Один, два, три, четыре, пять...

День первый, час первый

Этот день начался по-иному, не так, как все.

Спросонок Юлия сперва не поняла, почему. Протерла глаза ладонью, зевнула, а потом выругалась сквозь зубы, вскочила, рывком открывая окно. В лицо ударил холодный утренний ветер, закружил волосы, бросил в ладонь горсть рыжих опавших листьев. Деревья шелестели в саду, вдалеке распевно звонили колокола и в тон им кричал глашатай на башне.

А птицы не пели. Совсем. Хотя сидели на старой иве прямо напротив окна, на ветке в ряд — два маленьких, взлохмаченных снегиря и большая сердитая сойка. Сидели нахохлившись, косились черными глазами на Юльку и на окно.

— И что за дела? — спросила она их, нахмурившись, — из окна летели гулкие раскаты колоколов и бессмысленный, все нарастающий шум большого города. Глашатай на башне пророков влил в эту музыку свой мелодичный, тонкий и переливчатый клич. Вставайте, правоверные, мол. Молитва сама себя не прочитает.

— Молитва молитвой, а к этому крику я уже в приказе обязана быть. Распределение же — как подьячие стол откроют, так все теплое мигом сметут. Ну, обормоты летающие, ну просила же пораньше разбудить. Дождетесь теперь. Приду последней, буду в Лаллабыланги сидеть, с гагарами о житье-бытье разговаривать. Все-все-все про вас расскажу.

Ворчала Юлька, впрочем, уже больше под нос, быстро, почти лихорадочно одеваясь. Ворчала, а сама думала, что гагары там, в Лаллабыланги, аль не гагары, ещё неизвестно, да и с белым медведем было бы интересно поговорить. Из чисто профессиональной гордости, как совсем-почти-дипломированному магу жизни. И вообще: листом-заявкой на новика (выпускник, можно без опыта, специализация — нерпы, киты, медведи белые, бурые и прочие непоименованные за-ради экономии казенной бумаги) в приказе уже третий год торжественно пугали нерадивых. Наверняка сами и написали, будь настоящая — кто-то из Юлькиного курса туда уже пренепременно уехал бы, ну чисто из вредности. Так думала Юлька — про себя, одеваясь. Белая сорочка, сорочка вышитая, юбка длинная, юбка миленькая и слегка покороче, остроносые, вышитые бисером сапоги. Студенческий длиннополый синий кафтан с вышивкой и отстегнутыми по теплому времени рукавами. Запахнулась, потянулась на лавку за поясом. По пути не выдержала, ещё раз погрозила пальцем в окно:

— Вот и корми вас, обормотов летающих.

Птицы молчали, все так же сидя в ряд на зеленых ивовых ветках. Младший иссиня-яркий скворец скосился, потом отвел черный глаз. Виновато. Средний и вовсе убрал голову под крыло. Тяжелое хлопанье крыльев, на ветку выше присела иссиня-черная, неверная тень. Нахохлилась, сложив мощные крылья, тяжело повела головой. Ворона. Прочая пернатая мелочь забилась, взлетела, уворачиваясь от нее. Новый гость повернул голову, развернулся, уставив на Юлию один черный, блестящий глаз. Разинул клюв, нахохлился, каркнул.

Даже стороннему зрителю, не окончившему, подобно Юльке, факультет звериных языков царев Кременьгардского университета, был бы понятен этот тяжелый, раскатистый звук:

«Дома, мол, сиди. Нефиг шастать».

— Я не дома, — буркнула Юлия в сердцах, потянулась, захлопнула тяжелые ставни.

Вороний грай она понимала, но принципиально на нем не разговаривала. За все хорошее и с тех пор как… Впрочем, это воспоминание сейчас к делу категорически не относилось. В отличие от двух поясов — цветного и яркого, удобно охватившего тонкую талию на два оборота, и простого кожаного, с медной пряжкой, поверх. На кожаном — ремешки россыпью, на них в два узла надо навязать сумку и непременные студенческие атрибуты. Кинжал, широкий и по-женски изогнутый (за пять студенческих лет дол проточен почти насквозь, на ножнах — часть медного обода спилена, в выемке — с прошлого года ещё завалявшаяся шпаргалка по богословию), деревянный пенал с карандашами, потом ещё два — один черного дерева, треснувший и потёртый до блеска — для стилуса, и другой, золоченый, яркий, с филигранной арабской вязью на круглом боку. Для калама, которым прилично записывать лекции по богословию. Совсем почти не тронутый — эти лекции Юлька традиционно умудрялась прогуливать. Черные волосы — в косу, поверх — звенящая монистами четырехугольная шапка. Черно-зелено-алая, с бисером, жаль, нет зеркала посмотреться. Не накопила за студенческое житье-бытье.

Ворон за окном снова каркнул, Юлька поймала свое отражение в-на медной бляхе, подумала, что такую красоту в Лаллабыланги загонят точно, но не сегодня, и показала язык в окно. По обычаю перекрестилась трижды, потом вышла, захлопнув дверь.

Утро встретило ее ярким солнцем в лицо. Черный ворон взлетел, хлопнув крыльями, закружился над крышами, хрипло каркнул опять. Юля опять не услышала — или сделала вид, что не поняла. Колокола смолкли, над столичным Кременьгардом полился тысячеголосый, бессмысленный гул. Вороний грай утонул в нем.

Утро плыло по улицам стольного города, плавно перетекая в городской суетливый, яркий и бессмысленный день.

Юлия Иванова, дочь Латышева (русская четь, Белогорская линия, в службе по отечеству, оклад по нему же — триста, нет, нет, не была, не имеет — так привычно, в россыпи клякс и букв пропущенных и забытых для скорости писали в списках напротив её фамилии университетские писаря) поправила выпавшую из-под шапочки прядку, сдвинула на грудь серебряный значок и решительно зашагала по улице. Между ней и заветной писарской бумагой, что уже вечером зашвырнет её… хорошо бы не в полярное Лаллабыланги, но в принципе сойдёт и простое куда-нибудь… Короче, до университетский ворот ей нужно было пройти всего два переулка, всего-то двести давно привычных шагов. Юлька не была бы собой, если бы на этом пути не умудрилась вляпаться трижды. В «странное» — так позже она определила это все для себя. Первое «странное» ждало её на улице у покосившихся резных ворот.

День первый, час второй

Первое «странное» носило многоцветный, туго перетянутый халат, круглую войлочную шляпу и лапти с обмотками, за поясом — недлинный прямой нож страшного вида, с рукоятью, выточенной из древесного корня, и спусками, выгнутыми в щучью морду.

За спиной, на хитро привязанной сбруе, пыхтел и сверкал медным боком ярко начищенный, дымящийся уютным дымком самовар. Две сумки по бокам, на груди — верёвки со связками мягких баранок и калачей. Над всем этим бодро торчали кустистые брови и белая, соломенная борода. Дядя Тойво, пекарь вразнос, а заодно и Юлькин квартирный хозяин собирался на работу как раз. Мог бы, между прочим, и разбудить, подумала Юлька было, потом решила, что за это ворчать на старого пекаря грех. Терять тихую, спокойную и — как Юлька надеялась — полезную в домашнем хозяйстве жиличку дяде Тойво совсем не нравилось.

А потом ветер переменился, ударил в нос запахом еловых шишек, дымком и терпким, ласковым духом свежезаваренного чая. Затем принес ослепительно вкусный и мягкий дух печеных баранок и калачей. Сверкнуло, раздвинув тучи, неяркое солнце, и желание ворчать у Юльки испарилось как-то само собой. Так что она просто сказала дяде Тойво «привет», учтиво, по обычаю поклонилась и сунула тому в руки заранее заготовленный мешочек с алтыном и двумя копейками за светлицу в полклети на втором этаже. И ещё полушку со всадником — за все хорошее, сверху, на добрый путь.

Тот улыбнулся — солнце закрутилось, прокатилось рыжим колобком по его бороде. Ловко выудил из сумки на боку черную, расписную пиалу, налил чаю из самовара (медная трубка с краником выведена удобно, совсем под ладонь). На чёрной пиале, кругом — золотые, блестящие фениксы, под-над ободом густо встал терпкий, кружащий голову дух. Дед улыбнулся снова, сорвал из связки мягкий, еще теплый и хрустящий калач. В рукаве халата мелькнула серая усатая мордочка, сверкнул черный, полный любопытства глаз. Отчетливо, эхом — тонкий и ласковый писк. Мышонок из-под пола, из стаи, заговоренной Юлькой первым делом, ещё бог знает когда. Повёл мордочкой, пискнул — как улыбнулся, почуяв знакомый в их племени дух. Сверкнул глазом-бусинкой, совсем по-человечески кивнул, зашевелил усами: «Все в порядке, мол, пеклось дядей Тойво не ранее чем сегодня поутру, лично и в трезвом виде. На кухне чисто, тараканов и прочих нарушителей нет. Приятного вам, барыня, аппетиту».

Юлька чинно приняла пиалу, еще раз сказала спасибо дяде Тойво, вновь выбив улыбку из-под кустистых бровей. И с мышонком отдельно поздоровалась, озорно подмигнув тому чётко в усатую мордочку. Отпила чаю, со вкусом запустила зубы в калач.

— Уезжаете? — спросил ее дядя Тойво басом, снова поймав солнце в паутину раздвоенной бороды. Скосился куда-то в небо, гулко, задумчиво произнес: — Жалко…

— Надо. Что поделаешь, wonderyar…

Юлька ответила, из вежливости вставив европейское слово в разговор специально для дяди Тойво. Тем более, оно и впрямь wonderyar — обычай распределения приехал в царев Кременьгардский университет вместе с беглыми Гейдельбергскими профессорами. Принято у них там так, на закате, сразу за землей дождя — отучившись у мастера, ученик чинно прощался и уходил куда глаза глядят, на мир посмотреть, себя показать и заодно ещё чему новому поучиться. Побродить годик по пыльным дорогам с котомкою за спиной — и домой, к старым мастерам, уже на экзамен. Сумеет учителей удивить — добро пожаловать, не сумеет — извини, парень, но мастерская цепь тебе ещё тяжеловата. Ещё год дороги, и будет в самый раз.

Обычай чужой в Кременьгардских приказах дьяки рассмотрели внимательно, сочли годным и внедрили, слегка, по приказной науке, усовершенствовав. Также год между курсом и экзаменами, только дороги у выпускников царев-Кременьгардского должны были ложиться не наудачу, а упорядоченно, ведя в специально отведенные бумагой и приказным дьяком места. Где оный выпускник может бродить не бесцельно, а с пользой для дела царева и земского, на правах новика, с кормом, но без оклада пока. Зато волшебную палочку прямо сейчас выдадут. А оклад — после экзамена, уже потом. Оклад, запись в разрядном списке, отцову деревеньку с мужиками в прокорм. Хотя, по нынешним временам… Деревенские мужики небось уверены, что это их пресветлая Ай-Кайзерин жалует полезной в крестьянском хозяйстве магичкой.

— Дорога… Ладно, девулька, добрый тебе путь… Добрый…

Поедешь налево — умрешь от огня.

Поедешь направо — утопишь коня.

Туман расстилается прямо.

Поехали по небу…

Юлька вздрогнула, и ветер закрутился, ледяной плетью хлестнул по спине. Тойво говорил мерно, откинувшись, глядя в небо и глаза его — светлые, серые до белизны, сейчас темнели, наливаясь волной цвета зимнего шторма. Прозвенели пиалы в сумке эхом, глухо, им откликнулся с пояса тёмный, по-щучьи выгнутый нож. Дядя Тойво был «каффир» родом, Юлька точно не знала: то ли финн, то ли чухонец, то ли вообще латыш. Из народов диких, не рассуждающих, высланных за железные ворота Азии в ссылку бессрочную, лично Великим царем. За измену, чёрное колдовство и слепую, не рассуждающую жестокость.

— Ага, и воду в фонтане тоже они выпили, как же, — прошептала Юлия успокаивая саму себя. Невольно ежась, словно от холода. Впрочем, быстро проходящего, по мере того как глаза дяди Тойво светлели, возвращая неяркий, привычный блеск. Тихо звякнули, успокаиваясь, чёрные пиалы, так же тихо пропел в тон им финский, щучьей мордой заточенный нож. Испуганный мышонок тихо пискнул из рукава.

— Ой… — выдохнула Юлька тоже тихо.

— Прости, напугал, — ответил дядя Тойво ей уже нормально, простым и ласковым голосом, — по-стариковски оно бывает, находит. И, кстати, тебе пора. Доброго пути тебе, девочка.

В тон ему пискнул серый мышонок, солнце сверкнуло, раздвинув ветви липы напротив, рыжим колобком прокатилась по крышам, уходя в небеса. Юлия кивнула — торопиться было и впрямь пора. На подворьях ворота скрипели и хлопали, шумела утренняя улица, постепенно заполняясь спешащими гулко, во все стороны разом, людьми. Деревянные мостки скрипели, перебивая многоголосый, бессмысленный гул. Под пенье, чинно, дохнув на всю улицу ладаном, распахнулись ворота церкви, толпа повалила из них, крестясь и кланяясь на образа напоследок. Белые платки, белые и синие платья, новокрещенны в ярких халатах с тяжёлыми, бритыми наголо головами. Белые рубахи и яркие алые пояса, черные бороды, басовый говор степенных, упрямых местных купцов. Закрутился, визжа горлом странное, дервиш-богоискатель, пришедший из дальних южных краёв. Запел, наливая кровью жилы на горле, застучал босыми ногами по дубовым мосткам. Бабка в белом платке перекрестила его, подвинулась, давая место для разлета запыленной дорожной юбке. В соседнем углу на завалинке присел, поставив ящики с инструментом на мостовую, длинноволосый, чёрный сапожник — яхуд.

Над губной избой, на башне пробили часы, щелкнули — блестящее медное солнце на циферблате провернулось вслед настоящему на второй час.

И впрямь пора — Юлия кивнула ещё раз, повернулась, зашагала, мешаясь с толпой по деревянным, скрипящим под ногой мосткам улицы.

День первый, час третий

Прошла и замерла опять, почти сразу профессионально поймав в привычно-бессмысленном гуле большого города тонкий мышиный писк. Рядом по уху, нежно, казалось, прошлись щеткой чужие усы. Юлия повернула голову, скосилась, замерев на ходу. На плече, под отстегнутыми рукавами увидела серую шерстку и чёрную, любопытную бусину глаза. Тот же, ещё молодой совсем, перебрался с рукава дядюшки Тойво и сидит, задрав хвост, весь в предчувствии новых дорог и интересных, захватывающих приключений.

Каких он незамедлительно себе нашёл. Мостки были узкие, замершую на одном месте Юльку тут же ощутимо толкнули под локоть. Рука дернулась, мелькнула в воздухе серая шерстка, по ушам неслышно в городском гуле, но отчётливо хлестнул вмиг ставший жалобным писк. И сразу ударил рев. Глухой, раскатистый по медвежьи суровый рев. Как Юлька с удивлением заметила сама про себя — лился он из её же собственной глотки.

Вообще-то оно переводилось как: «мать вашу через пень-колоду налево» и далее по тексту большого царьградского загиба, только произнесено было Юлькою рычанием, со всеми переливами буро-медвежьего языка. Так себе фразочка вышла — преподаватель точно бы отругал за рязанский акцент, а университетский смотрящий мишка по кличке Усрус презрительно фыркнул бы, обзывав малолетней салагой.

Но людям хватило. Шагавший за ней человек в зелёном кафтане с охотничьим ягдташем на плече слов бы точно не услышал, а на медвежий рев среагировал — замер на полушаге, охнул, но толпу широкими плечами сдержал. На миг, которого Юлии хватило, чтобы нагнуться и поймать в горсть лохматого любителя приключений. За хвост, почти прямо из-под сапога. Широкого кожаного сапога со гвоздем, торчащим из сбитой подметки.

«И куда ты, мелкий, полез», — шипела ему Юлия по-мышиному, увлекшись и не заметив, как сама толкнула плечом мужчину в берете с модным пером, узких штанах и колете европейского кроя. Тот собрался было ругался, открыл рот, потом прикинул хрен к носу — то есть Юлькин студенческий синий кафтан к стае галок, заинтересованно перелетевших с церковного креста на раскидистую зеленую липу — и не решился. Мышонок пищал тонко, вертел усами, храбрился — по-своему, но внятно говорил, что в светелку к пекарю еще неизвестно кто въедет, без понимающих людей сидеть в подполе грустно, а хорошему человеку в дороге сгодится и мышь.

Юлька выдохнула, решив, что мелкий, похоже, прав. Выдохнула, шагнула в сторону, прикрыла пояс отстегнутым рукавом — переправила зверя с руки в пенал на поясе. Тот самый лаковый, с арабской вязью на круглом боку. Для богословских лекций — только их уже нет, а сам по себе пенал вещь не священная. Зато мышонка там точно никто не задавит. Шагнула дальше — её толкнули, снова сразу в оба плеча. Сквозь гул толпы — плач, тонкий, по-женски искренний и неосмысленный звук. Ругательства, потом звук удара и чей-то тихий, но вполне отчетливый «ой». В толпу клином — зеленые и алые кафтаны, черные бороды, невыспавшиеся, злые глаза. Улицу перекрывали у Юлии на глазах — от забора и до забора напротив, рогатки — линией, за ними деревянные козлы, на них вынесли и уложили корявый, грубо сколоченный гроб. Целовальники перекрывали улицу, пропуская людей строго по одному. Мимо тела — обычай, да чтоб его блин. Нанятой бирюч крикнул, призывая людей добрых не проходить мимо, глянуть, опознать найденный на улицах труп. Да, по традиции занести в кружку деньги на погребенье.

Юлька охнула, аккуратно выкручиваясь из толпы. Свистнула, призывая с небес пролетавшую мимо птицу, привычно поймала картинку из её глаз. Тело в гробу — птичий взор поймал лицо крупным планом — спокойное, тонкое, с правильными чертами лица. Размотанные чёрные волосы — гривой, белая рубашка… Ворот разорван и ткань бесстыдно сдвинулась на плече. Узор тонких линий и точек по белой коже — татуировка… Лилия, красивый, многоцветный узор. И сама…

— Простите, я не знала её, — шепнула Юлия, не надеясь, что целовальники услышат её.

Мышонок на поясе пискнул, напоминая, что время идёт и лично он в Лаллабыланги служить не намерен. Проталкиваться через толпу долго, но тут Юлия обернулась и поняла, что слева знакомый забор. С криво прибитой доской, а за ней — утоптанная тропка меж двух больших яблонь. Хозяин, должно быть, на службе — дом заперт, лохматый и рыжий пес скучает на толстой цепи. Службу он знал и на прошмыгнувшую кошкой от забора и до забора Юльку не отреагировал.

День первый, час четвертый

Забор, параллельная улица, потом поперечная, перекресток — из фонтана, ругаясь, пили черные, уставшие лошади, над водой шумел зеленый раскидистый дуб, золотом — цепь, тянулась от ветки к ветке. Возчики лениво махали руками, пытались согнать с нее черного худого кота. Тот скалил клыки по-манульи, шипел, махал лапой — отстаньте, мол. Зверь был самый простой, на заклятых котов царицы никак не похожий, но все же Юлька сплюнула три раза через левое плечо, свернула наугад, спеша уйти подальше от скверной приметы. Потом огляделась — дорога вывела ее точно к университету: вот ярко-синие луковицы на фоне синего неба — округлые купола старого корпуса качаются, словно плывут, задевая шпилями облака, вот чёрная, решетчатая форма громовой башни и молнии сверкают, кружатся вокруг шара на верхушке ее. Левее — серебристая гонтовая крыша и точеные кони на коньковом бревне, они бегут, закинув копыта на небо — изящный, точно пряничный корпус ее родного «зверского» факультета. Вот только между ней и ими — стена. И не решетчатый, ушатанный поколениями студентов забор, а кирпичная, новенькая стена высотой в три добрых сажени. И лобастая морда с длинным хоботом, вся в облаке шерсти — и бивни торчат поверх. Беня, грустноглазый и лопоухий университетский мамонт. С правом на вольный выпас — теперь уже только теоретическим, достал-таки ректора зверь. Ладно, обойдёмся… Обойдём, то есть, решила Юлия, по солнцу. Стена налево, стена направо, готические башни нового корпуса, цветущая жимолость, скользящая по камню тень. Стук копыт где-то сзади, угол — до ворот должно быть недалеко.

Не самая приятная дорога в университете — соседний особняк стоял близко, так что крыши сходились, солнце пряталось и камень пошел давить грудь. Слева — желтый и тусклый кирпич, справа булыжник серый, тоскливый.

«Хоть бы плющ вырастили», — проворчала Юлия, зажмуриваясь и невольно ускоряя шаги. Крик: «Осторожно!», потом железо звякнуло у нее под ногой… Она ойкнула и широко распахнула глаза. Замерла. Напротив нее — угольным, черным штрихом по стене — было нарисовано чудо.

«Чудо и впрямь»… — сморгнув, подумала Юлия, узнав в рисунках знакомые образы и классический, по школьному букварю знакомый сюжет. Серая стена фоном, линии — белый мел и черный, блестящий уголь, а образы экономны, точны… Кто-то рисовал здесь историю царской династии в лицах.

Приглядевшись, Юлия поняла, что по канону шла только первая: серое небо, под ним лес — все вытянуто одной тонкой изломанной линией. Башня, где во времена оно сидела заточенная «от сглаза» царевна. То есть не царевна еще, будущей «благодатной» тогда шел шестнадцатый от силы год. На переднем плане — лохматый, нескладный по-юному парень, хотя по упрямому лицу видно — будущий царь. Федор «Хромой», он же «Васильевич», только молодой, с целыми ногами и совсем не безумный еще. Надувает летучий шар дымом от печки. Шар легкий и круглый, несерьезный на вид, совсем не похожий на потомков своих — грозных, прославленных в боях дирижаблях типа «Меча истины» или «Аль-Вахида». Тут все по канону — хотя рубашка на будущем царе бедная, волосы обрезаны криво и взъерошены ну совсем уж по-охламонски. И больно молодой и мечтательный взгляд. Думает о будущей, томящейся в башне жене, а может, просто так стоит, подняв глаза в серое, одной линией нарисованное небо.

Вторым рисунком по канону должно быть «нисхождение божественного дара», но — тут Юлия дважды сморгнула, прежде чем узнала в рисунке знакомый с детства сюжет. Обычно «нисхождение» рисовали прямо в воздухе — святой дух в виде облака обнимал летящего на воздушном шаре царя. Здесь был нарисовано наоборот — на елке кулем висел порванный шар, молодой царь на земле — разбившийся, но упрямо встающий на кулаках. Одна нога вывернута под странным углом, а боль с упрямством напополам свели юное лицо в холодную, страшную маску… Картина была сильная до дрожи, Юлию передернуло аж дважды, от впечатления и от нарушения канона. Хотя тут и сам канон врал — царь на самом деле разбился в своем первом полете. Нога зажила неправильно, оставив парню навечно кличку «хромой». Полеты были потом. А сейчас… Будущий царь упрямо поднимался, и святой дух на картине парил над ним тенью, не помогая и не мешая ему… Ладонь навстречу — но тут художник засомневался, лишь наметив движение рук. В общем-то правильно, если смотреть в хронику, а не в школьный, для азбуки писанный канон, благословение царю пришло только с третьей попытки. А сломанная нога так толком и не срослась, наградив царя вторым, не менее грозным прозвищем.

Следующий рисунок — он, вроде, был по канону…, а может, и нет. Свадьба под дубом, тени ночного леса и — тонким штрихом на лицах — свет одинокой звезды. Здорово, только, приглядевшись, Юлия поняла, что тут художник нарушил уже не канон, а целое уголовное уложение. Слово, изреченное Царем и записанное, имеет силу закона, а Хромец говорил, что все женщины равно прекрасны, а его жена — прекраснейшая из них. На великом южном походе, в споре с халифом о парандже были его слова записаны, и запись подшита. С приговором — рисовать красиво, но одинаково, выделяя царицу лишь глазами побольше с блеском вокруг головы… А тут художник рисовал как есть — и мелкие оспины, и простое, круглое лицо, и курносый, вздернутый нос, и широкие мордовские скулы. Лицо царицы светилось при свете нарисованной звезды. Ярко и счастливо, так, что даже и сам грозный царь не нашел бы здесь нарушений своих указов.

Следующей картиной по канону должно было быть «вторжение»… Оно и было, но, как правило, вторгшихся в юное царство врагов рисовали безликими — просто здоровые тени в глухих шлемах, на черных и страшных конях. Вместо лиц — волчьи или кабаньи морды, глухие черные латы, лесом — острые копья в руках. На вьюках и у поясов — веревки и цепи для будущих невольников. А шлемы — страшные, звериные маски, или просто глухие, похожие на ведро.

Сейчас художник нарисовал просто — ряды легкой кавалерии. В линию — кони, острые копья, одной на всех линией — легкий доспех. Простые, открытые лица. Вполне человеческие — даже показались знакомыми на миг. Вроде один слева — веселый физик с третьего курса, другой похож на лектора по правоведению — так же важен, угрюм лицом. В сочетании с цепями на тороках и острыми клинками у пояса — от узнавания протянуло холодом по спине…

На рисунке ряды лиц тянулись, уходя вдаль, и уже второй-третий терял человеческие черты. Впечатление жуткое — то ли демоны прятались за спины людей, то ли люди менялись, превращаясь на ходу в демонов…

Юлия поежилась вдруг, резко переведя взгляд на следующую картину. По канону там должно было быть «Чудо благодатной царевны на кошках». Раньше, на азбуке, она всегда радовала глаз. Лес, юная царевна и милые котики, рисовать которых никакой указ не мешал… Теперь… Юлия поспешно перевела взгляд и невольно поежилась снова. Темный лес — линией, над ней, две другие, угольные штрихи изгибались подобно языками огня. Испуганная царевна, под елкой взъерошенная кошка, шипящая с дерева на неведомых и страшных врагов. Ветви — странно, будто нарисованные в два штриха еловые ветви дрожат… Нелепость какая — все нарисованное было давней и забывающейся понемногу историей, но сейчас Юлии показалось, что нарисованное на картине происходит здесь и сейчас. Бред. Все это уже было, и хромой царь давно вернулся с далекого Ольхона, ведя за собой боевых мамонтов и грозные воздушные корабли. Враги бежали, и царство возвысилось, и елка, прячущая царевну с картины, срублена давным-давно. По легенде — это третье снизу бревно в срубе первого здания университета, если пройти дальше и войти внутрь, можно коснуться и загадать желание. Только сейчас холодом провело по спине. Будто ничего еще не решено и неизвестно, кто идет к людям сквозь лес. Ничего не решено и поэтому страшно.

Так, что Юлия невольно зажмурилась. Шагнула в таком виде раз, потом два, решив, что «Милосердие хромого царя» в исполнении неведомого художника будет выглядеть еще более жутко. Сделала в таком виде еще два шага, рассчитывая увидеть на следующей картинке что-нибудь доброе… Благо, вслед за «милосердием» по канону шел «Воздушный поход». Юлия ожидала увидеть что-нибудь ласковое, вроде «Честного таможенника из Гуанчжоу», «Брахманского диспута» или «Багдадского похищения книг» (на этой по традиции рисовали царя и халифа, увлеченно спорящих на переднем плане. И, пока цари спорили на переднем — на заднем царевна воровала книги из Халифовой библиотеки. Арабы сперва не узнали, потом ругались, потом им книги вернули-таки — но копии и век спустя. А от оригиналов завелся в царстве Кременьгардский университет. И улыбка у царевны на этой картине всегда лукавая чуть и милая.

Крик: «Осторожно!», и вновь железо звякнуло под ногой… тихое «ой»…

Голос — негромкий, но четкий, в ушах.

— Поставьте на место, пожалуйста.

Юлия открыла глаза и увидела, что чуть не стоптала художника ненароком. Он был худой и невысокий, с плавными линиями и копной черных волос — неряшливо обрезанная челка падала, закрывая ему глаза. Коллега — одет, как и Юлия, в студенческий синий кафтан, только ворот застегивался по-мужски прямо, под горло, а не открывая грудь. Полы подвернуты, длинные, c давних времен предписанные рукава — расстегнуты и заткнуты небрежно за пояс. Вместо форменного «мужского» кинжала за кушак заткнут широколезвийный, тяжелый, явно видавший виды тесак. Дикость — у своего, женского, Юлия давно сточила в иглу лезвие, освободив место для шпаргалок и прочих нужных студентке вещей. Черты лица — нижней его половины, не укрытой копной обрезанных как попало волос — мягкие, хотя по подбородку видно — упрям. А пальцы грубые, белые от мела и черные, все в потеках от блестящего ярко угля…

— Поставьте на место, пожалуйста, — проговорил художник. Опять, резко, даже не повернув в сторону Юлии головы.

Та посмотрела под ноги. Под носком сапога, на камне — жестяная банка с толченым углем. В лицо толкнулся холодный и острый ветер, художник проворчал что-то, снова не повернув головы. Банка звякнула под ногой. И сдвинута ведь совсем ненамного.

Юлия собралась было обидеться, чихнула и вздернула нос. Скосилась на картины — красивые, проворчала под нос: «И вообще…» И аккуратно, носком чистого алого сапога подвинула на место грязную черную банку.

По ногам снова хлестнул колючий угольный ветер, художник кивнул, снова не повернув головы. Взмахнул ладонью — поднялся ветер, вокруг грубых пальцев закрутились струйками черный уголь и белый, сверкающий мел. Колючий ветер прошел волной по чистой стене. Юлия сморгнула раз и другой. На ее глазах, поверх чистой стены — быстро, штрих за штрихом — пошло рисоваться чудо.

Художник работал с магией. Старым, давно знакомым физикам ветром — поднял ладонь, закрутил вокруг нее воздух, послал вперед одним коротким и мягким толчком. На секунду замер без движения, словно ощупывая ветром пространство, поднял рабочие вихри — банки на земле затряслись, уголь и меловой порошок из них закрутились, свились струйками в воздухе… Одна изогнулась в полете, прошлась по ногам Юлии, оставив на юбке черную полосу. Короткое «извините» — снова не повернув головы. Новый толчок — поток воздуха прошел волной по подолу, стряхнув уголь и мел. А вихри взвились и легли рисунком на белую стену.

Новые толчки воздуха, от которых волосы пошли кружиться на голове… Короткие, переливом, под шелест струящейся пыли. А художник стоял все так же, склонив голову, и волосы падали, закрывая лицо его. Лишь рукой шевелил, и под ладонью его… Под ладонью его крутились ветра, складывая в картину белый мел и черный, искрящийся уголь…

К Юлькиному сожалению — это был Великий Западный поход…

Черные колдуны и волшебники в остроконечных шляпах, ураганы, сносящие с неба воздушные корабли. Боевые мамонты с башнями на спинах, коробки укрытой щитами пехоты. Всадники в высоких меховых шапках рубились с рыцарями в глухих шлемах и бросали факелы в стрельчатые окна домов. Древняя история, хотя порою и отзывающаяся болью пониже спины. Отцово поместье стояло на горном берегу речки, а угнанных в той войне европейцев царь пожаловал пахотой на луговом. Встречались на перевозах частенько и… глупо было дразнить добрейшую Магду Флайберг, даже если ее телега ехала, не уступая дворянам Латышевым путь.

Художник замер, и вихри крутились вокруг ладоней его. Прошлись по картине, словно ощупывая ее. Черный уголь и белый меловой порошок крутились змеями в воздухе, изгибались, словно целуя камень. Штрих там, штрих здесь — доводка, мелкая. Изображение плыло, приобретая форму и глубину. И, явственно — проступал тот же, что и раньше, прием… От переднего плана к заднему — лица плыли, теряя человеческие черты. Опять будто демоны прятались у людей за плечами.

День первый, час пятый

Над громовой башней ударило, прогрохотал гром… Поток дождя — серый дождевой клин — оторвался от решётки шпиля, полетел, изгибаясь под ветром. Юлия ойкнула было, испугалась, подумав, что сейчас весь этот поток воды стечет по стене, рухнет, превратив в кашу черный уголь и белый, сверкающий мел. Если рисунок пропадет — будет жаль. Изящный, но такой хрупкий рисунок….

Дождь падал на дорогу, за поворотом от них. Оттуда долетел голос — незнакомый, одна короткая и яркая фраза, сказанная на незнакомом языке. Мелодично и звонко, экспрессивно — слов Юлия не опознала, но по тону звучало как песня или ругательство. Поток ветра усилился, звоном пройдясь по ушам. Подкинул серую воду в небо, опять закрутил и понес. Абы куда — то есть сейчас за угол, к ним, точно на разрисованные мелом и углем камни.

Крик «Хейя!», и ветер вновь поднялся, закрутил челку у Юли на голове. Художник взмахнул рукой. Снова не повернув головы, только воздух вокруг него смялся, стал плотным и лопнул, размотав волосы и полы кафтана. Перехватил дождевой поток в воздухе, ударил, отбросив тучу назад. Холодная капля прокатилась у Юлии по щеке, недовольное ворчание из-за угла пришло эхом.

— Эй… — тот же самый голос, красивый и мелодичный. Только на понятном уже языке.

Потом — от стен тройным эхом — прокатилось «Ага»…

Юлия обернулась дважды на каблуках.

Если бы не водяные разводы, испачкавшие серым лицо, не скривленные губы и не высокомерно вздернутый нос — незнакомец, появившийся из-за угла, был бы очень красивым. Молодое, по-европейски точное, узкое лицо с внимательными серыми глазами — изящное лицо, красивое и гармоничное. И будто знакомое, хотя Юлия не смогла сразу вспомнить, когда она его видела и где. Золотой обод на висках съехал, светлые волосы — вода и ветер смяли их, растрепав и превратив в кашу вьющиеся, еще недавно уложенные в изящном беспорядке кудри. Дорогой алый плащ, свободный, заколотый золотой фибулой на плече. Тоже изящной, в виде цветка, а в центре — зеленый блеск изумрудов на желтом.

Незнакомец взмахнул рукой… Проговорил звонким, поставленным голосом, светлые брови его сошлись в холодной гримасе.

Ветра скрутились вокруг поднятой ладони, капли воды сорвались, разом высушив светлые волосы и алый, щегольский плащ. Закрутились вокруг пальцев серым туманом.

Сполошный крик Юлии:

— Эй, здесь картина!

Новый толчок воздуха — два сразу, с двух разных сторон. Один хлестнул по ногам, вздыбив и заставив затрещать юбку, другой рванул за плечи, размотал и сдернул косу с плеча.

Хрип испуганной лошади, сердитый, надтреснутый мат — слуга пытался обогнуть всадника, но отшатнулся — ветер ударил, разбив ему лицо в кровь.

Юлька, насаживаясь, рявкнула:

— Тишина!

Сама не заметив, продублировала крик сразу на всех языках. Люди не услышали — услышал мамонт Беня из-за стены. Долбанул лбом по кирпичной кладке, вызвав град осколков, крошки и рыжей едкой пыли. Заставил коней шарахнуться и захрапеть, а безумный ветер — уняться.

— Езжайте себе мимо, лорд Обсе… — махнул ладонью художник, снова не поворачивая головы.

Конь под лордом всхрапел, его спутник — или слуга, не поймёшь, до того невзрачный и не запоминающийся был у него вид. Камзол вроде чёрный, лицом — так же выбрит, остр, как и его лорд, породист, как собака гончая. Только волосы — чёрные, сверкающие зимней волной. И плеть в руках. Взмах ладони — короткий, лорд остановил его. Поправил золотой обод на голове, дёрнул лицом, будто заставил себя рассмеяться.

— Орси, пора бы уже и запомнить, болван, — нарочно медленно проговорил тот.

Встряхнул ладонью тоже медленно, ветер снова закрутился меж его пальцев, наливаясь туманом и по-осиному глухо гудя. Улыбнулся опять, продолжил:

— Только сперва… Право же, без такой бездарной мазни этот мир станет гораздо лучше.

Взгляд на картину — там испуганная царица и елка, нарисованная тонким, блестящим углем… Шипящий, тоже испуганный кот. Юлька топнула ногой, крикнула, сама удивляясь с себя:

— Эй, вы не смеете!

В лицо лорду Обсе или Орси или как-там его… Тот улыбнулся. На этот раз искренне, и улыбка была мужественной и красивой, если бы не…

— Я? С чего бы? — ответил он. Ветер свивал туман в плеть, та извивалась, льнула к ладони, тянулась — к стене с картиной или к Юльке, не разберешь.

— Во-первых, это картина… — ответила Юлька. Голос дрогнул, поплыл, она сглотнула вдруг, добавила уж совсем беспомощно, — красивая.

— Не вижу! — ответил лорд.

