Один год Ивана Максимовича (Jan 2025)

Гостеприимство

Есть детство, которое нужно покинуть.

Э.-Э. Шмитт

Всякое произведение должно

убеждать нас, что мы

еще не видели того,

что видим.

П. Валери

Провожали всей семьей. Так батя наказал. По очереди все меня обняли, помахали на прощание, да поезд двинулся на запад. Белокаменск наш – не деревня, так, городок, но глубинка, как она есть. Населеньица-то тысяч сорок наберется, не заскучаешь. Но валить все равно надо. Где посерьезнее.

Отец, худоватый и хмурый, крепко пожал руку и потрепал меня за волосы с напутствиями. Мать, не снимая фартук, обняла и поцеловала крепко. Бабушка и дед, мудрые и докучливые, помахали последними, когда я уже хотел было скрыться за поворотом.

До станции дошел быстро, попинывая камни. В поезде и подумал, что вырвался-таки теперь из тюрьмы правил и распорядков, найду себе прибежище свободы, такой дом, где всем все можно. А потом выпрыгну прямо на залитый лучами двор этого моего будущего волшебного дома. Красота.

В поезде – попутчики из Белокаменска в Гарданск, полноватые мужички с засаленными картами и брякающими фляжками, бабули с пахучими пирожками с луком и яйцом, громкие дети, тихие старики. Добрались после обеда, и на том спасибо. А то тут у нас частенько – то авария, то опоздание, а бывает и то, и другое, и третье. А что третье – лучше и не знать. Только креститься на дорожку и остается. Но я особо в это не верил. Тогда.

А в Гарданске на поступление. А вернее сначала на подачу документов. Но перед этим – общежитие. Жить-то где-то надо. Всегда удивлялся, как это отцы наши по бумажным картам сверялись да верный путь находили, когда я и с электронной картой, и с навигатором пару раз спрашивал у местных, как дойти до университета потребительской кооперации, а по-простому – до Коопераги. Все спрашивал, где в метро войти да где из него выйти. Станция с логичным названием – Студенческая.

Может, Кооперага выбор и не лучший, да только куда бы меня с моими мозгами взяли бы? Полы мыть шваброй деревянной, как батя бы сказал. Но лучше сначала отучиться, а потом уже полы мыть. Может, и швабра будет к тому моменту уже пластиковая, модная. А тут, как на удачу, в Кооперагу еще несколько земляков из Белокаменска начали подъезжать – тут-то мы и разжились.

Ну, это, конечно, не сразу. Я даже тогда, в том жарком августе, еще не знал, что земляки приедут сюда же. Из общежития меня погнали – надо, дескать, сначала документы в какой-то деканат подать, от них некую справку выведать, да вот ее уже за подписью какого-то начальника к другому начальнику. После этого и койку дадут, и комнату к ней в придачу.

Пошел документы подавать. Кооперага мне напоминала какое-то давно знакомое, но почему-то забытое здание. Стоит такое роскошное, с грандиозным портиком – дед сказал, что эта треугольная крыша с колоннами под ней называется портиком. Видно было, что отверстия в земле после ремонта труб наспех залатали. Рядом валялся неприкаянный треугольный знак о проведении строительных работ. Красная сетка, служившая заборчиком, покосилась и расползлась по асфальту. А за всем строительным действом пять этажей учебы: первый зашит профлистом, второй с какими-то мазками новой краски, а все остальные этажи повыше, видимо, не обновлялись давно. Денег не хватило. В калитке – доски для прохода по высохшим лужам бывшего дождя. Вдоль красной лестницы на крышу тянулся шрам кирпичами, торчащими из-под шпатлевки. Но это на боку здания. Передняя же, лицевая сторона Коопераги превосходно отделана. Не подкопаться. Сверху серп, молот и снопы колосьев. А под ними надпись: «Учиться, учиться, еще раз учиться!» Как скажете.

Ну, справку получил, у кого-то подписал, у кого-то печать поставил, у кого-то заверил, кому-то кивнул, с кем-то попрощался и в общагу вернулся. А там уже и заселяться позволили.

– Вот здесь вот, – сказала кастелянша, – и вот тут, – показывая толстым пальцем на листок, на квадратики, приспособленные для постановки подписей получающих белье. – Вот молодец! А теперь покажу тебе твою комнатушку. Где же тут у меня? – кастелянша пошарилась по закромам комнаты заведующей общежитием, которой почему-то на месте не оказалось, выудила-таки ключик для моей будущей комнаты и была такова.

Ну и я был таков вместе с кастеляншей. Покряхтывая, она добралась до второго этажа, переваливаясь, преодолела коридор и отперла дверь. Я богобоязненно глянул внутрь.

– Чего стоишь? Располагайcись, – махнула кастелянша в сторону бардака. – Пока можешь порядок не наводить. А то вдруг не поступишь. Как зачислят – будешь у меня грузчиком на полставки... Шучу, – кастелянша похохотала, пока я определял сумку на одну из четверых кроватей. – С сеткой на окне аккуратно, – предупредила меня эта большая женщина. – Отпадывает.

– Отпадывает? – я пересек линию невозврата – грязный порог.

– Ну да, как плохо откроешь, так отпадет обязательно, – кастелянша оглядела комнату с таким выражением, будто это были мои новые дворцовые покои. – Ну, располагайся, Саша.

– Я Ваня.

– Ваня, да, – ничуть не смутившись, кастелянша перекатилась в коридор и начала понемногу уменьшаться на пути к лестнице.

Жара тут, тяжелая жара. С самого поезда, если не раньше. В Белокаменске, вроде бы, еще жарко не было. А потом поезд – душно. И в Гарданске, в торговом центре, где я поперекусывать присел. А там как собаки визжащие девочки, снимающие друг друга для нашего друга-интернета. Им бы полы мыть шваброй деревянной, как батя говорит.

И вонь эта общажная еще усиливается жарой. Тут, видимо, летом никто не жил, законсервировали комнату, чтоб она провонялась хорошенько. Ну, вещи сбросив, я на улицу спустился да еще раз оглядел кирпичное здание общаги. Все кирпичики один к одному, не подобраться. Клали ребята на славу. Яркое солнце так и пекло, но в тени курилки общаги, где вывеска курить запрещает, можно от жары передохнуть. Тут-то и первые знакомые лица.

– Вано! – крикнул вдруг высокий парень и так резко хлопнул по плечу, что я уже был готов вставать в позу карате-пацана. – Какими судьбами?

– Гришка! – ответил я, как можно сильнее пожав руку этому увальню.

Главный крепыш Белокаменска. Девки так и вешались, да ему этого не надо было, он все штангу тягал во дворе батиного дома да пиво попивал. Голова квадратная, лысая, на булыжник похожая. Руки-бревна, волосатые до жути. А в дневнике одни двойки, помню, были.

– А неужто и ты в Кооперагу загремел?

– Документы отдал, – кивнул я, – завтра ясно станет.

– Лопух! Не ясно ничего! Еще вступительные... – почесал голову Гриша.

– Сам лопух! Я их сдам вот так: хтьфу! – для убедительности я плюнул.

– Ну-ну, – Гриша не то чтобы поверил. – На! – он протянул сигарету.

– Не курю я, Гриш...

– ...Будешь! – Гриша толкнул кулаком, в котором была сжата сигаретка.

– Буду, – кивнул я.

Ну и закурили. Вкусно? Не очень. Надо? Гриша обидится. Привыкну? Вряд ли.

– Солнце сегодня... – начал было Гриша.

– ...печет еще как! Я в поезде чуть не умер от духоты.

– Печет порядочно, – закивал Гриша. – А чего это на поезде? На машине быстрее бы... Дорога сейчас расшиперена ведь.

– Расшиперена?

– Ну, молодцы, ребята... подделали трассу-то...

– А некому везти. Батя машину продал.

– Чего это?

– Эт ты год назад уехал, – я присел на корточки, устав стоять, – а в Белокаменске непруха началась.

– Кризис? – Гриша поднял брови, удивившись слову.

– Кризис...

Стоим, грустим. А потом понаехали.

Утром проснулся – глядь, а в комнате уже двое из нашего Белокаменска. Степа и Горбач. Ну Горбач – это Семен. Стоят и смотрят на меня. Может, даже они и разбудили. Заселились, говорят. На вступительные экзамены идем, говорят. Одевайся, говорят. Сказано – сделано.

Мелкая перебежка через улочку, «здрасьте» для вахтерши, второй этаж. Класс пылал страхом. Ан нет, мне сказали говорить «аудитория». Аудитория пышала страхом. Лица замерли в ожидании заданий, которые распишут по полочкам всех, кто здесь годен к будущей веселой жизни в колледже, а кто будет платить за обучение или еще того лучше – уедет восвояси. Это был колледж на университете – для тех, кому, как и мне, здесь по шестнадцать или где-то около того. Всем выдали по чистому листу и по листу грязному, принтером замаранному тестовым заданием.

Заглянул я в листок, и вот нате – ничего не понятно. Я поступаю на экономиста, а мне тут подсовывают английский да задачки какие-то математические. А экономика где же? В экономике-то я смыслю, с деньгами, надо полагать, общался. А тут? Ничего не понятно. Ну и я не лыком шитый, не пальцем деланный: поставил половину ответов наугад, резко встал, протянул экзаменатору бумажонку да и присел на лавочку в коридоре. Товарищей дожидаться надо, они ведь тоже будущие экономисты Белокаменска.

Гриша, Степа и Семен-Горбач. Так на курилку и вышли. Ну, Гриша понятно, увалень и самец. Степа – мозг нашей компании в очках, в два раза меньше Гриши, но внутри Степиной головы... Страшно представить, что там. Степа был пареньком, постоянно погруженным в какую-то возможно прибыльную задумку: то кальяны собирает по индивидуальному заказу для невесть откуда взявшихся заказчиков, то школу языковую организует в ближайшем кабинетике дешевого бизнес-центра, то где-то раздобывает коробки с не пойми чем и кому-то их продает. В общем, лишь бы на месте не сидеть да зашибать деньгу.

А Семен – он горбится с детства, потому и Горбач. Даже нос у него, и тот с горбинкой. Примерный христианин, первым делом узнал, где тут у нас в Гарданске церковь ближайшая. Как по мне, это уже лишнее.

Ну а подробнее о друзьях – далее. В Белокаменске-то мы маловато общались. А тут... Я еще узнаю этих веселых негодяев поближе.

– Когда результаты, Чибик? – Горбач тянет сигарету.

Чибик – это Степа, у него фамилия такая – Чебатов.

– Завтра, вестимо, – отвечает Степа.

– Оно и понятно, завтра, – поддакивает Гриша.

Я курю со всеми за компанию, мы вспоминаем, где последний раз встречались в Белокаменске. То гуляли, как оказалось, в одной компании, то на незапертой крыше вместе сидели, то просто по городу шлялись. Невидимая нить нас связывала гораздо туже, чем я думал.

А потом Гриша нам экскурсию по району начал проводить, смотрите-ка, заядлый житель Гарданска. Даже совершеннолетний уже.

– Вот, – говорит, – тут у нас «Нож и Ложка», главный ресторан...

– ...Кафе! – перебивает Горбач.

– Кафе-ресторан, – поправляет Степа.

– Вот тут магазины всякие...

Магазинов пруд пруди, я это сразу приметил. И продуктовых, и одежных, и увеселительных. Покупай что хочешь, не то что в Белокаменске.

– Вот тут у нас Студенческая... станция метро, – показывает Гриша.

– Одна что ли?

– Еще есть... – чешет голову Гриша. – Вот тут, значится, торговый центр главный, – и все, знай, курит себе, – вот тут можно подешевле куртку купить, тут футболки красивые... – а у самого на футболке надпись «protest».

– А книжный где? – не унимается Степа и поправляет очки.

– Книжный... – чешет голову Гриша.

Роскошные широкие улицы обещали ту самую свободу, которую, увы, нельзя было раздобыть в Белокаменске. Те деньки обещали, предвещали мне все то свободное, ради чего я вырвался к ним, к этим улочкам. Я-то тогда еще не знал, как сильно они совсем скоро сузятся, а я почувствую здесь себя совсем своим. А солнце тут то же самое, все так же отражается – будь то стекла главного торгового центра Гарданска или окна домов Белокаменска.

– А в полдень на обед в «Бревна», – заговорщицким тоном предлагает Гриша.

В «Бревнах» и правда хороший обед в виде комплекса по списку. Тут и цезарь с щелкающими сухариками, с тонкими ломтиками нежной курицы. И греческий с кисленькими помидорками и приятным лучком. И какие-то «роллы» – холодные кубики риса с рыбой внутри. И сырный крем-суп с плавающими грибочками и гренками в придачу. А рядом разговоры:

– Лично я не верю в бессознательное!

– И ничего я не напился тогда...

– ...Калика накурился, у меня голова болела.

– И таким макаром вот и были.

– ...Врешь!

– Медицинский! Я чуть не сдох!

– Универ?

– Спирт!

Потом Гриша нас повез в центр. Усадил в нужный вагон в метро, вывел через нужный выход – и вот перед нами центральная площадь. Гигантские статуи защитников страны, еще более гигантский театр оперы, краеведческий музей, роскошные фонтаны. А что самое главное – сотни машин взад и вперед, такого в Белокаменске не увидишь. Даже были пробки, самые настоящие.

А после вдруг облака. И больше ни капли солнца.

– Время щуриться ушло, – сообщил Гриша. – Теперь солнца не будет еще долго. Месяц может не быть.

– Орео! Орео! Орео! – кричит маленький мальчик при виде паренька африканской наружности.

– Иностранные студенты, – как бы извинился Гриша, пока мы с парнями глазели на африканца.

– И часто они такие? – спросил Горбач.

– Какие?

– Иностранные.

– Да вроде.

– Столько людей! Обожаю людей, каждый тут со своей историей, с кучей личностей внутри... – говорю я.

– А я рассказывал, как нес мешок конопли пятьдесят километров одиннадцать часов к себе домой?

Ну и в таком духе дальше весь оставшийся день.

Посвящение

Как и предупреждал синоптик Григорий, солнца не было и на следующий день. Тучи как тучи. Мы расселись в том же классе, а вернее аудитории, что и вчера на вступительном. Ну и давай нас тут по фамилиям подзывать да листы позорные вчерашние выдавать. Думаю, все – песенка спета. Взял листок и прямо обомлел: допустили к учебе бесплатной. И меня, и Горбача. А Степу, нашего главного мудреца, опрокинули. Даже спорить стал, говорит, как это, мол, они – да, а я – нет. Ничего, Степины родители богатые, заплатят, подумал я. И угадал – заплатили ведь. А мы с Горбачом только улыбались.

– Поздравляю тебя, – говорю, – Семен, с бесплатным обучением.

– Поздравляю, – говорит Горбач, – и тебя.

– Хорош поздравляться, – злится Степан. – Стипендия все равно копеечная.

– Стипендия порядочная, – спорит Гриша-знаток.

– У тебя же ее нет! – Степа выдергивает сигарету у Гриши из пачки.

Я следом выдергиваю сигарету. Гриша грустно осматривает пачку:

– Ну... а говорят, что порядочная.

Мы молча курим. Кроме Горбача. Он у нас христианин, не курит. Но мы понемногу его заставляем. Пусть приучается отвлекаться от рутины.

Курим, курим, а я тут глядь – грустные голубые глаза уставшей девушки у ненужного днем фонаря. Хотя и тускловато на улочке без солнца, оно еле-еле пробивается через единое небесное облако до самого горизонта. А тут – доходяга, ковыляющий как-то странно, видимо, с каким-то заболеванием. Еле как доковылял через пустой пешеходный переход до девушки и остановился в метре от нее. Под козырьком мелкого торгового центра у Коопераги.

– Курите, – произнес парень, как бы констатируя зрелище.

Девушка тут резко повернулась, отвлекшись от тяжелой мысли, которая отделяла ее нежный разум от остального мира.

– Курю. Хотите?

Красотка не заметила неуверенной качающейся походки доходяги, еще не создала в своей голове полный образ незнакомца. Сейчас для нее это обычный парень с тростью, желающий неловко стрельнуть сигарету. Только на скрюченные ноги не смотрите, и будет обычный парень.

– Давайте, – парень сунул руки в карманы, но тут же достал их, чтобы принять дар.

Небрежно выудив тонкую трубочку, девушка протянула ее и тут же отвернулась к фонарю.

– Грустите, – снова сконстатировал парень.

Мои друзья такую историю пропускали. Обсуждали в это время планы на вечер – пятница, как-никак. На другой стороне улицы вдруг удар по боксерскому автомату и гоготание окружившей его толпы.

– Грущу, – кивнула девушка, повернулась к незнакомцу и тут только обратила внимание на его трость и странную, полусогнутую позу. – А вы? – вдруг спросила незнакомка.

– А чего мне грустить?

– Да так... – девушка затянулась в последний раз, развернулась в направлении урны, определила туда бычок и исчезла в торговом центре.

Парень, скрученно прихрамывая на один бок, последовал за ней, весьма уступая в скорости. Там они и пропали, за нечищеным стеклом.

– Покажу вам бары, – поведал Гриша – пятница, как-никак.

– Прямо все? – не поверил Горбач – он у нас верующий, по барам с нами не ходил в Белокаменске.

– Ну не все... – Гриша почесал голову. – Половину... Или треть...

– Там у нас Ваня замечтался... Ты-то идешь с нами?

Я кивнул:

– А чего еще делать-то? Полы мыть шваброй деревянной?

– Верно.

– Ты у нас экскурсовод, Гришань, – сказал я, – на тебе полноценная экскурсия.

Пообедали, поприкалывались в общаге, вещи разбросали по комнате. Как на удачу – втроем нас в одну комнату определили. Только Гриша на этаж выше, но он там за годик уже пообжился. Мы как дошли до его комнаты, так сразу и не поверили. Компьютер себе поставил навороченный, вторую кровать вещами удобно заставил. Даже выход на личный балкончик – и на тот ему заведующая выделила ключик.

– А за какие заслуги такие награды? – не понял Степан.

– Помогаю я ей часто... Ну и процент поставок из Белокаменска. Соленья-варенья, самогонные дела, сало... Все процентом через комменду.

– Команду? – поправил Горбач.

– Комменду. Коммендант. Заведующая.

Подивились комнате Гришани, пора и честь знать, к барам навстречу выезжать.

В метро я мечтательно рассуждал обо всем том, что было для меня в новинку. Железистые ступени, поднимающие меня экскаватором – или как его там – наверх, переходы под шумящей магистралью, чудеса красивых людей, свободных надземных пешеходов в разнообразной одежде. А на домах старинные надписи как напоминания, как, например, в каком году было заложено вон то здание. И грустная старушка, продающая цветы, не понятно откуда взятые. И реклама, вездесущие зазывания в разные места. Студенты, старики, сотни магазинов, вывески, вывески, люди на арендованных самокатах, тысячи красивых автомобилей. А посреди всего – неподвижно стоит тополь, тот самый, как и у нас в Белокаменске, там они радиацию выкачивают из воздуха. На одном из зданий – гигантский экран с демонстрацией пресловутой рекламы. Желтые очки, грязные арки для въезда в темные дворы, мягкий солнечный свет мимо облачков, бесконечные истории людей, которые встречаются нам по дороге.

Когда машина тормозит на пешеходном в метре от нас, Горбач восклицает:

– У меня аж душа ушла в подштанники...

– Вот тут улица «Тихая», – продолжал свою экскурсию Гриша, пока мы брели по мостовой. – Ни фига она не тихая. Сейчас сами увидите.

Гриша завернул за угол:

– Тут вход.

То, что было дальше, сложно описать словами. Мы вошли во двор баров – тот из нескольких на выбор, где не требовали паспорта. А то иначе нас, несовершеннолетних, выгнали бы. И в этом вот дворе всевозможных баров на нас словно бы вывалили груду удовольствия. Отовсюду – девушки, женщины, вывески, предложения, заманухи, скидки, стаканчики, рюмки, сияние неона, крики толпы, падения, смешки, гортанные возгласы и вездесущий запах алкоголя и курева. Так и докладываю – я был ошарашен.

– Не то, что у нас... в Белокаменске, – сказал Степа.

– А что такого в Белокаменске? – будто обиделся Горбач.

– Тут вам не Белокаменск, – многозначительно произнес Гриша, обводя своей толстой рукой весь барный двор, – тут вам Гарданск.

– «Энергетик с водкой», – читает Горбач вывеску, – «коктейль, два по цене одного».

А нам большего и не надо.

– За что выпьем? – спросил Степа, когда у каждого по мановению банковской карты оказалось два личных стакана по цене одного.

– А почему это у нас паспорты не спросили? – не понял я.

– Джентельменам верят на слово, – ответил Степа.

– Потому что я купил на всех, – пояснил единственный совершеннолетний Гриша.

– За что дерябнем?

– За поступление, ясно дело.

– А вам тоже родители сказали поступать? – тихонько спросил Горбач.

– Да, сказали, что обязательно надо это образование... – ответил Степа.

– А мне сказали: отучусь – буду большим человеком, – добавил Гриша.

– Ты и так уже большой, – кивнул я.

– Ну! – протянул свой стакан Степа.

– Ну! – протянули все в ответ.

Глоток, еще один, еще. И время сразу зашагало быстрее. Словно кто-то, кого я часто по жизни ощущал за спиной, этот неизвестный кто-то ускорил время. Одни вспышки. Тысячи красивых людей. Кадры сменяются. Платья. Шорты. Ремни. Футболки. Кроссовки. Кеды. Носки. Юбки. Наушники. Сигареты. Диджеи. Панельки. Черепица. Глаза. Тени. Стрелки. Улыбки. Кожа. Морщины. Рукопожатия. Ничего идеального, но связано все гармонично, до мурашек.

Так стоял я, как дурачок последний, в оцепенении. Вот тут-то она и выплыла, а я еще сильнее оцепенел. Она правда будто плыла посреди ускоренного действа, а я думал о том, что, быть может, я никогда не видел никого красивее, чем она. Сражен в самое сердце, прямо так. Что меня спасет?

– Посмотрите-ка, Вано-то у нас втюрился, – заметил Гриша с широкой улыбкой.

– Давай, Ваня, – подтолкнул меня Степа, забывший о своих плохих вступительных результатах, – ты уже расхрабрел после третьего стакана, поди.

Нет, я не расхрабрел. Сделал маленький шаг, но второго-то и не последовало. Красотка исчезла за дверью какого-то клуба или бара, а я направился вслед.

– Потанцуем? – спросил Гриша, следуя за мной.

Конечно, потанцуем еще как. И вот там, на танцполе, я вдруг встретил ее взгляд. Она посмотрела на меня, потом на бармена, видимо думая о добавке, потом снова на меня, потом на диджея, видимо думая о его музыкальном вкусе, а потом снова на меня. Я смотрел как мог нежно, никаких угроз, никаких долгих планов, чтобы не спугнуть. Но она вдруг плавно перестала танцевать, что-то шепнула подружке из своей свиты и направилась в туалет.

Когда ее не было, я все думал о том, чем она могла зацепить. Ровные локоны ее? Уверенность в движениях? Туманность и загадочность? Вырез на груди? Улыбка, хоть и адресованная не мне? Или все это – просто виртуозные трюки алкоголя внутри? И почему я вдруг думаю? Как часто в жизни я вообще так глубоко думал? В мыслях я незаметно для себя оказался танцующим в самом центре толпы.

Вдруг одинокая уборщица сквозь пьяниц пытается найти путь, чтобы привести в порядок замученный за сегодня туалет. Случайно обнимающие девушки, которые случайно пытаются стать сегодня попутчиком кому-нибудь. Тут же курильщики бесконечных курилен без религиозного подтекста, как у Горбача. Или у него эта штуковина называлась курильницей? Не помню... Пьяные мысли смешиваются с трезвыми, смешиваются с воспоминаниями, шепчутся и меняются местами. Танцуй или умрешь – и я покорно трясусь под бит.

А тут – она, прямиком из одного места. Подходит не то чтобы близко, но и не далеко. Но уже не смотрит в мою сторону. Ждет, наверное. Ну я и подошел:

– Потанцуем?

Крикнул прямо в самое ухо, а она кивнула. Ее рука на моем плече, моя рука на ее талии, качаемся. Я думал о той своей неразделенной любви из школы, о Мире, которая когда-то мне очень нравилась. Мира осталась доучиваться до одиннадцатого класса в Белокаменске. А я тут вот танцую. Отмахнул это воспоминание, посмотрел в глаза незнакомки, пока она смотрела в сторону, потом обвел всю толпу, потом застеснялся и просто погрузился в тьму закрытых глаз. Так просто и хорошо. Завтра мы даже не вспомним друг друга? Или обменяемся контактами? И будем встречаться? Нарожаем детишек и посадим дерево? Или пошлем друг друга куда подальше?

Странно, но в объятиях, в таких вот мыслях проходят три быстрых часа. Конечно, с частыми перекурами, с освежающими выбеганиями в жаркую ночь. Гриша что-то там про наше будущее с этой девочкой, Степан что-то умное, а Горбач в это время в туалете – возвращает все выпитое наружу.

– Сколько мы коктейлей выпили уже?

– А кто считает? – отвечает вопросом Гриша.

– А где Семен? – спрашивает Степан, сыпет яркие угольки Гришиной сигареты, мы все распотрошили его пачку дочиста, но Степан, кажется, уже задумывается о покупке собственной.

– Угадай.

Мы, конечно, меняемся ссылками с этой девушкой, обещаем друг другу завтра списаться. Чудесные объятия и даже пять секунд поцелуя во время медляка без подозрений о том, что завтра она меня заблокирует. Как по мне, дурость все это, вот эта вот всякая любовь.

Едем из клуба обратно, я высунулся из окна такси и лил слезы при виде пьяной красоты ночного города. Не плакал, нет, просто глаза слезились от ветра навстречу общаге нашей. А Горбач все это время тужился и пытался не блевануть.

А я думал о поцелуе. В принципе об этом чудесном человеческом изобретении. В твоих объятиях – прекрасное живое существо, слегка подрагивающее от волнения и трепета. Вот вы соприкасаетесь губами, то верхними, то нижними, вот вы покрепче сжимаете плечи друг друга, а вот отпускаете их и наслаждаетесь шеей. И все сразу так просто, сразу все так хорошо. И можно ехать в позднем такси, наслаждаясь перемоткой воспоминаний, повторяя поцелуй снова и снова так, что щемит в груди. И только впоследствии можно все это красиво описать.

– Это вы куда? – спросила охранница на вахте общежития.

– Спать, – ответил Гриша без малейшего стыда от того, что мы разбудили эту грустную бабушку.

– Ну-ну... – охранница нажимает волшебную кнопку турникета четыре раза, пропуская нас к долгожданному сну.

Ну ничего, скоро нам дадут электронные пропуска в виде банковских карт и будем мы влетать в общагу как родные. А пока шатаемся по лестнице из стороны в сторону, жмем Гришину руку, он к себе на третий этаж, мы к себе на второй, ковыляем до двери, я сую ключ, промазываю, сую еще раз, отворяю, резко висну на двери, грозясь упасть. Но нет – меня приподнял Степан, мы благополучно разделись и улеглись по койкам. Хорошая ночь. И спали мы превосходно, подставив Горбачу на всякий случай ведро. Но к утру оно осталось пустым.

Снова в школу

И что это говорят про какое-то похмелье? Утром у нас у всех чистые головы.

– Это потому, что мы молодые, дубина, – проясняет Степан. – Лет в тридцать у тебя похмелье появится.

– Вот... «Облачный день» – лучшее кафе, – продолжает свою вечную экскурсию Гриша. – Тут в восемь вечера начинается скидка в пятьдесят процентов. В семь часов собирается очередь, все занимают места, чтобы на скидке быть в числе первых.

И мы покорно приходим на ужин вчетвером в «Облачный день» после дня шатания по городу, садимся ждать час в очереди, пока я звоню родителям и разъясняю, как устроился в Гарданске, пока Степан читает какую-то свою умную книгу, пока Гриша листает новости в контакте, пока Горбач горбится, озирается по сторонам и говорит, что мы последние в очереди. Ан нет, не последние, крайние.

– Ну... ты звони почаще, – говорит мама в трубку где-то там, в нашей уютной квартирке в Белокаменске. – Я скучать буду.

– Хорошо, буду звонить. Как там Василек? – это кот наш.

– Загрустил без тебя. Ты ж его хозяин. Приуныл.

– Ничего, летом приеду, он...

– ...Летом?! А на зимних каникулах.

– Да ну... дела тут будут.

– Это какие такие дела? – так мама меня и мучила, настаивая на том, чтобы я приехал на Новый год, но я все отказывался.

Степа все читал какую-то заумную книгу, договариваясь попеременно о каких-то сделках, Гриша по-прежнему листал новости, а Горбач следил за очередью. В восемь часов мы поужинали, покурили и, рассказывая анекдоты, потопали домой. А в воскресенье, в первый день сентября, отоспавшись, мы с парнями сходили поиграть в бильярд, начали учиться этому виду спорта, чтобы обыгрывать друг друга. Швыряли шары по лузам, били их об стенки бильярдного стола, ставили на него бутылки пива, в спешке убирали, когда кто-то проходил мимо. А к вечеру мы почему-то снова напились.

– А пошлите в кальянку! – надрывается пьяный Степа, мы идем в кальянную.

Потом в бар, где в зеркале за спиной бармена я вижу свое размытое лицо и ужасаюсь. Потом куда-то еще и еще. Идти и идти за теми, кто интересен. Такие вот наши белокаменские вечера, перенесенные в Гарданск.

– Надоело мне быть отличником! – искренне делится Степа, лежа на моем плече. – Может быть, вступительные – это знак был? Может, мне уже пора от этих книжек к действиям уйти?

– Да есть у тебя действия! – успокаивает Гриша.

И вот, наконец, второго сентября, в тяжелый понедельник, начались занятия. Первая пара – экономика. Надо же было опоздать! А потом еще будить Степу и Горбача, чтобы бежать с ними вместе, а потом извиняться за опоздание.

– Одна-ако... – протянул преподаватель.

Дяденька с короткой бородкой и лысиной посреди головы. Веселые глаза за очками, плавные жесты и кивания.

– Ну чего уж... проходите, – преподаватель жестом пригласил нас в аудиторию. – Для новоприбывших повторяю: звать меня Сергей Аркадьевич, вести я у вас буду общую экономику, экономику организации, основы бухучета и статистику... То есть почти все главные предметы. Другие предметы у вас будут школьные... как я и рассказывал... вы будете проходить последние два класса школы за один учебный год. Галопом по Европам. Одна-ако...

Мы уселись почти на самую Камчатку, Гриша тут же предложил партию в дурака онлайн. А потом еще одну и еще. И пара прошла замечательно. Мы ж теперь не в школе. Можно и не слушать. Все равно потом будем готовиться к экзаменам на каникулах. Это Гриша подсказал – весь семестр ничего не делать, а к сессии после Нового года готовиться. План надежный как швейцарские часы. Если учесть, что Гриша тут второй год. Повезло, что в армию не взяли. Негоже брать людей с раздутой щитовидкой. Сам Гриша слушал без особого интереса: снова то же самое, что не вышло сдать раньше. Закончил девятый класс на год первее, уехал – и вот те на: на одном уровне с нами. Но нам же и лучше: есть бесплатный гид.

Сергей Аркадьевич что-то там рассказывал про закон спроса и предложения, про текущую экономическую ситуацию и всеми красками описывал причины сегодняшней инфляции. Но до нас было далеко. Сам я, хоть и слушал, но вполуха.

Когда полтора часа этой лекции окончились, мы повскакивали с мест и ринулись в курилку. Я, один из немногих, попрощался с Сергеем Аркадьевичем, вышел на улицу и принял от Гриши сигарету в дар.

– Что-нибудь поняли за пару? – спросил Горбач.

– Дебет – это плюс, кредит – это минус, – поведал Степа. – Это первое. Большая выгода – это большой риск... это второе.

Повисла пауза.

– И все?

– Все...

– Одна-ако... – спародировал я Сергея Аркадьевича, все рассмеялись.

– Ничего, поймете все это через год, – сказал Гриша, подтверждая слова личным опытом.

Потом была пара английского, на которой страшная преподша сказала, что в английском языке, как оказывается, двенадцать времен.

– Врет она все. Старая уже, путает, – заявил Гриша. – Времен всего три: настоящее, прошлое и будущное.

На паре обществознания мы немного поспали. На географии, когда училка показывала на страну на карте и спрашивала название, мы кричали:

– Мозамбия!

– Анголопупу!

– Штаты Европы!

– Это страна Африка!

