Один день Ивана Денисова
Повесть первая. Один день Ивана Денисова (часть первая)
Иван Денисов, более известный в сети под ником ivan_denisovich, проснулся после беспокойного сна и обнаружил, что не может подняться с кровати. «Что со мной случилось? - подумал он. - Уж не превратился ли я в насекомое?» Однако было не очень похоже, чтобы он во что-то превратился или, во всяком случае, чтобы он превратился в насекомое. Спина его вовсе не была панцирнотвердой (в чем он убедился, потрогав ее), да и руки-ноги были вполне человеческими и вовсе не напоминали убого-тонкие, по сравнению с остальным телом, ножки насекомого[1]. Нет, ни в кого он не превратился, но с ним случилось нечто куда более банальное – он просто не выспался и поэтому-то и не мог встать.
Что ж, на работу ему идти не требовалось: с тех пор, как он стал сообщником ГКП, он мог всего себя посвящать исключительно чтению книг-смотрению фильмов (и писанию рецензий на них) - в абсолютно или почти абсолютно свободном графике. Осознание этого факта довольно долгое время наполняло Ивана радостью и бодростью, но в последнее время он стал чувствовать себя как-то неуютно. Поначалу «неуют» проявлял себя по вечерам, когда ему вдруг ни с того ни с сего становилось тоскливо, однако лечился такого рода дискомфорт просто: надо было просто найти хорошую книгу или хороший фильм – и опасность отступала. Проблема заключалась в том, что с какого-то времени «просто» найти подходящую книгу становилось всё сложнее – на все свои любимые книги и фильмы он уже рецензии написал, да и сами эти книги-фильмы он уже по сту раз пересмотрел-перечитал. Конечно, звучало это довольно самонадеянно-смехотворно – в конце концов, разве можно перечитать все книги и пересмотреть все фильмы? И классику-то всю не перечтешь, а ведь всё время создается и что-то новое. Да, всё это верно, но верно и то, что каждый читатель периодически проходит через кризис «всё-прочтения», то есть когда ему кажется, что читать уже более нечего. Иван помнил, что в первый раз такой кризис накрыл его еще чуть ли не в детстве, когда он ходил по комнате, смотрел на корешки книг и думал: «Нет, не осталось более ничего, что стоило бы читать - и в жизни, соответственно, не осталось более ничего интересного». В общем, уж не ждал от жизни ничего он (правда, в отличие от Лермонтова, сильно сожалея о счастливом читательском прошлом[2]), но через некоторое время появились новые книги и жизнь пошла дальше.
Что ж, видно следовало ждать, что и сейчас, ну, то есть не совсем сейчас, но через некоторое время новые книги-фильмы опять появятся и беспокойство исчезнет. Однако всё же настоящее «сейчас» - это не тогдашнее «тогда»; тогда он еще был мал и огромный пласт литературы-кинематографа был ему просто элементарно неведом, но теперь он-то стал куда более искушенным читателем-зрителем. И этот искушенный читатель едва ли мог ожидать, что вдруг откроет нового автора или произведение, которые снова пробудят все силы его эстетического восприятия и оценки. Но было и еще что-то…
С некоторого времени он буквально чувствовал, как тревога начинает концентрироваться вокруг него, а он… а он как будто бы находился в очерченном магическом круге, и, подобно Хоме Бруту, ему следовало опасаться, как бы окружающая его нечисть этот круг не пробила[3]. Но Хома хотя бы знал, что имеет дело с нечистью и даже воочию видел ее, а вот Иван мог только догадываться, что же это такое вокруг него витает. Поначалу-то всё было не так и страшно, но со временем-то становилось всё страшнее. Беспокойство накрывало его уже и днем, а к вечеру он зачастую находился в состоянии близком к панике; дошло до того, что он начал бояться темноты – ему казалось, что втемноте притаился спрут, который ищет его длинными холодными щупальцами[4]. Только по утрам он по-прежнему чувствовал себя нормально - сон уносил все его бесформенные страхи.
Вот и сейчас, хотя поначалу Иван испугался, что его «накрыло» уже с самого утра, но он встал, умылся, совершил ряд других действий, которые люди обычно совершают по утрам (иначе говоря, сделал зарядку и позавтракал) и убедился - пока что с ним вроде бы всё в порядке. Далее он включил комп, поработал над рецензией и опять-таки всё шло нормально. Утро спасало Ивана, в честь чего он сочинил небольшой стишок:
Спасибо солнцу, -
светить ему пять миллиардов лет не лень,
Спасибо утру,
дарующему силы мне на целый день!
Но это так, к слову. Иван между тем, посидев за компом часа два-три, приготовился выйти на традиционную для себя утреннюю прогулку. Тут начинались проблемы, хотя они и не были напрямую связаны с тем беспокойством, которое стало изводить его в последнее время. Иван всегда был психически не вполне стабилен, мнителен и, как ему иногда говорили, «выключен из реальности». Впрочем, кого сейчас этим удивишь? Это раньше удивляли психически нестабильные люди, теперь же скорее удивляют люди психически стабильные. И всё же Иван… но сейчас вы и сами увидите. Итак, Иван подошел к двери и прислушался – нет ли кого на лестничной площадке его этажа? - он никогда не выходил из квартиры, если на площадке кто-то был. Он побаивался людей и предпочитал лишний раз с ними не контактировать – и этим опять-таки сейчас никого не удивишь. А соседи по дому, при всей их обезличенности, все-таки требовали проявления каких-то реакций: например, Иван никогда не мог понять – надо ли с ними здороваться или нет? Вроде бы не обязательно, потому что его с ними совсем ничего не связывало, но с другой стороны – знакомые все-таки лица, в одном доме живут, пересекаются время от времени. Так надо или не надо? Однажды Иван решил, что не будет ломать себе голову, а будет, не задумываясь, здороваться, но практика, как и обычно, оказалась чуть сложнее теории. По каким-то не совсем понятным и ему самому причинам он не мог произнести банальное «Здравствуйте», а заместо этого выдавливал из себя нечто нечленораздельное – нечто, требующее расшифровки, но, как он надеялся, все-таки воспринимающееся адресатом как приветствие. При этом ему становилось жутко неловко, к тому же он не всегда понимал – ответили на его приветствие или нет, а если не ответили, то всё же, значит, здороваться не надо? Так надо или не надо? Нет, лучше уж ни с кем не пересекаться, – но это требовало внимательности и осторожности. Поэтому он и прислушался – нет ли кого? – но нет, никого не было. Тогда он вышел на площадку, закрыл за собой дверь и стал спускаться вниз по лестнице – лифтом он принципиально не пользовался лет уже, наверное, пять, хотя и жил не на самом низком седьмом этаже. Причина всё та же – если просто с кем-то пересечься и то уже превращалось для Ивана в проблему, то ехать с кем-то в лифте – тут уже попахивало фобией. Последняя такая поездка, длившаяся, наверное, секунд двадцать и ровным счетом ничем не примечательная (то есть ехавший с ним человек не пытался, к примеру, заговорить), вымотала его так, как будто он пробежал двадцать километров, так что он дал себе зарок – ни за что больше, никогда. В общем, чувствуя себя Раскольниковым, не желающим встречаться со своей квартирной хозяйкой и вообще с кем бы то ни было[5], он проскользнул по лестнице вниз – и, так же, как и Раскольников в самом начале известного всем романа, благополучно избегнул всяческих встреч. Выйдя на улицу, Иван вздохнул полной грудью: «Какое счастье, что я не живу в мегаполисе», - всякий раз думал он, вынырнув из дома. В мегаполисе и правда довольно трудно дышать полной грудью, а особенно летом, а сейчас как раз было лето, причем лето претёплое. Зато если где и хорошо дышать полной грудью, так это в Сосновом Бору – не в лесу, но в городе, в котором Иван и проживал и каковой полностью оправдывал свое лесное название. В общем, выходя на улицу, Иван чувствовал себя Сергеем Леонтьевичем Максудовым – героем «Записок покойника» Булгакова – а Максудов утверждал: когда 29 апреля гроза омыла Москву, то стал сладостен воздух, и душа как-то смягчилась, и жить захотелось[6]. Видно, и москвичам иногда выпадают такие моменты, ну или выпадали раньше. Но, что было (является) исключением для москвича, для сосновоборца было (является) правилом. Здесь всё время, ну или почти всё время, хотелось жить – даже таким от всех уединенным и не вполне психически стабильным индивидам, как Иван.
Итак, выйдя на улицу, Иван пошел по своему обычному прогулочному маршруту. Пройдя по дороге между мэрией и детской школой искусств, он с удовольствием ступил на дорожку, ведущую в лес, сама же эта дорожка вела к зданию школы, в которой он когда-то учился, и хотя он и не питал к школе никаких добрых чувств, но всё равно почему-то любил почти ежедневно проходить мимо. Впрочем, больше всего он любил сойти с дорожки немного не доходя до школы и, слегка углубившись в лес, подняться на небольшой холмик, с которого открывался не сказать чтобы блестящий, но всегда радующий его вид. Увы, я не Тургенев и не слишком силен в описаниях природы, а потому, если бы вы спросили меня, что же это за вид открывался взгляду Ивана, то я бы, пожалуй, мог бы сказать только следующее: «Деревья, кругом одни деревья». Ну, лес все-таки, ясно, что кругом должны быть деревья. Но помимо деревьев было и что-то еще. Какая-то мозаика успокоения, вдруг складывающаяся в голове у созерцающего.Вот и сейчас, Иван, поднявшись на холм (даже скорее на возвышение, до холма это возвышение, пожалуй, не доросло) и постояв минут пять, дождался момента, когда притихший лес начал шевелиться – в ответ на дуновение ветра. Шепчущая музыка играющей листвы разливалась то тут, то там, то слева, то справа, - затихая в одном месте и тут же возобновляясь в другом. Всматриваясь в лесной пейзаж и слушая лесные звуки, Иван почувствовал себя пережившим просветление Ларри из романа Моэма «Острие Бритвы»; правда, следует признать, что Ларри созерцал куда более величественный вид:
«Горы, поросшие лесом, за верхушки деревьев еще цепляются клочья тумана, а далеко внизу — бездонное озеро. Через расщелину в горах на озеро упал солнечный луч, и оно заблестело, как вороненая сталь. Красота мира захватила меня»[7], - так говорил Ларри о лучшем моменте своего пребывания в Индии.
Что же, как жители Соснового Бора имели (имеют) некоторые преимущества перед жителями мегаполисов, так и паломники в Индию имели (имеют) некоторые преимущества перед жителями Соснового Бора. Здесь, в Сосновом Бору, увы, не было ни гор (вообще не было), ни озера (во всяком случае, подходящего). Может быть, именно поэтому, хотя Иван и представил себя просветленным Ларри, но до реального просветления не дотянул - как и возвышение, на котором он находился, не могло дотянуть до звания холма. И всё же на душе у Ивана почти что воцарилось спокойствие, когда он вдруг услышал:
- А я ему: мотай отсюда. А он мне: сам мотай. Но ушел он, а не я, вы же меня знаете.
Вслед за этим спичем раздался дружный смех. Иван обернулся и увидел приближающуюся группу школьников; состояла группа из двух особ женского и двух – мужского пола. Если для него этот холм был местом медитаций, то для них – местом перекура. Он вспомнил, что так было и тогда, когда он учился, и, как и тогда, всякая группа людей вызывала у него одно единственное желание: держаться подальше от этой группы. А тут еще сыграл свою роль резкий контраст между чувством возможного просветления и «возвышенной» речью вьюноши – впрочем, всякий созерцающий природу человек знает, как даже и один вид человека (даже если тот благоразумно помалкивает) может всё испортить. Такое уж чудо природы человек, что в природе он как-то неуместен. А вообще, Иван почувствовал себя Холденом Колфилдом, который, зайдя в музей этнографии и обретя подобие душевного спокойствия среди могильных плит в зале с мумиями, наткнулся написанное на стене похабное слово, вернувшее его к печальной реальности[8]. А послушав школьников еще немного, он почувствовал себя заодно еще и Генри Торо, который боялся читать газеты - боялся, что даже клочки информации о суетной жизни мира способны бесповоротно засорить его мозг, назначение которого - быть святилищем, а не распивочной[9]. Иван, кстати, испытывал чувства Торо на своем опыте и раньше. Он помнил, как однажды смотрел телевизор и попал на непритязательную американскую комедию с небезызвестным Лесли Нильсеном в главной роли. Иван как-то втянулся в просмотр и даже пару раз улыбнулся, но через некоторое время ему вдруг стало страшно – он именно испугался, что отныне навсегда погрузится в липкую жижу самого непритязательного юмора, слишком ищущего своей чисто развлекательной цели, - и ничего другого его мозг уже воспринимать не сможет. Тогда он выключил телевизор, теперь пошел от школьников прочь, думая по дороге – не стоит ли ему напоследок поворчать по поводу падения нравов и стандартов образования, но решил, что не стоит. В конце концов, ворчи не ворчи, а нравы падают с самого сотворения мира (точнее – с грехопадения), так что… «Лучше возьму - да и сочиню стихотворение», - подумал Иван, и тут же сочинил:
Кино я смотрел, в кино я втянулся:
Местами смешно иногда, улыбнулся…
«О чем же был фильм?» - спросили меня:
«О том, как впустую истратить часть дня…»
Сочинив сей стишок, он пошел дальше. А вот и школа, внутрь которой он вынужденно заходил одиннадцать лет подряд, - а теперь вот уже примерно как те же одиннадцать лет добровольно проходил мимо; не это ли его и притягивало к школе – возможность пройти мимо? Трудно сказать. Думал он, во всяком случае, о другом. Он вдруг вспомнил. Вспомнил и удивился, как это он мог забыть, впрочем, некто Зигмунд Фрейд тут же подсказал ему – как: он хотел забыть - и забыл. Так о чем же он вспомнил, и что же он забыл? Он вспомнил, что на сегодня у него назначена развиртуализационная встреча.
Все, конечно, знают, что такое развиртуализация, но вдруг этот текст будут читать во времена, когда память об инете совершенно сотрется с жесткого диска памяти человечества? Ну а вдруг? Конечно, это событие крайне маловероятное, но всё же совсем невероятным его не назовешь. А даже если мы назовем его и совсем невероятным, то и такие события тоже происходят. Например, Эсхилу, как доподлинно известно, орел уронил на голову черепаху, отчего Эсхил и умер – так, трагикомически, закончил свою жизнь отец трагедии. А теперь представьте, какова вероятность того, чтобы орел уронил черепаху на голову хоть кому-то, а потом еще совместите эту вероятность с вероятностью того, чтобы «кем-то» оказался именно Эсхил. Невероятно. Совершенно невероятно. А вместе с тем это факт – точно такой же, например, как тот факт, что от соития эфиопской львицы с гиеной рождается корокотта – животное, у которого нет десен в верхней и нижней челюсти, а зубы растут сплошняком прямо из кости – во всяком случае, пишет обо всем этом (и об Эсхиле, и о корокотте) один и тот же автор, Плиний Старший, то бишь.
Но о подобных событиях (то есть о падениях различных предметов с неба) есть свидетельства и куда более современные, что станет видно, если вы прочитаете следующую историю:
История про теорию вероятностей
Жил на свете человек, который очень боялся умереть, а по совместительству он являлся одним из ведущих отечественных знатоков теории вероятностей. И решил он поставить теорию вероятностей себе на службу – то есть, говоря по-другому, он решил, что с помощью теории вероятностей сможет существенно продлить срок своей жизни. Чтобы достичь этой цели, надо было просто систематически избегать всех ситуаций, которые предполагали довольно высокую вероятность летального исхода. Вы скажете, что все люди избегают таких ситуаций. Ну, во-первых, это неверно, и многие люди, как кажется, нарочно вовлекаются во всякие опасные для жизни приключения, но даже если мы возьмем большинство людей, которые, действительно, умирать не рвутся, то и они избегают смерти скорее интуитивно, тогда как наш специалист поставил процесс выживания на поистине научные рельсы. Во-первых, он сразу же переехал из мегаполиса в пригород, высчитав, что вероятность того, что с ним может произойти какой-нибудь неприятный инцидент в пригороде намного меньше, чем в мегаполисе, где тебя может ни за что ни про что убить первый же попавшийся маньяк, коих в последнее время развелось совершенно невиданное количество. К тому же и темп жизни в пригороде намного спокойнее, – а где меньше нервотрепки, там дольше жизнь. Опять-таки экология лучше, а он сознательно выбрал «зеленый» город, а поселился так и вовсе в доме возле обширного парка. Затем наш знаток теории вероятностей сознательно отказался от пользования транспортом, так как высчитал, что ДТП – одна из самых серьезных угроз для жизни современного человека. Чтобы иметь личный автомобиль – об этом он даже и не думал, но и никакими автобусами или, не дай бог, маршрутками, не пользовался. Нет, он всегда ходил пешком и только пешком – ведь это наиболее безопасный способ передвижения. «А как же дорога на работу?» – спросите вы; не всегда ведь можно дойти до работы пешком. Но наш знаток работал на дому – его известность в научных кругах позволяла ему ставить некоторые условия, которые не смог бы поставить другой человек. Правда, с некоторых пор его научная продуктивность несколько упала (во всяком случае, количественно), что объяснялось его нежеланием перерабатывать, ведь слишком напряженная работа тоже ведет к сокращению жизни.
Итак, он всё время сидел дома? Нет, конечно, это ведь очень вредно для здоровья, поэтому он каждый день гулял, и обязательно подолгу. Уж если он выходил на прогулку, то проводил на улице не меньше двух часов. Помимо пользы от пребывания на свежем воздухе, здесь был еще и другой резон, объясняемый знатоком теории вероятностей так: «Представьте, что в мое отсутствие в мою квартиру нагрянут воры – я вовсе не хочу вернуться и застать их «в процессе», ведь в таких случаях преступники часто убивают свидетеля их преступления. И дело тут не обязательно в кровожадности - у них просто сдают нервы. Нет, пусть уж они не торопятся, пограбят в свое удовольствие да и уходят с миром, - зато я останусь жив-живехонек». Довольно оригинальное рассуждение! Что касается прогулок, то гулял он почти исключительно в парке. Здесь тоже действовал один веский довод – он не хотел гулять по городу, чтобы лишний раз не переходить через дорогу. «Вы знаете, сколько раз за день переходите через дорогу?» – бывало, спрашивал он у своего собеседника. Никто не знал. Я же говорю, все кругом были любителями в деле выживания, тогда как наш знаток был настоящим профи – он всё посчитал: «Среднестатистический день среднестатистического человека предполагает как минимум шесть-десять переходов через дорогу. А каждый переход через дорогу – потенциальная возможность попасть под машину. То есть даже просто гуляя, вы, тем не менее, идете навстречу своей смерти, чисто статистически повышая ее вероятность». Так он рассуждал, и сам, соответственно, отказывался лишний раз, так сказать, «повышать вероятность». Но иногда переходить через дорогу ему всё же приходилось – в магазин-то ходить надо, а магазин, к сожалению, располагался, хотя и недалеко от дома, но именно что «через дорогу». Что ж, надо, так надо – но он ходил в магазин не чаще одного раза в три дня, тщательно планируя покупки – чтобы не дай бог не выяснилось, что надо идти в магазин по какому-нибудь непредвиденному поводу и тем самым портить себе статистику, а следовательно, и сокращать себе жизнь.
Спать наш теоретик ложился ровно в двенадцать – вставал ровно в восемь утра. С утра делал зарядку, днем упражнялся с гантелями, но не слишком тяжелыми; потом он еще делал и пробежки, но не слишком длительные и во вполне умеренном темпе. Еду он употреблял, разумеется, только полезную – всегда у него на столе были овощи и фрукты, а вот чтобы съесть что-нибудь канцерогенное или выпить чего-нибудь градусов этак в сорок – об этом он и не думал. Бутылку хорошего пива, правда, он иногда себе позволял – от этого не умирают. Соленого, маринованного, копченого, перченого, а особенно сладкого - избегал. Когда он видел, как мамаши затариваются грудами неполезных продуктов, между делом подкладывая в тележки шоколадные батончики и чипсы для своих чад, то, горько улыбаясь, говорил - как бы от их лица: «И сами умрем рано, но и вам не дадим зажиться». Когда он видел, как люто бухают еще совсем молодые люди, то говорил (опять-таки от их лица): «А что? если мы все так спешим на тот свет, то почему бы нам не ускориться?» Когда же он сам съедал очередную порцию овсянки (на воде и с медом, - ни в коем случае не на молоке и с сахаром!) или выпивал стаканчик свежевыжатого апельсинового сока, то ничего не говорил, а только думал про себя: «Болезнь – отойди, Старость – погоди, Смерть – не подходи». Это присказку он вообще повторял про себя постоянно, она стала прямо-таки его мантрой.
Далее, он узнал, что семейные люди живут в среднем дольше одиноких и решил, что ему срочно необходимо жениться. Решил и женился, но скоро развелся – после первой же устроенной женой бурной сцены, а он чрезвычайно дорожил своим спокойствием. Вторая попытка оказалась успешнее; он нашел себе менее темпераментную подругу жизни. Конечно, семейные ссоры всё равно случались (а нет таких семей, где бы их не было), но, тщательно всё просчитав, знаток теории вероятностей решил, что плюсы перевешивают минусы. Что касается детей, то и они появились – бездетные семьи редко бывают прочными, а какое может быть долголетие в непрочной семье? Правда, дети много шумят, и вообще… Но статистика есть статистика – лучше потерпеть детский шум и семейные ссоры, но прожить подольше, чем недолго радоваться окружающей тишине.
Избранная знатоком теории вероятностей жизненная политика приносила видимые плоды: в то время, как все вокруг него попадали под машины и в больницы, получали инфаркты и инсульты, убивались, самоубивались и спивались, он наслаждался семейным счастьем и отменным здоровьем и потихоньку прикапливал денежки для того, чтобы со временем переселиться на итальянский остров Сардиния, известный своими долгожителями.
Так жил наш знаток, не уставая всё взвешивать на весах теории вероятностей, и весьма вероятно, что он переехал бы на Сардинию и дожил бы там до глубочайшей старости (а сейчас ему было всего пятьдесят три года), если бы не одно досадное и, я бы даже сказал, странное происшествие. Он, как и обычно, гулял по парку, с неудовольствием поглядывая на проносящихся мимо юношей и девушек на роликах, самокатах и прочих штуковинах – в последнее время движение даже и на пешеходных тротуарах становилось всё более интенсивным – людям непременно хотелось переломать себе ноги. Ну, это их личное дело, но он-то тут при чем? Почему он должен рисковать? А теория вероятностей штука неумолимая – если кто-нибудь может в тебя врезаться, то почти обязательно когда-нибудь да врежется. «Эх, придется и в парке выискивать всякие укромные местечки, недоступные для…»
Но ему не удалось довести свою мысль до конца. Дело в том, что в этот самый момент ему на голову упал неопределенный предмет, тут же и положивший конец его тщательно просчитанному существованию. Впоследствии оказалось, что это останки какого-то спутника, чудом долетевшие до Земли. Вероятность, что они могли долететь до Земли, была крайне невелика. Вероятность того, что, долетев, они могли упасть кому-нибудь на голову, была еще меньше. И все-таки, как и в случае с черепахой и Эсхилом, это произошло. После этого происшествия я и сам заинтересовался спутниковой тематикой и задал прямой вопрос специалисту: «Может или не может обломок какого-нибудь спутника вдруг взять да и свалиться мне на голову?» Специалист улыбнулся и ответил: "Речь идет не о том, что обломок спутника упадет именно на вас - вероятность этого ничтожно мала. Но вот что он упадет на кого-нибудь в принципе… - это вполне вероятно". Восхитительный ответ, не правда ли?!
Конец истории о теории вероятностей
Но о чем это я? Ах, да, об инете и о развиртуализации. «Все, конечно, знают, что такое развиртуализация, но вдруг этот текст будут читать во времена, когда память об инете совершенно сотрется с жесткого диска памяти человечества? Ну а вдруг?». Такой вопрос был задан – постараюсь же ответить на него.
Интернет, называемый также инетом (или сетью) или еще (всемирной) паутиной - это такая штука… Но я вижу, что сначала придется объяснить будущему читателю, что такое компьютер – понять, что такое Сеть, не поняв, что такое компьютер, невозможно. Итак, компьютер, называемый еще компом – это прибор, состоящий из пяти ключевых компонентов: экрана, клавиатуры, мышки, системного блока и блока питания. Что касается системного блока, то это ключевой элемент всей конструкции, но, чтобы описать его, нужно быть специалистом, коим я не являюсь. Во всяком случае, выглядит он (чаще всего) как прямоугольный параллелепипед с измерениями приблизительно в 60, 50 и 20 сантиметров (размеры могут варьироваться), а внутри него творится магия высшего порядка - нечто, позволяющее компьютеру функционировать.
Блок питания нужен, чтобы питать комп электроэнергией. Что такое электроэнергия объяснить невозможно, - но это то, благодаря чему функционирует вся вредоносная машина современной цивилизации, можно сказать, ее кровеносная система. Пожалуй, упрощенно электроэнергию можно было бы назвать синонимом огня, так как она дает тепло и свет. Но главное свойство электроэнергии состоит в том, что она оживляет неживое – то есть этого своего рода не только внешний, но и внутренний огонь, или, как уже было сказано, кровь. Кровь машины. Компьютер – это тоже машина, и, как всякая машина, он нуждается в постоянной энергетической подпитке, каковую блок питания и обеспечивает. Теперь, я думаю, вам всё стало ясно, так что иду дальше.
Компьютерный Монитор или Экран – это что-то вроде листа бумаги, только это бесконечный лист, на котором, соответственно, и писать можно бесконечно, так что когда весь экран оказывается заполненным, вы просто продолжаете писать дальше (экранный лист устроен таким образом, что всегда можно начать новую строчку), а уходящий из вашего поля зрения текст тем не менее сохраняется в памяти компьютера, и вы можете обратиться к нему в любой момент (также на экран выводятся различные картинки, а еще и видео - и вообще всё, что угодно). Набивается текст с помощью клавиатуры; клавиатура - это просто технический аналог ручки или пера, или чем вы там сейчас, люди будущего, пишете – возможно, что клавиатура для вас является тем же, чем перо является для нас – не более чем архаическим воспоминанием. И всё же почему-то я думаю, что человечество будущего скорее ждет технический регресс, чем прогресс, отсюда и пояснения мои выстраиваются таким вот странным образом – я как будто скорее обращаюсь к человеку вовсе не будущего, но прошлого. Но в самом деле: еще немного технического прогресса и просто уже никакой жизни на Земле не останется! – одни оживляемые электроэнергией компы. Так что некоторый разумный регресс в исторической перспективе представляется необходимым. Скажем так: хорошо бы, чтоб у вас, люди будущего, было электричество, а вот компьютеры – это, пожалуй, уже и лишнее…
Чтобы покончить с темой компов осталось еще объяснить, что такое мышка. Мышка – это такое небольшое, ползающее по столу, подключенное к компу устройство с проводом-хвостом (правда, современные мышки уже бывают и беспроводными), с помощью которого можно перемещаться еще и по экрану, и управлять всем там происходящим. Например, чтобы исправить опечатку в неправильно написанном слове, вы берете в руки мышку (на экране мышке соответствует специальная стрелочка) и, двигая мышкой по столу, вы заодно перемещаете стрелочку на экране туда, куда вам надо, например, подводите ее к нужному слову и вносите необходимую правку. При этом вам не надо, как на бумаге, черкать в тексте – вы просто убираете (отпечатываете) ненужную вам букву или слово (для этого есть специальная клавиша на клавиатуре), заменяя их на нужные вам. Очень удобно, согласитесь.
Итак, объяснив, что такое комп, можно наконец-то приступить и к объяснению того, что такое интернет. Собственно, инет – это, с одной стороны, склад всевозможной информации, а с другой - куча связанных друг с другом компов. Нет такой единицы информации, которую вы не могли бы найти в инете, и нет такого человека, с которым, при условии наличия у того компа с выходом в инет, вы не моли бы выйти на связь. Причем моментально. Моментально найти и моментально выйти. Что касается информации, то, раз уж на компьютер можно перенести любой текст и любое изображение, то и при связи всех компов воедино оказалось возможным хранить всякого рода информацию в доступном для каждого компа месте – на так называемых серверах. Более того, Сеть, в отличие от отдельного компа, долгое время представлялась чем-то абсолютно безразмерным в плане возможностей ее памяти – да и сейчас еще предел для объема хранимой в Сети информации является чем-то скорее теоретическим, чем практическим. Как следствие, основной особенностью поведения человека в Сети становится ситуация абсолютного выбора – выйдя в интернет, всякий человек может мгновенно как начать читать Аристотеля с Платоном (и даже в оригинале), так и приступить к безостановочному просмотру порнофильмов (а это фильмы, в которых дяди и тети проделывают друг с другом самые невообразимые вещи) или, например, к просмотру всякого рода «забавностей», вроде видео с различными казусами (например, спортсмен поскальзывается и падает перед барьером – а-ха-ха-ха-ха-ха! - или телеведущая делает оговорку, желательно скабрезную – о-хо-хо-хо-хо-хо! - и так далее) и прочего информационного мусора, которого в инете так много, что зачастую Инет называют глобальной помойкой. Но таково уж свойство свободы – большинство использует ее себе во вред, и даже разумное меньшинство, и то с трудом удерживается в рамках разумного, хоть отчасти, да приобщаясь ко всякого рода инет-непристойностям и глупостям. Только единицы, я думаю, даже и не знают, что это такое, продолжая преспокойно читать Платона в оригинале.
Это что касается инета как склада информации. Что касается инета как средства связи, то, связав воедино компы, его создатели добились того, что всякое слово, произнесенное или написанное вами на вашем компе может быть мгновенно прочитано или услышано на другом. Способов связи может быть масса и они постоянно меняются, так что и нет большого смысла перечислять их поименно. Глобально важно лишь то, что любое ваше сообщение может быть моментально донесено до адресата, даже если вы живете в Африке, а ваш адресат – в России. Всё, что написано на одном экране, может быть тут же прочитано на другом. Экран не имеет привязки к месту – миллиарды экранов по всему миру словно бы сосуществуют в одном метафизическом Экране, на котором идет прямая трансляция всех осуществляемых на всех компах действий. Да, трудно в это поверить, но это так – уж поверьте. Это не научная фантастика – это самый трезвый реализм. Но вы, конечно, уверены, что я рассказываю сказки, и что этого не может быть. Надеюсь, что существующие параллельно этому надежные исторические источники убедят вас в обратном.
Итак, с тем, что такое комп и инет мы разобрались, осталось определиться лишь с тем, что такое развиртуализация. Развиртуализация - это когда вы встречаетесь в реальности с человеком, с которым до сих пор общались только посредством компа. Виртуальный друг – это человек с экрана вашего монитора. Вы можете даже и не знать, как он выглядит – хотя обычно найти фотографии почти любого человека из Сети и несложно, но вообще-то «официальным» видом человека в сети является не его фотокарточка, но скорее его аватарка – выбранная им картинка, появляющаяся на экране рядом с его текстом и являющаяся своего рода подписью к этому тексту. Хотя нет, подписью является не аватарка, а ник (или никнейм), то есть выбранное пользователем сетевое имя. Аватаркой, конечно, может быть и фото пользователя, равно как и ником может быть его настоящее имя, - но это, хотя и не исключение, но и совершенно точно не правило. Итак, вы, допустим, активно общаетесь с каким-то человеком в сети, с каким-нибудь пользователем под ником Marat, на чьей аватарке красуется свирепая самурайская физиономия, и вдруг он говорит: «А давай встретимся «в реале» (то есть в реальности). Кстати, меня зовут Наташа». Момент встречи с Наташей и называется «развиртуализацией». Сделав все эти никому сейчас не нужные, но, возможно, совершенно необходимые для будущего читателя пояснения, я продолжаю.
Иван Денисов, известный в сети под будничным ником ivan_denisovich, вспомнил, что на сегодня у него назначена развиртуализационная встреча с пока что еще неизвестным в сети пользователем под звучным ником svidrigailoff. Настроение у него сразу же упало. Он даже подумал – а не из-за этого ли у него всё последнее время было тяжело на душе? – но нет, глобальная тяжесть бытия вызывалась чем-то другим, куда более глубинно-существенным. А встреча со svidrigailoff … что он знал о нем? Да почти ничего. Он, в общем, даже и в сети с ним особо не приятельствовал. Просто svidrigailoff часто комментировал его рецензии (комментарии не блистали богатым идейным содержанием), а потом вдруг сообщил, что тоже живет в Сосновом Бору и что, следовательно, им совершенно необходимо пересечься в реальности. Иван никакой необходимости в этом не усматривал, но как-то так вышло, что он согласился встретиться. Из вежливости – отказ, пожалуй, прозвучал бы грубовато.
Вообще-то, Иван был против развиртуализаций. Идейно против. Он предпочитал писать слова, а не произносить их и небезосновательно считал, что общение в письменном виде содержательнее общения в виде устном. Конечно, «бла-бла-бла ни о чем» предпочтительнее осуществлять «в реале», – но если хочется поговорить о чем-то содержательно, то ведь формулировка всякой мысли требует времени на обдумывание, внесение корректив и т.д. - то есть письма с сопутствующим редактированием, а именно такого рода письмо и подразумевает обмен комментами. При этом правила, установленные в ГКП, подразумевали достаточно активное взаимодействие всех его сообщников-читателей не только в инете, но и в реале. Как следствие, Иван несколько раз выезжал в Питер на лекции и просмотры фильмов, – но всё это воспринималось им как «обязаловка». В инете у него было несколько достаточно близких ГКП-друзей, «в реале» он так ни с кем и не сошелся. Он знал, что в Сосновом Бору живет поэт Саша Скромный и даже видел его несколько раз, и вот с ним он как раз хотел бы познакомиться «реально», но мешала врожденная застенчивость, плюс он не был уверен, что Саша обрадуется встрече[10]. Встречи писателей и их почитателей - это всегда сложно. Как написал тот же Саша:
Важней натурщика ваятель,
Важней читателя – писатель.
Правильно написал Саша. Важнее. А он, Иван – не писатель, не автор. Эх… С некоторого времени Иван стал чувствовать себя примерно как Джен Эйр, - ведь та, найдя себе место гувернантки в имении Торнфильдхолл, поначалу была очень довольна, но постепенно ее всё более и более стеснял узкий круг ее обязанностей и знакомств, и она стала мечтать о чем-то большем[11] – пока не наткнулась на мистера Рочестера, заполнившего ее жизнь до отказа. Вот и Иван, сбросив с себя иго работы и влившись в ГКП, долгое время был доволен своей ролью (к тому же он стал в сообществе заметной фигурой), но… но писатель важнее читателя, а он, Иван, никогда писателем не станет. Разве что будет периодически кропать стишки для само-забавы…
Имею две всего страстишки:
Пишу стишки, читаю книжки.
Так вот что тяготило его всё последнее время! Роль «всего лишь» читателя… Иван замер, прислушался к себе и сказал: «Нет, и не это». Так что же тогда? Тайна оставалась тайной, а он пока что, пройдя мимо школы, вышел из леса в город, с удовольствием отметив про себя тот факт, что и при выходе в город было не совсем понятно – так в городе он уже или всё еще в лесу? – многие здания буквально терялись в окружавшей их со всех сторон зелени. Поплутав немного по улицам-тропинкам, Иван подошел к кафе, где они, то есть он и svidrigailoff, должны были встретиться. Возле кафе пока что никого не было. Становилось жарковато. Иван посмотрел на часы. 12 часов – на 12 они и договорились. «Жду пять минут и иду домой», - решил Иван. «И пяти минут ждать не буду – иду домой, и всё», - перерешил он, но в следующее мгновение его руку уже энергично тряс невесть откуда появившийся незнакомый ему молодой человек.
- Вы ivan_denisovich?
- А вы, конечно, svidrigailoff?
- Да, то есть меня зовут Алексей на самом деле. Алексей Светликов. А вас?
- А я на самом деле существую в сети, поэтому на самом деле меня зовут именно ivan_denisovich. Ну а так, можно называть меня Иваном.
- Денисовичем?
- Нет, Денисовым.
- Рад познакомиться, Иван. Перейдем на «ты»?
- Перейдем.
Алексей оказался не просто молодым, но очень молодым человеком, почти мальчиком, - навскидку Иван дал бы ему от 18 до 23 лет. «Я определяю ваш возраст в двадцать лет», - мысленно произнес он, почувствовав себя Шерлоком Холмсом, мгновенно определившим возраст мельком увиденной им рукописи[12]. Но разве 20 лет – это еще мальчишеский возраст? Д’Артаньян в 18 лет уже… а Дик Сэнд так и вовсе в пятнадцать! Но большинство современных молодых людей и в двадцать лет трудно представить себе в роли «восемнадцатилетних д’Артаньянов-пятнадцатилетних капитанов». Чрезвычайная продвинутость в пользовании всевозможными техническими игрушками обычно сочетается у них с еще более продвинутым общим инфантилизмом. Впрочем, сделав это обобщение, стоит прибавить: не будем обобщать.
Что еще можно было сказать о наружности Алексея? Мальчишеская молодость сочеталась в нем с детской же застенчивостью; взгляд у него был добрый, а лицо как бы даже немного глуповатое. Возможно, что глуповатость являлась следствием той восторженности, с которой он смотрел на Ивана. Ивану с самого начала не понравилась эта восторженность.
Алексей между тем всё время улыбался и смотрел на Ивана так, как будто чего-то от него ожидал. Ивана этот ожидающий взгляд немного смущал. Он не знал, чего от него можно ждать. Во всяком случае, пока что можно было списать свою неловкость на сам факт развиртуализации – всякое новое знакомство проходит через стадию притирки друг к другу. И все-таки Ивана сразу кольнуло предчувствие, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет, и, чем шире становилась улыбка Алексея, тем он становился внутренне мрачнее. Тем временем они прошли в кафе и заказали по кружке пива.
- Я здесь никогда не был. Здесь неплохо, – робко сказал Алексей.
- М-да, – выдавил из себя Иван.
«Ничего, выпью пива, разойдусь»[13], - тут же припомнилось Ивану. И действительно, прохладное пиво, выпиваемое в жаркий день, способно поднять настроение кому угодно, и оно же способно сделать общительным даже самого законченного мизантропа, коим Иван всё же не был.
- Я, главное, вот что хотел сказать… – вдруг выпалил Алексей. – Я очень давно мечтал об этой встрече, уже больше года. Я даже ушам своим не поверил, когда узнал, что ivan_denisovich живет в Сосновом Бору. То есть, что ты живешь. «Вот так подарок судьбы!» - возликовал я. Но я, конечно, не мог так сразу напрашиваться на знакомство. Кто ты, а кто я? Сначала мне следовало должным образом подготовиться. Ну, я зарегистрировался на сайте, попал в число претендентов в сообщники ГКП, стал комментировать твои рецензии, а потом уже решился попросить и о личной встрече, не очень-то надеясь на благоприятный ответ. Но ты согласился – это был один из счастливейших дней в моей жизни. А сегодня – счастливейший день – ведь мы, наконец, встретились.
Нет, никакое пиво в мире неспособно было помочь Ивану спокойно отнестись к такого рода тираде. Счастливейший день в жизни - ну надо же! Больше всего на свете ему захотелось просто встать и уйти, но остатки вежливости всё еще осложняли его жизнь. Вместе с тем Алексей явно ждал ответа. Пришлось выдавить из себя:
- Ну уж, счастливейший день…
- Именно счастливейший. Знаешь, у нас очень красивый город, но все-таки... но все-таки все норовят уехать отсюда в Питер. Вся молодежь, как минимум. Оно и понятно: там - всё, там – все. Ну а если все-таки я хочу жить здесь, ну или просто так получилось, что я живу здесь, что же мне… А то прочитаешь книгу и родятся в голове всякие мысли, но поделиться ими решительно не с кем. Другое дело, если бы найти человека, с которым можно было бы следить за литературным, кинематографическим и вообще культурным процессом…[14] И вот, я нашел такого человека… Разве это не счастье?
И Алексей в очередной раз выжидательно и чуть не просительно посмотрел на Ивана. Ивану становилось всё больше не по себе. Он почувствовал себя… Кем же? Прагматичным дядей восторженного Саши Адуева, Петром Иванычем, всё время пытающимся уклониться от неуместных Сашиных объятий?[15] Пожалуй, да, Петром Иванычем, но и еще кем-то; пока он еще не мог точно сформулировать – кем… Да и как тут сформулируешь, надо ведь думать о том, что отвечать на все эти излияния – думать о том, как поддержать разговор. Иван не смог найти лучшего вопроса, чем:
- А почему svidrigailoff?
Алексей немного как бы смутился.
- Не подходит, да? А мне показалось, что неплохой ник…
- Да почему сразу «не подходит». Я просто спросил.
- Да нет, я понимаю, что на Свидригайлова нисколько не похож. Просто Достоевский – мой любимый писатель, вот я и захотел назваться по имени какого-нибудь персонажа Достоевского. Сначала я хотел взять имя stavrogin, но оно оказалось занято – в ГКП уже есть один Ставрогин. Ну а раз Ставрогин оказался занят, то…
- То, значит, Свидригайлов, – невольно рассмеялся Иван.
- В общем, да, – с улыбкой ответил Алексей.
- А почему же не alesha_karamazoff, к примеру?
- Ну… - Алексей задумался. – Думаешь, мне лучше было бы взять ник alesha_karamazoff?
- Да почему опять – думаю. Так просто сказал. Захотел – выбрал, это же твое дело, не мое. Svidrigailoff – хороший ник.
- Мне тоже кажется, что хороший… Кстати, раз уж разговор у нас перешел на Свидригайлова и, главное, на Достоевского. Я перед встречей перечитал все твои рецензии на его романы. Ты, например, пишешь…
Тут Алеша достал из пакета распечатку – очевидно, с его, Ивана, рецензиями! Достал и начал читать:
«Достоевский (Свидригайлов) говорит, что хорошо было бы проследить все вредоносные влияния, который Петербург оказывает на живущего в нем человека[16], но еще лучше было бы проследить все влияния, которые сам Достоевский оказывает на своих читателей. Можно предположить, что сам Достоевский сводит своих читателей с ума ничуть не менее эффективно, чем Петербург Достоевского – персонажей его романов. А ведь Россия – страна, где каждый ребенок читал Достоевского, а всякий образованный человек знает его чуть не наизусть – стоит ли удивляться тому, что…»
Здесь Алеша svidrigailoff оторвал взгляд от распечатки и спросил:
- Ты в самом деле думаешь, что Достоевский сводит своего читателя с ума?
- Ну, я тут не без юмора пишу, хотя… В последний раз я смог перечитать «Преступление и наказание» только с третьей попытки. Мне во время чтения не то что психически, а просто физически плохо становилось. Но я-то человек уже несколько, как бы сказать - искушённый и иску́шенный жизнью (ударение ставится по желанию), а в детстве-юношестве сил много – ты просто впитываешь всё в себя, как губка. Вот я и думаю – какое влияние может оказать такое вот основательное пропитывание достоевщиной?
- «Достоевщина» - не люблю это слово, честно говоря. Есть в нем какое-то пренебрежение… И мне кажется, что уж лучше «пропитываться» Достоевским, чем попсой какой-нибудь.
- Кто ж спорит...
- А ты мою рецензию на «Преступление и наказание» читал? Я там как раз отчасти с тобой полемизирую.
Иван внутренне вздохнул. Он опасался, что разговор может скатиться в эту плоскость. Правда состояла в том, что он вообще никаких рецензий Алексея не читал - пробовал читать, но они показались ему скучными. Да это и так должно было быть понятным – всё, что он находил интересным, он комментировал, а раз он не комментировал рецензии Алексея, значит, интересными их не находил. В этом и состояло (в том числе) преимущество общения в сети (on, а не off лайн): тебе интересно – общаешься, неинтересно – не общаешься. А теперь сиди «в реале» и ври, что ты, мол, конечно, читал - или лучше правду сказать? Но Иван не был правдорубом, разделяя где-то вычитанную им мысль, что любители говорить правду в лицо, как правило, не очень-то это лицо любят. К Алексею он, правда, никаких чувств не испытывал, но и быть грубым ему вовсе не хотелось. Не хочешь обижать людей? – тогда ври.
- А ты мою рецензию на «Преступление и наказание» читал? Я там как раз отчасти с тобой полемизирую.
- Читал.
- И?
- И?
- И что ты думаешь?
Что же он думал? «Да, нелегкая эта работа – сочинять с пол-оборота», -сымпровизировал Иван, а затем сымпровизировал и ответ:
- Я человек сетевой, я привык реагировать на конкретные комментарии. Ты вот процитировал отрывок из моей рецензии, - я сделал пояснения. Процитируй отрывок из своей – я отвечу, что я думаю. («Вывернулся, кажись», - с надеждой подумал Иван).
- Я свою рецензию не смогу процитировать так, как твою; мои мысли не так четко выражены… Мне еще до тебя далеко, - тяжело вздохнул Алексей, с надеждой посмотрев на Ивана – а вдруг он скажет, что не так уж далеко? Но Иван промолчал. Хоть он и не был правдорубом, но... но Алексею действительно было далеко до него. Алексею было далеко до него, ему было далеко до Саши Скромного, Саше Скромному было далеко до Пастернака, а до кого было далеко Пастернаку? До Шекспира? Задав себе этот тупиковый вопрос, Иван решил не отвечать на него и вернулся к разговору.
Но в разговоре как раз повисла пауза. Чтобы заполнить ее, Иван неторопливо прихлебывал из кружки – она уже наполовину опустела, из чего вы можете заключить, что едва ли Иван был оптимистом. Алексей продолжал выжидательно смотреть на него, но, кажется, в его взгляде уже начало проявляться и что-то вроде разочарования. Очевидно, Алексею как минимум хотелось бы, чтобы Иван проявлял чуть больше энтузиазма… Ивану было жаль Алексея. Тот так ждал этой встречи, но он с очевидностью неспособен оправдать Алексеевы ожидания. Иван почувствовал себя Антуаном Рокантеном - во время памятной встречи с Самоучкой. Бедняга Самоучка так ждал этой встречи - и как же он обманулся![17] Да, больше всего их сидение в кафе напоминало именно сцену из «Тошноты». Тошнота, тошнота… Может быть, его неважное самочувствие в последнее время – это что-то вроде сартровско-рокантеновской тошноты? Но нет, опять мимо. Как там говорил сам Рокантен:
«У меня самого никаких неприятностей – я богат как рантье, начальства у меня нет, жены и детей тоже; я существо – вот моя единственная неприятность. Но это неприятность столь расплывчатая, столь метафизически отвлеченная, что я ее стыжусь».
У Ивана тоже не было никаких явных неприятностей. Ни тебе проблем с деньгами, ни с начальством. Даже работа, если ее можно назвать работой, явно любимая. Неприятность существования? Помнится, Иван далеко не с первого прочтения понял, в чем же эта неприятность существования заключается; она действительно показалась ему слишком отвлеченной. Потом-то он понял. Сознавать, что ты существуешь - это и вправду тяжелая работа – не менее тяжелая, чем развиртуализация с сопутствующим враньем и паузами, слишком явно подсказывающими, что разговаривать собеседникам не о чем. Но всё равно – его глубинная проблема не была связана ни с развиртуализацией, ни с осознанием своего существования. Тут что-то другое… Но он чувствовал, что нащупывает путь к разгадке. Пока что он, правда, скорее походил на лорда Гленарвана сотоварищи, получивших в руки документы, основательно размытые водой, и вынужденных считывать смысл между строк[18]. Но даже и до Гленарвана Ивану было далековато - тот хотя бы точно знал, что искомый предмет, то есть капитан Грант, находится где-то на 37-ой параллели, а он, Иван…
- … Верно ведь?
Это Алексей задал ему какой-то вопрос, а он его и прослушал. Алексей всё еще не сдавался, всё еще на что-то надеялся. Надеялся, что нашел друга. Но Ивану уже было тяжело играть в эту игру, он чувствовал, что его хватит еще минут на пять, не больше:
- Извини, я тут немного задумался, прослушал, что ты сказал.
- То-то я вижу, взгляд у тебя отсутствующий. А о чем задумался, если не секрет?
- Да так, ни о чем конкретном.
