперативник с удовольствием свысока взглянет на Циммерман, показав, чего стоит в деле, и заставит пожалеть о том, что в запале ссоры та задела гордость и надавила на сострадательность.

- Оставайся или не появляйся больше на глазах – так нам будет лучше.

- Если остаться - значит вернуться в ту глушь и отказаться от карьеры, я ухожу. Ты мне тоже дорог, Миш, но помыкать собой я не позволю даже тебе, - рвано выдохнула Циммерман и добавила беззвучно: "даже если очень хочу". Память угодливо подсунула ей пейзажи Сибири, где судьба когда-то свела её с добросердечным человеком, разглядевшим за ликом болезни и холодной надменностью её саму, и очертания старого замка, укрытого от глаз зевак пологом магии. - Мне уйти? - громче и жёстче спросила Валентина, блуждая по кухне взглядом и надеясь, что, как прежде, удержат и укроют от собственного враждебного сознания.

«Та глушь», - забытая Богом деревенька под Новосибирском, - обрывками воспоминаний вспыхнула в извращённом болезнью разуме. Водоворот событий прошлого затягивал, точно в болотную топь, и выжимал из лёгких остатки воздуха. Циммерман помнила холод, неотступно следовавший за ней по пятам, каждую трещинку в стенах старой лаборатории, в которой не доставало то ингредиентов, то оборудования, и бесконечные страницы тетрадей, за которыми растворялись образы студентов, не имевших ни лиц, ни историй. Ещё из головы не выходил шум. Полупустые лектории гудели голосами далёких от науки людей, только открывших для себя мир магии, коллеги-преподаватели слишком часто обменивались сплетнями, не стесняясь и её, чудную, обсудить, твёрдо уверенные, что их не слышат, от постоянного ветра, от которого дрожали стёкла окон, заточённые в деревянные, - оставалось только удивляться тому, что они до сих пор существуют, - рамы.

Человек, не знавший Валентину, не распознал бы недовольства, однако от Михаила оно не укрылось: он слишком привык угадывать настроения по намёкам и малейшим изменениям мраморной маски её лица, чтобы не заметить, как едва заметно опустились уголки подведённых алой помадой губ и дрогнули ресницы. Понимать, что они, два бесконечно далёких друг от друга родных человека, не сошлись во мнении даже в такой мелочи, оказалось до грустного смешно: то, что Циммерман отвращало, ему, уставшему от бесконечных заданий, конфликтов, и самой жизни, представлялось уголком рая на земле. Раскидистые лесные чащи, бороздить которые Молчанов мог без устали часами, стены многовекового замка, знойными летними хранившие в себе прохладу и местами поросшие мхом, беззаботные студенты, искренние и ещё не знающие тягот жизни, и коллеги, ни дня не жившие за куполом мирного неба, а оттого наивные – всё это грело душу и окутывало спокойствием.

С губ, обкусанных и подъеденных ветром, сорвался смешок: среди сотни лиц, сочных рисунков веселья и покоя, написанных рукой мирных времён, его, бывалого бойца, творец снова бросил на передовую – столкнул не лицом к лицу, но судьба к судьбе, с нелюдимой девицей, - и снова завёл мотор зажившего было сердца.

— Я не заставлю тебя возвращаться туда, куда ты не хочешь, — Молчанов сократил расстояние между ними и, замешкавшись лишь на секунду, заключил Валю в тёплые объятия, уже не опасаясь ни ругани, ни брезгливого пренебрежения. Широкая ладонь ласково огладила женское плечо, соскользнула к лопатке, чтобы, очертив линию талии, сбоку пройтись под ребрами, меж грудей и, наконец, кончиками пальцев поддеть подбородок упрямицы и приподнять, натыкаясь на грубый вопрос.

Уйти ли?..

— Я никуда тебя не отпущу, — сокровенно прошептал Миша и в подтверждения своих слов, левой рукой прижал к себе тонкую фигуру. Душу, голодную до ощущений и отклика, тоска и злость подтачивали слишком долго, чтобы сейчас он мог себе позволить разрушить всё своими руками. Миша невесомо коснулся губами прохладного лба Циммерман и едва слышно добавил: — Хотя бы сегодня.

Тепло чужой ладони, сквозь тонкую ткань платья пробивающееся, напомнило Циммерман, где и рядом с кем она находилась. От неожиданности, но не отвращения, она коротко вздрогнула и мышью замерла, подставляясь ласке. Под его касаниями Валентина вновь ощутила себя неправильной и грязной - недостойной по-настоящему светлого создания, но отчего-то нужной. Она покорно подняла голову по молчаливой просьбе-приказу Молчанова; губы напряжённые мелко задрожали от волнения, ресницы - тоже.

Циммерман оказалось жизненно необходимо слышать эти слова и прикосновение шершавых губ, контрастно горячих, чувствовать на собственной коже.

- Я не хочу уходить. Да, я пришла передать отчёты лично, потому что хотела увидеться. И, - Циммерман сглотнула вставший в горле ком, - была... Кажется, обижена и зла. Вспылила, - объяснилась, доверчиво прижимаясь к широкой груди, Валентина, но извиняться... нет, извиняться пока и не думала.

— Прошлое оставим в прошлом. Оба хороши: я ведь почти смирился с тем, что ты не вернешься, — Молчанов зарылся носом в подставленную, точно для мимолётного поцелуя, макушку и поймал себя на мысли, что не может надышаться родным, прежде пропитавшего его насквозь, запахом, с которым долго боролся после болезненного расставания, ведь её присутствие было повсюду: на коже чудилась присущая только ей сладковатость и прохлада лаванды, в шкафах не выветривался шлейф кондиционера для белья, которым пользовалась Валя, треклятый флакончик в ванной мозолил глаза, и куча мелочей, которые то и дело попадались ему под руку, служили напоминанием о безвозвратно, как казалось тогда, потерянном.

Наследие волхвов

Почти два миллиона лет человечество училось говорить, чтобы на заре двадцать первого века, в зените развития науки и технологий, утратить этот навык.

То, что создавалось под видом упрощения жизни для широких слоёв населения, - средства моментальной связи, - стало бичом современности и те, кто заметил это чуть ранее, чем поздно, теперь занимали самые выгодные позиции: становились сильными, имели власть и успех, о котором трубили не замолкающие блогеры, не способные его достичь. Они задавали тренды. Как сказал бы товарищ, указывающий рукой вдаль со своего постамента в каждом, даже самом захудалом городке России и стран СНГ, но разложившийся на плесень и липовый мед: «Локомотивами, несущимися в светлое будущее».

Паша мечтал стать именно таким.

Он смотрел на своих коллег с легким презрением, оценивал их не без смешков и постоянно сравнивал себя с другими, как это водилось за людьми, не способными вслух согласиться с уязвимостью и признать собственную ценность за пределами гонки за результатами. Он перенимал то, что ему нравилось в людях, примеряя манеры, как эскортница новую виллу, доставшуюся в качестве откупа от очередного «папика», и также быстро забывал о них в поисках новых ориентиров.

Его настоящая жизнь началась здесь - в здании конклава, куда Морозова привели сразу после изолятора.

От него ожидали внутреннего протеста, вспышек ярости, которые он демонстрировал перед дембелем, - днем, отсчет до которого вел каждый срочник, изнемогающий по теплу домашнего очага, - и, если не считать некоторых разногласий с коллегами, ожиданий Морозов не оправдал. Впрочем, в этом ему равных не было. Не оправдывать чужих ожиданий – это то, в чем он поднаторел за свою короткую, но насыщенную жизнь, и то, что стало его самым настоящим проклятием.

Должность его звучала броско: стажер-аналитик по данным, и это тешило внутреннего ребёнка, желавшего достигать, пусть медленно, шаг за шагом, вершин. Мать Павлика, сердобольная женщина, плакала и благодарила Бога каждую воскресную службу в Храме Христа Спасителя за выпавший сыну шанс «выйти в люди», отец не сказал ничего: он давно поставил крест на своем сыне.

Но реальность оказалась жестокой: она являла собой совмещение учебы и не сильно интересной работы. Воодушевленный после пар, Морозов шел, - нет, летел - на работу в особенном предчувствии или, может быть, ощущении, наконец, собственной важности, нужности, но весь его пыл разбивался о глухую стену, за которой стояли те, кто действительно получал лавры. Им жали руку с особой тщательностью, соблюдали дистанцию и излучали в присутствии этих самых «тех» такую энергию, которая никогда не была направлена в его сторону. Многим людям для жизни, обывателям, необходима любовь. Морозов давно осознал, что любовь переоценена, а вот уважение, почет и предлагающиеся выплаты – это то, что ему необходимо для комфортного существования, потому что на простом существовании под этим Солнцем и Луной он был просто не согласен.

Тогда Паша с тоской поднимал голову к потолку, ведь этажом выше жила его мечта - оперативный отдел. Вот, кто встречал опасность первым и был лицом, пред которым расступались тени. Не каким-то конкретным, разумеется, - образ был скорее собирательным, но не менее страшным оттого.

С тех пор, как Паша впервые открыл в себе способность взрывать все, что горит, прошло много времени. Относительно, разумеется. Ему оставался последний год академии, где он успел завести полезные знакомства. За ее пределами он не остался в стороне: нашел тусовки, шатался по квартирникам ночами, где молодежь колдовала без наставников и обменивалась опытом под очередной бокал «Зеленой феи». Именно тогда он и понял, что главное – это говорить. Люди потеряли этот дивный навык. Паша смеялся до хрипа, когда осознал, что его искренний интерес к тому, что было ему недоступно по многим причинам, наносил раны окружающим похуже самых заковыристых проклятий, а интерес вежливый, он бы даже сказал ранимый, хоть и не было признано такого слова в лексиконе Морозова, побуждал их открываться. И открывал дороги Павлу.

Теперь он мог выбирать. И не был согласен на меньшее.

– Все мечтаешь? – стоило чужому голосу зазвучать совсем близко, Паша закатил глаза и отмахнулся от коллеги, которого мысленно обзывал не иначе, как статистом. Не по долгу службы, а по роли в жизни. Роли, что тот выбрал по доброй воле, а оттого и был в глазах Морозова более презренным. Такие кадры напоминали ему самого себя еще несколько лет назад, лишённого всякого смысла и стимула в жизни. И все же поддерживал общение он с ними охотно – тешил самолюбие.

– Не все используют голову для того, только чтобы задействовать рот при жевании. Кстати о жевании. Жрать охота, - пожаловался Паша и окинул взглядом опустевшую столешницу, на которой обычно лежала открытая, - каждый раз новая, - пачка чипсов с паприкой. Он пожалел на мгновение, что не взял с собой хотя бы пару бутербродов или орешков.

– Ну и жуй один, хамло невоспитанное, – фыркнул на него Стас, поправляя рабочий гарнитур на голове, а затем поднял взгляд. – Я, может, переживаю, что ты там в грезах своих заблудишься и назад дороги не найдешь.

– Мечтать надо с размахом, – Павел свернул рабочие файлы и, на секунду дрогнув, зажал несколько клавиш. Экран мгновенно вывел другую картинку, предлагая сменить пользователя. – Выходить за рамки, нет, - не слышал? Так и просидишь задницу до острого геморроя.

– Тебя беспокоит моя задница? Че-е-ерт, теперь начинаю беспокоиться я.

– Пошел ты лесом, - огрызнулся Паша и, резко подорвавшись с насиженного места, сделал пару шагов в сторону безмолвного наблюдателя их перепалки – пристроившегося на невысокой табуретке алоэ.

– Сам иди, придурок. Напишу на тебя в комитет этики, так и знай! Заодно расскажу о твоем нездоровом интересе к… эй! Стой, Павлик Морозов! Этот алоэ мне матушка подарила!

Матушка коллеги наивно верила в то, что растение способствует лучшему микроклимату в комнате и коллективе и просто поднимало настроение. Якобы каким-то мистическим образом воздух в зоне действия должен был очиститься и насытится кислородом в мгновение ока. Прямо с момента установки близ компьютера, чьё излучение должен был поглощать. И, надо бы отметить, что этот алоэ пережил уже нескольких руководителей отдела, а тут такое унижение!

Ряд нижних раскидистых листьев под недобрым взглядом вспыльчивого мальчишки, в одно мгновение скрутился и с шипением лопнул. Бесцветная вязкая слизь украсила безобразными каплями клавиатуру, экран монитора и самого Стаса, на лбу которого, казалось, красным шрифтом высветилось все то, что он собирался сделать с Павликом, когда они останутся без свидетелей.

– Пардон, – Паша отступил на несколько шагов от соседа и поднял руки в жесте полной и безоговорочной капитуляции и, быть может, даже признал вину. – С меня кофе!

Морозов не хотел портить чужой цветок, тем более, памятный, но все, на что он смотрел, когда слегка терял контроль, обычно выходило из строя.

– Не переживай, Гоша, мы отомстим этому завистнику. Он злой такой, потому что у него своего Гоши нет, – зашептал Стас, имевший вид нарочито помешаный, пострадавшему цветку и сразу после крикнул вдогонку беглецу. – И чизкейк с клубникой!

Какими бы ни были острыми его реакции, Паша понимал, что комментарии коллег его уязвляли, тормозили и даже, - в этом он не был готов себе признаваться, - обижали. За это Морозов еще больше их ненавидел, но продолжал покупать треклятые чизкейки. Стас был не первым и не последним, стремился его заземлить - призывал «не мечтать» или, как любила говорить достойнейшая представительница старшего поколения, его бабушка, «сидеть в говне и не чирикать».

А Паша и не мечтал. А если и мечтал, то только отчасти. В остальное время он думал. Ему лишь нужно показать себя в деле, что было бы невозможно, на прежней должности.

Стажер-аналитик – это только звучало круто. На деле он, как и прочие на этаже, ощущал себя, килькой в банке. Разница заключалась лишь в том, что пыльные стены состояли из бетона, а не из жести, а соседи по несчастью, не были дохлые рыбинами. Хотя насчет некоторых Морозов сомневался. На этой должности, как показала практика, довольно легко оказалось прирасти задницей к стулу, а глазами – к монитору.

По его данным таких стажеров только на его отдел было более двух сотен. Они постоянно мигрировали из отдела в отдел и, хотя многие из них добивались повышения, плохие примеры тоже попадались.

Нужен был случай.

И вскоре он представился.

Ни оперативники, ни следователи, ни, тем более, дознаватели, - никто из них не сумел найти связь между жертвами, а Паше это удалось.

Вернее, попытки предпринимались, но все брались за концы разных веревок, а именно Морозов ухватил нужную. Еще первые статьи Ланы Гариповой вызывали горячие споры среди сотрудников конклава. Никто не любил «висяки» и долго не признавали, что все происходящее давно вышло за рамки компетенций немагов. Иногда такие обстоятельства становились лотерейными билетами для таких, как Морозов – для хватких и жадных до славы юнцов.

Началось расследование массовых смертей в Москве.

Москва, 27 июня.

В столице возбуждено уголовное дело по факту массовой гибели людей, сообщили в пресс-службе СК РФ. Сейчас следователи устанавливают причины и обстоятельства произошедшего.

Напомним, с начала лета по неизвестным причинам погибло уже тридцать семь человек. Тела находят по хаотично по всему городу без видимых причин насильственной смерти.

В пресс-службе ведомства рассказали, что оперативные мероприятия уже начались и к делу подключились компетентные специалисты.

Читайте также: Загадочные смерти в Москве: трупы находят по всему городу

Лана Гарипова

Дело признали делом, когда Паша собрал воедино данные по без вести пропавшим и телам, которые находили на разных концах Москвы. К своему исследованию, по рекомендации хорошего друга, он приложил версии и рабочие теории, и, если читать между строк, их объединяла никакая не случайность, а злой умысел.

В своем исследовании стажер-аналитик зашел издалека и в свободное, разумеется, время, поскольку основная его деятельность требовала постоянного мониторинга пиротехнических изделий, их соответствия стандартам, ввоз, применимость, в общем, являла собой смертную скуку.

Начал Паша со сравнения. Он узнавал, какова была криминальная обстановка была годом ранее, двумя, тремя, сравнивалл со статистикой насильственных смертей в Европе и ближайших странах бывшего СНГ, с удивлением узнав для себя кое-что новое: до недавнего времени Москва считалась самым безопасным городом в Европе. Это поражало и невольно вызывало уважение к спецслужбам. Морозов не мог отрицать привитой ему мысли, что лучшая война, - это та, которая не началась. И, в том числе, это была заслуга и тех, кто занимался мерами предупреждения.

– Существуют целые матрицы по определению критических контрольных точек, Паш, и это не совсем наша задача, что ты заладил, – как правило, отвечали ему, не отрываясь от монитора, будь то Стас или кто-то другой, безликий, из напарников

Коллеги с этажа мало знали о том, кто конкретно занимался такими прогнозами.

– Я думал, что собираем информацию мы, и строим прогнозы тоже мы, – стараясь не показывать своего замешательства, Морозов тогда усиленно хмурился и каких же сил ему стоило не опускать глаза, хоть и смотреть приходилось на макушку аналитика по безопасности.

– Существует большая разница между тем, что можно увидеть и обработать и тем, что еще не написано, короче говоря, наши-то прогнозы составляются не нами. Мы только собираем. Обрабатываем не мы.

Тогда – кто? О ком еще он не знает?

Снова его настигало это мерзкое ощущение, когда перед лицом воздвигалась непробиваемая стена, за которой скрывалась таинственная, и оттого еще более притягательная, неизвестность, в погоне за которой ему предстояло не только проявить себя, но и не растратить сил и энтузиазма. Вскоре удача повернулась к Морозову вновь, а ответ упал ему прямо на обеденный стол.

– Волхвы!

Криворукий доходяга уронил со своего подноса сборник стихов и баллад Пушкина, на обложке которого была изображена встреча князя со старцем в белом; с этим шлепком в голове у Морозова вдруг все встало на свои места. Предвидение. Как он раньше не догадался?

Стас тогда не понял, почему еще недавно такой нервный и недовольный коллега вдруг закричал, вскочил, как ошпаренный, и куда-то побежал, но Пашу осенило так внезапно, что, побоявшись потерять эту светлую мысль, он прочно ухватился за нее. Не опасаясь выглядеть безумцем, и донес до библиотеки, а затем окончательно утвердил в своем отчете. Его цель маячила на горизонте Он уже видел, как его в последующем вызовут на ковер и крепко пожмут руку, глядя с одобрением. Нет. К черту одобрение. С признанием его заслуг!

– Но я никак не пойму, слушай, – спустя несколько дней спросил его Стас, присаживаясь на краешек стола Паши. Смотрел он на него при этом так, словно не узнавал. И это тоже уязвляло. В очередной раз в него не верили. Никто. Даже те, кто видел, как он из кожи вон лез в попытке что-то доказать миру и самому себе, а по-прежнему не верили, что он чего-то стоит. А на фоне последних событий это… оскорбляло? Обидеться хотелось страшно, но позволить он себе этого не мог. – Как ты дошел до этой мысли? В смысле, с этой теорией уже работали до тебя, – тут Стас указал на потолок той же рукой, в которой сжимал еще не надкушенное яблоко. – Ты как эту книгу увидел, так у тебя глаза загорелись. Ты что, поговорил с кем-то из этих шизотериков? – на последних слова сотрудник склонился ближе, а голос его упал до шепота.

Волхвов, как и вампиров, никто не любил. Но еще больше их боялись, потому что знали о них очень мало даже в стенах конклава, суть которого составляла магия.

Волхвы являлись, когда хотели, и говорили только с теми, с кем хотели. и так, словно и сами не желали, чтобы их поняли. А, если и поняли, то не до конца. Или вообще не так, как стоило бы.

Традиции обязывали выказывать почтение этим людям, что вызывало волну недоумения у многих сотрудников, еще не наученных жизненным опытом верить концепции изобретенного колеса. Вернее, отсутствии смысла недоверия к тому, что проверено столетиями. Но, как ни странно, у волхвов были тоже свои стажеры, которых они называли не иначе, как ученики. Еще более комично это смотрелось в трудовой книжке. Не стажер-аналитик, а ученик волхва. И с ними, как ни странно, еще можно было говорить приземленно и вообще можно было встретить в здании конклава. Пусть и очень редко. И, как правило, на их лицах прочно застывала улыбка, сквозь которую явственно проглядывался священный ужас познавших то, о чем ведать никто и никогда не желал.

Дела Морозова после этого не пошли сразу в гору, как он воображал себе поначалу, но к нему стали присматриваться и прислушиваться.

А это значило, что нужно было копать дальше.

Покуривая в клубе кальян, стажер-аналитик отмечал новые лица без какого-либо удивления, пока они не стали вливаться в его компанию. Девушки приводили парней, а парни – девушек. В этом не было ничего странно, если бы в последнее время не появлялось слишком много похожих историй. Как под копирку, одна за другой.

– Тебе не кажется, что как-то много магиков слабых стало? – задал ему вопрос один его наблюдательный знакомый, перенимая трубку от кальяна. Они сидели большой компании вокруг стола на мягких диванах, слушая очередную безмерно увлекательную, - только для вещающего неоната, - историю погружения в новый мир. Вокруг грохотала музыка, хиты этого лета, июль только еще не закончился, но его проводы начались еще на прошлой неделе. – Таро – это вообще магия? Туфта какая-то.

– Это такой же способ аккумулирования энергии, как и любой другой, – Паша, почесывая лоб под длинной челкой, хмурился. Как обычно делал это, когда чего-то не понимал, но старательно искал, что ответить собеседнику. Его взгляд скользил то по лицам знакомых, то обращался к бару: выпить или уже не стоит?

– Это костыль, бро, если маг без карт ничего не может, то он ничем от немагов не отличается. Меня пугает вся эта хрень. Слушай. Ты же в конклаве остался, слышно чего по поводу тех случаев?

– Извини, не могу ничего рассказать.

Тогда у Паши сильно болела голова и все же он смог выдавить улыбку. Контроль над мимикой – это все, на что он был способен в тот момент. Все же, не стоило так много курить кальяна. И пить так много текилы в процессе.

Но, сидя за столом в открытом офисе, Паша никак не мог сосредоточиться на своей работе. Основные задачи ему будто мешали и отвлекали от действительно важных вещей, от его цели, к которой он шел с таким упорным трудом.

– У меня есть нурофен, – глядя на то, как усиленно и с попеременным успехом Морозов то массировал виски, то тёр шею, предложил Стас.

Паша казался ему в последнее время еще страннее обычного.

– У тебя что, опять озарение?

– Что-то вроде того, - только вот голос юного сотрудника конклава не звучал слишком убедительно.

– М-м-м, – неопределенно, но весьма задумчиво протянул Стас, еще несколько минут сверлящий взглядом коллегу, а потом без лишних слов перекинул блистер тому на стол, под нос пробормотав что-то невнятное о том, что смотреть на некоторых тошно.

Ему и самому было тошно на себя смотреть в последнее время. Паша сам себя на узнавал иногда в зеркале и становился каким-то рассеянным, право слово, будто жертвой вампира стал! Над его сравнением тогда посмеялся весь отдел, но после того, как расползлись слухи, что с ними один работает, даже в шутку проверяли шею. Укусов, к счастью, никто не обнаружил.

- Утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай, - Паша, идя спиной вперед, не глядя перескочил через швабру Варвары Филипповны. Он шагал по помытому полу так, словно в запасе у него имелось еще восемь жизней, пока дородная женщина тридцати пяти лет примеривалась, каким концом приложить поганца.

- Хорош паясничать.

Владу же было не до смешков со стороны коллеги. Его настроение омрачала и лужа у подъезда его дома, и хмарь, висящая сверху, по недоразумению какому-то названная небом. Тучи в этот день настолько были тяжелыми, даже свинцовые, казалось, что они касались макушек москвичей и граждан, понаехавших в резиновую.

Паша тоже ощущал нечто подобное и за бравадой привычно прятался.

- Традиция! – подчеркнуто важно заявил стажер, воздевая палец к потолку.

- Я бы сказал, ритуал! – торжественно дополнил идущий молодым людям навстречу офис-менеджер. Он обменялся хлопками вместо рукопожатий с коллегами и, не скрывая улыбки, легкой трусцой побежал дальше, сжимая подмышкой две толстенные папки со сметами.

Открытый офис конклава располагался этажом ниже от оперативного отдела. Тут были иные порядки. Лабиринты, но не те, что ветвились коридорами с решающими разговорами за дверьми, ставящими точку в делах и утверждающими повестку дня. Нет. Здесь столы отделялись друг от друга тонкими стенками ЛДСП, гвалт телефонных звонков и ответов операторов слышен был даже в коридорах, и спастись от них можно было лишь в застекленных переговорках. Их было всего четыре на этаж и потому бронь за них велась, как самая настоящая война, победу в которой одерживали, как правило, лишь те умельцы, которые вовремя умели прикидываться шлангами. Ведь чем весомее повод, тем выше вероятность того, что можно отбить ту самую незабвенную будку на несколько часов, за несколько срывая сроки своим коллегам. Чревато последствиями, но кто бы думал о них? Своя рубашка чужой ближе.