Первый день новой школы подходил к концу, а на вечер было запланировано празднование дня знаний на внезапной квартире. Гриша познакомил нас с какой-то девушкой в татуировках. Кухня ее была заставлена бутылками и людьми, пройти в коридор, находясь у окна кухни, было логически невозможно, приходилось то и дело отстраняться от пьяных тел и извиняться за расплющенные в лепешку чужие ноги. В гостиной творилось нечто: люди лили друг другу вино в рот, били друг друга подушками по голове, прыгали на диване и изрыгали неуместные шутки. В общем, творили все, чтобы соседи, которым завтра нужно было ранним утром ехать на работу, не выспались. Еще чуть-чуть, и полиция бы навестила этот студенческий уголок разврата. И, увы, мы, находившиеся на волоске от этого визита, по-прежнему громили квартиру, наливали друг другу алкоголь и рассыпали пьяные анекдоты.

Между всем этим я заглядывал в шифоньерные книги чьей-то квартиры, листал странички и думал: а почему я никогда не читал дальше минимума школьной программы? Да ведь даже и сам минимум я прочитать был не в силах. Ни тебе мощных книг, ни тебе романов на пятьсот страниц. Только лишь краткое содержание на каком-то сайте – и идешь в школу гордый, будто бы знаешь что-то. А что я знал на самом деле? И знал ли что-то?

– Что читаешь? – спросил подошедший Степа.

– Ничего, – извиняющимся тоном ответил я, – в том-то и дело... Ничего я не читал никогда.

– А тебе это надо? – Степа взял в руки томик Толстого и лениво залистал. – Все романы о том, что какая-то умная бабенка нехорошо вышла замуж.

– Не думаю, что прям так...

– ...Да я к тому, Вань, что разочаровался я в книгах... Зачем я все это изучал, все читал, если даже вступительные завалил?

– Но родители ведь заплатят?

Степа развел руками: мол, конечно. Я вернул книгу в шкаф:

– Я-то не об этом. Я просто о том, что хотелось бы... знать.

На кухне что-то с грохотом упало.

– Что знать?

– Да хоть что-нибудь. Вот как ты, например.

– Знания эти бесполезны, Вань. Не беспокойся так... – Степа похлопал по моему плечу и поправил свои смешные очки. – Расскажу тебе историю. Идет лев по лесу, значит... а навстречу ему волк. Он говорит: «Ты кто?» «Я», – говорит, – «волк». «Ага», – отвечает лев, – «волк. Записал. Завтра приходи на завтрак… и я тебя съем». Волк заплакал, а лев идет дальше. Встречает лису и спрашивает: «Ты кто?» «Я», – говорит, – «лиса». «Ага», – лев записывает, – «лиса. Завтра приходи на обед, я тебя съем». Лиса заплакала, лев идет дальше, навстречу заяц. «Ты кто?» «Я заяц». «Записал. Завтра приходи на ужин, я тебя съем». Заяц спрашивает: «А можно не приходить?» «Можно», – отвечает лев, – «вычеркиваю». Понял?

– Нет. Лев... еще и по лесу... Что вообще?

– Ладно, – Степа пожал плечами. – Пойдем дальше праздновать.

Мы вернулись на кухню, средоточие кайфа, а я все думал об этой Степиной притче. Гарданск меняет людей, говорил мне кто-то из друзей. Кого-то в лучшую сторону, кого-то в худшую, но всегда меняет. Я уже начал чувствовать, как большой город меняет меня, заставляет... нет, не думать. Но... хотеть думать, что ли.

Что я вижу: на любой вечеринке на кухне всегда остаются два человека, которые ведут очень важный разговор до самого рассвета. Этот разговор – самое важное на вечеринке, ее апогей. Алкоголь – это всего лишь способ раскрыть душу.

Утром пришел хозяин квартиры с ночной смены. Оказалось, что нас позвала к себе его девушка. Он был совсем не рад, что в месте его проживания мы устроили такой разбой. Да и все равно надо было на пары идти, в карты играть на последней парте. Хотел умыться – в ванной кто-то вонюче курил. Поэтому я растолкал еле как своих товарищей, и мы отправились, благо до Коопераги тут было близко.

Сергей Аркадьевич еще не подошел, мы уселись на задней парте. И только поплыли наши карты дурака онлайн в телефонах, как Сергей Аркадьевич впорхнул в аудиторию. Никто, конечно, не встает, это не школа. А Сергей Аркадьевич присаживается себе на парту учительскую – или, как тут говорят, преподскую – скрещивает ноги, скрещивает руки и обводит нас своим тяжелым взглядом.

– Ваня, ходи уже! – прошептал Гриша, тыкнув мне в бок.

– Дамы и господа! – прогремел Сергей Аркадьевич. – Сегодняшняя пара статистики... не простая пара...

– Да подожди ты, – я тыкнул Гришу в бок в ответ.

– Я вам кое-что покажу, – Сергей Аркадьевич нарисовал на доске схематическую гору, этакий холм с двумя ложбинками по бокам. – Это распределение вашего ай-кью. По Гауссу... От самого большого до самого малюсенького, – Сергей Аркадьевич показал, что первая ложбинка – это «самое малюсенькое», а вторая – «самое большое».

– Вы откуда наше ай-кью знаете? – неприятным голосом возмутилась девушка на второй парте.

– Статистика! – воссиял Сергей Аркадьевич. – Именно она мне и нашептала все это на ухо... Вот здесь же, – Сергей Аркадьевич показал на вершину горы, – располагается большинство тех, кому я имею неудовольствие преподавать. То есть вас. Сколько это ай-кью, кто скажет?

Тишина.

– А сколько в начале и конце этого графика? – спросил парень с перхотью и в замызганной футболке.

Сергей Аркадьевич почесал голову:

– Ну, давайте... пусть будет... пятьдесят и девяносто.

– Значит, – ответил парень, – у большинства семьдесят ай-кью?

Сергей Аркадьевич развел руками так, будто бы парень с перхотью вынес приговор всей группе, а на адвоката денег у нас не было.

– Выходит, все вы Форресты Гампы... – сделал вывод Сергей Аркадьевич.

– Но ведь еще есть эмоциональный интеллект! – возмутилась девушка с неприятным голосом.

Красотка в обтягивающих джинсах – но стоило ей открыть рот и...

– Одна-ако... Эмоциональный интеллект... – кивнул Сергей Аркадьевич, – мягкие навыки... это все хорошо. Но с экономикой и статистикой это вам не поможет. Поэтому есть предложение у меня... передвигайтесь с этой вершины в семьдесят ай-кью подальше, где ай-кью побольше. Там и трава зеленее, и понятнее все станет.

Я слушал и делал необдуманные ходы в дураке, постепенно проигрывая. Что-то в словах Сергея Аркадьевича меня зацепило. Думал же я о том, чтобы стать умнее вчера с книгами в руках? А если у Сергея Аркадьевича есть способ? Мне нужно было узнать. Но Сергей Аркадьевич, как назло, забыл сказать об этом способе и перешел к рассказу о статистике.

После доигранной партии в дурака я сказал, что больше не буду, и принялся слушать лекцию. Речь шла о каких-то подсчетах, методах, а я все пытался уловить кусочек истины в речах преподавателя.

– Одна-ако... – Сергей Аркадьевич бросил мел куда полагается и несколько раз хлопнул в ладоши, обсыпая свой пиджак остатками белого порошка. – На сегодня, думаю, вам хватит.

Все чересчур шумно вставали, хватали вещи и выбегали на курилку, а я подошел к доске и спросил:

– Сергей Аркадьич, а как нам с этой вершины ай-кьюшной уйти на получше?

Он хитро прищурился, сложил руки на груди, скрестил ноги:

– Думать, мой юный друг, думать...

– О чем?

– Не «о чем», а «как». Мыслить.

– И как же? – к чему же он ведет?

– Вы читали книги в школе? – поинтересовался Сергей Аркадьевич.

– Не особо...

– Читать книги – это, конечно, не самое важное. Можно вообще не читать. Но это одна из самых коротких дорожек... Думать вы начнете, когда прочтете свою самую любимую книгу.

– Какую?

– Самую любимую в жизни книгу, – Сергей Аркадьевич улыбнулся и почесал свою козлиную бородку.

– Какую?

– Самую любимую...

– А название? У меня вообще-то нет любимых книг.

– Одна-ако... А вот вы найдите, мой юный друг. Прочтите ту, прочтите эту. И когда вдруг поймете, что вот оно – то, ваше... тогда... Тогда и поговорим с вами.

Видно было, что он больше ни слова не скажет, чтобы мне стало хоть чуть-чуть понятнее. Найти самую любимую в жизни книгу! Читая все подряд. Но ведь на это целая жизнь уйдет. А если не найду? А если не получится найти ту самую? Но ведь Сергей Аркадьевич сказал, что, если найду, тогда я по-настоящему начну думать! Стоит ли эта игра тех свечек?

Когда я спустился в курилку, парни уже приканчивали свои сигареты.

– Увлек тебя Аркадьич, а? – спросил Степа.

– Рассказал, как мне думать научиться.

– А ты что... думать не умеешь? – не понял Гриша.

– Может... может, и не умею... Сига есть?

Опыты

Гарданск – это здорово. Много тут всего. Даже вот в «Бургер» я сходил наконец. Всю жизнь мечтал. Съесть бургер, запить колой, солененькую картошку фри заглотить... Красота. В Белокаменске «Бургера» нет, только подделки разные с похожими вывесками. А тут все что хочешь. Сидишь, наслаждаешься. За окном – доставщики, кто в зеленом, кто в желтом, с тяжеленными рюкзаками-коробками на затруженных спинах. Курилка Коопераги облеплена плотнячком, все стоят, улыбаются, пока есть возможность. На парах не поулыбаешься. Под ногами – лапки голубей, мягкие следы в тине лужи от постоянного дождя.

Супермаркет, любой супермаркет Гарданска – это гроздья бутылок и пакетов, которые растянуты пластиковыми рядами долгой перспективой к горизонту торгового центра. Здесь можно купить все, что душе взбредет в голову или голове будет посоветовано душой. Можно даже просто бродить и созерцать, набираться опыта от широкого выбора.

Каждый день на пары я иду через тысячи историй: через прохожих, через доставщиков с гигантскими рюкзаками, через опадающие постепенно листья, мимо сидящих на холодной утренней лавочке и даже мимо детской больницы, встроенной в жилой дом. Каждое утро за ее окнами я вижу все новых и новых детей, которых обследуют заботливые врачи, и думаю о том, сколько же в мире больных людей. И как хорошо быть здоровым.

А однажды навстречу полностью замаскированный чем-то черным парень – в балаклаве, наверное, или в маске. Видно только глаза, да и то плохо. А когда мы поравнялись, я понял, что это не маска никакая и не балаклава. Это иностранный студент из Африки.

На парах все по-прежнему: складываем, вычитаем, учим то, что нам не надо, пишем то, что нужно для получения баллов, которые считаются по очень странной системе. Помимо веселых пар еще и занятия по физкультуре. Тоже веселые. Даже еще в раздевалке в подвале, где нужно оставить свои вещи в камере хранения, а это даже и не камера, а так, закуток из досок. А там, вооружившись металлодетектором в виде палки, стоит гардеробщица и командует:

– А ну-ка, сумки раскры-вай!

Когда шок, а потом радость, а потом удовольствие от нового места жительства прошли, а улицы из поначалу широких сжались до обычных, я начал замечать еще больше деталей. Например, после скучных пар в Коопераге – темноволосая незнакомка в короткой юбке у светофора перед ревущей автострадой. Она курит и выпускает дым торопливо, что сразу же привлекает внимание. Или толпы студентов с большим количеством деталек на перекрестке Проспекта. Или мощные машины. Или модная одежда.

Я все думал о самой любимой своей книге. Какая она? Где ее найти? Решил наведаться в библиотеку. Начал с классики, «Герой нашего времени». Почитал. Вроде похоже было на Гришу, а в конце даже на Степу, но что-то не то. Да, автор, конечно, мастак в этом письменном деле. Но не было это моей любимой книгой. Еще в школе не было. Потом принялся за «Преступление и наказание». Все как библиотекарша наказала – посоветовался я с ней, так уж и быть.

Параллельно с Сергеем Аркадьевичем обсуждал мысли свои новые.

– Я, – говорю, – что-то такое стал замечать... что, – говорю, – у меня мысли начали появляться о других людях, о событиях, мнения какие-то складываться...

Мысли начали рождаться еще тогда, на танцполе в конце августа, когда я думал о том, почему влюбился в первую встречную. И постепенно будто мозги мои все росли. Тут подмечу что-то, там со Степой поспорю, там Грише подскажу с примером по математике или Горбачу с советом по жизни.

– Одна-ако... – ответствовал Сергей Аркадьевич. – Это, мой юный друг, зовется «суждением». Родить суждение дорогого стоит. Судить может человек свободный.

Свободный человек. Я тогда вдруг подумал, что свобода совсем по-другому представлялась мне в Белокаменске. Понял я: вот она, блин, цена свободы – принимать все решения самому! Тут тебе и мелкие выборы, типа как поужинать или сколько сделать домашних заданий. Или вообще не делать. Но тут же и выборы покрупнее – кем быть, кем стать, как жить. И постоянно одно из двух: потратить деньги на полезную еду или взять фастфуд, потратить деньги на новую одежду или на одни дорогие кроссовки, готовиться к парам на завтра или пойти с пацанами на всю ночь в компьютерный клуб. И с каждым выбором, с каждой проблемой, с каждой новой книгой я вдруг обрастал чем-то доселе непонятным.

– Как будто что-то большое внутри себя чувствую, – поведывал я Сергею Аркадьевичу.

А тот отвечал:

– Это сердце в тебе вырастает до приличных размеров.

Или иногда:

– Это мозг растет.

А бывало:

– Одна-ако.

Много всего было за тот чудесный сентябрь. Мы протягивали деньги через барную стойку до боли в мышцах, спаивали первокурсниц, приводили в чувство нокаутированных друзей, смотрели ночную разгрузку мусоровозов, просыпались в захолустье, играли с собаками, тыкали пальцем в кровавый закат, забивая кому-то трубку. А потом вдруг по ошибке оказывались в полицейском участке, расчесывались вилкой у кого-то дома, валялись с девчонками на пышных подушках, объедались после тренировки в спортзале, потому что Грише вдруг захотелось потягать штангу, а мы рядом его страховали. И все было хорошо, и все мы были хороши. А Гарданск все понемногу сужался, сжимался во что-то теплое и знакомое.

В свободное время я читал книги в поисках той самой. По выходным, а то иногда и по будням – обязательно в клуб или в бар. Зачем? Отдохнуть. Иногда и так, что на следующий день приходилось отдыхать от этого отдыха.

Вот бедный охранник у входа в клуб: в ненадежном тепле он наблюдает, чтобы все было спокойно, чтобы никто не украл айфон из заднего кармана чьих-нибудь джинс. Неявные неоновые отражения на очках над барной стойкой, когда Меладзе поет свои романсы о небесах. Но не всем он нужен здесь – не нужен парню на диване для отдыхающих, неон бара не достает до его очков, парень ждет другой песни. Рядом с ним чужие бутыли вина, какие-то стаканы, позабытые в сутолоке танцующей толпы.

– Я тут бармена знаю! – говорит Гриша, уверенно протягивает уставшему бородачу через барную стойку куртку, бородач нехотя принимает ее, располагает в своих закромах и кивает.

– Всех барменов тут знаешь? – спрашивает Горбач.

– Ну как... половину... или треть.

Когда очередной трек удачно подбирается диджеем, толпа вскрикивает единым воплем одобрения, готовится к нужному участку песни, чтобы попасть в такт и слиться с каждым незнакомым лицом. Во время вспышки стробоскопа вспыхивают экстазы в глазах, в руках, в воротниках джинсовок, в шапках тех, кто пока недостаточно разгорелся.

– Если у меня будет припадок после этого бургера, – говорит Горбач, – у меня на дне рюкзака шприц с адреналином.

– А чего это у тебя припадок? – не понял я.

– Лактоза же в бургере... сыр. И в случае чего... – Горбач показывает воображаемый шприц, резко втыкает его себе в грудь, – нужно будет вот так сделать.

За баром заманчивые бутылки подсвечиваются рекламным огнем, а мне, увы, приходится все это конспектировать в своем уме, иначе я умру от переизбытка... любви? Любви, нежности ко всем людям здесь, ко всей многоликой толпе. Или это так действует алкоголь на меня? Я вижу бесстыдно голые спины, диджей меняется на курящую кальян диджеиху, мне сложно ухватить случайную девушку в танце, если в обеих руках стаканы: ведь Степа вышел покурить, оставив мне свой напиток.

– Вон, смотри, – Гриша дергает меня за плечо, когда мы оказываемся на сходке, посвященной посвящению в студенты, – смотри, иностранная делегация! – и указывает на сцену.

А там и правда какие-то африканцы, ожесточенно отстукивают по барабанам, не жалея рук. Барабаны удачно повешены на шеи, а руки там и хлещут.

– Это всйо для вас! – заявляет главный барабанщик, когда наступает время передышки. – А сйечас я испйолню песнйю!

И правда начинает петь какую-то песню на русском языке.

– Во вытворяет!

И вот так каждую пятницу, а иногда и субботу. Танцуем, общаемся с новыми людьми, чувствуем мир всеми легкими. На улице стоят парни и девушки: стоят, оценивают новый музыкальный релиз, включая его с хрюкающего телефона. Сотни тем и интонаций, все с интересом.

А потом вдруг – драка. Когда я вышел на улицу перекурить, Гриша уже кого-то припечатывал своей тяжелой рукой к земле. Увы, его легко развести на быстрое насилие. На скорую руку вот так и погнался за каким-то клубным агрессором, в пару шагов его настиг и хотел порешить, но охранники подоспели. А потом и мы со Степой и Горбачом.

– Да че он... сам полез! – оправдывался Гриша, пока охранники выводили его за территорию раскинувшейся вокруг курилки клуба, приглашая и нам проваливать подобру-поздорову.

– Ладно-ладно, Гришань, мы им еще покажем! – успокаивает Степа, поправляя очки.

И вновь вечер спокоен и тих. Последнее, что я помню в пьяном бреду, так это как мы возвращаемся в общагу, а я оставляю свои тапки на полу так, чтобы со второй полки утром спрыгивать было сподручнее.

Когда заканчивались странные занятия в Коопераге, на которых мы туда-сюда меняли английские глаголы или высчитывали окупаемость воображаемого предприятия, когда все это вместе со звонком исчезало, мы шли навстречу веселью. Однажды я запрыгнул в тележку супермаркета, а меня покатили по дороге и отпустили так, что я докатился до бордюра и больно упал. Шрам до сих пор на спине чувствую. Это к тому, что шрам тот – это единственный урон, который я получил за все время наших веселий.

Иногда в общаге разражались покерные застолья, в которых реальные деньги менялись на пластиковые фишки Гришиного набора домашнего казино и летели проклятья и слова благодарности за карты, которые раздавал Горбач.

– Я забираю?

– Ты забираешь...

– ...Или ты?

– Будешь вскрываться?

– Давай подумаю...

– Ты вскройся, и подумаем все вместе!

– А, не, все...

Потом кто-то включал бит, и все начинали зачитывать рэп собственного сочинения. И все мы пьем и пьем, виски или коньяк, водка или вино. А пока пьем, кто-то из соседей из других комнат чертит в своей комнате чертежи: домашка на завтра.

– Надо вот это вот переписать, тут дочертить, – показывает соседский парень, а на фоне горланит музыка, а рядом играет на ноутбуке в какую-то стрелялку сосед соседа.

В другой комнате можно подивиться настоящему бардаку: на подоконнике тетради, фены, шампуни, пакеты, шарфы, бритвы, йод, ноутбуки, принтеры, учебники, дезодоранты, гели, штаны, толстовки, фильтры для воды, кружки, губки, бутылки пустые и недопитые, а под всем этим грязное одеяло.

Когда хотелось чего-нибудь этакого, а денег было жаль, я подворовывал. Одно время все шло хорошо, но закончилось это печально. Я засовывал себе в глубокие карманы тяжелые бутылки вкусного алкоголя, пакетики дорогих чипсов и шелестящие сладости. Но однажды пожадничал, не рассчитал объем позаимствованного, а охранник это заметил.

– Это у тебя там что?

– Где?

– Да вот там вот, – охранник указал на горб на моей груди.

– Ничего.

– Пойдем посмотрим, – охранник поманил пальчиком, мы подошли к мониторам камер. – Вот ты заходишь... вот тут идешь... идешь... берешь чипсы... а тут вот у тебя уже в руках их нет.

– Передумал...

Я проглотил комок.

– Передумал, значит? – охранник улыбнулся, но в глазах злость. – Пойдем к главной.

Мы прошли через торговый зал и пересекли порог, за которым начинался склад. Так вот он, значит, какой – склад. Лестница наверх вела в каморку, где сидели две женщины. Они подняли на нас глаза.

– Вот, Лид Иванна, поймал вора.

Лид Иванна покосилась на меня:

– Ты, что ль, ворюга? Ну давай, показывай, чего уж... Бить не будем.

Я подумал, что они и правда бить не будут. Но в полицию меня отведут.

– Вот, – я извлек чипсы из-под куртки.

Кучи остальных продуктов надежно расположились в других карманах.

– Я ж говорил! – воссиял охранник.

– Ясно дело! – Лид Иванна кивнула. – Первый раз у нас украл и последний, ясно?

Я кивнул. Не первый это раз точно. Но стал последним. Я пообещал и обещание сдержал. С тех пор не воровал. Да и вообще как-то законопослушнее стал, что ли, после того случая.

А однажды утром Степа проснулся, по привычке глянул в зеркало и вскрикнул. Мы с Горбачом подскочили на своих кроватях.

– Чего?

Степа молчал, разглядывая свое лицо, будто впервые увидев нос и щеки. Он то морщился, то делал удивленную гримасу, то хмурился, но все молчал.

– Да что случилось-то? – мы уже не хотели спать, любопытство раздирало.

Степа убрал свое карманное зеркальце от лица, и тут уже вскрикнули мы. На все лицо Степино, не считая лба, простиралась одна большая опухлость. Какой-то страшный отек, растекшийся от подбородка до глаз.

– Надо скорую вызывать, – с ужасом в голосе сказал Горбач и потянулся за телефоном.

Степа этого не слышал, он целиком ушел в созерцание лица в зеркале. Потом подорвался, убежал в коридор, потом вернулся с мокрым лицом, вытер и сел на стул.

– Надо думать... – мрачно сообщил Степа. – Откуда это?

– Может выпил чего вчера?

– Энергетика... Банки три... или четыре.

Горбач дождался ответа оператора и закричал в трубку:

– Алло, здравствуйте... у нас тут у человека... – и Горбач начал перечислять симптомы. – Да... Да... Обпился энергетиков... Да, опух... Ждем! – Горбач убрал телефон и уставился на Степу.

– Почему у меня такого не было от энергетиков? – удивился я.

– Ты пил три за раз?

– И четыре бывало, – похвастался я.

– Странно... – Степа опустил свое надутое лицо на руки.

– А ты же вчера мазался этой своей штукой... для роста бороды, – подумал вдруг вслух Горбач.

– Миноксидил... – вспомнил Степа. – Да... вчера мазался.

– Ну вот! – усмехнулся я, вставая с кровати. – Аллергия.

Степа с облегчением выдохнул, раскопал в своих вещах бутылочку миноксидила, посмотрел на нее немного и зашвырнул в мусорное ведро. А ведро у нас, вестимо, с пакетом на двести литров. Ведерочко маленькое, а сам пакет мусорный стоит на метр в высоту. Ну Степина бутылочка стала последней каплей, пакет весь развалился. Степа выругался знатно да давай мусор собирать. С миноксидилом было покончено, в общем.

А через минуток десять приехала скорая помощь. Забежала в комнату со шприцом адреналина девушка вся в мыле, за ней женщина, обе в белом, дышат тяжело.

– Кто тут энергетиков обпился?

Степа в своем домашнем халатике повернулся к докторам:

– Я... А мы все уже выяснили. Это у меня аллергия, – похвастался Степа, – ...на миноксидил!

Девушка опустила шприц, женщина выдохнула с облегчением, а мы с Горбачом еще долго после этого смеялись.

А однажды на курилке Коопераги парню прокалывали бровь. Когда мы вышли после пары покурить, игла уже была вонзена. Самозванный мастер пирсинга упором двух пальцев загнал иглу наполовину в кожу вместе с оханием жертвы.

– Кра-са-ва! – кричит на всю улицу курящий тут же и стучит жертве по голове сильнее, чем того требуют все обстоятельства.

А потом иглу в брови залили пивом и дали парню пива выпить.

– Чтобы с двух сторон обеззаразить. Внутри и снаружи!

А между всеми несуразностями: частые перекуры, пары, уроки, вопросы и ответы преподавателей, домашние задания, вкусные супы на комплексных обедах в «Бревнах», каши на комплексных завтраках в «Ноже и ложке», а на ужин, конечно же, в «Облачный день».

– Не хочешь просветиться? – спрашивает как-то Степа.

– Чего?

– В Гарданск Ван Гога привезли, думал сходить.

Ну и вот мы лупим глаза в картины с мазками, слушаем экскурсовода, киваем, будто что-то понимая. Как по мне, только картина о бильярде интересная. А все остальное любой дурак нарисует.

– Сам ты дурак! – говорит Горбач. – Это искусство!

– Все, завязываем, – говорит Гриша, снимая с крючка куртку. – Пойдемте похаваем.

Блики огней большого города играли на оконном стекле грузинского ресторана, машины размазывались по асфальту от большой скорости, а злые дома из панелей сияли сумраком квартир.

– Это офигенное чувство, когда тебе семнадцать или двадцать три, а впереди – твоя первая ядерная зима и постапокалипсис с эпидемиями и борьба за ресурсы!

– Завязывай! Не будет войны.

– Так война уже идет!

– Ну, я в смысле... ядерной не будет.

– Нам об этом думать противопоказано.

– Слышали? То-то и оно.

И как раз примерно где-то здесь мне семнадцать и исполнилось. Сели в общаге, купили бургеров, в самый большой воткнули спичку, Степа ее поджег, а я, загадав желание, задул.

– Что загадал?

– Знаешь же, что, если расскажу, не сбудется.

Принял поздравления от всей своей родни – телефон трещал весь день. А одним из последних позвонил дядя Володя – старый наш друг семьи, мне и не дядя вовсе, а так, мамин лучший дружбан. Тот самый заводила ихней компании, который, приезжая в Белокаменск, всегда наводил шороху. Жил он на окраине Гарданска, в частном доме с вместительным гаражом, баней и бассейном на улице.

– Ну, рассказывай, Иван, как живется нынче студенту! – дядя Володя наливает нам по рюмочке своего вкуснейшего, как я потом узнал, самогону.

– Брось детей спаивать! – кричит жена дяди Володи.

– Отстань! – дядя Володя отмахивается, поворачивается ко мне: – Как учеба? Как друзья? Девушку нашел? Жениться будешь? Чему учат? Задания сложные? Как родители?

Отвечать на вопросы я не успевал, они сыпались градом, я открывал рот, но он закрывался новым вопросом:

– Батек не болеет? Маман в поряде? Бабуля не хворает? Дед на машине гоняет?

И куча советов от дяди Володи, кучи его личных примеров как жить не надо, как не надо принимать решения, как не надо выбирать повороты судьбы. Дядя Володя работал всю жизнь механиком вертолетов, авиатехником дальних полей. И везде-то он оставлял след своими веселыми похождениями, целовал местных женщин, крепко жал руки местным мужчинам. Не обошлось без пары сломанных носов и пары абортов. Не обошлось без сотни восстановленных вертолетов и сотни бутылок коньяка.

– Вот че, Иван, – через пару часов пьянствования дядя Володя хватает меня за шею и притягивает поближе к своему лицу, – надо быть честным человеком. Всегда ставь честность на перв... ик!.. На первое место! И самое главное... будь честен с самим собой.

Я пообещал дяде Володе: буду честным до конца. Среди вот этих вот, которые оправдывают свои неудачи тем, что, якобы, другие люди мешают жить. Надо быть честным, вот что. Виноват всегда только я. Ведь, когда я не сделал из-за пьянки с дядей Володей домашку, только я был виноват в том, что Сергей Аркадьевич сказал:

– Одна-ако... Я разочарован. А ведь у вас было на это целых три дня...

И в своих личных опытах я буду честен до конца.

Природа

– Пока тепло, надо сходить в поход! – предложил Степа, когда по городу раскатилось бабье лето.

Сказано – сделано, мы отправились до ближайшей сопки, снарядившись всем необходимым: бобы в томатном соусе для установки их на огонь, бутылочки коньяку, палатка, найденная у друга Гриши, и большое количество покрывал.

На электричке до ближайшего леса, оттуда под склон сопки, поставить палаточку, разложить вещи по округе, а потом собрать их, потому что Горбач испугался, что в свитер залезут муравьи. Развести костер, но так, чтобы не устроить пожар еловыми иголками, поставить на угли банки бобов, раскупорить коньяк, чокнуться вчетвером и выдохнуть с облегчением.

Эх, а все-таки, наверное, на природе жить – это приятно. Спишь на обочине мира. Млечный путь по ночам – как гигантское молочное одеяло, крапинки звезд, забавные верхушки качающихся на ветру деревьев.

– Ага, а подтираться нечем! – примечает Степа.

– И страшно! – добавляет Горбач.

– Да и незачем! – подтверждает Гриша. – Жить надо в городе. А отдыхать на природе.

– Правильно, – соглашаюсь я, призывно вытягиваю к небу руку с коньяком, мы отпиваем, а потом закусываем вкуснейшими бобами.

Прогулялись до ближайшего пригорка.

– Гора!

– Нет, пригорок это!

Но с пригорка этого открывается грандиозная картина лесной жизни пригорода, видны прогалины сосен, крыши далеких дачников, где-то там озерцо, которое Степа показывал на карте. Но нам и тут хорошо. Вечер опускается, охватывая нас сумерками, и ночь – время искренности, время раскрытия друг друга. Как-то по-особенному все, мы будто раскошеливаемся на настоящие разговоры.

– Да уж, а ведь каждое новое место – это как картинка.

– Картинка?

– Сначала место тебя удивляет, кажется очень приятным и близким... а потом уже совсем не то… картинка блекнет.

– Хрень.

– А вы когда-нибудь думали о том, что мир – это симуляция?

– Каждый день.

– Тихо-тихо, не говорите об этом!

– Почему?

– Нас из симуляции выведут.

– Как?

– Ну всяко...

– Убьют.

– Не говори так.

– Да тихо вы! Давайте бухнем дальше.

Ночь лесная, ночь городская – в каждой из них свои благословения дуновений легких ветерков. Немного страшно ходить в кусты по нужде после коньяка, но все же нужно. Отдаться смерти. Если она должна забрать, то заберет. Но пока не забирает, значит нужно забраться в палатку и уснуть мертвецким сном.

В лесу пахло хвоей и чистой жизнью. Прогуливаясь взад-вперед по камням вечности, которые были покрыты космическим мхом, можно было беззвучно общаться с деревьями через листья. Сладость проникала в мозг, а свобода в легкие. Под ногами скрипели шишки радости. Если так подумать, ковер трав и веток появлялся под ногами, когда я наступал на него.

Утром небо соприкасалось с землей слоем тумана. Дождик моросил радостью, палки елей на горах вдали походили на мохнатые спички. Горы падали до горизонта и растворялись там в тумане. Пленительные березки в оранжевых одеяниях, будто монахи – осень всех разукрашивает, кого поярче да кого помрачнее.

– Тут, наверное, можно клеща подцепить... – боится Горбач.

– Сдохли все твои клещи! – заявляет Степа.

Электричка утром: недостроенные дома среди бархатных лесов, мягкие поля травы и кустарниковые поросли, добрые березки и сосны. По минуте на грязных станциях, и на каждой такой люди входят и выходят, а после отправления вагоны страшно трясутся, ведомые старым локомотивом. Странные люди с долгой щетиной – соседи по длинному вагону. А иногда заходят и музыканты ради одной песни с добровольными пожертвованиями.

На мосту поезд шумит, сгоревшие фасады и ночные придорожные огни заправок, неон часов остановок в лесу, грязнючие перила станций, груженые вагоны или вагоны в отставке на вокзалах судеб, раздумья главного машиниста, заборы и заборы вдоль всей дороги. Солнце ослепляет сквозь широкое окно, электровоз довозит нас к нашей остановке, и мы вытряхиваемся на недружелюбный гравий.

И где-то в углу Проспекта сидят трое стариков с табличками о продаже запчастей для машин и мотоциклов, а я вдруг думаю о том, что собираются они там не для того, чтобы что-нибудь продать, покупать чего-то никто не хочет, тут скорее встреча старых друзей, которые прикатывают, вываливают на свои капоты детали и обсуждают дела насущные.