Кровь кинулась в голову, мышонок испуганно пискнул — этот звук прошёл пилой по мозгам, холодом — и он вернул четкость и здравое размышление.

— Зато стену, надеюсь, видите, если ещё не слепой, — ответила она, снова топнув ногой, но спокойней уже, не бесясь, а сводя в строй пляшущие по голове мысли: — Стереть со стены университета портрет царицы и царя, нарисованный студентом университета — попробуйте, наш правовед будет счастлив устроить нам внеплановый практический зачёт.

Хм, как же там… Вначале «слово и дело государево», потом приказы и мухабарат, ещё привезти послухов и написать бумагу со ссылкой на уложение. Да, и номер правильный указать, статья 58, пункт, если я не забыла — один. «Оскорбление царского величия». Послушайте доброго совета, лорд Статуя или как вас там, не видели — так не видьте и дальше.

Почему «Статуя»? Юлька даже запнулась, выговорив по инерции эти слова. Да, тело бледное, весь белый, кожа похожа на мрамор. Но этого для ассоциации мало, надо что-то ещё. И лицо ведь знакомое. Воспоминание скребнуло кошачьей лапой по голове.

— Эй, лорд Орсе или как-вас-там… Почему ваша статуя стоит у нас в огороде?

День первый час шестой

И тут Юлька вспомнила. У них дома, точнее не дома, в саду. В его глухом, дальнем и почти нарочно перекопанном углу. Невидимая, укутанная кустами колючей, разросшейся ежевики…

Прадед её ходил с царем в великий западный поход, вернулся, привез на горле страшный багровый шрам от уха до уха («бог знает, на чем голова держится» — как записали в ведомости сгорающие от любопытства уездные писаря), чернявую испуганную девицу на запасной лошади и куски молочно-белого, блестящего и переливающегося на свету мрамора в тороках. Устроился, перевелся на более спокойную городовую службу, прирезал новой жене деревеньку в огород-михр, а камнем трофейным занялся всерьез. Благо, времени городовая служба отнимала немного, проснувшийся дар позволял работать с мрамором и без молотка и зубила. С мрамором, потом в ход пошел белый песчаник и черный, из волчьих краев выписанный гранит. Получалось красиво, на Юлькин нетребовательный взгляд. Впрочем, не только на Юлькин. Пару скульптур вежливо выпросили украсить местную церковь, потом еще одну, городскую, рангом повыше, а один черный, из гранита резаный шерстистый мамонт уехал даже в царский дворец. И слава пошла, да такая, что ещё на Юлькиной памяти маме приходилось гонять из имения ходоков, объясняя, что мастер давно умер, наследникам дар не перешёл и сваять «любезную Катерину Матвеевну», да чтоб «похожую, как в жизни была» уже никто и никак не сможет. Даже за рубли золотом.

Оставшиеся от деда скульптуры мать выставила у дома, в саду, на широкой, укрытой липовыми ветвями аллее. Все, кроме одной. Ее Юлька нашла случайно, обустраивая секретик в зарослях на самом краю усадьбы, у дальних, насмерть забитых ворот. Мраморная фигура девушки сидела словно живая, опустив ладони в чашу давно пересохшего фонтана. Птицы кружились, маленькие алые цветы и ветви ежевики сплетались короной вокруг ее головы. А лицо — нежное, задумчивое, явно по памяти вырезанное. Пухловатые маленькие губы, прямой, четко вырезанный нос — со лбом в одну линию, кстати — как у встреченного лорда, один в один. Большие миндалевидные глаза, задумчивый взгляд, игривая, упавшая на лоб прядка. Вот как и у лорда сейчас.

— Эй, господин как-вас-там, вы моей статуе часом не родственник? — брякнула Юлия на полном серьёзе, сощурясь, внимательно разглядывая лорда.

Тот замер, отшатнувшись в седле, конь под ним дернулся, замотал головой, всхрапнул тяжко.

— Так… — проговорил он, в свой черёд внимательно оглядывая сверху-вниз застывшую изваянием Юльку. — Так… — проговорил он наконец, медленно, по капле роняя слова. — Кто вы такая, и откуда у вас моя статуя?

Та огрызнулась — сердито, бесцеремонный взгляд раздражал. Сказала коротко:

— Юлия Иванова, дочь Латышева. Ну, а статуя не ваша. Если вы, конечно, не переодетая девушка… — из-за спины раздалась четкое, три раза «ха-ха». Юлька не заметила, продолжила, — хотя нет, статую еще прадед лепил. Но одно лицо и явно с натуры, там бабушка ваша, наверно. Ну или пра…

— Или пра? — незнакомец опять дёрнул лицом, резко, так, будто у него враз заболели все зубы. Обернулся, шепнул что-то спутнику на ухо, ветровая завеса хлестнула шелестом по ушам.

Потом они оба ускакали, с места — пришпорив коней. Лорд ехал, вскинув голову — солнце горело золотом на обруче вокруг его головы. Его укрытый в черное спутник обернулся, на мгновение кинув на Юлию колючий, внимательный взгляд. Пробежался глазами цепко, словно измерил от ног и до головы. Потом тоже пришпорил коня. Стук копыт — и они оба исчезли, скрылись за поворотом.

Мышиный писк с пояса: «А можно, я их укушу?»

— Не надо, — машинально откликнулась Юлька. Подняла ладонь к небу, коротко — три пальца поперёк лба, прогоняя морок и нехорошие предчувствия. Еще раз огляделась вокруг, сморгнула, повернулась к художнику и спросила:

— Ничего себе. Это кто был?

— Людовик Орси, — ответил тот, дернув лицом, — их светлость, лорд двух империй, пожалован протектором мира и владетелем Вольных городов по указу пресветлой Ай-Кайзерин. В вольных городах его «Обсе» зовут. Бес нассал ему на глаза. ой… Вы ж барышня, извините за грубость. И не троньте говно, оно тогда и не завоняет…

— Ладно, не буду, — сказала Юлька. Быстро, наконец вспомнив, что ей вообще-то пора. Заторопилась, прикинув, что университетские ворота должны быть прямо за поворотом, недалеко. Художник остановил её. Тихо окликнул:

— Простите, вы не поможете мне?

— Да?

— Проводите до площади флагов… Там…

Он встряхнул головой, тяжёлые нестриженные волосы раздвинулись, открыв лоб и глаза. Один затянулся, косой шрам перечеркивал его. Второй — белесый и выцветший, с набухшим, раненым веком, и шрам тоже затягивал его.

— Ой… — сказала Юлия. Тихо… — Как же так?

— Газ ворвался.

— Дирижабль? Или на шахте?

— Нет… Не важно, друзья вывезли, а здесь врачи подлечили. Тут не Пергам, но все равно спасибо им. Только вдаль смотрю теперь плохо и цветов не вижу — потерялись вконец. Рисую углем и мелом, цвета так и не освоил — и уже не сумею, но это неважно уже. Извините, я вижу, что вы торопитесь. Не буду задерживать, только… Только скажите, какие флаги на площади?

Флаги… Ах да, площадь флагов перед царским двором. Там принимали послов, там на высоких флагштоках в синем небе веяли сотни флагов и штандартов чужих государств. Ближних и дальних, вассальных, союзных и прочих, от великих, вроде Халифата, Поднебесной или Сената-и-народа Римских, до малых, которых и на карте сразу не найдешь. И, рядом с государственным — другой, повыше, флагшток. На котором веял зеленый, белый, красный или черный флаг. Зеленый и белый мира, красный — войны и черный — джихада за истину.

Площадь была красивая, мощеная гладким и белым камнем, только Юлька не любила туда ходить. В старые времена кого-то из побежденных князей могли заставить стянуть флаг войны с флагштока зубами.

Но это в старые времена. А теперь… Юлька напряглась, вспомнила — точно, как-то в спешке приходилось и там пройти. Два, нет, три дня назад. Пресветлая Ай-Кайзерин принимала мир у конунгов Волчьего племени. Белые, блестящие тафтой кафтаны и алмазные топорики гридней, зелёным облаком — платье на плечах сияющей в улыбке Ай-Кайзерин. Лохматые рыжие шкуры, тусклая сизая сталь — волчьи князья так и не сняли свои доспехи, даже принимая мир. И флаги веяли гордо в бескрайнем небе над головой. Они все были зелеными или белыми.

— Зелеными или белыми? Мира? Вот мать их так… — художник хотел выругаться, услышав это. Явно… Сдержался из-за Юлии, но видно, будь его воля, флаги мира пошли бы по матери, загибом и по всей глубине.

На земле мир и в человечех благоволение, как провозглашал священник, в молитве вечной, да не взовьется на башне алый или черный флаг. Мир есть, но благоволения по крайней мере в одном человечехе почему-то не видно. Странно. Ой.

Пискнула она. Мышонок вылез, хватил ее зубом и спрятался обратно, в пенал. Тонко пискнул — беги, пора. И впрямь, пора.

Юлия вежливо извинилась — мол, простите. Развернулась — и свернула за угол, туда же, куда скрылись оба всадника на своих конях.

Художник остался за поворотом, солнце сверкнуло, на мгновение ослепив её. Стук копыт, чей-то взгляд сбоку — странный, неверный, но ворота — вот они, рядом уже. Витые колонны, белые мраморные львы сидят, поджав лапы, на их вершинах. У левого, должно быть, лапа давно затекла, Юльке всегда было жалко его, даже мраморного. Чужой взгляд снова скребнул по затылку и растаял, отрезанный створкой ворот.

Родной, вечно шумящий парк с вытоптанными поколениями студентов дорожками, перед стрельчатыми арками и машикулями старого корпуса шелестел ветвями зелёный раскидистый дуб. На ноздреватой темной коре, между вечными «растяну и двину, негодяи», «о, ислам, нечестивы твои богословы» и «латине — люлей за ямб и хорей» собственноручно вырезанное сердечко и молния с надписью «Ишшар плюс Юлия»…

«Эх-х-х, — мечтательно вздохнула она, на миг замедляясь, — эх, где ты, ослепительно черноглазый и тонкий, как девушка, сикх в хитро закрученном синем тюрбане? Лекции по физике стали невыразимо скучными без тебя. Ладно, их все равно уже не прослушать».

Поворот, вдоль стены и налево — за углом глазам Юлии открылся деревянный, прямо к мрамору старого корпуса пристроенный сруб. С резным крылечком, на которой толпился с десяток таких же, как Юлия, бедолаг, ожидающих приказного распределения.

(И то ли Юлия умудрилась послушать лекцию по физике, влюбиться и нацарапать сердечко на дереве в восемь лет от роду, то ли у меня тут ещё и хронология померла - прим автора)

День первый, час шестой с четвертью

— Итак, милая барышня, посмотрим, где вы можете, так сказать, послужить делу цареву и земскому…

Так уж сложилось, что у писарей в университетской приказе было две больших и страшных беды. Во-первых, царев указ, положивший им кормового всего пять копеек на день на все про все, включая листы и чернила. Что вынуждало несчастных работников гусиного пера и желтой, хрустящей на сгибах бумаги ходить по морозу босиком или спать голодными… Или писать в делах кратко, по делу и существу, без длиннот и нежно любимых бумажным сословием сложноподчинённых отглагольных конструкций. И вечно торопящиеся студенты — во-вторых. Вечно торопящиеся, галдящие, перебивающие старших и норовящие не дослушать старых и умудренных опытом писарей. Не давая им вдоволь поговорить, хоть как-то перелив другим всю хитросплетенную красоту отглагольных страдательных.

Вот и сейчас, поймав в плен внимательные поневоле уши Юльки, старый писарь отложил перо и растекся соловьём, не забывая, впрочем, перебирать и раскладывать по папкам ворох лежащей на столе бумаги. Исписанную — налево, в стопки, чистую — направо, подвинуть перо в чернильнице, повторить ещё раз. И говорил, сверкая порой на Юльку из-под кустистых бровей белесым, уставшим и порой насмешливым взглядом.

— Итак, — говорил он, не переставая шелестеть, доводя до идеала и так царящий на дубовом столе порядок, — обучение ваше на щедротах университета и преславной Ай-Кайзерин…

Со стены напротив преславная Ай-Кайзерин на портрете, казалось, тоже закатила глаза. Юлька тихо выдохнула, от всей души посочувствовав ей. Светлые волосы царицы взлохматились и в беспорядке убегали из-под короны, а глаза на молодом и ещё очень красивом лице были внимательные, но усталые — ещё бы, ей эту всю дребедень приходилось целыми днями выслушивать.

— …закончилось, — договорил тем временем писарь, — и вам предстоит служба, да. На правах новика, с кормом, без жалования, тоже больше обучения и порядка мирного для. Ибо теория, которой щедро напитали вас в стенах нашего славного университета — это одно, а вот то, что на латыни зовётся «практикум»…

— Простите, можно список посмотреть? — довольно бесцеремонно прервала его Юлька, косясь на вожделенную пачку бумаги. Верхний лист, узкий и уже исчерканный чернилами взад и вперёд. Писарь вздохнул, увидев, как он сам собою взлетает, подхваченный чужими пальцами со стола.

Сверкнул на Юльку глазами из-под бровей, сказал тихо:

— Конечно.

Юлька уже не слушала — жадно пробегала глазами выхваченный из рук писаря лист. Все хорошее уже давным-давно вычеркнуто или подмечено как занятое более расторопными, а то, что осталось… Приказная экономия на чернилах или желание поесть как следует, не выходя за пределы пяти копеек на день, давали на бумаге шедевральные в некотором роде записи, вроде: «хоз отц Вен, дипл» — и как это «дипл» понимать? Впрочем, левее, в отдельном столбце — место назначения. Какая-то Фиделита р/п… Судя по названию — дыра такая, что хоть три года скачи, потом фиг обратно прискачешь.

Потом Юлия опомнилась, пробежала взглядом шапку листа. Сказала строго:

— Это простой. Дайте дворянский, пожалуйста…

— Вы уверены, девушка? Дворянский, оно, конечно… Да и сейчас мир, но дворянская служба — она потому дворянская и есть, что пролить на ней можно не только пот, но и кровушку. Голову сложить, так сказать. А вы девушка хрупкая и голова у вас красивая, жалко будет.

— Мой прадед на запад джихадом ходил. Дайте список, пожалуйста.

— Хорошо, — вздохнул снова писарь, прошелестел новой бумагой, снова довольно бесцеремонно выхваченной из рук.

«Так, — думала Юлия, уже не слушая, рассматривая его, — уже лучше. И расписано подробнее: имя заказчика, предполагаемый фронт работ, место…»

«Хозяйство Лиморенко, медведи, синицы и бурундук»… Кстати, вот с бурундуком было бы интересно поговорить. И какая польза от него «делу цареву и земскому»? Какая-то есть, наверно, раз говорить с ними мага из столицы позвали. Жаль только, ехать туда полсвета, до Сибири на перекладных мамонтах. А потом еще столько же — в отпуск, домой. Дальше…

«Хоз Стекловой, улитки, рус»… (неразборчиво, болван-писарь поставил кляксу на самом интересном месте), потом запятая и пометка «может укусить». С большим и жирным восклицательным знаком. Ну прелесть, а не заявка, у моря и в тёплых краях. Только мимо — это стихия водная, а прошлогодний факультатив по рыбам Юльке, к огромному сожалению, пришлось пропустить. Дальше…

Шелест, на грани сознания — тихий мышиный писк. «Хозяйка, а тут ещё один лист. Блестящий и на зуб вкусный. Можно его… того?»

Мышонок. Вылез тишком из пенала и — пока писарь говорил, а Юлия слушала — белым скоком прошелестел по схронам, лавкам и углам приказного хозяйства. Нашёл в углу, между столом и лавкой, что-то шелестящее и хрустящее мягко под лапами.

Юлька посмотрела мышиным глазом — ну точно, упавший и потерянный лист. Напряглась, толкнула его к свету мышиным лбом. И уже словами, по-человечески проговорила:

— Простите, вы обронили…

Быстро наклоняясь — и прежде, чем писарь успел что-то сказать или охнуть — подхватила с пола потерянный лист. Пробежала глазами и тут же поняла, что ей повезло: попалось продолжение «дворянского списка». Должно быть, вторая часть, оторвалось от подшитого первого и улетело в щель при очередном наведении порядка. Так, что на нем?..

«Хозяйство И. Д. Мамаджан. Мыши, кони, коты, вороны, птицы прочие, мамонты. Возможен шерстистый носорог».

Место… Сердце даже екнуло, глаза поплыли, не сумев сразу разобрать писарской почерк. «Только не Сибирь. Мама, пожалуйста, только не Сибирь… Или, к богу, можно даже и Сибирь, и Ольхон, и даже подальше — мама поймёт, а такая вкуснота в жизни раз попадается».

Нет, приглядевшись, поняла она: какая-то деревня Гуево. Наверное, только в бумагах, а по жизни очень даже через русское «х». Но это не важно, а важен знакомый — Погарский — стан. Ещё и почти рядом с домом. Красота.

— Беру, — решительно сказала Юлия, ткнув пальцем в строку.

Писарь вздохнул тихо, спросил:

— Вы уверены? Это все-таки линия… — потом заметил Юлькины, сверкнувшие от гнева глаза, вздохнул тяжко, почему-то буркнул под нос: «Судьба». Достал из шкафа печать и аккуратно пошёл вписывать Юлькино имя-фамилию в подорожную.

День первый, час шестой с четвертью ( продолжение )

Писарь успокоился, еще раз — для порядку, похоже — тяжело вздохнул и сверкнул глазами на Юльку. Потом взял из стопки ещё один чистый лист, бодро, витиеватым писарским почерком написал подорожную, приложил печати, потом перечеркнул бумагу пополам сверху вниз. Проговорил, сверкнув тяжёлым взглядом из-под бровей.

— Итак, барышня, поздравляю, вот ваш первый в жизни документ. Второй, точнее, но первый за вас писали священники в метрику, вы тогда и говорить не умели, не то что писать. А теперь вот… Сразу же, как прибудете на место — подадите бумагу начальнику, он должен поставить вторую подпись и большую воеводскую… Или полковую печать. Потом разорвать лист по линии, строго пополам и одну половину вернуть с нарочным в наш приказ, обратно. Не предоставление в…

Тут писарь замялся, заглянул в книгу — большую, сброшюрованную со словом «чертеж» на заглавии. Сверился, с удовлетворенным видом кивнул, пробормотал что-то вроде «так, неделя туда, неделя обратно и ещё на прискорбную в таких ситуациях путаницу и прочие житейские загогулины» и продолжил:

— Не предоставление корешка подорожной в положенный срок три недели будет иметь последствия разные, уложением царственной предусмотренные. Такие как: объявление в списках по графе «нети», розыск, правеж и, главное, выговор с занесением в разрядную книгу.

— Ага, как же. То есть понятно, — немного рассеяно ответила Юлька, увлечённо — и хорошо хоть, что мысленно — ругаясь с мышонком, вполне обжившимся под писарской лавкой, нашедшим большую папку с надписью «дело» и сургучную печать. И увлечённо порывавшимся попробовать на зуб все это богатство. И даже не с голодухи — просто утомленный писарской речью зверь счел это подвигом серьёзным и важным, и даже слегка героическим. Правда, потом раздумал — сразу после волшебного слова «кошка». Два раза пискнул, повёл усами, прыгнул Юльке на сапог, взобрался по юбке и змейкой просочился в пенал. Скрылся совсем, потом высунул нос, пропищал что-то невнятно-бодрое типа «фиг вам»… Юлька засмеялась было, потом вспомнила, что здесь не одна, похлопала глазами в сторону писаря и спросила:

— А волшебную палочку выдадите?

— А зачем вам? — спросил в ответ писарь, сверкнув глазами так, что Юлька в момент поняла, что прогуливать «правовые основы магического дела» было идеей вредной и в корне неправильной.

Писарь будто заметил, по-доброму усмехнулся. Грозно продолжил, подняв к небу палец:

— Волшебная палочка у нас полагается магам-стихийникам, работающим с ветром, облаками и молнией. Да, волшебная, эбонитовая с утяжелением и крючком на конце, предназначенным для вытаскивания оной молнией пораженных. Для магов, работающих с огнем, и универсалов у нас предусмотрена не палочка, а не менее волшебная плеть, совершенно, по их словам, необходимая для заклинания «exsilium dolboyobus». Вы же у нас по документам маг жизни, так что вам палочка или плеть без надобности. Вам — вот.

На этих словах писарь на миг прервался, доставая из шкафа… кружку. Здоровенную, на полосьмины ведра (ведро = 12 литров, полосьмины = 1/16 = 0,75. Что-то мне за Юленьку мою страшновато. И вообще. Все на борьбу с алкоголизмом в тёмном фэнтэзи) из блестящего, лакированного черного дерева с крепкой ручкой, узором и вязью по крышке. Но самую обыкновенную на вид. Юлька сморгнула раз и другой.

Спросила:

— Э-э-э… Она точно волшебная?

— Конечно, — писарь даже обиделся, — На ней инвентарный номер есть. И портрет пресветлой Ай-Кайзерин — вот, видите, медью по ободу… По предъявлении этой кружки вы можете безвозмездно и беспошлинно изъять на нужды ваших зверей любое количество кормов, сыпучих и жидких. Любое, какое в кружку уместится, разумеется. Если же кто осмелился возражать или досматривать содержимое на постах таможенных, мытных и прочих — обратите внимание, на крышке тоже портрет Ай-Кайзерин — или чинить иные препятствия делу цареву и земскому… можете смело дать этому «кому-то» кружкой с размаху по лбу. Желательно вот так, торцом, чтобы на оном лбу отпечатался инвентарный номер. А потом отправить с нарочным к нам бумагу в приказ. Мы ему обеспечим… Магию и Волшебство.

Писарь откашлялся, перевернул на столе лист бумаги, почему-то — солнечный зайчик прокатился по бровям его — подмигнул Юлии коротким движением века. Продолжил, откашлявшись еще раз:

— Но, должен сразу вас, барышня, предупредить: конечно, множество ваших предшественников успели написать неисчислимое количество научных и не очень работ о сущей необходимости таких напитков, как пиво тёмное, пиво светлое, волчий эль, медовуха, вино красное, вино белое, вино мальвазия, вино салернское тройной выдержки, вино церковное сладкое, а также сурожское, в просторечии именуемое «порт-вейн»… И все это исключительно для кормления и ухода за такими в высшей степени полезными в государственном и земском деле зверьми, как мамонт, шерстистый носорог, орёл одно — или двухголовый, перепелка, сокол, кот домашний средней пушистости и прочими, поименованными в отдельном списке и в трех томах. Наш приказ не может и, честно говоря, не хочет оспаривать авторитетность трудов подобного рода, но…

Тут писарь замер, сделал паузу, для пущей важности — опять подняв палец вверх. И продолжил:

— Другие, не менее авторитетные исследования, кстати, нашим приказом заказанные и оплаченные, гласят, что такие напитки, как вино хлебное, водка белая, полу- и перегарная, простая и настоянная волчьим способом на мухоморах, жизненно необходимы таким зверям как медведь белый, нерпа, гренландский полярный кит и гагара колымская, обыкновенная.

Так что излишний энтузиазм в кормовом изъятии такого рода может привести к внеплановой поездке добровольцем в места обитания этих в высшей степени полезных зверей. На этом не смею вас больше задерживать. Мгновение, барышня, я только инвентарный номер перепишу. Всех благ.

Юлька поняла, что свободна, только когда за нею захлопнулась приказная дверь. Выдохнула раз и другой.

Неяркое солнце перевалило на полдень, крутился ветер — играл с деревьями в парке, подбрасывал в небо мокрые листья, и вода алмазами сверкала на них. Над старым корпусом — лазоревая луковица купола, золотые звезды загорелись, замерцали на них. Вспыхнул лиловым и закрутился в воздухе яркий призрачный шар. С тёмными пятнами материков и точкой на месте царского Кременьгарда. Астрономы зажгли мерцающий глобус, у первого курса как раз начался урок. Почему-то захотелось все бросить, плюнуть и никуда отсюда не уезжать. Юлька поежилась… А потом решила, что зря. Писарь тут уже всю жизнь просидел и в приказе у него пыльно и душно, до невозможности.

День первый, час седьмой

Солнце уже вышло на полдень, светило над стольным царев-Кременьгардом, гоняя тучи и искры света верх-вниз по решеткам громовых башен, играло светом на зеркальный шпилях дворца, лазурью — на крашенных минаретах и золоченых луковицах куполов. Юлька кое-как приделала к верёвкам на поясе пресловутую кружку. Выругалась тихим словом и про себя — внебрачное дите приказного уложения висело неудобно, норовя стукнуться о пеналы при ходьбе, и грубо топорщилось, сдвигая на бок привычную женскую сумку. Кое-как пристроила, выдохнула и решила — это дело надо срочно заесть.

Ибо колокола уже прозвонили, и глашатай завел на башне полуденный тягучий распев, и медное солнце на башне вослед настоящему на семь часов повернуло — к обеду время идёт. И вообще…

И тут Юльку в плечо несильно, но ощутимо толкнули.

— Ой, извините, — сказала она, в свою очередь ойкнув, оглядевшись и сообразив, что это она нечаянно толкнула плечом встреченного недавно художника.

Стоял рядом на аллее, приглядываясь — точнее, по-своему, ветрами ощупывая деревья вокруг и фасад старого корпуса за ними. Ойкнула еще раз, подумав, что четкие контуры арок и машикулей в арабском стиле он еще увидит, а вот зацепившиеся за купол белые облака и блеск воды на лазоревой крыше — уже нет. Ойкнула снова. Извинилась.

— Да нет, это вы меня простите, — ответил художник, ветер толкнулся, на миг раздвинув неровные волосы, открыл улыбку на еще молодом лице.

Прошёлся по телу Юлии — тепло, по-южному, ласково коснулся лица. Толкнулся ниже, ударил пеналом о кружку.

— Поздравляю, — сказал художник, улыбнулся, услышав этот звук, — как ваше распределение?

— Хорошо, спасибо, даже отлично. Выдали мамонтов. Какая-то деревня… Зато близко — Погарский стан.

— Проклятье, они что там, в приказе, с ума посходили? Вас не должны были туда распределять, — сказал вдруг художник, страшно, не по-человечески дернув лицом. Потянулся, схватил Юлию за руку, дернул: — Пойдёмте, ещё не поздно переписать.

«Мои мамонты!» — прошило Юлию мыслью, потом дворянская гордость взяла верх. Рванулась с силой — ладонь у художника была тяжёлой и жёсткой, будто не это и не художник, а воин или кузнец, однако Юлька вырвалась — на гоноре и дворянской гордости, с маха, закрутив узлом чужую ладонь. Отпрыгнула, зашипела рассерженной кошкой:

— Никуда не пойду!

На крыльце сбоку зазвенели ключами — писарь закрывал приказ на обед.

Художник вздохнул, махнул рукой:

— Ладно…

Юлия тоже выдохнула, резко — под сердце кольнула вина. Непонятно чем, но обидела явно хорошего человека. Улыбнулась, примирительно махнула рукой, сказала:

— Слушайте, не знаю, что там и как, но… Сейчас полдень уже. Давайте я вас угощу, а вы мне все-все-все подробно расскажете (ага, а в царевом кабаке на кружале только наливают, но не кормят, «корчму, блядню и зерню» держать запрещено под страхом кнута, а звать полузнакомого человека в общую баню — оно Юльке в её типа шестнадцатом веке нормально, а вот читатель из двадцать первого, боюсь, охренеет и даже не слегка. Ладно, Юлька в любом случае предпочитает восточный, на три зала разбитый хамам, а автор — на то и автор, чтобы выкручиваться).

— Хорошо, только я здесь новый…

— Пойдемте, заодно покажу.

Налево, в аллею, мимо старого корпуса — старые липы шелестели вверху и белки скакали над их головами, ругаясь на шелестящем и чирикающем беличьем языке. Под арку, мимо старого, белокаменного здания библиотеки, слева — к новым, готическим корпусам, с высокими стрельчатыми окнами, арками, украшенными цветными стеклами витражей.

Изнутри текли гулкие, мерные и по-своему красивые звуки — кто-то читал заклинания или просто ругался на еврейском, классическом языке. Над громовой башней мелькнула зарница, донесся рокот, тоже мерный, грозный, словно тирский нашад. Каменная дорожка дернулась, пошла под ногами волной. Юлия потянула художника за руку, сказала шепотом:

— Давай быстрей…

За угол, там между библиотекой и корпусами тянулась высокая арка, под аркой — колодцем, заросший бурьяном двор. А на дальней стороне… То, что стояло на дальней стороне двора, по приказным спискам проходило как писчебумажная лавка майстера Пауля Мюллера. Но это по спискам, а по жизни — невесть зачем выехавший из аллеманской земли минхерр Пауль в университете очень быстро обжился, повесил на стену здоровый двуручный меч (и, заодно, второй, короткий, в просторечии именуемый кошкодером). И сообразил, что студенты и даже профессора здесь питаются не только знаниями, огонь на одноимённой кафедре халявный, а объездных голов и целовальников, смотрящих в городе за благочинием и «недержанием корчмы, блядни и зерни бесовской», по традиции принято прямо в воротах отоваривать учебником богословия по голове. Вот тогда он кинул поперёк арки здоровую дубовую доску, поставил на неё трехведерный, алой медью сверкающий самовар, повесил старый двуручный меч вместо вывески — и пошёл торговать всем подряд «распивочно, раскурочно и на вынос». В торговле битый жизнью немец предусмотрительно не зарывался, нательных крестов, юбок и учебников физики в заклад не брал, с всеми, кем надо, делился. Да и к тому же исполнял «в нагрузку» свежевыдуманную в университете должность декана — то есть с дубинкой на плече и старым кошкодером на поясе обходил по ночам корпуса, гоняя по углам игроков в зернь, влюбленные парочки и нечистую силу. Потому и торговал до сих пор, и травил байки за стойкою по утрам, под кружечку безуказного, но вкусного пенного. С факультета литературы и изящных искусств по утрам так же аккуратно приходили с листами — записывать.

Вот к этой дубовой стойке Юлька и подошла. Чинно поздоровалась, оперлась, строго посмотрела сама на себя в медном блеске начищенного самовара. Брякнула приказной кружкою по столу. Потянулась в карман за копейкой — а вдруг приказный писарь над ней пошутил?

Герр Пауль за стойкою усмехнулся, огладил седые усы:

— Поздравляю с распределением, фроляйн. Кого из зверей водите?

— Мамонтов, — ответила Юлька честно, в строгом соответствии с буквой подписанной недавно заявки.

— Меня, — строго пискнул мышонок, прыгнул из пенала на стойку, развернулся, встал на задние лапы, взъерошив серый пушистый мех.

— Вот как.

Пауль улыбнулся ещё раз, жестом фокусника достал и кинул зверю морковку. Улыбнулся снова:

— Мелкий нынче мамонт пошёл.

— Зато шустрый, — улыбнулась Юлька, глядя как — молнией, мгновенье и нет его — испарился мышонок с зажатой в лапах добычей.

С поклоном взяла кружку, наполненную — нет, не пошутили над ней писаря — терпким горячим вином, два глиняных, вкусно дымящихся и пахнущих щами горшка, учтиво поклонилась еще раз и отошла — столов законопослушный по-аллемански герр Пауль у себя не держал, но два плоских камня и струганые дубовые плахи, разбросанные в беспорядке поперек двора, вполне их заменяли.

День первый, час седьмой с половиной

Они вдвоём с художником сели у камня на свободные плахи — художник русским манером, на корточках, прижав пятки к земле, Юлия — свернув ноги по-восточному, бубликом, оправив юбку и опершись спиной о тёплую, нагретую солнцем стену библиотеки. Достали ложки: художник — простую деревянную, из сапога, Юлька — из сумки, модную, лакированную, с алой, летящей в небо жар-птицей. Поклонились дружно на сверкающую за деревьями купола церкви, пошли есть. Щи у герра Пауля удались… А вот разговор нет.

Нет, художник честно пытался все-все-все рассказать, но выходило «прямо как у слепого с глухим» — так, ежась, подумала Юлька.

Где-то на юго-западе, по его словам, за чёрным бором и степью в большом трехзамковом городе на медленной и широкой реке (про те края Юлька знала только то, что там стоял «Школум Адептус майор», университет навроде Юлькиного, поменьше, но с сильной литературной кафедрой) кто-то и почему-то в народе решил, что простой наместник им не по чину, нужен герцог, принц, целый король или что-то вроде. Но непременно римский, благо та земля когда-то по документам проходила федератом Imperium Romanorum. Правда, с тех времен на тех землях сменилось аж три народа, а уж сколько воды в великой реке утекло… Но пресветлая Ай-Кайзерин, блюдя репутацию миротворца (а может, просто не желая отвлекаться от только-только замирившихся волчьих земель) нашла им настоящего то ли принца, то ли герцога. Того самого Людовика из рода Орсе, что они с художником встретили у университетских ворот… Настоящего римлянина, и вправду рода древнего, потока Клавдиев и чуть ли не самого Цезаря (человека, по мнению Юлии, известного тем, что корень от его фамилии невесть как заблудился и попал в европейскую часть титула пресветлой кременьгардской Ай-Кайзерин). Правда, в родной художнику Ольговке новому принцу (или герцогу, художник говорил о нем по-русски образно, а перевести «петуха неощипанного» на приличный язык Юлька сходу так и не сумела) почему-то не обрадовались, учинив смуту и то, что в юриспруденции называется «оскорбление действием». А по-простонародному — отоварив того оглоблей, с размаху, по голове. За принца Юлька на мгновение даже обиделась — он был красивый, хоть и заносчивый, но это же не повод оглоблей лупить…

В её понятиях оглоблей, пока она не сломается, следовало лупить исключительно конокрадов, куркулей и повытчиков, подделывающих на базаре бумаги. Дворян, по воинской сути их сословия, следовало бить исключительно железом (крестьянские вилы деликатно учитывались), а воевод и приказных дьяков — брать под белы руки и кидать с колокольни или минарета, из уважения к государственной службе и порядку мирского для. Тем более у всех приличных дьяков и воевод под колокольнями, случайно и как бы само собой, давно уже разбиты сенные рынки. Где-то посредине всей этой замятни у художника в руках взорвалась банка с горючим газом, глаза покалечило, но — спасибо друзьям и цареву уложению — парня вывезли и, благодаря внезапно открывшемуся дару, приняли беспошлинно в царев-Кременьгардский университет. Это было понятно, но вот все остальное, да еще в довольно-таки путаном рассказе …

Ну кому, спрашивается, может придти в голову наряжаться в женское и плясать яхудским манером в мечетях и церквах, никак для этой цели не предназначенных? И кто может после этого уцелеть, избежав гнева божьего… и его вполне земного воплощения в виде удара саблей по голове (если судить по обычаю южного, излишне гуманного по Юлькиным понятиям, толка) или кувалдой в челюсть (как велит северянам их суровый христианский закон).

И вообще, в мире у Юльки воевали много и воевали часто: короли Франков собирали по весне армии, разворачивали орифламму и шли воевать у римлян Прованс с его вечно осажденным и неприлично богатым по этому поводу портом Массалией… Получали драку и отступали, разбитые, оставив перепаханные копытами поля, тела рыцарей и глиняные черепки на месте сокрушенных големов. Римляне в свой черёд раз в пару лет собирались сенатом, голосовали, собирали деньги, корабли и людей — и шли через море походом на эмира Дамасского. Или Никейского, или вообще на Александрию и далёкий Каир. Получали в свою очередь по наглой европейской шее и уплывали, бросив на берегу тяжёлые ростовые щиты-павезы, военные машины и невезучих ауксилиариев.

Халиф Багдадской, союзник и едва не состоявшийся муж нынешней Ай-Кайзерин, сбил все копыта своих коней и ноги гвардейцев, гоняясь по пустыням за чудаками, уверенными, что если одеться в чёрное, поднять палец к небу и что-то гневно и пафосно запретить — причём не себе, а другим, черта, которую Юлия честно и искренне не понимала — то можно оказаться поближе к богу. Увы, гордыня и пафос приводили чудаков прямо в противоположную сторону — в джеханнам, и куда быстрее, чем это мог бы сделать внеурочно съеденной торт или выпавшая из-под женского покрывала прядка. Но про это они начинали догадываться, лишь заслышав на холмах мерный гул волынки и барабанов «Джейш-аль-Мюзи»…

Волки северных стран собирались под новый год в своих тайных, ещё языческих капищах, пили водку, настоянную на мухоморах, плясали перед деревянными истуканами, выли и гадали на птичьих костях, выясняя, какой ветер будет дуть летом в паруса их драккаров и чьими они будут союзниками и подданными на этот год — сената-и-народа Римского или пресветлой кременьгардской Ай-Кайзерин, И чьими, соответственно, врагами. Правда гадание это, слава богу, Холмогорским поморам и служивым людям с Изборской засечной черты уже десять лет как показывало исключительно на запад, на франков и римлян.

