Один только шаг.

Глава 1 "Вопросы" Глава 2 "Встреча" Глава 3 "Прогулка" Глава 4 "Павел" Глава 5 "Ира" Главва 6 "Сложные вопросы" Глава 7 "Женсий Фактор" Глава 8 "..." Глава 9 "Новая встреча" Глава 10 "Случ"

Ева Магда

Один только шаг

Лирико-сентиментальная новелла

Теперь года прошли. Я в возрасте ином.

И чувствую и мыслю по-иному…

С. Есенин

Выбор за тобой…

I

Вопросы

День был солнечным и ясным. Редкие лёгкие облака неподвижно зависли в голубом глубоком небе и медленно, незаметно таяли. Воздух лениво замер, словно заворожённый пронизывающими его солнечными лучами. И деревья, окружавшие Павла, изумляли его своей неподвижностью; лишь редкий листочек из огромной зелёной семьи порой оживлял картину своим робким движением и вновь затихал. И только благодушный залив неустанно волновал свою поверхность, подгоняя к берегу маленькие водяные холмики, изредка увенчанные белыми гребешками пены, и тихо плескался о камни.

Павел стоял у каменного парапета, воздвигнутого над высоким берегом и пристально, можно даже сказать любовно, смотрел на раскинувшуюся перед ним водную стихию. Именно страсть к морю, с его манящими романтической неизведанностью просторами в решающий момент определила судьбу молодого человека.

Благодаря ей - таинственно-опасной и бесконечно прекрасной он, в отличие от многих сверстников-выпускников, недолго терзался мучительной дилеммой: кем быть, чем заниматься в жизни. Правда, изначально он мечтал о Чёрном море, однако, амбиции привели его на Балтику - в Питер, но он никогда об этом не жалел. Павел всей душой полюбил город и планировал остаться в нём навсегда.

Вода также была для него символом чистоты и свободы. Но никакой романтики. Просто взрослая жизнь, в которую он смело с бескомпромиссным энтузиазмом шагнул по окончании школы, оказалась не такой, какой она ему виделась сквозь призму юношеского максимализма…

- Хорошая это штука – море, - неожиданно раздался подле Павла несколько тягучий, с сипловатой хрипотцой голос.

Молодой человек покосился вправо на источник голоса и увидел некоего гражданина в заношенном измятом пиджаке, надетом поверх старой майки и в ветхих, не знавших утюга штанах. Павел, всегда щепетильно относившийся к внешнему виду, невольно одёрнул края своей исключительно чистой и тщательно отглаженной форменной рубашки навыпуск. Он был обескуражен внезапным появлением нищего; как это можно было так задуматься, чтобы не услышать приближающегося человека? Он уже собирался отойти от незнакомца, как тот продолжил оглашать свои умозаключения и молодой человек остался.

- Вот смотришь на него порой: и оно представляется, что твой котёнок - игривый, ласковый, так и хочется по загривку погладить; а в другую минуту уже гремит, рычит, как голодный зверь, желающий поглотить свою жертву. Но, - мужичок кашлянул, - в отличие от человека, оно никогда не притворятся, не лжёт. Оно и от других требует предельной искренности и отваги, оно помогает освободиться от пристрастий, даёт возможность жить полной жизнью и, при этом, оставаться самим собой. Но вот каков ты?.. – Бродяга помолчал, покряхтел и снова продолжил. - Море каждого испытывает на прочность и от каждого требует полной самоотдачи. В него входить надо как во Святая Святых – с чистым сердцем, а иначе ничто тебя не спасёт. Иногда, прежде чем пуститься в дальнее плаванье, нужно на суше сквозь такое горнило пройти, и самому себя понять: каков ты? Да-а. - Вздохнул он напоследок. - От себя не убежишь. – Сказал и пошёл дальше, так ни разу и не взглянув на Павла, словно не видел его вовсе, словно говорил это исключительно для самого себя.

Павел несколько растерянно смотрел вслед уходящему. Первым его порывом было возразить, что это всего лишь залив и к нему едва ли можно в полной мере отнести произнесённые слова, но что-то заставило молодого офицера промолчать. Что-то подсказало ему, что нищий говорил не об этой воде и не о море вообще, что он говорил о чём-то несоизмеримо большем. Молодого человека словно холодной водой окатили: неожиданно, но вроде бы и не страшно в такой тёплый день, но отчего-то захотелось закричать: где же выход?!

Наконец он отвернулся от незнакомца и, прислонившись к парапету, упёрся в него ладонями широко расставленных рук, и стал пристально всматриваться в водную даль, словно надеялся там, где горизонтом сходятся две стихии, узреть разгадку своего вопроса: где, в чём искать правду, смысл жизни? Да и есть ли он вообще - смысл? Но безмятежный залив оставался безответным. Тогда Павел стремительно зашагал прочь, к ближайшей остановке и в последний момент запрыгнул в отходящий автобус.

Ему было без разницы по какому маршруту ехать, главное - на время отключить мозги, отдаться на волю случая или, если угодно, на волю судьбы. Хотя в Судьбу, как в некую высшую силу он тоже не верил. Он только за самим человеком признавал и право выбора, и ответственность за его последствия. А тут вдруг в один момент почувствовал, что устал. Устал брать на себя ответственность, устал решать что либо каждую минуту и каждую минуту быть готовым действовать.

Ему вдруг захотелось, чтобы кто-то сильный и мудрый взял его за руку и повел бы куда нужно, и решил бы все его проблемы. Как в детстве во время прогулок с отцом, когда ему было неважно куда идти, главное знать, что ты не один, что о тебе позаботятся и что впереди всё будет хорошо.

Потом он вырос и понял, что отец не всесилен, что он тоже устаёт, сомневается, чего-то боится, испытывает затруднения в делах… и он уже не в состоянии во всем помочь сыну. Самое главное, он не может заглянуть к нему в душу и унять царящую в ней смуту.

И в этот автобус Павел нырнул, как в иллюзию детства, безмятежного благополучия и безусловного доверия. Он уже давно забыл, что такое доверять кому-то всецело… У него даже настроение поднялось: сегодня в роли Всесильной Судьбы выступает городской автотранспорт.

II

Встреча

Хотя свободные места в салоне имелись, садиться молодой человек не стал, а облокотился на поручни у заднего окна и принялся смотреть на улицу.

Павел любил весну. В его бунтующем воображении она была созвучна юности. И становилось немного жаль, что сегодняшний день – один из последних в мае. Возможно именно поэтому улыбка, смягчавшая решительные от природы черты будущего моряки, была едва заметной, а в глазах, помимо надежды, всё же таилась грусть. Он смотрел на растущие вдоль дороги деревья, и ему казалось, что это они убегают от него в невозвратное прошлое, как растаявшая юность, вслед за испарившимся детством…

- Паша?.. Паша! – сначала робко и с сомнением, а потом радостно и уверенно прозвучал позади молодого человека чей-то чистый и звонкий голос. Павел резко обернулся и увидел у средних дверей автобуса девушку в лёгком летнем платье. Белое платье, нежно-золотистый загар кожи (что выдавало в ней южанку и делало совершенно непохожей на петербургских барышень), струящиеся по плечам, спине волнистые, светлые волосы и лицо, сияющее почти восторженной и немного удивлённой улыбкой.

«Хм-м… Интересная штучка», - отметил про себя Павел.

Впрочем, и в женском вопросе он давно перестал быть романтиком; на нём, красивом и умном парне, девицы висли гроздьями. Общение с противоположным полом, казалось, до конца вытравило из него не только мечтателя, но и реалиста; он стал скептиком, в какой-то степени циником... А тут…

Что-то в облике девушки показалось Павлу подозрительно знакомым; кажется, он видел её прежде. Но где и когда? А она уже спешила к нему в конец автобуса, - лёгкая и нежная как сказочная фея, соскользнувшая с лепестка лилии… Фея из тайной мечты…

Чтобы избавиться от внезапного наваждения, молодой человек невольно встряхнул головой. И тут в его глазах мелькнуло недоумение, – «Ирка?!» При этом в груди его произошло некое противное движение, повелевавшее немедленно не оглядываясь уйти прочь, но куда денешься с подводной лодки? То есть из движущегося автотранспорта? Павел лишь решительно сдвинул брови и приподнял подбородок.

- Неужели это ты?! – сколько радости, искреннего счастья и ещё чего-то неуловимого отразилось в этих словах, вернее не в них самих, а в голосе, интонации, в выражении лица девушки; казалось, померкни сейчас солнце, никто вокруг этого не заметит, получая достаточно света от этого лучистого существа. – Неужели это все-таки ты? Если бы ты знал, как я рада тебя видеть! – Почти шептала она, глядя на него большими темными с синевой глазами.

В отличие от девушки, Павел не выказал особой радости от нечаянной встречи и вел себя как мраморное изваяние, которому и не положено иметь никаких эмоций и чувств. Он пробежался глазами по салону (порадовался, что народа ехало не много), потом сверху вниз посмотрел на старую знакомую (да, прекрасная незнакомка из «тайной мечты», оказалась банальной одноклассницей) и озадаченно поджал губы.

Павел не мог понять, с чего она так бурно радуется? Лично он терпеть не мог всех этих нечаянных встреч с бывшими одноклассниками. Что хорошего в том, когда давно чужие и не интересные друг другу люди пытаются изобразить искренний восторг при виде того, о ком до этого не вспоминали месяцами, годами?

И почему он каждый раз должен претворяться и, демонстрируя мнимый интерес, расспрашивать человека о его жизни, сам отвечать на банальные, зачастую бестактные вопросы, хотя наперёд знает непреложную истину: пройдёт пять, десять, максимум пятнадцать минут и они также легко расстанутся на месяцы, годы, а может быть и на десятилетия. Расстанутся с чувством выполненного долга и облегчения и ни разу потом не пожалеют о наступившей разлуке. И Стасова являла собой наглядный тому пример; они ведь никогда не были особенно дружны, не говоря уже о большем.

Павел переступил с ноги на ногу, едва заметно склонил голову набок и с лёгким прищуром посмотрел на бывшую одноклассницу: хотя с другой стороны… С другой, что ни говори, за шесть лет, так незаметно промелькнувших со дня окончания школы, Ирка Стасова во многом изменилась и, однозначно, в лучшую сторону.

Тоненькая и стройная, она выглядела моложе своего возраста (лично он ни за что не дал бы ей больше восемнадцати, ну девятнадцати лет) и, пожалуй, даже лучше, чем тогда, на выпускном вечере. Хотя, сколько там он обращал на нее внимания! Да он ее попросту игнорировал.

Теперь же она стояла перед ним такая… интересная… более чем. Оказывается, у нее не только носик хорошенький, но и плечи, руки… шейка такая… стройная! Но, что самое главное, она не была похожа ни на одну из его знакомых – бывших, настоящих... Надо же! Десять лет проучиться с человеком чуть ли не за одной партой и не давать себе отчёта, что рядом с тобой настоящий бриллиант.

- …Пашка! Как ты изменился, - словно вторя его собственным мыслям, вдохновенно говорила Ира, - я вначале даже сомневалась: ты ли это? Но у кого еще может быть такая осанка?..

Павел слушал её восторженный лепет вполуха. Он сердился на себя: его взгляд постоянно отвлекался от главного к мелким деталям, а мысли были какими-то нелепыми, поверхностными.

Он думал о её платье, о том, что оно выглядело бы совсем простым, если бы не оригинальная вышивка, с левой стороны окаймляющая декольте, о том, что полукруглый вырез и отсутствие рукавов позволяли любоваться нежной гладкой шеей, влекущими плечами и… Да-а, одноклассница!

Всё в её облике было незатейливо, трогательно и так похоже на прежнюю Стасову – тихоню и скромницу: в волосах – симпатичная заколка, на руке маленькие часики, небольшая сумочка и легкие босоножки. Но, в то же время, было что-то новое… То ли в этих отпущенных на свободу волосах? То ли в фигуре? А может, в лице?.. В ней самой? что-то… Павел никак не мог уловить той самой сути перемены.

Ирина и вовсе смотрела на него восхищенными ясными глазами и говорила, говорила, а он слушал её и молчал. Иногда он кивал, приподнимал брови или прищуривался, словно пытался разглядеть получше. Как будто всё еще сомневался, что это стоящее рядом с ним создание и есть та самая Ирка-бука и молчунья.

- …Я очень рада тебя видеть! Тебе так идёт эта форма. Только… - она с сожалением вздохнула, на секунду поджала губы и неуверенно приподняла руку, указывая на его голову, - волосы жалко… коротко… - и тут же вскользь коснулась пальцами кончика собственного носа и как в спасательный круг, вцепилась в ремешок висящей на плече сумки.

Павел недовольно кашлянул, поправил фуражку за козырёк и подумал: «А ты хотела, чтобы как в школе шевелюру носил? Хах, это военное заведение, детка».

В глубине души Павел всё же был несколько смущён, потому что и сам всегда знал, что у него роскошные волосы - густые, сильные, блестящие, он всегда ими гордился и когда коротко стриг их первый раз перед поступлением, его сердце невольно тоскливо сжималось в груди… И вот пади ж ты, сама Стасова, которая всегда словно сквозь него смотрела, оказывается, запомнила его прежнюю причёску. А он-то думал, что всё земное ей чуждо… Что её внимание сосредотачивалосьгде-то там - в высших сферах.

- Так положено, - сухо ответил он вслух и пожал плечами.

- Да, конечно, хотя из-за фуражки трудно понять, но наверняка тебе и так хорошо … - она осеклась, решив, что лезет не в своё дело. Не в тех они были отношениях, чтобы обсуждать внешность друг друга. И поскольку она и так уже проявила бестактность и, чтобы исправиться, заговорила о другом. - А я все эти годы ломала голову: куда ты определился? Значит, всё-таки морская Академия? А то кого не спрошу – никто толком про тебя не знает. Одни говорят одно, другие - другое… Ой! Что ж это я так заболталась? – вдруг спохватилась Ира.

Она, наконец, сообразила, что всё время говорила одна, и что, пожалуй, наговорила много лишнего, но ничего не могла с собой поделать: ей отчаянно хотелось продлить время этой встречи. Но разве от неё это зависит? Он может выйти на любой остановке. Набрав в лёгкие побольше воздуха, Ира спросила:

- Ну, а ты как поживаешь? Нравится тебе город?

- Да так себе, неплохой, – ответил Павел с долей иронии в голосе, - кому может не понравиться Питер или мятежный Кронштадт? Чувствую себя почти революционером…

- Революционеры были в основном из простых матросов, - засмеялась девушка и кивнула на его погоны. - А ты?..

Он мрачно хмыкнул:

- А я – почти адмирал.

Ира невольно улыбнулась, она ещё не видела, чтобы кто-либо шутил с таким угрюмым видом, разве что Арканов* с экранов телевизоров.

Арканов Арадий - русский писатель-сатирик, драматург и сценарист, поэт-песенник, актёр, телеведущий. Стал знаменитым, читая со сцены собственные юмористические рассказы неповторимой угрюмо-безэмоциональной манере.

- Ну, и как? Трудно здесь?

- Да нет, нормально... Как и везде. А вообще интересно.

- Это хорошо. Самое главное в жизни – найти свое место, где ты можешь себя реализовать, где тебе интересно, где… по душе, - все менее и менее уверено говорила девушка.

Она почувствовала, что ее слова звучат как казенное напутствие плохой училки. Да и вообще, весь их разговор – лишь набор серых, банальных и ненужных фраз. Все не то! Не так, не так она себе представляла эту встречу. По счастью, Павел этого, кажется, не замечал.

- Да… А я тебя тоже едва узнал, - признался он, – не ожидал…

Ира принуждённо улыбнулась, - она испытывала чувство глубокой досады на саму себя; напрасны ожидания, надежды, все её молитвы… Глупая, глупая мечтательница, фантазёрка! Она чувствовала, она физически ощущала глухую стену, что, как и в школьные годы, по-прежнему разделяла их; только теперь эта преграда казалась ещё более непреодолимой.

Между тем, автобус двигался согласно заданному маршруту, в положенных местах делал остановки, выпуская одних и наполняя салон новыми пассажирами, а Ирина мельком посматривала на бывшего одноклассника. По лицу парня без слов было понятно, что ему скучно, скучно и неинтересно с ней. А тут он ещё завертел головой, глядя по сторонам, кажется, обратил внимание, что автобус наполнился людьми, а может быть проверял – скоро ли его остановка?

У девушки сжалось сердце: «Сейчас точно скажет, что был рад повидаться, и что ему пора сходить», - тоскливо подумала она и тут же спросила весёлым, пропитанным звенящей бодростью голосом.

- Ну, а из наших кого-нибудь встречал?

- Наших? – рассеянно глядя поверх её головы, переспросил Павел, - наших мало… В прошлом году, в декабре, перед самым новым годом Ширина видел, еще раньше - Янку Степину. А так…

- А я многих видела. Не со всеми, правда, разговаривала, да и то… Так давно было, - она протяжно вздохнула и сделала легкий жест своей изящной рукой с красивыми тонкими пальцами, как бы говоря: «Вообще все так давно было…»

Уступая место неловкой паузе, разговор неожиданно и так некстати оборвался, и для Ирины наступила та злая минута, в которую она теряла свою обычную находчивость. С замиранием сердца, как приговора судьи, девушка ждала прощальных слов Павла; она уже приготовилась «держать лицо» и мило улыбаться, когда придётся говорить ему в ответ: «Да я тоже была рала тебя видеть, пока». (Особенно важно было, как можно небрежнее произнести это злосчастное «пока») И пока она собиралась с духом и готовила финальную фразу, кондуктор неожиданно объявил её остановку. Сердце девушки оборвалось. Она бросила на парня странный взгляд, в котором волшебным образом соединились мольба, надежда и тоскливое сожаление.

«Всё, пора делать ноги, - решил молодой человек, - а не то она во мне сейчас дырки просверлит своими глазищами». – Именно в этот момент Ирина сообщила, что на следующей остановке ей надо сходить. Сказала и мысленно простонала: «Ну зачем?! Зачем ты это произнесла? Кто мешал тебе промолчать и ехать с ним, пока он не выйдет? Проехала бы ещё одну, две, сколько нужно остановок, а потом вернулась…»

- Да? А мне тоже здесь сходить… - неожиданно для самого себя произнёс Павел и тут же спохватился: «кто за язык тянул»? Но делать было нечего и когда двери автобуса открылись, он покинул его следом за Стасовой.