Владу здесь не нравилось. И Паше тоже, чего он старался не показывать, на чем старался не зацикливаться, повторяя самому себе, что все это – временно. Не за горами перевод в местечко потеплее, - туда, где жили почет и престиж. Где, наконец, увидят в нем талант! Правда, в чем его талант заключался, он и сам пока уверен не был, но был убежден, что помимо кипучей энергии в нем скрывалась способность видеть общую картину, даже, если в ней не хватало деталей или они были разрозненными. Однажды он это уже доказал и собирался закрепить эффект именно сегодня. Только теперь через Влада.

Преисполненный оптимизма вздох, кажется, поддержал весь офис. Ведь у каждого второго, если не первого, в эфире крутились подобные мысли. Все временно. И это – тоже.

После девятого класса Морозов сбежал из школы, где высиживать нескончаемые уроки с превышающей все разумные пределы концентрации сухой теории на один кубический метр и без того ограниченного воздушного пространства ему было невыносимо.

Родители загнали его в сначала в один колледж, затем во второй, в третий. Неизвестно, чем бы закончилось дело, не вмешайся в процесс попыток вылепить из человека то, чем он не являлся, - а искры летели, и какие, - районный военкомат. Суровый дяденька в форме, положив руку Павлику на плечо, заверил юношу без царя в голове, что Родину Мать любить он научит.

И научил. И не только этому научил. Благодаря армии Паша многое осознал в этой жизни, например, что, если собираешься красить зеленую траву в зеленый – краску изыщи пожиже.

– О чем тебе стало известно?

Влад еще не понимал, почему Паша позвал именно его. За пределами работы Сорокин старался не пересекаться с этим типом, но тот лез и не стеснялся быть навязчивым. Или не замечал этого? Эта тема становилась предметом спора с Катей, которой всех хотелось выслушать и обогреть своей лучезарной улыбкой. Она видела в Паше что-то, чего в упор и под лупой ну никак не мог рассмотреть Сорокин. И говорила все, что он не поймет.

– Вот так сразу? Хах, вид у тебя не веселый.

– Да как-то поводов не находится для веселья.

– Я много думал в последнее время. Если честно, я позвал именно тебя, потому что сам не особенно верю в то, что тебе сейчас покажу.

Паша начертил на столе в переговорке руну перемещения капелькой воды и с тихим шорохом одна папка в жесткой оплетке возникла на месте истаявшего сразу рисунка.

Он не решался открывать ее так сразу и шумно вздохнув, откинулся на спинку кресла, начиная слегка покачиваться на нем. Голова раскалывалась только от одного взгляда на то, что могло бы порушить его репутацию. Влад мог поднять его на смех, превратив перспективного стажера в паникера и фанатика, ищущего теории заговоров. Или создающего их, когда не находил, собственными руками. В последние дни он так часто гонял в голове сценарии этого разговора, что самые неудачные концовки настигали его во снах, что нашло отражение в потрепанном внешнем виде всегда следящего за собой молодого человека.

Своей неуверенной тревожностью он заразил даже Влада, но тот быстро передернул плечами, будто сбрасывал что-то неприятное, без спросу упавшее на него.

Сорокин поманил рукой папку, а затем решительно открыл и содержимому действительно удивился. Фотографии, ссылки, статистики профилей, обороты и много другое, чего он не узнавал в этих данных с первого взгляда, ведь раскруткой социальных сетей никогда не занимался и имел лишь смутные представления о том, на что, помимо охвата, в первую очередь стоит обращать внимание.

То, что Влад успел понять, их всех собрали по одной теме – увлечение эзотерикой и продвижение идеи в массы. За такими людьми в конклаве приглядывали, но сквозь пальцы, зачастую не понимая, откуда они берут такие извращенные представления о магии и механизмах ее работы. То, что все делалось во имя обогащения понимал каждый и в целом, старались не препятствовать, если только речь не заходила о сектантских группировках. С теми конклав держал ухо востро и реагировал без промедлений.

– Ты так прикалываешься, что ли? – Владу даже сил на злость не хватало. Только искреннее непонимание того, как можно так шутить в такое непростое для всех время. – Мы ищем психа или группу психов, а я тут на тебя двадцать минут времени потратил.

– Подожди, приглядись не к фотографиям. А… посмотри, что они делают. Я просто хочу, чтобы ты сам дошел до этой мысли. Говорю же, все выглядит, как бред, но, – Павел пространным жестом обвел не то стол, не то папку со странным на первый взгляд содержимым.

– Этих инфоцыган стало слишком много. Многие из них не попали в эту подшивку, тех, кого я подозревать стал в реальных случаях, но не имеющих подтверждения, засунул в единый список, в самом конце, можешь пролистать.

Влад, думая не долго, так и сделал. И список был длинным. Одна страница, вторая, третья, четвертая – в конце концов их было десять. Его брови, казалось, приклеились на самой верхней границе лба, до которой только могли добраться.

Возможно, люди просто подхватили тренд на тему просветления, но кто мог дать гарантию, что среди вороха представленных россказней не описано реального случая?

– Я был у ученика волхва, Всеслава, он сказал одну любопытную вещь, когда я задал ему вопрос про равновесие. Ну, знаешь, – в попытке скрыть неловкость Павел провел рукой по коротко стриженному затылку, но не стал глубоко зарываться к затылку пальцами, быстро отдернув руку. – Короче говоря, я залез в цифры.

– О, ты это умеешь, я помню, – Влад резко захлопнул папку, когда понял, что коллега, наконец, решился заговорить, а не пытать его догадками.

– Ну, да, у меня неплохо получается, – пробормотал Морозов и привстав на кресле, опустился обратно, но подался вперед, а не назад. – Это не то, чего я хочу. Слушай, Влад. Если я прав, то я хочу, чтобы ты сказал Михаилу Викторовичу, ну или организовал мне встречу с ним, что я неплохой кандидат в опера. Меня душит аналитика. Это мое. Но не мое. Я могу большее, понимаешь? Там, а не здесь.

Влад понимал. Он и сам терпеть не мог возиться с данными, ему, как и многим, лучше работалось, когда их собрал уже кто-то другой и красиво подал.

– Я тоже стажер, ты на многое не рассчитывай. Если у тебя создалось впечатление, что наш отдел чем-то лучше вашего, то оно ложное.

– У нас разная специфика.

– Но цель одна.

Морозов медленно кивнул, глядя в отражающую поверхность стола.

– Возвращаясь к теме: я смотрел динамику пробужденных за прошедшие года, сравнил с текущим годом и прогнозом, и циферки как-то не сходятся. Когда я пришел с этим к Всеславу, я думал, он меня прибьет, но первое, что он спросил, откуда я узнал, а потом сказал что-то в стиле: чему быть, того не миновать. В архиве я находил подшивки за прогнозы более ранние. Они меняются в зависимости от принятых людьми решений и вот, что странно. Пробуждение магии не зависит от людей. Нас этому учат ведь, да? На роду написано стать одним из нас – будешь. Нет? Ходить тебе немагом. Но не так давно прогнозы стали меняться. Относительно прогноза на две тысячи седьмой, прогноз за восемнадцатый год резко увеличился в несколько раз.

– Ты хочешь сказать?..

– Кто-то нашел, как пробудить раньше времени то, что дремлет, и должно было отдыхать среди поколений, носить в себе эту часть и передаться в полной форме тому, кому суждено этим обладать.

– Какой же бред, – Сорокин откинулся на кресле с такой силы, что колесики отъехали на полметра назад.

– Есть еще кое-что, – Влад посмотрел на Пашу взглядом, каким обычно просят добить, но в ироничной форме. – У тех, кто в этой папке, есть кое-что общее – они, как и все обнаруженные жертвы, больны. У кого-то просто тяжелая форма болезней, обостренная хроника, кто-то из них действительно обречен. Но некоторые из них чудесным образом исцелились и стали утверждать, что теперь могут то, чего не могли делать прежде.

"На краю вселенной"

- Это всё как-то неправильно, - девичий голос затерялся среди обрывков беспечных разговоров и мажорных нот несмолкающих мелодий. Прохлада летнего вечера ныряла людям под футболки, разбегалась по коже мурашками и щекотала рёбра - подстёгивала набросить на плечи джинсовки и кофты, теплее укутаться и согреться чашкой чая, однако, объятые весельем и буйством красок парка аттракционов, люди никуда не спешили. Катя окинула взглядом блаженных в своём неведении столпившихся у кассы подростков, перекидывавшихся шутками, и остановилась; свежий ветер, сновавший меж каруселей и колыхавший подвязанные воздушные шары, запутался в собранных в хвост локонах; разноцветный свет прожекторов окутал хрупкую фигуру и, размыв черты, подчеркнул силуэт на фоне карусели. Тогда Владу впервые захотелось взять в руки камеру.

- Что неправильно? – Сорокин говорил, как за ним водилось, беззаботно и даже беспечно. В череде обезображенных тревогой будней он являл собой островок спокойствия и лёгкости и удивительным образом походил на этот парк, сложенный из всполохов света, веселья и смеха, и пропитанный знакомым с детства запахом сахарной ваты, смешанным с мягкими лактонными нотами молочных коктейлей – кирпичиков, лежавших в фундаменте мирной жизни.

- Вокруг столько плохого происходит, а мы гуляем, вместо того, чтобы работать. Мне от этого не по себе, люди вокруг умирают, а мы…

- А мы ничего не можем с этим сделать, - завершил предложение Влад, точно знавший, что прозвучать должны именно эти слова: он слышал их несколько раз в день с одними и теми же интонациями, полными бессилия и страха. – Кать, люди умираю каждый день, просто о них не говорят по телеку и статьи не пишут. Оттого, что мы будем сидеть в четырёх стенах и загоняться, пока всё не закончится, лучше никому не станет.

- Если бы мы сейчас занимались работой, дело могло бы завершиться быстрее. Хотя бы на пару дней. Может, мы хоть кого-то спасли бы.

Напряжение, ненадолго отступившее под натиском всеобщего веселья, снова навалилось на плечи сотней невысказанных сомнений. Влад, до того момента соглашавшийся с Катей и сглаживавший углы, тяжело вздохнул и закатил глаза: терпение его подошло к концу, но даже теперь он, от природы оптимистичный и несколько легкомысленный, не привыкший к постоянным сомнениям, не позволил себе повысить голос и высказать всё, что пришло в голову

- А потом появилось бы новое дело, и мы бы снова работали, чтобы быстрее закончить, а потом снова и снова, - Сорокин говорил неторопливо, но голос его дрожал, подогретый разрастающимся в душе раздражением. – А потом выгорание, депрессия и старость. Спасём ещё пару жизней и не проживём свою.

Повисла долгая пауза, пропитанная чувством вины. Катя, школой и академией наученная выполнять любую работу в срок и без ошибок, опустила взгляд, столкнувшись с суровой действительностью: реальность глумилась над её планами, красной пастой пролитой крови перечёркивая верные, на первый взгляд, расчёты и топтала самолюбие. Зародившаяся обида вскипела на ресницах горячими слезами, но девушка только сделала глубокий вдох и прикусила губу в попытке совладать с нахлынувшими чувствами и упрямо не желая признавать неправоту. Влад долго молчал. Он сказал уже слишком много грубого и сейчас хотел нарушиться тишину вдруг потерявшего краски парка.

- До встречи ещё два часа. Пойдём прокатимся на колесе обозрения, - Сорокин сменил тему неловко и топорно, твёрдо для себя решив, что извиняться за ненароком нанесённую обиду не станет – лучше вызовет у Кати улыбку, и это будет лучше всяких слов.

Кабинка медленно поднималась, покачиваясь в такт дыханию ветра, отчего девушка неуютно поёжилась, привалившись плечом к хранящему следы разводов стеклу. Влад говорил, как за ним водилось, много. В воздухе витали рассуждения о сладкой вате, - следовало им съесть розовую или зелёную, и отличались ли они по вкусу? – о большом медвежонке, которого можно было выиграть в тире, и о расписных каруселях, слишком маленьких для запертых во взрослых телах детей, а оставшийся внизу город сбрасывал деловые пиджаки и пестрел огнями фонарей. Контуры высоток терялись густых красках ночи.

- А вон там наш офис, - голос Влада вырвал Катю из раздумий. С улыбкой от уха до уха, с горящими глазами, Сорокин указывал куда-то в западном направлении, в сторону неотличимых друг от друга зданий, и это навевало тёплые воспоминания о детстве: раньше так часто делала мама – подхватывала её, совсем маленькую, на руки и с высоты птичьего полёта показывала, в какой ютился их дворик с горкой и покошенной каруселью, где раскидывались знакомые дорожки парков, а где находилась танцевальная школа.

- Ты даже сейчас будешь работу искать? – подражая чужим интонациям, Катя подавила смешок, и это был первый шаг к тому, чтобы на высоте, с которой людей нельзя было разглядеть в рельефе ландшафта, наконец подумать о себе.

- А чего её искать? Вон она, - отшутился Влад, откинувшись на спинку сидения. В этот момент что-то, - от прозорливого взгляда и острого чутья это не укрылось, - изменилось, и это «что-то» он боялся вспугнуть. Такие моменты всегда оказывались на редкость трусливыми.

Кабинка в последний раз качнулась и отворила двери. Первым выскочил Влад: приземлился он мягко и тут же, развернувшись, подал Кате руку, даже зная, что помощь ей не нужна. Она часто поражалась удивительному сочетанию лёгкости, безалаберности и галантности, ютившемуся за маской остряка, – в отражении серо-зелёных глазах, всклоченной шевелюре и шутовских повадках, - но никогда не задавала вопросов.

- Сошли с небес на землю.

Шутка повисла в воздухе и ещё долго сопровождала двоих по пути до следующего пункта – ларька со сладкой ватой. Пока очередь таяла на глазах, Влад пристально наблюдал, как сахарные нити воздушным облаком окутывают бумажный стержень и делился воспоминаниями о том, что в детстве сладость казалась ему сотканным из паутины осиным гнездом.

- А ещё мне нравилось лепить из неё усы: я говорил, что отращу такие, когда вырасту. И постоянно облизывал пальцы – меня за это сестра отчитывала.

- Мне кажется, ты и сейчас так делаешь, - перебила Влада Катя, живо вообразив затесавшихся в вате пауков и мух. Отвратительная картина почти заставила её отказаться от угощения и поёжиться, однако она поймала себя на мысли, что такие мелочи – осколки незначительных на первый взгляд воспоминаний – кажутся ей не только важными, но и милыми.

- Ага. Понимаешь, облизать пальцы – это как жижу от салата хлебом промокнуть. Самое вкусное, - запросто согласился Сорокин, расплывшись в улыбке и, отмахнувшись от колкого «иногда ты такой мерзкий», доброжелательно обратился к уставшей девушке за прилавком, выдавившей из себя вымученную улыбку и дежурное приветствие. – Две розовых, пожалуйста. И сдачи не надо.

Усы из ваты Влад, конечно, сделал. Катя закатила глаза и снова назвала его идиотом, но не смогла сдержать искреннего смеха, порожденного той частью души, которая ещё не разучилась радоваться жизни под давлением тяжести навалившихся испытаний.

В тире расслабленность выходного вечера уступила место сосредоточенности. Под навесом крыши мягкие игрушки и разных размеров меланхолично наблюдали за потугами горе-стрелков и изредка уходили в чьи-нибудь руки в качестве приза к неудовольствию угрюмого владельца, разменявшего пятый или шестой десяток, с обрюзгшим лицом и прилипшим к нему запахом протёртой кожи наброшенной на плечи безрукавки, смешанным со шлейфом табачного дыма. Большой белый медведь с чёрными глазами-бусинками, - главный трофей аттракциона – над гостями насмехался, будто зная, что не найдётся в парке стрелка, способного поразить все цели.

- Кто проиграет, с того кофе, - на подходе к тиру обронила Катя и потянулась было к карману за банковской картой, когда Влад, облокотившись о высокую стойку для стрельбы, вложил в руки хозяина точки купюру.

- Два билета, пожалуйста. И готовьте Потапыча, - Сорокин не сдержал самоуверенной ухмылки и взглядом указал на игрушку. Пропустив мимо ушей инструкции и правила, он зарядил патроны в магазин и, прицелившись, выпустил их один за другим; жестяные мишени, падали одна за другой, и только последняя осталась на месте: пуля, пролетая мимо, едва лизнула контур фигурки, врезалась в металлическую стенку и беззвучно упала на землю.

- Сегодня без Потапыча, - самодовольно усмехнулся мужчина и нырнул за прилавок в поисках утешительного приза под оправдания о ветре и дрогнувшей руке. Он выставил на столешницу небольшого плюшевого котёнка с флаконом мыльных пузырей и по-отечески похлопал медведя по широкой лапе с вышитым рисунком мякишей на ступне. Влад повторил этот жест, уступая Кате стрельбище.

- Не парься, косолапый: просто девушка ещё не стреляла.

Катя подошла к вопросу более основательно. Она долго примерялась к оружию, привыкая к его тяжести в руках, прислушивалась к шёпоту ветра и прицеливалась, удобнее перехватывая слишком лёгкий, в сравнении с боевым, пистолет.

Выстрел. Второй. Третий.

Плотно сжатые губы девушки мелко подрагивали, а дыхание замерло, не смея нарушить сосредоточения. Дело было не в исполинской игрушке, поставленной на кон, и не в чашке кофе: Кате отчаянно хотелось быть лучшей даже в шуточном соревновании, искрой вспыхнувшем за забором парка. Влад наблюдал молча и не менее сосредоточенно. В момент, когда снаряд отклонился от траектории, - цепкий взгляд уловил это сразу, - он едва заметно шевельнул пальцами, перенаправляя воздушный поток. Так, чтобы пуля попала в цель. Так, чтобы Катя победоносно вскинула руки и обронила, ликуя:

- Я черничный раф люблю – запоминай.

- Да знаю я, - Сорокин снова прислонился к стойке и побарабанил по столешнице пальцами, намекая владельцу на выдачу приза. Он подавлял в себе улыбку, когда в душе расцвели бутоны радости, граничащие со смутным ощущением – тем, что опытный человек мог бы назвать счастьем.

- Прогуляемся до кофейни? Времени до встречи совсем немного, - добавил он, бросив взгляд на потрескавшийся экран телефона.

- Разве они не до одиннадцати работают? – взбежав по деревянным ступеням, Влад остановился у двери и присмотрелся к заключённому в прямоугольную рамку графику. Он обернулся к Кате, у подножия лесенки сжимавшей в объятиях исполинского медвежонка, и побарабанил ногтями по стеклянной двери.

- Минуту, - отозвалась Катя и, удобнее перехватив игрушку одной рукой, потянулась к телефону. Длинное сообщение, укрывшее в строках пару-тройку ошибок и лишних запятых, снова мелькнуло перед глазами напоминанием о встрече. – Возьмись за ручку, выпусти немного энергии…

- Дверь и откроется.

- Что?

- Ничего, - Влад подрагивающими от холода пальцами обхватил деревянную, выполненную под старину, ручку и окутал её мягким магическим светом неповторимым и уникальным для каждого, и оттого волшебным.

С едва уловимым скрипом дверь затворилась, оставив за порогом суету неспящего города; заведение, пропитанное терпким густым ароматом кофе и сливок, встретила гостей господством вечной ночи: не той безликой вдовой, которая грузом тоски и одиночества расползалась по спальным районам, отступая на шаг от фонарных столбов, а героиней сказок и легенд, баюкавшей кроны вековых деревьев, лунным блеском стекавшей по зубьям скал в объятия морей и покровительствовавшей искателям приключений, поэтам и бродягам. Холодный свет от узора звёзд, в точности повторявших рисунки созвездий на бархатно-синем, с фиолетовыми вкраплениями, потолке мягко ложился на деревянные столешницы, не покрытые лаком, струился по барной стойке, избегая теней, и бликами плясал на стёклах окон и витрин с десертами. Часов здесь не было. Стены украшали картины неизвестных авторов, заключённые в тюрьмы старых, - возможно, выкупленных на барахолках, - облупившихся рамок, вырезки из статей и книг о бескрайнем космосе и послания от гостей, пришпиленные разноцветными цилиндрами булавок.

Меню, нависшее над кофе-машиной, пестрило выведенными мелом буквами. Здесь «Гнев Венеры» и «Рандеву с Андромедой» перемежались с классическими напитками, среди некофейных напитков затесался загадочный «Оппи», а столбец лимонадов возглавляла «Слеза Астронавта». На барной стойке, справа от пузатого стеклянного аквариума, набитого печеньем, - такое, с простодушными советами-предсказаниями, нередко продавалось в супермаркетах, - покоилась книга с рецептами, заканчивающаяся тройкой пустых листов, оставленных для особых гостей – творцов, готовых предложить свои идеи.

- «На краю Вселенной» - это отсылка на Дугласа или Стрелеки? – переступив порог, Катя подняла восторженный взгляд к массивному светильнику, посреди небесного потолка (закрутившегося) в модель солнечной системы. Она усадила медвежонка за один из круглых столиков и потянулась к телефону; циферблат, отражавший минуты и секунды, замер, уступая законам кофейни.

Сколько времени оставалось до встречи, никто точно сказать не мог, но Валентина, бесконечно далёкая от антуража места по-настоящему волшебного, уже была здесь. Она стояла в метре от стойки, отделявшей её от улыбчивой бариста, и перебрасывалась с ней фразами, но о чём – никто не знал. Заправив за ухо прядь спадавших на плечи волос, она активно жестикулировала, не меняясь в лице; тонкие пальцы, точно подъеденные голодом, меняли положение быстро и плавно, - такому едва ли можно было научиться за пару безмолвных бесед. Девушка в фартуке отвечала резво, улыбалась и изредка сдавленно мычала, точно пыталась что-то сказать – тогда Циммерман коротко кивала, а привычная холодность и отстранённость, могло показаться, давала трещину.

Стася, - так было написано на прикреплённом к синему фартуку бейдже, - энергично помахала рукой подошедшим гостям, мягко коснулась мочки и указала на меню. Невысокая, с собранными в низкий хвост русыми волосами, она среди бархата ночной синевы напоминала собой солнечный лучик, случайно заглянувший в окно на пару часов раньше назначенного срока. Влад открыл меню и, не поднимая головы, обронил:

- Черничный раф и «Гнев Венеры», пожалуйста. И сколько будет стоить? У вас ценников нет.

Бариста долго присматривалась к Владу, - на дне голубых, в полумраке кофейни отливавших синевой, глаз мелькнуло непонимание.

- Она не слышит, - одёрнула друга Катя. На невзначай оброненное замечание Валентина резко обернулась; от взгляда острого, лишённого чего-то важного, что делало человека человеком, Астафьева поёжилась и опустила глаза: как перед строгим преподавателем на экзамене, она вновь ощутила себя оступившимся на ровной дороге ребёнком, столкнувшимся с молчаливым укором взрослого. Стася, между тем, лучезарно улыбнулась, - щербинка между передними зубами удивительным образом скрасила мечтательный и наивный образ, - и подвинула ближе к краю стойки вазу с угощением.

Влад понятливо кивнул. Он вынул из-под чехла телефона банковскую карту и подхватил два печенья с предсказаниями, но бариста нахмурилась, - переносицу расчертила неглубокая складка, - и энергично мотнула головой, подняв вверх указательный палец; Сорокин растерянно оглянулся.

- В качестве оплаты нужно продемонстрировать магическое умение, - прервала молчание Валентина, на миг встретившись взглядом со Стасей. Она расстегнула пуговицу бордового, в цвет помады, пиджака и, смежив веки, добавила: - Каждый сам берёт для себя печенье.

- О, спасибо, - отозвался Влад, впервые за эти дни уловив в образе Циммерман что-то ему понятное, роднившее её с людьми, но что именно, сказать не мог даже он, тонко чувствовавший изменения в чужом поведении, настроении и даже, - сказать так было бы очень смело, - душе. Он задумался всего на пару секунд, прежде чем протянуть руку. Будто из пустоты, тёплая и золотистая, такая же, как её хозяин, энергия расползлась по ладони солнечным светом, окутала подрагивающие от напряжения пальцы и, точно получив незримый толчок, снопом искр поднялась в воздух. Она перед самым носом бариста вспыхнула цветами фейерверков, отразилась в глазах её детским восторгом и, сорвав с губ сдавленный звук, - попытку что-то сказать после целой жизни молчания, - осыпалась лепестками огненных, с жёлтыми вкраплениями, бархатцев на барную стойку.

Позже, когда рассвет постучится в окно, Стася засушит их меж страниц пожелтевших газет. Сейчас – пойдёт готовить напитки.

Гости кофейни взяли по одному печенью. Катя и Влад устроились за столиком в ожидании напитков, Валентина же осталась на месте. Она с шорохом, режущим острый слух, разорвала прозрачную упаковку, надломила хрупкое печенье и, без сожаления и намёка на смущение, выбросила бисквит в урну; клочок бумаги, в тонких пальцах подрагивавший, точно на ветру, гласил:

«Пояс астероидов между Марсом и Юпитером может быть несформировавшейся планетой».