Китайский Сын неба также регулярно, раз в пять-десять лет, издавал строгий, за нефритовой печатью указ: пиратов японских, малайских и прочих извести, острова срыть, об исполнении донести. Флотоводцы торжественно, под фанфары, гонги и тоскливый звук флейт выводили в море пузатые высокобортные джонки с бамбуковыми парусами, потом не менее торжественно возвращались под плеск весел и музыку барабанов и флейт. И докладывали императору, что приказ исполнен. Над запретным дворцом стольного Нанкина по этому поводу устраивали очень красивый и торжественный фейерверк, но количество островов и пиратов на море от этого почему-то не уменьшалось.

Воздушные корабли царства наливались горючим газом в баллоны, взлетали в небо — от Кременьгарда до Каира и Басры и обратно, вкруг мира, через Малакку, Гуанчжоу и далёкий таежный Норильск. Родосские «Capitano», малайские датуки и норвежские ярлы собирались, проклиная на чем свет стоит оборзевшую мокшу, нагло возящую меха и золото в небе прямо над их головой. И выкатывали в полет воздушные галеры, «фрегатто аэриа» или многохвостые драконьи «чуа». Летаблы странные, трех… или шестикрылые, с бумажными плоскостями на манер стрекозы и движком волшебным, запитанным от чистой, незамутненной жадности.

Да что там франки, римляне и малайцы — в своих осинах иные помещики регулярно, по осени, собирались конно, людно и оружно, призывали магию и устраивали соседям настоящие битвы за урожай.

И вместе с тем вежливые люди в царстве спокойно говорили разом на пяти языках (ибо культурный и вежливый человек о погоде и магии будет говорить по-арабски, заявку в суде напишет на латыни, посудачит о военных делах на турецком диване и под кальян, а приказных дьяков и налоговых будет крыть по русской, ядреной матери). Франкских земельных мастеров спокойно приглашали в Рим, на ремонт клоаки (те прорыли от силы пять метров, нашли десять мраморных статуй, три клада и привидение, вежливо извинились и вернули сенату-и-народу аванс), китайские врачи ездили в школу св. Асклепия, что в Пергаме, за опытом анестезии, а те в свой черёд катались за иголками для укалывания на царских мамонтах через степную Караганду и Дербент. Кади Кандагара вёл длинную и включенную отдельным томом в учебники правоведения переписку с Римскими легистлаторами о правовом статусе бача-бази…

А уж Юльке, защищенной трижды — своим полом, записью в разрядной книге и строгими указами за авторством ещё основателя династии — рассказы художника казались тёмной, но невероятной сказкой. Фантазией, марой, вызванной раной, изгнанием и тем, что, пергамские эскулапы называют муторным словом «стресс». Нет, она старалась слушать, и слушать вежливо, честно пытаясь запомнить длинную череду имён, кличек, названий сел и дорог. Но без толку — художник скоро почуял, обречённо махнул рукой. Сказал лишь тихо: «имперцы». Непонятно, то ли выругался, то ли… Что-то толкнулось, прервав Юлькину неверную мысль. Проскребло, мышиной лапой прошлось по загривку. Юлька отвлеклась, обернулась, прервав художника на полуслове…

И вправду — в углу сознания промелькнул тихий, чуть слышный писк.

— Эй… Тут такое, Хозяйка…

День первый, час седьмой с четвертью

— Хозяйка, тут такое… Ну, эдакое.

—Эй, говори толком! — рявкнула было Юлька, но мысленно. И так же мысленно выругалась снова, но уже на себя. Первый курс, подготовительная, дурную твою, Юлия, голову, мать, ехидный, звенящий под потолком голос лектора. «Запомните, на самом деле ваши звери с вами не говорят. Это вы, балбесы, говорите сами с собой, когда ваш мозг переводит в слова звериные чувства и ощущения. И, если…»

И если мышонок вместо понятных слов тянет: «ну такое…» и «эдакое», значит «такому» и «этакому» не нашлось образа в твоей, человек, голове. А значит…

Юлька встряхнулась, подняла руку — жестом остановила художника, порывавшегося ещё что-то сказать. Мыслью и чувствами потянулась по тонкой, звенящей мышиным испугом нити. Вселенная схлопнулась, потом развернулась, стала несуразно широкой, большой, звеняще-иссиня-тёмной. Миром непривычно больших и искаженных пропорций. Колонны, уходящие и загибающиеся где-то в недосягаемой вышине, столбы света, тёмная, очень чёткая и уютная тень. Полумрак, полусвет, переливающийся темнотой и звенящий. Мир в глазах — широк, огромен и мутен, как в пыльном зеркале. Сдвинуть пропорции и сузить, подогнать под привычный образ углы — мысленно, попытка отозвалась в голове страхом и болью резкой, почти физической — смотреть узким человеческим взглядом на мир мышонок откровенно боялся. «Прости, милый, я на мгновение, — извиняясь, подумала Юлька, — чисто чтобы место узнать».

«Да меня трижды сожрут за это мгновение», — отгрызнулся мышонок. Сжался пружиной, развернулся, почти вертикально, отправив тело в прыжок. Мир в глазах пошел колесом, потом в лапы ударило твердой кожей книжного переплета, Зверь приземлился, выпрямился, оглянулся, аккуратно выставив нос из-за книги — опять показал Юльке мир, но уже с более высокой, привычной точки.

Столбы жёлтого света, шелест бумаги, дыхание и полумрак.

Получалась обычная университетская библиотека.

Только ножки столов как колонны и свет теряется, тает, разодранный тенями в клочки. Жёлтыми точками, густо, как звезды ночью, горят во тьме буквы на корешках книг. В углу у стола — неверная тень, исполинская, черная в иссине-непроницаемом полумраке.

Шелест страниц.

Оглядевшись — с усилием, Юльке пришлось напомнить себе, что это она сейчас маленькая — с поправкой выходило, что у стола стоял просто человек… Худой и высокий, самый обычный, в бесформенном тёмном плаще. Стоит в углу, наклонившись, читает книгу. Точнее, листает и быстро, что-то ищет, сгорбившись над столом. Конечно, странно — библиотека университетская, в теории она сейчас должна быть закрыта на послеобеденный сон. Но все-таки, если сузить пропорции, под человеческий глаз человек будет самый обычный.

«А ты не сужай», — подумал, уловив её мысль, мышонок. Развернулся, снова отправив свое тело в прыжок. Мягко приземлился на стопку книг. Замер, принюхался, поводя усами.

Запах ударил, прошёлся по телу волной.

В самом деле… «Такой»… И даже «этакий»…

Там были нотки сгнившей лаванды, мокрого перепревшего цвета и дешевых, вареных на ядреном спирте духов. Кружащая голову безумная взвесь, она плотно, как пологом окутывала стоящего человека. Казалась… Мышонок сделал шаг вперёд, осторожно, на мягких лапах, запах ударил сильнее — на миг показалось, что в этом духе плывут звуки…

Или даже слова. Слова на незнакомом, чужом языке, языке шипящем и булькающем, со звуками длинными, от которых кровь стыла, сворачиваясь на студень или трепещущее, склизкое желе.

Незнакомец перелистнул страницу, выпрямился, отчеркнул строчку пальцем — похоже, что-то нашел. Повернулся, потянулся руками к полке… Теперь, в профиль, Юлька даже узнала его — лицо резкое, вытянутое, острое, как лезвие кошкодера. Недавно вроде бы видела, только где? Человек достал новую книгу с полки. Буквы названия сверкнули тусклым золотом на корешке — слишком далеко, мутным мышиным глазом не различить…

Эхом, по-мышиному, отблеск мысли: «Сейчас».

— Осторожно! — успела подумать Юлия. Тихий шаг на трех лапах, потом четвёртая — и хвост соскользнул, метнулся, зацепив жёлтый бумажный лист. Тихий шелест, но его человеку напротив оказалось достаточно. Он вскинул руку, и рубин сверкнул алым на пальце его. Чужой запах закружился по воздуху и ударил волной. Ударил, гася и сминая сознание.

Вспышка света — и вселенная опять развернулась, и свет брызнул, ослепив на мгновенье глаза. Юлия сморгнула — раз и другой, возвращая миру привычные цвета, размеры и контур. Вскочила на ноги — порывисто, горшок со щами стукнув, прокатился по тяжёлой земле… Рванулась, пропустив мимо ушей чужой крик. Под арку, за угол, к двери — разумеется, запертой, с кривой табличкой «обед». Ударилась плечом — сильно. Рванула ручку, закричала… что-то странное, типа «Эй, мамонт, маленький, эй, как ты там?»

«Почему „мамонт“?.. — оторопело подумала она. — Мамонтенок тогда уж. Вот минхерр Пауль, вот молодец. Приклеил мелкому кличку»…

Думала, а руки двигались будто сами собой. Потянуть ручку, потом штифт в петлях — и на себя. Библиотечная дверь, умеючи, легко снималась с петель. Секрет, хорошо знакомый влюбленным и двоечникам.

Свет хлынул, осветив темные коридоры, столы, полки с книгами — и темную фигуру в углу. Она развернулась по-волчьи резко, подняла руку — и непонятный аромат поплыл, мешаясь с ветром и пылью книжных страниц. Цветочный запах, спирт, лаванда и паршивые духи. Он прокрался, затянул маревом взгляд — фигура на глазах расплылась, а колени дрогнули, стали ватными. Потом кто-то рванул ее за плечо, закрутил, отбросил в сторону, словно котенка. Ударил ветер, снес туманное марево прочь. За углом закричали, дробно забухали по гравию тяжелые сапоги. Протяжно, хрипло, проскрежетало железо, «Боже, до чего же противный звук», — ни с того ни с сего, охнув, подумала Юлия. Узкий трехгранный нож упал возле ее сапога, громко лязгнув о камень. Вновь — уже ближе — забухали тяжелые солдатские сапоги.

Потом вдали где-то хлопнула задняя дверь.

— Ушел, пес! — выругался, опираясь рукой на косяк, художник.

— Кто это был? — спросила Юлия, вскакивая. Оглядела художника — бледен, и волосы раскиданы в беспорядке, но на вид вроде цел. Довольно невежливо отодвинула его плечом от двери, ринулась внутрь. Проскочила по проходу, огляделась, повернувшись на каблуках. Измятый ковёр, книги стопками, знакомые — и странные сейчас шкафы. Человеческим глазом смотреть — так не поймешь, что и откуда ты только что видел.

«Мышка, мамонтенок ушастый, где же ты? Живой?»

Тонкий писк, дробный, еле слышный стук лап по полу:

«Я-то да… А вот у тебя, Хозяйка, явно с глазами что-то», — уже с пояса бодрый и даже радостный писк.

Очнулся мышонок. И вроде целый, судя как ловко пищит… «Ладно, оболтус, про кличку мы тебе потом разъясним». И вовсе в библиотеке не так уж темно, это мышиный взгляд искажал цвета в полумраке.

Книги, брошенные на дубовом столе. Одна валяется корешком кверху, так, что виден надорванный краешек заголовка: «чертеж великий». Другая открыта, желтый лист надорван и измят. Хотели вырвать страницу, потом раздумали… Книга, кстати, знакомая тоже: «Разряд», банальный список кто, где и чем испомещен. «Зачем лазить тайно в библиотеку за книгой, которая и так свободно лежит в любом судебном присутствии»? — подумала Юлия, потом подошла ближе и пригляделась — нет, этот как раз не лежит. Здоровый, в три раза больше обычного том, свод-ведомость за все года от основания царства. На открытой странице буквы выцвели, надпись древним шрифтом расплывалась, плясала в глазах:

«Иван „Рубец“ Михайлов сын Латышев, в службе по отечеству, оклад триста четей», — ой, да это же прадед, тот, что с царем на запад ходил…

Строчка ниже: «Анна дочь Михайлова жена Латышева, в службе по таланту, оклад за мужем…» — прабабка… суровая была, говорят. Зато какую умела радугу в небе делать…

Дальше: «Джула, жена Ивана „Рубца“ Латышева в михре за мужем — сто пятьдесят»… Ну здравствуй, прекрасная незнакомка из зарослей ежевики.

Еще ниже — их дети, дед с его братом его: «Михайло Латышев сын Ивана „Рубца“. От Джулы-первой, в службе в отца и матери место… оклад триста четей… Подчеркнуто наскоро, ногтем. И резко, незнакомец чуть бумагу в сердцах не порвал. Строка ниже „Иван Орсов, сын Ивана „Рубца“ Латышева. От Анны второй, в службе за матери михр»…

Это же дедушка и его брат. Только печатник — болван, он все женские имена перепутал. Старшая — как раз Анна, надо будет письмо в Разрядный приказ написать. Пусть исправят, хотя вообще-то история древняя, на оклад не влияет, теперь оно даже судейским все равно. Только…

За спиной простучали тяжелые сапоги, потом пара крепких, по-русски сказанных слов — художник подошел, выругался, увидев раскрытую книгу. Юлия обернулась, спросила его:

— Слушайте, а кто это был?

— Не знаю. Ухват похожий… — художник замялся было, пожал плечами, потом продолжил быстро, видно что-то решив: — Хотя ладно, пока не увидите — все равно не поймете сейчас. Слушайте, барышня, давайте-ка, и в самом деле, езжайте к месту службы, да побыстрей. Служилого человека они тронуть, может быть, побоятся, а пока вас нет в ведомости — оно по-всякому… может быть.

«Знать бы еще, кто эти „они“», — ежась, подумала Юлия, хотела переспросить. Не успела. Художник полез под рубаху, потянулся, снял цепочку с груди. Юлия сморгнула — сперва подумала, что это нательный крест. Пригляделась, поняла, что нет. Железный стержень — костыль, навроде того, которым скрепляют доски на улицах. Сунул Юлии в ладони. Он был теплый, и цепочка обвилась вокруг запястья. Сразу, как ластясь. Или будто место себе нашла. Художник улыбнулся, сморгнул — и продолжил:

— Вот, возьмите. Если будет совсем плохо… То есть не просто плохо, а полный песец придет — воткните в землю… с маху и закройте глаза. Может помочь.

Чем железный костыль может помочь в общении с ушедшим на зажировку белым полярным лисом или песцом, Юлия не поняла, но и переспрашивать не решилась.

День первый, час восьмой

«Ну вот, на сегодня и все… А уезжать тоскливо», — думала Юлия.

Тоскливо было и впрямь. Медное солнце башенных часов перескочило с восьмого часа дня на девятый, ее небесная сестра нырнула в мягкое белое облако, гадая, пора ей уже спать ложиться или ещё погодить. Город под ними крутился, шумел привычным, бессмысленным гулом. Заунывно орали краснолицые, нанятые торговцами бирючи у лавок на перекрёстках, вдоль аллеи гуляли, степенно переговаривались, купеческие и стрелецкие жены, толстые кумушки в высоких двурогих шапках с вуалями и веселились мастеровые в рубашках с алыми кушаками и простоволосые девки в искрах бирюзовых колец. Кричали галки, кружась над зелёными ветками старых и чёрных лип. Ветер сдувал их листья, закручивал в небе над головой. Тёмные воды канала, плескаясь, плыли к Хвалынскому морю, несли вдоль берега плоты с шалашами, чаек и тяжёлые низкобортные дровяные баржи. Хлопали весла, плотогоны пели тягучую и тоскливую песню.

Поворот, на противоположной стороне улицы — худая женщина в серой, порядком истрепанной шали вела за руки кудрявую девочку и очень серьёзного парня десяти- двенадцати лет. Она улыбалась, и дети галдели вокруг неё, крутили головами, наперебой показывая пальцами то на зеркальный, казалось, парящий в небе царский дворец, то на суровую решетчатую махину громовой башни.

В небо взлетела шутиха, лопнула — гулко, обдав облака искрами потешных чинских огней. Мать на противоположной стороне улицы — вдруг побелела и замерла, открыв рот. Лицо ее застыло, как маска, двумя провалами — очень широкие, черные, застывшее неподвижно глаза. Старший рванулся вдруг, схватил маленькую сестру за плечи, закрутил и упал вместе с ней, прикрыв её спиной и полой расстёгнутой куртки…

— Что это с ними? — оторопело подумала Юлька, потом кинулась через дорогу — помочь. Сослепу толкнула купчиху, получила по шее, запуталась в длинной юбке, и — тоже по матери — сурово огрызнулась в ответ. Когда выпуталась, противоположно сторона улицы уже была пуста. Матери и детей уже не было.

— Ладно, — невольно ежась, подумала Юлька. Подхватила вещи, пока не украли, пошла. Вдоль канала и по аллее, дальше — горбатый, древний каменный мост. Увы, опять перекрытый.

Муллы, худые, жилистые и безместные, в зелёных халатах и высоких белых тюрбанах с перьями дрались с дородными, важными, хоть и не менее безместными попами на каменных плитах. Буйно, привычно и весело выясняли, какую из священный книг треба читать над лежащим в гробу мертвецом. Покойнику было все равно, его родственникам — торговым гостям из Поднебесной, судя по плоским бронзовым лицам, шёлковым халатам и шапкам с алыми кистями — тоже. Они сидели на парапете, на корточках и до неприличия азартно галдели, делая ставки разом на обе стороны.

— Это до ночи, не меньше… — с привычной обреченностью подумала Юлька, вздохнула, поправив ремни вещмешка на спине. Подхватила с земли сверток и мешок с ещё не розданными вещами, пошла — опять вдоль аллеи и за поворот, туда, где в глубине улицы стояла высокая, поднятая на каменном подклете изба.

С окном и дверью в виде подковы и медными, сладкозвенящими колокольчиками, висящими по краю гонтовых крыш. Ямская, если по-русски, изба.

Для людей из европейской чети на вывеске написали отдельно, крупными буквами — «ПОЧТА».

Специально для неграмотных повесили и медную улитку ещё — почётный, кем-то из старых царей пожалованный почтарям знак. Говорят, с тех пор работа их сильно улучшилась…

— Что-то незаметно, — ворчала Юлия спустя часа два, изрядно умотавшись, но таки сдав лишние вещи в посылку и отправив с письмом домой. Заодно выяснив, что пайцзы — пропуска с разрешением на ямскую тройку ей, как новинку, не полагается, добирайтесь, мол, боярышня до службы сами как знаете, на перекладных. Не успеете — будет вам список по графе «нети», розыск и правеж с занесением в разрядную книгу. Можно было и поругаться — но Юлия снова вздохнула и решила, что ну его… Погарский стан — не Сибирь, обозы туда ходят часто, доехать можно. И даже на недельку домой заглянуть. Если повезёт выехать прямо сейчас.

Повезло — на горбатом мосту уже стояла плотная, почти не приличная для этих мест тишина. Безместные муллы, не менее безместные священники и зрители стояли навытяжку, а холмогорский монах — длиннобородый, седой и всклокоченный, в суровой чёрной хламиде и лязгающих по камням сапогах, задрав посох в тяжёлой, перевитой узлами мышц руке, прохаживался посредине и мерно, суровым и хриплым голосом читал им проповедь о добре. И мире, и непротивлении насилием чему-то, про что Юлька не поняла. Судя по широким плечам и шестоперу на поясе — монах был не просто, а воинский, судя по торчащему из вещмешка грифу скрипки — не просто воинский, а из «джейш-аль-мюзи» («народ музыки», если переводчик не врет — п. а.).

Он говорил мерно и грозно, ветер играл его бородою, и драчуны сосредоточенно слушали, от волнения забыв как дышать. Вдалеке пела скрипка и сурово звенел на монашьем поясе тяжёлый, увесистый шестопер. Потом монаху надоело, он перекрестил собравшихся, развернулся и пошёл прочь. Юлька подобралась и — прежде чем драка на мосту вспыхнула вновь — кошкой проскочила на противоположную сторону.

День первый. Двенадцатый час дня или первый- ночи

На противоположной стороне — длинная набережная, а за ней уже крайние, последние в городе торговые ряды. Лавка — невысокая длинная изба с беленой трубой, резными окнами и дверями прямо на улицу. Над дверью, за стеклом — раскрытая книга, а сама дверь приветливо отворена.

Юлька поправила за плечами изрядно похудевший на почте вещмешок, подобрала с земли последний, не сданный на почте сверток и осторожно зашла. Аккуратно, опустив глаза, поздоровалась:

— Добрый вечер.

И по обычаю перекрестилась на красный угол.

— Вообще-то на «Историю и жизнеописание достопочтенного Патрика Блеккета, в прошлом отважного морехода, а ныне талиба на пути джихад аль-физис» креститься не требуется, книга эта в высшей мере достойная, но не священная.

Это продавец из-за стойки. Тихо улыбнулся, сверкнув на Юлию стёклами круглых очков. Та потупилась — в прошлый раз под иконами в лавке лежал Иоанн Дамаскин в кожаном переплете ин-фолио. Продавец ещё раз улыбнулся и встал — узнал постоянного покупателя:

— Здравствуйте, боярышня. Чем могу служить? Кстати, у меня с печатного двора как раз пришло свежее. Вот, рекомендую, том в кожаном переплете, недавно переведённый для азиатской чети. Издание адаптированное, но вполне достойное и с иллюстрациями: «Грустная и в высшей мере поучительная повесть о счастливой свадьбе Грегора Бастельро-гази, Эмира и Аятоллы земли Довентатской, outre-mér (За морем). А также о волшебных делах и нравах Довентатского высшего медресе, женском постоянстве, царской благодарности и прочих вещах, приводящих благородного мужа к погибели»… Издание адаптированное, увы, да. Зато иллюстрации пятицветные, яркие, работы Гератских мастеров. Сам Музаххиб, говорят, рисовал. А вот ин-кварто, из земли Дождя, вчера прямо с вечерним мамонтом приехал прелюбопытнейший томик устада Марики Становой… Как раз по вашей профессии, барышня, труд, и тоже, посмотрите, какие чудесные иллюстрации.

Юлия вздохнула лишь — ещё раз. Подошла к стойке, аккуратно вытерла палец, перелистала выложенные на стойку тома. Иллюстрации у госпожи Становой были и в самом деле чудесные, а том про Грегора оказался уж слишком адаптированным даже на Юлькин нетребовательный взгляд. В оригинале он каффиром был. И помер не от устроенного в волшебного медресе бардака или женского коварства, а от дурной привычки вначале миловать кого не следует, а потом срываться на ком попало. И вообще…

Тут Юлия снова вздохнула, вспомнив, что не за этим пришла. Потянулась, выложила на стойку последний, не сданный на почту сверток.

— Если про Грегора не адаптированное выйдет — вы отложите, пожалуйста, для меня. Только я сейчас уезжаю и не знаю, когда заберу. И… Вы эти книги к себе не возьмёте?

Сказала тихо, развернула сверток. Большинство своих книг она на почте отправила, учебники — в Погар, по месту будущей службы, прочие — с посылкой, маме, домой. Осталось томов десять, из той серии, что на службе и не достанешь — увидят и засмеют, а дома — мать возьмёт хворостину и выпорет враз как увидит. И не посмотрит, что издано вполне легально, и что книги эти читает сама пресветлая Ай-Кайзерин. Читает-то читает, но все же… Шесть томов «Путешествия прекрасной Ай-Кронпринцесс» из девяти… Сверху обложка с прекрасной царевной Айлин (кстати, на картинке она тоже блондинка, и от парадного портрета Ай-Кайзерин отличалась лишь размером груди и количеством откровенных разрезов на платье). Изящная и юная красотка, полулежащая в изысканный позе на бархатной алой софе в окружении трех по-бриллиантовому маслянисто-блестящих, чёрных и мускулистых орлов —аскари из стран далеких и экзотических… И пальмы на заднем плане, том третий: «Прекрасная Айлин и коварный Занзибарский султан»… Более-менее приличным в серии был первый том, в следующих — платье будущей царицы на обложке неуклонно сокращалось, а размер груди, ехидность улыбки, и количество ярких и откровенно перекаченных молодцов всех цветов кожи вокруг лишь увеличивалось… Юлия вздохнула, надеясь, что щеки от стыда не горят.

Царевна, казалось, ласково улыбнулась и подмигнула ей, словно пообещав хранить тайну, а продавец… Губы его остались серьёзными, но по круглым стеклам очков пробежала желтой искрой света улыбка. Он потянулся, взял тонкими пальцами выложенные книги. Так же осторожно, бережно, как брал и «Грустную историю…» до того. Перелистнул, посмотрел, снова — поднял глаза на Юлию и улыбнулся.

— Почему же не взять, возьму, — сказал он, тихо без тени улыбки, — Выбрасывать грех. И зря стесняетесь, девушка, это тоже литература, и не самая плохая для своего жанра и времени. Вот у соседей, в «Школум адептус майор»… Ладно, бог с ними, с соседями, у нас когда-нибудь тоже будут на университетских кафедрах изучать. Как источник, так сказать, исторический…

Казалось, у нарисованный царевны на обложке округлились глаза. Обзывали её в жизни по-всякому, но вот «Источником» ещё явно никто не называл. Тем более историческим.

Продавец улыбнулся, ловко смел выложенные книги под лавку, добавил:

— Только денег не дам… Зато можете взять какую-нибудь книгу в обмен. Едете в путь, вам же все равно на почитать пригодится…

От такого предложения у Юльки разом разбежались глаза. Вмиг, во все стороны разом, по чёрным и золотым корешкам…

Ой, и что бы такого взять? Может, все-таки Грегора? Или Уго, про него Юлия и не читала пока, но по картинкам на обложке и иллюстрациям видно, что вещь стоящая… Или Патрика, он интересный, а Грегор хороший, пока не влюбится, и вообще…

«Пожалей спину, дура, куда тебе том ин-фолио на горбу». Не поймёшь, то ли мышонок с пояса пискнул, то ли собственный разум дал с размаху и по голове. Юлия выдохнула, осторожно ткнула пальцем в один из маленьких, карманного формата томов. С ярким солнцем и кораблём на обложке… Продавец опять улыбнулся, кивнул приветливо:

— Хороший выбор.

И впрямь хороший. Сказки, «Тысяча и одна ночь». Юлия взяла книгу, вежливо поклонилась и вышла. У входа остановилась книгу в сумку убрать.

Когда выпрямилась — с изумлением заметила, что на улице уже темно. Мастера скрутили солнце на часовой башне, серебряный полумесяц на циферблате поднялся на её место и щелкнул, колокольчики пошли бить первый час. Эхом ударили малиновым звоном их старшие братья на колокольнях, и тут же, свивая звуки в тон, глашатаи на башнях закричали призыв.

Крик ударил в тёмное, налитое тучами небо, и молния, ветвясь, перечеркнула её. Ударила в решетчатую громаду громовой башни, закрутилась, вспыхнула на железных балках призрачным лиловым огнём. Зашумели, закачали ветвями тёмные липы, затрещали лунные шары на столбах. Затрещали и пошли гореть, светиться жёлтым и тёплым светом.

День первый, час второй. Ночи.

За крайними лавками город кончался, начинался Ям — широкое поле, избитое ногами, копытами и лапами тяжелых зверей. Здесь разгружались баржи и пузатые воздушные корабли, здесь кормили и разводили тягловых животных по стойлам, здесь собирались, ожидая мытную грамоту, караваны. Здесь орало и лязгало, мычало, трубило и галдело, перебивая друг друга разом, на всех языках, звериных и человеческих. Здесь на лицах плясал, ломаясь, лунно-желтый свет фонарей, и дымы от костров, застилая его, поднимались в темное, исчерченное рыжим пламенем небо. Здесь стояла ещё одна громовая башня, поменьше, и под ней озеро — вода в нем кипела, разлагаясь на газы: горючий и легкий, и муаллим — маг воздуха, в шапке с бриллиантовым ярким пером, водя руками и молясь на ядреном фарси, загонял их в шелковые баллоны воздушного корабля. Затрещали ротанговые стойки гондолы, воздушный корабль качнулся и взлетел, кренясь. Сделал круг в небесах и застыл, качаясь на облаках и пуская опознавательные огни — шары зеленого и алого пламени…

Юлька протолкнулась мимо скучающих целовальников у рогаток, увернулась от объездного головы — мужика дородного, важного, скачущего на гнедой лошади, с обнаженной саблей в руках. Бубенцы звенели на высокой меховой шапке, и зеленокрылая яркая птица летела над лошадью, крича: «Пади-пади». Из-под копыт Юлька увернулась благополучно, прошла дальше, вдоль берега, по торговым рядам. Съела мясо, зажаренное на шампуре и завёрнутое в лепешку восточным обычаем. Мышонок с пояса активно пищал, принимая во всем деятельное и буйное участие — от первых двух лавок, проведя усами и принюхавшись, писком посоветовал держаться подальше, у третьей — неприлично, почти по-человечески засмеялся и посоветовал брать.

Мясо на вкус было странное — Юлька сказала бы, что кошачье, и зря на лекциях ей говорили, что человеческий юмор и мстительность — чувства, недоступные для грызунов. Но вкусное, живот не крутит, и ладно, закатные франки — те, говорят, даже лягушек едят. Пока ела — получила на ухо два осторожных предложения купить «чухонской травы» и одно — чернобровую яхудскую девку. Так же шепотом напомнила последнему, что за такие шутки царевым уложением предусмотрен добротный осиновый кол. Прошла от греха подальше, полюбовалась на танцовщицу, пляшущую меж костров под заунывную музыку флейты. Её руки дрожали в воздухе, тело извивалось тягуче и медленно, по-змеиному, под тяжёлый, гипнотический звон браслетов и чеканных медных колец. Обнажённая грудь и живот блестели и переливались от пота, голова была неподвижна, а лицо и шея укрыты непроницаемой, глухой и черной чадрой.

Почти поймала чужую руку на заднице (да, она есть — п. а.), и потом долго бегала за пострадавшим, изымая того из-под мамонта… Ну, то есть из-под мыша. Тот успел всласть погрызть зубами слишком длинную руку, наделать дыр в ухе и лез дальше, размахивая усами как знаменем, воинственно и грозно пищал, явно собираясь употребить на десерт места, в приличном романе не упоминаемые…

Кое-как уняла и посадила буяна на пояс, выдала в награду хрустящий, свежестыренный с лотка огурец и прошла вдоль канала по скрипучим и гнущимся под ногой мосткам. Ещё сотня шагов, перекликаясь по пути с хмурыми лодочниками и плотогонами. Наконец нашла баржу, плывущую примерно в нужную сторону, сговорилась, хлопнула капитана по корявой — вся в мозолях — руке. Получила уверение, что раньше чем через час никто не куда не уплывет, сбросила под мачту надоевший за день мешок и спрыгнула обратно, на берег. Городу хоть издали рукой помахать.

Вон, слева темнеет могучая громада его. А справа…

Справа, за полем, горел яркий огонь. Звучала музыка — странная, резкая, будто свитая разом из двух мелодий. Подойдя и приглядевшись, поняла, что так оно и есть… Кругом вокруг костра стояли люди. Юлия заметила седые и рыжие шкуры на плечах, лохматые и в косу свитые бороды, тусклый блеск полированной стали — доспехи на могучих плечах. Тяжёлые двуручные топоры, хищно переливающиеся в свете пламени. Волки северных стран, должно быть — дружинники кого-то из князей, приехавших на мирные переговоры к царице. И долгобородые, широкоплечие и кряжистые мужики, в высоких бараньих шапках и черкесских кафтанах, с серебряными газырями, мерцающими и переливающиеся на груди. С газырями, шашками, короткими кинжалами страшного вида, в ярких, отливающих чернью и золотом ножнах. Тяжелые самопалы составлены в козлы или небрежно положены на траву. Казаки — хотя нет, длинных пик и копий не видно, должно быть, пластуны одной из царских линейных сотен.

Сверкнуло пламя — и Юлька, ежась, заметила на казаках кроваво-алые, с серебром, сапоги… Награда царская, славная, за Колываньское взятие и страшный — дед врать не будет — Стигутнийский десант. Подняла глаза и поежилась снова — в «волчьих» родовых знаках и символах она не разбиралась, но догадывалась, что иная золотая или медная гривна на шее седоусого, иссеченного шрамами северянина может быть наградой за ту же битву, только с другой стороны. Впрочем, все было мирно сейчас. Старые враги выясняли, кто кого перепляшет.

Со стороны волков выступала волынка, две тонкие скрипки с удивительно певучими голосами и странный, прежде не виданный Юлией инструмент со многими струнами, натянутыми на деревянную раму. Штука для вояжа за три моря категорически неудобная, но зачем-то волки её привезли. С казачьей — тоже волынка, полковые медные гонги и гремящий, громовым голосом рокочущий барабан. Все это звенело, стучало, пело и лязгало, каждое на свой манер — но лихо и весело и даже, по-своему гармонично. Так, что ноги сами срывались в пляс. Вот и Юлькины было дёрнулись. Но потом она посмотрела на танцоров и решила не позорить себя.

Они были прекрасны, оба.

Высокий и тонкий, даже в грузном железном доспехе — грациозный, по-кошачьи обманчиво ловкий и ослепительно рыжий волк. Он взлетал в небо и с мерным, музыкальным грохотом падал, держа голову и улыбаясь, весь в облаке огненно-рыжих волос. Плясал в странной, незнакомой для Юльки манере — высоко прыгал, держа руки неподвижно, по швам, и лишь иногда — поднимал, чтобы резко, под музыкальный распев и рокот стальных рукавиц — хлопнуть в ладоши. Зато ногами выделывал такое, что Юлька не смогла бы подумать, не то что повторить. То приседал, выбивая в такт барабану из земли мелкую и четкую дробь, то взлетал в прыжок — с места, на прямых ногах, будто вколачивал себя в низкое темное небо.

Девушка крутилась, плыла лебедем вокруг него. Тоже лихо, быстро, под звон медных браслетов и дробный, ласковый стук каблуков. Но удивительно плавно, дрожа и изгибаясь, как язык пламени… алого и рыжего, как облако струящихся от пояса лент. Юлия сморгнула раз и другой, потом поняла, что это не ленты, это и впрямь языки не обжигающего, но яркого пламени. Коллега, маг-огневик, похоже, даже с параллельного курса. Под мохнатой шапкой — круглое восточное лицо, узкие, но такие большие и яркие глаза под бровями, густыми, лукавыми, изогнутыми как боевой лук. И такая же — лукавая и огненная — улыбка. Пламя крутилось, обнимая ее. Вылетало искрами из-под каблуков, вставало, клубясь, нежно — словно обнимая за талию.

Волк подпрыгнул, хлопнул в ладоши — столб пламени обнял руки его, прошелся, не обжигая, по широкой, затянутой кольчугой груди. Закрутился, обнял как руками, за шею… Волк засмеялся, тряхнул усами — смахнул язык огня с губ.

Завыли трубы, протяжно и хрипло — заорал большой рог вдалеке. Потом переливчатый свист в три пальца, музыка взвизгнула, и оборвалась. Загудели хриплые встревоженные голоса, как галки, захлопали широкие рукава казачьих черкесок. Кольцо людей распалось, казаки похватали с травы тяжелые самопалы и, развернувшись, поспешили куда-то во тьму. Барабан пророкотал и умолк. Девушка-огневичка вдруг замерла, потом — вся гибкая, тонкая и яркая, что твой язык пламени — подскочила к рыжему «волку». Потянулась, обняла, поцеловала — нежно, долго, прямо в губы, потом вспышка света — и тьма проглотила ее. Волчара — за весь танец впервые — замер, посмотрел в небо, осторожно проведя ладонью по рыжим усам. Под ногами дрогнула, толкнулась в подошвы земля.

Юлька обернулась — и увидела, что между нею и берегом скачут всадники и флаги развеваются на древках их пик, а за ними… земля толкнулась в сапоги снова, вздрогнула, да так и осталась дрожать.

За ними, темной линией на фоне темного ночного неба, казалось, на Юльку шагала гора. Гора лохматая, в облаке иссиня-черной и седой шерсти, с длинным хоботом и острыми бивнями, сходящимися в арку над головой. Кустистые брови, надбровные дуги — плитою и под ними горят большие, внимательные и умные не по росту глаза. Платформа с флагами на спине, россыпь желтых и алых огней — боевые амулеты на бивнях.

Не гора.

Царский боевой мамонт.

И, кстати, маленький, в холке — три сажени всего (если косая, то 2,5 м, если маховая, то 1.7. Должно быть, хорошо кушают— п. а.).

Следом, в колонне — второй. Тоже лохматый, рыжий, что твой огонь, с корявым, оборванным ухом. Потом третий — огромный, его фигура таяла, теряясь в ночной полутьме.

Звери шли, завернув между Юлькой и берегом, и казаки седлали коней, пристраиваясь на ходу в охранение у ног исполинов. Флаги веяли на платформах, по амулетам на бивнях текли искры дождем.