Выгляньте в окно – желтизна пополам с зелененькой травкой. Она сопротивляется похолоданию, но ветер уже метет опавшие листья, уже задувает их по подворотням. Вокруг Коопераги все голо, деревья без стеснения раздеты, видно все изъяны главного здания. В этих мыслях голову кутает приятная дымка сновидения, я уже вижу картины, которые увлекают и лишают ощущения тела.

А просыпаюсь я посреди аудитории. Как это я оказался здесь? Что я здесь делаю? Нина Юрьевна, наша красивая преподша, смотрит на меня с подозрением. Я спал? Она смотрит на меня, а я на нее, и сцена: немая пауза. Она понимает, что я проснулся, а я понимаю, что она это понимает. Словно два ковбоя – застряли посреди прогорклого городишки и шевелим пальцами около наших кобур, готовые достать стволы. Но никто не решается сделать это первым. И вот Нина Юрьевна произносит:

– Что ж, а теперь Иван нам расскажет, в чем заключаются особенности замечательных пределов.

Такова уж природа человека: спать. А теперь, будь добр, отвечай о таких замечательных пределах. Но сказать мне нечего, поэтому я стыдливо молчу, а кто-то отвечает за меня. Урок продолжается, я протираю глаза и снова ухожу в созерцание, или в мечты, или в планы. Слушать Нину Юрьевну пока не нужно, до конца этого года можно витать в облаках, а потом все выучить за месяц до экзамена и успешно сдать. Так Гриша сказал, он у нас уже второй год, опытный.

А в облаках можно витать, пялясь улицу, где вереница замерзших студентов в курилку и из нее в Кооперагу. Или можно думать о своей любимой книге, или о погоде, или о том, как приятно сидеть рядом с теплыми девушками, наслаждаясь близкой рукой красивой одногруппницы.

– Тангенс – это противолежащий катет на гипотенузу...

– Отнюдь! – заявляет Гриша. – Это катет на катет.

– Второгодник, спасибо, – язвительно благодарит Нина Юрьевна и продолжает пояснения.

Утром небесный директор надымил своим кальяном так, что из-за этого тумана не было видно дальше своего носа. Перед учебой – сцены уличного театра.

– Вот, шо называется, хорошими стремлениями дорога вымощена... – надрывается хрупкая бабушка при виде строителей нового подъезда. – Сила есть! Ума не надо!

Те кладут новую лестницу, залив бетоном, сделали уже козырек, а бабушка заявляет:

– Чего за крышку понадвесили?

– Маменька, – отвечает один из строителей, – так ведь ничего ж не закончено еще!

– А крышку зачем примостачили?

– Так это козырек! Мы ж и перила сделаем, вот уже и режем их, – строитель указывает на металлические трубки, из которых, видимо, будут сварены перила.

– А вот перила надо в первую очередь! Ишь!

Такова природа той бабушки: жаловаться. Такова природа строителей: строить. Такова моя природа: наблюдать.

Новые пары – новые преподаватели. Вот, к примеру, Ирина Андреевна – в начале каждой фразы говорит:

– А-га-а!

Или Аркадий Измаилович, хмурый дед с горбом, который еле ковыляет через кооперагские коридоры, но зато так интересно излагает на паре по философии:

– Или вот еще... Кто скажет мне, что такое есть «человек»?

– Ну, он ест всякое… овощи там… – начал кто-то в аудитории.

– Нет же, я про определение человека…

– ...Ну, по определению он может быть ровным или нечетким… – продолжается рассуждение.

– Нет, я не об этом, – Аркадий Измаилович спускается с помоста и приближается к нашим партам, мы как в старинном колизее, взираем с высоты. – Я о том, кого можно считать человеком. Вот, к примеру… – и начинается.

А в один из дней, уже немного холодных, мы узнали о том, что нас ждет автобус на улице. С еще двумя группами мы отправились на экскурсию в главный университет Гарданска, расположенный в лесу. Гид, схватившись за передние сидения, вещала на весь автобус что-то об ученых, которые, устав от контроля, сбежали строить свободную науку в лес. Я растянулся на сидении и мечтал мечты, наблюдая, как из одной стороны горизонта в другую протянулся бесконечный поезд с углем.

Мало кому тут было интересно слушать гида, большинство в наушниках или чтении комиксов в телефоне. Никто не замечает роскошные молчаливые облака, хмуро нависающие над пригородом. Обглоданные сосны встречают нас на въезде, а внутри университета усталые и сонные студенты.

Вот какой-то модный хрен в смокинге проводит нас по петляющим коридорам и говорит:

– Тут у нас лаборатория. Тут консерватория. Тут какофония. Тут моратории.

А мне-то какое дело? Но я иду за всеми, выслушиваю рассказы об основателях этого приюта академиков. Сегодня я мог бы делать домашку, но с последней пары нас сняли и заслали сюда. Я был бы разочарован, если бы не концовка: когда мы вместе с двумя преподавателями и двумя группами шли по волшебному лесу по направлению к электричке, птички пели нам песенки.

И когда закатное солнце ложило или клало розовые краски на березы, а мы, человек сорок или пятьдесят, ждали поезд, я дышал настоящей природой. Все-таки нехорошо, что ее разрушают. Цивилизация и все такое. Природу надо сберегать. Иначе и жить будет негде.

– А вы, ребята, чьих будете? – пока мы курили, подошел какой-то оборванный мужик.

– Мы-то? Кооперагские, – ответил Гриша.

– Какие?! – заорал мужик, но тут же тихо пояснил: – Я про город... Из города какого?

– Белокаменск, – ответили мы хором.

– О-о-о! Я тоже!

Бродяга обнял нас вонючими руками, нам пришлось пожать его руку по очереди, он хотел что-то сказать еще, но как раз подошла электричка. Нам с мужиком было не по пути, видимо – он остался стоять на перроне посреди природы, а мы отправились назад в город.

За работу

Деньгу лишнюю тоже надо зашибать. В конце сентября Гриша предложил мне поработать в «Бургере» в свободные от занятий часы, а я с радостью согласился. Он там работал, сказал, что непыльно. Ну я и рад.

Очередь была длинная, пара десятков человек штурмовали кассы со всех сторон. Катя слева от меня работала как заведенная, заказ там, заказ тут, а сам я думал вот что: если буду копаться за кассой, Коля по своему обыкновению вынырнет из ниоткуда, подойдет со спины, положит руки мне на плечи и громким шепотом спросит:

– Слушай, ты ведь справляешься? Не сложно?

Я махну головой и продолжу отбивать бургеры, колу, картошку, носиться между кассой и кухней и выслушивать жалобы клиентов с лопнувшим терпением. В «Бургере» плюнуть некуда – попадешь в человека, все места забиты. Потому-то Коля и беспокоится обо мне, а вернее, обо всех покупателях с полными кошельками. А то они того гляди окончательно потеряют всякую надежду на то, что их хоть когда-нибудь обслужат, и пойдут в заведения через дорогу.

– Я справлюсь, Коля. Свободная касса! – тороплю я следующего забулдыгу в очереди.

Главный менеджер кивает и отходит назад, растворяясь в темноте своего кабинетика. Я вздыхаю и продолжаю долбить по кассе, отбивая бургеры, колу и картошку.

Солнце за окном только-только выглядывало из-за высоких крыш Проспекта, малиновый дым на горизонте клубился небесным гигантом. Я разглядывал пеструю толпу посетителей. Вот грузный мужчина жадно вцепился зубами в пухлую булочку и чуть ли не откусывает себе пальцы от голода. Или вот прелестная девочка аккуратненько берет картошку фри и поштучно погружает ее себе в рот. Внимательные глаза работников, моих коллег, напоминали бусины, нанизанные на нить у касс с одной лишь целью: всю свою смену выслушивать голоса покупателей, сомневающихся при выборе еды из предложенного меню. Огромные окна главного зала «Бургера» были увешаны гирляндами с рекламой, Катя на кухне ловко лепила бургеры из полуфабрикатов, а я отбивал колу и картошку, наблюдая за посетителями.

– Свободная касса! – снова кричал я.

Очередь не кончалась, люди все прибывали, я метался между кассой и кухней, клал синтетическую еду в маленькие коробочки для еды, наливал разбавленную газировку в маленькие стаканчики для газировки и улыбался уставшим клиентам.

Между делом я успевал разглядывать глянец солнца на всех домах Проспекта, солнце сквозь ветви октября. Видел даже цепкие глаза тех, кто предлагает обывателям всякую дрянь в торговых центрах и забившегося в угол повара в забегаловке через дорогу. А воздух! Воздух будто стеклянный от надвигающегося холода. Люди стоят в своей очереди, думал я, и не замечают всей красоты вокруг, просто не хотят насладиться проскальзывающем мимо чудом. Рассказывал об этом Сергею Аркадьевичу, тот удовлетворенно кивал и соглашался.

Иногда меня просили подменить на кухне. Тогда я вставал у плиты и корпел над бургерами в жарком климате. Конечно, не так ловко получалось, как у Кати, но тоже ничего. Булочка, нашпигованная уплотнителями, котлета с усилителями вкуса, соусы, вызывающие гастрит, пакет, салфетка и далее по списку. Я не то чтобы любил эту работу, но был благодарен Грише за заработок. Хоть не полы мыть шваброй деревянной, как отец бы сказал. Хотя Коля менеджер-то главный, может и заставить.

А соус все так же равномерно ложился на котлету – Катя знала свое дело. Ее розовое каре было скрыто под шапочкой, под строгостью нашего общего стиля. Она клепала бургеры быстро и профессионально, так, будто занималась этим всю жизнь. Я не мог не любоваться отточенными движениями женских рук.

– У тебя здорово получается, Катя, – часто говорил я.

– Ага.

А потом стипендия пришла, откуда не ждали – от верхового начальства Коопераги, прямиком на банковские карты, которые нам еще и пропусками на учебу и в общагу служили.

– Ты проверь, проверь, – сказал Гриша.

И правда. Лежит пара тысяч на карте. А у Степы не лежит. Но в «Бургере» он работать не согласился. Родители богатые, вестимо.

А между мной и Катей что-то вдруг стало появляться. Я подошел к ней однажды посреди тяжелой смены и спросил:

– А не хочешь в киношку?

– Прям сейчас? – спросила Катя, искренне улыбнувшись.

– Нет...

Да даже после работы идти смотреть кино было бы чересчур. Поэтому договорились на субботу. Скучный фильм и нервозность рядом с Ней. Она внимательно смотрела на экран, словно боясь отвести взгляд. Я не решался коснуться ее даже случайным локтем, но в кафетерии после сеанса мы вдруг жарко заспорили о насущных проблемах, о мировых бедствиях, вдруг страстно приблизились друг к другу, нашли в самих себе желаемых собеседников, растеклись мыслями по древу, рассмеялись спокойному вечеру.

Свидания перетекали то в посиделки на теплой Катиной кровати в ее общаге, то на лестнице в моей. Неловкие касания, поцелуи в щеку, цветы и шоколад. Катя училась в каком-то техническом вузе через дорогу. Старше меня лет на пять, но это не беда. Я был с ней одного роста и даже, кажется, одним ростом по уму, но вот возрастом не вышел. Но имело ли это значение?

– Покажу тебе кое-что, – однажды сказала Катя и отвела меня на панораму ночного города на крыше парковки.

Странно, что я сюда даже не вылезал из своего жилища и впервые был представлен этому зрелищу. Мы с Катей стояли, держались за руки. И тут только, в полумраке сияния Гарданска, я по-настоящему разглядел ее. Ровный лобик, чуть приоткрытые губы, уже не розовое, но пепельное, как она говорила, каре. Стрелки, придающие выразительность чувствительным глазкам. Мы держались за руки, я смотрел то на нее, то, застеснявшись, на город. Она разглядывала мое лицо широко распахнутыми глазами, замечая, наверное, каждую деталь.

Мы смотрели на безумный город. Машины внизу были похожи на огненные коробочки. В город все ехали веселые, потому что передние фары светили ярким молочным, на другой стороне дороги – злые, свет тусклый и кровавый. Я думал обо всех историях, прячущихся в сотнях мчащихся в никуда машин. Посреди необъятных пустынь большого города скрываются такие секреты за мрачными занавесками с причудливыми арабесками, что и расскажешь кому – не поверят. Вот только, сетовал иногда Степа, львиную долю всего это мы никогда не узнаем.

А потом зазвонил телефон. Степа. Легок на помине. И снова какая-то пьянка. Собралась опять целая куча народу, время за полночь, все веселятся как только могут, цедят водку на кухне, слушают музыку в гостиной, курят что-то странное на балконе. Под воздействием зелья, налитого Горбачом, я видел даже гигантское крыло золотых перьев, под которым прятались все мы, думая, что кто-то там с небес нас не видит или закрывает в нашу сторону глаза. Я тогда только начинал думать о боге и всяком таком, поэтому пьяные видения – это для меня уже было перебором, я перекатился в спальню.

А там в попытках уснуть лежала Катя.

– Чего не со всеми?

– Не охота, хочу спать, – мягко ответила Катя, махнув короткой челкой. – Завтра на работу.

Ах, ей же смену в «Бургере» поставили. И зачем тогда я ее позвал? По всей квартире что-то грохотало, Катя слышала это сквозь стены, когда я залез под одеяло и прижался к ней поближе, чтобы, поделившись с ней своим милым теплом, помочь ей поскорее уснуть, чтобы она выспалась и была готова к утренней свежей работе. Ничего такого – я не приставал, мы ведь тогда только в щеку целовались. Хотел лишь помочь ей уснуть, а заодно и себе, ведь в этих объятьях я нырнул носом между кроватью и спиной Кати, уткнувшись в теплое женское пространство простыни и приятно пахнущей духами футболки. Не знаю, когда уснула Катя и уснула ли она вообще, ведь грохот был то что надо, но я провалился в сон сразу.

Жареная картошка с сосисками на ржавой сковороде упадка утра. На подоконнике один из кактусов умирает от излишней влаги. У всех, конечно, немного побаливает голова, но никто в этом не признается. Больные юные студенты на кухне травят байки о былых успехах и неудачах. Рассказывает свои истории и Гриша, тяжелой челюстью перемалывая жвачку.

Я вхожу на кухню и наливаю себе по-утреннему холодной водички, чтобы подготовиться к пробуждению.

– Встал наконец! – говорит Гриша. – Только Гоша еще спит, – это хозяин квартиры. – А мы тут уже два часа сидим, истории рассказываем, – я смотрю на часы на стене: полдень, через двадцать часов нам в Кооперагу.

Оглядываю наше смешное собрание: в углу неслышно звенят пустые бутылки, уставшие от сегодняшней жидкости, в раковине смыв заткнут каким-то мусором, на диване и паре стульев разлеглись человек пятнадцать за историями, а за окном красотища – раскрывается весь Гарданск, снег ровно ложится на грязь, которая постепенно маскируется белоснежностью, в тостере свежие кусочки хлеба вот-вот приготовятся, будет вкусно, но всем точно не хватит.

Ах, первый снег! Я прильнул к окну и минут десять смотрел, созерцал, как сказал бы Степа. У нас-то в Белокаменске такого снега не сыщешь! А тут – валит и валит, как из ведра. Покрывает все живое и неживое, оформляет единообразным слоем безупречности.

В гостиной нет живого места: подушки, перемешанные с бутылками, банками и журналами сомнительного содержания. Гоша как хозяин квартиры спит до обеда, чтобы ушли все, кто хотел, и остались лишь желающие помочь в уборке этого места. Когда все разбрелись, и мы принялись за уборку, аккуратно проходя сантиметр за сантиметром, я все думал о бедной Кате, которая встала раньше всех и ушмыгнула на смену в «Бургер». Как она там? Скучает ли по свободным денькам, когда ей не надо было работать?

Сам же я не скучал. К концу октября дочитал «Преступление и наказание». Красиво пишет, зараза. Увлекательно и поучительно. Думать я начал серьезнее, глубже, прям почувствовал. Но не моя любимая книга.

За «Доктора Живаго» принялся. Как дочитал, чуть не плакал. Стихи зачем-то еще вставлены. Нет, не моя любимая книга. Но теперь, когда по-настоящему читаю, я чувствую, что это вот – работа покруче любой другой. Продираться сквозь строки, выращивать понимание, развивать ум, как говорил Сергей Аркадьевич.

А в любой свободный вечер – снова в бар, или в компьютерный клуб, или в бильярд, или куда-то еще, куда нас приведет Гриша. И потом пьяным макаром на метро, или на автобус, или вдруг на трамвай. Потому что это всегда интересней пар в вузе, интересней домашки.

Вот зачем нам экономика и бухучет? Зачем статистика? Главное в жизни – читать и писать, это мы умеем с детства. Считать научили – да нам и незачем, калькулятор есть в любом телефоне. Закончим, если получится, Кооперагу, да разве мы экономистами пойдем куда? Гришка вон уже второй раз учится, и ничего ему не надо, работает то в баре разливайщиком, то грузчиком, то на складе где-то. Степа умный, он пойдет в директоры. Или в директора. Устроится, в общем. А Горбач – он по линии религии устроится. Проповедовать будет за деньги, как и все его коллеги. Так что время тут, в Коопераге – это время для веселья. Чтобы Гарданск поизучать да приноровиться к жизни его скоростной. А учеба – это так, для родителей больше.

– Веселье весельем, – заметил Степа, – а лабораторки горят.

– Да, – подтвердил Горбач, – лабораторные кто делать будет?

А задали нам работ пять до конца семестра этого, нужно что-то решать.

– Закажем, – успокаивал Гриша. – Заплатим спецам... и пусть садятся за работу. Они для того и существуют, спецы эти... чтоб работы лабораторные писать.

Дурман

Через некоторое время я вдруг открою горько-сладкое ощущение того, что Катя любила меня по-настоящему, а, может даже, и до сих пор любит. Может, даже она одна меня и любила. Какая-то вот беззаботная привязанность, какой редко любит хоть одна девушка в наше время. Или, может, у меня просто опыта мало было? Да, и я ведь тоже беззаветно был предан Кате по вечерам за эту любовь в ее общаге или в моей. Мы можем быть друг другу понятны, можем быть друзьями и мелочными любовниками в тепле вечерней радости превосходного постельного белья, купленного специально для замены общажного комплекта. Пока в десять вечера не нужно уходить, иначе придет вахтер, а по совместительству и охранник, и выгонит. Такие вот любовные похождения.

С Катей было хорошо: можно было обсудить все, от экономики моей родной Коопераги до Катиных запар по языкознанию. Наши обжеванные мысли я иногда передавал Сергею Аркадьевичу, а он их, тоже пережевав, возвращал. Катя была умнее меня, я это видел и очень уважал. Одновременно мне очень хотелось догнать ее, увидеть мир с той же красивой возвышенной точки, что и она. И я верил, что рано или поздно мы сравняемся. Или, может быть, это та история, когда младший брат говорит, что, когда станет старше, задаст трепку. Не понимая, что растем-то мы одновременно.

Катя научила меня, как она выражалась, открыто проявлять чувства. А еще научила гладить ее по голове и обнимать. Целоваться в общественных местах. Говорить, если что-то не так. Доверять. Читать мысли. В общем, сплошной любовный дурман.

Потом вдруг как задули ветры, вычистили лед, отполировали его морозами и свежестью, тут-то и начали все скользить и поскальзываться. К несчастью, законы физики действуют в Гарданске точно так же, как и в Белокаменске, так что я часто падал. Но, что немаловажно, так же часто я и поднимался. Вставал, отряхивался, укутывал шею в воротник и скользил дальше. По жизни это было важнее всего – вставать и отряхиваться.

Однажды Степа предложил сходить к кому-то в гости, я по своему обыкновению кивнул, и мы выдвинулись в спальный район. Это было обветшалое здание прошлой, торжествующей в свое время эпохи. Мы доскользили по замерзшему тротуару, нашли-таки нужный подъезд, на котором даже домофона не было, отворили скрипучую дверь и нашли нужный этаж.

В убитом подъезде пахло сыростью, а в квартире, наоборот, стояла сухость со странным сладковатым запахом. Нас встретили два паренька южной наружности и проводили в спальню. На кровати сидел еще один, играл в приставку. Увидев нас, он поставил игру на паузу:

– Степан Батькович! Салам! – парень с улыбкой протянул руку. – Калай жагдай? Шабить пришел?

– С другом, – похвастался Степа.

Я протянул руку:

– Ваня.

– Азат, – парень сжал узкие глаза улыбкой. – Шабишь?

– Не особо...

– Ехала? – спросил Азат у Степы, тот неуверенно кивнул.

Откуда-то тут же была извлечена бутылка, в центр комнаты было установлено грязное ведро с не менее грязной водой, и ребята благоговейно нагнулись над всей этой плавучей конструкцией. Кто-то достал фольгу, обернул ее вокруг горлышка, проткнул пару раз какой-то то ли иглой, то ли шилом. Потом зашелестел пакетик, выужен был странный зеленый пластилин, который водрузили на бутылку.

– Степа первый?

Степа нервно пожал плечами, словно перед приговором, и наклонился над бутылкой. А когда после щелчка зажигалкой бутылка наполнилась туманом, Степа весь этот туман передыхнул, задержал дыхание и тяжко отпустил. Обратно изо рта вышло уже меньше дымка, чем входило. Степан побледнел, оперся о стену, отшатнулся. Комнату наполнил резкий запах чего-то сладкого.

– Че там, как там? – спросил Азат, перехватывая бутылку и разделяя пластилин на свою долю.

– Да, смело, – сказал парень рядом и приготовился к покуру Азата.

Степа плавно оседал на пол, улыбка охватывала его лицо. Когда прошла очередь всех и дошла до меня, я сказал лишь:

– Не буду.

– Э-э, котакбас, – выдавил один из парней. – Давай, давай.

– Не-не, – я покачал головой и вышел из темной комнаты в светлую кухню.

Не хотел связывать себя с этим зельем, сваренным не понятно где. Не хотел опускаться вместе с этими, наверное, хорошими ребятами перед бутылкой и ведром. Не хотел быть частью их культа полетов в неизвестное в странном дурмане. Лучше алкоголь или никотин. Там хотя бы я знаю, что произойдет. Я смотрю на Степу – он точно не знал, точно представить не мог, что произойдет. Увы.

А дальше? Эти странные полилоги:

– Вот, дурная голова ногам покою не дает.

– Ниче не понимаю, вы мне объясните?

– Тут, как говорится, хрен до копеечки.

– Кеттык.

– Ехала?

– Ехала, погнали.

Бутылка в ведре вниз, потом вверх. А я попиваю чаек, какой удалось найти в тумбочках кухни.

– Замечу...

– Что заметишь?

– Замечу, однако...

– Что?

– Голова у меня дурная. Ногам покою не дает...

– И?

– Поэтому я не встану, когда сяду. Или не сяду, если встану.

– Че он там делает?

– Хлеб хочет.

– Что?

– Режет...

– Я спорю, что ты вот об этом треке слышал.

– Спорим.

– Слышал?

– Нет.

– Заявку кинул на биржу в понедельник, только вот сегодня исполнили.

– Сейчас сломаю что-нибудь.

– Зачем?

– От того, как вкусно. Вот эта вот вкуснятина сейчас в рот отправится...

– ...Внимание! С первого пути отправляется...

– И соком запью! Жесть.

– Э-э, котакбас, сюда!

– Поел хлеба... и все.

– Слушайте!

– Да?

– Че агрессия какая-то?

– От кого?

– Не, ни от кого... Я просто так... Какое... э-э, сейчас ощущение? Агрессивное, нет?

– Объективно?

– Да.

– Субъективно.

– Вам разбить что-нибудь хочется?

– Нет...

– Ну не хотите, не говорите...

– Не хочу.

– Ну ответьте!

– Только просмеешься, только успокоишься, вы опять.

– Это с нового альбома, вот, слушай.

– Вот эти самые вкусные апельсины.

И смех не заканчивается до самого позднего вечера, когда зажигаются уже все фонари на улице. Дурман витает по квартире. Безобидный, как я думал. И Степа вроде бы тогда был аккуратен со всем этим. До поры до времени.

А в мире все по-прежнему: вот мы идем, Степина челка торчит из-под короткой шапочки, Гриша почему-то хромает, Горбач задумчиво курит. Горбач курит? Подсадили мы его... А рядом одногруппницы и их друзья и знакомые, великая орда – захватывать новый клуб, оккупировать новый бар. А навстречу нам одинаковые отличницы в вязаных шапочках. Они-то все знают лучше нас. Они будто подсказывают: ребята, не идите туда, будьте аккуратны. И я будто киваю, соглашаюсь с безмолвным наставлением незнакомых отличниц. Надоедят мне когда-то эти загулы? Или надоедут?

Подсознание

У нас-то сотни историй, иногда вот Гриша ведет всех в кинотеатр, где он работает то ли охранником, то ли кассиром. Благодаря этому – бесплатные сеансы. И мы с радостью смотрим одинаковые фильмы в голливудской обложке, наслаждаемся одними и теми же спецэффектами, а потом выходим на холоднеющий воздух и плавно курим.

Внутри сотни историй и снаружи, самое главное – это стоять на перекрестке Проспекта в полвторого, ровно в час тридцать, когда наступает большая перемена для всех студентов, и просто наблюдать. Или закрыть глаза и слушать. Перешаркивания ног, шелест разговоров, сигналы автомобилей, слякотные шлепки по лужицам – все тут.

– Ух, пожадничал, – говорит Гриша, обжигая пальцы самокруткой, которую докурил до короткого фильтра.

А Проспект плывет, туда и сюда. Вот паломники перемены, длинный исход толпы из учебного корпуса, и кто куда – поесть, покурить, в магазинчик, за шаурмой или все вместе. Взаимные уступки по поводу того, кто первый выйдет или войдет из корпуса вуза, многообещающие женские брови, стаи голубей-попрошаек и стаи самокатов в аренду, контрастная черная помада, перемигивания и переговорчики курилок университетов и шараг. Немного в сторону – пешеходный переход, толпа щурящихся ровесников у «Бургера», позади – мусорные пакеты, которые скоро вывезут. И вот за ними – аллея в честь Василия Шукшина. Внезапно стела в его честь в самом конце аллейки с редкими лавочками. На них люди с шаурмой, с тяжелыми телефонными разговорами, вейпами, очками, сапогами, пивом, рюкзаками. А на крайней – бабушка с крохами для голубей. Все это отложилось глубоко в моем подсознании. И каждый раз, видя на часах полвторого, я думал о Проспекте, о всех людях, сидящих, идущих, бегущих по своим делам. Каждый со своей историей, которая, может, никогда больше не повторится.

– Вот, настроение, н-на! – девушка указывает на чужую банку пива и широко улыбается.

А посреди Проспекта, у станции метро Студенческой стоит яркого вида мужичок: кроссовки разного цвета, избитые давным-давно, красная футболка в обтяжку и красные штаны вместе с красной маской на лице, а седые волосы обвязаны банданой. И видно издалека как порхают кислотного цвета перчатки – мужичок танцует без остановки, наслаждается музыкой, которая неслышно наигрывает глубоко внутри него. Прохожие думают: «Что за сумасшедший?», смотрят на мужичка пару секунд и тут же отводят глаза, будто бы им стыдно.

Помню, солнце было шапкой, сшитой из золота, которая сползала на лоб домов. Деревья нашептывали застрявшими пакетами полиэтиленовые истории, а ветер играл молодежными бычками, которые кто-то бросил мимо урны. Белый голубь посреди черноты закопченности капитализма в поисках еды посреди мерзлых луж.

Я видел: гигантская тень по имени Ночь накрывает Гарданск словно одеяло и огненная рябина затухает. Бабушка на скамейке грустно читает рецепт от врача, дворник попивает молочко, а гости из южных стран в рабочих костюмах размельчают спиленные тут же деревья. Ни разу не использованные четки висят в салонах припаркованных автомобилей, а новыми звездами становятся фонари кранов у строителей новеньких высоток.

Примерно в то время я начал медитировать. Началось все это с похода в церковь. Горбач пригласил. Говорит, подружился с какой-то там церковью местной.

– Главное... чтоб не секта.

– Нормальные они, – уверил Горбач.

Я согласился, мы выдвинулись в субботу, это было совсем рядом. Кирпичное здание, одноэтажное – Горбач сказал, что раньше здесь была ячейка «копсопола» или «помсомола», я так и не понял. А теперь вот обосновались заморские христиане, протестующие против икон.

– Молиться надо Богу, – пояснил Горбач. – А иконы – это идолы. «Не сотвори себе кумира», – так говорил Бог.

– Прямо так и сказал? – удивился я.

– Ну да...

– А кому?

– Моисею, вроде.

– В ухо?

– Ну, наверное... – Горбач не был до конца уверен. – На горе он вроде стоял...

Да и в Белокаменске Горбач ходил в церковь к таким же протестующим. Они собирались на квартире у бабушки Горбача, читали Библию, молились без икон.

– У нас это семейное, – пояснил Горбач.

Мы вошли внутрь кирпичного домика, внутри скамейки расставлены рядами, перед ними сцена, на ней крест стоит громадный. Иисуса на нем не было мертвого, как обычно в церкви. Просто крест, стоит себе.

– Они тут без грусти и тоски живут, – пояснил Горбач. – Песни поют о Иисусе, а вот про его страдания помалкивают.

– Зря он что ли страдал? – не понял я. – Мама говорила: «Бог терпел и нам велел».

– Протестанты не хотят, чтобы люди особо страдали. Мы верим, что нужно радоваться вместе... потому что Бог воскрес из мертвых. А не страдать от того, что он умер до... того, как воскреснуть.

И тут к нам подошел местный главарь: мужчина с роскошными седыми волосами, улыбчивый и довольный всем вокруг. Ему бы собака на туфлю накакала, он бы так же улыбался, наверное.

– О-о, здрастье, здрастье, мальчики! – восклинул мужчина.

– Здравствуйте, Виктор! – поздоровался Горбач.

Виктор просто. Без отчества, не то что у нас в Коопераге.

– Ваня, – я протянул руку.

– О-о, я Виктор, – он пожал руку и указал на дверь сбоку от креста. – Проходите, проходите, да-да...

И мы прошли через дверь в комнату со столом посередине, уселись вместе на углу стола.

– Служба начнется через полчаса, вы самые первые подоспели. О-о, скоро сюда все съедутся, будете знакомиться. Ваня... можно на ты, да? Ты знаком с учением Иисуса?

– Немного, – я сжал большой и указательный палец, показывая, что знаю и правда чуть-чуть.

– О-о... Ты веришь в то, что Он отдал за нас свою жизнь... чтобы омыть наши грехи и подарить нам жизнь вечную?

– Ну, я знаю, что он бог... А как он умер, он же бог, кстати?

– Он воплотился в человеческом теле от женщины человеческой, чтобы умереть, как человек... И воскрес Он как Бог.

– Вот как... – я кивнул.

Глаза Виктора добродушно сияли.

– О-о, а крещен ли ты, Ваня?

– В детстве родители крестили, да, было дело.

– Мы верим, что креститься надо в осознанном возрасте, когда ты уже понимаешь, что делаешь это для жизни вечной. Но в нашей стране... Так даже и хорошо, что родители подарили тебе жизнь...

– Ну да.

– Два раза получается, – улыбнулся Горбач.

– Почему? – я повернулся к нему.

– Ну... когда родили... и когда крестили... жизнь... подарили-то...

– О-о, да, превосходно, – Виктор улыбнулся. – А читаешь ли ты Библию, Ваня?

– Давненько читал, сейчас нет.

– О-о, воистину, Слово Божье – это нектар. Читай, Ваня! Дать Книгу?

– Ну, давайте... – нехотя согласился я.

Виктор поднялся, дошагал до полки, поиграл пальцами с корешками книг, взял одну, самую тонкую, и вручил мне:

– Новый Завет. Можешь читать по чуть-чуть. О-о, как я завидую тебе.

– Почему это? – я взял в руки Библию, полистал – страницы тонкие, шрифт мелкий, может, и почитаю как-нибудь, но вряд ли.

– О-о, хотел бы я стереть память и погрузиться вновь в эту чудесную Книгу... в первый раз.

– Ну, это вам удариться надо обо что-то сильно, – подсказал я.

Виктор шутку не оценил.

– А ты молишься, Ваня?

– В церкви нет. Мама свечки ставит. Но она не здесь живет.

– Хорошо, мама пусть ставит свечки. А ты... ты молишься, Ваня?

– Нет... – признался я.

– О-о, разговор с Богом – это важно. Он слышит все наши молитвы. Он отвечает... но только не так, как мы привыкли. Он отвечает событиями, людьми, совпадениями... – Виктор задумался. – Ты видел Бога, Ваня? В мире... вокруг себя?