III

Прогулка

«Странная она какая-то, - думал Павел, глядя на девушку сверху вниз, - и не уходит, и не говорит ничего, и смотрит в сторону». Но и сам он почему-то не мог просто распрощаться и уйти, как собирался ещё несколько минут назад. Он потоптался на месте, оглянулся по сторонам, снова укоризненно посмотрел на одноклассницу, которая в этот момент, прячась от солнца, прикрывала лицо ладонью. Он тоже поморщился, реагируя на нетипично яркие для мая лучи, и снова неожиданно для самого себя произнёс:

- Слушай, что мы тут стали, как… Может, пройдёмся? – Он кивнул перед собой, потом оглянулся назад и мысленно презентовал себя идиотом. «Вместо того чтобы отделаться от неё, ты предлагаешь прогулку! И о чём ты с ней будешь говорить?»

Но отступать было поздно, к тому же Стасова снова как-то странно посмотрела на него, неуверенно кивнула и улыбнулась. Что это была за улыбка?! Просияв в глазах, она смягчила несколько напряжённые и застывшие черты и, наконец, нежно тронула губы.

- Не знаю... – Ира подняла голову и, прищурившись, взглянула из-под ладони на небо (она ещё не верила в реальность происходящего), быстро отвернулась и засмеялась. - Припекает! Может, пройдём в тенёк к тем деревьям?

- М-да, - молодой человек протяжно вздохнул и предложил пройтись до сквера. - Он тут недалеко сразу за тем поворотом… - Он махнул рукой, указывая направление. А что ему собственно оставалось делать? Как говорится: назвался груздем…

И они пошли к скверу, обмениваясь по дороге короткими фразами в основном касающимися погоды этой весной; Павел в частности заметил, что последние дни жара стоит просто аномальная для этих мест. А про себя, стиснув зубы, думал: «Какой идиотизм!» Вот оно то, что он так ненавидел, - все эти тупые бессмысленные разговоры о погоде, о природе. И тут же прибавил не без сарказма:

- Жара прям, как у нас на юге.

- Это я привезла, - тут же весело отозвалась Ира, ей показалось, что он пошутил, но посмотрев на лицо молодого человека, серьёзное и даже холодное, встретившись с его взглядом, твердым и непроницаемым, она смутилась и поспешно отвернулась.

- А здесь славно, - произнесла девушка, когда они, наконец, вошли в сквер.

- Да? – Павел оглянулся по сторонам, как будто впервые увидел это место, эти деревья, расставленные повсюду скамьи, небольшой фонтан в центре. – Да неплохо. Я раньше любил здесь бывать.

- Раньше? А теперь что не любишь?

«А теперь не с кем бывать», – хотел было сказать Павел, но, бросив короткий взгляд на свою спутницу, передумал. Возможно ли донести до сознания чужого человека усталость собственной души. Усталость от повторяющихся бессмысленных событий, действий… встреч, расставаний, объяснений, недопониманий… родные смотрят на тебя, как на инопланетянина, а тут – какая-то девчонка из прошлого… практически незнакомка.

- А теперь ритм жизни изменился, - выдавил он из себя.

Ира ничего не ответила, только посмотрела на бывшего одноклассника своими чудными или чудными глазами, как будто посочувствовала, пожалела его и отвернулась. И Павел тоже пожалел… Пожалел, что привел её сюда, в место, куда до этого стольких приводил…

Словно муть какая-то поднялась со дна его души, поднялась… и осела. Всё нормально. Сейчас всё по-другому: и девушка другая, и день вместо ночи. Да и не девушка с ним, а просто старая знакомая, по смутным воспоминаниям, вполне приличный человек. И никакого продолжения не будет, а, следовательно, и разочарования тоже…

Какое-то время, прогуливаясь по скверу, они не разговаривали, но, как ни странно, это молчание не было тягостным, не вызывало чувства неловкости; как-то так получилось, что каждый думал о своем и в то же время об одном и том же. Как и Павел, Ира мысленно вернулась в школьные годы, но для нее это было равносильно тому, чтобы вспоминать все о нем…

А он… он попытался увидеть её в форменном платье за партой, но у него ничего не получалось. Перед глазами появлялись другие девчонки из класса – все, кроме нее… Впрочем, нет. Он помнит ее! Помнит, с каким вдохновением она читала стихи на уроках литературы, классных собраниях и школьных вечерах. Никто не мог этого делать так, как она! Павел мысленно улыбнулся, ему неожиданно стало весело. Весело и легко.

Ира Стасова – «серая мышка», которая постоянно носила одну и ту же причёску – «аля-конский хвост» и мешковатую коричневую форму ниже колен; но, выходя к доске или на сцену, она полностью преображалась; куда девались её вечная неловкость и неуклюжесть? Плечи её расправлялись, каким-то непостижимым образом обнаруживалась стройная шея. Но главная метаморфоза происходила с её лицом и глазами; казалось, они светились вдохновением, и весь её облик излучал силу и уверенность. Она приковывала к себе внимание, завораживала чуткого слушателя многоцветными интонациями своего голоса, который на момент чтения тоже менялся: становился глубже, ровнее, звучнее... В такие минуты Павлу казалось, что невзрачная одноклассница превращалась в почти красавицу!

Но внимательных слушателей, кроме него, как правило, находилось немного. Чем вдохновенней она читала, чем больше эмоций вкладывала в исполнение, тем откровенней над ней потешались, - не в чести у школьной братии были возвышенные чувства и благородные порывы. А Павел, хоть и не разделял общего отношения, старался не афишировать себя в качестве поклонника её дара.

Он искренне порадовался за Стасову, когда она первый раз в восьмом классе победила сначала на общешкольном, а потом на общегородском конкурсе чтецов. Она тогда читала, кажется, Пушкина? Да, отрывок из «Песни о Вещем Олеге». «Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить неразумным хозарам…» А ведь это именно благодаря ей, он влюбился в поэзию! «Ну хоть это-то помню, - подумал молодой человек. - Впрочем, не важно». Ведь дальше тайного признания таланта и уважения к девочке у него не пошло.

В обычной жизни она не отличалась особой привлекательностью. А он уже тогда был ценителем «истиной красоты». И воплощением этой красоты для него была совсем другая одноклассница. Вера Дараева - девушка не только красивая, но и современная, раскованная, весёлая и очень популярная среди старшеклассников – именно она была властительницей его дум… Ему льстило, что такая красотка отвергла даже старших парней, а из всех сверстников выбрала его, именно его…

Впрочем, однажды - лишь однажды - он не сдержался и врезал некоему зубоскалу за насмешки… нет, не над Верой, а над «поэтессой», как иронично Стасову называли в классе.

Ох уж эта Стасова - «серая мышка», а то и дело отвлекала от того, что казалось ему самым важным и драгоценным в жизни. Он даже злился: ни подать, ни преподнести себя не может, в выгодном свете; она не идёт ни в какое сравнение с другими девчонками из касса, не говоря уже о Вере, но при этом, постоянно цепляет его взгляд, отвлекает на себя внимание… И больше всего выводило его из себя то, что она специально ничего для этого не делала… не старалась лишний раз показаться на глаза, не бросала на него многозначительных, томных взглядов. А он, как дурак, ещё и подрался из-за неё!

У него есть красавица Вера, а он кидается заступаться за эту нелепую Стасову. Осознав глупость поступка, Павел сразу же пожалел о нём, испугался, что Ирка может неправильно истолковать его мотивы. Ещё напридумает себе всякого, начнёт пялиться на него, таскаться за ним, как некоторые… Но она всё поняла правильно. Просто поблагодарила, и всё обошлось без проблем.

Когда Павел понял это, то почему-то испытал досаду: «И это всё? лишь «спасибо»?» А чего ты ожидал? Стасова есть Стасова – вся такая отстранённая, ей пофиг на всё, что вокруг происходит и не важно что это: гадости, глупости, которые кто-то про неё говорит за глаза или если кто-то разобьётся ради неё в лепёшку…

А теперь, глядя на эту девушку, он задавался вопросом: как он мог забыть её? Забыть совершенно? Хотя, как теперь выяснилось, кое-что всё-таки помнит.

- Ты знаешь, - произнесла Ира задумчиво, - мне сегодня с самого утра казалось, что что-то должно произойти. Что-то очень значительное… Но такого я не ожидала… - тут она мельком взглянула на парня и, пожав плечами, прибавила небрежно. - Сам знаешь, всегда приятно встретить старого знакомого.

Павел тоже пожал плечами и нейтрально хмыкнул. Вскоре они дошли до конца сквера.

- Забавно, - произнесла Ира с задумчивой усмешкой.

Павел вопросительно взглянул на неё.

- Что именно?

- Этот сквер размером такой же, как наш городской парк.

- Если не больше, - скорее, как утверждение, а не как предположение произнёс молодой человек.

- Здесь сквер, а у нас парк… куда меньше без фонтана… - Ира грустно вздохнула.

Павел оглянулся назад, на шум льющейся воды и молча свернул на другую дорожку. Краем глаза он проследил за Стасовой, послушно последовавшей за ним.

IV

Павел

Смешанные чувства, вызывала в нем эта девочка (а иначе не скажешь, если сравнивать его – высокого, крепкого, возмужавшего, и ее – такую изящную и хрупкую). Ее открытая радость при встрече, взволнованная эмоциональность и так мало похожая на прежнюю Стасову плавность и женственность движений разбудили в нем что-то новое… Или забытое старое? нечто такое, что он подавлял в себе годами, не признавал, игнорировал. А сегодня, прямо сейчас он вдруг почувствовал это в себе ясно, неоспоримо, принял, как факт, как объективную реальность. Напрягало лишь то, что теперь он не испытывал ни прежнего дискомфорта, ни смятения, ни желания отторгнуть, отстраниться, избежать…ему хотелось лишь одного: скрыть это от других! Даже от тех, кто эти чувства вытащил из него на поверхность… от той…

Смешная она… то смотрит, как роднуша, словно доверчивый ребёнок, то смущается, как первоклашка, боящаяся попасть впросак, в свой первый день в школе… Что она там говорила, что с самого утра ожидала чего-то значительного? Что ж, у него сегодня тоже день был не такой, как всегда – ему сегодня было особенно тошно. Вот так просто, как будто без всяких причин тоскливо, тускло и отвратительно на душе. И ещё утором он никак не ожидал, что всего несколько часов спустя всё столь разительно изменится в нём самом…

Он никогда не носил розовых очков и не наделял окружающий мир невозможными для него характеристиками. Благодаря прочитанным книгам, просмотренным фильмам, а главное - полученному в семье воспитанию, Павел уже в самом нежном возрасте знал о существовании страданий, смерти и подлости, и, как ему казалось, был готов к любым поворотам судьбы. Отдалённая перспектива возможных неприятностей, которые, по словам родителей всякого человека могли поджидать чуть ли не на каждом шагу, его не страшила, и перед трудностями он пасовать не собирался. Своим жизненным девизом юный Паша Эвров выбрал слова из известной песни: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас». Он искренне верил, что настоящему - сильному и честному человеку, возможно преобразовать этот мир, сделать его чище, добрее.

Родители всячески поддерживали в сыне эту идею, но умело акцентировали, что добиться чего-то можно лишь занимая определённое положение в обществе: «Чем лучше ты, сынок, будешь учиться, - настаивали они, - тем больше шансов у тебя будет сделать хорошую карьеру, занять значимое место в жизни. Ну а потом - влиять на неё, улучшать, совершенствовать». И Павел старался изо всех сил.

Если во втором и третьем классах он мечтал быть кем-то вроде отважного Грея – покорять стихию, помогать нуждающимся и колесить по белому свету, получая при этом море наслаждения и радости. То со временем ради «светлого будущего» он распрощался со своей идеей стать «настоящим морским капитаном». Грёзы о судьбе великого реформатора теперь не давали ему покоя. Только реальность очень скоро и безжалостно развенчала его тщеславные планы.

Во-первых, из уроков истории ему стало ясно, что в своих мечтах о преобразовании установленных порядков жизни он далеко не пионер; что именно от таких особенно ярых «старателей» народам России (да и не только России) пришлось перенести немало горя и страданий. А во-вторых, он неоднократно убеждался, что искреннее желание добиваться справедливости и счастья для других, как правило, довольно плохо сказывается на тех, кто это желание возымел. Выяснилось, что творение добрых дел частенько даёт не только осечку, но и сильную отдачу. «Не делай добра, не вымостишь дороги в ад», - мрачно пошучивал он.

Постепенно Павел пришёл к одному неутешительному выводу: материально качество жизни с каждым годом стремительно росло, а состояние самого человека (его духовность, нравственность) катастрофически ухудшалось. Люди становились похожими либо на жирных сонных мух, которых легко отлавливать, которым легко придавать любое направление движения, либо на клубящуюся в тёплом воздушном потоке мошкару – бессмысленную и неуправляемую. Ни в том, ни в другом состоянии их невозможно организовать на что либо по-настоящему значимое, величественное, тем более, созидательное.

В конце концов, после некоего печального события, окончательно разуверившись в способности не только одного индивидуума, но и целого народа изменить ситуацию на земле к лучшему, единственный для себя выход Павел увидел в море. Его детская мечта – колесить по бескрайним водным просторам, к большому неудовольствию родителей, несколько видоизменилась и вылилась в реальный жизненный план. В одиннадцатом классе он неожиданно для всех решил стать ни большим чиновником, ни политическим деятелем, а простым морским офицером.

На тот момент ему казалось, что море отводит человека от многих проблем, в том числе и проблем выбора между белым и чёрным, добром и злом, правдой и ложью... Конечно, в душе он по-прежнему оставался на стороне света, добра и правды. (В каком-то смысле Павел всё-таки был идеалистом: он ненавидел притворство, фальшь, двуличие, и в первую очередь, пресекал их проявление в самом себе.) И море, по его мнению, давало реальный шанс остаться порядочным, благородным человеком, «белой костью».

А что такого? Да, ему хотелось быть лучше других людей, по крайней мере, лучше многих из них. Недаром его любимым литературным героем был Андрей Болконский, мечтавший в своё время о славе, о необычайной, выдающейся судьбе.

Теперь же и его заветная мечта – Павда Эврова уже практически свершилась: ещё год, и он готовый специалист, может отправляться в «открытое плавание» - полностью самостоятельное и взрослое. Он же чувствовал себя потерянным, не понимающим к чему следует стремиться, на кого, на что равняться?

В стране что-то происходило непонятное, смутное; терялись ориентиры, менялись ценности. Хотя, первые признаки этих недобрых перемен были заметны уже в школе, особенно в последний год обучения, когда учителям вдруг стало, словно, всё равно на детей, на их успеваемость, они даже для «галочки» особо не старались лишний раз пошевелить пальцем.

В первую очередь это коснулось школьных вечеров, которые традиционно заканчивались дискотеками. Как-то так повелось, что к ним на эти торжества, а особенно на неофициальную, танцевально-развлекательную часть всегда охотно приходили гости из других школ. Весело было.

Когда Павел учился в одиннадцатом классе, этих вечеров не стало. Сначала учителя как-то ловко самоустранились от их организации, полностью переложив все хлопоты на плечи детей. Хотите вечер? Пожалуйста! Вот вам все карты в руки. Можете даже тему сами выбрать.

Ребята обрадовались: ура! «Ветер перемен» коснулся и их школьной жизни. Им доверяют. На них смотрят, как на взрослых.

Конечно же, они справились! И тему самостоятельно выбрали - есенинскую! «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» Недурно организовали официальную часть, и музыку для дискотеки зачётную подобрали, и, как всегда забавные конкурсы подготовили, чтобы разбавить танцы… А учителя взяли и закрыли все двери сразу после начала мероприятия… Хотя, прекрасно знали, что многие подтягиваются лишь к середине официоза, а большинство гостей из других школ и вовсе появлялись лишь на дискотеке… Видимо, старшим надоело нести ответственность, если вдруг что…

Никого из опоздавших в тот вечер в здание так и не пустили. Не послушали даже дисциплинированных ребят, попытавшихся было заступиться за своих друзей. Смешно сказать: они и Стасову, которая, как и Павел обычно отличалась показательной пунктуальностью, оставили за дверью! Верне, захлопнули эту самую дверь перед самым её носом. А ведь она должна была выступать на сцене. У неё было целых два стиха: «Письмо к женщине» и «Не жалею, не зову, не плачу», строки из которого были взяты, как тема к этому злосчастному вечеру, и которые теперь звучали, как насмешка: и пожалели, и взывали, а некоторые даже поплакали…

Хотя, вначале, когда с улицы послышались первые стуки и просьбы открыть двери, все подумали, что это случайность, потом приняла за шутку… потом решили - показательная мера. Ну ничего: постращают и пропустят. Ан, нет. Деткам сказали, что это будет для них хорошим уроком на будущее. Для всех без исключений… даже для тех, кто опаздывал первый раз и кто участвовал в официальной части… а особенно для них… ответственными надо быть. А то расслабились…

Что ж, взрослые изобрели отличный способ на корню зарубить инициативу слишком много о себе возомнивших школьников!

Лишь на две трети заполненный зал, унылая атмосфера и дискотека при включённом свете, которая закончилась, так и не начавшись, потому что уже минут через пятнадцать после завершения официальной части все «счастливчики», успевшие войти в «ковчег», разошлись и (спасибо – двери открыли)… больше никогда не собирались – только на выпускной вечер. А зачем? Чтобы их снова унизили, показали кто в доме хозяин, а кто - мелкие сошки, чьи усилия ничего не стоят, не значат?

После этого случая даже общая успеваемость среди старшеклассников на какое-то время заметно ухудшилась.