«Красиво»… — подумала Юлька, завороженно смотря снизу вверх.

— А у тебя, кстати, отплытие, вот-вот сейчас, — озабоченно пропищал, толкнул ее носом мышонок.

День первый, час третий. Ночи.

Мысль толкнула в ноги, Юлька вздрогнула, огляделась — колонна мамонтов шла по дороге, отделяя лысый холм, где она стояла, от укрытого низкими ивами берега. От её мешка, валяющегося на барже под мачтой, а на самой барже, наверное, уже убирают мостки. И свой рупь да полтину задатка капитан уже получил и ждать незадачливую пассажирку вряд ли будет.

Колонна зверей шагала грозно, уверенно, и до обидного не спеша. Первый мамонт в ряду, черношерстный и черношкурый, с легкомысленными прядками серебра по вискам, обманчиво легкий — глаза Юлькины уже приспособились, начали воспринимать три сажени в холке как маленький рост — на миг замер, качнулся из строя и повел хоботом. Тяжелым, мохнатым, здоровым, как-то бревно. И удивительно гибким и точным — судя по тому, как ловко он потянулся и сгреб девушку-огневичку с земли. Сгреб, аккуратно и даже нежно обняв за талию, поднял, посадил платформу на холке. Та выпрямилась, ударила каблуком — рыжее пламя вспыхнуло, закрутилось шарами на белых остриях бивней. Зверь довольно фыркнул и захрапел, казалось — подмигнул сверху вниз Юльке.

Та старательно затоптала острую, ни с того ни с сего пришедшую зависть. Попыталась поймать взгляд черного — не смогла, зверь резко ускорил шаг, возвращаясь в колонну. Следующий, ослепительно-теплый медно-рыжий гигант, с надорванным ухом… Огненные искры пляшут, ходят хороводом в больших и умных глазах. Зверь фыркнул, поймав невысказанную словами мысль. Грустно: «Извини, мол». Судя по суровому виду наездницы на холке его, свой предел по залетам этот зверь уже выбрал.

За ним в колонне шел лохматый гигант с флагом Ай-Кайзерин на спине. Ослепительно белый, даже на вид теплый, цвета мягкого и отливающего медовым в свете уличных фонарей. Здоровый — это на фоне его казались маленькими первые, в колонне прошедшие звери. И тоже большие, удивительно умные, с лукавой хитринкой глаза. Он повернулся, поймал Юлин взгляд. Едва заметно кивнул, поймав невысказанное: «Послушайся, ну пожалуйста. Мне же надо».

«Мне же надо», — за такую формулировку на семинаре студентку Юлию огрели бы учебником по голове. Но здесь почему-то сработало. В глазах зверя мелькнула добрая и почему-то лукавая искра, по хоботу видно, как он усмехнулся, потом взял влево, слегка сбавив шаг. Слегка. Но зазор между ним и шагающим впереди рыжиком стал большим, достаточно, чтобы Юлька рискнула его проскочить. Благо казаки отстали, и земля утоптана ровно, и плакучие ивы кивают кронами на берегу. Совсем рядом. Тяжелый и пряный дух мокрой шерсти, звериное дыхание по загривку, волной…

«Только не бежать, — напомнила себе Юлия, — человек, как говорили на лекциях — царь зверей. А бегущий царь в мирное время вызывает смех, а в военное панику».

Тень зверя, качаясь, бежала за ней по земле. Клыки-бивни качнулись — зрелище дикое, будто арки собора отправились в пляс. Тяжёлый хобот зафырчал, свистнул, пролетая низко над головой. От пояса — тихий, испуганный писк. Высоко в небесах, вспышка света — и тень зверя перечеркнула её. Ива шумит уже близко, и чёрные воды канала плещутся, сверкают в паутине её ветвей.

Звериное дыхание потоком ударило в спину, закрутило юбку волной. Потом тихо, аккуратно и даже бережно рвануло, придержав за пояс на полном ходу. Юлька сморгнула, на мгновение удивившись — почему она видит их с высоты? Чёрные воды, барки, громаду города вдалеке. Ветер рвет юбку, давит, мешая дышать. А испугалась уже только потом. Когда белый лохматый зверь поднял её, раскрутил и — не очень аккуратно, приложив боком о деревянный брус — закинул себе на спину.

Тут же рванули ещё раз, за плечо, сильно — не дав упасть, голова у Юльки после всего кружилась отчаянно. Густой, тяжёлый дух мокрой шерсти, ревущий в ушах ветер, под ладонями — верёвки и доски платформы, хлипкие и не надёжные даже на вид. Дышащие — они шевелилась, и мир вокруг неё вздымался и опадал в такт шагам и тяжёлому дыханию зверя. Ладонь соскользнула, Юлька охнула, чувствуя, что скатывается, скользит по влажной и покатой спине. Схватили снова, как котёнка за шкирку, вздернули, протащили по лестнице на ровные доски заспинной платформы. Над головой оглушительно хлопнуло — зеленый и белый флаг, знамя, почти черное на фоне темного неба. Потом голос ударил молотом по голове.

«Сюда»… Прямая, мысленная, из головы в голову речь, отозвавшаяся болью — острой, между ухом и ухом. Премерзкая штука, не то чтобы запрещённая, но… преподаватели в университете себе такого не позволяли.

«Потому что не умели», — ехидный голос, зародившийся тоже прямо где-то в мозгу. Не понятно, то ли мышь с пояса пропищал, то ли кто-то ещё в наглую влез в больную, трещащую от неожиданного полёта голову.

Крик, новый, эхом — и снова: «Сюда». Теперь уже точно словами, и «верхняя» команда мамонта услышала их. Схватили без лишних слов, загребли — опять как котёнка, за шкирку и отправили по мамонту вдоль спины. Ближе к холке, где, укрытая здоровенным, обросшим шерстью звериным горбом стояла юрта на командной платформе. Втолкнули внутрь, задернули полог. Юлька по-кошачьи встряхнулась, отходя. Огляделась, прошипела — так же по-кошачьи, вызвав от пояса мышиный, испуганный писк — грубое площадное ругательство.

Зазвенел, забился пенал на поясе — мышонок испугался и запищал. Юлия выдохнула раз и другой и аккуратно перед ним извинилась, с удивлением услышав звонкий и мелодичный смех.

И только тогда огляделась.

Командная юрта белого мамонта была маленькой и уютной. Белый войлок и мягкие, расшитые золотым узором ковры, чеканные медные бляхи, они мягко звенели в такт дыханию мамонта и также мягко — и с ним же — шевелились под ногою ковры на полу. Резной столик с гнутыми ножками, в черненой серебряной пепельнице дымится трубка с белым выгнутым чубуком. Напротив входа на груде ковров, должно быть, хозяйка мамонта. Она сидела, скрестив по-восточному ноги, и улыбка плавала в уголке ее глаз. У нее было резкое, словно ювелиром вычеканенное лицо. По-восточному круглое, красивое, только молодая или старая, Юлька сразу и не поняла. На плечах — длиннополый, вышитый алый кафтан. А волосы заплетены в сорок мелких и черных кос. Они струились, рассыпаясь по плечам, и золотые бляхи на них звенели как пели, протяжно.

— Кто вы? — рявкнула Юлия. Сходу, по-человечески — хотя хотелось крепче и по-кошачьи, но не пугать же мыша лишний раз.

Потом, подумав, добавила:

— И какого мамонта?

Хозяйка вдруг, неожиданно для Юлии, рассмеялась.

Спросила:

— А кто вы? И какого черта сбиваете колонну с пути? И как это вам вообще удалось, интересно?

— Ну еще бы не удалось, — тут Юлия не выдержала, задрала нос. Осеклась — тут же, поймав сознанием осознанное, четкое: «ха». Похоже снизу, от мамонта.

Сердито буркнула:

— Так, я вообще-то на службу плыву… то есть плыла, — поправилась она, сообразив, что, скорее всего, это ее мешок уже плывет на службу один.

И приказная кружка, только без самой Юлии… то есть…

— Короче, задерживать не имеете права.

Тут мысль у Юлии снова сломалась и поплыла по воде, как та ветка. Хозяйка мамонта потянулась, взяла трубку со стола. Затянулась, выпустив ароматный клуб дыма.

— На службу? Только с распределения? — спросила она. Мягко. Но так, что Юлька дважды сморгнула.

—Ну да, погарский стан, хозяйство некой И Де Мамаджан… и задерживать не имеете права.

— Не имеем, конечно. На подорожную только можно взглянуть? — ответила хозяйка мамонта. Слегка улыбнулась. Медленно — и серебряные монеты прозвенели музыкой в ее косах — задымилась, выпустила кольцо дыма тонкая, с белым резным чубуком, трубка. Вообще-то мамонт — это не голова, не целовальник, не мытный или таможенный пост, право проверять документы его хозяйка вряд ли имела. Но умные мысли, как водится, спрятались, сбежали из Юлиной головы. Завороженно, сама удивляясь с себя — достала из сапога лист и протянула ее хозяйке мамонта в руки. Та взяла — осторожно, с поклоном. Усмехнулась — мониста в косах прозвенели опять — прошептала тихо: «Судьба». К изумлению замершей Юльки, потянулась, достала из ящика с резной крышкой письменный набор и печать. Расписалась, потом быстро — прежде чем Юлька успела подумать или, тем более, возразить — с глухим стуком два раза приложила печать. Разорвала лист пополам и вернула одну часть в руки ничего не понимающей Юлии.

— С ближайшего яма отправите с нарочным в приказ. С пометкой, что к месту службы прибыли благополучно.

И да, «И.Д.» Мамаджан — это я. «И.Д.» — это «индрик-датка», По-русски — «полковник» или «голова», а если предпочитаете на европейский манер — то «дама элефантмейстер».

Откуда-то снизу — эхом прокатилась звериная мысль. Тяжелая, как рокот летящего камня, и острая, как желтый, задранный к небу бивень:

— А «хозяйство» — это мы. Привет!

Камнепадом по голове — образы, тяжелые, полуоформленные — звериные имена:

Бельчонок, Ракшас, Лихо, Искорка, Разбойник, Белле-Хатун…

— Его царского величества тяжелый бронемамонтовый полк. Скучно вам здесь, барышня, точно не будет…

День седьмой и семнадцатая верста от начала

Вспышка света, короткая, ослепительно яркая сквозь косые струи дождя. И покачивается под ногами платформа, впереди — широкий, взлохмаченный затылок Бельчонка и тускло-жёлтые, очень толстые бивни сходятся арками над звериной большой головой. Справа — чёрная, тоже взлохмаченная тень неясных и смутных очертаний… Тяжёлые, торчащие вперёд белые бивни, чёрный хобот, и вспышка света, танцующая на мохнатом горбу. Ракшас, второй зверь полка — Нарина, наездница его, пустила в тёмное небо спираль тёплого жёлтого света.

Ракшас шёл близко, во вспышке Юлия заметила и саму Нарину — точную, тонкую фигурку её, кружащую под мерное звучание бубна. Волной — иссиня-чёрные волосы, глаза закрыты, и круглое лицо светится медно, дрожит и сияет объятое маревом колдовского, не обжигающего огня. Вспышки уходят в небо или стекают, клубясь вокруг бивней Ракшаса, и вытягиваются в повешенный на них амулет. Вот он завибрировал и начал светится — призрачное — алым, неверным пламенем. Косые струи дождя шипели исходили паром и таяли, касаясь его…

— Красиво, — невольно ахнув, шепнула Юлия.

Охнула, услышав сухой треск за спиной. И голос полковника Мамаджан:

— Практикант, пожалуйста, не отвлекайтесь.

Не отвлекайтесь, ну да. От маленькой, парящей в небе сойки, упорно не понимающей, что ей сейчас очень надо лететь налево и пониже к земле, прямо в ухо к рыжему и тоже лохматому мамонту по кличке «Лихо». А не в небо, за такой вкусной, клубящейся мошкарой. А потом и Лихо упёрся, обфыркал хоботом парящую Юлькину сойку, подмигнул ей лукаво, помотал тяжёлой башкой, взметнув в небо дождевую туманную морось. Черно-алые ягоды на кусте ежевики явно интересовали его куда больше, чем приказ полковника Мамаджан. Василиса, наездница, чуть не расплакалась, но Юлька заметила это и внезапно, даже удивившись сама с себя, собралась. Перевела в уме наскоро большой царьгородский загиб, да с птичьим свистом загнала его прямо в ободранное ухо здорового рыжего мамонта. Кто обалдел больше — мамонт, Юлька, открыв в себе неизвестные прежде вопросы человеко-птичьего языкознания, или мелкая краснокрылая стойка, внезапно повторившая тонким протяжным свистом вот это все — неизвестно, но лохматый и рыжий гигант лишь одобрительно фыркнул, как засмеялся, кивнул и сделал большой шаг назад.

За спиной прозвенели мониста, раздался чуть хриплый, глубокий голос полковника Мамаджан:

— Хорошо.

Огненное кольцо закружилось, перескакивая с амулета на амулет. От Бельчонка — к Ракшасу, от него к серой, по-щегольски расчесанной Искорке, к чёрно-бурой громаде Разбойника, потом на Беллу с её лихими косичками, заплетенными вокруг головы. И рыжий Лихо замкнул огненный круг. Из-за спины, снова — сизый, удушливый дымок белой трубки, голос полковника Мамаджан:

— Господь велик…

Огненное кольцо взлетело, закружилось и растаяло в воздухе, наполнив радугой облака. Они лопнули, и солнце мелькнуло сквозь них. Дождь оборвался — резко, как от удара саблей.

— Красиво, — невольно, на одном дыхании, выдохнула Юлька.

Вздрогнула, услышав за спиной резкий отчетливый треск. Полковник… Индрик-датка Мамаджан хлестнула себя плетью по сапогу. Встряхнулась, с ясно видимым усилием сгоняя пелену гнева с лица. Подняла руки, одним коротким, молитвенно — четким движением — ополоснула лицо.

— Господь единый, прости… Ну дети же малые…

Дождь прошёл, но Юлька поежилась снова, опасливо скосившись на заткнутую за сапог плеть. Практика была всем хороша. Кроме доставшегося по воле божьей начальства.

***

Которое огорошило Юльку сразу, после представления, печати на подорожной и приказа располагаться и отдыхать пока. Короткой, небрежно фразой:

— Так, а где ваша кружка?

Юлька дважды сморгнула в ответ, аккуратно выдохнула и как могла — вежливо объяснила, что хватать и тащить хоботом надо было не её одну, а вместе с мешком, сейчас мирно плывущим в сторону записанного в путевом листе места службы. Или не плывущего, а уже давно раздуваненного корабельщиками на барже. И вообще…

Что «вообще», Юлька сказать не успела — осеклась и замолкла под резкий сухой щелчок. Плетью-волчанкой о голенище сапога. Полковничьего алого сапога, полковнической же, в серебро окованной плетью. «Интересно, она огневик чистый или универсал?» — ни с того не с сего подумала Юлия вдруг, узнав стандартную университетскую плеть, предназначенную для «exsilium dolboyobus». Индрик-датка Мамаджан…

Она дёрнула лицом, проговорила холодно, стянув в нитку тонкие губы:

— И вообще, девушка, вижу, вы позволили себе потерять вещь с инвентарным номером и портретом Ай-Кайзерин. Если себя не жалеете — пожалейте хотя бы того бедолагу, который попробует использовать её в личных целях. А ведь попробуют непременно, Иблис силен. И поднимут себе с пола кнут и Сибирь… Точнее, не с пола, а из мешка. Из мешка, который вы положили.

Юлька сморгнула снова, смешно и по-детски ойкнула — слова звенели, сталкиваясь у неё в голове. «Торговую» казнь она уже видела в городе, даже дважды, пока училась. Один раз — повытчика, подделавшего кабальную запись, второй — борзописца бумажного, навравшего статью на статью. Зрелище жуткое — Юлька вспомнила и невольно поежилась, и полковник усмехнулась, увидав этот жест. Коротко — потом лицо её разгладилось, стало мягким.

— Короче, — сказала она, — кружку вернуть, об исполнении доложить. Напишите записку за полковой печатью, с требованием отправить на ближайший ям. Под моей подписью и печатью — не думаю, что нарушить рискнут. Нет, давайте лучше я напишу. А вы передадите, заодно проверим, как нынче учат на хозяйку зверей.

Юлька собралась, открыла было рот — вежливо объяснить, что так дела не делаются. Передать лист с печатью в птичьем клюве ночью, на десять-пятнадцать верст… Да ещё и в неизвестном направлении — тут мелкой сойкой или ласточкой не отделаешься — нужна высшая птица, а лучше стая, а они прикармливаются не один день. И как прикормить, если ничего нету?

Осеклась, поймав на себе чужой насмешливый взгляд. Взгляд индрик-датка Мамаджан, её глаз — больших, чёрных, по-восточному узких. Морщины — стрелками в уголках. Они собрались, потом разгладились. Мамаджан улыбнулась ещё раз и сказала:

— Девушка, две части вашей работы — это стучать кружкой по приказному столу, выбивая из писарей нужное. Остальные десять — это выкручиваться, обходясь с тем, что есть. Кружку вы уже прое… потеряли, не тратьте время, переходите сразу ко второму пункту.

«Не боись, справимся, — бодро пискнул из уголка затаившийся до срока мышонок, — помогу».

«Как?!» — огрызнулась сердито, хоть и мысленно, Юлька.

Вместо ответа услышала тонкий шелест мышиных лап по ковру. Встряхнулась — погибать, так с музыкой — откинула полог и вышла в качающуюся на спине мамонта ночь. Похоже, и впрямь погибать. Только не с музыкой, а с птичьим, переливчатым свистом.

День седьмой и восемнадцатая верста от начала

За прологом была темная ночь, густая и непроглядная впереди, а сзади полк медленно, но неуклонно нагоняла алая, ещё тонкая полоска рассвета. Ломаной, подсвеченной линией — края низких туч. Бельчонок шёл головным, прочие звери полка вставали холмами из тьмы на фоне зыбкого, неверного света. Холодный ветер, тяжёлый, хлопающий над головой флаг. Над деревьями вдали — заполошный, бессмысленный птичий крик.

Юлька ухватилась, свистнула, вливая свой голос в этот звенящий гам. Раз и другой. Мир качался — под ногами и в небе над головой, вздымаясь и опадая подобно дыханию. Мамонт шёл очень ровно, иноходью, ноги скоро привыкли, и только древесные кроны, расступающиеся будто сами собой, убегающие, все чёрные, грудами на фоне призрачной ночной темноты — отмечали скорость его движения.

Постепенно зрение начало привыкать, раздвигаться, сознание — ловить отголоски птичьих, парящих в воздухе стай. Вот старый грач на ветке, вот синицы, парящие в небе над ним. Юлия свистнула снова, ни на что не надеясь — пернатая стая взлетела под хлопанье крыльев, закружилась, явно стимулируя глухоту. Грач взлетел было, потом раздумал — упал обратно и спрятался между ветвей. Новый свист, переходящий в хриплое, усталое пенье, в небе эхом — хлопки тяжёлых и сильных крыл. Карканье — воронье, резкий, скребущий по душе звук.

Юлькин свист-пение невольно дрогнул, сломался в корявый, надорванный крик:

— Эй, я с вороньими не работаю!

Ну да, ворон — падальщик, он сидит на виселицах, клюет трупы и радостно каркает, приветствуя палача. Крик — раскатистое, хриплое карканье — рванулось волной по ушам. Птица снизилась, сделала круг над ее головой. Раскинула крылья, зависла, паря за левым плечом. Каркнула снова:

— И тем не менее… однажды ты славно покормишь всех нас. Да…

— Дожидайся, — огрызнулась Юлька, молотом по вискам навалилась, зазвенела в ногах усталость.

Она шатнулась, ухватившись рукой за шест. Флаг хлопнул над ее головой. Зеленый сейчас, в ночи, казался зловещим, черным.

Ворон вновь каркнул, с голосом его прямо в голову втекло зловещее:

«Хай ираме Ай-Кайзерин… ино джихад».

Юлия встряхнулась, сообразив, что еще мгновение — и она вообще потеряет нить. Вместе с сознанием… Голова стала тяжелой и поплыла. Зато зрение расширилось вдруг, мир стал огромным, темным и очень большим, загибающимся чашей вокруг черных крыльев. Вот лента канала, вот огромный город, шумящий садами вдали… Вот идущие от него точки — очень медленно, не спеша. Передняя — ослепительно белая, теплая и лохматая, как молоко. Если напрячь зрение, можно увидеть зеленый, вьющийся на спине флаг и под ним одну очень упрямую и глупую Юлию.

Вот поле, яма и молния сверкает над ним. Ряды причалов и баржа знакомая, с острой кормой и изящным, выгнутым носом. Удивительно, она еще не уплыла. Рыжая точка на ниточке скинутых на берег мостков — мир качнулся на облаке, засвистел, потек — очень плавно, растя и приближаясь в глазах. У мачты все так же валяется знакомый до боли мешок. А рыжая точка — знакомый по танцу дружинник — «волк». Махая руками, о чем-то ругается с капитаном. Хриплое карканье — и снова, птичья, вкручивающаяся в голову мысль:

— Решайся, быстрей… И, кстати, мы можем авансом…

Тут вообще хуже некуда — такие авансы звери всегда предъявляют и, как правило, в самый неподходящий момент. С процентами — да такими, что сама потом хрипло закаркаешь, приветствуя палача. Между ушами, в мозгу — новый звук, писк тихий мышиный и ласковый.

— Хозяйка, а я тут нашел…

— Чего? — спросила Юлия. Потом не утерпела, влезла в мышиное сознание всеми лапами и головой. Поймала носом липкий, противный, но характерный запах, слишком слабый, чтобы попасться дохлому человеческому обонянию и слишком сильный — чтобы почти глушить маленький, но чуткий носик мыша. Потом переключилась на зрение, глазами поймала блеск медного обода и номер на качающемся деревянном боку. Вывернулась в свое тело, назад, оставив напоследок ласковую, благодарную мысль:

— Ты мой хороший.

Встряхнулась, с усилием возвращая себе человеческое зрение и слух. Стукнула о деревяшку на пологе юрты датка Мамаджан. Сказала:

— Договорилась. Давайте письмо.

Та окинула полог и вышла, сощурившись — внимательно посмотрела на ворона, парящего в небе. Тот хрипло каркнул, развернулся, ложась на крыло.

Трубка в руке индрик-датка затрещала, окутавшись сизым и теплым дымом, дым защекотал ноздри, толкнулся, смыл мороки с глаз.

— Так, — сказала она, переводя взгляд на Юлию. прищурилась по-восточному, повторила:

— Так, практикант. И чем платить собираетесь?

— Солониной из бочки во вьюке. На печати алеф и цирфа пятьдесят семь. Как раз хватит…

— Это вообще-то для людей.

— Это если на печать на ободьях смотреть. И на смолу, которой ее промазали, чтобы отбить запах. Вот только то, что внутри… Пожалуйста, Индрик-датка… оно же времен царя Федора.

— Откуда знаете?

— Я мастер зверей или нет? Зато птицам его за глаза хватит…

Фырканье мамонта, чуть слышный шелест мягких, бегущих по шерсти лап. Потом по юбке — и уже от пояса — тонкий мышиный писк. Не удержался мышонок, вставил свое таки. Высунулся, грозно пошевелил усом на индрик-датка. Подтвердил:

— Самый, мол, самый хороший…

— Ну раз так, — абсолютно серьёзно ответила мышонку индрик-датка Мамаджан…

Свистнула — по-вороньи хрипло и резко. И ворон спустился, захлопал крыльями, выхватил записку из рук. Взлетел в небо — чёрное, раскинув крылья двумя пятнами тьмы.

Юлька потянулась было сознанием за ним — проследить. Ноги задрожали вдруг, стали ватными, повело голову и мир стал расплываться в глазах. Мамаджан ухватила её за плечо, крикнула, зовя казаков. Потом выругалась и, уже не ждя никого, закинула обеспамятевшую Юльку на ковры, под полог командной юрты.

***

А вещмешок с кружкой догнали Юльку два дня спустя. Верхом на ослепительно-рыжем волчьем дружиннике. Очень неудачно для Юлии — рыжий выехал из перелеска прямо на казачий дозор, как раз в тот момент, когда Юлька отрабатывала с воронами развертывание боевого дозора. Мышонок носился, принимая деятельное и живое участие решительно и сразу во всем. То забирался, изображая впередсмотрящего, прямо на холку белого мамонта, прятался там между шерстью и ремнями сбруи, смотря на мир сверху и радостно, и возбужденно пищал, изображая впередсмотрящего, то вспоминал, что он инспектор по продовольствию и начинал носится по платформам, вьюкам и сбруе бельчонка, принюхиваясь и ловко уворачиваясь от казачьих сапог на ходу. Потом утомился, заснул у Юльки на поясе.

Та выдохнула, огляделась, снова пересчитала в небе чёрных, ходящих кругами ворон. Вроде все было правильно, две чернокрылые птицы парили в вышине под самыми облаками, ещё две — ходили зигзагами понизу, над полем и лесным клином — густым и суровым, шумящим и листья уже рыжели на нем. Картинка в глазах уже начала складываться в уставный круг в три версты. Как вдруг рыжий вышел из лесу, ведя коня в поводу. Прямо на казачий дозор, как раз в центре птичьего круга. От командной платформы — треск и дымок белой трубки, потом суровое командирское: «Так»…

Юльке очень сильно захотелось провалиться сквозь землю.

Бельчонок под нею сердито зафыркал, вздыбив густую белую шерсть: решительно, само собой, возразил, чтобы сквозь него проваливались всякие там недоученные. Потом поднял хобот, спустил на землю свою индрик-датка Мамаджан.

О чем там они с рыжим поговорили, Юлька за птичьим граем сперва не расслышала, поймала ухом только самый конец:

— Магни, значит, сын Иоханна… В бога единого веруешь?

— Верую… — ответил рыжий Магни, сын Йоханна, для верности подняв в небо стальной, в железо закованный указательный палец.

Мамаджан повернулась к востоку, коротким отточенным жестом ополоснула лицо. Потом кивнула ему. Ответила:

— Ну ступай до зверя, какой тебя примет…

Принял черный Ракшас, само собой. Возразить у него шансов не было — волчий дружинник подъехал, подпрыгнул с места, зацепился за сбрую и рывком поднял себя наверх. Приземлился на платформу — лихо, под звон железа, звериное фырканье и веселый, раскатистый смех Нарины.

— Сумеешь не убиться, так прыгая, поцелую.

— Плохо считаешь, красивая, я никогда не убьюсь.

Круглое лицо Нарины вспыхнуло, заиграло улыбкой и височные кольца прозвенели серебром вокруг ее головы. С темных небес — хрипло заорал, забил крыльями Юлькин прикормленный ворон.

А той же ночью рыжий волк ее разбудил. Осторожным стуком в окно, хоть и ночевала она тогда на третьем этаже, в светлице на время занятого полком боярского терема. Закинул через подоконник мешок с пресловутой кружкой, сердечное волчье «спасибо» и связку полевых цветов. И, прежде чем Юлька успела проснуться и что-то сказать — исчез. Цветы поделили между собой серый мышонок и мамонты.

Восьмая ночь и двадцать первая верста от начала

Шёл третий день похода. Третий день, как Юлька оказалась в полку. его мамонты шли на запад, постепенно отклонясь вслед за солнцем на юг, шли медленно, следуя прихотливым извивам великого и «довольно-прямого-шляха», связывающего столицу с Лукоморьем, великой западной степью, городами и замками европейской чети. Мамаджан еле видно нервничала, вела полк медленно, то и дело сворачивая с дороги, в лес или на чистое, под паром стоящее поле, устраивая своим зверям маневры, в сотый и тысячный раз отрабатывая непонятные Юльке перестроения, учебные стрельбы — волшбой или казачьими самопалами с боков мамонта, по еловым кронам и бочкам, на скорость и просто так. Или, вон как вчера, когда полк просто лупил огнём Нарины в небо, разгоняя дождь и облака над селом, ибо люди, видите ли, там свадьбу играть удумали. Хотя до Покрова, ворчала Юлька, ещё далеко. Мамаджан не слышала, порою задумчиво поглядывала на дорогу, зубчатую стену леса и громоздящиеся на севере горы тяжёлых, дождевых туч. Похоже, кого-то ждала.

На третий день, похоже, дождалась.

Это было под вечер, и алое солнце горело, шло низко, бросая длинные тени и раздвигая тяжёлые, налитые дождём облака. Полк стоял на зверином дворе — постройке хоть и орленой, казенной, но хлипкой и порядком запущенной местными тягловыми мужиками. Изба на подклете, два крыла — пристройки, амбара для всяких трав, нужных и полезных растущему звериному организму, еще одна избушка на курьих ножках, с огородом — привратника, здоровенный, хотя порядком ушатанный тын. Заповедное поле и лес вдалеке. Избу со светлицей заняла себе индрик-датка Мамаджан.

Мамонты неясными грудами бродили по полю в беспорядке — кажущемся для прочих, а не для Юльки, изрядно подтянувшей за это время фыркающий мамонтовый язык. Вот красотке Белле-хатун заплели новую косичку, пропустив её над ушами и вниз от висков, она по этому поводу перевернула здоровенную дубовую поилку, насмерть взбаламутила пруд, и теперь гонялась за всеми подряд, требуя стоять смирно и смотреть, какая она теперь стала красивая. Вот мелкая, но шустрая иссиня-серая Искорка (откормленная, между прочим, своим наездником так, что кличка «Бочка» пошла бы ей куда больше). Вот она, забавно махая хоботом и хвостом, гонялась за снежно-белым и флегматичным Бельчонком, фыркала тому в ухо, порою самозабвенно урча: активно боролась за все хорошее, предлагая сходить в деревню за полем, устроить инспекцию соломе с тамошних крыш.

Бельчонок улыбался и добродушно махал хоботом ей с высоты: то есть объяснял, что такие дела надо делать по порядку, организованно, предварительно подняв на загривок вместо зелёного — красное знамя и выбив из двуногих наездников указ «чинить на ворах и многобожниках промысел».

Черно-серый Разбойник подкрался, задрал хобот и обфыркал сзади его. Ну то есть, остроумно, как ему казалось, спросил: почему он Бельчонок, а по деревьям не лазиет? Бельчонок невозмутимо взлохматил на холке свою белую и тёплую шерсть, пошёл в лес и вырвал из земли хоботом ёлку. Невозмутимо уложил на землю, сел сверху и фыркнул Разбойнику в ухо: мол, влез. Дальше что? Ель была здоровая, толстая, в три Юльки в обхвате… Такая, что мохнатый Разбойник опасливо скосился, фыркнул и отступил, видимо решив про себя, что юмор — это человеческое, не достойное честного мамонта изобретение.

Бельчонок тяжело вздохнул, меланхолично сжевав пару колючих зелёных веток, огляделся, заметил за тыном, в амбарах, Юльку, в меру усердно отрабатывавшую позавчерашний косяк, и начал активно ей помогать.

Советами…

Нет, зверь он был умнейший и обстоятельный — говорили, даже умел читать, всегда кланялся, слыша с башни призыв и поднимал хобот вверх, проходя мимо церкви. Но Юльку сумел замучить буквально за полчаса. Мешок с травой налево, мешок направо, алтайское разнотравье в свертке обнюхать и с коноплей не мешать, приказную печать на копне проверить, тоже понюхать для верности и в описи отразить. Обычная инвентаризация, но пойди её сделай под прицелом звериных, ехидных и внимательных глаз.

Юлька с куда большим удовольствием поработала бы руками и механически, а взглядом проследила бы за лохматым и рыжим Лихо, что шатался вокруг забора прямо напротив казаков и караульного, трубил, махал хоботом, громко и тяжело топал, делая вид, что совсем не собирается ничего поломать — нечаянно, разумеется, и вместе с зазевавшимся караульным. И относительно мелкого и шустрого Ракшаса, который, тем временем, аккуратно пользуясь сгущающейся на западе темнотой, длинным чёрным волосом и редким умением прикидываться в людских глазах одиноким и всегда здесь стоящим холмиком, подобрался к тыну с другой стороны и аккуратно, стараясь не сильно шуметь, выдергивал из земли ветхие бревна.

Задумали какую-то шкоду друзья-приятели, но какую? Тут ворон громко каркнул из сгущающейся темноты. Позади, на дороге — столб пыли и дробный, птичьим ухом уловленный стук копыт. Картинка вороньим глазом, потом мелкая сойка — в окно полковнику Мамаджан. Едут, мол. Едет, точнее… На чёрной лошади, галопом, всадник, один. Из столицы. Гость поскакал во весь опор мимо Ракшаса, тот фыркнул, поймав хоботом запах озона, пополам с ладаном — знакомый по тем краям дух.

Всадник перекликнулся на поле с патрульными, потом пулей влетел на двор, спрыгнул, небрежно бросив казакам повод уставшего, в серой пене коня. И быстро взлетел на верх, грохоча сапогами по дубовым ступеням. Дверь хлопнула, в проёме мелькнуло жёлтым тёплое пламя свечки, раздался голос полковника Мамаджан.

«О чем они там»? — невольно выпрямляясь, подумала Юлия, глядя на тёмные, ходящие в окне силуэты.

Между ушей, эхом — стук мелких лапок и мышиный, ласковый писк…

«Сейчас, мол, узнаем».

«Стой, стой, дурак», — едва не в голос рявкнула на него Юлька, живо представив мягкую кашу, оставленную алым полковничьим сапогом на месте одного, любопытного не по разуму зверя. «Жалко ж будет»… — эту мысль она обернула в ощущения, как сумела, и послала с ветром в мышиную голову. Помогло наполовину: мышонок высунулся, осторожно повёл усами, поймал картинку: вот рыжее пламя свечки, вот алое, с золотыми и серебряными искрами — кафтан полковника Мамаджан. Вот чёрное покрывало, чёрная же черкеска и точки газырей блестят на груди. Гость. Лицо расплывается, слишком далёкое для мышиного глаза, только из-под покрывала струится рыжая медная прядь. Голос, по ощущениям, женский. А сапоги тяжёлые, вон как скрипит, прогибается под ними ветхий деревянный пол. Потом мышонок прянул назад. Забился обратно в норку, осторожно, выставив наружу одно, не в меру любопытное ухо. Видеть отсюда он уже ничего не мог. Зато слышать — пожалуйста:

— Все уже утверждено и подписано, в приказе сказали, что уже не могут ничего изменить. Да и не хотят. Ваш полк утвержден с самого верха.

— Второй этаж?

— Бери выше, Мамаджан. Третий…

Тут Юлька вместе с мышонком невольно поежилась: в просторечии «верхом» называли царский дворец, так же, по традиции, трехэтажный. На первый этаж вход был свободный, там толпою бродили чиновники, просители, безместные дворяне, ходоки с грамотами и все подряд. На втором заседали бояре и думные, там судили и рядили о делах, ставили «…и бояре приговорили» на указы, там хранилась страшная «голубиная» книга законов, и даже великих приказных дьяков пускали туда через раз. В неделю, с докладом.

Про третий этаж и говорить нечего — там покои царицы, имеющих туда доступ — наперечет. Хотя Юлька, теоретически, могла туда зайти. Правда, для этого ей пришлось бы вначале завести мужа, а потом словить от него чего-нить богомерзкое, вроде пьяной кочерги по хребту. Тогда можно было написать челобитье… Но заходить бы пришлось с отдельного крыльца, по отдельной лестнице и в отдельный «царицын покой»… Который с покоями ныне царствующей Ай-Кайзерин соединен не был (и во главе которого, по приколу, сидит какой-нить дьяк/подьячий с записью «и.д. царицы» в местном аналоге трудовой… п. а.).

Тут, правда, по голове пролетело эхом: «И зачем такие сложности? В челобитие мы и без приказных могем». На два голоса разом, фыркающий и трубный — Бельчонка и тонкий, пищащий — Мыша. Голова у Юльки закружилась, пошла ходуном. Когда раскрутилась — разговор наверху уже звенел железным, яростным тоном:

— Слушай, ну это же бред. Зачем гонять полк через полцарства, зачем подчинять его непонятно кому, зачем поручать ему стоять на границе, которой нет, и следить за законом, который сроду не выполнялся?

— Хороший вопрос. Только ответ будет тот же, что ты уже слышала, Мамаджан. Решено свыше. В конце концов…

— В конце концов, мне это просто невместо…

— Вот это — не вздумай, Мамаджан. В конце концов, он принц и потомок Цезарей.

— А я Чингиза, что дальше?

— И принят, в отличие от тебя, наверху. На третьем, мать его, этаже. Пойдёшь вместо службы лаяться о местах — уедешь на север, вслед за Рустамом.