Я хотел было сказать, что не видел, но потом вспомнил то видение на вечеринке пару недель назад:

– Кажется... один раз.

– О-о, это интересно! Расскажи, Ваня.

Улыбка не сходила с лица Виктора. Казалось, что он слышит истории о том, как люди видят бога, каждый день. Но вот Горбач с интересом подался вперед в ожидании моего рассказа.

– Ну... напились мы. Я. И вдруг увидел надо всеми нами на той прокуренной квартирке... перья золотые... как будто крыло. Надо всеми нами. Словно оно закрывало нас, потому что богу было грустно, что мы буха... то есть пьем и курим. И вот крыло это нам скрываться помогало.

Виктор немного опустил уголки рта, сделав вездесущую улыбку задумчивей:

– О-о, то есть ты чувствовал вину, а, Ваня?

– Вину?

– За то, что вы вот так вот безбожно прожигаете молодость, а?

Я почесал голову, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди:

– Никакой вины я не чувствовал. Просто увидел и все.

– Подсознание – это тоже один из способов, которыми Бог с нами общается. С подсознанием можно общаться, знал об этом? А, Ваня?

Я пожал плечами.

– А вот ты сядь как-нибудь, Вань, из башки все выкини и послушай.

Тут кто-то распахнул дверь в нашу комнату, Виктор еще шире улыбнулся:

– О-о, Моисей, Иаков, Сергей! – Виктор жал всем руки по очереди и справлялся о здоровье родных и близких.

Далее – лекция от Виктора на сцене с крестом. Тут лекции такие называются проповедью. На житейских примерах Виктор раскидал христианские понятия, чтобы всем все было понятно.

– Да, давай! – кричали время от времени.

– Жги!

– Давай брат.

– Аминь!

– Виктор молодец!

А он продолжал:

– ...И вот яма эта, через которую ни одному человеку не перепрыгнуть – смерть. А на другой стороне нас ждет Бог, – Виктор изобразил яму маркером на доске. – Вот такая вот глубокая пропасть... О-о, но как нам преодолеть ее? – Виктор нарисовал крест в лежачем положении, тот идеально вписывался так, чтобы дать воображаемым путникам перейти пропасть как по мосту. – Вот по этому-то мостику человек и может прийти к Богу. И имя ему... – Виктор сделал паузу, давая шанс ответить всем сидящим.

– Иисус! – крикнули все, сотрясая стены церкви.

– Аминь! – Виктор поклонился и сошел со сцены.

Но я-то знал, где на этом рисунке мы с пацанами располагались. Я тут же представил, что на дне пропасти течет речка, а впадает она в озеро, а у озера этого сижу я. Рядом Гриша рыбачит, Степа загорает, а Горбач жучков разных в траве ловит. А там, перекинувшись через пропасть, нарисованной Виктором, лежит себе крест. И переходят по нему члены церкви этой. И Горбач так немного поглядывает наверх, помнит о том, что Иисус крест в виде моста проложил. Но пока дожидается: не переходит. Пока у озера можно на солнышке понежиться.

– Господа и дамы, помните, – объявил вдруг следующий проповедник, взбежавший на сцену, – Иисус воскрес еще не у всех! Не каждый Понтием Пилатом своего духа осудил себя, разыскав внутри слабости! Не каждый распял слабости на кресте, не каждый запечатал в пещере Гроба Господня свое эго! Не каждый на третий день отворил камень от пещеры и достал оттуда свое истинное «я»!

Тогда Библию я положил на дальнюю полку, потом, мол, почитаю. Прознав же, что я стал читателем, Катя подарила мне «Горе от ума». Я был благодарен. Все же хороша она была, эта наша любовь. Пусть Катя и старше, пусть и умнее. Но я ведь догоню ее по уму, она мне в этом подможет. Мы ведь учились вместе. Она учила меня быстро считать и правильно заниматься любовью. Я учил ее наблюдать за миром и созерцать улицы. Так мы и жили, между занятиями, домашними заданиями и встречами с друзьями.

Пары наши в Коопераге все так же шли своим скучным чередом. По пятницам или по субботам, а бывало и в оба дня, мне звонил Гриша или Степа – звали меня кутить.

А однажды я вдруг взял трубку и, предвосхищая предложение, сказал:

– Нет, не поеду. Задолбался я, Гриш... по барам кататься, – и не поехал.

Правда, не поехал. Остался дома. Гулял по вонючим коридорам общежития, думал о своем, записывал в блокнот. В ноябре Сергей Аркадьевич посоветовал мне записывать все приходящие в голову мысли.

– А еще лучше вести дневник, – поведал Сергей Аркадьевич.

Ну я и начал, взял ручку и давай с самого августа все вспоминать: «Провожали всей семьей. Так батя наказал. По очереди все меня обняли, помахали на прощание, да поезд двинулся на запад...» И так далее и тому подобное. Писал и писал. Перечитывал, правил, и казалось, что с каждым разом написанное мною становилось все лучше. А, может быть, мне это только казалось.

Беззаботно гулял я по коридорам общежития, думал о том, чего бы такого в дневник записать. Ох и неудобное же это занятие – ручкой что-то писать. Но Сергей Аркадьевич сказал, что так думается лучше. Когда не в телефоне пишешь. И вот думал я о рутине, об уже тысячу раз знакомых ступеньках и разводах краски, оставленных на полу и стенах Коопераги. Выучил уже все петляющие коридоры, выучил все лица на курилке, все повадки всех преподавателей. Истоптал все снежные дорожки с завораживающим хрустом под толстыми подошвами зимних ботинок, которые под страхом смертной казни мне приказал купить отец, выслав денег.

И было, помню, у меня в то время видение. Засыпая, я котов увидел. Самых настоящих. Кот-мыслитель видел единственный романтический выход из кризиса, к которому закономерно подошло современное общество, в суициде под колесами автомобиля. Странный он был. Я видел это, засыпая в своей холодной общажной постели. Два разбитых кота жаловались друг другу на жизнь или делились случайными кусками мыслей. Кот, кажется, по имени Рис говорил:

– Я очень часто думаю о восприятии цвета. Ведь мы видим только тот цвет дерева, которое дерево не может в себя впитать.

– Ага, – неизменно отвечал Ток.

Рис был полностью белый, а Ток не пойми какого цвета. Рис говорил, а Ток лишь поддакивал да посматривал на дорогу, на проезжающие автомобили. Они, как мне показалось, были неразлучны.

Рис иногда спрашивал:

– Жизнь нас потрепала, да? Когда наши друзья шли за тем, чтобы наполнить себя валерьянкой до отказа, мы мчались между свободной поэзией и непонятной прозой. Мы курили странные самокрутки, все вокруг нас разглядывали, нас подвозили молчаливые дачники, мы лицезрели свое поколение и, черт возьми, жили!

Что за странные мысли для кота? Ток все отвечал:

– Ага.

Некоторые машины ехали не торопясь, а некоторые мчали, будто куда-то опаздывая. Ток переминался на месте, поднимая то одну, то другую лапу.

– Киса! – кричала маленькая девочка, вырывалась из рук матери и бежала к Рису и Току.

– Не трогай их, они грязные, – говорила мать и уводила девочку от котов подальше.

– Холодновато.

– Холод относителен, – откликался Рис. – То, что мы чувствуем – это все в уме. Все дело в мыслях.

– Ага.

Иногда Рис с Током гуляли по вокзалу, гигантские железнодорожные пути заметал снег, камни лежали кучами вокруг шпал, поезда мчались через сугробы и людей, стуча колесами.

– Люди едут в своих железных коробках отнюдь не за счастьем, – говорил Рис, – они спешат по своим эфемерным делам, не думая о вечном.

– Ага.

Когда пьяные дети по съемным квартирам и огромные взрослые на улицах якобы веселились, встречая Новый год, когда летали петарды, шатались выпившие, Рис и Ток лежали на свалке, разглядывая звезды в упор.

– Тысячи людей покупают себе елки, чтобы те, постояв немного в гостиной под тяжестью дешевых игрушек, были выброшены на помойку.

– Ага, – все отвечал Ток.

Рис и Ток не хотели иметь дел с кошками не потому, что были заинтересованы в котах, а потому, что кошки не имели в себе духовной ценности. Так вот они думали.

– Кошки имеют ценность чисто физическую, – говаривал Рис, а Ток кивал.

И на каждой кошачьей вечеринке под заборами, когда остальные коты мурлыкали на уши своим кошками милости или лакали валерьянку, Рис и Ток в стороне от всех делали себе скромный коктейль из кошачьей мяты, качая головой, не соглашаясь со всем безумным кошачьим миром.

Люди в это время заваривали горячий чай по теплым квартирам, а два бродячих кота шлялись по переулкам, брошенные всеми. Я видел все это, а потом уснул. Один в общажной постели, пока все соседи развлекаются где-то далеко. Последнее, что я разглядел в своем промежутке между сном и реальностью, это как Рис, наверное, бросился под машину, видя в этом единственный романтический выход из кризиса собственной кошачьей жизни.

К чему все это было? И зачем? Сергей Аркадьевич сказал, что таким образом мое подсознание со мной общается. Но что оно хотело сказать? С помощью медитации, на которую меня натолкнул Виктор из церкви, я хотел спросить у подсознания о многом, но оно почему-то молчало.

Помню, садился в общежитии на подушку пыльную, ноги скрещивал и вдохи-выдохи считал. Вроде что-то чувствовал, а вроде нет. Как разобрать? Много думал, все читал разные книжки, пока не наступили настоящие холода. А потом вместе с холодом вдруг незаметно пришла зима.

Болезнь

И я заболел. Пневмонией, как сказал доктор врач. Продуло, видимо. На неделю в больницу загремел. До этого день с температурой промучился, испугался, позвонил в скорую. Из общаги привезли меня ночью невесть куда, темнота, ни черта не видно. Я, конечно, сопротивлялся. Но потом-таки уломали, я залез в машину скорой. Авось кормить будут бесплатно. Приехали, оформился, лег спать. Ночью ничего не разобрал, слышно было лишь сопение пациентов, их храп да постоянный кашель. Утром я увидел в своих сокамерниках обычных матерящихся мужиков, застрявших посреди реки жизни тут, в пригороде.

Я все время молчал, просто наблюдал за всей палатой кашлюнов. Моя кровать стояла таким образом, что было видно все, что нужно. По правую руку от меня лежал Лонгет, как я его про себя называл, южанин с лонгетной повязкой через левое плечо.

– Как вы сломали ключицу? – часто спрашивал доктор, похожий на шкаф, у Лонгета, а тот что-то невнятно бормотал.

Справа от Лонгета лежал Смотрящий, который уехал в мой первый день, оставив палату без авторитета. Напряжение после Смотрящего сразу спало. Далее шел Расческа, этот дед все время расчесывал свои и без того редкие волосы. Слева от меня лежал Сиделец. Нет, в тюрьме не сидел, но постоянно сидел на кровати, оглядывая всех своим беспомощным взглядом. Сиделец сидел и в ту ночь, когда меня привезли. По правую руку от Сидельца лежал Очкарик, постоянно читающий книги, и, наконец, Старик, чарующе энергичный для своих девяноста, если доктор Шкаф не врал насчет возраста. Ну и глухой же он был, этот Старик. А другом у него трость была записана, ни на секунду не расставался с ней. Тростью Старик делал все, что хотел: двигал вещи, заправлял кровать, чесал голову, опирался, отстранял людей, появлявшихся на пути.

Очень часто мобильник Старика, тоже весьма старый аппарат, неубиваемый, начинал звонить посреди тихого часа – это, по-видимому, никого не раздражало, но пока мы не кричали Старику, он о звонке и не подозревал, до того он был глух.

Еще с утра до обеда у нас лежал Отец, местный священник в разных носках, бедный и высохший, поправляющий дневным стационаром здоровье в нашей несчастной палате. Он ругал сокамерников за бранные слова, которые они ставили вместо запятых:

– Знаете вы, что вода в стакане от плохих слов становится ядовитой?

И все искренне кивали, насмотревшись телевизионных экспертиз о заговоре воды.

– Так и вы состоите из воды и воду свою хулите!

Мужики кивали, пять минут пытались воздерживаться от плохих слов, а потом опять продолжали сквернословить.

Как можно догадаться, мне дали прозвище Молодой. В первый день назначили лечение, поставили адские уколы, я принял горсть таблеток, починил местный чайник, меня навестила бабушка, которая объездила всю округу, прежде чем нашла нужную больницу.

– Ну и угодил же ты, – сказала бабуля, погладила по голове и выдала пирожки, которые везла на пресловутом поезде из Белокаменска.

Эх, бабушка, поперлась ведь ко мне за тридевять земель, чтобы просто выдать порцию пирожков, пожелать выздоровления и уехать обратно:

– Хозяйство ждет!

По утрам приходил тот доктор, похожий на шкаф, слушал наши груди и спины, записывал что-то, кивал, кричал что-то в ухо Старику, надрываясь, и уходил, протискиваясь в узкий дверной проем.

Было комфортно: высокие потолки, проваливающиеся кровати, еда четыре раза в день, звуки радио из соседней палаты, грязный туалет, добрые медсестры, горячие батареи, чай хоть каждые пять минут, а из окна можно было созерцать дикий пригород.

– Уснуть никак не могу, – говорил Сиделец.

– Ага, под сорок температура ночью будет, – бурчал Старик.

– Чай вскипел? – спрашивал Лонгет.

– Это мне сын сказал, – продолжал Старик. – Под сорок.

– Ужин скоро? – отзывался Расческа.

– Чай вскипел?

– Нет, – отвечал Очкарик, не отвлекаясь от книги.

Сокамерники мои были смешны и грустны. Кто-то спал, кто-то пытался уснуть, кто-то ходил по комнате кругами, кто-то читал книгу, которую я привез с собой – ту, что подарила мне Катя, «Горе от ума». Роли распределялись или менялись, будто по сговору. Через дверной проем кто-то все время мельтешил в коридоре, тоже такая вот роль.

В столовой было особенно уютно, когда вечером весь наш этаж собирался за столами и мерно похлебывал чай. Никогда не забуду, как попробовал яйцо без соли поесть. В остальном было вкусно. Седой Расческа, сидя за ужином, качал головой из стороны в сторону, словно не соглашаясь со всем миром, словно пытаясь сказать: «Это неправильно!», но дело было в какой-то его болезни. Вечера мы коротали за картами, в которые все играли напоказ.

Утренний обход казался мне самым волшебным временем, временем моего врача. Доктор Шкаф заходил в палату и интересовался своими пациентами. Я чувствовал на себе пытливый взгляд, я жил в этот момент, я кому-то был интересен.

В конце моего первого дня к нам подселили больного пневмонией.

– Черт побери, – выглянул из-за газеты Лонгет, – одна пневмония! – сообщая, что это, кстати, палата для пневмонийщиков.

Мне было жутко интересно, кто этот незнакомец. Новый пациент оказался еще более хрупким, чем Старик, хоть Старик и был старше. Мы прозвали новосела Моряком: он не снимал свою тельняшку. Занял Моряк кровать Смотрящего. Новобранец приехал без ложки, без кружки, без тапок – страшная комбинация. Когда медсестры спрашивали Моряка, он всегда резко вставал с кровати и поднимал руку.

– Черт, я чуть не сдох, пока на второй этаж поднялся, – сказал Моряк, тяжело опустившись на кровать. – А у вас тепло, да?

Ему ответили храпом.

Сиделец по вечерам советовал Лонгету бросить курить: он один из нашей палаты то и дело бегал на мороз с сигаретами. Сам же я боролся с тягой и каждый раз побеждал никотин. Сиделец говорил, что курит пятьдесят лет и по-настоящему знает, как это плохо – курить. Лонгет кивал, но бросить отказывался.

Пока они спорили, Старик в своем углу стелил себе постель, сопя и охая. По окончании он обычно тяжело садился, хорошенько кашлял и, кряхтя, шел со своей любимой тростью в коридор – нагулять сон. Хотя спать здесь полагалось в любое свободное время.

К середине моего второго дня Очкарика увезли в город, чтобы сделать операцию по удалению гноя из легких. В комнате стало намного тише, даже как-то одиноко. Делать было нечего, приходилось играть в карты с мужиками, которые их так долго раздавали, что можно было успеть заварить чай. Из развлечений была книга Кати или прогулка по другим палатам, кроме нашей их было четыре. Тихая палата, из которой не доносилось ни звука. Была техно-палата, ее жители лежали, уткнувшись в мобильники, работало радио, а ноутбук беспрерывно что-то вещал. Еще были палата некрасивых девушек и палата ворчащих бабушек.

У Расчески был свой кипятильник, он клал его в банку с водой и долго гипнотизировал, пока вода не закипала. Наш же чайник часто брали другие палаты, так до конца и не было понятно, кому тут что принадлежит.

– Коммунизм тут у нас, – объяснял сам себе Моряк. – Самообслуживание...

Когда входила медсестра, Сиделец обычно спал сидя, раскачиваясь, как маятник, Моряк что-то спрашивал у Расчески, тот отвечал ему лишь кивками, а Старик делал свою хитрую гимнастику в кровати с тростью. Медсестра спрашивала:

– Вас здесь сколько? Семь?

Это означало, что на нас, наконец, накрывают в столовой.

– Семь, – отвечал я, – Святой отец уехал, он у нас до обеда.

На третьем дне радость от смены обстановки закончилась. Делать было по-прежнему нечего. Один раз в столовой разбили градусник, и всего делов, в остальном дни были похожи один на другой. Из техно-палаты вещал президент, говоря о насилии, а в тихой палате иногда тихо играло радио. Женские покои были вне досягаемости моего слуха. Старых больных выписывали или увозили, новых привозили. Лица менялись, только наша палата оставалась с теми же колоритными персонажами.

За окном отдельно жил себе мир здоровых людей. Там ходили на работу и в кино, сытно ужинали на скидках перед закрытием и напивались по вечерам. У каждого там своя болезнь: денежная, любовная, наркотическая, карьерная. Болезни перемещаются – выздоравливаешь от одной, появляется другая. У нас же все стояло на месте: одна болезнь, а с ней уколы, таблетки и чай.

Моряк знал кучу странных поговорок, которые вставлял по поводу и без:

– Улыбка до ушей – хоть веревочки пришей!

– Блинчики поел и спать!

– Бог терпел и нам велел!

– «Я», – говорит, – «сам пожарник!»

– Лук ел или так обалдел?

– А ты молодец, пацан! – часто говорил Моряк Старику, сидя рядом.

Старик, конечно, молчал, ни черта не слыша.

Один день был равен пяти дням, все тянулось очень медленно. После четырех суток из техно-палаты к нам стали приходить Техномальчик и Англичанин. Первый все время был погружен в свою электронику, а второй во всем своем хозяйстве, привезенном из дома, имел лишь бесполезный английский словарь. Но в карты они играли здорово, хоть это успокаивало.

Был у нас парень, прозвали его Черви. Память у него была ни к черту, и каждую новую карточную игру этот парень спрашивал: «А черви – это сердечко, да?» Так его и прозвали.

С Отцом у нас были диспуты под капельницами. Мы спорили о «белых пятнах» в Библии. На нас все смотрели. В палате, как в тюрьме – все время смотрят, что бы ни сделал.

– Мне в одной церкви дали почитать Библию... – рассказывал я Отцу. – Так вот я заинтересовался и почитывал Ветхий Завет после Нового. Погуглил самые интересные места... и нашел про то, что ангелы женились на земных женщинах, про великанов истории, про...

А Отец на все это качал головой, поясняя, что в Библии много иносказательного, а иногда просто отказываясь отвечать на сложные вопросы.

Больница жила медленно, все вокруг еле тянулось, но, когда я обернулся на прожитое, оно показалось мне единым секундным вихрем. От окна задуло, я переехал подальше. Отец приходил, лежал под капельницей, читал молитвы и уходил. Приходили Степа и Гриша с красивыми девушками. Катя приносила апельсины. Иногда заглядывал и доктор Шкаф. Я все больше хотел домой, в общагу, в Кооперагу.

На седьмой день мне сделали все анализы. Все вокруг теряло резкость, лишалось очертаний, прошедшее лечение превращалось в сон. Пришел доктор Шкаф и сказал:

– Ну, до свидания, вы чисты!

Я оделся, вышел за порог и оказался на свободе. Прямо как в том августе по приезде в Гарданск. Тут я почувствовал свободу и тут же тяжесть. Лежа под капельницей, я мало о чем думал. Но порог больницы оказался концом беззаботности. Теперь снова нужно было принимать все решения самому. И наверстывать упущенное по учебе.

Грусть

Вообще говоря, выходя из больницы, я бы не хотел снова оказаться в ней – в этот раз уже в травматологии. Но вполне мог бы. Дело было так: незнакомый нам мужчина подошел, когда мы мирно курили. И тут же схватил за грудки, когда узнал, что звать меня Ваней.

– Ты, что ль, с Катюхой мутишь? – спросил мужчина.

– Нет... – ответил я.

Он тут же отпустил, скорчив гримасу непонимания:

– А кто?

– Мы просто общаемся. Гуляем.

– Значит, ты, – мужчина нахмурился и снова схватил мою куртку: – Слушай сюда. Ты – малыш. Она с тобой из жалости. Не советую усугублять.

– А пригублять можно? – спросил Гриша излишне басовитым голосом.

Мужчина посмотрел снизу вверх на большого Григория:

– Это как?

– Ну... – Гриша выдохнул дым сигареты сверху вниз, – усугублять, говоришь, не надо. А пригублять?

– А выгублить можно? – присоединился Степа.

– А догубление разрешается? – добавил Горбач.

Тут уж я расслабился от такой поддержки. Мужчина и сам-то опешил.

– Вы меня поняли! – он тыкнул пальцем. – Я Кате ровня, я с ней буду, и вам, Иван, лезть не советую...

– А пролезать? – спросил Гриша, но мужчина уже был далеко.

– А долезть? – тщетно старался Горбач.

– Ну и ну... – только и сказал Степа.

Я тут же решил все разузнать, после занятий мы встретились с Катей.

– Что это за мужик?

Мы обнялись и присели за столик кофейни.

– Какой? – Катя улыбнулась, оглянувшись по сторонам.

– Да не здесь... Приходил ко мне. Какой-то мужик с залысиной.

– Егор... Егор?

– Да не знаю я...

– Это Егор. Он ко мне подкатывает уже полгода. Я все ему говорю, мол, не его я, не нужен он мне. А он все лезет.

– Вот как...

– Как он нашел-то тебя, блин?

– Не знаю. Драться будем?

– Он вроде бы не такой. Хотя...

– ...Хотя, может, и такой?

Видно было, что Катя загрустила.

– Давай пока ничего надумывать не будем, – наконец сказала она. – Я ведь все равно уеду отсюда. Так что насладимся давай, пока время есть.

– Куда уедешь? – опешил я.

– В столицу. Дальше надо двигаться... Мне с тобой хорошо. Но я не могу ограничивать себя... тобой... и Гарданском этим.

Я перестал наслаждаться кофе и грустно посмотрел на Катю. Уедет? А о чем ты еще думал? Ведь доучится она, ясное дело – надо дальше куда-то, выше. А я с ней не могу поехать? Нет, и тебе ведь доучиваться надо. А потом, как Кооперагу закончу? Можно к ней? А, может, тогда Катя в столице о тебе уже и забудет...

– Ясно, – только и выдавил я.

Катя приятно пахнет. Ее ноги ровные, а талия узкая. Ее груди симметричные, а пупок аккуратный. Ее пальцы нежные, волосы вкусные и ровные. Она совершенна для меня. Совершенен ли я для нее? Могу ли я конкурировать с этим, как там его, с Егором?

Катя... Она видит только лучшее во мне. Она может говорить как о бреде в интернете, так и о физике в реальности. Мы можем обсудить с ней недавно прочитанные книги, или радужные разводы в лужах на асфальте, или пушистые облака, или красные пиджаки.

Иногда у нее черная помада и розовые тени век. Иногда – ничего, чистое, девственное лицо. Я любил, когда она смеялась, любил ямки щек и зажмуренные глазки с сжатыми стрелками. Да, полюбил еще тогда, во время нашего первого свидания, которое по иронии судьбы произошло на вечеринке чьей-то квартиры. Мы уединились в спальной и всю ночь болтали о том, о сем. Я даже ни разу ее не поцеловал, ни разу не понюхал ее волосы, ни разу не потрогал ее в тех местах, какими обычные девочки готовы безраздельно делиться. Катя была особенным человеком, завораживающим и приятным. Я пролежал на ее коленях всю ночь, разглядывая нового для меня человека, в то время как она всю ночь перебирала мои волосы и рассказывала о своем детстве. Кто-то окрестил нас новой парочкой. Кто-то называл нас мамой и сыном – и то правда, разница у нас была, кажется, лет шесть.

Когда я пришел к Кате в гости в общежитие в первый раз, она по своему обыкновению деликатно улыбалась и жмурила глаза, милые алмазы. По вечерам, когда за окном ветер налетал на прохожих порывами, мы лежали с Катей в ее комнате под пледом и целовались. Никого в комнате не было – все рассчитано, ее соседки где-то далеко.

Катя не целовалась так, как все девочки до нее. Те три девочки за всю мою жизнь, с которыми дальше поцелуев, к сожалению, не зашло. Они целовали меня жадно, со страстью, словно боялись упустить. Катя, наоборот, целовала нежно и медленно, наслаждаясь каждой секундой под пледом. Так мы и согревались зимними вечерами.

Я любил две крохотные косички Кати или ее внезапное каре, любил ее алмазы и наш с ней баланс между лестью и ссорой. Мы всегда держали наши руки сцепленными под столом.

После разговора о Егоре и о ее отъезде мы грустно сидели молча, думая, наверное, о том, что либо я родился на пять лет позже, либо Катя на пять лет раньше.

А назавтра, будто и так грусти было мало, перед входом в Кооперагу толпа.

– Что случилось?

– Умер кто-то, – небрежно ответил Степа.

В холле висела фотография в рамке, по нижнему углу обвязанная черной лентой. Шли разговоры, перешептывались люди, а я все смотрел на Степу. Как-то он, однако, изменился. Какая-то грандиозная перемена произошла с его лицом, с его способом держаться на людях, с тем, как он теперь смотрел на мир вокруг. Мир для него будто бы стал пустынным миражом. Степа смотрел и не видел, иногда слушал, не слыша. Сложно описать, что нового замечал я в старом друге. А еще сложнее оттого, что замечал перемены лишь я. Ни Гриша, ни Горбач не согласились со мной, когда я сказал, что Степа нынче какой-то странный.

– Обычный он, – хлопнул Гриша тяжелой рукой мне по плечу.

Но я не верил и все пытался установить причину такой разительной перемены. Случай представился, когда Степа в очередной раз позвал меня курить зелье с теми самыми парнями, которые опускают грязную бутылку в немытое ведро и наслаждаются бессмысленными разговорами в плохо освещенных комнатах. Тут-то я все и понял – дело именно в той отраве, на которую Степа, судя по всему, подсел. Слишком уж часто он меня звал, и каждый раз я отказывался от предложения накуриться.

Мы шли по трагично освещенному бульвару, снежок вьется в лунном свете, а деревья посверкивают. Мокрые и душистые щеки, продуваемые ветром, слегка побаливают, мы катим вперед на тяжкой вьюге сквозь хрусткий декабрь. В этот раз, согласившись, я был вновь представлен той компании, которая восседала в спальне за приставкой и ругалась по-казахски.

– О, Ваня, салам! – сказал Азат.

И вновь я был подвергнут соблазну покурить со всеми, и вновь я отказался. И снова полетели минуты и часы, когда я пью чай и смеюсь над странными вопросами и ответами укуренных в дурмане.

А когда Степа начал отходить, когда мы на балконе курили обычные сигареты, я спросил:

– Не хотел бы отказаться, пока не поздно? Не кажется, – аккуратно начал я, – что как будто бы это тебя тянет на дно?

– Ты ведь тоже зависим, Ваня. От сигарет вот, допустим, – он махнул в сторону выпускаемого нами дыма. – Или от Кати. Все мы зависимы. Я выбираю зависимость такую. Если нужно, сверну с выбранного пути, – Степа поправил очки и уставился во двор. – А пока что... это моя любовь... понимаешь?

Я поверил ему тогда, не зная, что список его зависимостей совсем скоро расширится, и он вовсе перестанет посещать занятия в Коопераге.

– Как вы, наверное, знаете... скончался декан нашего факультета, – сказал Сергей Аркадьевич с грустью в самом начале пары. – Почтим же память этого замечательного человека минутой молчания... – и потянулась долгая минута, в которой я думал о том, кто такой этот декан и что за след он оставил после себя. – Одна-ако... возвращаемся к статистике... – грустно кивнул Сергей Аркадьевич.

Такая далекая, но все же смерть. Кто был этот человек, чей портрет теперь украшен трауром? Что он сделал? Я не знал. Но смерть, подумал я, она преследует нас. Она подгоняет. Ждет удобного случая, чтобы нанести удар. Вдруг я почувствовал тяжелое дыхание на своем затылке. Вот идешь так – споткнулся, упал, не очнулся, умер. И все. Был человек – и нет его. А что делать родителям? Плакать сорок дней? Куда все амбиции, не воплощенные наяву? Потеряны, утрачены, не успели найти выход в мире снаружи. Не потеряется ли так же Степа?

Однажды мы с Гришей после получаса его уговоров пришли на вечеринку к кому-то домой. И там я увидел Степу в самом ужасном его обличии. Он чертил на кухонной доске, установленной на подоконнике, ровные дорожки белых кристалликов. Слов у меня просто не было. Словно почувствовав мой взгляд, Степа повернулся в нашу сторону. Он, кажется, не понял, что это я, глянул куда-то сквозь. Но глаза... Я все понял. Степа был потерян.

Мысли мои носились, я много думал о своих друзьях. О том, какие пути мы выбираем, о том, кем мы будем. О том, что ждет нас вдалеке, где-то там, за очередным поворотом наших жизней. Они вот на чуть-чуть пересеклись, а потом разойдутся вновь порознь. И где мы будем после всех перипетийных перипетий?

В Коопераге как-то незаметно подкралось время сдавать лабораторные работы. Ими мы совсем не занимались. А надо было бы. Гриша сказал, что мы у кого-то закажем лабораторки. И вот как вышло: делал этот таинственный «кто-то» в последний момент. Взял половину отпущенных нами финансов и дал хорошим ребятам под честное слово. Те, конечно же, проволынили, дурака проваляли, пробили баклуши, глаза попродавали, галок проловили, дурью помаялись, вату прокатали да балду попинали. Но слово держать надо – перекинули, опять уполовинив сумму, своим друзьям. А те, еще за полсуммы, наняли какого-то спеца по курсовым и дипломам, чтобы тот за день на коленке наклепал наших лабораторных. Но до спеца этого дошли уже такие жалкие крохи, что он решил пожалеть свое колено и передал задачу кому-то еще. Вернулось нам по всему этому каналу не пойми что. Первый долг, переходящий на следующий семестр и требующий пересдачи, был получен.

И так мне что-то грустно стало тогда, так тяжко, аж грудь стянуло. Захотелось к маменьке прижаться и поведать о том, как я плох, как я жалок, как я первое же настоящее задание провалил и как по ней скучал. Решено – на Рождество еду в Белокаменск. Но, конечно, до него еще дожить надо.

Невидимый в темноте декабрьский снежок окутывает пеленой инея дальние дома. Вокруг – предновогодняя суета, на которую нашей компании, конечно, наплевать. Свежий хруст снега под подошвами проходит насквозь, замораживая ступни.

А Новый год мы праздновали уже без Степы. Куда-то он подевался. А мы с Гришей и Горбачом сначала закупились в супермаркете всякими замороженными курицами, потом отправились в общагу готовить часть сегодня, часть на следующий день. И когда подошли долгожданные многими часы, мы перезвонили всех родственников, перепоздравили, объелись, обпились, обкурились.

– Сейчас подъедет наш друг, – сообщает Гриша. – Поедем на дачу к кому-то.

И после часа пути на заснеженной машине оказывается, что это не чья-то дача, а целый частный дом, на котором музыканты с лицами школьников играют гаражный рок. Кто-то вокруг все время мне подливал, отказываться я не решался. Хорошенько набравшись, я развалился на диване в дальнем углу огромной гостиной, и камнем там полеживал, не в состоянии встать. В ушах – шум пьяни, будто в моей голове застряло радио, которое никак не может настроиться на нормальную волну. Шум да и только.