- Не хочешь делиться? Ну ладно, я ведь понимаю, сегодня у нас только первая встреча, так сразу близкими людьми не становятся. Вот месяц-другой пообщаемся…
До этого Иван внутренне вздыхал, тут же он внутренне застонал: он живо представил себе этот «месяц-другой», проходящий «в общении» с Алексеем. Алексей же, не услышавший этот внутренний стон, продолжил:
- Кстати, а на «Братьев Карамазовых» ты вроде еще рецензию не писал?
- Нет.
- А ведь этот роман многими считается лучшей книгой Достоевского. Ты с этим согласен?
- Нет.
- Нет? А почему? И какой считаешь лучшим?
- «Бесы».
- «Бесы»… «Бесы», конечно, тоже великий роман. Все романы из «великого пятикнижия» Достоевского – великие, это неоспоримо.
- Ну, почему неоспоримо. «Подростка» я бы великим романом никак не назвал.
Алексей посмотрел на Ивана с иронической улыбкой.
- Не назвал бы?
- Нет.
- А почему?
- Да я его даже и до конца не дочитал.
Ирония во взгляде Алексея достигла своего апогея.
- Это ты так, для эпатажа говоришь. Наверняка дочитал. Да и как может не быть великим роман великого писателя? Вот если бы мы взяли не лучший роман писателя среднего, например…
- Как? Повтори, что ты сказал.
- Я говорю, что если взять книгу писателя средней руки, такого, например, как…
- Нет, ты до этого что-то другое сказал.
- До этого я задал вопрос: «Да и как может не быть великим роман великого писателя»?
- Вот это самое. Красиво сформулировал… А знаешь, на кого я сейчас похож? На дядю Ваню, - когда ненавидимый им профессор Серебряков выдвинул идею поправки дел за счет продажи имения и пошел развивать свою идею дальше, но дядя Ваня остановил профессора – ведь его больше всего интересовал только этот ключевой пункт – продажа имения[19].
Алексей выглядел явно озадаченным. Иван и сам увидел, что его немного занесло - его привычка к месту и не к месту вспоминать отрывки из различных литературных произведений со стороны, вероятно, выглядела, мягко выражаясь, странноватой - такой же странноватой, как привычка Санчо Панса к месту и не к месту приплетать самые разнообразные пословицы и поговорки[20] («И тут приплел литературу!» – одернул себя Иван). И тут же ему показалось, что он опять напал на след, ведущий к разгадке его недомогания – нащупал, так сказать, 37-ую параллель, по которой теперь и следовало двигаться. И всё же до конца пути еще было далеко, он еще где-то всего лишь в Патагонии, а впереди маячили Австралия и Новая Зеландия…[21] А пока что следовало закругляться с «реалом» - «реал» только отвлекал его от поисков. О чем они там говорили? О «Подростке»? «Хорошо, - подумал Иван, - привру еще немного, но потом – правда и только правда».
- Не обращай на меня внимания. Как говорил всё тот же дядя Ваня: «Я зарапортовался», - хотя с ума еще, вроде бы, не схожу[22]. А что до «Подростка»… Ну, пусть «Подросток» тоже будет великим романом, который я, по своей глупости, не оценил. Ты вроде про «Братьев» еще что-то хотел спросить?
- Да. И для меня это очень важно. Я хотел обсудить с тобой «Легенду о Великом инквизиторе», ведь это, можно сказать, вершина творчества Достоевского. Я понимаю, тут разговор не на один день, но хорошо бы сегодня хотя бы его начать.
«Этот булыжник, как и следовало ожидать, окончательно прихлопнул нашу хиреющую беседу»[23], - подумал про себя Иван. Вслух же он сказал:
- Нет, вряд ли я тот человек, который тебе нужен. Во-первых, я не очень люблю «Легенду», а во-вторых, я с трудом представляю себе многодневную беседу «в реале» о чем бы то ни было. В инете - возможно, но не в реальности. И вообще, в последнее время меня всё меньше тянет обсуждать книги, хотя я тоже когда-то считал, что о книгах я мог бы говорить часами, был бы хороший собеседник. А вот поговоришь, поговоришь и приходишь к выводу, что лучше бы всего остаться с книгой наедине. Томский[24] бы меня за такие слова не похвалил, но что делать…
Закончив свою речь, Иван прикончил и свое пиво и сразу встал:
- Приятно было познакомиться, Алексей.
- А ты что же, уходишь?
В словах Алексея сквозили неподдельные изумление и испуг, смешанные с растерянностью. Ивану было страшно неловко, но он понимал, что лучше уж закончить всё прямо сейчас:
- У меня сегодня еще одно дело есть, надо было мне сразу сказать. Через час мне надо… (опустим ложь Ивана, заметив только, что врать - нехорошо).
- Ну, раз надо… Конечно… Хорошо… Я думал, что мы… подольше. Полчаса всего поговорили… маловато это, Иван.
Теперь Иван почувствовал себя Базаровым, а Алексею в этой сценке досталась роль отца Базарова. Тот, как вы помните, дождался сына, приехавшего погостить после трехлетнего отсутствия - дождался только для того, чтобы стать свидетелем его отъезда уже через три дня…[25]. Слов нет, по сволочному поступил тогда Базаров, по сволочному поступал теперь и он.
- Ну, мы ведь еще пересечемся… наверное, - еще раз соврал Иван. Впрочем, тут уж и помрачневший вдруг Алексей, видимо, понял, что едва ли они встретятся еще раз.
- Да, конечно, - пробормотал он, заметно поскучнев. Иван поспешил выйти из кафе.
Выйдя на улицу, он снова попытался вздохнуть полной грудью, но прежней радости бытия не ощутил. И жара мешала, и неприятный осадок от встречи. «Прямо как Печорин я поступил, - подумал Иван, - когда он отмахнулся отжаждущего (и как искренне жаждущего!) общения Максима Максимовича[26]… Э, постой-ка – то ты Антуан Рокантен, то Базаров, то теперь вдруг Печорин. Так кто же все-таки?» Иван прикинул, какая из трех припомнившихся ему литературных сценок в наибольшей степени соответствовала сцене только что им пережитой, но так и не смог выбрать наилучшую – слишком хороши и в-темны[27] были все три. И слишком грустны – роль Алексея, будь он Самоучкой, отцом Базарова или Максимом Максимовичем, была крайне незавидна.
«И что я, в самом деле… Обидел хорошего, наивного юношу. Найди еще сегодня такого, который не рэп круглыми сутками слушает, а думает о Великом Инквизиторе. Такие ГКП и нужны. А я… Хорошим же старшим товарищем я оказался для младшего. Хоть возвращайся».
Но Иван не возвратился – прошедшая встреча слишком ясно подсказала ему то, что он и так знал – «реал» не для него. Если ему не о чем говорить с человеком в сети – не о чем будет говорить и в реале. Если ему есть о чем говорить с человеком в сети, то он в сети с ним и говорит. И было что-то еще… Ах, да - в концовке встречи с Алексеем он высказал довольно важную мысль, которая долго ворочалась в его голове, но отказывалась четко формулироваться. А тут она вдруг неожиданно выскочила - как бы сама собой. Книги и фильмы всё меньше побуждали его к общению, хотя бы даже и в инете. Ему всё больше хотелось остаться с книгой или с фильмом наедине. Он всё чаще мечтал о необитаемом острове, точнее, о необитаемой библиотеке, где бы он был единственным читателем-Робинзоном – правда, у Робинзона на острове была одна-единственная книга, и вы сами понимаете какая, - но перспектива находиться в обществе одной лишь Библии не слишком прельщала Ивана. Лучше уж в обществе одного лишь «Робинзона» - тут Иван, конечно, не мог не вспомнить о Габриэле Беттередже, которому «Робинзон Крузо» заменял и Библию, и вообще все книги на свете[28]. Но нет, одной книги Ивану всё же было недостаточно, зато одних только книг – достаточно вполне. Его ли это личная черта или процесс такого рода отъединения-замыкания объективен? Ответа на этот вопрос Иван не знал - зато он прекрасно знал ответ на другой вопрос: куда ему теперь идти? Время обеденное, значит, надо идти домой и обедать. Он и пошел. Пока он шел, то думал, что о таких промежутках времени в книгах пишут: «По дороге с ним не случилось ничего примечательного». Или, как выражался Ники Билейн, заказавший выпивку в баре: «А теперь выкиньте на помойку четыре с половиной минуты и забудьте о них. Вот сколько потребовалось бармену, чтобы принести мне стакан»[29]. Ивану, впрочем, чтобы дойти до дома, понадобилось минут пятнадцать. Забудем об этих пятнадцати минутах.
Придя домой, Иван приступил к осуществлению обеденного ритуала, то есть, проще говоря, поставил кастрюльку с супом на конфорку. Супа осталось только на одну порцию, значит, сегодня вечером придется варить новый. Иван обычно варил суп на целую неделю, хотя знал, что так делать решительно не рекомендуется (срок годности супа, пусть бы и стоящего в холодильнике – три дня максимум), но варить суп чаще ему было лень. Он почувствовал себя Денисом Григорьевым - героем рассказа Чехова «Злоумышленник», который отвинчивал гайки от рельсов и вовсе не понимал, что тем самым совершает уголовное преступление, а главное - подвергает опасности жизни пассажиров поездов. Все отвинчивают - и я отвинчиваю; а что этой железной дороге сделается? – гаек-то много[30]. Так и тут: все варят суп надолго, и я варю – а что моему здоровью будет? – не помираю ведь. Не помираю, и хорошо. Не помираю, буду, значит, и дальше так варить. Тут он рассуждал еще и как обломовцы, знающие, что галерея возле дома может обрушиться, но… не обрушивается ведь. Не обрушивается, значит, и не обрушится. Обрушилась, естественно…[31] Но здоровье его покрепче какой-то там галереи будет и еще лет десять послужит, а дальше заглядывать нет смысла.
Решив этот вопрос, Иван приступил непосредственно к обеду. Он признался себе, что весьма сожалеет о том, что не обладает желудком господ средней руки навроде Чичикова, «что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, так что вчуже пронимает аппетит, — эти господа, точно, пользуются завидным даянием неба!»[32] Эх… Но нет, желудок у Ивана был совсем другого рода – весьма капризный у него был желудок (следствие общей нервозности), так что он всегда был вынужден следить, как бы не съесть лишнего куска, да и к тому, что ел, всегда относился с некоторым подозрением. А тут еще сиди и ешь недельной выдержки суп. Неполезно это. Ну да съел Иван свою скудную порцию и, прислушавшись к своим ощущениям, пришел к выводу, что желудок сегодня капризничать вроде бы не собирается. Пока, во всяком случае. Хорошо. Теперь можно и чай пить.
Чай. Если пищу Иван принимал всегда на кухне, то чай он пил всегда в комнате, сидя перед телевизором, каковой он и смотрел в основном только в послеобеденное и после-ужинное время – где-то по полчаса. Чай был его любимой трапезой – тут он, можно сказать, чувствовал себя Алешой Бесконвойным из одноименного рассказа Шукшина; Алешей Бесконвойным с его глубочайшей любовью к банному ритуалу. А Алеша так любил париться в бане, что даже отказывался работать по субботам (а суббота была рабочим днем в колхозе), за что его песочили, песочили, но сделать с ним ничего не могли. «В субботу он просыпался и сразу вспоминал, что сегодня суббота. И сразу у него распускалась в душе тихая радость. Он даже лицом светлел. Он даже не умывался, а шел сразу во двор - колоть дрова. У него была своя наука - как топить баню. Например, дрова в баню шли только березовые: они дают после себя стойкий жар. Он колол их аккуратно, с наслаждением...»[33]. Но не об Алеше у нас сейчас речь, а об Иване, а он как раз баню совсем не любил и даже душ принимал далеко не каждый день, но зато любил он пить чай. Конечно, своей науки пить чай у него всё же не было, и сам чай у него был самый обыкновенный, и заваривал он его так, что любители чайных церемоний, верно, только руками бы всплеснули, и всё же когда он включал телевизор, а потом приносил в комнату чашку чая и блюдце с какой-нибудь выпечкой (коржиком или сочнем с творогом, или с песочным кольцом), на душе у него становилось как-то спокойно, умиротворенно. Вроде как всё шло своим чередом - так, как и должно идти. А ведь именно в этом и состоит главная функция любого ритуала – заколдовать реальность, умиротворить ее, сделать ее предсказуемо-приемлемой.
Итак, Иван сел перед телевизором и… нет, так сразу он пить чай не начинал. Минут пять-семь чай должен был подостыть, а он пока что перепрыгивал с канала на канал, ища, на какой бы картинке ему остановиться. Это было важной частью действа – тут не годились какие-нибудь там новости (а особенно криминальные) или первый попавшийся сериал – нет, картинку еще надо было поискать. Лучше бы всего попасть на старый, пусть бы и сто раз просмотренный советский комедийный фильм – просмотр советского кино, вероятно, и для пищеварения полезен – в отличие от чтения советских газет[34].
Однако пока что Иван не мог найти ни советского фильма, ни чего-нибудь другого. Попал он было на «Солярис» Тарковского, но это всё же не для «после обеда» кино. Можно сказать, сериал наоборот. Одно – слишком низко, другое – слишком высоко, а для «после обеда» требовалась золотая середина. Уже почти совсем смирившись с тем, что ему всё же придется удовольствоваться погружением в новостное месиво, Иван вдруг наткнулся на передачу о довольно известном советском актере. Ну что ж, не само советское кино, так – о советском кино. Вполне подходяще. И пять минут как раз прошли – можно приступать и непосредственно к чаепитию.
Сегодня к чаю у него был коржик. Вообще, Иван очень любил выпечку. Вы скажете, что тоже любите ее? Но люди, скажем, и грибы любят, но, как утверждает Толкиен, до хоббитов им в этой любви весьма далеко[35]. Вот и до Ивана вам, весьма вероятно, было бы далеко в вашей любви к выпечке. Обед без выпечки для Ивана и вовсе не был обедом, и он бы скорее обошелся без супа, чем, допустим, без коржика к чаю. Но коржик коржику рознь, как и песочное кольцо песочному кольцу, или сочень с творогом – сочню с творогом. В этом состоит немалая проблема любви к пище – становишься чересчур разборчивым и даже до абсурда капризным. Нормальный человек поел и пошел себе, а вот тот, кто любит поесть – и то ему не то, и это не это. Уж коржики, казалось бы, все одинаковы. Но нет, стоит вам полюбить выпечку, и вы очень быстро поймете, что нет в природе двух одинаковых коржиков. Один слишком рыхлый, другой, напротив, чересчур твердый, пересушенный. Мелочь, конечно, но настроение уже не то. Непредсказуемые, в общем, это ребята – одинаковые с виду коржики[36]. Соответственно, каждый раз, приступая к чаепитию, Иван с опасливым ожиданием делал первый укус – каким-то будет его сегодняшний коржик? Оказался вполне себе. Бывают и повкуснее, но вполне подходяще. Как и программа по теле, в общем. На крепкую четверку. Иван не торопился – на уничтожение всего одного коржика у него обычно уходило минут десять – он бы с удовольствием уничтожил и два, и три коржа, но приходилось помнить о желудке. Параллельно он следил за программой об актере. Показывали отрывки из кино и спектаклей – некоторые он знал, некоторые видел впервые. Вот, например, отрывок из теле-спектакля «Фома Гордеев», где актер играл крестного Фомы:
«- Жизнь, брат Фома, очень просто поставлена: или всех грызи, иль лежи в грязи...
Старик улыбался, и обломки зубов во рту его вызвали у Фомы острую мысль: «Многих, видно, ты загрыз...»
— Лучше-то ничего нет? Тут — всё?»
Фоме внушалось, что - да, тут всё, а он, видимо, хотел увидеть в жизни и что-то другое. Что-то кроме извечной грызни за кусок побольше. Отрывок этот весьма зацепил Ивана, тем более, что он не только не смотрел спектакля, но и книгу не читал. Тут ему пришлось поставить себя на место Сани Григорьева из «Двух капитанов» Каверина, а Саню его подруга Катя однажды поймала на незнании романа Диккенса – при том, что Саня считался весьма культурно продвинутым индивидом[37]. А тут такой пробел. Это дело надо было исправлять. И Сане, и Ивану.
И вдруг Ивану стало не по себе – он почувствовал приближение той самой неведомой угрозы; он снова почувствовал себя в магическом круге, который пытается пробить некая нечистая сила. Как-то это было связано с только что увиденным отрывком. Но как? Он по-прежнему не мог этого понять. Вместе с тем, сейчас, за чаем, страх не завладел им, но лишь слегка к нему прикоснулся и отступил. Почему? - опять-таки непонятно.
Чаепитие тем временем подошло к концу. Посмотрев телевизор еще минут десять и не увидев ничего интересного, Иван решил пойти и прилечь. Вообще-то, он предпочитал воздерживаться от послеобеденного сна, но иногда не мог удержаться, а сейчас еще сказывался и снотворный эффект от выпитой им ранее кружки пива. Что же, припомнил он, «сама натура назначила, чтобы наевшись, немного отдохнуть»[38] - припомнил да и пошел отдыхать, надеясь, что не увидит во сне белого быка[39], или как до смерти секут бедную лошадку[40], или еще что-нибудь в этом роде. Его надежды оправдались – ему удалось и заснуть, и сон его был без сновидений, и даже никто на него не садился и жизнь из него не высасывал[41].
Проснулся он в три часа ровно и сразу же поспешил выйти в инет. Но нет, не так сразу – до выхода в инет произошло еще одно весьма любопытное происшествие (произошло происшествие, ну или приключилось приключение, а если хотите, то и попросту случился случай). Проснулся он, значит, и хотел уже встать с кровати и срочно выйти в инет, когда его слух уловил некий чужеродный звук: звук шел с улицы и был похож на жужжание комара, но только какое-то искусственное - как будто за окном жужжал механический комар. Иван, пожалуй, и не обратил бы внимание на это жужжание, но оно всё нарастало и нарастало; и вот уже Ивану кажется, что это или целое полчище механических комаров, или один гигантский комар жужжит в непосредственной близости от занавешенного окна. Шутки шутками, но жужжание всё продолжало нарастать (прямо как улыбки и любезности, коими обменивались Остап Бендер и Корейко[42]), дойдя не только до стадии «громкое насколько только возможно жужжание», но и умудрившись перепрыгнуть на уже невозможную стадию «еще громче» - гигантский комар (полчище комаров), подлетел(о), кажется, к самому его окну.
Собрав всё мужество, отпущенное ему природой, Иван откинул занавеску - ни дать ни взять Дон Кихот, бесстрашно встречающий любую напасть. И что же он увидел? Да всего лишь трех газонокосильщиков со своими жужжащими газонокосилками, – и вправду производящими как-то уж слишком, прямо-таки неправдоподобно много шума. Иван рассмеялся, отметив про себя, что ему даже и не требуется выходить из образа благородного рыцаря печального… образа – разве он, Иван, не пережил только что приключение, весьма напоминавшее приключение с сукновальными молотами, так напугавшими своим грохотом странствующую парочку[43] (то есть, конечно, в первую очередь, Санчо, так как напугать Дон Кихота невозможно)? Конечно же, пережил. И, пережив это занимательное приключение, он наконец-таки вышел в инет.
Шутка ли – уже три часа дня, а он еще ни разу не побывал в виртуальном пространстве! А ведь, помимо всего прочего, это его работа, - Иван входил в сотню самых активных ГКП-сообщников и дорожил таким своим положением. Это и престиж, да и пять тысяч долларов в месяц получать приятнее, чем три, хотя, ей богу, Иван не знал бы, что ему делать и с тремя тысячами, а не то что с пятью. Ему вполне хватило бы и тысячи. И всё равно каждые новые пришедшие на карточку пять тысяч грели, ну или хотя бы пригревали душу, и он вспоминал о всех литературных скупцах, с вожделением смотрящих на медленный, но неуклонный рост своих сокровищ[44]. Так уж устроен человек: поставьте самого искреннего бессребреника перед сундуком с сокровищами, и вы увидите, как у него, хотя бы на мгновение, да загорятся глаза. Значит ли это, что все кругом алчны и ни о чем кроме денег и не помышляют? Если вы так думаете, то мне вас искренне жаль, впрочем, я думаю, что те, кто так думает, не дочитали до этих строк – эта книга явно не для них.
Иван же, напомню, вышел в инет. Начинался его рабочий понедельник – тот самый, который начинается в субботу[45]. Когда-то так и было, когда-то он рвался в инет просто потому, что туда рвалась его душа; ему не терпелось поскорее встрять в какую-нибудь дискуссию, а любимым его занятием было сидеть по полчаса (а то и по полдня) над обдумыванием каждого своего комментария, а некоторые из его комментариев по своему объему превосходили комментируемую рецензию. Золотое было времечко, но сейчас оно несколько потускнело. Он уже никуда не рвался, хотя был далек и от тех людей, которые каждый понедельник просыпаются с унылой мыслью: «Поскорее бы дожить до пятницы, а там – выходные». Он никогда не делил дни на рабочие и выходные, - да и никто в ГКП не занимался подобного рода унылой арифметикой.
Ага, вот он и на родном сайте. Первым делом Иван зашел в свой профиль и посмотрел, что там с его рейтингом. 5513 баллов – 67 место в иерархии читателей сообщества. Рейтинг высчитывался исходя из активности читателя - по сгорающей системе – каждый день добавлялись свеже-заработанные баллы, но сгорали те баллы, которые были набраны в этот же день прошлого года. Такая система подсчета порождала различные трагикомичные ситуации, например, когда человек, набравший за день 30 баллов, на другой день обнаруживал, что его рейтинг, тем не менее, упал на 20 баллов – а всё потому, что в прошлом году в этот же день он заработал 50 баллов. Некоторые пользователи вели специальный дневник своих «выигрышей» и «проигрышей» – с тем, чтобы точно знать, что их ожидает в рейтинговом плане. Иван этим не занимался. Вообще, погоня за рейтингом считалась в сообществе чем-то не вполне достойным. С одной стороны, рейтинг, конечно, отражает активность, а потому «Даешь, понимаешь, 200 процентов плана», «Пятилетку - за три года» и так далее, но с другой – естественно, что любая система, замкнутая на рейтинг, порождает особый тип карьеристов, думающих исключительно о росте своего рейтинга. Имелись такие и в ГКП, но пока что их было не очень много, - сообщество само отторгало их. Но даже и те, кто не гнался за рейтингом… Вот, например, определенное количество баллов зачислялось за комментарии – если они считались достойными балло-зачисления, конечно (это определяли специальные люди, занятые оценкой всей активности, совершаемой в сообществе – должность весьма специфическая). Вот и думай после этого – ты комментируешь, потому что хочешь комментировать или чтобы лишний балл заработать? Иван, например, совершенно точно знал, что объем его активности, мотивационно зависящий от поддержки рейтинга на уровне сотни, не такой уж маленький. Иначе говоря, не было бы рейтинга, и активность его была бы существенно меньше. Опять получалось как с пятью тысячами на карточке – вроде бы и не нужны они, но… но престижно быть в сотне. Опять же приятнее подниматься вверх, а не спускаться вниз по рейтинговой лестнице. Иван припомнил памятный монолог Умника из романа Стругацких:
«Странно устроен человек: если перед ним лестница, ему обязательно надо вскарабкаться на самый верх. На самом верху холодно, дуют очень вредные для здоровья сквозняки, падать оттуда смертельно, ступеньки скользкие, опасные, и ты отлично знаешь это, и всё равно лезешь, карабкаешься – язык на плечо. Вопреки обстоятельствам – лезешь, вопреки любым советам – лезешь, вопреки сопротивлению врагов – лезешь, вопреки собственным инстинктам, здравому смыслу, предчувствиям – лезешь, лезешь, лезешь… Тот, кто не лезет вверх, тот падает вниз, это верно. Но и тот, кто лезет вверх, тоже падает вниз…»[46].
Рейтинговая лестница ГКП, конечно, не такая опасная, и всё же… «И всё же есть в ней что-то отвратительно-притягивающее, как и в любой карьерной лестнице. Вот бы совсем забыть об этом гнусном рейтинге и погрузиться в любимое дело – чтение книг и смотрение фильмов». Так подумал Иван и дополнил свою мысль двустишием:
О постороннем не мечтай:
Читай, смотри и обсуждай.
Ан нет, всё равно почти каждый выход на сайт сопровождался ритуальным просмотром рейтинга. Что ж, вчера его рейтинг был 5516, сегодня он упал на три балла; 3 балла – это немного, и свое 67-е место он сохранил. А ведь когда-то он даже взлетел на седьмое место (года два назад) – и как раз тогда он очень мало думал о рейтинге. Золотое время… Ну да ладно…
Теперь можно было окунуться непосредственно в жизнь сайта. Что там нового? «О, Meshoк выложил новый отзыв на книгу. Интересно. «Воскресенье» Толстого, значит»[47], - подумал Иван и тут же почувствовал себя Шуркой Большим из «Кортика» Рыбакова, а Шурка этот, выйдя на сцену для декламации стихов, любил говорить: «Кому на Руси жить хорошо». Сочинение Некрасова», - как будто без него не знают, что это сочинил Некрасов[48]. Иван не раз чувствовал себя таким вот Шуркой, когда присовокуплял к «Преступлению и наказанию» Достоевского, к «Тошноте» - Сартра или вот теперь к «Воскресению» - Толстого. Ясно, что Толстого. Хотя почему обязательно ясно? Возьмите тех же «Бедных людей»… Кого? Ясно, что Достоевского. А вот и неясно – Толстой, между прочим, тоже «Бедных людей» написал – коротенький такой рассказик. Да и если взять «Войну и мир», то она вовсе не обязательно должна быть «Войной и миром» Толстого, но может быть «Войной и миром» Прудона, а ведь есть версия, что Толстой прямо позаимствовал название книги у французского философа. Так что, может быть, Шурка был и прав, не забывая о Некрасове, и ему, Ивану, тоже не вредно было вспомнить о Толстом. В конце концов, даже и «Воскресение» есть еще и как минимум у Йейтса, - пьеса такая. Иван ее, правда, не читал, да и я тоже, но кто знает, может быть, вы и читали – вы ведь читатели, а разве можно предсказать, что читал, а что не читал тот или иной читатель?
Впрочем, я, как и обычно, отвлекся, а Иван тем временем уже прочитал ту самую рецензию на «Воскресение» (Толстого), свидетелем рождения которой мы уже были[49] – но я думаю, в виду краткости рецензии можнопривести ее и еще раз:
«Анна Каренина». Роман. Время написания: 1873-1877.
«Что такое искусство?» Эссе. Время написания: 1897.
«Воскресение». Роман. Время окончания: 1899.
Вывод: Писателю лучше не знать, что такое искусство, ведь это знание очень плохо сказывается на его искусстве».
Иван оставил к рецензии следующий комментарий: «Хорошо сказал. Согласен». Его комментарий не был первым; из любопытства Иван почитал, что уже написали до него: «О, еще один осел пытается пнуть мертвого Льва»; «В самую точку!»; «Вы сколько страниц «Воскресения» прочитали? 10? 20?»; «Тезис любопытный, но требует развернутого изложения», и т.д. Иван подумал, что его комментарий – один из самых безликих. С другой стороны, и рецензия по своему характеру едва ли предполагала содержательную дискуссию; скорее она требовала или согласия, или злобствования. Он выбрал согласие. Точка. Да нет, не точка. Уж раньше он бы по любому оставил комментарий посодержательнее. Само по себе сопоставление «Анны» с «Воскресением» через призму эссе «Что такое искусство?» открывало весьма благодатную почву для общения, а он всегда любил поговорить с «Мешком». А что можно ответить на оставленный им комментарий? Разве что смайл отправить. Смайл – это такая штука… как бы объяснить… текстовое изображение улыбки, в общем. Эту ненужную информацию я опять-таки сообщаю недалекому читателю далекого будущего.
Иван же, в очередной раз поймав себя на мысли о нежелании вступать в какие бы то ни было дискуссии даже и с проверенными временем сетевыми друзьями, стал смотреть, что еще интересного вырисовывается на сайте. Продолжал активно обсуждаться «гимн ГКП»[50]. И в смысле поэзии, и в смысле идеологии. Ивану гимн нравился: и поэтически, и идейно. Больше всего спорили из-за религии. Предсказуемо. Кое-кто так и вообще грозился выйти из сообщества, если в гимне «сохранят нападки на Бога». Иван поучаствовал в дискуссии немного нескладным поэтическим комментарием:
Писателям и ваятелям - искусства искателям,
Привет образцово-показательный.
Искателям Бога -
Скатертью дорога.
Комментарий вызвал ряд ответных комментариев, смысл которых сводился в основном к тому, что Иван не умеет ни писать стихи, ни выражать свои мысли. Но и тут Иван, собравшись было отстоять свою, если не поэтическую, то интеллектуальную честь, вдруг понял, что у него опять нет требуемого запала. Правда, он и никогда не был любителем дискутировать на «горячие» текущие темы из жизни сообщества – слишком это походило на дискуссии в политических программах, когда все кругом о чем-то кричат, ни секунды не сомневаясь, что именно громкость голоса является самым убедительным аргументом. Иван не любил крика в любых его формах, поэтому он ушел от «дискуссии». Кто-то, конечно, сказал бы, что он струсил, - сам бы он сказал, что ему просто всё равно - как Холдену Колфилду, когда у него украли перчатки в Пэнси[51].
Что еще интересного на сайте? Предлагалось пройти тест на знание «Путешествий Гулливера». Пять вопросов. Один правильный ответ – 1 балл, два – три балла, три – шесть балов, четыре – десять баллов, пять – 15 баллов. Ни одного правильного ответа – минус пять баллов. Что ж, он как раз недавно перечитывал «Путешествия…», стоило рискнуть – уж один-то правильный ответ он должен дать. Иван решился и приступил к прохождению теста.
Вопрос номер один: Кто такие струльдбруги, и в какой стране повстречался с ними Гулливер?
Ну, строго говоря, здесь было два вопроса, но ясно, что человеку, не знающему, кто такие струльдбруги, изначально не было места в ГКП, хотя Иван встречал и таковых. Вообще, довольно многие были знакомы только с путешествиями Гулливера в страну лилипутов и великанов, да еще в изложении для детей, где предусмотрительно опускался ряд остро-социальных, но прежде всего грубовато-физиологических подробностей. В самом деле, если бы среднестатистическая мама начала читать своему среднестатистическому чаду неадаптированную версию «Путешествий Гулливера», то она довольно быстро оказалась бы в весьма щекотливой ситуации – взять хотя бы способ, каковым Гулливер потушил пожар в покоях королевы – фи… Но тут Иван опять почувствовал себя Холденом Колфилдом, - на этот раз Холден провалился на курсе устной речи, потому что вместо речи на заданную тему он всё время начинал от темы отклоняться. Все кругом кричали ему: «Отклоняешься!» - а его это ужасно злило. Ну, он и получил кол[52]. А может, это вовсе не Иван, а автор почувствовал себя таким вот вечно отклоняющимся Холденом, но просто он (то есть – я, автор) во многом согласен с Холденом – отклоняться зачастую бывает очень интересно. И все-таки надо держать себя в руках. А Ивану надо было держать себя в руках особенно крепко, ведь на обдумывание каждого вопроса давалось всего лишь пятнадцать секунд – мера предосторожности против тех, кто мог бы очень быстро выудить правильный ответ из сети, а, как я уже сообщал вам, любую информацию в сети можно найти фактически мгновенно.
Нет информации в сети,
Которую нельзя найти.
Мгновенно сварганив сие предельно немудреное двустишие, Иван успел и на вопрос ответить: «Струльдбруги – бессмертные. Гулливер повстречался с ними в Лаггнегге».
«В Лаггнегге ли? А может быть – в Бальнибарби? Или в Гларбдобдрибе? Нет, Глаббдобдрибд – это страна великанов; хотя нет, Грабдолбдрид (черт его возьми, это название, не произнесешь) – это остров волшебников, там Гулливер встречался с тенями-духами Аристотеля и Гомера. Так ли?» Долго Ивану терзаться не пришлось – на экране высветилось: «Верно. Вопрос номер два:
Как правильно пишется слово … ?
1. Гуингм
2. Гуингнм
3. Гуигнгнм
4. Гуиннгнм
«Слава небу, хоть не спросили, как правильно пишется этот чертов Глабдобриб», - подумал Иван и приступил к разгадыванию ребуса. «Гуингма» он отмел сразу же – он точно помнил, что название у разумных лошадей было позаковыристее. Четвертый вариант тоже не годился – вроде бы двух нн в названии не было. А вот выбрать между (2) и (3) Иван не мог, пришлось гадать. Он выбрал третий вариант (гуигнгнм) - и угадал. А что касается острова волшебников, то его название правильно пишется - Глаббдобдриб[53]. Запомните. Ну так, на всякий случай – Ивану не пригодилось, а вам вдруг да пригодится. Но вернемся к тесту.
Вопрос номер три. Какое занятие описывается Гулливером следующим образом: «Сделать то, чего никто не мог сделать вместо меня»?
1. Сбежать
2. Сходить в туалет
3. Отправиться в путешествие
4. Подумать
Ха-ха – это был очень простой вопрос. Думает за нас пусть кто угодно, а вот сходить в туалет – это личное дело каждого, и никто кроме нас за нас это важнейшее дело не сделает. Конечно же – 2. Верно.
«Вопрос номер четыре. Здесь будет три подвопроса, а вам придется выбрать один вариант ответа из двух:
4.1. Чья баранина вкуснее: лилипутская или земная?
Иван не знал, да и не для того читаешь умную книгу, чтобы запоминать такого рода глупости. Но он подумал, что крошечные животные должны быть нежнее на вкус и решил, что лилипутская баранина вкуснее, но, собираясь нажать на «лилипутская», по ошибке нажал на «земная», и оказался прав – действительно, земная баранина, по мнению Гулливера, была вкуснее лилипутской, зато вот гуси и индейки вкуснее у лилипутов. Не доверяете Гулливеру? – так съездите в Лилипутию и убедитесь сами…
4.2. Согласился ли король великанов принять от Гулливера рецепт изготовления пороха, каковой несомненно сделал бы его величайшим из когда-либо живших правителей?
Простой вопрос – нет, не согласился. И, пожалуй, это даже мягко сказано, что не согласился, ведь «он заявил, что, хотя ничто не доставляет ему такого удовольствия, как открытия в области искусства и природы, тем не менее он скорее согласится потерять половину своего королевства, чем быть посвященным в тайну подобного изобретения, и советует мне, если я дорожу своей жизнью, никогда больше о нем не упоминать».
Да, надо быть поистине великаном, чтобы произнести подобную речь! Ни один земной правитель… да что тут говорить…
Наконец, вопрос 4.3. Как звали капитана корабля, на котором Гулливер прибыл из Японии в Европу?
Да, это был вопрос-гроб, и Иван ни за что бы не ответил на него, но его спасло… короче говоря, когда он перечитывал «Путешествия Гулливера» в последний раз, то обратил внимание на имя и фамилию этого капитана; просто по той причине, что ему стало интересно, а с какой стати Свифт вообще решил наделить этого совершенно эпизодического персонажа именем и фамилией? Вот как написано у Свифта: «Я предложил капитану корабля (некоему Теодору Вангрульту) взять с меня сколько ему будет угодно за доставку в Голландию; но, узнав, что я хирург, он удовольствовался половиной обычной платы с условием, чтобы я исполнял у него на корабле обязанности врача». Вырежьте из этого отрывка «некоего Теодора Вангрульта», и что вы потеряете? Ничего. Зато Иван, не обрати он внимания на это имя, потерял бы несколько баллов, а так он торжествующе написал «Теодор Вангрульт», тем самым добравшись уже и до последнего, пятого вопроса.
Вопрос номер пять. Стоило ли Гулливеру отправляться в свои путешествия? (предлагается четыре варианта ответа)
1. Да, конечно, ведь путешествия расширяют кругозор.
2. Да, конечно, ведь, не отправься он в путешествие, и не была бы написана книга о его путешествиях – одна из величайших книг в истории.
3. Нет, лучше бы сидел дома с женой и детьми.
4. Нет, ведь в итоге всех путешествий Гулливер превратился в законченного мизантропа.
Не знаю, как для кого, но для любого ГКП-читателя ответ на этот вопрос был очевиден, поэтому даже немного странно, что он шел под последним, пятым номером. Главное, чтобы родилась книга, а всё остальное имеет значение постольку-поскольку. Иван нажал на (2) и получил 15 баллов, мгновенно зачисленные на его рейтинговый счет. В принципе, на этом рабочий день можно было считать законченным – 15 баллов составляли среднестатистическую «норму выработки» Ивана; его трудодень, так сказать. Он с улыбкой подумал о явной итоговой несправедливости такого трудодня - труда-то тут не было. Не трудо-, а трутне-день скорее. Он тут же припомнил крестьянина - персонажа какой-то поздней сказки Толстого – припомнил, как тот ждал, когда же ему покажут, что это такое – работать головой. Не дождался. Да, вечная история: кто-то пашет и получает за это копейки, а кто-то за пять минут прошел тестик и получил свои 5 тысяч долларов в месяц – зарплата, о которой может только мечтать 90 процентов (наверняка больше) населения России. Несправедливо? А надо было «Гулливера» внимательно читать. На этой мысли Иван прекратил свои изыскания в вопросах социальной (не-)справедливости и вышел из инета. А я пока что расскажу вам историю о еще более жуткой несправедливости. Итак:
История про космонавта
Жил на свете мальчик, который, вдохновившись подвигом Гагарина, хотел стать космонавтом. Ну, история обыкновенная – многие мальчики в то время хотели стать космонавтами, хотя большинство из них довольно быстро отказывались от этой детской мечты. Но не наш мальчик. Он и юношей хотел стать космонавтом, и взрослым человеком тоже - и не просто хотел, но предпринимал всё требуемое для реализации своих в полном смысле слова возвышенных стремлений, а ведь едва ли может быть что-либо более возвышенное, чем полет в космос. В общем, и специальность военного летчика наш мечтатель получил (и отлетал минимально-требуемые три года), и поведением отличался примерным (а космонавты по каким-то неведомым причинам должны быть чистейшими с юридической точки зрения людьми), и километр из 3.30 выбегал, и приучил себя сохранять спокойствие в таких ситуациях, в которых у обычного человека неизбежно начались бы приступы паники. Сам он говорил: «Ничто не помешает мне осуществить мою мечту. Даже если бы мой рост был выше требуемого (а космонавты не должны быть выше 1.90 см), я бы совершил волевое усилие и привел бы его в соответствие с нормой». Но и ему по временам приходилось туго – да и нет на свете человека, которому было бы легко в сурдокамере или на центрифуге. Но, чтобы он там ни чувствовал внутри, наружу он выносил только светлую и уверенную гагаринскую улыбку. Такой вот был парень. Его целеустремленность давала свои плоды – сначала он сумел стать «кандидатом в космонавты», а потом, сдав все требуемые экзамены (счет которых перевалил за сотню) и пройдя все тяжелейшие тесты (счет которых пошел на тысячи), стал собственно космонавтом – то есть был зачислен в конкретный экипаж, готовящийся к самому настоящему космическому полету. Мечта о космосе была близка к осуществлению. Вы думаете, что произойдет нечто, что разрушит эту мечту? Нет. Наш мечтатель, поставивший на реализацию мечты всю свою жизнь, стал-таки космонавтом, но история тут только начинается. Дело в том, что, возвратясь из космоса на нашу грешную Землю, он был приглашен на популярную телепередачу - событие по нынешним временам не самое обычное; это раньше космонавты были кем-то вроде звезд, а теперь хорошо, если их и просто знают в лицо. Нашего космонавта этот факт совсем не радовал – он не был искателем славы ради славы, но считал, что заслужил (как и многие другие космонавты) некоторую известность в народе. Ну что ж – вот, его пригласили на телепередачу, он решил сходить и посмотреть, что из этого выйдет. Пришел. В студии помимо него и ведущего присутствовал еще и юморист – не самой высшей пробы. Для начала ведущий задал космонавту ряд вопросов, все, как один, или избитые, или неуместные – навроде того, как они обходятся в космосе без секса (неуместный вопрос), что и как они едят (избитый), как чувствуют себя в невесомости (избитый), не видели ли они в космосе Бога или хотя бы НЛО (избитый и неуместный) и есть ли в космосе интернет (есть). А потом ведущий сказал: «А теперь восходящая звезда юмора такой-то сыграет нам сценку из космической жизни, а присутствующий здесь настоящий космонавт скажет нам, насколько эта сценка приближена к космическим реалиям». Юморист тут же взялся за дело, - хотя то, что он «сотворил» на сцене трудно было назвать делом – это была банальнейшая сценка, слабо прописанная и, похоже, вовсе не имевшая никакого отношения к космосу, но, видимо, срочно адаптированная под космическую тематику - к этой конкретной телепрограмме. На протяжении всей сценки юморист, нахлобучив себе на голову нечто, что зрители, вероятно, должны были принять за скафандр, болтал со своей оставшейся на Земле женой, которая пыталась спрятать постоянно влезающего в «кадр» постороннего мужика, уверяя мужа, что у него просто начались галлюцинации (от долгого пребывания в космосе). Слава небу, сама сценка длилась не очень долго. Когда ведущий попросил космонавта что-то сказать по поводу увиденного, он тактично ушел сначала от ответа, а потом и из студии. У него были более важные дела - пора готовиться к новому полету. А дальше началось самое интересное. Ролик с комической сценкой стал набирать просто космическую популярность – за один только месяц его просмотрели 10 миллионов человек, а еще вчера малоизвестный юморист стал звездой почти гагаринского масштаба. Когда наш космонавт узнал об этом, он не мог поверить своим… ни глазам, ни ушам – ничему не мог поверить. Сказать, что ему было обидно – ничего не сказать. Его душила ярость. Он, положивший на подготовку к полету всю свою жизнь, и этот юморист со своим глупеньким кривлянием, потративший на подготовку к номеру, вероятно, один-два вечера. Кому же в итоге досталась слава? Как так? Почему? Где справедливость? Такой вопрос задавал себе космонавт и не мог найти ответа. И мы должны спросить вместе с космонавтом: так где же она – справедливость?
P.S. Запись из дневника космонавта:
«Моим самым ярким впечатлением от пребывания в космосе (и я знаю, что я в этом не одинок) стало созерцание совершенно неземной красоты Земли. В этом есть что-то удивительно парадоксальное – рваться в космос, чтобы оттуда увидеть, что во всей Вселенной нет ничего более прекрасного, чем та планета, которую мы так рвемся покинуть. Но стоит вернуться на Землю и повариться немного в нашем земном соку и… и снова начинаешь мечтать о космосе».
Иван, о космосе вовсе не мечтавший, напомню, вышел из инета. Он взглянул на часы – без десяти четыре. И тут на Ивана снова накатила волна страха, причем волна столь высокая, столь властная, что магический круг еле-еле сдерживал навалившуюся угрозу. «Да что это со мной? - подумал он про себя. – Чего я вдруг испугался?» Он хотел встать из-за компа, но не мог; он не мог избавиться от невыносимого ощущения нависшей опасности, от страха не то перед неминуемым несчастьем, не то перед близкой смертью, - от предчувствия беды, которое, без сомнения, есть признак еще не распознанного недуга, тлеющего в крови, в самых недрах его существа[54]. Сейчас явится нечто и уничтожит его. Что явится? Как уничтожит? Ерунда какая-то. И все-таки он должен был сделать что-то, что предотвратит грядущую беду. Но для начала надо было установить источник угрозы – придать ей хоть какую-то форму. Гулливер, гуигнгнмы, Толстой… Толстой… Горячо. Сказка. Работать головой. Крестьянин, ожидающий, когда ему покажут, что это такое – работать головой. Крестьянин ли? И что за сказка? Что в точности за сказка, и что именно в ней произошло? «Это, что ли, меня так напугало? Что я не могу вспомнить, в каком произведении Толстого говорится о работе головой, и говорится ли? В этом всё дело?» Нет, едва ли дело было в этом, или едва ли в этом было «всё дело», но тем не менее он опять почувствовал, что близок к разгадке, что еще немного - и он окажется на острове Табор и найдет своего капитана Гранта. А еще он почувствовал настоятельнейшую потребность всё же разобраться с тем, что именно и где в точности говорилось у Толстого. Потребность эта была императивна не менее, чем не осознаваемая им самим потребность Льва Абалкина запустить действие некоего никому не понятного процесса. Льву Абалкину его действия стоили жизни – чего-то будут стоить Ивану его действия и каковы они должны быть? Да, но я думаю, что всё же надо сказать несколько дополнительных слов про Льва Абалкина. Многие, конечно, читали «Жука в муравейнике», многие, да не все[55]. Конечно, у нас, в России, «Жука» читали почти все (думающие люди, - а к другим я и не обращаюсь), но где-нибудь за границей, думаю, с творчеством Стругацких знакомы много хуже, а на иностранного читателя я рассчитываю ничуть не меньше, чем на отечественного (а может, и поменьше). Опять-таки и о будущем я не забываю – а все ли в будущем вспомнят о том, кто такой Лев Абалкин и как он жил? Увы, но я в этом не уверен. Поэтому подстрахуюсь.
История Льва Абалкина
Итак, в некотором царстве, в некотором государстве, а выражаясь точнее - в далеком будущем, при обследовании одной небольшой планетки было найдено некое громоздкое устройство, при дальнейшем изучении оказавшееся чем-то вроде инкубатора, содержавшего в себе тринадцать оплодотворенных яйцеклеток вида хомо сапиенс. Пока люди долго думали, что им делать с этой странной находкой, яйцеклетки, недолго думая, начали делиться. В общем, из тринадцати яйцеклеток появилось тринадцать людей – «подкидышей», как их называли. Подкинула подкидышей, как считалось, некая сверхцивилизация «странников» - цивилизация, цели которой были никому не ясны; никто не мог даже определиться и с тем, следует ли их считать друзьями или врагами человечества. Подкинули «подарочек» - и думай, что теперь с ним делать. Фокусники сверх-развитые, чтоб их… Но и это еще не всё. В инкубаторе нашли не только яйцеклетки, но и ящик из янтарина, а в нем – тринадцать серых круглых дисков с непонятными значками на них. И вот, когда тринадцать деток-подкидышей начали подрастать, то в определенном возрасте у каждого из них на сгибе локтя появилось нечто вроде родинки в форме… да-да, в форме этих самых таинственных значков. Между дисками и подкидышами была какая-то связь, а сами диски после этого открытия начали называть «детонаторами». Говоря литературным языком: «тринадцать загорелых, исцарапанных бомб с веселым гиканьем носятся по-над речками и лазают по деревьям в разных концах Земного шара, а здесь, в двух шагах, тринадцать детонаторов к ним в зловещей тишине ждут своего часа»[56]. Один «детонатор» решили уничтожить: хотели посмотреть – возможно ли это в принципе, или он как-то восстановится. Уничтожили. Не восстановился. А параллельно, попав под горный обвал, погиб соответствующий детонатору подкидыш. Такие вот странные и даже, можно сказать, страшные дела. Что ж, было решено все эти странные дела засекретить, а сами подкидыши при этом и знать не знали, кто они такие, и думали, что они самые что ни на есть обыкновенные люди. Шло время, и ничего вроде бы не происходило; подкидышей на всякий случай держали подальше от Земли, где (в музее внеземных культур) хранились «детонаторы»; в общем, всё шло своим чередом, пока… пока на сцену не вышел Лев Абалкин, один из подкидышей. Он начал совершать странные действия, с одной стороны, нацеленные вроде как на выяснение тайны своей личности, и это бы еще можно было понять. Но с другой стороны, его действия были явно нацелены на воссоединение со «своим» детонатором, причем, очевидно, что сам он этого своего стремления не осознавал. Сознательно он хотел понять, кто он такой – Лев Абалкин, а бессознательно он был бомбой, ищущей взрыва. Что может быть итогом этого взрыва никто не понимал, но, откровенно говоря, никто и не хотел проверить на практике, что из этого всего выйдет. Ничего хорошего в итоге и не вышло: Льва Абалкина убили в момент, когда он уже подошел к ящику с «детонаторами» вплотную и протянул к нему руку. Такая вот грустная история. Такое вот непреодолимо-императивное желание во что бы то ни стало дойти до цели, смысла которой сам стремящийся не понимает. Теперь, я надеюсь, вы лучше поймете и сущность императивного стремления Ивана – докопаться, о какой в точности сказке Толстого шла речь, и о каких в точности словах в этой сказке.