Воцарилась пауза, холодная — Юлька, с мышонком на пару, казалось, забыли как дышать… Потом там, в светлице, с треском хлопнула дверь. Снова — звенящая и холодная пауза, потом — к Юлькиному удивлению — они с мышем услышали мягкий шелест сапог.

И голос полковника Мамаджан:

— А вот подслушивать нехорошо. Юленька, солнышко ты мое, будь любезна — зайди, пожалуйста.

Восьмая ночь и двадцать вторая верста от начала

Голос был мягок, а тон — тих и вежлив настолько, что Юлия рванулась с места не думая, как завороженный чарами зверь.

Резное крыльцо, крутая лестница, липовые перила, балясины промокли и скользят под рукой. Шаги навстречу, скрип лестницы, ночной гость спускался навстречу ей. Юлька шарахнулась вбок, на удачу вжавшись лопатками в дверь. Две женщины на миг замерли, смерив глазами друг друга.

Спокойное и правильное лицо, по-орлиному выгнутый нос, глаза — двумя провалами тьмы, смотрели спокойно и хищно, как ружейные дула. Простой, туго обтянутый чёрный кафтан — короткий бешмет с отстёгнутыми рукавами, васильковые сапоги, лазоревые ножны кинжала, оплетка на поясе — тоже в цветах лазоревых с васильками. Цвета всему царству известные — мухабарат. Или приказ тайных дел, но вряд ли — эти обычно служат далеко, за морем в дальних краях. Из-под черного покрывала струится медно-рыжая прядь.

Незнакомка замерла на миг. Смерила Юльку взглядом, на мгновенье её красивое лицо дёрнулось, как от зубной боли. Потом она развернулась, почти сбежала по лестнице вниз. А Юлька — наверх. По лестнице, потом по галерее — прогнившее дерево противно скрипело и охало под ногой. Постучалась в тяжёлую деревянную дверь. Спросила:

— Можно?

— Конечно, Юленька. Извините, все забываю спросить… Какого черта вы ещё не в Погаре?

Тут Юлька невольно вздохнула, потом медленно выдохнула. Ответ: «А потому что вы, глубокоуважаемая Индрик датка, меня хоботом по дороге схватили», — был столь же очевиден, сколь и нелеп, поэтому Юлька и не ответила. Только замерла, сморгнув два раза для верности. Мамаджан словно почувствовала смятение её — тихо, под серебряный звон монист улыбнулась.

— Бумагу в университетский приказ я послала с нарочным ещё месяц назад. Даже если предположить, что они там напрочь забыли меня, все одно, тамошние столы обязаны были все оформить куда быстрее.

— Скажите спасибо мышонку — ту бумагу он вообще случайно нашел. Она в приказе под столом завалялась.

— Спасибо, — очень серьезно сказала датка Мамаджан.

Мышонок тихо пискнул в ответ, запрыгнул обратно на пояс. Юлька сморгнула. И, набравшись храбрости посмотрела Мамаджан прямо в глаза. Непроницаемо-чёрные, большие глаза. Спросила:

— Что происходит, индрик-датка?

— Ты же слышала. Волею…

Мамаджан потянулась было поднять палец вверх, на половине резко оборвала жест, подняла глаза к небу, тихо прошептала что-то под нос, должно быть, извиняясь за невольное святотатство.

— Короче, Юленька, приказано нам идти в Погарский стан, на границу со свежесозданным принципатом. Или герцогством, я слишком старая, чтобы географию по новой учить. Да это и неважно, важно, что нам приказано установить союз с тамошними, и в этом союзе утвердить мир. На благо дела, ну и так далее… Заодно проверить, как на новой границе соблюдается хлебный, царем Федором Васильевичем ещё учрежденный закон. Кстати, Юленька, ты ж вроде сама из близких краёв. Как он у вас в русской чети соблюдается?

— Да никак. Пока чёрный кот на дубу не мявкнет — полтину сверху на мытном, да на таможенной заставе алтын…

— Вот именно, Юленька. Пока чёрный кот на дубу не мявкнет, предсказывая неурожаи, голод или войну. Вот когда замяукает — тогда на постах и заставах вместе с таможенниками встанут добры молодцы в лазоревых сапогах с васильковыми цветами на поясе, все помещики и торговцы резко воспылают любовью к ближнему своему и повезут хлеб куда надо, а не туда, где можно сто алтын с рубля нарубить (1 рубль = 33 алтына = 10 гривенников = 100 копеек = 200 денег = 400 полуденег или полушек. Схема старая-добрая имени государыни Елены Московской и всея Руси. А сто алтын с рубля — норма прибыли очень даже неплохая — п. а.). Или сами поедут в Сибирь в строгом соответствии с царевым законом. Чёрный кот на дубу мявкал?

— Нет.

— Вот и я про то же. И то ли наших мамонтов гонят через полцарства сбивать с помещиков мытные полушки, то ли… Ладно, об этом тебе рано думать пока.

Тут Юлька не удержалась — вздохнула тихо и про себя. Даже носом украдкой шмыгнула. Кому не хочется героем романа себя ощутить? Даже если того самого, в мягкой обложке, да с прекрасной девой и в трех…, а лучше сразу в десяти томах. А Юльке — тем более, в их университет как-то раз приезжал мэтр Люциус Торвалдс (или Лука Толстый, приглашенная знаменитость был седобород, красноречив и важен, но почему-то путался в собственных именах) из Трехградской Школум Адептус Майор. Он читал лекции по композиции и структуре литературного произведения. Выходило по всем законам и оглашенным мэтром с кафедры правилам, сейчас к Юльке должен был выйти седобородый и мудрый волшебник в смешной шляпе и с посохом, сказать, что она «избранное», ввести в курс дела и послать по-быстрому куда-нибудь. На подвиги: иди, героиня, мол, ибо страшная тьма сгущается и зло струится в Мглистых горах. Или мглится в Струистых?

Датка Мамаджан, кстати, на седобородого и мудрого волшебника похожа — только вместо длинного посоха у нее волчанка-плеть для «expliction dolboyobus», а вместо смешной шляпы — изящная четырехугольная шапочка. С узором и бисером вышита…

Зато в черных косах порой мелькает благородное серебро. Настоящий волшебник. Только явно — она и сама не понимает пока ничего. А что понимает, тем не делится.

Мамаджан выдохнула — устало повела ладонью по голове. Седые пряди в косичках ее сверкнули в огне свечки на миг, загорелись серебром и пропали.

— Ладно, Юленька… — проговорила она, — Команду слушай. Завтра утром берешь и садишься на Ракшаса — он у нас самый в полку быстроногий, Нарина дело знает, да и Магни — волчара в захребетники к ним удачно пристал. И чтоб хвост трубой, галопом, со всех четырех лап, не останавливаясь мчитесь по месту службы, в Погар. На месте остановитесь, займете квартиры под весь полк. Где выделят… Да и где сами решите, тут на ваш взгляд. Никого не слушайте, на все приказы и призывы что-то делать и немедленно куда-то бежать — делайте вид лихой и… вот как у вас сейчас, Юленька. И отвечайте, что без индрик-датка ничего делать не вправе, да и не можете. Но, главное, стучите кружкой по приказным головам, забирайте царским именем все, чего хотите, но чтобы, когда я приду на место со всем полком, каждая птица на дереве уже должна есть с ваших рук и каждая мышь в подполе смотреть и слушать вашими ушами и глазами. Если там что-то происходит, я должна это узнать. Желательно от вас, сразу и по приезду, а не потом. Когда прозвучит команда «огонь», спрашивать «куда» будет уже поздновато.

— Сейчас же мир?

Почему-то из Юлькиных уст это прозвучало жалобно и до ужаса глупо. Мамаджан не ответила, лишь серебро в ее косах качнулось, пробило грустный, протяжный звон. Сказала тихо:

— Посмотрим.

Потом встала, задумчиво покачнулась на каблуках, посмотрела на Юльку еще раз, добавила строго:

— Насчет приказов — напоминаю еще раз. Ничьих, ни от кого, даже если сам воевода… или этот, Людовик Орсе придет…

— Статуя? Петушара немытая? — невольно проговорила Юлька, потом на половине фразы ойкнула и осеклась. Вот художник, вот молодец — приклеил красивому принцу дурацкое, совсем не подходящее ему прозвище.

Но слово не воробей. Глаза Мамаджан вспыхнули, загорелись темным, недобрым светом.

— Вы что, его знаете? — резко спросила она.

Юлия невольно кивнула.

— Ну, мельком… Но да… — ответила она, собираясь… непонятно что.

Индрик-датка резко, но точно, парой наводящих вопросов вытащила из неё все подробности короткой, полузабывшейся стычки. И про странного гостя в библиотеке, и про разрядную книгу, небрежно брошенную на столе. На миг замерла — статей, задумчиво стуча пальцами по столу. Проговорила — медленно:

— Знаете, забудьте про это — пока. Только… Слушайте, ночь уже. Давайте уже спать, только сделайте сейчас ещё хорошее дело.

— да, индрик-датка? — спросила Юлька. К удивлению своему — в ответ услышала:

— Напишите письмо домой, маме. Волнуется, наверное, одна в своем поместье. Вот прям сейчас, завтра вам некогда будет. Можете взять мою бумагу и перо.

Юлька настолько удивилась, что послушно села и написала письмо. Мамаджан, казалось, не следила за ней. Только в конце, когда Юлька уже сложила треугольником лист и потянулась до сумки, спрятать.

— Не нужно, — остановила ее Мамаджан. Повернувшись, и тонкие косы ее опять взлетели, закружились с серебряным звоном. — На первом яме я передам. А вы — спать…

Потом она зевнула… и Юлия, почему-то сладко, за компанию. Встала, кивнула и пошла вниз. У двери — окликнули еще раз.

— Мимо крылечка будете проходить, в девичью стукнетесь, окно там откройте… Пожалуйста.

«Ну, пожалуйста так пожалуйста», — подумала Юлька, кивнув еще раз.

Хотя решительно непонятно — зачем. Галерея, лестница, на востоке ночь плотнеет, наливается рассветной призрачной дымкой. Темные глыбы — холмы словно ходят во тьме. Лохматые, теплые, фырчащие утробно и ласково, словно кошки, и переминающиеся с ноги на ногу порой. Слу-у-ушай — прокричал протяжно казачий секрет. В небе вспыхнула искра, при ее свете — видна рыжая, лохматая шерсть. Что-то пролетело в воздухе, сверкнуло, упало под ноги, обдав юбку влагой и комьями липкой и черной земли. Довольное фырчание, тяжелое бревно — хобот взлетает, перечеркнув черной линией ночное небо.

Юлька посмотрела под ноги — цветок. Маленький алый цветок. Так вот зачем они вдвоем с Ракшасом лазил к привратнику на огороды.

— Н-да, — устало, зевая, подумала Юлия, — героиней романа мне точно не стать. Во-первых, снова — поймали почти что хоботом, да отсылают непонятно куда, во-вторых — героиням, в теории, положено мир спасать, а как его спасать с такими мохнатыми дятлами?

«Мохнатые дятлы» словно почувствовали — весело обфыркали ее с высоты. Юлия в ответ усмехнулась, сладко зевнула, прокралась вдоль галереи к девичьей и таки открыла окно. Через мгновение услышала свист в воздухе, негромкий шлепок и мат. Тонкий и вежливый, хоть и сильно заспанный мат.

Разбуженные на самом интересном месте Василиса, Алина и Нарина объясняли Лихо и Ракшасу, что они дятлы.

Чайник дядюшки Тойво - 4 . Истмат

Пока не забылось и пока не в тексте идет тупеж (зачеркнуто) плановая работа по переборке планов и замыслов - наброски по истории мира. Замороченные, но уж как есть.

Итак:

Первое достоверное - ну то есть официально заверенное, с бумагами и печатью на протоколе - проявление магии относится примерно третий век нашей эры, Рим, Марк Аврелий, Гален останавливает пришедшую с востока чуму... Правда жители Помпей и Геркулаума клянутся и божатся, что пепельная стена, портящая им вид на Везувий тоже появилась магическим образом, но официальная наука это не подтверждает ))))

Первое боевое применение состоялось примерно через пару лет. Со стен Аквилеи в наступающих маркоманнов полетело файерболом... Кто больше удивился - варвары, получившие огненный шар в лоб или студент местного схолума, который всего лишь сугубо теоретически учил физику по свитку Герона Александрийского - теперь неизвестно, но те, кому надо, выводы сделали, деяние занесли в протокол, студента и свиток изолировали на всякий случай...

От тех студентов пошли магические коллегии, "кому надо" эмпирическим образом подобрали связь между образованием и магией( в режиме: "если взять сотню оболтусов и учебник физики, поместить в запертое помещение под присмотром специально обученного педагога, получим десять магов, красивые руины и седого преподавателя)

потом последовала "чума сенаторов", "чума легионов", большая драка с магией на улицах Афин и Александрии - короче, древнеримские господа сенаторы и армейские командиры устроили большую драку римских бульдогов под римским же императорским ковром. В итоге, если в нашей версии Рима армейские съели богатеев, то тут, в фентези - получилось наоборот. Сенатские фамилии взяли под контроль легионы, поделили Александрийскую и все прочие библиотеки заборами - короче, устроили мне в одном отдельно взятом imperiume бояр-аниме. Ну то есть сенат-аниме... каждый приличный род завел себе, кроме красивого дворца в Риме и большого поместья в Африке еще и прикормленный легион и магическую школу в башне, где нить в парке, рядом с дворцом (вход свободный, обучение платное, сильно дорогое, но очень хорошее, выход - клиентом и пожизненным должником каких-нить Юлиев-Клавдиев или ногами вперед) . Ну и собственную полочку для книг в александрийской библиотеке. Независимой осталась школа медиков им св Асклепия что в Пергаме - при попытке их тронуть в Риме случался ковид, эбола и масочный режим, так что на третьей попытке от медикусов отстали.

Дальше было великое переселение народов... Римско-магическую империю в фентези таки подвинули, но не так сильно, как в реале (Есть сильное подозрение что где-то в сенатском архиве валяется волшебный свиток с заклинанием "чиновник не воруй", но ведь засекретили, сволочи и никому не показывают). Против франков с их францисками помогло слабо - те надавали римлянам по гордым латинский шеям, заняли Галлию ( кроме Прованса, за него драка и в Юлькины времена не закончилась) и кусь от Испании, заодно выбили из римлян своему Хлодвигу королевскую корону и книжку умную на почитать. А то королевство у них есть, а вступать на трон королю без фейерверка из боевых файерболов негоже. Да и молния в новосоздвнном феодальном хозяйстве вещь не лишняя. Римляне подумали и вместо магов отправили фракам еврейского раввина со свитками - варвары дикие, авось не отличат. Раввин подумал и решил, что просто так в гости ездить негоже и между свиткам вывез учебник. Похоже, в спешке вместо физики прихватил краткий курс по сопромату, ибо в итоге, вместо файербола у франков получился боевой голем. Франки сочли результат удовлетворительным и наградили еврея деревенькой под Парижем, на другом берегу... Ничем не знаменитой, до того дня. Звалась, как уже догадались Сорбонной.

На противоположном краю Европы бродили готы, но они, в отличие от текущей реальности так и остались в причерноморье... Готскому королю за такую уступчивость пожаловали римский титул принцепса (как у них и в текущей реальности водилось - с регалиями, но без права занятия должности). Правда, как потом выяснилось, против гуннов и славян один титул, без должности помогает плохо, а ограниченный контингент из империи прибывает далеко не всегда. И вообще...

Тем временем, почти на той же широте, но одну восьмую шарика южнее - то есть в Аравии кому - то из первых халифов прилетело файрболом в лоб. Не повредило, но халиф, отдышавшись, изрек, что магия должна принадлежать народу. Есть сильное подозрение, что он как-то иначе выразился, но - такую версию перевода утвердил истинной лично прапрадедедушка, царствующей во времена Юльки Айлин. Подобно одному из своих прототипов - в языкознании он толк знал, и спорить с этим никто так и не решился. Но это не важну, важно - что арабы честно взяли под козырек, И где только они его у бурнуса нашли? Но нашли, оседлали коней и сходили в рейд на Александрию. Книги из одноименной вывезли - на ста верблюдах, в мешках. потом свалили в Багдадском медресе без сортировки, да так и учат с тех пор... Имена тех верблюдов - иногда до сих пор используются, как имена наук... А сотый верблюд потерялся в пустыне - по достоверным данным "тысячи и одной ночи" у него в тороках лежало то-ли заклинание вечной жизни, то ли рецепт "как взорвать мир за 60 секунд для чайников"... ищут до сих пор, найти не могут. Ну, а поскольку "должно принадлежать народу", то скоро в ответ на один римский файербол по легионерам летело сто арабских, молния и джинн впридачу. Кое-как отсиделись за Босфором, с трудом удержали провинцию Африка...

А потом случились монголы верхом на мамонтах ....

Пятнадцатая ночь и сто двадцать четвертая верста от начала

— Боже Единый. Ой, мамочка, роди меня обратно… — шептала Юлька, невольно стараясь унять тяжелую, хлещущую по рукам дрожь.

Осень пришла и взяла свое, резко, хлестнув Юльку по шее струями холодных дождей. Вокруг шумел черный бор. Капли воды шипели, взрывались паром на огненных руках Нарины, белыми струйками уходили обратно в темное, низкое небо. Лес шумел, сводил ветки куполом над головами. Чернели тёмные стволы, со струями дождя летели вниз рыжие, мокрые листья.

Ракшас мотал головой и фыркал, мокрая шерсть тянулась сосульками по бокам. Нарина на холке его поднимала руки, пытаясь загородиться стеной магического огня, плёнкой тонкой, полупрозрачной уже, выдыхающейся. Вода шипела, исходя паром, ветер закручивал листья и темные струи, бросал их ниже щита. Они били в ладони и в лицо Нарине, та морщилась, шипела как мокрая кошка. Магни ругался, вертя в руках «книгу великого чертежа». Потом ему надоело, он вздохнул сердито, невежливо отшвырнув ее прочь. Кивнул, подтвердив очевидное: «Заблудились».

— Юлия, где мы? — спросила, не повернув головы, Нарина.

Юлия тихо сидела за нею, на спине Ракшаса, вжимаясь в мокрую и тяжёлую, но еще хранящую тепло шерсть. Она не ответила, даже не повернула головы. Лишь просвистела кратко, в три ноты, фразу на синичьем — или похожем на него языке. Примерное направление, куда ее местные птицы пошлют, если она попросит их сорваться с сухой и насиженной ветки и полетать. Под ветром, в проливной дождь, на мокрых, отяжелевших от воды крыльях. Потом вздохнула. Сама же вчера кивнула, когда рыжий Магни на стоянке предложил немного срезать торный, торговый путь. Почти ведь доехали — и застряли, заблудились на тропах Черного Бора почти на самом конце пути. Если загнать птицу в небо — наверно, ее глазами можно увидеть за лесом воротную башню с дозорной птицей на шпиле, гонтовые двускатные крыши и купола. Только Нарина не сможет разогнать облака. Да и птицы не полетят никуда, по крайней мере пока перья не высохнут.

Ракшас фыркал, шагал, раздвигая плечами деревья и оставляя клочья шерсти на кривых сучьях. Встряхивался — вода и желтые листья летели в небо навстречу струям дождя. Потом замер, задрал хобот, под хруст валежника провел из стороны в сторону тяжелой башкой. Под его ногами была неширокая черная линия, тропка, точнее тень когда-то торной тропы.

Она вывела их на поляну, в середине которой желтел кроной широкий разлапистый и черный вяз. Здесь дорога раздваивалась, петляла меж узловатых корней. Один ее конец тонул в лужах направо, другой — лентой черной непролазной грязи уходил левее и таял в стене мокрых, желто-зелёных кустов. Ракшас еще раз мотнул головой, утробно, тяжело фыркнул — спросил: «куда, мол?»

Юлии почему-то вспомнился совсем недавний, но еще яркий и солнечный день. Еще в столице… Как там говорил дядя Тойво, провожая ее.

«Поедешь налево — умрешь от огня.

Поедешь направо — утопишь коня.

Туман расстилается прямо…»

Что старый финн имел ввиду, непонятно, вместо коня под Юлькой сейчас фыркал лохматый и шкодливый Ракшас, которого утопить любой чертовщине будет сложно, если вообще получится. Но лес шумел вокруг и усталость в голове звенела, скручивая голову и сворачивая мысли на недобрый, сказочный лад. Меж корнями у вяза и вправду клубится белесый, струящийся туман или пар. Утопить мамонта — сложно, но если все-таки выйдет, получится грех. А палить Юльку точно не выйдет, она в сихре и фитне вроде пока не замечена. Да и поди этот сихр, то есть чёрное колдовство, докажи.

Юлька встряхнулась, выгоняя стылый холод из головы. Мысленно шепнула зверю: «налево». Тот фыркнул еще раз, повернулся, пошел. Серые клочья тумана, черные, трещащие под ногами зверя кусты. Желтые листья кружатся в небе, и вода хлещет, ломая им тонкие крылья, в полете сбивая их под ноги Ракшасу, в грязь.

Черные воды неглубокой, заросшей речки, потом берег — Ракшас нажал плечами и черные вязы раздвинулись, пропуская его. За ними — поляна, круглая, забросанная выцветшей желтой листвой, из которой тут и там густо торчали грибные, ядовито-красные шляпки в белесых крапинках. Невысокий холм посредине — грибы словно шарахались, изгибались на шляпках, как будто избегая его. Высокий каменный столб посредине.

— Останови, — крикнула Юлька внезапно.

В голос и голос внезапно дрогнул, звуки поплыли и воздух застрял в горле комком. За мгновение струи дождя качнулись, раздвинувшись пологом, И она увидела медную линию на каменном сером столбе. Могиле, по южному обычаю украшенной знаком Единого — уходящей в небо стрелой.

Ракшас послушно замер, Юлька, сама удивляясь собственной ловкости, спрыгнула, цепляясь за ремни сбруи, на землю. Заскрипела мокрая трава под ногой, с противным хлюпающим звуком лопнула ядовито-красная шляпка. Юлия качнулась, встала на ноги и подошла…

По холму вверх, к каменной, торчащей в небо стреле. Теперь видно — могила и впрямь. Заросшая и заваленная палыми листьями — должно быть, не следили давно. Но камень стоял прочно, стрела тянулась в небо с верхушки его и надпись на обтесанном гладко боку — темнела, четкая, выжженная свирепым колдовским пламенем:

«Ишшар-сингх, шахид на пути сердечного устремления

Господь Единый, благослови его газават».

Пятнадцатая ночь, а верста неведома - заблудились

Сердце ударило по ушам, дважды, оглушительно громко, потом замерло, испуганно сжавшись где-то в груди. Не может. Ишшар не может быть здесь…

Ишшар-сингх, физик и рулевой с Аль-Вахида, он был сикхом, высоким и лёгким, его тело должно было уйти с огнём в небо, прах — разлететься по ветру, по которому он водил свои корабли. А не так — под серым и тяжелым камнем в глуши на забытой и потерявшейся в желтых листьях дороге. Камень с тяжёлой, скребущей по душе надписью… Судя по витиеватым буквам и слогу, его ставил человек южной веры, незнакомый, может даже чужой человек…

Ишшар, ну как же тебя угораздило?

Черные, четко видные буквы по камню, по краям их застыл, сверкая каплями оплавленный и почерневший гранит.

«Сердечное устремление» — кривой перевод с арабского, в таком виде первая фраза на камне может означать что угодно… Но вот слова следом… Буквы отчётливы, штрихи резки, как след от казачьей шашки:

«Господь единый, благослови его газават».

А вот это читается уже однозначно. Газават — это священная война, и, выходит, Ишшар-сингх ушёл на неё. Но сейчас мир… Мир и покой, и зелёные флаги веют в столице над дворцовой, солнцем залитой площадью.

Рыжая тень мелькнула на краю зрения, где-то между ушами — кошачьей поступью прошел тихий, но внятный звук. Юлька вздрогнула ещё раз, обернулась и мышонок испуганно пискнул, высунув мокрый носик под дождь. Алые шляпки грибов росли тут и там, шевелились, сбиваясь в кучи, кучи — тянулись, срастаясь между собой. Ядовито-алым по жёлтой и красной листве. Ножки их шевелились и облака спор летели под ветром, и дождь не мог прибить их к земле.

Повеяло запахом — тяжёлым, сладким, гнилостным и дурным, как и в библиотеке тогда — без образа, формы, названия. Ракшас фыркнул, поводя ушами, отшатнулся с места — назад. Отчаянный крик: «Берегись!» Дунул ветер, и шляпки грибов лопнули, полетели метелью в воздухе, закружились, срастаясь в тяжёлый, неверный контуров ком. Ком обрёл форму, по форме — пробежал волной алый, гнилостный цвет. Он лопнул, озарив траву вспышкой, из вспышки встала трехрогая, странно — ассиметричная, многолапая тень. Здоровая, с Ракшаса ростом, двуногая и троерукая, вся в наростах и колючих, тонких шипах. Кожа трескалась, бурая слизь капала, стекая по телу его. По-крокодильи вытянутая голова, на морде — два алых слезящихся глаза. Пасть, полная острых и мелких зубов. Меж них мелькнул раздувшийся, тошнотворно-липкий язык. Мелькнул, вытянулся… По ушам снова ударил резкий предупреждающий крик.

Язык метнулся по воздуху к Юлии, раздуваясь и свистя на ходу. Та отшатнулась, резко и на инстинкте. И одним коротким — родовом, дворянским, у дедов впитанном жестом — отмахнулась кривым женским кинжалом.

Язык отлетел прочь, но и сталь клинка лязгнула в воздухе. Раздалось хлюпанье, тошнотворный, противный до ужаса звук. Юлька шатнулась, нога поехала по листьям и мокрой траве. Источенный на шпаргалки кинжал жалобно треснул, зазвенел и переломился.

Юлька охнула, нога подвернулась, поехала окончательно, мокрая земля прокрутилась, больно ударила в бок.

Непонятная тварь заурчала, подняв когтистую лапу, язык опять раскрутился, засвистел в воздухе, запел на одной противной, скребущей за душу ноте.

Над крокодильей башкой — в небе росчерком — мелькнула рыжая тень. Перелетела с ветки на ветку, прыгнула, издав громкий, свирепый переливчатый крик.

Человечий ли, звериный? Все звуки в кашу, слов Юлька не поняла. Рыжая тень перевернулась в воздухе, упала твари на голову, выпрямилась — и когти сверкнули на лапе ее. Неизвестная тварь отшатнулась. Тень — рыжая, и огненный мех встал дыбом на лапах её. Они потянулись, рванули монстра за горло. Та оглушительно взвыла и закрутилась — голос был сиплый, булькающий, от которого холод бил по спине. Взмахнула лапами, хватанула языком себя по затылку, исхитрившись, сбросила рыжее нечто с себя.

Выпрямилась — огромная, страшная, из порванного глаза и порезов на шее толчками била и пузырилась зеленая кровь.

Волчий вой переливами, в сером небе тускло сверкнула сизая сталь. Два выстрела, два тяжелых рвущих воздух хлопка — две раны, булькая, открылись у зверя на теле.

Команда Ракшаса вступила в бой. С боковых мешков дали залп самопалы, а рыжий Магни, по-волчьи пригнувшись и издав звериный боевой клич, перескочил через холку мамонта, упал, встал и ринулся вперед с поднятой секирой.

Ударил — боевой топор сверкнул в воздухе, отлетел, отбитый, и опустился, на обратном махе хватив тварь по ноге. Та качнулась, снова взревела, ударила — хлестнув лапой, взвихрив рыжие листья, землю и липкую черную грязь. Обернулась, махнула шипастым языком как косой. С хлопком, весь под вихрь вонючей и пузырящейся крови, на месте раны вырос алый слезящийся глаз. И прочие раны ее — тоже. Они, пульсируя, затягивались на глазах мутной, дымящейся пленкой.

Магни отпрыгнул, снова — проорав переливчатый волчий клич. Рубанул по языку топором, потом ушел перекатом, изящным и ловким для бронированного по глаза воина. Тварь взревела, кинулась на него, снова взмахнула широкой, когтистой лапой. Магни отпрыгнул, нога в бронированном сапоге поехала, поскользнувшись по чёрной земле, выбив поток листьев и липкой грязи.

Под трубный вопль Ракшас шагнул вперед. Мотнул головой, принимая на бивень нацеленный в Магни удар. Размахнулся, отбил хоботом лиловый, летящий ему в морду язык. Неуловимо ловким и быстрым для трехсаженного зверя движением подцепил того вторым бивнем под ноги, напрягся, оторвал от земли. Фыркнул, широко, размашисто махнул головой. Странная тварь оказалась неожиданно легкой для своего роста — легко оторвалась от земли, со свистом перелетела поляну. Оглушительный треск деревьев, звук удара, влажный, похожий на всхлип. Тварь шатнулась, плавно — будто удар и не повредил ему — перетекая на ноги. Замерла. Ракшас тоже замер, опустив бивни — встал напротив его. На миг. Короткий, томительный миг.

Которого хватило Нарине, чтобы встать на холке Ракшаса во весь свой маленький рост. Ударить ногой, втянуться под звон медных колец и браслетов. Шаманский бубен пропел песню в её руках. Амулеты на бивнях Ракшаса вспыхнули, загорелись рыжим и чёрным огнём. Он хлынул, прочеркнув дымным следом поляну, ударил непонятное существо в грудь. Закрутился, охватил того и опал, оставив на траве горсть дымящегося, черного пепла. Что-то упало, дважды перекатившись и затерялось в траве. Что-то круглое. Оно белело, и два провала посредине на миг сверкнули холодной и злой пустотой. Перевернулось — чёрный прах взлетел облаком, потом трава и грязь проглотили его.

Юлька сглотнула, унимая застрявший ком в горле, подумала, что не хочет знать, что это такое.

Поднялась на ноги, качаясь, встряхнулась, унимая стучащую по ногам дрожь. Коротким жестом смахнула налипший лист с юбки, полосой размазала грязь, охнула и непонятно с чего огорчилась. На траве — яркие крупные капли, он заметила, что кончился надоевший всем дождь. Сверкнули искры, по шкуре Ракшаса теплой губкой пробежал сухой и ласковый огонёк. Юлька, опять ежась, скосилась на чёрный, выжженный на траве круг. Крикнула, повернувшись назад, к Нарине:

— Подожди, не сажай амулеты!

— Что это было? — спросил Магни поднявшись, чёрная грязь потоком стекала с сизой брони.

Встряхнулся резко под железный, решительный лязг. Закинул топор на плечо. Повторил, оглядываясь вокруг упрямыми, большими глазами:

— Что это было?

— Не знаю, Магни. Не знаю. Но не зверь. Точно, не зверь…

Юлия мельком удивилась сама с себя. Откуда взялась уверенность, непонятно, но она была. Странно — ассиметричная форма, раны, затягивающиеся на глазах, зелёная пузырящаяся кровь и слепая, беспричинная ярость… Говорят, далеко на востоке живут твари сказочные: дэвы и ифриты в Мазендаранских горах. Но их тела состоят из огня. И даже они не кидаются на то, что не могут сожрать. Сходу и без причины.

Мышиный писк с пояса прервал её размышления — если можно назвать размышлением этот липкий, бессвязный поток мыслей в её голове. Сладкий запах чего-то сгнившего ещё плыл в воздухе, туманя и кружа голову.

Стон из травы. Короткий, тягучий стон, слившийся плывшим от пояса мышиным писком:

— Хозяйка, я, конечно, рад, что тебя не съели, но может, все-таки от себя отвлечешься? Тут помощь нужна…

И снова, как в прошлый раз — поток звериных мыслей и чувств, смутных и переводящихся на человеческие языки фразой: «Фигня какая-то»… От фигни с ветром прилетел дух кошачьей дремы и мягкой шерсти и молока — тёплого. Ещё почему-то, слабый, но отчетливый запах поганых духов… Юлька обернулась — увидела рыжие пятна, яркие, почти скрытые сломанным зеленым кустом. Точно, туда отлетела та рыжая тень, что прыгнула с деревьев твари на голову.

Кстати, спасибо ей. Все ведь случилось так быстро, что даже Магни не успевал. Если бы одно неведомое не свалилось на голову другому на поляне в тёмном лесу — от одной такой понятной и вполне ведомой кому надо Юлии Латышевой остался бы кровавый след на траве. И все.

Изломанное тело на зелёных изломанных ветках кустов. Дыхание — хриплое, но есть, слава богу, повязка взымается на лице. Тело — размеры и пропорции вполне себе человеческие, руки и ноги — тоже, насколько позволяла разглядеть сшитая по принципу «из того, что было» накидка. Лицо — тоже человеческое, правильное, и ушки не портили его. Милые, лохматые ушки и рыжий, по-кошачьи роскошный и мягкий хвост.

Мышонок с пояса неодобрительно пискнул, по его мнению — роскошный хвост здесь был только и исключительно у него.

Юлька охнула было, сморгнула, пытаясь протереть ставшие внезапно неверными глаза. Глаза, даже сморгнувши дважды утверждали, видят все верно. Ну человек, ну странный, но совершенно обычная девушка, насколько позволяло видеть драное, но плотное покрывало — никаб.

Кошачьи ухи и рыжий, роскошный и длинный хвост смотрелись органичным и само собой разумеющимся дополнением к телу. На мгновение… Потом кошкодевушка застонала, не приходя в сознание, и Юлька с матом выругала сама себя. Незнакомке явно помощь нужна, а она сидит рядом с ней, глазеет, не зная, что делать.

День какой неведомо и на сто двадцать восьмой версте от начала

— Воистину, безбрежность есть первое свойство Господа, и поэтому творения его — тоже безбрежны в формах и человеческим разумом не ограничены.

Это Юлька ответила, не оборачиваясь, на раздавшийся сзади вопрос: «Что это такое?»

Мысленно только ойкнула про себя — теологию она в свое время сдала условно, под письменное обязательство на священные темы не говорить, фигню и ересь в народ не нести ни с кафедры, ни частным порядком. Но тут же успокоила себя — она ж сейчас не ересь из головы несёт, а дословно цитирует валяющуюся на дне ножен шпаргалку по богословию. Ту самую, за-ради которой был сточен так бездарно сломавшийся «женский» кинжал.

На Магни и подошедших казаков, как ни странно, подействовало — они кивнули и больше вопросов не задавали. Даже мышонок не пискнул, лишь сверкал любопытным глазом из пенала на поясе — это было странно, уж его кошачий дух обязан был напугать. «Ладно, — подумала Юлька, — чего уж там». Она потянулась, осмотрела хвостатую незнакомку, кое-как перевязала видимые — неглубокие, слава богу — раны. Потянулась, прикидывая, как ловчее наложить шину на ногу, изогнутую под странным углом. Магни сзади не выдержал, фыркнул — смотри, мол, как надо — и сделал сам. Незнакомка охнула, заворчала что-то, не приходя в сознание. Что-то странное, звук был типично кошачьим мявканьем, и в тоже время в нем слышалось отчетливое, человеческое: «Не выдавай»… Кого, куда? Магни потянулся было к накидке, Юлька — по наитию, удивляясь сама с себя — удержала его ладонь. Не надо, мол.

— Давайте ее на Ракшаса, — шепнула Юлька.

Магни кивнул, они вдвоём осторожно подняли странно-легкое, неподвижное тело — осторожно, стараясь не повредить, и мамонт захватил хоботом всех троих. Посадил на спину. Хвостатая незнакомка вновь ахнула, на мгновение открыла глаза. Ослепительно-большие, зелёные, переливающиеся, но человеческие, похоже, глаза, со зрачком круглым, не в нитку. Увидела Юльку, Нарину, Магни и мамонта, охнула, сказала — опять что-то непонятное, смесью кошачьих и человеческих фраз.

Юлия подняла указательный палец к небу, поперёк лба, знаком единого, чтобы та видела, что среди правоверных. Рыжий хвост незнакомки взлетел к небу, поднялся, как будто повторил этот знак. Потом она дернулась, попыталась поднять и ладонь, но снова потеряла сознание.

— Поехали, — окрикнула их Нарина. — Юлия, место дай. За этой дракой лес поломали так, сам бес не поймёт, где мы находимся.

Юлия еще помедлила — обложила незнакомку мешками, чтобы та не выпала, если Ракшас вдруг пойдет вскачь. Потом поднялась, прошла по мосткам через мамонтов хребет до Нарины, к холке. Встала рядом с ней, огляделась.

Дождь кончился, и даже тучи расходились уже, редкие под голубым, прозрачным и чистым небом. Птицы чистили перья, чирикали, готовясь в полет. Юлия плеснула им две горсти зерна из кружки налево от себя и направо, запела и зачирикала, привычно ловя контакт. Откликнулась мелкая сойка, потом вороны — их стаи ходили кругами над ее головой. Хриплое «Кар-р-р», — похоже, как поздравление, потом… мир свернулся и развернулся в ее глазах. Стал большим, по-птичьи резким, контрастным.