Павел думал, что в Академии всё будет по-другому. Можно сказать, что он угадал, однако и тут его постоянно преследовало неистребимое чувство какой-то эфемерности происходящего. Здесь ему тоже порой казалось, словно ни сами курсанты, ни то, что они делают, изучают, чего добиваются, ни кому по большому счёту не нужно. Звучат правильные слова: Родина, патриотизм, доблесть, честь… и действия вроде бы прежние остались, антураж на месте, а смысл как будто исчез…

Порой ему становилось стыдно за эти мысли и он начинал думать, что это с ним что-то не так. Других ведь всё устраивает, выглядят вполне довольными происходящим. Возможно, он слишком сильно ориентировался на прочитанные книги и просмотренные им фильмы о военных, о флоте? Идеализировал по ним жизнь? Но ведь он ориентировался не только фильмы и книги, являвшиеся чьим-то творческим вымыслом, созданием.

Он делал выводы, основываясь ещё и на рассказах некоторых старых профессоров, в прошлом - доблестных морских офицеров самых высших рангов, всё ещё преподававших в Академии. Это из их слов, интонаций выходило, что прежде, ещё совсем недавно, всё было несколько иначе. Это беседы с ними, с ветеранами, подтверждали его догадки, что из действительности ушла какая-то энергия, внутренняя движущая сила, некий тягач, аккумулятор и нечто, что зажигает искру внутри человека и придаёт смысл всему происходящему. Словно душа ушла…

Тогда Павел ещё не осознавал, что ему выпало жить в период смены эпох, что те подмеченные им изменения являются лишь предвестниками грядущих глобальных, немыслимых по масштабности, почти мистических перемен, которые в скором времени коснутся не только судьбы России, но и судеб народов всего Мира. Он не понимал того, что следует делать конкретно ему в данный момент? Куда двигаться дальше? Или к кому, к чему взывать, чтобы всё пришло в норму, в согласие, прежде всего, внутри него самого. Из-за этой неопределённости его и мутило.

И вдруг эта неожиданная, почти нелепая встреча с бывшей одноклассницей, с которой за все школьные годы они едва ли обменялись десятком фраз.

Павел смотрел на девушку, и ему казалось, что перед ним не просто человечек из прошлого, старая знакомая, одна из многих, а очень близкая родная душа… Он даже не давал себе отчёта, почему так чувствует? Не потому же, что помнит, как она читала стихи? В сравнении с проблемами, терзавшими его душу, это казалось таким ничтожным. Простые воспоминания из прошлого…

Ему посчастливилось присутствовать на последней репетиции к тому злосчастному Есенинскому вечеру, на который Стасова не была допущена, и он таки услышал «Письмо к женщине» в её исполнении. Она произносила заученные строки просто, без пафоса, надрыва или привычного для слуха монотонного «распева»; она точно рассказывала обыденную историю из обыденной жизни, а у него мурашки по коже бегали… Словно он предчувствовал свою собственную судьбу в этих мистических строках, озвученных девочкой: «…в сплошном дыму, в развороченном бурей быте, с того и мучаюсь, что не пойму, куда несет нас рок событий...»

Теперь они встретились, и его накрыло волной воспоминаний. Неужели ему на сердце становилось хорошо лишь на этом ничтожном основании? Неужели ему тепло становилось от мысли, что они знакомы, что она есть на этом свете? И неужели лишь поэтому в его груди внезапно появилась уверенность, что теперь у него обязательно будут силы жить дальше, жить, действуя, созидая и чувствовать себя при этом вполне счастливым, невзирая ни на что вокруг…

Однако, испугавшись этих неожиданно нахлынувших на него размышлений и чувств, он сжал зубы и нахмурил брови, демонстрируя мраморное самообладание. Какая ему может быть польза от того, что она есть она свете?

V

Ирина

- Ну, а ты как поживаешь? Где-нибудь учишься или уже работаешь? - спросил он деловито.

Ира остановилась, с трудом удержала выпрыгнувшую из сердца улыбку: он первым нарушил молчание, он интересуется её судьбой! Скорее всего, чисто формально, но всё же…

- В мединститут поступила… - ответила она внешне спокойно; в тот момент девушка полностью владела собой, держала мимику под контролем и, будучи уверенной, что по её лицу он ни за что не догадается об обуревающих её чувствах, даже посмотрела парню в глаза. - Вот интернатура начинается.

- Мединститут?.. - протянул Павел. Он так удивился, что на время даже позабыл о роли загадочного Сфинкса. – Странно.

- Что же здесь странного? Куда мне следовало поступать? На бухгалтера? Я с цифрами всегда была не в ладу.

- Причём здесь бухгалтерия, цифры? В театральное…

Ира с изумлением уставилась на молодого человека. Повисла внезапная пауза. Павла озадачила её реакция: чего она так таращится на него?

Наконец, девушка нервно хохотнула:

- Смеёшься? – она невольно приложила ладони к щекам – краска немедленно стала заливать её лицо.

- Нисколько. Мне всегда казалось, что ты неплохо держишься на сцене… - возразил он. Возразил искренне, но, заметив внезапный румянец и изумлённое волнение в глазах девушки, смутился, как будто неожиданно проговорился о собственной тайне.

- Так "неплохо", что все смеялись, - едва слышно прошептала Ира, шагнула к ближайшей от них лавочке, оглянулась на него, словно проверяя нечто и села, упершись локтями в колени и сцепив кисти рук в замок.

Павел снова небрежно пожал плечами, подошёл к ней, но не опустился рядом, а стал напротив, продолжая сверху вниз смотреть на странную старую знакомую…

- Дикари смеялись, те, кто и по сей день ничем кроме ужастиков и боевиков не интересуется. Но не все ж такие.

Ирина ничего не сказала на это. Она бросила на Павла несколько растерянный и затаённый взгляд, и сразу же отвернулась, уставившись на растущее рядом со скамьёй дерево. «Нормальные люди»… Почему ни он, никто другой из нормальных, ни разу не сказал ей подобных слов раньше, когда решалась её судьба? Это бы вдохнуло в неё уверенность.

Мысль о сцене казалась девочке настолько безумной, что она не дерзнула даже озвучить её вслух, не то, что попытаться осуществить. Даже единственная подруга и родители, знавшие о любви Иры к театру, так и остались в неведенье о её мечте о театральной карьере... Теперь, конечно, всё улеглось, она смирилась с неосуществимостью своих чаяний, сумела найти им достойную альтернативу. В конце концов, она искренне полюбила дело, которое выбрала в качестве своей будущей профессии. Но сам факт, что кто-то, кроме неё самой, смог разглядеть в ней актёрские задатки, не укладывался в голове! А то, что этим человеком оказался Павел - самый красивый, умный и популярный юноша в старших классах, который к тому же никогда не смотрел в её сторону, по крайней мере, заинтересованно, - и вовсе потряс её до глубины души.

Молодой человек видел, что его бывшая одноклассница находится во власти каких-то сильных, глубоких чувств, воспоминаний; но сознание того, что сам он не имеет к ним отношения (как же иначе?), довольно неприятно задевало его. Но он постарался не думать об этом и, как ни в чём не бывало, продолжил разговор.

- И кем хочешь быть? Я имею в виду…

- Я поняла – специализацию… - а ей так хотелось ещё поговорить о театре, о том, как ему удалось разглядеть в ней актрису? Но… - Перед тобой стоит… вернее сидит будущий педиатр. Можно сказать: уже настоящий.

- Ну, что ж, отлично. Надеюсь, для тебя это был осознанный выбор, работа по душе? – Во взгляде, в голосе его прозвучала явная ирония, он словно подтрунивал над ней, зеркаля е собственные слова, произнесённые еще в автобусе. - С детьми ведь надо работать… душевно, любить их...

- Да… - усмехнулась Ира, но как-то грустно, - осознанный, более чем… - А потом продолжила уже совсем серьёзно. - А с детьми надо просто уметь работать. Работать, чувствовать их… настраиваться, в любой момент быть готовым к жертве… И тогда уже не важно, кто перед тобой, ребёнок или взрослый, родной, близкий или совершенно незнакомый человек. Ты просто делаешь своё дело честно и искренно - профессионально и через это понимаешь, что ты любишь… Разве не это есть настоящая любовь.

- Жизнь всё расставляет по своим местам, - философски заметил Павел, как будто вынес приговор: никакая ты не актриса, - докторша. И Ирине, хоть она и любила свою будущую профессию, хоть и считала её гораздо более благородной, нужной, чем актёрство, почему-то стало обидно от этих слов.

- Только вот ведь, какая штука: наши представления о жизни и сама жизнь, вещи порой прямо противоположные, - со вздохом промолвила она.

Быстрый проницательный взгляд чёрно-угольных глаз обжигающей молнией скользнул по лицу девушки, - сколько же она его сегодня удивляла. Таких слов о любви он ещё не слышал ни от одной из своих прежних подруг, ни от одной из простых знакомых; а теперь, если он не ошибался, она заговорила конкретно о том, что мучило его все последние годы, о чём он думал перед самой встречей с ней.

Павел решительно шагнул к лавочке, хотел присесть рядом с бывшей одноклассницей, но в последний момент всё же остановился - наткнулся на её взгляд. Что за взгляд? Что за глаза? Кажется, такое открытое доверчивое существо и к нему явно расположена, а вот так запросто сесть подле неё оказалось непросто. Да и как сесть? Сохраняя пионерскую дистанцию? – глупо. А о том, чтобы оказаться совсем близко, так чтобы чувствовать тепло её тела, слегка коснуться локтем её локотка, быть может обнять… об этом невозможно было даже подумать.

Вернее он-то подумал, но при этом его объяла такая восхитительная робость, такое пламенное смущение, что он не посмел шелохнуться. Удивился. Рассердился на себя за этот нелепый ступор, за все эти глупые мысли… только что она была для него посторонним человеком, забытой одноклассницей и вот он уже думает о прикосновениях; а когда речь идёт о ней, все эти мысли и желания кажутся ужасно пошлыми.

Но больше он сердился на Стасову, что продолжала так невинно, доверчиво и выжидающе-удивлённо смотреть на него. Он с трудом оторвал взгляд от её колдовских глаз.

Зачем так смотреть на мужчину? Если этот мужчина не близкий тебе человек, а просто человек из прошлого – один из многих? Надо же иметь хоть немного милосердия… хотя бы, как медику, тем более «настоящему педиатру»…

Чтобы сохранить лицо, Павел несколько сощурил глаза и, не меняя серьёзной уверенности тона, спросил:

- Мне показалось или в словах действительно прозвучало сомнение?

- Надоело все, если честно.

- Что так? Дети пошли не те? И ты одумалась и сбежала в Питер – подальше от экзаменов.

- О-о! От экзаменов я бы сбежала с превеликим удовольствием, но не от детей. Что ты? К тому же, у нас пока только зачёты идут. Мне осталось последний во вторник сдать. Я ведь только на пару дней сюда приехала. По важному делу. Завтра вечером улетаю.

В этот момент их взгляды встретились и пронзили друг друга осознанием очевидной невероятности их встречи в многомиллионном городе. Одновременно оба почувствовали, как их сердца пропустили удар. Не выдерживая пристального взгляда внимательных чёрных глаз, Ира отвернулась и снова уставилась на знакомое дерево и, отчаянно молясь о том, чтобы не покраснеть опять, поспешила продолжить разговор:

- Взрослые в горячке становятся, как младенцы, а уж больные дети во все времена одинаковы… Да и не в них дело. Просто жизнь какая-то… - она засомневалась: поймёт ли он, о чём она говорит? Покачала головой. – Или жизнь не такая или я сама… не совсем такая, как думала о себе…

- Всё не так, как представлялось за школьной партой?

Ира кивнула и порывисто встала со скамьи, - если уж он не желает присесть рядом, то и ей как-то неловко продолжать смотреть на него снизу вверх; особенно неловко от того, что от его близости её внезапно обдало жаром; она подошла к одному из ближайших деревьев и прислонилась спиной к его стволу.

- Несправедливость царит и правит на каждом шагу, - она вздохнула и замолчала, дышать стало легче.

Павел внимательно смотрел на девушку, он был всё так же серьёзен, но, уже не хмурил бровей. Внутри у него бушевала настоящая буря противостояния сомнений и желаний, но над ней уже поднималась заря надежды: ведь Ирина действительно говорила именно о том, что давным-давно терзало его самого.

VI

Сложные вопросы

Пять лет Академии и аспирантура немало способствовали окончательному избавлению от иллюзий. Он понял, что люди повсюду одинаковы; что на флоте соотношение добропорядочных и подлых граждан примерно такое же, что и на суше. А главное, что его собственное нутро смердело и разлагалось ничуть не меньше, чем весь этот окружающий мир… который он когда-то так наивно и дерзко хотел «преобразовать»…

Когда-то ещё в школе он впервые засомневался в себе; в старших классах возникло подозрение, что и он может быть неправым и что все его светлые идеи не стоят настоящих жертв… даже одной конкретной принесённой жертвы. Дальнейшая жизнь лишь чётче обозначила возникшую проблему…

- Преподаватели, берущие взятки, - принялся он перечислять известные претензии к жизни, причём делал это намеренно небрежно и легковесно, - не брезгующие ни деньгами, ни вещами, ни… – В этот момент Ира быстро повернулась и серьёзно, с интересом посмотрела ему в глаза. Павел продолжил жёстко, холодно: - Ни самими студентками… А особенно здесь кое-кто любит попользоваться своим положением. Верно?

Подавляя смущение, девушка слегка нахмурила брови.

- Да… Да, всё так. Именно так! А как посмотришь на некоторых однокурсников - тошно становится.

Павел понимающе кивнул:

- Пользуются положением своих родителей?

- Их деньгами. Несчастные те больные, которые попадут к ним на лечение…

- М-м да-а… - содержательно молвил Павел, а Ира продолжала горячо:

- Некоторые ребята бьются, стараются, а их всё равно на экзаменах заваливают. При желании, сам знаешь, это практически всегда возможно сделать. В лучшем случае, нужно пересдавать по нескольку раз; но большинству приходится находить деньги и платить, в противном случае - просто отсеивают…

Ира оторвалась от дерева и стала расхаживать подле Павла из стороны в сторону, короткими нервными шагами.

- Я сама знаешь как трудно поступала? Готовилась, как каторжная. Уйма денег на репетиторов ушла. Думала, ум и знания – единственный залог успеха... Ха-х! Глупая. Сколько нервов, слез, унижений… Думала с первого раза уже не поступлю… Вернее… впрочем, не важно – поступила. А «блатные» сами, извини меня, ни в зуб ногой, поступают с «зелёным светом» и «хорошо» всегда имеют… Правда теперь, не знаю, - может это и плохо, - но всё воспринимается уже не так остро, как вначале; как будто пообтерлось, попривыклось… Тем более, что рот откроешь – вылетишь из института, со свистом! Но от бездействия, от собственного бессилия становится противно.

- А, по-моему, всё идёт, как надо, - резюмировал Павел.

Ира резко остановилась перед молодым человеком.

- Взятки, подлоги, вымогательства?! – она была более чем изумлена.

- А что такого? У нас в России всегда так было, есть и, наверное, уже не изменится – дальше будет. В противном случае, куда же тупеньким да крутеньким деваться? У них ведь не только мозги плохо работают, у большинства и руки, поди, не оттуда растут. А так все уравнены в возможностях: у кого есть мозги, те шевелят мозгами, у кого их нет, те шелестят «бумажками».

- Мне кажется, - немного сердито возразила Ира, - что в последнее время шелест «бумажек» в куда большем почёте, нежели беззвучная работа мозгов.

- Но, кому надо, тот всё равно доучится и выйдет в люди. Ты ведь не вылетела из института? Хотя, я уверен, взяток никогда не давала.

- Нечем было, - буркнула девушка.

- Зуб даю: даже если бы и было чем – не стала бы, - он сам удивился той уверенности, которая прозвучала в его голосе, но, главное, той несомненной убеждённости в правоте своих слов, в этот момент питающей его сердце. - И ничего, прорвалась. Потому что голова есть на плечах…

- Да моя голова тут вообще не причём! – Горячо возразила Ира.

Павел внутренне развеселился.

- Интересное заявление для студентки.

- Знаешь, сколько на нашем курсе ребят было ничуть не глупее, а чаще много умнее, талантливее меня, а всё одно срезались. Мне просто почти в начале… можно сказать повезло.

- В смысле?

- Ну, вот смотри: у меня однажды было семь пересдач по патологии. Никак не могла курсовую отстоять. Я весь материал по этой теме вдоль и поперёк знала, но доцент каждый раз находил предлог, чтобы сказать: «Придёте в следующий раз». Помню: сессия заканчивается, я на грани отчисления, а он так мило улыбается и разводит руками, «всё в ваших руках, детка». Это была его любимая присказка… Думала совсем пропала.

- И как же тебе удалось разрулить ситуацию?

- А мне и не удалось… - Ира ненадолго замолчала и, нахмурив брови, задумалась: вспомнилось ей, как некоторые сокурсницы советовали сходить к доценту домой «для пересдачи». «От тебя не убудет, зато из института не вылетишь». Её до сих пор передёргивало от одной мысли о подобном способе заполнения зачётки.

Павел внимательно следил за выражением лица девушки, с тревогой ожидая её дальнейших слов.

- Бабушка выручила. Говорит: чем слёзы понапрасну лить, в церковь сходи. Я пошла, заказала просительный молебен. И…

- Прости, что заказала? – перебил Павел.

- Просительный молебен… - несколько смущённо произнесла Ира и бросила на парня оценивающий взгляд: стоит ли говорить дальше? Не оттолкнут ли его её слова? Но решила не малодушничать; пусть уж сразу всё о ней узнает и сразу решает, как быть… - Ну, это когда у тебя есть серьёзная проблема, с которой ты сам не в силах справиться, или горе, одним словом, какой-то неразрешимый вопрос, то ты прибегаешь к помощи кого-то из святых, Богородицы или Самого Христа… Им заказывают молебны…

- А-а-а! – иронично протянул Павел; ему было неловко услышать подобное заявление от молодой девушки, тем более старой знакомой, в прошлом обычной школьницы – пионерки, так и не ставшей комсомолкой, зато, по-видимому, ставшей богомолкой. Почему-то эта мысль покоробила молодого офицера, но вслух он спросил о другом: - И ты так поступила?

Ира медленно кивнула.

- И что доцент? - сменил гнев на милость? Сразу осознал свою неправоту и больше никогда не домогался несчастных студенток, а о взятках вообще забыл!