Мне лень вставать, я глазами ищу Катю в алкогольной толпе. Она согласилась поехать со мной, с моими друзьями, которые для нее слишком молодые, слишком детские. И вот я ищу Катю, руки мои горячие, их восприятие более нежное, я трогаю руками все вокруг. Я вдыхаю: вдыхаю наполовину алкоголь, наполовину громоздящийся вокруг меня дым. Залип глазами на движении ламп на потолке. Вижу свое противное отражение в стекле барной стойки. Молчу.

Где-то тут Катя, я ловлю ее, вырываю из толпы. Мы танцуем. Мы поднимаемся на второй этаж. Комната. Темно. Кровать, одежда, шторы, а за окном в свете фонаря снегом опускается на землю небо. Тумбочка, лампа, пружины кровати, красивые зубы, замки на одежде. Одеяло, жесткая подушка, горячее тело. Дыхание, чужое дыхание, вселенная, взрыв. Ночь. И любовь.

Схемы

Вот он, новый год. Новые лица меня ждут, новые красоты, новые чудеса. Я вдохнул полной грудью морозный воздух захолустья, в котором мы первого января оказались. Где-то там понемногу просыпаются все мои знакомые, кто-то и не спал до сих пор.

В чужом душе моюсь в беспамятстве. Все нереально. Душ смывает с меня грязь всего, что произошло в прошлом году. Я чист. После воспоминания о новогодней ночи становится плохо: ожоги бенгальскими огнями, пиво, рюкзаки, пьяные танцы, вино, взрывы салютов, скука, виски, валяющиеся повсюду тела, дым вокруг, разбитая мебель, причудливые поцелуи или что побольше, занимательные истории и головная боль.

Как там, интересно, мои родители? Заскучали уже по мне – а ведь всего полгода прошло. Да и я по ним тоже.

– Приеду, обязательно, – сказал я в трубку, когда мы друг друга поздравляли, и пообещал: – На Рождество к вам приеду.

И приехал ведь. За день Рождества правда. А до того – чудесные зимние красоты. Снежки, то с Катей, а то с Гришей. Степа куда-то пропал, мы с Гришей и Горбачом махнули на него: зачем нам такой друг? Без него будем веселиться. И веселились ведь.

Я лежал на снегу, теплом от вина внутри, и смотрел на небесные огоньки далеких вечностей. Кто там? Что там? И узнаем ли мы когда-нибудь? Мысли мои будут рано или поздно стерты в порошок криком Гриши:

– Иде-ем да-альше! – он машет мне, чтобы я поскорее поднимался из сугроба.

В общаге жарко от распаренных батарей. Я медитирую, считая вдохи и выдохи. Мозги встают на место. Я читал в интернете, что не нужно насильно избавляться от мыслей. Полезнее просто послушать ум. И вот, когда первичная шелуха отпадает, через некоторое время приходят новые, странные мысли – те, что действительно важны, полезны и своевременны.

За окном ленивый мир. Геометрические фигуры города формятся на скалах зимы, груды домов ползут извращениями архитекторов вглубь города, а великанские этажи гордо реют золотыми коронами люстр. Серые балконы плещутся окнами, или гордыми горизонтами горшков с цветами, или грязью сухих полотенец. Холодные протуберанцы окон замерзают голодом однокомнатных квартир.

Этот мерцающий под белесыми скалами город гордо плещется белыми отблесками. Кто-то посещает занятия школьных репетиторов, кто-то лезет на скомканный рожон бытия, а кто-то отсыпается на двенадцатом этаже вечеринок – там, где бодрость умирает на телах просроченных семиклассниц, залитых вчерашней водкой.

Я вижу, как светящийся ангел спускается с небес и теплется в груди у каждого. Ленность наша стекает по горам вниз, промывая пригород несчастливыми концовками, груды которых затеряны во времени. Ноздри дышат полнотой смога города и грязи рук. Миллионы медитаций и миллиарды молитв забываются в перипетиях будней. Серьезные лица детей у коробок телевизоров сжимаются в гримасы от желания жить. Парк горького опыта капает жижей ностальгии прямо в ухо. Тепло разбросано осколками в сердцах городских жителей. Караваны путей переплетаются ленточками свежих троллейбусов. Дымка города устлана гордостью беспокойства вне бодрости внутреннего холодного вечера. Грудная клетка мерцает флуоресцентом от того, что все идет по плану.

Я видел все эти мысли, летающие в темной своей голове. Схемы в ней менялись местами, как калейдоскоп. «Откуда я воспринимаю это?» – было моей главной фразой для медитации. И вот я вдруг увидел, что нет точки, из которой бы воспринимался мир. Есть сознание, в котором проявляются схемы – те, которым нас научили другие. Я будто постоянно по пояс в воде, а вокруг плавают предметы. Нет центра, все просто всплывает то тут, то там, привлекая к себе внимание, проявляясь в поле восприятия.

Я видел схемы в своей голове, все было построено из них, весь мир собирался по схемам, которым нас учили еще в детстве. Я могу видеть их со стороны, а, значит, могу ими управлять. Но как будто бы я договорился сам с собой еще до рождения, как будто бы согласился следовать этим схемам, чтобы они вели меня туда, куда надо – к опыту.

А опыт – это зачастую веселье.

– Кубинский табак из Вьетнама! – кричит мне Горбач, протягивая сигару.

Квартиру сотрясает шум музыки, мы все здесь сотрясаем реальность своими вечеринками. Но утром вдруг понимание – это сотрясание не меняет реальность. Она меняется только для нас и только на короткую ночь. Утром все восстанавливается и приходит мысль о том, чтобы что-то изменить по-настоящему. Но для этого нужно стать взрослым – тем человеком, который имеет силу менять мир.

– Сейчас вот карту делаем, – поделился как-то Горбач. – Для крипты.

– Что за карту? – не понял я.

– Ну обычную... и кредитную. Кредитку себе оставляешь, на дебетке начинаются движения.

– Какие это движения?

– А это нам знать не надо. Главное... Главное, что там все в белую.

– Не понял, а что за схема? – вклинился в диалог Гриша.

– Короче... – вздохнул поглубже Горбач, – там типа такой прикол, что ты с одной биржи покупаешь, на другой продаешь. И вот с разницы получаешь как раз... сумму. Такая вот тема. Симку еще надо купить.

– Зачем?

– Покупаешь симку, на нее регаешь карту и кредитку. Отдаешь симку и обычную карту, кредитку у себя оставляешь.

– И они там махинируют на моей карте?

– Ну... типа. Чин чинарем...

– Мутно это все, – отметил я.

– Нормально, – пожал плечами Горбач. – Бабки поднимаем. ...Может, тебе сделаем эту схему? Двадцать на руки.

– Не, спасибо...

Рисковать я теперь больше не буду. А то и так от схемок страшно. Буду держаться законной стороны заработка. Да и родители деньги шлют.

Закат поверх крыш пятиэтажек, которые оставило старое правительство в подарок, разливался по черепице и играл с машинами, а в них люди, занятые своими мыслями, спешили по делишкам – представление получше любого театра.

В общежитии кавардак, как и всегда. Гриша что-то хочет мне сказать о мировых новостях, о мировой войне, о ракетах, летящих где-то далеко на кого-то далекого, но я и слушать не хочу.

– Зачем мне эти новости? – спросил я, смахивая пепел с сигареты, которую мы бедновато делили на подоконнике общежития, заклеив пожарный датчик скотчем.

– Чтобы быть в курсе того, что происходит, Вань, – Гриша так покосился на меня, будто это все само собой разумеется.

– Чтобы что, Гриш?

– Чтобы... в случае чего нырять под стол и закрывать руками голову.

– Я тебе так скажу, – я затянулся и передал уже совсем крохотный бычок, – думаю до тридцати бы дожить – да и хватит.

– Ну даешь! – Гриша попробовал дотянуть бычок, но получилось только покурить пластик фильтра. – А как же перевернуть этот мир? Сделать его своим?

– А зачем?

Гриша посмотрел на бычок и швырнул в прохожих:

– Не знаю, Вань... Просто мне кажется, что так правильно. Завоевывать этот мир... перетряхивать его и забирать все, что тебе причитается.

– А что тебе причитается? Как ты узнаешь?

Гриша не ответил.

– В Белокаменск со мной не поедешь? – спросил я. – Горбач отказался, Степа... я не знаю, где.

– Не, спасибо. Мне и тут хорошо.

На следующий день я купил билеты в Белокаменск, пошатался по вокзалу. А приезжаю к общаге – говорят, Гришу выселяют. Что-то он там начудил на Новый год. Камеры общажные не дадут соврать.

– За что?

– Пес их знает... – Гриша стоял с глупым видом на курилке. – Кастелла пожаловалась...

– Кто?

– Ну кастелянша. Не понравилось, что я девочек водил, наверное. Или из-за того, что в женский душ зашел по ошибке. Нажаловался кто-то... Или, может, из-за того, что я топором соседу угрожал. Курицу просто решил порубить. В шутку я. А, может, из-за тех трех рапортов? Или из-за того, что мы баню в душе устроили как-то... Или из-за шума моего?.. Теперь вот пойду к директору студгородка.

– Как же это посреди каникул выселяться? – не понял Горбач.

– А вот так! – развел руками Гриша.

– А где же теперь жить будешь?

Гриша пожал плечами: придумает что-нибудь. Он всегда что-то да придумывал.

В тот вечер, помню, «Горе от ума» дочитал. Спасибо Кате за подарок. Все как всегда: ненормальные судят нормального. Или наоборот. Хорошая книга, но не моя любимая. Решил искать идеальную книгу дальше. С каждой новой мне казалось, что вот еще чуть-чуть – и будет та самая. Надо просто выбирать душой, хватать по совету библиотекаря или Сергея Аркадьевича новую книжку и читать с толком и чувством.

Вечером я один пришел в «Облачный день» на прощальный ужин. Навернул солянки, сдобрил пюрешкой, сел на поезд поздней ночью, а утром уже был дома.

Белокаменск

Вторую часть пути с вокзала мы с дедом на его мощном джипе ехали молча. Я все думал о том, что нового появилось в моем родном городке, а дедушка, должно быть, думал все о своей судьбе водителя. Судьба его с каждым днем все меньше предоставляла места для разбега и прыжка во что-то новенькое.

За стеклом машины холодная степь расстилала сама себя до самого горизонта, тут тебе и бараки местной тюрьмы, а с заключенными соседствуют доверху заполненные склады и вместительные гаражи местной сети супермаркетов. В такой родной тьме видны были только очертания всех человеческих построек, но я-то знал тут все наизусть.

Да, подумалось на вокзале, не ценил я звезды, которые были в моем распоряжении, пока я жил тут, но оценил их, вернувшись из Гарданска к истоку и ощутив сильный контраст. Видны были все основные созвездия, светились издалека все важные планеты. Снег, который принесли облака, уже выпал, небо очистилось, и театр далеких точек вновь приглашал зрителей. Я задрал голову кверху и улыбался, ждал, пока к вокзалу подъедет дедушка. Поезд шипел, пассажиры высаживались, кто торопливо, а кто нехотя, выпрыгивали на перрон и вытягивали за собой тяжеленький багаж.

Я тогда, помню, пожал крепкую руку дедушки, отпустил пару шуток по поводу старенького поезда, отремонтированных вагонов и купе, наполненного полноценной семьей с ребенком. А дедушка тут же поделился новостями маленького городочка, и новости эти уложились в несколько фраз. Вторую часть пути мы уже ехали молча.

Я думал о том, что, должно быть, дедушку особенно и не интересовало ничего из ряда новоиспеченных зданий, событий или людей, потому что рутина и судьба водителя к такому не располагала. Но, скорее всего, ничего нового просто не было. Разбитая, по словам дедули, тяжелыми мусоровозами дорога вела меня в глубины Белокаменска.

Серьезное лицо дедушки никогда не было напряжено – даже когда он ругал плохие дороги. Глаза сидели мягко и по-доброму, обнажая внутреннее непротивление всему, что происходит. Когда волос на голове стало меньше, чем требуют чьи-то нормы приличия, бабушка ему состригла все, что осталось. Теперь и без того широкий лоб стал еще более выразителен, а голова приняла очертания поистине сократические. Сократ – это был такой умный мужик, который уже умер. Так Степа мне сказал.

Бабуля моя, должно быть, в это время заканчивала с приготовлениями всего очень и не очень необходимого для своего внука: блинчики, варенье, чебуреки, сметана, майонез, сало, тапочки, полотенце и выделенное в шкафу отделение для будущих вещей. Во дворе древней пятиэтажки, в которой жили бабушка с дедушкой, ничего не изменилось. Все то же сооружение из камней в центре, которое должно было указывать на триумф местных шахтеров, без устали добывающих за городом уран. Все те же тополя, усердно вытягивающие урановую радиацию из вездесущего воздуха. Все та же футбольная, а временами и баскетбольная площадка с местами разорванной проволокой.

Я всего полгода не был в Белокаменске, но почувствовал, как, оказывается, скучал по этому месту. Половина друзей уехала отсюда почти одновременно со мной. Кто поступать в колледжи и университеты, кто искать лучшей жизни, а кто просто от нечего делать. Другая половина, однако, осталась. Доучиться до одиннадцатого класса, с гордостью пройти все эти единые экзамены и тому подобное и стать торжественным студентом универа. А не как мы – колледжа. Кто-то же осел в столице, наблюдая, как большие чудеса Белокаменска превращаются в крошки или бисер перед лицом мегаполиса, а постоянные дожди превращают образы небоскребов в мутные далекие идеалы. Это я понял, когда мы иногда с кем-нибудь созванивались или списывались. Ну и, наконец, кто-то, как и я, выбрал Гарданск, наслаждаясь пышным снегом в главном транспортном узле страны, созерцая новые способы отвлекаться от одинаковых будней и поражаясь доступности запретных плодов.

– Еще блинчиков? – спросила бабуля.

Я очнулся от воспоминаний, покачал головой, сообщая этим, что уже наелся, и пошел разбирать вещи. Вдруг зазвонил телефон:

– Да?

– Здорово, Ваня! – это был Макар, наш старый добрый главный организатор кутежей Белокаменска.

Ах, да, то были сладчайшие времена открытия соблазнов мира. Те школьные годы, наполненные беспечными днями. Тогда прямо-таки необходимо было, чтобы молодежный бунт превращал неокрепших людей в то, чем они должны стать. Доселе безликие людишки должны были обрести великие лица, значительные фигуры, устрашающие масштабы и петляющие жизненные пути.

– Какие новости? – спросил я, зажав телефон между плечом и ухом и выуживая из сумки теплый свитер, который не рискнул надеть в поезде, так как вагоны хорошо подогревались, хоть бабушка и настаивала на том, что от окон в поездах всегда дует.

– А ты не слышал? Вечеринка! – громко, но, как всегда, спокойно ответил Макар.

– Ты в Белокаменске?

– Конечно, – отозвался Макар. – Доучиваюсь в школе же. Не такие мы смелые, чтобы сразу по шарагам в Гарданске разбредаться, как некоторые.

Улыбка начала понемногу поднимать уголки моих губ – ведь если так, если вечеринка, то можно устроить по-настоящему отличную пирушку, возможно даже на коттедже.

– А где будет?

– На коттедже, – вторил мыслям Макар. – Часа в два, я думаю, можно встретиться, закупаться поедем. Я тебя заберу, ты где будешь?

В текущей ситуации это то, что доктор прописал. Я уже полгода не видел своих белокаменских друзей. Глянул на улицу: тихий снег мерно ложился на крыши домов, на машины и газоны. Хлопья такого редкого в Белокаменске снега соревновались в скорости. Думали снежинки о своей самостоятельности, но вел их воздух, а точнее его видимое проявление ветром. Видимо, прав был Сергей Аркадьевич: стал я всякое замечать и в природе, и в людях, начал размышлять. Книги так на меня повлияли? Или я просто взрослею? Так или иначе, детали, прежде оставляемые без внимания, начали показывать мне себя во всей красе.

– Тут у вас так мало машин, совсем забыл, – сообщил я, не зная, что сказать.

– У вас-то там небось драндулетов пруд пруди, – прищурилась бабушка.

– Ага... – я отошел от окна, плюхнулся на диван и внимательно посмотрел на свою старушку.

Тут же мне припомнились все мелкие детские события, которыми были наполнены визиты к бабушке. Не по отдельности, но будто бы все вместе, одним куском я ухватил все то, что получал в этой старенькой квартире, пахнущей шифоньерами. Дед работал водителем, доставлял грузы соседним деревням, а бабуля демонстрировала сама себе чудеса ловкости у плиты да высаживала новые цветочки в саду под окном. И цикл этот был вечен – даже когда я был еще ребенком, все было именно так. Бабушкина квартира была местом, где можно отдохнуть от родителей, пока те, в свою очередь, отдыхали от сына. Атмосфера любви с большой буквы и беззаботности, означающая, что следующие часов пятнадцать ни о каких уроках или глажке рубашек для школы думать не надо. Так было и сейчас – я заметил сходства этой беззаботности с той, которая подступала сегодня, в канун православного Рождества. И никакой тебе тут ответственности.

– Кто звонил? – спросила бабушка.

– Макар. Сегодня у нас вечеринка, – я улыбнулся, не в силах сдерживаться.

Бабушка кивнула:

– Тогда надо тебя откормить до выхода из дома.

Я рассмеялся – все-то у бабушки логично вытекало из моей сытости. Я вдруг подумал, что до этого не замечал, как она старела. А тут приехал и заметил разительную перемену. Волосы, взъерошенные приготовлением завтрака, выбивались из-под повязки, маскирующей залысины. Отечность лица демонстрировала первому встречному сосуды, еле перегоняющие кровь, а мешки под глазами только прекрасно дополняли эту чудесную картину человека, умудренного опытом и оставившего после себя великие мысли. Успеет ли она мне эти мысли передать?

– Я уже наелся... Еще хочу сходить до родителей, – и я отправился за одеждой.

– Ну, еще один чебурек съешь на прощание, – грустно сказала бабушка.

Эх, старшее поколение. Люди, наткнувшиеся на грабли до рождения своих детей. Старшее поколение, увидевшее, что их собственные родители были правы, теперь хотят, чтобы и их дети увидели то же самое. Родители понимают, что этого нельзя достигнуть. Все идет так, как нужно, по справедливо заготовленному пути. Старшее поколение учит, младшее учится нехотя или же вовсе отказывается от обучения. Младшее поколение уходит в самоволку души, старшее улыбается и с надеждой ждет возвращения. Когда младшее поколение осознает, что их родители были правы, зачастую становится слишком поздно, увы. Упрямость циклична, она передается по наследству, исчезает в руках будущих дедушек, появляется у будущих родителей. А затем исчезает у родителей, появляется у детей, передается их детям.

Принятие того, что родители, конечно, были правы – цикличность, но не закон. Ведь для кого-то пример отца или матери – самый страшный, самый неприятный или самый вредный. Родители сделали все, что смогли – озираясь на существующие тогда знания, свою лень и задачи. Они сделали все, что могли, сделали это для того, чтобы наследники их сделали еще больше. А может, ничего такого и не было? Может, я только выдумываю чужие мысли за других?

Дома стояли на том же месте, но вот обстановка во дворе слегка поменялась. Родители жили в таком же пятиэтажном доме, как и все в Белокаменске. Те, кто уезжал отсюда, думали, что больше тут делать нечего. Никакое воплощение амбиций не могло иметь место там, где вершиной вечернего движения была пьянка в подъезде, танцы в местном клубе или просмотр фильмов в тесном кинотеатре, который по совместительству и был клубом. Конечно, Белокаменск наш не мог похвастаться чем-то значительно бóльшим, однако он был трамплином души, ферментом стремлений, как сказал бы Степа.

В родном дворе старенькие лавочки и качели, на которых я имел детское удовольствие качаться, были заменены новыми. Для того, чтобы разместить рекламу на каждой вертикальной поверхности обновленного двора, капиталисты устроили полное обновление всего, что можно было обновить. Для детей потеха, для взрослых понимание, какая именно корпорация принесла это благо.

Я поднялся в квартиру и постучал в дверь. До мелких подробностей помнил все в этой квартире. Помнил, как приходил со школы и первым делом садился за идеально подобранный отцом стол, чтобы выплеснуть свои неокрепшие мысли чернилами на бумагу. Прав был Сергей Аркадьевич, надо мне это: вот теперь тоже пишу, переписывая все, что думается.

Я помнил, как ложился спать, складывая ноги так, чтобы пришедшая кошка поудобнее легла. Помнил, как просматривал по нескольку раз всю коллекцию фильмов, выстраивая свой характер сообразно киногероям. Помнил, как изучал мир через телескоп собственного глаза, все эти первые попытки во всем и другие приключения в бесконечности.

– А вот и Ваня! – всплеснула руками мама, едва открыв родную дверь. – На Новый год не захотел приезжать! Хоть на Рождество...

Я начал снимать обувь, слезы накатили на глаза. Все же мама – святое. Полгода не виделись. Она что-то гладит, готов для меня чудесный любезный тортик, пока я дарю ей подарочки из Гарданска. Мама готова слушать мои истории о жизни, котик шляется под ногами, мешает наступить на него. А отец на кухне, мясорубку чинит. Увидев меня, он резко вытер руки об фартук, обнял, взял за плечи и посмотрел внимательно в глаза:

– Ну... сын... как там в Гарданске?

Я призадумался:

– Ну... весело! И опасно...

– Почему же? – батя сел и снова вернулся к своей мясорубке, которая требовала неотложного ремонта.

– Можно потратить много денег... Можно найти не того человека и с ним пропасть... – я оперся на стену, перечисляя. – Можно потеряться в наркотиках...

– Наркотики – зло, – кивнул отец, прочищая металлические зубцы.

– Ага, – я налил воды и пошел к маме.

Она что-то как обычно гладила.

– Ну и как у вас тут дела?

– Все хорошо... – кивнула мама. – Не почувствовали, что тебе деньги отсылаем.

– И на том спасибо, – я попытался улыбнуться и развалился на диване.

– А у тебя как?

– Ничего нового. Ну, помимо того, что я вам рассказывал по телефону.

– С девушкой хорошо, с учебной средне, с друзьями плохо. Так?

– Так, – я кивнул и вернулся на кухню, чтобы возвратить кружку.

Отец все так же сидел за мясорубкой.

– Какие новости у вас тут?

– Да какие у нас новости... – батя заглянул в корпус молотилки мяса. – Все по заведенному...

– А ты, говорят, со Степаном Чебатовым заобщался? – крикнула мама из зала.

– Разобщался уже... Потеряли мы его.

– Как это – потеряли? – спросил папа.

– В пучине...

Мы обсудили цены на хлеб, успеваемость учеников, которым мама преподает физику, успехи в шахте, где отец добывает уран, обсудили веселые и опасные происшествия в Белокаменске, а потом я двинулся на улицу. Присел на скамейку и окунулся в пучину сладких воспоминаний, но погружение это прервал подошедший мужчина.

– Ваня?

Школьный учитель, который эхом тут же поднял следующую гору воспоминаний.

– Здравствуйте, Михал Михалыч.

Мы пожали руки и остались стоять, вспоминая забавные дни. Глаза, которые на одном из тысячи скучных уроков дарили мне настоящий интерес к учебе, все так же мерцали мудростью. Пусть даже Михаил Михайлович частенько ставил двойки или записывал в дневник послание родителям о том, что одноклассники рисуют друг другу некультурные органы в тетрадях. Это было чем-то неважным, ведь главным была сонастройка, мы были на одной волне.

Я вспомнил триллионы раз пробегаемые коридоры своей первой в жизни школы, вспомнил теплящиеся мысли в неокрепшей черепной коробке, вспомнил разговоры по юным душам за партами. Те первые опыты не стоят, конечно, даже и упоминания, но ведь именно они заложили базу для дальнейших путей вперед, этакий фундамент, на котором я теперь, непотопляемый, стою. Когда все показательные события были успешно пережеваны, я пожал руку с большой благодарностью, а Михаил Михайлович тихо сказал:

– Ну, я пошел... Береги себя.

Я остался стоять на месте, думая о всяком, а Михаил Михайлович сделал шаг, еще раз посмотрел мне в глаза, кивнул и вошел в подъезд. Дверь громко лязгнула, хлопнула, и во дворе вновь воцарилась мертвая тишина. Я подумал о тех первых опытах. Подумал о том, как наше поколение обретало собственные краеугольные камни, как сказал бы Горбач.

На улице ближе к обеду становилось все теплее, но я все равно замерз после часа ностальгии во дворах. Зашел погреться в Универмаг, где тысячи бутиков с детства были основой для одеяний нашего населения. Здесь затаривались все от мала до велика, потому что, если кто-то хотел другого, необходимо было ехать дальше, в Гарданск. Вот Макар, к примеру, этот путь обычно преодолевал за несколько дерзких рывков на своем Лексусе, а дедушка мой мчал с одной остановкой посреди пути, на которой бабушка выкладывала на придорожный столик котлетки, пока их собака рядом прыгала от счастья прогулки.

А дальше – Аллея. Аллея нашего Белокаменска была главным местом встреч. Стоило одинокому грустному страннику пройтись по ней, как сразу собиралась группа, посвящавшая вечер разговорам и улыбкам, никотину и алкоголю, случайным танцам или поцелуям. Волшебная плитка на земле сопровождалась с одной стороны рядом тополей для обезвреживания города от радиации, а с другой стороны лавочками, принимающими в гости всех уставших от будней.

По Аллее расхаживали и рассаживались до хрустального хрупкие школьницы, интернет-дамы с вытянутыми с телефонами руками, тяжелые послерабочие мужики, веселые школьники, курильщики арестантского вида, плюющие прямо перед собой, а на следующей лавочке парни с длинными волосами и лысые девушки с толстыми бутылками пива. Это была панорама жизни Белокаменска, базар душ, подогретый летним солнышком или остуженный морозцем зимних снегов толщиной в миллиметр. Каждый мог слиться с другим здесь, каждый мог представить себя частью вдруг новой компании и стать собеседником через окна души.

Алкогольные возлияния, по обыкновению начинавшиеся на скамейках Аллеи, если вдруг находилась свободная квартира или другое место, тут же перемещались куда-то в тепло, если это была зима, и куда-то в прохладу, если это было лето. Звуки открытия пробок в однушке уехавшей бабушки, залихватский смех в двушке отдыхающих на югах родителей, бычки на даче и плевки в подъезде.

– Алло, ты где? – спросил Макар.

– В Универмаге погрелся, сейчас по Аллее гуляю.

– Я пошел до гаража машину прогревать... Тогда после двух созвонимся, где будешь, там подберу тебя.

– Так, может, я до гаража дойду? – предложил я.

– Холодно же... Ну если хочешь.

Я развернулся на сто восемьдесят градусов. Расстояния в Белокаменске исчислялись минутами, а не часами, как в Гарданске. Можно было пройти от одной далекой точки до другой за десять песен в плейлисте. Единственный друг моего детства, помню, измерял расстояния в песнях. Когда Вася куда-нибудь шел, он всегда включал в самом начале пути песню с критикой существующего строя, никогда не переключал песни сам и таким образом выводил среднее расстояние от дома до школы или наоборот. Вспомнив все это, я уже почти дошел до гаражей.

Гараж Макара был по совместительству гаражом грузовых машин местной сети супермаркетов, которой владела его семья – я видел все эти здания, когда въезжал в Белокаменск. Беззаботность была естественным результатом обеспеченности семьи Макара – в атмосфере беспечности проходили дни любого подростка, но эта беспечность от обеспеченности шла еще дальше. Макар никогда не обращал внимания на интеллектуальный уровень человека, его культурную подготовку, степень образованности, жизненный или профессиональный опыт. Все это для Макара было не важно – важным было обсудить старые слухи и хорошенько повеселиться, важным была внутренняя честность собеседника с самим собой. Поэтому ни Степа-Чибик, ни Гриша, ни Семен-Горбач не исключались из нашей общей группы общения. Все варились между собой в едином соку.

Я подошел поближе и глянул на старого друга. Макар не столько постарел, сколько повзрослел.

– Остепенился, – говорил он о себе.

Разгульный образ жизни пора было менять на степенный, тихий и скучный. Уставшие органы намекали на это.

Я оглядел высокий гараж, в котором помимо Лексуса стояли грузовики дальнобойщиков, пожал руку Макару. Он особо не обращал внимания на прическу, поэтому каждый раз, как я его видел, волосы Макара были то длиннее, то короче: никакой системы. Вот и сейчас волосы его спадали до самых плеч, однако совсем не мешались, и если они падали на глаза, даже тогда Макар их не замечал.

– Я бы и сам рад продолжать тусоваться, да вот только поджелудочная уже не хочет, – сказал Макар, когда мы мчали по пустынной дороге. – И еще там по мелочи.

После такой исповеди я понимающе кивнул и отвернулся к историям переулков, как, например, вон те дворники ссорятся из-за того, чья сегодня очередь чистить улицы хорошей метлой, а чья плохой. Или случайная картина между подъездами, где странного беспризорного вида дети бьют палками лед, изучая таким образом законы механики, которые Катя изучает в университете. Или же вдруг тайные сговоры братьев капюшонов в темном переулке, когда мы проезжаем мимо.

Начиналось путешествие. Друзья, как и всегда, тянули меня в путь. Товарищей наших старых будней, разложенных в памяти штабелями, можно перечислять без устали. Кто-то подбадривал, кто-то давал повод грустить, кто-то вдохновлял, а кто-то вызывал отвращение. Друзья были попутчиками, были и балластом. Друзья – даже божие коровки на своих и чужих руках в разгар лета, даже собаки, облаивающие в частных секторах с ног до головы. Друзья лечат, они и калечат. Друзья преподносят опыты, друзья ждут, что опыты преподнесет им кто-то другой.

– Я так полагаю, нам надо скупить весь табачный магазин, – как бы между делом заметил Макар. – И алкогольный тоже.

– А кто организовывает это все вообще?

– Влад, конечно. В столице понабрался моды на коттеджах тусить, в Деревне ему поди скучно стало, вот он и...

– А Мира там будет? – неуверенно спросил я.

– Я слышал, что она приехала, но не могу сказать, придет ли на коттедж, – Макар резко, но аккуратно припарковался и заглушил двигатель. – С другой стороны, такая вечеринка в Белокаменске должна собрать вообще всех.

Мы вышли на холод и тут же забежали в продуктовый. В этом супермаркете я, помню, впервые покупал вино, когда тестировал это изобретение времен Ноя. Это Горбач сказал, что Ной изобрел алкоголь. Я не спорил. В этом же супермаркете впервые были найдены возможности улизнуть из дома, когда того требовала вечеринка или свидание. Тут же зимой можно было греться до поры до времени, пока не выгонял охранник. Все было здесь. Охранник, все тот же, что и всегда, уже не спешил выгонять обитающих в тепле школьников, которые усердно играли на корточках в многопользовательские боевые арены на модных планшетах. А у нас ведь даже тогда телефоны не у всех имелись...

– Пива я уже немного купил, – подмигнул Макар. – Еще просили джина или текилы.

Мы нырнули в продуктовые ряды. А после всех необходимых покупок появился-таки Влад. Он резво запрыгнул на заднее сидение Лексуса и тяжело выдохнул:

– Созванивался с хозяином дома сейчас.

Прическа и выбритость Влада подсказывала, что он не устал от поддержания элегантного образа. Я бы не удивился, если у Влада под курткой оказался бы смокинг.

– И как там? – поинтересовался Макар, отъезжая от супермаркета.

– Все путем, – донеслось с заднего сидения.

– Почему именно коттедж? – спросил я.

– Одну вещь я понял в столице, – ответил Влад. – Лучшее место для вечеринки – это отдельный дом, – и, обращаясь уже к Макару, добавил: – Заедем за Аней и Сардаром.

– На движениях! – сказал Макар свою любимую фразу и переключил передачу.

Город разливался под колесами автомобиля. Дед мой, помню, называл Белокаменск городом победившего коммунизма – полки магазинов всегда были полные. Полсотни тысяч жителей, бывшие секретными предприятия, зелень повсюду и расстояния, пересекаемые, как говорил Вася, не дольше чем за десять песен. Идеальный палисадник для цветения редких видов, лучшее место для спокойного детства с редкими нападениями банд, сочувствующих арестантам. Герои нашего поколения, как и в любой точке страны, росли здесь смело, ловко, с чувством и толком.

И тут я снова ощутил эти, как сказал бы Степа, эманации, как бы лучше выразиться... приятной захолустной любви. Центр города здесь в пять этажей, молодежь ходит по приземистым пивным, ведь баров нет, а в парковых зонах тянет губы уточкой к фронтальным камерам. Я только представлял это по памяти, потому что зимой улицы были пусты, даже пустынны, все сидели по домам, ведь выйти из комнаты означало совершить ошибку обморожения носа.

Проезжая мимо захудалых двориков на поезде, я всегда говорил себе:

– И вот тут люди живут. И вот тут тоже.