Вот лес, вот почти прямо внизу — поляна с черной точкой Ракшаса. Если напрячь зрение, можно и себя внизу усмотреть, но лучше не надо. Один раз так подкрасилась на третьем курсе, потом долго сводила с волос серо-буро-малиновый цвет. Птичьим глазом казавшийся красивым, иссине-черным.

Лес внизу, под крылом — стеной, полукружье яркого зеленого, золотого и рыжего цвета. Если провернуться, поймав крылом потоки воздуха, меж туч можно увидеть низкое и алое солнце, а прямо напротив — деревянную стену, шпили башен и церквей на горе. Тот самый Погар — похоже, они c Ракшасом уклонились сильно и сильно к западу, пройдя лес насквозь, хотя тропа всего лишь чиркнула по его краю. Молодцы, нечего сказать. Теперь надо вернуться, пройти тем же лесом обратно — насквозь. Южнее земля уходила под горку, тянулись темные, заросшие, лесом лощины — возможно, где-то там и скрывалась дорога, но туман плескался, не давая толком ее рассмотреть. Рябь кое-где над деревьями, невнятная, почти невидимая, просто птичьим взглядом видно, как воздух между деревьев дрожит. От вороньих глаз — к сойке, летящей низко, почти над рыжими кронами.

Юлька решилась посмотреть ближе на одно такое пятно. Вначале по ощущениям ударило запахом гнили, как молотом, потом ветви и листья начали плыть и двоиться в глазах. Вспышка беспричинного страха — и вот уже сойка зигзагом летит над деревьями прочь, ругаясь на Юлию протяжно-долгим, свистящим и переливчатым матом. В компенсацию — через плечо полетела еще жменька зерна. Опять вороньим глазом — тучи идут с запада, низко, громоздясь башнями, и алые зарницы мелькают меж темных, налитых влагой краев.

Сойка громко чирикнула в воздухе — слегка отдышавшись и подобрев на казенном зерне, что-то объясняла неразумной бескрылой Юльке. «Ладно, — такой же певучей и ладной трелью согласилась она. — Посмотрим в другую сторону».

На западе лес довольно скоро кончался, рвался на золотые и черные клинья перелесков, переходя в равнину — широкую, исчерченную зелеными линиями оврагов и неровными квадратами желтых или черных полей. На ней стояли горы или холмы, ворону было без разницы, а равнинная Юлька тоже не поняла. Правильной формы, одно- или двугорбые, заросшие кустарником груды серого или черного камня. Под ними стояли башни, и город громоздился вдали. Незнакомый — Юлия не видела его раньше, но по виду построен, как принято в европейской чети. Каменные стены поставлены непривычно, звездочкой, острые шпили церквей. У ворот две круглые и приземистые башни, а дома внутри — тоже камень, черный и серый. Решетчатая махина громовой башни… почему-то обломана, сбита почти у самой земли. Но от города идет дорога к востоку и сам город — свой. Точно свой. Поклонные кресты стояли у каждых ворот, и стрела единого поднята высоко на башне.

Юлька предложила поехать туда.

Ворон в небе громко, раскатисто каркнул…

Шестнадцатый день и сто двадцать девятая верста от начала

Со страху или божьим благоволением — недаром же у Юльки под эхо вороньего карканья припомнились все молитвы разом — птичий купол у Ракшаса над головой выстроился чётко, как на учениях. Один ворон в небе, высоко, насколько позволяли тяжёлые чёрные тучи, ещё один ходил зигзагом чуть ниже и спереди, а остальная стая вилась кругами по-над головой. И мышонок ещё, этот отважный не по разуму грызун, вылез на сбрую Ракшаса вперёдсмотрящим. И оказался там очень нелишним — два «странных» места в лесу птицы все-таки пропустили.

В одном была чистая и вроде свободная лощина между деревьями — но мышонок пискнул, закрывая тонкий нос лапами, и Ракшас замер на полушаге, услышав его. Принюхался, вытянув вперед хобот. И земля пошла лопаться навстречу ему. Сквозь ковёр желтых листьев и зелёной травы проросли, рванулись цветы — болезненно-алые, верещащие цветы с глазами на мясистых тугих лепестках и кривым лезвием вместо тычинки… Ракшас отдернул хобот, и цветы потянулись за ним, их тонкие стебли свивались в узлы, гнулись, переползая с места на место. Нарина ударила в бубен, и рыжее пламя хлестнуло и пожрало их всех. Магни повис на сбруе, исхитрился — подобрал оплавленный коготь с земли. Он был длиной как женский кинжал, выгнутый, бритвенно-острый.

Второй странностью было дерево — самый обыкновенный тополь посреди леса, только не жёлтый и с облетевшими листьями, а зелёный, будто на дворе не осень, а тёплый и ласковый май. Ракшас, увидев его, даже фыркнул и, не слушая птичьих криков и писка, свернул чуть в сторону, развернул уши и раскрыл пошире глаза — поглядеть и обнюхать эдакое чудо как следует. Чудо вырастило длинные щупальца из веток, они потянулись — с шипением, по-змеиному, целясь в сидящих на холке людей. Ракшас гневно и тяжело затрубил, похоже, обиделся, поймал оба хоботом и закрутил в узелок. Магни выругался в три этажа, поминая полые холмы, сидов и прочую нечисть, сплюнул и сказал, что он на немного другие чудеса собирался смотреть, когда переходил на цареву службу. С левого вьюка по узлу выстрелили казаки из самопала, из правого — донесся стук шомпола и молитва. Святому Сергею, в голос, прося замолвить слово перед богом Единым на небесах. Мышонок зажимал острый нос лапками, плакал и ругался писком на неразумных мамонтов и людей. От волшебного дерева несло почему-то духом краски, пыли и затёртых книжных страниц. Остро, нетерпимо для тонкого мышиного носа.

С небес раскричались вороны, хрипло — просто напомнили, что скоро закат. Лес под ногами Ракшаса расступился, пошел желтыми клиньями по сторонам. Поле, потом холм впереди. Ракшас задрал хобот, рванулся, с места переходя на бег. Хвостатая незнакомка застонала, не приходя в сознание, Юлька обернулась к ней. Поправила съехавшие повязки, потянулась, уложив поудобнее. Поправила лежащий под головой мешок. Повязка на той съехала, на миг обнажив лицо. С тонкими, девичьими чертами, очень правильное, красивое — не поймёшь только, совсем юной или зрелой, опытной красотой. На миг показалось, белая кожа и губы светятся в полутьме.

Незнакомка скривилась, сквозь зубы издав громкий тяжёлый стон. Юлия потянулась, по наитию вернула повязку обратно, спрятав лицо.

Ракшас шёл полем, и желтая, перестоявшая свои сроки пшеница клонилась к ногам его, осыпалась с тихим, жалостным шелестом. Потом овраг, ещё поле — заброшенное, заросшее колючей бурьян-травой. Снова заросший овраг, не глубокий — но его единодушно решили обойти как-нибудь подальше, до того противный, кислый запах поплыл из него с ветром. Прошли мимо одного из холмов, высокого, почти правильной формы. На склонах протеками блестел тускло металл, а странная башня внизу — закопчена и заброшена. Непонятный жестяной конус с решёткой на крыше — он вращался под ветром, как флюгер, и ревел, как раненый зверь, протяжно, тоскливо и гулко.

Вышли на дорогу — когда-то большую, утоптанную, с тополями по краю и канавой для стока воды. В канаве валялась кверху оглоблями кверху лёгкая одноконная бричка, потом — крестьянская телега, сломанная и перевернутая к небу единственным колесом. Юлькины вороны сломали строй, полетели, хрипло каркая и кружась, снизились, пошли низко к земле. Закричали — Юлька сглотнула вдруг, поежилась, прервав на мгновенье контакт. Почему-то ей не хотелось узнать, что они там такое рассматривают.

Потом дорога свернула к югу, а Ракшас с людьми на холке — на запад, уставив бивни на алое солнце, заходящее за зубчатую стену чёрных холмов. Зелёная вспышка сверкнула в небе, пролетела наискось, хрипло и тяжело хохоча. Незнакомка за спиной дернулась, зашептала что-то… на кошачьем, потом его сменил хриплый, булькающий звук. Вороний клич с неба, образ — какие-то всадники скакали по полю берегом речки, похоже, им с Ракшасом наперерез. На чёрных конях, в глухих доспехах и шлемах, похожих на рыбьи головы. У головного — флаг белый с золотом, а на черных кирасах тоже золотом — невиданный прежде Юлией знак. Золотая звезда на восемь равных и тонких лучей, выглядела — будто паук свил у людей на груди паутину.

Ракшас развернулся к ним бивнями, Нарина — на всякий — пустила в небо огненный шар. Всадники притормозили коней, сгрудились, потом развернулись, и Юлькины вороны потеряли к ним интерес.

Ракшас прошёл рощу и поле — чёрное, похоже, не заброшенное уже. Аккуратно протиснулся между чёрной землёй и лесом — люди пахали, грех топтать без нужды. Потом была роща — простая, светлая без затей и волшебных деревьев, за нею — заросли вереска и обработанное поле опять. Птицы заметили людей на дальнем его краю, закружились, забили крыльями. Ракшас словно учуял кого-то: замотал головой, оглушительно-громко фыркнул. Люди на дальней стороне — теперь их можно было разглядеть уже не только птичьим, а человеческим глазом — увидели Ракшаса, собрались и быстро, без спешки, даже привычно как-то отступили за поставленные кругом возы. Навстречу — словно серая лохматая точка, Юлия по-птичьи каркнула, вороньим взглядом разглядела поближе её.

И тихо ахнула.

Черная точка оказалась носорогом вблизи. Здоровенный, с двумя рогами на вытянутой, длинной морде, и стальной пластиной поперёк широкого лба. В пол-Ракшаса ростом, весь заросший бурой, лохматой шерстью. Он шел им навстречу, неспешно загребая землю короткими мощными лапами, на лохматой холке качался крутой горб, на горбу — блестели пластины брони и отливало тусклыми столами нечто, похожее на многоствольный самопал-переросток. Дальше, вдоль спины, на нем сидело с полдюжины человек. Разномастных, непонятно-охламонского вида, но вроде самых обычных, одетых как принято в европейской чети. Один заметил в небе Юлькину птицу, присвистнул, показал знак Единого — ладонью поперек лба. Потом на носороге подняли флаг. Для Юльки прежде невиданный, хотя в этот раз символы были узнаваемыми и даже вполне. На чёрном полотнище — стрела Единого, в виде арабских букв Алеф и Йот… И выгнутая острая сабля пророка — для них основой.

Ракшас поднял хобот, приветствуя, даже прежде, чем Юлька шепнула хрипло:

— Свои…

— Свои дома сидят, — ни к селу ни к городу откликнулся Юльке мышонок.

Шестнадцатый день, сто тридцать первая верста - от начала, а от конца - неведомо

— Кто такие? — окликнули их с носорога. Довольно невежливо…

Потому и в отклик получили палец вверх и суровое:

— Ай-Кайзерин.

И в добавок, уже более весёлым казачьим баском:

— Ты что, тетеря, мамонта не видишь?

— Мамонта, положим, вижу… — улыбнувшись, откликнулся наездник, и носорог его фыркнул, взмахнув кургузым хвостом.

Юлька с Нариной пытались, как могли, объяснить, что они тут мирные, вообще случайно и им бы до Погарского стана дорогу спросить, а то ночью напрямик через лес шагать что-то очень не радует. После слова «лес» носорожьи всадники невесело переглянулись и их старший — молодой и сильно разлохмаченный парень в простой рубахе на косой ворот, весь в облаке ярких пшенично светлых волос — выпрямился, встал в рост на звериной холке. Махнул рукой.

Давайте, мол, сперва в город, а там разберёмся.

В город так в город, благо уже близко и все равно собирались туда. Носорог громко и отчётливо фыркнул, и Ракшас задрал хобот, протрубил протяжно в ответ. Звери оказались куда вежливее людей. Церемонно и по форме представились.

Всю дорогу Юлька пыталась разговорить Ласточку — то есть сурового и лохматого носорога, что проворно трусил с ними рядом — вроде и медленно, но без усилий, держась бок о бок, даже когда Ракшас срывался на бег. Увы, в чётком и трубном фыркании, порой с чисто-конкретными человеческими интонациями, Юлии удалось разобрать немногое. Пока только имя, и все. В носорожьем она была не сильна, вокруг царев-Кременьгарда таких зверей не водилось.

«Ладно, потом подтянем, — думала Юлька, глядя, как вырастает город вдали, — база у них с мамонтом явно общая, вон как лихо трындят».

Пока думала, стены уже надвинулись на них. Две громады серого камня — от ворот расходились двумя лучами звезды. Угрюмые, невысокие, мощные, и поверх них шла галерея с рядами слепых тёмных бойниц. Без украшений, только выбоины торчат, камень раскрошен и смят кое-где. Будто кто-то бился об стену лбом, бился, да не пробился. Меж двух башен — створки ворот, темные, окованные тёмными полосами железа. Закрытые — Ракшас негодующе фыркнул и сбился с шага, лохматая Ласточка затормозила, как бы случайно заградив дорогу ему. Юлия вздрогнула, Магни по волчьи скосился — увидел сизые дымки над бойницами, оскалился, вскочил на ноги, загораживая Нарину. Топор его засвистел, как живой, птицей запел, прокручиваясь в ладонях.

— Вы что, охренели? — рявкнул он, с вьюков басово подтвердили:

— Царевы люди едут, не смеете не пускать…

Лохматый парень оскалился, с места вскочил на горб Ласточки, развёл руками, заговорил, скалясь и частя, словно сыпя словами:

— Но-но, полегче, — улыбнулся, развёл руками.

Он был высок, как и Ласточка, стоя у зверя на холке — оказался почти вровень с сидящими на спине Ракшаса людьми.

— Мамонт и правда царский, это мы видим. Не волнуйтесь, не обидим зверика. А вот насчёт вас… По-хорошему, надо бы бумагу показывать, да вот беда — люди мы тёмные, не обученные, все едино — не знаем, какая на той бумаге должна быть печать. Ответьте-ка нам лучше на пару вопросов сперва. На три, точней. И первый…

На миг замер, дернув лицом. Спросил — просто:

— Куда Волга впадает?

Юлька сморгнула — до того странным здесь был этот дикий, из церковной азбуки взятый вопрос. Парень оскалился, лицо его собралось, стало хищным и жестким, как лезвие…

— Чего? — рявкнула, теряя терпение, Нарина. Стукнула каблуком — пламя волной пошло от него, закружилась тянясь вокруг тонких ног к поясу.

— Ответ неправильный.

Короткое, неуловимое глазу движение кисти светловолосого — с тихим вздохом рухнула, подломившись в поясе Нарина. От галерей на стене — вспышки и сухой треск, будто ветхий лист рванули по сгибу. Лязг стали — Магни прыгнул, приложив кулаком кого-то, новая вспышка, и сизое облако накрыло его. Рябь в глазах, дым — сизый, струящийся дым, когтями рванувший по горлу. Опять вспышка, ослепительно-яркая, затянувшая глаза пеленой. Казалось, прямо в затылке, Юлию скрутило и бросило вниз. Ракшас трубно — и глухо, словно сквозь вату — взревел. Потом звуки замерли, и звезды заплясали в затягивающихся пеленой глазах. Последнее, что Юлька сумела сквозь них разглядеть — невнятно-рыжее бесформенное пятно, рывком ушедшее с глаз куда-то наискось, через стену.

День неведомый и версты все сразу... и не одной

Вокруг Юлии клубилась тьма — плотная, густая, в тоже время переливающаяся, мерцающая на сколах призрачным, неярким огнём. Воздух — влажен, полон неподвижностью и липкой густой тишиной. Она вздохнула его раз и другой. Выдохнула. Подумала было, что умерла. Прислушалась — нет, трубы Джабраила не слышно и ангельских крыльев в воздухе не видать. Только тишина. И капель. Где-то, невидимая, текла по стенам вода.

Потом глаза разобрали свечение — показалось, что камень переливается ярче в одной из сторон. Юлька встала, походя удивившись, что ноги слушаются и уверенно держат её. По кафтану и юбке прошла искрами, легла густая, чёрная и тоже сверкающая пыль. По стенам пробежал жёлтый и ласковый огонёк. Юлия пошла туда. Шахта или коридор вокруг неё. Он петлял и загибался в стороны, а стены были изломанными, сходящимися в арку над головой. Шагов через вечность в стене справа открылся проем. Мерцающий жёлтым, полоса света легла под ноги, преградив путь. Юлия осторожно заглянула — увидела неширокую комнату, стул и кусок от стола. Подумала, что жилье, и чужое, и заходить ей сейчас как-то и не с руки. Пошла дальше, надеясь, что гнущийся коридор выведет её куда-то наверх. Ещё шагов… вечность — и жёлтый отблеск от свечки опять преградил ей путь. На третьем круге Юлька решила, что это намёк. Осторожно, по стенке скользнула внутрь.

Огляделась — и впрямь комната, небольшая и низкая, с стенами из шероховатого тёмного камня и невысоким плоским потолком. Избитый, покосившийся стол, какие-то чурбаки, колченогие табуретки, вдоль стен — истертые лавки и рундуки. Комната — и жилая, явно. В обломке кувшина — тонкая свечка горит на столе, рядом посуда — две тарелки и непонятного вида горшки. Резаная, с красивым лаковым фениксом, ложка. А тарелка, кстати, полная, и пар дымится над нею ещё. Паутина и пыль на полу. А следов нет, ни человеческих, ни еще чьих-то.

— Эй, хозяин?

Нет ответа.

— Эй, хозяин! — повторила Юлька всё также негромко, испугавшись своего голоса.

Захотела было присесть. Посмотрела на покрытый пылью, колченогий и кривой табурет и раздумала.

— Эх, хозяин, ну нельзя же жить в таком сраче, — сама с себя удивляясь выдохнула Юлька, по привычке уперев руки в бока.

Подобрала веник и тряпку — они как-то сами прыгнул ей в руки из угла. Слой пыли с пола исчез, под ним обнаружился камень — гладкий и теплый, его покрывал серебристый, тонкий узор. Света словно прибавилось — воздух очистился, по комнате бликами пошёл играть живой и тёплый огонь. Увлекшись, протерла и переставила по порядку посуду, обернулась — думала, как ловчей выправить колченогий, битый эпохами табурет. Заметила, что в комнате не одна. Человек сидел за столом. Невысокий, не низкий, круглолицый и лохматый старик в тулупе мехом наружу.

— Ой, спасибо, девуленька, — проговорил он, голос его тёк плавно и мерно, как звук плывущей по стенам капели. — Ой, спасибо… Не в службу, а в дружбу — водички мне набери.

Юлька тихо и про себя ойкнула, огляделась, удивившись — обнаружила рядом бочку с тёмной водой. Набрала… Ломать только что наведенный порядок, разыскивая подходящую тару в хозяйстве у старика не захотелось — отвязала с пояса казенную кружку, набрала туда. Подала вежливо и с поклоном. Тот принял так же с поклоном, и лукавая искра пробежала под густыми бровями его. Выпил залпом, как пиво, лукаво улыбнулся, оглядывая инвентарный номер на донце, вгляделся в чеканный профиль Ай-Кайзерин на боку. Усмехнулся, зачем-то гулко дунул внутрь:

— Вот теперь и вправду волшебная, — сказал он, вежливо возвращая её.

Жестом предложил сесть. Проговорил снова:

— Да ты не пужайся. Что, про Волгу спрашивали, мол, по-прежнему в Хавалынское море течёт? Бывает. Ты на местных зла не держи, иным из нас…

Старик на миг замер — не поймёшь, улыбнулся или оскалился, просто в глубоких морщинах сгустилась, пробежала зигзагами тень. Выдохнул, согнал её с лица и продолжил:

— Иным из наших правду сказать — мука мученическая. Раз, два. А на третий беситься начинают. Бесы — бесятся, вот умора получилась у старика. А люди ж наверху тоже не глупые, приноровились. Ты на них зла не держи. И ничего не бойся.

Старик промедлил, скосился, пробормотал под нос что-то уже совсем непонятное:

— Там уже замолвили…

Кто, кому и зачем? Неясно. У старика под густыми бровями опять лукавая искра, взгляд то ли в потолок, то ли ещё куда выше, с тихим вздохом — продолжение фразы:

— …наверху. Иди давай…

Юльке очень хотелось спросить: «Куда»? А ещё больше «какого мамонта»? Но губы сами собой сложились в короткое, со вздохом:

— Спасибо.

— Только кружку ещё раз не забудь, — усмехнулся ей в спину старик. Добавил коротко: — И привет там от меня передай…

«От кого»? — хотела спросить Юлька, но не успела уже. Мир в глазах свернулся, налился светом и лопнул, переворачиваясь в глазах.

Следом — тонкий, но радостный мышиный писк.

— Ура, Хозяйка очнулась!

Семнадцатый день и сто тридцать четвертая верста от начала

Сознание вернулось как-то сразу, рывком. Вот распахнулось зрение, туман в глазах и верчение искр сменились на грубый каменный пол. Почти под носом — ладонь свисает с грубой лежанки и подаренный амулет — железный костыль на ремне отмотался от запястья, упал, воткнувшись острием в щель между камнями.

Обморочные видения, рассказы, намёки случайно встречного в Кременьгарде художника — все это пробежало разом по голове. Поможет, если песец придёт… Юлия вздохнула, подумав, что странный старик из видения не очень-то ей и помог. И белого полярного лиса вокруг тоже не видно, только мышонок пищит. Пищит, прыгает, похоже, радуется за хозяйку.

Юлия собралась, осторожно перевела себя в сидячее положение. Огляделась — вокруг подвал, камера с тёмным сводчатым потолком. Лежанка, в углу бадья какая-то, деревянное ведро с водой. Три каменные стены, с четвёртой — мощная, сизой стали решетка. Одиночка, выходит. От тюрьмы, как говорится, и от сумы… Интересно, есть ли у местных Сибирь и куда тут принято ссылать людей, не знающих, что Волга впадает в Хвалынское море?

Ладно, зато мышонок смешно машет хвостиком и прыгает на полу. И не просто пищит, а мышиным по белому докладывает, что все, включая Ракшаса живы-здоровы, сидят в соседних камерах, только Магни по голове приложило, когда он местных лупил. Нарина с ним рядом, лечит… Все будет хорошо, и вообще… А местных за самоуправство и грубость пренепременнейше следует наказать. Путем наведения порядка в амбаре и хлебном ларе. И не будет ли госпожа так любезна взять камень, что так удобно лежит у руки и метнуть вон туда, налево и в угол?

Юлия, даже в полуобморочном состоянии, шелест мягких лап в углу услышала, и на провокацию поддалась примерно наполовину. Камень послала, но чуть левее чем «точно» и вполсилы — сошло только в качестве предупредительного. В полутьме вспыхнули зелёные и жёлтые огоньки, раздалось шипение и сердитое «миау» разнеслось эхом от каменных стен. Потом был мышиный писк из-под Юлькиного сапога, ещё раз злой мяв на три голоса, потом снова — и, финалом, сердитый, рассерженный кошачий фырк полился уже из Юлиного горла.

Местные кошки пытались забить мышонку «стрелу». Что такое «стрела», Юлия сразу не сообразила, но на всякий случай проинформировала всех, что этот конкретный мышонок на стрелы обычно ездит на мамонте. На двух кошек и одного сердитого, разлохмаченного кошака подействовало слабо: те взъерошили шерсть и одним трехголосым, раскатистым мявом сообщили, что у них самих человеки найдутся. И носороги. Шерстистые. Ибо. И нефиг тут…

Юлия набрала было воздуха. Но тут в разговор влетел ещё один, неожиданный отклик:

— Ничего себе. А по-носорожьи умеешь?

— Со словарем, — огрызнулась Юлька, потом подняла глаза, вгляделась в полумрак за решеткой.

Там защелкало кресало, пробежала искра и жёлтый огонёк вспыхнул, озарив серые камни, стены и сизое железо решеток. На той стороне, напротив её решётки — ещё одна. А за ней камера, вроде Юлькиной. А вот в ней…

А вот в ней сидел тот самый разлохмаченный, светловолосый парень, что вырубил их у ворот. Точно тот, только ворот рубашки разорван и морда — как Юлька с прямо-таки неприличным удовлетворением заметила — разбита до крови и два синяка красуются под глазами. Хорошо его Магни приложил, прежде чем его самого со стены вырубили.

Увидела, хмыкнула, не сумев сдержать досадного удовлетворения. Тот тоже хмыкнул, насупился, убрал широкую улыбку с лица. Сказал:

— Ну, сиди, ципса.

— Сам ты, — невольно огрызнулась Юлия, потом опомнилась — спросила, неожиданно самой для себя: — Эй, а что это такое?

— Не что, а кто. И вообще, не разговариваю я с тобой. Кто с ципсою говорит — у того язык раздваивается. И уши заворачиваются узлом.

Юлия сморгнула — потом вспомнила видение из пыльной комнате в коридоре и спросила неожиданно сама для себя:

— Это она, что ли, от трех вопросов подряд беситься начинает?

Парень почесал в затылке. Но потом отвернулся, сделал вид, что смотрит на стену прямо перед собой. Мгновение, другое, потом все-таки не утерпел. Проговорил, точнее, проворчал насупившись и сердито:

— Грят те, не разговариваю я с… Тут уже один сидел, до тебя — вроде и человек на вид, а потом бац — и глянь, как решетка поломана.

Юлия глянула — и впрямь, прутья решётки выгнуты, на сизой, толстой стальной полосе — глубокие и четкие следы от зубов. Почти насквозь, по прикусу — зубы мелкие, частые, как от лягушки или от ящерицы, только если ту лягушку аль ящерицу надуть до лошадиного роста.

Зверь? Про таких зверей Юлька раньше не слышала, да и нафига зверя в человеческую тюрьму, за решётку тащить? Бес? Демон? Бесов или демонов Юлька по сказкам знала достаточно, начиная от юрких сивилл, подслушивающих тайны у алмазного неба, а потом их растрепывающих, по обычаю наврав с три короба человеческим гадателям и астрологам, озорных мавок, нашептывающих честным девушкам всякое сладкое и томительное после доброй бани или томика очередных приключений прекрасной Ай-Кронпринцесс. И до грозного Аджалия, сына Иблисова, что поведёт силы зла в бой против Единого и верных его в день страшного суда. А пока этот день не пришёл — тренируется, давая советы ворам из Кудеяровых или ибн-Галани, конокрадам и разбойникам с большой дороги. Но это все были демоны горние, не имеющие плотных, физических тел. И вообще — как лектор по богословию говорил — не сколько сущности, сколько морок мысленный, или, по латыни, «персонификацион» человеческих грехов и пороков.

Чтоб персонификация почти сумела прогрызть толстый железный брус? Но тогда… Любопытство было из той породы, что губит кошку — но мышонок пискнул опять, похоже, ему идея понравилась. Юлька хмыкнула про себя и решилась:

— Эй, давай свои вопросы…

Парень оглянулся на неё, посмотрел недоверчиво:

— Чего так?

— Во-первых, сидеть скучно. Во-вторых, я мастер зверей или где? Работа у меня такая, со всеми подряд говорить. Хотя на тебя поглядеть, так иного зверя разговорить и то куда проще…

— Ладно… Куда Волга впадает?

— В Хвалынское море.

— Божественная и человеческая сущность в пророке Исе…

Юлия хмыкнула про себя — за такой механический слив священных текстов двух толков единой веры Юльку на экзамене огрели бы Иоанном Дамаскиным по голове. Но богословие парень явно учил не по Дамаскину, а по чему придется. Хорошо хоть вообще учил. Ладно, подумала Юлия и дала четкий, по северному канону, ответ:

— Нераздельно и неслиянно.

Парень кивнул, гримаса недоверия на его лице дрогнула, поплыла, меняясь.

— Ладно, третий, — уже улыбнувшись, мягко и вместе с тем настороженно проговорил он: — Их величество Айлин…

— Ай-Кайзерин, Царица и Ханша языков и четей пути прямого, — откликнулась Юлия, идя чётко по официальной форме царского титула. Краткого…

Но парень мотнул головой, проговорил тихо, сверкнув глазами:

— Дальше!

Полный титул хочет? Ну ладно, хотя он длинный, на одном дыхании враз и не произнесёшь. Юлька попыталась:

— Царица Мокшанская и Русская, господарыня восходных и западных стран, великая княгиня полночная и…

Тут она запнулась, сделала паузу просто, чтобы набрать воздуха в грудь. Парень заметно дернулся, нетерпеливо протянул:

— И?

— И полуденная, — договорила Юлька спокойно, гадая в чем тут может быть загвоздка.

По канону самая обычная, проговариваемая пару раз на год, исключительно в официальных случаях фраза. Но парень от неё переменился буквально на глазах. Улыбнулся — широко, до ушей. Отправил порванный ворот рубахи.

— Эге, и впрямь не ципса. Ципсу от такого бешенство мигом возьмёт. Ты это… Того. Извините уж тогда, фроляйн.

— Юлия Иванова дочь Латышева… — в свою очередь, кивнув, церемонно представилась Юлька. На мелкое хамство она решила внимания не обращать.

— Данька с Ольговки… Был с Долговым в артели, теперь вот на Ласточке езжу.

— Тебя-то за что упекли, Данька с Ольговки?

Ответить парень не успел. Где-то сверху загремели ключи, хлопнула дверь и новый голос по-хозяйски влез в разговор вместе с полосой жёлтого, неверного света.

— За долбоёбство, — проговорил новый человек, по-хозяйски гремя пока невидимыми сапогами. — У нас вольная милиция или ибн-Галани? Опять вначале кистенем машешь, потом думаешь? Сколько раз говорил, вначале докладывать, потом ждать свистка. Зелёного или трёх сразу. Вот посиди и подумай, пока я все, что ты наворотил, порешу. Да и Ласточка от тебя отдохнёт, совсем загонял ее, бедную.

Данька выругался, протянул, взъерошив на голове нечёсаные светлые волосы:

— Ну, командир…

Тот уже не слушал его. Подошёл к Юлькиной камере, нетерпеливо залязгал проржавевшим замком. Луч света выхватил его лицо. Резкое, все в бритвенной остроты складках лицо. Ладонь на решетке — на фалангах пальцев сизые татуировки, холодные, вроде пикейных жал. Остальное таяло, терялось в жёлтой, качающейся полутьме. Звон ключа. Голос тоже холодный и резкий:

— На выход.

— Может, представитесь? — огрызнулась Юлька, которой как-то резко стало и здесь хорошо.

— Некогда. Выходите, фроляйн.

Юлька свистом подозвала мышонка и из неизвестно откуда взявшейся вредности нарочно медленно усадила его в пенал. Подобрала шапку, так же медленно пристроила её на голове. И вышла.

Без двух минут три и один бог знает, по какому времени от начала

Лестница, крутая и скользкая, потом низкий, петляющий из стороны в сторону коридор, тяжёлая деревянная дверь — и в лицо Юлии ударило неяркое, осеннее солнце. Она замерла, сморгнула, оглядываясь — глаза заслезились, отвыкая от подвальной, сырой полутьмы.

За узким проулком — площадь, широкая, мощная гладким, блестящим камнем. Зданье напротив — тоже каменное, не высокое, в два этажа, с острой крышей и витой, кокетливой часовой башней. Красивое, с колоннами и портиком, только стиль непривычен — вроде римского, в Кременьгарде не строили так. На витой башне — часы. Щегольские, медные, с минутной стрелкой, только показывают несуразно — на без двух минут три часа. Юлия замерла, скосилась на солнце, потом на сияющий циферблат, снова на солнце. Сообразила, что тут, по виду, европейская четь и время прямое, а не привычное по Кременьгарду «косое». То есть без двух минут три часа — это не позднее утро, а вовсе даже «после обеда». Скосилась на солнце ещё раз — какое, к бесам «после обеда», солнце уже к закату идёт. И окна в здании заколочены досками, на канареечных стенах и красивых мраморных колоннах — полосы чёрной копоти. Ещё дома, по сторонам все прочные, окна в решетках и стены — видно, что недавно укреплены. Алая лента — полотнище поперёк крыши. На ней, белым — надпись: «Смотри в небо. Слушай». Юлька честно посмотрела — от удивления сморгнув ещё пару раз. Меж низких туч — огоньки. Зелёный, переливающийся шар скользнул между двух облаков, снизился, закрутился, переливаясь… Лопнул, залив небо яркими искорками огоньков. Это было красиво — очень, Юлька опять сморгнула, ахнула, гадая: в честь чего устроили фейерверк. Удар в плечо, под ухом — хриплый, неразборчивый голос. На мгновенье — мир дернулся, поплыл в глазах колесом. Её дёрнули за плечо, без церемонии — закрутили, откинули в угол. Запах летнего сада и гнили, в ушах, громко — шипение, верещащий, противный звук. На том месте, где она только что стояла — на камне расцвел цветок. Алый верещащий цветок. С зелёными листьями и глазами на тонких стеблях. И кривым, сочащимся гноем клинком на месте соцветия. Он изогнулся, взмахнув лепестками — словно кинулся прямо на Юльку целясь в отставленную и вывернутую неловко ногу. Напоролся в воздухе на сизое лезвие тесака. Лопнул и опал, вереща. Странный, похожий на свиное хрюканье, звук.

— Опять лозой насыпали, бесы, — буркнул, стряхивая зелёную гниль с тесака, спасший Юлию человек. Тот самый, высокий и острый лицом «командир» с пиками, выжженными на костяшках пальцев. Потянулся, довольно невежливо дёрнул Юлию за плечо, поставив на ноги. Набрал было воздуха — поругаться, но раздумал, буркнул, махнув рукою:

— Всё одно обычному человеку такая фигня в голову не придёт.

— Спасибо, — сказала Юлька ему. Отряхнула юбку, осторожно — скосилась на небо опять. Спросила ещё раз:

— Так кто вы?

— Потом, — опять буркнул, отворачиваясь, человек. В воздухе — гулкий и раскатистый рев. Человек дёрнул острым лицом, добавил:

— Поскорее пожалуйста.

«Поскорей» все равно вышло медленно — пришлось ждать пока площадь и улицы очистят от этой странной, непонятной для Юлии, но явно опасной лозы. Прошли вслед за хромающим носорогом — он прошёл по площади с грустным видом, тяжело хрюкая и припадая на левую переднюю ногу, лоза взвивалась, и билась у мощных ног, разбивалась о железные пластины лат и падала, странно, по-свиному визжа, раздавленная широкими — в железных подковах — ногами. Зверь прошёлся дважды — туда и обратно, тяжело фыркнул — мол кончено — и люди окружили его, завозились, снимая с ног гнутые, испачканные розовым и зелёным ихором пластины.

Из — за крыш, эхом — снова звериный рев.

Остролицый дёрнул Юлию за рукав. Та прислушалась, узнала знакомы голос и поспешила.

Улица, потом узкий проулок, ещё одна улица — шире, и дома тесно стояли на ней. Плотные каменные дома, они стояли как солдаты в строю — опираясь стеной в стену и двускатной крышей об крышу. «Интересно, а сад у них где»? — мельком подумала Юлия, но тут из-за угла снова ударил трубный раскатистый клич. Знакомый голос.

Ракшас.

— Уймите вашего зверя, фройляйн.

Крикнул остролицый, но Юлька уже не слушала его. Вышла вперёд, утробным фырканьем — добавила шума всеобщий гам. Ракшас услышал её — задрал хобот выше двускатных крыш, затрубил — радостно. Пошел говорить

Его тоже вырубило в стычке у городских врат, потом зверь оклемался, какое-то время сидел, по старой привычке — прикинувшись одиноким и никому не мешающим холмиком. Дождался, когда внимание часовых на воротах ослабнет, да и применил к ним подсмотренное у двуногих правило рычага — то есть зацепил бивнем, рванул снизу вверх и снёс с петель к бесам. А потом, задрав хобот, грозно фыркая и трубя, чтобы разбегались полетел по мостовым вскачь, держа направление на башню с часами. Проскакал, правда таким манером недолго — на прямой улице его заблокировали.

Ой ой ой, — прислушавшись, подумала Юлия. Ракшас и черно-серебряная, здоровенная — шерсть дыбом, по рогу щегольская коварная серебром вязь — носорожиха трубили, махали рогами и бивнями и громовым голосом фыркали друг на друга. То есть выясняли, кто тут при исполнении и ответственный, а кому надлежит прижаться вправо и держать бивни или рога на виду.