Девушка серьёзно, даже строго посмотрела на молодого человека.

- Нет, не угадал. Он попал в больницу с острым приступом аппендицита, - её губы тронула невольная улыбка, - сразу на следующий день после молебна и ровно за час до очередной моей пересдачи.

- Да ладно!? – покрывая бравадой внутреннее смятение, произнёс Павел; он несколько стушевался под прямым взглядом её выразительных и ясных глаз. Резко снял с головы форменную фуражку и привычным жестом провёл по коротко стриженым волосам пальцами свободной руки. Приводя их в порядок, а за одно и своё самообладание. Привычка, оставшаяся у него с далёких школьных дней, когда на голове ещё действительно было, что поправлять и приводить в порядок.

Ирина тут же перехватила взглядом это, до боли знакомое движение, с достоинством кивнула молодому человеку, можешь, мол, не сомневаться, а про себя подумала: «Жаль, конечно, что в их учебном заведении такие строгие критерии относительно внешнего вида, но не могу не признать, что даже эта аскетическая лаконичность в стрижке нисколько его не портит. В какой-то степени, делает невероятно интересным».

Она тут же с тоской в сердце подумала о тех счастливицах, которые учатся вместе с ним. Не может быть, что в академию принимали исключительно одних лишь парней. Как не может быть, что хоть одна из девиц, способна остаться равнодушной, когда рядом находится парень, словно только что сошедший с постера к американскому боевику. Это в школе он, со своей статью, утонченными манерами, со своими роскошными волосами и загадочным, отстранённым взглядом черных миндалевидных глаз походил на таинственного восточного принца, а теперь…

- А дальше?

Ирина резко вынырнула из вязких размышлений (картина того, как Павел идет по коридорам академии, а за ним, обступая его со всех сторон, с придыханием заглядывая ему в лицо, семенят восхищённые сокурсницы, была слишком яркой) и, растерянно моргнув, неловко улыбнулась:

- Ты о чём?

Павел в некотором удивлении приподнял брови.

- О твоём доценте, разумеется, и о судьбе твоей курсовой.

- А-а! – Ира окончательно вернулась в реальность, - Конечно, это всё звучит почти фантастически, но курсовую я сдавала через день самому декану… Более жирной и крупной пятёрки, скажу я тебе, у меня в зачётке не было. А доцент… доцент, вернувшись на кафедру после больничного, больше ко мне не придирался. Всё. – Она развела руками. - Теперь ты видишь, что во всей этой истории нет моей заслуги?

Павел медленно покачал головой. Он был заинтригован и одновременно обескуражен рассказом Стасовой. С одной стороны, трудно до конца поверить в реальность, вернее в законную последовательность описанных событий, но и подозревать Ирину в мифомании было просто нелепо. Не такой она человек, чтобы рассказывать небылицы. Но он так же понимал, что всему этому должно существовать вполне разумное и без всякой мистической подоплёки объяснение. Скорее всего, эти два факта – заказанный и отслуженный молебен, и болезнь нечистоплотного доцента – простое совпадение.

- Знаешь, если это действенно так, то тебе следовало запатентовать этот способ, - наконец изрёк он.

Ира невольно улыбнулась и, покачав головой, возразила:

- Боюсь едва ли мне удалось бы доказать чистоту «изобретения». Слишком широко этот «эксклюзивный метод» применялся у нас на Руси в средние века, и даже в начале двадцатого столетия, да и сейчас, как видишь, находятся личности…

- М-да… Впрочем ты, наверное, права: внедрять в массы это средство всё таки не стоит. А то все, кому не лень, станут в церковь бегать: денежку в «кассу» заплатил, поп за тебя молитву прочитал и ты в ажуре! Но если…

Павел произнёс короткую тираду на высокой ноте, но, встретившись взглядом с Ирой, он внезапно замолчал. Впервые с момента их встречи в её глазах сквозь явное разочарование проступало нечто похожее… на боль? Это неприятно (гораздо сильнее, чем он мог ожидать от себя) задело молодого человека; его охватило острое чувство неловкости и стыда.

- Прости, - поспешно и сердито произнёс он, - это было цинично и пошло… Но я не собирался смеяться над твоими… взглядами… Просто меня порой заносит…

Ира несколько раз поспешно кивнула.

- Я понимаю…

- Извини… А с другой стороны, - всё-таки не выдержал он, - если всё действительно было так, как ты говоришь, и стоит только сходить в церковь… Почему же люди предпочитают бегать по разным гадалкам, экстрасенсам, обращаться за помощью к колдунам и шаманам (много наслышан, поверь), вместо того, чтобы взывать к Богу? Помолился - и ответ тут же незамедлительно пришёл…

Ира оказалась в затруднительном положении; сердце её горело, душа рвалась наружу, стремясь к пояснениям, к тому, чтобы поделиться собственными знаниями, опытом, чувствами. Но разум настаивал на том, что он всё равно не поймёт её аргументов, не примет доводов. А ещё она боялась ему наскучить, боялась его оттолкнуть.

- Потому что так проще, - наконец, произнесла она через силу, но веско, - а людям свойственно искать более легкие пути. Да только Бог – не волшебная палочка. - Лишь только она произнесла эти слова, как почувствовала некоторое облегчение, словно кто-то милостиво ослабил шнуровку очень жёсткого и тесного корсета; дальше говорить было проще. – Для Него на первом месте спасение души человека. Всё материальное временно, а душа – вечна! Это колдуны и шаманы выполняют конкретный заказ за конкретную мзду. На самого человека, что с ним будет после, тем более в вечности, им наплевать. Господь же помогает нам в том, что делает нас лучше, чище, добрее, милосерднее… И здесь нужна внутренняя работа самого заказчика, некое переосмысление… хотя бы намерение движения от земли к Небу. Ты представляешь, какой бы бедлам начался, если бы Он исполнял так просто все желания каждого человека?

- И что? Подумаешь – материальные желания! Что в этом плохого?

- Да по сути-то ничего, но на деле чаще всего получается бедлам.

- Это как же?

- Уумм, - задумчиво протянула Ира, - как со строительством дома. Вот смотри, например: некий человек задумал построить некое здание. Там жилой дом, или какое-то общественное здание – не суть. Важна последовательность действий. Правильно? Вот, по-твоему, с чего надо начинать строительство?

Павел растерялся. Она что хочет его протестировать? какие-то абстрактные вопросы. Как на них отвечать так, чтобы не попасть впросак?

- Ну, допустим, со стен?

- Уже хорошо, что не с крыши начал, - поддела его Ира.

Павел слегка прищурился.

- Ладно, сначала надо заложить фундамент…

- Уже получше, а как насчёт проекта, подготовки участка?

Павел невольно хлопнул себя по лбу и тут же для солидности снова водрузил на голову свою фуражку.

- Да, верно, для начала нужен проект.

- Для начала надо определиться: что тебе хочется, на что у тебя хватает средств, присмотреть участок, договориться с подходящим архитектором и вот когда проект готов, ты идёшь, расчищаешь, если надо, участок от мусора, роешь котлован под подвал, заливаешь фундамент и, только после этого приступаешь к возведению стен.

- Замечательно! Может ты, помимо медицинского института ты ещё и в каком-нибудь строительном заочно учишься?

- Ты мне льстишь.

- Нет, серьёзно, к чему этот ликбез?

- К тому, чтобы ты сам осознал, что люди, в большинстве своём, незрелые личности. Это можно отнести, к любым слоям населения в любой стране, любого социальной прослойки, как к невеждам, так и к самым образованным личностям. Когда человек отсекает себя от высшего разума, старается действовать самостоятельно, он непременно где-то, в чём-то накосячит, то есть ошибётся, промахнётся. Подожди, не перебивай. Я тебе другой пример приведу.

Мой двоюродный племянник, когда ему было 11 лет, решил осчастливить бабушку – построить ей новый сарай! Такой, какой у них дома папа построил: добротный из кирпичей и хороших досок. Естественно, ни с кем не посоветовался, решил сюрприз преподнести. Хотелось за одно эффект произвести и на бабушку, и на родителей…

Прежде чем новый сарай строить, он решил место под него освободить…

- А парень соображает!

- А то! Ничтоже сумняшеся принялся старый сносить! Стал стены разобрать. Сарайчик-то действительно, хлипкий был из старых досок, шифера, фанеры и обрезков профнастила слеплен… Так Сашка полторы стены разобрал, стал уже опоры подкапывать, когда бабушка вышла во двор посмотреть, чем там дорогой внучок таким важным занимается, что на ужин его дозваться не может. Смотрит, а внучок её же имущества безжалостно лишает!

Молодые люди рассмеялись.

- Кончилось-то всё чем?

- Тем, что сарай с отцом восстанавливали, в первозданном виде. Родители приехали, стали спрашивать, с чего, мол, на бабушкину недвижимость посягнул? За каким лешим? Тот рёв: «Бабушку порадовать хотел». На вопрос: из чего строить собирался, из какого материала? На голубом глазу ответил, что из кирпича, что сложен, как раз за сараем. Отец и давай ему вопрос за вопросом задавать, ничего, мол, что тот кирпич почти весь старый, битый и годится только для выгребной ямы? Да и на новый сарай кирпича раз в пять больше надо. Это минимум, а ещё бетон нужен, песок, вода для раствора, корыто, в котором замешивать его, а ещё знание в какой пропорции что смешивать, чтобы раствор правильным получился иначе ничего не выйдет. А стены он как возводить собирался? Сам или мастера нанимать? Если сам, то есть ли у сыночка для этого необходимые знания, навыки, умения? Есть ли профессиональные инструменты? В чем, в конце концов, раствор до места строительства подносить подумал? Не подумал? А что тогда, с мастерком от стены до корыта бегать будешь и обратно? А там еще леса возводить надо, по ним не наскачешься… Ах «мастера» нанимать! А деньги у тебя на это есть? У папы есть? А ты с папой об этом поговорил? Спросил: не выплачивает ли папа в этот момент кредит за машину, есть ли у него возможности ещё и тёще помогать со стройкой? Одним словом он перед сыном весь расклад сделал, тот поплакал для порядка, а потом помогал отцу старый сарай обратно в порядок приводить, до лучших времён

- Я это к чему говорю, - девушка с улыбкой вздохнула, - к тому, что люди часто в своих желаниях похожи на детей подростков. Как отложилось у них в голове, что домик на листе с крыши можно начать рисовать, так они его и в жизни пытаются построить, а потом ещё и удивляются, почему ничего не получилось? Почему крыша на голову свалилась?

- Ну не все же такие.

- Не все, но многим для начала хорошо бы мысли в голове в порядок привести, да душу покаянием очистить, прежде чем в желания играть. А чего хочет неочищенная душа? Страшно подумать! Хочу мужа состоятельного, представительного, хочу именно этого! И плевать, что у него жена и двое детей. Обольстим, приворожим, уведём, женим! Как потом жить вместе будем (о бывшей жене с детьми подавно) вообще не думаем. Или другой пример: он хочет наследника! Жену попрекает, что девок рожает. Или что вообще рожать не хочет или не может – не суть. Остановись подумай: почему не хочет? Не доверяет тебе? А почему? Может потому, что ты ей не помогаешь ни чем, не поддерживаешь и живёте на съёмной квартире, а ты всё свободное время на диване перед телевизором проводишь, да с бутылочкой пива? Какого ты наследника хочешь? Наследника чего? Твоих старых трусов и штопаных носков? Чему ты парня собственным примером научить сможешь? Или сын тебе нужен, чтобы перед друзьями похвастать: вот, мол, сына «родил».

Павлу нравились рассуждения Иры, хоть он и считал их слишком экзальтированными, идеализированными, оторванными от жизненных реалий. Не могут все поступать одинаково верно и разумно и, хоть само направление мысли ему импонировало, ему хотелось с ней немного поспорить.

- А по-моему, ты сгущаешь краски. Большинство хочет простого человеческого существования. Достатка. И в этом нет ничего страшного.

Ира покачала головой.

- В том-то и дело, что люди хотят быть достаточными без Бога, а это невозможно. Они всегда будут чувствовать недостаточность чего-то, будут пребывать в постоянном поиске, суете… И никогда не познают настоящего счастья.

- Ну, ты загнула! Где Бог, а где счастье? И вообще, счастье - это понятие слишком общее и, в то же время, совершенно субъективное. Людей интересуют вполне конкретные, земные вещи, и, если они не получают это из одного источника (а, судя по твоим словам, так оно и есть), они просто вынуждены прибегать к другому.

Ира посмотрела в глаза парня прямым сосредоточенным взглядом и на секунду сжала губы. А! Была ни была! Всё равно ему нет до неё никакого дела, всё равно они скоро расстанутся, как чужие, так почему бы и не сказать, как есть на уме? Она даже понадеялась, что этими словами оттолкнёт его и у неё больше не останется иллюзий, надежд…

-Ничего я не загнула, - возразил она спокойно, - ты даже себе представить не можешь, насколько человек обедняет свою жизнь, отсекая себя от Бога. Но не об этом речь. Люди в основной своей массе - большие эгоисты: если что приспичило, надо сразу: вынь да положь. А поскольку, обращаясь к Богу, надо быть готовым к тому, что твоё желание исполнится не сразу, не так, как ты себе вообразил, а может и вовсе не исполнится… потому что пойдёт тебе на вред… они легко прибегают к услугам противной стороны. Ведь действительно, в этом мире существует два источника. Почему-то считается, что проще, надёжнее обращаться шаманам-экстрасенсам. И это уже не просто эгоизм, а настоящая безответственность! Люди сами не пытаются и пальцем пошевелить, чтобы хоть в чём-то измениться к лучшему. Да ладно «измениться»… Просто остановиться и задуматься: а почему это Всемогущий Бог меня «не слышит»? Может я как-то не так живу? А что я делаю не так? И что мне нужно поменять в себе, в своих делах, в мыслях, чтобы хоть на ступеньку подняться вверх, к Небу… Нет, проще найти кого-то, кому денежку заплатил и продолжать пассивно ждать «золотого дождя». Только бы самим не думать и ничего не менять. А дерзают утверждать, что Бог их не слышит или игнорирует… а Он просто печётся о них, старается не навредить…

- Ну да, Он «печётся»… а то, что вред причиняется другому – нормально!?

- Кому другому? – Ира непонимающе посмотрела на Павла.

- Ну, например, тому же доценту вашему…

Девушка не удержалась и засмеялась:

- Паш, о каком вреде ты говоришь? – Она покачала головой. - Разве то, что доцент на несколько дней выпал из привычной гонки, оторвался от суеты, от ажиотажа… ээмм… от страсти наживы и иллюзией безнаказанности – это вред? Не всё в жизни так просто, как порой кажется на первый взгляд…

- Ага, всё гораздо проще…

- Ну, может и так: много проще и лучше чем мы себе порой придумываем. Взять хотя бы эту историю с доцентом. Ведь он не только ко мне перестал докапываться, он и с другими заметно присмирел.

Павел недоверчиво посмотрел на Стасову.

- И ты думаешь, что у него произошло переосмысление из-за болезни?

- Может быть… Всё может быть… - туманно произнесла девушка и загадочная улыбка тронула её губы.

Она вспомнила, как во время восьмой пересдачи прозрачно намекнула декану на то, что доцент притесняет студенток, пользуясь своими полномочиями. Она не сомневалась, что другие преподаватели и руководство в частности, были в курсе пристрастий своего коллеги, просто закрывали на это глаза. Поэтому, когда декан невинно спросил её, почему же она с такими знаниями в который раз вынуждена приходить на пересдачу, она на голубом глазу ответила, что кардинально расходится с господином доцентом по географическому вопросу.

- В каком смысле? – мужчина с недоумением уставился на студентку

Ира пожала плечом.

- Он, видите ли, настаивает на том, чтобы принимать зачёты у себя дома, а я предпочитаю официальную обстановку и тон.

Декан несколько смутился, покачал головой и, взглянув на девушку перед собой, криво усмехнулся.

- А-а, дайте ка мне назад Вашу зачётку, дорогая.

Сердце Иры в тот момент болезненно сжалось. Она уже получила «отлично» и теперь решила, что профессор, в наказание за её дерзость снизит бал или вообще поставит неуд. Горько разочаровываться в людях, ведь Ира всегда с уважением относилась к этому человеку, считая его порядочным и благородным… Однако вместо того, чтобы снижать балл, мужчина несколько раз обвёл уже зафиксированную в зачетке пятёрку. Омертвевшее было сердце, в одно мгновение вновь ожило и возликовало! Как же радостно видеть, когда твои худшие предположения вдребезги разбиваются о достойную восхищения реальность.

Впоследствии, глядя на притихшего доцента, слыша как другие студентки с недоумением задаются вопросом: «Что это с ним случилось, не отрезали ли ему на операции еще что-то вместе с аппендиксом?» - она вполне допускала, что тут не обошлось без вмешательства декана. Хотя, и сбрасывать со счетов и его собственные мыслительные процессы и влияние пробудившейся совести тоже нельзя.

- А ты сама была готова к тому, что твоя просьба не будет выполнена и тебе придётся уходить из института? – пристально глядя в лицо девушке, спросил Павел. Во взгляде его сквозила насмешливая ирония.

Спросил и мысленно удивился какой-то нереальности, даже нелепости обсуждаемого ими вопроса. Ему всё время хотелось прямо поинтересоваться у неё: неужели она и в самом деле, всерьёз верит в существование некой высшей силы, доверяет каким-то обрядам? Для него на тот момент не было разницы в обращении людей к Богу или к шаманам, к гадалкам – всё это казалось одинаковым бредом и несуразицей. Средневековым дремучим маразмом. Но, боясь её обидеть, он не решался озвучить эти сомнения.

Ира ответила не сразу, какое-то время так же внимательно смотрела на него, потом отрицательно покачала головой.

- Едва ли… Ева ли я полностью отдавала себе в этом отчёт. Я просто шла и делала то, что посоветовал мне родной человек, - она пожала плечами. – Быть может, я и не верила даже, но надеялась и знала, что в этом нет ничего дурного…

Разговор оборвался неожиданно и на самом взлёте. Оба понимали это и испытывали некоторую неудовлетворённость. Но, вместе с тем, каждый из них чувствовал, что они пока не готовы обсуждать такие серьёзные, глубокие темы.