Дверь скрипнула снова, пропуская помещении Михаила, Свету и увязавшуюся за ними, точно подкормленную бродячую собачонку, прохладу летней ночи.

- Всем привет, - подавив зевок, заговорила Света. Она расплылась в тронутой усталостью добродушной улыбке, но стоило ей перевести взгляд с подопечных на Валентину, лёгкость в её словах и движениях испарилась, уступив место напряжению с налётом враждебности. – Я думала, мы планировали собраться для обсуждения результатов своей командой.

- Да ладно, Свет. Валентина Николаевна нам здорово помогла, - подал голос Влад, разломав пополам печенье. Он с хрустом разгрыз сладковатый, с привкусом ванили, бисквит и развернул предсказание.

«21.08.2023» - гласила выведенная зелёной ручкой надпись. Сорокин уже потянулся было к мусорному ведру, - загадочная дата, назначенная автором-затейником за пять лет до её наступления, показалась ему мало похожей на послание, - однако Валентина, редко заговаривавшая без надобности, оборвала его действие сухим «не стоит».

-Кать, а у тебя что?

- «Не верьте астрологам. Звёзды не говорят таких глупостей».

- Хорошее предсказание, - заметил Михаил. Он, на ходу отодвинув стул для Светы, прошёл к барной стойке и окинул Валентину беглым взглядом. Бордовый, в его глазах, удивительно шёл фарфору её кожи и холодным оттенкам, затесавшимся в спадающих на плечи локонах.

Несколько коротких жестов, - обращение к бариста, - оборвали задумчивость, с которой Молчанов рассматривал затейливое меню.

- Я заказала тебе эспрессо с лимоном.

Их разговор вновь начался сумбурно и нелепо – без приветствий, вопросов, встреч глазами и прочих глупостей, какими нередко обменивались близкие люди, но было в нём что-то более ценное: каждый знал, что нужно другому. Михаил не тревожил беспокойное сознание лишним шумом, Валентина же лишала его ненужного выбора – точно помнила, что среди всего разнообразия напитков он выберет эспрессо. По её воле – с лимоном. Помнила даже спустя несколько лет, хотя редко хранила в голове бесполезные факты.

За столом царило напряжение, какого никогда не наблюдалось в стенах офисного здания. Катя достала из сумочки, - по всем канонам жанра более объёмной, чем могло показаться со стороны, - стопку отчётов и разложила их перед собой.

- Мы с Владом провели проверку сетей общепита: проанализировали документы по поставкам продуктов среди наиболее популярных заведений, контракты с поставщиками и транзакции, опросили владельцев и сотрудников, научным отделом была осуществлена экспертиза сырья, - рапортовала Катя, изредка поглядывая в заготовку речи. Влад посматривал на неё, сосредоточенную и строгую, с восхищением, Молчанов же изредка переглядывался со Светой, задумчиво кивал и размышлял над тем, что спустя десяток лет, а может, и раньше, его подопечная непременно дорастёт до руководящей должности. Может, даже возглавит конклав. Когда-нибудь?

- Результаты? – лаконично уточнила Света. Она, конечно, уже читала отчёты, но хотела услышать, что добавили бы ребята «от себя».

- Отрицательные. Всё чисто, - заговорил Влад, откинувшись на спинку стула. Ему, быть может, не доставало серьёзности, с какой к вопросу подходила Катя, но простота и умение смотреть вглубь любого вопроса, в сочетании с ухватистой силой, делали его незаменимым на любом поприще – там, где более «правильным» коллегам, скованным буквой закона, не хватало решимости.

- Всё чисто, но жертв ещё семь. Из тех, о которых мы знаем, - вставил слово Молчанов, бегло оглянувшись на девушку за стойкой. Выложив на круглый поднос стаканы и кружки, Стася вышла в зал, на носочках, чтобы только не помешать разговорам гостей, склонилась над столиком и, вежливо улыбаясь, расставила напитки; Влад, сидевший по левую сторону, мимоходом зацепился взглядом за укрывшуюся от остальных мелочь: на шее девушки, обычно стыдливо прячущийся под копной волос, ютился шрам, до ужаса напоминавший следы укуса.

- О чём и пойдёт речь, - согласилась Катя, в беспокойном стремлении скрыть от чужих глаз перевернувшая материалы дела записями вниз. Она подтянула к себе стакан с напитком, окутавший пальцы теплом, и сделала первый глоток: фруктовая сладость с лёгкой перчинкой и оттенком шоколада растеклась по слизистым, но не осела на языке мякотью черничного пюре. – Разве ты не раф заказал?

- Раф, - растерянно отозвался Влад и, пригубив напиток из своего стакана, обернулся к барной стойке – туда, где. умостившись на высоком стуле, Стася безмятежно читала книгу, едва шевеля губами, точно могла что-то сказать. – Мне тоже не то сварили. Вкусно, конечно, но пойду уточню.

- Не стоит, - Валентина заговорила, как за ней водилось, когда уже никто не ждал. Она смежила расчерченные потемневшей в посмертии сеточкой сосудов веки и вдохнула терпкий, с кислинкой, аромат свежесваренного кофе, затесавшийся среди запахов человеческих тел – тёплых, хранивших на себе отпечатки парфюма и дезодоранта, осевшей пыли и пота, едва заметно пробивающегося сквозь остаточный шлейф геля для душа; дёсны свело от подступившего желания всадить клыки кому-нибудь в глотку и, смазав помаду, упиваться последними минутами жизни не жертвы – ужина. Молчанов, краем глаза заметивший омрачившую отчуждённый образ тень, накрыл широкой тёплой ладонью, местами со стёртой кожей, руку Циммерман и с нежностью, какой не ждёшь встретить в натруженных мозолистых пальцах, огладил участок нежной холодной кожи.

- Станислава всегда точно знает, что нужно гостям. Вернёмся к делу.

Спорить никто не стал: накопившаяся за день усталость подгоняла участников закончить быстрее, а напитки и впрямь оказались хороши. Света крепче стиснула челюсти, проглотив десяток упрёков, и молча кивнула, подперев голову рукой.

- Мы подумали: что-то здесь не сходится. Все погибшие – потенциальные маги: это мы установили давно. Такие таланты – редкость для любой эпохи, однако через общепит проходят сотни тысяч человек в день, а жертв за это время выявлено меньше трёх десятков, - говорила Катя несколько торопливо, точно боялась упустить какую-то мысль или обронить лишнее слово. Она на время отодвинула стакан с напитком, - Влад, пользуясь случаем, отхлебнул немного, - и крепче сжала листы с отчётом. – Кроме того, среди них были и те, кто в подобных местах не питался, по словам родственников.

- И что вы решили? – Михаил, до этого момента молчавший, припал губами к чашке эспрессо и, улыбку подавив, кивнул. Ему это нравилось – смотреть, как вчерашние студенты, растерянно застывшие на пороге офиса, росли с каждым новым днём, учились думать и искать, проявляли себя. Ради этого Молчанов был готов наблюдать со стороны, ждать и позволять раз за разом ошибаться, прежде чем прийти к истине.

- Мы думаем, есть смысл проверить медицинские заведения, в которые обращались жертвы с момента появления первого трупа, - закончил мысль Влад, сделав последний глоток своего напитка. Повисла тишина. Циммерман дёрганым жестом оправила борт пиджака, повторила действие снова, снова, и снова, поддавшись лихорадочному беспокойству, передавшемуся молодому поколению. Катя с Владом переглянулись, точно не зная, куда отвести глаза от чужой слабости, и в конечном итоге обернулись на звук открывшейся двери.

- Дельная мысль. Организуйте проверку медицинских карт и направлений, повторно опросите родственников. Разрешение на проверку оформят в течение нескольких дней. Вопросы? – Михаил тоже повернул голову в сторону вошедшей и замолк: короткое, но продуктивное собрание себя исчерпало.

Молодая девушка с копной рыжих, цвета сочного апельсина, волос стояла у барной стойки, подняв голову, и сквозь прямоугольную, скруглённую снизу, оправу очков изучала меню – отдавала любимой кофейне дань традиции, корнями уходящей в первый визит, когда могло показаться, что напиток в этом заведении можно выбрать самой.

Лана, - так звали гостью, - улыбалась Стасе, помахавшей ей рукой, то ли от радости встречи, то ли по продиктованной временем привычке укрыв от мира усталость, берущую начало где-то внутри, под самым сердцем.

Прежде, чем начать работу, бариста замерла в ожидании. Лана смахнула с рукава налипший кошачий волос и вытянула перед собой руку. На узкой ладони заплясали, кружась, кристаллы льдинок. Они, накладываясь одна на другую, сложились в фигурку небольшого зверька, - какого точно, никто наверняка сказать не мог, - и отражались восторгом в глазах Стаси: напоминанием о зиме среди лета, и бескрайней любовью к искусству.

«Мир исполнен сплошных измен», - говорило предсказание для гостьи, пока бариста умело смешивала компоненты для напитка.

- Я домой хочу, - голос, донесшийся из-за стола, нарушил воцарившийся в кофейне уют холодом и едва узнаваемой тревогой. Валентина, не ожидая ничьего одобрения, поднялась с места и остервенело огладила пиджак в стремлении разгладить заметные ей одной заломы на ткани. Снова. И снова.

- Поехали, - поддержал инициативу Михаил, не замечая направленных на него взглядов. Он, кожей ощущая сгустившееся напряжение, задвинул стул и хотел было согреть беспокойную объятием, но точно знал, что касаться её лучше не стоит.

- Миш, у нас планы были, - напомнила Света, не сходя с места. Голос её, обычно высокий и звонкий, сейчас источал нечто, похожее на смесь злобы и обиды, которую Молчанов мог бы заметить, но не желал перед лицом замаячившего перед глазами «счастья», прикрывая эгоизм красивыми словами заботы о человеке, нуждавшемся в помощи.

- Свет, извини, в другой раз, ладно? Всем до завтра, - Михаил не оставлял возможности возразить или задать вопрос. Он в несколько шагов преодолел расстояние, отделявшее его от выхода, и придержал перед Валентиной дверь.

Квартира встретила хозяина темнотой, мягко очерчивавшей силуэты предметов, и мнимой тишиной, нарушаемой мерным ходом секундной стрелки. Валентина, оступившись на пороге, от раздражения стиснула челюсти и едва не потеряла равновесие, но Молчанов подхватил её, пусть немного грубо, под руку.

- Что тебя беспокоит? – мягко поинтересовался он, когда дверь затворилась, отрезав их от суеты враждебного мира. Голос его янтарный, отливающий медовыми нотами, окутывал смятённую душу теплом, убаюкивал и вызывал чуждое ощущение доверия, перед прочими людьми трусливо прятавшееся на задворках сознания за высеченной из мрамора или гранита маской, напоминавшей человеческое лицо.

Валентине человека рядом не доставало, в этом признаться стыдно, но на горло собственной гордости, не приключись этой случайности, он не наступила бы долго, а после свыклась бы с одиночеством от мысли, что не заслуживала покоя и истязала всех, кого подпускала близко.

Бархатная тьма, затесавшаяся меж двух тел в тесном коридоре, наполнилась рокотом мерного дыхания, обволакивающего сознание и оседающего на коже теплом, намного более нежным и безопасным, чем солнечное, - намного более желанным.

- Больно, - негромко, едва шевеля губами, призналась Циммерман, робко прижавшись впалой щекой к широкой груди. Стук сердца о клетку рёбер, изредка прерываемый шумами, набрасывал вуаль спокойствия и призывал дышать с ним в такт, но в то же время представлял собой причину крепче зажмуриться и впиться аккуратными ногтями в кожу, удерживая себя на грани манящего желания вырвать кусок сердца из груди и упиваться кровью и горечью потери.

Подхватив тонкую фигуру, - когда земля ушла из-под ног, Валентина обхватила крепкую шею, опасаясь падения, - Молчанов развернулся с легкой ношей на руках и по наитию, стараясь не оступиться, прошёл на кухню и усадил её на прохладную поверхность лакированного стола. Тёплый желтоватый свет, рассеянный по комнате плафоном, растёкся по поверхностям и вынудил зажмуриться на несколько долгих секунд

— Ногу повредила? — Михаил взглянул в бледное, с чётко очерченными скулами, лицо и, дождавшись короткого кивка, опустился на колено в ногах очаровавшей его когда-то женщины. Тонкий капрон едва ли мог помешать исцелению, однако Молчанов себе потворствовал, поглядывая на реакцию Валентины. Вопиюще короткая задравшаяся юбка, - наверняка жадных взглядов хватало лихвой, - под осторожным касанием стала еще короче, обнажая самый край кружевного манжета чулка. Повезло, - счёл Михаил, спрятав мимолетную улыбку в густую бороду. Неуклюжий и грубый на вид, он обходился разительно осторожно и нежно с повреждённой ногой, согревал застывшее на пороге смерти тело прикосновениями, успокаивал, убаюкивает и создавал иллюзию полного покоя, нарушать который ни словом, ни жестом не хотелось. Молчанов неспешно стянул чулок, - оголили бледную холодную кожу, - придерживая одной рукой под сгибом колено, а другой обхватывая стопу, стоило капрону соскользнуть окончательно.

Шелковистость кожи отвлекала от первостепенной задачи. Мише с трудом давалась концентрация на задаче. и то и дело его взгляд метался с худенькой лодыжки на милое сердцу лицо, к которому ему еще предстояло привыкнуть снова.

Ладонь мягко скользнула со стопы к поврежденному участку. Сейчас позитивных эмоций Молчанову доставало, чтобы обратить внутреннюю энергию на восстановления. Неторопливо, поступательно и с осторожностью Миша овеивал лодыжку теплом светлой энергии, оставляя ощущение легкого покалывания, не ставя цели влиять и заклинать, как это обычно делалось целителями, но лишь слегка ускоряя процесс естественного для вампира заживления.

— Должно было пройти уже само, — мужчина медленно поднял глаза на сидящую на кромке стола Циммерман и нахмурился, ухватившись за хвост стремившейся ускользнуть догадки. — Ты снова не питаешься?

- Я была занята, - согласилась Циммерман, прислушиваясь к внутреннему ощущению голода.

- Занята была, - недовольно буркнул Михаил, обдумывая сказанное. Взяв чулок и собрав тот в руке колечком, он не без сожаления облачил бледную ногу в упругий капрон и медленно заскользил ладонями вверх, позволив себе насладиться процессом. Иногда одевать кого-то оказывалось так же приятно, как и раздевать.

Валентина наблюдала за бережными движениями Молчанова из-под полуопущенных век, точно разморенная хозяйской лаской кошка. Наивная в своих суждениях и взглядах на мир, она, чуть склонив голову набок, так, что прядь снова выбилась из-за уха и, бледное лицо обрамляя, спадала на грудь, повела тонкой ножкой вверх по бедру и обратно. Пальцами, в капрон облаченными, она нашла опору на мужском бедре и осторожно, как бы невзначай, пошевелила ими то ли в стремлении проверить, не онемела ли нога, то ли желая испытать терпение Миши на прочность.

- Я найду кого-нибудь себе этой ночью, - меланхолично сообщила Циммерман, снова равнодушием своим сравняв человеческую жизнь, какую бы та ни скрывала за собой историю, с пеплом. Она намеревалась было соскользнуть со стола и в привычной манере, не прощаясь и ничего не объясняя, ускользнуть из квартиры, когда Молчанов поднялся на ноги и упёрся ладонями в край стола по обе стороны от тощего тела.

- Не усложняй себе жизнь, - усмехнулся Михаил, умело скрывая от глухой к чужим чувствам женщины напряжение и осознание безумства собственного решения.

Валентина долго неподвижно, вновь поддавшись продиктованной беспомощностью привычке, смотрела, как смыкаются и размыкаются подъеденные ветром губы, но не размышляла, что могли значить оброненные слова. Она подалась вперёд, опалив холодным дыханием разгорячённую кожу, и подарила Мише невесомый, оставивший след бордовой помады, поцелуй – награду за открытость и болезненную жертвенность, владеющие добрым сердцем. Тонкие, даже костлявые, пальцы зарылись в густой короткий волос, и сжались на затылке, пока вереница нежных касаний стекала по подбородку истомой, пока кончиком носа Циммерман не мазнула небрежно по пульсирующей под толстым слоем кожи артерии. Пока клыки вонзались в напряжённые мышцы, а кровь, горячая и липкая, опаляла слизистые и, пачкая губы, стекала по подбородку на ворот пиджака и на фарфоровую кожу часто вздымающейся груди.

Что их объединяет?

Тонкая и пронзительная, сверлящая висок несмолкающей трелью, мелодия будильника передала эстафету утру – туманному и полупрозрачному, ещё не вдохнувшему едких выхлопов автомобильных труб и не открывшему окон-глаз, пронизавших высотки домов.

Влад со сдавленным стоном, больше всего на свете мечтавший оттянуть минуту пробуждения, поднялся и спустил с кровати ноги; прохлада ламината защекотала пальцы и потянулась к лодыжке, – под клетчатые домашние штаны, - в попытке загнать пробудившегося мальчишку обратно под одеяло. Сонно щурясь от ударившего в глаза света, Сорокин уставился на ненавистные «06:02», насмехающиеся над ним с экрана, сунул ноги в пушистые, с открытыми носками, тапочки и поплёлся в тесную ванную.

Из овального зеркальца, повисшего над пожелтевшей раковиной, на Влада смотрело существо взъерошенное и помятое, с недельной щетиной и залёгшими под глазами желтоватыми кругами – такое, что, оставшись с ним наедине, Сорокин отводил взгляд и стыдливо возвращался к мысли, о которой не говорил никогда и никому: ни родителям, ни наставникам, ни, тем более, Кате. Правда заключалась в том, что ему, свободолюбивому, праздному и легкомысленному, отчаянно не нравилось всё, что происходило в стенах офиса. Его угнетала бумажная волокита, постоянные неврозы и суета; работа «в поле» давала больше свободы и пространства для размышлений, но и она не грела душу радостью открытий и эфемерным чувством «правильности» - почти фантастическим ощущением, которое посещает человека, находящегося на своём месте.

Влад окатил прохладной водой отёкшее после сна лицо, почистил зубы какой-то новой, солоноватой, со вкусом ежевики, пастой и поспешил выскользнуть в коридор. На тесной кухне он, в стремлении заглушить жалобный голос души и разума, включил на фоне видео известного подводного учёного-биолога, вещавшего о состоянии коралловых рифов на побережье Австралии и щедро сдобрил сковороду подсолнечным маслом. Под голос рассказчика, погружаясь в детали, Сорокин разбил на раскалённую сковороду три яйца и отпрянул в попытке уклониться от брызг кипящего масла. Первый час наступившего дня стал единственным временем, которое Влад мог посвятить себе, и сейчас он, прислушиваясь к птичьим голосам за окном, потирал заспанные глаза и размышлял о грядущем дне: об опросах скорбящих, - или усердно делавших вид, - родственников жертв, пухлых медицинских картах, хранящих в себе печатные копии людей, сложенных из невзгод, болезней и жалоб, и времени, неохотно подталкивавшем минутную стрелку по кругу, но жадно отнимавшем из жизни дни, недели и годы.

За завтраком, как это водилось за заложниками нашего века, Сорокин просматривал не замолкавший даже ночью рабочий чат, засоренный новыми формами документов, комментариями, не относящимися к делу картинками жалобами – всем тем, от чего в стенах квартиры хотелось отдохнуть без опасений упустить что-то важное.

Дорога до офиса заняла не больше часа: по полупустым улицам Влад шагал, как в первый раз разглядывая городские пейзажи, шпилями высоток простирающиеся к пасмурному небу, под биты популярной в массах песни, и возвращался к вопросу о том, как ему следовало поступить, когда расследование, - в это хотелось верить, - увенчается успехом, победители пожнут свои трофеи, а сам он наберётся мужества заглянуть в глаза своему отражению и решить, как распорядиться своей жизнью без сожалений. В лифте, медленно и плавно ползущем вверх, он задремал, привалившись к стенке, и лишь под холодный автоматический голос, объявивший семнадцатый этаж, вернулся к реальности и к образу вечно весёлого мальчишки, готового справиться с любым испытанием с лёгким сердцем.

Кабинет, обросший мелочами, говорившими о своих хозяевах красноречивее, чем они сами могли это сделать, отдыхал от несмолкающих разговоров, топота и шороха бумаг – рутины, давно поглотившей человечество и теперь протянувшей когтистые лапы к миру магии, как могло показаться две или три сотни лет назад, слишком возвышенному для таких мелочей.

Влад заварил себе кофе, сдобрив его тремя ложками сахара, и устроился в кресле на колёсиках, придвинутом к одному из компьютерных столов. Через десяток минут за дверью послышались тяжёлые шаги.

- Доброе утро, - только переступив порог, заговорил Михаил. Привычно доброжелательный и, пусть немногословный, но вселяющий оптимизм и уверенность, сейчас казался чрезмерно бледным и усталым, даже измождённым. Влад привычно подорвался с места для приветствия и, чуть нахмурившись, протянул для приветствия руку.

- Михаил Викторович, Вы не заболели? Выглядите паршиво, - поделился сомнениями Сорокин.

Молчанов, без особого энтузиазма сжав протянутую ладонь, грузно опустился в одно из пустующих кресел, за ночь забывших вес и тепло человеческого тела, и только качнул головой. Цепкий и наблюдательный, Влад заметил над воротом футболки, плотно прилегающей к мускулистой шее, такую же, как у девочки-бариста, отметину – аккуратный белёсый шрам, разительно напоминающий след от укуса.

- Отставить беспокойство, - скомандовал Михаил, потирая широкой ладонью ноющую шею. Забытое ощущение изломанного охладевшего тела накатило на него слабостью и нашло отражение в мелкой дрожи, окутавшей тело морозцем, прерывистом дыхании и сводящей суставы боли. Но даже так, изнемогая, Молчанов прятал улыбку, мысленно возвращаясь к тесной кухне, окутанной мягким светом, к смазанной на его коже помаде и прохладе властных и грубых, но от того не менее желанных, касаний.

- Есть: отставить беспокойство, - подхватил волну оптимизма Влад, устроившись рядом. И всё же под ликом беззаботного веселья и лёгкости он копил столько вопросов, что волнение, распиравшее его изнутри, рвалось наружу. Он осторожно, точно опасаясь оступиться и навсегда потерять доверие наставника и репутацию, подбирал слова. Кофе остывал, забытый на столе. – Хотел спросить: Валентина Николаевна…

- У неё сегодня выходной. Не нужно её беспокоить, - оборвал подопечного Михаил. Что бы мальчик сейчас ни сказал, какой бы ни попросил помощи, всё это не стоило покоя, редко поселявшегося в смятённой душе, отданной на растерзание науки и болезненному влечению.

- А, нет, я не об этом. Вчера в кофейне она общалась с девушкой на языке жестов. Мне казалось, Валентина Николаевна не тот человек, который учится чему-то, что не принесёт ей выгоды…

- Кажется, ты о ней не слишком хорошего мнения, - беззлобно усмехнулся Михаил, прикрыв ненадолго, - от этого немедленно стало клонить в сон, - глаза. Бездумно брошенные подопечным слова едва ли тронули душу обидой: он точно знал, что любой человек, способный отделить «хорошее» от «плохого» и «чёрное» от «белого», назвал бы Валентину богомерзким созданием, напрочь лишённым сочувствия, сострадания и понимания – всего, что отличало добрых людей от дурных, и даже был с этим согласен, но за всей этой грязью видел горящие нездоровым интересом глаза, когда речь заходила о науке, уязвимость перед натиском общественного порядка, и робкую доверчивую нежность, открывшуюся ему после долгих лет знакомства и испытаний, выковавших крепкую связь из непонимания и взаимного отвращения. – При жизни она плохо слышала. Проболтаешься – уши надеру: она нас обоих прикончит.

- При жизни, - повторил Сорокин, точно пробуя на вкус странные по природе своей слова. Ещё пару месяцев назад он принял бы за безумца человека, говорившего от здравствующем, как о покойнике. Впрочем, тогда он и не думал, что носящая на себе клеймо вампира может оказаться пригодной для работы на благо людей. – Хотел спросить: у этой девочки на шее были следы от укуса. Я же правильно понимаю, что это Валентина Николаевна сделала?

Неловкость заполнила тишину тяжестью, какая редко занималась в стенах кабинета, где коллеги давно стали почти друзьями. Молчанов устало помассировал переносицу мозолистыми подушечками пальцев, точно жестом этим мог согнать приступ раздражения, накативший с очередным вопросом, упирающимся в тупик: кто в этом мире на что имеет право?

- Да, Влад, Валентина Николаевна. Тебя это беспокоит?

- Если честно, то очень, - нерешительно ответил Сорокин. Он невольно размял шею, как сделал бы человек, почувствовавший фантомное прикосновение в пустом помещении, и взял паузу – несколько секунд, чтобы подобрать верные слова.