И у каждого были сотни историй за каждым из окон необъятной родины.

– Я вас сейчас отвезу в самое вкусное место, – говорил Макар, перебивая мои мысленные рассуждения в Лексусе. – Времени как раз, чтоб поесть. Если работают они сегодня. Хотя вроде Новый год уже давно закончился.

Макар любил вкусно поесть и ценил любые места, где готовили по-настоящему. Не важно, был ли это ресторан со звездами знаменитого путеводителя или простая харчевня на вокзале, везде Макар ценил именно мастерство повара.

– Я тогда Сардара позову, – сказал Влад и начал вызванивать этого весельчака всея Белокаменска.

Сардар имел большое значение для судьбы наших друзей. Все ужасные и веселые вечеринки, которые можно только вообразить – во всех был замешан Сардар. От бесполезного курения причудливых смесей до рассказывания анекдотов за бургерами в торговом центре, от съемки уличной кинохроники до поцелуев от водки. Иногда Сардар заезжал и в Гарданск, и там у него были друзья, и в столице тоже. Конечно, наши редкие недомолвки вызывали иногда и расторжение линий общения, однако рано или поздно, когда у кого-то в гостях все напивались, одна единственная линия связывала вообще всех.

– Еще мой друг будет, – сказал Сардар, садясь за стол закусочной, в которую всех привез Макар. – Его зовут... не помню, как... Но хороший.

Кудрявые волосы гармонировали с ближневосточной наружностью Сардара, лицо его так же, как и всегда, выражало азарт от жизни и нацеленность на сегодняшние приключения. Влад уже налетел на свою еду, заодно подзывая официанта, чтобы заказать еще.

– Действительно вкусно, – Влад Макару, уплетая мясо и втягивая соус.

– Пуэра у вас нет? – Макар официантке.

– К сожалению, нет. Только зеленый чай.

– Ну ладно, – Макар сам себе. – Главное, что вкусно.

И мы просто ели, больше не говоря ни слова. Что может быть лучше? Глазами можно сказать гораздо больше, чем ртом. А еще можно кивать.

– Вот подарок всем, кто будет на коттедже, – смеется Макар, открывая багажник Лексуса после трапезы.

Мы с Владом заглянули внутрь: багажник был весь доверху заставлен ящиками пива.

– Ну, не доверху, конечно, – сказал Макар. – Один человек сюда влезет. Будет, так сказать, контролировать процесс перевозки на ужасных дорогах за городом.

Аня, которая как раз только подошла, уселась рядом с Владом и Сардаром на заднем сидении, а безымянный друг Сардара после минуты тяжелых уговоров сел в багажник, чтобы стеречь пиво.

– Когда это ты успел купить столько? – спросил Влад.

– Сегодня... – рассмеялся Макар, – как ты позвонил, сразу и заехал на наш оптовый склад... Пробили ящики, я загрузил.

– Оперативно, – Сардар поднял большой палец вверх.

Аня смотрела на все это с неловкой улыбкой, иногда посмеиваясь на случайные шутки, проскальзывающие в разговорах. Заядлая волейболистка с соответствующим хорошему спорту телом, Аня была одним из примеров тех людей, которые поступали на нужные только родителям направления и потом учились без особого рвения. Она успела вовремя соскочить с поезда, который мчал ее в ненужное будущее, успела перевестись на интересное для нее самой направление ядерной физики, генной химии или что-то вроде того, чтобы получать нужные в будущем знания. Немногим повезло так, как ей – большинство оставалось учиться там, где оказалось, и дело с концом. А кто-то из моих все еще в школе, в десятом классе. Везунчики без необходимости что-либо выбирать.

– А могли ведь и автобус заказать! – крикнул из багажника друг Сардара.

– А что, кто-то еще с нами поедет? – спросил Макар.

– Да вроде нет, – ответил Сардар. – Я своим сказал сразу туда стягиваться.

Под теми «своими» Сардар подразумевал величественные хороводы друзей и знакомых, которые рады были бы сменить скучные квартиры на особняк за городом. В ту сторону, где располагался коттедж, тянулась дорога к теплоэлектроцентрали – той станции, которая обеспечивала своими трубами и градирнями весь Белокаменск теплом и светом. Макар вел Лексус целеустремленно, объезжал ямы на дороге, которые, по словам моего деда, были оставлены тяжелыми мусоровозами, везущими человеческий хлам на всемирную свалку.

По дороге на коттедж я радовался родному небу, которое, в отличие от других небес, всегда было солнечным, с красивыми, не мешающими светилу, облаками.

– Надеюсь, у коттеджа хорошая аура, – сказал Сардар.

Аурой коттеджа называлось то настроение, которое охватывало его по приезде на новую территорию разгула. Иногда это была радость, иногда сладкое чувство предвкушения, иногда озабоченность, иногда же иные неловкие чувства. Перед началом вечеринки Сардар медитировал свои странные медитации в главном зале будущей гостиницы бездомных тусовщиков, чтобы примирить ауру коттеджа с аурой предстоящей вечеринки.

Также существовал и коэффициент полезного действия вечеринки – то есть характеристика эффективности проведенного времени. Математически это выражалось дробью, в которой полезно использованная энергия или время делилось на количество энергии, времени и здоровья, которые были затрачены на вечеринке. Обычно тех мест, где КПД был сильно низким, Сардар старался избегать.

– Аура там то что надо, – ответил Влад. – Сам все увидишь.

– А кэ-пэ-дэ?

Закат гладко ложился на крыши домов, на окна, отражающие чужие стремления, на столбы линий городской передачи электричества, на частные дома, случайно попавшие под раздачу от всеобщего солнца нашей гостеприимной солнечной системы.

– Не знаешь, Мира будет? – спросил я как бы невзначай.

– Должна вроде быть, – ответил Влад, выпрыгивая из машины.

То была наша превосходная история первой любви, мы с Мирой сидели за одной партой в школе и наслаждались молодостью друг друга с усердием и завидной страстью. Мира осторожничала, на все поползновения мои отвечала либо шутками, либо отказами. Но никогда мы не выходили за границы дружбы: Мира показывала, что не хочет ничего серьезного и углубленного, а я и сам боялся того, что может быть между нами в случае потери бдительности. Я хотел увидеть Миру, посмотреть, переменилась ли она, чем живет, как теперь поведет себя.

А дом и правда был чудесен. Полы с подогревом, сауна и громадный бассейн. Все это давало широкий простор для пьяных выдумок, контрастных ванн, конкурсов с купанием и других смешных изобретений. Я оглядел главный холл коттеджа.

– Во даешь! – сказал я Владу.

– Самый лучший особняк, какой нашелся, – ответил тот. – В нашем-то Белокаменске.

– Кто платит?

– Кто хочет, – Влад пошел греметь посудой. – Был некий капитал изначально... – полетели тарелки на стол, стаканы, – я думаю, капитальчик должен окупиться. Тем более у нас самообслуживание, сами себя все снабжают выпивкой...

– Ну и Макар пива кучу взял.

– Да, и Макар, – Влад почесал затылок. – Капитал-то, если честно, не мой, – в тарелках начали появляться чипсы и сухарики, – Это Паша решил дать денег, чтобы мы все сами сделали. Ему же выплатили миллионы после ранений... Ну, его сегодня увидишь, может, он сам все расскажет.

Я смотрел на будущее поле боя для пьяных отпрысков времени и думал о любви. Окситоцин ли это или сочетание головоломок душ, не знаю. Но я узнал многое за полгода в Гарданске. Два человека взаимно становятся друг от друга зависимыми. Зависимость – это не всегда плохо. Важно только, чтобы дарила она больше, чем забирала. Чтобы потеря контроля вознаграждалась живым сердцем. Когда-то и я ведь терял голову – от Миры в школе, от других девочек в детском лагере, от той незнакомки в баре после самого приезда в Гарданск, от многих красоток Проспекта. От Кати, в конце концов. Со временем, при соотнесении дебета и кредита, как нас учили в Коопераге, становилось ясно, что выгодой в отношениях и не пахло. Ни тебе тут выгоды телесной, одни надоедания, ни ментальной выгоды, какие-то конфликты, ни духовной пользы, так как при сравнении путей развития оказывается, насколько вы двое разные. После перечисления всех имен у меня, конечно, не было горького послевкусия, только сладкое. Ведь какое количество опыта было подарено девушками и какое количество подарил им я – калькуляторов не хватит и всех экономистов Коопераги. Не посчитаешь.

У входа на коттедж охлаждалось пиво в снегу. Улица стремительно темнела, зажигались фонари, играющие своими светлячками на хмельных бутылках, а мы с Макаром и помощниками смиренно выгружали из багажника пиво и по цепочке передавали его внутрь. В сауне до приезда гостей команда прибывших первее всех обсуждает насущные вопросы, прежде чем чужие бактерии заполнят это горячее пространство. На кухне – нарезка лимонов и апельсинов, бармен совершает свои трюки с распределением вещей по холодильнику и распространению своего инвентаря по импровизированной барной стойке. Откуда вообще этот бармен взялся?

Через несколько минут – тысячи кроссовок, громкая толпа, наполненная мыслями. Конечно же здесь школьницы с их показной взрослостью, первокурсницы, рано обретшие независимость, а также другие красотки, от которых глаз не отведешь и не сомкнешь – развешивают гирлянды, чтобы покрасивее. Конечно же здесь труженики с их широким опытом за спиной, первокурсники, рано потерявшие векторы на пути, а также другие мастера своих стезей, от которых столько всего узнаешь, что и жить не захочется – или, наоборот, захочется еще сильнее. А я тут всего лишь первокурсник. Колледжа, даже не универа. Но знать это всем не обязательно.

Я достал из морозилки ледяные стаканы и протянул один Макару.

– Я не пью, я водитель, – ответил Макар.

– Так мы ведь никуда и не едем.

– А вдруг кого-то отвезти надо будет? – Макар всегда был рад подбросить тех, кто не захотел бы ночевать в этом храме декаданса. – У меня кое-что получше есть, чем эта отрава, – Макар выудил из кармана пакетик с сухими черными листочками. – Пуэр.

Традиция эта не уходит веками в поднебесные ритуалы, она идет на пару лет назад, когда Макар попробовал настоящий пуэр в одном из клубов столицы, залетев в нее просто от нечего делать. Тогда Макар впервые обратился к этому чистому суррогату алкоголя, вернее даже наоборот, это алкоголь был, как сказал бы Степа, эвфемизмом чая, козлом отпущения и подставным лицом оболванивания населения. Чай же был не только вкусен и полезен, но также при правильном заваривании давал приятные эффекты. Макар и хотел сейчас это продемонстрировать.

– Как будто пива в четырнадцать лет напился, – говаривал Макар. – Расфокуса нет. Легальный наркотик, так сказать.

Чай становился медитацией. Прямо как у Сардара. Любые вещества можно было изучать как с пользой, так и со вредом – дело, как и всегда, было только в дозе. Жаль, что Степа вовремя не остановился тогда. Не понял свою дозу. Макар же показывал, что можно не пить и не курить, можно просто наслаждаться заваренной в чайнике травой, собранной где-то в далекой стране – и не важно, что этот путь Макару показали его собственные уставшие от веществ органы. Остепенился, так он говорил.

Но я же пил и курил. Все же подсел я на сигареты, все же Гарданск надавил на меня никотином. Ничего, захочу – освобожусь, брошу. Пока мне это не требуется. Пока сигареты мне помогают. Бодрят, когда надо. Успокаивают, когда надо. Захочу – брошу.

Народ же все прибывал: кто-то режется в бильярд, кто-то привез самогон в пятилитровых бутылках, кто-то прямиком из сауны запрыгивает в бассейн или наоборот, кто-то пьет пиво на скорость.

– А где Мира? – спросил я у Влада.

– Не знаю, – тот пожал плечами.

– Вот она синька, да? – говорил наш ветеран Паша, разглядывая бутылку колы с виски внутри. – Пока с ней борешься... пока с чем-то борешься, жизнь идет, ты живешь. Когда перестанешь бороться – все, считай, конец. Печень вот сейчас борется. И мы с вами, друзья... против этого мира боремся.

То были медицинские мысли неудавшегося врача, но ведь так и есть, мы постоянно боремся с чем-то, пусть и неосознанно, и это поддерживает в нас всех жизнь. Вот он: Паша – ветеран боевых действий, сопровождавший наскоки нашей страны на другие державы. Однажды он вернулся с войны к нам в Белокаменск и предложил прошерстить питейные и увеселительные заведения. Мы с Димой приехали в назначенное место и обнаружили страшную закономерность – зарабатывающий большие деньги на войне Паша не мог их там потратить. И поэтому по приезде на отпуск предполагалось выпить девятнадцать рюмок текил и возвратиться спать по домам, имея с собой только оболочку без души.

– Мы как будто сейчас пустые внутри, – сказал тогда Дима. – Как будто душа у нас после всех этих рюмок ушла.

Та история осталась эхом – мы весело посмеялись над ней, когда ближе к девяти подъехал сам Дима, а Паша все по-прежнему рассуждал об алкоголе. Он пришел-таки к правильному выводу о том, что рано или поздно все откажутся от заменителей природного кайфа и потянутся к тому, что залегает где-то внутри. Паша рассуждал о том, что когда-то мы все дружно откажемся от ядов и найдем успокоение в амброзии наших голов. Надеюсь, и Степа это поймет...

Параллельно Паша повествовал о своих военных баталиях, но проблема восприятия всерьез этих рассказов о специальных военных операциях была в том, что Паша рассказывал о подрывах автомобильных колонн на минах и атаках с воздуха с такой легкостью, что все это превращалось в приятные байки. Только когда Паша напоминал, что отделался всего лишь шрапнелью в ноге и повышенным внутричерепным давлением, а кто-то из его знакомых, даже не контрактник, а просто призывник, остался без ноги и глаза, только тогда вечеринка принимала темные очертания и на несколько минут все молчали, отдавая дань почтения ушедшим и оставшимся.

– А еще, помню, ко мне пожаловал ежик. Ну, эс-вэ-о в самом разгаре... мы тогда остановились на окраине разбомбленного города, в каком-то разбомбленном доме, ночевали там в течение месяца, точку удерживали. И однажды ночью я чувствую, что что-то колется у меня в спальном мешке. Руку засовываю в спальник, колется, зараза, достаю, а это ежик. Испугался, убежал, а я дальше лег спать. На следующую ночь еж опять пришел. Я в рукавицах спал, чтоб сподручнее. Вся рота поодиночке, а я с другом. Пробовал его подкармливать – есть-то он ел, да вот только в руки не давался... – Паша задумался: – А потом на меня все это навалилось... Получил миллионы за свои ранения, не знал, что с ними делать... Вот, вроде как... на доброе дело пустил деньги. Устроил праздник всем этим людям.

Паша улыбнулся и похлопал меня по плечу. Ему двадцать два, мне семнадцать. Что-то великое или страшное ждет и меня через пять лет? Что-то тоже на меня навалится? Но пока думать об этом не стоит.

Я оглянулся: вечеринка дышала в дыхании каждого здесь. Дышала в баталиях идей, дышала в тяжести жары в сауне, дышала в нехватке кислорода в шутку утонувших в бассейне, дышала в никотиновом смоге стены дыма. Когда в главном холле коттеджа стало слишком накурено из-за того, что никто не хотел стоять на морозе, я начал кашлять и выпрыгнул наружу.

За оградой отчаянно лаяли собаки, и я решил проверить, все ли в порядке. На углу коттеджной улицы стояла девушка, окруженная псинами, и показалось на мгновение, будто бы они собираются беспощадно расправиться с юной леди. Однако через секунду тени фигур легли по-другому и стало ясно, что это всего лишь приветственные кличи собак в сопровождении хозяев на обычной вечерней прогулке.

Наше поколение поколений внутри, в тепле, показывало друг другу фотографии, спорило о применении мангала, который не был, как сказал Вася, ангажирован сегодня, так как зимой вряд ли кто захочет морозить руки. Кто-то показывал сигаретные фокусы вместо карточных, кто-то кричал:

– Еще по одной! Нам нужно больше промилле!

Где-то там, думал я, заглядывая за ограду особняка, бомжи-санитары города со своими чумазыми тележками со всяким хламом из урн, ночные паломники или пилигримы отходняков, оборванные бродяги. Музыка разрывает дом позади, приглашая обратно.

– Народ, кто-нибудь, спасите жижей! – кричит местный вейпер в тепле коттеджа как мусульманский проповедник в башне храма. – Хоть полбака залить!

Сотни лиц, каждое по-своему прекрасное. Тысячи глаз, ансамбли макияжей, взводы улыбок, завоевывающих сразу и целиком. Красота внутри коттеджа, красота снаружи. Красота внутри тела, красота снаружи. Красота идеи, красота в ее воплощении. И когда внутреннее и внешнее сходятся вместе, перестают бороться и сливаются, тогда видно, что, блин, в любом моменте пребывает великолепие и все прибывает. Почему я раньше этого не замечал?

– Я хочу поступить куда-нибудь, где легче всего, где легко отучиться.

– На заочку тебе надо. После первого курса половина очников отсеиваются на...

– ...А до скольки вы собираетесь дожить? Я вот, допустим, до сорока пяти лет.

– А я после тридцати себя в этом мире не вижу.

– А в чем суть вопроса-то?

– В том, что, если у тебя появляется семья, дети и так далее...

– ...Нам это не грозит, – смеется кто-то.

– Нам это грозит! Потому что рано или поздно нам придется заводить детей, семью создавать...

– ...Тогда до пятидесяти. Воспитать детишек и на покой.

Сардар организовывает конкурс, в котором требуется забросить мячик для настольного тенниса в чужой стакан с пивом. В одном из стаканов сюрприз от Сардара – пиво с большим количеством водки, счастливчик окажется в нокдауне.

– Ты сейчас держишь пол-ляма в руках, – говорит Паша, давая подержать свою гигантскую камеру человеку, которого знает пять секунд.

– Я с лестницы спускался и ногу вывихнул, – с улыбкой сообщает Дима сразу, как я захожу внутрь.

Кто-то приводит в чувство упавшего танцора, кто-то играет в шахматы, в душе пьют и моются, вход уже весь прокурили насквозь. И вот ко всей этой вакханалии в гости входит Мира.

Тут я замер: за чуть больше, чем полгода она здорово изменилась... Те чудесные кудри, которые она частенько заплетала в косички, превратились в странного цвета каре. Невинные глаза теперь обрамляли тени и стрелки, а всегда аккуратненький носик почему-то обзавелся кольцом.

– Привет, Ваня, – как бы между делом сказала Мира.

Мира всегда была идеалом, земным ангелом без изъянов, воплощением чудес под самым носом. Увиденное в Гарданске показало, что людей в мире гораздо больше, чем думалось в Белокаменске. Не получается с одним человеком – получится с другим, так меня научил Гарданск.

– Тоже решил сегодня оторваться? – Мира как-то по-озорному улыбнулась и прищурилась.

– Хотел попытаться.

– Чего у тебя нового?

И тут мы начали обмен историями. Я внимательно глядел в глаза Миры, а она – в мои. Хотелось бы, чтобы рассказы наши были бесконечны, чтобы они длились всю ночь, но рано или поздно посреди этой вакханалии кто-то подошел погреть уши, потом кто-то еще и еще, и после очередной истории Миры или моей кто-то спросил:

– А-а-а, настало время историй, да? – и, не дожидаясь ответа, начал свой рассказ.

Я хотел было уединиться с Мирой, но, увидев, что ей и правда интересно послушать, не стал тревожить. Я вдруг вспомнил, как в своем прошлом находил по всему миру тот самый тип девушек, с которыми не надо долго говорить. Лучше вообще не общаться с такими, не портить своим присутствием их ореол божественности. Я тут сразу вспомнил, что просто наблюдал за таким типом девушек издалека, стараясь, чтобы они по-прежнему сверкали без инородных вторжений, а не отвлекались на недостойных своего света парней.

Девушки как богини и парни как боги – так ведь все и есть? Не только здесь, на вечеринке, но и в любой из других дней. Любой человек с таким вот отпечатком божественности, как сказал бы Горбач. С любым можно в общении набраться такой неожиданной мудрости, что иногда и дух захватывало. Как со Степой, например. Или с Васей. Да вообще хоть с кем. Мы ведь для этого здесь?

– Надо дойти до такой степени, чтобы напиться в дробовик! – кричит кто-то кому-то, закрываясь украденным из спальни покрывалом.

– Киберчума – она здесь, среди нас, разве ты не видишь? – сказал Вася, когда кто-то закончил свою историю о том, что раньше не было всяческой техники и все тихо-мирно созерцали плывущие по грязным лужам кораблики, сделанные из отцовского строительного мусора.

Вася, тот самый друг, который измерял расстояния в песнях, тоже оказался рядом:

– У меня есть одна история... про тыкву, – Вася оглядел всю толпу целиком. – Однажды мы с моим другом купили тыкву. Ну... почти купили. Мы купили одежду в торговом центре, а на выходе нас остановили. Выходим из торгового центра... Говорят, мол, стойте. Мы стоим. Подходит администратор: «Вы закупились у нас сегодня, вот вам за сумму покупок тыква».

– Какая тыква?

– Самая настоящая. Хэллоуин тогда был. Вот мы и поехали с этой тыквой домой. Думали, что с ней делать... А друг мой и говорит: «А мы из нее бонг сделаем!» Сказано – сделано. Тут как раз день рождения чей-то был, вот мы в качестве подарка с двумя дырками в тыкве на празднование и отправились. В одну дырку вставили трубку, набили ее всяким...

– И что дальше?

– Ну и все, всем хорошо было.

– И все?

– Потом от этой тыквы нужно было как-то избавиться. Я и говорю, мол, выбросить ее надо... с окна. Я кидаю, от тыквы осколки на тротуаре, высоко окно было.

– Полиция пришла?

– Не-а, на этаж ниже две головы высунулись и спрашивают: «Это что такое было?» «Это», – говорю, – «тыква наша. Мы ее скурили и избавились подобру-поздорову». Пригляделся, а это две девчонки. Ну, мы и разговорились, я к ним в гости спустился.

– А дальше?

– Продолжение следует... – рассмеялся Вася.

Истории шли одна за другой, плавно перетекали из пустого в порожнее и обратно, гремели стаканы и рюмки, выпускался плотный дым и еще более плотный пар из ртов, а со стороны бассейна доносились звуки прыжков в воду.

– Значит, еще история такая, – продолжил Влад. – Я сижу дома, смотрю фильм с девочкой... фильм не грузится совсем, какая-то беда с интернетом видимо. А мне тут пишет подруга, говорит: «Слушай, у нас тут вечеринка, типа все готово, коттедж, музыка, люди собраны. Только тебе осталось приехать». Я думаю, ничего себе, обычно плата за вход, да еще и заранее, а тут... Ехать не хотелось, будний день все же. Но я понимаю, что никак не загружающийся фильм – это знак. Я беру друга, тоже тусовщика, мы берем бутылку джина и едем туда. Приезжаем, в общем... знакомимся с какими-то незнакомыми людьми, поднимаемся на второй этаж, там в одной комнате матрасы из остальных комнат разложены, мягко, мы туда ложимся, садимся, джин пьем.

– Ну, обычная вечериночка.

– Далее к нам заползает девушка в портупее голая.

– Голая?

– Ну да. Спрашивает: «Можно я у вас тут полежу?» Я думаю: «Ладно, я человек простой». Мы такие: «Да, конечно, ложись». Ну, она разлеглась, мы дальше джин пьем. Тут вдруг проходит по коридору мужик, тоже в портупее.

– Голый?

– Не знаю, может, тоже, может, не голый. Я думаю: «Ладно, я человек простой». Потом мы спускаемся на первый этаж, там диджей диджеит в одной балаклаве.

– Голый?

– Ну, в трусах еще. В трусах и балаклаве. Я думаю: «Ладно, я человек простой». Играет стоит разные агрессивные треки. Выходим на улицу, там девушка стоит, у нее вот так наручники за спиной, ошейник, она типа на поводке, ей дают курить из чужих рук. Я думаю: «Ладно, я человек простой». Мда... Приезжает та подруга, которая меня позвала, и говорит: «Я забыла тебе сказать, это вечеринка любителей БДСМ». Я говорю: «Ладно, я человек простой». Потом еще с тем чуваком в балаклаве заобщались хорошо, он оказался барменом из главного бара столицы, вот...

– А у нас была история про «ходжики»...

– ...Про что?

– Сейчас расскажу. Мы на квартире у кого-то пили, а один чувак говорит: «Поехалити за ходжиками!»

– Что такое ходжики?

– Мы у него спрашиваем: «А что такое ходжики?»

– Он говорит: «Ну, это хот-доги». Сокращенно типа. Ну, все есть хотели, решили поехать за этими несчастными хот-догами. Водитель такой: «Хозяин – барин!» Все вусмерть пьяные, водила тоже. Он гонит, мы чуть ли не разбиваемся... но приезжаем на место целые, припарковываемся. Все берут себе хот-доги, все хорошо, загружаемся обратно ехать. А один чел говорит: «А можно я в багажник залезу?» Мы спрашиваем, мол, зачем. Он говорит: «Я никогда не ездил в багажнике, тем более пьяный!» Водитель говорит, мол, хозяин – барин. Ну, мы его загрузили, закрыли багажник, едем. Тут кто-то говорит: «Ребята, а давайте его напугаем». Водитель такой: «Хозяин – барин!» И начинает руль крутить: вправо дал, влево, снова вправо... и мы в машину на стоянке со всего маху врезаемся.

– Пранк не удался.

– Надо еще сказать, что у меня в руках были эти ходжики, по пакету в руке. Я сидел на заднем посередине. Когда врезались, все хот-доги разлетелись по всей машине. У кого-то ушибы, раны какие-то, я себе зуб отколол, вот, смотри, видишь?

– Ага.

– Ну, все в соусе, мы находим тихий дворик, останавливаемся, выходим из машины. А надо сказать, чел в багажнике с момента аварии орал как резаный. Мы открываем багажник, и правда резаный… там у парня этого весь лоб в крови. Водила говорит: «Я забыл, у меня ж тут диски лежат».

– Какие диски?

– Автомобильные. У парня, наверное, шрам до сих пор через весь лоб. А, может, и нет. Мы его вытаскиваем, а у него амнезия, он ничего не понимает и не помнит. Тут же полиция подъезжает, водитель там с ними чего-то договаривается, я скорую вызываю... Мы бедолагу грузим в скорую, а он говорит: «Я не знаю, кто вы, но спасибо, что вызвали скорую». Съездили за ходжиками, блин... – рассказчик делает грустную паузу. – Самое, что грустное – ходжики остались в машине. Машина осталась на штрафстоянке. На следующий день запашок в машине был соответствующий.

– С Рождеством! – крикнул Дима, увидев на часах полночь.

В ванной кто-то курит, пока в ванне спит какой-то бедолага. Мы с Мирой в одной из спален дома. Паша и Дима стараются перепить друг друга. Макар обсуждает с Владом проблемы, вызванные деньгами. Сардар и Аня бросают друг друга в бассейн.

– Какой запах у любви? – спрашиваю я у Миры, не найдя, что спросить.

– А какая разница? – спрашивает в ответ Мира.

Мы проводим около часа в приятных обсуждениях. На все мои попытки обнять Мира отстраняется. Мы так и не разрушили нашу одинокую влюбленность друг в друга в девятом классе. Мы так и остались одинокими любовниками, она со своей любовью, а я со своей. Я делал неуклюжие намеки, я трогал ее руки как бы невзначай, я напоминал о наших сердечных делах, которые были брошены где-то в прошлом.

– Ваня, – тихо говорит Дима, – я ногу походу сломал. Зря на ней танцевал.

На это я смеюсь, хлопаю Диме по плечу и достаю холодненькое пиво из снега на улице, чтобы приложить к ноге. Да уж, все рискуем. Дима рисковал, танцуя на хромающей ноге. Паша рисковал, отдавая деньги для вечеринки. Влад рисковал, вписывая себя в договор аренды. Сардар рисковал, уйдя с той девушкой в одну из спален. Макар рисковал, оставляя машину во дворе. Аня рисковала, стоя близко к краю бассейна. Большая выгода – это большой риск, так нас учили в Коопераге, и, мне кажется, финансовый закон работает в любой другой сфере жизни. Рисковать нужно – это ведь так жизненно для нас, это открытие открытий, эта движущая сила бесконечности, из которой вся вселенная когда-то начала сама себя. Так, вроде бы, Степа рассказывал.

Риск и в знакомстве с другими людьми – каждый как единственный в своем роде коктейль, пусть даже и энергетик с водкой, как мы в августе пили с пацанами. У каждого человека все ингредиенты всегда известны. Это черты внешности и черты внутреннего мира, особенности поведения и предыдущий опыт. Каждый составляет коктейль из известных заранее величин, кто-то добавляет лишнего, чужого, чтобы показаться лучше, чем есть. Кто-то дает попробовать только капельку своего коктейля, кто-то наливает другим литрами.

Коктейль должен быть гармоничен – с идеально подобранными составляющими, когда ни один из вкусов не выступает за границы другого, когда работа их слажена и способствует общему делу. А каковы ингредиенты? Ну примерно такие вот: высокий или низкий рост, общая эрудированность или пробелы в знаниях, нацеленность в монастырь или на деньги. Слишком много льда, высокая крепость коктейля, малое количество украшений или перебор со сладостью могут испортить общую картину и сделать для кого-то – только для кого-то определенного – сложным или даже невозможным наслаждение таким напитком. Люди ищут днем с огнем идеальный для себя состав человека и в поисках чужих коктейлей составляют свой собственный.

А еще иногда берешь вот так вот стаканчик, наблюдаешь игру света через его стекло, делаешь глоток и удовлетворенно чмокаешь. А угостишь кого-то своим знакомством с новым коктейлем – поморщатся и спросят, чего так крепко. А ты просто улыбнешься и ответишь:

– Это ведь я себе заказал... – да уж, так и будет.

Я подошел к Владу:

– Хорошая вечеринка вышла. Спасибо за организацию.

– Да, только кто-то духовку скейтбордом сломал.

– Это ничего.

– Это ничего, – кивнул Влад.

Он кивал не грустно, не так, будто бы расстроился из-за того, что стекло духовки было разбито, а покалеченные в драке тела лежали в коридоре и курили, пытаясь отдышаться после борьбы. Влад кивал, зная, понимая, что все должно произойти именно так, что организация мероприятий – это тоже риск, приятный и необходимый. Влад предполагал, что посуда или что покрепче будет сломано. Предполагал, что бои без правил, возможно, будут проведены. Предполагал, что опрокинутыми в бассейн окажутся люди с телефонами в руках, а это приведет к долгим разборкам по поводу средств связи, залитых водой. Влад просто наблюдал за всем, улыбаясь, когда кому-то разбивали в драке нос, и смеясь, когда кто-то требовал объяснений по поводу того или иного поступка.

– Сыграем партейку в бильярд? – предложил я. – А то я сейчас усну. Режим, все дела.

– Почему бы и нет?

Мы выбрали по кию, пристроились к столу, я закатил шар в лузу с десятой попытки, Влад хмыкнул:

– Наверное, в последний раз такое устраиваю.

– Почему? Надоело быть ответственным?

– Дело тут скорее в том, что ничего интересного уже нет. Раньше я что-то ловил... что-то получал от таких вот встреч. Обмен мыслями, передышка между рабочими днями, новые люди, улыбки и смех...

– Постарел? – улыбнулся я.

– Не-а, скорее стал более зрелым, – Влад прицелился и взмахнул кием. – Ты никогда не думал, что это как-то грустно – веселиться здесь, пока кто-то где-то страдает?

– Думал, – ответил я. – Иногда. Далеко это... и нас не касается. Знаешь, что меня успокаивает обычно?

– Что?

– Что помочь мы страдающим не в силах.

– А если в силах?

– А если я в силах помочь, то всегда помогаю.

На втором этаже – астрологические разборы один на один в угловых комнатах без окон. На первом – самый толстый человек всей тусовки бросается гигантской бомбочкой в бассейн, так что вся вода взлетает на мгновение в воздух.

– Ты какой факультет? – спрашивает кто-то у кого-то.

– Я? Третий.

– Что?

– Что?

– Я говорю: «Как?»

Живая изгородь плюща в виде людей, они застилают все свободные места.

– Невкусное пиво, – говорит кто-то.

– Выдохлось? – спрашивает собеседник. – А я-то думал, вы в конкурсе все уже выпили.