Какое-то время они стояли молча: Павел снова хмурил брови, а Ира кусала губы, - сердце её с трепетом отсчитывало каждый удар. Девушка понимала, что любая секунда, дополняющая протяжённость неловкой паузы, повисшей между ними, рискует стать последней в их встрече. Потом, не сговариваясь, так же молча, они направились в сторону скромного фонтана выполненного в форме двух горизонтальных полу плоских чаш, через края которых непрестанно истекала вода.

И всё же, Ирине было радостно от того, что он извинился за своё ёрничество, что попытался расспрашивать дальше, но она так же подозревала, что сделано это было скорее из вежливости, нежели от истинного интереса. Не желая более терять время и ожидать пока он сообщит, что торопится и ему надо уходить, равно, как и продолжать мистическую тему, она предпочла вернуться к прежнему разговору. Только бы продлить радость, пусть даже обманную, временную, нахождения рядом с ним…

- Если бы в институты, а тем более в медицинские, принимали только тех, у кого есть сердце да голова на плечах, - вымолвила она таким тоном, словно только что произнесла фразу о нерадивых сокурсниках и их будущих пациентах. Словно не было разговора о доценте, о Боге и Его высшем промысле… - А! Что говорить? И как все изменить?…

- Едва ли мы можем существенно повлиять на ход событий, - ответил Павел, в точности подхватив её тон, хотя, тоже испытал необъяснимое разочарование и сожаление, от того, что она вернулась к прежней теме.

- Вот это-то и ужасно! – более горячо, нежели можно было ожидать в данной ситуации, воскликнула Ира. - Скорей бы все закончилось и работать, чтобы быть самостоятельной и самой хоть что-то изменять к лучшему. Хоть что-то…

«Девочка, да ты совсем еще ребенок, если до сих пор хочешь добиться правды и справедливости в этом мире, в этом обществе! Ты и в школе воевала с теми, кто поступал не по совести, даже учителей не боялась», - Он улыбнулся, вспомнив ещё один эпизод из их прошлого.

VII

Женский фактор

С ними в классе учился парень – Колька Жуков. Он был неглуп, но несколько медлителен, страдал сильным заиканием, потому и получал по многим предметам явно заниженные оценки. Одноклассники часто шептались между собой, осуждая учителей за необъективность. Но лишь у тихони-Ирки хватило духу высказать претензию открыто и сразу в глаза самой строгой из преподавателей – школьному завучу, которая вела у них физику и астрономию.

Обычно народ старался лишний раз даже не попадаться на глаза Виктории Тарасовне, а тут во всеуслышание, прямо на уроке, прозвучал выпад: почему «три», а не «пять»? Или, хотя бы, не «четыре»? Ведь он ни в чём не ошибся! И почему оценка снижается за плохую дикцию, вместо того, чтобы учитывать знания и старания человека? И почему все учителя, словно сговорившись, ставят человеку «твёрдую тройку» за устные ответы, когда за письменные работы он регулярно получает «хорошо» и «отлично»?

Эта безрассудная выходка мало что поменяла в судьбе бедолаги Жукова, а вот на успеваемости самой Стасовой отразилась значительно: выше «твердой троечки» она у физички никогда больше не имела... почти никогда…

«Ладно школа, - думал Павел, глядя на девушку из прошлого по-прежнему непроницаемым взглядом. - Но теперь: «изменить к лучшему»! Слишком много наивности для двадцати двух лет. Ведь столько же тебе сейчас? Ты, кажется, была шестилеткой? Нелегко тебе в жизни придётся». И всё же, при всей разнице во взглядах, в душе Павел не мог не восхищаться теми искренними порывами, которые двигали бывшей одноклассницей, а ныне «будущим» или «почти настоящим» педиатром Ирой Стасовой.

Впрочем, в школе он, помнится, тоже уважал эту отважную девчонку, но даже не подумал хотя бы раз прийти ей навыручку. Когда мстительная завуч подлавливала её на уроках, намеренно задавая самые трудные и коварные вопросы, он сидел, помалкивая. Ему-то было что терять: аттестат с отличием, перспектива поступления в престижный институт, работа, на которой он сможет помогать по-настоящему нуждающимся людям… А Стасова… Что Стасова? Она всего лишь хорошистка, которая из-за нелепого конфликта превратилась в троечницу…

Он даже не подозревал тогда, что отмалчиваясь ради прекрасного будущего, ради великих идей, преобразований, свершений, он день за днём теряет самого себя и то самое будущее, ради которого он беспощадно гасил возвышенные порывы души. Великие идеи требовали жертв, и они были принесены - успеваемость Стасовой и его собственная совесть…

Павел отвернулся в сторону, как будто побоялся, что Ира по глазам прочтёт его мысли, прочтёт и примет их за настоящие, - сегодняшние. Но ведь сегодня он чувствовал себя совсем другим человеком. И мысли у него были совсем иные. Так чего же ему стесняться? Он гордо вскинул голову.

Впрочем, в данный момент Ира Стасова на него не смотрела. Обгоняя своего спутника, она приблизилась к фонтану, несколько наклонилась вперёд и, протянув руку, подставила пальцы под сплошные прохладные струи. Ткань платья мягко обняла её гибкий стан, подчеркнув узкую талию, стройную линию бёдер… Из под платья, в обычном положении доходящего до колен, виднелись (как будто только теперь им замеченные) умопомрачительной формы ноги.

- Как славно, - засмеялась она, оглядываясь на Павла.

- Да, - сдавленным голосом вторил молодой человек, - славно...

Ира выпрямилась и, просушивая руку, потёрла её ладонью о ладонь другой руки, а Павел перевёл дух: и с такими внешними данными она пошла в докторицы? Просто какая-то подпольная красотка; вместо того чтобы блистать на сцене, на большом экране, вместо того, чтобы улыбаться всем с обложек глянцевых журналов (такая улыбка, как у её, стоит того, чтобы её увидели миллионы), ходить по красным дорожкам и иметь армию поклонников, она то и дело прячется. В школе упаковывалась в эту уродливую форму, теперь, как в броню, на всю жизнь решила запечатать себя в докторский белый халат. Это просто преступление против человечества! По крайней мере, против мужской его половины.

Он вдруг представил, как бы повели себя все те недоумки, что некогда потешались над скромной «поэтессой», если бы она рискнула и стала, как того заслуживает, знаменитой актрисой. Как девчонки – бывшие одноклассницы кусали бы от зависти локотки, а парни-одноклассники перед знакомыми с гордостью хвалились, что учились вместе с ней в средней школе. Но тут же перед его внутренним взором явилась и другая картина: целая армия восторженных поклонников, преследовавших своего нежного кумира по пятам; и сразу градус минутного восторга, разогревавшего его воображение, резко пошёл вниз.

Павел нечаянно, но очень отчётливо увидел себя среди толпы обожающих её мужчин, даже не среди них, а где-то на задворках. Он представил себя, тщетно пробирающимся сквозь плотные ряды разгорячённых фанатов, надрывающим в призывных криках горло, делающим отчаянные жесты, в надежде привлечь её внимание. Представил, как его крики и жесты тонули и мешались в общей вакханалии шумов и движений. Представил и Стасову…

Прекрасная, величественная, недоступная и бесстрастная воображаемая Ирина-актриса прошла сквозь расступающуюся перед ней, как море перед евреями, толпу, села в роскошный лимузин и… уехала… Уехала, так и не заметив его, каким-то чудом оказавшегося в первом ряду счастливцев, почти у самой дверцы её автомобиля; лишь краем длинного струящегося платья коснулась носков его туфель, дохнула пьянящим ароматом дорогих духов и скользнула отстранённым взглядом по его лицу – не ждала, не узнала, не почувствовала и исчезла за непроницаемой чернотой тонированных стёкол. Ни сегодняшнего неповторимого света в глазах, ни вдохновенной радости на лице - чужая.

Павел нахмурился и, прогоняя тягостное наваждение, невольно встряхнул головой. Подозрительно, даже с укором покосился на девушку: как будто, и в самом деле она, избалованная мужским вниманием, только что равнодушно прошла мимо него. Но нет, не вязался созданный им образ со Стасовой. С той Стасовой, какой он её помнил со школы, какой она представала перед ним сейчас.

Да и зачем порядочной женщине толпы сомнительных мужчин? Порядочной женщине нужен только один - надёжный и верный, любящий и заботливый… муж? Но тут в его груди опять произошло неприятное, мутное движение, и холодный тяжёлый осадок всколыхнулся на дне души.

Сам-то он никак не подходил на роль того единственного, который бы годился ей в спутники жизни. Ведь, если говорить откровенно, он ничуть не лучше бывших одноклассников, коих только что именовал недоумками; в сравнении даже с самыми примитивными из них он почувствовал себя просто скотиной! Причем тупой...

Когда в конце десятого класса выяснилось, что их местный «Дон Кихот» в юбке, получила по физике и астрономии две «удовлетворительных» среди годовых оценок, Павел испытал острое презрение к себе и откровенную жалость к Стасовой. Но довольно скоро он попытался стряхнуть с себя всякое чувство вины и неловкости. В конце концов, почему его это должно волновать больше, чем саму пострадавшую? По всем признакам Ирка приняла этот факт, как должное – ни один мускул не дрогнул на её бледном отрешённом лице. А он ей ничем не обязан и потом, помимо их двоих, в классе училось ещё тридцать человек! И совесть никого не мучила за безучастие…

А потом он случайно забежал в опустевший с окончанием последнего урока класс, – забрать забытый в парте дневник. Стасова сидела на своём месте ссутулившаяся, одинокая и плакала, спрятав лицо в ладони. Заметив вошедшего Павла, девочка быстро вытерла глаза, взяла свою сумку, торопливо покинула кабинет…

Посылы совести были подавлены в зачатке. Собравшийся в груди, где-то у самого горла ком стыда, вины, возмущения и жалости был разбит одним ударом, собранной в кулак воли. Какое ему дело до слёз простушки Стасовой, когда у школы его ждала девушка-мечта!? Взяв дневник из парты и, не глядя лишний раз по сторонам, он выбежал прямиком на улицу... как ему казалось тогда – к своей настоящей судьбе…

Два летних месяца Павел провёл в тоске на море, у тётки в Пицунде. Но тосковал он не по новоявленной троечнице Стасовой и не от собственного малодушия. Не было ни минуты, чтобы он не думал о другой однокласснице - своей любимой Вере, чтобы не мечтал о ней, не страдал от вынужденной разлуки.. По возвращении домой его ждала очень большая неожиданность…

В одиннадцатом классе он уже не помышлял ни о чиновничьей карьере, ни о преобразовании мира; первое полугодие учился значительно хуже… Намеренно хуже… а ближе к концу года шокировал родителей своим решением поступать мореходное училище… они не могли понять: что случилось с их послушным и талантливым мальчиком? Им и в голову не могло прийти, что здесь замешан женский фактор… В итоге, кое-как сошлись на военно-морской Академии.

И вот теперь он недоумевал, где были его мозги? Где было его сердце? Как мог он пропустить столь важные события в собственной жизни и даже не подумать связать принятие судьбоносных решений с этой застенчивой девчонкой?! Куда там! - он тогда с ума сходил из-за предательства Дараевой и старался гнать мысли о своём ничтожестве…

Но теперь его внутренний мир был совершенно иным. Ему отчаянно хотелось в это верить. Хотелось верить в себя лучшего, в способность собственной души к поступкам действительно жертвенным и бескорыстным. И он верил. Рядом с ней даже невозможное казалось возможным.

IIХ

…

Ирина… Какая она хрупкая, беззащитная, легко уязвимая. Не создана она для борьбы; не по силам этим нежным плечикам нести на себе все тяготы этой безумной жизни. Павлу захотелось обнять ее и нежно прижать к самому сердцу, чтобы помочь, чтобы принять основную силу ударов судьбы на себя. Он-то крепкий, он выдержит любой удар, любое испытание… ради нее. Но это потом, все потом, когда они будут вместе… если они будут вместе, а сейчас нельзя и виду подать.

А вдруг все это ему лишь кажется? Вдруг, на самом деле, Ира рада не тому, что встретила именно его, Павла Эврова, а просто – старого знакомого, одного из многих. Она - натура творческая, впечатлительная… И будь на его месте кто-либо другой из одноклассников, ей было бы все равно?..

Пройдет совсем немного времени и он, перебирая в памяти каждую минуту их встречи, каждое слово и взгляд Иры, конечно же, поймет, что был не прав. И как потом будет жалеть… Но это, действительно, будет лишь потом, а сейчас…

- А ты знаешь, Вера Дараева и Денис Меньков… (Помнишь, был такой в старших классах?) Так вот, они поженились, - как-то без особого энтузиазма в голосе произнесла Ира.

- Да?.

- У них уже доченька есть…

- Хм. Молодцы, - Павел прищурился и отвёл взгляд в сторону, - его тоже чем-то ужасно заинтересовала струящаяся из чаши вода, он присел на край фонтана и зачем-то опустил в него левую кисть, после чего поспешно вытащил руку и стал раздосадовано стряхивать влагу.

Не то что бы эта тема до сих пор была для него болезненной, просто неприятного осадка, оставшегося после разрыва, было вполне достаточно, чтобы больше никогда добровольно её не касаться. Он уже давно перестрадал, в муку перемолол все свои чувства к красавице-однокласснице, которая некогда неожиданно и так вероломно предала его, не выдержав испытания разлукой в два месяца. По крайней мере, ему так показалось вначале… И конечно же он помнил Менькова - парня, закончившего школу на два года раньше их, на которого собственно расчётливая Дараева и променяла его Павла Эврова. Но так уж сложилось, что эта неприятная тема сама его коснулась; и теперь он знал о своей бывшей пассии нечто такое, чего кисейная барышня Стасова, по всей видимости, даже предположить не могла…

- А недавно еще Ольга Рожкова замуж вышла и Наташка Арисова, и Савка жениться собирается… - Ира мечтательно продолжала перечислять ступивших и вступающих в брак бывших школьников. - Даже не верится.

- Ну почему же? Все в порядке вещей, - равнодушно произнес Павел, в душе всегда жалевший, что время так быстротечно и что детство слишком незаметно ушло в прошлое.

- Да, но, кажется, только вчера сидели за партами, мирно решали задачки…

- А по вечерам бегали на дискотеки и целовались по углам. Если только целовались…

Ира опять смутилась, усмехнулась и, прикусив губу, пожала плечами.

- Ты прав… - лёгкий румянец снова окрасил её щеки. - Ты прав, но все же тогда мы были детьми.

- Ну, я бы не стал этого утверждать так настойчиво. Нельзя о других судить только по себе, - при этом он весьма красноречиво посмотрел на девушку: а некоторые и по сей день не очень-то повзрослели.

- Почему «по себе»? Я не по себе сужу! Вернее… не только по себе…

Ей отчаянно хотелось оправдаться, хотелось заставить его посмотреть на неё без снисходительности, как на зрелую, взрослую женщину, но вместо этого выходил лишь «жалкий лепет оправданий»… и жар в щеках. Она разозлилась на саму себя, на свою способность краснеть и невольно приложила к лицу тыльные стороны ладоней. Настроение стало портиться безнадежно.

Павел же, напротив, приходил во всё большее расположение духа. Ему-то как раз было приятно, что она до сих пор не разучилось так пламенно смущаться, и особенно нравилось, что под его ироничным взглядом даже её нежные ушки отчаянно и красноречиво алели. И, словно в пику её попыткам выглядеть респектабельной и независимой, он хмыкнул небрежно и продолжил:

- А для некоторых единственной мечтой едва ли не с начальных классов было… Гм… - скрывая нелепую неловкость, он кашлянул. Не получилось, не сумел закончить фразу как просилась. Он бросил на собеседницу быстрый взгляд и ещё раз кашлянул; молодой человек с изумлением отметил, что не может позволить себе свободно вслух жонглировать циничными истинами, и, более того, ему было приятно само желание щадить чьи-то чувства…

Он знал, что красавица Дараева недолго прожила со школьным Аполлоном Меньковым, этим некогда подающим надежды спортсменом, победителем всевозможных соревнований и спартакиад, сыном директора самого богатого в районе завода по производству сельскохозяйственной техники. С тем самым, который в конце злосчастного лета с победоносным видом проходил мимо поверженного соперника Павла Эврова, и крепко прижимал к себе счастливо хохочущую Веру…

Сейчас ему было неприятно вспоминать о своей малодушной попытке вернуть изменщицу. Он шёл к ней, готовый стоять на коленях, молить о прощении за неведомые ошибки, которые он, возможно, совершил и которые вероятно и привели к разрыву. Ему хотелось в лицо её спросить: почему, если она была им недовольна, она не высказала претензий раньше?

Её ответ не просто ошеломил, он разбил, раздавил юного Павла Эврова. Вера призналась, что никогда не только не любила его, но и не воспринимала его всерьёз.

- Просто рядом с красивой девушкой всегда должен быть самый достойный парень. А поскольку тот, кто мне давно нравился был занят, я выбрала тебя, Пашенька, как вполне сносный вариант: ты всегда рядом и на тебя засматривались даже пятиклассницы. Не отдавать же такой трофей другим девчонкам. Ты должен гордиться, что тебя выбрала такая девушка, как я. Ну вот, а когда Денис расстался со своей «козой», вот я и ушла к нему.

Вера говорила об этом в лицо парню, мило и беззастенчиво улыбаясь при этом. А ему казалось, что он умирает. Его мир перевернулся, разбился вдребезги… и звук этого грандиозного разрушения он слышал своими ушами, кожей чувствовал его мощные убийственные вибрации.

- Но как же… Как же так? Ведь Меньков расстался со своей девушкой еще в конце весны, у нас ещё экзамены не начинались… а ты была со мной до самого моего отъезда!

Вера усмехнулась.

- А он ко мне удочку закидывал, еще не расставшись с ней.

Сердце Павла дрогнуло надеждой: если Вера не сразу ушла от него, то может, не так уж и нравился ей этот Меньков, может ей лишь стало одиноко в разлуке… горько, тоскливо без него… И теперь она просто мстит ему за малодушие, за то, что уехал? Просто хочет помучить и лишь дразнит, говоря, что не любила, что мечтала о другом?! И почему он не воспротивился родителям или не вернулся в город раньше? Зачем он вообще соглашался ехать?!