- Мы ведь здесь ведём борьбу за людей – защищаем их от скрытых в тени угроз, чтобы мириться с тем, что на наших глазах происходит такое? – с каждым словом голос Влада креп и набирал силу, как если бы обиду нанесли лично ему или его близкому. Масла в огонь добавлял тот факт, что наставник сам охотно подставился под укус и, стоило на горизонте появиться Валентине, он всё чаще пропадал в её обществе, и оттого Света, - яркая и всеми любимая, - становилась всё мрачнее, задумчивее и раздражительнее. За неё было обидно вдвойне. – Люди не кормовая база для этих, - голос дрогнул на миг, - существ.

- Влад, - голос Михаила, редко срывавшийся на крик, громыхнул так резко, что Сорокин едва не подскочил. Он опасливо покосился на Молчанова, не понимая природы его злости, и уже сожалел о том, что завязал этот разговор. Прерывистое, с приглушёнными хрипами, дыхание дрожало на обветренных губах невысказанным гневом на подопечного и на самого себя: в глубине души мужчина понимал, что в каждом слове Сорокина жило зерно здравого смысла, а сам он, оставивший за плечами сотню лет жизни и две войны, корил себя за невольную жестокость к окружающим. – Валентина Николаевна не убивает людей и, кроме того, без неё мы не расшифровали бы состав и не смогли бы сейчас проводить экспертизу. Об этом ты не думал?

- А если бы речь шла не о ней, Вы бы так говорили?

Вспыхнувший спор угас, стоило двери отвориться и пропустить Катю, разительно бодрую и улыбчивую для раннего часа. В отличие от всех остальных, ей ночное собрание пошло на пользу: вдохнула силы для новых свершений и вдохновение.

- Доброе утро, - Катя приветливо улыбнулась и, прикрыв за собой дверь, удобнее перехватила пухлую папку. Грядущий день обещал множество забот, но начинался он совсем неплохо.

- Привет, - отозвались Влад и Михаил, умело набросившие на себя видимость оптимизма. Взгляд одного выражал усталость, другого – радость встречи, омрачённую следом нервозности, оставленным только затихшей перепалкой – привкусом обиды и страха.

Пару часов спустя, когда раннее утро начало рабочему дню, Катя взялась за телефон и по очереди набирала номера родственников умерших. Негромкие севшие голоса, - дань надетому по любимым трауру, - сообщали свободные для встречи окошки в плотных графиках, ничуть не разгрузившихся даже при потере важного элемента жизни, если только так можно было сказать о человеке.

- Я со всеми договорилась: сейчас поедем на опросы, и нужно отрядить кого-нибудь из отряда на проверку поликлиник по месту регистрации, - резюмировала Катя, когда нудные долгие гудки наконец смолкли, а телефон можно было отложить в сторону и размять раскрасневшееся ухо.

- Раскомандовалась. Важная какая малышня, - усмехнулся Михаил, потягивая сладкий чай из объёмной кружки. Деятельность и ответственность, с какими Катя подходила к каждому заданию без лишних вопросов, всегда ему импонировала, сейчас же она оказалась полезна: счёт шёл на жизни, и взять на себя смелость руководить процессом, даже вопреки собственным страхам, решился бы не каждый. Может, его подопечной не хватало храбрости и уверенности в собственных силах, но здраво смотреть на ситуацию она умела, как никто другой.

- Я просто предложила, - растерянно отозвалась Катя, но Молчанов только добродушно улыбался и качал головой, а это значило, что ошибок она пока не совершила.

- Чтобы не тратить времени, сформируем несколько групп по два человека и выстроим оптимальные маршруты. Как что-то выясните, сделаете отчет, и мы сразу запросим разрешение на обыск и проверку. Выполнять.

Пейзажи мелькали в раме мутных стёкол машины: проплывали мимо муравейники жилых домов, подсвеченные неоном витрины и безликие фигуры людей; строчка за строчкой, безжизненные печатные буквы складывались в незамысловатый текст на экране телефона и оживали красками в бурном воображении, упорно не желавшем видеть серой реальности. Расписанные умелой рукой смелого уличного художника автобусные остановки сменяли одна другую, а с ними люди. Секундная стрелка нервно пульсировала под стеклянным циферблатом и приближала час начала работы, который Катя смертельно хотела оттянуть: разговоры о потерях и тяжести утраты всякий раз оказывали на неё удручающее действие. Она, слишком чувствительная для такой работы, примеряла на себя чужие горести и страдания и долго не могла оправиться от впечатлений. Влад, казалось, совсем об этом не думал: голос его перебивал болтовню ведущего передачи на радио, барабанил пальцами по кожаному чехлу руля, стоило им остановиться хотя бы ненадолго, и поглядывал в боковое зеркало, чтобы оценить размер хвоста, образовавшегося из вереницы застрявших, как и они, в пробке автомобилей.

- Порталом было бы лучше, конечно, - посетовал Сорокин, замерев без движения в очередной раз. Тридцать минут езды до первого адреса растягивались в часы утомительного ожидания, они же освобождали время для размышлений и планирования.

- Надо было учиться их открывать, - с заднего сидения отозвалась Катя, оттянув сдавивший грудь ремень безопасности. Она листала материалы дел, бегло осматривая лица пострадавших, и изредка ощупывала карман наброшенного на плечи пиджака – проверяла, не забыла ли удостоверения.

- Сама будто умеешь.

В шутливых препирательствах и разговорах о мелочах, центром которых стала «На краю вселенной», посетить которую обещались снова, но в более спокойное время, когда вкус напитков будет скрашивать дружескую встречу, а не собрание, машина завернула в один из дворов и остановилась.

- Только веди себя прилично. Женщина недавно мужа потеряла – без шуток, - предупредила Катя, захлопнув за собой дверь. Она сделала предупредительный звонок, - акт вежливости, - и сверилась с указанным в деле адресом, под видом сосредоточенности скрывая волнение.

Этот день состоял из сплошных, похожих друг на друга, разговоров и соболезнований, коротких заметок в протоколах и лиц: худые и оплывшие, хранящие на себе следы бессонных ночей и приведённые в порядок повседневным макияжем, доброжелательные и не скрывавшие недовольства от встречи с незнакомцами, - все они объединялись горечью поражения перед ликом смерти.

Уже под вечер, кляня сломанный лифт, молодые оперативники поднимались на тринадцатый этаж, минуя яркие граффити на облупившейся салатовой краске, четкой линией отделённой от пожелтевшей от времени побелки, признания в любви и обвинения некоторых обитавших здесь девушек в лёгком поведении, и думали о моменте, когда рабочий день подойдёт к концу и уступит уставшие души теплу домашнего очага, вкусному ужину и парам часов беспокойного сна.

Влад, добравшись до нужного лестничного пролёта, согнулся пополам, упираясь ладонями в острые, не раз выбитые, колени и жадно глотал ртом воздух.

- Уже выдохся? – усмехнулась Катя. Пусть ей и удалось скрыть одышку среди размеренных слов и редких выдохов, раскрасневшиеся щеки выдавали, насколько тяжело ей дался подъём. Забавно, - так ей казалось, - подготовленным к нагрузкам магам, избалованным цивилизацией, остаться уязвимыми перед горсткой ступеней.

- Владислав у нас уже немолодой, - шутливо, со странным акцентом, отозвался Сорокин, расплывшись в улыбке. Он выпрямился, жадно глотнул воздуха, насквозь пропитанного въевшимся запахом сигарет, перегара и, кажется, мочи – дикой смесью, с первого шага в подъезд оттенившего сладковатую цветочную композицию Катиных духов и свежесть морского, как гласила надпись на упаковке дезодоранта, бриза. Девушка, слышавшая эту шутку несколько раз в день, закатила глаза и уже хотела было бросить в ответ какую-то колкость, но после утомительного дня не нашла в себе сил на бессмысленное, пусть и несерьёзное, препирательство.

- Надеюсь, здесь нет тараканов, - устало выдохнула Катя, прежде чем зажать большим пальцем подпалённую кнопку звонка – размытую красную точку на потемневшем подиуме, умостившемся правее от облупившейся, в обивке из плотного, напоминающего кожу, материла двери. По ту сторону послышались шаркающие шаги; через несколько утомительно долгих секунд на пороге появилась преклонных лет сухонькая женщина, одетая в растянутую футболку с осыпавшимися с неё стразами, но с не сошедшими пятнами от клея, и трико. Немая сцена продлилась долго: она смотрела на незваных гостей с недоверием, они на неё – с недоумением, пока Катя не вынула из кармана пиджака удостоверение и, открыв на первой странице, протянула хозяйке квартиры.

- Елена Васильевна, я звонила Вам сегодня по поводу сына.

- Молодые больно для следователей, - скрипучий голос, удивительно подходивший царившему в доме разложению, оцарапал слух, но не откликнулся в душах отвращением – скорее проклюнулся жалостью к обречённой дожить свой век здесь, похоронив единственную родную душу – сына. Елена сделала шаг назад, пропуская Катю и Влада, и сморгнул вскипевшие на ресницах слёзы: прежде, когда она обивала пороги госслужб и ведомств, никому не было дела до её потери, обезличенной перед лицом закона, сейчас же, когда боль улеглась, пустив корни в душе, они отчего-то желали расследовать дело, в котором «не было состава преступления» и рвать на части материнское сердце.

- Мы приносим искренние соболезнования и сожалеем…

- Сожалеют они, - насмешливо, но вместе с тем горько, повторила женщина, заперев за собой дверь. Прихожая с прибитой к стене вешалкой из трёх брусков, - стена за ней была единственным свободным от бежевых, с зелёными полосами, обоев пространством, застенчиво приглашала гостей пройти дальше – в уютную, но запустелую квартирку, когда-то пахнущую жирными, жареными в озере масла, пирожками и жухлой картошкой, сейчас – пустотой и валерьянкой.

Осторожно ступая по вымытому линолеуму, Катя уже не думала о тараканах – она плотно сжимала губы, до дрожи в коленях опасаясь, что, если сейчас заговорит, непременно не сдержит слёз неподдельной жалости, какую только можно было испытывать к человеку, в первый и единственный раз появившемуся на жизненном пути. Влад молчал по иной причине: сколько бы слов ни роилось в голове, ни одно из них не подходило для исцеления души.

Учителя в школе всегда твердят, что словом можно ранить.

Суровая правда такова: нанесение ран и обид - единственное, на что способны слова. Они не могут ни помочь, ни принести настоящего утешения.

Разве слова смогут вернуть матери сына?

Они устроились в зале за круглым столиком, накрытым вязаной салфеткой; здесь всё несло на себе отпечатки памяти: в раскрытой тетради аккуратным почерком значился список на ежедневный приём лекарств, на пришпиленных к стенам листах – номера сотовых и городских телефонов, рецепты закруток и фотографии, от чёрно-белых, времён прошлого века, до красочных глянцевых картинок.

- Елена Васильевна, расскажите подробнее о сыне: чем он занимался, где бывал? Отчего умер? – Влад заговорил даже чрезмерно прямолинейно и быстро: улыбка, обычно скрашивавшая узкое, с чётко очерченными скулами, сошла; в голосе проступили несвойственные нотки – суетливые, нервные. Всем сердцем хотелось приблизить конец разговора – отвернуться от чужой боли, утолить которую он не мог, сбежать в свой мир без потерь, единственной дилеммой которого оставался вопрос смены работы, незначительный перед лицом смерти.

Незначительный – так Владу, еще не умевшему признавать важность своих проблем в сравнении с чужими, казалось.

- Да где бывал? – раздражённо повторила женщина, узловатыми пальцами разминая свисающий со столешницы край скатерти. Она молчала, вперив тяжёлый взгляд в узор брошенного на пол ковра, позволяя веренице воспоминаний увлечь её за собой в прошлое. – Нигде он не бывал в последнее время. Как поломался, так на работе никому не нужен стал и запил. А у него ж окромя работы и не было ничего, - голос задрожал от боли и обиды. Елена Васильевна промокнула слёзы сложенным вчетверо платком и утёрла раскрасневшийся нос.

- Как болел, так никому был не нужен – справляйтесь сами, а как умер, так пожалуйста: и следователи, и что угодно.

- Елена Васильевна, нам правда очень жаль, - Катя, до того момента молча рассматривавшая интерьер старомодной квартиры, заговорила не громко. Она подавила в себе порыв взять старушку за руку и сказать что-нибудь утешительное, не подавившись слезами. – Ваш сын – он не проходил лечение?

- В поликлинике сделать ничего с Виталиком не могли. Уж я с пенсии скопила на енту платную, он и анализы сдал, и уж лекарства пил по часам, - торопливо объяснила старушка, подтянув к себе ближе тетрадь с запачканными разводами слёз. Страницы зашелестели, мелькая разрозненными записями, пока Елена Васильевна не ткнула в очередную запись пальцем: по часам и минутам, там были расписаны приёмы и дозировки каждого препарата. И жест этот хранил в себе что-то детское, точно взрослая женщина отчаянно хотела сказать, что она сделала всё, что в её силах было, и ни одного приёма таблеток с сыном, которого тянула пару последних то ли из любви, то ли из жалости, не пропустила. – А что толку?

- А что в заключении написал, ну, - Катя замялась, опасаясь резким словом задеть старушку, но ничего лучшего не подобрала, - паталогоанатом?

Тишина, несколько минут нарушаемая только сдавленными стонами и всхлипами, берущими начало в истоках изорванной жизнью души. Катя, уже не сдерживая порыва, поглаживала старушку по плечу, оглядываясь в поисках подмоги, но решительно не могла ничего сказать.

- Смотрите сами, смотрите, - наконец выдавила из себя женщина, махнув рукой в сторону старого, как и всё в стенах этой квартиры, трюмо. Влад бросил вопросительный, - а точно ли ему можно было это сделать? – на напарницу и неспешно, на носочках, прошёл к стене. Шариковые направляющие, расшатанные временем и беспокойными руками, задребезжали, стоило Сорокину потянуть за ручку-скобу. Взгляд приковала одинокая папка. – И забирайте, ежели надо: сына всё равно не вернёшь, - бросила она, прежде чем снова утопнуть в горе и одиночестве. Даже если рядом кто-то был.

- Мы можем чем-то помочь? – робко уточнила участливая Катя, склонившись над старушкой. Влад, подступивший к ней сбоку, торопливо сфотографировал открытую страницу тетради убрал телефон в задний карман. Елена Васильевна, сухонькой рукой утирая раскрасневшиеся солёные и влажные от слёз губы, активно помотала головой. Седая прядь выбилась из хвоста, собранного канцелярской резинкой, и вдоль лица повисла грязной паклей.

- Идите, идите!

Из подъезда, сохранив на душе печаль, и на одежде – едкий запах, пропитавший подъездные стены, молодые оперативники вышли с тяжёлым сердцем.

Собрание снова застало конклав ближе к ночи следующего дня. С обострением ситуации на улицах города понятие «конец рабочего дня» сильно размылось, и часто выходило так, что оно ступало во владения нового дня.

Помещение заполнялось людьми, гудело голосами и шуршало слоями одежд – оживало к ночи и кипело волнением, продиктованным предвкушением скорой победы. Разве не этого все ждали несколько месяцев – возможности наконец уцепиться за хвост разгадки? Здесь присутствовал и Михаил, как наставник юного поколения и не последний человек в оперативном отделе, и Йонас Мильвид, занимавшийся преимущественно документацией и, реже, помогавший менталистам в их непростом деле, и заведующий лабораторией с парой ключевых сотрудников, и глава конклава – тучный мужчина с задумчивым лицом, хранившим на себе отпечаток усталости и переживаний: в конце концов, именно он отвечал за слаженную работу всех собравшихся здесь людей, далеко не всегда готовых идти на контакт друг с другом.

- Собрание объявляю открытым, - громыхнул Степан Аркадьевич; разговоры стихли, а собравшиеся в опустившейся на плечи тишине бросали друг на друга вопросительные взгляды: кто должен был начать докладывать?

- Возьму слово, - решительно заговорил Михаил, когда спустя полминуты молчания никто так и не взял слово. Он со скрежетом металлических ножек стула о пол отодвинулся от стола, раскрыл папку с любезно подготовленным для него отчётом и огладил бороду – поддался старой привычке, прежде, чем начать рапорт.

- Моими подопечными были проведены повторные опросы родственников погибших и изучены их медицинские карты, включая заключения от паталогоанатомов. Напоминаю, жертвы были разного возраста, пола, социального статуса – их почти ничего не объединяло, - Молчанов прервался, с шорохом перевернув страницу, и прищурился, разбираясь в рукописных заметках.

– Однако в ходе расследования выяснилось, что незадолго до смерти все они обращались за помощью в одну и ту же сеть клиник. Адреса прилагаются, - Михаил неловко подцепил лист пальцами и потряс им в воздухе, точно хотел развеять сомнения присутствующих. – Согласно анамнезу, жалобы у всех были разные, общих лекарственных препаратов, выписанных всем погибшим, обнаружено не было, однако в крови многих из них, при проведении биохимическом исследовании трупов, обнаружен искомый нами яд.

- В крови некоторых? А что же остальные? – перебил Михаила заведующий лабораторией, из-под прямоугольников очков воззрившийся на него с усмешкой. Желал уязвить больнее. Подставить перед начальством.

- Верно, - едва скрывая раздражение, отозвался Молчанов, однако замолк, стоило главе конклава поднять руку.

- Что говорит девица, расшифровавшая состав?

- Валентина Николаевна, - с нажимом поправил начальника Михаил, ничуть не опасаясь его недовольства, - говорит, что результат может быть связан со временем, через которое после смерти был проведён анализ, и особенностями метаболизма жертв. Она, ознакомившись с результатами экспертизы, утверждает, что в крови оставшихся покойников содержатся продукты распада исходного состава или признаки, косвенно указывающие на его действие.

- И как же состав попал в кровь, если лекарства все принимали разные? – подал голос Йонас, до этого в угрюмом молчании слушавший отчёт. Он сложил руки перед собой и, думая о чём-то своём, нахмурился.

- Возможно, состав добавлялся в разные препараты или был введён непосредственно в кровь при заборе анализов или инъекциях. Рекомендовано проверить данную сеть клиник.

Охота

Стук каблуков эхом отдался от стен почти пустого здания конклава, когда за окном ночь вступила в свои права и приоткрыла завесу для своих порождений – существ, презиравших солнечный свет и опасавшихся его сильнее, чем огня. Валентина миновала одинаковые на вид двери с разными числами порядковых номеров и фамилиями обитателей притаившихся за ними кабинетов, изредка бросала взгляд на экран смартфона, хранившего информацию о встрече, и в беспокойстве пальцами теребила простенькую красную флешку, купить какую можно было в любой сети. Такую ей уже доводилось видеть.

За несколько минут до начала встречи Циммерман остановилась напротив двери, из-за которой до её тонкого слуха доносился шум медленно, можно даже сказать неумело, нажимаемых клавиш компьютера, мерное дыхание и треск раскалённой лампы, уловить который едва ли могло человеческое ухо, и замерла. Древесный узор, складывавшийся в замысловатые картины, лишённые общности, но по-своему завораживающие смятённое сознание.

Валентина одёрнула борт чёрного широкого пиджака, призванного скрывать излишнюю худобу, как делала это всегда, когда искала успокоения, и повторила этот жест. Это происходило так часто, что цепкий внимательный взгляд мог заметить, что правая сторона любимого элемента одежды педантичной хозяйки растянута чуть больше, чем левая. Женщина бросила последний равнодушный взгляд на экран телефона, циферблат которых горел заветными «02:00» и сжала пальцы на холоде металла; ни минутой раньше, ни минутой позже, она надавила на дверную ручку, оставив нормы приличия блюстителям морали, и переступила порог без намёка на неловкость – любое пространство, в котором Валентина оказывалась, должно был принадлежать ей без остатка. Так говорила неуёмная тревога, не оставляющая её наедине с собой ни на миг, и страх.

- Вас не учили стучаться? – Йонас оторвал усталый взгляд, - капилляры в его глазах полопались от перенапряжения, - от монитора и пристальнее присмотрелся к фигуре ночной гостью: выступающие кости грудины и рёбра, обтянутые кожей, демонстрируемые из-под сатиновой маечки, залёгшие под глазами тени, пронизанные узором сосудов, и острота скул – всё это Мильвида отвращало, но даже так он не мог не признаться себе в том, что было в этой фанатичной последовательнице своего дело что-то притягательное.

- Вас не учили не глазеть на чужих женщин? – холодно парировала Циммерман, по-хозяйски подтянув ближе к широкому столу ютившееся у шкафа с документами кресло, и отодвинула стул, - наверняка слишком неудобный для неё, в сторону. Она грациозно опустилась на пружинистое сидение, закинула ногу на ногу, как это делали в лучших фильмах, и откинулась на наклонённую назад под небольшим углом спинку с выступающим валиком для поддержки поясницы. – Миша будет не слишком доволен. Он и за меньшее с Вами что-нибудь сделает – нужно только намекнуть.

Тонкие губы, как обычно, когда Валентине приходилось выходить в свет, подведённые красной помадой, дрогнули в короткой, но однозначной усмешке. Эту женщину редко что-то веселило, но случалось это исключительно тогда, когда ей доводилось загнать добычу или получить от мира иную выгоду.

- Мы назначили встречу в этот час и в этом кабинете. К чему эти формальности? – меланхолично поинтересовалась Циммерман, с нескрываемым пренебрежением окинув царивший на столе хаос: груды листов, полупустая кружка, хранившая на себе круги разводов и запах застоявшегося чая, красная флешка с отброшенным в сторону колпачком и фоторамки – всё, что в её глазах не имело ценности и казалось мешающим работе мусором, выдававшим в хозяине человека безответственного, далёкого от понимания «порядка».

- Увидев Вас в здании конклава, я и подумать не мог, что причина, по которой Вы взялись помогать нашему научному отделу такая примитивная, - любовь, - Йонас не скрывал злорадства, точно уверенный, что собеседница едва ли сумеет угадать затесавшуюся в его слова интонацию. Он отключил компьютер и отъехал чуть в сторону на колесиках офисного кресла, чтобы лучше видеть «эту женщину». – Но в этом нет ничего постыдного.

- Причина ещё более примитивная – деньги, - отозвалась Валентина. Взгляд её, направленный куда-то поверх головы Мильвида, так и остался прикованным к едва заметному пятну на пластиковой раме окна, даже когда мужчина зашевелился и сменил положение. Она отложила на стол – его едва можно было захламить ещё сильнее – хранившиеся в руках мелочи и хотела было опустить ладони на тонкие подлокотники, но брезгливо поморщилась, заприметив соринки в коротком ворсе обивки, и опустила руки на колени. – Так почему Вы меня позвали?

- Вчера проходило общее собрание по поводу дела о «загадочных смертях», - утомлённый необходимостью то и дело обороняться от выпадов и жалить в ответ, Йонас опустил взгляд к фотографии Регины, к которой обращался всякий раз, когда ему не доставало терпения, сил или упорства, чтобы довести дело до конца, и наконец заговорил о важном, осторожно выбирая слова – так, чтобы не вспугнуть собеседницу, но и не растянуть неприятную беседу на долгие часы. – Кажется, все в восторге от Вашей работы: так быстро расшифровать состав, над которым наверняка работали не один год, - это выше всяких похвал.

- Я мастер своего дела. Переходите ближе к делу, - без особого энтузиазма ответила Циммерман. Пустые разговоры с чужими людьми, долгие предисловия в жалких попытках сгладить углы, нерешительность – всё, что отнимало время и не давало никаких результатов, раздражало и отдавалось онемением в конечностях.

- Собрание постановило провести проверку сети клиник, из которой, предположительно, распространялся яд, который Вы любезно расшифровали. Уверен, Ваш Миша с командой очень быстро добьются успеха и выйдут на тех, кто за всем этим стоит, - впервые с начала разговора голос Мильвида дрогнул не от раздражения, но беспокойства, стачивавшего его душу уже несколько дней. Он подвинул ближе к себе рамку с фотографией и надолго замолчал. Прежде всё, что он делал, казалось ему верным и не вызывало ни сомнений, ни душевных терзаний: служить на благо своему народу – благородно, сделать шаг для спасения людских жизней – честно. Однако стоило на противоположной чаше весов мелькнуть собственному благополучию, каждое его действие заиграло другими красками и потеряло смысл. – Не боитесь, что после всего этого Вы станете не нужны? На его месте…

- Вы не на его месте, - прервала размышления Мильвида Валентина, чуть запрокинув голову. Узор трещин на побелке тянулся к выступу пожарной сигнализации и лампы, рассеивающей тёплый жёлтый свет, и спускался к выступу окна. Под тяжёлый вздох женщины тени, мирно дремавшие под бумагами, мебелью, книгами и всем, что заполняло собой пространство, всколыхнулись и потянулись, как электричество по проводам, вдоль раны трещины, затянули собой датчик дыма и даже лампочку, ненадолго погрузив кабинет во тьму, исполненную запахов и звуков, всех громче среди которых звучало прерывистое дыхание. Потом появился свет. Огонёк, высеченный из зажигалки, колыхнулся, прежде чем лизнуть любезно подставленную его объятиям сигарету, зажатую тонкими пальцами.