Ой ой ой… Носорог явно тяжелее, Ракшас был также явно быстрее на Юлькин взгляд. Быстрее и поворотливей и, если что — быстротой своей будет пользоваться по полной. А дома вокруг — не то чтобы сильно красивые, но все одно — жалко, явно жилые же. Вон занавеска клетчатая, вот цветок в окне торчит, а вот из другого торчат детские любопытные головы. Одна светленькая, другая такая рыжая, что ой. Любопытные… Тут небо полыхнуло, под ноги полосой лёг зелёный, скребущий по глазам свет. Юлия привычно шарахнулась, пока вновь с ног не сбили, прижалась к стене. Порыв ветра сбил шапку с её головы. По ушам долбануло спертым, слежавшимся воздухом, яркая вспышка закрутилась и опала на мостовой.

Из вспышки — новая, ни на что не похожая… Хрень — другого определения у Юльки сходу и не нашлось. Серая, пупырчатая, асимметричная масса. Две руки, две ноги, бычья тупая морда, почему — то с тремя глазами без век.

На фоне массивного, но грациозного Ракшаса или тоже мощной, тяжеловесной, но красивой по своему носорожихи — эпитет «зверь» к этому явно был не уместен. И вой… Страшный, какой-то булькающий вой, в котором опытное ухо хозяйки зверей не смогло поймать решительно ни одной ноты.

Пока Юлька моргал, ища определения тому, что видит — на улице все успело начаться и кончится, почти одновременно. Чудище размахнулось, зачем-то долбанув головой в ближайшую стену. Та, к удивлению Юлии, выдержала, только известковая пыль взлетела в небо столбом. Тварь заревела, Ракшас подцепил ее бивнем, фыркнул и оторвал от земли. Перевернул, подкинул — опять, как и в лесу, тварь оказалась неожиданно легкой. Пролетела, напоровшись в воздухе на острый, серебром окованный рог. А потом растеклась. Сползла на булыжники мостовой липкой, дурно пахнущей грудой.

Фырканье, другое… Ракшас протянул хобот, обнюхал Юльку потом остролицего и оглушительно — громко чихнул. Скосился — уже мирно — на носорогов, потом на остролицего и фыркнул опять — прямо в лицо человеку…

Уже отчетливо, тут Юлии было грех не понять: Нарину, Магни и обоих казаков мне, мол, обратно, на горб… и травы, алтайской десять мешков живо-быстро. Насчет последнего — Юлия таким же сердитым мамонтовым фырканьем посоветовала не задирать хвост выше хобота. А все остальное — добросовестно перевела. Остролицый степенно откашлялся, потянулся — надел баранью шапку на лоб. А потом засмеялся вдруг. Махнул рукой — мол, ладно, договоримся.

Без двух минут пять и на десять верст дальше, чем следует

Настроения и времени у остролицего хватило ровно на то, чтоб представиться: Игорь, мол, Долгов, за отсутствием прочего начальства — бандмейстер вольного города Ольговки. Фразу эту он растянул на добрых полчаса, забивая паузы ядреным матом в адрес городского магистрата и нобилей, пропавших или исчезнувших — Юлька так увлеклась переводом цветистых европейских выражений, что не расслышала, куда. Зато иные фразы с чувством и выражением повторила, только тихо и глубоко про себя.

Угораздило же Ракшаса занести ее в европейскую четь. Теперь гадай, что к чему и как переводится непривычное звание её собеседника: господин бандмейстер, только «мейстер» в европейской чети — любое начальство, и «банда» — тоже, понятно, что подчинённые, а вот в деталях… У аллеманов «банда» ходит строем под знаменем, у франков — грабит людей на дорогах и палит укрепленные замки, а у англов — почему-то играет музыку на трубе. Красиво играет, физики из старого корпуса её университета все пытались повторить. Но этим что прямую трубу взять в руки, что гнутую, все нашад получается… Но здесь не Юлькин родной универ, и собеседник — по виду явно не англ и не франк, поди пойми, что это за банда и кто твой собеседник на самом деле такой. Впрочем, этот вопрос разрешился, и вскорости — протяжным свистом из-за угла и криком: «Эй, командир!».

«Командир» еще раз звучно и цветисто выругался, махнул рукой порученцу — молодому еще совсем парню без шапки и с роскошным вихром на голове — в сторону Ракшаса: распорядись, мол, — и ушел, торопясь. Юлька из любопытства увязалась за ним. Поглазела на ремонт разбитой монстром стены и вернулась обратно.

Порученец тем временем измерил взглядом Юлию, потом Ракшаса, почесал в затылке и уверенно сказал, что для такого зверя места в городе нет. Получил прямо в лицо трижды рассерженный фырк — от Юльки, Ракшаса и примкнувшей к ним черно-серебряной носорожихи с забавным именем Алда. Почесал в затылке еще раз, хлопнул себя по лбу, видимо отметив просветление в мыслях, и сказал идти за ним.

Только осторожно, дышать тихо и ничего в процессе не поломать. А то…

Улица, другая, поворот… Другая за ней — поуже, и дома на ней стояли по-прежнему тесно, стена к стене. На месте одного — дырка, зияющий чёрный провал.

— Бармаглот, в самом начале ещё. Дом укрепить тогда не успели… — сказал порученец, махнул рукой, по виду абсолютно уверенный в том, что этот неведомый «Бармаглот» Юльке хорошо и прочно известен.

Ладно, и так понятно — тварь какая-то здоровая, раз способна развалить крепкий каменный дом. На брусчатке — вмятины и чёрные, будто кислотой прожженные пятна, впрочем, давно затянутые жёлтой осенней травой. Юлька поежилась, надеясь про себя, что пятна эти — все, что от неведомого Бармаглота осталось.

Зато внутри…

За чёрным проломом, во дворе дома — сад. Блестящий, переливающийся сад, полный цветов. Юлька охнула, даже дважды, от красоты — вначале, а потом невольно подумав: ведь не сезон. Потом пригляделась: они были металлические, эти цветы. Чёрные, кованые из бросового чугуна или яркие, чеканенные из светлой полированной меди. Гнутые листья, стебли из тонкой проволоки — прожилки так и сверкают, начищенные на счастье, или просто чьей-то заботливой рукой. Гроздьями на перилах деревянных балконов и вдоль серых каменных стен. Мельком заметила почерневшие по осени ветки плюща и каменные горшки меж железных ветвей, вздохнула ещё раз — жаль, не сезон, живые зелёные ветки, алые и золотые цветы меж черных, железных — было бы красиво. Наверное…

Порученец сурово погрозил им пальцем, строгим и ответственным голосом — как явно казалось молодому ещё, вихрастому парню — сказал:

— Располагайтесь… Двор большой, ваш зверь как раз влезет. Ваших сейчас приведу, снабжение…

Парень замялся на мгновение, смерил Ракшаса взглядом — его обфыркали с трех сторон разом, на мамонтовом и конкретно-носорожьем языке. Замялся ещё больше, откинул набок взлохмаченный чуб.

Сказал кратко:

— Решим… Только аккуратнее тут. Не ломайте…

Ракшас молча кивнул, аккуратно, нежно даже ощупал хоботом волшебные металлические цветы. Юлька молча кивнула ему. А потом неожиданно для себя самой спросила:

— А… Зачем?

Сморгнула, только потом сообразил сама про себя: внутренний дворик с колодцем, закрытый со всех сторон, чеканные цветы не видны никому, кроме жильцов, а их не так уж и много. Церковь таким бы украсить или главный — тот, что с улицы, вход.

Порученец улыбнулся грустно, ответил протяжно и невпопад:

— Да ладно, тут больше чугун, металл бросовый. А так — до всего тут мастер жил, жену развлекал в межсезонье. Хороший мастер был, вы уж за зверем следите, пожалуйста.

Порученец погрустнел видом, махнул рукой куда-то в сторону чёрной ямы на месте дома. Вздохнул, добавил под нос, для Юльки, странно и невпопад:

— Хоть жену откопать успели.

Юлька поежилась, потом кивнула, на всякий погрозив мамонту пальцем:

— Проследим… Да Ракшас и сам не дурак, не будет ломать что не попадя… Простите, а почему — был?

Во внутреннем дворе, от окон, дверей и балконов пошёл, покатился бессмысленный женский гвалт. Шум, разговоры сразу на несколько голосов, больше женских и детских. Порученец охнул и бочком, вдоль стенки попытался сбежать. Не успел… поймали, окружили, пошли втолковывать что-то буйное, сразу и хором… Что-то насчет колодца, разваленного «демонами» еще третьего дня.

Парень отмахивался, робко обещал Долгову все-все передать. Получалось плохо…

Местная детвора налетела на Ракшаса, выясняя извечное: а если мамонт на кита налезет, кто кого сборет?

Юлия, шутки ради, перевела. Ракшас задумался — на мгновение, но всерьез, потом отрывистым фырканьем сообщил, что две тыщи китовых пудов поднять в один хобот только Бельчонок может. Но вот вдвоем, да с рыжим Лихо, приятелем — уже другой разговор… Юлька — опять честно и к полному детскому удовольствию — перевела. А там и порученец вернулся, привел обоих казаков, Магни и Нарину… Все и вправду живые, целые, и топор вернули и казакам — самопалы, хотя волчара еще для порядку ругался, делал вид, что ищет кому морду набить. Глухо, размеренно забили колокола, из церкви донеслось протяжное, ладное уставное пенье. Скудно, полосами желтого света замерцали огоньки в окнах, тени упали вниз, стали плотными — по-южному резко, пологом город укутала ночь. Нарина попробовала зажечь лампу, женщина с балкона цыкнула сверху вниз на нее. Между острыми крышами — клок темного, беззвездного неба. Спокойный, без вспышек или липких зеленых огней.

Вороний грай — эхом, Юлька обернулась вдруг, вспомнив, и заметила, что вихрастый порученец успел убежать. Что вспомнила — забыла тут же, мир пошел кругом, звеня в ее голове. Нарина ухватила ее, кто-то охнул, протяжно, тонко — в доме напротив зазвенело стекло. Стена ласково поддержала за плечи, стакан обжег руку — Юлия охнула, через силу, но сумела благодарно кивнуть. Отхлебнула осторожно очень сладкую и пряную взвесь. Чай… И голос в ушах, незнакомый и ласковый одновременно:

— Вас Долгов что, даже не покормил? Вот тетеря, а еще бандмейстером называется…

— Забыл просто, — машинально ответила Юлия.

Улыбнулась — и вздрогнула, с кошачьим шорохом, на мягких лапах пробежала по голове мысль. Они ведь тоже забыли… кого и что? Ракшас вроде на месте, вон он посреди двора, сидит поджав ноги, с вежливым интересом щупает хоботом чеканные узоры на металлических, блестящих цветах. Вот рыжий Магни и Нарина улыбается ему снизу вверх. Оба казака — вон, наездник с правого вьюка, невысокий, почти квадратный Ефим с бородой седой, щегольски расчесанной на две стороны. Вот он стоит при свете костра, оглядывает, прищурившись, то двор и цветы вокруг, то замок честно возвращенного ему самопала, что-то шепчет, ругается, наверно, под нос, второго не видно, ан нет, вон он, уже на балконе второго этажа стоит с полевым котелком в руках, чешет бритый до синевы лоб, о чем-то чешет зубы с хозяйкой. Все четверо вроде, если людей считать…

Мысль — снова, кошачьей лапой, под шелест пушистого хвоста по стеклу:

— А если нет?

В самом деле, а если нет? Ведь, считая с незнакомкой без сознания, подобранной в черном, полном монстров лесу — на спине Ракшаса в Ольговку въехало пятеро.

Двенадцатый час и совсем там где не следует

Спать устроились там же, в том же дворе — сперва хотели во дворе, под боком у Ракшаса, да местные сжалились, нашли свободные комнаты на втором этаже. Дома стояли наполовину пустые — кто-то уехал, а кто-то…, но тут местные предпочитали отворачиваться и тактично молчать. Зато завершили, что крыши, мансарда и чердаки запреты и укреплены как надо, «демоны» или как их там — не прорвутся… Во всяком случае, сразу и без шума. Прикинув расположение местных коридоров, поняла, что поселили их так, на случай, что если прорвутся — на пути вниз у них окажутся оба казака с самопалами и рыжий Магни с его топором. Ну, и Нарина, и Юлия вместе с мышонком. Хитрость дикая, но пусть на неё обижаются другие, кому на голову не падает зелёная визжащая хрень… Невольно поежилась, вспоминая, перекрестилась трижды, надеясь, что верно определила восток. Мысли плыли по голове — тягучие и серые, как тучи осенью…

Демоны? Но их не бывает, их развеял и заточил по бутылкам ещё пророк Сулейман. Тот, что ибн-Дауд, бог дал ему волшебство и магию, чтобы построить храм на скале. Когда-то, давным-давно, тогда ещё демонов звали богами, но — тут Юльке опять вспомнилась столица и лето, белый мрамор и легкие, плывущие по небесам облака. В саду у царского дворца стояли привезенные с западного похода трофейные статуи, да и в университете говорили — на лекциях, которые Юльке не удалось прогулять. У старых многобожников бесы были дурные, но красивые, а тому, что творилось на глазах у Юльки, просился эпитет «полная хрень». Страшная и непонятная хрень, умеющая только бессмысленно рычать и бросаться на явно несъедобные вещи.

Так Юлька думала, пытаясь уложиться в кровати — короткой и маленькой даже для ее ног. Но уж какая есть. Улеглась, потянулась, достала книжку из вещмешка — просто так, унять бестолково скачущие по голове мысли. Получалось плохо, буквы плясали перед глазами, по затылку мягко, кошачьей лапой ходил чей-то взгляд. Кошачьей, мягкой и пушистой рыжей лапой. В ушах, тонко — мышиный писк. Опять, как тогда:

— Эй, тут такое, хозяйка…

Юлия подобралась, силой заставив себя не вздрогнуть и не пошевелиться. Расслоила зрение, поймав краем картинку мышиных глаз: пыль, мусор, серые мощные балки, сходящиеся углом в темноте. Рыжее, неверных очертаний пятно. От него пахло кошачьей шерстью, любопытством и молоком. Взгляд, полный тихого, доброжелательного любопытства — затылком она уже чувствовала его. И рыжий, лохматый хвост. Там, на чердаке наверху, прямо у Юльки над головой.

Мышонок, расхрабрившись, проскочил чуть ближе, вперёд. Увидел рыжие уши и, мельком, бледное, словно светящиеся лицо. Рыжая, видавшая виды накидка, рыжий, лохматый кошачий хвост. Первый порыв был вскочить, побежать наверх.

Юлька с усилием, но задавила его. Вход на чердак заперт и загорожен, незнакомка исчезнет прежде, чем Юлька найдёт ключи. Если захочет, конечно… Но Юльке почему-то казалось, что захочет. Ладно… Руки машинально перевернули страницу, на новом листе иллюстрация — море, плывущий корабль, чайки и остров вдали. Тихий шелест на чердаке наверху. Любопытство вспыхнуло там, закрутилось — чувство острое, почти физически ощущаемое затылком. Опять по наитию — перевернула страницу, начала читать вслух:

«И он увидел корабль и сел на него, и корабль шёл навстречь солнцу, пока они не подошли к одному острову. И едущие сошли с корабля на этот остров, и Булукия сошёл с ними, а затем он отдалился от них и сел под дерево, и его одолел сон. И он заснул, и увидал он на этом острове змей, подобных верблюдам или пальмам, и они поминали Господа, велик он и славен! И молились, крича: „Нет бога, кроме Аллаха!“»

Кошачий шепот от чердака, эхом — слышно, как незнакомка повторила последние слова. Отчетливый, ушами услышанный звук. Вроде, и по-кошачьи, мявканьем, и в то же время совсем по-человечески деля и складывая из звуков слова шахады.

С тихим шелестом перевернулась страница, огонек свечи дрогнул, и тени закружились по потолку.

«И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные ей речи», — прочитала Юлька и сверху — эхом — вновь прокатился отчетливый любопытный и разочарованный мяв. Чужой взгляд снова поскребся в затылок, прошел по волосам мягкой лапкой, как кошка по двери ларя с колбасой. Мяв долетел снова, отчётливый, опять — в нем были слышны слова: «Ну пожалуйста»…

Усталость ватным молотом ударила по голове. Сквозь мутное стекло окна — небо, и розовая лента рассвета перечеркнула его. Утро и впрямь. Юлия потянулась, про себя улыбнувшись, чувствовала, как чужой взгляд следует за ней — и аккуратно положила книгу на подоконник. Рядом медная щеколда, окно закрыто, Юлия потянулась снова и по наитию откинула ее.

В ушах — мышиный, встревоженный писк:

— Хозяйка, тебе говорили уже, что любопытство делает с кошкой?

— Я не кошка. А ты лучше разбуди, если что, — прошептала ему Юлька в ответ.

Улеглась, на мгновение, старательно делая вид, что спит. Проснулась от звона стекла. И крика. Протяжного и резкого птичьего крика.

Проморгалась — и охнула, увидев серую ленту рассвета и белую сову на столе. Та сердито ударила крыльями, раскрыла клюв, скрежеща. В самом деле, получился противный, ножом по стеклу, звук. Голос полковника Мамаджан:

— Назад, немедленно!

«Не знала, что она тоже мастер зверей», — ни к селу не к городу подумалось вдруг. Холодный ветер ударил сквозь распахнутое настежь окно. Сова вздыбила перья, нахохлилась — закричала опять. Уже нечленораздельно. По лицу — холодом, прошлись вчерашние капли дождя. «Опять за шкирку, да хоботом — и тянут куда — то прочь» На подоконнике — чёткие следы от когтей. А книги нет. Совсем нет, как — посмотрев дважды по углам комнаты и трижды аккуратно заглянув под кровать, с непонятным самой себе удовольствием заметила Юлия.

То же время, но всего в двух шагх от конца

Щелчок — сухой и резкий звук, короткий, как пение оборвавшейся нитки. Потом ещё. Звук лился по коридорам с высокими потолками, и мягкий свет заиграл ему в тон. Сквозь витражи — калейдоскопом всех семи цветов радуги. Голубая лента, зелёная, алая — дневной свет плыл, дробясь на граненом венецианском стекле, ложился на стены с колоннами, на серые плиты пола, зеленые цветы и листья плюща. И на раздраженную студентку в синей форменной блузе и юбке «Школум адептус майор».

Новый щелчок, тоже тихий, чуть слышный за гулом человеческих голосов. По коридору пролетел ветер, взъерошил густую гриву черных волос. Камень пролетел по воздуху, ударился и отскочил от плеча. Второй стукнулся, застрял в волосах — Кайла обернулась на каблуках, и странно — вышел сиплый, не по-человечески булькающий, звук — зашипела.

Эхом — словно марево, дрожащее в уголках глаз — радужный свет витражей скрутился, пошел рябью неясных форм. Портфель с книжками шлепнулся об пол, синяя блузка разлетелась, всплеснув рукавами, на стоячем воротнике тусклым серебром засветилась серебряная чеканная змейка. Алая, дрожащая капля пробежала по тонким пальцам вскинутой в защитное жесте руки. Ладони девушки поднялись, пальцы сложились четко, в руну «изгон». По коридору поплыл отчетливый, затхлый дух краски и книжных, пыльных страниц.

Демон — создание странное, полупрозрачное, свитое из пыли школьных коридоров и переломанного света, лившегося из цветных витражных окон — закрутился волчком, взорвался и осыпался пылью. На мгновение на коридор школума упала злая, звенящая тишина. Прерванная звонким девичьим голосом:

— Так-так-так… и кто это у нас здесь наконец-то уроки выучил? — проговорила Кайла, казалось, что в никуда, в пустоту и хоровод теней по углам школьного коридора.

«Ой-ой-ой», — очень тихо, затаив дыхание, подумал пятикурсник Салман, внезапно решив, что заклинание на отвод взгляда, даже в сочетании с полутьмой и широким, полным изгибов и не просматриваемых ниш коридором школума может и не сработать… Задавака Кайла, малявка, всего лишь с физического, а строит из себя невесть что.

Теодор — приятель под ухом — смял в кулаке длинный пшеничный чуб, так же тихо, в тон приятелю выдохнул:

— Ой-ой-ой…

Перед их глазами в коридоре Кайла переступила с ноги на ногу, её каблук пробил резкую, барабанную дробь о каменный пол. Всплеснулись руки, и алая капля снова слетела с пальца её. Зависла в воздухе, и тени сгустились вокруг неё. Упали на пол уже чёткой, призрачной ослиной фигурой.

— Ой-ой-ой… Бежим — проговорили Салман и Теодор хором.

Призрачный осел зацокал копытами, втянул воздух носом, заржал громко, учуяв их. Друзья-приятели развернулись и быстро — лишь ветер полетел следом по длинным, готическим залам, переходам и арками Троеградской Школум Адептус Майор — побежали.

Кайла даже не посмеялась им вслед. Поправила волосы, смахнула каплю демонического ихора с форменного рукава. Подобрала с пола пузатый, раздувшийся от книг и тетрадок кофр и поспешила на лекцию. Благо уже близко, залы изящных искусств лежали в конце коридора, сразу за поворотом. Но все-таки улыбнулась — тихо и про себя. Двум незадачливым шутникам сегодня придется бегать много и много больше.

«И, похоже, помереть уставшими», — так думали Салман с Теодором, когда шёл уже второй час их бесславного бегства по залам, аудиториям и коридорам Школум Адептус Майор. Их преследовал демон — мелкий, низший и безобидный на первый взгляд.

Другого в школуме не призовешь, но задавака Кайла ухитрилась найти и натравить на них самого вредного из безобидных. Стоило остановиться — и копыта начинали брякать и стучать за спиной. Стоило заговорить — призрачный осел высовывал морду под ухом и начинал орать противным и дурным гласом. Да еще и искусно вплетая ослиный голос в человеческие слова.

«Ну, Кайла, ну попадись ты нам», — рычал Салман, а Тедди тупо ругался, в сотый раз пытаясь обернуться и подловить демона руной «изгон». Без толку — всякий раз демон ехидно, совсем по-человечески ржал и успевал шагнуть в сторону и исчезнуть задолго до окончания хитрого жеста.

С такой свитой — ни на лекцию, ни в трактир, да и просто слово сказать — демон у Кайлы вышел для посторонних невидимым, а вот ослиный крик слышен всем сразу и хорошо.

Вот на пути попалась смешивая Катрин с литературного — девушка красивая, свежая, и даже мешковатая мантия адептки не портила фигурку ее. Она улыбнулась при виде Салмона было, но у того под ухом так громко зацокали призрачные копыта, что пришлось все бросить, побежать и скрыться за углом. А жаль, с ней было бы так хорошо замутить что-нибудь во славу царицы постелей. Салман невольно выругался вслух, и призрак заржал над ухом, превратив фразу в дурацкий ослиный вопль. Строгий, рассерженный голос мессира лектора, из-за угла — тонкий, заливистый девичий смех.

«Кайла, ну мать твою так», — ругался Салман, совсем забыв, что это они первыми наслали демона на слишком умную и вредную адептку Школума. Ну подумаешь, ну покидался вызванный ими бесенок камнями — но ведь немного и мелкими же. Могла и потерпеть, благо поправить прическу все-таки минутное дело, а они с Теодором — уже пятикурсники, уже практически выпускники, и папа у Салмана знатный, а Тедди и вовсе самый настоящий владетельный князь. И вообще…

«Отцу, что ли, на нее нажаловаться?» — украдкой и на бегу думал Салман, потом выдохнул, сообразив, что до дома он с такой свитой не добежит. А дома мать будет охать, ругаться и слать отца бегом к мессиру архимагу и ректору, а отец — очень медленно собираться, хмуриться, притворно сочувствовать, говоря что-то по-дурацки важное вслух. И, практически наверняка считая про себя, во сколько обойдется ему внеплановый визит с старому, еще по до-прихода-богов временам, приятелю. И Теодор куда-то отстал, потерялся в пути, зараза владетельная. Хотя разделиться было идеей разумной — если только Кайлин демон не умеет делиться в свою черед. Если умеет, то Тедди попал. Если не умеет, то тоже попал: Салман не был бы сыном своего отца, если бы не сумел развести приятеля за такую подставу меньше, чем на бочку мальвазии. Хорошую бочку, да в студенческом кабаке, на троих и веселую литературщицу Катрин на роль третьей Тедди пусть сам уговаривает, раз должен…

Но тут под ухом опять противно зацокали ослиные копыта и Салман вновь побежал. По коридорам вверх, потом вниз, думая, что сперва надо как-то избавиться от демона, а мальвазия и месть вредной Кайле будет уже потом.

Огляделся — вокруг тёмные стены, арки и пыль. В узких окнах — деревья и синяя лента широкой и полноводной реки вдалеке. Коридор, другой, лестница — серый камень сходился в арку над головой, воздух неподвижен и сперт — похоже, его занесло в необитаемую часть старого, готического замка, ныне занятого Школум адептус майор.

Шаг, другой. Окна редкие, свет серый и тусклый, под каменными арками — пыльная и тягучая полутьма. Противный цокот копыт за стеной. Салман вновь обернулся, снова пытаясь сложить из пальцев руну «изгон». Призрак обидно, по-человечески прямо заржал.

«В общем-то, — подумал Салман, — он прав». Выходило на двойку и глупо.

Так что кулаки сжались как-то сами собой.

В висках стукнуло, он оскалился, огляделся по-волчьи, хищно обернувшись всем корпусом. На заклинание беса ловить было глупо, даже отличник Тедди не справился, а уж Салману с его вечной тройкой условно, в честь папы, да чтоб их всех… Ладно, значит, другим путем. Впереди арка, тяжёлые дубовые двери, за ними — лестница, ступени извиваются и тают в кромешной тьме.

В карманах куртки — два медных, украшенных резьбой кругляша.

Пойдёт.

На троечку у Салмана выходило только высшее колдовство. А вот амулеты получались всегда превосходно.

Осел-демон топтался и цокал копытами, тяжело дышал в ухо — гадал, должно быть, почему глупый человек остановился, присел и начал возиться с половинками приоткрытой двери. Вот закрепил на обеих дверях что-то, вот выпрямился, довольно присвистнув — и осел заржал глупо, смеясь. Над человеком, если он думает, что дубовая дверь удержит призрак из бездны. Не удержала. Осел просочился сквозь створки, довольно фыркнул и лязгнул копытами. Двери вспыхнули, с гулом захлопнулись у него за спиной. И обратно не пустили уже. Салман развернулся, по-волчьи глухо взревел. Выбросил тяжёлый кулак, с маху вломил демону справа, под челюсть. Потом еще и еще с левой, потом ногами — под шкурой что-то длинно, противно хрустнуло, и демон опал. Заржал, заверещал тонко, по-ослиному, охнул, удивленно округлив черные большие глаза. Распалившийся Салман ударил еще раз — ногой. Зажатый в физическом теле бес охнул и растворился, стек лужей на каменный пол.

Салман встряхнулся, с усилием разжал кулаки. Зеленая демоническая кровь кипела на них, испарялась и таяла с тихим шипеньем. Размахнулся, что есть силы пнул остатки ногой. Хитин и кожа лопнули, рассыпались пылью, та взлетела беззвучно и растворилась, ушла в никуда. Парень встряхнулся снова, потом дважды повернулся на каблуках. Для проверки присвистнул: «Ой-е»… Прислушался — нет, ослиного крика уже не слышно.

Улыбнулся. Раз и другой — представив рожу Тедди приятеля. Оправил и застегнул под горло распахнувшийся в драке сюртук. Огляделся еще раз. И выругался.

Амулет прожег и сплавил чугунные полосы, скрутил и перекорежил петли, надёжно запечатав тяжёлую дверь. Дёрнул раз и другой, навалился плечом — бесполезно, дубовые створки скрипели, но держались, и крепко. Оглянулся — вокруг пыльная, неподвижная темнота. Серый камень, удушливый запах книжных страниц. Луч света скользит по сводам и лестнице наверху. В этой части Школума Салман ещё не бывал. И, похоже, никто ещё не бывал, пыль на полу лежала густая, нетронутая.

Лестница наверх, потом узкий, изогнутый коридор. Редкие окна, тяжёлые низкие своды, тишина — мертвая, камень надёжно глушил шум человеческих голосов. Еще одна лестница, потом снова — коридор загибался, ведя куда-то вглубь. Судя по ощущениям, дорога выводила Салмана куда-то в административное крыло, в сторону торчащей клыком в небесах зубчатой башни архимага.

«Похоже, в конце дороги я вывалюсь прямо к мэтру Люциусу, — ворчал Салман тихо, боясь растревожить пыльную, шуршащую по углам тишину, — и похоже, прямо в постель… А если он там не один? Ну, хрыч он уже старый, в жабу не превратит, но все едино…»

На мгновение замер, покачиваясь на каблуках. Прикинул, посмотрел по углам, осторожно, по-волчьи скосился, повернувшись всем корпусом. Сдул волосы — мокрая порядка некстати упала на лоб. Тишина лопнула на мгновенье — за стенкой где-то, невидимая, упала капля воды. Звонко разбилась о тишину и канула в полутьму камнем, без эха. Салман поежился, на мгновенье ему захотелось повернуться и уйти по коридорам назад. Обратно, к спекшейся и заклинившей двери, постучаться, долбануть плечом, покричать. Школум всё-таки место людное, рано или поздно его услышат. Только услышит кто? По закону подлости — это будет та самая, вредная Кайла с физического.

Позор.

Салман поежился ещё раз и вслух обругал сам себя идиотом.

Втянул носом воздух, улыбнулся, поймав знакомый, в теории дух. Еле слышный ток воздуха, еле слышный, почти незаметный запах. Дух свежей крови, потом садовых, ярких цветов, цветение поля летом, потом снова — типографская краска и удушливая книжная пыль. На лекциях говорили — так пахнет дыханье богов. Не слишком приятный, если принюхаться, запах. Салман вздрогнул, втянул голову в плечи, на вдохе затоптав крамольную мысль. Потом выдохнул, убедив себя, что это хороший и добрый знак. Зашагал по коридору вперед. Знак оказался хорошим и добрым — впрямь. Во всяком случае, темный коридор под его ногами закончился.

Он закончился темной и длинной комнатой, с колоннами и сводчатыми стенами и куполом, теряющимся в полутьме. Похоже на древнее святилище спящего. Или Единого, того самого, что сбежал с мира, оставив власть четверым. Мракобесы до сих пор молились ему где-то далеко на востоке.

Салман невольно вытянулся, огладил волосы. Оправил, застегнул под горло форменный серый сюртук. Осторожно вдохнул, огляделся.

Точно, святилище, хотя давно уже выскобленное и вычищенное от икон, молитвенных ковров, надписей и прочих игрушек восточного дикого мракобесия. Только свет остался — он струился из невидимой щели в стене, падал колонною перед местом, где когда-то стоял алтарь. Рассыпался искрами по слою пыли — будто кланялся, обратившись лицом на восток. Серый камень выщерблен и избит. Заскорузлые пятна на полу. И запах плыл в воздухе — тот самый, терпкий запах богов. Почти видимый, он клубился, свиваясь и распадаясь на нити, купался в поднятой ногами пыли. Нити плыли, дрожа в воздухе, они шипели, как змеи, свиваясь и теснясь в темноте. Не выползая на свет. Словно обходили восточный, освещенный неярким лучом солнца предел. Осторожно, как будто боялись.

Поневоле — как по наитию, ноги словно взяли и подхватили его — Салман сначала тоже шагнул туда. Краем уха услышал шипение, раздраженный гогот разом четырех голосов. Тут же замер, опомнившись — старый, единый бог давно спит и делать у его алтаря поклоннику пришедших на смену ему четверых было решительно нечего. Обернулся, прошёл по следу вдоль укрытых тенями и божественным запахом стен. Темные цветы Царицы Постелей, сладость, увядание и распад Владыки Сада, сухая краска и пепел Короля Перемен. Выбрал нить, полную острой, щекочущей небо духа свежей, пролившейся крови — дух Мастера Лезвий, приятный — Салмана всегда привлекал этот красивый и воинственный бог. Почти видимая, эта нить качалась перед его носом, извивалась, шипела под ухом, маня. Потом растаяла на глазах, исчезла в гладкой, кирпичной стене.

Приглядевшись, Салман заметил свечение между камней. Зеленоватое, призрачное — опять по наитию размахнулся и ударил о камни ногой. Они разлетелись, и пыль взлетела кверху, окутала Салмана ослепительной, мерцающей пеленой. Опала, кружась — Салман увидел другое место вокруг себя. Коридор, снова — но воздух был уже не стоячий, жилой. За аркой — штора, за ней лёгкая, сразу поддавшаяся дверь. За ней кабинет. Широкий, с круглым витражным окном, громадным столом и рядами книг, сваленных в беспорядке на полках.

Сдержанно ахнул, встряхнулся, машинально прошелся ладонью по рукавам сюртука. Одернул и поправил стоячий, с вышивкой, воротник. Колючий, но Салман его одернул по форме и пуговицу на животе застегнул. Снова сдержанно ахнул, махнул ладонью по волосам. Темные коридоры занесли его, как он и гадал. Судя по виду, это был кабинет мессира Люциуса, верховного архимага. И, похоже, рабочий, а не парадный, куда юного Салмана традиционно вызывали раз в год. Для выговора — и по уму сейчас Салману надо было аккуратно просочиться к двери и сбежать, пока не поймали, но кровь бурлила и звенела молоточками по голове. Свежая, пахнущая медью и Мастером Лезвий кровь. Бояться старого архимага показалось недостойным и глупым вдруг. А еще казалось, ничего плохого с ним уже не может случиться.

Салман аккуратно прошелся, оглядываясь, вдоль высоких, темных, обшитых полированным деревом стен. Ноги вязли, звук шагов таял в мягком, с цветным и пружинистом ворсе ковре. Шелестели раскрытыми страницами книги, переливались стеклом и медью приборы, лежащие на столе. Под потолком клубилась, мерцая искрами, мягкая, полночная тьма. Искра пробежала по стеклянному, мутному шару в подставке, звонко щелкнул медный, блестящий, из множества сфер сделанный механизм. Приглядевшись, Салман узнал астрономикон — машину, показывающую положение звезд и планет на небе. Вот изумрудный шарик Земли в центре, вот — медные сферы на тонких, почти невидимых ободах, вокруг нее кружатся Солнце и семь ярких бусин-планет.

По стеклянной трубке пробежала и звонко капнула яркая искорка, пружина щелкнула, передвинув медное солнце на один час. Планеты поплыли вместе с нею, кружась, и звезды на потолке тоже заиграли, смещаясь. Механизм хитрый, Салман его долго разглядывал, осторожно, боясь дышать лишний раз. Потом ноздри снова защекотала запахом кровь.

Парень выпрямился, огляделся снова, с изумлением заметил в углу необычную, яркую розу в расписной, привезенной с востока вазе. Медный стебель с бриллиантовыми листьями и толстыми, алыми лепестками. Вроде и камень, но живой и влажный на вид, воздух шел маревом от нее, лепестки дрожали и гнулись навстречу ветру. Напротив, в подставке — клинок без гарды, прямой одноручный меч. Черная, оплетенная кожей демона рукоять. Салман осторожно коснулся рукой. Лезвие отозвалась тонким, жадным и торжественным звоном.

Парень с усилием выдохнул, отступив. Бросать меч было больно почти физически. Но все-таки, напомнил себе, что касаться чужого оружия неприлично. Огляделся снова, уже больше чтобы отвлечь себя. За столом — шестигранная ниша, прямо над головою — большое окно, круглое, переливающееся многоцветной радугой витражей. Зелёное стекло, черное, алое. Все плыло, дрожало маревом, ярким, как полдневная бабочка. Откуда-то сбоку, невидимый, раздался сухой и резкий щелчок. Будто о дерево плетью — и цветные стекла витража закрутились, свет взлетел и задрожал крылом бабочки.

Сложился в картину, темную, от которой у Салмана захватило дыхание и тело взяла мелкая, холодная дрожь. Казалось — под ногами дрожала земля.

Темная равнина, разряды молний, на переднем плане исполинский, лохматый черношкурый зверь. Черношерстный и черношкурый с легкомысленными прядками серебра по вискам. Огромный, как гора. Гора лохматая, в облаке иссиня-черной и седой шерсти, с длинным хоботом и острыми бивнями, сходящимися в арку над головой. Вот он топнул ногой — Салман вздрогнул, казалось, гул земли дошло до него прямо с изображения. Вот играючи подцепил бивнем и своротил тяжелые и крепкие городские ворота. Боевая платформа и флаг на его спине. Зеленый, развевающийся флаг. Со стрелой Единого — буквами Алеф и Йот восточного, варварского алфавита.

— Что это? — невольно прошептал Салман. В никуда — казалось, потом вздрогнул, услышав шаги за спиной. Мягкие, размеренные шаги. И такой же мягкий, размеренный голос:

— Это зло, мальчик мой. Тупое, черное и не рассуждающее зло. Оно идет. Царские звери перешли черный лес. Видишь, они уже в Ольговке.