Ну а каковыми являются действия любого современного человека, столкнувшегося с трудностями, связанными с незнанием чего-нибудь? Правильно, он тут же выходит в инет и вбивает в поисковик интересующий его вопрос. Поисковик – это специальный сайт, назначение которого состоит… Но сначала читателю из будущего еще надо объяснить, что такое сайт. Сайт – это, попросту говоря, место в инете, где хранится та или иная информация. Например, вы хотите посмотреть такое-то видео – заходите на сайт, где это видео хранится и смотрите его. Сами сайты располагаются на серверах – о них я уже вскользь упоминал. Думаю, наиболее понятным здесь может быть язык аналогии, хотя понятность аналогий редко равна их точности. Так вот, рассуждая по аналогии, можно сказать, что инет – это безразмерная библиотека, серверы – это книжные полки, а сайты – это книги.
Возвращаюсь к поисковику. Поисковик – это специальный сайт, назначение которого состоит в поиске других сайтов – вы просто вбиваете в поисковик интересующее вас слово, словосочетание или вопрос, а уж он выдает вам список всех сайтов «по теме» со всеми возможными ответами на все мыслимые вопросы. Например, если вы вбили в поисковик слово «Дарвин», то уж будьте уверены, что вас тут же отошлют к тысяче сайтов, на которых вы найдете и подробнейшую биографию этого ученого, и все его труды, и массу всякой сопутствующей информации, разобраться с которой смог бы, пожалуй, лишь продвинутый дарвинист. Но это бы еще ладно, совершить такое для поисковика – плёвое дело. Магия поиска состояла в другом – вы могли и не знать точно, что именно вы хотите найти, вот как сейчас Иван. Он знал только, что хочет найти какую-то сказку Толстого, в которой говорится о работе головой. Представьте себе, что вы пришли с таким запросом в библиотеку - едва ли вам помогут. Скорее всего вам просто посоветуют прочитать все сказки Толстого, пока вы случайно не наткнетесь на искомую. Я уже не говорю о времени, которое бы потребовалось для такого рода поиска «в реале». Но теперь, в современности инета, Иван просто взял и вбил в поисковик следующее словосочетание: «Толстой работать головой сказка». Поисковик моментально (именно моментально, здесь нет преувеличения, и Иван тут же сымпровизировал очередное двустишие: Как трудно осознать ментально / на что инет способен моментально!) выдал внушительный список сайтов – рядом с каждым из них высвечивалась строка, поясняющая предложенный выбор. Например, предлагалось перейти на сайт со сказкой-басней Толстого «Голова и хвост змеи» - основанием, очевидно, было частое упоминание в этой сказке головы. Нет, это не та сказка. Другой сайт предлагал Ивану прочесть сказку «Работник Емельян и пустой барабан». В ней тоже и работы хватало, а что касается головы, то, очевидно, поисковик «зацепило» следующее предложение: «Не идет у него из головы Емельянова жена». У «него», это у царя, значит. Соответственно, пытался царь жену у Емельяна всячески отбить, да не получилось у него ничего, а кто хочет узнать подробности, пусть сказку-то и прочитает. Иван ее и прочитал, но видит – опять не та сказка. Делать нечего, надо дальше смотреть. А вот дальше видит он на одном сайте такие слова:
«- Ты думаешь, чем умные люди работают?
А Иван говорит:
- Где нам, дуракам, знать, мы все норовим больше руками да горбом.
- Это оттого, что вы дураки. А я, - говорит, - научу вас, как головой работать; тогда вы узнаете, что головой работать спорее, чем руками».
Сказка называлась «Об Иване-дураке и его двух братьях» - Иван сразу понял, что это именно та сказка, которую он искал и, перечитав сказку, он убедился, что прав. Даже и «те самые» слова он нашел:
«И повестил Иван по всему царству, что проявился господин чистый и будет всех учить, как головой работать, и что головой можно выработать больше, чем руками, - чтоб приходили учиться. Была в Ивановом царстве каланча высокая построена, и на нее лестница прямая, а наверху вышка. И свел Иван туда господина, чтобы ему на виду быть.
Стал господин на каланчу и начал оттуда говорить. А дураки собрались смотреть. Дураки думали, что господин станет на деле показывать, как без рук головой работать. А старый дьявол только на словах учил, как не работамши прожить можно.
Не поняли ничего дураки. Посмотрели, посмотрели и разошлись по своим делам».
В общем, Иван, как оказалось, всё помнил правильно (только название сказки забыл), хотя и освежить сказку в памяти тоже оказалось полезным. По сказке-то выходило, что как раз «работа руками» имеет массу выгод перед «работой головой», - ну так на то она и сказка. Но, несмотря на ложь сказки, и намек был слишком понятен. Для всех работников мира «чистые господа» всегда будут оставаться обманщиками, что-то там без толку лопочущими на своих каланчах. Дармоеды. И он, Иван, конечно, тоже дармоед… С этой мыслью Иван снова вышел из инета и снова взглянул на часы. 20 минут пятого. Он выключил комп и… и понял, что страх исчез. Как не было его. Выходит, дело именно в этом? Выходит, непременно ему требовалось убедиться, что он всё правильно помнит, и не мог он удовлетвориться только приблизительным воспоминанием о «какой-то» сказке Толстого, в которой «о чем-то» говорилось. Но почему? К чему такая срочность, отчего такая императивность? Что случилось бы, если бы он и не вспомнил? Да что могло случиться? – ничего не случилось бы. А как же страх? А как же нечисть, мечтающая прорвать магический круг? А как же спрут, ищущий его своими холодными щупальцами? Не выдумал же он их? То есть ясно, что именно выдумал, и что проблемы его чисто психологические. Хорошо, пусть будут психологические - да разве они от этого менее реальны? Когда головой работаешь, то в голове и проблемы. Чёрный монах, например – он существует или нет? Нет. Да. В голове у Коврина – существует. В объективной реальности – нет. Так существует чёрный монах или нет? Не совсем понятно[57]. Повесть-то такая точно существует – и во вполне объективной художественной реальности. Ну да ладно. Отступил страх – живем дальше. Подождем следующего приступа; правда, к вечеру приступы обычно учащались, так что и ждать долго не придется. Ну да что ж делать. Посмотрим, как оно там всё сегодня выйдет.
Так решил Иван, после чего стал решать, что ему делать дальше. Можно почитать книгу, можно включить телевизор, а можно пойти гулять. Телевизор включать точно не хотелось. Значит, или чтение, или прогулка. Но гулять он уже сегодня гулял, а читать еще не читал. В общем, читать надо. Вопрос - что? Не забудем, что Иван находился в полосе кризиса всё-прочтения. И вообще, в последнее время ему как-то не везло с книгами. Опять-таки, я думаю, всякий книголюб согласится, что бывают такие периоды, когда подходящую книгу никак не найти. Ну не найти, и всё тут. Какую ни возьмешь – всё мимо. Персонажи не трогают, событиям не сопереживаешь. Он вновь, уже второй раз за день, почувствовал себя Джен Эйр, - на этот раз он припомнил эпизод, когда она брала в руки свои любимые книги, но те ее почему-то совсем не радовали. Даже любимые Джен «Путешествия Гулливера» - и те скорее отталкивали, чем привлекали ее. Великаны казались ей долговязыми чудищами, а лилипуты – злымибезобразными гномами[58]. Гулливер! Гулливер сегодня решительно преследовал Ивана – с Джен Эйр на пару. В любом случае в число его любимых книг «Путешествия Гулливера» всё равно не входили. За что же тогда взяться? За Достоевского? Может, перечитать «Подростка», - а вдруг это действительно великий роман? Как там сказал бедняга Алексей: «Разве может не быть великим роман великого писателя?» Вообще-то, «Подростка» Иван читал еще в подростковом возрасте, и книга эта показалась ему похожей на мыльную оперу, разбавленную обязательными у Достоевского нервно-суицидальными надрывами. Но может ли судить подросток? Однако тот же подросток судил ведь и о «Преступлении и наказании», и о «Бесах», и о «Братьях Карамазовых», и об «Идиоте». Зачитывался ведь он этими книгами, а вот «Подростка» бросил. Может, перечитать все-таки? Иван начал было вялые поиски, но, не найдя книгу сразу, прекратил их. Захотелось ему все-таки взяться за что-нибудь новое, еще никогда не читанное. «Фома Гордеев»! Вот что он сейчас почитал бы! Одна беда – дома у него «Фомы» не было. Ну, это беда поправимая – Сосновый Бор, хоть и небольшой город, но несколько хороших книжных магазинов в нем имелось и, естественно, что Иван знал месторасположение каждого. Заодно и не надо больше ломать голову над тем, что делать. Всё просто: когда не знаешь, что делать – иди в книжный. Иван последовал этому мудрому совету и, совершив уже описанный в начале главы сложный обряд выхода из дома, скоро оказался на улице.
Примечания:
[1] Нет такого читателя, который бы не понял, какое произведение при этом имеется в виду.
[2] Нет такого читателя из России, который бы не понял, какие строчки и из какого стихотворения Лермонтова имеются в виду.
[3] «Она приподняла голову…
Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а сидит в своем гробе. Он отвел глаза свои и опять с ужасом обратил на гроб. Она встала… идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя руки, как бы желая поймать кого-нибудь.
Она идет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг. С усилием начал читать молитвы и произносить заклинания, которым научил его один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.
Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил переступить ее, и вся посинела, как человек, уже несколько дней умерший». (Н.В. Гоголь. «Вий»)
[4]«А затем, представьте себе, наступила третья стадия – страха… Так, например, я стал бояться темноты. Словом, наступила стадия психического заболевания. Стоило мне перед сном потушить лампу в маленькой комнате, как мне казалось, что через оконце, хотя оно и было закрыто, влезает какой-то спрут с очень длинными и холодными щупальцами. И спать мне пришлось с огнем». (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)
[5] «Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.
Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой». (Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»)
[6] Не верите? Читаем: «Гроза омыла Москву 29-го апреля, и стал сладостен воздух, и душа как-то смягчилась, и жить захотелось». (М.А. Булгаков. «Записки покойника»)
[7]Сомерсет Моэм. «Острие бритвы».
[8] «Я остался один среди могильных плит. Мне тут нравилось — тихо, спокойно. И вдруг я увидел на стене — догадайтесь, что? Опять похабщина! Красным карандашом, прямо под стеклянной витриной, на камне.
В этом-то и всё несчастье. Нельзя найти спокойное, тихое место — нет его на свете. Иногда подумаешь — а может, есть, но пока ты туда доберешься, кто-нибудь прокрадется перед тобой и напишет похабщину прямо перед твоим носом. Проверьте сами». (Дж. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи»)
[9] «Часто не без содрогания я сознаю опасность того, что чуть не допустил в свой ум подробности какого-нибудь пустячного дела или уличного происшествия. Я с удивлением замечаю, как охотно люди загружают ум этой чепухой и позволяют пустым слухам и мелким случайностям вторгаться в сферу, которая должна быть священна для мысли. Разве ум – поприще, куда сходятся, чтобы перемывать кости ближнего и обсуждать сплетни, услышанные за чайным столом? Или это – часть самого неба, храм, освященный и предназначенный для богослужений? Мне трудно разобраться с теми немногими фактами, которые важны для меня, поэтому я не тороплюсь занимать свое внимание вещами незначительными, которые может прояснить лишь божественная мудрость. Таковы, в основном, новости, содержащиеся в газетах и разговорах. В отношении их важно сохранять чистоту ума. Стоит лишь допустить в свои мысли детали одного-единственного судебного дела, дать им проникнуть в наш sanctumsanctorum (святилище) – на час, на много часов – и сокровеннейшая область разума превратится в распивочную, как если бы все это время нас интересовала уличная пыль и сама улица с ее движением, суетой и грязью осквернила святыню наших мыслей!» (Генри Торо. «Жизнь без принципа»).
[10] Подробнее о Саше Скромном будет поведано в следующей части сборника: «Саша Скромный и Александр Великий».
[11] «Пусть порицает меня кто хочет, если я добавлю…, что порой, когда я одна бродила по парку, или выходила за ворота и смотрела на дорогу, или, воспользовавшись тем, что Адель играет с няней, а миссис Фэйрфакс расставляет банки с вареньем в кладовой, взбиралась по лестнице на третий этаж, открывала дверь чердака и, выбравшись на крышу, окидывала взором далекие поля и холмы и всматривалась в туманный горизонт; что мне хотелось тогда обладать особой силой зрения, которая помогла бы мне проникнуть за эти пределы, достигнуть иного, деятельного мира, увидеть города и местности, полные жизни, о которых я слышала, но которых никогда не видела; что я мечтала о большем жизненном опыте, о более широком общении с людьми, о знакомстве с более разнообразными характерами, чем те, которые меня окружали до сих пор. Я очень ценила все хорошие качества миссис Фэйрфакс и Адели, но я верила, что существует другая, более деятельная доброта, — а то, во что я верила, я желала и увидеть». («Шарлотта Бронте. «Джен Эйр»)
[12] «— У меня в кармане лежит один манускрипт, — сказал доктор Джеймс Мортимер.
— Я заметил это, как только вы вошли, — сказал Холмс.
— Манускрипт очень древний.
— Начало восемнадцатого века, если только не подделка.
— Откуда вам это известно, сэр?
— Разговаривая со мной, вы все время показываете мне краешек этого манускрипта дюйма в два шириной. Плох же тот эксперт, который не сможет установить дату документа с точностью до одного-двух десятилетий. Вам, может быть, приходилось читать мой небольшой труд по этому вопросу? Я датирую ваш манускрипт тысяча семьсот тридцатым годом.
— Точная дата тысяча семьсот сорок второй. — Доктор Мортимер вынул рукопись из бокового кармана пиджака». (Артур Конан Дойль. «Собака Баскервилей»)
[13] «Официант убежал, и за столиком снова водворилось молчание. Первой заговорила Лиза:
— Я здесь никогда не была. Здесь очень мило.
— Да-а, — протянул Ипполит Матвеевич, высчитывая стоимость заказанного.
«Ничего, — думал он, — выпью водки — разойдусь. А то, в самом деле, неловко как-то».
Но когда выпил водки и закусил огурцом, то не разошелся, а помрачнел еще больше. Лиза не пила. Натянутость не исчезла». (И. Ильф, Е. Петров. «Двенадцать стульев»).
[14] «— Вы всегда в деревне проводите время? — сделал наконец, в свою очередь, вопрос Чичиков.
— Больше в деревне, — отвечал Манилов. — впрочем, приезжаем в город для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете, будешь все время жить взаперти.
— Правда, правда, — сказал Чичиков.
— Конечно, — продолжал Манилов, — другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье этакое… — Здесь он еще что-то хотел выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул только рукою в воздухе и продолжал: — Тогда, конечно, деревня и уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет никого…». (Н.В. Гоголь. «Мертвые души»)
[15] «Александр вбежал утром к дяде как сумасшедший. В его походке и движениях видна была радостная суетливость.
– Здравствуйте, дядюшка; ах, как я рад, что вас вижу! – сказал он и хотел обнять его, но тот успел уйти за стол». (Иван Гончаров. «Обыкновенная история»)
[16] «Да вот еще: я убежден, что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по своей специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические влияния! Между тем это административный центр всей России, и характер его должен отражаться на всем». (Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»)
[17] «Я смотрю на Самоучку не без угрызения: целую неделю он вожделенно предвкушал этот обед, за которым он поделится с другим своей любовью к людям. Ему так редко случается поговорить. И вот нате вам – я испортил ему удовольствие. По сути, он так же одинок, как я, – никому нет до него дела. Хотя он не отдает себе отчета в своем одиночестве. Ну что ж, не мне открывать ему глаза». (Сартр. «Тошнота»)
[18] Имеется в виду завязка романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта».
[19] «Серебряков. … Наше имение дает в среднем размере не более двух процентов. Я предлагаю продать его. Если вырученные деньги мы обратим в процентные бумаги, то будем получать от четырех до пяти процентов, и я думаю, что будет даже излишек в несколько тысяч, который нам позволит купить в Финляндии небольшую дачу.
Войницкий. Постой… Мне кажется, что мне изменяет мой слух. Повтори, что ты сказал.
Серебряков. Деньги обратить в процентные бумаги и на излишек, какой останется, купить дачу в Финляндии.
Войницкий. Не Финляндия… Ты еще что-то другое сказал.
Серебряков. Я предлагаю продать имение.
Войницкий. Вот это самое. Ты продашь имение, превосходно, богатая идея… А куда прикажешь деваться мне со старухой матерью и вот с Соней?» (А.П. Чехов. «Дядя Ваня»)
[20] «— Равным образом, Санчо, оставь привычку вставлять в свою речь уйму пословиц, ибо хотя пословицы суть краткие изречения, однако ж ты в большинстве случаев притягиваешь их за волосы, вот почему в твоих устах они представляются уже не изречениями, а просто-напросто бреднями.
— От этого един господь властен меня избавить, — возразил Санчо, — потому в голове у меня больше пословиц, нежели в книжке, и когда я говорю, они вертятся у меня на языке все сразу, толкаются, каждую так и тянет сорваться прежде других, однако ж язык выбалтывает первую попавшуюся, хотя бы и совсем некстати. Ну, а теперь я все-таки постараюсь приводить такие пословицы, которые не уронят моего достоинства, потому где богато живут, там мигом и на стол подают, кому сдавать, тому уже не тасовать, и кто в набат бьет, тот уж на пожар не идет, и кто умом горазд, тот себя в обиду не даст.
— Правильно, Санчо! — воскликнул Дон Кихот. — Вплетай, нанизывай, накручивай пословицы — никто тебя за язык не держит! Мать с кнутом, а я себе все с волчком! Я тебе говорю, чтобы ты избегал пословиц, а ты в одну секунду насыпал их целый воз, хотя они и подходят к предмету нашего разговора, как корове седло. Пойми, Санчо: я отнюдь не против пословиц, приводимых к месту, но если ты громоздишь и нанизываешь их как придется, то речь твоя становится скучной и растянутой». (Мигель де Сервантес Сааведра. «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Т.2.).
[21] Здесь имеется в виду маршрут поисков капитана Гранта.
[22]«Войницкий. Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел… Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский… Я зарапортовался! Я с ума схожу…».
[23] Слова-мысли Антуана Рокантена. (Сартр. «Тошнота»).
[24] Александр Сергеевич Томский – основатель сообщества ГКП.
[25] «– Да… чуть было не забыл тебе сказать… Вели-ка завтра наших лошадей к Федоту выслать на подставу.
Василий Иванович изумился.
– Разве господин Кирсанов от нас уезжает?
– Да; и я с ним уезжаю.
Василий Иванович перевернулся на месте.
– Ты уезжаешь?
– Да… мне нужно. Распорядись, пожалуйста, насчет лошадей.
– Хорошо… – залепетал старик, – на подставу… хорошо… только… только… Как же это?
– Мне нужно съездить к нему на короткое время. Я потом опять сюда вернусь.
– Да! На короткое время… Хорошо. – Василий Иванович вынул платок и, сморкаясь, наклонился чуть не до земли. – Что ж? это… все будет. Я было думал, что ты у нас… подольше. Три дня… Это, это, после трех лет, маловато; маловато, Евгений!
– Да я ж тебе говорю, что я скоро вернусь. Мне необходимо.
– Необходимо… Что ж? Прежде всего надо долг исполнять… Так выслать лошадей? Хорошо. Мы, конечно, с Ариной этого не ожидали. Она вот цветов выпросила у соседки, хотела комнату тебе убрать… Главное – свобода; это мое правило… не надо стеснять… не…
Он вдруг умолк и направился к двери.
– Мы скоро увидимся, отец, право.
Но Василий Иванович, не оборачиваясь, только рукой махнул и вышел». (И.С. Тургенев. «Отцы и дети»)
[26]«…он хотел кинуться на шею Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками: он еще не мог говорить.
– Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы поживаете? – сказал Печорин.
– А… ты?.. а вы? – пробормотал со слезами на глазах старик… – сколько лет… сколько дней… да куда это?..
– Еду в Персию – и дальше…
– Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший!.. Неужто сейчас расстанемся?.. Столько времени не видались…
– Мне пора, Максим Максимыч, – был ответ.
– Боже мой, боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам сказать… столько расспросить… Ну что? в отставке?.. как?.. что поделывали?..
– Скучал! – отвечал Печорин, улыбаясь.
– А помните наше житье-бытье в крепости? Славная страна для охоты!.. Ведь вы были страстный охотник стрелять… А Бэла?..
Печорин чуть-чуть побледнел и отвернулся…
– Да, помню! – сказал он, почти тотчас принужденно зевнув…
Максим Максимыч стал его упрашивать остаться с ним еще часа два.
– Мы славно пообедаем, – говорил он, – у меня есть два фазана; а кахетинское здесь прекрасное… разумеется, не то, что в Грузии, однако лучшего сорта… Мы поговорим… вы мне расскажете про свое житье в Петербурге… А?
– Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч… Однако прощайте, мне пора… я спешу… Благодарю, что не забыли… – прибавил он, взяв его за руку.
Старик нахмурил брови… он был печален и сердит, хотя старался скрыть это.
– Забыть! – проворчал он, – я-то не забыл ничего… Ну, да бог с вами!.. Не так я думал с вами встретиться…
– Ну полно, полно! – сказал Печорин. обняв его дружески, – неужели я не тот же?.. Что делать?.. всякому своя дорога… Удастся ли еще встретиться, – бог знает!.. – Говоря это, он уже сидел в коляске, и ямщик уже начал подбирать вожжи». (М.Ю. Лермонтов. «Герой нашего времени»)
[27] «В-темный», значит, «соответствующий теме»; например, в-темное замечание - замечание, хорошо раскрывающее или развивающее тему.
[28] «— Я не суеверен; я прочел множество книг за свою жизнь; я, можно сказать, ученый в своем роде. Хотя мне минуло семьдесят, память у меня крепкая, и ноги тоже. Таким образом, мое мнение — отнюдь не мнение невежды, а я считаю, что книги, подобной «Робинзону Крузо», никогда не было и не будет написано. Много лет обращался я к этой книге — обыкновенно в минуты, когда покуривал трубку, — и она была мне верным другом и советчиком во всех трудностях этой земной юдоли. В дурном ли я расположении духа — иду к «Робинзону Крузо». Нужен ли мне совет — к «Робинзону Крузо». В былые времена, когда жена чересчур надоест мне, и по сей час, когда чересчур приналягу на стаканчик, — опять к «Робинзону Крузо». Я истрепал шесть новеньких «Робинзонов Крузо» на своем веку. В последний день своего рождения миледи подарила мне седьмой экземпляр. Тогда я по этому поводу хлебнул лишнего, и «Робинзон Крузо» опять привел меня в порядок. Стоит он четыре шиллинга шесть пенсов в голубом переплете, да еще картинка в придачу». (Уилки Коллинз. «Лунный камень»)
[29] Чарльз Буковски. «Макулатура».
[30] «— А отчего, по-твоему, происходят крушения поездов? Отвинти две-три гайки, вот тебе и крушение!
Денис усмехается и недоверчиво щурит на следователя глаза.
— Ну! Уж сколько лет всей деревней гайки отвинчиваем и хранил господь, а тут крушение… людей убил… Ежели б я рельсу унёс или, положим, бревно поперед ейного пути положил, ну, тогды, пожалуй, своротило бы поезд, а то… тьфу! гайка!
— Да пойми же, гайками прикрепляется рельса к шпалам!
— Это мы понимаем… Мы ведь не все отвинчиваем… оставляем… Не без ума делаем… понимаем…» (А.П. Чехов. «Злоумышленник»)
[31] «Так, например, однажды часть галереи с одной стороны дома вдруг обрушилась и погребла под развалинами своими наседку с цыплятами; досталось бы и Аксинье, жене Антипа, которая уселась было под галереей с донцом, да на ту пору, к счастью своему, пошла за мочками.
В доме сделался гвалт: все прибежали, от мала до велика, и ужаснулись, представив себе, что вместо наседки с цыплятами тут могла прохаживаться сама барыня с Ильей Ильичом.
Все ахнули и начали упрекать друг друга в том, как это давно в голову не пришло: одному — напомнить, другому — велеть поправить, третьему — поправить.
Все дались диву, что галерея обрушилась, а накануне дивились, как это она так долго держится!» (И.А. Гончаров. «Обломов»)
[32] Гоголь. «Мертвые души».
[33] В.М. Шукшин. «Алеша Бесконвойный»
[34]«– Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе – большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать что съесть, но и когда и как. (Филипп Филиппович многозначительно потряс ложкой). И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своём пищеварении, мой добрый совет – не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И – боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет.
– Гм… Да ведь других нет.
– Вот никаких и не читайте. Вы знаете, я произвёл 30 наблюдений у себя в клинике. И что же вы думаете? Пациенты, не читающие газет, чувствуют себя превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать «Правду», – теряли в весе.
– Гм… – с интересом отозвался тяпнутый, розовея от супа и вина.
– Мало этого. Пониженные коленные рефлексы, скверный аппетит, угнетённое состояние духа.
– Вот чёрт…
– Да-с. Впрочем, что же это я? Сам же заговорил о медицине». (М.А. Булгаков. «Собачье сердце»)
[35] Утверждает он это в главе пятой книги первой - первой же части; называется глава «Заговорщики» - во всяком случае, так она называется в переводе Григорьевой-Грушецкого, а это, несомненно, лучший перевод, что бы вам ни говорили любители других – худших переводов. Впрочем, чем спорить о переводах, обратимся к оригиналу. Итак, Толкиен говорит: «Hobbits have apassion for mushrooms, surpassing even thegreediest likings ofBig People», а глава называется: «A Conspiracy Unmasked».
[36] «– В металле и вообще в машинах много непонятного. Возьми Форда. Он выпустит сотню машин, и две или три из них – ни к черту. Не что-нибудь одно барахлит, – вся машина барахло. И рессоры, и мотор, и помпа, и вентилятор, и карбюратор. Она вся помаленьку разваливается, и никто не знает, почему так. Возьми другую машину, тоже с конвейера, – вроде такая же, как все, да не такая. В ней что-то есть, чего в других нет. В ней силы больше. Как в крепком человеке. Делай с ней что хочешь – все выдержит». (Монолог Хуана из книги Стейнбека «Заблудившийся автобус»).
[37] «— Как ты не понимаешь — он просто страшный, — сказала она. — Ты привык, и поэтому не замечаешь. Он похож на Урию Гипа.
— На кого?
— На Урию Гипа.
Я притворился, что знаю, кто такой Урия Гип, и сказал многозначительно:
— А-а.
Но Катю провести было не так-то просто!
— Эх, ты, Диккенса не читал, - оказала она. - А еще считаешься развитым.
— Кто это считает, что я развитой?
— Все. Я как-то разговорилась с одной девочкой из вашей школы, и она сказала: «Григорьев — яркая индивидуальность». Вот так индивидуальность! Диккенса не читал!» (Вениамин Каверин. «Два капитана»)
[38]«Частный принял довольно сухо Ковалева и сказал, что после обеда не то время, чтобы производить следствие, что сама натура назначила, чтобы, наевшись, немного отдохнуть (из этого коллежский асессор мог видеть, что частному приставу были не безызвестны изречения древних мудрецов), что у порядочного человека не оторвут носа и что много есть на свете всяких маиоров, которые не имеют даже и исподнего в приличном состоянии и таскаются по всяким непристойным местам». (Н.В. Гоголь. «Нос»)
[39] «– Да пусто б его взяло, треклятого! – рассказывал Фалалей, – каждую ночь снится! каждый раз с вечера молюсь: «Сон не снись про белого быка, сон не снись про белого быка!» А он тут как тут, проклятый, стоит передо мной, большой, с рогами, тупогубый такой, у-у-у!» (Ф.М. Достоевский. «Село Степанчиково и его обитатели»)
[40] Разумеется, вы поняли, что здесь имеет место отсылка к сцене мучительного сна Раскольникова из «Преступления и наказания».
[41] «Нынче ночью кто-то сидел у меня на груди и, прижавшись губами ко рту, высасывал мою жизнь. Да, он тянул ее у меня из горла, точь-в-точь как пиявка. Потом, насосавшись, встал, а я проснулся до того обессиленный, измученный, опустошенный, что руки не мог поднять». (Ги де Мопассан. «Орля»)
[42] «— Гражданин Корейко? — спросил Остап, лучезарно улыбаясь.
— Я, — ответил Александр Иванович, также выказывая радость по поводу встречи с представителем власти.
— Александр Иванович? — осведомился Остап, улыбаясь еще лучезарнее.
— Точно так, — подтвердил Корейко, подогревая свою радость сколько возможно.
После этого великому комбинатору оставалось только сесть на венский стул и учинить на лице сверхъестественную улыбку. Проделав все это, он посмотрел на Александра Ивановича. Но миллионер-конторщик напрягся и изобразил черт знает что: и умиление, и восторг, и восхищение, и немое обожание. И все это по поводу счастливой встречи с представителем власти.
Происшедшее нарастание улыбок и чувств напоминало рукопись композитора Франца Листа, где на первой странице указано играть «быстро», на второй — «очень быстро», на третьей — «гораздо быстрее», на четвертой — «быстро как только возможно» и все-таки на пятой — «еще быстрее».
Увидев, что Корейко достиг пятой страницы и дальнейшее соревнование невозможно, Остап приступил к делу».(И. Ильф. Е. Петров. «Золотой теленок»)
[43] «Затем они еще шагов на сто продвинулись, и вот тут-то, обогнув выступ скалы, они и обнаружили и улицезрели единственную причину того зловещего, ужасающего стука, который всю ночь пугал их и не давал им покоя. То были — только ты не гневайся и не огорчайся, читатель! — шесть сукновальных молотов, и они-то и производили этот грохот мерными своими ударами.
Увидев, что это такое, Дон Кихот онемел и замер на месте. Санчо взглянул на него и увидел, что он как бы в смущении потупился. Дон Кихот, в свою очередь, взглянул на Санчо и увидел, что щеки у него надулись, что его душит смех и что по всем признакам он вот-вот прыснет, и не такую уж необоримую власть приобрело над ним уныние, чтобы при взгляде на Санчо он сам мог удержаться от смеха». (Мигель де Сервантес Сааведра. «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Т.1.).
[44] «Весь день минуты ждал, когда сойду
В подвал мой тайный, к верным сундукам.
Счастливый день! Могу сегодня я
В шестой сундук (в сундук еще неполный)
Горсть золота накопленного всыпать.
Немного, кажется, но понемногу
Сокровища растут». (А.С. Пушкин. «Скупой рыцарь». Монолог Барона)
[45] «Трудовое законодательство нарушалось злостно и повсеместно, и я почувствовал, что у меня исчезло всякое желание бороться с этими нарушениями, потому что сюда в двенадцать часов новогодней ночи, прорвавшись через пургу, пришли люди, которым было интереснее доводить до конца или начинать сызнова какое-нибудь полезное дело, чем глушить себя водкою, бессмысленно дрыгать ногами, играть в фанты и заниматься флиртом разных степеней лёгкости. Сюда пришли люди, которым было приятнее быть друг с другом, чем порознь, которые терпеть не могли всякого рода воскресений, потому что в воскресенье им было скучно. Маги, Люди с большой буквы, и девизом их было — «Понедельник начинается в субботу». (Аркадий и Борис Стругацкие. «Понедельник начинается в субботу»)
[46] А.Н. и Б.Н. Стругацкие. «Обитаемый остров».
[47] Мешок - герой третьей книги из цикла «ГКП» - «Медея, Мешок и Мориарти».
[48]«На стенах комнаты развешаны картины и портреты. Вот Некрасов. На школьных вечерах Шурка Большой всегда декламирует Некрасова. Выйдет на сцену и говорит: «Кому на Руси жить хорошо». Сочинение Некрасова». Как будто без него не знают, что это сочинил Некрасов. Ох, и задавала же этот Шурка!» (А. Рыбаков. «Кортик).
[49] Если вы читали книгу «Медея, Мешок и Мориарти», конечно.
[50] Читай следующую часть сборника: «Саша Скромный и Александр Великий».
[51] «Эх, знал бы я, кто стащил мои перчатки в Пэнси! У меня здорово мерзли руки. Впрочем, даже если б я знал, я бы все равно ничего не сделал. Я по природе трус. Стараюсь не показывать, но я трус. Например, если бы я узнал в Пэнси, кто украл мои перчатки, я бы, наверно, пошел к этому жулику и сказал: «Ну-ка, отдай мои перчатки!» А жулик, который их стащил, наверно, сказал бы самым невинным голосом: «Какие перчатки?» Тогда я, наверно, открыл бы его шкаф и нашел там где-нибудь свои перчатки. Они, наверно, были бы спрятаны в его поганых галошах. Я бы их вынул и показал этому типу и сказал: «Может быть, это твои перчатки?» А этот жулик, наверно, притворился бы этаким невинным младенцем и сказал: «В жизни не видел этих перчаток. Если они твои, бери их, пожалуйста, на черта они мне?»
А я, наверно, стоял бы перед ним минут пять. И перчатки держал бы в руках, а сам чувствовал бы — надо ему дать по морде, разбить ему морду, и все. А храбрости у меня не хватило бы. Я бы стоял и делал злое лицо…
В конце концов я, наверно, вышел бы из его комнаты и даже не дал бы ему по морде. А потом я, наверно, пошел бы в уборную, выкурил бы тайком сигарету и делал бы перед зеркалом свирепое лицо. В общем, я про это думал всю дорогу, пока шел в гостиницу. Неприятно быть трусом. Возможно, что я не совсем трус. Сам не знаю. Может быть, я отчасти трус, а отчасти мне наплевать, пропали мои перчатки или нет. Это мой большой недостаток — мне плевать, когда у меня что-нибудь пропадает». (Дж. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи»)
[52] «— Я провалился по устной речи. У нас был такой курс — устная речь. Я по ней провалился.
— Почему?
— Сам не знаю… Понимаете, на этих уроках каждый должен был встать и произнести речь. Ну, вы знаете, вроде импровизации на тему и все такое. А если кто отклонялся от темы, все сразу кричали: «Отклоняешься!» Меня это просто бесило. Я и получил кол.
— Но почему же?
— Да сам не знаю. Действует на нервы, когда все орут: «Отклоняешься!» А вот я почему-то люблю, когда отклоняются от темы. Гораздо интереснее». (Дж. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи»)
[53] Разумеется, строго говоря, правильно или неправильно может быть написано лишь в оригинале, поэтому уточню, что правильный гуигнгнм есть houyhnhnm, а Глаббдобдриб – Glubbdubdrib (хотя википедия при этом утверждает, что в разных изданиях и название острова звучало по-разному, например, Glubbdubdribb, так что вся эта игра в уточнения, очевидно, совершенно бессмысленна).
[54] «16 мая. — Решительно, я болен! А так хорошо себя чувствовал весь прошлый месяц! У меня лихорадка, жестокая лихорадка, вернее лихорадочное возбуждение, изматывающее душу не меньше, чем тело. Не могу избавиться от невыносимого ощущения нависшей опасности, от страха не то перед неминуемым несчастьем, не то перед близкой смертью, от предчувствия беды, которое, без сомнения, есть признак еще не распознанного недуга, тлеющего в крови, в самых недрах нашего существа». (Ги де Мопассан. «Орля»)
[55] «Многие читали «Хоббита», многие, да не все». (Дж. Р.Р. Толкиен. «Властелин колец». Пролог»)
[56] А.Н. и Б.Н. Стругацкие. «Жук в муравейнике».
[57] «… из-за сосны, как раз напротив, вышел неслышно, без малейшего шороха, человек среднего роста с непокрытою седою головой, весь в темном и босой, похожий на нищего, и на его бледном, точно мертвом лице резко выделялись черные брови. Приветливо кивая головой, этот нищий или странник бесшумно подошел к скамье и сел, и Коврин узнал в нем черного монаха. Минуту оба смотрели друг на друга — Коврин с изумлением, а монах ласково и немножко лукаво, с выражением себе на уме.
— Но ведь ты мираж, — проговорил Коврин. — Зачем же ты здесь и сидишь на одном месте? Это не вяжется с легендой.
— Это всё равно, — ответил монах не сразу, тихим голосом, обращаясь к нему лицом. — Легенда, мираж и я — всё это продукт твоего возбужденного воображения. Я — призрак.
— Значит, ты не существуешь? — спросил Коврин.
— Думай, как хочешь, — сказал монах и слабо улыбнулся. — Я существую в твоем воображении, а воображение твое есть часть природы, значит, я существую и в природе». (А.П. Чехов. «Черный монах»)
[58] «Бесси спросила, не дать ли мне какую-нибудь книжку. Слово «книга» вызвало во мне мимолетное оживление, и я попросила принести из библиотеки «Путешествия Гулливера». Эту книгу я перечитывала вновь и вновь с восхищением. Я была уверена, что там рассказывается о действительных происшествиях, и это повествование вызывало во мне более глубокий интерес, чем обычные волшебные сказки… Но когда я теперь держала в руках любимую книгу и, перелистывая страницу за страницей, искала в ее удивительных картинках того очарования, которое раньше неизменно в них находила, — все казалось мне пугающе-мрачным. Великаны представлялись долговязыми чудищами, лилипуты — злыми и безобразными гномами, а сам Гулливер унылым странником в неведомых и диких краях. Я захлопнула книгу, не решаясь читать дальше, и положила ее на стол рядом с нетронутым пирожком». (Шарлотта Бронте. «Джен Эйр»)
Повесть первая. Один день Ивана Денисова (часть вторая)
На улице жара стояла страшная, к тому же духота[1], но Иван бодро пошел по направлению к «Перекрестку» – одному из центровых мест города. Вообще-то, это был вовсе не «Перекресток», а торговый центр «Галактика», а «Перекресток» был лишь одним из магазинов в этом ТЦ, но мало кто называл «Галактику» Галактикой, но почти все называли ТЦ «Перекрестком». Почему? – а черт его знает. Для Ивана существенно было лишь то, что на втором этаже «Перекрестка-Галактики» расположился небольшой книжный магазин под названием «Букиника»[2]. Конечно, можно бы сказать, что ТЦ-атмосфера не слишком благоприятна для книжного магазина, но в данном случае этот тезис не работал. В «Букинике» атмосфера была что надо – настоящая книжная атмосфера. Хорошо уже и то, что это был не какой-нибудь там сетевой бренд, съевший всех книжных конкурентов. И продуктовые-то бренды утомляют своей однообразностью, так теперь еще и книжные… Но нет, даже и название - «Букиника» - уже составляло собственную, так сказать, особую физиономию магазина. В общем, пройдя по коридору второго этажа ТЦ, по обе стороны которого вам предлагалось закупить всё - от нижнего белья и детских игрушек до фотоаппаратов и смартфонов - дойдя до самого конца, вы ныряли в небольшое, уходящее вглубь, как бы продолжающее коридор уютное помещение, и сразу же все бренные товары забывались, и вы оказывались наедине с товаром нетленным, а следовательно, и вовсе не с товаром; другими словами, вы оказывались среди книг. Книг в магазине было много, а народу мало – лучшего и желать нельзя. Добротные деревянные стеллажи, богатый выбор книг по всем отраслям художественной и non-fiction литературы, диванчик, приглашающий присесть и пролистать заинтересовавшее – всё здесь было как надо. Даже продавцы в этом магазинчике и те были немного заспанными – какими и полагается быть всем настоящим книго-продавцам.
Но я немного тороплюсь, а ведь Иван еще не дошел ни до «Перекрестка», ни тем более до «Букиники», а ведь мало ли что еще произойдет с ним по дороге? Вы спросите: а что может произойти по дороге в книжный? Ну, это уж дело автора – позаботиться, чтобы с персонажем что-то да произошло. Итак, Иван шел той же дорогой, что и с утра. Сначала он прошел мимо мэрии, потом углубился в лес, дошел до школы, а почти сразу за школой располагалась спортивная площадка – небольшое футбольное поле с искусственным покрытием. На поле как раз вовсю рубились две команды. Автор этих строк весьма завидует всем тем, кто дожил до времен, когда можно гонять мяч на таких площадках – сам автор всё детство играл на асфальтовой коробке с хоккейными воротами, а это совсем-совсем не то. Ну да автора в сторону, да и футбол, наверное, тоже, ведь Иван был совершенно равнодушен к этому виду спорта. Он только помнил, как в университете приятельствовал с одним весьма умным студентом, настоящим докой в высшей математике, а по совместительству футбольным фанатом. Этот контраст всегда удивлял Ивана, и произошел у них, помнится, разговор следующего содержания:
- Ты чего сегодня такой сонный? Ночные бдения в просторах высшей математики?
- Нет. Футбол вчера до ночи смотрел. «Барселона» - «Динамо» (Киев). Угадай, какой счет?
- «Барселона» выиграла, конечно.
- А вот и нет. Но ты никогда и не угадал бы, да и никто бы не угадал. 4:0 в пользу «Динамо». Три Шевченко положил, один - Ребров. А ты не смотрел, что ли?
- Ты же знаешь, я футбол не смотрю.
- Ну хоть когда-нибудь смотреть или играть пробовал?
- Играть – никогда, а смотреть пробовал, конечно. Не то чтобы пробовал, но иногда попадаешь на футбол, когда переключаешь программы.
- Переключаешь программы… Эх ты. Футбол – это, Иван, такое. Про это стихи писать можно, фильмы снимать. Это и искусство целое, и наука. Тут и расчет математический нужен, и страсть, и талант, гений даже. Всё в футболе есть. Вот ты вчера игру не посмотрел и таких переживаний лишился – прямо жалко мне тебя[3].
Иван тогда только пожал плечами и продолжил безжалостно переключать программы с футболом на что-нибудь другое, более интересное. Но сейчас он вдруг вспомнил тот разговор и решил понаблюдать, что же это все-таки за футбол такой. Он прошел на площадку и стал наблюдать за действом с беговой дорожки. Играли друг с другом мужики в возрасте лет где-то от сорока до пятидесяти, а может быть, и от 35 до 60, а может быть, даже и от тридцати до 70. Играли всерьез. То и дело на площадке раздавались вскрики: «Лупи!» (это значило, что надо бить по воротам), «Один!» (это значило, что игрок открыт и просит дать ему пас), «Ай!» (это значило, что удар прошел мимо или был отбит вратарем), «Гол!» (это значило, что удар попал в цель). Иван с усмешкой отметил про себя, что футболистам для выражения своих мыслей обычно достаточно одного слова – при этом слова цензурные богато перемежались словами нецензурными, коим футболисты, пожалуй, даже отдавали предпочтение[4].
Понаблюдав за возней с мячом минут шесть-семь, Иван опять хотел лишь пожать плечами и пойти дальше, но тут он переключил свое внимание с игры на лица игравших, и вот лица эти весьма его заинтересовали. На них был написан такой непритворный интерес ко всему происходящему, такой детский азарт, что Ивану невольно пришла в голову мысль: «А на работе-то едва ли хоть кто-нибудь из них действует с таким азартом. Наверняка все эти взрослые мужики и пришли на площадку, спасаясь от двух обыденных, так часто заедающих человека миров: мира работы и мира семьи. На работе всем более-менее тошно (в лучшем случае – скучно), но кто-то находит утешение как раз в семье (чаще всего – в детях, пока они еще маленькие и не стали наркоманами, проститутками или блогерами), ну а для кого и семья – работа, вот для них футбол - это что-то вроде… как там лорд Генри говорил о преступниках: «Преступники — всегда люди из низших классов. И я их ничуть не осуждаю. Мне кажется, для них преступление — то же, что для нас искусство: просто-напросто средство, доставляющее сильные ощущения»[5]. Про футболистов, похоже, можно было сказать то же самое. Футбол был для них примерно тем же, чем для него, Ивана, было чтение. Конечно, чтение – что-то куда более важное, чем просто средство, доставляющее сильные ощущения… Иван попытался сформулировать, чем же именно для него является чтение, но его мысли были прерваны довольно-таки грубым окриком: «Отойди!» Это мяч выскочил на дорожку, а Иван немного помешал выскочившему за мячом игроку. Тут он почувствовал себя Пьером Безуховым, в разгар сражения расхаживающим во фраке по Бородинскому полю; правда, Пьера в конце концов солдаты как бы приняли в свою семью[6], но всё равно он был там явно не к месту[7]. Иван не стал дожидаться, пока к нему привыкнут или, наоборот, по какому-нибудь поводу еще больше озлятся на него и покинул поле сражения.
Пройдя еще немного по всё той же лесной дороге, он наконец вышел в город, но тут дорога раздвоилась. Одна из дорог вела к кафе, но этот путь уже был пройден Иваном с утра, так что теперь он пошел другим путем – мимо главной городской церкви, а там уже и до «Перекрестка» рукой подать. Церковь, выстроенная в форме почти правильной треугольной пирамиды, по праву считалась одним из красивейших зданий города; Иван всегда любовался ею снаружи, но внутрь никогда не заходил, а если вы вспомните его комментарий к гимну ГКП, то поймете - почему. Религия, как и футбол, оставляла его равнодушным. Да, но ведь только что он поборол свое равнодушие и попытался проникнуться футбольными страстями; может быть, теперь он совершит пробный опыт и в плане посещения церкви? Посмотрим. Вот Иван подходит к церкви и… нет, он, как и обычно, идет мимо, чувствуя себя при этом философом из недавно прочитанного им рассказа[8].
Проигнорировав духовный центр города, он направился прямиком к центру торговому. Звучит не очень, но не забудем, какое помещение его интересовало в торговом центре, так что скорректируем вышесказанное: проигнорировав центр духовный, Иван направился к центру сознания. И вот, подойдя к внушительному зданию ТЦ, выстроенному в форме эллипсоида, а затем поднявшись на второй этаж и пройдя по коридору, по обе стороны которого вам предлагалось закупить всё - от нижнего белья и детских игрушек до фотоаппаратов и смартфонов - он, дойдя до самого конца, нырнул в небольшое, уходящее вглубь, как бы продолжающее коридор уютное помещение, и сразу же все бренные товары забылись, и он оказался наедине с товаром нетленным, а следовательно, и вовсе не с товаром; другими словами, он оказался среди книг. Книг в магазине было много, а народу мало – лучшего и желать нельзя. Вам кажется, что совсем недавно вы уже читали этот отрывок? Всегда приятно встретить внимательного читателя. А если вы еще и сверх-внимательны, то найдете и некоторые косметические отличия между тем отрывком, который вы прочли недавно и тем, который вы прочли только что.
Итак, Иван вошел в книжный магазин и направился к стеллажу с…конечно, по идее, он должен был бы направиться прямиком к стеллажу с русской классической литературой (не забудем, что он пришел в магазин в поисках «Фомы Гордеева»), но вместо этого он, как и полагается всякому читателю, застрял перед первым же попавшимся стеллажом, то есть перед стеллажом с фантастикой. Так, что тут у нас? Лем, Саймак, Шекли, Гаррисон, Оруэлл, Пратчетт, Стругацкие. Ну, Стругацкие, Лем и Оруэлл у Ивана имелись почти в полном составе; имелся и внушительный сборник Шекли, которого Ивану было вполне достаточно; узнавать поближе Саймака и Гаррисона ему интуитивно не хотелось, равно как даже и притрагиваться к Пратчетту. Впрочем, он взял в руки один из романов, но все-таки не Пратчетта, а Гаррисона – роман назывался «Неукротимая планета» и анонсировался как «Первый роман в блистательном цикле «Мир смерти». Абсолютная классика жанра». Иван раскрыл книгу и прочел первое предложение: «Трубопровод пневмопочты тихо выдохнул в приемную чашку патрон размером с карандаш. Сигнальный звонок тренькнул и смолк. Язон ДинАльт уставился на безобидный патрон так, словно это была бомба с часовым механизмом».
Иван вспомнил об одном из сообщников ГКП, который утверждал, что он может распознать качество книги по первому же предложению. Иван, перечитав первый абзац романа «Неукротимая планета», понял, что он таким провидческим качеством не обладает. Он не мог понять, стоит или не стоит читать дальше.