- Я не позволял Вам курить в своём кабинете, - вспыхнул, как огонёк зажигалки, радушный хозяин и, подорвавшись на месте, с силой, превосходящей человеческую, ударил по столу. Вслед за этим послышался грохот и шелест опавших на пол бумаг. Тьма порождала в людских сердцах беспомощность, за ней следовал страх, а за страхом – гнев.

- Я не спрашивала разрешения.

В противовес Йонасу, Валентина оставалась если не спокойной, то хладнокровной. Сквозь пелену плотного сизого дыма, вихрами вздымающегося от в воздух, сорвавшись с тонких алых губ, Циммерман с холодным любопытством учёного, в чьи руки попал ценный экземпляр, наблюдала за порывистыми движениями и изменениями выражения лица мужчины.

- Не пытайтесь делать вид, что контролируете ситуацию: он Вас пахнет страхом, и я чувствую это сквозь дым и запах Ваших духов. Если Вы не заговорите о деле, я уйду.

Пепел осыпался на пол; жар от огня, поедающего папиросную бумагу, подбирался всё ближе к губам, пока не истлел. Тени расползлись обратно по щелям, и, стоило лампочке снова приветливо моргнуть, Йонас опустился в кресло, ещё не готовый продолжать беседу. Валентина подобрала свой телефон, флешку и, оставив без внимания чужие вещи, откинулась на спинку кресла.

- Видите ли, я рассчитывал, что моё начальство, - Мильвид оборвал себя на полуслове и, исподлобья взглянув на собеседницу, устало помассировал переносицу. Сейчас, когда дело шло к развязке, увиливать казалось просто бессмысленно. – Моё начальство, разумеется, согласует для меня окончание командировки, и я смогу вернуться домой, однако ситуация сложилась несколько иная, и я остался прижатым к стенке собственной добротой.

- Добротой? – переспросила Циммерман неспешно. Последнее время давило на неё чуждыми размышлениями о морали: каждый стремился напомнить о «добре» и зле», о том, что правильно, а что – не очень, и это утомляло. Утомляло особенно теперь, когда о праведных делах рассуждал человек, погрязший в грязи. – Вы называете добротой то, что происходит вокруг, Йонас? Исчезновения людей, смерти – это хорошо?

- Не Вам рассуждать об этом, Валентина. Я предлагаю Вам мне помочь – немного затормозить расследование, чтобы я мог уехать и забыть о произошедшем. Разумеется, за достойное вознаграждение, - голос Мильвида впервые за весь разговор зазвучал спокойно и взвешенно, когда на горизонте мелькнуло решение проблемы – прагматичное, далёкое от понимания человечности. Мужчина свёл к переносице брови, - глубокая складка снова расчертила кожу, – прикусил губу и, чуть подождав, добавил, как последний аргумент: - В конце концов, это будет полезно для нас обоих.

- Помогли бы сами: признались бы в своей вине – смягчили бы себе наказание.

- Я уже помог. Я дал наводку и направил расследование в нужное русло. Вы поймите, - речь оборвалась тяжёлым, исполненным усталости, вздохом, и возобновилась, когда мужчина собрался с мыслями и силами и точно для себя решил, что ни просить помочи, ни требовать её, ни создавать давления он не только не сможет, но и не будет. – Мне тоже не нравится сложившаяся ситуация: человеческая жизнь бесценна, и, что бы ни произошло…

- Достаточно, Йонас, - жёстко оборвала собеседника Валентина, утомлённая множеством слов, чужим присутствием и прочими мелочами, из которых складывалось пространство. Она неторопливо поднялась, одёрнула борт пиджака и, остановившись, ненадолго остановила взгляд на измождённом усталостью лице, не умея угадать застывшую на нём эмоцию. – Направьте конкретное предложение мне на почту.

Занявшуюся в кабинете тишину, тяжёлую и несколько неловкую, нарушил стук каблуков, на секунду оборвавшийся, - Циммерман остановилась выбросить окурок в пластиковое мусорное ведро, - у двери.

Укрываясь от света неоновых вывесок, шума моторов и голосов гуляк, Валентина завернула во дворы – площадки, ограждённые заборами домов, - и ненадолго остановилась. Может, в поздний час следовало вызвать такси, позвонить Мише или дождаться утра, однако сейчас ей было, что обдумать, и ужасно хотелось остаться наедине с иссиним, подёрнутым полупрозрачной вуалью облаков, небом, пропитанным суетой большого города воздухом и гостем, редко навещавшим охваченную смятением душу, - спокойствием.

В густых кронах деревьев, - кудрявых клёнах и склонявших ветви к земле берёзах, - ветер путался, как муха в паутине, шептал о свободе, раскинувшейся в полях и лесах за пределами городских чертогов, гонках с русаками по окраинам опушек, о разнотравье и терпких ароматах, пропитавших воздух; прохлада баюкала, ускользала сквозь пальцы и укрывалась в сени крыш, стоило обернуться посмотреть, кто кокетливо нырял под маечку и оглаживал шёлк фарфоровой кожи; стены дышали через прорези щелей и свысока смотрели на детскую площадку – пристанище для местной ребятни и, вечером, - любителей посидеть на покосившихся каруселях, качелях или низких бортиках песочниц с банкой-другой пива, - сотнями незрячих окон, среди которых одно-другое непременно загоралось уютным светом домашнего очага в стремлении получше рассмотреть редкую картину покоя. В таких окнах часто мелькали люди: одни замирали напротив холодильников с открытыми дверцами, другие бежали от бессонницы и нарезали круги по комнате, третьи смотрели телевизор, - все они приближали новое рабочее утро, чтобы снова, с пухлыми кружками кофе, залегшими под глазами тенями и отёчными лицами, жаловаться на тяготы возложенной на них ноши и проведённые без сна ночи. Особое место в этой композиции занимали фонари: высокие, с подъеденными ржавчиной столбами, они холодным мигающим светом, - в большом городе он нередко затмевал звёзды, - притягивали к себе стайки кружащихся в беспорядочном танце мошек и более крупных одиночек – заглянувших «на огонёк» мотыльков.

Циммерман, не способная видеть красоты в мелочах, остановилась, глядя в экран телефона; бездушные печатные буквы, мелькавшие перед глазами, складывались в незамысловатый текст, цепляли глаз цифрами дат и сумм; мерцающий свет работающего гаджета привлекал комаров. Они, в сопровождении тонкого писка, раздражающего тонкий слух, слетались к рукам в надежде согреться в свете телефона и отведать крови, но, не почувствовав, - странное дело, - жизни в человеческом теле, очень скоро потеряли интерес и разлетелись в поисках других жертв.

Во дворах ночь играла новыми красками и представлялась совершенно другой – более мягкой, спокойной и терпеливой, не имевшей ничего общего с той кутилой, видеть которую в центре города доводилось каждому, кто по счастливой, - или нет, - случайности оказывался там между двумя и тремя часами после наступления заката.

Валентина вдохнула последнюю порцию не испорченного спешкой воздуха и, подтвердив покупку, - приложение банка требовало ввести код, чтобы убедиться, что счёт не оказался в руках мошенников, - спешно снялась с места. Неровный рельеф пористого асфальта всё стремился подкосить ногу, стоило каблуку угодить в более выраженное, чем прочие, углубления, но женщина умело выходила из этих ситуаций и продолжала идти вперёд.

Темнота, - или отсутствие света, - часто умело подкладывала людскому воображению, привыкшему жить забитым зверем на задворках вечно занятого «по-настоящему важными» делами сознания, чудовищные картины – результат недоверия к людям и миру. Они, - образы, вырванные из дремлющих в сердце страхов, - укрывались за столбами, выглядывали из арок и следовали, шаг за шагом, по пятам и опаляли кожу несвежим дыханием, стремящиеся не вырвать из тела жизнь клещами страха, но проводить до дома сотней не смыкающих веки глаз, и поселиться в душе тягучей тревогой.

Циммерман нырнула в очередной, сплошь сотканный из теней и граффити на стенах, поворот, миновав круглосуточный магазинчик, стягивающий к себе выпивох со всего района тем, что после 23:00 здесь всё ещё, вопреки всем «нет» законодательства, продавался алкоголь. Уставшая от жизни одутловатая женщина на кассе откручивала крышки бутылок пива и водки, умело вынимала пробки из винных бутылок, - создавала видимость продажи напитков «на разлив» - и даже не пыталась улыбаться, как это диктовали канону клиентского сервиса: здесь это никому не было нужно.

Шаги приближались. Тяжёлые и нетвёрдые, сопровождаемые тошнотворным запахом перегара и немытых тел, они совсем не напоминали притаившихся в тенях призраков, и казались ещё более пугающими. В тишине, - рассаднике тревоги, - раскинувшейся по спальному району паутиной, оглушающе громко срывалось в воздух чужое тяжёлое, с хрипами, дыхание, дрожала секундная стрелка и с хрустом приминалась под подошвой, - забиваясь в узор её прорезей, - земля.

Валентина, остановившись за выступом очередной арки, соединяющей, как портал, двор со внешней стороной, более лощёной и привлекательной для глаз обывателей, замерла без движения и дыхания - обратилась в слух. Шаги ненадолго стихли в отдалении и уступили место рокоту дыхания и низким прокуренным голосам, гнилью болотной зелени растекавшимся по иссиня-чёрному полотну ночного города.

- Где эта курица?

- Да в подворотне прячется, небось.

Голоса стихли, уступив место приближающимся шагам. Так началась охота: хищника, осторожно ступающего по влажной земле и траве, вело за собой, как по наитию, желание обладать добычей и страх, - так могло показаться, - с которым стучало её сердце. Шаги становились ближе, резали слух приближением опасности, перемежались с сальными замечаниями и варварскими попытками подозвать к себе молодую привлекательную женщину, и в этом, должно быть, заключалась суть игры – в том, чтобы гнать жертву, пока она, обессилев, не сдастся сама и не забьётся в страхе в угол, подставляясь зловонным пастям преследователей. В этом заключалась суть и прелесть игры – в том, чтобы перед пиром выжать из неё все соки и, вдыхая полной грудью запах адреналина, смешанный с потом, упиваться властью и силой, прежде лишить возможности выбрать достойную смерть и уйти с миром.

- Ну что ты прячешься, красота? – мужской голос зазвучал почти над самым ухом, вынуждая Валентину, прижавшуюся к стене, отпрянуть то ли от ужаса, то ли от омерзения, вызванного жаром живого тело и гнилью дыханию. Двое мужчин с посоловевшими взглядами и растянутыми в улыбках ртами в пропахших хмелем одеждах, обступили хрупкую женщину и вынудили, крепче стиснув челюсти, прижаться спиной к холодной стене, при свете дня казавшейся яркой, расписанной умелыми мастерами свободного городского искусства, сейчас – мрачной.

Ночь извращала и стирала границы. У стены, украшенной глубокомысленными надписями и яркими рисунками, во дворе, где ещё днём играли ныне мирно спящие дети, не подозревая об опасности, пурпуром расцветало насилие, взявшее начало в жестокости человеческих душ и разврате, о котором упорно молчали, стоило пологу ночи сойти, потеснившись перед стекавшим с крыш на людные улицы заревом рассвета.

Мужчины тянули к тонкой беззащитной фигурке руки, отпускали сальные шутки. Валентина не кричала.

Так началась охота: притаившаяся в логове паучиха, устроившись на шёлке сплетённых её тонкими суставчатыми конечностями нитей, умело изображала жертву и ждала самоуверенных хищников, обольщённых тонкими чертами и слабостью наживы, так охотно мелькнувшей перед их носами и укрывшейся в арке – там, где не было камер и видеорегистраторов. Там, где их не увидели бы ни со двора, ни со стороны улицы – там, где жизнь оборвалась бы незаметно, впитавшись предсмертными криками в рельефный асфальт и стыки кирпичных стен.

Там, где после удачной спонтанной охоты, не осталось бы ни капли крови.

«Твари» - последняя мысль, такая серая и безликая, как все прочие, не окрашенная ни злобой, ни обидой, ни страхом, мелькнула в своде черепа, когда Циммерман бросила взгляд на распластанные по земле тела, прежде чем одёрнуть борт пиджака и отступить к стене. Тени, выжидавшие этого момента, охотно подступили ближе, охватили тонкие голени и поползли выше, пока не укрыли фигуру полностью. Фигуру, которая, по мнению общества, никогда не выходила из этой арки.

На пороге квартиры Валентина ненадолго остановилась и промокнула платком губы, ещё хранившие память о вязкой, солоновато-прогорклой крови.

Лампы в прихожей и спальне ещё горели. Циммерман сняла туфли, - теперь она не казалась такой высокой, - размяла голени и неторопливо прошла по коридору, не желая беспокоить наверняка задремавшего со светом Молчанова, однако едва не столкнулась с ним в прямоугольнике дверного проёма, до верхней балки которого мужчина почти доставал макушкой.

- Ты почему не спишь? – не размениваясь на приветствия, Валентина заговорила суетливо и спешно, в скупой вопрос уместив всю заботу, какую только могла испытывать к живому человеку. Она смотрела на Мишу снизу-вверх, ухитряясь не терять достоинства и высокомерия, неотступно следовавших за образом невозмутимой женщины.

- Тебя ждал. Ты чего так долго? – Молчанов, одетый в растянутую майку и шорты, видавшие едва ли не больше, чем весь оперативный отдел, плечом привалился к дверному косяку и протяжно зевнул, прикрыв рот широкой ладонью. Он окинул взглядом прямую, скованную напряжением и тревогой, фигуру и нахмурился, подавляя желание закрыть глаза и уснуть. Уснуть стоя в дверном проёме от скопившейся за несколько месяцев упорной работы, не оставлявшей ни ночи на отдых, усталости. – У тебя всё в порядке?

- Была назначена встреча с заказчиком. Мне не понравилось, - сухо обронила Циммерман, когда Миша пальцы сомкнул на тонких запястьях, в её глазах – безобразно тощих, в его – хрупких и нуждающихся в заботе и касаниях исключительно бережных.

Под грубой кожей, исчерченной шрамами и геометрией татуировкой, ключом била жизнь. Она стучала о ребра, замирала томным вздохом на губах и растекалась теплом по жилам. Когда пальцы Миши сжались на его руках, Валентина на мгновение замерла на месте, не отводя напряжённого взгляда от полнокровных обкусанных губ мужчины, точно ждала, что за непроизвольным жестом последует вербальная форма; кожа под прикосновением чужих рук проминалась, точно восковая, зудела, но не покрывалась розоватыми пятнами, как это случилось бы с живым телом. Женщина коротко улыбнулась, огладив запястье, и отступила на несколько шагов, обронив короткое: «Приму душ».

Шум воды заглушал звуки, стирал запахи и воспоминания, отпечатавшиеся не грузом вины, но чужими прикосновениями на коже. Валентина долго стояла, запрокинув голову, и подставляла лицо горячей воде; ручейки стекали по волосам, лицу, повторяли в своём движении рельеф худощавого тела, огибали миниатюрную грудь и обтянутые бледной кожей рёбра. От напора, хлестко бьющего по лицо и обнажавшего старые шрамы на переносице и шее, которые хозяйка всегда прятала под слоями косметики, спирало дыхание, но бессмертному телу это больше едва ли мешало. Прикрыв глаза, Циммерман долго не шевелится - растягивала удовольствие, вдыхала сладковатый аромат геля для душа и позволяла воде унести с собой заботы тяжёлого дня, тревоги и сомнения - все то, что по наивному предположению людей, она должна смывать с человека вместе с пылью.

Валентина накинула на плечи шёлковый халат, едва достававший до середины бедра, который мгновенно прилип к мокрому телу, и на носочках вышла обратно в спальню – туда, где, сгорбившись над ноутбуком, всё ещё сидел Молчанов.

- Миш, - негромко позвала Циммерман, потянувшись к верхней полке шкафа за свежим, пропахшим саше, бельем. Она долго молчала, - Миша обернулся и терпеливо ждал продолжения, - и копошилась с пододеяльником.

- Мне всё это надоело. Давай уедем?

Просьба, наивная и робкая, повисла в воздухе тяжестью, какой никто не ожидал встретить в будничном разговоре перед отходом ко сну. Молчанов выключил ноутбук, сел вполоборота, умостив руку на подлокотнике игрового кресла, и надолго замолчал. Он помнил эти слова, уже звучавшие в других обстоятельствах и при других стенах-свидетелях, и сейчас опасался, как прежде, неосторожным словом вспугнуть подступившее к порогу его дома счастье.

- Валь, я знаю, - мягко согласился Миша. Он, поднявшись с кресла, в несколько размашистых шагов преодолел разделявшее их расстояние, и осторожно, как фарфоровую куклу, заключил в объятия хрупкую фигуру. Молчание затягивалось, оттягивая момент продолжения затеянной беседы, и оседало тяжестью ещё невысказанных слов на плечи, и горечью – на языке.

- Когда мы закончим с этим делом и найдём виновных, поедем, куда захочешь. Отдохнём от всего. Но сначала закончим, ладно? Это правда важно.

- Ладно, - после нескольких минут молчания, когда могло показаться, что ответа уже не последует, отозвалась Валентина. Она выскользнула и объятий и, устроившись на крае застеленной кровати, носком провела по доске ламината, хватаясь за шальную мысль: «Сюда бы ковёр».

Время тянулось долго. Женщина запустила пальцы в подсохшие, чуть вьющиеся от влаги, волосы, распутала бережно локоны и, оросив их спреем по всей длине, откинула голову назад - смахнула назойливо лезущие в глаза и липнущие к коже пряди с лица.

Утро началось с трели будильника. Валентина, в полутьме рассматривавшая знакомый рисунок обоев, вздрогнула, бросила короткий взгляд на недовольно ворочавшегося на своей половине кровати Молчанова и несильно ткнула его под рёбра.

- Встаю, встаю, - сонно буркнул Миша. Он сел на кровати, спустив на пол ноги, и еще несколько минут сидел с прикрытыми глазами, желая отсрочить минуту полного пробуждения, за которой непременно последовала бы необходимость умыться, собраться и, перекусив, отправиться на работу.

Пока мужчина приводил себя в порядок, Валентина с головой погрузилась в процесс готовки. Ей, давно забывшей вкус человеческой еды, это доставляло необъяснимое удовольствие: то ли сочетание мягких молочных, с ягодной кислинкой, ароматов радовало душу, то ли процесс отдалённо напоминал варку зелья – единственное, в чём она, разменяв не первый десяток, действительно смыслила.

- Повезло мне с тобой, - раздался голос со стороны двери. Мужчина стоял, накинув на плечи махровое полотенце, вдыхал сладковатый запах каши и любовался стройными ножками волшебного, если присмотреться внимательнее, создания у плиты.

- Сомнительно, - меланхолично бросила Циммерман, на бортике плоской тарелки с кашей устроив кусочек хлеба с ломтиком сыра. Поставив тарелку на стол, сама она устроилась на стуле и вперила взгляд в запотевший бок пузатого серебристого чайника, по которому резво стекали капли воды, срывались на плиту и тут же испарялись от близости огня.

Миша, за завтраком привычно пробегавшийся глазами по сообщениям в рабочем чате и новостям, поперхнулся и так и не донёс ложку до рта. Он снова и снова перечитывал кричащий заголовок, взглядом скользил по тексту и всё сильнее хмурился, стараясь унять гнев и подступившее раздражение.

- С заказчиком встречалась? – переспросил мужчина и, подвинув свой телефон ближе к Валентине, в ожидании ответа продолжил завтрак, поскольку точно знал: свободная минута выдастся ему ещё нескоро.

Статься не говорила – она кричала о сенсации.

В северной части Москвы нашли обескровленные тела со следами укусов

Москва, 30 июня

Правоохранительные органы выясняют обстоятельства смерти двух человек, тела которых обнаружили во дворах Савеловского района. Об этом “МосМедиа” сообщил источник в полиции.

По данным, информация поступила от местного жителя накануне, 29 июня. Прибывшая на место полиция обнаружила двух мужчин со следами насильственной смерти: на телах были обнаружены укусы, рядом – пара спиртовых салфеток

Как сообщил источник, после проверки камер наружного наблюдения ничего не было найдено.

Наш журналист обратился для выяснения подробностей в МВД, но там от комментариев отказались.

Читайте также: Началось расследование массовых смертей в Москве.

Лана Гарипова

- Не понимаю сути твоего вопроса, - отозвалась Циммерман, с разительным равнодушием ознакомившись со статьёй. Голос её не дрогнул, как не проступило на лице ничего, отдалённо напоминающего раскаяние или хотя бы чувство вины.

- Объяснюсь, - терпеливо заговорил Миша, отставив в сторону пустую тарелку. – Я не сомневаюсь, что это – твоих рук дело. Спиртовые салфетки?

- У меня лежала пара в кармане пиджака, - без особого энтузиазма, но в то же время и не думаю отпираться, ответила Валентина. Она оторвала взгляд, меланхоличный и задумчивый, от вскипевшего чайника, удобнее откинулась на спинку стула чуть склонила голову набок. – И знаешь, иначе я бы просто не смогла – без салфеток: они были потные, грязные, и ужасно пахли. Меня от этого тошнило.

В этом была вся Циммерман – в том, чтобы среди разговора о преступлении и лежащей на её хрупких плечах вине, рассуждать о незначительных мелочах и собственных неудобствах, которые ей пришлось пережить по вине пострадавших.

- Зачем?

- Они меня преследовали. И приставали.

Прозвучавшая причина заставила мужчину обмереть на месте и сдержать тяжёлый вздох. Миша давно себе не врал: стань он свидетелем сцены, в которой к Вале тянули руки чужие мужики, нагоняли на неё беспокойство и страх одним своим присутствием, всё сложилось бы иначе. Он заставил бы их молить её о прощении и расправился бы с особой жестокостью, но сейчас, когда кости уже были брошены на игровое поле, ему оставалось только крепче, до зубовного скрежета, стискивать челюсти, нетерпеливо барабанить пальцами по столу и ронять осторожные фразы, исполненные чести и морали: «человеческая жизнь – дар», «убивать людей плохо», «за всяким преступлением следует наказание – ты должна это понимать».

- Голову не дури. Ты могла от них уйти, запугать – сделать что угодно, но не убивать, - вопреки своим убеждениям высказался Молчанов, как привык это делать в соответствии с тем, что казалось ему правильным.

- А ещё на моём месте могла оказаться другая женщина, - Валентина устало выдохнула, как если бы ей и впрямь было нужно дышать, снова, не без ощущения удовлетворения, зародившегося где-то на дне застывшего во времени сердца, перечитала текст умело составленной новости и добавила, протянув Молчанову смартфон: - И ты сейчас читал бы об изнасиловании и убийстве.

Пауза.

- Если бы это вообще стали освещать.

Тишина заполнила пространство неловкостью и осознанием справедливости сказанных слов, и всё же поощрять своеволие Миша не мог, как не мог и повлиять на своевольную женщину.

- Это могла быть молодая девочка, возвращавшаяся из общежития, задержавшаяся на работе женщина, девчонка, возвращающаяся из клуба – кто угодно.

- В такое время на улице редко кто-то шастает, - продолжал стоять на своём мужчина, хотя умом понимал неправоту, а сердцем её принимал.

- Это Москва, здесь это не такая уж и редкость.

-Ты права, хорошо. Но убивать не стоило – за этим следует наказание.

- Миш, - обычно жёсткий, отливающий холодными металлическими нотками голос Валентины смягчился. Женщина поднялась из-за стола и, подойдя ближе, почти невесомо опустила ладонь на крепкое плечо. Она долго молчала, прежде, чем начать говорить, и наконец выдохнула: - Если ты никому об этом не расскажешь, никто и не узнает.

Молчанов отправился на работу в смешанных чувствах: с одной стороны, он полностью разделял точку зрения Вали, с другой – ужасался лёгкости, с которой она отнимала человеческие жизни, даже если они принадлежали последним негодяям, разрушавшим мир, общество, и самих себя.

«Если ты никому не расскажешь», - прокручивал наивную по природе своей фразу Миша и точно знал: он никогда никому не расскажет. Может, даже сделает вид, что прежде не читал статьи и посмеётся над брезгливым вампиром, очищающим людям шеи, прежде чем впиться в их плоть клыками.

О человеческих чувствах

– Миш, стой!

Молчанова точно преследовал злой рок.

Мужчина обернулся по первому же требованию и с усталым вздохом, похлопывая себя по бедру в черной оплетке папкой, ожидал приближения Светы, несущейся к нему по коридору так, словно за ней следовал пожар.

– Почему так скоро? Разве ты не должен был сначала закончить здесь?

Света все поняла слишком быстро, быстрее, чем мужчина на то рассчитывал. Она смотрела на него снизу-вверх со смесью страха и растерянности ребенка, которого впервые надолго собирались оставить дома без присмотра взрослого человека, что Молчанов видел прекрасно, но предпочитал игнорировать. С виду – равнодушно, но с бурей внутри.

– Руководству виднее, – разминая шею, Миша повел головой в поисках путей отхода. Бегство, как он считал, не было признаком малодушия, а возможностью перенести неудобный разговор на неопределенное время. Желательно, на никогда.