Тайные перемигивания парней и нервные поглаживания волос девушек, когда кто-то что-то говорит не в тему, или говорит слишком много, или наезжает на кого-то, или влезает невпопад. Обмен чудесами, разнообразные умы сочетаются здесь в невообразимых дуэтах, квартетах, ансамблях, все вдруг становятся друг с другом близкими друзьями. Тут можно узнать, например, почему эта девушка, с которой вы виделись полтора года назад, вдруг в браке. Можно узнать, кто кому что должен. Можно обменяться мыслями высокими и не очень. Людей здесь можно завоевать только тем, что знаешь текст песни, а невесты и женихи меняются по нажатию кнопки в фильтре сигареты. Вечеринка – линза, лупа, которая показывает суть. Остается только набраться смелости заглянуть.

Я ложусь на первую попавшуюся кушетку, резкий шелест тут же атакует уши. На самом деле этот шум есть всегда, но только после опьянения становится явной эта атака на барабанные перепонки.

– Какая-то тухлая туса, – говорит Паша, негодуя как спонсор мероприятия.

Сразу же после этого кто-то застревает в комнате наверху, а Паша посвящает следующие полчаса разламыванию замка. Это не помогает, тогда Паша выбивает дверь аккуратно и по-спецназовски, обещая заплатить владельцу дома и покрыть все расходы.

– Так веселее? – спрашиваю я.

– Да иди ты...

И вот мы идем спать. Погружаемся в глубины постели. Выдыхаем с облегчением. Щелчок. Глаза открываются. И вот уже пора вставать.

– Просыпаюсь в захолустье, я опять опустошен, – пролепетал Влад, умываясь водой из остывшего уже бассейна.

Когда я открыл глаза утром, когда вышел на морозную свежесть коттеджного двора, где в ожидании более теплых времен стоял заснеженный мангал, то вдруг увидел запретную красоту у молодых деревьев, которые здесь посадил, должно быть, самый первый владелец этого участка. Давным-давно, еще при прежней власти.

Я помахал руками в разные стороны в качестве разминки и постарался посчитать, сколько сегодня спал. Необходимая жертва в виде сна на жертвеннике общения, веселья и любви. Эх, легендарные встречи, объяснения в прошлых поступках с Мирой, обмен воспоминаниями с Васей и всей остальной компанией. Одна большая, как сказал бы Степа, ре-ми-нис-цен-ци-я – мягкая и пушистая.

– Главное – не застревать в воспоминаниях надолго, – крикнул Сардар ночью посреди историй.

Кто-то встает на работу, поднимая других работяг, которым сегодня не повезло топать по снегу на места каторг. Пора вставать и отправляться по точкам труда, чтобы заработать денег на следующий день. Суровая правда жизни – чтобы повеселиться, нужно потрудиться. Баланс, как и везде. Бухучет нашей вселенной.

Идти по улицам Белокаменска в любое место совсем не далеко. Это не сравнится с пятью пересадками столицы или с маршрутками Гарданска. Большой городок и маленький городище или для кого-то наоборот. Они предлагают такие разные опыты, они шутят такие разные шутки, они одевают людей в такие разные эмоции и одежды. В Гарданске, как я вынужден был заметить, инфраструктура включает в себя несколько маленьких городков, каждый район – отдельная цивилизация со своим торговым центром, кинотеатром и отделениями сетевых магазинчиков. Старые планировки, которые дарили людям жилье, походили в любом месте нашей страны друг на друга. Просыпаясь в одинаковых блоках, бывшие крестьяне отправлялись на завод. Кто-то встает на работу, поднимая других работяг, тут же встал и я, попутно будя оставшихся сонь. Вечеринка – это целая жизнь, рождение вечером и смерть утром.

– А вот что бы вы захавали перед смертью? – спросил Сардар, сонно протирая глаза.

– В смысле?

– Представь то блюдо, которые бы ты хотел съесть в свой последний прием пищи.

– Шашлык.

– Лазанья.

– А я бы салатика легонького оформил.

Мы повезли Диму через снежный город, чтобы сделать гипс. Машину Макара очистили от снега всем скопом – ночью был прелестный снегопад. Дима уткнулся в телефон и листал ленту, чтобы перемотать время поездки, и я вспомнил, что кто-то сегодня сказал, как киберчума окружает нас всех. Она стелется в телефонах прохожих, в планшетах соседей по скамье в метро, в наушниках пустых подкастов, в грубых запястьях с умными часами. Киберчума поражает нейрон за нейроном, голову за головой, оставляя клиповое мышление и обрывки памяти. И нет в этом ничего плохого – это просто настоящее время, всего лишь наша эпоха. Поколение, которое познакомилось с цифровым миром, и следующее поколение, которое родилось в цифре. Увы? А, может, так и надо.

Эти мысли копались в моей голове, а я не переставал поражаться такому их количеству. Я все думал и думал, все пережевывал новые для себя слова, которые узнал в книге, в интернете, от другого человека.

Картина утром: хромые от холода птички бродят в поисках вчерашних следов еды по двору коттеджа. Один Влад и пара разбитых личностей остались в уставшем доме. Они собирали мусор, вычесывали бычки, упаковывали разбитую посуду. Влад улыбался – и вправду это было чудесное времяпрепровождение, приправленное сонетами горестей, ноктюрнами шуток, поэмами о неожиданностях жизни и превратностях судьбы. Все разъехались кто куда. Сардар сорвался еще на какую-то квартиру, где его друзья в это время раздобыли что-то запретное. Макар и я сидели на обшарпанных лавочках крохотной больницы в ожидании наложения гипса на ногу Димы. Вася собирал вещи, чтобы снова сорваться в никому не известную сторону. Мира сладко храпела в той кроватке в родительском доме, в которой с рождения и храпела. Паша спал в уже подостывшей сауне. Дед мой, наверное, сейчас шел заводить машину, чтобы отправиться развозить грузы по зимним деревням, а бабушка поставила вариться мясо для обеденного супа.

На лавочке больницы я прикончил «Вино из одуванчиков», которое почитывал и в поезде. Мило все было описано, приятно, даже немного ностальгично. И мысль интересная – готовить это вино, чтобы сохранить все в памяти. Прямо как сегодняшняя вечеринка. Но «Вино» это – все же не та самая книга. Сергей Аркадьевич сказал, что я почувствую, когда будет та.

Дима вышел с гипсом и говорит: надо будет штаны ему резать. Гипс-то наложили так, не снимая штанов.

– Ну порежешь потом, – смеется Макар.

Мы расходимся, пообещав друг другу встречаться еще не раз, через год или через полгода. Хорошее, милое Рождество заканчивается в родительском доме.

– Смотри сессию хорошо сдавай! – напутствует отец, пока я ем похмельный мамин борщ.

Пахнет пирожками, котом и чистым бельем.

– И кушай хорошенько! – напутствует мама.

Экзамены

В теплом поезде с острой лапшой и бутербродом я возвращаюсь в Гарданск, а там все по-прежнему. Все готовятся к экзаменам, между делом потребляя в страшных количествах алкоголь. Я-то к выпивке тогда уже потерял интерес. Пить всегда было весело, лет с тринадцати. Пивко на лавочке, водка в чужих квартирах. А тут вот что-то перещелкнуло. Когда семнадцать стукнуло. Помню, тогда-то в бога, а вернее в Бога, я и поверил.

Было это так: холодный до жути январь, я с Библией под мышкой шагаю. Семестр мы ничего не делали, а тут за неделю до начала экзаменов кто-то из группы нашей по билетам накатал шпаргалки, чтобы по ним все заучить. Тут тебе все от давних школьных предметов до вчерашнего бухучета.

Шагаю я, значит, с Библией, думаю о том, поможет ли мне Бог с экзаменами. Авось пронесет, думаю. Выучу по шпаргалкам. И тут навстречу мне бродяга.

– Хорошая книжица, – говорит.

А я глядь – Библия-то под мышкой, не успел я ее в карман куртки упрятать, снаружи карманы маленькие, а распахивать куртку на морозе в такую погоду не хотелось, вот Библия и торчит.

– Да, хорошая, – ответил я.

– И что же вы... и в Бога верите? – спросил бродяга.

И тут я понял, что мне уже не отвертеться от разговора, надо постоять да поотвечать на бродяжьи вопросы.

– Верю... иногда.

Бродяга улыбнулся:

– Эт ты хорошо придумал, удобно. Но я тебе вот что скажу: Бог и правда есть. Историю расскажу. А ты мне за это фунфырик.

Мы дошли до ближайшего магазина «Синее и черное», где, как сказал бродяга, должны быть фунфырики по скидке. Такие маленькие, плохого качества бутыльки с чем-то, похожим на алкоголь.

– Лучшее в мире пойло! – завопил бродяга. – Особенно для меня, для бедного бомжика.

– А про бога-то что?

– Ну как же... – мы сели на теплую лавочку торгового центра, бродяга начал наслаждаться своей бутылочкой. – Было у меня три сына... один сильный был детина... средний сын и так и сяк... младший вовсе был дурак... – бродяга отпил и крякнул от удовольствия. – Старший поступил в столицу, отучился с ветерком, компанию свою открыл, бабки зашибать стал... Средний тоже в столицу покатил, по стопам братца, да и осел там тихонько... А младший тута остался, погорел на делах своих... – бродяга сделал предпоследний глоток. – Мы его как могли держали на плаву, но все равно потоп он... – бродяга допил и глянул на меня.

– Грустно... Тяжело вам было... Но где же здесь бог?

– А Бог прямо вот тут вот. Слушай: я, бедный бомжик, все еще жив, – бродяга воссиял. – А это значит, что Бог существует.

– Но...

– ...Я молился, чтобы у старшего сынишки все было хорошо, и у него теперь все превосходно. За среднего сына я молился меньше, у него все средне. А за младшего сына я вообще почти не молился, и у него все хреново. Понимаешь?

– Логика есть...

– ...Поэтому-то я бомж теперь! Потому что за себя не молился ни разу!.. Такой вот экзамен был от жизни. Бог как бы говорит, – тут бродяга перешел на пародийный баритон: – «О, дети мои, кто молится, тому даю!» Понимаешь?

– Понимаю... – я не особо понимал.

– Поэтому молись, молись, парень! Хорошая книжица, – бродяга потряс меня за плечи, – читай ее, читай!

Молиться о том, чтобы хорошо сдать экзамены? Как-то это нечестно. Лучше, подумал я, подготовлюсь хорошенько. Бог, конечно, поможет. Но только если сам захочет. На него надейся, а сам не плошай. Поэтому и зубрил каждый день до самой сессии по тем шпорам, которые по группе передали, проходился по учебникам нашим электронным, смотрел билеты внимательно, просил Катю меня проверить, переживал и нервничал, ажно спать не мог.

На экзамен по зимней утренней темноте, где фонари на улицах как лампы над операционными столами. Где-то там сейчас кому-то вырезают камень из почки под точно таким же светом, а мой свет здесь падает на ели, которые окружают по пути через парк Коопераги в главное ее здание.

– Здрастье! – я вошел в аудиторию.

За партами поодиночке сидели одногруппники, а напротив, за своим любимым столом, грозно возвышалась Нина Юрьевна.

– Забор покрасьте, Иван. Берите билет, садитесь.

Билет схватил, сел, дрожу. Примеры в билете страшные. Ну вроде я их знаю, учил. Поспокойнее стало, что учил. Тут вот функцию отъинтегрировать, тут вот координаты вектора, тут вот еще что-то.

Раз, раз, дал-дал, ушел. Подсел к Нине Юрьевне.

– Рассказывайте.

Ну я и начал. В памяти то и дело мелькали смешные сцены недельного прошлого: вот учу площадь интеграла, пока Катя на моей кровати листает видео в телефоне. Или вот метод Крамера заучиваю, а тут таракан ползет. Или матрицу считаю и думаю о том, что наша реальность – матрица. Одним словом, от памяти одна радость.

Мои одногруппники справа и слева сопят над билетами, пишут заметки в черновиках, нервничают, матерятся про себя, что-то стирают. Трещит, стучит корректор у кого-то в руках, разливается белая паста из него, затапливает неверно написанное.

И выхожу я довольный: сдал-таки, не зря дружил с энергетиками и сигаретами, а не со сном. Первый зачет есть. Помолился немного, конечно. Верить в того, кто выше, понемногу начал. Экзамены жизни – вот то, что пробуждает в нас любовь. И не только к Богу.

Кстати о любви – помнится, в один из дней сомнения в том, нужен ли я Кате, довели до какой-то критической точки. Сидели мы меж закатных деревьев у сцены для выступлений самодеятельных жильцов двора. Пять рядов скамеек прошлого века, обветшалые подмостки, из-за кустов шум толпы спортсменов у спортивных снарядов. Зима, а они все тренируются, негодяи.

И я спросил:

– Почему ты все еще со мной?

– В смысле?.. – Катя резко повернулась и захлопала глазами.

– Ну, я в том плане, что... Почему мы с тобой все еще встречаемся? Мне всего семнадцать, а ты вон уже... заканчиваешь вуз. И тем не менее... я тебе почему-то интересен.

– Ты так и не понял? – Катя покачала головой и посмотрела на порхающих недалеко голубей. – Ты интересен мне как чистая душа, как не испачканная этой жизнью... В тебе ведь большой потенциал. Я хотела насладиться им, пока есть время. И помочь насладиться этим временем тебе...

– Насладиться мной?

– А для чего мы здесь? – Катя взяла мою руку в свои ладони. – Разве не для того, чтобы наслаждаться?

Я кивнул.

– А еще, – Катя улыбнулась, – еще ты показываешь мне все, что я не видела в себе. Ты для меня как зеркало.

Да уж. Отношения – тоже как экзамены. Надо учиться, чтобы хорошо сдавать, а вернее, подавать нужные ответы.

И вдруг подсаживается к нам бабуля:

– Чево сидяти?

Это была, как я потом понял, одна из тех массовиц-затейниц, которые устраивают выступления на таких вот дворовых сценах, в зрительном зале которой мы и сидели. Собирает своих ровесниц и редких ровесников, рассказывает им бесконечные анекдоты из своей кладовой да ставит постановки по нестареющей классике, чтобы показать себе же.

– Отдыхаем, – ответил я.

– Отдыхаюти, – закивала бабуля. – Это хорошо, шо без телефонов. А то ваше поколение все только в своих экранчиках и сидют.

– А ваше все в книгах сидело, – парировала Катя.

– Вы правы, девочка...

– А вы гуляете? – решил я замять неловкую паузу.

– Дак уж нет... старушенций своих нажидаю... напланирована у нас сюгодня постановка театральна... вот на ентой самой сцене...

– А где же все? – спросила Катя, оглянувшись по сторонам.

Бабуля как-то грустно обвела тяжелым взглядом двор и пожала плечами:

– Опаздывають.

Мы сидели на холодных лавочках и обменивались анекдотами, бабуля вдруг решила поспорить, что знает анекдотов больше нашего. Я ей про боцмана, она мне про ежика, Катя ей про колобка, а я про медведя и машину. Я почти сразу понял, что никто на театральную постановку не придет. Придумала ли это старушка или просто ее все сегодня бросили, с нами она скоротала полчасика, а потом засобиралась восвояси.

Она посмотрела внимательно в мои глаза, как будто в самую душу, что-то там увидела и встала:

– Храни вас Господь... – и отправилась по своим бабушкиным делам. – Пусть у вас все будет хорошо... молодещь...

Да уж, храни нас всех от неправильных ответов на экзаменах нашей жизни. Мы с Катей переглянулись, тоже встали, отряхнули штаны от пыли и снега и продолжили обычную прогулку. Юркие, уже отзимовавшие птицы на спутанных веточках берез – а те пополам в сугробе, который вот-вот уже должен стать кашей. Где-то здесь – метры просветления над головами безработных. Где-то здесь – обычный вечер большого города.

Сессия шла свои чередом. Энергетики и сигареты помогали готовиться поздними вечерами. За окном было так много снега, что можно было подумать, что дедушка Мороз после Нового года решил сделать всем один общий подарок, так как для отдельных подарков каждому за прошедший год все очень плохо себя вели. Снег лежал везде: на крышах зданий Коопераги через дорогу, на самой дороге, на шапках прохожих, на проезжающих машинах, на том, что летом называлось газоном. Мало того, что снег был тут и там, он еще и без остановки сыпался, словно желая похоронить весь Гарданск, и, если бы не дворники, так, вероятно, и произошло бы: первые проснувшиеся жители на следующий день выглянули бы в окно и увидели, что весь мир вдруг оказался во власти снега. Ледяные дома, машины как комки снега и люди, внешне еще не сугробы, но внутри такие же холодные. Впрочем, в реальности дворники успешно спасали мир от снежной напасти, и до поры до времени все шло хорошо.

Я наблюдал за снежинками: они летели медленно, словно извиняясь за то, что делают это, за то, что мешают дворникам выполнять работу. А дворники и не жаловались: хмыкали, мели себе дальше с мятой дымящейся сигареткой в зубах да думали о своем.

Я тоже курил: моя сигарета то и дело изрыгала дым, который выходил во все стороны. Табак тлел очень медленно, но все равно не так медленно, как мне бы этого хотелось. Сессия проходила успешно. Для кого-то. А для кого-то это было средоточием горя, эпицентром ужаса, роком судьбы. Для меня же экзамены рано или поздно были окончены, я оставался в Гарданске еще как минимум на полгода.

Последствия

Снег шел почти каждый день. Я почти не гулял, так как ходить по сугробам было тяжело. Дочитал «Скотный двор». Прямо-таки увидел нашу страну в этой книге. Грустно. Очень грустно. Не моя это книга. Честная, но не моя. И пока я размышлял о свиньях разных, о конях да об овцах, наступил новый семестр.

– В эти полгода на таком особенном предмете, как социология, вам потребуется написать особенную работу, – заявил Сергей Аркадьевич на первой же паре. – Предполагается, что вы изучите себя и своих одногруппников. Вам нужно будет провести исследование предпочтений других людей... или нелюдей... Одна-ако… как пойдет...

Смешок прогулялся по аудитории, а Сергей Аркадьевич перешел к описанию задания: вот тебе и технические требования, вот тебе и необходимое количество страниц, вот тебе и шаблон. А Гриша, сидевший со мной рядом, Гриша, уже покинувший общагу и наслаждающийся одиночеством съемной квартиры, вдруг начал переживать:

– С какого хрена я нервничаю?.. Никогда ж не нервничал, – Гриша опустил голову на руки и загрустил: – Все-таки, кажется, зря я поступил на второй год... Не мое это. Сложно... Вовсе и не нужнó мне это образование.

Я, конечно, принялся успокаивать его, мол, все в порядке, я, если что, помогу с особо сложными местами. Поумнел я, что ли? Помогаю теперь вот второгодникам. Подумал так, поуспокаивал, но ужасная новость перечеркнула все планы о взаимопомощи. Буквально только что Гриша мне что-то рассказывал, буквально мгновение – и вот уже я взбегаю на второй этаж местной больнички, предварительно поспорив с охранником о том, можно ли мне навестить друга.

Гриша позвонил, сказав:

– Я тут в аварию попал. Приедешь?

И грустная молния ударила у меня в голове: Грише больше некому звонить, только я приеду к нему с фруктами и пакетом сока, чтобы ему было с кем разделить печаль травмы.

– Как же это произошло?

– Да вот взял каршеринг, погонять хотел. Плохая идея была...

– Прямо как с ходжиками... – кивнул я.

– С чем?

– Сколько костей сломал?

Гриша посмотрел на забинтованные руки, легко потрогал голову:

– Черт его знает. Пластину в голову мне поставили.

– Что за пластину?

– Железную... Титановую...

И сидели мы с Гришей вот так вот, вспоминая былые деньки, понимая, что как прежде уже не будет. Все будет по-другому с каждым новым днем.

– Все течет, все меняется, – помню, так цитировал кого-то Степа.

Сам же он уже полностью погрузился в наркотики, растворился в них. Я слышал это от других и пожимал плечами, будто бы Степа совсем недавно не был моим другом. Будто бы мы с ним не встречались случайно в коридорах школы со второго класса, словно не пересекались на школьных экскурсиях по Белокаменску, на прогулках, на вечеринках. Для меня Степа стал неким темным пятном, которое раньше было личностью. Он нас не слушал, перевоспитать мы его не могли. Его вела свободная воля.

А Горбач оказался в тюрьме. Не довели до добра его махинации на биржах да веселье с банковскими картами. Я слышал краем уха – Гриша упомянул об аресте Горбача, но не хотел уходить в подробности.

– Он выкарабкается, – только и говорил Гриша, поглаживая шрам на своей голове. – Таковы последствия.

Сам же он, будучи выселенным из общаги, тоже начал постепенно исчезать из виду. Как пластину Грише поставили, как в палате у него посидел, так больше его и не видел. Все разбежались, осталась у меня одна Катя.

Пока она примеряла на себя штанишки и туфли, я шарил по прилавкам и находил что-то интересное для себя, так что, когда Катя заканчивала позировать перед зеркалом в примерочной и выходила, мы менялись с ней местами, и так до бесконечности. Или же мы делали совместные фотографии, думая друг другу о том, что таким образом сможем захватить мгновение и запереть его на пленке, ведь жизнь – она только тогда жизнь, когда ты успеваешь ловить ее моменты, а потом смеешься над фото, как после проявки старой пленки.

Иногда досугом нашим были прогулки по зоопарку, и там мы старались ловить моменты, выглядывали через ограждения на причудливых животных, которые шныряли по вольерам в разные стороны, жевали травку и справляли свою непринужденную нужду у всех на виду, а мы смеялись и жевали свою еду с кетчупом.

Да, досуг, приятный и освежающий, как прохладная кофейня в жаркий летний вечер, когда палящее в очки солнце обычно забирает последние силы, и тело просит об отдыхе, тут-то кофейня с ее длинными зеркалами и остывшим латте и приходит на помощь, милые ее официантки с услужливым и дорогим меню, стеллажи забиты необычными вещицами с одиноким ценником на каждом товаре, лицо владельца кофейни сверкает оптимизмом наивной уверенности в правильно выбранном деле, и тело расслабляется здесь.

Мы мирно кормили грязных уток в теплом пруду парка под веселым солнцем после вкусного мяса и смеялись друг над другом, придумывали что-то забавное, чтобы понравится этому дню, такими были наши ленивые будни между парами. Зелень пробивается, трава и деревья зеленеют.

– А это у вас шарф-то вода! – заявляет вахтерша, когда я чуть задерживаюсь на выходе из общаги.

– Какая вода? – я останавливаюсь и облокачиваюсь на турникет.

– Самая настоящая. Шарф-то у вас синий. Значит вода. А вы какого года, юноша?

– Две тысячи седьмого...

– Значит вы огонь. На шесть и на семь год – это огонь. А огонь воду тушит. Нехорошо.

– Да это я так... – замялся я, – для баланса надел.

– Для баланса – это хорошо. А времечко есть у вас? Я вам расскажу! – вахтерша смотрит честными глазами и перевешивается через свое вахтерское окошко. – Вот, например... – и начинает перечислять, что, например, если год заканчивается на единицу или ноль, то это год металла, если на двойку или тройку – год воды и так далее. – Поэтому вам, юноша, нужно красное носить. Чтобы огонь.

Я улыбнулся, кивнул, пожал плечами и вышел на курилку. Кто-то поджег мою сигаретку, кто-то пожал мою руку. Благодать: пятница, завтра никуда не надо, отдыхай и будь спокоен.

– Слышали, Чибик сессию завалил? – сказал кто-то в курилке. – Уже в Белокаменск укатил.

Степа? Как жаль. Правда, жаль.

– Степа? Он же из нас самый смышленый был!

– Ты знаешь, что к тому все шло... – покачал головой мой коллега по сигаретам.

И я понял, что это и правда было так. К тому все шло. Увы, последствия.

Раннее утро, в окно я вижу одно сплошное облако, мрачно, солнца нет. Видно лишь узкую полосу над горизонтом. Когда Гарданск тонет в отдаленной пелене, я понимаю, что не зря приехал сюда. Вдыхаю дым множества машин, любуюсь огнями большого города и улыбаюсь тому, что у меня есть такая чудесная возможность: жить.

На каком-то здании красуется надпись: «ГАРДАНСКТРАНССБЫТ», раньше она подсвечивалась неоном, но теперь деньги на него закончились, а ржавое напоминание осталось. К вечеру небо взрывается закатом сквозь едва только зеленеющие ветки. И мы снова куда-то идем. Чья-то квартира, чей-то дом, чья-то дача: иди, пока можешь. А последствия будут потом.

Равновесие

Из окна чьей-то квартиры – лениво протянувшийся до самого горизонта Гарданск, в руках кофе с молоком или томатный сок, сгорбившись, я умываюсь под малюсеньким краником на кухне, а после продолжаю разглядывать город с его кинотеатрами, барами и торговыми центрами, пока меня не отвлекает щелчок тостера со свежими кусочками хлеба. В ванной кто-то моется, в гостиной ставят мягкую музыку, своей короткой челкой Катя рассказывает, как устроилась официанткой в ресторан и теперь в выходные дни аккуратненько гладит свои хрупкие рубашки. Коллеги-официанты в ресторане, где работает Катя, по ее словам, обкрадывали пьяных и ничего не соображавших посетителей.

– Я так не могу, они забирают куда больше денег, чем посетителю нужно заплатить, а посетитель-то пьяный, ничего не понимает, – лепечет Катя.

– Ну, ты-то за кармой следишь, это хорошо, – отвечает какой-то соседский буддист.

И вот посреди роскошного марта нежданно-негаданно пишет Степа: «Нужна твоя помощь», а я без задней мысли прихожу на встречу в кафе, где Степа выкладывает мне следующее:

– Нужна помощь с ситтерством, – и это после трех реплик, касающихся моих новостей и его: он скромен, а я хвастлив своим счастьем с Катей и спокойствием по учебе.

– С каким таким ситтерством?

– Поситтерить меня... посидеть со мной... Я хочу провести этот вечер под таблеткой.

– Ты же в Белокаменск уехал, мне сказали...

– Завтра поезд. Сегодня вот хотел с тобой денек провести.

– Со мной?

– Ну да. Все от меня отвернулись.

Вдруг кое-что для меня прояснилось:

– Ты отвернулся от себя, Степа.

– Что? – он немигающе уставился на меня.

– Ты сам...

Степа, кажется, уловил мою мысль:

– Равновесия мне не хватило...

– Для чего?

– Для того, чтобы удержаться... Я думал, что смогу вовремя остановиться. А вы... – Степа вдруг нахмурился и посмотрел в сторону: – А вы почему меня не удержали?.. Не отговорили?..

– Мы? Я-то точно предупреждал тебя. Но ведь... разве каждый не в ответе за самого себя?

Степа открыл рот, силясь что-то возразить, но тут же его и закрыл.

– Да... – выдавил Степа, – ...каждый в ответе за себя.

– Я, конечно, посижу с тобой... поситтерю, если так нужно...

Лицо Степино вдруг разгладилось:

– А знаешь что? – он протянул мне таблетку. – Возьми-ка ты ее.

– Что? – я замотал головой. – Я не буду! Не хочу эт...

– ...Возьми ее и выброси, – Степа сложил руки на груди, чтобы я не смог всунуть ему таблетку обратно. – Пусть это будет первым шагом.

– Первым шагом?.. К чему?

– Я не знаю.

Степа остался сидеть в том кафе, а я бросил таблетку в урну у входа и бездумно поплелся по улице. Сможет ли Степа продержаться? Сделает ли он правильный выбор? Захочет ли?

Чтобы отвлечь меня от Степиной грусти, Катя уговорила идти в бар слушать джаз. Там будет музыка высокого искусства импровизации, я подумал тогда, что мне не понравится, но насладился по полной.

На сцене – джазовое трио, первые струны зазвенели, редкие гости заинтересовано повернулись, а Катя заметила:

– Это очень медовая песня, – а песня все развивалась, гитары, саксофоны, все дрожит, все на общем бите.

Знакомые трио в первых рядах улыбались музыкантам – а они всем – и играли дальше свои риффы. Гитарист качал головой в такт ударнику, виски, басист умело вел свою партию, саксофон развевал воздух в разные стороны безумными нотами, нежные кисточки по барабанам. Глинтвейн, тут скользящие по гитаре руки, играющие струнами, передача молодости старыми гитарными кистями, гроздья мелодий, задние ряды – китайские туристы с переводчиком, сомнительные знакомые в углах. Музыка из центра, ряды метафор из звукоусилителей. Я водил в воздухе произвольные фигуры джазового экстаза от удачных импровизаций музыкантов, их контрольные переглядывания и вдохи, они не перебарщивали с высокими нотами, держались на грани. Они соревновались между собой в выворачивании всех нот в четырех тактах наизнанку, по очереди импровизируя перед аплодисментами сидящих, играя забавные вещички знаменитых композиторов, свободные в аранжировках произведения, свободные, как дым над водой и огонь в небесах у Кое-кого в запазухе, легкие риффы рифм забытых исполнителей, виски, бит всеобъемлющ.

После музыки – теплый вечер с резким дождем, капли которого переливались голубым, купаясь в неоне вывесок бара. Мы с Катей любовались ударами капель об асфальт, звоном бокалов за спиной, пока дождь совсем скоро не перестал лить, лишь с крыш покапывало изредка, оставалось идти ночевать в наши общаги.

Гигантские облака с огромной скоростью прошмыгивали по небу, когда мы в кофейне через дорогу от Коопераги общались о разном:

– Папиросы есть?

– Папиросы? Ты на меня посмотри, – кто-то смеется.

– И ем я эту куриную котлету, а она только наполовину из курицы…

– Если бы у меня были тонкие ногти!

– Приезжай ко мне в среду утром, – и так далее.

У выхода из кофейни в пепельнице лежит еще дотлевающая свое сигарета. Ее запах, вот этот запах подпаленного табака, поднимает во мне бурю воспоминаний различного характера, от темных домов Белокаменска до одиноких самолетов с длинными белыми хвостами через целое небо в Гарданске. И стою я так, вдыхая противный душок затухающей сигарет у самого выхода, а за спиной грохочущая ватага.

А однажды какая-то девушка пригласила в свой бедный дом толпу этих дикарей. Она не предполагала ничего плохого, потому ничего плохого и не произошло. Все мирно курили и любили вечер, я выбирал и ставил музыку, мы обсуждали чужие сценарии для фильмов будущего, наш сегодняшний фотограф, сверкающий вспышкой с фотоаппаратом в ручищах, стоял со мной у открытого окна и рассуждал, выдумывая теории, точки зрения и темы разговоров, а я все в шутку спорил и уводил его от сути, пока фотограф, наконец, не выдержал моего шутливого гротеска. Он рассмеялся и потопал на кухню, а там – все знают, там разговоры.

Проснувшись в то апрельское утро, я первым делом выглянул из окна, а дом, надо сказать, стоял на задворках спального района, шесть утра, редки машины, стремящиеся к делам по шоссе, за спиной сопящие в подушку люди, в легких сладкий утренний воздух, из окна я вижу сильные слова, написанные краской на забытых между домами стенах – а спал я часа три, не больше.

Катя в апреле уже покинула общежитие: снимала квартиру. Иногда я приходил к ней в гости.

– Заходи, – Катя открывает дверь, в смущении тут же отбегает за ближайший угол и выглядывает из-за него ровно настолько, насколько ей позволяет смущение, на полноса и полтора глаза.

Она торчит еще мгновение, буквально мгновение, смотрит на меня с нежностью, ее алмазы чудесно засвечиваются редким солнцем Гарданска, создавая цвет шартрез. Глаза – алмазы, обрамленные челкой, стрелками, ресницами как необходимыми аксессуарами для придания еще большей выраженности, еще большего смысла. А смысл здесь в любви, в той вселенской силе, которая поддерживает все, что мы наблюдаем.

Мы обнимались на импровизированном спальном месте из матрасов и подушек, которое напоминало покои падишаха, в которых тот лежа вкушал свой обед из фруктов, а двое влюбленных вкушали другие сладости.

Облака обходят грязные дома стороной, боясь замараться их пошлостью. Доставщики еды, быкующие пацаны в тапках, смешные бизнесмены с портфелями и заснеженные пылью безработные. На тысячах квартир полуголые люди делятся друг с другом – помимо сигарет или рюмок – еще и ярким теплом, которого всем так не хватает. Тихий свет солнца из-за дымки словно в старинном фильме ужасов, а университеты, школы и заводы кипят работой. Мармеладные девушки случайно касаются еще не окрепших плеч молодых студентов.

Ночь сияет мудростью, она спокойна, она светла луной, караулит всех беспечных тусовщиков, которые развлекаются во чреве мира. Алмазы Кати играют по-разному в зависимости от того, как ляжет свет солнца, или тусклый свет тихого ресторанчика импровизаций повара без лицензии, или свет фонарика поисков упавших в подтаявший снег ключей, или свет ароматической свечи совместных медитаций – не важно. Алмазы продают душу на блюдце с золотой каймой.