Обнадёженный сделанными выводами, Павел шагнул к девушке, стоявшей в дверях своей квартиры в красивой томной позе, и протянул руку, чтобы коснуться её лица, приласкать, но она, не переставая улыбаться, равнодушно отстранилась.

- Не мечтай… Вас мужчин нужно держать на коротком поводке, но и близко не подпускать раньше времени. Иначе вы тотчас теряете интерес. А не рассталась с тобой сразу… - она усмехнулась, - должна же я была сначала удостовериться, что Деня готов ради меня на всё, на любые жертвы. И я сказала ему, что пока он не один, пусть даже не

смотрит в мою сторону.

- Но ведь ты сама была не свободна!

Вера усмехнулась и с презрительным снисхождением посмотрела на Павла.

- Правильно, но ведь это он первым подкатил ко мне? Следовательно, и действовать первым тоже должен был именно он. - Она хихикнула, вспоминая, как сама до этого постоянно при любой случайной, а чаще подстроенной встрече (на дискотеках, на соревнованиях), прямо за спиной у лопавшегося от самодовольства Павла, обращала на Менькова свои взоры. Её глаза в те моменты были полны восхищения и томной грусти (ах, как жаль, что не могу быть с тобой!), а так же тоски и сожаления (ах, как горько, что вынуждена быть с другим), а потом, едва встретившись с ним взглядами, быстро отворачивалась словно смущенная.

- Хороша бы я была, если бы сама вешалась на него или сразу побежала за ним, как только он меня поманил…

Павел смотрел на стоящую перед ним девушку, словно видел её впервые, словно это не она с ним он провела полтора школьных года, как «золотая парочка». Она же улыбалась ему! Говорила комплименты, принимала ухаживания, подарки… Она целовалась с ним! Позволяла жаркие объятья, прикосновения…

Когда он сообщил ей о планах родителей отправить его и этим летом к тётке на море она не выказала ни сожаления, ни недовольства, только томно пожала плечиком и, вздохнув сказала, что ему везёт, что она тоже хотела бы провести лето в таком прекрасном месте.

- Оттянись там по полной. За нас двоих!

Он решил, что она просто подбадривает его, что не показывает, как огорчена, чтобы не огорчать его…

Надежда оставила Павла в одно мгновение, и в одно мгновение он отчётливо понял, каким был глупцом. Не говоря больше ни слова, он повернулся и ушёл. А ещё он понял, что никогда больше никому не сможет доверять и ни кого не полюбит в своей жизни. Это просто невозможно. В его душе атрофировался орган, которым любят, доверят, надеются. Да и не существует никакой любви… Это лишь фантазия, иллюзия, сказочка для наивных деток.

На свете существует лишь взаимовыгодные отношения, договорённости, обязательства и привычка. И его собственные родители являют яркий тому пример. Почему он решил, что может жить как-то иначе?..

С этим убеждением Павел прошёл сквозь годы, вплоть до сегодняшнего дня, когда, отправившись в увольнительное, нечаянно встретил забытую одноклассницу Стасову… Девушку, верящую в Высшие силы, умеющую искренне радоваться встречам с бывшими соучениками и, казалось неподозревающую, что не все заключённые браки благословляются Небесами, а заканчиваются встречей со смертью.

Через три года после свадьбы с Меньковым, увлекшись каким-то проходимцем, Вера, бросила мужа, двухлетнего ребёнка и умчалась вслед за новой «любовью», не такой спортивной, не такой титулованной и внешне вовсе не привлекательной, но зато куда более мажорной, состоятельной и авторитетной в городе. Эта «любовь» позже подсадила её на наркотики, а потом пристроила в одном из собственных подпольных борделей…

Но сейчас молодому человеку не хотелось говорить ни о чём грязном, трагическом. Он набрал в лёгкие воздуха и произнёс:

- Для некоторых главным было - обзавестись своей семьей…

- Ну, а у тебя как дела на этом фронте? Не женился еще? – спросила Ира с нервной усмешкой и замерла в ожидании ответа, глядя на Павла почти молящими глазами; она словно заранее надеялась услышать нечто определенное. Ему даже показалось, что девушка перестала дышать; но он, впрочем, как и большинство мужчин в мире, просто недооценивал свою знакомую. Ведь у нее не только дыхание замерло, но и сердце перестало биться в ожидании того, что он скажет. Еще мгновение - и оно опять застучит в груди с новой, радостной силой.

- Нет, - ответил Павел с неизменным спокойствием, - еще не женился.

- Вот и молодец! Вот и правильно! Нечего раньше времени ярмо на шею вешать. Ты еще ох, как можешь девушкам головы кружить! Наверное, не одна по тебе с ума сходит?

Ира была недовольна произнесёнными словами. Не считала она брак глупостью, а семью ярмом. Но, в противовес недовольству, ей было весело. И она засмеялась. Откуда-то набежал ветерок и ласковым порывом оживил ее блестящие светлые волосы, а зеленые листья кленов дружно зашептались между собой. Наверное, они заметили, какими глазами смотрел Павел на это вспыхнувшее на солнце «белое золото», поняли, как ему вдруг захотелось прикоснуться, пропустить эту драгоценность сквозь пальцы…

Конспирации ради молодой офицер опять старательно нахмурил брови, хотя в груди у него что-то так нестерпимо распирало и щекотало, что он готов был расхохотаться.

- Ну а девушка у тебя есть? – спросила Ира; глаза её сияли, а губы расплылись в несколько неуверенной, но вместе с тем открытой, милой и невероятно обаятельной улыбке.

«С ума сойти! – подумал Павел, - и она ещё удивлялась тому, что я заподозрил в ней актрису? Ирка-бука, молчунья, «поэтесса»!… Всё-таки она создана для того, чтобы пленять мужские сердца одним своим взглядом, чтобы одной только полуулыбкой лишать рассудка. Ей бы только немного уверенности в себе и амбиций побольше!»

- Есть… - ответил Павел то ли весело, то ли сердито и покачал головой. «И не одна», - хотел прибавить он, но удержался.

Мало ли, что она может подумать… Разве расскажешь вот так, сразу, что девушек вокруг него действительно немало и даже очень хорошеньких, и что со многими он встречался и приводил в этот самый сквер, да только все это… не по-настоящему. И ничего в груди от тех встреч не осталось, только стучит, стучит, как в пустом барабане. А! Что говорить! Все пустое! Ничего похожего на то, что испытывает он сейчас рядом с этой девушкой из прошлого. С девушкой, с которой они прежде почти не общались, и которая, неизвестно по какой причине, так явно обрадовалась этой их нежданной встрече…

К фонтану подошла женщина с двумя детьми – мальчиком и девочкой; дети, азартно перебивая друг дружку, о чём-то рассказывали маме, в руках они держали по эскимо. Тут же Павел заметил невдалеке от них переносную морозильную камеру со смазливой мороженщицей за прилавком и посмотрел на свою знакомую. «Надо угостить её мороженым, - с воодушевлением подумал молодой человек, - а ещё лучше - проводить в кафе, угостить десертом, выпить с ней по чашечке кофе. С девушкой, умеющей так искренне радоваться бывшим одноклассникам». Тут Павел встретился с Ириной взглядом и у него в горле образовался ком.

«А что если… Неужели?.. Неужели я ей нравился?» – подумал он почти с ужасом.

Нелепость и очевидность этой догадки настолько ошеломили гордого молодого человека, что он едва не потерял самообладание. Едва. Но как только почувствовал, что эмоции выходят из-под контроля, он порывисто поднялся на ноги, решительным жестом водрузил на голову свой головной убор и, призвав на помощь всю свою волю, вновь стал походить на каменного Сфинкса. Конечно, нелепо было столько времени сидеть перед ней, но он несколько раз ловил неуверенные взгляды, брошенные Ирой на место подле него, и всё ждал, когда же она присядет и окажется рядом, но она так и не решилась. Она не решилась сесть, он – предложить ей это. Какая глупость! А теперь… Молодые люди, опять не сговариваясь, дружно направились из сквера. О мороженом, о кафе он не заикнулся.

По дороге Ира задала ему еще несколько вопросов, рассказала, что их семья переехала на новую квартиру (зачем рассказала?). Но мало-помалу ею опять стала овладевать неуверенность в себе, как и всегда в присутствии не обращавшего на нее никакого внимания одноклассника Пашки Эврова. Она видела, что он вовсе не рад их случайной встрече и что за все время разговора едва ли хоть раз улыбнулся ей. Пусть ради приличия… Правда на какое-то мгновение ей показалось, что это не так, но потом она сама всё испортила; зачем нужно было задавать эти глупые вопросы о браке, о девушке? Наверное, она для него, как прежде, лишь пустое место. И ему на нее наплевать.

«А на что же ты, глупенькая, еще надеялась?» - спросила себя Ира. Ей хотелось плакать.

На краю сквера они остановились. Девушка прикусила нижнюю губу и посмотрела на часы. Но это вовсе не означало, что ее интересовало время. Павел это знал. В этом мимолетном движении он угадал прежнюю Стасову в момент ее неуверенности в себе и мысленно улыбнулся: все-таки он о ней что-то помнит и знает!

Павел чувствовал в себе что-то новое, светлое, радостное. Он смотрел на Ирину и не мог до конца поверить, что виновниками тому были эти глубины темно-серых таинственных глаз, эта милая улыбка и пленительная неуверенность случайно встреченной знакомой-незнакомки? Он знал ответ и понимал, что должен действовать. Понимал, что не вправе манерничать перед этой несчастной девчонкой, терзать ее своим многозначительным молчанием и холодной наружностью.

«Никто не спорит, ты прекрасно умеешь владеть собой, скрывать свои чувства (настоящий подводник), - иронизировал Павел над собой,- но в данный момент это неуместно!» Молодой человек понимал тщетность попытки за ледяной оболочкой удержать горячий источник чувств, рвущихся наружу. Еще немного времени… еще мгновение… НО!..

- Ну, что ж, мне, пожалуй, пора, - не в силах скрыть разочарования, медленно произнесла Ира. Не смея более смотреть парню в глаза, чтобы скорее справиться с эмоциями, она оглянулась назад, в сторону покинутого ими фонтана. – Я и так заболталась… За…задержалась. Да и у тебя время отнимаю.

- Да ничего…

- Ну, мне пора. Пока.

- Пока… - ответил Павел как-то неуверенно и немного испугано. Ему, вдруг, показалось, что солнце, едва появившись на востоке и еще не успев полностью подняться над горизонтом, закатывается обратно. Но ему не хотелось в это верить. Он не должен этого допустить: - Подожди… А?.. А как ты здесь оказалась и куда так спешишь?

- Спешу? Да… Спешу… - только не плакать. - Это… Все это случайно. Я к тётушке приехала…На пару дней: она в больнице была… Чистая случайность… - Не плакать!

- А!..

- Ну, я пошла… - ни за что не плакать!!

- Да-а… - Павел растерялся. - А?.. Постой… – Ира сделала робкий шаг назад. - Подожди! – произнёс он спешно, с досадой и нервом в голосе: с чего она вдруг так заторопилась?

Слёзы отступили, Ира вопросительно посмотрела на молодого человека.

- Подожди, - неуверенно повторил Павел, отчаянно соображая, о чём бы ещё её спросить.

Тут снова подул ветер. Тепло, порывисто налетел он на неловкую пару, дохнул в лицо Павлу, нежно обнял Ирину, опять поиграл с её волосами. Она подняла руку, чтобы убрать со щеки растрепавшуюся прядь. Павел поймал взглядом её кисть… с быстрым вниманием прошёлся по пальцам, посмотрел девушке в глаза.

Она вопросительно подняла брови.

- А ты… ты встречаешься сейчас с кем-нибудь? – стихийно сорвалось с губ Павла.

По всей видимости, Ира не ожидала от него подобного вопроса; она несколько растерялась, но быстро взяла себя в руки.

- Нет, не встречаюсь… - ответила она просто, но потом, посмотрев на бывшего одноклассника, прибавила: - я никогда ни с кем не встречалась.

- Да ладно!? «Никогда не встречалась». Хочешь сказать, что все мужики вокруг тебя слепые? – Молодой человек нервно хохотнул.

Ира пожала плечами.

- Просто мне никто не нравился. Никто… - она не договорила.

Короткий проницательный взгляд ее манящих и одновременно грустных глаз… Как ударной волной, Павла обдало жаром. «Никто, кроме тебя», - говорил её взгляд. Не красневший с двенадцати лет молодой человек, неожиданно почувствовал, как удушающая горячая волна стала заливать его шею, щёки, уши… Ира смешалась.

- Прощай… - едва слышно произнесла она. Зачем она произнесла это слово? Не любила она этого слова со всей его безысходностью, со всем трагизмом. Если бы можно было взять его обратно…

- Прощай… - Эхом повторил Павел. Повторил, точно на автомате и тут же пожалел о сказанном.

Он не позволил бы ей уйти. Он заговорил бы с ней еще. Он удержал бы её… но эта глупая краска нелепого стыда… это прощальное слово… этот взгляд… Павел понял, что этот проникающий в душу взгляд тоже был прощальным.

А она уже быстро удалялась от него по широкому тротуару. И бесполезно было надеяться, что обернется, - она никогда этого не сделает, если ее не окликнуть. В классе об этом знали все… Он помнит. Оказывается, он многое о ней знает и помнит! Как теперь знает о самом себе, что в глубине души всегда относился к Ире Стасовой не просто с уважением, а с самой настоящей симпатией и нежностью…

Странное, непривычное чувство возникло в груди Павла, он ясно осознавал, что вместе с этой девушкой он сейчас терял самое главное в жизни – БУДУЩЕЕ? «Ну, что же ты стоишь, – кричало его сердце, - сделай ей в след хотя бы шаг! Один шаг – и она будет с тобой!»

Но он по-прежнему оставался неподвижен, как ему казалось, были неподвижны вокруг него и воздух, и солнце, и небо… Он их не чувствовал. Они для него попросту не существовали.

А ее ветер уносил вдаль, и деревья шумели ей в след. Быть может, они ей что-то говорили? Может, просили хоть на миг, на один только миг забыть о гордости, отбросить в сторону неуместную сейчас принципиальность и оглянуться? То есть помочь ему сделать тот самый шаг, который отделяет их друг от друга и от счастья.

Но нам всегда что-то мешает услышать в жизни самое главное.

А уже завтра вечером она покинет город. Опомнившийся Павел тщетно будет искать ее по всем гостиницам…

Может, они больше никогда не увидятся в этой жизни…

IХ

Новая встреча

Но не зря говорят, что земля мала для двоих. И они еще встретятся лет этак через десять… или двадцать…

Пройдет больше четверти века с этого дня, прежде чем два существа найдут друг друга в океане бесконечно сменяющихся дней. У каждого из них будет своя семья, взрослые дети и даже внуки… И лучшие годы жизни – юность, молодость утонут в безвозвратном прошлом, и все вокруг изменится почти до неузнаваемости.

Иным, чем во времена детства, будет их родной городок, и парк перед школой во многом изменится. В нем заметно поубавится старых громадных деревьев, зато появятся новые – молодые и сильные; появятся новые детские карусели, аттракционы, даже небольшой, но очень эффектный струйный фонтан.

Именно в этом парке, у одного из старых и могучих деревьев и произойдет ещё одна случайная встреча…

На скамейке под облаченным в золотое осеннее великолепие ясенем, сидела тихая и привлекательная для своего возраста женщина. Она никуда не спешила и, похоже, пришла сюда отдохнуть или вспомнить о чем-то, например, о таком же парке или сквере, может об одном из последних майских дней, о покрытых зеленью деревьях, о скромном льющемся фонтане...

Её темно-голубой плащ прекрасно смотрелся на фоне окружающего желтого океана листьев, веселым ярким ковром устлавшим землю; а большие, но утратившие былой блеск глаза и печальное от невзгод и разочарований лицо с усталыми морщинками излучали тёплый внутренний свет и отрешённое умиротворение, смирившегося с обстоятельствами человека.

Много людей проходило через парк, кто-то прогуливался, кто-то спешил по делам и никто не обращал внимания на одинокую фигуру на скамейке под деревом близ фонтана. Только статный, хорошо сохранившийся мужчина лет пятидесяти, заметил её ещё издали, заметил и замедлил шаг, потом остановился... Потом двинулся вперёд, сначала медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, потом всё быстрее. Глубоко дыша от волнения, он подошёл к женщине и замер перед ней… глядя почти с недоумением. Она в свою очередь подняла удивленные глаза и старалась понять, что нужно этому человеку?

- Ира?! – наконец попытался произнести мужчина, но сильный голос отказался ему служить в этот раз - застрял в пересохшем от волнения горле.

- Паша?.. Паша… – с предыханием вырвалось у нее из груди это имя, она поднялась ему навстречу, но тоже замерла…

Они долго стояли друг против друга в оцепенении.

«Неужели это ты? – говорили их глаза. – Неужели?..»

Только теперь, глядя друг на друга, они до конца осознали, как много времени минуло, и как много потеряно в жизни навсегда. И лишь теперь особенно остро почувствовали, что они уже совсем не те, что прежде, что оба здорово постарели. И именно сейчас поняли, что все двадцать семь лет жили лишь для этой встречи. Миллионы шагов от одного свидания к другому, да немного подустали в пути.

Они стояли, смотрели друг на друга… и молчали… Мысли роем проносились в их головах; о скольком можно было бы рассказать, но слишком многое вставало между ними.

«А помнишь?!» – так хотелось им сказать друг другу эту фразу, с которой в их жизни могло бы начаться нечто большее, чем просто разговор, но не сказали, потому что они многое помнили – целая жизнь воспоминаний, - но ничего общего, ни одного совместно прожитого и пережитого дня после той злосчастной встречи, не отыскать им в своей памяти.