Шаги и голос архимага Люциуса — обернувшись, Салман увидел и его самого в дверях. Высокий, еще крепкий долгобородый старик, даже у себя не расстающийся с высокой шляпой и серой, длинной переливающейся на сгибах мантией. Лохматая белая борода — а глаза из-под низких кустистый бровей смотрели, казалось, прямо в душу ему. Тяжелым, усталым, но добрым взглядом. «Еще крепкий, кстати говоря, дед», — подумал Салман, скосившись на руки мага некстати. Рассказы отца у камина, давние, еще про приход богов. Старый Ладислав, на пару с нынешним архимагом Люциусом — они тогда они неплохо погуляли по мятежным вольным городам и головам мракобесов. «Давно», — подумал Салман, невольно вытягиваясь и оправляя рукава сюртука.

Интересно, спасет его это знакомство сейчас, или, напротив, угробит?

Люциус улыбнулся, явно увидев смятение его. По-доброму, мягко проговорил — явно волшебным образом, почти не разжимая губ, а в глазах его плескались добрые, лунные искры:

— Не волнуйся, мальчик, ты избранный, иначе не пришел бы сюда. Только избранного пустили бы тайные коридоры, только избранному открылись бы волшебные, божьи пути. Кто вел тебя?

Люциус свел кустистые брови. Салман — в нос снова плеснуло медным запахом крови — скосился влево, на черный восточный меч.

— Мастер лезвий, — кивнул Архимаг, поняв все по глазам, без ответа, — ну что же, эти мракобесы будут достойной жертвой ему. Возьми меч!

Салман кивнул без звука, тонко свистнул рассекаемый воздух, и темное лезвие, урча сердито, провернулось в ладони его. Воздух свистнул — и эхо разлетелось, разбилось по стенам, крича звериным голосом воинственного, голодного бога.

Волшебное окно показывало черного, лохматого мамонта, и людей на платформе его. Рыжий северный варвар, двое бородатых — сущие дикари на вид. Потом плосколицая, зверского вида магичка в мохнатой шапке. Зато четвертой — четвертой на мамонте сидела черноволосая девушка вполне человеческого, даже красивого вида. С поправкой на восточную, четырехугольную шапочку и дикарский длиннополый кафтан — вполне… Салман присвистнул аж. Подумал:

«А у мракобесов зло ничего себе так… симпатичное».

То же время, в двух шагах от конца и верст триста - к началу

Самым удивительным было, что после всего происшедшего Салман спокойно вышел из Школума и уехал домой. Через главный вход, под серую, готическую арку, мимо решётки и через тёмный, осенний парк. Конюшни в школуме не было, собственные лошади для студентов были запрещены, но — кто может запретить благородному лорду Ладиславу, владетелю Эстерхази держать коляску напротив главного входа? Одноместную, лёгкую, черного дерева, на мягком рессорном ходу. Храмовый секурист стоял рядом — незаметный и тонкий, с профессионально — не запоминающийся лицом. При виде Салмана не подал виду, лишь щекой дёрнул — явно облегченно вздохнул. Белый храмовый плащ с восьмилучевой звездой и синими ирисами Владыки Сада плохо держал косой дождь. Улица напротив Школума — не вымощена и узка, в одиночку гонять кожевенные телеги и возчиков бедолаге было явно сложно.

Салман, не глядя, кинул серебряную монету ему. Вскочил на подножку, уселся, опять без слова — махнул рукой скучающему на козлах вознице. Домой, мол. Возчик щелкнул поводьями — тоже тёмный, неприметный в тяжёлом плаще. Застоявшиеся лошади запрядали ушами, захрапели тяжко — пошли. Под людской гомон и стук колес, от Школума, по неширокой, извивающейся улице. Пригорок, потом широкая, заросшая деревьями и заставленная в беспорядке домами пойма, дорога пошла вниз, потом вверх. За поворот, между зелёных пиний и покосившихся белых, невысоких домов с резными окнами и крышами острыми, крашенными алым, под черепицу. Три лезвия в небе — шпили готского замка на чёрном камне старой горы. Кони фыркнули, звеня копытами по разбитому булыжнику мостовой, коляска, качнувшись, свернула влево на перекрёстке. Кто-то сзади взвизгнул — улица была узка, человека задело осью на повороте. Салман, задумавшись — сразу не повернул головы. Потом привстал, обернулся — но уже никого не заметил в шумной и разноцветной толпе. Острые шпили уплыли, сдвинулись вправо, зубчатая, квадратная тень кастелляновой башни легла на глаза. Зелёные пинии сменились тоже зелёными, яркими даже сейчас, в золотом месяце тополями, белый пух вился, уходя струйками в небо. Косой дождь хлынул, закрутил их, прибил к серым камням мостовой. Салман поежился, привычным, коротким жестом — вскинул над головою откидную кожаную крышу. Потом опустил, привычно помянул по матери восточное мракобесие — даже проиграв вдрызг, их волхвы сумели разнести небеса и поломать свободным людям погоду. Дожди над трехзамковым городом теперь лили часто, тучи летали как вздумается и невпопад, и маги Школума не могли рассчитать их движение. Из проулка, с ветром долетела короткая, противная вонь, опять — заставившая Салмана поморщится и помянуть мракобесов незлым тихим словом. Квартал был бедный, в низине — стоячие воды клоаки вечно заливали и подтапливали его. Особенно нынче, в дожди. Напряглись, налились камнем скулы, свистом сквозь зубы — Салман привычно помянул в проклятье восточную Ай-Кайзерин.

Отец высадил и подарил городу волшебные, вечно цветущие тополя. Городской совет по этому поводу поставил на перекрестке белый, ясно видимый знак. Из белого камня, ясную восьмилучевую звезду. Знак новых богов. Кто-то подкрался ночью, отбил два косых луча. Получился символ почти непристойный, отмеченный мракобесьем и снова — на восточный манер. Кто — осталось неведомо, должно быть шпионы Ай-Кайзерин. Холод на ложе ее…на середине ругательства коляска качнулась, свернула за поворот. Испохабленный памятник скрылся из глаз. Салман выдохнул, стряхнул с глаз кровавую бешенную пелену. Мирный вид улицы немного успокоил его. Славянский — ранее, ныне Римский, богатый и тихий квартал. Каштаны и пинии, золотые и желтые по природному или волшебные — вечно цветущие, их листья мерцали, переливались неярким зеленым огнем. Ладные домики с аллеманскими острыми крышами и белеными колоннами на римский — имя квартала обязывало — манер. Поворот, площадь с фонтаном — темная дождевая вода дрожала, ходила волнами в чаше его. Снова памятник — довольно несуразный на вид, от него еще плыл строительный, острый запах дешевой побелки. Куча нескладных фигур из белого, под мрамор затертого камня: юная адептка — или даже сама Царица Постелей, принявшая образ ее — повергает в прах восточную, кровожадную дикость. «Кровожадная дикость», была изящной и тонкой, носила чалму с пером, почему — то крашенную в синий цвет. При виде памятника Салман снова невольно поморщился — чувство стиля изменило художнику, для воплощения юности победительница была слишком массивна и грудаста на вид, Поверженный к ее ногам мракобес — наоборот, вышел изящной и совсем не страшной фигурой. Остальную часть старого, слишком большого для двоих фигур постамента забили цветами и знаками четырех и восьми. Лошади зафыркали, глухо, сквозь зубы выругался возчик — коляска Салмана свернула и сбавила ход. У памятника клубились люди — толпой. Храмовый секурист ходил под постаментом взад и вперед, еще трое — патруль — кружили по площади, следили, чтобы люди останавливались, отдать положенную памятнику честь. По обычаю, остановиться и преклонить колено.

Салман поморщился — мостовая была грязной и мокрой после дождя, мочить шаровары и плащ за-ради несуразной бабищи было глупо и невместно для адепта мастера лезвий. Ткнул возчика в спину, бросил — коротко — езжай, мол. Тот хлестнул лошадей, крикнул: «пади»… Люди подвинулись, кони зашагали, осторожно, раздвигая боками толпу. Кто-то крикнул — видать, отдавило колесом ногу, Салман вновь обернулся — и вновь не заметил, кому. Белые плащи — клином — вкрутились в толпу с трех сторон. Та шарахнулась — беззвучно и быстро, опрометью, лишь черная вода в лужах сверкнула ярко на мостовой. Салман толкнул в широкую спину возницы, приказал кратко «гони». Тот щелкнул бичом, Кони вновь фыркнули, осторожно — сделали шаг вперед. На цепь белых, украшенных восьмилучевой звездою плащей. Передний — молодой еще, тонкий и красивый лицом, с алой розой храма Царицы Постелей. Вот он оскалился, предчувствуя забаву, протянул руку, схватил коня под узцы. Провернул, красуясь, дубинку в руке. В лицо Салману — молотом — ударила горячая, алая ярость.

Дальнейшее — растаяло, затянулось алой пеной и свистом — голосом Мастера Лезвий в голове. Вот прыжок через борт, вот каблуки его звонко ударяются о мостовую, вот губы машинально шевелятся — по старой памяти, осколок разума где-то внутри шепчет, что надо остановиться и что-то сказать. Что-то пустое, сейчас — совсем уже даже ненужное, Про то что он сын Ладислава, владетеля Эстерхази и секуристы не имеют права задерживать его или хватать его лошадей и коляску. Внутри — где-то глубоко меж ушами, тот же голос трижды сказал: ха-ха-ха… Секурист протянул руку — почему-то медленно, заторможено, как во сне. Осклабился, красивое лицо его — поплыло, принимая хищное, и какое-то мягкое, цветочное выражение… Красные губы дернулись, рот раскрылся — медленно, лепестками хищного, живого цветка. Закрутилась, взлетая в воздух, дубинка в руке. Салман отшатнулся, положил ладонь справа, к поясу — там ничего не было, и быть не могло. Студентам оружие было строго воспрещено, это же Школум Адептус майор, а не восточные варвары… В ладонь ударила тяжелая рукоять. Свистнул, рассекая воздух, клинок, волной, по площади, ударив людей по ушам, пролетел свист — дикий, словно крик голодного демона. Треснула, разлетевшись в щепки дубинка, алая капля, повисла в воздухе, задрожав. Сверкнула — ало, бриллиантом, зависла, бросив искру света в глаза. И растаяла, с тихим хлопком, будто втянутая невидимыми губами. По ушам — глухая и вязкая тишина. На мгновение, потом клинок опять взывл — недовольный и жадный свист разрубленного напополам воздуха. С тихим стуком упали на камень обломки дубинки, с тихим, холодным шелестом — улетел прочь белый распоротый плащ. Секурист округлил большие глаза, смешно охнул, не веря, поднес руки к распоротому, исткающему кровью лицу, Салман исхитрился, отдернул руку на обратном взмахе. Узкое лезвие в ладони его — дрожало, тянулось как акула, по кровавому следу. На мгновение люди замерли — все. Салман скосился, оглядел зажатый в руке клинок. Однолезвийный, темный, чуть изогнутый на восточный манер клинок без гарды, с рукоятью из шкуры демона.

Секуристы отпрянули, без звука, почти за шкирку утащив своего. Разбитая дубинка, распоротое ладонь и лицо — страж храма Царицы Постелей отделался очень и очень легко. Недопустимо, — Салман вздрогнул вдруг, поняв что это последнее — уже не его мысли. Прямо между ушами, свистящий надтреснутый звук. От меча, еще дрожащего в опущенной руке. Салман провернул его в ладони, потянул на пояс — убрать, но на половине жеста клинок в руке задрожал и с тихим свистом растаял. «Откуда взялся, куда делся, зачем? — мысли плыли тягуче и медленно, скользили по голове как черные тучи по небу, — лезвие, кстати, знакомое, Салман его видел уже. В кабинете архимага… И свист раздираемого воздуха знаком тоже и тяжесть. Рука помнит еще шершавый, плотный рельеф оплетенной кожей демона рукояти. Клинок Мастера Лезвий, насчет „избранного“ старый Люциус похоже и не наврал. Ладно… Салман встряхнулся, снова — прогоняя странную, крутящуюся на задворках разума мысль. Обернулся, как ни в чем не бывало — свистнул возчику, полез обратно в ландо. На полдороге — запнулся, обернулся к статуе вновь. Поклонился по обычаю — уже просто так. Раненный волшебным мечом секурист был отмечен алой розой — и был все-таки свой. Кто знает, сколько у него заслуг на счету и захочет ли Царица Постелей теперь чинить парню рожу, рассеченную лезвием брата по великой Четверке?

А потом Салман повернулся, сел в коляску и спокойно поехал домой. Даже теперь, после всего происшедшего — мысли путались, в мозгу плыла звенящая, липкая пустота, а тело будто само — шло по привычному дневному ритму. Бич возницы снова залихватски и весело щелкнул, лошади двинулись — благо, ехать уже было недалеко. За угол, вверх в горку, по бульвару, между двумя рядами раскидистых, вечно зеленых и цветущих даже по осени каштанов и темных лип. Налево, в ворота, меж двух каменных грифов, стоящих с саблями наголо. У левого — алая роза, у правого -синий ирис, яркие, живые цветы, на медных стеблях, навечно сжатых в каменных лапах. В мраморных глазах, закрутились зрачки, сверкнули чистым червонным золотом. Что-то проскрежетало резко, у правого в глубине. Левый согласно кивнул: добро, мол, юный мастер, пожаловать…

И тут же — из глубины сада донесся тихий, но радостный крик.

Архимаги и волшебные лезвия тут же вылетели у Салмана из головы.

Он спрыгнул с ландо и весело — улыбнувшись едва ли не шире ушей, помахал рукой мелкой сестренке. Та налетела — с визгом, две косы разлетелись вокруг головы, на конопатом, круглом лице — широкая, тоже чуть ли ни шире ушей, улыбка. И нос смешно вздернут. Мамки, охая, побежали за нею опрометью — догонять. Старый парк шумел грозно на них, кидал сверху золотые осенние листья.

Зло идет с востока, большое, лохматое и дикое зло. Может, ну его, пусть идет? Царские звери идут через черный лес… Четыре да на восьми путях, это же почти конец света. Может, они сделают такую любезность и подождут? Хотя бы до ока зимы — Салман вспомнил, что обещал сделать сестре игрушку к новому году. Волшебную, механическую, чтобы шевелила руками, ходила, закрывала и открывала глаза. Эбеновое дерево Салман уже подобрал, фигуру вырезал, серебро, римский, блестящий шелк и алеманнский фарфор на пуговицы — приготовил. Беда пока была с приводом, заставляющим руки двигаться, а ноги — ходить. Наполовину волшебным, наполовину механическим, из двух призванных демонов, медной колбы, шестерёнок и трубок с водой. Один демон -огненный, он нагревает и превращает в пар воду, другой охлаждает, а в промежутке — пар должен рваться из колбы на волю, биться, гудя в дудки и вращая тяжёлое, вроде мельничного, колесо. В теории, а на практике выходила пока ерунда — оба призванных демона рвались работать одновременно. Разве что… В астрономиконе, у архимагуса Люциуса на столе Салман заметил одну хитрую шестерню, выгнутую, похоже как раз на такой случай.

Салман, задумавшись, и не заметил, как прошёл по аллее идущей к старому отцовскому дому. Высокие, плющом обвитые стены черного и серого камня, две колонны напротив входа — их тени легли крест-накрест под ноги его. По стрельчатым окнам — пробежали яркие зелёные искры, отразившись в цветном стекле. Хлопнула тяжёлая парадная дверь. Хлопнула, отлетела, дребезжа засовом — яркою медной полосой. Тень на лицо.

Суровая, высокая тень в дорожном плаще, с франкской, подвешенной на боку шпагой.

Салман увидел черную аккуратную бороду, массивное, вытянутое и заостренное по европейски лицо, изящную бороду — ровную, черную с серебрянной нитью. Серые внимательные глаза, прикрытые — как ружейный заряд полкой — линией густых и черных бровей, косой тонкий шрам — от виска, через переносицу, бровь и щеку — под ухо. На плаще — золотом — золотой с брилииантами вышит знак четырех и восьми. Салман поежился вдруг — линии восьмиконечного креста на плече были тонки, они загибались и плыли вместе с тканью плаща. Будто плечо его опутывала золотая, блестящая паутина.

Салман поклонился, сказал тихо:

— Отец…

Это и впрямь был отец.

Ладислав, владетель и мессир Эстерхази.

— Так, — сказал он и шрам на лице его — дернулся, изогнулся, как след змеи.

— Люциус сказал мне уже. Все. А сейчас ты пришел и я вижу, что это все ерунда, Не может такой тюфяк быть избранником Мастера Лезвий.

Салман хотел было склонить голову — по привычке, спрятать обиду в глазах. Не успел. Гнев удалил молотом по голове. Смял мысли, глаза — завесил алой, рвущейся пеленой. Треск рвущейся ткани — краем уха, Салман успел удивится, не зная откуда он. На миг. Потом с таким же лютым, бешенным удивлением услышал хриплый, почти нечеловеческий рык. Рвущийся из собственной глотки.

— Отец, ты забываешься… — собственный голос вдруг дрогнул, по нему прошлись звуки булькающие, чужие и неприятные уху. Отец усмехнулся — лицо стало острым, шрам опять дернулся, пошел по змеиному гнуться, наливаясь по краю зеленым, болотным огнем. Плащ закрутился в воздухе, хлопнув, отлетел прочь. С глухим лязгом, сверкнув тусклым сталью в глаза — вырвалась из ножен тяжелая франкская шпага.

Салман отступил на шаг, привычно — даже не удивившись на миг — почуяв, как бьется в ладонь рукоять с оплеткой из шкуры демона.

Клинки столкнулись, по звериному — глухо урча, отлетели, столкнулись вновь, Салман отступил, привычно — отец же и учил его — встал в стойку, снова — отбил короткий летящий в голову выпад. Отец усмехнулся — криво, шрам опять выгнулся на лице, косолапо переступил с ноги на ногу. Встал в правую стойку — четкую, такую, что Салман даже им восхитился на миг. Отец был великим бойцом. Боги не дадут соврать. И шрам на лице, полученный, по его словам восемь лет назад в страшной восточной рубке.

Меч в руке загудел, негодующе, колкий страх под ключицей растаял не успев родится на свет. Клинки вновь прянули, столкнулись и отлетели прочь, Крест — накрест, выбив друг из друга поток ярких огненных искр. Салман перехватил черный меч на на обе руки, отец мягко сощурился, перетек с ноги на ногу, держа франкскую шпагу по восточному — на отлет. «Странно», — успел мельком подумать Салмон, прежде чем шпага свистнув, закрутилась в воздухе. Полшага вправо, отступ, клинки снова сшиблись, звеня, Вновь накрест, шпага взлетела кверху, отбитая, черный меч перетек из руки в руку, с маху — рубанул наискось. Глухо свистнул — и отец отступил в свой черед, на рукаве его — вспыхнул алый кровавой прочерк. Черный меч рассек воздух — завыл по волчьи, довольно, буквально высасывая из воздуха кровь. Салман шагнул вбок, с усилием — диким, почти физическим — отдернул летящее отцу в лицо лезвие. Шпага, свистнув, повернулась в воздухе — вновь. Мягкий отшаг назад. Сквозь алое бешенство — мысль в голове всё-таки родилась и, щелкнув, прошла по извилинам до конца. Отец бьёт западной шпагой, но рубящими, на восточный манер. Не хочет, хотя — Салман видел, Салман знал, что отец это умеет — колоть.

А значит… Клинки вновь сорвались с места, столкнулись — накрест, по животному глухо и утробно урча. Чёрное лезвие проскользнуло, уйдя чуть выше, Шпага — в обратном махе проскользнула под рукоятью, прошла низко, распоров фалду и срезав пуговицы на животе.

Вот значит, как…

Салман проскочил под клинком, ударил — черное лезвие прошло вскользь, подбив шпагу у рукояти, закрутка, потом разворот — клинки сцепились, франкская шпага отлетела, совсем по человечески взвизгнув, С разворота, мышцы взвыли, лезвие дрожало, алая кровь молотом ударила по голове. Клинок свистнул на миг, зажатый на верхней точке- зло и голодно, требуя завершить удар. На миг… Один короткий, но лютый миг.

Салман его выдержал.

Потом черный клинок мастера лезвий хлопнул, растаяв где-то в нигде.

А отец улыбнулся ему. В первый раз на этом всегда строгом, холодном и важном лице Салман видел такую улыбку.

— Старый пес Люциус, он все-таки не соврал… Сынок, я рад за тебя. Собирайся, мы выезжаем завтра.

Сказал он, хлопнув Салмона по плечу, тот качнулся, невольно — настолько улыбка преобразила лицо отца. Оно стало мягким, благородным, и седина в Даже шрам разгладился и стал невидным почти. Отец рассказывал, как получил его. На востоке, в рубке, когда мракобесы Ай-Кайзерин бросили на Трехзамковый свой последний резерв — людей из-за Рифейских гор, полузверей, лающих, с песьими головами.

— Выезжаем? — спросил Салман, снова — недоуменно

— Ну, да. Ты же избранный. Собирайся, принц Орси ждет нас. Царевы звери идут…

Откуда-то сзади — тихий голос, тонкий, по-детски обиженный ах… Похоже, маленькая сестренка сообразила таки, что теперь ей долго придется ждать обещанной к зимнему оку игрушки.

Глава 37

— Увы, милая Ария, не к этому году. Подарку придётся подождать.

Может быть к весеннему, старому, который приверженцы старых порядков в герцогстве по имперской ещё традиции праздновали в середине весны. Хотя отец не одобрит… А сейчас Салман уезжал и вернуться до нового года уже вряд-ли успеет. Кони ждали их у ворот, и отец торопил его, звал собираться быстрее. Сам собранный уже, всегда подтянутый, такой грозный в плаще и в черненом, с золотой насечкой доспехе.

Они выехали за ворота и сестрёнка Ария махала руками им вслед. А мать не вышла…

Леди Эстерхази должна была вернуться лишь завтра, но отец не захотел её ждать. Он торопился, погнал коней вскачь, стоило их кавалькаде лишь выехать за ворота.

В общем то, Салман отца понимал… Да и «маленький», возов на сорок, обоз со всем, необходимым для мальчика в его дальней дороге все едино догнал их у первого же моста. Отец лишь усмехнулся криво, глядя с высоты седла, как кланяются ему хорошо простимулированные леди Эстерхази служки и возчики. Салман вздохнул тяжело. Принял от человека сунутый в руки с поклоном тяжёлый бумажный конверт, покрутил в руках. Вскрыл, пробежал глазами по желтому листу, украшенному изящными чернильными виньетками и цветами. Первому из десяти, списанных аккуратным, витиеватым и чётким почерком. На середине первого, после третьего подряд совета «беречь себя», не рисковать и не поднимать без нужды забрало тяжёлого шлема, Салман сломался, вздохнул. и, не читая все прочее сунул хрустящие листы за пазуху. Отец внезапно улыбнулся ему.

А обоз все едино отстал от них, провалившись на третьем мосту, не чиненной со времен проклятых имперцев дороги.

Дорога тянулась, уводя их все дальше и дальше на восток. Чёрная, разбитая, с пластами и комьями грязи, липнувшей к копытам коней, в лужах, в которых стыла холодная вода. Деревья по сторонам гнулись, холодный дождь лил на них и ветер гнул завывая тоскливую песню.

Салман кутался в плащ, ежился, снова и снова проклиная про себя восточную империю. Золотой месяц на календаре, время прозрачного воздуха и тихих, осенних праздничных дней. Так было, когда Салман был маленьким, да и в школе по привычке учили, не смотря за окно. За окно и на магов царицы мракобесия, что давно сломали в бессильной злобе погоду. Теперь дожди и ветер дуют и льют как им вздумается, игнорируя колдунов школума, волю богов, указы и даже старый, напечатанный в имперские времена календарь… И добро бы только дожди. Справа, на кургане — колонна, темный каменный столб. Салман невольно поежился, повернув голову и заметив его черную махину на гребне. Памятник… Точнее, заклинательный столб с площадкой и знаком четверых на вершине, призванный удерживать в могиле мертвецов и чуму. Природа взбесилась после изгнания имперцев и ай-кайзерин, дожди выкосили три урожая подряд, по деревням пошёл голод и волки выли на опустевших полях. Мертвецов хоронили хоронили в оврагах, едва присыпая землёй. Жрецы четверых поставили башни, чтобы сдержать чуму.

Творили заклинания на высоте, призывая именами четверых и восьми проклятья на голову чародеев с востока.

Салман поежился, поднимая меховой воротник плаща. Холодный ветер исхитрился, закинув струю дождя за воротник. Ледяную, холодную. Иззубренная полоса леса, тёмная деревенька вдали — растрёпанные соломенные крыши торчали изломанной линией на горизонте. Отцова, кстати — род Эстерхази поднялся, стал сильным в тот год, скупив почти все земли в округе. Тут Салман подумал, опять поморщился — топить в собственной грязи копыта собственной же лошади было почему-то вдвойне обидно. Крестьянские возы на пути — седобородые, бесформенные в лохматых бараньих тулупах и свитках мужики снимали шапки, вставали на колени и черная вода в лужах хлюпала у их ног. Они кланялись, заметив перед собой блестящую кавалькаду. Салман отворачивался, старался без нужды не смотреть. Отец ехал впереди, сардар у плеча его — держал знамя со знаком четырёх и восьми. Даже сейчас, под дождём, оно смотрелось прямо и гордо.

Деревенские мужики все кланялись и кланялись, пачкая бороды, Салман морщился — серые свитки и лохматые бороды, опущенные глаза, все в серой и липкой грязи. ему было почти физически неприятно на них смотреть. Он отвернулся, пробежал взглядом по горизонту. Чёрная, зубчатая стена леса, полумесяц луны в разрыве тяжёлых туч. Тусклые огоньки россыпью и тяжелый смоляной запах, плывущий с ветром от горизонта — деревня, Салман невольно поморщился, вспомнив ее. О четверо великих, на восьми путях, хорошо, что отец побрезговал ночевать в этой обители диких, косматых мужиков, тараканов и непролазной грязи. Где-то здесь должен быть и господский дом, говорили — до него всего пол-лиги… или, если считать по старому, две версты. Зубчатая кромка леса, холм с срезанной, плоской вершиной, какая-то зубчатая, неровная стенка над ним. Решетчатая… Салман пригляделся, увидел на вершине тусклый, мерцающий огонек.

— Странно, откуда он там?

Место выглядело проклятым и пустым. Деревня совсем в другой стороне… Голос отца — тихий, в ухе:

«тоже заметил? у тебя острые глаза, сынок. Не показывай виду». Отец послал коня вперед, кавалькада потянулась за ним. Жидкая грязь хлюпала, разбрызгиваясь под копытами, плыли тучи, в их разрыве — на вершине, все так же мелькал огонек. Потом погас, загороженный стеной леса. Зато вспыхнул другой, яркий, прямо впереди их. повеяло теплым дымом и щами, заржали лошади, всадники — радостно загомонили наперебой. Салман обрадовался и сам, увидев впереди, на холме очертания высокого дома с колоннами. Храм четверых и восьми или чье-то поместье, дворянский, чистый и светлый родовой дом. Тепло, горячий чай не из грязного котелка, а из чайника с кнопочкой, чистота, добрый овес лошадям, мягкая постель, отдых… Конь под Салманом фыркнул, без команды рванувшись вперед. В ухе — эхо магии, голос отца:

«Тише сынок, давай за мной, прогуляемся»

Салман огляделся — и увидел, как отец спрыгнул с седла. Отец и ещё пара вооружённых, доверенных слуг — сардаров.

Они скользнули неслышно в лес и отец дал Салману знак следовать за ним. Шум копыт заглушил их шаги. Тихий шепот, молитва Владыке Сада, одному великому из четырёх — и деревья раздвинулись, негодующе взмахнув ветками, под ноги людям легла кривая, темная тропа.

Салман подвинул сардаров плечами, догнал отца. Тот обернулся к нему, шепнул, не шевеля губами — тише, мол, мальчик. В разрыве туч сверкнула луна. По гладкому, красивому лицу отца пробежала охотничья, злая улыбка. Лес раздвинулся, впереди поле и холм со срезанной вершиной. Отец наклонился, шепча молитвы четырем и восьми. Пахнуло садом и гнилью, волшебный меч отозвался звоном, сам собою — толкнулся Салману в ладонь.

— Что случилось?

— Охота, сынок…

Отец улыбнулся вдруг, шрам на красивом лице — зазмеился, изогнулся хищно. Вновь пахнуло тяжёлой гнилью Владыки Сада, трава зашевелилась на поле, замерцала зеленым полоса по земле. Отец выпрямился, махнул ладонью — вперёд. Сардары побежали, по волчьи, пригибаясь к земле. От вершины закричали, свистнула плохо нацеленная стрела. Бесформенные тени метнулись — кто-то побежал там, вдали. Напоролся на зелёную полосу и упал кулем, без крика.

Сардары выбежали наверх, на гребень, Салман за ними, опрометью, выхватывая волшебный меч на ходу. Плоская вершина, решетчатая тень — стальная башня, сбитая и порезанная почти до самого основания. Парень поежился, узнав её. «Громовая», старая, наследие восточных, проклятых колдунов. Кому понадобилось прятаться на её тёмной и зловещей вершине?

Меч в руках дёрнулся, запел сам собой. Потянул Салмана, сам собою, почти развернув его. Тени метнулись навстречу, замелькали — тускло — кривые лезвия, в уши, волною, ударил приглушенный, но явственный крик.

— Господь велик!

Салман поежился вдруг. Поняв, что суровое «господь велик!» не адресовалось сейчас ни к кому из богов четвёрки. Грохнул выстрел, один из сардаров сложился и упал лицом в грязь. Захрипел, застонал жалобно. Салман прыгнул вперёд — заслонить и тени метнулись ему наперерез. Волшебный меч толкнулся в ладони, закрутился, запел в руках. Хрипло, как рассмеялся. Первая тень охнула — дважды, первый раз недоуменно когда кривой топор в ее руках отлетел и развалился, расколотый волшебным мечом. Сверкнула вспышка, тень сложилась, обрела форму в глазах. Долговязый парень в серой крестьянской свитке, он взмахнул руками, нелепо, по инерции пытаясь замахнутся и нанести удар. И охнул снова, уставившись на бессмысленный обломок топорища. Волшебный меч свистнул еще раз, на махе — развалив того напополам. Довольно — как показалось Салману — заурчал, капли крови с него не успели упасть на землю, исчезли. Кто-то охнул «не бейте, дяденька», Кто-то рявкнул снова, хриплым голосом:

«господь велик»

Волшебный меч свистнул и крик оборвался, забитый бульканьем из пробитого горла. кровь — маревом — в воздухе, меч будто чавкнул, выпивая ее. Сила — волной — по рукам, в голове Саймана зазвенела и закрутилась веселая пьяная удаль. еще один кривой деревенский топор разлетелся, отбитый прямым ударом, отец что-то крикнул в спину ему. Салман не разобрал — что, шагнул вперед, Он сам и волшебный меч в его руках — они смеялись и пели на пару. Еще одна тень развалилась, и меч свистнув, выпил разлитую в воздухе кровь. Сверкнул ярко, льдистым, серебряным блеском… В разрыве туч сверкнул полумесяц, Салман вздрогнул, невольно опустил глаза. Увидел светлые волосы, разметавшиеся по черному сапогу. «Царица ложа, прости»… прошептал вдруг Салман, его передернуло, и марево, упоение схваткой, дрожью стекло с него. Последний из зарубленных волшебным мечом оказался девчонкой, Молодой, на вид деревенской… Отец толкнул Салмана сзади, потряс, сказал на ухо:

— Пошли, сынку, тут больше не на что смотреть.

Пригнувшись, с охотничьей злой улыбкой пошел вдоль гребня холма. Кольцо из перекрученных, ржавых железных полос — остаткам обломанной башни. Громовой башни старых злых колдунов, дух восточной магии не выветрился из нее до сих пор — слабый, терпкий запах озона и ладана. Кому понадобилось скрываться в этом проклятом месте? — вновь ежась, подумал Салман, втянул воздух носом — чувства его обострились после схватки и волшебный меч запел вновь. Ладаном тянуло слева и сверху, от груды камней — развалин в основании башни. Салман развернувшись, пошел туда. Повеяло густым терпким запахом снова, тихое пенье послышалось меж камней. На несколько голосов, мерный суровый ритм, от которого волшебный меч зазвенел в руках, и волосы на голове встали дыбом. Меж гранитных валунов — искорка, потом другая, она вспыхнули, разворачиваясь в огненный шар. Пенье из-под земли стало громче, взлетело, зазвенев грозно на десяток-другой голосов. Оборвалось отчаянным криком и стихло. Рев ветра, по-над камнями — встало рыжее пламя стеной.

Отец — сзади — резко крикнул «назад», руки его взлетели, задвигались, призывая магию четверых. Земля зашевелилась у Салмана под ногой, качнулась, отбросив стену пламени прочь. Закрутилась смерчем, упала, задушив огонь. Остался дым и противный запах паленой шерсти, железа и мяса.

— Что это было? — спросил Салман, встряхиваясь как собака. Подошел к отцу — это оказалось неожиданно тяжело, размокшая грязь чавкала, цепляясь за ноги. Спросил снова, пытаясь увидеть при лунном свете глаза.

отец не ответил ему. Сверкнул глазами лишь, выпрямляясь, провел рукой по лицу, стирая с лица грязь. проговорил непонятное

— Как неудачно…

Он качался, запах садовой гнили плыл от него, зеленые искры бежали по бороде — знакомый знак, откат от магии владыки сада. Отец повернулся, глаза его сверкнули снова

— ага…

сказал он, сделав два шага в бок. Наклонился, присел на землю над сбитым вначале схватки сардаром. Тот повернулся, тяжело захрипел — в свете луны Салман узнал едва знакомое лицо — острое, с косым шрамом от давней, на востоке полученной схватки. Рыжие от грязи волосы, безумные, белые — от боли или от страха глаза. Раны — с такого угла и ночью Салман не видел, насколько они тяжелы. Ладислав Эстерхази — волшебник могучий, может, он сумеет помочь. Туча закрыла месяц, под ноги Салману упала глухая, беззвездная тьма. Отчетливо-тихое бульканье оседающей глины, в ноздри — молотом — запах прелой гниющей листвы. Салмана замутило на миг. в разрыве туч снова — льдистый отблеск луны. Отец уже выпрямлялся, вытирал бороду и земля шаталась, разглаживаясь под ногами его. под его ногами — ковер рыжей и тусклой травы, раненного сардара уже видно не было.

«Унесли… да нет не успели бы, я бы услышал шаги… тогда… »

Отец обернулся к Салману, улыбнулся — тепло и ласково, сомнения сразу вылетели у Салмана из головы. Сказал:

— Молодец, сынок. Пошли греться…

Зашагал прочь. Салман долго смотрел в спину ему, не замечая, как холодный ветер треплет и рвет его волосы. Потом отец обернулся, улыбнулся Салману махнул рукой. Внезапно — вместо холода потянуло потянуло влажным теплом. Зелёных искр в бороде у отца уже не было.

Поговорить удалось уже сильно потом.

Когда их маленький отряд доехал-таки до стоящего неподалёку поместья

Точнее — как заметил Салман, когда лошадь вывела его из леса на торный тракт, а тот в свою очередь — к воротам, не только поместья — излишне усердный к четырём богам помещик разрезал дом на две части, и луковица храмовой башни поднималась над дальним концом. Округлая, похожая на налитую женскую грудь, храм, посвящённый царицы ложа.

«Похоже, у меня будет очень нескучный привал» — подумал Салман, волшебный меч на его бедре — зазвенел глухо, ревниво. Отец обернулся, сверкнул глазами на них. Меч послушался его и затих. Странно, ведь Ладислав Эстерхази был посвящённым Владыки сада.

Впрочем, все вылетело разом из головы, стоило отцу войти внутрь, по хозяйки усесться и щёлкнуть кнопкой амулета на медном чайнике… Пружина опустилась, сдвинула нить запирающий печати на амулете, огненный демон вырвался было, визжа. Вспыхнул, заверещал тонко, оказавшись в холодной и такой противной ему воде и забился обратно, под зачарованные нити печати. Вода нагрелась, забулькала, пошла паром, пружина поднялась, вновь запирая в печать мелкого и тупого демона. По комнате поплыло влажное, но такое уютное тепло. И запах… Пусть там, на востоке клубится тьма и царские мракобесы разъезжают, подняв флаги на мамонтах — у отца в доме всегда был отличный чай. И в походе, как Салман убедился сейчас — тоже.

— И все-таки, что это было?