Разговор ему претил по многим причинам, но выбрал он основную и самую важную:

– Гриф секретности. Деталей я тебе не раскрою, даже не надейся. Неужели ты боишься, что не справишься с малышней без меня?

– Ты совсем дурак, что ли?

Будучи коллегами долгое время, Света и Миша неплохо изучили друг друга. Следствие тесного сотрудничества в прошлом. Когда-то женщине казалось, что фигура Молчанова для нее недостижима, и речь шла вовсе не про идеалы.

Он был рядом всегда, когда был нужен, особенно в ту пору, когда был наставником Власовой Светланы Игоревны, но никогда не подпускал к себе слишком близко. Это не ранило юную тогда девчушку. По правде говоря, существующую дистанцию сотрудница заметила далеко не сразу даже в пору, когда стала оперативником.

Света со стыдом вспоминала, как таскалась за Молчановым, словно несмышлёный утенок за мамой-уткой, о чем они вдвоем, порой, вспоминали тихими вечерами. О чем же они предпочитали не говорить, так это о не прошедшей до конца влюбленности.

– Ну, разве что совсем чуть-чуть.

В кабинете, где не преследовали голоса коллег, приветствующих его, Молчанов устроился за своим столом, а Света – нахально села на столешницу, как часто себе это позволяла.

Ее правая нога, закинутая на левую, нервно покачивалась, выдавая настроение своей хозяйки, а Миша не мог отвести взгляда от этого маятника. Занятый совершенно иными мыслями, он игнорировал гнетущее внимание женщины, ставшей ему напарницей, ровно до тех пор, пока той не надоело пытаться препарировать его взглядом.

– Такой ты болван невыносимый, – в сердцах воскликнула она и заметалась по кабинету в поисках того, чем можно было бы занять руки. – Известно, на какой срок?

– Как повезет, – немедля отозвался Миша, почти бесшумно отклоняясь назад на спинке кресла. – Этого никогда нельзя предугадать, я даже пытаться не буду.

– Когда? – Света замерла, обращаясь вслух.

– Через две недели.

Туда, куда его отправляли, в очередной раз возник конфликт за территорию. Регион красивый сам по себе, но нестабильный, а оттого и опасный для мирного населения, всегда был под наблюдением у спецслужб.

Геополитическая сторона вопроса – это не то, что когда-либо интересовало оперативника, впрочем, уже достаточно давно не интересовала его и цель, как нечто, что имело свою жизнь и дышало в унисон с миром. Он механически кивал каждый раз, когда ему вручали папку с фотографиями, на обратной стороне которых от руки были написаны имена тех, кто задержался на этом свете. Молчанов не задавал глупых вопросов зачем, да почему, а брал билеты на самолет и приступал к исполнению.

Гул чайника, прежде заполнявший пространство кабинета, сменился звоном ложки, соприкасающейся с боковой поверхностью кружки почти с музыкальной точностью.

– Не говори ей.

Миша редко, о чем-то просил, и не видел нужды в том, чтобы уточнять, о ком была речь. В такие моменты оперативник предпочитал не видеть лица собеседника. Оттого и направлен его взгляд был в старательно выбеленный потолок. Молчанов тоно знал, какие чувства он мог и точно всколыхнул в чужой душе. Иногда он ощущал себя самым настоящим мерзавцем. Лицемером, а вовсе не хорошим человеком, каким его считала широкая общественность среди коллег и знакомых.

Мужчина знал, что Света, несмотря на свой взрывной характер и яркую натуру, предпочитала быть удобной. И пусть ей было больно от этого, она принимала и мысль, что являлась лишь заменой кому-то другому, лелея надежду, что когда-нибудь это изменится.

Миша этим пользовался.

Власова была уступчивой и прощала из раза в раз любые выходки. Как и сам Молчанов, за что клял себя последними словами не единожды, в этом они похожи.

– Кем надо быть, чтобы не заметить, что тот, с кем ты делишь постель, не ложится в нее продолжительное время?

Света не могла с точностью сказать, что ее раздражало больше всего: сама Циммерман или то, какими непонятными были отношения, связывающие зельеваршу с напарником.

Валентина Николаевна явно была больной на голову. Скорее всего, еще до становления вампиром ее проблема была очевидна каждому, и Власова ставила на то, что вампиризм – это лучшее, что с той случилось. В представлении оперативницы, проклятие вечной жажды сгладило общую клиническую картину, а Свете очень легко было представить эту холодную, - да кто вообще назвал этот смердящий труп роковой красавицей? - и бездушную безумицу с пустым взглядом, прикованную к кровати. Обернутую в смирительную рубашку, как в лучшее платье, которого она действительно достойна. Но никак не среди людей.

– Надо быть Валентиной Николаевной, – мужчина ответил почти сразу и бездумно. Ироничный смешок вырвался сам собой.

– Почему тебя это устраивает?

– Так. Ты решила заделаться моим мозгоправом?

– К настоящему специалисту ты вряд ли пойдешь, а стоило бы, Миш. У тебя с головой проблемы.

Он не отрицал, потому что отрицание не имело смысла и отнимало так много энергии, которую можно было затратить на что-нибудь в разы полезнее.

Миша и сам с трудом понимал, откуда он взял веру в то, что любим, и в какой момент принял сам для себя нынешнюю концепцию отношений как то, что имело право на существование. Они точно не были нормальными в общепринятом смысле и тем, с чем Молчанов уже имел опыт работы. Какое-то время назад он полагал, что чувства эти зародились сразу после того, как та, от кого он этого не ожидал, вытащила его с того света, но это тоже оказалось ложью. Все началось гораздо раньше. С той встречи в пустующем лектории, с той резкой и нахальной реплики в ответ на предложении о помощи. С тех пор он не мог отвести от нее взгляда и всякий раз, когда Циммерман появлялась в поле его зрения, мужчина придумывал сотни оправданий своему пристальному вниманию. Их коллеги долгое время верили в то, что презрение обоюдно, и еще дольше отрицали слухи, ходившие вокруг этой невозможной пары.

Мишу даже посетила шальная мысль раскрутить этот разговор дальше, поделиться со Светой подробностями того, как проходил обычный день в компании Вали; он со смешком представил себе ее лицо, если бы она услышала, какие разговоры, порой, они вели в расслабленной обстановке его дома. Прижавшись друг к другу, сплетая руки и ноги в жесте всеобъемлющей нежности.

Пора возвращаться к работе.

Кинув мозолившую Свете глаза папку в ящик своего стола, Молчанов задал внезапный для нее вопрос:

– Что ты думаешь о Паше Морозове?

– Ничего? – тон ее был вопросительным, а поза, из расслабленной, вдруг стала напряженной. – Ты о том стажере из аналитики?

– Ага, – Миша щелкнул кнопку монитора, сразу после этого касаясь нескольких клавиш клавиатуры, и вернул Свете взгляд. – Любопытный экземпляр, не находишь? Так рвется к нам. Помню его на вступительных, – редко отступаясь от правила не говорить ничего плохого о людях, оперативник остался верен ему, а потому и замолк. Паша показался ему собакой, впервые спущенной с цепи, а потому и озлобленной на весь мир, и опыт Мише подсказывал, что за пределами привычного двора Морозов обернется не сорвиголовой, с такими еще можно работать, а дворовой шавкой - Тузиком, предел которого - вендетта с грелками.

– Я знаю, что он многих бесит по непонятным причинам, и при этом никто с ним старается не ругаться. У него талант взрывать все, что ему неугодно. Комиссия тогда посчитала, что аналитический отдел собьет с него спесь и научит терпению.

– А ему это решение обосновали?

– А у нас разве так принято? – Света в задумчивости приложила хранящую тепло от напитка ложку к носу.

Странный по природе своей разговор подошёл к концу вместе с закатившимся за горизонт солнцем.

По кровавым следам

После череды смертей в Москве начались проверки частных клиник.

Москва, 2 июля.

В Москве начались массовые проверки частных мед учреждений. Об этом сообщает Министерство Здравоохранения.

Официальной причиной инспекции стал проверка компетенции медицинского персонала в многопрофильных клиниках. По данным опубликованным на сайте, сейчас аудит прошел в 60% учреждений города.

Анонимный источник сообщил, что проверки начались с клиник, где ранее обследовались потерпевшие по делу о многочисленных смертях в Москве.

Читайте также: Загадочные смерти в Москве: трупы находят по всему городу

Началось расследование массовых смертей в Москве.

Напомним, в столице на данный момент обнаружено уже 37 трупов без видимых признаков насильственной смерти. В следственных органах возбудили уголовное дело.

Лана Гарипова

- У меня стойкое ощущение, что скоро всё закончится, - поделилась, не тая вымученной, с робким оттенком радости, улыбки, Катя, когда небольшая команда, отряженная для проверок сети клиник, собралась в офисе конклава, тесном для такого количества людей. Впереди их ждала вереница не столько сложных, сколько нудных, требующих особой скрупулёзности, испытаний, однако команда сплошь пребывала в приподнятом настроении: кто-то радовался скорому прекращению смертей среди мирного населения, кто-то рассчитывал на премию и повышение в должности по случаю скоро завершения сложного дела, кто-то же просто ждал, когда бешеный темп работы останется за плечами, и жизнь вернётся в мирное русло с работой с 09:00 до 18:00, обедами по графику и бесконтрольными перекурами, справиться с которыми начальство, как оно этого ни хотело, не могло.

- Уж хотелось бы, - поддержал юную коллегу тучный оперативник, устроившийся в скрипучем кресле неподалёку от неё. Он, ряженый в форму санэпидемстанции, с фальшивым удостоверением в кармане, и с дипломатом, полным постановлений, периодически бросал взгляд на рукава непривычного наряда и вздыхал. – Осточертело уже в этом бешеном темпе жить. Я жену вижу пару часов в сутки, и то пока она спит.

Голоса перебивали друг друга; в помещении, несмотря на ранний час, уже занялась жара, разделившая команду на тех, кому душно, и тех, кому холодно – противников открытых окон. Влада и Михаила всё ещё не было, Света проверяла наличие и правильное заполнение документов, а Катя среди всего этого шума и суеты ощущала себя бесконечно одинокой и не могла поделиться ни сомнениями, ни радостью без опасения наткнуться на глухую стену непонимания и сравнения с чужими горестями: «а вот у меня…». Не хватало даже Валентины Николаевны: в её молчаливом присутствии, лишённом всякого лицемерия, можно было не ждать подвоха.

С приходом Михаила нестройный гул смолк. Мужчина всё прокручивал в голове слова неравнодушных к его судьбе престарелых женщин, целыми днями просиживавших штаны на скамейках, о том, что ему «не стоит водиться с этой ведьмой – глаз у неё недобрый», что «Светочка – вот хорошая девочка, приветливая такая, и жена из неё выйдет славная» и коротко усмехался, вспоминая, как пенсионерки чурались появления Валентины, крестились и, - не смешно ли? – шептали сохранившиеся ещё от их прабабок не молитвы, но заговоры и присказки для защиты от тёмных сил, стоило двери подъезда закрыться за спиной нечестивого создания. Молчанов посмотрел на Свету, взвалившую на себя все обязанности в его отсутствии, ответственную и, как ни горько это оказалось признавать, удобную, и поймал себя на мысли, что бабульки у подъезда были правы, но сердце его не было готово обрести покой в руках отличного друга и надёжной коллеги. Он ее не любил, как она того заслуживала. Знала об этом и Света, но продолжала открывать посреди ночи дверь, ждать и надеяться, что сегодня всё точно «не просто так». Сильные женщины в романах всегда преодолевали трудности, несли на себе бремя непосильных испытаний и выходили победительницами, любимыми народом и «тем самым мужчиной». И у Светы всё было: и красота, и внутренний стержень, позволявший находить выход из любых ситуаций, но творец сыграл с ней злую шутку: главной героиней этой истории, как бы ни старалась, она точно не была.

- Ну что, коллеги, - на ходу заговорил Михаил, огибая зазевавшегося новичка. Он, устроившись за широким столом, уже забывшем о том, как мог выглядеть порядок на его когда-то начищенной поверхности, поблагодарил Свету за работу, и заговорил неторопливо и неохотно: Молчанов всегда умел быстро подстроиться под ситуацию и решить назревшую проблему без промедлений, наставить и подбодрить подопечного, но всякий раз, когда ему предстояло взять слово и воодушевить горстку посланных не небесами, но начальством, подчинённых, терялся в словах и сомнениях: а стоило ли вообще говорить что-то людям, без его подсказок знавшим о серьёзности сложившейся ситуации и наверняка уставшим от бесконечных речей, ширмами растянутым перед лицом беспомощности.

- Уверен, с материалами дела все уже ознакомились и знают, что сегодня мы совершаем проверку сети известных клиник. С должностными инструкциями все уже были должны ознакомиться и…что я могу сказать? – Молчанов взял паузу, окинул взглядом собравшихся товарищей, уже готовых надеть личины строгих аудиторов и скорее начать проверки с одним и тем же поводом, за которых крылось множество разных причин, - скорее закончить это дело. – Считайте, что это наш одиннадцатый час.

Собрание закончилось уже на выходе из высотки офисного здания: сотрудники перебрасывались между собой мнениями о предстоящей работе, шутили и грезили о наступлении вечера, спокойного и домашнего, предшествующего триумфу. Люди разбредались по разным машинам, обсуждали план действий снова и снова, сетовали на сложность исполнения или недостаточно значимую роль в работе общего механизма.

Машины разъехались, оставив здание дожидаться своих героев. Катя, удобнее устроившись на заднем кресле, листала ленту новостей и неприметно улыбалась, позволив окрыляющему чувству близившегося завершения увлечь её прочь очередных смертей, мелькнувших на экране горсткой букв, пустых диалогов и шуток, и не замолкающего радио, настроенного на волну передачи о звёздах – не научной программы, а свежего гороскопа, обещавшего везение стрельцам, жизненные трудности козерогам, и новые знакомства рыбам, а может – по кругу и наоборот.

Дев ждёт череда трудностей. Будьте осторожны: начало новых свершений лучше отложить на потом.

- Катька, а ты ж как раз дева? – хохотнул сидевший за рулём мужчина, находивший такие передачи забавными, предназначенными для недалёких девиц, но ещё более смешными видел свои шутки. – Ну что, разворачиваемся?

Катя, прислонившись к мутному стеклу, коротко усмехнувшись, и повторила шёпотом, как мантру, оставленное кому-то из компании, а может быть, и всем собравшимся в тот вечер за столом, послание: «Не верьте астрологам. Звёзды таких глупостей не говорят». Занятное дело: несмотря на царившие на покрытых фальшивой скорбью улицах кошмары, воспоминание о тёплой, пусть и рабочей, встрече под крышей волшебной кофейни, грело душу и звало вернуться – отведать любезно сваренного «специально для неё» напитка, насладиться печеньем и компанией жизнерадостной бариста.

Машина плавно перестроилась в левый ряд, моргнула фарой и завернула в облагороженный двор. Она остановилась перед металлическими воротами и призывно загудела выглянувшему из сторожки мужчине. Тот спешно, даже суетливо, сошёл по ступеням к машине, в сухопарой руке сжимая пульт управления, и склонился к опущенному стеклу.

- Здрасьте. Инспекция, - без лишних разговоров представился водитель, потянулся через соседнее сидение и вынул из бардачка удостоверение.

- Не планировалось, вроде, проверок, - растерянно отозвался сторож, но, увидев документы, послушно, как полагалось любому подневольному человеку при виде начальства, нажал на кнопку пульта.

Катя испустила тревожный вздох, отслеживая взглядом, как поднимался шлагбаум, пропускающий машину на служебную парковку клиники ДермаЦентр. Водитель не переставал засорять эфир своими замечаниями по поводу расположения клиники, говорил о машинах, уже стоящих на парковке рано поутру, умудрялся ранжировать их, определяя положение на работе по авто их владельцев. Катя малодушно не хотела покидать замкнутое пространство автомобиля, но оттягивать было уже некуда.

Рядом с авто, в котором сидела и собиралась с мыслями Катенька, припарковалось еще несколько машин. Коллеги Астафьевой будто были подгоняемы кем-то незримым. Они сквозь ухмылки обменивались едва ли имеющими значение репликами в ожидании начала операции.

– Доброе утро, коллеги, – Катя, выйдя из автомобиля, переминала в руке дужку солнцезащитных очков, оказавшимися ненужными в этом районе города. – Сегодня у нас огромный фронт работы и перед тем, как начать, я хочу попросить вас быть внимательными не только к цифрам, но и к первым лицам клиники, к их реакциям на запрашиваемый материал. Любое, я повторяю, любое подозрительное действие со стороны персонала «ДермаЦентра» и вы пишите или звоните мне напрямую, оповещаете меня обо всех странностях. Обязательно к исполнению вести протоколы встречи, бланки размножены, распечатаны и взять вы их можете с заднего сидения машины, на которой я приехала. Все необходимые вспомогательные материалы вы найдете там же. Напоминаю, что утаивание информации или субъективное оценочное мнение о том, что может показаться вам не важным при заполнении документации влечет за собой ответственность для лиц, заполнивших некорректно форму. Также я требую придерживаться кардинального правила «сделано – записано», то есть, на момент сейчас, а не позже и в расслабленной обстановке.

Кате тяжело было говорить так много и держать ровный тон наравне с лицом перед коллегами, которых она знала уже несколько лет. Особенно перед теми, что работали в отделе задолго до того, как в него пришла сама Астафьева. Молодая девчушка, какой она уже сама себя не помнила, тогда без налета того, что называлось людьми жизненным опытом, а в их случае – профессиональной деформации. Наивная, открытая всему и расстраивающаяся также ярко и резко, как и радующаяся новым открытиям, по любому поводу и без него. Сорокин не переставал подмечать, что едва ли что-то поменялось в ней, с чем она сама была крайне не согласна. Влад в целом обладал умением как говорить дельные вещи, к которым стоило бы прислушиваться, так и откровенную чепуху, поданную под соусом уверенности в важности своих суждений.

В какой-то мере ей очень полезло с коллективом, превалирующее большинство из которых составляли мужчины - жуткие сплетники, похуже дамочек, интересы которых были направлены, обычно, на чужую жизнь с особой дотошностью к деталям. Но также они находили в себе силы на понимание и снисходительность к еще такой молодой девчушке, обещающей вырасти в нечто большее, чем они того захотели сами в свое время. До того, как у каждого появились свои семьи и фокус внимания и приоритеты сместились на них.

– Катерина Семеновна, ну что вы в самом деле, не первый ж год замужем, – в ответ на реплику одного из коллег Катенька, стараясь не показывать смущения, резко отвернулась и бросила через плечо:

– Идемте, нас наверняка уже ждут. Сразу по моей команде распределяемся согласно плану и, дай Бог, к обеду закончим. Всем удачи!

На выложенном плиткой крыльце благоухали фиалки и колокольчики в резных кадках, а на стеклянных дверях висели рамочки предупреждающих знаков. Кто-то из коллег, что успела отследить Катя, не удержался и велел Владимиру Ростиславовичу удалиться вон, отчего завязалась словесная перепалка, в ходе которой никто не остался обиженным. Даже оборотень, которого в очередной раз сравнили с собакой.

Под смешки коллег, наперебой попытавшихся нажать кнопку домофона, чтобы подчеркнуть лишний раз роль Катеньки в этом мероприятии, ведь если так подумать, то это одно из самых ответственных заданий, что встречалось ей в карьере, Астафьева замерла в ожидании грядущей встречи.

Им открыли и уже ожидали в зоне ресепшена.

Лица сотрудников клиники не выдавали нервозности или растерянности. Они встречали проверку с непоколебимой уверенностью в собственном профессионализме. Усомниться в их компетенциях при первом взгляде казалось просто невозможным, однако и Катя, и её коллеги отлично знали: чаще всего проверки проваливали именно такие люди – уверенные в себе, но при этом недалёкие.

– Здравствуйте, здравствуйте, уважаемые, ух, как вас много! – вперед вышел облаченный, как и прочие люди у стойки, в медицинский халат мужчина среднего роста. На вид собранный и представительный, он держал спину ровно и источал уверенность, однако руки его, которые он не знал, кому подать сначала, но предпринимал попытки вычислить главного в составе инспекции, слегка подрагивали, будто он не до конца понимал, кому первому выразить почтение. Глаза у мужчины были живыми, без какой-либо поволоки на них, что первым всегда оценивала при встрече Катя, а взгляд -прямым. Что добавляло положительных баллов в личном рейтинге Катерины. – Прошу, проходите, но не забудьте сменить обувь или надеть бахилы. А! Вы подготовились, замечательно, замечательно. Мое имя Василий Андреевич Макаров, врач-эндокринолог и заведующий клиники «ДермаЦентр» на Перово. Елена Вячеславовна, подготовьте гостевые халаты для раз, два, три… на одиннадцать персон.

– Екатерина Семеновна Астафьева, прибыла в составе инспекции от Росздравнадзора, и возглавляю ее. Это мои коллеги, которые вызвались помочь мне, – Катя на мгновение обернулась к мужчинам, на лицах которых застыли дежурные маски, и они стали по очереди называть свои имена и протягивать руки для крепких пожатий.

– А халатов нужно подготовить на тринадцать персон. Двое моих коллег прибудут позже. По плану – не позднее 11:30.

По легенде Влад и Валентина Николаевна приедут позже в связи с тем, что ДермаЦентр не первый в списке их посещений и услышав это, доктор Макаров кивнул и во взгляде его промелькнуло нечто, что не до конца было понятно стажеру оперативного отдела Екатерине Астафьевой.

– До их прибытия нам необходимо произвести первичную оценку качества предоставляемых услуг и не только. Но об этом позже.

– Разумеется, мы во всем окажем содействие, это не первый и не последний наш аудит. Вся документация у нас в полном порядке и архив, если нужно запросить данные за более ранний период, оцифрован. Если, конечно, вы не запросите информацию по какому-нибудь случаю десятилетней давности, вот тут вам придется подождать установленной процедурой запроса сроком до пяти рабочих дней.

Катя никак это не прокомментировала, втискивая руку в рукав белоснежного халата. Для придания своему образу строгости еще рано по утру Астафьева стянула волосы в тугой пучок, а теперь застегивала пуговицы под самое горло, стараясь, чтобы выглядел этот жест максимально привычным для сотрудника Минздрава.

Она делала вид, что ее интересовала в первую очередь документация. В присутствии заведующего девушка по памяти распределила по парам своих коллег. Одним досталась первичная документация, другим - работа с заявками, третьим – медицинские карты, что было гораздо ближе к сути проверки, но Катя ни жестом, ни взглядом не дала понять со стороны, что эта задача наиболее важная из всех. Она не могла обойти стороной ни операционные процедуры, согласно которым работала клиника, ни сопроводительную документацию, ни соглашения с лабораториями. Катерина также запросила спецификации и утвержденные списки средств и материалов, лекарственных препаратов, используемых на территории «ДермаЦентр», не оставив в стороне и работу с поставщиками. Особенно ее интересовали случаи, если таковые были, перебои поставок, недостача или пересорт поступающих в клинику материалов и препаратов. Для отвода глаз она предупредила, что они не поленятся проверить и санитарное оборудование, и установленные внутренние графики. Словом, она с порога обозначила, что залезет в каждую щель стыков светлого кафеля в поисках несоответствий, и непременно их найдет. Катя сама этого за собой не замечала, но об этом говорили горящие решимостью глаза сотрудницы конклава.

Василий Андреевич заметно растерялся и потирая лоб, посетовал:

– Знаете, Екатерина Семеновна, обычно аудиторы приходят по одной теме за раз, а не переворачивают клинику вверх-дном. Боюсь, что нам и дня не хватит, чтобы предоставить вам все.

– Нет-нет, вы не поняли задумки. Чтобы не отрывать весь персонал вашей клиники от работы, мы пройдемся по всем пунктам максимально без посторонней помощи, максимум – это один сотрудник от вас к паре моих коллег. Каждый инспектор обладает навыками к самостоятельной работе и опытен по этой части, и аттестован соответствующим образом.

– Вне всяких сомнений, но все же – как вы собираетесь это осуществить? У нас клиника в несколько этажей, помещения разделены по классам чистоты и без предварительного инструктажа закрыты для посещений лиц, в них не допущенных.

– Правила везде плюс-минус одинаковые от клиники к клинике, неужели вы думаете, что мы прежде их не проходили?

Заведующий это знал, но думалось ему, что тем самым Екатерина Семеновна усложняла себе и своим коллегам, на которых он бросил не читаемый взгляд, жизнь, с теплой улыбкой отступил.

– Что ж, тогда мы с вами можем пойти ко мне в кабинет и выпить горячего кофе в ожидании отчетов от группы. Уверен, что в моем кабинете тоже найдутся документы, на которые вы захотите взглянуть.

– Конечно, но только сразу после того, как я отберу пробы.

– Простите?