Да все одно. Разве способны слова в полной мере передать то, что творится в глубинах твоей души? И как отразить голосом всю гамму переполняющих тебя переживаний, если весь свет слышит тебя иначе, чем ты сам? А Павлу не нужно, чтобы и в этот раз Ирина поняла его неверно. Да и следует ли что-то говорить? Ничего ни говорить, ни делать не стоит. Им и без того теперь открылось нечто важное, то, о чём вслух невозможно сказать.

«А может это любовь? - спросит кто-то. - Та самая, настоящая, воспетая в бесчисленных стихах и поэмах, прицельно рассмотренная в бессчётных романах и почти в деталях показанная в кино… Может быть, но сказать это наверняка теперь едва ли получится. По крайней мере, словами…

«Ты прости меня, Ирушка, прости. Я так виноват перед тобой. Но я сам наказал себя. Я жестоко поплатился за свою слабость и трусость. Да, да! Трусость! Теперь я не боюсь этого слова: трус! Я ведь тогда сразу понял, что ты для меня… Что только ты мне нужна, что без тебя вся моя жизнь будет пустой. Вернее, не понял, а ощутил это, но не удержал тебя, побоялся… Чего побоялся?.. Потом я долго искал тебя… И в Питере, и у нас в городе, но со старого места вы переехали, а куда никому не было известно… Позже, через одноклассников я узнал, что ты вышла замуж… И все… Через год и сам женился.

Родная моя, все эти годы я помнил тебя, девушку с доверчивыми глазами и в белом платье…

Пересматривая школьные фотографии, я, казалось, впервые после той встречи замечал на них тебя… Было и радостно… и больно. Хотя, нет, я и тут обманывал себя. Я всегда отмечал тебя больше других девчонок, и в глубине души считал себя недостойным тебя. И злился на тебя за это. Я злился, что ты не такая, как другие – не восхищаешься, не засматриваешься… Мне казалось, что ты видишь меня насквозь, и ни в грош не ставишь всё то, что было для мня важно: мои успехи в учёбе, в спорте, мои внешние данные, и что все эти атрибуты успеха тебя не впечатляют… думал, что в душе ты смеёшься над моими грандиозными планами на жизнь. Именно поэтому так легко позволил себе тебя забыть… Ведь гораздо проще дать кому-то уйти, чем открыто признать свои недостатки и начать самому меняться ради другого человека или вместе с ним… в конечном итоге, меняться ради самого себя.

Получается, что из-за своего малодушия я дважды от тебя… от нас отказался. Сначала в школе, когда выбрал пустышку Дараеву, недостойную даже собственного имени, а потом там - в Питере, когда неожиданно понял, что на самом деле что-то значил для тебя… Я тогда попросту испугался, испугался, что ты сама уйдёшь от меня, когда поймёшь, какой я на самом деле ничтожный и…

Все эти годы я видел тебя во сне… Мне не хотелось верить, что время властно и над тобой. А когда я вспоминал о тебе, то, как будто, и сам становился молодым… Снова обман… Я постоянно обманывал себя. Я старался не думать, что где-то там далеко, ты тоже меняешься с годами; решаешь повседневные проблемы, растишь детей, кормишь мужа обедами, а я к этому не имею никакого отношения.

Иногда эти мысли были для меня невыносимыми и походили на приступы удушья у хронического астматика, потом все стихало. Я даже начинал верить, что забываю тебя, успокаивался, был доволен жизнью, как и всякий вокруг… Но потом вдруг что-нибудь, какая-нибудь деталь, мелочь напоминали мне о тебе, о той нашей встрече, и все начиналось сначала. Ты не хотела меня отпускать.

Я и сейчас помню твои глаза, как они тогда светились радостью и надеждой… И твой последний взгляд… Я ясно вижу твои внезапно ожившие на ветру волосы… А теперь в них седина, они заколоты на затылке, но все еще такие же блестящие. А глаза!.. Как они изменились… Тяжело тебе приходилось в жизни, нелегко. А я был так далеко… Прости меня…

Когда у меня родился сын, я в первый раз держал его на руках, такого крохотного, я подумал, что ведь это мог быть и наш с тобой сын! Но ты даже не подозревала о его существовании. Впрочем, как и я ничего не знаю о твоих детях…

Сотни раз представлял нашу с тобой встречу, наш разговор, о чем он будет… А вот теперь и слово произнести не могу. Но ты же понимаешь меня? Ты все понимаешь… Какие у тебя глаза!.. Сколько я потерял от того, что ни разу не заглянул в них за столько лет, в твои мудрые и печальные, усталые и чарующие, в твои прекрасные глаза…»

- Прости меня, Ира… - лишь это и сказал Павел. А Ирина улыбнулась в ответ: она давно простила…

- А у меня есть сын. Я назвала его Павлом…

Как все закружилось вокруг и поплыло… Дыхание перехватило, сильная боль в груди. Павел постарался не думать о том, что своей старшей дочери он дали имя Ирина. Он посмотрел на небо, на быстро бегущие по нему облака. Как они сказочно белы, а небо удивительно синее…

Синее? И плащ у Иры… У среднего возраста женщины Ирины тоже синего цвета, и в глазах появился синий огонек…

…Неожиданно набежал прохладный ветерок и закружил над их головами в желтой кроне царственного ясеня, и окутал золотым дождем грустную пару… И листья, медленно падая с усталых ветвей, тихонько пели им венчальную песню.

Сколько листьев... сколько дней... сколько звуков…

Но эта музыка так тиха, что мы и не знаем, услышат ли ее те, для кого она звучит…

Х

Случайный собеседник

…Отдалённый плеск волн и освежающий морской ветер лишь немного смягчали беспощадность июльской жары, но под сенью старых могучих деревьев даже в полдень царила нежная умиротворяющая прохлада.

Павел сидел на одной из скамеек в городском прибрежном парке. Скамейки были сделаны в лучших традициях советских времён: с широкими дощатыми сиденьями и такими же удобными спинками. Закинув нога на ногу и положив руку на верхний край скамьи, молодой мужчина тёплым взглядом наблюдал за двумя славными девчушками примерно четырёх – пяти лет.

Вздёрнутые носики, светлые кудряшки и лёгкий румянец на щеках, на головах белые кружевные панамки и каждая одета в нежно-розовое платьице – внешне малышки были неразличимы.

- Ваши девочки? – присаживаясь возле Павла, спросил пожилой мужчина.

На нем была тонкая белоснежная рубашка с коротким рукавом и словно только что отутюженные брюки из качественного светлого льна. Элегантные босоножки в тон брюк и белая шляпа, которую незнакомец заблаговременно снял, обнажая абсолютно голый, блестящий, загорелый идеальной формы череп, - всё вместе это, а так же блеск дорогих часов на левой руке, кожаный ремень, производило впечатление респектабельности и благополучия.

- Наши, - с лёгким кивком-поклоном и любовной улыбкой в каждой черте лица ответил Павел. В его тёмных глазах светилась такая нежность и гордость за дочерей, что незнакомец невольно усмехнулся.

- И как же вы их различаете? На первый взгляд они совершенно одинаковые.

- Не поверите - и на первый, и на второй, и на третий; внешне они очень похожи, - характерами разные. Мы думаем, вернее, надеемся, что впоследствии это отразится и на их внешности. И мы сможем различать, кто есть кто, не приглядываясь к их повадкам.

- Зачем же вы покупаете им одинаковую одежду?

- Мы пытались приобретать им вещи раз цветов, но куда там! Истерики закатывают! Каждая требует наряд в точности такой же, как у сестры. Так что, как видите, в одежде они абсолютно зеркалят друг руга.

- Да, дети – цветы жизни… Но в наше кризисное время остро ощущается, какое это дорогое удовольствие. А вам «повезло» вдвойне. Даже, я бы сказал, втройне. Девочки требуют особого внимания и затрат.

Прежде чем ответить, Павел принуждённо улыбнулся, посмотрел по сторонам и глубоко вздохнул, - взгляд его несколько потяжелел.

Три года назад, как только закончились обязательные пять лет службы, ему пришлось принять непростое для себя решение. Не без внутреннего надрыва, но со свойственной ему бескомпромиссностью он отказался от выхода в море. Написал рапорт об отставке и уволился с балтийского флота. Работа отнимала у него слишком много времени, а их родственники жили в другом городе, и в вопросах ухода и воспитания детей приходилось рассчитывать только на собственные силы. Взвалить близняшек лишь на жену ему не позволяли ни совесть, ни сердце. «На суше тоже есть морская служба», – с бравадой в голосе заявил он.

Но это была не единственная жертва, на которую пошёл молодой мужчина ради семьи. Отказавшись от работы в обожаемом им городе на Неве, он перевёлся в ветреный Новороссийск, - от местного порта, ему с супругой предоставлялась двухкомнатная квартира. Редкая удача, и грех было ей не воспользоваться… к тому же, к родственникам поближе. Впрочем, он ни разу ни о чём не пожалел: квартира (после четырнадцати квадратных метров в общежитии) оказалась просто роскошной; комнаты изолированные, просторные и светлые; кухня и ванная не требовали переделок, что с их весьма скромным бюджетом было как нельзя кстати. Да и район попался тихий, - рядом детский сад и парк, в котором они полюбили гулять всей семьёй.

- Дети во все времена, прежде всего, нуждаются в любви и опеке. А финансовые и бытовые проблемы – ничто по сравнению с душевными и физическими затратами. И мы считаем, что главная обязанность родителей – это нравственное воспитание детей. К тому же, кризисы приходят и уходят, а вопросы морали, совести остаются. Вот это действительно проблема в наши дни.

Незнакомец характерно вытянул вперёд губы, покачал головой.

- За нравственность, молодой человек, хлеба не купишь, а мораль не оденет и не укроет от холода, - он назидательно посмотрела на Павла. - Современные же дети требуют особенных привилегий. Это пока они маленькие, можно ещё как-то слукавить, выкрутиться, купив какую-нибудь дешёвенькую свистульку. А вот когда подрастут и насядут на вас со своими запросами, тогда вы за голову схватитесь. Поверьте, я знаю, о чём говорю! У меня у самого двое детей и двое внуков… «Папа – на джинсы! Дедушка - на плеер… Папа - на машину… дедушка - на новый телефон… на то, на это, и вот это…» Что вы качаете головой? Вы не согласны со мной?

- Вот для этого как раз и необходимы те самые нравственные законы, чтобы ограничивать ненасытную страсть человека к потребительству, устанавливать пределы его желаний.

Откинувшись на спинку лавочки, мужчина раскатисто захохотал.

- Да и лукавство в воспитании плохой помощник, - внешне невозмутимо продолжил Павел. - Быть может, сразу распознать хитрость дети и не смогут, но рано или поздно они отплатят вам той же монетой.

- Да бросьте вы все эти страшилки! – воскликнул насмешливо мужчина. - Весь этот моралите-з, мы с вами не на собрании в церковно-приходской школе, и вас не слышит батюшка-настоятель… Пределов человеческому «хочу» нет! Его могут остановить либо обстоятельства, либо… - он сделал подготовительную паузу и значительно посмотрел на своего молодого собеседника, - либо его собственная воля… питаемая же надеждой на ещё большие вознаграждение - удовольствия…

Павлу всё меньше и меньше нравился этот отутюженный, холёный и самоуверенный собеседник. Даже его ухоженные, не знавшие тяжёлой работы, гладкие, пухлые руки с дорогими часами, его высокий, как будто профессионально поставленный голос с бархатными нотками, вызывал чувство противления и недоверия. Больше всего на свете молодому отцу и мужу хотелось, чтобы сейчас вместо этого чужака с ним на лавочке оказалась его жена, чтобы он держал её за руки, а она рассказывала ему новости из поликлиники. И чтобы эти новости были хорошими.

- Какими бы ни были желания и возможности человека, - размеренно возразил Павел, - он не может ими пользоваться неограниченно, не навредив прежде всего себе. И задача родителей, как раз в том и состоит, чтобы объяснить ребёнку, что всё чрезмерное – вредит ему.

- А кто устанавливает эти нормы – что в меру, а что уже нет? Все люди разные и желания у них разные и способности, и возможности, - усмехнулся мужчина, сделав особенный акцент на «возможностях». – Как же определить эту границу, и кто должен это сделать?

- Ну, прежде всего, граница моего «хочу» не должна заходить за рубежи интереса моего ближнего, не должна ущемлять его прав.

- А если интерес ближнего не так уж и праведен?.. Да и кто может определить правость одного и неправду другого? Тем более сейчас, когда всё так нестабильно, так зыбко, всё меняется с сумасшедшей скоростью. – Мужчина говорил с азартом, но не терял над собой контроля, напротив, своими речами, а главное интонацией он как будто старался задеть Павла, вывести его из себя. - Все мы разные. Кто может провести чёткую линию, дать точные указания на этот счёт?

- Вы странно рассуждаете, как будто никто никогда до нас современных людей не жил, не строил отношений, не решал проблем, и слыхом не слыхивал ни о каких законах? – чувствуя, что начинает горячиться, Павел прибавил с достоинством: - Вообще-то, если не брать в расчёт светские, государственные законы, уголовное право, многие из них ещё в Ветхом Завете прописаны. Для нас же есть Евангелие…

- Евангелие, Ветхий Завет, - не унимался незнакомец, - в той или иной степени – это одна культура, хотя и растянутая во времени, но ведь существовали ещё и множество других исторических, культурных религиозных сообществ. И каждый человек в каждом сообществе жил по своим конкретным законам и правилам.

Павел напряжённо вдохнул и запустил пальцы в свои отросшие кудри, расчесывая их от самых корней. Как только он ушёл с военной службы, супруга сразу же настояла, чтобы он отпустил волосы, как в юности.

- А не то дети, когда будут смотреть на твои школьные фотографии, не будут тебя узнавать, - шутливо говорила она и прибавляла, что и сама с трудом его узнаёт. - Пусть те, у кого нет такого богатства, продолжают стричься почти под ноль, а я хочу иметь возможность потрепать моего дорогого мальчика за его смоляные вихры. Всегда об этом мечтала…

Павел только рад был угодить своей «дорогой девочке». Не меньше его вдохновляла и мысль о том, что теперь отпадала необходимость чуть ли не каждую неделю прибегать к услугам цирюльника. А еще ему нравилось, когда жена хвалила его внешность, нравилось, когда она прикасалась к нему, к его волосам, когда признавалась, что это ей нравится… Он млел от одной только мысли о том, как она будет запускать в его густые пряди свои красивые нежные пальчики…

Молодой мужчина едва заметно качнул головой, выныривая из внезапного видения, и нехотя вернулся к напрягавшей его беседе.

- Человек во все времена остаётся прежним. И основной закон во все времена, во всяком обществе един…

- Да: кто сильнее, тот и прав, – в кураже пожилой господин накренился вперёд и хлопнул себя по коленке.

- Вы процитировали антизакон - беззаконие.

- Но аксиому, которая действовала во все времена и жива поныне.

- Эта аксиома звериного общества, а не человеческого.

Мужчина самодовольно усмехнулся и медленно покачал головой.

- Однако она и поныне прекрасно уживается среди людей!

- Вот мы с вам и пришли к тому, с чего начали: человека с его претензиями надо ограничивать.

- И опять же я вас спрашиваю: а как это сделать? – мужчина хитро прищурился.

Павел ответил ему твёрдым, уверенным взглядом.

- В конце концов, каждому из нас дан внутренний закон – закон совести, Высший глас, говорящий в сердце каждого человека. Если к нему прислушиваться, то проблема вполне решаема…

- Закон, написанный на скрижалях души! – торжественно и саркастически произнёс мужчина. – Звучит красиво, но на деле что получается? – Он переложил шляпу из руки в руку, закинул ногу на ногу и, снова отклонившись на спинку лавочки, заговорил о несправедливости самого бытия и изначальном неравенстве, заложенном в самом основании мироустройства. Из чего по его словам следовало, что никакого единого для всех закона нет и в помине быть не могло.

- Один на заре веков с дубиной за мамонтами всю свою недолгую жизнь гонялся и угольком стены в пещере размалёвывал, а другой – на вершине цивилизации в крутой тачке с мобилой в кармане рассекает. Один от рождения до смерти в царских покоях процветал, а другой или лучше сказать «другие» до гробовой доски за сохой ради горбушки хлеба горбатились. И после этого вы пытаетесь утверждать, что закон для всех один? Что все находятся в равных условиях? Хо-хо хо! – он насмешливо покрутил головой.

Павел нахмурился и невольно отвернулся. Что ему надо этому холеному типу? Чего привязался к нему – Павлу Эврову? Поговорить что ли не с кем? А может и правда не с кем? Получили дети-внуки свои блага и разошлись по делам, по углам, а до него самого им и дела нет. Вот он и вынужден, чтобы поддерживать в самом себе иллюзию собственной значимости правоты, приставать с поучениями к незнакомым людям на улице.

Павлу даже стало жаль этого господина; обеспеченный, сытый, самоуверенный и не видящий дальше собственного носа, неспособный здраво оценить и попросту услышать собеседника, имеющего точку зрения отличную от его собственных взглядов – несчастный одинокий человек. И хоть Павел по личному опыту знал, что таких людей крайне трудно, практически невозможно в чём либо переубедить, он, желая закончить разговор, не удержался и произнес:

- В какую бы эпоху, в каком чине, в каких бы условиях мы не жили, время каждого испытывает в главном: каков ты человек? Человек ли ты вообще?

Мужчина посмотрел на своего собеседника с сочувственной иронией, замешанной на осознании полного собственного превосходства…

- Но, зато – тем и хороши двойни, – изрёк он снисходительно, - что проблемы не растягиваются во времени; как говорится, отстрелялись зараз и всё.

«Непробиваем! – подумал про себя Павел и тут же похвалил незнакомца за умение, как ни в чем, ни бывало переводить разговор в другое русло; ему подобное удавалось далеко не всегда. - Но когда же я перестану метать бисер? – Досадовал он на себя. - Когда перестану впустую тратить время и душевные силы на тех, кто этого не заслуживает?» И хотя он был рад резкой перемене в теме разговора, да и вообще не желал говорить дальше, - этот тип вызывал у него уже решительную антипатию, - повинуясь какому-то мальчишескому порыву, он с нажимом сообщил:

- А мы не намерены останавливаться на двоих детях.

Незнакомец удивлённо приподнял брови, но подачу не принял.