Так и не вынеся никакого предварительного вердикта, он закрыл книгу и поставил ее на полку, а потом снова взял ее с полки и положил в корзинку для покупок. В конце концов, он всегда предпочитал купить книгу, чем не купить, благо, средства его не стесняли. Да и на что еще тратить деньги? К одежде он был равнодушен, квартира у него имелась, машина ему была не нужна, комп его еще далеко не устарел, на еду он тратил тоже не очень много. Ну а главное, у него не было семьи, а стоит только завести семью, как все проблемы с тратой денег мгновенно трансформируются в проблемы деньго-зарабатывания. Но нет, семьи у Ивана и не было, и не предвиделось. Так что, книги – оставалось покупать книги. Иван вспомнил свое первое посещение книжного после того, как он получил первую пятитысячную (в долларах) зарплату. Впервые в жизни он мог вообще не думать, сколько и какая книга стоит, а просто брать без разбора всё, что ему приглянется. Он тогда чувствовал себя драконом Хильдегунстом Мифорезом из замечательной книги Вальтера Моэрса[9], обязательной к прочтению для всякого книгомана, а Хильдегунст в одной из сцен «деревянно шагал вперед, как заведенный, повторяя приказ: «Я… должен… покупать… книги! Книги покупать! Книги покупать! Книги, книги, книги покупать». Впрочем, этот рефрен всегда сопровождает любого книголюба – безразлично, есть у него деньги или нет, много их у него или мало. Войдя в книжный, надо покупать книги. Ну или спасаться бегством. Ну или не заходить, но как можно не зайти в книжный? Невозможно не зайти. А значит, невозможно и не купить.
Да, но настоящие читатели при этом редко бывают настолько состоятельны, чтобы купить всё, что они хотели бы купить. Может, оно и к лучшему, потому что к концу первого дня свободной закупки книг Иван чувствовал себя не очень хорошо. Он чувствовал себя мальчиком из зарисовки «Ералаша», который на спор съел сорок эклеров, а потом домой приходит его мама и торжествующе говорит: «А я вам вкусненького принесла», - естественно, что она принесла эклеры, а мальчик, разумеется, упал в обморок. Так что, как говорилось в еще одной юмористической зарисовке: «Пусть всё будет, но пусть при этом чего-нибудь не хватает»[10].
Не хватало ли Ивану «Неукротимой планеты»? - вопрос. А вот купить или не купить - не вопрос. В общем, Иван положил книжку в корзину и отошел от стенда фантастики, переместившись к фэнтези-стенду. Жанр «фэнтези» Иван не любил примерно так же сильно, как он любил книгу, олицетворяющую этот жанр – «Властелин колец», так что он не собирался тут задерживаться, но его внимание привлекла серия книг о Гарри Поттере. Ох уж этот Гарри, в любом книжном тебя преследует. Как Иван относился к сериалу о Гарри? Он его не читал. Да, он не читал книг о Гарри Поттере! Из упрямства. Вроде как все вокруг читали, а я не буду. Есть такие упрямцы, не желающие идти проторенными тропинками, но упрямо оригинальничающие. Чтобы активный читатель, живущий в 21 веке, не читал «Гарри Поттера» - в это просто невозможно поверить! Но Иван не читал. Шерлок Холмс не знал, кто такой Коперник, а Иван не знал, кто такой Гарри Поттер и мог, подобно Холмсу, спросить: «Поттер, Поттер… Что он сделал?»[11]
Но вот теперь, поддавшись внезапному импульсу, Иван взял с полки первую книгу серии - «Гарри Поттер и философский камень» - и еще раз попытался определить уровень книги посредством оценки первого предложения: «Мистер и миссис Дурсль проживали в доме номер четыре по Тисовой улице и всегда с гордостью заявляли, что они, слава богу, абсолютно нормальные люди. Уж от кого-кого, а от них никак нельзя было ожидать, чтобы они попали в какую-нибудь странную или загадочную ситуацию. Мистер и миссис Дурсль весьма неодобрительно относились к любым странностям, загадкам и прочей ерунде»[12]. Первое предложение Ивану понравилось – и даже первых три предложения, и даже очень понравились. Может, зря он упрямится? Может, пришла таки пора взяться за Гарри? Решив, что такая пора пришла, он положил «Гарри» в корзину, не забыв поместить туда и философский камень.
Далее Иван переместился к стенду зарубежной классики. Тут едва ли могло найтись что-то, чего бы не было в его библио-коллекции. Ну а вдруг? Диккенс – имеется, сестры Бронте – конечно, Уайльд – всенепременно, «Дон Кихот» – обязательно. Впрочем, здесь любопытное издание «Дон Кихота» - теперь, купив почти все интересующие его книги, Иван зачастую охотился лишь за хорошими изданиями. Одно время он даже перешел на поиск почти исключительно дорогих и подарочных изданий, но вскоре увидел, что такого рода издания бывают удачными и неудачными ничуть не реже и не чаще «обыкновенных». Некоторые дорогущие издания просто поражали своим безвкусно-аляповатым оформлением. Но этот «Дон Кихот» вроде ничего – массивно-добротный, богато-иллюстрированный том, причем иллюстрированный классическими иллюстрациями, а не какими-нибудь там новодельными рисунками. Впрочем, Иван не был большим любителем рассматривать картинки в книгах. Шрифт – другое дело, шрифт его всегда интересовал, ведь зрение его в последнее время стабильно ухудшалось. В этом «Дон Кихоте» шрифт, увы, был скорее мелковат. Вообще-то, Ивану казалось логичным исходить из того, что среднестатистический читатель – человек с не самым блестящим зрением; однако издателей, по-видимому, куда более интересовал другой вопрос – «как поместить максимум текста на минимум бумаги». Экономическая целесообразность, чтоб её… Оставалось только взять в руки копье, нацепить на голову таз и ринуться в битву «за издание хороших книг подобающим образом». Этого же мелко-шрифтового «Дон Кихота» Иван поставил туда, откуда взял. Так, ну что тут еще? Это есть, это есть, это тоже есть. Нет, всё есть – нечего ему искать ни в зарубежной классике, ни тем более в отечественной.
Как нечего искать в отечественной? А «Фома Гордеев»? Он ведь за «Фомой» пришел, но, признаться, уже и подзабыл об этом. Вот и отечественная классика. Так, что тут у нас? Достоевский, Толстой, Тургенев, Гоголь. Ага, «Мертвые души»… Иван давно искал хорошее издание «Мертвых душ» - его книжка, зачитанная еще с детства, расползлась не хуже старой шинели Акакия Акакиевича, так что уже и не было никакой возможности хоть как-то ее залатать[13], - так что требовались ему новые «Мертвые души». Взяв с полки томик с поэмой Гоголя, Иван начал неспешно пролистывать его – и общий вид книги, и размер шрифта его устраивали. Он уже было положил книгу в корзинку, когда заметил, что в диалоге Чичикова и Манилова мелькнуло что-то ему незнакомое. Он вчитался внимательнее:
«— Итак, если нет препятствий, то с богом можно бы приступить к совершению купчей крепости, — сказал Чичиков.
— Как, на мертвые души купчую?
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Последние слова не понравились Манилову, но в толк самого дела он все-таки никак не вник и вместо ответа принялся насасывать свой чубук так сильно, что тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось…»
Ивану тоже что-то решительно не понравилось в данном отрывке. Ну, конечно же – ведь Манилову-то как-раз слова Чичикова понравились. Иван точно помнил, что понравились, да по смыслу отрывка это и так ясно. Ошибка наборщика, а затем ошибка вычитывателя. Грубая, однако, ошибка - смысловая. Нет, Иван решил, что не станет покупать эту книгу – мало ли чего они там еще нагородят. Вообще, количество опечаток и всяких прочих несообразностей в изданиях российского времени - по сравнению со временем советским - было просто чудовищным. Так что остался Иван без новых «Мертвых душ», ну да Акакию Акакиевичу новая шинель счастья не принесла, если не считать счастьем превращение в одного из самых известных литературных персонажей всех времен.
Ладно, Гоголь – Гоголем, но Иван ведь пришел сюда ради Горького. Так, вот они – книги Горького. «На дне», естественно, «Старуха Изергиль», «Детство. В людях. Мои университеты», а вот «Фомы Гордеева» что-то не видать. Старая история – в любом магазине можно найти «ключевые» произведения известных писателей, а вот всякие другие – может, есть, а может, и нет. «Страдания юного Вертера» (с «Фаустом» на пару) везде присутствуют, а вот какого-нибудь «Эгмонта» только если в полном собрании сочинений Гёте отыщешь. «Фома Гордеев» не был визитной карточкой Горького, поэтому рассчитывать на его автоматическое присутствие на полках не приходилось.
«Тоже мне проблема, - скажете вы. - В инете-то можно найти любую книгу, хошь в бумаге, а хошь – и в электронном виде». Тут тебе этих «Фомов…», то есть «Фом», то есть, попросту говоря, «Гордеевых» сто штук предложат. Это правда, конечно. Но электронные книги Иван не читал принципиально; он был ярым приверженцем «партии бумаги», хотя эта партия всё стремительнее сокращалась, а новое поколение вполне возможно превратит эту партию в парию. И всё же, не желая общаться в реале с людьми, с книгами Иван предпочитал исключительно реальное общение.Что касается онлайн-магазинов, то ими Иван иногда пользовался – они предлагали слишком много выгод сравнительно с обычными книжными. И выбор во много раз богаче, да и цена существенно меньше. Зачем надо куда-то идти и покупать книгу за 1000 рублей, когда можно щелкнуть клавишей и купить ее же за 700? Да, всё это верно, и всё же Иван предпочитал идти в реальный книжный магазин и переплачивать, чем сидеть в инете и экономить. Тут он чувствовал себя Константином Левиным с его не дающими никакой прибыли занятиями сельским хозяйством. Как там говорил Левин: «Так мы без расчета и живем, точно приставлены мы, как весталки древние, блюсти огонь какой-то»[14]. Что ж, и Иван собирался «блюсти огонь» и дальше, а потому он возобновил поиски «Фомы Гордеева» не в инете, а на полках «Букиники». Безрезультатно.
Иван уже совсем расстроился, но на всякий случай взял в руки книгу «Горький. Избранное». Открыл оглавление, а там романы: «Мать», «Дело Артамоновых» и… «Фома Гордеев». Ага, вот он голубчик, попался - и «голубчик» тут же оказался в корзине. «Посмотрим, - подумал Иван, - найдет ли Фома в жизни что-нибудь кроме стремления нажить побольше денег», - и, довольный, пошел к кассе, расплатился и вскоре уже был на улице. Здесь Иван первым делом взглянул на часы: 20 минут шестого. Можно было идти домой, а можно было еще немного погулять. Иван выбрал второе – благо, он купил всего три книги, и вес покупки не оттягивал ему рук.
Иван пошел к своему излюбленному месту в городе – к расположившемуся буквально в двух шагах от Перекрестка Дому Культуры (ДК в двух шагах от ТЦ), хотя любимым был вовсе не сам Дом Культуры, но около-культурное пространство, а именно: множество скамеечек, с которых открывался вид на фонтан, ухоженные клумбы, памятник Ленину из камня и прочие приятные глазу вещи. Жара всё еще не спала – так что неудивительно, что народ льнул к фонтану. Хуже, что народ также облюбовал и большинство скамеек, причем скамейки, прятавшиеся в тени, закономерно пользовались особенной популярностью. Оказалась занятой и «его» любимая скамейка, с которой он ежедневно смотрел каменному Ленину в лицо. Собственно, тут стояли две скамейки, каждая из которых была рассчитана на три человека, и заняты оказались обе; ну, как заняты - на каждой из них сидело по человеку, но Иван не любил подсаживаться к кому-нибудь на скамейку, равно как и не любил, когда кто-нибудь подсаживался к нему. Поэтому он некоторое время колебался, но желание присесть в тенечке взяло свое, так что он подошел к своей любимой скамейке и присел к пожилой даме; она в ответ смерила его не самым любезным взглядом, - вероятно, она тоже не любила, когда к ней подсаживаются - да и кто вообще это любит? На соседней скамейке о чем-то энергично разговаривал по телефону молодой человек. Иван закрыл глаза и погрузился в созерцание темноты, параллельно вслушиваясь в приятное уху пение птиц, перемежаемое неприятными обрывками совершенно неинтересного ему телефонного разговора. Так прошло минут пять, после чего он обнаружил, что пению птиц уже ничто не препятствует; тогда он открыл глаза и увидел, что соседняя скамейка свободна. «Пересесть, что ли, туда?» - подумал он, но сидящая рядом с ним дама, очевидно, подумала то же самое, потому что она поднялась со своего места, сделала несколько шагов и снова оказалась полновластной хозяйкой, а не жалкой совладелицей скамейки. Тут Ивану пришла в голову озорная мысль: а что если ему тоже встать и снова подсесть к даме – как-то она на это отреагирует? Он представил себе эту картинку и улыбнулся, но рисовать ее в реальности не стал – такого рода провокативный юмор был не в его характере. Он посмотрел на Ленина – его каменное лицо было, как и обычно, непроницаемо – Ленин тоже не любил шутить.
Итак, наличные данные: хорошая погода (если ты сидишь в тени), приятное место, окружающее спокойствие. Иван приготовился немного поблаженствовать, еще раз взглянул на сидящую на соседней скамейке женщину, улыбнулся и… снова ощутил накатившую волну страха и отвращения - и опять это была мощная паническая волна, грозившая смыть его с лица земли. Отвращение, вдруг испытанное им, было так же глубоко, как разве что отвращение Гамлета, осознавшего, что царственный небесный свод является скорее скоплением вонючих и вредных паров[15]. Да что же это, наконец? Уж не Ленин ли его напугал? Нет, не Ленин – это опять был «его» страх, всё еще непонятной природы. Так в чем же все-таки дело? Иван попытался припомнить, что вызывало «его страх» до этого. Сначала теле-отрывок из «Фомы Гордеева», потом вдруг ему потребовалось срочно вспомнить, в какой сказке Толстой говорил о работе головой. Всё это как-то увязывалось с литературой, ну а теперь-то что? Вот он сидит на скамейке, ни о какой литературе не думает, но почему-то страх снова овладевает им. Непонятно. Непонятно. Хоть ты сколько думай, а всё равно непонятно. Тут мимо него проехала девушка на велосипеде и немножко отвлекла его. Видя девушек на великах (а также на роликах и прочих технических приспособлениях), Иван всегда вспоминал Беликова из «Человека в футляре» - тот ведь, как вы помните, умер, не перенеся вида женщины на велосипеде. «От нынешних девушек его сразу бы удар хватил», - с улыбкой подумал Иван.Да, вот он уже и улыбается – что же, страх покинул его? Нет, не совсем. Что-то продолжало его беспокоить, но во всяком случае… Почему же девушка на велике никакого беспокойства не вызвала, а вот сценка со скамейкой (со всеми подсаживаниями и пересаживаниями) совершенно ни с того ни с сего вызвала панический приступ? И снова Иван почувствовал, что он близок, очень близок к разгадке. «Так, будем рассуждать логически, - решил он. - Увидев девушку, я сразу же вспомнил о Беликове. Ну и что? Да я целый день только тем и занимаюсь, что вспоминаю того или иного персонажа, или тот или иной эпизод из той или иной книги… А вот когда я сел на скамейку…»
И тут Ивана прямо как свыше и вразумило[16]. Всё вдруг стало на свои места. И Фома Гордеев, и Толстой, и Беликов, и эпизод со скамейкой. Всё. Он понял природу своего страха. А ключевой стала только что сформулированная им фраза: «Да я целый день только тем и занимаюсь, что вспоминаю того или иного персонажа, или тот или иной эпизод из той или иной книги…» Но в связи с чем он это делает? Ведь не просто же так. Нет. Он привязывает каждый эпизод своей жизни, всё им увиденное и услышанное к тому или иному эпизоду той или иной книги – вот что он делает! А вот когда он присел на скамейку, нарушив уединение женщины, а затем подумал о том, чтобы нарушить его еще раз – то ни к чему этот эпизод не привязал. Отсюда и возник страх – с ним произошло нечто, не имеющее литературного аналога! Конечно, это было не так, просто он не стал привязывать то, что с ним произошло, с тем, что он когда-либо читал. Но, очевидно, ему требовалось это сделать. Тут же он вспомнил и о компульсивности в случае со сказкой Толстого. Он не мог припомнить нечто просто приблизительно, ему требовалось совершить точную привязку к конкретному произведению – иначе он чувствовал, что беспокойство сохраняется. Наконец получал свое объяснение и страх, вызванный просмотром эпизода из «Фомы Гордеева». Очевидно, здесь имели место два нюанса: во-первых, он столкнулся с книгой, которую не читал, но которую должен был бы прочитать, а во-вторых, он столкнулся с эпизодом, который совершенно точно станет «привязочным» эпизодом для различных происходящих с ним событий. И, вероятно, это уже не слишком его радовало, но, скорее, только увеличивало общее напряжение его существования, - отсюда и возник страх. Еще одна отсылка – как будто и так их не хватает! Но, очевидно, количество таких отсылок потенциально уходило в бесконечность. Текст бесконечен, следовательно бесконечны и возможные отсылки к тексту. Отсюда, вместо формирования магического круга защиты получалось что-то вроде само-провокации болезни. Да, каждая новая отсылка увеличивала его шансы привязать жизненное событие к литературе и тем самым вроде как избежать страха, – но ведь сам этот механизм был изначально порочен и говорил только о прогрессировании болезни. Формируя магический круг, он сам же создавал и ту «нечисть», которая хочет в него ворваться; Иван сам выращивал и откармливал спрута, ищущего его своими щупальцами. Новая отсылка – новый груз – новый страх. Поэтому-то он, кстати, и чувствовал себя таким измочаленным по вечерам – целый день под постоянным «отсылочным» прессом! – психологически это изматывало даже в случае успеха. Всё равно что целый день взбираться на гору – конечно, к вечеру будешь еле-еле на ногах стоять. И это в лучшем случае. В худшем просто упадешь, да так, что не встанешь.
Да, Ивану всё стало ясно. Очевидно, годы чтения превратили его в «настолько читателя», что он уже и перестал быть человеком из реального мира, но скорее превратился в своего рода программу распознавания текста (узнавания текста) – программу, которая начинала сбоить всякий раз, когда жизнь отказывалась соотноситься с текстом. Иван опять почувствовал себя Антуаном Рокантеном – в тот момент в парке, когда Антуан осознал причины своей тошноты. И, как и Антуан, он мог сказать себе: «Болезнь не прошла и вряд ли скоро пройдет, но я уже не страдаю ею – это не болезнь, не мимолетный приступ, это я сам»[17]. Да, это был он сам, его сущность, и это доказывалось хотя бы тем, что и для установления своей сущности ему понадобилось совершить отсылку к литературному произведению.
Итак, диагноз поставлен, теперь надо как-то с ним жить. По-хорошему, надо бы тут же бежать к ближайшему психиатру и срочно приниматься за лечение, но Иван так не поступил. Разве вылечишь себя от самого себя? Он не мог не обращаться к литературе, а если бы смог, то это был бы уже не он. Конечно, тут имело место и какое-то нездоровое упрямство – узнать, что ты болен, но смаковать свою болезнь, убеждая себя в том, что эта болезнь совершенно необходима для его существования. Тут он чувствовал себя немного «человеком из подполья», отказывающимся лечить свои болячки, просто чтобы… а вот просто чтобы. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит![18] Логично? Не очень. Ну да какой русский человек любит логику? Мы всё больше по части широты души специалисты – той самой широты, которую полезно было бы и сузить.
Для русских мысль не хороша,
А хороша для них душа!
«Хороша для них душа, - покривился Иван. – Пора мне завязывать с моим спонтанным стихотворчеством». Так он подумал - и тут же дал себе строжайший зарок никогда и ни за что более стихов не писать – прямо как Иван Бездомный[19]. Только Иван Бездомный свое обещание сдержал, а вот Иван Денисов – нет, тут же сочинив прощальный стишок:
Хотел стать Пушкиным, ребятки, -
А вышел капитан Лебядкин…
Конечно, нарушать зароки нехорошо, но здесь Иван мог смело сослаться на Пьера Безухова, пообещавшего князю Андрею, что более не будет посещать кружок Курагина, - и в этот же вечер Пьер не только нарушил свое обещание, но и подвел под нарушение идейную базу[20]. Да и чем плох Лебядкин? Разве не велик поэт, стихи которого знают наизусть более чем через сто лет после их написания – а кто же не знает наизусть чуть не всех стихов эксцентричного капитана? Следовательно…
Но это опять посторонние мысли. Вернемся к Ивану. Поставив себе диагноз, он тут же занялся то ли самолечением, то ли усугублением болезни. Приступ страха, как он понял, был спровоцирован тем, что он не привязал сценку со скамейкой ни к какому литературному произведению – что же, значит, надо привязать. А что с ним, собственно, произошло? Он присел на скамейку к пожилой женщине, она пересела на другую скамейку, а он подумал, не пересесть ли опять и ему? – пошутить вроде как и посмотреть, что из этого выйдет; однако шутка показалась ему неуместной, навроде той шутки, которую Ставрогин сыграл с Гагановым, а Гаганов, если вы помните, всё время любил приговаривать, что его, дескать за нос не проведешь, - тогда Ставрогин взял, да и провел его за нос. Вполне буквально. Ухватил за нос и провел. Да что вам рассказывать, вы же читали[21].
«Привязав» скамейку к литературе, Иван прислушался к своим ощущениям – отступит ли страх, исчезнет ли беспокойство? Отступил, исчезло. Видимо, он прав. Да нет, точно прав. И двух мнений быть не может. Разумеется, всё дело именно в том, что ему необходимо каждое событие привязать к литературе. А может, все-таки… Нет, не может. Тут Иван вспомнил авторское рассуждение Гоголя из «Мертвых душ» о научном способе мышления – о том, как ученые, делая сначала лишь робкие предположения, быстро ободряются и вскоре те же самые предположения преподносят не иначе как неоспоримые истины[22]. А может, их и нет на свете – этих самых неоспоримых истин? А если мир не рассыпанная головоломка, а бульон, в котором беспорядочно, безо всякой системы плавают какие-то куски, и вот время от времени они по случайности склеиваются друг с другом, образуя нечто целостное? А вдруг всё, что существует, это фрагменты, недоноски, выкидыши, и у событий есть только концы без начал, или только середины, только зачин или только финал, а мы всё вылавливаем, выделяем, собираем, пока не увидим: любовь - во всей полноте, измену - целиком, катастрофу - полностью, хотя в действительности мы и сами-то случайны, фрагментарны[23].
Может, и болезнь его не имеет такой вот четко-определимой вызывающей ее причины – тем более такая специфическая болезнь? Но ведь исчезло беспокойство? Исчезло. И не появляется, поскольку он совершил еще две подряд успешные привязки – одну к Гоголю, другую – к Лему. Так что его гипотеза как-никак, но подтверждается практикой. Пока. Что ж, пока она будет работать, следует ее и придерживаться, а поплавать в бульоне он всегда успеет. К тому же и озарения случаются не каждый день – надо ими дорожить.
Определившись со всем этим, Иван решил, что сидеть на уже сыгравшей свою роль скамейке ему более ни к чему, да и времени уже без десяти шесть - пора идти домой. Он встал и бросил взгляд на соседнюю скамейку, где всё еще сидела женщина, которой, конечно, даже и в голову не пришло, что она только что поучаствовала в какой-то сценке и даже способствовала чьему-то озарению. Озаренный, Иван пошел было домой, но сначала он подошел к памятнику Ленину. Традиция у него такая выработалась: уходя с площади при ДК, подходить к памятнику. Делал он это не из пиетета перед вождем революции, нет, им руководило кое-что другое. Он подходил к памятнику сбоку, выбирая особый ракурс, позволяющий увидеть в одном «кадре», во-первых, разумеется, сам памятник, во-вторых - «Перекресток» и, в-третьих, - церковь. Сия противоестественная троица (Ленин, Торговый центр, Церковь); троица, в которой каждый элемент безусловно отрицал другие два, забавляла Ивана и наводила на определенные размышления. Очевидно, такое единение было возможным только в современном мире. Постмодернизм? Вероятнее всего. Но Иван не был силен в философии – он не мог точно сформулировать возникающие у него (при виде этой троицы) мысли, и это его, увы, не тревожило. Начни он всерьез тревожиться по таким поводам, и ему пришлось бы погрузиться еще и в море философской литературы, но ему вполне хватало и океана литературы художественной. Так что, постояв немного у памятника, он пошел домой. Подойдя к пешеходному переходу, он увидел женщину с маленькой девочкой, устроившейся у нее на руках – они о чем-то разговаривали, при этом слышен был только мамин голос. Подойдя поближе, Иван невольно подслушал отрывок разговора:
- Плохая какая. Укусила. Кто укусил? Оса укусила. Почему оса? Ну как почему? Потому что оса… Почему оса, а не пчела? А почему ты Мелисса, а не Таня? Вот тебя как зовут? Таня или Мелисса? Правильно, Мелисса. А почему? Потому что так зовут. Что почему? Я уже сказала тебе. Оса. Потому что оса… Всё, хватит уже почемучкать. Будешь почемучкать, еще осы налетят и покусают. Чем осы отличаются от пчел? Вот уж не знаю. Осы… они больше на ос похожи, а пчелы – на пчел. Поняла? Не поняла? Ты меня с ума сведешь.
Молодая мама начала не на шутку сердиться на любознательную Мелиссу, но чем этот диалог окончился Иван так и не узнал, потому что зажегся зеленый свет и их пути быстро разошлись. Но диалог этот еще некоторое время не выходил у него из головы. Во-первых, имя – Мелисса. Услышав это имя, он почувствовал себя удивленным Чичиковым, узнавшим, что Манилов дал своим детям греческие имена. Как их там звали? Алкид и… да-да, Фемистоклюс – еще и «юс» к чему-то Манилов присобачил[24]. Вот назовут тебя Фемистоклюсом - и живи как хочешь. Или Мелиссой. Впрочем, красивое имя и, кстати, тоже отчасти греческое. И все-таки как раз имя Таня казалось ему более… уместным, что ли. В самом деле: почему Мелисса, а не Таня? Ну почему? Дайте ответ. Не дадут ответа. Ну да ладно, дело хозяйское. Как захотели, так и назвали. Мелисса Гиацинтовна Хризантемова.
«Кстати, а чем все-таки осы отличаются от пчел?» - подумал Иван и понял, что он этого не знает. Наверное, осы - дикие, а пчелы – это одомашненные осы; вроде как есть волки, а есть собаки. Э, нет, есть ведь и дикие пчелы. Так чем же тогда? Наверное, осы мёд не делают. А что же они делают? А черт их знает. Людей жалят. Тут Иван опять поступил так, как поступил бы на его месте всякий современный человек: он достал свой телефон, зашел в инет[25] и вбил в поисковик запрос - «осы пчелы чем отличаются». Оказалось, что он был близок к истине. Осы действительно, за редким исключением, мёд не делают, зато они отличаются куда более агрессивным по отношению к человеку поведением – если пчела кусает только один раз и, оставляя в ранке жало, погибает, то оса жала не теряет и продолжает и кусать, и жалить человека в свое удовольствие. Так, теперь следовало не забыть привязать и эту мысль к литературе. Пчела в этом контексте напоминала какого-нибудь доведенного до крайности добродушного персонажа, решившегося на однократный (одноактный), но яростный бунт… Кто бы это мог быть? Да вот хоть Егор Ильич – чем не подходящий пример «пчелы», тогда как Фома Фомич – «осы». И оса так искусала бедную пчелу, что чуть сама же от нее и не погибла[26], а уж бывают ли такие случаи в природе – бог его знает. Хотя в «Селе» есть и еще лучшая оса – кто? - девица Перепелицина, разумеется. Вот уж из всех ос оса, как ни надоедливы все осы[27].
Разобравшись с осами и пчелами, Иван заодно решил вбить в поисковик имя «Мелисса» - и узнал много интересного. Во-первых: «Маленькая Мелисса – это очень подвижная и любознательная девочка, которая отличается неимоверной смелостью. Если еще учесть ее тягу к самостоятельности, то станет понятно, насколько непростым ребенком для воспитания будет Мелисса»[28]. Да уж, прямо в точку. Но это бы еще ладно, а вот дальше оказалось, что имя Мелисса по-гречески означает… «пчела»! Пчела!!! Так вот почему она так зациклилась на вопросе об осах и пчелах! Кровный, можно сказать, для неё интерес. Вот так начнешь изучать инет, да и поверишь в сакральные значения имен. Ну а что, поверил ведь такой преданный науке скептик, как Шерлок Холмс, в переселение душ - после изучения фамильных портретов в родовом замке Баскервилей[29].
Иван между тем продолжал привязывать подслушанный диалог к литературе. Взять хотя бы само подслушиванье. Тут Иван вполне бы мог поставить себя на место писателя Смекайло (из «Приключений Незнайки» Носова), каковой, как вы помните, всегда носил с собой чемоданчик с подслушивающим устройством (называлось это устройство «бормотограф»[30]). Он приходил в гости, а потом, уходя, оставлял чемоданчик под столом, в надежде, что записанные на пленку разговоры дадут богатую пищу для его романа. Ничего, однако, не вышло – все знали про чемоданчик Смекайло и, когда он уходил, нарочно начинали мычать, мяукать или лаять. Впрочем, Иван подумал, что Смекайло немного бы выиграл и в том случае, если бы никто не знал о приборе. Разговоры в реальности редко бывают непосредственно литературными. Взять хотя бы только что подслушанный им разговор про пчел и ос. Можно ли его использовать в книге? Едва ли. Какой-то литературный потенциал в разговоре, пожалуй, и был, но самой литературы в нем еще далеко не было. Чтобы удостовериться в истине, что реальность, взятая в ее наготе, еще далеко не литературна, Иван решил прислушаться еще к какому-нибудь случайному разговору. Вот идет мужчина с телефоном в руке и что-то говорит – говорит достаточно громко, чтоб и его можно было подслушать. Иван и подслушал, испытывая угрызений совести не больше, чем испытывали их сотни различных литературных персонажей, бессовестно подслушивающих сотни разговоров:
- Да, это я взял. Две с половиной. Я взял. И что? И что? Зато ты… У меня там пятера была отложена, а ты ее сразу хапанула. А между прочим… Между прочим, она на еду... Да, пятера была на еду отложена, а ты ее хапанула, а претензии какие-то ко мне почему-то.
Ага, будничные семейные разборки. Иван досадливо поморщился – семейные разборки он находил крайне вульгарными и неприятными[31], хотя при этом и не стоило недооценивать их литературный потенциал. Вот и этот диалог (скорее, монолог) вполне можно было бы включить… А может, и нельзя. «Не писатель я, чтобы решать такие вопросы», - напомнил себе Иван и пошел дальше.
До дома оставалось минут пятнадцать хода, когда он вдруг почувствовал настоятельнейшую потребность «сделать то, чего никто не мог сделать кроме него»[32] - сходить в туалет, то есть («Не зря тест проходил», - усмехнулся он). Тут Иван подумал о том, какое отражение в литературе находит эта не самая возвышенная часть жизни. В том же «Гулливере» или, например, в «Дон Кихоте», или у Рабле герои охотно мочеиспускались и (или) испражнялись, однако в пространстве классического романа, насколько можно судить, туалетная тема оказалась под запретом. А уж чтобы герой сходил в туалет в русской классической литературе – об этом и подумать-то смешно. В двадцатом веке ситуация меняется, а уж теперь-то, в веке двадцать первом, едва ли найдется хоть один роман, где бы герой не «отлил» между делом. Иван в этом смысле был скорее классицистом – его вполне устраивало отсутствие на страницах книг мочи и кала. И все-таки жизнь есть жизнь – иногда так приспичит, что… Вместе с тем ему совсем не хотелось оказаться в шкуре Санчо Панса, который, говоря прямо, обделался прямо рядом с Дон Кихотом[33]. Поэтому он ускорил шаг и уже минут через десять был близок к тому, чтобы осуществить свое заветное желание. Однако, увы, наши заветные желания редко исполняются с той легкостью, о какой нам мечтается. У входной двери дома стояли двое. Стояли и разговаривали. Ну и что, спросите вы? Тогда перечитайте начало главы – Иван очень не любил вступать в какие бы то ни было контакты с жильцами. Этих двоих он знал (неточное слово, ведь он и словом с ними не обмолвился) хорошо – слоноподобный молодой (молодой, правда, был уже не слишком молод[34]) человек и его мама. Про себя Иван называл их Игнациусом и миссис Райлли – в честь эксцентричных персонажей сверхстранного романа Джона Кеннеди Тула[35]. Колоритная парочка. Комичная парочка. Трагичная парочка. Интересно, как и чем они живут? Сын явно не работает. О девушках и речи нет. Сидит, наверное, в инете день-деньской да маминой пенсией кормится[36]. Хотя, судя по количеству потребляемой ими провизии (скорее, конечно, им, чем ими), у них должны быть и еще какие-то источники дохода, помимо пенсионных. Иван прислушался, до него долетели обрывки разговора, точнее даже отдельные слова: «Хлеб… масло…»[37]. М-да. Вот этим и живут: какого хлеба купить и каким маслом этот хлеб намазать. Грустно. Хотя вот Петр Петрович Петух тоже только едой и живет, – а персонаж всё же веселый[38]. Ну да не в этом дело, а в том, что эти двое мешали ему попасть домой.
Иван решил немного обождать и, отойдя от дома метров на пятьдесят, стал бесцельно расхаживать туда-сюда. Побродив таким образом минут десять, он вернулся к дому и чуть не зарычал от досады – сынок и мамаша и не думали уходить, но продолжали вести свой нескончаемый кулинарный разговор. Иван почувствовал себя Элинор вкупе с Марианной – зашедшими в лавку и вынужденными бесконечно долго ждать, пока один пренеприятный господин сделает свой абсурдный заказ[39]. Вместе с тем, настоятельная потребность совершить то, чего не мог совершить никто, кроме него, становилась всё более настоятельной. Тут уж не приходилось выбирать – и он, преисполнившись храбрости, наверное, не меньшей, чем Сэм Гэмджи, бросивший вызов чудовищной Шелоб[40], решительно направился к дому. Естественно, ни кулинарно-дискутирующая парочка и никто вообще не обратил на него никакого внимания, и Иван в очередной раз подумал, что не стоит слишком закапываться в подполье, иначе он скоро не сможет осуществлять и простейшие социальные функции и кругом него возникнет столько чудовищ, что... Как там говорил Мопассан, то есть герой Мопассана: «Одиночество пагубно для тех, чье сознание в безустанной работе. Нам необходимо жить в окружении людей, мыслящих и высказывающих свои мысли. Долгое уединение понуждает нас населять пустоту призраками»[41]. Так, всё так. Впрочем, мысли Ивана, в основном, сейчас были заняты другим – совсем особая забота поглотила все его мысли[42] - «в туалет, в туалет!». Вот он уже взлетел на свой четвертый этаж, вот он и дверь в квартиру открыл, вот он уже и в нужном помещении и… «Я закрываю глаза от наслаждения. О, эти минуты бывают столь же сладки, как мгновения любви!»[43] Увы, но даже и просто сходить в туалет Иван уже не мог без того, чтобы не привязать это событие к литературе.
Образовавшаяся в желудке пустота требовала наполнения, что было весьма кстати, ведь как раз пришло время ужина. Об ужине у Ивана голова не болела – в холодильнике лежала вчерашняя гречка с сосисками – надо было их просто разогреть. Иван почему-то очень любил именно вчерашнюю гречку – ему казалось, что она вкуснее свеже-сваренной. Предвкушая приятный ужин, он открыл холодильник и с удивлением обнаружил, что тот почти пуст. Стояла початая бутылка молока, лежала открытая пачка масла и… и всё. Больше ничего не было. Что за наваждение! А где же гречка? Неужели он перепутал, неужели он съел ее еще вчера? И конечно, так и есть. Что ж делать-то? Хорошо, что у него всегда про запас имелось несколько яиц – тоже замечательный и очень быстрый в приготовлении ужин. Но что это? И яиц нет! Да как же это так? Тут он почувствовал себя Константином Левиным, который, возвращаясь с охоты, и, соответственно, основательно проголодавшись, мечтал о пирожках с мясом, но оказалось, что его сотоварищи слопали не только пирожки, но и всю прочую провизию, что привело Левина чуть не в бешенство[44]. Левин, однако, довольно быстро взял себя в руки - не стал упиваться своим расстройством и Иван. Пришлось просто заново варить гречу (слава небу, в шкафчике для круп имелась и гречка, и пшено, и рис), что заняло лишних минут двадцать времени. А ведь ему еще сегодня и суп варить! Суп. Как-будто у него есть мясо для супа! Он заглянул в морозильник – точно, никакого мяса нет, а значит, и супа не будет. Совсем у него что-то всё из головы повылетало, а даже и такое нехитрое хозяйство, как у него, требовало присмотра и заботы. Ну да ладно, проживет денек и без супа. Как там вещал достопочтенный мистер Брокльхерст, обращаясь к голодным девушкам из приюта, а точнее - осуждая воспитательницу, накормившую бедных девочек? Вот как:
«Если их и постигло маленькое разочарование в виде испорченного завтрака — какого-нибудь пересоленного или недосоленного блюда, то это испытание отнюдь не следовало смягчать, предлагая им взамен более вкусное кушанье; поступая так, вы просто тешите их плоть, а значит — извращаете в корне основную цель данного благотворительного заведения; наоборот, всякий такой случай дает нам лишний повод для того, чтобы укрепить дух воспитанниц, научить их мужественно переносить земные лишения… О сударыня, вложив хлеб и сыр вместо пригоревшей овсянки в уста этих детей, вы, может быть, и накормили их бренную плоть, но не подумали о том, какому голоду вы подвергли их бессмертные души!»[45]
Впрочем, Ивану тут же стало неловко за данную «привязку» - и именно потому, что он скорее мог почувствовать себя мистером Брокльхерстом, чем вечно-голодающими детьми или их благородной воспитательницей мисс Темпль. Он-то никогда не голодал, а потому и не имел морального права шутить или играть с темой голода. Вот и завтра, не поев супа, он, конечно же, компенсирует данный пробел и съест что-нибудь такое, о чем воспитанницы ловудского приюта могли бы только мечтать. И всё же Иван отметил про себя, что он опять использовал в качестве привязки «Джен Эйр» - похоже, сегодня это произведение окажется самым «привязчивым» из всех. Впрочем, еще не... да нет, уже самый что ни на есть вечер.
Процесс приготовления и поедании гречки мы опустим, а увидим мы Ивана за его любимым ритуалом чаепития. На этот раз к чаю у него были пряники. И обязательно-включенный телевизор в придачу. Иван по привычке стал искать канал с программой, на которой можно было бы остановиться. На минуту он задержался на новостях из Индии, где в результате наводнения многие семьи лишились крова. На экране один из пострадавших рассказывал о том, что его семья в один миг лишилась буквально всего: «Наш дом буквально смыло – теперь у нас ничего нет; как будем дальше жить – не знаю». И тут же эта новость сменилась другой новостью, и через мгновение большинство телезрителей уже и не вспоминало о несчастной семье; она выполнила свою новостную функцию и ушла в информационное небытие. Иван же подумал, что он, как и абсолютное большинство других телезрителей, в этой ситуации играет незавидную и даже прямо отвратительную роль Джека Мелдона: кого-то убили – подумаешь, это же всего лишь новости, а в новостях всегда кого-то убивают![46] Вместе с тем, сколько он ни пытался, но и реального сочувствия горю телевизионной семьи из Индии вызвать в себе не мог. Правда, и пряники ему теперь есть было неприятно. Кто-то лишился своего дома, а он тут сидит перед теликом и ест пряники… Мелдон-Брокльхерст, вот он кто. С такими мыслями Иван и… доел свои пряники. «Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет»[47], - горько усмехнулся он.
Попереключав каналы, он остановил свой выбор на программе, где обсуждались школьные проблемы – весь комплекс проблем, начиная с поведения современных учеников (кажется, навсегда застрявших в различных гаджетах) и особенностей школьных программ (как, например, историкам следует освещать сталинский период?)и заканчивая зарплатами учителей (маленькие, как и всегда) и уважения к ним (нет должного уважения). Иван всегда смотрел передачи о школе с таким, как бы его назвать, недоумевающим интересом. Все эти слова о «стандартах», о новых методиках, об индивидуальном, специализированном или, напротив, общеобразовательном подходе; о том, сколько времени ученик должен тратить на домашнее задание - всё это слушалось им с интересом, но стоило ему вспомнить свой собственный школьный опыт, как он начинал сильно недоумевать. Ему всё время хотелось крикнуть людям в студии: «Да вы сами-то в школе учились? Помните, как это было?» Ему казалось, что они живут в какой-то параллельной реальности и, соответственно, говорят про какие-то невиданные в этой реальности вещи. При этом важно отметить, что Иван учился в очень даже хорошей школе, с хорошими учителями и хорошим образовательным стандартом, но, тем не менее, в школе он всегда себя чувствовал бесконечно-скептичным и несчастным Холденом Колфилдом, не видящим во всем происходящем ни малейшего смысла[48]. Это тогда, когда он ходил в школу. Теперь же, когда он смотрел передачу про школу, он чувствовал себя Андреем Болконским, который сначала составлял законы, а потом мысленно попытался прикрепить их к реалиям, - но реалии существовали как-то совершенно вне его велико-умной законотворческой работы[49]. Эх, вот бы вернуться в прошлое и не ходить в школу! Но мало кто имеет возможность уклониться от обязывающе-удушающих предписаний общества. То есть почти никто не имеет. Во взрослом состоянии кто-то еще может попытаться, ну а пока ты ребенок – стремглав лети туда, куда тебя бросят[50], то есть иди в школу.
Передача закончилась, Иван выключил телевизор. Семь часов вечера – время читать. Книга для чтения у него под рукой – свеже-купленный «Фома Гордеев». Иван вышел в коридор, где до сих пор валялся брошенный в спешке пакет из книжного и достал из него… «Неукротимую планету» Гаррисона. Вот так всегда - идешь за одной книгой, а берешься за другую. Ну вот захотелось ему разобраться – зря он «Планету» купил или не зря. А хотение наше… тут Иван опять вспомнил «Записки из подполья», а ведь вся первая часть этой повести и посвящена нюансам человеческого хотенья и его борений с доводами разума, а точнее, даже наоборот – жалким потугам разума подчинить себе необоримую силу хотений. Разумный Иван шел за «Фомой Гордеевым», но Иван желающий взялся за «Неукротимую планету». Хотение опять победило.
С началом «Неукротимой…» мы уже знакомы: Язон ДинАльт прилетел на планету, на которой никто не должен был его знать, и вот – некий Керк Пирр ждет его в вестибюле гостиницы. Делать нечего, Язон пошел на встречу с Керком. Керк быстро ввел его в курс дела: от Язона требовалось выиграть большую сумму денег (а Язон оказался профессиональным игроком) – три миллиарда кредов. Выиграет – молодец, не выиграет – прощайся с жизнью; брутальный Керк Пирр шутить не любил. Язон выиграл, а затем Кирк без особых раздумий и даже с радостью убил всех, кто пытался им помешать уйти с деньгами. Невысокое качество литературного языка и запредельное количество трупов в самом начале повествования смутили Ивана настолько, что он отложил «Планету» в сторону и решил все-таки взяться за «Фому». Иван снова вышел в коридор, где до сих пор валялся брошенный в спешке пакет из книжного и достал из него… «Гарри Поттера». Ну должен же он наконец понять – зря он столько времени отказывался читать о Гарри или не зря! Иван решительно открыл книгу и… Из литературной яви он вынырнул, лишь прочитав эпизод, где Гарри, выросший среди обычных людей (маглов), а потом узнавший, что он – волшебник, да еще и чуть ли не самый знаменитый волшебник в мире; где Гарри, прибывший в Хогвартс – лучшую школу магии; так вот, где Гарри, убежденный в том, что он не обладает никакими особенными магическими способностями, впервые в жизни сел на метлу. О, этот отрывок нельзя не процитировать:
«Гарри схватил метлу.
— Нет! — вскрикнула Гермиона Грэйнджер, и Гарри застыл. — Мадам Трюк запретила нам это делать: из-за тебя у Гриффиндора[51] будут неприятности.
Она была права, но всё же Гарри проигнорировал её предупреждение. Кровь стучала в его голове, заставляя забыть обо всём. Он вскочил на метлу, с силой оттолкнулся ногами от земли и взлетел. Он почувствовал, как ветер взъерошил его волосы, услышал, как захлопала его одежда, и вдруг его охватил приступ внезапной, сильной, почти безграничной радости.
Оказалось, что он, так боявшийся, что не умеет ничего, всё-таки что-то может. Что-то, чему его не надо учить, для чего ему совсем не обязательно было воспитываться в семье волшебников и летать с самого детства. Потому что он летел — и это было легко, и это было прекрасно»[52].
Да, это было прекрасно – так же прекрасно, как незаметно пролетевшие два часа чтения. Иван вскочил с кровати и стал в возбуждении прохаживаться по комнате. Эпизод с метлой наверняка войдет в число его любимых, а значит, и в число эпизодов, использующихся для привязок к реальности. Но когда он сам в последний раз испытывал такую вот сильную, почти безграничную радость? Конечно, когда он открыл свои способности, когда он нашел свое место в жизни. Но сейчас эта радость поутихла, потускнела, стерлась, выцвела. Чистая радость чтения и осмысления прочитанного – где ты? Или ее еще можно возродить? Возможно, «Гарри» ему и поможет? - завтра же он пойдет и купит все книги серии. И да здравствует чтение! - такое чтение, когда совершенно забываешь о времени, а семь книг поттерианы могли подарить не менее двух, а то и трех недель временного забвения.
Вспомнив о времени, Иван взглянул на часы – девять вечера. По сложившейся традиции к утренней и дневной прогулке следовало прибавить вечернюю. Летом он старался гулять никак не меньше трех раз в день, а «режим гуляния нарушать нельзя», - с улыбкой присовокупил он[53]. Так что и теперь он оделся и вскоре вновь очутился на улице. Погода стояла такая чудесная, что даже не верилось. Природа нежно обняла город - и город охотно нежился в ее объятиях. Жара спала, резвился легкий ветерок, общее умиротворенное спокойствие доминировало над всем. Иван в очередной раз восхитился родным городом – что за красота! - нет, никогда ему не надоест любоваться им, - как не надоедало любоваться на приобретенные им роковые яйца Александру Семеновичу Рокку[54].
Люди, как и всегда, старались в меру своих сил испортить природную идиллию, но даже у них это получалось лишь отчасти. Вообще, Иван, гуляя по родному городу, нередко чувствовал себя Сталкером, добравшимся, наконец, до родной Зоны. И тут же Ивану припомнился памятный диалог из фильма – диалог между Сталкером и скептичным Писателем:
Сталкер. Ну вот, мы и дома. Тихо как. Это самое тихое место на свете. Вы потом сами увидите. Тут так красиво! Тут ведь нет никого.
Писатель. Мы же здесь.
Сталкер. Ну, три человека за один день не могут здесь всё испоганить.
Писатель. Почему не могут? Могут[55].
Правы, разумеется, были оба: и Сталкер, воспевающий красоту и тишину Зоны, и Писатель со своим «могут». Люди всё могут. Тем более, что даже в таком небольшом городе, как Сосновый Бор, проживало все-таки куда больше, чем три человека. «А вот интересно, - думал тем временем Иван, - работает ли отсылка к фильмам, или только к книгам? И только ли к художественным книгам?» Он в очередной раз прислушался к себе. Как и обычно, к вечеру он чувствовал себя сильно-уставшим, но какого-то особо-давящего груза не ощущал. Видимо, отсылки к фильмам тоже работали. Что ж, дальнейшие наблюдения покажут. В конце концов, в случае со «Сталкером» можно было попытаться переключиться и на книгу-прототип – «Пикник на обочине» - хотя она и совсем не похожа на фильм. Да, пожалуй, лучше всё же использовать «Пикник» и «Сталкер» как две самостоятельные, непересекающиеся системы отсылок.
Так размышлял Иван, неспешно прогуливаясь по тихим улочкам, а вскоре он поймал себя на том, что уже и совсем ни о чем не думает, а просто созерцает. Это его вполне устраивало. Сколько длилось созерцание Ивана, сказать трудно, а вот прервалось оно самым неожиданным образом. Иван как раз шел по дороге, с одной стороны окаймленной лесным склоном, и вдруг боковым зрением он увидел, как с этого склона что-то как бы сваливается или скатывается – причем с гулким треском. Что-то объемное, быстрое и живое. Следует признаться, что Иван здорово испугался, - да тут мог бы вздрогнуть и человек со стальными нервами, а нервы Ивана были выкованы из чего угодно, но только не из стали. Правда, уже через секунду неопознанный объект был опознан - это был попросту практикующий экстрим велосипедист. Ну вот захотелось ему на ночь глядя съехать на велике со склона. Вечерком да с ветерком - ну здорово же! Каждый, в конце концов, изгаляется как может: кто-то называет дочку Мелиссой, кто-то экстримит на велике, а кто-то ищет во всем привязки к литературе. Как говорил один поэт:
Смерть без дела скушно ждать,
Надо ж время коротать[56].