В Коопераге все по-прежнему, студенты мелькают в коридорах сомнений между парами, желтея перед ненавидимым преподавателем, краснея перед любимым. Домашняя работа перемежается с виски со льдом, когда внезапные гости атакуют мою комнату. С этого семестра ко мне заселили новых незнакомцев, так как друзья мои пропали в опытах Гарданска. И я плакал о их судьбах, и я грустил над своей счастливой судьбой. И я молился Кому-то на небесах, и я нарушал многие Его заповеди. Но мне можно было: я еще мог немного пошалить, пока мир не прикажет остепениться и заниматься развитием, а не деградацией. Рано или поздно этот приказ поступит.

Одиозные нагромождения блоков квартир прошлой власти выстроены в ряды под луной. Утром в закусочную вьетнамского толка около педагогического университета с моими новыми друзьями, Кириллом и Федей. Они на алкогольных движениях, я – на курильском чае, зверобое, чабреце, душице и так далее: Кирилл поделился горным сбором, который я обнаружил у него дома. Ночью Кирилл и Федя в текилу, а я в чай. Мы как две асимптоты, как нам рассказывали в Коопераге, очень близкие, но никогда не соприкасающиеся линии. Мчим асимптотами в ночи, курим, наслаждаемся концом апреля и обещаем друг другу не стареть душой.

А однажды – грандиозная вечеринка, начало мая, загородный домик и веселье, все друзья и знакомые, сгруженные целиком в одну кучу. Комнаты с кучей диванов, бильярд для не умеющих играть, салюты в городе, которые можно было наблюдать с порога домика. Коробки с пивом тут и там, шампанское и кое-что покрепче на столах, бассейн без воды, камин, на котором все делают неумелые барбекю. Все раздавленные за деревянным столом, какой-то африканец ставит музыку, угли кальянов почти дотлевают, на улице кричат и смеются, бассейн внутри решают заполнить. Катя треплет кого-то по щеке, немного ревности в этом.

Кто-то делится с окружающими секретами правильного розжига, костеришко схватывается, и дело идет, дрова и уголь из пакета, мясо насаживают и кладут на огонь, скоро будет вкусно. Девушки в темных комнатках делятся с парнями всем сокровенным, надеясь в этой полуночной исповеди открыть чужому человеку душу и избавиться от мусора, ее захламляющего. Веранда в качестве пункта, на котором останавливаются путешественники этой вечеринки: заядлые весельчаки и забавные люди, которые зашли просто так – ведь калитка нашего коттеджа не заперта и двор с громкой музыкой выставлен на всеобщее обозрение. Выгляни-ка: на самом конце горизонта виднеются красненькие огоньки и дым фабрик за чертой города, теплица с растениями и облака на фоне темного неба. Это завораживает, но лишь на миг, а на веранде играют в нетрезвый теннис, тоже хорошее шоу.

Тут вот некая статистика, равновесие с распределением людей – то самое распределение, которое Сергей Аркадьевич показывал нам в сентябре, та волнистая фигура. В центре графика куча интереснейших людей. По бокам – чересчур скучные, с которыми и поговорить не о чем, и слишком интересные, слишком сложные для общения. Я же здесь, в центре, в равновесии, в теплом общении с будущими буддами, как говаривал Сардар.

– А вы, Сергей Аркадьич, почему стали преподавателем? – спросил я как-то главного статистика моей жизни.

– А я, мой юный друг, хотел рассказывать все то, что мне никогда в жизни не пригодилось бы. И тем самым это все мне и пригождается.

Так вот все и происходит. А птички на все это отвечали лишь:

– Кубик, кубик, ку-бик. Куб, куб, куб.

Свобода и ответственность

Закат – мир поддается этому, тихие блики на окнах неверующих. Ведь небо светит всем, вне зависимости от веры и состояния души. Ах, и сердце замирает при виде малинового неба, малина везде. На стенах домов расхристанно расплескано малиной по кирпичам, еще немного и город бы погрузился в мрак. Но этого не будет, потому что везде предусмотрительно включены электрофонари великих людей мира, которые включают их из своих кабинетов с высокими потолками тогда, когда посчитают нужным, или тогда, когда кто-то пожалуется на то, что света до сих пор нет.

Все у нас идет из жалобы, из смысла жить, из кроткой души, которая теряет эту кротость сразу же, как задается вопросом или жалобой. Смешно, но ведь так и есть, город состоит из вопросов, которые его терзают, не целиком, а каждого человека в отдельности: вопрос хорошей работы, вопрос комфортного жилья, вопрос власти. А самое главное – вопрос будущего и того, что ждет впереди.

Бродягам на автобусных остановках до этого дела нет – они считают мелочь и ложатся спать, где получится, вот их день, пока за темными занавесками таится единение юных сердец, на которое запрещено смотреть родителям. Или пока за тяжелыми дверьми баров девушки вздыхают из-за того, что к ним пристают совершенно неинтересные парни. Из-за этого там потом случаются ревности темных уголков, но все в конце концов станет хорошо. Я в это верю – ведь все изначально хорошо.

Катя отправлялась разведывать обстановку в столице, а за день до ее рейса мы сидели в пабе, уминали жареные крылышки, надев тонкие перчатки, смотрели друг другу в глаза, не решаясь улыбаться, целовались потом слегка жирными губами, держались за руки глубокой ночью и думали о будущем.

– Там будет свобода... и ответственность, – Катя посмотрела на горизонт, который едва уже был различим: небо и земля с любовью сошлись воедино, выключив свет в своей темной космической комнате.

– Аромат номер шесть, – сказал таксист, когда Катя спросила, что это за чудесный запах витает в его узком салоне.

Аромат, который навевал мысли о прошедших днях, об ушедших друзьях, о веселых буднях и о муже Кати из ее прошлой жизни, о которой в текущем воплощении ей лучше не вспоминать. Водитель довез нас до аэропорта, я посадил Катю в самолет, и она была такова.

Улетела.

Я принес лабораторную работу, чтобы от меня отвязался долг с прошлого семестра, думая только о Кате. Так же механически дописал задание, которое нам задал Сергей Аркадьевич, механически пришел на пару и положил свою писанину в общую стопку группы, когда староста сообщила, что пора сдавать наше семестровое задание.

Когда Сергей Аркадьевич прочитал мое творение и мы встретились, чтобы его обсудить, он сказал:

– Одна-ако... Свобода подразумевает ответственность, вы правы. В вашей работе, насколько я могу судить, вы сравниваете поколенческую наследственность... передаваемую через ответственность родительскую. Ответственность наследуется и каждое новое поколение детей считает, что не будет принимать обязанности родителей, но рано или поздно сталкивается с подобной же дилеммой с уже своими детьми...

– Да, я писал об этом, Сергей Аркадьич, – я улыбнулся: – Не так, конечно, все точно описал, как вы...

– Одна-ако... Проблема отцов и детей, извечный вопрос. О нем не писал только ленивый. Но вы, мой юный друг, копнули очень хорошо. И я благодарен вам за ваш взгляд.

Благодарен! Ни разу я еще не слышал от преподавателей такого. Я всего лишь писал о том, что видел и слышал среди своих ровесников. А тут нате вам: автобиография получила научную значимость.

За весну я прочитал «Отцов и детей», «Заводной апельсин», «Над пропастью во ржи» и «Мартина Идена». Все как библиотекарша мне завещала. «Отцов» я сразу понял, так у нас молодежь себя ведет, как главный герой. «Апельсин» – вообще не понял, для чего написан. «Рожь» – смешно и грустно, но тоже не мое. Главным же сюрпризом был «Иден». Я все думал о свободе и об ответственности. Думал о главном герое. О его радостях и муках. О наших жизнях на этой короткой Земле. О Кате. Да, это моя книга. Моя любимая книга.

А герои всех книг – как в метро, разнообразные люди, о каждом из которых можно написать отдельную повесть, каждого можно долго-долго описывать. Как, например, ту даму, что сидела и подозрительно всех оглядывала в нашем темном вагоне. Или вот странный парень в черных очках на макушке, всем своим видом говорящий, что что-то у него сегодня не заладилось. Или девчушка, которая сидела напротив нашей компании, девчушка, говорящая глазами, что хотела бы веселья, подобного нашему, ведь мы тут горланим на весь вагон, а у нее как-то все грустно в жизни, она хочет к нам присоединиться, но не может – а мы все едем в бар в центре.

Я все думал: мама уже не кричит из окна, что нужно заходить домой, если мы долго гуляем, а отец не наказывает, если вдруг найдет в кармане сигареты. Все стали свободными и получили вместе с этим гигантский новый груз на плечи. А ведь следить за своей свободой – это не так-то просто. Почему многие из нас не ложатся спать вовремя? Это приступ вдохновения, желание показаться взрослым или просто нежелание засыпать? Вариантов множество, но, так или иначе, от нарушения ритма страдает организм. Почему многие из нас пьют и курят? Опять желание показаться взрослым или нежелание бросать? Зависимость? Может, иногда присутствует некий стильный ореол – и снова страдает физическое тело.

Свобода дает право делать все так, как хочется. Никто не видит, что я поджигаю очередную палочку смерти, засыпаю на рассвете с бутылкой или проглатываю новую дозу запретного и манящего вещества – но, может быть, в этой свободе кроется и проклятие. Я-то пообещал себе стремиться к высокому, развиваться, как Мартин Иден. Главное – как он не кончить.

Как там Степа? Слез ли он со своей дряни? Как там Гриша со своей пластиной? На связь не выходит. Как там Горбач в тюрьме? Тоже не отвечает на звонки.

Вот, посмотри-ка на себя: уезжал из Белокаменска за свободой, в Гарданске вот она, получите и распишитесь – а к ней в придачу и все остальное. Увы, иначе никак.

– Нашел свою любимую книгу! – поведал я Сергею Аркадьевичу, когда мы увиделись перед летней сессией.

– Одна-ако... – Сергей Аркадьевич улыбнулся и почесал свою козлиную бородку. – Всего полгода это у вас заняло, мой юный друг. Очень быстро.

– Быстро? Да я начитался на всю жизнь.

– Это вы сейчас так говорите. А ведь вы только начинаете свой путь!

Я улыбнулся и кивнул. А потом мы молчали и смотрели на оттаявшую природу из окна аудитории. Распускаются зеленые почки, люди тоже расцветают. Примерно в то время я начал вдруг ловить экстаз от простого мирового чувствования той вселенской тайной Идеи, витавшей вокруг, провозглашавшей, что все просто и чисто с начала времен, что все хорошо и никому не стоит напрягаться ради того или этого, стоит лишь открыться миру – вечно правильному механизму. Это были, как говорил Сергей Аркадьевич, мои Суждения.

Смотреть из окна, наслаждаться масштабом Идеи, наслаждаться любовью окружающего, наслаждаться простым прекрасным закатом на берегу теплой южной реки: камни впиваются в нежности ног, пока загар покрывает тела. Можно каждый день лета проводить у реки, у костра, у битых стекол, у кустарников, у песка и горячих камней, у пустых банок и бутылок, взяв машину. За рулем мощный водила, наверное, Макар – ветер из окна рвется в лицо, развевая волосы, потряхивая краешек футболки, вея свободой. Водила воинственно колошматит по приборной панели, что-то сообщая самому себе под нос, наверное, замечания для других водителей, двигает рычаг переключения скоростей туда и обратно, играет в гонки с быстрыми машинами на дороге, если не видно полицейских. В этой скорости тысячи невинных насекомых гибнут на бампере, а мы мчим неистово, с силой, заключенной в пальцах, сжимающих руль, в ногах, давящих на педали. А приехав на каменистый берег, посиживая перед историями, просто отдыхай: птички вжикают в разные стороны и рассекают тягучий воздух напополам, толпы пьяных мужиков в одних плавательных трусах по обе стороны бегущей из бесконечности реки и шлепающие по мелководью дети. А река течет, ей плевать, плещется и отдыхает в бесконечном движении, она отливается блеском на безумных перекатах заточенных камней чистых волн, уносящих мусор, который тут же все и кидают. А когда вдруг заходило солнце, становилось по-хорошему чудесно от теплоты, которая витала вокруг и без всяких солнц.

Или вдруг леса пригорода, такие забавные, с кучей шишек и высокой травы, обрюзглые сосны с обвисшими ветвями, коллекционирующие долгие дни в пригородах, где ничего интересного попросту не происходит, лишь шлепки плевков, когда кто-то здесь случайно проходит. Глаза начинают болеть от сходящихся друг с другом деревьев в любой из четырех сторон, пока, наконец, мы не приходим к кому-нибудь домой.

И как же здорово гулять по темноте. Никто не зовет домой в десять часов. Можно бродить по наполненному людьми городу. Гарданск полностью меняется, все, что я видел днем, ночью засыпает. Гигантская метаморфоза затрагивает каждый закоулок. Бизнес-центры и рестораны засыпают, просыпаются ночные кофейни и бары. Стриптиз на одной стороне улицы, на другой глотают кофе. Я будто у города под юбкой, город обнажен. Все, что я не видел днем, я видел ночью. Все, что было видно днем, ночью скрывалось из виду. Торговцы цветами в ночи – смешные всадники капитализма на деревянных ящиках под маленькими лампочками света. Девочка с каре, светлые волосы, ухмылка, кеды, ночное кофе с трубочкой, голубые глаза напротив моего блокнота, в котором я по совету Сергея Аркадьевича записываю свои слабые мысли. Для меня это как тренажерный зал для Гриши: с каждой строчкой, с каждой страницей становиться все сильнее, накачивать свой разум, чтобы однажды выжать гигантскую штангу.

Причудливое скопление облаков с безумной скоростью прошмыгивало над крышами панельных домов, тут же скрещивая шпаги замерли антенны, подпирая собой небо. Желтые сучья пересекались с проводами мирового электричества, которое несло свежие новости в несвежие квартиры муравейников. Когда вечер и ветер опускались на Гарданск, облака все так же безумно скакали вперед, к своим далям. Но людям отсюда, снизу этого уже не было видно – они сетовали на мрачное небо и на то, что звезд сегодня не видно. Светильники каждого из окон с редкими открытыми форточками загорались по очереди, по своему порядку, известному только невидимому домоправителю. И вроде бы каждому из окон разные компании устанавливали новые пластиковые окна, но в то же время все они здесь были одинаковы. Темная слякоть растекалась по улочкам, выверенным уже ныне исчезнувшими архитекторами. Мозаичные мостовые, сложенные допитые бутылки, которые кто-то не донес до приема стеклотары, собаки с грязной шерстью, напоминающие отары овец, подъезды с разворованными почтовыми ящиками, пузатые мешки с мусором и брошенные кирпичи. А рабочие меняют рекламный стенд, чтобы завтра город увидел что-то новое.

– О-о, Иван! – раздался голос со скамейки, на которой сидел незнакомец.

Я присмотрелся: незнакомец приобрел очертания Виктора из той церкви Горбача, и сразу я припомнил свои общажные чтения Библии и рассуждения над божьими заветами.

– Здравствуйте.

– Ну, Иван, рассказывай, как там твои искания?

– Какие? – я присел рядом, пожав руку.

– О-о, ну в вашем возрасте искания должны быть обязательно... и не важно, какие.

– И у вас были?

– А как же! – Виктор расплылся в широкой улыбке. – Искал и нашел, – он похлопал по крестику на шее.

– А что у вас было до Иисуса?

– Было многое... Искусство, наука, Иегова, Кришна, Будда...

– И почему же именно христианство?

– Не знаю, – Виктор развел руками. – Это мне подходит. Он ведь умер за наши грехи, ну разве не великая жертва?

– И вы верите всему, что написано в Библии?

– Если видишь там несостыковки – это проверка твоей веры. Как ты поступишь с тем, во что не веришь – вот что действительно важно.

– И как вы поступаете?

– О-о, я... я обычно списываю это на несовершенство человека. Ведь Библию Господь дал людям, простым людям, которые не без изъяна... не без греха.

– Но почему, допустим, не Будда? Буддизм – это...

– ...учение о прекращении страдания, да. Но ведь и Иисус учился буддизму.

– Учился? – удивился я.

– О-о, когда ему было семнадцать лет или около того...

– ...Ого, мне тоже семнадцать!

– О-о! Ну вот, в твоем же возрасте Иисус пошел в Индию набираться знаний.

А я в Гарданск.

– ...Традиционный иудаизм его не устраивал, – вещал Виктор на всю улицу. – Там все было построено на ритуалах, на традиции... Конечно, и в буддизме шла долгая традиция... Ну вот Иисус в Индии всего поднабрался, а потом вернулся и начал проповедовать все тот же закон кармы, все то же буддийское взаимозависимое существование.

– Какое существование?

– Взаимозависимое. Все порождает все. Из одного следует другое, из одной причины выходит другая. Карма. Иисус говорит об этом: «Что посеете, то и пожнете».

– Ого...

– Буддизма там много. Но это уже, можно сказать, и не буддизм вовсе. Это высшее учение. Библия – это идеал развития правильных идей... О-о, ну, конечно, ее много правили и корректировали. На вселенских соборах. Принимали догматы. Тем не менее, учение Христа – это вершина. Отточенное учение.. отшлифованное.

– Понятно... – что-то начало проясняться.

– А с исканиями-то как? – повторил Виктор свой первый вопрос.

– Помаленьку... Что-то тут, что-то там...

– О-о, это правильно! Без спешки! Пробуй все...

– ...Ну кроме наркотиков, и...

Виктор усмехнулся:

– О-о, ну это понятно. Ищи, Иван, и найдешь. Стучи – и отворят.

Виктор крепко пожал мне руку, улыбнулся всеми зубами, перекрестил меня и, слегка прихрамывая, направился куда-то дальше. И мне тоже куда-то нужно. Но куда сегодня? Я открываю беседы в телефоне, там кто-то зовет на вечеринку у кого-то дома. Почему бы и нет?

И происходит кое-что очень меня вдохновляющее, наполняющее трепетом: в семь вечера мы собираемся в условленном кафе, знакомая компания плюс пара незнакомцев. Мы бытуем отшельниками во тьме собственной ночи закутка кафе, снаружи холодная улица полна вечности, так я ощущаю все под алкоголем.

– Ой, у меня сразу паничка начинается, что дом упадет, – заявляет никому не известная девушка при виде небоскреба.

– Ты адеква-атная?

Из кафе я попадаю на чью-то квартиру. Праздник продолжается и здесь. Затушенные в воде унитаза окурки и раскрытые пачки сигарет. Я вытаскиваю одну сигарету, кладу себе в карман и выхожу, открывая купленное по дороге пиво. В гостиной упавшие на пол пьяные, а на кухне задушевные разговоры. Я оставляю пиво им. Все тянутся к следующему чему-то, но на этом все, вечеринка сбавляет обороты. В пустоте проема между роями воспоминаний и бурями будущего я вижу мягкие щечки прелестных девушек, с которыми нет смелости познакомиться.

Мы сидим в гостиной, сложив ноги на стол, и играем в карты, в вино, в разговоры, в сигары. Когда это надоедает, я бросаю карты рубашками вниз, выхожу в другую комнату, она оказывается, судя по фото на стене, спальней чьих-то родителей. Я дергаю ручку, отворяю балкон, шагаю на балконный ковер, приоткрываю пластиковое окошко и высовываю голову на свежую улицу. Неоновый снег стекает из фонарей. Миллионы кирпичных трупов с зажженными внутри фонарями смотрят на меня. Луна – кусок сыра, грузовики дымят в ночи и подмигивают мне, а может это все от алкоголя. Фонари окрашивают ночную листву в неон.

Разум человека подобен калейдоскопу, думаю я. Мысли-стеклышки, перемешиваясь, как им вздумается, складываются в кучки-идеи. Их отражения, проходя сквозь линзу-ум, выходят в цельный разум. Встряхну калейдоскоп и никогда не получу две одинаковые картины. Грусть сменяется радостью, радость задумчивостью, а задумчивость – весельем. И все по кругу. Ох, человек!

Освобождение

И вроде бы все было хорошо. Но, как сказал мне однажды Степа, я все еще был зависим. Мне нужно было бросить курить, чтобы закончить подготовительный этап моего развития. После того, как я бы отказался от курева, можно было бы уже рассуждать над духовным. Но не такая это простая задача. Историю победы нужно записать в свой дневник.

Кто-то мне сказал, что бросить надо резко. Одним движением. Перед окончательным бросанием, помню – судорожные мысли и хватание за последние виды деградации. Бухнуть надо и покурить на прощание обязательно так, чтобы обкуриться. Обещаю: в понедельник уже не буду курить.

Зависимость – это когда ты не можешь быть самим собой без чего-то. Я это явственно ощутил в понедельник. Первые приступы агрессии – она будет моим обязательным спутником и нужно приготовиться смотреть на нее со стороны. Где-то я этот трюк увидал: отойти в сторону и смотреть на мешающее чувство как бы сбоку.

Мне всегда казалось, что курение дает дополнительные силы для преодоления препятствий. И вот теперь, лишившись никотиновой подмоги, преодолевая препятствия судьбы самостоятельно, я кусал губы и заламывал руки, заставляя себя отступиться от табака.

Всем знакомым говорил о своем подвиге: кто-то сказал, что чем больше людей знает, тем легче будет не начать курить снова. Еще кто-то сказал, что нужно бегать, и я начал пробежки теплыми утрами.

Сложно не курить там, где этого требуют окружающие. Например, на курилке Коопераги. Я либо стою минутку рядом с курящими, либо ухожу тут же. Не могу терпеть рядом с такими доступными соблазнами.

Из симптомов отвыкания – сонливость, особенно после обеда. Ведь я постоянно курил после еды. Агрессия постепенно сходит на нет. Теперь уже неприятные ощущения в груди, которые я время от времени подмечал, не вызывают тревогу. Теперь я не думаю о том, что у меня развился рак легких. Ведь, если я уже бросил в прошлый понедельник, значит рака уже не будет. Ведь так?

Однажды после дыхательного упражнения я вдруг ощутил наполненность и силу. Лечился аскорбиновой кислотой – сказали, что она выгоняет весь никотин из организма. По дороге из аптеки хочется закурить, даже просто после любой двери уже тянет. Стоит выйти на улицу из любого помещения, руки сами тянутся.

Не курить очень скучно. Приходится выдумывать разные занятия. Приходится идти гулять с кем-нибудь. И почему-то я на это злюсь.

Нужно отвлечься: река Гарданка, рассказы внутриконтинентального наркомана о поэзии жизни. Долгий, долгий спуск и шум трассы моста над водой, запах свежих веток и случайные люди, идущие с берега, ведь уже вечер, и всем нужно домой. Всем, только не нам, только не заблудшим путникам сердец. Птички проснулись, букашки осмелели и садятся на руку, а река все так же медленно течет, подгоняемая ветром, никуда не спешит. Маленький дождичек моросит по поверхности реки, получая, наверное, удовольствие от смачивания и без того мокрой поверхности. Фривольные катера, вода в движении. За исключением одной парочки пляж пуст, наша банда врывается на праздник вечера, а облака беззвучно поддакивают. Иногда мысли прерывает проезжающий по мосту поезд, мост трещит и стучит, вот-вот обвалится, состав из четырех вагонов со сверхъестественным светом, в которых люди едут по своим личным делам, о которых мы никогда не узнаем. И самолет тут летает так низко, потому что ему уже скоро заходить на посадку, аккуратно выруливая на полосу, и завершать доставку людей и багажа из столицы в Гарданск.

А я вижу первого пловца, смельчака конца мая, хоть сейчас и двадцать градусов, а на берегу есть табличка о запрете купаться, парень проплывает под мостом с новым поездом, красные огоньки бакенов, смешные своим стремлением предостеречь и оградить. И вот она – трагедия, которую не замечает никто, кроме меня и еще пары человек. Пловец начинает тонуть, а тут даже нет для этого причин, тонуть под новым пролетающим самолетом, рядом с красивым поездом. Друзья этого пловца кричат что-то на берегу, свистят, парень тужится, морщится, плюется водой, собирает все силы, через вечность плывет, кое-как дотягивает до берега и бросается на песок, чтобы отдышаться, пузо набок, вокруг бегают друзья. Сегодня он выжил, поэтому завтра стоит быть мудрее. А вот прибрежному пауку нет до нас и наших трагедий дела, он тихо плетет свою крохотную паутинку в стороне от всех. Колесо обозрения на том берегу сияет уже почти ночным неоном, но солнце никак не зайдет за горизонт. Оно все оттягивает удовольствие смены с луной, волны накатывают, и тут из-за поворота выруливает пузатая баржа смешного вида, командир на ней зачем-то гудит, а рыбак в конце пляжа машет этой барже, одинокий рыбак, над которым здесь некоторые потешаются, вопрошая о том, что же он ловит, а он-то себе ловит, будьте спокойны.

– Ну, акупнулись, пора уже и честь знать! – говорит кто-то.

– Давай, залазий, – командуют последнему пловцу.

Ах, калейдоскоп событий, а затем обратный путь по свежей после дождя дороге с зажигающимися как по команде фонарями, куски облаков освещаются далекими молниями. И я почти забываю о том, что яростно хочу курить весь день. Я прощаюсь со всеми и иду на пробежку, чтобы заглушить этот несчастный голос. Он просит купить даже не пачку, хотя бы сигаретку поштучно в ларьке. Но нет, я бегу, я чувствую адреналин в своей крови, он очищает ее, очищает весь организм. Я бегу еще быстрее, просящий голос уходит.

Ох, как же я глубоко заблуждался, как же я врал, когда говорил, что у меня нет зависимости и брошу я по щелчку пальцев. Повысилась потребность в чае, я понял, что могу заменить сигареты пакетиками с пылью, похожей на чай. Они помогут. Кроме чая еще есть шоколад, конфеты. Тоже помогут.

Валяться летней ночью на крыше лицом к черному небу подмигивающих звезд, слиться с воздухом, выглядывая из-за кромки крыши, влюбляться в ночной город, фонари и огни, глазея по сторонам, постигая мир, отдыхая. Время, да и весь мир – они принадлежали мне. Дождь. Дождь связывает нас всех, по очереди касаясь каждого.

Проходить мимо курильщиков – самое большое испытание. Ум пытается договориться, сообщает, что от одной сигареты ничего не будет. Кто-то говорил, что бросать курить – это очень легко. Он это делал уже сорок раз. Хочется напиться вусмерть, лишь бы не слышать этот голос в голове, который твердит, что от одной затяжки ничего не будет.

А еще же есть кофе! Кофе, точно, оно тоже бодрит, как и никотин. Нужно попробовать бороться с давлением зависимости с помощью кофе. Прошло уже полмесяца, я выдержу обязательно. Ум подбрасывает мне ступенчатую систему: говорит, что можно не курить месяц, потом один день покурить и не курить месяц и один день. И так по нарастающей. Так легче, говорит ум.

Я стараюсь не слушать его. Но когда подходит время экзаменов, когда наступает тридцатый день воздержания от его величества никотина, я понимаю, что он мне нужен. Я соглашаюсь с умом. Сегодня я буду готовиться к завтрашнему экзамену и покурю, чтобы повысить свою эффективность. А завтра снова брошу на тридцать один день. Потом на тридцать два и так далее. Да, так и сделаю.

Сдал экзамен по статистике на пятерку. Не зря общался с Сергеем Аркадьевичем. Хоть и не о статистике в основном. В честь такого праздника купил одну сигарету в ларьке, с удовольствием выкурил на теплом солнышке. Вечером у нас в общаге празднование в честь первой половины сессии. Курил, так как угощали. Завтра уже бросаю заново. Наверное, ничего страшного, что на два дня растянул один день курения.

Но назавтра я снова взял сигарету в поштучном ларьке. Потом еще одну вечером. Начал все заново. Первые сутки нового воздержания – дымка в голове, потеря концентрации, грусть, чистейшая и глубокая грусть. Ну и зачем я курил? В тысячный раз себя спрашиваю.

Я терплю. Жара атакует, размазывая по асфальту, искореняя любое желание жить. Тень, минутка расслабленности, а потом снова напряг на солнце. Оно палит, прожигает насквозь, но нужно терпеть. Резкие взрослые, выходящие из управления судебных приставов и хватающие с прилавков водку. Огни на конце улицы из балкона и крики внутри квартиры. Прокуренные окна, тысячи куч людей, засаленные пальцы держателей рюмок водки. Девочки падают в разные стороны по краям коридора, пока все вокруг обсуждают текущие стычки уличных банд. Пусть эта вечеринка меня отвлечет от курения. Я выпью кофе. Я напьюсь водки. Пусть только перестану думать о сигаретах. Об элегантных трубочках, которые так удачно тлеют.

В квартире – адские ливни перебранок, тихие сопения соглашений, крики, будящие соседей за очень тонкой стеной, а за окном мотыльки метаются в попытке попасть за стекло уличного фонаря. И чего стоят только облака почти ночного неба, мутные молочные облака темнот северных полей, закатные облака темного розлива вина, превращенного вдруг в это самое вино из воды.

И тут я вдруг понял тот свой сон про котят, про Риса и Тока. Мое подсознание общалось со мной. Рис, тот странный философствующий кот, он бросился под машину, видя в этом единственный романтический выход из кризиса собственной кошачьей жизни. Но у меня-то есть выход! Я буду сопротивляться. Я буду бороться. Мартин Иден сдался. Я не сдамся. Это было его уроком для меня.

Я купил одноразку. Решил, что буду вейпить, а не курить. Так будет легче. Вдохновение вернулось, я смог снова общаться с людьми по-доброму, не злиться без повода, не грубить. Это никотин вернулся внутрь меня. И вот это меня по-настоящему разозлило. Я выбросил в кусты одноразку и больше ее не видел. Теперь я терпел по-настоящему, по-честному.

Агрессия вернулась с новой силой. Я гасил ее до самого августа с помощью кофе и алкоголя. Прошла неделя, потом вторая. Я снова пропил аскорбиновую кислоту, пропарился в городской бане, чтобы вывести из себя всю никотиновую грязь. Я бегал по утрам, пока вся общага спала. Я пихал в себя еду насильно, так как не имел аппетита.

И вот наступил торжественный день. Я, конечно, не знал, что он торжественный. Понял только впоследствии. Просто однажды я проснулся и почувствовал отвращение к сигаретам. К сигарам. К вейпам. К трубкам. Я не хотел держать дымящуюся палочку во рту. Я не хотел выпускать дым ни кольцами, ни безобразным облаком. Я не хотел стоять в курилке, вонять и обмениваться последними новостями.

Бог помог или я это сам допетрил, но вот так вот все и вышло. Я был свободен. И мог радоваться любому дню без помощи извне, без вносимого снаружи. Я мог жить! И развивать себя дальше.

Я облегченно выдохнул и погрузился в жесткую общажную кровать. Спокойной ночи, мир. Будет ли подарен мне еще один день? И имеет ли это значение, если прожитый день был настолько полон? Погрузившись в бездонность подушки, я думаю: важны ли в этот момент все мои завтрашние дела?

Я думаю о всех своих друзьях и знакомых, о всех преподнесенных уроках. В тот день, помню, засыпал я вполне удоволенный. За год у меня выдалось много удач: в тюрьму с Горбачом не посадили, на дрянь со Степой не подсел, в Рождество в Белокаменске все хорошо случилось. Учился в колледже весело, подработал в «Бургере» по совету Гриши. И хоть и заболел, но удачно: всего неделю в больничке провалялся. Прошел год, равно омраченный, равно счастливый. Таких годов в моей жизни будет еще много. Еще два годика в Коопераге, а потом... Кто знает?

И, помню, пробовал с тех пор многое. Пытался узнать запах любви, танцевал в разваливающихся лофтах с откалывающейся плиткой, учил рестораны готовить харчо, искал деньги в трусах и маскировал виски в кофе. Или брал еще по одной, достигая трех промилле, фотографировался в зеркале в снегу, объедался после тренировки в спортзале, бросал лифчики, пил пиво на скорость, а оставшиеся банки ставил в сугроб.

Вокруг разливалась жизнь, благодатные ее реки впадали в широкий океан, делящийся со всеми живительной влагой. И когда друзья или подруги кричали что-то сквозь блаженную толпу, а кто-то не мог расслышать, ничего от этого не рушилось. Мы тогда всего лишь познавали сами себя. Иногда удачно, иногда не очень.

Прямо сейчас отдаленный собачий лай отсылает к подземельям прошлого, где копошатся мысли-могильщики, усердно упаковывающие пепел воспоминаний в урны для праха – такая вот звуковая ре-ми-нис-цен-ци-я увиденной когда-то красоты. И если кто-то вдруг не заметил, что сегодня еще жив, что солнце все еще подмигивает между облаков или что небеса плачут от счастья – что ж, надо на это указать пальцем. А потом посмеяться и забыть о таком пустяке.