- Вы всё время говорите о себе во множественном числе, это… что-то значит?

«Конечно, значит - промелькнуло в голове молодого мужчины, – противоположность тому, что ты всё время говоришь в единственном…» но вслух он этого не сказал.

-Привычка, знаете ли… - Павел кашлянул. – А точнее сказать – состояние души. – Он сразу взял себя в руки, заговорил мягче, сдержаннее. - Мы с женой тоже во многом схожи: вкусы, привязанности, суждения, поэтому даже порознь часто говорим от имени друг друга…

- Вы, наверное, неразлучны?

- Стараемся, по возможности.

- А ваша жена сейчас далеко?

- Нет, она скоро должна к нам присоединиться, мы здесь ожидаем её возвращения.

Павел улыбнулся и незнакомец тут же поинтересовался, чему тот улыбается. Павел лишь пожал плечами в ответ. Не объяснять же в самом деле, что в браке, отношения особенные, что двое на неком мистическом уровне становятся единым целым и уже не важно – порознь их физические оболочки или вместе.

- Папа!

- Папа! Посмотри, что мы нашли!

К скамейке, на которой сидели мужчины, подбежали близняшки. Одна из них в вытянутой прямо перед собой руке, как знаменосец флаг, несла обломок сухой ветки.

- Ой! Здравствуйте! – хором прокричали сёстры, приветствуя незнакомого дядю.

- А мы вот что нашли, - первая девочка протянула отцу находку и быстрым внимательным взглядом осмотрела его собеседника. - Правда, он похож на утконоса!

- Нет, он больше похож на пеликана, - деликатно возразила вторая.

- Нет, на утконоса! – настаивала первая.

- Ну, во-первых, это не он, а она, - пояснил отец. - Ведь это же ветка, значит, девочка. Она – моя…

- Нет, она - не твоя, и девочкой она была, когда на дереве росла…

- А теперь она упала и превратилась в мальчика! – дополнила вторая сестра.

- Что-то я не пойму, как это? – озорно прищурился Павел.

- Какой же ты, папа, непонятливый! - всплеснула руками та, что держала деревяшку.

- Это же кусочек ветки, - вторила ей сестра.

- Ветка обломилась, заначит, теперь это её сынок – обломок…

- Заначит, он уже мальчик!

Мужчины дружно расхохотались.

- У ваших девочек прекрасное логическое мышление! – сквозь смех заметил пожилой мужчина. – И как же зовут эти прелестные создания? – обратился он к малышкам.

- Меня - Марина, а её – Майя, - твёрдо ответила первая девочка.

- О! Чудесные имена и оба на букву М. Это что-то значит?

- Да, это потому, что наши папа с мамой любят море и месяц Май, - улыбнулась вторая девочка – Майя.

Павел слушал объяснения своих дочерей и продолжал широко улыбаться, он уже забыл о всех неприятных моментах разговора с незнакомцем; он вообще всегда забывал обо всём негативном, когда рядом были его любимые девочки.

- Марина – это в честь буквы МОРЯ, а она - в честь буквы месяца Мая. Ма-айя, - поддразнивая сестру, протянула Марина. Та не растерялась и быстро скорчила ей в ответ рожицу.

- Ну, что ж, - сказал мужчина, вставая, - очень приятно было познакомиться, но мне пора. Дела, знаете ли, ждут. Всего вам хорошего, красавицы.

- И Вам тоже! Всего хорошего! И Вам тоже! – наперебой загалдели девочки.

- Берегите своего утконоса, - шутливой снисходительностью в голосе, во всём облике пожелал пожилой незнакомец сестричкам.

Стыдясь за свои мысли и чувства, за свои смелые оценки, данные впервые встреченному человеку, Павел поднялся с лавочки и протянул ему руку.

- Всего хорошего, - они обменялись рукопожатием.

Незнакомец, ещё не разжимая пальцев, посмотрел через плечо Павла, и сказал саркастически:

- И всё-таки, наших женщин невозможно понять – никакой кризис им нипочём.

Павел оглянулся и увидел идущую по дорожке в их сторону миловидную молодую женщину. Приятные открытые черты лица, сияющие радостью глаза и ладная фигурка делали её очень привлекательной, а выступающий под платьем животик, вызывал умиление. Павел широко улыбнулся.

- Напрасно вы так реагируете. - Возразил мужчина. - Такое безрассудство не имеет оправданий!

На лице Павла отразилось недоумение.

- И что же безрассудного вы узрели в этой особе?

- А вы посмотрите: во что она одета?

- Очень мило одета, - с некоторой заминкой проговорил молодой отец, - просто и со вкусом.

- Вот именно – просто! А ведь с её внешностью, она могла бы найти себе партнера посостоятельней; тогда бы не пришлось ходить пешком и носить дешёвые тряпки с рынка.

Павел нахмурился.

- А Вы с такого расстояния рассмотрели качество её платья?

- Легко! У меня глаз намётан. Я и с двухсот метров бренд от подделки отличу, а тем более, ширпотреб, который сейчас на ней. Эта женщина на миллион и достойна самых лучших брендов. – Видя, что молодой собеседник не собирается ему возражать, он уверенно продолжил: - А так пренебрегать собственной красотой, рисковать здоровьем! И ради чего? Ради кого?! Того, кто не в состоянии её обеспечить? Какое может быть счастье, если оно не базируется на достаточно крепкой материальной осно… - он не договорил.

- Ой, мама! – раздался из-за его спины бойкий голосок.

- …ве… - выдохнул он окончание, словно остатки воздуха потерявший верёвочку шарик.

- Мамочка идёт! – с радостными криками одинаковые девчушки бросились к молодой женщине.

Мужчина несколько раз моргнул, и несколько растерянно посмотрел на своего молодого собеседника.

- Всего хорошего, - повторил Павел решительно и сухо.

- Всего… - мужчина поспешно кивнул и торопливо, не оглядываясь, направился прочь в противоположную от женщины сторону.

Павел глубоко вздохнул, бодро поднял голову, расправил плечи и быстро шагнул навстречу жене.

ХII

Жена

Вернувшись обратно к скамейке, он усадил женщину и сам разместился подле, держа её за руку. Стараясь не показывать своего подавленного настроения, с нетерпеливым волнением в голосе, он спросил:

- Ну, что?

- Всё хорошо, я же тебе говорила, - окинув его озорным взглядом, туманно ответила супруга.

- Не ругались, что так поздно пришла на первый осмотр?

- Ругались, конечно, но совсем чуть-чуть. Я сразу дала понять, что поступила так сознательно и нисколько их не боюсь.

- Да, уж ты можешь… Ну, а что же они сказали, кто там будет? Мальчик, девочка…

- Я попросила не говорить пол.

«Ну что же ты?» – кричал его разочарованный, почти обиженный взгляд, в эту минуту молодой мужчина сам походил на ребёнка, которому сказали, что сегодня он не будет смотреть мультики.

Его жена рассмеялась:

- Не смотри на меня так; нам в прошлый раз клятвенно обещали мальчика, а родились две девочки.

- На втором УЗИ они уже определили двойню.

- Но только я с самого начала говорила, что это будут девочки…

- Но ты же у меня – рентген, а не женщина.

- …Точно так же, как и сейчас говорю, что будут мальчики… - так же невозмутимо продолжала молодая мать.

- Откуда ты знаешь… - начал, было, Павел и умолк; он удивлённо посмотрел на жену. – «Будут»?!

Никакой голос рассудка, здравого смысла не мог омрачить ощущение сияющего счастья, отражавшегося в глазах женщины; она коротко закивала головой.

- Ничего, что у нас опять двойня… - как бы виновато и просительно улыбнулась она и прибавила бодро: - но на этот раз, я уверена, – это мальчики!

- Ирка! Ирочка, моя!! – Павел кинулся обнимать жену, но тут же отстранился. – Но как так – два раза подряд - двойня? Так разве бывает? Снаряд дважды в одну воронку не попадает.

- Как видишь, у метких «артиллеристов» такое случается.

Они оба рассмеялись, смеялись их девочки, счастливые тем, что их маме и папе весело и хорошо.

- Но откуда такая уверенность? – Всё ещё улыбаясь, спросил Павел.

- В чём? В том, что будут мальчики или в том, что их двое?

- Ах, не важно… - он ещё крепче прижал жену к себе.

- Ты правда рад? – спросила она, немного погодя.

Павел не отвечал. Он погладил живот Ирины, задержал свою тёплую и крепкую ладонь на его выпуклой поверхности. Марина и Мая тоже пристроились рядом с родителями и их ладошки так же моментально оказались на животе у мамы.

- Значит, у нас будут братики? – спросила Марина.

- Это они там прячутся… – с умилением сказала Мая.

- Они там растут, - кивнула мать.

- Когда они вырастут, то мы подарим им нашего утконоса!

- Пеликана!

- Нет, пусть уж этот остаётся утконосом, а пеликана вы ещё поищите, - предложил Павел. - Поскольку братиков планируется двое, то и подарков должно быть два. – Они с Ириной переглянулись.

- Чтобы они не спорили, кто с ним будет играть? – уточнила Майя.

Родители дружно кивнули.

- А папа дома очистит и ошкурит их…

- И лаком покроет.

Девочки побежали на поиски нового трофея.

- Лаком, пожалуй, будет лишнее, - прошептала Ира, провожая дочерей нежным взглядом, после чего посмотрела на мужа, лицо её стало серьёзным и чуточку виноватым. - Я, конечно, понимаю, как нам будет тяжело, ведь это такая ответственность, нагрузка… Я, честно говоря, до сих пор ещё в шоке, в хорошем шоке, но…

- Замолчи, - он бережным движением пальцев отвёл в сторону её челку, набежавшую на любимые глаза. Его переполняли эмоции, - Ты - моё… вы - моё достояние. Мои девочки! - Он склонил её голову к себе на грудь и поцеловал в макушку. - Ты и наши дети! Сколько бы их ни было. Ведь, если Бог даёт детей, значит, даст и возможность их поднять?

Ира смахнула с ресниц набежавшие слезинки и теснее прижалась к мужу.

- И вообще, -продолжил Павел после короткой паузы, - ничто так не украшает женщину, как интересное положение.

Ира отстранилась от мужа, сев ровно и скептически усмехнулась:

- Едва ли многие с тобой согласятся.

- Какое нам дело до многих? Главное ты скажи: ты-то сама не жалеешь, что… - Павел запнулся. Ему было трудно произнести то, что камнем давило сердце.

- Что? Что ты хотел сказать?

- Ты не жалеешь, что связала свою судьбу со мной? Ты не считаешь, что… ошиблась с выбором?

Ира внимательно посмотрела в лицо мужа, но он упорно отводил глаза.

- Что за странные вопросы, Паша? Тебя самого одолевают сомнения? Ты жалеешь, что мы… что опять будут…

- Прекрати! Они не будут, они уже есть и это наши дети, и я их уже люблю…

- Тогда что тебя смущает?!

Павел вздохнул, помедлил, прежде чем продолжить натянуто.

- Мне хочется знать: не жалеешь ли ты о том, что связала свою судьбу с человеком не самым состоятельным.

Ира категорично зажала его рот ладонью.

- Я не знаю, что наговорил тебе тот человек, что так поспешно ретировался с моим появлением, но всё это полная чушь. Полная, безоговорочная и категоричная чушь!

Павла всегда до крайности удивляла невероятная прозорливость его жены.

- С чего ты взяла, что это он наговорил?

- С того, что я отлично знаю тебя, - Ирина посмотрела на мужа долгим, безгранично нежным взглядом.

У Павла зашлось сердце. Какая же она красивая! Какая она мудрая, сильная, решительная и смелая натура. Наверное, он никогда не перестанет восхищаться и любоваться своей женой, не сможет наглядеться, надышаться ею... Порой ему казалось, что его желание защищать, оберегать её от всех трудностей жизни сбылось с точностью до наоборот, и это она стала его оберегом, его путеводной звездой и бронёй, от любых невзгод. Он первый отвёл глаза в сторону и так же в сторону произнёс:

- А ты знаешь, что я тебя ревновал?

- Меня?! Когда? Сегодня, сейчас? К этому типу?

Он отрицательно покачал головой.

- В тот самый день, когда мы с тобою встретились в Питере в автобусе, а потом гуляли по скверу.

Ира посмотрела на Павла с недоумением и засмеялась.

- К кому ты мог меня ревновать? Да там и рядом-то никого не было или были?.. – она покачала головой. - Я не помню. Я же ни на кого, кроме тебя не смотрела.

- Я тоже никого не видел кроме тебя… и армии твоих поклонников.

- Каких поклонников?! О чём ты?

- Ты была так красива, так волнительна там у фонтана и я… - Павел вздохнул, напряжённо хохотнул и, как тогда в сквере у фонтана встряхнул головой; даже сейчас ему было неприятно вспоминать об охватившем его в тот момент чувстве ревности, при мысли о том, что она принадлежит всем и никому, - не ему… Сбивчиво, несколько путано он рассказал Ирине о тогдашнем своём видении, о том, что было у него на сердце.

- Давно хотел сказать… - Спасибо тебе…

- Мне-то за что?

- За то, что помогла мне тогда сделать первый шаг… Если бы ты не оглянулась, я так бы и остался стоять, как истукан…

- Нет, ты сам это сделал: когда я оглянулась, ты уже бежал ко мне… Я не представляю, как бы я жила без тебя.

- А я без тебя?

- А я?.. – Ира засмеялась и игриво и ласково потрепала его по отросшим волосам. - Ты неподражаем! Так это ты из ревности удержал меня?

- Нет не поэтому… - он обнял жену и снова привлёк к себе, целуя в висок. Рядом с ней он научился по-настоящему радоваться жизни, принимать самого себя таким, каков он есть, научился верить в лучшее, в себя лучшего и ежедневно трудиться над собой, а главное, верить и благодарить Бога за всё, что Он ему дал, за саму жизнь. – Не поэтому… - Он неожиданно нахмурился и замолчал.

- Что? Что случилось?

- Ты знаешь, я только теперь понял, что меня тогда подтолкнуло к тебе, что заставило сделать первый шаг…

Ира внимательно посмотрела на мужа; его волнение передалось и ей, как будто именно сейчас, а не восемь лет назад решалась их с Павлом судьба, как будто именно теперь от его слов зависело, будут они вместе или нет.

- Когда ты уходила… когда только повернулась и пошла от меня, я сразу испытал острое чувство утраты. Я понял, что это конец; не просто конец короткой случайной встречи двух бывших одноклассников, а конец чего-то большого, настоящего, чего у меня ещё никогда ещё не было в жизни и, скорее всего, никогда больше не будет. Но я ничего не мог с собой поделать. Ноги мои как будто приросли к земле; я понимал, что сделать нужно было только один, только первый шаг, но это и было самым трудным.

- Почему?! – прошептала Ира.

- Потому что тот час, проведённый с тобой, показался мне восхитительным, невероятным, сказочным. Но ведь я – махровый реалист – не верил в сказки. Я не верил, что ты на самом деле такая, какой показала себя за время нашего разговора, какой я помнил и чувствовал тебя… Я не верил тебе… не верил себе, собственным своим чувствам. Что такое чувства? Только пар над чайником, - чуть понизилась температура и пар исчез. А я наперёд знал, что если это произойдёт, мне будет очень трудно это пережить, и что боль от разочарования будет сильнее всего того, что мне до сих пор доводилось испытывать. И я решил что лучшее, что я могу сделать – это просто дать тебе уйти. А потом, - он засмеялся, - совершенно неожиданно подумал о том, что ты говорила о молебнах, что это помогает в безвыходных ситуациях. И тут же разозлился на себя - так нелепо и глупо выглядело: какие молебны, когда ты УЖЕ уходила! И тогда мне представилась наша с тобой встреча через годы, через десятилетия, а именно через двадцать семь лет.

- Ого! – Ира невольно засмеялась - взволнованно и несколько нервно.

Он горько усмехнулся.

- Я в мельчайших подробностях представил, как это будет. Представил, что станет со мной, с моей жизнью, если позволю тебе уйти. И мне стало так страшно, - он посмотрел ей в глаза, - по-настоящему страшно и пусто. Ещё минуту назад я боялся разочароваться в тебе, ещё больше боялся разочаровать тебя. Боялся боли, утраты иллюзий, а тут вдруг в один момент понял: единственное, чего надо по-настоящему бояться – это потерять тебя, провести всю жизнь вдали от тебя. Главное я понял, что мне самому никто кроме тебя не нужен. Я не хотел отдавать тебя в чужие руки…

- Двадцать семь лет… – прошептала Ира. - Немыслимо…

- Да, представь себе, что вот эти наши с тобой восемь лет мы бы провели порознь, и до новой встречи ещё бы оставалось…

- …почти девятнадцать....

- Да, девятнадцать лет.

- Нет, я не хочу такого представлять. Я люблю тебя, люблю, и каждый день не перестаю благодарить Бога за то, что Он подарил мне такое счастье – жизнь с тобой.

Павел покачал головой.

- Подумать только: если бы я тогда не встретил тебя, не пошёл за тобой, то так бы и остался жить с холодным сердцем в груди, без веры, без Бога… Один только шаг отделял меня от новой жизни и от счастья…

ХII

Эпилог

…Павел неподвижно стоял, ничего не чувствуя и не слыша, кроме пульсирующего стука в висках, и смотрел на удаляющуюся фигурку.

Ее белокурые рассыпанные по плечам волосы были послушны ветру, также волнующему легкое светлое платье. И сама она казалась такой легкой, что вот-вот оторвется от земли и умчится, окутанная воздушной туманной дымкой, и растает, как растаяли в небе белые облака, и исчезнет навсегда.

А Павел стоял и смотрел… Он был не в силах пошевелиться.

Но у него всё еще оставался шанс, несколько мгновений, пока она не скрылась из вида, пока они все еще молоды, пока не пошли те двадцать семь лет, пока вся их жизнь еще впереди. Он еще мог сделать один шаг, чтобы не упустить, чтобы удержать свою судьбу.

Стоит только сделать одно движение? Один только шаг?

Изо всех сил сжимая кулаки и, словно преодолевая невероятное сопротивление, Павел поднял голову и посмотрел в небо…

1991-2026 гг.