– Пробы. Нам нужны пробы всех материалов, в том числе и отработанных за вчерашний день. Вы же еще не успели их утилизировать? Насколько я помню, этим занимается сторонняя компания, а с вашей стороны осуществляется только сбор и, если мне не изменяет память, приезжают они к полудню. Мне как раз хватит времени.

Доктор Макаров ненадолго задумался о перспективе дня. Молодая и хваткая сотрудница не только усложняла всем работу, но и явно переоценивала себя.

– Екатерина Семеновна, я думаю, что в этом мы тоже можем оказать вам содействие, – он тонко коснулся девичьего плеча, разворачивая и уводя её за собой вглубь коридора. Они миновали лестницу в пять ступеней и остановились ненадолго. – Еще утро, и я уверен, что младший сестринский персонал не откажет вам в помощи в этом, я дам указания администратору позвонить и вызвать на подмогу в дополнительную смену тех, кто сможет. Если вы сомневаетесь в прозрачности и надежности такой помощи, опасаетесь сокрытия, то бросьте это. Наша клиника оснащена камерами видеонаблюдения во всех помещениях, даже во вспомогательных. В любом случае, протокол обязывает сопровождение каждого аудитора на любом этапе проверки.

Первым порывом Кати было позвонить Михаилу Викторовичу или Светуе и спросить совета у них, но затем она попыталась представить, что сделали бы они сами на ее месте и виделось ей, что против такой помощи ни первый, ни вторая протестовать не стали бы. Напротив, содействие всегда поощрялось ее наставниками.

– Хорошо, этот вариант удобен, как ни посмотри, обеим сторонам. Сделайте также запрос в вашу службу безопасности, пусть пришлют нам копии всех видеозаписей за период нашего посещения начиная с момента активной фазы проверки. Наши эксперты проверят записи и выпишут протокол соответствия по итогу.

– Всенепременно, –голос Макарова казался удовлетворенным таким сценарием, а поза была расслабленной. Не показательно расслабленной, что импонировало Кате, а как у человека, который не словом, а делом невольно демонстрировал большой опыт работы с инспекционными группами. По приезде в клинику, еще до того, как ее ладонь коснулась ручки входной двери, Астафьева жутко опасалась столкнуться с чем-то демонстративным, на грани театрального выступления от человека, раздраженного необходимостью без подготовки скакать перед соплячкой из Росздравнадзора. Пожалуй, доктор Макаров был даже более собран и подготовлен, чем те, кто действительно готовился к этой операции не один день. – Екатерина Семеновна, позвольте узнать: ваша проверка как-нибудь связана с тем ужасом, о котором пишут в газетах?

Этот вопрос интересовал его еще с момента, как ему позвонил его коллега из клиники другой сети. И звонки эти повторялись. Когда долго работаешь в определенной сфере, то неминуемо обрастаешь связями и о том, что могут посетить также внепланово их отделение, Василий Андреевич даже не предполагал. Он, честно положа руку на сердце, ожидал этого момента с замиранием и легкой тревогой и, когда позвонил сторож, не успел еще даже шлагбаум подняться для машины, в которой сидели инспекторы, Василий Андреевич был готов.

Его супруга, которая ни разу за долгую совместную жизнь не усомнилась ни в профессиональных, ни в человеческих качествах врача-эндокринолога Макарова и заведующего по совместительству, посмеялась с его мнительности.

– Придут, Вась, придут, – погладив мужа по плечу, Мария оставила аккуратный поцелуй на его макушке. – Горе ты мое. Знаешь, чем хороши эти проверки? Они имеют свойство заканчиваться. Меня тоже жутко раздражают эти внешние аудиты, но хуже всего – внутренние. Когда к тебе приходят из твоей же сети, но из другого отделения, и подчеркнуто важно говорят о том, что на их тереме краска свежее, а в клумбах не скромные маргаритки, а капризные декоративные азалии. А потом до следующего аудита мусолят детали вскрывшихся несоответствий. Можно подумать, у всех все идеально. Не переживай ты, все вы сдадите, а ряд допущений – это не то, чего нельзя обосновать в рамках того же расследования и внедрения контроля изменений. Проверяющие наоборот любят, когда даешь обратную связь по корректирующим действия. Того гляди, может одобрят вам, наконец, тот аппарат нового поколения, который тебе никак не могли согласовать. Ты этот свой раритет, на ладан дышащий, инспекторам невзначай покажи.

Макаров и не переживал, но кошки на душе скребли в предчувствии чего-то неотвратимого и предопределенного судьбой. Как движение яблока, еще не упавшего со стола от неловкого движения локтем, но уверенно покатившееся к краю, когда ты видишь, но не можешь остановить его стремления к пропасти. Но в конце концов, это лишь яблоко. Доктор Макаров успокаивал себя этой мыслью.

– Случай вызвал резонанс в общественности и Министерство поручило организовать ряд проверок для исключения вероятности того, что в этом деле как-то замешены столичные клиники.

– А государственные учреждения?

– Их это тоже не минуло. С них мы и начали рейды.

– Нашли что-нибудь?

– Нет, – голос Кати не дрогнул, но выдал ее неуверенность. Она успела отругать себя за поспешность сказанного, повлекшего за собой выдачу информации стороннему, возможно даже причастному лицу, что было считано собеседником моментально. Но акцентировать внимания он на этом не стал. Василий Андреевич в целом показался ей на редкость тактичным человеком.

– Слава Всевышнему. Страшно представить, если окажется… это же какой подрыв доверия к медицине может произойти! Мы, каждый на своих местах, все еще боремся с неискоренимой тягой пациентов к самолечению, излишнему доверию к методам народной медицины и знахаркам. В моей практике так много случаев, но вы, наверное, не хотите о них слушать сейчас, – Василий Андреевич с трудом заставил себя остановиться.

– Простите, но я действительно здесь не за этим.

– Разумеется, Екатерина Семеновна, –улыбка доктора Макарова была понимающей, а кивок, которым он сопроводил дальнейшие слова, не снисходительным, а будто даже уважительным. Не искушенная пока в таких переговорах Катя замерла в попытке понять увиденное. – Так. Прием пациентов начинается у меня сегодня с одиннадцати. Вы не против, если компанию вам составлю я? Тысячу лет не отбирал пробы для сторонних лабораторий. Думаю, это хороший повод дать рукам возможность вспомнить. Следуйте за мной, дальше по коридору начинается закрытое крыло: в нем расположены вспомогательные и складские помещения,

В светлом коридоре, пестрящей информационными стендами и табличками с определением ряда кабинетов, одна из дверей отличалась и заведующий вел Катю именно к ней. Прямо по коридору. Захочешь заблудиться, а не сможешь.

На ней не было предупредительных знаков о том, что вход предназначался только для персонала, но открывалась она лишь магнитным ключом, который был продемонстрирован с улыбкой и легкой гордостью за клинику, в которой сотрудник являлся далеко не последним человеком. Василий Андреевич не был склонен к тому, чтобы перехваливать себя, к тому, чтобы всем и каждому рассказывать о том, как много изменений он внес в работу «ДермаЦентра». Об этом, как правило, говорили его сотрудники, которые прекрасно помнили, как обстояли дела до утверждения доктора Макарова на должности. И система контроля и управления доступом, именуемая сокращенно СКУД, была одной из тех вещей, существенно упростивших работу клиники как минимум в прозрачности перемещений персонала внутри здания и препятствовании входа лицам, которым было не положено оказываться внутри помещений.

– Смотрите. Транспортировочные растворы, буферные, водные и неводные растворители. Далее лекарственные средства: инъекционные формы: ампулы и флаконы, преднаполненные шприцы, флаконы с растворами и лиофилизатами, ах, осторожнее, младший персонал еще не успел разобрать коробки с вечерней поставкой реактивных веществ, – Василий Андреевич поддержал под руку Катю, которая, засмотревшись на ряд уходящих вглубь помещения стеллажей, едва не налетела на поставленные друг на друга коробки с маркировкой, призывающей к осторожности.

– А вот и первое несоответствие, – Астафьева тонко улыбнулась и внесла комментарий в соответствующую графу на тонкой планшетке под виноватую улыбку заведующего.

– Мы обязательно все устраним, – пообещал доктор Макаров. – Но в свою защиту и в защиту своих коллег скажу, что складское помещение имеет зонирование в соответствии с правилами соседства химических веществ и лекарственных средств, все, как положено, все согласно матрице.

– Как вы решаете проблему размещения?

Катерина входила в роль бывалого аудитора и задавала заранее заученные правильные вопросы, на которые сразу же получала конкретные ответы по существу, а потому интервью прошло легко и в максимально комфортные сроки. Всего четверть часа, а все интересующие темы были исчерпаны к ее собственному удивлению.

– Екатерина Семеновна, достаточно ли будет отобрать для обобщенных проб по три единицы каждого препарата из партии? И куда вы планируете все это складывать?

Под участливой улыбкой заведующего Катерина смешалась. И ведь действительно. Она совершенно не подумала об этом, когда уходила в одиночку на склад и оставила все сумки-контейнеры в машине!

– Похоже, это ваша первая самостоятельная инспекция?

Доктор Макаров, не смотря на неудобный для любого специалиста, пойманного на чем-то, что кто-нибудь другой мог бы расценить, как некомпетентность, не давил. В ходе разговора стажер Астафьева не раз ловила себя на мысли, что этот человек умел располагать к себе людей и уже через пятнадцать минут в его обществе она не смогла подавить в себе зародившуюся надежду на то, что в этой клинике по итогу проверки окажется все чисто.

– Так заметно? – Катя невольно потупила взгляд к носкам своих сменных туфель, покрепче сжимая планшетку с прикрепленными к ней чек-листами.

– Мы поступим следующим образом: я потихоньку начну отбор и возле каждой ячейки или на поверхности контейнера положу пробы. Вы позвоните своим коллегам и объясните ситуацию и когда они принесут транспортировочные термоконтейнеры… надеюсь, в них вложены хладогенты? Для некоторых препаратов, для предотвращения изменения физико-химических свойств, температурный режим принципиально важен. О чем это я? Точно. Они принесут, и мы все аккуратненько и красивенько сложим. Вот, держите катушку парафильма и ножницы, нарежьте ленту параллельно. Во избежание перепутывания скрепим пробы им, а промаркируем прямо поверх.

В этой своей заботливой предусмотрительности Василий Андреевич очень сильно напомнил Катеньке ее собственного наставника - Михаила Викторовича. Он тоже умел делать так, что промах не впивался болезненным стыдом, стравляя воздух из легких, и не сгущались краски в негативном спектре вокруг.

– Спасибо вам, – она, наконец, улыбнулась широко и искренне. С легкостью в действиях Екатерина извлекла мобильник из брюк.

– Вот! Вы, наконец, по-настоящему улыбаетесь. Я уж подумал, что вы не умеете, а ведь вы такая красавица, когда не хмуритесь. Я вам как врач говорю, бросьте вы это дело - хмуриться, я имею ввиду. Наш организм тонко реагирует на все, особенно на мимику, и выдает ровно ту реакцию, которую вы запускаете в действие в момент напряжения. Улыбайтесь чаще, Екатерина Семеновна, и будьте здоровы.

– Спасибо вам большое, правда.

Катеньке даже стало самую малость неудобно, что они всем отделом обманывали такого хорошего и понимающего человека, как Василий Андреевич.

Они могли бы навлечь на клинику, в которой он честно, а Катя уже перестала в этом сомневаться, трудился самую настоящую проверку.

При хорошем раскладе конклав именно так бы и поступил, ведь у него отношения с немагическими ведомствами были тесными. Дела, как правило, смешивались и проходили под разными сериями, а потому структуры шли рука об руку, выручая друг друга по мере частой необходимости.

Так бы они и поступили, но реальность, как всегда, вносила свои коррективы – пока длился бы растянутый процесс передачи дел и обоснования, пока согласовалось бы и утвердилось мероприятие и его сроки, те, кто стояли за всем этим безобразием, получили бы дополнительное время, которое стоило бы чьей-то жизни.

Стараясь не впадать в уныние по этому поводу, Катя приступила к отбору образцов для дальнейшей передачи их в лабораторию конклава. Василий Андреевич, со скуки, видимо, задавал ей вопросы о том, где она училась и на какую тему писала дипломную работу. И тут ее легенда затрещала бы по швам, не люби всей душой Астафьева естественные науки в целом и биотехнологическое направление - в частности. Не обошли стороной и вопросы о личной жизни. Задавал их заведующий с задором почти стариковским, из любопытства, конечно, но больше из желания проверить реакцию представительницы молодого поколения на вопросы, от которых в большей своей массе люди ее возраста открещивались. Даже вспыхивали и с одержимостью отстаивали за собой право быть не такими, как все, бросая вызов матримониальным планам на молодежь.

Контейнеры собрались довольно быстро и незаметно, как и опись содержимого под подпись всех участников процесса в акте приема передачи проб, оперативно подготовленным сотрудниками клиники.

Вернувшись в коридор, Катя, которая уже была не Екатериной Семеновной в диалоге, а просто Катенькой, дала поручение своим коллегам из конклава транспортировать образцы на парковку, куда, по ее предположениям, уже должен был подъехать грузовик. К ней вернулось то напряжение, которое ненадолго ее покинуло в стенах склада в обществе доктора Макарова.

– Как же быстро бежит время, Катенька, и я тоже побегу! У меня через пятнадцать минут первый прием пациентки. Женщина, пятьдесят два года, диабет второго типа, – Василий Андреевич с горестным покачиванием головы удалился прочь, а ему на замену пришла улыбчивая девушка, на бейджике которой говорилось, что она выполняла роль администратора в этой клинике.

– Проводите меня в 89 помещение, Алла Дмитриевна.

– Хранилище отработанных материалов? Младший сестринский персонал, по поручению Василия Андреевича, уже собрал все, что мог, и ваши коллеги отнесли контейнеры в грузовик. Ваших контейнеров не хватило, кстати, надеюсь, вы вернете после проверки нам наши. Они у нас на вес золота!

– Распространенная проблема, – Катя понимающе кивнула и, со вздохом забив смущение в далекий угол, поблагодарила, надеясь, что окончательно не уронила собственную репутацию, как главы группы. – Спасибо.

– Всегда пожалуйста! Надеюсь увидеть вас в лице наших пациентов. Василий Андреевич передал мне, что в 11:30, а это ровно через полчаса, – Алла сверилась с наручными часами и убрав прядь длинных волос за спину, открыто взглянула на Катю. – Прибудут еще ваши коллеги. Вся документация ожидает вашего внимания.

– Кем она была отобрана?

– Вашими коллегами, – тотчас отрапортовала Алла.

Астафьева не смогла сидеть в стороне, для нее участие в аудите был интересным опытом, который она непременно укажет в своем резюме, с помощью чего подчеркнет свои способности к координированию рабочего пространства и времени.

Документы и правда ждали своего часа.

В огороженную от прочего любопытного персонала, который растворялся в пространстве, словно изучил искусство телепортации на уровне магистра, стоило аудиторам обратить к кому-либо прямой взгляд, комнату отдыха снесли все печатные версии, а электронные открыты в соответствующих папках на рабочем столе стационарного компьютера.

К приходу Кати медсестра, одарившая ее улыбкой и приветствием, и сразу же вернувшаяся к тому, чтобы продолжить снимать копии запрошенных электронных документов, сообщила то ли ей, то ли Алле, следующей за сотрудницей Минздрава по пятам:

– Все разложено на столах и отсортировано. Я взяла на себя смелость сделать вам кофе с молоком, но он уже наверняка остыл.

– Спасибо, я могу воспользоваться микроволновкой?

Пока подогревался напиток, в голове Кати, смотрящей сквозь полупрозрачное стекло дверцы микроволновой печи, всплыло брезгливое выражение лица Валентины Николаевны, которая бы точно сочла такой подогрев оскорбительным отношением к напитку. Даже к растворимому Нескафе. Его запах въелся в стены кабинета, который Астафьева делила со своими наставниками и еще парочкой стажеров, а потому ни с каким другим бы не перепутала.

Время за сверкой фактического отобранного и того, что имелось документально, полетело вперед, но не успела Катя допить свой кофе, как дверь стремительно распахнулась:

– Приветули, красотуля.

Влад. Ну кто же еще?

Катя подняла на него раздраженный взгляд и сместила фокус внимания статную фигуру молчаливой Валентины Николаевны. Лицо женщины было привычно хмурым и только она могла, в окружении Катерины, выражать свое недовольство, не прибегая к излому бровей или любой другой манипуляции в мимике, что обычно являлось маркером для определения настроения собеседника.

– Добрый день, коллеги, – подчеркнуто важно поприветствовала их Катя и встала из-за стола.

– Какие мы важные и расфуфыренные, – к счастью для Влада, в комнате отдыха никого, кроме Кати, не осталось.

Медицинская сестра, как только закончила со своей задачей, пожелала инспектору хорошего дня и удалилась. Алла заходила каждые пять минут, но не задерживалась надолго.

– Екатерина при деле. И Вам тоже следует приступить к работе, – прохладный голос Валентины вернул Владу подобие сосредоточенности. Во всяком случае, спесь сбил.

Прочистив горло и обменявшись взглядами с Катей, стажеры окунулись в работу.

– Ты с заведующим клиники установила контакт?

– Да, очень милый мужчина, – Катя поставила очередную галочку в копии и подняла голову, замечая, что Валентина Николаевна стояла статуей самой себе, держа в каждой руке по листу. Ее взгляд и легкий поворот головы шел от одного к другому, но понять по ее лицу, что она думала, как всегда не представлялось возможным. Что Катя, что Влад поражались умению наставника читать эту невозможную женщину, как открытую книгу, предугадывая ее реакции, а иногда и говоря от ее лица.

– Валентина Николаевна, что-то не так?

Циммерман перевела тяжелый взгляд на обращенные к ней лица и, поджав губы, долго скупо молчала. Воздух в её присутствии сгущался и тяжелел; взгляд скользил по списку компонентов, отчего-то используемых для однофазного раствора, в ненадёжной, выходящей за рамки ГОСТов, - в этом Циммерман не сомневалась, методике. Стажёрам, впервые ступившим на полигон лаборатории «с настоящим заданием», это могло быть непонятно, но Валентина точно знала, куда смотреть, чтобы нащупать подводные камни – существовавшие на бумаге растворы, под видом которых ввозились и использовались совсем другие препараты.

– Всё не так, – произнесла она, когда у Влада у первого лопнуло терпение и он подался было заглянуть женщине за плечо, чтобы понять, на что направлен ее не суливший ничего хорошего взгляд.

У Кати от этих слов опустилось сердце, но она не побоялась спросить:

– Что вы имеете ввиду?

– Влад, Вы пойдете со мной, Вам же, Катерина, следует продолжить работу. Это возьму с собой, – наложив листы один на другой, Циммерман решительно направилась на выход, а Влад ринулся за ней, опасаясь попасть в немилость.

За ними никто не гнался, но Валентина Николаевна не думала сбавлять широкого шага, который не умалял изящества ее походки своей размашистостью. И, ощущая это, люди не вставали на ее пути, а расступались, глядя женщине вслед.

– Если что, что за нами никто не гонится, – Влад, сказав это, на всякий случай в своих словах убедился, но женщина за это время успела преодолеть лестничный пролет.

Валентина Николаевна не отреагировала или вовсе не слышала, витая в своих мыслях. Ее тонкие пальцы смяли листы почти бездумно, оставляя на местах сжатия изломанные линии.

– Я все хотел спросить, как давно Вы знакомы с Михаилом Викторовичем?

Циммерман не понимала чужого интереса к своей личной жизни. Не понимала и того, почему Влад решил, что именно сейчас подходящее время сбивать ее с мыслей, перебивающих одна другу. В ее восприятии дни не имели значения, если это не дни, обозначенные сроками сдачи, оговоренными с заказчиками. Годы – тем более.

Время уносилось прочь и обтекало фигуру, застывшую в нем, а потому, даже, если бы она хотела, Валя не смогла бы с уверенностью назвать точную цифру, сколько она с Мишей была знакома. Она и даты знакомства с ним не знала.

По ощущениям, всю жизнь, но она точно знала, что им не стоило доверять.

– Давно. Почему Вы интересуетесь, Владислав? – взгляд, которым она мазнула по мальчишке, был случайным, и он предсказуемо вздрогнул, поймав его. Настолько острым и пронизывающим тот показался ему.

– Да просто интересно, – пробормотал стажер оперативного отдела, в нервном жесте одернув полы выданного на ресепшене халата. Он чувствовал себя в нем неуютно и вскоре позволил себе носить его нараспашку, что значительно облегчало шаг. А вот на Циммерман халат сидел, как влитой. – Нам все интересно, если честно.

– Нам – это кому?

Коридор был наполнен пациентами, ожидающими своего часа приема, и появление новых людей на этаже заставило их обратить на них недолгое внимание. Валентина Николаевна поддержала разговор чисто механически.

– Да всем. Когда вы и Михаил Викторович вместе, вас можно принять за племянницу и дядю, ну, знаете, вы очень молодо выглядите.

Валентина не помнила, что она ответила наглому мальчишке, но ее губы на мгновение дрогнули от внезапного воспоминания в подобии улыбки. Зимняя пора. Кабинет. Ее? Или его? Очертания обстановки размылись, но они и не были, потому что ее взгляд, как всегда, цеплялся деталям. Он предатель, не способный удержать в голове всю картинку целиком, цепляющий лишь горы не проверенных практических заданий и проектной работы, сделанной студентами, непременно, впопыхах, что выдавал почерк в работах, написанных от руки. В тот зимний вечер Миша сказал ей о том, что она – ровесница его дочери.

Перед кабинетом врача-эндокринолога Валентина Николаевна и не думала останавливаться. Она остервенело дернула ручку и вошла, а за ней просочился Влад, успев напоследок почти робко что-то промяукать недовольной таким поворотом событий очереди.

– Добрый день. Вам необходимо дождаться своей очереди, пожалуйста, покиньте кабинет.

Василий Андреевич воззрился на пациентов, оборвавших консультацию, с выражением, призывающим к порядку. Без злобы и лишних, неудобных эмоций. Приход Валентины Николаевны и Влада он воспринял, как крайне острый случай, экстренный: не просто же так эти двое позволили себе ворваться, и споткнувшись взглядом на женщине, доктор Макаров обратил взор, как сначала подумал, к ее ребенку и тотчас отмел эту мысль. Совсем уж не похожи они были меж собой.

– Мы с аудитом, и у нас вопросы.

Валентина Николаевна не стала спрашивать разрешения и заняла свободный стул, едва только смолк звук ее хриплого голоса. Влад встал позади нее и сначала положил руки на спинку стула, но случайно коснувшись тотчас дернувшегося женского плеча, убрал их в карманы от греха подальше.

– Что ж, – доктор Макаров кивнул сначала аудиторам, затем вернул улыбку своей пациентке и размашистым почерком подписав рекомендации, выдал той на руке, наказав напоследок.

– Соблюдайте лечение, особенно ту часть, которая распространяется на режим сна и диету. Встретимся с вами через две недели, до свидания.

– Спасибо, доктор, – пациентка покинула кабинет быстро для дамы ее лет. А все оттого, что ощущала напряжение от чужого присутствия. Доктор Макаров поймал себя на мысли, что проходить проверку с Катериной Семёновной была в разы приятнее, и всё же он улыбался, готовый слушать женщину, в мгновение ока отвлёкшейся на гордость этого кабинета – красовавшийся на стене пистолет.

- Нравится? Коллекционный. Мне его на юбилей подарили, - похвалился Виктор Андреевич и, стоило собеседнице его растерянно моргнуть, вернулся к обсуждению рабочих вопросов. – Прошу прощения. О чём это мы?

- Обнаруженный раствор, необходимый для стабилизации ряда препаратов, не проходит в вашей клинике по документам, и его приготовление не соответствует ни одному известному ГОСТу, - строго заметила Циммерман. Влад, наблюдавший со стороны, внимательно слушал и поражался тому, как легко Валентине удаётся закрывать глаза на человеческие качества и не поддаваться обаянию радушного хозяина кабинета.

- Понимаете, этот состав ещё не был запатентован, однако его действие нельзя недооценивать. Известные препараты, которые стабилизируются новым составом, работают намного лучше. Они людей буквально с того света вытащили.

- Кого вытащили, а кого отправили, - заметил Влад, начинавший понимать, какие обороты принимает дело, окончание которого наконец замаячило на горизонте. Валентина, услышав комментарий, коротко кивнула.

- Нет нужды оправдываться. Мне нужны реальные документы, сметы и контакты поставщиков. И если Вы не предоставите их мне сейчас, следующий наш визит будет сопровождаться ордером на обыск.

- Боюсь, не совсем понимаю, о чём Вы говорите. Это настоящие документы, и причину я уже объяснил, - попытался сгладить углы Макаров, но Циммерман только равнодушно повела плечами и обернулась к Сорокину, наблюдавшему за сценой с лёгким благоговением и волнением.

- Владислав, звоните Михаилу Викторовичу. Пусть отрядит менталистов.

- Менталистов? – переспросил Василий Андреевич, точно не уверенный в реальности услышанного. Разве могли представители министерства оказаться помешанными на эзотерике – лженауки, бросавшей тень на развитие науки и общества.