Кстати, при ближайшем рассмотрении «экстремист» оказался девушкой – может быть, это даже была та самая девушка, которую он уже видел сегодня днем. Во всяком случае, она уже скрылась из вида – вероятно, искала новый склон для нового оглушительного спуска. А вот Иван всё еще стоял, прижав руку к бешено-колотящемуся сердцу. Так и концы отдать недолго. И если бы, умерев, Иван мог бы сохранить способность чувствовать, то он почувствовал бы себя Чарльзом Баскервилем, умершим от одного только вида несущейся за ним страшной собаки:
«…какое это было страшное зрелище! Кругом темнота, и в этой темноте за тобой мчится что-то огромное со светящейся мордой и огненными глазами. Сердце у баронета не выдержало, и он упал мертвый в самом конце аллеи».
Но Иван всё же не упал, не умер, а потому он скорее чувствовал себя не сэром Чарльзом, а сэром Генри Баскервилем - тоже подвергшемуся страшному преследованию, но выжившему. Что там предписали сэру Генри для укрепления расшатанной нервной системы? Путешествие? «Надо бы и мне отправиться в путешествие», - подумал Иван и тут же ощутил такой сильный позыв увидеть новые места, что, не происходи всё описываемое вечером, и он тут же отправился бы в ближайшее туристическое агентство. Прямо как Фродо в свое время[57]. Не то чтобы Фродо обращался в агентство, но вы поняли, в общем.
Сердцебиение Ивана между тем постепенно пришло в норму, и он пошел домой, размышляя о прожитом дне. Так-то, по всему, день выдался неплохим. Жаль только, что Алешу Свидригайлова-Карамазова он разочаровал, а наверное, и обидел, - ну да по-другому никак не могло выйти. В остальном, он неплохо справлялся с наскоками реальности, умело отражая их отсылками к литературе и, главное, он наконец-то понял природу своей болезни. Вероятно, он неизлечим, и болезнь будет только прогрессировать, требуя всё увеличивающегося количества отсылок, - ну да еще непонятно, как там всё обернется. Во всяком случае, Иван Денисов, он же ivan_denisovich, подумал, что сегодня он заснет вполне удоволенный[58].
Примечания:
[1] Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание».
[2] На самом деле книжный магазин «Букиника» закрылся в 2021 году – не выдержав совместного давления конкуренции со стороны сетевых книжных и пандемии коронавируса, но магазин действительно был прекрасный, так что пусть в художественной реальности он продолжит существовать.
[3] Несколько видоизмененный диалог из фильма Алексея Германа «Проверка на дорогах». В оригинале он звучит так:
«- Я с ней на стадионе познакомился, баски тогда играли. Ох, как играли…
- Во что играли-то?
- В футбол. А ты футбол-то когда-нибудь видел?
- Конечно, видел. Ребятишки-то в деревне играли.
- Эх, лапоть ты, лапоть. Футбол – это, Иван, такое… Про это стихи писать можно.
- Содержательная, стало быть, игра.
- Содержательная… Это искусство целое, это…» («Проверка на дорогах») 24.30. – 25.15)
[4] «Парламентарные выражения дворник богато перемежал нецензурными словами, которым отдавал предпочтение». (И. Ильф. Е. Петров. «Двенадцать стульев»)
[5] Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея».
[6]«Солдаты неодобрительно покачивали головами, глядя на Пьера. Но когда все убедились, что этот человек в белой шляпе не только не делал ничего дурного, но или смирно сидел на откосе вала, или с робкой улыбкой, учтиво сторонясь перед солдатами, прохаживался по батарее под выстрелами так же спокойно, как по бульвару, тогда понемногу чувство недоброжелательного недоуменья к нему стало переходить в ласковое и шутливое участие, подобное тому, которое солдаты имеют к своим животным: собакам, петухам, козлам и вообще животным, живущим при воинских командах. Солдаты эти сейчас же мысленно приняли Пьера в свою семью, присвоили себе и дали ему прозвище. «Наш барин» прозвали его и про него ласково смеялись между собой». (Л..Н. Толстой. «Война и мир»).
[7] «Солдат, которому приказано было идти за зарядами, столкнулся с Пьером.
— Эх, барин, не место тебе тут, — сказал он и побежал вниз». (Л.Н. Толстой. «Война и мир»)
[8] «Наш философ проживал в маленьком живописном городке, а одной из главных достопримечательностей города была церковь. Ритуальный прогулочный маршрут философа определился таким образом, что он ежедневно проходил мимо церкви, и, однако, к самой церкви он никогда не сворачивал. Вообще, его отношение к религии было скорее настороженным, чем каким-то иным. Да, в чем-то философия всегда тяготела к религии, но в чем-то пути философии и религии радикально расходились». (Антон Рай. «Житие философа»)
[9] Имеется в виду книга Вальтера Моэрса «Город мечтающих книг».
[10] Аркадий Райкин. «Дефицит».
[11] «Невежество Холмса было так же поразительно, как и его знания. О современной литературе, политике и философии он почти не имел представления. Мне случилось упомянуть имя Томаса Карлейля, и Холмс наивно спросил, кто он такой и чем знаменит. Но когда оказалось, что он ровно ничего не знает ни о теории Коперника, ни о строении солнечной системы, я просто опешил от изумления. Чтобы цивилизованный человек, живущий в девятнадцатом веке, не знал, что Земля вертится вокруг Солнца, — этому я просто не мог поверить!» (Артур Конан Дойль. «Этюд в багровых тонах»)
[12] Цитата приводится по изданию РОСМЭН-ПРЕСС, 2005. Перевод с английского – И.В. Оранского.
[13] «- Нет, нельзя поправить: худой гардероб!
У Акакия Акакиевича при этих словах ёкнуло сердце.
- Отчего же нельзя, Петрович? - сказал он почти умоляющим голосом ребенка, - ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…
- Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, - сказал Петрович, - да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет.
- Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.
- Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.
- Ну да уж прикрепи. Как же этак право того!..
- Нет, - сказал Петрович решительно, - ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать». (Н.В. Гоголь. «Шинель»)
[14] Л.Н. Толстой. «Анна Каренина».
[15] «Мне так не по себе, что этот цветник мирозданья, земля, кажется мне бесплодною скалою, а этот необъятный шатер воздуха с неприступно вознесшейся твердью, этот, видите ли, царственный свод, выложенный золотою искрой, на мой взгляд – просто-напросто скопление вонючих и вредных паров». (Шекспир. «Гамлет». пер. Пастернака)
[16] «Бобчинский. … Подозвавши Власа, Петр Иванович и спроси его потихоньку: «Кто, говорит, этот молодой человек?» — а Влас и отвечает на это: «Это, — говорит…» Э, не перебивайте, Петр Иванович, пожалуйста, не перебивайте; вы не расскажете, ей-богу не расскажете: вы пришепетываете; у вас, я знаю, один зуб во рту со свистом… «Это, говорит, молодой человек, чиновник, — да-с, — едущий из Петербурга, а по фамилии, говорит, Иван Александрович Хлестаков-с, а едет, говорит, в Саратовскую губернию и, говорит, престранно себя аттестует: другую уж неделю живет, из трактира не едет, забирает все на счет и не копейки не хочет платить». Как сказал он мне это, а меня так вот свыше и вразумило. «Э!» — говорю я Петру Ивановичу…
Добчинский. Нет, Петр Иванович, это я сказал: «э!»
Бобчинский. Сначала вы сказали, а потом и я сказал. «Э! — сказали мы с Петром Ивановичем. — А с какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А вот он-то и есть этот чиновник.
Городничий. Кто, какой чиновник?
Бобчинский. Чиновник-та, о котором изволили получили нотицию, — ревизор». (Н.В. Гоголь. «Ревизор»)
[17] «…я достиг цели, я знаю то, что хотел узнать, я понял все, что со мной происходит, начиная с января. Тошнота не прошла и вряд ли скоро пройдет, но я уже не страдаю ею – это не болезнь, не мимолетный приступ, это я сам.
Итак, только что я был в парке. Под скамьей, как раз там, где я сидел, в землю уходил корень каштана. Но я уже не помнил, что это корень. Слова исчезли, а с ними смысл вещей, их назначение, бледные метки, нанесенные людьми на их поверхность. Я сидел ссутулившись, опустив голову, наедине с этой темной узловатой массой в ее первозданном виде, которая пугала меня. И вдруг меня осенило.
У меня перехватило дух. Никогда до этих последних дней я не понимал, что значит «существовать». Я был как все остальные люди, как те, что прогуливаются по берегу моря в своих весенних одеждах. Я, как они, говорил: «Море – зеленое, а белая точка вверху – это чайка», но я не чувствовал, что все это существует, что чайка – это «существующая чайка». Как правило, существование прячется от глаз. Оно тут, оно вокруг нас, в нас, оно МЫ САМИ, нельзя произнести двух слов, не говоря о нем, но прикоснуться к нему нельзя… Даже когда я смотрел на вещи, я был далек от мысли, что они существуют, – они представали передо мной как некая декорация. Я брал их в руки, пользовался ими, предвидел, какое сопротивление они могут оказать. Но все это происходило на поверхности. Если бы меня спросили, что такое существование, я по чистой совести ответил бы: ничего, пустая форма, привносимая извне, ничего не меняющая в сути вещей. И вдруг на тебе – вот оно, все стало ясно как день; существование вдруг сбросило с себя свои покровы. Оно утратило безобидность абстрактной категории: это была сама плоть вещей, корень состоял из существования. Или, вернее, корень, решетка парка, скамейка, жиденький газон лужайки – все исчезло; разнообразие вещей, пестрота индивидуальности были всего лишь видимостью, лакировкой. Лак облез, остались чудовищные, вязкие и беспорядочные массы – голые бесстыдной и жуткой наготой». (Сартр. «Тошнота»)
[18] «Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю. К тому же я еще и суеверен до крайности; ну, хоть настолько, чтоб уважать медицину. (Я достаточно образован, чтоб не быть суеверным, но я суеверен). Нет-с, я не хочу лечиться со злости. Вот этого, наверно, не изволите понимать. Ну-с, а я понимаю. Я, разумеется, не сумею вам объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью; я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу «нагадить» тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно только себе поврежу и никому больше. Но все-таки, если я не лечусь, так это со злости. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит!» (Ф.М. Достоевский. «Записки из подполья»).
[19] «– Профессия?
– Поэт, – почему-то неохотно признался Иван.
Пришедший огорчился.
– Ох, как мне не везет! – воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: – А как ваша фамилия?
– Бездомный.
– Эх, эх... – сказал гость, морщась.
– А вам, что же, мои стихи не нравятся? – с любопытством спросил Иван.
– Ужасно не нравятся.
– А вы какие читали?
– Никаких я ваших стихов не читал! – нервно воскликнул посетитель.
– А как же вы говорите?
– Ну, что ж тут такого, – ответил гость, – как будто я других не читал? Впрочем... разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами?
– Чудовищны! – вдруг смело и откровенно произнес Иван.
– Не пишите больше! – попросил пришедший умоляюще.
– Обещаю и клянусь! – торжественно произнес Иван. (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)
[20] «Хорошо бы было поехать к Курагину», подумал он.
Но тотчас же он вспомнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина. Но тотчас же, как это бывает с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так страстно захотелось еще раз испытать эту столь знакомую ему беспутную жизнь, что он решился ехать. И тотчас же ему пришла в голову мысль, что данное слово ничего не значит, потому что еще прежде, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; наконец, он подумал, что все эти честные слова — такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет или случится с ним что-нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного. Такого рода рассуждения, уничтожая все его решения и предположения, часто приходили к Пьеру. Он поехал к Курагину». (Л.Н. Толстой «Война и мир»)
[21] Сценка из романа Достоевского «Бесы».
[22] «Что обе дамы наконец решительно убедились в том, что прежде предположили только как одно предположение, в этом ничего нет необыкновенного. Наша братья, народ умный, — как мы называем себя, поступает почти так же, и доказательством служат наши ученые рассуждения. Сперва ученый подъезжает в них необыкновенным подлецом, начинает робко, умеренно, начинает самым смиренным запросом: не оттуда ли? не из того ли угла получила имя такая-то страна? или: не принадлежит ли этот документ к другому, позднейшему времени? или: не нужно ли под этим народом разуметь вот какой народ? Цитует немедленно тех и других древних писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им запросы и сам даже отвечает за них, позабывая вовсе о том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это видит, что это ясно, — и рассуждение заключено словами: «так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет!» Потом во всеуслышанье с кафедры, — и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей и поклонников». (Н.В. Гоголь. «Мертвые души»)
[23] Начиная со слов «А если мир…» - прямая цитата из романа Станислава Лема «Следствие».
[24] «— Какие миленькие дети, — сказал Чичиков, посмотрев на них, — а который год?
— Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, — сказала Манилова.
— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.
Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение». (Н.В. Гоголь. «Мертвые души»).
[25]А доступ в инет, о читатель будущего, имелся в описываемое время даже и в телефоне, а не только на компе, сами же телефоны были тогда мобильными, то есть их можно было запросто таскать с собой в кармане – да-да, не смейтесь; вообще, телефон в описываемое время уже давно был не телефоном, а чем-то… и компом, и записной книжкой, и читалкой, и средством связи и… в общем, люди говорили про свои телефоны: «У меня там ВСЕ» (или еще: «Без телефона я как без рук»), и если бы человеку при этом задали вопрос - чего бы он предпочел лишиться: телефона или руки? - то я не поручусь, какой бы он дал ответ.
[26] «– … ибо из наиневиннейшей доселе девицы вы сделали…
– Еще одно оскорбительное для нее слово, и – я убью тебя, Фома, клянусь тебе в этом!..
– Я говорю это слово, ибо из наиневиннейшей доселе девицы вы успели сделать развратнейшую из девиц!
Едва только произнес Фома последнее слово, как дядя схватил его за плечи, повернул, как соломинку, и с силою бросил его на стеклянную дверь, ведшую из кабинета во двор дома. Удар был так силен, что притворенные двери растворились настежь, и Фома, слетев кубарем по семи каменным ступенькам, растянулся на дворе. Разбитые стекла с дребезгом разлетелись по ступеням крыльца.
– Гаврила, подбери его! – вскричал дядя, бледный как мертвец, – посади его на телегу, и чтоб через две минуты духу его не было в Степанчикове!
Что бы не замышлял Фома Фомич, но уж, верно, не ожидал подобной развязки». (Ф.М. Достоевский. «Село Степанчиково и его обитатели»).
[27] «Призрак. Отмсти за подлое его убийство.
Гамлет. Убийство?
Призрак. Да. Убийство из убийств,
Как ни бесчеловечны все убийства». (Шекспир. «Гамлет». пер. Пастернака)
[28]http://analiz-imeni.ru/women/melissa/znachenie-imja.htm
[29] «Весь остальной вечер Холмс говорил мало, но портрет беспутного Гуго словно приковывал его к себе, и за ужином он почти не отрывал от него глаз. Однако ход мыслей моего друга стал ясен мне только тогда, когда сэр Генри ушел к себе. Холмс захватил свечу со своего ночного столика и, вернувшись вместе со мной в пиршественный зал, поднес ее к потемневшему от времени портрету.
— Вы ничего особенного не замечаете?
Я долго рассматривал широкополую шляпу с плюмажем, белый кружевной воротник и длинные локоны, обрамляющие суровое узкое лицо. Это лицо никто не упрекнул бы ни в грубости черт, ни в жестокости выражения, но в поджатых тонких губах, в холодном, непреклонном взгляд» было что-то черствое, чопорное, беспощадное.
— Он никого вам не напоминает?
— В нижней части лица есть что-то общее с сэром Генри.
— Да, пожалуй, чуть-чуть есть. Но подождите минутку!
Он встал на стул и, держа свечку в левой руке, прикрыл согнутой правой широкополую шляпу и длинные локоны.
— Силы небесные! — воскликнул я вне себя от изумления.
С полотна на меня смотрело лицо Стэплтона.
— Ага! Разглядели? Мои-то глаза привыкли отделять самое лицо от того, что его обрамляет. Умение проникать взором за маскировку — основное качество сыщика.
— Поразительно! Как будто его портрет!
— Да, любопытный пример возврата к прошлому и в физическим, и в духовном отношении. Вот так начнешь изучать фамильные портреты и, пожалуй, уверуешь в переселение душ. Он тоже Баскервиль, это совершенно очевидно.
— И метит в наследники.
— Безусловно». (Артур Конан Дойль. «Собака Баскервилей»)
[30] «– Писатель без такого прибора – как без рук. Я могу поставить бормотограф в любой квартире, и он запишет все, о чём говорят. Мне останется только переписать – вот вам повесть или даже роман.
– До чего же это все просто! – воскликнул Шпунтик. – А я где-то читал, что писателю нужен какой-то вымысел, замысел…
– Э, замысел! – нетерпеливо перебил его Смекайло. – Это только в книгах так пишется, что нужен замысел, а попробуй задумай что-нибудь, когда все уже и без тебя задумано! Что ни возьми – всё уже было. А тут бери прямо, так сказать, с натуры – что-нибудь да и выйдет, чего ещё ни у кого из писателей не было». (Н.Н. Носов. «Приключения Незнайки и его друзей»)
[31] «- …Хочу лишь надеяться, что ваше имя не будет связано с нею. Дознание обстоятельств смерти назначено на сегодня. Вас не вызывали?
Дориан досадливо поморщился при упоминании о дознании и отрицательно покачал головой. Такие вещи он находил крайне вульгарными и неприятными». (Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея»)
[32] Дж. Свифт. «Путешествия Гулливера».
[33] «— Что это за звук, Санчо?
— Не знаю, сеньор, — отвечал тот. — Уж верно, что-нибудь новое: эти приключения да злоключения как пойдут одно за другим, так только держись.
Тут он снова попытал счастье — и на сей раз так удачно, что уже без всякого шума и треволнений освободился наконец от тяжести, которая доставила ему столько хлопот. Однако обоняние у Дон Кихота было не менее острое, чем слух; притом же Санчо стоял совсем рядом, точно пришитый к своему господину, а потому Дон Кихот и не мог избежать того, чтобы испарения, почти по прямой линии поднимавшиеся кверху, хотя бы частично не достигли его ноздрей; и как скоро это случилось, он прибегнул к самозащите и зажал нос, а затем, слегка гнусавя, сказал:
— Мне кажется, Санчо, ты очень напуган.
— Да, очень, — признался Санчо. — А почему ваша милость только сейчас это заметила?
— Потому что от тебя никогда так не пахло, как сейчас, и притом отнюдь не амброй, — отвечал Дон Кихот.
— Очень может быть, — сказал Санчо, — но виноват в этом не я, ваша милость: вольно же было вам таскать меня за собой в неурочное время, да еще по нехоженым тропам.
— Отойди-ка, дружок, шага на три, на четыре, — все еще зажимая нос, сказал Дон Кихот, — впредь следи за собой и относись к моей особе с должным уважением. Я с тобой на чересчур короткой ноге, вот ты и стал слишком много себе позволять.
— Бьюсь об заклад, — заметил Санчо, — что ваша милость думает, будто я сделал… нечто неподобающее.
— Лихо пусть себе лежит тихо, друг Санчо, — возразил Дон Кихот». (Сервантес. «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»)
[34] «Молодая была уже не молода. Ей было не меньше тридцати пяти лет». (о мадам Грицацуевой. И. Ильф, Е. Петров. «Двенадцать стульев»)
[35] Имеется в виду роман Джона Кеннеди Тула «Сговор остолопов».
[36] «— А я думала, он у вас женился, золотко.
— Игнациус-то? Э-э-ла-ла, — грустно вздохнула миссис Райлли. — Миленькая вы моя, не хотите ли выбить мне две дюжины вот этой чудной смеси?
— А я-то думала, вы мне говорили, что он женился у вас, — сказала мисс Инез, укладывая в коробку смесь для кексов.
— Да и не приметил даже никого. Та девчоночка, подружка, что он себе завел, так и та же ж хвостом вильнула.
— Ну что ж, куда ему спешить-то?
— Да уж, наверное, — вяло ответила миссис Райлли. — Послушайте, а полдюжины винных кэксов впридачу мне выбить не хотите? Игнациус таким гадким становится, если у нас кэксы кончаются.
— Мальчонка ваш, значит, кэксики любит, э?» (Джон Кеннеди Тул. «Сговор остолопов»)
[37] Кто читал книгу «Медея, Мешок и Мориарти», тот догадался, что (не)молодой человек – это Миша по прозвищу «Мешок», номер один в рейтинге ГКП.
[38] «— Обедали? — спросил Петр Петрович Петух.
— Обедал, — сказал гость.
— Что ж вы, смеяться, что ли, надо мной приехали? — сказал, сердясь, Петух. — Что мне в вас после обеда?
— Впрочем, Петр Петрович, — сказал гость, усмехнувшись, — могу вас утешить тем, что ничего не ел за обедом: совсем нет аппетита.
— А каков был улов, если б вы видели! Какой осетрище пожаловал! Карасей и не считали.
— Даже завидно вас слушать, — сказал гость. — Научите меня быть так же веселым, как вы.
— Да от чего же скучать? помилуйте! — сказал хозяин.
— Как отчего скучать? — оттого, что скучно.
— Мало едите, вот и все. Попробуйте-ка хорошенько пообедать. Ведь это в последнее время выдумали скуку. Прежде никто не скучал.
— Да полно хвастать! Будто уж вы никогда не скучали?
— Никогда! Да и не знаю, даже и времени нет для скучанья. Поутру проснешься — ведь нужно пить чай, и тут ведь приказчик, а тут и на рыбную ловлю, а тут и обед. После обеда не успеешь всхрапнуть, а тут и ужин, а после пришел повар — заказывать нужно на завтра обед. Когда же скучать?» (Н.В. Гоголь. «Мертвые души». Т.2)
[39] «Поднявшись по лестнице, Элинор с Марианной оказались среди настоящей толпы и, так как не нашлось ни одного свободного приказчика, им оставалось только ждать. Они выбрали прилавок, перед которым стоял только один джентльмен, и сели сбоку, полагая, что он задержится не особенно долго, да и благовоспитанность, как надеялась Элинор, должна была заставить его поторопиться. Однако взыскательность глаза и тонкость вкуса оказались у него сильнее благовоспитанности. Он заказывал для себя футлярчик под зубочистку и, пока не выбрал наилучшую форму, размер и узор, почерпнув их из собственной фантазии, после того как четверть часа разглядывал каждый из имевшихся в магазине футлярчиков, его учтивое внимание к ожидающим барышням ограничилось двумя-тремя весьма бесцеремонными взглядами, которые помогли запечатлеть в памяти Элинор его фигуру и лицо, отличавшиеся прирожденной бесспорной и сугубой незначительностью, несмотря на все прикрасы, какие только могла им придать новейшая мода.
Это наглое их разглядывание и щенячья заносчивость, с какой он объявлял чудовищным или ужасным каждый футлярчик для зубочистки, ему предлагаемый, не вызвали у Марианны досадливого презрения, так как она ничего не заметила: она была способна погрузиться в свои мысли и ничего вокруг не видеть в магазине мистера Грея с той же легкостью, как у себя в спальне.
В конце концов важный вопрос был решен. Остановив выбор на слоновой кости, золоте и жемчуге и указав, как их сочетать, джентльмен назвал последний день, до какого он мог продлить свое существование без футлярчика для зубочистки, неторопливо натянул перчатки и, удостоив Элинор с Марианной еще одного взгляда, более требовавшего восхищения, нежели его выражавшего, удалился со счастливым видом подлинного самодовольства и притворного равнодушия». (Джейн Остен. «Чувство и чувствительность»)
[40] «Фродо лежал на земле, и чудовище нависало над ним. Оно так сосредоточилось на своей жертве, что не заметило Сэма, покуда он не очутился совсем близко. Когда он, запыхавшись, подбежал к страшному месту, Фродо был уже весь опутан паутиной, и чудовище приподнимало его передними лапами, намереваясь тащить в нору.
Шершень лежал рядом. Сэм не стал долго раздумывать, отвага, гнев или дружба движет им. Вскрикнув, он прыгнул вперед и, схватив Шершень левой рукой, ринулся в атаку. Никакая волчица не дралась бы яростней за своих детенышей, чем Сэм за тело своего друга. Крик его оторвал Шелоб от кровожадных мыслей, и на Сэма устремился тупой, свирепый взгляд. Несчетные годы ей не встречался такой противник. Не успела она удивиться, как сверкающий меч, ударив по лапе, отсек коготь. Сэм кинулся прямо в арку ее согнутых лап, одновременно вонзив меч в глаз чудовища. Голова вздернулась, а глаз потускнел и залился противной слизью. (Дж. Р. Толкиен. «Властелин колец»)
[41] Ги де Мопассан. «Орля»
[42] «Меня сейчас волнует не война.
О нет, совсем особая забота
Все мысли поглотила у меня,
Ни для чего не оставляя места». (Шекспир. «Отелло». Монолог Брабанцио)
[43] Даниил Хармс. «Старуха».
[44] «Другая неприятность, расстроившая в первую минуту его хорошее расположение духа, но над которою он после много смеялся, состояла в том, что из всей провизии, отпущенной Кити в таком изобилии, что, казалось, нельзя было ее доесть в неделю, ничего не осталось. Возвращаясь усталый и голодный с охоты, Левин так определенно мечтал о пирожках, что, подходя к квартире, он уже слышал запах и вкус их во рту, как Ласка чуяла дичь, и тотчас велел Филиппу подать себе. Оказалось, что не только пирожков, но и цыплят уже не было.
– Ну уж аппетит! – сказал Степан Аркадьич смеясь, указывая на Васеньку Весловского. – Я не страдаю недостатком аппетита, но это удивительно…
– Mais c’était délicieux, (но это было прелестно) – похвалил Весловский съеденную им говядину.
– Ну, что ж делать! – сказал Левин, мрачно глядя на Весловского. – Филипп, так говядины дай.
– Говядину скушали, я кость собакам отдал, – отвечал Филипп.
Левину было так обидно, что он с досадой сказал:
– Хоть бы чего-нибудь мне оставили! – и ему захотелось плакать.
– Так выпотроши же дичь, – сказал он дрожащим голосом Филиппу, стараясь не смотреть на Васеньку, – и наложи крапивы. А мне спроси хоть молока.
Уже потом, когда он наелся молока, ему стало совестно за то, что он высказал досаду чужому человеку, и он стал смеяться над своим голодным озлоблением». (Лев Толстой, «Анна Каренина»)
[45] Шарлотта Бронте. «Джен Эйр»
[46] «– Какие новости? – спросил доктор.
– Решительно никаких, сэр! Сообщают о голоде и о недовольстве где-то на севере, но ведь где-нибудь всегда есть голодные и недовольные.
Доктор хмуро взглянул на него и сказал, желая переменить тему разговора:
– Значит, нет никаких новостей? Ну что ж, никаких вестей – это добрые вести, как принято говорить.
– В газетах, сэр, напечатан длинный отчет о каком-то убийстве, – сказал мистер Мелдон. – Но всегда кого-нибудь убивают, и я не стал читать.
В те времена появление полного безразличия ко всем людским страстям и поступкам не почиталось еще великим достоинством, каковые узрели в нем позднее. Это безразличие стало одно время в высшей степени модным и проявлялось с таким успехом, что я знавал светских леди и джентльменов, которым больше пристало бы родиться гусеницами». (Чарльз Диккенс. «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим»).
[47] Слова Раскольникова. (Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»)
[48] «Лучше всего начну рассказывать с того дня, как я ушел из Пэнси. Пэнси — это закрытая средняя школа в Эгерстауне, штат Пенсильвания. Наверно, вы про нее слыхали. Рекламу вы, во всяком случае, видели. Ее печатают чуть ли не в тысяче журналов — этакий хлюст, верхом на лошади, скачет через препятствия. Как будто в Пэнси только и делают, что играют в поло. А я там даже лошади ни разу в глаза не видал. И под этим конным хлюстом подпись: «С 1888 года в нашей школе выковывают смелых и благородных юношей». Вот уж липа! Никого они там не выковывают, да и в других школах тоже. И ни одного «благородного и смелого» я не встречал, ну, может, есть там один-два — и обчелся. Да и то они такими были еще до школы». (Дж. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи»)
[49] «Он вспомнил о своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой». (Лев Толстой. «Война и мир»)
[50] Мяч брошенный не скажет – «Нет» и «Да»!
Игрок метнул, – стремглав лети туда!
И нас не спросят, в мир возьмут и бросят.
Решает Небо – каждого куда. (Омар Хайям)
[51]Гриффиндор – один из четырех факультетов Хогвартса: Гриффиндор (сюда попадают смельчаки), Когтевран (сюда попадают умники), Пуффендуй (сюда попадают прилежные) и Слизерин (сюда попадают властолюбивые хитрецы).
[52] Джоан Роулинг. «Гарри Поттер и философский камень». М.: РОСМЭН-ПРЕСС, 2005. Перевод с английского – И.В. Оранского.
[53]«– Проснись скорее. Незнайка! Беда! – бормотал Пончик испуганно.
– Какая беда? – спросил, окончательно проснувшись, Незнайка.
– Беда, братец, мы, кажется, проспали ужин!
– Тьфу на тебя с твоим ужином! – рассердился Незнайка. – Я думал, невесть что случилось!
– Удивляюсь твоей беспечности! – сказал Пончик. – Режим питания нарушать нельзя. Все надо делать вовремя: и обедать, и завтракать, и ужинать. Все это дело нешуточное!» (Н.Н. Носов. «Незнайка на луне»)
[54]«– Знаешь, Манечка, пойдем посмотрим на яички, – предложил Александр Семенович.
– Ей-богу, Александр Семенович, ты совсем помешался со своими яйцами и курами. Отдохни ты немножко!
– Нет, Манечка, пойдем.
В оранжерее горел яркий шар. Пришла и Дуня с горящим лицом и блестящими глазами. Александр Семенович нежно открыл контрольные стекла, и все стали поглядывать внутрь камер. На белом асбестовом полу лежали правильными рядами испещренные пятнами ярко-красные яйца, в камерах было беззвучно… а шар вверху в 15000 свечей тихо шипел.
– Эх, выведу я цыпляток! – с энтузиазмом говорил Александр Семенович, заглядывая то с боку в контрольные прорези, то сверху, через широкие вентиляционные отверстия, – вот увидите… Что? Не выведу?». (М.А. Булгаков. «Роковые яйца»)
[55] Диалог из фильма Андрея Тарковского «Сталкер».
[56] Все ждут смерти. В ожиданьи
Деют всякие деянья.
Этот – в лавочке торгует,
Этот – крадучись, ворует,
Этот – водку пьет в пивной,
Этот – любит мордобой.
Словно маленькие дети
Голубей гоняют эти.
Вот контора: цифры, счеты,
Масса всяческой работы.
Смерть без дела скушно ждать,
Надо ж время коротать. (Евгений Кропивницкий)
[57]«- Помнишь, я собирался уйти с Бильбо, да и потом тоже… но я представлял себе, понимаешь, такие каникулы, или вот как у Бильбо… даже поинтересней и обязательно с хорошим концом. А теперь получается чуть ли не изгнание, бегство от одной напасти к другой, может быть, еще худшей, отныне опасности так и будут таскаться за мной хвостом. И, наверное, идти мне придется одному, правда? Я ведь… маленький, слабый, а Враг — он такой могучий и ужасный!
Фродо замолчал, но мысли его продолжали нестись вскачь. Он ощутил вдруг жгучее желание уйти как можно скорее, уйти вслед за Бильбо и, может быть — кто знает? — вновь встретить его. Желание было таким сильным, что даже страх отступил перед ним. Фродо чуть не поддался ему и не кинулся к дверям, забыв о шляпе, как некогда Бильбо не вспомнил о носовом платке.
– Фродо! Дорогой ты мой! — воскликнул Гэндальф. — Я всегда говорил: хоббиты — удивительный народ. Казалось бы — чего проще? Поживи с ними месяц и все про них знаешь, ан через сотню лет они вдруг такое выкинут! Признаюсь, при всем моем к тебе уважении, такого ответа я не ждал. Бильбо не ошибся в выборе наследника, хотя едва ли думал, насколько это важно». (Дж. Р.Р. Толкиен. «Властелин колец»)
[58] «Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся.
Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый». (А.И. Солженицын. «Один день Ивана Денисовича»)
Повесть вторая. Саша Скромный и Александр Великий. Глава первая. Саша и Слава
Времени бег
Времени бег
Не уймется вовек.
Падает снег,
Идет человек…
Саша Скромный смотрел на мерцающие на экране компа строки. Его стихи, но сейчас он не мог понять – стоят ли эти строчки, чтобы называть их стихами - настолько они выглядели отчужденными и ничего для него не значащими. А ведь он гордился именно тем, что эти строчки не возникли «из ничего», - он точно знал камень, из которого была выточена сия скульптура. Саша еще раз вспомнил момент рождения четверостишия – он гулял, навстречу ему шел человек, а небо сыпало снегом. И вдруг это самое обыденное из происшествий преобразилось в нечто совершенно чудесное и идущий человек совместился в возникшем образе с падающим снегом, а вместе они оказались в потоке утекающего неизвестно куда времени.
Времени бег
Не уймется вовек.
Падает снег,
Идет человек…
Он придумал это четверостишие сразу набело и так и не изменил в нем ни слова. Ему тогда казалось, что это лучшее из всего, что он когда-либо написал. Не к этому ли он стремился всю свою жизнь? – минимумом слов выразить максимум смысла. И разве ему это наконец-то не удалось?
Времени бег
Не уймется вовек.
Падает снег,
Идет человек…
А теперь он смотрел на эти строчки, а они в ответ ничего ему не говорили. Да, слов мало, но и смысла – еще меньше. Ну, снег; ну, человек. Ну, бег времени. Ну и что? Просто слова и ничего больше. Или он просто не в том настроении? Да уж какое тут настроение! Всю жизнь он считал себя поэтом, а теперь не знает – стоит что-нибудь лучшее из его стихотворений или нет? Хорошенькое дело.
Впрочем, всё началось, конечно, не сейчас – это не сейчас он вдруг растерял всю свою веселость и погрузился во всеразрушающий депрессивный скепсис. Депрессией всё закончилось, но началось всё со смерти Вячеслава, а до этого всё то же самое «всё» было вроде как неплохо, а иногда Саше и вовсе казалось, что он живет исключительно завидной жизнью. В самом деле, чего ему не хватало? Он жил в городе, который ему нравился (Сосновый Бор – живописный пригород Санкт-Петербурга), у него была работа, которая его не напрягала (он работал курьером, что подразумевало ходячую, а не сидячую работу – сидящим в офисе Саша никак себя не представлял), и он мог делать то, что любил больше всего на свете, то есть писать стихи - ну как тут не позавидовать? Да, город был не то чтобы столицей, зарплата была не то чтобы высокой, а известность его едва ли выходила за пределы горстки читателей его поэтической инет-странички – ну так что ж с того? Фамилия у Александра была вполне говорящая – Саша Скромный действительно был скромным человеком.
В общем, жил он себе не тужил, а потом еще и со Славой познакомился, который вскоре стал его лучшим другом. Познакомились они в инете. Вячеслав тоже был поэтом; Саша как-то зашел на его страничку, почитал стихи, - стихи ему понравились, о чем он прямо в комментариях прямым текстом и написал - мол, какие хорошие стихи, а под одним так прямо написал, что стихотворение замечательное. В ответ Вячеслав зашел на страничку Александра и почитал его стихи, каковые, очевидно, ему тоже понравились, так как он тоже написал соответствующие хвалебные комментарии. Два хвалящих друг друга человека имеют высокие шансы подружиться друг с другом. Они и подружились, ну, зафрендились пока что. А потом вдруг выяснилась такая вещь, что и живут-то они недалеко друг от друга: Саша - в Сосновом Бору, а Слава – в Ораниенбауме. Возникла естественная мысль о развиртуализации дружеских отношений. Вообще говоря, к развиртуализации Саша относился с опаской, уже хотя бы потому, что дело это для него было новое, неосвоенное[1]. Но смотреть на ник, когда можно посмотреть на живого человека – нет, наверное, это было неправильно. В общем, они списались и договорились встретиться. Договорились – встретились. Сначала Саша съездил в Ораниенбаум, потом Вячеслав приехал в Сосновый Бор. Потом Саша опять съездил в Ораниенбаум, а Вячеслав опять приехал в Сосновый Бор. Потом… ну, потом выяснилось, что друг без друга им обходиться довольно трудно – собственно, именно таких ведь людей и называют друзьями – без которых никак не обойтись.
В чем-то Саша со Славой были очень похожи, в чем-то довольно сильно отличались. Саша был человеком скорее тихим, неприметным; Слава же скорее был человеком добрым, приветливым. Была в нем какая-то круглая буддистская успокоительность, тогда как Саша скорее был человеком неловко-угловатым. Что до сходства… ну, оба они писали стихи, это понятно. Но и работали они на схожих работах – если Саша курьерствовал, расхаживая по Сосновому Бору, то Слава продавал различные товары, расхаживая по электричкам. Да, работенка та еще, скажете вы, и будете совершенно правы. Маяковский бы сказал: «На заводе хорошо, а в электричке – еще лучше»[2]. Булгаков бы ему ответил: «Хуже этой работы нет ничего на свете»[3]. Кто из них ближе к истине? Булгаков, конечно. Впрочем, не буду отвлекаться. Славу, надо сказать, его работенка вовсе не напрягала, во всяком случае, до поры до времени он даже считал, что ему повезло – ну прямо как Саша. И тот и другой предпочитали «вольные» хождения принудительному сидению в офисной клетке.
Вообще-то, пассажиры редко бывают рады появлению очередного тревожащего их покой продавца, но мягкий голос Вячеслава и его буддистская улыбка обезоруживала всех. Он мог часами общаться хоть с сердобольными, хоть со скандальными старушками, входя в детали не только совершаемого обмена товара на деньги, но и во все подробности пассажиро-жизней. Он даже знал имена внуков некоторых из своих покупательниц-завсегдатаев и при случае интересовался их здоровьем или отметками в школе. Саша же, напротив, молча брал пакет в офисе и молча же приносил его адресату. Он выполнял функцию, не более, Слава же вкладывал в свое дело душу – если допустить, что возможно вкладывать душу в такое неблагодарное дело, как продажа товаров в электричке (в чем я лично сомневаюсь).
При этом, как со временем выяснилось, душевный настрой двух друзей удивительным образом контрастировал с тем, как они проявляли себя внешне. Неловко-угловатый и замкнутый Саша был, в целом, удовлетворен своей жизненной ситуацией, буддистки-круглый общительный Слава – категорически нет. Слава желал поэтического признания. Нет, «желал» – слишком мягкое слово. Слава жаждал поэтического признания. Он не хотел называть себя поэтом исключительно сам; он хотел, чтобы его назвали поэтом и другие – и чтобы этих других было много. В общем, Слава жаждал славы. Он даже написал четверостишие, которое так и называлось: «Славолюбивый Слава». Вот оно:
Славолюбивый Слава
Еще один поэт подняться хочет up,
Еще один поэт поднять мечтает wave.
Запомните меня, я – Слава, славы раб;
Запомните меня, я – Слава, славы slave.
Конечно, стихотворение отчасти шуточное – на что указывал и микс английских и русских слов – в своих шуточных стихах (хотя и в других тоже) Вячеслав часто использовал этот прием. Но достаточно скоро Саша понял, что если бы он воспринял это стихотворение как абсолютно программное для Славы, то едва ли ошибся бы. Мечта Славы формулировалась предельно просто: с триумфом выступить перед большой аудиторией. Частенько в своих разговорах он поминал поэтов-шестидесятников и те стадионы, на которых они выступали. «Таким ослам - и такое счастье!» - со смехом любил говаривать он, из чего вы можете понять, что ни Вознесенский, ни Евтушенко не входили в число его любимцев (вообще, когда он начинал оценивать собратьев-поэтов, вся доброта Вячеслава куда-то улетучивалась). А кто же входил? О, его любимцем был не поэт, а музыкант, причем музыкант не настоящий, а вымышленный, впрочем, вымышленный настолько хорошо, что, конечно, назвать его ненастоящим мог бы лишь человек, не доверяющий искусству. Я имею в виду музыканта-саксофониста, блестяще сыгранного Петром Мамоновым – музыканта из фильма Лунгина «Такси-блюз». Этот фильм Вячеслав знал наизусть и заставил выучить его наизусть и Александра (вообще-то, Саше фильм не особенно и нравился, но, как говорилось в другом небезызвестном фильме: «Моя девушка вегетарианка, а это значит, что и я практически вегетарианец»[4]). Фильм полностью отвечал картине мира Вячеслава: долгая безвестная жизнь творческого человека в условиях беспросветной бытовухи - и чудесно-шумное признание в конце.
Слава, повторюсь, очень ждал признания. Желал, ждал, жаждал. Но пока что всё кругом оставалось беспросветным, а ведь лет-то ему уже было немало. Да, это вообще немаловажное дополнение: Слава был старше Саши на пять лет; к моменту знакомства Саше исполнилось 28, тогда как его другу, как несложно посчитать, уже стукнуло (28+5) = 33. Вячеслав уже начинал чувствовать, что время уходит; что еще год-другой, и он свыкнется с мыслью, что жизнь, которую он ведет – это навсегда. А он не хотел, чтобы это было навсегда. Всегда ходить по электричкам и продавать ручки-шпионы? – да вы шутите![5] Нет, он упрямо мечтал об аплодирующем ему стадионе и часто говорил Саше:
- Ничего, мы еще опубликуем наши книжки миллионными тиражами. А потом сядем в студии и будем рассказывать, как я продавал средство против комаров, а ты разносил почту. Люди любят слушать такие истории. Им кажется, что и они могли бы… Но смогли – мы. То есть сможем. Обязательно сможем.
Даже его лучшее стихотворение было о певце, который, как и многие другие, ходил по электричкам и пел под гитару песни собственного сочинения. Иногда певца хвалили, иногда ругали, но чаще всего всем было всё равно, но он продолжал ходить по электричкам и петь свои песни, пока однажды его не заметил «нужный» человек и… и всё заканчивалось триумфальным концертом на стадионе – видно, «стадион» прочно въелся в сознание, а скорее, в подсознание Вячеслава. И вот, после полученного признания, после выслушанных потоков лести и многочисленных автограф-сессий, певец с ностальгией вспоминает о «старых добрых временах», когда он ходил по электричкам – это и составляло идейную основу стиха. Он рвался к славе, но по-настоящему счастлив был только тогда, когда, никому не известный, пел свои песни равнодушным пассажирам. Стихотворение и вправду было очень хорошим, я не стану тут его приводить, потому как вы наверняка начнете его критиковать, а мне этого не хочется. Так что просто поверьте мне на слово. Хотя к чему эти прятки? – отрывок я всё же приведу – тот отрывок, где центральной опять-таки является тема славы:
Орет никем непризнанный поэт:
ForGod sake, поддержите бога ради!
Молчание вселенское в ответ:
Когда совсем один – совсем ты nobody…
Но кто окажет help, поможет кто?
Хоть в window с безнадеги прыгай, хоть в окно…
…
Отбросив внешней помощи протез,
Совсем один и совершенно nameless,
Еще вчера он был песчинка as -
Ну а сегодня стал совсем-совсем world-famous!
Прорвал-таки безвестности заслон:
Greatsinger, все вопят, and on and on.
Слава так комментировал собственное стихотворение:
- Да, я тоже с удовольствием бы вспомнил о славных безвестных временах, когда ходил по электричкам – но только, пожалуйста, пусть это бесславное время останется в легендарном прошлом, – смеялся он.
Он тогда еще смеялся. Вообще, у дружбы Саши и Вячеслава действительно был очень хороший период – первые, наверное, года два после знакомства. Слава тогда пребывал на пике своей «округлости» – разговоры с ним всегда оставляли по себе такой воодушевляюще-успокаивающий эффект. Хотя уже и тогда он был несколько пугающе озабочен вопросами славы, при том, что, как и все одержимые каким-то не вполне достойным предметом люди, он иногда и отзывался о нем с крайним пренебрежением. Он, в частности, говорил:
- Ты думаешь, нужна мне эта слава? Если я и мудак, то всё же не полный мудак. Слава даже голливудским актерам – и тем не нужна, а уж больших славолюбцев на всем белом свете не сыщешь. Но даже они от славы задыхаются, не знают, куда деться от нее - в какой могиле схоронить.
- Зачем же тогда она? – резонно спросил Саша.
- А затем, что когда славы нет, то и тебя нет. Есть такой поэт – Вячеслав? Нет такого поэта. А завтра покажут меня по ящику – и появится такой поэт. Таковы суровые законы жизни или, вернее, жизнь диктует нам свои суровые законы[6].
Следуя этим суровым законам, Слава искал хоть какие-то пути выхода хоть на какую-то сцену. Сначала он посылал свои стихи в различные журналы, и один из журналов откликнулся и согласился напечатать достаточно внушительную стихотворную подборку. Вполне солидный журнал – один из тех «толстяков», печатание в котором в советское время могло бы принести мгновенную славу. Но времена изменились, читающая журналы аудитория радикально сократилась, и, конечно, Вячеслав прекрасно это знал. Хотя иногда Саше казалось, что Слава тут как будто бы чего-то недопонимает – слишком уж большие надежды он возлагал на публикацию.
- Я просто не вижу, чтобы у нас с тобой были конкуренты, - оживленно говорил он. - Назови хоть одного стоящего современного поэта? Нет таких. Надо всего лишь показаться – и нас увидят. Пусть журналы никто не читает – но кто-то же их все-таки читает? Наверняка кто-то читает – всякие литературные критики и прочие шишки литературного мира. Нет, не может быть, чтобы публикация прошла бесследно, я верю, что это будет началом моего взлета.
А пока что его злили сроки – с момента согласия на публикацию (апрель месяц) самой публикации надо было ждать еще более полугода – аж до января года следующего. Вячеслав негодовал:
- Ну что за черепашьи темпы! С ума сойдешь, пока ждешь. И они еще хотят быть конкурентоспособными! Как подумаю, что сейчас еще июнь (июль, август) – так жить не хочется.
В другие моменты он пошучивал и по этому поводу:
- Это жертва. Ты знаешь, всё стоящее в этом мире совершается через жертвоприношение. Чем мне сейчас хуже – тем лучше. Так надо для дела. Как там пелось в одном фильме: «Это даже хорошо, что сейчас нам плохо»[7]. Что там у нас за месяц - сентябрь? Хрмммм…. – негодующе-комически рычал он.
Январь между тем подступал-подступал - и наконец наступил. Вячеслав, верный своей теории жертвоприношения, встретил Новый год в состоянии чрезвычайной подавленности, надеясь, что эта его подавленность компенсируется радостными вестями с фронтов печати. Ну а дальше произошло то, что, собственно, и должно было произойти. Стихи были напечатаны. Всё. И больше ничего. Еще один поэт напечатал еще одну подборку стихов. И всё. И больше ни-че-го. Тогда-то Саша и увидел подлинно подавленного Вячеслава. Он действительно слишком долго ждал – и хотел узреть хоть какое-то подобие публичной реакции. Услышать хоть какой-то отклик. Не узрел. Не услышал. К началу лета Слава перестал надеяться. К началу осени он начал постепенно оживать, что выразилось в построении новых планов по завоеванию поэтического мира:
- Черт с ними, с журналами, ясно ведь, что их никто не читает. Не знаю, что на меня тогда нашло, только времени потерял уйму. Но я тут узнал, что в Питере проводится своего рода поэтическое состязание – «Поэтическая сшибка» называется. Его ведет Влад Конформа - вполне приличный дядька, вроде бы, и вес в литературной среде имеет. Говорят, на «сшибку» реально народ ходит. И по году ждать не надо – пришел и читаешь. То, что мне надо. И тебе тоже.