Сорокин понятливо кивнул и, вынув из кармана смартфон, вышел из кабинета – хотел поговорить наедине. Циммерман проводила его взглядом и поднялась со стула. Она сделала несколько шагов в направлении двери, остановилась и добавила:

- Подготовьте всё, что я просила, до моего возвращения.

Дверь затворилась за спиной Валентины Николаевны. Спустя несколько минут произошло непоправимое – раздался выстрел.

Василия Андреевича, мужиков из подворотни, имевших несчастье встретиться с Валентиной глубокой ночью, жертв медленного, но верного истребления на улицах Москвы и пропавшего Кузнецова Дмитрия Владимировича, как и всех прочих людей, под сводом неба стаптывающих купленную на один сезон обувь, объединяла одна деталь: из очередного виража, заложенного судьбой, им не дано было выйти живыми.

Одиннадцатый час

Известный эндокринолог Василий Макаров застрелился в Москве.

Москва, 8 июля

Сегодня утром, 8 июля, в кабинете нашли тело известного эндокринолога Василия Макарова. Как сообщила редакции вдова, мужчина застрелился из коллекционного оружия в головном офисе своей клиники.

Со слов Марии Макаровой, утром мужчина вел прием, и выстрел прогремел после обеда. Предсмертная записка найдена не была.

В настоящее время на месте происшествия работают сотрудники полиции, выясняются все детали случившегося. Причины, по которым врач мог решиться на такой поступок, пока не установлены.

Редакция “МосМедиа” выражает соболезнования родным и близким Василия Макарова.

Лана Гарипова

Михаил перечитывал выжимку из статьи снова и снова, вперив недоверчивый, исполненный странного чувства, приближенного к отчаянию, взгляд в мерцающий экран ноутбука. Ещё после звонка Влада поверить в случившееся сейчас, когда ответ почти оказался в их руках, было просто невозможно, как невозможно и подумать, что преуспевающий в жизни врач, давно сделавший себе имя в обществе и имевший всё, о чём только можно было пожелать, вдруг решил спустить курок перед лицом нагрянувшей проверки.

Светлячок сигареты померк в темноте и осыпался пеплом в умостившуюся на столе пепельницу; объятый тонким лунным светом, силуэт, недвижимый, точно скульптура, идеально вписывался в атмосферу тишины, перебиваемой негромкими разговорами за стеной, крепким запахом табака, впитавшегося в одежду, мебель и сами стены, и одиночества, исполненного подступившим вплотную ощущением безнадёжности.

- Твою налево, - рвано выдохнул Михаил, когда стачивавший сигарету огонёк обжёг огрубевшие подушечки пальцев, и бросил окурок на дно плоской стеклянной посудины, отдалённо напоминавшей старое блюдце.

«Совпадений, - твердил себе Молчанов, - не существует». Он напоминал об этом коллегам и редким знакомцам, сумевшим переступить за очерченную на расстоянии вытянутой руки черту дружбы. Мужчина собирал разрозненные сведения, комментарии из полицией и осколки воспоминаний о разговорах с очевидцами, и становился всё угрюмее, а залегшие на лбу морщины – всё глубже.

«Свежих отпечатков на рукояти пистолета обнаружено не было».

«Пуля вошла в свод черепа под неестественным углом».

«Последними, кто видел Макарова Василия живым, были представители комиссии».

«В момент самоубийства в кабинете никого не было».

«Пистолет найден в семи сантиметрах от тела жертвы».

Разрозненные факты путались, сбивали мысль с верного направления и складывались в мрачную картину, вызывающее смутное беспокойство, ещё не истолкованное умом, но уже понятое сердцем. Мужчина поднялся, суетливо смахнул в урну горстку бычков и хлопья пепла, медленно осевшие на надетый на пластиковое, с прорезями ближе кверху, ведро пакет из «Пятёрочки», и надел фланелевую, - ткань прилегала к телу и выгодно подчёркивала рельеф мышц, - и направился к выходу.

Загазованный воздух городских улиц навевал тоску о свежести сибирских лесов, выхлопы автомобилей, гул и жизнь в отражении витрин, там, где среди толпы каждый прохожий становился незаметным и безликим, задевали сознание напоминанием о бессмысленности каждого совершённого ими маленького шага в направлении большой победы. Сейчас скрип колес терялся в вечернем гомоне, а дикая смесь эмоций роилась у самого сердца, рвала на части неожиданно хрупкое тело и растекалась по жилам, до самых кончиков пальцев ядом, пронизывающим кожу холодом даже под покрывалом летнего тепла. Молчанов взглядом, затуманенным раздражением, граничащим со злостью, блуждал по незнакомым лицам, номерам машин и зданиям, но мыслями уже находился на охранном посту злополучной клиники. Так, напомнив себе о цели незапланированной прогулки, мужчина завернул в один из дворов, воровато оглянулся и, не обнаружив поблизости любопытных глаз, исчез в разрезе открытого портала.

- Самоубийство, как же, - буркнул Молчанов, стоило ему выйти из сжатого пространства, демонстративно игнорировавшего законы физики, за просторной сторожкой. Он взошёл по прогнувшимся под его весом с жалобным скрипом ступеням, предупредительно вынул из нагрудного кармана удостоверение и объявил о своём присутствии дробным стуком по полотну металлической двери. Охранник, равнодушный к вопросу смерти одного из докторов, - трагедия произошла не в его смену, - встретил Михаила понурым недоверчивым взглядом и, подслеповато щурясь, присмотрелся к его удостоверению следователя. Молчанов подавил усмешку, вызванную шальной мыслью о том, что о безопасности клиники с таким сторожем можно было не беспокоиться, и переступил порог.

- Нужно будет посмотреть записи с камер видеонаблюдения, установленных у кабинета почившего Василия Андреевича Макарова.

- Дык приходили уже камеры смотреть, - растерянно отозвался хранитель порядка, отодвинув от края стола, уставленного всевидящими мониторами, тарелку с недоеденным бутербродом и объёмную кружку крепкого чая, от которого, помимо терпкой горечи и лимонной кислинки, доносился тонкий, едва уловимый, запах коньяка.

Михаил понимающе ухмыльнулся и, не желая растрачивать времени и сил на пустые разговоры, повёл раскрытой ладонью перед глазами мужчины – провёл нехитрое воздействие на без того подточенный алкоголем разум и, встряхнув рукой, расплылся в доброжелательной, даже «свойской» улыбке. Такой жест, - так писали в книгах по психологии и межличностной коммуникации, - вызывал доверие.

- Нужно будет посмотреть записи с камер видеонаблюдения, установленных у кабинета почившего Василия Андреевича Макарова, - повторил Молчанов, как ни в чём не бывало и, на сей раз не встретив сопротивления, грузно опустился на приставленный к столу стул. – Вы не оставите меня одного?

Пусть голос Михаила звучал негромко и даже дружелюбно, в твёрдых интонациях его явно читалась скрытая угроза, не подразумевающая отказа ни по какой причине. Стоило двери закрыться, - сторож убедил себя, что давно хотел перекурить, - Молчанов поднёс к носу кружку в нелепом желании убедиться, что алкогольный душок ему не почудился, отмотал на мониторе время и отупевшим от усталости взглядом уставился в монитор, на котором с высоты почти птичьего полёта, из-под свода потолка, открывался вид на рукав больничного коридора: здесь сидели, скрашивая долгое ожидание разговорами, разномастные пациенты, сновали туда-сюда с поручениями докторов администраторы в аккуратных синих, с эмблемой клиники, футболках, медсёстры и представители, - преимущественно престарелые оплывшие женщины, - клининговой компании. Прямоугольник изображения демонстрировал повседневную жизнь заведения, ещё не опечаленную смертью выдающегося врача и, быть может, даже хорошего человека, пока в кадре не мелькнули две знакомые фигуры. Михаил увеличил громкость до максимума и обратился в слух.

- И Вы стали вампиром в шестнадцать лет, - Влад, суетливо следовавший за Валентиной Николаевной, не сдержал смешка и стыдливо, с видом почти виноватым, отвёл глаза. Циммерман бросила на него короткий, исполненный непонимания, взгляд. Сорокин стушевался и, в жалкой попытке исправить ситуацию и превратить нелепую шутку в комплимент, добавил: - Простите, рядом с красивыми женщинами я не всегда думаю, что говорю.

- Вот стервец, - качнул головой внимательно наблюдавший за сценой с монитора Михаил и поймал себя на мысли, что иногда ему хотелось дать Владу, как нашкодившему мальчонке с честными глазами, подзатыльник.

- Мне казалось, Вы никогда не думаете, - отозвалась Валентина, не понявшая юмора. Она в молчании прошла до самого кабинета доктора Макарова и, вместе со спутником, надолго исчезла за дверью под неодобрительный гул очереди. Через некоторое время из кабинета, прижав к уху телефон, выскочил Влад, за ним тенью скользнула Циммерман, а буквально через пару секунд, пока худощавый мужчина, прихрамывавший на одну ногу, ещё не успел нажать на ручку двери, произошёл выстрел – громкий даже для отделённого от жуткой картины временем и динамиком зрителя. Очередь переполошилась: люди повскакивали с насиженных мест с испуганными вскриками и причитаниями, персонал, взволнованный и напуганный, стягивался из ближайших кабинетов и высказывал догадки сгоревшей проводке и прочих неполадках, но никто так и не решился открыть дверь, пока в кадре, с громкими ругательствами, снова не появился Сорокин. Он взял на себя смелость войти внутрь, а Валентина осталась стоять в отдалении, отвернувшись от чужих проблем и стиснув челюсти: запах крови, - Молчанов понимал, даже наблюдая со стороны, - пробуждал в ней аппетит.

Квартира медленно, но верно, погружалась в полумрак; вздымалась чешуйчатым чудовищем в душе злоба, - её ли собственная, чужая ли - а лицо по-прежнему оставалось неподвижным, точно кто-то жестокой неумелой рукой душу отделил от тела.

Потоки чужих эмоций, хвостом тянувшихся за ней надоедливой стайкой с самой больницы, разбиваясь о возведенный наспех барьер, утихали - ослабевает узел затянутой на кадыке петли.

«Валентина Николаевна, стойте» - чужой голос отзывается эхом уже за порогом ставшего родным дома.

Валентина - это её имя?

Щёлкнул, оцарапав острый слух, замок. Циммерман долго, облокотившись о раковину, рассматривала блеклое отражение, невесомо коснулась подушечками пальцев скулы и скользнула вниз - к жёстким бескровным губам, по подбородку к шее и к очерченным под мертвенно-бледной кожей ключицам. Она следила за движением руки в зеркале в жалкой, отступившей на шаг от границы реальности, попытке понять, принадлежала ли эта ладонь ей, видела ли она своё отражение, и почему так притупились обычно яркие, почти болезненные, ощущения. Тонкие гибкие пальцы плавно перебирали в воздухе, приковывая к себе остекленевший взгляд, когда неожиданный стук в соседскую дверь где-то на лестничной площадке, заставил женщину, испуганно вздрогнув, оторваться от самосозерцания.

Валентина неспешно, сбросив на пол пиджак, вышла из ванной комнаты и по наитию, не открывая глаз, прошла на кухню – туда, откуда её звал едва заметный флёр заваренных утром трав. Каждый топорный жест выполнялся брошенной на растерзание сомнениям хозяйки отчего-то всё ещё существующего в рамках жестокой реальности тела автоматически, как если бы кто-то сверху отдавал команды бездумной машине, однако стоило вскипевшему чайнику нетерпеливо засвистеть, напоминая о своём существовании, Циммерман повернула рычажок плиты и взялась милое сердцу дело, отдалённо напоминающее зельеделие. Сколько прошло времени с тех пор, как за ней затворилась дверь, женщина сказать не могла: в занятом безрадостными мыслями сознании само понятие часов и минут истлело на алтаре тревог и страхов.

Спальная комната, она же гостиная и, иногда, столовая для вечернего чая под душевные сумасбродные разговоры, единственным достоянием которой всегда было прижатое к стене пианино со старой фотокарточкой, из-за пелены горечи, застлавшей глаза, заиграла новыми красками – более тусклыми и безжизненными.

- Посмотрим музыку, - слабо улыбнулась сама себе Валентина, в переплетении звуков умевшая угадывать узоры цветов, недоступные глазу обывателей. Она на носочках, боясь потревожить саму себя и тишину, пуховым одеялом укутавшую комнату, подошла ближе к инструменту, – лучшему другу, какого только могла вообразить, - с нежностью, какой никогда не проявляла к людям, огладила всегда открытую для неё крышку и неторопливо опустилась на кресло без спинки. Проворные пальцы бегло, едва касаясь, прошлись по забору чёрно-белых клавиш, ещё хранивших память об их прошлой встрече, и сорвали первый звук, зазвеневший в воздухе холодом серебра.

Минута. Другая. Третья.

Мелодия лилась, не опошленная чужими нотами, вышедшими из-под руки безымянного музыканта без сердца, способного лишь высекать безмолвную песнь и, смежив веки, слушать, как инструмент надрывно рыдал о том, чего хозяйка не могла не только сказать – она не сумела бы и узнать в недрах собственной души. Валентина позволяла музыке себя баюкать, окутывать мягкой дымкой и избавляться, звук за звуком, от несуществующего прошлого и недостижимого. Она смотрела куда-то поверх головы запечатленной на чёрно-белой фотографии женщины, мимо мешавших искусству стен и оград времени, мимо самой себя, недостойной чего-то настолько прекрасного. В такие моменты, - редкие, и оттого желанные, - женщина могло коснуться счастья, вопреки расхожему мнению имевшего форму, и не опасаться самой себя.

Счастье существовало, и оно было окрашено чёрными и белыми полосами.

Оно звучало минорными нотами, оседало на крышку пианино серебром лунного света и дремало, глухое к царившей за его пределами жизни.

Счастье было музыкой.

Она была музыкой.

Она была счастьем.

Роняй, старый друг, слёзы о грядущей потере на залитый закатным солнцем пол, и теряй их в стыках пластин, чтобы только никто не узнал общей постыдной тайны: ни глаза, ни истерзанное сердце ещё не иссохли до конца. Срывайся на крик, набирай силу и снова шепчи едва различимо, нанизывая бусины нот на нить мелодии, и расскажи о страхах и печалях, о стачивавшей душу обиде и детской радости встречи, сумевшей стереть годы разлуки, и о печали расставания, замершей за спиной и тающей, стоит только обернуться.

Расскажи о предательстве и вместо той, что не посмеет сорвать со своих губ признания о слабости, скажи: «Прости» и, может быть, робко и стыдливо, когда неспящий город сомкнёт глаза, провалится в сон творец и не останется в целом мире ни одной души, способной подслушать слов твоих, добавь: «Люблю. Всей душой».

Входная дверь хлопнула, нарушив идиллию момента жестоким напоминанием: «Нет у тебя души».

Прихожая, перебившая голос пианино, задышала в унисон с вернувшимся хозяином. Она пахла уличной пылью, прибившейся к знакомому, - его Циммерман узнала бы из сотни прочих, - запаху человеческого тела и скрипела половицами под подошвами стёртых ботинок. Валентина прислушивалась к грузным шагам, не отрывая взгляда от дверного проёма, и повторяла про себя почти заученный диалог, за пределами которого рисковала совсем растеряться.

Молчанов, понурый и раздражённый, переступил порог спальни с кружкой уже любезно заваренного для него чая и молча сел, - под его весом матрас, скрипнув пружинами, прогнулся, - на кровать. В тишине, в которой никто не желал делать первого опрометчивого хода, в сопровождении раздражающего тиканья секундной стрелки, прошло несколько тягучих минут, пока Миша не заговорил, утомлённой бесконечной игрой, в которой проигрывал из раза в раз, желая верить в лучшее.

- Странное дело с этим расследованием, - поделился мыслями Молчанов и припал губами к чашке. – Пишут: самоубийство, а отпечатков нет. Да и не мог человек под таким углом себе пулю всадить.

Миша замолчал надолго, оставляя время и место для манёвра, для возможности, раскаявшись, сознаться во всём и объясниться, но снова наткнулся на стену упрямого равнодушия. Мужчина старался не разочароваться, как это случалось не единожды прежде, и унять боль от нового столкновения с жестокость, о которой он забыл всякий раз, стоило ей обронить намёк на нежность. Валя поднялась на ноги, Молчанов последовал её примеру и преградил путь к выходу.

- Зачем, душа моя? – севший голос, казалось, в миг лишился всякой надежды. Миша смотрел сверху-вниз, с непониманием и всё ещё жившей во взгляде лаской, на предмет нежной и трепетной любви, мечтая услышать оправдания: «заставили» или «угрожали», и опасаясь столкнуться с холодным «заплатили». Этого вопроса Циммерман ждала.

- Знаешь, Миша, когда передо мной встал выбор между чужой жизнью и собственной свободой, вопросы морали отошли на второй план, - холодно, на корню удавив зародившуюся где-то в голове мысль о прощении, отозвалась Валя и впервые за долгое время встретилась с мужчиной взглядом. Забавное дело: в свете лампы Миша впервые заметил, что её глаза, которые всегда казались ему и всем, кто только знал Циммерман лично, чёрными на деле оказались чуть более светлого оттенка – цвета горького шоколада. Может, и душа её была не такой уж и тёмной? Молчанов, обманувшись этой мыслью, растерялся и отставил кружку в сторону.

- При чём здесь твоя свобода?

Красноречиво и неотрывно Валентина смотрела на мужчину, пытаясь понять: шутил он над ней или впрямь, после скрупулёзного расследования всех нитей, ведущих к разгадке тайны, не понимал, куда они все ведут.

- Миша, - голос Циммерман смягчился, когда план разговора, выстроенный в голове, разрушился о детскую наивность бывалого солдата. – Зелье, из-за которого умирают люди – его я создала. Сколько бы ты и остальные ни твердили о таланте, даже у меня не вышло бы разгадать такой сложный механизм за короткий срок.

Молчанову до последнего не хотелось верить словам Вали, не знавшей цены человеческим жизням. Почему он опять позволил себе обмануться, даже когда правда лежала перед носом? Так здорово, порой, оказывалось жить в иллюзорном мире и не ведать жестокости перипетий реальной жизни. И всё же, поддавшись эмоциям, Миша сделал первый шаг, лелея веру в лучшее – в то, что и из патовой ситуации где-то существовал скрытый от глаз

— Зачем? Почему сразу не созналась? — Молчанов со свойственной ему осторожностью обнял Валю, мазнув щекой по макушке не мертвого, но уже не живого, тела, в попытке овеять его теплом. Отогреть. Может, - так ему казалось, - тогда и вышло бы разбудить дремавшие в женщине эмоции, показать хотя бы на собственном примере, что и другие способны чувствовать и ощущать. Что другие достойны жизни в равной с ней степени.

Валентин снова поднимать взгляда то ли не хотела, то ли боялась - боялась, что хваленое "я принимаю тебя любой" разобьется вдребезги о зачерствевшую душу, и тогда навсегда захлопнется за ней дверь уже не её дома и остынут объятия уже не её мужчины. Ком в горле мешал дышать. Женщине не было жаль погибших от зелья людей, не жаль преданных людей из конклава, ставших ей коллегами, ей было жаль своих чувств к человеку, намного более хорошему и открытому, чем она сама. К тому, кто заслуживал счастья.

"Зачем?"

Вопрос простой по природе сорвал с гранаты терпения чеку - вот-вот разверзнется накопленная за это время злоба, подкормленная усталостью и страхом.

- Зачем - что? - сквозь сжатые зубы прошипела Циммерман. Разве у неё это нужно спрашивать? Разве это она, всего лишь творец, вынесла вердикт и занесла оружие над хрупкой шеей осуждённого за жизнь - по факту рождения, - существа? Она заточила топор и больше – ничего: выполнил свою работу точно и в срок, чтобы в мгновение лишиться всего, что только успел обрести.

- Ради выгоды, - бросила Валентина, прежде чем крепкая мужская рука прижала её, болезную и хрупкую, к крепкому стану. Она не стыдилась содеянного и не жалела о нём, но замирала от страха - так, спирало дыхание, и злоба бесконтрольная на всех и вся отравляла каждую клетку напряжённого тела и, вместе с тем, слишком нежного Молчанова.

-Почему не созналась? Потому, что мне было страшно, - после долгого молчания заговорила Валентина без тени смущения в тихом, но все ещё твёрдом голосе.

- Тебя и конклава. Не хочу умирать. А как только виновников найдут, когда меня отправят следом - вопрос времени. Но не помочь тебе я не могла, - закончив говорить размеренно и неторопливо, несмотря на чувственность слов, Циммерман опустила руки, точно ждала, что теперь точно оттолкнут, и глаза опускает в пол не от стыда или жгучего чувства вины, а в нежелании встретиться с мужчиной взглядом.

Миша кончиком носа скользнул от виска в скуле, справа, огладил впалую щеку и сам не понял, как собственные губы его предали и накрыли тонкие, что помадой алой покрытые, так ярко и выгодно выделяющиеся на фоне бледного лица, коему всегда была присуща тонкость черт. Прохлада губ оказалась приятнее, чем он думал и смел мечтать, несла на себе лёгкую горечь сигарет и оттого казалась более желанной. Мужчина, не прерывая порывистого поцелуя, огладил ладонью спину: боялся до дрожи, что его отвергнут и причинят боль, но ещё больше опасался услышать из этих самых уст еще более устрашающую правду, что плевать ей на живых, что позволил себе обмануться снова. И того, что глаза её и впрямь окажутся чёрными.

Впалую щеку обожгло почти невесомое ласковое касание. Валентина замерла на месте, пальцами впиваясь в собственные плечи, точно закрыться пыталась от мира, защититься, тонкие губы поджимала и не дышала, ожидая, что будет дальше. Она напоминала себе загнанного в угол трусливого зверька, не способного ни отступить, ни сбежать, ни защититься.

Внезапно близко запульсировала под тонким слоем обкусанной кожи кровь и губы, ожидаемо горячие и шершавые, смяли её собственные так неожиданно, что отстраниться она не успела. Сомкнув руки за затылке Миши, Циммерман крепче прижалась к мускулистому телу и, смазывая помаду, покорно ответила на поцелуй. Дурея от близости крови, Валя подалась вперёд, прокусила губу и с упоением прошлась сверху языком - собрала солоноватый металл с нежной кожи.

- Мы справимся со всем. Вместе, - разорвав поцелуй, сокровенно шепнул Миша, млея от дрожащего в такой близи рваного дыхания. Эта фраза, пропитанная страстью и бережной заботы, осела на кончике языка горечью. Валя сделала полшага назад и, не сдерживая тоскливой улыбки, медленно качнула головой.

- Прости, Миш, но нет.

В тишине, под лязг разбитых надежд, Молчанов почувствовал, как вновь ушла из-под ног земля, но на сей раз не от эйфории близости. Он утёр губы рукавом рубашки и долго смотрел на женщину, не смея озвучить терзавшего его вопроса. Не в состоянии даже предположить, что же могло пойти не так.

- Я предлагала тебе уйти со мной, но ты отказался. Снова, - Циммерман прикрыла глаза в стремлении отрезать себя от мира на несколько секунд и подавила улыбку: поменялся город, поменялась работа, но неизменным оставалось то, что уходить ей нужно было одной. Жестокие, к себе и к Мише, - пусть ненавидит и клянёт, - слова сорвались, поставив в разговоре, больше не имевшем смысла точку: - Прости, но я не могу тебе верить. Ты слепо следуешь приказам конклава, и, если однажды его целью стану я, боюсь, спастись у меня не выйдет. Не переживай: у тебя есть эта рыжая девица и подопечные. Ты справишься.

Циммерман сделала шаг в сторону, намереваясь обойти Мишу, разбитого, и снова обманутого, но он повторил её жест, не позволяя ей шагнуть к выходу, даже в порыве холодной ярости не позволил себе поднять на Валю руку.

- Поступая со мной так подло, ты слишком наивно веришь, что я позволю тебе уйти, - спокойно, умело удерживая чувства в зияющей в сердце ране, Молчанов выставил вперёд руку, намереваясь сплести простейшее заклинание, которое позволило бы ему без вреда остановить беглянку и поговорить, но энергия, кипевшая в крепком теле, никак не могла найти выход, а если и тянулась за пределы ладони, то рассеивалась в воздухе, не умея принять формы.

- А ты слишком охотно принимаешь из моих рук почти что угодно, - Циммерман короткий взгляд на кружку, не сдержав тоскливой улыбки, и повела рукой – так, чтобы сгустки теней, прилипая вплотную к телу, смогли удержать мужчину на месте, пока она не покинет квартиру и, должно быть, его жизнь. – Я ведь говорила, что боюсь. Но у меня есть подарок, - Валя вынула из кармана красную, - какую можно было купить в любом магазине, - флешку и бросила её на кровать небрежно, как могла бы сделать подачку.

- Йонас Мильвид, а мне…мне дай спастись, Миш.

Валентина исчезла за порогом. В этот вечер она сказала слишком много, но так и не смогла – самого важного.