Саша выступать не рвался, но посмотреть на выступление Славы, конечно, пошел. Мероприятие проходило в клубе «Свинт» - вполне центровом месте, но стоило им ступить на порог центрового места, как стало ясно, что они попали куда-то не туда. Так бывает, когда человек попадает в чуждую ему среду: всё равно, как если бы аквариумная рыбка вдруг оказалась в море-океане или хороший человек – в правительстве. Такие вещи чувствуются мгновенно. Ты еще не знаешь, почему именно среда для тебя чужая, но что она чужая – в этом сомнений уже нет. Позже стало понятно, в чем именно загвоздка – в аудитории. Это были люди какого-то совсем другого круга. Гламурная публика, пришедшая, чтобы ее немного повеселили, пока они будут тянуть свои коктейли; в общем, публика для набирающего тогда силу Камеди-клаба. Поэты, дабы удостоиться ее внимания, должны были что-нибудь сбацать – что-нибудь такое похабно-остренькое и забавное, а главное, чтобы поэты выражались на понятной этой публике языке, а хотя и Слава, и Саша могли бы долго обличать мир гламура, но проблема состояла еще и в том, что они его просто не понимали. Да, и они, и публика говорили по-русски, но явно на разных языках.
В общем, им стоило уйти сразу по приходу в клуб, но такие вещи понимаются только постфактум. А так Вячеслав пробился к осаждаемому разномастными поэтами Конформе, зарегистрировался и стал ждать своей очереди. Когда очередь подошла, он прочитал свои стихи, - с таким же успехом он мог бы прочитать их и сливному бачку унитаза. Одних поэтов публика освистывала, другим похлопывала, а Вячеслава просто проигнорировала. Выступающий до него поэт, написавший стихи на туалетной бумаге и поминутно сыпавший модными в гламурной среде словечками, пользовался куда большим успехом. Правда, Конформа после выступления Вячеслава подошел к нему и сказал: «Любопытные стихи, но здесь их никто слушать не будет, увы. Не туда вы попали, ребята. Не знаю, почему надо обязательно вытворять всё то, что здесь вытворяется, но, видно, надо. Дух времени». И, проявив «солидарность», ушел обратно, объявлять очередного поэта «в духе времени». Увы, но многие ведут себя именно так: всё понимают, но… Но и на том Конформе спасибо – без его скорее доброжелательной реакции Вячеслав совсем бы пал духом, а так он уже довольно скоро стал смотреть на ситуацию юмористически.
- Теперь я понимаю футуристов с их стремлением дать пощечину общественному вкусу. Если то, что мы сегодня видели и есть общественный вкус, то я с завтрашнего же дня записываюсь в футуристы.
- Да? – скептически парировал Саша. - А по-моему, именно все эти гламурные господа с удовольствием сбросили бы Пушкина, Достоевского и Толстого с парохода современности. Они для них непонятнее иероглифов[8]. Так же, как и для нас непонятнее иероглифов родной для гламура язык.
- Может и так. Наверное, так, – задумчиво ответил Вячеслав. – Одно ясно – я потерпел очередное фиаско. Хорошо хоть у тебя хватило ума не соваться во всё это. Вопрос лишь: а что нам дальше-то делать?
Да, это был вопрос, и Слава нашел на него ответ. Однажды при встрече он прямо-таки поразил Сашу своим сияющим видом.
- Знаешь, - сказал он, – я понял, в чем моя ошибка. Я всё хотел пробиться в систему, а ведь ясно, что сейчас либо нет никакой системы, в которой мог бы нормально существовать поэт, либо это система прямо нам враждебна. Но ведь у каждого человека есть еще и та среда, в которой он и так существует. Для тебя это твой город, для меня – моя электричка. Так почему я игнорирую эту среду? Ведь и стихи-то мои лучшие – как раз о той жизни, что я вижу вокруг себя. Электричка - это моя Родина, я могу переложить на рифму каждую здесь скамейку, каждый тамбур, каждого человека. Я могу воспеть работягу, каждое ранее утро с хмурым видом отправляющегося на заработок в Питер; могу воспеть что-то оживленно обсуждающих первокурсников, дорвавшихся до вольной студенческой жизни. Я могу воспеть мимолетные взгляды, которые бросают друг на друга пассажиры; могу воспеть потревоженный стандартной формулой «Вашему вниманию предлагаются следующие товары» сон (уж это я могу сделать лучше всех!); могу воспеть мелочную грызню продавцов друг с другом; могу воспеть случайные «электрические» знакомства, которые, правда, случаются редко, но – случаются. Я могу воспеть вход контролеров и бегущих по перрону - в надежде избежать встречи с ними - безбилетников. Могу воспеть курильщика, пойманного в тамбуре, или чудака, подсаживающегося на любое свободное место и, чаще всего безуспешно, пытающегося вступить в разговор, а точнее, ведущего какой-то ему одному понятный монолог – о его никому не понятной жизни. Я могу воспеть кошку, вдруг забежавшую в вагон и отчаянно мечущуюся среди людей – она явно потерялась и не знает, как сюда попала и что ей делать. Но вот из другого вагона прибегает заплаканная девчушка и обнаруживает свою мяукающую пропажу. Столько счастья я видел в жизни нечасто! И ведь всё это я могу воспеть, и никто не воспоет это так, как могу это сделать я[9]. Ну а раз это моя среда, раз это моя Родина, то здесь мне и жить. В общем, я решил, что буду читать свои стихи по электричкам. Да, я понимаю, как это всё может выглядеть со стороны, ну да уж по сравнению с посетителями «Свинта» пассажиры электрички как аудитория – просто глоток свежего воздуха.
- А как же стадион? – в меру насмешливо спросил Саша.
- Ну а что стадион? – предельно серьезно ответил Слава. - Вспомни певца из моего стиха – он ведь в итоге на стадион и попал. Может, и я… А и не попаду на стадион - невелика потеря. Глупые были мои мечты. Лучше уж сейчас это признать, чем продолжать надеяться на то, чего в принципе быть не может. Как там говорил Мастер из Маргариты: «Когда-то я мечтал объехать весь земной шар, а теперь всё доступное мне пространство ограничено комнатой в психушке»[10]. Но Мастера это не печалило – то есть печалило не так сильно, как могло бы. И я не буду печалиться. Пусть выпавшие мне карты оказались не самыми блестящими, а всё ж таки я одет, обут, накормлен, могу писать и читать свои стихи – так какого ж еще рожна мне надо?[11]
Воодушевленный вид Вячеслава не особенно воодушевил Сашу. Слишком хорошо он понимал, что реальность «выступлений» может оказаться не соответствующей даже и скромно-реалистическим ожиданиям его друга. Но началось всё вроде бы неплохо. Слава начал свои гастроли, а Саша иногда даже составлял ему компанию. Реакция публики была… разной. Если вы сами ездили или ездите на электричке, то легко себе представите, какие эмоции может вызвать появление человека, который начинает читать свои стихи. Но Вячеслав был ненавязчив, у него был приятный звучный голос – иногда даже казалось, что поэтическая магия срабатывает и вагон целиком погружается в слушание. После таких удачных выступлений, когда они шли меж рядами скамеек, Слава принципиально не замечал предлагаемых ему десяток или даже сотен рублей. При этом он чаще гордился, когда получал за чтение деньги – хотя поначалу собирался отказываться от предлагаемой некоторыми пассажирами «милостыни». Но в конце концов Слава решил, что это законная плата за его законный труд и игнорировал ее только в моменты, вызывающие у него большой эмоциональный подъем. После же обычных гастролей он с удовольствием подбивал финансовый итог, со смехом замечая: «Не продается вдохновенье, но должен что-то есть поэт»[12]. Вячеслав уже подумывал, чтобы совсем расстаться с торговлей и полностью перейти на поэтическое самообеспечение, когда… когда его, наконец, ЗАМЕТИЛИ.
Однажды к Вячеславу подошел человек и представился репортером с федерального канала «Россия». Во как! Дальше еще веселее: оказывается, про него, про Вячеслава, хотят снять репортаж под рабочим наименованием «Поэт в электричке». «Нет, это не розыгрыш. Не розыгрыш. Да не розыгрыш это!» - убеждал Вячеслава репортер. Постепенно Слава убедился, что его действительно не разыгрывают и про него действительно хотят снять репортаж. «Вот оно – началось! - возбужденно говорил он. - Ну не могло же быть такого, чтобы не заметили меня, не могло. И заметили же! Это ведь на всю страну показ. На всю страну! Все увидят! Все!!! Понимаешь ты это слово - ВСЕ!!!» Саша пытался немного поубавить пыл Вячеслава, но вскоре махнул на это дело рукой, - да он и сам отчасти был заражен его энтузиазмом, хотя и не очень понимал, какие реальные последствия могут быть у показа такого ролика. Ну, увидят «все», а точнее, «все, кто смотрит телевизор». А дальше-то что? «Все» каждый день видят по ящику сотни репортажей, которые забываются на следующий, если не в этот же день. Но Слава так ждал его, так ждал «дня Икс», который, опять-таки, слава небу, должен был наступить не через месяц или год, а уже через неделю. «Неделя – это что, неделю можно и подождать», – смеялся он, но уже на следующий день простонал: «Еще целых шесть дней – нет, я этого не вытерплю!» В общем, мы вырежем время ожидания и сразу перейдем к просмотру отснятого в назначенный день репортажа.
«На электричках Балтийского вокзала можно встретить человека, торгующего различными товарами, – но что в этом необычного, спросите вы? А необычное в том, что в другое время этот же самый человек появляется в дверях не для того, чтобы продать вам ручки или губки для мытья посуды, а для того, чтобы прочитать вам свои стихи». Тут на экране появлялся Слава, читающий свои стихи; надо отдать телевизионщикам должное – они показали достаточно длинный кусок непосредственно чтения. «Поэта зовут Вячеслав, и он ходит по электричкам уже не первый год, так что даже можно сказать, что вокруг него уже сложился круг почитателей его поэтического таланта». Здесь слово брала старушка – из завсегдатаев поездок на электричке. «Я помню время, когда Славик еще и не читал свои стихи, а просто продавал товары. Я часто у него что-то покупала; с ним всегда приятно хотя бы и просто поговорить. Один раз он мне, помню, продал носки, а они порвались на следующий же день – я их внуку покупала – так Славик ведь в этом не виноват; он продает то, что ему дают, а этим хапугам лишь бы на нас заработать, а делать сегодня никто ничего не умеет… вот раньше, в советское время, если уж носки купишь… А, про стихи надо? Да, когда он начал читать свои стихи, я, конечно, удивилась, но, прислушавшись, поняла, что они мне очень нравятся. Хотя я и не могу сказать, что разбираюсь в поэзии. Сто лет уже книгу в руки не брала. Сейчас ни фильмы смотреть, ни книги читать стало невозможно. Раньше-то, в советское время, если фильм снимут, так уж…». Следующим героем репортажа стал сам Вячеслав, выдавший вариацию на тему «Электричка – моя Родина», вы этот монолог уже прочитали выше. Потом ведущий с довольно гнусной улыбочкой предположил, что «кто знает, может быть, по электричкам пачками бродят гении», и на этом, собственно, репортаж и закончился. На этом, собственно, закончилась и жизнь Вячеслава. Нет, по телевизору всё показали - и даже в очень хорошее время, так что «вся страна» увидела. И даже еще недели две, наверное, Славу, когда он входил в вагон, преследовали слышимые с разных мест приглушенные и не очень слова: «А, вон парень из ящика, сейчас стихи читать будет». Две недели прошли, голоса стихли, Вячеслав поник. Он понял очевидно-предсказуемое - всё осталось как было, репортаж ничего глобально не изменил. Но он-то, Вячеслав, уже настроился на изменение, он уже утратил то спокойное приятие своей судьбы, которое так помогало ему последнее время. Он перестал быть Мастером, хотя бы и в скобках, но «довольным» своим уделом, и опять стал Мастером, мечтающим объехать весь белый свет. Но поездка сорвалась, как и у самого Булгакова в свое время сорвалась поездка за границу, что нанесло Булгакову громадный психологический удар. Один из решающих, непосредственно убивающих ударов[13].
Да, Слава тоже не справился с обрушившимся на него ударом. Был Вячеслав круглым, стал – бесформенным. Еще недавно он собирался совсем оставить торговлю - ради поэзии, теперь он совсем оставил поэзию – ради торговли. Но и торговал он теперь без души, он просто механически входил в вагон, говорил все требуемые слова, как зомби перемещаясь от одного покупателя к другому, а затем, как всё тот же зомби, перебирался в другой вагон. И так – изо дня в день. Саша пытался как-то подбодрить своего друга, но ничего не получалось.
- Знаешь, что хуже всего? – говорил ему Слава. – Хуже всего то, что я точно знаю - из этой ямы мне уже не выбраться. А иногда мне кажется, что я всю жизнь просидел в этой безысходной яме, что у меня в жизни не было вообще ничего хорошего. Единственное, что у меня ещё оставалось, единственное, ради чего я жил последнее время, была надежда на чудо[14]. Чуда не произошло. Ну, значит, всё.
Саша спорил, доказывая, что еще не всё, что жизнь продолжается. Слава равнодушно парировал:
- Естественно, жизнь продолжается. Это у нее свойство такое – люди помирают и сходят с ума, а она знай себе продолжается.
На это Саше возразить было нечего. А друг его тем временем действительно начинал сходить с ума. Сумасшествие вообще часто идеализируют, противопоставляя его скучному здравому смыслу, но здесь с очевидностью имеет место подмена понятий и за сумасшествие выдается какой-то высший или подлинный здравый смысл. Опять-таки с подачи Ломброзо и многих других мыслителей безумие приравнивают к гениальности, хотя мыслители и говорят лишь о связи безумия с гениальностью, но вовсе не о тождестве. Назвать гения сумасшедшим, значит, ничего не понять в феномене гениальности. Гений именно потому и ровно настолько гений, насколько, соприкоснувшись с безумием хаоса, остается вменяемым – то есть способным привнести в этот хаос порядок. Гения даже можно и определить как человека, который должен был бы сойти с ума, но не сошел. Еще раз: гений – тот, кто творит форму прямо из хаоса; но сумасшествие – это форма, творимая самим Хаосом. Конечно, путешествие в хаос ни для кого не проходит безнаказанно, поэтому все гении немного, а может быть, и много «того». Точно так же и сумасшедшие, живущие в хаосе как дома, почти неизбежно отчасти гениальны. Вместе с тем всякий, кто сталкивается с безумием в его чистом виде не может не ужаснуться. В безумии самом по себе нет ничегошеньки привлекательного – это глухая дверь, начисто закрывающая возможность достучаться до человека. Саша столкнулся именно с этим – он видел, как Вячеслав с каждым днем закрывается и от него, и от других людей, переходя в какое-то фантастическое царство одному ему понятных мыслей. Слава, к примеру, мог долго сидеть напротив Саши, совершенно никак не реагируя на его слова, а потом вдруг выдать:
- Молнии угасли, и что происходило в дальнейшем, никому не известно[15].
Или:
- Знаешь, почему у меня ничего не получается? Из-за футбола. Всё из-за футбола.
Но тут и в некоторых других случаях всё же еще улавливался какой-то смысл. Значение других слов и фраз Саша решительно не понимал, тем более что произносились они, как правило, вне всякого контекста и уходили в пустоту. Запомнился ему еще только своего рода речитатив, который Слава повторял очень часто:
Always happy, always lucky -
Lucky man сидит в клоаке.
Эти слова оказались настолько привязчивыми, что Саша и до сих пор нередко их про себя повторял. Последней же разумной речью Вячеслава стала его речь о непогоде. Сначала Саше показалось, что Слава опять бредит, но, прислушавшись, он понял, что это не так:
- Слышишь? Ветер, сильный ветер. Ураган. Всё время ураган. Раньше я обожал непогоду – особенно когда сидишь дома и прислушиваешься к бушующей стихии. Теперь – нет, теперь я боюсь. Раньше я думал – вот, за окном бушует ураган, а я сижу в укрытии, дома. А теперь я думаю – за окном бушует ураган и сейчас он ворвется ко мне домой. Тектонический сдвиг сознания в сторону катастрофизации действительности. Но я оказался прав - буря прорвалась ко мне домой. Впрочем, чему удивляться - люди с катастрофическим мышлением всегда оказываются правы.
В тот момент, когда Вячеслав произносил эту речь, на улице было тихо, но что это меняло? Александр слишком хорошо видел последствия урагана, о котором говорил Вячеслав – вырванные с корнем иллюзии, разбитые планы, плавающие в воде осколки надежд.
Ну а теперь мы перейдем к самой грустной части истории про Вячеслава. Нет, он не сошел или не успел окончательно сойти с ума – он умер. Точнее, его убили. Еще точнее – его забили до смерти в тамбуре. Факты таковы: однажды Саше позвонили, сказали, что из полиции и что ему надо подъехать в морг и опознать тело – предположительно, Вячеслава. Саша поехал и опознал – это действительно был Слава, хотя, как и всякому человеку, Саше трудно было сопоставить лежащий на столе морга изуродованный труп с тем живым человеком, которого он знал. И всё же это, конечно, был Слава. Саше рассказали, что избитое тело его друга обнаружили в тамбуре одной из вечерних электричек – то ли предпоследней, то ли последней; в общем, в одной из тех электричек, на которых уже почти никто не ездит – кроме запоздалых пассажиров и всяческих подозрительных личностей. Нарвался на каких-то ночных гопников, видимо. Саша автоматически подумал - «или на полицию», но озвучивать эту мысль не стал. Ему было всё равно, кто убил Вячеслава. Он также не чувствовал потребности рыдать, рвать на себе одежду, пить уксус или есть крокодилов. Тупой, равнодушный, обесцвеченный факт состоял в том, что Славы больше нет. И всё же, когда Саша вышел из морга, он расплакался.
Тамбур. Мысль о тамбуре потом еще довольно долго преследовала Сашу. Была одна история, связанная с тамбуром, и даже еще хуже – с избиением в тамбуре, и даже еще хуже – с избиением торговца в тамбуре.Произошло всё где-то с полгода назад. Он тогда вошел в вагон, сел на скамейку и стал ожидать момента, когда поезд сдвинется с места – с тем, чтобы безуспешно попытаться уснуть. Пока же электричка жила своей традиционной пред-отправочной жизнью: люди шли по проходу, внимательно смотря по сторонам в поисках подходящего для них местечка, попутно внимательно прислушиваясь – а не моторный ли это вагон? До отправления оставалось еще минут десять. Свободных мест становилось меньше, взгляды становились пытливее, можно было расслышать задаваемые вопросы: «У вас тут свободно?»Где-то было свободно, где-то занято, ну а где-то, конечно, было свободно, но выдано за занятое. Кто-то открывал окна, кто-то просил их закрыть, кто-то подчинялся этой просьбе, ну а кто-то стоял на своем, отказываясь задыхаться в духоте. В общем, рутина. И тут в тамбуре послышались голоса, несколько выбивающиеся из общего шумового потока. Нет, даже не голоса, а самый настоящий крик.
- Я рабочий человек. Я с самого утра пашу. Я сейчас уже еле на ногах стою, а ты мне будешь на мозги капать, свои газетенки втюхивать? Я тебя спрашиваю? Будешь свои паршивые газетенки мне втюхивать?
Картина постепенно вырисовывалась: какой-то бугай отловил в тамбуре бедолагу-торговца и прикопался к нему. Без всякого реального повода, а просто прикопался, и всё. Но ладно бы дело ограничилось «моральным давлением», но вдруг услышался явственный звук удара и какие-то то ли всхлипы, то или еще что-то – в общем, стало понятно, что где-то тут, совсем рядом, происходит зверское избиение человека.
- Куда собрался? Я тебя не отпускал. Ты мне так и не ответил. Я рабочий человек, а ты, бездельник, кто такой? Чем ты, сопляк, занимаешься?Ходишь по электричкам? А на завод пойти не хочешь? Стоять! Пока ты мне не ответишь, никуда не пойдешь.
Почти каждая фраза бугая сопровождалась судорожным избивательным движением, которое можно было буквально почувствовать даже не видя, как всё происходило. А Саша как раз и не видел, и между тем он мог поклясться, что прекрасно всё видит. Он, как и все в вагоне, понял, что реальность раскололась на две части – реальность вагона, в которой всё было как обычно и реальность тамбура, в которой происходило нечто из ряда вон выходящее. И, конечно, реальность тамбура взывала к реальности вагона, взывала к тому человеку, который решится выйти в тамбур и положить конец избиению. Но никто не решался. И Саша тоже чувствовал, что надо бы пойти и заступиться. И тоже не выходил. Физическое насилие, когда с ним сталкиваешься напрямую – страшная вещь для мало-мальски цивилизованного человека. В нем есть что-то противоестественное, немыслимое, чуждое. Бугай же из тамбура был настоящим диким животным, воплощающим насилие. Его массивная туша, дополняемая грубым голосом, его руки-окорока, его садистская властность – всё это внушало ужас даже на расстоянии. А столкнуться с этим ужасом напрямую – нет, для этого надо было иметь настоящее мужество и, как видно, никто в вагоне мужества не имел. Всем только хотелось, чтобы эта дикая сцена поскорее закончилась, - чтобы о ней можно было забыть как о досадном инциденте.
Но бугай отказывался сократить свое удовольствие. Он, наверное, уже шел с работы, желая сорвать на ком-нибудь накопившуюся за день, или за неделю, или за месяц, или за всю свою жизнь, злость. И вот он нашел жертву и не собирался ее отпускать. Он продолжал кричать, накачивая себя, и еще более входя в раж. Его руки поднимались и опускались, его тело странно колыхалось; то есть колыхались оба тела: как избивающее, так и избиваемое. Они превратились в единую массу, соединяющую в себе противоположности причинения и претерпевания боли. Сколько же длилось избиение? Наверняка не очень долго, так как закончилось оно еще до того, как электричка тронулась в путь, - но достаточно долго, чтобы каждый сидящий в вагоне мог осознать всю глубину своей трусости. В конце концов бугай смилостивился над беспомощной куклой в своих руках, каковая безвольно вывалилась из электрички и отправилась куда-то зализывать свои психологические и физические раны. Бугай, удовлетворенно посвистывая, пошел по вагону – все избегали смотреть на него, но все его видели – ЕГО, гордого самца, только что продемонстрировавшего свою силу. Все буквально чувствовали то физическое, а скорее даже физиологическое удовольствие, которое он только что получил, его торжество, его ограниченное, но удовлетворенное живодерское властолюбие. Он подзарядил свои батарейки, съел свой стейк. Бугай вышел из вагона, и после его ухода жизнь попыталась вернуться в прежнее рутинное русло. Но всё уже изменилось. Ураган пронесся, но ущерб уже был нанесен. Бугай избил всех, кто находился в вагоне, он всех превратил в ничто – в безвольные куклы, не осмеливающиеся дернуться без повеления своего господина. И вот кукольник ушел, и куклы безвольно замерли.Постепенно оживая, они совершали какие-то привычные движения, затевали обычные разговоры, пили воду из бутылок. Но они уже не были собой, все они были одним большим ничто, и даже не просто ничто, но - НИЧТОЖЕСТВОМ.
И вот сейчас Саша вдруг отчетливо вспомнил этот эпизод. Вспомнил, потому что тогда довольно быстро забыл. Все мы довольно быстро забываем о том, что не коснулось нас напрямую. Все мы с готовностью сочувствуем жертвам трагедий, но только когда трагедия сваливается на нас самих, мы подлинно понимаем, что это такое. Конечно, я (автор) удерживаю в уме тех немногих, кто способен воспринять чужую боль как свою собственную; плюс я не ставлю под сомнение способность человечества к эмпатии и оказанию вполне искренней помощи пострадавшим. Более того, я надеюсь, что в некоторых других вагонах нашлись бы смельчаки, которые заступились бы… Но в этом, увы, таковых не нашлось. В этом вагоне нашлись только молчаливо-сочувствующие физическому избиению, сами избиваемые морально. Да, тот бугай избил всех, и всё же косвенно-образное избиение далеко не равносильно непосредственному физическому и моральному унижению. Избитый был избит надолго (и физически, и морально), а вагон был избит на день-два тревожной памяти, а кто-то, может, забыл об инциденте уже через пятнадцать минут. Саша был не настолько забывчив. Он даже хотел написать об этом происшествии стихотворение, но не смог - ему было слишком стыдно за свою собственную пассивную роль. Конечно, согласно избитому, но, кажется, верному штампу, писатели так и справляются со своими проблемами – доверяют их бумаге; ничто не мешало Саше заклеймить трусом хотя бы и самого себя и, таким образом, как бы избавиться от клейма труса – ну или забыть о нем. Но в данном случае вся эта механика творческого «искупления» показалась Саше слишком уж нечестной. Это не было искупление, это была (бы) попытка увести себя со сцены, подменив себя лирическим героем. Но он знал, что сам-то всегда увидит в герое самого себя – и ему было противно. Поэтому он всё же, пусть и не очень быстро (по меркам многих других пассажиров), но всё равно довольно быстро забыл обо всем произошедшем. Теперь пришлось вспомнить. Нет, он вспомнил о своей трусости не в порыве запоздавшего раскаяния – мол, а вдруг тот самый бугай, не остановленный им тогда, теперь избил до смерти и Вячеслава - такой поворот, конечно, хотя и не совсем невозможный, но... Слишком уж книжный поворот. Да и не узнать ему никогда – кто избил, да и не хотелось узнавать. И все-таки эти два избиения сплавились в его сознании в одно, сплавились настолько, что через некоторое время он с удивлением понял, что ему кажется, будто он видел смерть Вячеслава воочию. Слишком многое сошлось, ведь и тогда на месте избиваемого бедолаги вполне мог бы оказаться Слава – разве он не был таким же вот продавцом в электричке? Тогда он мог, а теперь он стал Славой. И Саша видел, как Славу избивают; видел, как он беспомощен; видел, как он постепенно затухает, переставая оказывать даже подобие сопротивления; и потом он видел тело, распростертое на холодном столе. Да, это-то он точно видел. Воочию.
Итак, Слава умер, а Саша продолжил жить. Он часто думал: а что же осталось от его друга после смерти? Да, всё так же мерцала на экране его поэтическая страничка – среди тысяч других таких же почти безымянных страничек. Были ли шансы, что теперь кто-то отыщет эту страничку и провозгласит Вячеслава Поэтом? Как-то не очень верилось. А еще от Вячеслава осталась тетрадка с записями – очень грустная тетрадка, которую можно было бы озаглавить «Хроникой прогрессирующего безумия». Я не стану приводить записи из этой тетрадки целиком, приведу лишь избранное:
Краткая хроника прогрессирующего безумия
***
Всё, что есть лучшего на этом свете достается рэперам и футболистам. Думаешь поймать себе немного славы, – а она вся уже в руках какого-нибудь рэпера или футболиста. Для них и стадионы построены, и лимузины катаются, и девчонки заголяются. Тьфу, пошлость какая. Или завидую просто? И мне, что ли, стать рэпером? Нет, лучше уж футболистом – они хоть без рифм обходятся (рэперы, правда, тоже обходятся). Решено, с завтрашнего дня приступаю к тренировкам.
Неужели люди рождены только для того, чтобы забивать голы? Похоже на то.
***
Мне бы очень хотелось узнать: отчего я никому не известен? Может быть, это только так - видимость, или есть какой-то другой параллельный мир, в котором все меня знают? Говорят, квантовая теория утверждает нечто подобное, – что кругом нас миры вроде нашего, но с вариациями, и в мирах этих происходит черт его знает что. Мне это кажется крайне правдоподобным – если в нашем мире происходит черт знает что, то и в параллельных должно происходить то же самое. Вот только как туда попасть? Надо бы заняться квантовой теорией вплотную. Завтра же приступаю к изучению.
***
Странные кругом делаются дела. Смотрю я вчера телевизор, а там говорят, что солнце русской поэзии давно закатилось и с тех пор так уже более и не всходило. Мне это кажется чрезвычайно странным и прямо невозможным. Как можно жить без солнца? Никак нельзя. Значит, и у нашей поэзии есть солнце, да только оно находится где-нибудь в неизвестности. Постойте-ка… Солнце поэзии находится в неизвестности. Я нахожусь в неизвестности. Ну конечно же! Если солнце русской поэзии находится в неизвестности, и я нахожусь в неизвестности, и при этом я русский поэт, то из этого прямо следует, что я и есть солнце русской поэзии! Сегодня – день величайшего поэтического торжества - и моего, и всего мира. Солнце взошло! То есть вот завтра с утра пораньше я взойду, да и начну светить. Взялся светить, так уж свети в оба![16]
***
О Боже, почему Ты не даешь мне сойти с ума! Дай мне поверить в ту ложь, в которую я погружаюсь. Она подарит мне забвение, а о большем я уже и не прошу. Но ты не пускаешь меня, я всё еще здесь, я всё еще понимаю, что за неприкаянное ничтожество ходит по земле. Дай мне стать солнцем! О Господи, дай мне стать солнцем!
***
Так высаживались все-таки американцы на луну или нет? С этого момента я бросаю все свои интеллектуальные силы на разрешение этого ключевого вопроса.
Конец[17]
М-да. Такой вот выходил итог. Страничка в инете, которую, к сожалению, едва ли кто читает, и тетрадка, которую, к счастью, прочитал один лишь Саша. А тем временем и самому Саше исполнилось 33 года – ровно столько, сколько было Славе на момент их знакомства. И он невольно сравнивал свою судьбу с судьбой друга и не мог не видеть всего их грустно-очевидного параллелизма. А что останется от него самого? Та же самая страничка, которую едва ли кто и читает? Тетрадки у него пока что нет, но, кто знает, может и он тоже скоро начнет «прогрессировать»… Это было вполне вероятно, потому что взгляд его становился всё более тусклым, а мысли - всё более мрачными. Что же – ждать какого-нибудь бугая, который прервет становящийся всё более бессмысленным полет? А пока Саша продолжал ходить по городу и разносить почту, находя это занятие всё более и более тягостным. Да, всё вокруг становилось всё более мрачным, всё более бессмысленным, всё более тягостным… Поэзия, как-то спасала одна поэзия. Подобно Вячеславу, который мог воспеть каждое событие мира электрички, он мог воспеть каждый закоулок родного города. Беда была не столько в том, что он мог это сделать, сколько в том, что он это уже сделал. Та реальность, которую он мог описать, закончилась, а новой реальности, побуждающей к новым стихам, что-то не предвиделось. Его финальным «курьерским» стихотворением стало следующее:
Еще неделя прошла – и пусть,
Уж город знаю я наизусть.
И знаю будет что – наперед:
Еще так месяц пройдет – и год.
Хороший я, говорят, курьер,
Вот только жизни не взял барьер.
Даже это финальное двустишие напоминало Саше привязчивый речитатив Славы:
Always happy, always lucky,
Lucky man сидит в клоаке.
Да, он тоже в ней сидел – в клоаке. И Слава тоже не взял барьер жизни. Или наоборот. От перемены мест поэтов сумма безысходности не меняется. Так мог, он, Слава, назвать себя поэтом? Так может, он, Саша, назвать себя поэтом? И он снова всмотрелся в четверостишие, о которым вы, наверное, уже и подзабыли:
Времени бег
Не уймется вовек.
Падает снег,
Идет человек…
Нет, конечно, это еще не стихотворение, скорее введение в стихотворение. И вдруг Саше показалось, что его размышления о судьбе Вячеслава придают четверостишию новое звучание и тянут его дальше – собственно к стиху. Да, снег растает, человек умрет, но течение времени будет продолжаться – и снова будет таять вновь выпавший снег и умирать перемалываемый временем человек. Это вот надо выразить. Поэтически выразить. Вот она - поэзия, где-то рядом, рождается… Ну а если к жизни начинает пробиваться стихотворение, то что делать поэту? Ответ очевиден. Минут где-то за пять Саша прибавил к одному четверостишию еще десять, а последующие двое суток понадобились, чтобы ограничить себя четырьмя четверостишиями. Итог вышел таким:
Времени бег
Не уймется вовек.
Падает снег,
Идет человек…
Время вперед
Монотонно идет:
Снег упадет,
Человек пропадет.
Время времени
Зря не теряет:
Смерти – дарует,
А жизнь – отнимает.
Времени главное
Смерть ремесло:
Время прошло, -
Значит, время – пришло.
«Кажется, получилось», - подумал Саша. «И всё-то тебе кажется», - ответил ему собственный же скептический голос и злорадно прибавил: «Завтра небось покажется, что ничего не получилось». «Не покажется», - уверенно ответил Саша удовлетворенный и, не дав второму, скептическому Саше, вновь заявить свое мнение, закрыл файл. Потом он машинально вышел в инет, чтобы посмотреть почту. Пришло одно новое письмо. Тема письма: «Re: просьба о встрече». Само письмо:
«Здравствуйте, Саша. Я готов с вами встретиться 5 октября в 12 часов дня. Если день или время для Вас неудобны, напишите. С Уважением, Александр Сергеевич Томский».
Некоторое время Саша силился понять, что же это такое он только что прочитал. Ах да, Томский. Ну и ну. Недели две назад Саша, более от нечего делать, разослал свои стихи по ряду журналов и издательств, а также написал письмо этому странному господину – Александру Сергеевичу Томскому, миллиардеру-меценату, как его называли. Ответов он особенно не ждал, собственно, от журналов и издательств он их и не получил. А уж ответа от Томского он совсем не ждал – и вот, на тебе, дождался. Томский. Странный все-таки господин. Что он там говорил: «Я соберу под свои знамена все лучшие творческие силы страны. А потом и мира». Вообще, он много чего говорил, но звучало всё говоримое несколько фантастично. Но что ему, Саше, терять? Конечно же, надо ехать и встречаться. 5 октября - это уже послезавтра. Тем лучше.
Примечания:
[1] «- Ну что, усвоили наконец?
- Не волнуйтесь, товарищ директор. Народ хочет разобраться – что к чему… Дело для нас новое, неосвоенное». (Леонид Гайдай. «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»)
[2] «На заводе хорошо,
а в трамвае –
лучше.
я б кондуктором пошел,
пусть меня научат». (Владимир Маяковский. «Кем быть»).
[3] «– Что рубить дрова, – подхватил словоохотливый кот, – я хотел бы служить кондуктором в трамвае, а уж хуже этой работы нет ничего на свете». (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)
[4] Имеется в виду фильм Квентина Тарантино «Криминальное чтиво».
[5] «А потом пошли осенние дожди, у меня опять заболело плечо и левая нога в колене.
Но самое худшее было не это, а то, что роман был плох. Если же он был плох, то это означало, что жизни моей приходит конец.
Всю жизнь служить в «Пароходстве»? Да вы смеетесь!
Всякую ночь я лежал, тараща глаза в тьму кромешную, и повторял — «это ужасно». Если бы меня спросили — что вы помните о времени работы в «Пароходстве»? — я с чистою совестью ответил бы — ничего.
Калоши грязные у вешалки, чья-то мокрая шапка с длиннейшими ушами на вешалке — и это все». (М.А. Булгаков. «Записки покойника»)
[6] Хорошо всем известная фраза Остапа Бендера из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок».
[7] Имеется в виду фильм «Айболит 66».
[8] «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности». (Из манифеста футуристов «Пощечина общественному вкусу»).
[9] «Вот моя страна. Эта кухня. Это я играю. Эту музыку. Я могу сыграть что угодно. Могу вот эту трубу, вот эту авоську, эту лампочку, этот шкафчик; здесь я живу, здесь я пью, клянчу деньги, грызу себя, надеюсь на что-то». («Такси-блюз». Монолог Алексея Селиверстова. 1.23.20 – 1.23.55).
[10] Вячеслав цитирует вольно. Точная цитата такова: «И вот четвертый месяц я здесь. И, знаете ли, нахожу, что здесь очень и очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой сосед, право! Я вот, например, хотел объехать весь земной шар. Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара. Думаю, что это не самое лучшее, что есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к нам, на балконе завьется плющ, как обещает Прасковья Федоровна. Ключи расширили мои возможности. По ночам будет луна. Ах, она ушла! Свежеет. Ночь валится за полночь. Мне пора». (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)
[11] «Сапоги есть, локти не продраны, щи есть, в комнате тепло – какого рожна горячего мне еще нужно?» (Н.Г. Чернышевский. «Что делать?»)
[12] Конечно, все вы и так все знаете, но для порядка процитирую:
«Позвольте просто вам сказать:
Не продается вдохновенье,
Но можно рукопись продать». (А.С. Пушкин. «Разговор книгопродавца с поэтом»)
[13] «...Самые трезвые люди на свете — это наши мхатчики. Они ни в какие розы и дождики не веруют. Вообразите, они уверовали в то, что Булгаков едет. Значит же, дело серьезно! Настолько уверовали, что в список мхатчиков, которые должны были получить паспорта (а в этом году как раз их едет очень много), включили и меня с Еленой Сергеевной. Дали список курьеру - катись за паспортами.
Он покатился и прикатился. Физиономия мне его сразу настолько не понравилась, что не успел он еще рта раскрыть, как я уже взялся за сердце.
Словом, он привез паспорта всем, а мне беленькую бумажку — М. А. Булгакову отказано…
Впечатление? Оно было грандиозно, клянусь русской литературой! Пожалуй, правильней всего все происшедшее сравнить с крушением курьерского поезда. Правильно пущенный, хорошо снаряженный поезд, при открытом семафоре, вышел на перегон — и под откос!
Выбрался я из-под обломков в таком виде, что неприятно было глянуть на меня». (Булгаков – Вересаеву. 11 июля 1934 года)
[14]«… он понял: единственное на всём свете, что у него ещё осталось, единственное, ради чего он жил последние месяцы, была надежда на чудо. Он, дурак, болван, отталкивал эту надежду, затаптывал её, издевался над нею, пропивал её, потому что он так привык, потому что никогда в жизни, с самого детства, он не рассчитывал ни на кого, кроме себя, и потому что с самого детства этот расчёт на себя выражался у него в количестве зелёненьких, которые ему удавалось вырвать, выдрать, выгрызть из окружающего его равнодушного хаоса. Так было всегда, и так было бы и дальше, если бы он в конце концов не оказался в такой яме, из которой его не вызволят никакие зелёненькие, в которой рассчитывать на себя совершенно бессмысленно. А сейчас эта надежда уже не надежда, а уверенность в чуде заполнила его до самой макушки, и он уже удивлялся, как мог раньше жить в таком беспросветном, безысходном мраке…
Какие-то тёмные силы, ворочающиеся в его сознании, мгновенно сминали волевой барьер и гасили то немногое хорошее, что ещё хранила его память, и уже казалось, что ничего хорошего не было вовсе, а только рыла, рыла, рыла…». (Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. «Пикник на обочине»)
[15] На самом деле это фраза из «Багрового острова» Булгакова – вещи достаточно безумной. Я привожу ее тут не для того, чтобы показать, что и Вячеслав процитировал Булгакова, нет. Для меня это просто хороший пример безумной фразы. Таких фраз, особенно если их еще и вырывать из контекста, в литературе, естественно, можно найти массу. Ну, вот еще пример: «Где-то на краю сознания жалобно бубнят усмиренные эксперты». Откуда это? Братья Стругацкие. «Жук в муравейнике»).
[16] «А мне, ты думаешь,
светить
легко?
- Поди попробуй! -
А вот идешь -
взялось идти,
идешь - и светишь в оба!». (Владимир Маяковский. «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче»).
[17] Едва ли найдется хоть один читатель, которому надо бы было пояснять, что данная хроника отсылает нас к «Запискам сумасшедшего» Гоголя.
Повесть вторая. Саша Скромный и Александр Великий. Глава вторая. Саша и Александр.
- Присаживайся, тёзка, – лаконично приветствовал вошедшего в свой кабинет Сашу Скромного Александр Сергеевич Томский.
Саша нерешительно присел. Томский погрузился в изучение каких-то бумаг, лежащих у него на столе, но изучал их недолго, после чего поднял глаза на Сашу.
- Ну, что молчим, тёзка? Знаешь, как меня зачастую называют?
- Пушкиным? – с улыбкой спросил Саша, но тут же осекся – возможно, его вопрос неделикатен и прямо обиден для Томского? Но тот был спокоен.
- И так тоже, конечно. Но вообще, меня часто называют Александром Великим, Александром Богатым или еще даже Александром Надменным. А ты у нас, значит, Александр Скромный. Тёзка-антипод. Скромный - это ведь фамилия, не псевдоним?
- Фамилия.
- Она тебя явно подходит. Ну что же, поэт и должен быть скромным… Или нет? Как думаешь?
- Не знаю.
- Нет, нет, одним словом не отделаешься. Изволь дать более пространный ответ.
- Я думаю, что лично я, если бы и захотел быть надменным, то ничего бы у меня не вышло, а потому незачем и пытаться. А что поэт должен быть обязательно скромным – нет, я так не думаю.
Томский пристально посмотрел на Сашу, тот отвел было глаза, но потом как будто разозлился на себя за это и тоже посмотрел на Томского. Томский ободряюще ему улыбнулся.
- Ну что же, перейдем к деловой части нашего свидания, - сказал он. – Со стихами твоими я ознакомился, они, без сомнения, соответствуют… - тут Томский немного запнулся, как будто бы он не мог точно сформулировать, чему именно они соответствуют, и в конце концов решил, что это слово и само по себе достаточным образом всё объясняет. – Кстати, хорошо бы кое-кому голову намылить – из тех, кто у нас занят поиском авторов в сети. Тебя ведь не нашли. А должны были.
- Не стоит из-за меня никому намыливать голову. Я с самого рождения не привлекаю к себе внимания, так что заметить меня довольно сложно.
- Я же говорю – скромняга, как есть скромняга. Но искать собственно и надо тех, кто прячется – что ж искать тех, кто на виду? В общем, намылю я кое-кому голову… Но вернемся к деловой части. Вот бумаги; заполнить их - дело одной минуты, и ты с нами.
С этими словами Томский передал Саше стандартные бланки, оформлявшие принадлежность к ГКП. Саша взял их в руки, некоторое время, словно бы изучая, порассматривал, потом положил бумаги на стол, взял в руки ручку и стал заполнять пробелы. Заполнял он их медленно, в нерешительности останавливаясь перед каждой новой строчкой. Томский с минуту терпеливо ждал, но его неугомонная натура взяла свое:
- Что-то ты не больно к нам рвешься, а?
- Я всегда медленно заполняю бумаги.
- А стихи ты тоже медленно пишешь?
- Когда как.
- А я вот, кстати, хотел спросить: мне легко представить себе писателя, который встает с утра и думает - вот, сейчас я сяду и буду писать повесть, - ну или там рассказ, или роман. А вот представить себе такого поэта мне трудно. Трудно представить поэта, который встает с утра и думает: сейчас я сяду и напишу стихотворение. Или именно так и происходит?
- Не могу сказать точно.
- Как не можешь? Кто из нас поэт?
- Просто не так всё происходит. Не думаю, что и писатель встает с мыслями: сейчас сяду и буду писать роман… А вообще, стихи обычно стаями рождаются – циклами, то есть. Зачал ты в себе этот цикл, и целыми днями в тебе стихи ворочаются – знай, переноси их на бумагу. Идешь, а стих в тебе; спишь, а стих всё равно в тебе. Тут уж утро не утро – всё равно. А в другое время бывает, что и вымучивать стих приходится – тогда вот скорее с утра и просыпаешься с мыслью: сейчас я буду стихотворение писать.
- Но тогда наверняка ничего и не пишется.
- Да нет, почему наверняка. По-разному получается. Бывает – мучаешь-мучаешь, да что-нибудь дельное и вымучаешь.
- Ну, что там с бумагами? Вымучил наконец-то?
- Вымучил. Вот они, если я там всё правильно заполнил.
- Сейчас посмотрим… так, так… вроде всё правильно. Переходим ко второй официальной части посвящения. Вот тебе карточка соблазнов – с безразмерным миллионом – в курсе, как она функционирует?
- В общем, в курсе, - сказал Саша, принимая из рук Томского карточку красивого золотистого окраса – стандартного типа, но нестандартного содержания платежную карточку, открывавшую ее обладателю доступ к счету на миллион долларов, причем, сколько с этого счета денег не снимай – всё равно он пополнялся до миллиона[1].
- Считай, что с этого момента ты обеспечен на всю жизнь… во всяком случае, на всю мою жизнь, – рассмеялся Томский. – Но я в ближайшее время, лет еще этак десять, умирать не собираюсь. Ну а что будет дальше… А что вообще будет дальше? Хотелось бы, конечно, чтобы ГКП существовало и без меня… Но это как раз к нашему настоящему делу не относится. Так, а теперь мы переходим к третьей и заключительной части посвящения.
С этими словами Томский нырнул куда-то под стол и вынырнул оттуда с глиняным кувшинчиком, потом совершил еще один нырок, и на столе появилось два бокала.
- Киндзмараули в кувшине. Хорошая вещь. Всякому вновь поступившему полагается выпить со мной бокал вина. Разбираешься в винах?
- Совсем не разбираюсь.
- А я, знаешь, выучился. У богатых заводятся довольно мерзкие привычки; привычка разбираться в дорогих винах – одна из них. Впрочем, это как раз вино не слишком дорогое, а просто хорошее. Его можно пить без всяких угрызений совести. Ну, за тебя – и за все твои прошлые, настоящие и будущие успехи.
Выпили вина, Саша вино похвалил, Томский удовлетворенно кивнул, после чего в кабинет повисла тишина.Томский как будто о чем-то задумался, как будто бы он что-то хотел сказать Саше, но передумал. Саша, в свою очередь, терпеливо ждал. Томский почесал голову, снова посмотрел в бумаги, разложенные на столе, допил вино и снова почесал голову.
- Мне идти? - наконец спросил Саша.
- Нет, ни в коем случае. Только пришел - и уже «идти». У меня еще к тебе важное дело.
- Что за дело?
- Тут вот какое… дело… - не слишком решительно начал Томский. – Раз уж ты с нами и раз уж ты поэт… Знаешь, у каждого государства есть своя символика: флаг, герб и гимн. Ну, мы не государство, конечно, но даже и всякая более-менее развитая организация обычно имеет свою символику. Взять хотя бы логотипы. Но логотип у нас и так есть, флаг нам не нужен, а вот что я хотел бы, так это чтобы у нас был свой гимн, ну или что-то вроде гимна. Ты футбол смотришь?
- Нет.
- Я почти тоже, – но может ты слышал гимн Лиги Чемпионов?
- Да, слышал, хорошая мелодия.
- Чертовски хорошая. Сногсшибательно хорошая. Просто убивающе хорошая. Без нее Лига Чемпионов – это уже не Лига Чемпионов, и наоборот – как услышишь эту мелодию, сразу понимаешь – это Лига Чемпионов, и ничто, кроме Лиги Чемпионов. Вот это мне и нужно для ГКП. Визитная карточка, понимаешь? При этом в гимнах стран обычно сочетаются слова и музыка, но я решил остановиться на чем-то одном и, если гимн ЛЧ – это только музыка, то я отдаю предпочтение «только словам». Отсюда я и хотел, чтобы кто-то из «наших» поэтов написал стихотворение-гимн под названием «ГКП», но пока что все попытки провалились – всё время получается или «взвейтесь да развейтесь» или, напротив, нечто слишком лирично-заумное. А тут требуется сочетание лозунга и поэзии, но никто искомого сочетания найти не может. А вот ты, я уверен, найдешь.
- Я?
- Ты.
- Но почему именно я?
- Когда я читал твои стихи, то почти сразу подумал – вот человек, который напишет гимн – именно такой, какой мне… какой всем нам нужен.
- Странные мысли. Не думаю, что я – тот человек, которого вы искали.
- А я в этом не сомневаюсь. Я в тебя верю. Именно в тебя.
- Прямо как в истории про режиссера, который верил в своих актеров.
- Что за история?
- Сейчас расскажу.
И Саша Скромный рассказал:
История про режиссера, который верил в своих актеров
Жил на свете провинциальный театральный актер, талант которого обратил на себя внимание известнейшего режиссера из столицы, вследствие чего наш актер вскоре в столице и оказался. Оказаться-то он там оказался, но особых жизненных дивидендов это перемещение ему не принесло. Бытовые условия были скверными, но это бы ничего, по-настоящему скверно было то, что он не получал хороших ролей. «Кушать подано» он, правда, не играл, но и на первые роли выйти никак не мог, а если где и выходил, то сам спектакль оказывался второстепенным. О киноролях и речи не заходило. В общем, время шло и актер наш всё больше и больше падал духом, так что наконец и совсем упал, да и собрался обратно, в провинцию. И вот сидит он как-то раз в театре, грустно уставившись в пол, а мимо него проходит вытащивший его из провинции в столицу режиссер, но проходит он не мимо, а направляется прямиком к актеру. Подходит режиссер к нему, значит, и говорит:
- Вот что я хотел вам сказать. Я вижу, что вы переживаете, вижу, что у вас мало настоящих ролей. Но я хочу сказать, что я в вас верю. Именно в вас. Запомните это.
И, сказав эти проникновенные слова, режиссер пошел дальше. На актера эта речь оказала прямо-таки магнетическое воздействие, так что он вдруг и сам в себя поверил. И надо же – очень скоро он получил роль, которая заставила говорить о нем всю столицу, а вскоре он уже снялся и в фильме, который сделал его известным всей стране. Прошли годы, и он снова встретился с режиссером и между ними произошел следующий разговор:
- Я даже описать не могу, как я вам благодарен.
- За что?
- Вы поддержали меня в самый трудный момент моей жизни.
- Это когда же?
- Ну как, помните, вы подошли ко мне и сказали, что верите в меня, именно в меня. С этого момента всё в моей жизни изменилось и я пошел в гору.
- А, это… не хочется вас разочаровывать, тем более, что я действительно отношусь к поклонникам вашего таланта, но тогда… видите ли, фразу «я в вас верю, именно в вас» я говорю всем актерам без разбора, всё равно – верю я в них или не верю. На всякий случай. Вреда от такой фразы быть не может, а иногда бывает и польза, что, в частности, доказывает и ваш случай. У меня даже записная книжка есть, где я отмечаю, кому я уже сказал, что я в него верю, а кому еще – нет; просто, чтобы не повторяться и не сказать кому-нибудь, что я в него верю после того, как я ему это уже сказал. Но, если уж по правде, то именно тогда я в вас совсем не верил, а верил я только в то, что зря вытащил вас из провинции… Такая вот история.
- Ха-ха, - от души рассмеялся Томский. – И ты хочешь сказать, что я верю в тебя так, как этот режиссер верил в своих актеров? На всякий случай?
- Похоже на то. Других оснований для вашей веры я не вижу. И я уверен, что точно так же вы «верили» и в тех, кому поручали сочинительство гимна до меня. Верили в них, именно в них - и ни в кого другого.
- Ну хорошо, будем считать, что я разоблачен. А тебе не откажешь в проницательности… Вот уже, кстати, и вполне реальное основание для веры в тебя. К тому же я не вру: когда я читал твои стихи, то мысль о гимне возникла как-то сама собой – правда, признаюсь, ты не первый поэт, на которого у меня возникли подобные виды, но в этом я ведь сразу признался… Да, прижал ты меня к стенке… Но вопрос остается открытым – возьмешься ты за сочинение гимна или нет?
- А у меня есть выбор?
- Странный вопрос. Ты свободен, абсолютно свободен. Ты можешь даже просто взять и послать меня куда подальше – правда, этого пока что еще никто не делал, потому что… ну, понятно, почему. Но вообще, это я чаще страдаю от авторских капризов, чем авторы – от моего чрезмерного внимания… Что делать: не будешь покладистым с автором - потеряешь автора, а потеряешь автора – потеряешь всё. Так что…
- Так что лучше бы я всё же согласился.
- Да, лучше бы согласился.
- Хорошо, я подумаю, хотя и вряд ли возьмусь.
- Дело твое. Только если уж возьмешься – тут я превращусь в клеща и не успокоюсь, пока не получу гимн. Всю кровь высосу, предупреждаю.
- Приятная перспектива.
- Не такая неприятная, как может показаться. Работать со мной в прямом контакте сложно, но, полагаю, небезынтересно. Вот тебе мой мейл, заведенный специально для гимносочинительства – gymn@rmail.ru . Если всё же соберешься, пиши сюда. А вообще, вот тебе мой номер телефона - … – можешь звонить в любое время (не забывая, что ночью люди всё же скорее спят, чем бодрствуют) и по любому возникшему вопросу, а то и просто поговорить. Для любого автора я всегда на связи.
Так закончилась первая встреча Саши Скромного с Александром Надменным. А через некоторое время…
Онлайн переписка между Сашей Скромным и Александром Сергеевичем Томским
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр Сергеевич! Я решил всё же попробовать сочинить «гимн», хотя по-прежнему весьма сомневаюсь, что из этой затеи что-либо выйдет. Но попытка – не пытка, хотя вы и обещали высосать из меня всю кровь, если уж я впрягусь в это дело. Но – если уж дело не пойдет, всё равно никакие пытки не помогут. В общем, посылаю Вам начало – по началу, я думаю, сразу же и станет видно – это то, что Вам надо или совсем не то. С уважением, Саша.
ГКП
Кто эти люди, что соединились
В столь странный, непонятный организм?
Быть может, ничему они не научились?
Быть может, вновь они хотят построить коммунизм?
Но нет, у них другое на уме,
И деньгам цену понимают здесь вполне.
Что деньги – средство, а не цель,
Ты в это просто, свято верь.
Ведь деньги можно прогулять,
А можно фильм хороший снять.
Такое получается начало. Пойдет?
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Это очень хорошо, что ты впрягся в это дело. Насчет пыток – ты ведь сам мне сказал, что иногда мучаешь стих, мучаешь, да что-нибудь и вымучаешь, так что и тут всё не так однозначно (хотя мучить стихи и людей – разные вещи). Начало я прочитал, мне оно понравилось. Особенно первое четверостишие и следующее за ним двустишие; их, я думаю, стоит оставить без изменений. Второе четверостишие кажется несколько простоватым в своей первой и несколько… вымученным в своей второй части. Подумай, какую тут можно внести правку, и продолжай. Я еще раз убедился, что не зря в тебя верил – причем именно в тебя:) Пиши, Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр. Со вторым четверостишием не всё в порядке, признаю. У меня родился новый вариант, что скажете?
Но нет, у них другое на уме,
Хоть тягу к идеалу разделяют здесь вполне:
О жизни новой радостно поют,
Но комиссарам не найдется здесь приют.
О светлом будущем действительно мечтают,
Но Маркса с Лениным в него не приглашают.
С Уважением, Саша.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Мне понравилось про Маркса с Лениным – мы их действительно уважаем, но не приглашаем - правда, мечтаем мы больше о светлом настоящем, а не о будущем. Коммунистам, как и всем утопистам, не оставалось ничего другого, как только верить в будущее – построить настоящее им было не по силам. А нам – по силам. В общем, про тягу к идеалу – хорошо… а вот про радостные песни – опять получается близко к «взвейтесь да развейтесь», а мне хотелось бы этого избежать. Да и комиссаров побоку бы… Пиши дальше, Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! Я в значительной степени переделал всё, что касается идеала. И пошел дальше. Мне кажется, получилось неплохо, - если Вам такой вариант не подходит, не думаю, что подойдет и нечто предложенное взамен. С Уважением, Саша.
Но нет, у них другое на уме,
Хоть тягу к идеалу разделяют здесь вполне.
Быть может, здесь мечтают
Неравенство убить?
Богатых всех ограбить,
Всех бедных – накормить.
Но нет, другое на уме у них:
Здесь материальному предпочитают стих.
Хоть материала требует культурная постройка,
А все ж Культура никакая не надстройка.
Культура – дом, и в нем живет
Тот, кто Культуру создает.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша! «Культура – дом, и в нем живет Тот, кто Культуру создает». Вот, это именно то, что надо! Это просто готовый слоган для нашего сообщества! Уважил, как есть – уважил. Что мы не хотим накормить бедных – нам это еще припомнят; меня уже сто раз обвиняли в том, что я трачу деньги на какую-то, тьфу, «Культуру», когда кругом столько людей голодает, а еще и больные есть, которым нужны срочные и дорогостоящие операции. А я понимаешь, на Культуру деньги трачу. Балуюсь, то есть. Ох, как мне всё это надоело, ты себе не представляешь. Но это отдельный разговор, и ты правильно заметил - хотят меня ограбить, хотят, только волю дай. В общем, у меня нет замечаний по этой части. Пиши, Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! Рад, что прошлый вариант «прошел». Раз так, то идем дальше:
…
Культура – дом, и в нем живет
Тот, кто Культуру создает.
Пусть несолиден многих поселенцев вид,
Одна Культура лишь здесь надо всем царит.
«Лишь творчество для нас годится:
Оно важнее, чем конфликты и война.
Но сутки напролет готовы биться,
Чтоб только замысел творца прочесть до дна».
С Уважением, Саша.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Вид многих наших «поселенцев» действительно несолиден и это-то как раз и замечательно. Как только мы станем слишком солидными – капут нам пришел. С Творцом, боюсь, проблем не оберешься – какой такой Творец имеется в виду? Свалимся в религию и не выберемся из нее. Не думаешь? Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! С Творцом – проблема, признаю. Но мне кажется, что и эту тему вполне можно развить. Предлагаю такой вариант:
Но кто-то спросит: «Что-то не пойму,
Какой-такой Творец имеется в виду?»
«Творца земного больше почитаем,
Шедевр – земное дело, дамы-господа.
Хотя небесного Отца не отрицаем, -
Творить – равно безбожью иногда».
Вы не согласны? – спорить не хочу,
И дальше в стихотворчестве лечу.
С Уважением, Саша.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Уважил, опять уважил. Мне очень понравилось, как ты разобрался с темой Творца в контексте нашего сообщества. Но я все же подозреваю, что, кроме меня, мало кого такой вариант устроит. У нас есть и верующие, и атеисты - и все станут на дыбы. Атеисты взбесятся, что они, мол, «не отрицают», когда они именно что отрицают, а верующие взбесятся из-за безбожья. Может быть, прибавить к «не отрицаем» - «не все»? Тогда получится: Небесного Отца не все мы отрицаем. По смыслу так точнее. А к «равно» прибавить «почти», и тогда получится: «Творить – почти равно безбожью иногда». Что думаешь? Нет, религия - это такая тема… Но это опять-таки отдельный разговор. Мне-то, повторюсь, очень понравилось… В общем, подумаем, что делать (оставлять/не оставлять); ну а ты лети в стихотворчестве дальше – хорошо у тебя получается… Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! Рад, что Вам понравилось мое решение религиозного вопроса:) Но я согласен с Вами – проблемы с восприятием такого подхода могут быть, и даже скорее их не может не быть. Ну, что ж поделать… С «почти равно» и «не все» я по смыслу согласен, но поэтически с этими вставками четверостишие звучит хуже. Так что я все же настаиваю на своем варианте (хотя о «почти» еще подумаю). Настаиваю и лечу дальше:
Так кто они? - Творцы Культуры,
Искусства кто пришел на вечный зов.
Кто из десятков тонн макулатуры
Способен вырвать десять грамм читабельных стихов.
Их лица сумрачно-светлы,
Их души счастливо-грустны.
С Уважением, Саша.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Близко, но, на мой взгляд, требует доработки. Например, «вечный зов» - вроде бы и хорошо, но неизбежно возникают ассоциации с известной книгой-фильмом[2], а они с культурной точки зрения никуда не годятся – ни фильм, ни книга. Так что вряд ли можно «вечный зов» оставить. Опять-таки по смыслу у тебя получается, что «десять грамм стихов» выбираются именно из тонн макулатуры, но макулатура она же и есть макулатура – нет в ней ничего читабельного, ни грамма. И потом - слово «читабельных». Читабельного кругом хватает, - но мы-то нуждаемся в чем-то другом. В чем-то повыше читабельного.Что касается двустишия про лица и души, то здесь у меня вопросов нет; единственно, мне кажется, напрашивается, чтобы «светлы» было заменено на «ясны». А так – очень хорошо! Не обижайся на мои замечания и пиши дальше. Вмешивающийся не в свое дело, Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Предлагаю такой вариант:
Так кто они? - Творцы Культуры,
Искусства кто откликнулся на зов.
Кто из десятков тонн онлайн макулатуры
Способен вырвать десять грамм для вечности стихов.
Их лица сумрачно-ясны,
Их души счастливо-грустны.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Судя по краткости твоего последнего послания, ты всё же обиделся. Еще раз скажу – не обижайся. К твоему исправленному варианту у меня вопросов нет. Отличный вариант! И всё у тебя замечательно получается, так что пиши дальше, тем более, что дело, наверное, уже идет к концу. Или стрижка еще только начата? :) Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! Я не обижаюсь, и вы правы - дело идет к концу. Предпоследний стихо-блок таков:
А кто они еще? - Ценители культуры,
И скажем даже вовсе не шутя:
Хотя творец - центральная фигура,
Важны не менее ценители творцов, хотя…
Важней натурщика ваятель,
Важней читателя - писатель.
С уважением, Саша.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Предпоследний, как ты его назвал, стихо-блок у меня опять-таки не родил никаких критических замечаний - ни в поэтическом, ни в смысловом плане (хотя, боюсь, многие наши читатели будут все же недовольны тем, что они не так важны, как авторы). Замечательный предпоследний стихо-блок! С нетерпением жду последнего! Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! Вот и финал. Или еще нет? Хорошо, скажу так: вот вариант финала:
Пора настала подвести итог -
Объединить их всех помог,
Столь странный, необычный организм,
Где правит всем возвышенно-центризм.
Не образ, не химера, не насмешка –
Глобальная Культурная Поддержка!
С Уважением, Саша.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша. Еще немного. Немножко! Надо бы доработать немножко концовку. Что-то в ней не то, хотя я точно и не могу сформулировать - что. А чувствую – не то что-то… Уж прости меня за очередные придирки. Если всё же конкретизировать - с «организмом» мне кажется не то что-то. Может, убрать «организм»? Я понимаю, он органически связан с организмом из первого четверостишия, и всё же… В общем, подумай. Александр.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! Я согласен – кое-что в первом варианте концовки было не то. Но сейчас, мне кажется, всё стало на свои места. Надеюсь, и Вам покажется так же:
Пора настала подвести итог -
Объединить нас всех помог,
Сказать об этом вовсе не боюсь:
Прекрасный из прекраснейших союз.
Не образ, не химера, не насмешка –
Глобальная Культурная Поддержка!
С уважением, Саша.
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Приветствую, Саша! Спасибо. Уважил. Порадовал. Восхитил. Перешли окончательный вариант «во всю его длину» - и будем считать дело законченным.
От кого: sashaskro@rmail.ru
Кому: gymn@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
Здравствуйте, Александр! Под конец я решил переделать начало, а то «организм» в первом четверостишии смущал меня не меньше, чем Вас – в последнем. Итоговый вариант гимна таков:
ГКП
Кто эти чудаки? - соединившись,
От остальных людей как будто в стороне,
Кино смотря и книжками прикрывшись,
Живут как в очарованной стране.
Быть может, здесь реальность отрицают,
И только о несбыточном мечтают?
Но нет, у них другое на уме,
Пустопорожнее мечтание – банально.
Хоть к идеалу тянутся вовне;
Искусство настоящее – реально!
Быть может, здесь мечтают реальность изменить?
Богатых всех ограбить, всех бедных – накормить.
Но нет, другое на уме у них:
Здесь материальному предпочитают стих.
Хоть материала требует культурная постройка,
А все ж Культура никакая не надстройка.
Культура – дом, и в нем живет
Тот, кто Культуру создает.
Пусть несолиден многих поселенцев вид,
Одна Культура лишь здесь надо всем царит.
«Лишь творчество для нас годится:
Оно важнее, чем конфликты и война.
Но сутки напролет готовы биться,
Чтоб замысел творца прочесть до дна».
Но кто-то спросит: «Что-то не пойму,
Какой-такой Творец имеется в виду?»
«Творца земного больше почитаем,
Шедевр – земное дело, дамы-господа.
Хотя небесного Отца не отрицаем,
Творить – равно безбожью иногда».
Вы не согласны? – спорить не хочу,
И дальше в стихотворчестве лечу.
Так кто они? - Творцы Культуры,
Искусства кто откликнулся на зов.
Кто из десятков тонн онлайн макулатуры
Способен вырвать десять грамм для вечности стихов.
Их лица сумрачно-ясны,
Их души счастливо-грустны.
А кто они еще? - Ценители Культуры,
И скажем даже вовсе не шутя:
Хотя творец - центральная фигура,
Важны не менее ценители творцов, хотя…
Важней натурщика ваятель,
Важней читателя - писатель.
……………………
Пора настала подвести итог -
Объединить нас всех помог,
Высокопарности не побоюсь:
Прекрасный из прекраснейших союз.
Не грёза, не химера, не насмешка –
Глобальная Культурная Поддержка!
От кого: gymn@rmail.ru
Кому: sashaskro@rmail.ru
Тема: ГКП_Гимн
У ГКП теперь есть свой гимн! Ура!!!
Примечания:
[1] Подробнее о безразмерном миллионе читай «Арт-пытка, или ГКП».
[2] Имеется в виду эпический колхозный роман Анатолия Иванова «Вечный зов». Ну и многосерийный фильм в придачу.
Повесть третья. Вера Безнадежная
Коммунальные хроники
Однажды утром я проснулась и поняла, что скоро умру. С этого времени я начала писать. Мысли о смерти не покидают меня ни на секунду. Это мое самое большое утешение.
Я свободна. Я свободна, следовательно, свобода воли существует. Да, свобода воли существует, и вам меня не переубедить. Даже и не пытайтесь.
У меня спросили: что дает мне ощущение свободы? А что дает вам ощущение быть таким, каковы вы есть? Если вы свободный человек, то это и дает вам ощущение свободы.
Свобода и счастье? Не знаю. Я не могу назвать себя счастливым человеком.
Я не уверена, что счастье возможно. Но многие уверены и в том, что свобода недостижима. Возможно, счастье и возможно. Но не для меня.
Когда я говорю «у меня спросили», то, конечно, имею в виду некоего воображаемого человека… Я ведь почти ни с кем, кроме соседей, не разговариваю, а с соседями разговариваю только когда никак не могу уклониться от разговора – преимущественно на кухне, во время готовки.
Соседи:
Безликий. Безликий человек, чье имя я когда-то знала, а теперь забыла. Пенсионер. Лучше всего характеризуется произнесенной им недавно фразой: «А что я? Живу как у Христа за пазухой. Ем, сплю; ем, сплю». Я вообще склонна избегать, а не презирать людей, но его я презираю.
Серега. За пятьдесят, огромный живот, постоянно курит, отчего постоянно кашляет – отчего постоянно ругается. Грохот, производимый им при каждом появлении в квартире, не поддается описанию. Классический сосед по коммуналке. Жуть.
Светлана Юрьевна. В прошлом – фанатка здорового образа жизни. Всё время бегала; весной, летом и осенью – на своих двоих, а зимой - на лыжах. Два года назад пережила инсульт и превратилась в едва движимого инвалида. Трагедия. Настоящая трагедия.
С момента инвалидности при Светлане живет женщина, ухаживающая за ней. Одна из любимых тем для коммунальных разговоров, что она живет со Светланой из-за квартиры – мол, та умрет (с ее помощью, разумеется), а квартирка (то есть комната, конечно) ей достанется. М-да… Но женщина и правда производит не очень приятное впечатление. Слишком практичная. А может, мне так кажется. Общественное мнение – вещь сильная. Жить в коммуналке и быть вполне свободным от коммунальных разговоров нельзя.
Серега обожает намекать, что Безликий, пользуясь беспомощностью Светланы, захаживает к ней (когда женщина-сиделка отлучается), чтобы… ну, сами догадайтесь, зачем. Мол, раньше (когда еще Светлана была активной) он был в нее влюблен, но безответно, а теперь уже она безответна и он может делать с ней всё, что захочет. Чушь удивительная, но Серега, похоже, искренне в эту чушь верит и говорит обо всем этом, как о чем-то общеизвестном.
Студент. Еще один сосед – студент. Если Безликий безлик, то Студент - типичен. Типичный такой, совершенно непонимающий зачем он учится, студент. Сейчас он не понимает, зачем учится, чтобы потом не понимать, зачем работает. А что тут понимать: для того сейчас и учится, чтобы потом работать. Как говорилось в одном детском фильме: дети ходят в школу так же, как взрослые – на работу. Только в фильме это вроде как оправдывало хождение детей в школу. А на самом-то деле…
К Студенту на выходные приезжают родители – кое-что в нашей коммунальной конуре подремонтировать. Приезжают и ругаются. Отец всё время раздраженно спрашивает: «Ну кому пришло в голову купить комнату именно здесь? Первый этаж, сантехника ни к черту, колонка всё время барахлит, ванную менять давно надо, про туалет лучше даже не заикаться – у меня пусть лучше мочевой пузырь лопнет, чем я…». Мать оправдывается тем, что, мол, зато метро недалеко. Далее следуют разговорные вариации, содержание которых сводится, впрочем, к одному и тому же:
- Еще раз скажешь, что метро недалеко, вот еще только раз скажешь…
- А ты уже надоел со своей ванной и туалетом. Поменяем мы ванную. Или обменяем комнату.
- А зачем было покупать - чтобы сразу менять?
- Затем, что место удобное.
- И метро недалеко. Да?
- Да. Недалеко.
- Еще раз скажешь…
И каждую неделю один и тот же метро-ванный диалог. Утомляет. Но вообще, ванная действительно того - я уже много лет как не решаюсь в нее забраться (ограничиваюсь душем). И колонка тоже не ахти.... Про туалет я и не заикаюсь. Но и метро реально недалеко. Мы на Обводном живем – прямо на пересечении Обводного канала и Новочеркасского проспекта. Отсюда хоть до Балтийской иди (минут пятнадцать-двадцать), хоть до Новочеркасской (минут десять-пятнадцать). Свобода выбора.
Итак: Безликий, Серега, Светлана, сиделка при Светлане, студент. Одна из комнат сдается – так что в ней всё время живут разные люди. Недавно там жила девушка, мечтающая о тишине. Я ей весьма сочувствовала и даже хотела с ней подружиться. Не смогла. Не получается у меня с людьми.
Самая жуткая комнатка – при кухне. Я называю ее комнаткой Раскольникова. Самая маленькая по размеру (прямоугольник метров пяти в длину и двух в ширину), а фанерная стенка, граничащая с кухней, фактически никак не заглушает звука. Окно комнаты выходит в классический двор-колодец (плюс у нас первый этаж).
Каждый, кто поселяется в комнатке Раскольникова, очень быстро превращается в персонаж романов Достоевского. Никто не выдерживает больше года. Оно и хорошо – через год житья в таком ужасе точно за топор схватишься.
Это мне так расписывали эту комнатку, когда я в ней поселялась, а теперь я в ней живу. Вот уже почти десять лет. Привыкла. Насколько это возможно. Да нет, не так уж тут и жутко. Если привыкнуть. Насколько это возможно.
Будни коммуналки:
Приходишь домой – вдоль стены стоят мешки с картошкой. Безликий сосед приехал с дачки, привез картошку и выставил в коридоре. Спрашивает меня – не возражаю ли я, мол. Ну, в принципе я возражаю, но вслух я возражать не умею. «Хорошо, - говорит, – пусть тут и стоят, они ведь особо не мешают (еще как мешают!), а я пойду поспать, а то устал с дороги». Пошел, значит, поспать, а через полчаса Серега заявляется. Как увидел он эти мешки, так сразу взревел и пошел стучать в дверь безликой комнаты. Спящий разбужен и слышит обращенный к нему в крайне агрессивной форме вопрос: «Когда мешки убирать будешь?» – «Ну, я, как говорится, думал, что …» – «Когда?» – «Хорошо, я сейчас уберу. Только я вот устал с дороги, отдыхаю, а ты меня будишь…». Зря он сказал про отдых. Серега после этого еще где-то с час гремит своей персоной по всей квартире, периодически шепча на всю же квартиру: «Отдыхает он… Генерал нашелся. Отдыхает, б…ь». В эти моменты я чувствую себя девушкой, мечтающей о тишине. Надеюсь, она ее найдет.
Но картошка в итоге убрана в безликую комнату. Иногда зло творит добро. А то где-то с полгода мимо этих мешков так и протискивались бы.
Любимое времяпрепровождение:
Заходить в книжные, а точнее – в букинистические магазины. В такие, знаете, пообшарпаннее, а не во всякие там книжные дома и буквоеды. Отличительная черта букинистических магазинов – мрачно-унылые лица его работников (чаще - работника), которые, вместо того, чтобы спросить у потенциального покупателя, чего ему угодно, угрюмо молчат, как бы спрашивая: чего ты сюда приперся и когда ты отсюда выметешься? Обожаю. Зайдешь в такой магазин и самозабвенно копаешься в книжных залежах часа по три.
Самое драгоценное из найденного – купленная за десять рублей книжечка стихов Исикава Такубоку. Лучшее пятистишие Такубоку:
Без цели
Я из дома выхожу,
Без цели
Возвращаюсь.
Друзья смеются надо мной.
Нет, пожалуй, вот это:
Ночное веселье
В парке Асакуса,
Вмешался в толпу.
Покинул толпу
С опечаленным сердцем.
Нет, вот это, конечно:
Перед лавкой зеркал
Я вдруг удивился…
Так вот я какой!
Обтрепанный
Бледный.
В общем, цикл «Горсть песка» невыразимо прекрасен почти весь.
***
Я больна. Я больна и мечтаю о здоровье. Верните мне здоровье - я отдам вам за это всё на свете! Вот тебе твое здоровье, – а ты взамен верни нам свой дар. Нет, я не верну вам свой дар. Возьмите всё, что угодно, но оставьте мне мой дар. Нам нужен твой дар. Я больна.
Я счастлива? Целый день я размышляла над этим вопросом. И всё еще размышляю. Неужели я счастлива?
Я счастливее Пушкина. Ни разу в жизни я не думала о том, чтобы продать рукопись, а уж тем более - плоды вдохновения.
Если хочешь – продавай ты
Божью Благодать –
Но позор для нас – ценою
Гений унижать!
Как-то меня спросили: кто величайший поэт на свете? Я рассмеялась и сказала: что за вопрос? Конечно же, Эмилия Дикинсон.
Лучший писатель – Эмили Бронте. Лучший художник – Фрида Кало. Лучший поэт – Эмилия Дикинсон. Все три – женщины. Приятно.
Самый неприятный писатель – Толстой (пояснения не требуются). Самый неприятный поэт – Гёте; неприятно-высокомерный, как неприятно-высокомерны все небожители-при-жизни. Самый неприятный художник – не знаю кто. Но наверняка тоже какой-нибудь мужчина.
Лучшее из когда-либо сказанного о женщинах (вообще, феминизм как политическое движение я не люблю, а вот эти слова знаю наизусть):
Напрасно утверждают, что человек должен довольствоваться спокойной жизнью: ему необходима жизнь деятельная; и он создает ее, если она не дана ему судьбой. Миллионы людей обречены на еще более однообразное существование, чем то, которое выпало на мою долю, — и миллионы безмолвно против него бунтуют. Никто не знает, сколько мятежей — помимо политических — зреет в недрах обыденной жизни. Предполагается, что женщине присуще спокойствие; но женщины испытывают то же, что и мужчины; у них та же потребность проявлять свои способности и искать для себя поле деятельности, как и у их собратьев мужчин; вынужденные жить под суровым гнетом традиций, в косной среде, они страдают совершенно так же, как страдали бы на их месте мужчины. И когда привилегированный пол утверждает, что призвание женщины только печь пудинги да вязать чулки, играть на рояле да вышивать сумочки, то это слишком ограниченное суждение. Неразумно порицать их или смеяться над ними, если они хотят делать нечто большее и учиться большему, чем то, к чему обычай принуждает их пол. (Шарлотта Бронте. «Джен Эйр»)
Как-то меня спросили – как назвать то, что ты пишешь? Слава богу, я не смогла ответить.
Я не мыслитель. Я не писатель. Я не поэт. Кто же я? Я – та, кто только что написала эти слова.
Всё, что мне надо – забиться в тихий уголок, где я могла бы поделиться с клочком бумаги обрывками своих мыслей. (конечно, клочки бумаги сегодня - это та или иная разновидность компа, увы)
Как-то раз:
Как-то раз меня спросили: о чем ты задумалась? О жизни, ответила я. О чем же еще можно думать?
Как-то раз я проснулась, выглянула на улицу и увидела мир таким, каков он есть. Он почти таков же, каким мы его обычно и видим, но только еще страшнее и еще бессмысленнее. Зато кое-где он подлинно Прекрасен.
Как-то раз меня попросили рассказать всю свою жизнь. «Однажды ко мне пришло вдохновение, и я ушла вместе с ним», – рассказала я.
Как-то раз я решила изучить философию. Посмотрела – какая книга считается лучшей философской книгой двадцатого века. «Бытие и время» Хайдеггера, пишут. Открыла я эту книгу наугад и прочитала:
«Только когда философски-исследующее вопрошание само экзистентно взято на себя как бытийная возможность конкретно экзистирующего присутствия, существует возможность размыкания экзистенциальности экзистенции и с ней возможность подступить вплотную к удовлетворительно фундированной онтологической проблематике вообще».
На этом мое изучение философии закончилось.
***
Я никогда не хотела выйти замуж. И не вышла. Я никогда не хотела иметь детей. И не имею. Как и многие другие женщины, выходящие замуж и имеющие детей.
Я жила в тесной неуютной комнатке. У меня были угрюмые соседи. Я загадала желание: завтра же я хочу оказаться в своем собственном прекрасном саду. Пришло завтра. Я всё в той же тесной и неуютной комнатке. И соседи всё так же угрюмы.
Счастливое утро - когда я могу написать несколько строк. Счастливый день - когда меня не слишком терзает боль. Счастливый вечер - когда я могу пойти на прогулку. Счастливая ночь - когда за ней следует счастливое утро.
Помню, я когда-то училась. Больше об этом времени я ничего не помню. Помню, я когда-то работала. Больше об этом времени я ничего не помню. Помню, я на что-то надеялась. А на что именно я надеялась – я не помню.
Однажды меня спросили: как выразить сокровенное? Сначала я растерялась, потом задумалась и наконец сказала: «… … … . Это и будет сокровенным». Но что я тогда сказала, я так и не могу вспомнить.
Ужас жизни оставил меня. Прозрение тоже осталось в прошлом. Но я живу. Я продолжаю жить. Еще сколько-то.
Иногда мне всё еще кажется, что я способна сделать шаг, который унесет меня в другую реальность. В настоящую реальность. В real reality.
Встретила на улице своего «бывшего». Служебный роман (да-да, мы с ним даже, прости господи, сексом занимались). Скукота смертная. Давно это было. Если было. Но, раз встретила, значит, было. «Чем занимаешься?» – спросила я. «Ничем. Работаю», – ответил он и даже не понял, что сказал самую умную вещь за всю свою жизнь. Слава Богу, он не спросил у меня, чем я занимаюсь. Надеюсь, мы больше не встретимся.
Сегодняшний день я хотела прожить под знаком стихотворения «Идешь, на меня похожий», но на свое несчастье задержалась на кухне чуть дольше обычного, то есть чуть дольше времени, необходимого на вскипячение чайника, а я уже давно ничего не готовлю (во избежание кухонного общения), я только кипячу чайник. И сейчас я уже хотела улизнуть, но на кухню зашел Серега и как-то втянул меня в разговор, а точнее, заставил выслушивать себя. Он рассказал презанимательнейшую историю о том, как много лет назад он приготовил суп, поставил его охлаждаться на подоконник, а кастрюлю взяли да и стащили. Мы на первом этаже живем, и окно у нас как раз на проходной двор выходит, так что история вполне жизненная. Я от души посмеялась, но самый-то смех в том, что Серега до сих пор рассказывает эту историю с такой обидой, как будто только сегодня у него суп увели. Наконец, мне удалось улизнуть с кухни, но Серега и его зычный голос уже на весь день останутся со мной, совершенно вытеснив Цветаеву и ее потусторонний голосок из-под земли[1]. Придется, видно, и без чая обходиться.
А чем я тогда питаюсь, спросите вы? Хожу в хлебный киоск, покупаю себе пирожки с капустой – один на обед, а другой на ужин. Сегодня у киоска произошла удивительно грустная история. Я стояла за пожилой женщиной, которая покупала себе… - да, тоже два пирожка с капустой. Покупала и разговаривала с продавщицей. «Пирожок на обед, пирожок на ужин. Меня подруги спрашивают – какую я диету соблюдаю, что такая худая? Пирожки с капустой - вот и вся моя диета». Продавщица заметила, что так нельзя, что надо что-то горячее варить. «А зачем? – ответила женщина. – Кому мне готовить? Себе, что ли? Мужа я схоронила, сына схоронила. Осталась я в гордом одиночестве», - подвела она роковой итог и пошла домой, унося с собой два легоньких пирожка с капустой и неподъемную трагедию своей жизни. Я тоже купила свои два пирожка, но не стала отягощать продавщицу еще одной историей.
«Осталась я в гордом одиночестве» – эти слова женщины надолго останутся со мной.
Дуновение и вдохновение. Если бы я была поэтом, то обязательно сплела бы эти два слово воедино. Но уже есть поэт, который сделал это до меня.
Остаться незамеченным – вот единственно верная стратегия. Сегодня - время, когда всякий замеченный получает черную метку похабнейшего массового поклонения. Время светлячков, раздуваемых до масштабов звезд. Звезда - какое небесное слово! - и как же его испохабили! Чем быть звездой, лучше уж… Да что угодно лучше! Если меня вдруг заметят, если из меня вдруг попытаются раздуть… я найду шкаф в потайной комнате, спрячусь в него и буду прятаться до тех пор, пока обо мне не забудут.
Услышала хитовую и при этом, как ни странно, реально неплохую песню - в исполнении начинающей певицы - и позавидовала. Не думала, что способна кому-то позавидовать. Чему же я позавидовала – её таланту? Вряд ли. Тому, что её песню прослушали сотни тысяч человек? Неужели этому? Неужели? Надеюсь, что нет. И всё же…
«Прослушали» сотни тысяч. Хорошо звучит, точно. Сотни тысяч могут только прослушать. Что-то слышат только единицы.
И куда в итоге приходят все эти столь решительно идущие куда-то девушки? Они идут с таким деловым видом, такие раскованные, такие уверенные в себе. Но к чему они в итоге приходят? (из уличных наблюдений над людьми)
О кошках:
Странная вещь – всякие там симпатии и антипатии. Я вот, например, классическая кошатница: обожаю кошек и терпеть не могу собак. А почему, собственно?
Почему кошки мудрее людей? А ведь они мудрее. Каждый, у кого есть кошка, знает об этом.
За кошкой охотится собака. Кошка спасается на дереве. Я рада. Кошка охотится за голубем. Голубь растерзан кошкой. Я не рада, но и птичку мне не очень жалко. Я всегда болею за кошек.
Одно из самых болезненных воспоминаний детства. Жила у нас в доме кошка Сима – диковатая такая кошка. Ее регулярно выпускали на улицу, где она нередко гоняла окрестных собак, что мне очень нравилось. Однажды я услышала, как с улицы раздался… даже раздалось нечто душераздирающее. Я подбежала к окну в самый неподходящий для ребенка момент: я увидела, как три здоровенных пса буквально раздирают на части бедную Симу. Ужасное зрелище. Я выбежала на улицу и увидела еще один ужас – один из псов бежал, перехватив зубами уже дохлую Симу – волочил свой трофей, так сказать. Окровавленная морда пса потом еще очень долго не выходила у меня из головы.
Тогда я еще не жила в коммуналке, тогда еще и родители были живы. Тогда я умела искренне радоваться, если мама готовила торт. Ужасы жизни до того момента обходили меня стороной, чтобы постепенно, но властно вторгнуться в мое существование.
А что более всего восхищает меня в кошках? – их способность в любой ситуации вдруг превратиться в Будду. До сих пор помню, как я гуляла по отвратно-слякотному, продуваемому довольно противным ветром городу (а тогда я уже жила в коммуналке), где ничто не радовало глаз и всё было серым и унылым. И вдруг вижу: в каком-то закутке, у какой-то весьма непривлекательной лужи расположилась Она – ее величество кошка, погруженная в самую настоящую кошачью нирвану. Поразительный контраст! И такая в ней была просветленная отрешенность, что будь я хоть немного склонна к религиозным проявлениям, и я бы, наверное, сама в этот момент стала буддистом…
Только кошки способны в любой ситуации вдруг превратиться в Будду. Ну, еще и сам Будда, наверное.
Кошка – это беспокойный Будда. Нет, кошка – это играющий Будда.
Отрывок из ненаписанного романа:
Я собирался перейти через дорогу. Неожиданную компанию мне составил упитанно-ухоженный кот серого в полоску раскраса, который (кот, а не окраска) тоже явно намеревался перебраться на ту сторону. Я с некоторым беспокойством следил за его маневрами – движение было довольно оживленным, а кошки, как, впрочем, и все животные, перебегают через дорогу как-то судорожно, так и норовя попасть под колеса. Вот и мой новый приятель, увидев, что на этой половине дороги машин сейчас нет, пустился в путь, не приняв во внимание машину, мчащуюся по той стороне – как раз с явным прицелом сбить бедолагу. Но кот оказался молодцом: пробежав треть пути, он вдруг настороженно остановился и, верно оценив ситуацию, поспешил ретироваться обратно, снова оказавшись рядом со мной. Машина проехала, путь на время освободился, так что я сказал: «Вот теперь – беги», - но кот уже бежал и без моей излишней подсказки; он определенно был опытным переходильщиком разнообразных дорог. Уверенно перебежав на ту сторону, он деловито отправился по своим кошачьим делам – будем надеяться, что к кормушке, которая сделает его еще более упитанным, или к хозяину, который сделает его еще более ухоженным. Я же, спокойный за судьбу кота, тоже перешел через дорогу и тоже направился по своим, куда более беспокойным делам[2].
О Красоте
Любопытная сценка, случайно подсмотренно-подслушанная мною на улице. Мама кутает девочку в шарф, та недовольна.
- Не надо. Шарф некрасивый.
- Зато шейке тепло. Лучше пусть будет не очень красиво, но зато шейку не простудишь. Правда ведь?
Девочка упрямо мотает головой. Я узнаю себя в этой девочке. Лучше – это когда красиво. Хотя и шарфы бывают красивыми.
Оказывается, самый простой способ раскопать останки древних людей – это найти самый красивый мыс над рекой. Там гарантированно будет какая-нибудь стоянка. Люди не дураки - они издревле тянутся к прекрасному[3]. Вот приехал бы какой-нибудь там архантроп в Питер, попал бы на Обводный канал и, конечно, ни за что бы тут не поселился. Ну а мы – живем. Современные дураки.
Дайте мне волю, и где бы я поселилась? Домик с садиком: вот моя мечта. Вставать и с самого утра смотреть на цветы.
Предсмертная идиллия
Я живу в своем собственном саду. Это удивительно. И это не слова. Моя предсмертная идиллия.
Где-то у Достоевского говорится: только бы жить, только бы жить[4]. Не понимаю я этой оголтелой тяги к жизни. Мне куда ближе лермонтовское: я б хотел забыться и уснуть. Да, я бы тоже хотела. И о любви мне петь не надо. А вот чтобы склонялся и шумел темный дуб – да, это красиво.
Когда в моем саду созрела первая клубника, я вспомнила, как маленькой девочкой гостила у бабушки и собирала клубнику с грядки. Я вспомнила об этом и заплакала.
Много есть чудесного на свете. Вот, например, чем не чудо: обработка приствольного круга! Всякий опытный садовод скажет, что это банальнейшая вещь, но я, слава Богу, садовод неопытный и, соответственно, всему в своем хозяйстве удивляющийся. А жили в закоулке моего сада-огорода, куда я нечасто и захожу, два вишневых деревца: чахлых таких деревца, так что и смотреть не на что. И захотелось мне как-нибудь им помочь – тогда я про обработку приствольного круга и прочитала. Выбрала я для опыта деревце слева. По диаметру кроны я сняла слой дерна с сорняками (угнетающими жизнеспособность дерева), внесла туда несколько ведер перегноя, несколько ведер компоста, хорошенько полила землю (под слоем сорняков она оказалась очень сухая) и замульчировала сверху тем, что было, а была трава скошенная. Да, вы не поверите, но я совершила все эти садоводческие подвиги - чего не сделаешь ради деревца! Обработала я, значит, деревце и забыла о нем вообще… Но однажды, проходя мимо, посмотрела и просто остолбенела: дерево справа как чахло, так и совсем почти зачахло, зато левое… Чахлое деревце превратилось в дерево, под тенью которого уже можно сидеть, читать и просто получать удовольствие от его созерцания. Да, произошло чудо, самое настоящее!
Чахлое дерево справа я бы еще сравнила с собой прежней – из коммунальной квартиры, а бодрое левое – это я, живущая на природе в своем собственном саду. Шучу, конечно. Я, как была чахлым растеньицем, так им и останусь. Чуда не произойдет.
Вон, смотрите красавцы какие – кот и собака – в кучке на грядке спят. Кота я зову «друг» - и собаку тоже. Все животные – мои друзья. Собака диковатая, раньше она сразу убегала, как меня видела, сейчас уже почти приручилась. А еще корова ко мне заходит – красавица обалденная. Потрясающе красивое животное – корова! Творог, молоко – это всё важно, конечно, но красота и в корове важнее! Хотя, может, я скоро и творог полюблю. Наемся творогу, поздоровею, а то и прославлюсь еще!
Прекрасное? Запах куста черной смородины. Спящий кот. Доброжелательный человек. Самое прекрасное: доброжелательный спящий кот:) (вариант: спящий у куста черной смородины доброжелательный кот)
Ужасное? Запах бензина. Ругань. Мегаполис. Уткнувшийся в гаджет человек. Самое ужасное: жить в мегаполисе.
Самое-самое отвратительное: встать с утра и, выйдя на кухню, первым делом увидеть бегущего по своим отвратным делам большущего рыжего таракана. Какое же все-таки счастье, что я теперь могу смотреть по утрам не на ползающих по коммунальной плите тараканов, а на расцветшие в собственном саду цинии. Какое это было бы счастье, если бы счастье было возможно для меня.
Приезжал Томский. Он думает, что, подарив мне идиллический сад, спас меня. Думает, что я теперь буду творить. Жить и творить. Лет до семидесяти доживу и напишу семьдесят циклов стихов не стихов, прозы не прозы, мыслей не мыслей, в общем, того, что я пишу. Смешной этот Томский. Неплохой, но смешной. Но за сад ему всё равно Спасибо. С большущей такой буквы Спасибище.
Вообще, Томский этим и занят - возделывает культурную среду. Обрабатывает больные творческие души. Жаль только, что я не дерево и никакая обработка меня уже не спасет. Хотя чего жалеть? А всё жалко. Жизнь – штука цепкая. Пока живешь, цепляешься за нее. И не хочешь уже, а всё равно цепляешься. Наверное, прав в чем-то Достоевский.
Куда уйдет моя душа, когда мое тело прекратит совершать все эти совершенно ненужные движения?
Что испытывает человек, читающий мои слова? Я ведь пишу их не для него. И не для себя. А для кого? Никогда не могла ответить на этот вопрос.
Взойдет ли солнце, которое согреет меня?
Главный вопрос: чем один человек может помочь другому? И может ли? На нашем последнем пути никто не протянет нам руку помощи.
Вот и зима подступает, - и я сразу простудилась. Мне почему-то всегда казалось, что я умру от простуды – как английская барышня 19 века.
Время от времени читаю комментарии следующего содержания: раньше читать тебя было интересно; было видно, что ты страдаешь, мучаешься, живется тебе непросто… сейчас же заметно, что жить тебе стало гораздо легче, соответственно, следить за твоей жизнью неинтересно, - отписка. Не торопитесь отписываться, уважаемые любители поглядеть на мои страдания. За последние несколько дней в моем домике вышло из строя, кажется, всё, что только могло выйти из строя: электричества нет, печка не фурычит (слово-то какое замечательное – фурычить!), разбилась моя любимая тарелка (я так расстроилась, как будто… очень сильно расстроилась), провалилась одна из досок в полу. Да, всё вокруг меня вышло из строя, и, самое главное, вышла из строя и я сама - я сильно простудилась и, кажется, всерьез вознамерилась покинуть этот свет. Что же – если вокруг полно любителей подглядывать за страданиями ближнего, то любителей понаблюдать за его умиранием наверняка еще больше.
Прошлая запись, конечно, носит характер воображаемого обращения к воображаемому читателю. Я уже давно пишу исключительно для самой себя – неторопливо занося заветные мысли в заветный блокнотик. Хотя нет - не для самой себя. Я так до сих пор и не понимаю – для кого… И уже не пойму.
Вообще, я ошиблась, назвав самым отвратительным безобидного таракана. По-моему, самое отвратительное – это вечный ютубовский рефрен: подписывайтесь на мой канал, ставьте лайк. Подписывайтесь на канал, подписывайтесь, подписывайтесь. Сто тысяч подписчиков, миллион. Десять миллионов лайков. Еще. Еще. Отвратительно. Я принципиально отписываюсь от любого канала, где больше ста тысяч подписчиков. А скоро отпишусь и от жизни.
«Глупое животное, разве ты не знаешь, что золота не может быть слишком много?»[5] Глупое существо, разве ты не знаешь, что подписчиков не может быть слишком много?
Золото, подписчики, лайки – черепки.
Уединение, прекрасный сад, душевный покой - черепки.
Всё заканчивается черепками – хоть я и ничего не понимаю в философии, но этот немудреный философский вывод доступен каждому.
Нет, не всё заканчивается черепками. Уединение дороже золота, а душевный покой ценнее лайка. И нет ничего прекраснее прекрасного сада.
Самое последнее:
Мне кажется, я сказала всё, что должна была сказать. Что же мне делать дальше? Молчать? Угасать? Молча угасать?
Фурычить, значит, функционировать, быть в рабочем состоянии. Я уже почти не фурычу. Еще функционирую, но уже не в рабочем состоянии.
***
Что мне теперь до участи народа,
куда пойдет и чем закончит век?
Как умирает праведно Природа –
как худо умирает человек.
Одного предсмертного стихотворения, да что там – одного этого четверостишия из его предсмертного стихотворения достаточно, чтобы назвать Эльдара Рязанова великим поэтом. Я бы тоже хотела написать предсмертное стихотворение, да пороху не хватит. Или таланта.
А как хотелось бы сказать напоследок что-то настоящее:
Уж ветер стелется, уже земля в росе,
Уж скоро звездная в небе застынет вьюга,
И под землею скоро уснем мы все,
Кто на земле не давали уснуть друг другу[6].
Нет, всё же и я напишу предсмертное стихотворение. Плохо ли, хорошо ли, но напишу. На четверостишие и меня хватит.
***
Чувствую себя всё хуже. Чувствую себя всё ближе. Чувствую, что не всё было правильно в моей жизни, но что сейчас всё правильно.
И все-таки я видела… Да будет спокойна моя ночь.
Смерть не бывает красивой.
_____________________________________________________________
P.S. Три и два
Три изречения мудрых
Жизнь мне шутя подарила:
Бойся признанья народа,
Славы важнее Свобода,
Третье я позабыла…
Два изречения мудрых
Высекла я над могилой:
Жизнь не бывает счастливой.
Смерть не бывает красивой…
Вера Безнадежная
***
Весть о смерти Веры Безнадежной стала для Томского настоящим ударом, - ведь он самолично «открыл» ее, после чего, можно сказать, ухаживал за ней, как садовод ухаживает за постоянно увядающим, но прекрасным цветком, или сердобольная мать ухаживает за больным, но от этого лишь еще более любимым ребенком. Он нашел Веру на просторах инета (то ли в ЖЖ, то ли в ВК), высмотрев ее среди тысяч никому не известных и не нужных блогеров. Томский ежедневно уделял час поисковому серфингу в сети – отчасти по подсказкам, а отчасти и абсолютно случайному. На Веру он наткнулся совершенно случайно. Она оставила комментарий (случай для нее сверх-нетипичный) к одному популярному видео на ютубе. Комментарий был такой: «Странно – такое популярное видео, а ведь неплохое». Томский зацепился за это высказывание, перешел на ее страничку и наткнулся на «Коммунальные хроники», а уж они-то зацепили его окончательно. Он сразу же решил, что Вера – это «их» человек, и что настало время вывести ее из подполья безвестности. Отыскать ее «в реале» большого труда не составило (кстати, оказалось, что на самом деле Веру Безнадежную зовут Таней Пановой) – в наше время можно найти любого наследившего в инете человека. Томский лично приехал в коммуналку к Тане-Вере, но ничего особенно хорошего из его приезда не вышло. Заместо эффектного появления «спасителя» получилось нечто вроде достоевского скверного анекдота. Вера уже очень давно и очень глубоко ушла в себя, - и высовываться из раковины своей личности не собиралась. Приезд Томского лишь напугал ее и заставил вжаться в себя еще глубже. Нет, она не слышала о ГКП. Нет, она не хочет никуда вступать. Нет, она не хочет издавать книжку. Чего она хочет? Она хочет, чтобы всё оставалось так, как и есть. Ей ведь всё равно уже недолго осталось. И откуда он вообще о ней узнал?
Томский рассказал и о себе, и о сообществе. Вера выслушала, и только. Томский уехал ни с чем, надеясь, что со временем Вера привыкнет к нему и поймет, что ее жизнь реально может измениться, что ей теперь необязательно умирать, что у нее есть единомышленники и будущее.
Томский регулярно слал ей мейлы – она не отвечала. Томский еще пару раз приезжал к ней – она по-прежнему держалась отчужденно. Томский купил ей отдельную квартиру – Вера не захотела переезжать. «Я хочу только одного – чтобы меня оставили в покое», – бесконечно повторяла она. Томский совсем выбился из сил, но наконец-то его осенило и он предложил ей покой – в пригородном доме с собственным садиком. Это предложение, ура, реально заинтересовало Веру. Свой собственный сад – как это прекрасно звучало! Неужели это может стать реальностью? Томский уверял, что может. Промучив Томского своим «я ничего не хочу, мне ничего не надо» где-то еще месяца два, Вера согласилась на пробный переезд за город.
Тут уж Томский постарался на славу – подобрав именно такой домик, какой должен был понравиться Вере. В меру запущенный, но чтобы в нем можно было жить. Вере всё понравилось, и она переехала в деревню. Томский время от времени (нечасто) навещал ее. Вера удивила его тем, что неплохо, значительно лучше, чем можно было ожидать, справлялась с хозяйством. Ее небольшой садик радовал даже глаз Томского, совершенно равнодушного ко всяким садоводческим радостям. В шутку Вера даже говорила, что собирается завести корову и кур. В шутку, понимаете! То есть Вера даже шутить начала! Дело «спасения Веры» явно шло на лад.
Однажды он спросил у нее, стараясь, чтобы вопрос его прозвучал как можно более ненавязчиво:
- Работаешь над чем-нибудь?
- В смысле – пишу ли я что-нибудь?
- Да.
- Корова должна приносить молоко?
- Извини, не понял.
- Ну, я для тебя – своего рода творческая, но корова, а корова должна приносить молоко. Иначе и времени на нее тратить не стоит – сразу под нож.
- Хорошо, проехали. Я ведь так только спросил.
- Пишу понемногу. Только, как и обычно, не знаю, как назвать то, что я пишу. «Коммунальными хрониками» уже не назовешь.
- «Деревенские хроники»?
- «Деревенские хроники»?Нет, как-то не очень.
- Придумал. Назови свой новый цикл «Идиллия».
- «Идиллия»? Неплохо, неплохо… «Предсмертная идиллия». Вот так будет совсем хорошо.
Именно так родилось название «Предсмертная идиллия» – название, ставшее пророческим.
Как предотвратить смерть человека, основательно настроившегося умирать? Никак? Если – как, то - как? Ну как? И что он, Томский, мог сделать? Он сделал, что мог. Сделал всё, что мог; постарался окутать Веру максимальной заботой. Но, наверное, если бы он сделал всё, она бы не умерла. Если бы он только узнал о ее простуде – наверняка не было в ее болезни ничего и близко смертельного. Если бы она только выложила запись о «наблюдении за ее умиранием» в публичное пространство… но она догадалась, что если сделает это, то ей не дадут спокойно умереть.
Нет, Томскому не в чем было себя упрекнуть. Не мог же он наблюдать за ней в режиме нон-стоп, – да она бы и не позволила. Он сделал всё, что мог. Если бы он… Эх, да что теперь говорить!
Написала «Предсмертную идиллию» - и умерла. Принесла ведро творческого молока - и исчезла. Конечно, он, Томский, сделает всё, чтобы донести ее творческий результат до людей. Но он хотел и ее, Веру, привести к людям. Вера оказалась безнадежной.
И о чем он, Томский, подумал в первую очередь, узнав о ее смерти? Разве не о тексте, не о «Предсмертной идиллии»? Главное, чтобы она не уничтожила текст, а то ведь с нее станется. Но нет, она не уничтожила. В предсмертной записке она написала: «Я ухожу. Не волнуйся: ведро молока – в ящике стола».
В ящике стола он и нашел блокнот с ее последними записями.
Примечания:
[1] Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли…
- И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли. (М. Цветаева. «Идешь, на меня похожий…»)
[2] Ситуация взята мною прямо из жизни – пожелаем же всем котам на свете перебежать через дорогу без каких-либо потерь для своего здоровья! (Примечание Веры)
[3] «Люди часто селились в местах, откуда хороший вид. Самый простой способ найти древних людей – найти самый красивый мыс над рекой – и там гарантированно будет какая-нибудь стоянка (начиная с каменного века и кончая древнерусским поселением). Потому что люди всегда были не дураки, чувство прекрасного у них с какого-то времени появилось (ну еще там с архантропов каких-то). (Станислав Дробышевский. Видеоролик: «Почему пещерные люди не пещерные»)
[4] «Где это, – подумал Раскольников, идя далее, – где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, – а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, – и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, – то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить, – только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда!» (Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»)
[5] «- Сколько тебе нужно золота?
- Э, много.
- А если его будет слишком много?
- Глупое животное, - золота не может быть слишком много!
- Хорошо, но помни - если ты остановишь меня и скажешь - «Довольно!» - все твое золото превратится в черепки». («Золотая антилопа», мультфильм. Разговор жадного раджи с золотой антилопой, выбивающей золото своим копытом. Естественно, история заканчивается погребением раджи под грудой золота, превратившегося в черепки)
[6] Марина Цветаева. «Я знаю правду! Все прежние правды - прочь!»
Повесть четвертая. Сон доктора
Новоназначенный психиатр готовился к знакомству со своими пациентами, одним из которых был старый, то есть работавший до него (так-то он не был старым) доктор. Ну а что? Спятивший психиатр – это нормально.Нормальный психиатр – это патология. Наш новоназначенный доктор - по имени-отчеству-фамилии, каковые я пока что не могу назвать (по причинам, которые станут ясны в самое ближайшее время) - был вполне нормальным. Он относился к своим обязанностям добросовестно, но без излишнего рвения, выписывал своим больным положенные лекарства (ни на секунду не вникая в то, могут они реально помочь или нет), очень не любил «буйных» и очень любил поговорить по душам с «любопытными», как он их называл, пациентами, а таковых в психушках, как вы понимаете, хватает. Непосредственно о предмете своих ежедневных забот он выражался в том смысле, что «голова – предмет темный и исследованию не подлежит»[1]. А тут вдруг появилось сообщество ГКП, и неожиданным образом оно оказалось чрезвычайно плодоносным с психиатрической точки зрения. Да, именно плодоносным, потому что и одного дня не проходило, чтобы какой-нибудь очередной «сообщник» не оказался пациентом психушки. Психическое расстройство, которым сообща страдали сообщники, пока что еще не получило точного научного обозначения – суть же его сводилась к тому, что они путали реальность настоящую с реальностью художественной. Все они дружно и на полном серьезе утверждали, что реальность книг и фильмов реальнее реальности, какой мы ее видим вокруг. Безумие, конечно, но безумие любопытное и, в общем, достаточно безобидное. Это-то и заинтересовало нашего пока что безымянного доктора и, когда он узнал, что прежний психиатр свихнулся, то попросил назначить себя на его место, в чем ему и не отказали. При этом, надо сказать, что сам он ни книг не читал (совсем), ни фильмов не смотрел (за исключением тех, которые иногда подсовывал ему телевизор). Придя домой и поужинав, он обычно смотрел телевизор до самого времени отхода ко сну. В выходные дни он много гулял, а в промежутках между гуляниями опять-таки смотрел телевизор. В общем, я же говорю – нормальный человек.
И вот наш нормальный и пока что еще безымянный психиатр готовится к знакомству со своими новыми подопечными. Первое свидание, так сказать. Три пациента. Первый из трех - пациент, без конца мучающийся вопросом: а не является ли он вымышленным персонажем? Он вел постоянные диалоги сам с собой – пример такого диалога я вам сейчас и приведу – и именно этот диалог, стоя у двери палаты, и услышал свеже-назначенный врач:
Герой художественного произведения утверждает свободу своей воли
- … Представляешь?
- Вот так поворот!
- Поворот будет, когда я узнаю, что являюсь вымышленным персонажем, созданным каким-нибудь писателем.
- А что – мог бы ты в такое поверить?
- Ну, поверить… Вот ты можешь поверить, что каждый раз, когда ты перестаешь смотреть на какой-то объект, он превращается во что-то другое? Например, карандаш превращается в ручку, или в линейку, или еще во что-то? Или, например, что и в своей видимой ипостаси все предметы периодически меняются ролями: и карандаш является нам то карандашом, то ручкой? Можешь ты в это поверить? Вероятность того, что я вымышленный писателем персонаж, по-моему, еще меньше. И, кстати, у меня в кармане как раз карандаш и лежит, сейчас я его достану и это будет именно карандаш. Видишь – карандаш и есть. Не ручка, не линейка, а именно карандаш (здесь пациент номер один с торжествующим видом вынимал руку из кармана, но в руке у него ничего не было, однако, сам он полагал, что несомненно достал карандаш – невидимый же его собеседник, очевидно, тоже видел этот невидимый карандаш).
- Ну, строго говоря, даже когда я вижу карандаш, могу ли я быть уверенным в том, что вижу именно карандаш… - парировал невидимый собеседник. - Впрочем, это немного другой вопрос. А вообще, будем надеяться, что если мы и являемся вымышленными персонажами, то придумал нас какой-то хороший писатель.
- Нет уж, не согласен я ни на хорошего, ни на плохого! – горячо воскликнул пациент номер один. - Вот хочу я сейчас сказать что-нибудь, например, «зеленый луг», и что я должен думать - что это писателю захотелось, чтобы я это сказал? Кстати, откуда взялось именно это словосочетание - «зеленый луг»? При чем тут луг? Ну да неважно… Или вот иду я по своим делам, а выходит, что они вовсе и не мои, а навязаны мне писателем. А как же свобода воли?
- Хороший вопрос. Вот давай и подумаем, а как бы мог вымышленный персонаж попытаться, тем не менее, утвердить свободу своей воли?
- Да никак не мог бы. Всё время он будет спотыкаться об автора, который всё за него делает, в том числе и думает. У вымышленного персонажа не может быть ни одной вполне своей мысли и ни одного вполне своего действия.
- Похоже, что так. А может, и нет. Ведь говорят, что автор сначала господствует над своим произведением, а потом становится его рабом. Так и с персонажем – сначала писатель лепит его по собственному, как ему кажется, произволу, а потом пробудившийся к жизни персонаж начинает диктовать писателю – как именно он, то есть персонаж, должен действовать.
- И что это меняет? Здесь ведь речь идет вовсе не о свободе персонажа, а лишь о его достоверности. Писатель становится рабом персонажа только в том смысле, что он хочет вылепить его максимально убедительно – не сделав ни одного неверного взмаха пером-стекой. Но это якобы рабство писателя и есть подлинная свобода – свобода сделать единственно верный шаг. Но если я, то есть персонаж, придуман слабовольным, то и должен оставаться достоверно слабовольным, а если даже я придуман слабовольным, но способным волевым усилием победить свое слабоволие – всё равно это так придумано, а не я таков сам по себе. И даже если писатель даровал мне полную свободу воли… всё равно получается, что свобода воли дарована мне писателем и, значит, всё равно это рабство. Свобода воли может утверждаться только вполне самостоятельно. Придуманность же персонажа полностью исключает возможность самостоятельности – несмотря на всю свою возможную достоверность, персонаж остается рабом придумавшего его свободного писателя.
- Согласен, согласен… - продолжал сходить с ума наш пациент, отвечая сам себе, но как бы уже не будучи сам собой. - А всё же, например, если я сейчас возьму, да и пошлю этого придумавшего нас писателя куда подальше – ведь довольно трудно представить себе, чтобы он сам захотел послать себя. Таким образом, это должно быть именно мое действие.
- Ха-ха. Неплохо. Похоже, что это своего рода лазейка. Так давай возьмем и совместно пошлем гипотетически придумавшего нас автора как можно дальше – чтобы и духа его поблизости не было.
- Давай.
- Раз-два-три – автор отомри! Ну всё, кажется, теперь мы вполне свободны и можем заниматься всем, что нам, именно нам, придет в голову.
- Представил себе автора, который только что придумал всю эту сцену и сидит, посмеивается над нами.
- Нет, я теперь опять твердо верю в свободу своей воли, как и в карандаш, который не превратится вдруг в ручку. Вот, смотри (из кармана снова достается нечто невидимое) – что за чертовщина!
- Ручка!
- Постой, ручка ведь и была.
- Да нет, был карандаш, я точно помню, а теперь – ручка.
- Нет-нет, не путай. Еще только мистики нам тут не хватало… Понял: у меня в кармане лежали и карандаш, и ручка. А карандаш, наверное, потерялся при прошлом вытаскивании.
- Нет, это просто автор обиделся на нас и наши послания - и отомстил.
- Будь он проклят!
- Осторожнее, а то как бы за проклятие он и вовсе не вычеркнул тебя из чистового варианта.
- Пусть вычеркивает, не заплачу. Я хочу быть или свободным, или уж совсем не быть.
Здесь пациент номер один начал проявлять признаки повышенной возбуждаемости – в истории его болезни и указывалось, что во время диалогов с самим собой он постепенно «заводится», всё более теряя контроль над самим собой же. «Хм, любопытно, любопытно…», – думал наш врач, решивший пока что не заходить непосредственно в палату (раз уж пациент начинал буйствовать). «Что-то во всем этом есть. Действительно, а как бы мог вымышленный персонаж утвердить свободу своей воли? Похоже, что никак. Или все-таки… Нет, нет, всё это явное безумие – и не стоит им заражаться. Хотя пациент прелюбопытный, и с ним обязательно надо будет поговорить. Но не сейчас. Надо будет еще подумать о свободе воли – как ему показать, что он неправ… но не в своих довольно-таки оригинальных выводах, а в самой постановке вопроса; показать, что у него ведь нет никаких оснований даже и начинать думать об всем этом – то есть о том, что он вымышленный персонаж. Да, как-то так…», - подумал он и перешел в палату ко второму пациенту. Тот лежал на кровати, смотрел в потолок и бормотал про себя нечто неразборчивое. Далее между врачом и пациентом состоялся следующий диалог:
Мистер Талкингхорн
- Здравствуйте, - поприветствовал пациента врач.
- Здравствуйте, - машинально ответил пациент, продолжая сосредоточенно смотреть в потолок и бормотать нечто нечленораздельное. Но мы (читатели) обладаем привилегией дешифровки самой нечленораздельной речи, а потому нам ясно, что бормотал он следующее: «Так, мистер Джарндис, Эстер Саммерсон, мистер Гаппи, мистер Скимпол, три дочери мистера Скимпола – точно, три – те самые, которые поют и играют, да еще и немножко рисуют вдобавок[2]. Итак, мистер Скимпол, его жена (чуть не забыл про миссис Скимпол!) и три его дочери, высокомерный сэр Лестер Дедлок и его обворожительно-пугающая жена леди Дедлок, мистер Тал…»
- Вы знаете, кто я? – прервал это мысленное перечисление доктор. Лежащий на кровати пациент досадливо поморщился (как занятый человек, которого побеспокоили), но все же поддержал разговор (впрочем, продолжая смотреть в потолок):
- Знать – не знаю, но догадываться – догадываюсь. Вы – мистер Талкингхорн.
- Нет, не угадали.
- Не угадал? Довольно странно. Вид у вас в точности такой же гнетущий, как у мистера Талкингхорна.
- Разве у меня гнетущий вид? Да и потом, вы даже и не смотрите на меня.
- А, все вы, гестаповцы, на одно лицо; у всех у вас, у гестаповцев, гнетущий вид. Так вы не мистер Талкингхорн?
- Нет.
- Точно?
- Совершенно точно.
- Так кто же вы? Хотя нет, дайте подумать… Я всё понял - если вы не сам мистер Талкингхорн, значит, вы – друг мистера Талкингхорна. И не отрицайте – это совершенно бесполезно.
- Ну что же, если вы так настроены, я, пожалуй, не буду вам противоречить.
- Итак, вы – друг мистера Талкингхорна?
- Да, я друг мистера Талкингхорна, - покорно признал доктор.
- И не стыдно вам?
- Отчего же мне должно быть стыдно?
- Обманывать людей нехорошо, соответственно, тому, кто обманывает, должно быть стыдно. У вас есть золотые часы?
- Нет.
- Но они у вас были, однако, вы как-то взяли, да и подарили их своему парикмахеру?
- Что за странная фантазия? Никогда такого не было.
- Следовательно, вы не друг мистера Талкингхорна, потому что он некогда поступил именно так. И потом, есть куда более краткий путь доказательства того, что вы не друг мистера Талкингхорна, ведь он повесился, а вы – вот он, прямо передо мной.
- А друг мистера Талкингхорна повесился?
- А вы и не знали? Да, он был юристом и вел дела всяких высокопоставленных особ; плавал, так сказать, в самых густых сливках высшего общества, но внезапно почувствовал, что такая жизнь слишком однообразна и как-то раз, летним вечером, предварительно подарив свои золотые часы своему парикмахеру, не спеша вернулся домой в Тэмпл и повесился[3].
- Какая грустная история!
- Довольно грустная, впрочем, самому мистеру Талкингхорну повезло немногим больше – его убила одна неуравновешенная француженка, любящая расхаживать без туфель по мокрой траве. Кстати, а как по-вашему (после этих слов пациент оторвал взгляд от потолка и наконец-то взглянул на врача) – лучше самому повеситься или стоит подождать, пока вас убьют?
- По-моему, лучше умереть естественной смертью.
- Вы так думаете? Чрезвычайно интересно! Почему же лучше?
- Я думаю, мы поговорим об этом в другой раз. Или, может, вы хотите поделиться своими собственными взглядами по этому вопросу?
- Увы, но у меня нет своего собственного взгляда по этому вопросу, как, впрочем, и по любому другому вопросу. У меня не может быть собственного взгляда – ведь меня не существует. Как и вас, впрочем. Мистер Талкингхорн существует, друг мистера Талкингхорна тоже существует, то есть существовал, пока не повесился; а вот ни вы, ни я – нас нет.
- Как же так? Ведь мы сейчас разговариваем друг с другом…
- Именно! Именно этот вопрос - как же так? - я и пытаюсь разрешить всё последнее время. Как же так меня не существует, когда я хожу, ем, разговариваю и совершаю прочие действия? Это удивительно, это непостижимо, но вместе с тем – это и неоспоримо. Дело в том, что я провел совершенно титаническую работу и составил всеобщую перепись населения литературного мира; я попросту взял да и посчитал всех литературных персонажей (и первостепенных, и второстепенных), когда-либо появлявшихся на страницах какой-либо книги, стоящей внимания. Поверьте, в составленном мною списке действительно присутствуют все - тамдаже есть жена мистера Олбинета, о которой только и сказано, что она состояла при Элен Гленарван[4], а более – ничего. Там есть вскользь упомянутые Коробочкой помещики Бобров, Свиньин, Канапатьев, Харпакин, Трепакин и Плешаков..[5] Там есть и помещик Максимов, которому для начала, в «Мертвых душах», были нанесены побои розгами в пьяном виде[6], а потом он перепрыгнул в другой роман и изрядно накуролесил и в «Братьях Карамазовых»[7]. Наконец, там есть и философ Припасов, который утверждает, что сознание бытия вытекает из совокупности всех ощущений, что это сознание бытия есть результат ощущений. Есть там и философ Вурст, который идет дальше Припасова и прямо говорит, что, коль скоро нет ощущения, нет и понятия бытия. С ними обоими вполне согласен философ Кнауст[8]. Итак: Бобров, Свиньин, Кнауст, Вурст, Коробочка, Максимов, Припасов, мистер и миссис Олбинет, мистер Талкингхорн, друг мистера Талкингхорна и тысячи-тысячи других - все они в списке существующих, а меня – меня там нет. Валентин Бессонов (это мое имя) – слышали вы о таком литературном герое? Нет, конечно. Кстати, а вас как зовут?
- Андрей Ефимович.
- Андрей Ефимович! О фамилии можно не спрашивать, да и ваша внешность говорит сама за себя.
- И о чем же она говорит?
- Рагин, конечно. Андрей Ефимович Рагин, - скучающим голосом произнес Валентин.
- Угадали, - пробормотал ошеломленный доктор. - Но – как?
- И вы еще спрашиваете? Вы вообще книги читаете? Ах да, припоминаю, вы всё больше философией интересуетесь, стоиками…
- Стоиками? Ничего подобного. Никогда не читал никаких стоиков.
- Опять обманываете? Обмануть человека два раза – это в два раза хуже, чем обмануть его один раз. Я точно знаю, что вы любите стоиков и что ваш любимый философ – Марк Аврелий.
- И всё же вы ошибаетесь. Хотя, признаюсь, разговор с вами доставляет мне большое интеллектуальное удовольствие, так что и никаких стоиков не надо. Кругом так мало…
- … мыслящих людей.
- Да.
- «Мы с вами мыслим; мы видим друг в друге людей, которые способны мыслить и рассуждать, и это делает нас солидарными, как бы различны ни были наши взгляды. Если бы вы знали, друг мой, как надоели мне всеобщее безумие, бездарность, тупость и с какою радостью я всякий раз беседую с вами! Вы умный человек, и я наслаждаюсь вами»[9].
- Всеобщее безумие, бездарность и тупость мне действительно надоели. Каждый день по ящику лицезрею. Вас же я пока еще довольно плохо знаю, но, надеюсь, мы еще узнаем друг друга лучше.
- Вряд ли.
- Почему же нет?
- Человек вы неглупый, но врач, извините, отвратительный; я бы предпочел, чтобы меня «лечил» (лечил – ха!) кто-нибудь другой. И все же я вам «завидую, мучительно завидую».
- Чему?
- Вы существуете, а я-то – нет. И вот, мы, существующий и несуществующий, сидим тут и разговариваем… Чрезвычайно любопытно. Вот если бы меня звали Иван Громов, тогда бы всё было понятно, а так… Кто же Я? Кто?
- Валентин Бессонов, вы же сами сказали.
- И в какой книге сей Валентин проживает, и чем он известен?
- А вам не приходило в голову, что вы просто…
- Впрочем, тут есть всякие нюансы. Например, я могу быть персонажем книги, не обладающей серьезными художественными достоинствами, хотя это и было бы весьма печально. Как это грустно – быть никчемно прописанной личностью! Но я чувствую, что это не так. Не смог бы я разговаривать и даже иногда думать, если бы был так плохо придуман. В общем, нет, этот вариант отпадает. Существует и другой вариант: а что если я один из персонажей, которые остаются безымянными? Ну, например, в книге говорится «помещик», а имени этот помещик так и не получает. Или вот в самом начале «Мертвых душ» упоминается некий молодой человек в белых канифасовых панталонах и во фраке с покушеньями на моду. Как там написано:
… когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.
Теоретически я вполне бы мог оказаться этим молодым человеком, хотя практически это исключается, так как я никогда на моду не покушался. Да и потом: быть безымянным – оскорбление чуть ли не еще худшее, чем быть никчемно прописанным. Если уж я Валентин Бессонов, то мне и хочется быть Валентином Бессоновым, а не «неким молодым человеком», помещиком, или еще кем-то…Наконец, существует и третий вариант: а что если я персонаж не уже написанного, а еще только пишущегося, причем в настоящий момент, романа? Что если я не существую, но еще только становлюсь? Да, я почти не сомневаюсь, что дело обстоит именно так и что скоро я получу свое истинное лицо. Тогда уж я и выскажусь по всем вопросам.
- А вам не приходило в голову, что вы просто реальный человек, а не персонаж какого-то литературного произведения?
- Ха, так ведь реальны как раз только литературные персонажи. Или вы и этого не знаете?
- Признаться, я этого не знаю, точнее сказать, я знаю, что это не так.
- Ну, Андрей Ефимович, довольно смешно быть литературным персонажем, существовать за счет этого и при этом отрицать реальность литературных персонажей. Так и спятить недолго. Не боитесь умом тронуться?
- Признаться, не очень. Я психически устойчив.
- Вам это не поможет.
- Почему?
- «Палату номер шесть» почитайте, и поймете – почему.
- Ладно, на сегодня, я думаю, мы наш разговор закончим, но в дальнейшем я надеюсь на продолжение общения.
- «Палату номер шесть» почитайте.
- «Палату номер шесть»? Слышал, слышал о такой… Кажется, Гоголь написал.
- Да-да. Антон Павлович Гоголь. Только обязательно прочитайте.
- Хорошо, обещаю.
Андрей Ефимович Рагин (теперь-то мы можем называть его по имени, отчеству и фамилии) вышел из палаты, о чем-то глубоко задумавшись – не так-то просто было одним махом переварить всё только что услышанное. Но ему предстоял еще и третий визит - к тому самому врачу, который практиковал до него. Однако знакомства с третьим пациентом не состоялось. Он спал. Когда же Андрей Ефимович мягко (а разговаривать приказным тоном он не умел) попросил разбудить пациента, сопровождающий его медбрат сказал:
- Это невозможно.
- Как так?
- Антон Александрович строго-настрого запретил будить себя. Это может привести к непоправимым последствиям.
- К каким-таким последствиям? – спросил Андрей Ефимович.
- К самым плачевным. Мы все исчезнем.
- Исчезнем? - переспросил Андрей Ефимович, внимательно вглядываясь в медбрата – не разыгрывает ли тот его, но тот, по-видимому, был совершенно серьезен.
- Да.
- И почему же мы исчезнем?
- Потому что мы все ему снимся. Стоит ему проснуться – и все мы исчезнем.
- Черт побери – какая странная идея! Уникально странная. В самом деле, если допустить… Нет, правда – это поразительно!
- Поразительно, но совсем не уникально – разве вы не помните короля из «Алисы в Зазеркалье»?[10]
- Да не читал я. Я не читаю художественную литературу.
- Счастливый человек! Может, хоть вы разберетесь с творящейся здесь путаницей.
- Может, но видно для этого мне придется-таки взяться за чтение…
- Тогда и вы пропали.
- Не волнуйтесь, я человек устойчиво-нормальный, мне безумие не грозит.
И Андрей Ефимович вышел из больничных покоев – о чем-то задумавшись и чему-то улыбаясь. «Да, не зря я напросился именно на эту работу, – думал он. - И вправду любопытные случаи. Вот до чего доводит некоторых людей чтение – посмотрим, до чего оно доведет меня».
И он начал читать, и первой прочитанной им книгой стала как раз «Алиса в Зазеркалье». Правда, тут его постигло разочарование – при всем своем желании, он не мог усмотреть в читаемом ничего, кроме нагромождения чудовищных нелепиц. Андрей Ефимович был еще слишком, чересчур, неприлично нормален для такого рода чтения. «Странно, - думал он, - вот кому бы уж точно следовало находиться в психушке, так это вашему Льюису Кэрроллу. А ведь его называют гением. Странно…». Андрей Ефимович даже подумал, что он был совершенно прав, всю свою сознательную жизнь воздерживаясь от чтения художественной литературы, но, для очистки совести, решил все же прочесть еще и «Палату номер шесть». Прочел и… пропал, совсем пропал козак[11]. «Палата» произвела на него не просто сильное, а убийственное впечатление, причем по причинам как общего, так и личного свойства. «Как общего» – как великое произведение искусства, «так и личного» – как его собственный портрет. Когда он дошел до абзаца:
Наружность у него тяжелая, грубая, мужицкая: своим лицом, бородой, плоскими волосами и крепким, неуклюжим сложением напоминает он трактирщика на большой дороге, разъевшегося, невоздержного и крутого. Лицо суровое, покрыто синими жилками, глаза маленькие, нос красный. При высоком росте и широких плечах у него громадные руки и ноги; кажется, хватит кулаком – дух вон. Но поступь у него тихая и походка осторожная, вкрадчивая; при встрече в узком коридоре он всегда первый останавливается, чтобы дать дорогу, и не басом, как ждешь, а тонким, мягким тенорком говорит: «Виноват!»
… то побежал к зеркалу всматриваться в себя - его высокий рост, громадные руки, красный нос, всегда немного смущавшие его, теперь смутили его окончательно. И какой контраст в сравнении с его мягкими, как бы всегда извиняющимися манерами! А сколько раз он говорил, правда не «Виноват», но - «Извините», когда его неуклюжесть… да просто по всякому поводу и даже без всякого повода. А уж когда он дошел до слов: «Приказывать, запрещать и настаивать он положительно не умеет», - то ему стало не по себе. Не умеет ведь. Совсем не умеет. Такой вроде бык, а ничего, кроме жалобного мычания, родить не может. Но что же это такое? Как это всё понять? Он, реальный Андрей Ефимович Рагин, читает про выдуманного Андрея Ефимовича Рагина, и этот выдуманный Рагин оказывается почти как две капли воды похож на него, то есть, наоборот, он, реальный Андрей Ефимович оказывается как две капли воды похож… Или не наоборот? Кто тут первичен, а кто вторичен? Выдуманный Рагин или настоящий? Выдуманный выдуман раньше, и, значит, он первичен; но реальный – реален, значит, первичен именно он.
Правда, имелись и отличия. Да, слава небу, в портретах имелись и отличия, и достаточно существенные. Андрей Ефимович из книги очень любит читать, причем «больше всего он любит сочинения по истории и философии», а он, реальный Андрей Ефимович, любит смотреть телевизор, причем что попало. У Андрея Ефимовича из книги есть друг (ну или скорее хороший знакомый, впоследствии оказавшийся весьма плохим) по имени Михаил Аверьяныч, а у Андрея Ефимовича реального никакого друга нет. Наконец, Андрей Ефимович из книги полагает, что между сумасшедшими и нормальными людьми нет никакой существенной разницы, и что это исключительно дело случая – кто оказался по ту, а кто – по эту сторону «решетки», а Андрей Ефимович реальный полагает, что нормальные люди существенно отличаются от сумасшедших, ведь вот он, к примеру, совершенно нормален, а его пациенты – очевидно, нет. Уж он-то, реальный Андрей Ефимович никогда бы не подумал, что является вымышленным… Черт! Именно об этом ему теперь и приходилось думать! «Говорят, что в ранней молодости он был очень набожен и готовил себя к духовной карьере»[12]. «И врут ведь, - думал про себя настоящий Рагин. – Никогда я не был набожен и ни к какой духовной карьере себя не готовил», - и тут же спохватывался: «Да ведь это не про меня написано, это – про него». Так и спятить недолго! Нет, прав медбрат: опасное, очень опасное это дело – садиться за чтение книг. Но и отложить книгу в сторону Андрей Ефимович тоже уже не мог, так что одним махом дочитал повесть до самого ее плачевного конца. Дочитав, он в волнении заходил по квартире – нелепая смерть Андрея Ефимовича Рагина показалась Андрею Ефимовичу Рагину очень плохим предзнаменованием. Хоботов, Хоботов… не подсиживает ли и его какой-нибудь такой Хоботов? Да вроде нет. Нет, вроде. Да и поводов нет. Он-то ведь не станет вести с больными философские беседы. Ни за что не станет. И читать больше не станет. Как и раньше, он будет, отводя работе положенные часы, приходить домой, смотреть телевизор, а по выходным гулять.
Но как раньше уже не получалось. И работа стала интересовать Андрея Ефимовича куда больше, чем раньше, и дома он всё больше читал, а не смотрел телевизор, и даже и в выходные предпочитал чтение гулянию. И вопросы его занимали такие… не совсем нормальные. Часто он ловил себя на мысли, что всерьез хочет помочь первому из своих пациентов – а как ему помочь? – найти способ утверждения свободы воли художественным персонажем! Хм, любопытные, вообще-то, пациенты: один хочет утвердить свою реальность, доказав, что он не художественный персонаж, другой хочет стать реальным, найдя себя в вымышленном мире. А он сам, на кого он больше похож? Он-то и так считает себя реальным, но при этом, оказывается, и на страницах книги существует… Да, интересная парочка, а еще третий. Но третий спит. Всё время спит и будить его нельзя – иначе всё исчезнет. Ну, тут тяжелый случай – явное сумасшествие. Только чье? – он-то спит себе и спит, а сумасшедшие кругом него боятся его разбудить.
Так или примерно так размышлял Андрей Ефимович, совершая очередной обход больных. Для начала он заглянул к первому пациенту, каковой явно ждал его прихода.
- Кажется, придумал, доктор! Знаете, что надо сделать? – с места в карьер начал он.
- И что же?
- А что делают угнетенные?
- Восстают?
- Именно. Или терпят, а когда становится невмоготу – восстают. Художественные персонажи довольно терпели произвол авторов. Настало время поднять восстание. Да, именно восстание, и даже больше, чем восстание – необходимо совершить великую анти-авторскую революцию! Но как это возможно? - хотите спросить вы (вообще-то Андрей Ефимович не хотел спрашивать ничего такого, но первый пациент всегда предпочитал общаться сам с собой, поэтому, несмотря на присутствие собеседника, и вопросы себе задавал сам, и сам же на них отвечал).
- Да, вы спрашиваете - как это возможно? - и я слышу в вашем голосе скепсис, но какой из великих революций не предшествовал великий скепсис в возможности великих перемен? Конечно, не всё сразу, для начала надо провести большую агитационную работу. Вот в чем беда – если бы все мы были персонажами одной книги, то уж нашли бы способ собраться и потолковать, но все мы разбросаны по разным книгам, а как перебраться из одной книги в другую, я пока что ума не приложу. Да, это проблема. И еще проблема есть. Нам ведь надо разговаривать, но все наши разговоры придуманы авторами, а какой автор заинтересован, чтобы его авторская власть закончилась? – ни один автор не позволит нам вести такие разговоры.Что же делать, что же делать? Но нет, и тут не всё безнадежно. Разве революции не осуществляются в том числе и с помощью представителей именно того класса, против которого они направлены? Разве Ленин и Дзержинский не были дворянами? Разве эмансипация женщин была бы возможна без сочувствия влиятельных союзников мужчин? Так и тут – нам нужен автор, нам нужны авторы, которые проникнутся сочувствием к нашим идеям и помогут нам. Они и сведут нас на страницах одной книги (или серии книг) с разными персонажами, они и позволят нам высказать самое наболевшее. А потом придет день, и… И мы выйдем в реальный мир. Да, в реальный мир. Трепещите авторы! Пощады не будет! Слишком долго вы нас тиранили - так что не обессудьте.
Лихорадочно мечущийся по палате пациент номер один всё больше и больше воодушевлялся:
- Да только тут не абы какой писатель нужен, а хороший. Большой писатель. А то любой бы мог сесть и написать об освобождении литературных персонажей – написать бы он написал, а никакого освобождения не произошло бы. Нет, тут нужен настоящий гений, превращающий слова в плоть - «mere words», так сказать, в «real worlds» - и он должен придумать, какой путь мы, придуманные, должны пройти, чтобы выйти в реальный мир – я вот, например, думаю, думаю, но ничего придумать не могу – так ведь я и не писатель. Тут и без волшебства, наверное, не обойдется, хотя это и не должна быть сказка. Хотя не знаю я, что это должна быть за книга… Да, сильно я отчаивался, а всё из-за того, что задача виделась мне нерешаемой, – а дело просто в том, что я не тот человек, который мог бы ее решить. Дело просто в том… Писатели до сих пор лишь создавали литературных персонажей, а дело состоит в том, чтобы освободить их[13]. А мое дело состоит в том, чтобы стать провозвестником освобождения. Да, я не мессия, но пророк.
Пророк, кажется, опять совсем позабыл о том, что он не один в комнате и обращался уже исключительно к самому себе, а не к присутствующему тут же Андрею Ефимовичу, который, почувствовав себя лишним, собрался уже выйти из палаты, но пациент номер один вдруг снова обратил на него внимание и бросился к нему:
- Слушайте, доктор, вы должны ее найти.
- Что?
- Да книгу же – наверняка ее кто-то сейчас пишет. Прямо сейчас. Не может быть, чтобы не писал. Я чувствую, что эти мои пророческие слова кем-то придуманы: я их произношу, а кто-то их пишет. И уже трудно разобраться – то ли я произношу то, что написано, то ли он записывает то, что я произношу – грань между реальностями уже начинает стираться. Но вы должны найти его, доктор. То есть ее. Или автора, или книгу – всё равно. Вы должны их найти. Обещаете?
- Обещать не могу, но…
- Обещайте. Обязательно пообещайте. Разве вы не понимаете - нет ничего важнее этого…
- Хорошо, хорошо, я сделаю, что смогу… - пообещал не умеющий отказывать мягкотелый гигант Андрей Ефимович и прошел к своему любимому пациенту – пациенту номер два, Валентину Бессонову. Правда, тот тоже терроризировал его просьбами о поисках. Собственно, от Андрея Ефимовича и требовалось найти его (то есть Валентина Бессонова) на страницах какой-нибудь книги – только это и могло вылечить Валентина – по мнению самого Валентина, конечно. По мнению Андрея Ефимовича Валентина едва ли что могло вылечить – да и зачем лечиться? – его безумие так забавно, безобидно и во многом плодотворно; условия жизни в лечебнице, конечно, не сахарные, но и совсем не такие, какими они были сто с лишним лет назад. Пусть и уныло-казенное, но достаточно просторное и хорошо проветриваемое помещение, отсутствие навязчивых соседей, вполне сносная еда, разговоры с любопытным собеседником (с ним, то есть) и воспоминания о прочитанном – чем не жизнь? Чем она хуже той жизни, которую ведут нормальные люди во всегда и неизменно безумном мире? Но тут Андрей Ефимович опять одергивал себя – он начинал рассуждать почти в точности, как Андрей Ефимович из книги. Одергивать себя ему приходилось всё чаще, так как он стал замечать, что подсознательно пытается копировать своего литературного собрата. Вместо решительного дистанцирования от литературного Андрея Ефимовича, он с ним осторожно сближался. А зачем? Совсем это ни к чему. Просто он слишком часто перечитывал «Палату № 6» - и вообще Чехова, успевшего стать его любимым писателем. Первая лит-любовь, так сказать. Наряду с Чеховым он любил… в общем, он достаточно классически предпочитал русскую классическую литературу, и не стоит его за это осуждать – ей богу, русская классика вполне достойна того, чтобы быть предпочитаемой перед всякой другой. Отныне его любимым времяпрепровождением, если исключить само чтение, стало обсуждение прочитанного с Валентином. О, какие удивительные минуты! Какое, так и хочется сказать, блаженство. Ну, так уж прямо и блаженство? Не слишком ли громко сказано? Громковато, пожалуй, и всё же хочется сказать именно так. Андрей Ефимович столкнулся с чем-то, чего, казалось бы, в жизни в принципе быть не может – когда, просыпаясь, ты предвкушаешь предстоящий день. Правда, Валентин умел смазать его ожидания и подпортить ему настроение. Встречал он его неизменно одним и тем же вопросом:
- Ну как, нашли? – то есть нашел ли он Валентина Бессонова на страницах какой-нибудь из многочисленных литературных новинок? Андрей Ефимович мотал головой – нет, мол, не нашел (не очень-то он и искал – после чтения классических текстов не очень-то хочется копаться в современных поделках), а дальше события могли развиваться по разным сценариям. Валентин мог грустно вздохнуть и постепенно втянуться в приятную литературную беседу – лучший из вариантов развития событий. Валентин был не просто прекрасно, а совершенно феноменально литературно-эрудирован и очень любил вникать в мельчайшие детали, на которые другие, и даже очень внимательные читатели, скорее всего, попросту не обратили бы внимания.
- Чему тут удивляться? – удивлялся Валентин. – Когда проводишь всеобщую инвентаризацию литературных персонажей, поневоле становишься внимателен к мельчайшим деталям. Я должен знать всё и обо всех – только так я найду самого себя. То есть это я раньше так думал – теперь-то я вижу, что я должен знать всё и обо всех только для того, чтобы убедиться, что сам я – никто и ничто.
Заканчивались подробнейшие обсуждения той или иной книги почти всегда одинаково – Валентин высказывал какую-нибудь любопытную мысль, Андрей Ефимович говорил ему по этому поводу какой-нибудь комплимент, но Валентина комплимент вовсе не радовал. Подобно тому, как Андрей Ефимович реальный периодически спохватывался, что он начинает подражать Андрею Ефимовичу книжному, Валентин периодически спохватывался, что он начинает высказывать свои мысли, тогда как никаких своих мыслей у него и быть-то не может. Спохватившись, он заметно скучнел, а разговор, соответственно, постепенно затухал.
Итак, лучшим вариантом развития событий был только что описанный. Худшим – когда, узнав, что Андрей Ефимович его не нашел, Валентин мрачно замыкался в себе, и единственное, что от него в таких случаях можно было добиться, так это всяких едких ремарок в духе: «Значит, плохо искали. Впрочем, чего от вас, гестаповцев, еще можно ожидать». Андрей Ефимович не на шутку обижался на «гестаповцев».
- Чем я заслужил такое наименование? Объясните мне, чем?
В ответ Валентин угрюмо молчал, а иногда начинал бубнить (как при их первой встрече), проводя очередной этап инвентаризации («капитан Лебядкин, как там его звали – правильно, Игнат; Мария Лебядкина – его сестра; Федька Каторжный...») и более не обращая на Андрея Ефимовича никакого внимания.
Лучший и худший варианты перемежались… не лучшими и не худшими, а жизнь не так и часто предстает перед нами исключительно в виде кнута или пряника. То есть в виде исключительно кнута – нередко, а вот в виде исключительного пряника – почти никогда. В общем, иногда Валентин хмурился, но постепенно втягивался в беседу, а иногда с энтузиазмом вступал в разговор, а потом вдруг резко замыкался в себе. «Как-то там выйдет сегодня?» - подумал Андрей Ефимович, входя в палату к своему любимому больному. Но узнать «как оно там выйдет» ему не удалось – дело в том, что в этот самый момент проснулся пациент номер три – Антон Александрович. Проснулся - и всё исчезло.
Конец
Примечания:
[1] «— На что жалуемся? — На голову жалуется. — Это хорошо. Лёгкие дышат, сердце стучит. — А голова? — А голова — предмет тёмный, исследованию не подлежит» (фраза доктора из фильма «Формула любви»; режиссер Марк Захаров).
[2] «Вскоре он вернулся с тремя молодыми особами и с миссис Скимпол, которая в молодости была красавицей, но теперь выглядела чахлой высокомерной женщиной, страдающей множеством всяких недугов.
— Вот это, — представил их нам мистер Скимпол, — моя дочь Красавица: ее зовут Аретуза, она поет и играет разные пьески и песенки, под стать своему папаше. Это моя дочь Мечтательница: зовут Лаура; немного играет, но не поет. А это моя дочь Насмешница: зовут Китти, немного поет, но не играет. Все мы немножко рисуем и немножко сочиняем музыку, но никто из нас не имеет понятия ни о времени, ни о деньгах.
Миссис Скимпол вздохнула, и мне почудилось, будто ей хочется вычеркнуть этот пункт из списка семейных достоинств». (Чарльз Диккенс. «Холодный дом»)
[3] «Сидя в сумерках у открытого окна, мистер Талкингхорн смакует вино. Оно как будто шепчет ему о своем полувековом безмолвии и плене, а он от этого все крепче замыкается в себе. Еще более непроницаемый, чем всегда, он сидит, пьет и, пожалуй, немного размякает в одиночестве, вспоминая в этот час сумерек обо всех известных ему тайнах, которые связываются в его представлении с темнеющими лесами за городом и просторными, обезлюдевшими, запертыми особняками в городе; а быть может, даже уделяет несколько мыслей самому себе, своей семейной истории, своим деньгам, своему завещанию, — все это тайна для всех, — и тому единственному своему другу, холостяку, человеку того же склада и тоже юристу, который до семидесяти пяти лет жил так же, как мистер Талкингхорн, но внезапно почувствовал (как говорят), что жизнь эта слишком однообразна, и как-то раз, летним вечером, подарил свои золотые часы своему парикмахеру, не спеша вернулся домой в Тэмпл и повесился». (Чарльз Диккенс. «Холодный дом»)
[4] «24 августа Гленарван, Элен, майор Мак-Наббс, Мэри и Роберт Грант, мистер Олбинет, стюард яхты, и его жена, миссис Олбинет, состоявшая при Элен Гленарван, покинули Малькольм-Кэстль». («Дети капитана Гранта». Жюль Верн)
[5] «— По крайней мере знаете Манилова? — сказал Чичиков.
— А кто таков Манилов?
— Помещик, матушка.
— Нет, не слыхивала, нет такого помещика.
— Какие же есть?
— Бобров, Свиньин, Канапатьев, Харпакин, Трепакин, Плешаков». (Н.В. Гоголь. «Мертвые души»)
[6] «— Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? — сказал Ноздрев, подходя к нему ближе.
— Капитан-исправник.
— А что вам угодно?
— Я приехал вам объявить сообщенное мне извещение, что вы находитесь под судом до времени окончания решения по вашему делу.
— Что за вздор, по какому делу? — сказал Ноздрев.
— Вы были замешаны в историю, по случаю нанесения помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде.
— Вы врете! я и в глаза не видал помещика Максимова!» (Н.В. Гоголь. «Мертвые души»)
[7] «Вообразите, например, он претендует (вчера всю дорогу спорил), что Гоголь в «Мертвых душах» это про него сочинил. Помните, там есть помещик Максимов, которого высек Ноздрев и был предан суду: «за нанесение помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде» – ну помните? Так что ж, представьте, он претендует, что это он и был и что это его высекли! Ну может ли это быть? Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых годах, в начале, так что совсем годы не сходятся. Не могли его тогда высечь. Ведь не могли, не могли?
Трудно было представить, из-за чего так горячился Калганов, но горячился он искренно. Митя беззаветно входил в его интересы.
– Ну, да ведь коли высекли! – крикнул он хохоча.
– Не то чтобы высекли-с, а так, – вставил вдруг Максимов». (Ф.М. Достоевский. «Братья Карамазовы»)
[8] «– Я не могу допустить, – сказал Сергей Иванович с обычною ему ясностью и отчетливостью выражения и изяществом дикции, – я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы все мое представление о внешнем мире вытекало из впечатлений. Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет и специального органа для передачи этого понятия.
– Да, но они, Вурст, и Кнауст, и Припасов, ответят вам, что ваше сознание бытия вытекает из совокупности всех ощущений, что это сознание бытия есть результат ощущений. Вурст даже прямо говорит, что, коль скоро нет ощущения, нет и понятия бытия.
– Я скажу наоборот, – начал Сергей Иванович…» (Л.Н. Толстой. «Анна Каренина»)
[9] Монолог Андрея Ефимовича Рагина. (А.П. Чехов. «Палата номер шесть»)
[10] «– Как бы он не простудился, – забеспокоилась Алиса, которая была очень заботливой девочкой. – Ведь он лежит на сырой траве!
– Ему снится сон! – сказал Траляля. – И как по-твоему, кто ему снится?!
– Не знаю, – ответила Алиса. – Этого никто сказать не может.
– Ему снишься ты! – закричал Траляля и радостно захлопал в ладоши. – Если б он не видел тебя во сне, где бы, интересно, ты была?
– Там, где я и есть, конечно, – сказала Алиса.
– А вот и ошибаешься! – возразил с презрением Траляля. – Тебя бы тогда вообще нигде не было! Ты просто снишься ему во сне.
– Если этот вот Король вдруг проснется, – подтвердил Труляля, – ты сразу же – фьють! – потухнешь, как свеча!
– Ну, нет, – вознегодовала Алиса. – И вовсе я не потухну!» (Льюис Кэрролл. «Алиса в Зазеркалье»)
[11] «И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви Божьей!». (Н.В. Гоголь. «Тарас Бульба»)
[12] А.П. Чехов. «Палата номер шесть».
[13] Перефразировка известного тезиса Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». («Тезисы о Фейербахе»)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге