Одержимость

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава 1. Будущая мадам Декарт

Августовское солнце пекло бы нестерпимо, если бы жару, как всегда, не смягчал ветер с океана, особенно тугой и свежий в припортовой части города. Фредерик время от времени снимал шляпу и обмахивался, но шел быстро, не сбавляя шага. Думал о своих оставшихся в Париже делах, по сторонам почти не смотрел, и каждый раз, когда его кто-то узнавал, вздрагивал от неожиданности. Пока он пересек площадь перед вокзалом и дошел до мэрии, с ним поздоровалось несколько человек, и знакомых, и незнакомых: «С приездом, Фред!», «Хорошего дня, профессор Декарт!» и даже «Здравствуйте, господин учитель!». Кто-то даже, семь лет спустя, еще помнил его учителем лицея Колиньи.

Дом был совсем близко. Но внезапно, не доходя до улицы Амло, с которой удобнее всего было свернуть к себе на Вильнев, Фредерик вернулся назад и решил заглянуть на улицу Сен-Мишель, чтобы поздороваться с пастором. Мать, наверное, уже нетерпеливо поглядывает на часы, она ведь знает, во сколько приходит поезд из Парижа. Его ждут дома, там все вверх дном из-за подготовки к свадьбе Максимилиана. Но как раз поэтому слишком рано идти домой ему не хочется. До того, как придется включиться в эти хлопоты и взять на себя что-то из наиболее утомительных поручений, Фредерик предпочел бы обсудить новости с пастором Госсеном, а то и выпить с ним вина в кабачке напротив, под названием «Мулен Блан».

Пастора в это время почти всегда можно было застать у себя, но сегодня зал собраний реформатского храма на улице Сен-Мишель почему-то оказался заперт. Фредерик постучал и в главную дверь, которая вела в зал богослужений – вдруг Шарль Госсен там и дает указания мадам Кавалье, как прибрать и украсить церковь и расставить скамьи для послезавтрашней церемонии? Бесполезно. Он отступил. Что ж, зато «Мулен Блан» всегда открыт! Фредерик пересек улицу, вошел, поздоровался с хозяевами за стойкой и спросил стакан Пино де Шарант – самого знаменитого вина своей родины.

– Что, господин профессор, скучали у себя в Париже по нашей кислятине? – разулыбался хозяин. – Как там счастливый жених? Как невеста?

– Не знаю, дядюшка Пишо, я только что с поезда.

– А! Ну да, ну да... Пропустить стакан для храбрости не помешает. Пино де Шарант у меня, конечно, не бог весть какой изысканный, но в Париже и такого не найдешь. («Найдешь, – возразил Фредерик, – только места нужно знать»). Вы что же, приехали один? Остановитесь дома, у матушки?

– Конечно, – удивился Фредерик, – а где же иначе? Меня никто не предупреждал о гостях, которые заняли все комнаты, и мне негде переночевать.

Декарты пригласили на свадьбу всех своих родственников из Потсдама, но ожидали только старших Картенов, дядю Райнера и тетю Адель. Эберхард не пустился бы в такое дальнее путешествие из-за состояния здоровья своей жены. Два года назад Лола потеряла ребенка, и теперь, когда она была снова беременна, вся семья обращалась с ней бережнее, чем с хрустальной вазой. Приглашение было отправлено, конечно, и дедушке Фридриху Шендельсу вместе с его второй женой Барбарой, на которой он женился спустя положенный срок траура после смерти бабушки Фритци. Однако дедушка Шендельс ответил, что совсем ослабел от старости, ему все-таки уже восемьдесят три, и ограничился тем, что отправил Максу по почте чек на сто марок в качестве свадебного подарка. Мадам Декарт была даже рада, что приедут только Райнер Картен, младший брат покойного Жана-Мишеля, и его жена. Когда на свадьбе нет никого из родных, в этом чувствуется что-то очень сомнительное, даже постыдное. Но, с другой стороны, если бы приехали все – Райнер, Адель, Эберхард, Лола, их сын, пятилетний Матиас, дедушка Шендельс и новая фрау Шендельс, да еще и Рудольф, двоюродный брат Амели, один, потому что его жена Хелена в прошлом году умерла, а дочь Элиза вместе с мужем-судовладельцем Жаком Тавернье и тремя детьми перебралась из Франции в Англию, живет в Саутгемптоне, и теперь ее фамилия произносится не Тавернье, а Тавернер, – случись это, Амели все предсвадебные дни места бы себе не находила от тревоги. Ей не стыдно было за своих родственников Картенов и Шендельсов, при любых других обстоятельствах она была бы счастлива показаться с ними в Ла-Рошели, потому что их потсдамская утонченность и образованность всегда производили здесь хорошее впечатление, – но только не сейчас. Ей будет слишком неловко перед ними, если что-то пойдет не так. До свадьбы меньше двух дней, а никто из Декартов, кроме самого Максимилиана, все еще не уверен, что бракосочетание вообще состоится.

Так что дом на улице Вильнев пока стоял пустой, и искренне непонимающий взгляд Фредерика встретился с проницательным взглядом кабатчика. Хлопоча за стойкой, дядюшка Пишо так и сверлил его глазами, пытался оценить его светло-серый в тонкую полоску летний костюм, белый атласный жилет, цепочку от часов, про которую он тут же решил, что она из благородного металла, галстук, купленный всего лишь в «Самаритэн», но здесь выглядящий образцом парижской моды, скромную булавку с хрусталем, не пытавшимся выдать себя за бриллиант. Фредерик почувствовал легкую досаду. За несколько лет жизни в Париже молодой профессор отвык от утомительного провинциального любопытства. И если сначала он хотел растянуть свой бокал по возможности надолго, то под этим взглядом кабатчика опрокинул его в себя залпом, будто заправский пьяница, промокнул капли с усов и вытащил кошелек.

– Интересно, какая она, будущая мадам Декарт, – опять заговорил дядюшка Пишо, обращаясь не столько к посетителю, сколько к своей жене, которая тут же перетирала полотенцем стаканы.

– А разве она еще не здесь? – спросил Фредерик.

Супруги Пишо с улыбкой переглянулись.

– Да мы не о жене мсье Максимилиана говорим, а о вашей, мсье профессор! – пояснила тетушка Пишо. – Вот бы успеть поглядеть на нее! Весь город гадает о том, кто окажется вашей избранницей, когда вы наконец женитесь.

Он вздохнул и призвал на помощь все самообладание, чтобы не ответить слишком резко:

– Если это случится, вы непременно узнаете. Ну, мне пора. Хорошего вам дня.

Он прибавил шагу и отрезок пути до улицы Вильнев преодолел почти бегом. Ему казалось, что из его ноздрей вырываются клубы пара, и он хотел, чтобы с этим паром вышло и раздражение. Повторяющиеся в каждый его приезд намеки земляков, что пора ему найти себе девушку из хорошей протестантской семьи и «остепениться» (интересно, как они все представляют его жизнь в Париже, если каждый раз употребляют именно это слово?!) доводят его до бешенства. И все же нервы надо поберечь. Впереди еще два утомительных дня, не считая сегодняшнего. Завтра Максимилиан устраивает вечеринку для друзей и наверное, захочет, чтобы брат тоже был. Фредерик не понимал, что за радость кому-то от его присутствия на этой вечеринке, где все будут пить дешевое вино и утомительно острить. Но не так уж много он до сих пор сделал для младшего брата, чтобы не вытерпеть ради него всего один вечер (о том, что в свое время он отказался от своей доли наследства дедушки Мишеля Картена, чтобы дать на эти деньги образование Максу и приданое Шарлотте, Фредерик забыл давным-давно). Есть ли на свете занятие скучнее, чем подготовка к свадьбе? Но понятие «долг перед семьей» для него много значит, как бы это ни звучало старомодно и смешно. Чтобы мать, брат и сестра были спокойны, он согласился присутствовать на всех актах этой утомительной комедии.

В последние годы он все реже бывал в Ла-Рошели. Пересуды и домыслы об его личной жизни были неприятны независимо от того, было ему или не было что скрывать. А девушки из «хороших протестантских семей», чопорные, неловкие, разодетые по провинциальной моде и во время его приездов старательно попадающиеся ему на глаза, вызывали у него ответную неловкость и жалость. Фредерик любил свой родной город, всякий раз возвращался сюда в состоянии душевного подъема, но обратно в Париж уезжал с облегчением и радостью. Не для этого он отсюда вырвался, чтобы позволить снова привязать себя к Ла-Рошели, да к тому же навсегда.

Дома его встретила ожидаемая суета. Всегда тихие, чистые и чинные комнаты носили следы – нет, не беспорядка, а какой-то взбудораженности. Максимилиан еще не пришел со службы, но мать с Шарлоттой и вдвоем производили достаточно шума. Мать перебирала содержимое посудного шкафа, да так нервно, что там позвякивали тарелки и бокалы. Шарлотта стояла на приставной лестнице и пыталась дотянуться до карниза, опасно балансируя на кончиках пальцев. У нее не получалось – из младших Декартов она одна была невысокая, ростом в мать.

– Слезай, упадешь, – сказал Фредерик с порога. – Давай я сниму.

– Фред! – Шарлотта кубарем скатилась с лестницы, подбежала, обняла брата, звонко расцеловала в обе щеки. – Слава богу, приехал! Ты один? Жить будешь дома?

– Конечно, один. Конечно, дома, – проворчал он. – Разве я когда-то приезжал не один и останавливался не дома? Сегодня все задают мне странные вопросы, сначала дядюшка Пишо из «Мулен Блан», теперь ты.

– Это из-за Моранжа, – ответила Шарлотта. – Вчера из Пуатье приехал школьный друг Макса, ты ведь его помнишь. Он будет шафером. И представляешь, Моранж привез с собой женщину, которая ему не жена и не невеста! Весь квартал второй день только об этом и судачит. Они поселились не дома, а в отеле на улице Амло, потому что мадам Моранж не пустила эту женщину на порог. Но больше она ничего им не сделает. Если Моранж захочет, он и в церковь свою любовницу приведет: пастор Госсен слишком мягкий человек, чтобы ее выгнать. А если бы он все-таки выставил ее, то ушел бы и Моранж, и свадьба осталась бы без шафера. В общем, будет скандал! – добавила сестра с каким-то мечтательным выражением лица.

– Шафера в крайнем случае мог бы заменить и я, – начал Фредерик, но тут мадам Декарт закончила наконец пересчитывать посуду и подошла к сыну. Как обычно, она не поцеловала его и не обняла. Правда, Шарлотта заметила, что при виде Фреда озабоченность на лице матери чуть-чуть уступила место облегчению.

– Здравствуй, Фредерик. Не слушай свою сестру. Пользуясь тем, что я выбивалась из сил, воспитывая в одиночку ее и Макса, она нахваталась слов, которые никогда не должны произносить молодые незамужние девушки.

– Что я такого ужасного сказала? Любовница? А как еще назвать женщину, которая живет в одном номере с мужчиной, при том, что они не женаты?

– Шарлотта! – прошипела мать. Имя младшей дочери хорошо подходило для того, чтобы произнести его именно так. – Если ты не замолчишь, я в присутствии твоего брата дам тебе пощечину.

– Нет, постойте. – Фредерик шагнул вперед и заговорил подчеркнуто спокойно. – Я помню, мама, как трудно вам пришлось, когда умер отец, а я уехал учиться. Вы одна вели дом и растили детей. Мы не забыли о долге благодарности. («Ты, может быть, и не забыл, а вот они – сомневаюсь», – пробормотала Амели). Но теперь Макс и Лотта выросли, они взрослые люди. Вы не можете дать пощечину взрослой девушке, чей брат-близнец, к тому же, послезавтра станет женатым человеком. И вам не следует говорить с ней так. Почему Шарлотта не может называть вещи своими именами? Она не ребенок и не монахиня.

Шарлотта, смущенная поддержкой брата, отвернулась к окну и принялась теребить гардину, которую нужно было снять, но о которой все забыли.

– Если она начнет так выражаться при посторонних, то будет выглядеть нескромной, распущенной девицей. Будто не знаешь, какие у людей языки, – проворчала мать. – Кто тогда найдет ей жениха? Может быть, ты? И еще мне интересно, откуда эта умница знает о том, что они остановились в одном номере.

– Так ведь мадам Фавар из «Короны Людовика» сама это растрезвонила на весь город, – ответила Шарлотта, не оборачиваясь.

– Ясно. В таком случае хватит злословить. Это дело касается только Моранжей и больше никого. Фредерик, надеюсь, ты не голоден? До ужина придется потерпеть. В шесть часов Макс придет со своей судоверфи, и в семь мы, как обычно, сядем за стол. Сегодня у нас на ужин картофель под сырной корочкой и макрель по-португальски.

– Превосходно. А обо мне не беспокойтесь, я не голоден.

Сегодня он только позавтракал и после пяти часов дороги был, разумеется, голоден, пообедать в поезде было негде. Но спорить с домашними порядками бесполезно. Пропустил обед – жди ужина. Сейчас только четыре пополудни. Ужин начнется в семь и ни минутой раньше. Хорошо еще, что он догадался зайти в «Мулен Блан», и выпитое вино до сих пор приятно согревало желудок, хотя, конечно, едва ли добавляло сытости.

Мать кивнула, не ожидая другого ответа, и вернулась к шкафам. Теперь она пересчитывала тонкие полотняные салфетки с вензелем Шендельсов, которые тридцать шесть лет назад привезла из Потсдама вместе с остальным своим приданым. Фредерик повернулся к Шарлотте и тихо спросил:

– Скучная у тебя жизнь, да?

– Ох, Фред… – она порывисто схватила его за руку. – Тебе даже не представить, слава богу, что это такое. Ну и наказание – родиться женщиной, да еще и протестанткой. Единственное, зачем мы рождаемся на свет – это выйти замуж, и весь смысл нашей жизни состоит в ожидании жениха. До шестнадцати лет нас воспитывают, наряжают, холят как принцесс, все для того, чтобы продать подороже. Если не продали сразу, то до двадцати пяти еще кое-как терпят, хотя девица на выданье – это вклад наоборот, чем дольше лежит, тем больше обесценивается. Но горе нам, если проходит год за годом, а покупателя все нет. Мать уже почти не скрывает, что я для нее обуза, самая неудачная из всех ее детей, хотя она прекрасно знает, что, если бы не случилось того несчастья с Этьеном, я уже давным-давно была бы замужем. Пока я не отпраздновала Святую Екатерину[1], моя стоимость еще не упала ниже нуля. На каждом рождественском балу мать надеется, что кто-нибудь обратит внимание на ее перезрелую дочку и ей не придется обращаться к свахе, мадам Веррон, и фактически признаваться всей Ла-Рошели, что я не смогла найти жениха самостоятельно. Вместо того, чтобы жить, я только жду, жду, бесконечно чего-то жду, и боюсь даже представить, что со мной будет, если не дождусь. Никому не понадобившиеся девушки из католических семей могут изобразить религиозное рвение, уйти в монастырь и сохранить хотя бы видимость достоинства. А нам и в монастырь нет дороги.

– А как бы ты хотела жить вместо этого ожидания, Шарлотта? Я серьезно спрашиваю.

– Может быть, я бы хотела работать, по-настоящему, за деньги. Только каким образом? Наш с Максом крестный, Бартелеми Рансон, иногда дает мне переписывать свои деловые бумаги и платит за это по несколько франков. Мне нравится иметь свои собственные деньги, но я же не дурочка и понимаю, что эта работа столько не стоит, просто я уже взрослая и ему неловко давать мне то три, то пять франков «на пирожные» просто так. Мадам Кассаньяр, хозяйка цветочной лавки, не так давно искала себе помощницу, потому что ее племянница, которая там с ней работала, вышла замуж и уехала с мужем в Маренн. Мне очень хотелось получить это место, я люблю цветы и неплохо умею составлять букеты. Но мама не позволила. Она сказала, что мадемуазель Кассаньяр – это одно, а мадемуазель Декарт – это совсем другое. Не годится, мол, если я буду целый день сидеть в лавке и весь город станет глазеть на девушку из благородной семьи. Мама не стала бы возражать, если бы я пошла работать учительницей в школу для девочек. Но я недостаточно образованная для этого, и, честно говоря... Кстати, ты знаешь, что Кристиан Понсак в этом году пойдет в школу?

– Я только что вспоминал, сколько лет назад преподавал в лицее Колиньи. Получается, как раз семь. Лили вышла за Жюля Понсака летом 1859-го.

– А как там в Париже дела у Кристиана-старшего?

– Неплохо. До процветания магазину еще далеко, но с этого года он уже работает с прибылью. Я не так давно туда заходил. Купил вот эту цепочку для часов, – он показал на предмет, который привлек такое нескромное внимание кабатчика Пишо из «Белой мельницы». – Кристиан меня уговорил, сказал, что там какое-то редкое плетение, я все равно ничего в этом не понимаю. Он спросил, верно ли то, что он слышал от своей матери, будто бы Максимилиан на днях женится на девушке, с которой познакомился в Нанте. Я сказал, что да, правда, и он тут же мне вручил свадебный подарок для молодоженов, настольные часы. Я их привез. Тяжелые.

– Ну а сам он собирается когда-нибудь жениться? Ведь ему уже под сорок.

– Тридцать семь, если точнее. Да, представь, и он тоже женится, и совсем скоро. Его невеста – дочь одного моего знакомого из Коллеж де Франс, профессора Карре-Дюфура, тоже протестанта, преподавателя новогреческой литературы и истории. Свадьба будет осенью. Я уже приглашен, – улыбнулся Фредерик.

– Вот как! Она хороша собой, эта мадемуазель Карре-Дюфур? Как ее зовут?

– Жизель. Я бы сказал, что да, хороша. Высокая брюнетка с вьющимися волосами, девушка немного избалованная, но неглупая.

– В стиле Мюриэль, значит, – задумчиво произнесла Шарлотта, и Фредерику стало немного стыдно, потому что ему самому это в голову не пришло. – И отец-профессор не против, чтобы она вышла за лавочника?

– Почему он должен быть против такого трудолюбивого, честного и порядочного человека, как Кристиан? Это ведь он один поднял свое часовое дело. Ты, наверное, слышала, что Жан-Пьер в Париже начал было с ним работать, но через год влюбился в одну их молодую покупательницу, оказавшуюся дочкой владельца галантерейного магазина. Чтобы на ней жениться, ему пришлось забрать свою часть капитала из фирмы «Братья Кавалье» и вложить в магазин ее отца. Часовое дело братьев Кавалье тогда только-только становилось на ноги, и лишиться половины денег означало с высокой вероятностью вообще все погубить. Кристиан его уговаривал не торопиться, я уговаривал, даже пастор Кокрен уговаривал – все без толку.

– Да, я слышала об этом. Мадам Кавалье жаловалась нашей матери, что из трех ее сыновей два оказались такими ничтожествами – людям стыдно смотреть в глаза. Зато Кристиан в конце концов получит награду за добродетель, совсем как в романах. Интересно, как же он спас магазин от разорения?

– Привлек акционеров со стороны.

Фредерик промолчал о том, что одним из двух сторонних акционеров был он сам. С некоторых пор он обнаружил, что зарабатывает гораздо больше, чем тратит на жизнь. Он читал лекции, писал книги, которые хорошо расходились, рецензировал чужие книги для «Исторического журнала», а образ жизни у него при этом если и поменялся, то совсем незначительно. Его банковский счет подрос, и когда Кристиан предложил ему вложить деньги в магазин, Фредерик согласился, хотя мог бы при желании купить более доходные акции. Он отказался от процентов, пока над магазином висела угроза разорения. Кристиан твердил, что так никто не делает свои дела. Но Фредерик ответил, что раз магазин под названием «La Grosse Horloge»с вывеской, на которой художник срисовал с гравюры силуэт ла-рошельских часов на набережной Дюперре, теперь отчасти и его, он сам не заинтересован в крахе этого предприятия и будет ждать своей прибыли хоть пять, хоть десять лет – столько, сколько нужно. Торопиться ему некуда. Кристиан ответил: «Ладно» и принялся за работу. С этого года его труды наконец-то увенчались успехом. А когда Жизель Карре-Дюфур ответила ему «да», можно было уже не сомневаться – темная полоса в его жизни заканчивается.

– Давай вернемся к тебе, Шарлотта, – переменил тему Фредерик. – Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Ах, оставь, не беспокойся обо мне, Фред. Я в состоянии подождать еще года три или четыре.

– Три или четыре?! Я мог бы уже осенью поискать тебе место в Париже.

– Какое место? Гувернантки? Экономки? Нет, спасибо. Уж если быть рабыней, так хотя бы в собственном доме, а не у чужих людей.

– Сдай экзамен на бакалавра, я помогу тебе подготовиться. Ты приедешь в Париж и поселишься у меня. Я отдам тебе одну из комнат, сам могу спать и в кабинете. Составлю тебе программу, днем ты будешь ходить на лекции в Коллеж де Франс, а вечером заниматься со мной латынью и историей. Тогда ты сможешь работать учительницей, и даже не в начальной школе для девочек, а в женском коллеже. Ты станешь всего седьмой по счету девушкой с ученой степенью во Франции! Недавно я читал в «Ле Паризьен» о том, что некая мадемуазель Бассетти, Люс-Мари, защитила диссертацию бакалавра естественных наук, и автор статьи назвал ее шестой во Франции женщиной-бакалавром. Их еще очень мало, таких женщин, но они появляются, это не может не радовать.

– Сотой или двухсотой я бы, может, и не отказалась, но быть седьмой мне страшно. И как будто ты не знаешь Ла-Рошель. Это тебе не Париж. В Ла-Рошели для девушки стать бакалавром – все равно что объявить на всю Францию, что она синий чулок и ее никто не берет замуж. Нет, только не это, Фред. И тебя стеснять мне тоже не хочется.

– Но ведь так жить невыносимо, правда?

– А ты как думаешь? Я чувствую, что у меня испортился характер, я стала злой, завистливой, радуюсь чужим неприятностям. Как будто от этого у меня самой их меньше! Я люблю Макса, он ведь не просто мой брат, мы – близнецы, а между близнецами, говорят, связь еще крепче, чем между обычными братьями и сестрами. Но мне хочется, чтобы на его свадьбе произошло что-нибудь по-настоящему скандальное, потому что это меня хоть как-то развлечет. Было бы весело, например, если бы его невеста сбежала с кем-нибудь из-под венца! Увы, напрасные мечты, если уж даже наша матушка переменила свое решение и сказала, что придет в церковь. Все будет чинно-гладко. Сначала мэр объявит их мужем и женой, потом пастор Госсен их обвенчает, потом Макс и его мидинетка поцелуются. На пороге церкви их осыплют зерном, а на свадебном обеде гости пожелают им многочисленного потомства. Тьфу, гадость.

Фредерик смотрел на нее все так же внимательно, хотя мысли его уже начали бродить где-то далеко. Он понимал, что Шарлотте просто хочется выговориться, пожаловаться. Всерьез менять свою жизнь она не готова. Но вот этот неприязненный, даже агрессивный тон по отношению к влюбленным или молодоженам, тем более к собственному брату-близнецу, – это в ней новое.

– Я обрадовалась, что ты приехал один, – продолжала Шарлотта, – потому что теперь ты можешь быть моим кавалером на свадьбе, и я хотя бы потанцую, а не просижу весь вечер на стуле возле матери с гордым и независимым выражением лица. Будем держаться вместе, мы ведь с тобой теперь оба старые холостяки!

Она попыталась выдавить из себя улыбку, но улыбка получилась жалкая.

– Конечно, я буду твоим кавалером, если тебе не подвернется кто-нибудь получше, – весело ответил Фредерик. – Но ты напрасно на себя наговариваешь, сестренка. Тебе же всего двадцать три, и ты очень привлекательная.

– Ты хотя бы не врешь, что я красавица. И в октябре мне будет двадцать четыре, я уже почти старая дева, – упрямо сжала губы Шарлотта. – А этой простолюдинке Макса только-только исполнилось восемнадцать. Вот она, наверное, красивая, если наш братец из-за нее совсем лишился головы.

– Увидим.

– Ну а ты-то почему без дамы?

– Нет у меня дамы.

– Ой, да ладно тебе.

– Я не Моранж и в любом случае не привез бы сюда женщину, если бы не знал, как представить ее матери и пастору Госсену. Но я не лгу, никого у меня нет.

Он пожал плечами. Лицо его было спокойно. Шарлотта вздохнула.

– Ты только представь себе, Фред: где-то вот точно так же, как я, томится от скуки девушка, предназначенная тебе в жены. А ты ничего не делаешь для того, чтобы избавить ее от этой жалкой участи.

– Мне не нужна девушка, которая томится от скуки в ожидании, когда ее возьмут замуж. Со мной ей вряд ли станет веселее, так же, как и мне с ней… Ладно, давайте ваши шторы, – напомнил Фредерик, желая сгладить невольную бестактность. Он ловко влез на лестницу и отцепил гардину. – Что сюда повесить?

– Белые канифасовые шторы, сейчас принесу. – Амели ушла в бельевую. Фредерик все еще стоял на лестнице. Ему захотелось подурачиться, он поднялся на верхнюю ступеньку, раскинул руки и сделал «ласточку» на одной ноге.

– Осторожно, не задень ногой люстру! – крикнула Шарлотта. Потом задумчиво добавила: – Ты ведь обожаешь горы. Мог бы придумать уважительную причину, чтобы не ехать на свадьбу Макса, и поехал бы лучше в отпуск в Альпы или в Пюи-де-Дом. Я-то, конечно, рада, что ты приехал, но у тебя на лице огромными буквами написано: «Боже, дай мне сил вытерпеть этот сыновний и братский долг до конца». И это еще мы тут одни, а завтра приедет мадемуазель Андрие со своими родителями... – Сестра скорчила гримасу и зевнула.

– Завтра? Почему-то я думал, что она или уже здесь, или будет сегодня вечером. Обо мне не беспокойся, я в Ла-Рошели только на пару дней. Нельзя было не поддержать Макса и не успокоить мать, но после свадьбы я сразу уеду. Я снял домик в Версале до конца августа. Буду в хорошую погоду гулять по паркам и осматривать дворцы, а в дождливую – сидеть дома и заниматься рукописью книги о Фронде.

– Совсем забыла! – перебила Шарлотта. – Какая же я пустоголовая! Ее придется встречать, потому что семейство Андрие не поехало из Нанта сразу в Ла-Рошель, а зачем-то отправилось в Жонзак, там у них близкие родственники. В дилижансе у них украли все деньги, и сейчас они сидят в Жонзаке и не могут никуда двинуться. Многообещающее начало, правда? Это в другой стороне от железной дороги, так что Макс отпросился со службы, нанял экипаж и рано утром поедет за ними. И он хочет, чтобы с ним поехал ты!

– Я?! Но почему? Один он не справится?

– Родители этой девушки, по словам Макса, люди простые и неотесанные. Макс их терпеть не может, уверяет, что через пять минут, проведенные в их обществе, с любым человеком сделается нервная горячка. Он говорит, что если ты возьмешь дорожные разговоры на себя, чувству его братской благодарности не будет предела. Ты человек серьезный, авторитетный. Видишь, даже наша мать стала к тебе прислушиваться. А уж эти Андрие – они тем более постесняются и не станут при тебе очень уж распускать языки.

– Большое ему братское спасибо за идею использовать меня в качестве пугала, – проворчал Фредерик. – Мадемуазель... как ее там?.. тоже едва ли приятная собеседница. Но навязывать мне ее родителей – это уж слишком. Я не знаю, о чем разговаривать с такими людьми, если я не учитель, а они не ученики или не родители моих учеников.

– Ну, попробуй представить, что они твои ученики. Расскажи им о Реформации, а то они в ужасе от того, что Клеманс решила стать протестанткой.

– Ах, да, верно, ее зовут Клеманс. Очень странно, что я утром силился вспомнить имя этой девушки, но так и не вспомнил... Ладно, поглядим.

***

Мадам Декарт, занятая своей работой, одновременно чутко прислушивалась к разговору детей. Жалобы дочери были ей знакомы, их она привычно пропустила мимо ушей. Она не первая девушка, вяло бунтующая против своей участи, и не последняя. Но на словах Фредерика мать удовлетворенно кивнула. Она старалась воспитывать детей в строгости, хотя по сравнению с другими знакомыми протестантскими семьями порядки в доме Декартов считались очень либеральными, и их с Жаном-Мишелем многие за это порицали. Но Бог оказался к ней милостив. Ни сыновья, ни оставшаяся дочь ее не опозорят. Шарлотта может сколько угодно ворчать и жаловаться на пустоту и бессмысленность своей жизни, однако все равно не поступит так, как поступила Мюриэль, балованная любимица матери… Тут мадам Декарт подумала, что, наверное, не стоит приписывать добродетели Шарлотты только материнскому воспитанию. Ей просто не повезло. А может, наоборот повезло, это как посмотреть.

Мюриэль... От нее не осталось даже дагерротипа, и никто, кроме них, четверых оставшихся Декартов, уже не помнит, как она была красива. Не просто красива – в ее красоте был магнетизм, которому чопорная вдова пастора, разумеется, не осмелилась бы дать название, в ней звучал древний зов Цирцеи, из-за которого в ее присутствии лишались воли почти все мужчины от пятнадцати до восьмидесяти лет. В общине, где все друг друга знали, богобоязненные протестанты держали свои грешные мысли при себе, но когда Мюриэль, совсем юная, однако уже просватанная за Фабьена Дельмаса, первый и последний раз в жизни съездила с родителями на каникулы в Перигор, там случилась нехорошая история.

Жан-Мишель и Амели сами были виноваты: согласились на долгую помолвку, во время которой нареченные почти не видели друг друга, и сочли на этом свой родительский долг выполненным. Семнадцатилетняя Мюриэль скучала, томилась, ей хотелось испытать чувства, о которых она только читала в романах, – вот и позволила себя поцеловать тому немецкому проходимцу, называвшему себя писателем. По несчастливой случайности это стало известно в Ла-Рошели. Амели никогда не сможет забыть Рождество 1848 года, когда Фредерик вернулся вечером домой с разбитой бровью, с огромным синяком в пол-лица, весь в уличной грязи и собственной крови. Он отказался говорить, что случилось. Амели потом сама узнала, что он подрался с уличной шайкой из квартала Сен-Бартелеми. Он никогда первый не полез бы в драку, ее спокойный и рассудительный старший сын, но те мальчишки насмехались над Мюриэль и говорили о ней ужасные слова. Если бы их услышала сама Амели, она, наверное, убила бы кого-нибудь из них своими руками, будто дикая корсиканка. Дельмасы расторгли помолвку и две семьи поссорились навсегда: по крайней мере, старшие Дельмасы никогда больше не разговаривали со старшими Декартами. На отвергнутой невесте Фабьена захотел жениться Кристиан Кавалье. Но Мюриэль его не любила, и из их помолвки тоже ничего хорошего не вышло.

Амели порой думала, как сложилась бы жизнь ее дочери, если бы ее вовремя выдали за Фабьена. И понимала, что еще неизвестно, образумилась бы тогда Мюриэль, превратилась бы она в образцовую протестантскую женушку. Фабьен Дельмас всегда был слабохарактерным: сначала беспрекословно подчинялся отцу, а теперь полностью под каблуком у своей толстой и глупой жены, которая и мизинца его бывшей невесты не стоит. Где уж ему было совладать с Мюриэль Декарт? Она была из девушек, не умеющих ни притворяться, ни чувствовать вполсилы. Горе тому мужчине, который лишился бы ее уважения и не сумел удержать ее любовь. Но, думая так, Амели сама понимала, что все это красиво и романтично только в книгах или операх. В реальной жизнитакие женщины, как Мюриэль, редко получают то, что им нужно. Обжегшись и не найдя умного, верного и заботливого мужа, они дают волю темпераменту и начинают вести себя так, что их осуждают знакомые и стыдится семья. Что они вытворяют, например, когда вдовеют! (Амели тяжело вздохнула – она-то уж точно не из веселых вдовушек, но знала немало таких случаев). Есть и скандальные особы (Амели украдкой перекрестилась), которые от избытка душевного и телесного жара заводят любовников при живых мужьях. Кто знает, где сейчас была бы Мюриэль – вдова, замужняя, невенчанная жена Дидье Пешю или кого-то из ему подобных...

Шарлотта тоже недурна собой – белокурая, сероглазая, с тонкими чертами лица, похожая на Амели в молодости. В этом южном краю мало блондинок, и она должна бы пользоваться успехом. Но после несостоявшейся помолвки с Этьеном Лессанжем она как будто стала невидимкой. Она тогда долго не могла оправиться, твердила, что ни за кого не выйдет замуж, примет католичество, уйдет в монастырь. Потом горе утихло. Ее бывший «почти жених» вернулся живым и невредимым из мексиканской экспедиции, но лишь затем, чтобы закончить медицинское образование и получить диплом. Он прошел недостающий семестр в университете Монпелье и, ни разу не появившись ни в Ла-Рошели, ни в Париже, с дипломом тотчас отправился обратно на флот, уже в качестве военного, а не гражданского медика. Теперь его корабль курсирует где-то вдоль берегов Западной Африки. Кажется, Этьен пока не женился, но Шарлотте хватило гордости признать, что между ними все кончено, ни на что больше не надеяться и не ждать от него никакого знака. И все-таки отказ от мечты о свадьбе с Этьеном дался ей нелегко. Шарлотта стала апатичной и вялой. Матери приходится ее едва ли не заставлять наряжаться, делать прически и выходить из дома. Стоит ли удивляться, что молодые люди ее не замечают? Она как будто спящая красавица, застывшая в своем зачарованном сне. Ждет, что явится принц и разбудит ее своим поцелуем, и сама же понимает, что принцев на всех не хватит. И уж точно их не хватит на девушек, которые «ни холодны, ни горячи, а теплохладны», а значит, как сказано в Священном Писании, отвержены...

Мадам Декарт украдкой бросила взгляд на младшую дочь, которая стояла у окна в почти новом платье из английского ситца, с выпрямленной спиной, как ее учили, и все равно имела какой-то побитый вид. Да, за ее честь можно не опасаться... Вот только что делать с этой девицей, добродетельной поневоле, если она так и не найдет жениха? Пока Амели жива, им хватит крошечной пенсии вдовы пастора Декарта. Потом незамужней дочери, увы, придется идти в услужение... Нет, пока еще нет причин готовить ее к такой судьбе. После свадьбы Макса Амели пойдет к мадам Веррон. Шарлотта впала в грех уныния, но хандра пройдет, а сама девушка молода и недурна собой, из хорошей семьи, не бесприданница. Почему нельзя ей сосватать приличного молодого человека? Если не в Ла-Рошели, где все протестантские женихи и невесты наперечет, так в Рошфоре, Сенте, Сен-Жан-д-Анжели...

С дочерей мысли Амели переключились на сыновей. Максимилиан все делает как надо и когда надо. Окончил престижную Нантскую политехническую школу, вернулся домой с дипломом инженера, получил работу на верфи, теперь женится. Да, невесту мог найти и получше. Но какова бы она ни была, эта дочка нантского каменщика, Максимилиан сочетается с ней законным браком и даже убедил ее перейти из католичества в реформатскую веру. Бог знает, как ему это удалось, католические семьи на такое соглашаются крайне редко и неохотно. Именно поэтому мадам Декарт (пока еще единственная, но ненадолго, ведь послезавтра в три часа дня на свет явится молодая мадам Декарт, а ее, Амели, будут называть с прибавлением к ее фамилии слова «старшая»!) сменила гнев на милость. Вот доказательство, что ее слово для детей кое-что значит – и Максимилиан выдохнул с облегчением, и Фредерик сказал: «Это совсем другое дело», когда она объявила, что примет родителей невесты в своем доме и на венчании сама поведет сына к алтарю.

Амели привычно говорила «в своем доме», хотя все время помнила, что этот дом не ее. Жан-Мишель Декарт завещал его сыновьям с оговоркой, что мать имеет право оставаться в нем пожизненно, а сестра – до замужества. Настоящими хозяевами теперь станут Макс и его жена. Думалось об этом, конечно, без радости. Амели едва могла представить, как она уступит бразды правления невестке, к которой она, тем более, заранее не испытывала симпатии. Всем было бы лучше, если бы Максимилиан снял какое-то другое жилье для своей молодой семьи и оставил Амели в покое, или, наоборот, остался здесь, но нашел подходящую квартиру для матери с незамужней сестрой. Увы, по-видимому, из этого ничего не выйдет. Макс – хозяин дома, почему именно он должен отсюда уезжать? Денег у него мало, то, что лежало на его счету, потрачено на образование, а господин Прюдом, хозяин верфи, платит своему начинающему инженеру пока еще немного. Воспротивилась и Шарлотта, сказала, что лучше потерпеть здесь «мидинетку» – так она называет будущую жену Макса – но не уезжать в тесную и неудобную квартиру в одном из доходных домов на улице Мерсье или Сент-Йон. Наверное, она права. Самое позднее через год она все равно выйдет замуж, так что очень уж долго терпеть ей не придется. Ну а одна Амели тем более никуда не переедет, она заслужила право состариться в своем доме, в привычной и любимой обстановке. Дом просторный, две комнаты, которые Амели оставит за собой, расположены так, что она может вообще почти не пересекаться с молодыми и их жизнью. Когда в Ла-Рошель будет приезжать Фредерик, он займет «спальню дедушки Мишеля». Между прочим, Максимилиан совсем забыл, что у дома есть второй хозяин, и счастье Макса, что Фреду в голову не придет потребовать у брата арендную плату за пользование половиной дома в его отсутствие. Во многих знакомых протестантских семьях такое было бы в порядке вещей.

Мадам Декарт еще не закончила «перепись» своих детей, и теперь ее мысли как раз переключились на старшего сына. Фредерик – вот уж кто в их семье «темная лошадка». О нем Амели не знает почти ничего. Его жизнь протекает в кругах, бесконечно от нее далеких, и когда он приезжает на родину, никогда с матерью не откровенничает. Понимает, что в этом нет смысла. Фреду тридцать три года, он не так давно отпустил усы и бородку, черты его лица утратили юношескую мягкость, стали суше и острее, а в темных волосах, разделенных косым пробором, на солнце уже заметны первые проблески седины. Одевается он, как и раньше, просто, его не назовешь щеголем, однако в прошлый его приезд мать улучила момент и потрогала подкладку его пиджака – да, сомневаться не приходится, плотный шелк внутри, тонкое сукно снаружи, та обманчивая простота, которая стоит немалых денег, зато и служит потом годами. Характер сына изменился на первый взгляд меньше, чем его внешность. Приезжая в Ла-Рошель, Фред ведет себя со всеми ровно и дружелюбно. Однако выглядит все равно немного отстраненным, заметно устает от людей, если приходится долго находиться в их обществе. Мыслями он все время чуть-чуть не здесь, а в других временах. И одиночество ему приятнее, чем компания, потому что когда он один, никто ему не мешает размышлять о том, что ему по-настоящему интересно. Мать не очень-то верила, что жизнь ее сына заполнена исключительно работой. Но, прислушиваясь к его разговору с Шарлоттой, вынуждена была признать: похоже, так оно и есть. Будь у него женщина в Париже, разве предложил бы он сестре поселиться в его квартире не меньше чем на год, чтобы подготовиться к экзамену?

Да, в случае с Фредериком самые невероятные предположения оказываются правдой. Он ведь пошел в отца и во всех этих Картенов и Сарториусов, ненормальных через одного. Работа и связанная с этой работой напряженная жизнь духа и ума для него на первом месте. Амели не осмеливается напрямую задавать ему бестактные вопросы о женитьбе, но старики в церкви по воскресеньям, бывает, спрашивают. И тогда Фредерик спокойно, без уверток и стеснения отвечает, что, во-первых, у него нет на это времени, а во-вторых, он ни в кого не влюблен. Пожалуй, второе пугает Амели больше, чем первое. Она готова согласиться, что брак по любви лучше, чем брак без любви, но если такой человек, как ее сын, возьмет и влюбится, одному Богу известно, к чему это приведет. В лучшем случае это будут несколько лет счастливой жизни, как у пастора Госсена с его Огюстиной. В худшем… Амели поняла, что мысли ее сделали круг и опять обратились к судьбе Мюриэль, которая не захотела выходить замуж без любви и предпочла опозорить себя и свою семью, став любовницей рыбака из квартала Сен-Николя. Нет, нет, не время обо всем этом думать... Амели открыла бельевой шкаф, вытащила праздничные белые канифасовые шторы и поспешила в гостиную.

***

Максимилиан пришел к ужину. Он бурно обрадовался при виде брата, стиснул его в объятиях сильными руками. Они были одного роста, но Фредерик из-за худобы казался ниже, а Макс был сложен атлетически.

– Как настроение, жених? – спросил, высвобождаясь, старший брат.

– Ох, голова кругом. Кое-как выпросил у патрона свадебный отпуск– только одну неделю, да еще завтрашнюю пятницу, чтобы съездить за Клеми в Жонзак. Ты ведь поможешь мне, Фред? – голос младшего брата зазвучал просительно. – Я говорил им, чтобы они не заглядывали ни в какой Жонзак, ехали сразу поездом до Ла-Рошели, но они не послушались и наделали хлопот себе и нам. Мы должны вернуться вместе со всеми Андрие завтра к пяти часам. Я уже снял для них номер в отеле «Принц Конде» на улице Сен-Клод. Поселим их, дадим время умыться и переодеться, я приведу их к нам на улицу Вильнев на чашку шоколада с булочками. Они познакомятся с матерью и Шарлоттой, убедятся, что протестанты вовсе не едят младенцев, – ну или наоборот, увидят нашу матушку-Горгону и поймут, что кюре не просто таких запугивал... Потом мы с тобой проводим их обратно в отель и пойдем в «Кота-Рыболова». Я снял маленький зал наверху и по доброй традиции ставлю выпивку за прощание с холостой жизнью. Будем ты, я, Моранж, Лестафье, Жубер, еще пара-тройка ребят из нашего выпуска.

– Макс…

– Что?

– Я не обижусь, если ты меня вычеркнешь. Я единственный на десять лет старше остальных, и мое присутствие будет вас смущать.

– Точно не обидишься? – молниеносной реакцией Макс, пожалуй, слишком явно выдал свою радость.

– Конечно, нет.

Фредерик не хотел туда идти, но, думая, что присутствия на мальчишнике ему все равно не избежать, свыкся с мыслями о нем и постарался найти в предстоящем вечере что-то хорошее. И теперь, когда Максимилиан не стал его уговаривать, вопреки всякой логике почувствовал себя немного уязвленным.

– Алонсо Диас на днях настойчиво расспрашивал, приедешь ли ты на свадьбу.

– Вот и для меня найдется стариковская компания, ты хочешь сказать? – засмеялся Фредерик. – Надо будет к нему заглянуть. Он в порядке?

– Сам увидишь. Начал называть меня на «вы». Еще в июне, проработав у мсье Прюдома первую неделю и получив первую зарплату, я пригласил выпить этого упрямого испанского осла. Так он отказался! «Ни к чему, мсье Декарт, я простой механик, не ровня вам, человеку с образованием». Я возмутился, говорю: «Алонсо, что ты несешь, я для тебя всегда буду Максом, а не мсье Декартом. Это ведь ты научил меня копаться в машинах руками, прежде чем я научился их чертить и проектировать. Я помню, чем тебе обязан. Пошли выпьем, хватит валять дурака. И потом, мой брат почему-то для тебя по-прежнему Фред, хотя он не какой-то там свежеиспеченный инженер – профессор!» Но этот гордец так и не согласился вести себя со мной как раньше. Только сказал: «Ваш брат – совсем другое дело, мсье Декарт».

– Хорошо, Макс, про завтрашний день я все понял. А что с днем свадьбы? И когда у твоей невесты конфирмация?

– Утром в субботу. Здесь обойдутся без нас: пастор Госсен, староста Планше или мадам Кавалье сами зайдут за Клеми и потом проводят ее из церкви обратно в отель. Мы в это время встретим дядю и тетю Картенов, они приедут ночным парижским поездом. Но было бы неплохо, если бы в половине третьего ты пришел на улицу Сен-Клод и помог семейству Андрие добраться до церкви. Во-первых, это успокоит Клеми, во-вторых, так будет солиднее, раз уж у них здесь нет никого из собственной родни, а в-третьих, я не надеюсь на папашу Андрие. Хвала небесам, если он уже с раннего утра не напьется как свинья и не забудет, кто он такой и что он вообще делает в Ла-Рошели... В общем, ты проводишь их, я приду со всеми нашими. Венчание будет в три часа дня. Потом мы пойдем в мэрию, распишемся в книге актов и получим брачное свидетельство. Обычно поступают наоборот, но Клеми хотела сначала обвенчаться, и мэр пошел нам навстречу. Все документы уже готовы, мэр и его заместитель тоже будут в церкви. Потом мы нанесем визит вежливости старой мадам Рансон, которой не будет на свадебном ужине – ты ведь знаешь, что из-за своего ревматизма она давно уже не выходит из дома. Ну а дальше, собственно, ужин в ресторане «У Реколетов». Мы с Клеми посидим с гостями пару часов и отправимся в свадебный номер в отель «Корона Людовика» на площади Петит-Банк за Большими Часами. А вы, если хотите, продолжайте кутить, но уже за свои.

– Скряга.

– Вовсе нет – кальвинист.

Братья весело переглянулись.

– Рано утром мы забежим домой, чтобы со всеми попрощаться, соберем вещи и уедем на остров Ре. Я снял на неделю домик в Риведу-Пляж. Как видишь, все уже организовано и заказано. От тебя я прошу только одного – не бросай меня в этой идиотской завтрашней поездке.

– Ну ладно, ладно, – ответил Фредерик. – Второй человек, может быть, и пригодится – дорога неблизкая, а тех людей в Жонзаке, насколько я понимаю, ты совсем не знаешь. Во сколько выезжаем?

– В пять утра. Фред, ты лучший из братьев! Я этого никогда не забуду!

– Хватит, Макс. А сейчас пошли в столовую, ты же знаешь, мать не терпит, если ей приходится нас ждать даже пять минут.

– Она лишит нас десерта? – вскинул брови Максимилиан, и оба расхохотались как школьники.

За столом мадам Декарт заговорила о самом болезненном, что ей не давало покоя в последние дни – о предстоящих переселениях и перестановках. Она уже много думала, как бы сделать так, чтобы им с Шарлоттой пришлось поменьше сталкиваться с молодыми, и наконец решила отдать им второй этаж с четырьмя комнатами. Макс может превратить в супружескую спальню свою бывшую «гарсоньерку», а может занять какую-нибудь другую. Еще одну комнату он сделает своим кабинетом, а остальные две будут пока стоять пустыми для их будущих детей. Фредерику и Шарлотте придется «спуститься вниз», потому что не годится холостым и женатым жить бок о бок, разделенным всего лишь тонкими перегородками. Амели предложила Шарлотте занять гостевую спальню с окнами во внутренний двор, небольшую, но тихую и удобную, а гардеробной, расположенной как раз между этой комнатой и спальней Амели, мать и дочь могли бы пользоваться вместе. («Надо только пригласить плотника и попросить прорезать в гардеробной вторую дверь» – сказала Амели). Фредерику останутся кабинет с библиотекой и «спальня дедушки Мишеля». Но за переделку Амели возьмется не сейчас, а немного позже. Во-первых, большая спальня должна еще послужить Адели и Райнеру, во-вторых, Шарлотта и Фред могут пока остаться у себя, потому что Макса в ближайшую неделю все равно здесь не будет, а в-третьих, завтра на ужин придет семья Андрие, и они должны увидеть дом без малейших следов беспорядка.

– Куда мне столько комнат? – удивился Фредерик. – Я все равно не приезжаю в Ла-Рошель надолго. Неделю-другую на каникулах могу переночевать и на диване в отцовском кабинете. Большую спальню лучше отдать Шарлотте. Это ее нужно устроить с удобствами, она-то здесь постоянно живет.

Шарлотта на секунду поверила, что мать послушается Фреда и отдаст ей огромную нарядную «спальню дедушки Мишеля» или, как еще называли это помещение в их доме, «королевскую спальню». Но, конечно, этого не будет. Младшей незамужней дочери такая комната не положена по статусу. Старший брат-профессор, пусть и холостой, – другое дело. А жаль, это сразу поставило бы на место молодую жену Макса и избавило бы ее по отношению к Шарлотте от высокомерия или, не дай Бог, жалости.

– Ну что ты, Фред, – сказала сестра, – мне тоже ни к чему столько места. Мои вещи поместятся и в «зеленой комнате», она не меньше, чем моя старая комната наверху. А вот твоя библиотека вряд ли влезет в папины шкафы. Они и так забиты его книгами по энтомологии, географии, ботанике…

– Не хочешь позвать господина Бельтремье с помощниками, чтобы он забрал некоторые отцовские книги в музей? – спросила Амели. – Ты слышал, они сделали библиотеку во флигеле Губернаторского отеля и назвали ее «дом Флерио»?Больше всего там книг господина Флерио де Бельвю, но там же хранится и часть библиотеки покойного графа де Сен-Жерве. У него было не так много трудов по естественной истории, и он их все до одного завещал музею. Господин Бельтремье заказал красивую медную табличку с гравировкой: «Из книжного собрания…»

– Сначала я посмотрю, – сказал Макс. – Там было что-то по гидрологии и климату, это меня самого интересует. Без меня ничего не отдавайте.

– Справедливо, – отозвался Фредерик. – Не будем спешить. Скорее я увезу в Париж часть собственной библиотеки. Здесь оставлю только вторые экземпляры, чтобы были под рукой, если вдруг для работы понадобятся.

– Вот в твоей комнате я и сделаю кабинет, – заявил Максимилиан и подмигнул старшему брату. – Даже ничего менять не придется. Только вынесу кровать и закажу новое бюро. То, что устраивало нашего худосочного профессора, не подойдет мне, мужчине в прекрасной форме.

– Меньше есть не пробовал? – съехидничала Шарлотта. – Впрочем, это все равно бесполезно. Твоя будущая жена работала у своей крестной в булочной и вряд ли умеет готовить что-то кроме хлеба. Скоро здесь придется установить подъемник, потому что лестница под тобой сломается пополам.

– Придется нам тебя терпеть до самой смерти, – вздохнул Макс. – И мадам Веррон не поможет от тебя избавиться, потому что ни один мужчина в обеих Шарантах не захочет взять за себя замуж такую ядовитую змею. Может, только если поискать кого-нибудь в Ньоре… Там кругом Пуатевенские болота, и если кто-то не знает, куда деваться от лягушек, пусть заведет дома гадюку. Решено! Хочешь, помогу составить брачное объявление в «Ньорский курьер»? «Девица средних лет, внешность обычная, характер умеренно скверный…»

– Шарлотта, Макс! Немедленно прекратите! – раздраженно крикнула мать. – Иначе я возьму назад свои слова насчет свадьбы и отменю все приглашения.

Фредерик молчал, но про себя отметил, что пикировки брата и сестры стали злее. Конечно, Шарлотте нелегко. Может быть, действительно предложить сестре и матери перебраться в Париж? Снять им квартиру недалеко от собственной, может быть, даже в том же доме. Это потребует от него расходов и хлопот, но если они согласятся, он организует их переезд и постарается найти сестре достойное занятие. Он все еще чувствовал себя немного виноватым перед Шарлоттой за то, что ее помолвка с Этьеном Лессанжем расстроилась не без его участия. Как бы ей помочь? Если бы не болезнь господина Марото, у него уже был бы готов план для Шарлотты. Но у издателя в мае случился инсульт, состояние его тяжелое, и Селина закрыла свой салон до октября. Они сейчас отдыхают на побережье Ла-Манша, и с ними их семейный доктор. Все надеются и ждут, что полный покой, массаж и морские ванны помогут господину Марото оправиться. Надежды мало, но если, дай Бог, это все же произойдет, и осенью светская жизнь Селины возобновится, Фредерик мог бы пригласить Шарлотту хотя бы ненадолго и ввести в общество, которое собирается на знаменитые «среды Марото». Она мила и неглупа, у нее хорошие манеры, и вдобавок как его сестра она там будет пользоваться моральным кредитом. С помощью Селины она смогла бы найти куда лучший брачный вариант, чем нашел себе Макс. Да и помимо светской жизни в Париже ей хватит занятий. Пусть, например, ходит на лекции в Коллеж – даже мать едва ли найдет в этом что-то неприличное для барышни.

Тем временем мать закончила ужин и встала. Шарлотта тоже положила вилку, хотя на ее тарелке еще осталось несколько листиков салата и половина картофелины.

– Заканчивай, Шарлотта, и поможешь мне почистить столовое серебро. Надо сделать это сегодня, чтобы к завтрашнему дню выветрился запах порошка. Фред и Макс, я надеюсь, что вы будете благоразумны и пойдете спать, потому что завтра вы выезжаете пятичасовым дилижансом.

Амели держалась все так же деловито и спокойно, как всегда. Будто это не она, а какая-то другая женщина писала Фредерику в июне путаные, истеричные письма, умоляя расстроить женитьбу Макса. Смирилась? Решила преждевременно не судить о девушке и ее семье? Или просто запретила себе давать волю чувствам? Мать как была, так и осталась загадкой для Фредерика. Он покачал головой и тоже встал. Сначала он собирался сходить после ужина к Алонсо, но внезапно понял, как сильно устал. Пожалуй, выспаться перед дорогой – мудрое решение.

***

Пароконная дорожная карета до Жонзака выехала из Ла-Рошели еще в сумерках. Было по-ночному свежо. Фредерик и Максимилиан закутались в плащи, подняли воротники. Макс, измученный тяжелой неделей и предсвадебными хлопотами, моментально задремал, прислонившись к плечу старшего брата. Фредерик тоже хотел подремать, пока не рассвело, но сразу ему это не удалось. Он смотрел в окно, за которым все равно почти ничего не было видно, и мечтал об остановке, когда можно будет расправить ноги и выкурить сигару. Ждать было еще долго: они договорились, что сначала доедут до Руайана, там остановятся на час, поменяют лошадей, разомнутся и позавтракают. Пегая кобыла и гнедой мерин бежали нерезво: скорее всего, вчера они тоже, как и Макс, весь день работали, и им не дали толком отдохнуть.

Обратный путь будет еще медленнее: пятеро пассажиров и вещи семьи Андрие, включая массивный кофр с одеждой невесты. Фредерик чувствовал себя лишним в этом путешествии, не понимал, какая роль ему отведена, и от души надеялся, что не окажется обузой. Может быть, Макс хотел поговорить с ним без помех? Дома в обществе матери и Шарлотты откровенные разговоры невозможны, а здесь – пожалуйста. Наверное, Фредерик и сам не упустит случая задать ему пару вопросов… Мысли его уплыли к воспоминаниям начала июня, когда внезапно он получил длинное, путаное, так не похожее на обычный материнский стиль письмо от мадам Декарт. И, пытаясь восстановить ход событий, который привел к этой свадьбе, Фредерик не заметил, как тоже задремал. Проснулся он только от резкого торможения кареты.

– Руайан, господа! Остановка! – кучер застучал в перегородку между собой и пассажирами.

Максимилиан на толчок не реагировал, продолжал спать, пришлось потрясти его за плечо. Пока он тер глаза, Фредерик выбрался из кареты. Плащ уже можно было свернуть и положить в багажную сетку – день разгорался, начиналась обычная августовская жара. Крошечный постоялый двор выглядел очень скромно, но на кофе и завтрак позволял надеяться.

Кучер напомнил, что провести здесь придется не меньше часа, и занялся лошадьми. Максимилиан и Фредерик сели за стол в тени и закурили. Вышла хозяйка в белом фартуке, сказала, что сейчас сварит кофе и, если господам угодно, накроет им английский завтрак, который в последнее время вошел в моду у проезжающих: подаст яичницу, бекон, тушеный шпинат и копченую рыбу. Стоить это будет столько-то (она назвала сумму, от которой Фредерик изумленно поднял брови), а если господа не хотят, то могут удовольствоваться простым добрым французским завтраком: хлебом с маслом и конфитюром из слив мирабель. Макс прервал ее и сказал, что господам угодно всё – и яичницу с беконом, и шпинат с копченой рыбой, и хлеб с маслом, да и конфитюр не будет лишним. Фредерик улыбнулся. Сам он был согласен на скромный завтрак, но не младший брат, в котором жизнь и молодость бьют ключом, и который, к тому же, много и тяжело работает.

На стол, кружась, упал засохший лист. Небо над головой было почти неестественно ярко-синее. Всего в полукилометре отсюда океан с рокотом подтачивал берега приливными волнами. Несмотря на эту синеву и на яркое солнце, в воздухе повеяло осенью, и Фредерик, глядя, как младший брат жадно поглощает свой завтрак, почувствовал первые признаки того, что его собственная молодость уже почти прошла...

Не обманывает ли он себя? Разве он был в этом смысле вообще когда-нибудь молод? Одиннадцать лет назад ему было двадцать два, меньше, сейчас Максимилиану, и это была счастливейшая пора его жизни. Он был студентом четвертого курса, лиценциатом филологии, ему прочили блестящую карьеру, он получал именную стипендию Французской Академии, на курсе его называли – кто с восхищением, кто с завистью – «тот самый Декарт». И он встречался с Колетт Лефор, своей первой любовницей, своенравной, неверной и прелестной. Но никогда он не умел испытывать вот такого, как Макс, наслаждения от чего бы то ни было, кроме процесса познания и радости открытия. Никогда, даже в самые юные годы, он не знал страстной тяги к телесным удовольствиям, будь то пища, вино или плотская любовь. И когда он заговорил, голос его был строгим.

– Я хочу, чтобы ты заранее рассказал мне хоть что-нибудь об этой молодой особе, – сказал Фредерик. – В июне мать перепугала меня своим письмом. Она писала, что ты выбрал в жены совсем неподходящую девушку – нищую, необразованную, вульгарную, католичку, из сомнительной семьи, – и умоляла срочно приехать, побеседовать с тобой на правах старшего мужчины в семье и отговорить от этой женитьбы.

– Вот как!

– Мне было некогда ехать в Ла-Рошель и вести с тобой нравоучительные беседы, в которых ты вряд ли нуждаешься. В конце мая случилось несчастье в семье близких мне людей. У моего издателя, господина Марото, был тяжелый инсульт, он сейчас парализован и почти нет надежды на то, что подвижность и речь у него восстановятся. Я должен был поддержать его жену, мадам Марото, и помочь с делами его управляющему, господину Фландруа. Я написал матери, что ты уже взрослый человек, и твое решение – не наше дело. Мать осталась недовольна, но согласилась не вмешиваться. Однако я хотел бы узнать от тебя самого, что за женщину ты вводишь в нашу семью, прежде чем увижу ее своими глазами.

– Мать ее ни разу в жизни не видела, – проворчал Максимилиан, – а уже приписала ей и вульгарность, и необразованность, и сомнительное происхождение... И Шарлотта туда же. Хорошо, что хоть ты выше предрассудков. Что я могу тебе о ней сказать, Фред? Во-первых, она красавица. Во-вторых, она добрая и милая девушка. В-третьих, неиспорченная, со строгим воспитанием. Ее отец действительно пьяница и мелкий пройдоха, однако мать – женщина вполне достойная. Конечно, образования у Клеми нет, манеры оставляют желать лучшего... но ведь это неважно, правда?

– Боюсь, Макс, я не настолько демократ. Для меня было бы важно. И дело сейчас не только в тебе. Вы же оба понимаете, что последствия мезальянса – это не только холодный прием у родителей и венчание в пустой церкви? Эту проблему вы уладили, в церкви будут и родные, и друзья, но осталось еще кое-что. Каково будет твоей Клеми, когда ты вернешься к работе, а она останется в доме на улице Вильнев с матерью и Шарлоттой, и боюсь, они не упустят возможности уколоть ее за плохие манеры и неправильное произношение?

– Не сомневаюсь в нашей матушке и особенно в сестре… Так ты тоже считаешь, что я должен был сделать ее своей любовницей вместо того, чтобы жениться? – вспыхнул Максимилиан.

–Ну-ну, не кипятись. Но на мой вопрос ты так и не ответил.

– Ты на мой тоже. Думаешь, я потерял голову и женюсь потому, что иначе не мог добиться от нее близости?

– Признаюсь, я так и подумал. Буду рад ошибиться.

– Да что ты обо всем этом знаешь! – фыркнул Максимилиан. – «Признаюсь, я так и подумал!» – передразнил он брата, издевательски растягивая слова на аристократический манер. – Сам вообще ни на что не можешь решиться, а туда же, мораль мне читать на правах старшего.

Фредерик почувствовал, что у него краснеют уши, и отвернулся. Даже теперь, на четвертом десятке, его все так же легко смутить! Интересно, – вдруг подумал он, – сколько девушек было у Макса до встречи с будущей невестой. Можно даже не сомневаться – гораздо больше, чем у него самого до сей поры. Он не тяготился одиночеством, общества ему и так хватало в Коллеже, в научных обществах, в которых он состоял, и в гостиных друзей и знакомых. После целого дня, проведенного на людях, он с удовольствием возвращался в свою пустую квартиру, покой которой нарушали только поденщица мадам Бонардель да секретарь. Но все же надо было признать – пять лет назад мир казался ему гораздо более радостным местом, чем нынче.

Кучер издали помахал им рукой, приглашая обратно в дорожную карету. Экипаж тронулся. Фредерик все еще молчал.

– Фред?.. Ты не сердишься?

Он встретился со взглядом брата и выдавил улыбку.

– Да нет, я просто задумался над твоими словами. И все-таки не могу согласиться. Разве доктор обязан сам переболеть всеми болезнями, чтобы получить право выписывать рецепты? Я много читал о человеческой природе, и я умею наблюдать. Поверь мне, из неравных браков редко получаются такие союзы, в которых мужа и жену на долгие годы объединяют любовь и взаимопонимание.

– И что, много ты видел таких союзов? – покачал головой Максимилиан. – Лично я – только один. Пастора и покойную мадам Госсен. Сначала двадцать пять или тридцать лет безоблачного счастья. А потом удар молнии посреди ясного неба, Огюстина Госсен умирает, Шарль Госсен от горя едва не сходит с ума. Тебе все это известно лучше, чем кому-либо… Почти пять лет прошло после возвращения господина Госсена к пасторской службе, хор недовольных успокоился, все как будто идет по-прежнему, но пастор так и не оправился от своего горя и таким, как раньше, наверное, не будет уже никогда. Я не хотел бы для себя такой любви и такого счастья.

– А наши потсдамские дядя Райнер и тетя Адель? Глядя на них, даже я готов признать, что счастливые семьи существуют. Хорошо, что они сюда приедут. Наш «дом холостяков», как его называет Шарлотта, давно не принимал под своей крышей таких счастливых и дружных супругов. Да и твоя молодая жена увидит в тете Адели подходящий для себя пример.

– Ну, может, ты и прав, только что это меняет? Они – исключение, а огромное большинство людей все равно женится просто для того, чтобы удержаться от блуда. Хочешь правду? Расскажу, как я познакомился с Клеми, ехать нам еще долго. Нынешней весной, еще до Пасхи, я оказался в том районе Нанта, где раньше никогда не бывал. Там у меня жил ученик, я договорился подтягивать по математике одного туповатого малого, которого родители во что бы то ни стало хотели сделать бухгалтером. После первого урока я устал и проголодался как портовый грузчик, но в три часа дня все было закрыто, и я решил купить хлеба в одной лавке, ломоть копченой грудинки в другой и съесть на какой-нибудь укромной улочке, где меня никто не увидит и не осудит. Зашел в первую попавшуюся булочную. А там у прилавка стояла и разговаривала с хозяйкой самая красивая девушка, которую я когда-либо встречал. Сама тоненькая, худенькая, но с развитой грудью, рыжие волосы скручены в тяжелый узел, глаза голубые, прелестный рот, личико нежное, как у ребенка. А руки загрубелые, видно было, что она ими много работает. И одета очень просто, даже можно сказать, бедно. Хозяйка повернулась ко мне и спросила: «Что вам угодно, мсье?», но девушка не ушла, и я понял, что она не покупательница. Я взял свой хлеб, попросил разрезать, намазать маслом. Хозяйка говорит: «Вы что же, хотите съесть его на ходу? На ходу даже звери не едят, мсье, лучше присядьте, выпейте кофе». Я отвечаю: «С удовольствием, мадам, я не тороплюсь». Она девушке: «Сейчас сварю и принесу, а ты, Клеми, пока накрой ему стол и принеси утренние бриоши, может быть, мсье они понравятся». Пока она ставила мне тарелку и приборы, мы немного поболтали. Я говорю: «Меня зовут Максимилиан Декарт, а вас, мадемуазель?» Она отвечает: «Клеманс Андрие. Никогда вас не встречала в этом квартале, мсье. Вы приезжий, не из Нанта?». – «И так, и не так, – отвечаю, – я не приезжий, но и не из Нанта. Уже пятый год учусь в Нантской Политехнике». Они с булочницей начали расспрашивать, на кого, да где, да почему. И о себе она рассказала – что ей семнадцать лет, отец у нее каменщик, а она помогает своей крестной матери, вот этой самой булочнице, мадам Жеро. Я предложил мадемуазель Андрие тоже присесть со мной за стол и выпить кофе, сказал, что угощаю. Но она отказалась. Стоит рядом, а мне неловко, кусок в горле застрял, хотя пять минут назад я был готов съесть бараний бок без горчицы. Давлюсь хлебом и понимаю, что должен узнать, где она живет, должен с ней еще раз встретиться, а там – будь что будет. И она смотрит на меня несмело, но ласково, как будто бы ободряюще. Кое-как я доел свой хлеб, допил кофе, встал и говорю – умнее ничего не пришло в голову: «По правде говоря, мадемуазель, я немного заблудился. Вы не покажете, как выбраться на улицу Сент-Ив?» Она говорит: «Конечно, мсье Декарт, я вас провожу, это совсем недалеко». Мадам Жеро ей украдкой погрозила пальцем, я заметил, но лицо у нее было не сердитое. Наверное, я, как это называется, внушаю доверие немолодым дамам.

Максимилиан перевел дух. Фредерик слушал его очень внимательно.

– И вот мы вышли, идем в сторону Сент-Ив, а улица там глухая, почти безлюдная. И я понимаю, что никто мне не помешает сейчас же схватить ее в объятия и начать тискать и целовать. Умираю от желания это сделать, внутри все кипит. Но она идет рядом такая доверчивая, такая спокойная, видно, что не ждет от меня плохого. И я стараюсь не смотреть на нее, чтобы она не заметила моего похотливого взгляда. Смотрю под ноги, а мой голос сам бубнит за меня какие-то глупости. Только в один момент она вскрикнула, и я на нее посмотрел, соображая, что я сейчас такого сказал. Оказывается, она спросила, кто мой отец, и я машинально ответил, что он был пастором. «Так вы протестант, мсье Декарт?» «Да, – говорю, – мы реформаты. Вы что-нибудь имеете против?» Она чуть покраснела. «Нет, ничего», – отвечает. Тем временем мы вышли на Сент-Ив. Я говорю: «Можно мне еще раз прийти к вам в булочную, мадемуазель Андрие?» Она еще сильнее покраснела и говорит: «Конечно, я буду вам очень рада! Только я ведь католичка». И я, дурак, спрашиваю: «А какое это имеет значение?» и уже руки к ней тяну, чтобы обнять. Она стала пунцовая как мак. Видимо, сначала эта невинная душа подумала, что я имею в виду серьезные отношения, а я своим ответом дал понять, что раз мне дела нет до ее религии, она меня вовсе не как брачная партия интересует. Смотрю, она губы кусает, не знает куда глаза деть от досады и смущения. И стало мне так тошно, Фред, будто я ребенка обидел. Понимаю, что скажу сейчас все что угодно, лишь бы она не думала обо мне плохо. Говорю: «Мадемуазель Андрие, я из Ла-Рошели. Наш город когда-то был столицей протестантов, а теперь нас там осталось мало, но протестанты живут бок о бок с католиками, и никаких претензий друг к другу у нас больше нет. Редко, но бывает, что женятся католик и протестантка или протестант и католичка. Это не запрещено, во Франции теперь все религии равноправны. Я только это имел в виду, мадемуазель Андрие... Клеманс...» Протянул ей на прощание руку, говорю: «Так я приду?» Она кивает и шепчет: «Буду ждать».

Кое-как я удержался, чтобы не помчаться к ней уже завтра. Дождался следующего урока у будущего бухгалтера, и после этого пришел. Они с мадам Жеро так и расцвели, как только меня увидели. Я помог им передвинуть тяжелый ларь с мукой и подмести в пекарне, а потом булочница отпустила Клеми со мной прогуляться. Она идет, что-то щебечет, я смотрю на нее искоса и понимаю, что с такой чистой, наивной и доверчивой девушкой мне ничего не светит. А у самого от желания все мысли перепутались, думать ни о чем больше не могу. Но не жениться же на ней, в самом деле! И вдруг кто-то будто шепнул на ухо: «Ну а почему бы не жениться?»

И так мне эта мысль запала в голову, Фред, – ничего не могу с собой поделать. Чем больше думаю, тем больше мне кажется, что лучше жены мне не найти. Даже на ее приданое мне плевать, я, в конце концов, и сам не нищий. Работу на своей верфи мне мсье Прюдом уже твердо пообещал, у меня есть половина дома, жених я не последний и могу выбрать кого хочу, кроме, пожалуй, дочки владетельного сеньора с собственным замком, но они меня и так не интересуют. И я сказал, что хочу познакомиться с ее родителями. Клеми сначала просияла, а потом смутилась. «Мы ведь очень бедные», – говорит. Я заверил, что это неважно. «И совсем необразованные», – добавляет она. Я едва удержался, чтобы не сказать, что на это мне уж точно наплевать. И в ближайшее воскресенье пришел делать предложение.

Когда увидел их лачугу и папашу Андрие, чуть не пошел на попятный, потому что тут-то я понял, от чего Клеми меня предостерегала. Но она была здесь, и я себе сказал: «Смелее, Макс, хочешь получить девушку – сначала победи дракона. Дракон, конечно, гнусный, но ведь и награда велика». Андрие сначала не говорили ни да ни нет, юлили, советовались с кюре, пытались пустить мне пыль в глаза по поводу приданого. А когда мы с Клеми обручились и я сообщил обо всем матушке, пришлось вытерпеть еще один скандал. Я чуть не провалил экзамены и едва не остался без диплома, сам не рад был, что так некстати все это случилось. Но я готов был обвенчаться с Клеми в Нанте и там и остаться, или поехать в большой портовый город – Брест, Гавр, Лорьян… Дальнейшее тебе известно. Диплом я получил, на службу поступил, с матерью все уладил, а завтра и Клеми будет моей. Как бы там ни было, оно того стоило.

Голос Макса даже затрепетал от радости победы. Если все так и было, он имел полное право чувствовать себя победителем. Но Фредерик не восхитился, только покачал головой.

– Макс, Макс... Это вот так обычно и бывает? Так называемая любовь полностью отключает разум? А вместе с ним и стыд, и правила приличия, и достоинство, и ответственность за собственное будущее, и обязанности перед семьей? Если бы мать не согласилась принять твою жену, ты порвал бы с матерью? Если бы я не согласился, ты порвал бы со мной? И все это ради миловидной юной простушки? Чем больше я слышу таких историй, тем сильнее утверждаюсь в мысли, что для себя – подчеркиваю, для себя! – я все делаю правильно.

– Лично я никогда не испытывал склонности к аскезе.

– Тебе и не надо. Каждому свое. Но получается, что все-таки я прав. Ты женишься, толком ее не зная, просто потому, что очень сильно ее захотел, а она девушка строгих правил и не станет твоей любовницей.

– Так ведь я с этого и начал. Любовь – это что-то вроде индийского белого слона, то, о чем все любят поговорить особенным голосом, с придыханием, но никто ее толком не видел. Реален только брак, узаконенный блуд, общественно приемлемый компромисс между человеческой природой и бесчеловечной моралью. Раз я не могу по-другому заполучить Клеми, я на ней женюсь, и ты уж точно не сможешь мне помешать.

– Я был на твоей стороне, – сказал Фредерик, – но теперь не знаю, что и думать.

– Ты изменился, – поморщился Макс. – Не в лучшую сторону. Ты всегда был ханжой, просто раньше, пока ты был моложе, оставалась надежда, что это пройдет. Но вот ты вступил в средний возраст, и твое ханжество перестало выглядеть юношеским максимализмом. В тебе появилась какая-то стародевическая брюзгливость. Обычная жизнь обычных людей кажется тебе недостойной, своими мелкими страстишками мы отвлекаем тебя от мыслей о высоком. Ты еще не закрываешь чехлами ножки рояля у себя в Париже, чтобы, не дай Бог, случайно не посмотреть на них и не подумать чего-нибудь грешного?

– Когда куплю себе рояль – подумаю над твоим советом, – сердито ответил старший брат.

– Не удивительно, что люди от тебя разбегаются. Выглядишь ты как нормальный мужчина, вполне. Но стоит тебе заговорить, как любой собеседник, а тем более собеседница умирает от этой смеси ладана с нафталином.

– Напрасно мы начали этот разговор. Мы разные люди, и жизнь у нас совсем разная, и мой опыт ничем не поможет тебе, так же как и твой – мне. А все-таки подумай о моих словах. Не бросай свою Клеми на милость матери и Шарлотты и разговаривай с ней не только о хозяйстве, ладно? Интересуйся ею не только в спальне. Или ты получишь жену-друга – или в твоем доме, когда страсть пройдет, будет жить чужая и неприятная тебе женщина.

– Ты закончил свои нравоучения на подходящей ноте, чтобы поставить точку. Не трать все красноречие, оно тебе еще понадобится. Видишь вон там, далеко, шпиль колокольни? Это, видимо, Жонзак. Сейчас мы повернем на улицу Нотр-Дам и остановимся у того дома под высоким тополем. Ты увидишь мамашу и папашу Андрие и поймешь, почему я сказал, что никаких свадебных подарков от тебя мне не надо. Возьми этих очаровательных людей на себя – и считай меня своим должником.

[1] Св. Екатерина – христианская святая, под покровительство которой, как считалось в XIX и начале XX века, попадали девушки, не вышедшие замуж до 25 лет. В день Св. Екатерины (25 ноября) такие девушки получали от друзей особые поздравительные открытки. Со временем этот обычай стал восприниматься как издевательский, а празднование Св. Екатерины для 25-летней незамужней девушки превратилось в посвящение в старые девы.

Глава 2. Дева в беде

Обитатели дома под высоким тополем с позавчерашнего дня были слишком взбудоражены событиями, которые уже случились и еще должны были случиться. Сегодня они не только вскочили со своих постелей до рассвета, но в утренней суете забыли прикрыть ставни, и к обеду комната раскалилась от солнца почти добела. Фернан Андрие, отец Клеми, стоял у того окна, из которого был виден кусочек дороги, напряженно всматривался в даль тесно застроенной улицы и не замечал, что пот струится ему за воротник. У порога с раннего утра были выставлены сак с дорожными вещами и коробка со свадебным платьем, и все семейство то и дело об них запиналось. Когда Клеми надоело кружить по комнате и отвечать на одни и те же вопросы тетки и матери, она увела своих младших кузенов на задний двор. Судя по ритмичным звукам ударов в стену, дети бросали мяч, а возмущенное кудахтанье кур свидетельствовало о том, что кто-то, скорее всего младшая, Антуанетта, был не слишком ловким.

Жанна Андрие, жена младшего брата Фернана, была в эти дни единственной хозяйкой в доме, и от забот у нее раскалывалась голова. Муж ее, Марселен, всю неделю работал на большой винодельне в соседней Жиронде. Он должен был вернуться домой только завтра, в субботу, ближе к вечеру. Дядя и тетя Клеми не были приглашены на свадьбу в Ла-Рошель, и не потому, что глава семейства в этот день работал, а потому что эта свадьба устраивалась полностью на деньги жениха при вынужденном согласии его матери. Так что Жанна сама попросила нантских родственников заехать к ней в Жонзак перед замужеством любимой племянницы. Но она не думала, что они вот так свалятся ей на голову – в состоянии, близком к панике, без денег, почти без вещей! Тетка Андрие дала Клеми пару монет на марку, чтобы та поскорее написала жениху и попросила забрать их отсюда в наемной карете, потому что ей нечего было одолжить Фернану и его семейству на дорогу. Если господин Декарт получил это письмо и сумел разобрать каракули своей невесты, значит, сегодня и явится. «Нет худа без добра, – буркнула тетка Андрие, – хотя бы посмотрим на вашего жениха».

Время близилось к обеду, Хозяйка металась между плитой, на которой булькала «кастрюлька рыбака», и столом, где на разделочной доске лежала распластанная мерлуза. Эта белоснежная и особенно вкусная родственница обычной трески должна были отправиться в суповую кастрюлю в предпоследнюю очередь. Жанна Андрие перемешала суп, нервными, резкими движениями пошвыряла туда куски рыбы, ойкнула, обжегшись кипятком, затем бросила щедрую горсть зелени и закрыла крышкой. Фернан только что сказал, что выпил бы кофе, и хозяйка поставила на горячую плиту еще одну кастрюльку, медную, с длинной ручкой, давно нуждающуюся в том, чтобы ее бока отполировали песком. Вода нагревалась медленно. Сама тетка Андрие вскипала гораздо быстрее и уже едва сдерживала злость и досаду. Наконец можно было всыпать кофе, и хозяйка вытряхнула все, что было в мельнице. Пока она помешивала гущу, во дворе внезапно громко заплакал ребенок. Стоило тетке Андрие отвлечься на секунду, за которой до нее долетел успокаивающий голос Клеми: «Ну, не плачь, Жан-Анри, солнышко, это всего лишь крапива. Дай я подую тебе на ручку и поцелую, чтобы скорее прошло», – она почувствовала запах гари и увидела, что мутно-коричневая пена льется прямо на плиту и ей на башмаки. Она вскрикнула и топнула ногой. Еще и это! Теперь вонь до вечера не выветрится.

– Прекрати, Жанна! – крикнул на невестку Фернан. – Хватит изображать перед нами невесть что! Волнуешься так, будто выдаешь замуж родную дочь, а не племянницу.

Тетка Андрие при этих словах радостно оживилась – теперь, когда Фернан первым дал волю раздражению, она тоже могла больше не стесняться.

– Родную дочь, говоришь? – подбоченилась она. – Я бы ни за что не позволила ни Розе, ни Антуанетте выйти за еретика! Ну-ка, ну-ка, интересно, что сказал кюре на вашу новость, что Клеми выходит за протестанта и даже хуже того, сама собирается стать протестанткой? Не отводи глаза, пьянчужка! Досталось вам, я угадала? И поделом! Мало досталось, я бы еще добавила!

– Мы были против, – глухим, будто выплаканным голосом произнесла сухопарая бретонка Мари Андрие, все утро молча и праздно просидевшая на соломенном стуле. – Но Клеми сама захотела иметь одну религию с мужем, и ее жених, конечно, ее поддержал. Я кричала на нее, а Фернан так распалился, что едва не побил дочку, хотя обычно он – та собака, которая лает, но не кусается. И все-таки потом мы поплакали, да рассудили, что жить она будет среди протестантов, а не среди католиков. И ее будущая свекровь, мадам Декарт, я слышала, очень строгая дама. Клеми и так придется солоно с этими Декартами, ведь у нее нет ни образования, ни приданого... Пусть они ее не обижают хотя бы за то, что она молится перед распятием и ходит к мессе.

– На все готовы, лишь бы этим своим Декартам угодить. А за что, собственно, такая честь? Они что, имеют титул и пишут «де» в своей фамилии отдельно? – фыркнула Жанна.

– Откуда я знаю, как пишется их фамилия! – огрызнулся Фернан.

– Да где уж тебе знать. Я не у тебя, а у Мари спрашиваю. По крайней мере, ты, отец и хозяин, – эти слова она произнесла с подчеркнутым презрением, – поинтересовался, сколько у них денег?

– Я спросила. Мсье Максимилиан сказал, что ренты у них нет, только дом в Ла-Рошели со всей обстановкой. Старая мадам Декарт живет на пенсию покойного мужа-пастора, – ответила Мари Андрие.

– Тогда не понимаю, с чего вы запрыгали перед ними на задних лапках, – отрезала тетка Андрие. – И никакие они не дворяне, что бы ваш жених вам ни наплел о своем происхождении. Я слышала, что у протестантов пастором может стать любой выскочка, лишь бы умел читать по-французски.

– Жанна, ты не права, – повернулся к ней Фернан Андрие. – Может, они не самое знатное семейство во Франции. Но во-первых, они и правда образованные, не нам чета, а во-вторых, они из Рошели. Помню, еще наш с Марселеном покойный папаша говорил, как трудно иметь с ними дело. Даже англичанам проще продать улов за хорошие деньги, чем кому-нибудь из рошельцев, те будут сбивать цену и упираться до последнего. Там любой купчишка, разбогатевший на соли и на рыбе, мнит себя выше дворянина, и все-все, до последнего портового оборванца, ходят гордые как Люцифер. И протестанты еще хуже, чем католики. А уж протестантские пасторы – те особенный народ, они еще хуже своей паствы. Его преподобие, старый господин Декарт, давно умер, но мсье Максимилиан говорил, что его мать, пасторша, очень важная особа. Она целыми днями или заседает в комитете протестантских дам-благотворительниц или ходит по своим четырнадцати комнатам и пересчитывает столовое серебро.

– А еще у мсье Максимилиана есть в Париже старший брат, и вот он – по-настоящему ученый человек, обращаться к нему надо не просто «мсье Декарт», а «господин профессор», – вставила Мари. – И знаешь, почему? Потому что он доктор, только не врач, а такой доктор, который учит студентов в университете. А ты говоришь – дворяне, не дворяне! Да они, может, еще важнее и неприступнее иных дворян.

– Иисус, Мария, Иосиф! – шумно выдохнула Жанна Андрие. – Если все так и есть, как вы говорите, то вы, наверное, сумасшедшие. На что это вы замахнулись? Фернан, несчастный ты пьяница, сел бы и подумал, в какое змеиное гнездо ты отдаешь свое единственное дитя! Хотя если бы тебе было чем думать, нам бы сейчас не о чем было разговаривать… Но ты, Мари Ле Галлу! Ты до Клеми пятерых детей похоронила, ты дала обет перед распятием, чтобы сохранить следующего ребенка, и выполнила его, ты выносила свою дочь-красавицу под сердцем и выкормила своим молоком. Ради чего все это было?! – Голос тетки Андрие, не справившись со вложенным в него пафосом, пустил петуха. – Молчите, молчите, я сама знаю, что вы размечтались о лучшей жизни для дочери. Надеетесь, что она тоже станет ходить по четырнадцати комнатам в кружевных платьях и пересчитывать серебро. Так вот! – Жанна опять начала форсировать голосом опасные высоты. – Помяните мое слово – не видать ей такой жизни!

Фернан и Мария смотрели недоверчиво, но было видно, что слова Жанны попадают в цель.

– Я сейчас вам расскажу, что будет. Сначала они превратят ее в бесплатную прислугу. Потом она станет рожать каждый год, а ее муженек возьмет к детям няню и гувернантку, и Клеми даже видеть их не будет, потому что негоже, чтобы у отпрысков благородного и ученого семейства мать была полуграмотная. После третьих или четвертых родов она растолстеет, как я, или высохнет, как Мари. Тогда ее муж начнет бегать от своей жены-простолюдинки к любовницам, затянутым в корсет манерным дамочкам. А когда ему надоест бегать – оставит Клеми и поселится с любовницей открыто, у протестантов, я слышала, это легко!.. Глупые вы, глупые. Надо было найти ей в Нанте кого-нибудь со своей мастерской или лавкой. И бесприданницей бы ее взяли, такую-то милую и красивую. Но для этого нужно, чтобы ее родители были хоть чуть-чуть проворнее, а не коротали вечера один за бутылкой виноградной водки, а другая за своими бретонскими кружевами. Не можете сами – попросили бы меня. Сказали бы: «Помоги, Жанна!» – и разве я бы не постаралась для племянницы? Я бы вам и в Жонзаке нашла отличного жениха. Например, старший сын Ферре, конюх при станции дилижансов. Я бы за него и свою дочку согласилась отдать, но моя Роза еще малышка, а о Туанетте и говорить нечего. – И тут же без всякого перехода совсем другим, спокойным голосом тетка Андрие добавила: – Ну а что про ее замужество говорит мадам Жеро? Осуждает?

Нантскую булочницу мадам Одетту Жеро, крестную мать Клеми, связывали с Андрие узы родства, дальние, но почитаемые в провинциальной глубинке. Ее мать была двоюродной теткой Фернана и Марселена Андрие. Семья была крепкая и зажиточная, за Одеттой дали хорошее приданое, а когда через пять лет после свадьбы она внезапно осталась вдовой с двумя детьми на руках, то сложила свои деньги с наследством супруга, влезла в долги и, ни с кем не советуясь, купила в кредит маленькую пекарню на улице Сен-При. С долгами она рассчиталась, булочная уже несколько лет приносила небольшой, но стабильный доход, сыновья Одетты подрастали и обещали стать завидными женихами – тетка Андрие как раз рассчитывала выдать за одного из них которую-нибудь из своих дочерей. В семье Андрие мадам Жеро имела репутацию «женщины с головой, а не с подставкой для шляпки», и с ее мнением считались.

– Вовсе нет. Одетта говорит, что ей мсье Максимилиан понравился, – ответила Мари. – Сразу же назвал свою фамилию, и кто он такой, и где живет. Вежливо разговаривал с ней и с Клеми, называл их «мадам» и «мадемуазель». Далеко Клеми не уводил, когда ходил с ней гулять, и рук, между прочим, не распускал! Этого кума, понятно, знать не могла, это уже сама Клеми ей по секрету призналась. Когда она сообщила, что мсье Максимилиан сделал ей предложение, Одетта пообещала ей подарить свадебное платье и фату. И как сказала, так и сделала, – она показала на большую коробку цвета слоновой кости, перевязанную шелковой ленточкой, такую же неуместную в этой бедной комнате, как золотой перстень на пальце уличного попрошайки. Вид этой коробки, впрочем, вызвал у Марии какие-то неприятные воспоминания, которыми она с Жанной еще не делилась. Она нервно вздрогнула, сглотнула и опять замолчала.

– Ну, ну... – отозвалась тетка Андрие. Она вспомнила о том, что кофе так и не приготовлен, насыпала кофейных зерен в мельницу и сунула ее в руки Мари. – Хватит сидеть без дела, лучше перемели кофе, у меня кончилось все намолотое… Значит, Одетте Жеро ваш жених понравился. Ну а мадам Декарт, вдова пастора, – что она-то сказала, когда ее сын захотел жениться на Клеми?

– Прислала письмо, – глухо и тихо ответила Мари Андрие. – Написала, что не может запретить своему взрослому сыну жениться на девушке, которая ему не подходит, но мы должны знать, что принимает она его решение против желания. Мсье Максимилиан тоже подтвердил, что своего родительского благословения мать не даст и на венчание не придет.

– Жанетта, сходи в погреб, нацеди вина. Я так разволновался, что места себе не нахожу. Может, от стаканчика полегчает, – жалобно попросил Фернан, по-прежнему не отводя глаз от дороги. Из-за угла время от времени появлялись экипажи, но ни один не останавливался у крыльца Андрие.

– Сам и сходи, не торчи в окне, будто истукан. Мы с Мари тоже чуть-чуть выпьем, чтобы успокоиться. – Мамаша Андрие при этих словах покачала головой в знак то ли вынужденного согласия, то ли вялого несогласия. – Так получается, Клеми выходит замуж в дом, где ей совсем не рады?

– Ох, Жанна, и завистливая же ты баба! – Фернан отвернулся от окна и направился к лестнице, ведущей из кухни в погреб.– Яд из тебя так и капает! Никак ты не можешь смириться с тем, что моя дочь станет важной дамой и будет жить в Рошели. Да чтобы ты знала, сегодня вечером мы с Мари и Клеми званы к Декартам на шоколад и булочки. Будет и пастор, который завтра совершит конфирмацию Клеми. Разумеется, мадам Декарт потом придет и в церковь, и в мэрию. Может быть, она мечтала о невестке побогаче и пообразованнее. Но ее сын женится на моей дочери, и никаких разговоров!

– Фернан! – взмолилась его жена, и на глазах у нее даже выступили слезы. – Ради Бога, замолчи!

– Вы сначала доберитесь до Рошели, а потом побеседуем, – тетка Андрие не собиралась давать спуску своему родственнику. – Пока еще вы сидите здесь без единого су. А нет ли у вас настоящей причины так торопиться со свадьбой? Не вскидывайся, Мари, я ничего дурного не имела в виду. Просто если девчонка влюблена в парня по уши, лучше не томить их обоих долгой помолвкой.

– Господь с тобой, Жанна, – впалые щеки мамаши Андрие порозовели. – Хоть ты и считаешь меня плохой матерью, я знаю, когда девушку надо срочно выдавать замуж, чтобы оберечь от греха. Клеми почти ребенок, она ни о чем таком не думает…

– Восемнадцать лет – это не ребенок, – покачала головой тетка Андрие. – Мне было шестнадцать, когда я убежала с Марселеном. Нас догнали на следующий день, а еще через день обвенчали, потому что после того, как мы вместе провели ночь на старом выгоне у леса, никто бы не дал и устричной скорлупки за мою девственность. Нравится это тебе или нет, дорогая сестричка, но твоя дочь уже большая. И если ничего плохого она еще не делала, то уж думать-то думала обо всем.

– Какая разница, если она все равно завтра, наверное, будет замужем, – вздохнула мать Клеми так горестно, что тетка Андрие подбежала и встряхнула ее за плечи.

– Мари Андрие, а ну-ка отвечай мне как на исповеди! – рявкнула она. – Мне не до загадок. Что еще за «наверное»? Почему у вас такой вид? Или ты расскажешь, из-за чего вы с Фернаном похожи на утопленников, которых выловили в прошлую субботу и до сих пор не похоронили, или ты сейчас же встанешь, возьмешь метлу и подметешь пол. Мне надоело одной хлопотать из-за вашего жениха. Клеми с утра плиту растопила, птицу покормила, возится с детьми, а вы расселись как на празднике. Это из-за того, что Фернан потерял деньги в дилижансе? Что – там было больше, чем вы мне сначала сказали?

– Я тебе все-все расскажу, только пожалуйста, пока молчи, – решилась мать Клеми и яростно завертела ручкой мельницы, чтобы скрежет чуть-чуть приглушил ее голос и ей было не так стыдно признаваться. – Это ведь были деньги мсье Максимилиана, которые он одолжил нам с Фернаном, чтобы купить приданое!

– О-ох! – Жанна тяжело опустилась рядом, и плетеный стул под ней затрещал. – Я-то думала, у вас украли только деньги на дорогу до Рошели и обратно! Тоже хорошего мало, но и пороть кота[1] как будто не из-за чего. Давай, говори.

– Когда в самом начале августа мсье Максимилиан привез из Ла-Рошели известие, что его мать согласилась с его женитьбой, и свадьба будет как полагается, он отвел меня в сторону и сказал: «Мадам Андрие, у нас проблема. Клеми нужна приличная одежда, чтобы ей не стыдно было войти в наш дом и предстать перед будущей свекровью. Но не могу же я сам покупать своей невесте нижнее белье и шелковые чулки!» Поэтому он дал мне кошелек с наличными и попросил сходить с Клеми в модный магазин на улице Принца Луи. «Сами ничего не выбирайте, – велел он строго-настрого, – просто позовите старшую продавщицу и скажите, что надо одеть Клеми с ног до головы. Ботинки, несколько платьев, рубашки, чулки, косынки, шляпка, перчатки, летнее пальто и все остальное, что полагается. Постельное белье тоже купите, здесь на все хватит». И добавил, что половину этих денег сумел отложить за годы своей учебы на тот случай, если не сможет сразу найти работу, а вторую половину накопил специально для Клеми с тех пор, как в июне начал работать на верфи в родном городе.

Жанна вытянула шею, ловя каждое слово мамаши Андрие.

– Я сначала не хотела их брать, – продолжала Мари. – Я говорила, что приданое Клеми – это наша с Фернаном обязанность. «Но ведь у вас ничего нет?» – спросил мсье Максимилиан. А у нас действительно ничего не осталось после того, как Фернан надорвал себе спину и не смог работать. И занять не у кого. Спасибо хоть Одетте, что взяла Клеми к себе и платит ей жалованье. Я, конечно, не стала говорить мсье Максимилиану, что ходила в «Шарите», в католическую благотворительность. Там сначала пообещали дать приданое моей дочери, но потом от кого-то узнали, что Клеми выходит за протестанта, и отказали.

– И тогда ты взяла эти деньги в долг?

– Он для порядка взял с меня расписку на половину суммы, но сказал, чтобы отдавать мы не торопились, как сможем – так и вернем. Заставил пересчитать деньги. Там было пятьсот франков серебром и ассигнациями. Я сказала: «Да вы, наверное, сошли с ума, мсье Максимилиан!» Но он заверил, что по-другому нельзя, он не хочет, чтобы старая мадам Декарт считала его жену нищенкой. И добавил: «Купите и себе на свадьбу что-то новое, не позорьте свою дочь и меня».

Вечером, когда дочь уснула, я рассказала обо всем Фернану и сказала, что завтра же свожу Клеми на улицу Принца Луи, – продолжала мамаша Андрие. – А он вместо того, чтобы порадоваться, заорал, что мы просто ненормальные – вышвыривать такие деньги на белье и платье! Клеми все равно об этом ничего не знала, мсье Максимилиан ей не говорил – боялся, что она не согласится. Мы с ним договорились потом ей сказать, что у нас все-таки были небольшие сбережения... Так вот, Фернан полночи уговаривал меня вложить эти деньги в фонд «Грандиссим», чтобы через неделю получить первые проценты, а через месяц удвоить капитал. То становился ласковым, как в пору жениховства, то пытался вырвать у меня кошелек силой. Один раз даже ударил по щеке. И суди меня как хочешь, Жанна, но к утру я сказала: «Ладно, будь по-твоему». Мы заплатили пятьдесят франков соседке-портнихе мадам Карно, чтобы она сшила Клеми пару новых платьев и немного белья. У нее же сторговали почти новые туфли. Чулки я купила совсем новые, правда, нитяные вместо шелковых, зато английские, нитка там крученая, а стоят против фильдеперсовых втрое дешевле… А триста франков Фернан тут же отнес в «Грандиссим»...

Тетка Андрие выразительно постучала по дереву столешницы, а потом по собственному лбу.

– Они сбежали с деньгами как раз накануне нашего отъезда в Жонзак, – всхлипнула Мари. – Если бы не я, Фернан отнес бы туда вообще все до сантима! После этого я сказала, что остальные деньги мы заберем с собой и вернем мсье Максимилиану при удобном случае. Фернан упрятал их в потайной карман, а я для верности зашила этот карман крест-накрест освященной ниткой. Муж поклялся Богом, Божьей Матерью, и еще святой Елизаветой в память об его покойной матушке, что в рот не возьмет вина, пока мы не доедем до Ла-Рошели. И ведь почти дотерпел! Но на беду, мы очень долго простояли в Сен-Жорж-де-Дидон. Одна наша лошадь по дороге расковалась, кучер еле дотянул до кузницы, подъехал – а там замок на воротах, и соседи говорят, что кузнец второй день гуляет на свадьбе сестры. Пока за ним бегали и возвращали в кузницу, пока он раздувал горн и ковал, мы пошли смотреть лавки. В одной я заметила лен и кружева за очень хорошую цену и подумала, что надо бы их купить и в Ла-Рошели тотчас отдать белошвейке, чтобы к возвращению Клеми с острова Ре у нее была готовая рубашка на смену той, которую сшила мадам Карно. И вот я поворачиваюсь, говорю: «Дай-ка мне, Фернан…» А Фернана след простыл, он уже сидит в кабаке, пирует и поит каких-то молодчиков, и подступиться к нему невозможно. Только я сделаю шаг, он кричит: «Какая она мне жена, знать не знаю, кто эта старая ведьма, давайте, ребята, еще по маленькой!» «Ребята» навалились и вытолкали меня за порог. Вернулся мой муж только к самому отправлению дилижанса, без денег, весь расхристанный, с разорванным карманом, чуть не ползком... Жанна, Жанна, ну почему мы не сделали так, как сказал мсье Максимилиан? Сейчас он приедет и спросит: «Где вещи Клеми?» – а всех вещей-то один маленький сверток и коробка с платьем! Спросит: «Где же деньги, почему вы их не потратили?» – а денег-то и нет! Потому я сижу эти дни как на иголках, а Фернану все нипочем – он вообще не думает о том, как мы будем держать ответ перед мсье Максимилианом. Мне так страшно, Жанетта.Я даже не спрашиваю у Клеми, что она ему написала, как объяснила, почему нас нужно отсюда забирать. Она думает, что отец пропил дорожные, а других денег у нас с собой и не было – откуда бы им, спрашивается, взяться?

Как раз в этот момент из погреба высунулась голова Фернана Андрие. Тетка Андрие посмотрела на родственников так, будто бы силой своего презрения могла превратить их в тараканов.

– Святые угодники! Выходит, сначала вы вдвоем свою дочь обокрали, а потом Фернан обокрал сам себя. Несчастные! На вашем месте я бы молилась, чтобы мсье Максимилиан отменил эту свадьбу.

– Как отменил? Что ты такое говоришь, Жанна!

– Вот так и отменил. Я слышала от нашего нотариуса, что если жених делает предложение, а потом говорит, что передумал, невеста может подать на него в суд и заставить жениться. Одна девица в Вильду так и поступила. Правда, не знаю, что за радость ей была от этой свадьбы. Уж лучше остаться старой девой, чем дать повод всей деревне болтать о том, что твоего жениха к мэру притащили судебный пристав и жандарм. Если бы мсье Максимилиан разозлился на вас и передумал жениться на Клеми, то побоялся бы, что вы подадите на него в суд, и отдал бы вам расписку за одолженные деньги. – Тетка Андрие поднялась на ноги. – Да что это за день такой! Работа не делается, обедать давно пора, дети голодные, коровы скоро придут с пастбища, а жених все не едет...

– Я теперь сам не отдам за него свою дочку! – гаркнул папаша Андрие. – В дверях встану и скажу: «Нет, господин хороший, мы передумали! Уезжай-ка обратно в свою Рошель, найди там себе невесту-протестантку, а католических девушек не трогай!» О Господи! – он подскочил к окну и приложил ладонь козырьком ко лбу. – Дорожная карета! Пароконная! Издалека! Едет, что ли? Больше ведь некому! – Он вытер лоб несвежим платком и судорожно вздохнул. – Жанна, Мари! Зовите Клеми!

***

Кучер выслушал объяснения Максимилиана (который еще раз сверился с письмом, написанным крупным, нетвердым, но старательным почерком на разлинованной бумаге) и остановился перед низеньким, словно прижатым к земле строением. Старый тополь над ним опасно накренился, грозя когда-нибудь упасть прямо на крышу и раздавить дом, как скорлупку. Дверь, выкрашенная в голубой цвет, была приоткрыта, но не гостеприимно, а опасливо, будто говоря: «Ладно уж, раз приехали, заходите. Но лучше бы вы прошли мимо – и вам, и нам так спокойнее».

Максимилиан одним прыжком взлетел на крыльцо и рванул дверь на себя. Фредерик шел за ним, готовый к чему угодно. В нос ударила волна спертого, застоявшегося воздуха. Жанна Андрие только теперь заметила, какая духота в доме, и бросилась открывать окна. Гости стояли на пороге и терпеливо ждали, пока она справится с задвижкой и вытрет руки о передник. Наконец она повернулась к ним:

– А вот и вы, мсье Максимилиан! Наконец-то вас дождались! Я тетка Клеми, ну да раз она вам написала, где и у кого ее искать, вы и так знаете. Мать с отцом побежали за ней, она играет со своими кузенами на заднем дворе. Кто это еще с вами?

– Это мой брат, доктор филологии и профессор Коллеж де Франс, – ответил, посторонившись, Максимилиан. – Приехал из Парижа на нашу свадьбу.

Жанна Андрие вздрогнула и неумело присела в чем-то напоминающем реверанс, пытаясь вспомнить, как надо обращаться к высокопоставленному парижанину.

– Ох, ну и ну, вот так дела-то! – Она цепко ощупывала взглядом то Максимилиана, о котором была столько наслышана, то Фредерика, о котором не знала почти ничего, и хотя тон ее был по-прежнему напористым, губы сами собой складывались в умильную, немного униженную улыбку. – А мы как раз только что говорили с Фернаном и Мари, что Клеманс еще слишком молода, могла бы подождать хотя бы годик. Не засиделась бы в невестах. Скромная, красивая, добросердечная – даже в ее положении у нее от женихов отбоя нет. Но раз подвернулась хорошая партия, ломаться ни к чему. Образованные господа редко смотрят с честными намерениями на бедных девушек!

От этой смеси наглости и заискивания Максимилиана передернуло.

– Где Клеми? – нетерпеливо спросил он. – Может, мне самому ее поискать?

– Мы ее не прячем! – осклабилась Жанна Андрие. – Сейчас мать ее приведет. А вы пока садитесь за стол, я все подам. Вы, благородные господа, к такому обеду не привыкли, но уж не обессудьте, мы люди маленькие.

Максимилиан и Фредерик переглянулись – знала бы она, как скромно едят в доме своей матери «благородные господа»! «Кастрюлька рыбака» распространяла соблазнительный аромат, а толстые ломти крестьянского хлеба вызывали после нескольких часов дороги почти нестерпимое желание вонзиться зубами в пористый мякиш и хрустящую корочку.

– Разве мы не подождем мадемуазель Андрие? – спросил Фредерик.

– И почему они до сих пор не собрались? – сердито добавил Максимилиан.

– Клеми! – зычно крикнула тетка Андрие. – Фернан! Мари! Быстро сюда! Господа без вас есть не желают!

Максимилиан искоса взглянул на брата. Он как будто говорил: «Видишь, что мне приходится терпеть?» «Ты знал, во что ввязываешься, теперь иди до конца», – молчаливо парировал профессор Декарт. «Но ты мне поможешь?» – «Во всяком случае, буду рядом».

Из соседнего помещения доносились сердитые голоса, мужской и женский. В ответ не было слышно ни слова. И вдруг дверь распахнулась и в комнату вбежала девушка в простом сером перкалевом платье. Под мышками расплылись пятна то ли пота, то ли воды, которой она спешно умывалась, лицо в обрамлении растрепанных, кое-как сколотых шпильками пламенно-рыжих волос тоже пылало от жары. В ее голубых, широко раскрытых глазах плескалось столько радостного нетерпения, что его хватило бы затопить этот домик по самую крышу. Максимилиан раскинул руки, готовый заключить невесту в объятия. Но вдруг она заметила, что рядом с ее женихом стоит незнакомый и очень серьезный господин. Девушка смутилась, одернула платье, остановилась в замешательстве.

– Фред, познакомься с моей невестой, самой красивой девушкой во Франции! – Максимилиан при виде ее сразу забыл о раздражении, которое с первых своих слов у него вызвала тетка Андрие, и сейчас сиял от гордости и за Клеми, и за Фредерика. – Дорогая, позволь тебе представить моего старшего брата, о котором я тебе так много рассказывал.

– Клеми Андрие, – прошептала девушка.

– Фред Декарт, – неожиданно в тон ей ответил он.

По крайней мере, Максимилиан не ослеп от любви или от того, что ему кажется любовью. Клеми даже в своей бедной одежде была несомненной красавицей. При взгляде на нее в памяти у Фредерика шевельнулось какое-то смутное воспоминание. Этот крутой лоб, гладкий и невинный, эти дуги золотистых бровей, эти ямочки на свежих и пухлых, почти еще детских щеках, этот тонкий пробор, трогательная белая ниточка среди массы завитков медно-рыжих волос… Он торопливо отвел глаза. Наверное, после утомительной дороги он немного не в себе, если без причины представился сокращенным именем, которым его теперь уже за пределами семьи почти никто не называет.

– Но Максимилиан говорил, что к вам нужно обращаться «господин профессор»… – хотя к девушке вернулся голос, она была растеряна.

– Я думаю, тебе он в порядке исключения позволит называть себя менее официально. Но только тебе и больше никому, – заверил Макс. Фредерик постарался незаметно наступить ему на ногу. – Где же мсье и мадам Андрие? У нас нет ни одной лишней минуты.

Наскоро умывшиеся на хозяйственном дворе и переодетые в дорожное супруги Андрие переминались у порога. Тетка Андрие застыла у плиты. Максимилиан нервно поглядывал на часы, но не решался взять командование обедом на себя. Фредерик первым оценил обстановку.

– Пожалуйста, налейте нам всем супа, мадам Андрие. – Хозяйка тут же схватила половник, как будто ожидала приказа: в негромком, спокойном голосе парижского гостя были интонации человека, привыкшего, что ему подчиняются. – А пока вы накрываете на стол, мы с братом поможем перенести вещи в карету.

– Что вы, господин профессор, Фернан и один справится, разве это ваша забота! – чтобы скрыть замешательство, Мари Андрие начала суетливо подавать Жанне пустые тарелки и принимать у нее полные.

– И вещей у нас немного – вон тот саквояж, узел и коробка, – добавил Фернан. Жена с невесткой тут же окатили его взглядом, от которого более чувствительный человек сгорел бы со стыда.

– А где же вещи Клеми? – удивился Максимилиан. – Там ведь должен быть большой кофр для платьев, коробки с обувью, шляпные картонки...

– Это потом, господин жених, потом. Поешьте сначала, – лоб Фернана опять покрылся испариной.

– Выпьете вина? – пришла ему на выручку тетка Андрие и, не дожидаясь ответа, начала выставлять стаканы. – Видите ли, господин профессор, – пояснила она Фредерику, – мой муж Марселен, дядя нашей Клеми, работает на винодельне в Жиронде, он правая рука управляющего. Поэтому его сегодня здесь и нет. Я вам так скажу, господин профессор: бывает, что хлеба у нас на столе не вдоволь, и в великий пост мы едим фасоль без гусиного жира не только потому, что боимся согрешить. Но зато в нашем погребе всегда есть бочонок хорошего вина, и благодарение Богу, что мой муж не пьяница. Попробуйте, это прошлогоднее, довольно удачное.

Фредерик все пробовал и хвалил. Максимилиан смотрел только на Клеми и пропускал мимо ушей слова тетки Андрие, его не интересовали ни вино, ни безупречная служба ее мужа на винодельне. Про багаж, от которого Жанна пыталась его отвлечь, он тоже забыл. Но все ждали, что именно он провозгласит тост, и он взял стакан из рук хозяйки и воскликнул:

– За мою невесту!

– Король пьет! Король пьет! – закричала появившаяся в этот момент на пороге малышка Антуанетта. Максимилиан поставил стакан и поцеловал Клеми. Все захлопали и засмеялись. Фернан обмахивался полотенцем. На ближайшие полчаса или час его казнь была отложена.

***

Карета скрипнула и чуть-чуть осела, когда все пятеро пассажиров заняли свои места. Даже со свежими лошадьми путь назад обещал быть медленнее. Супруги Андрие с дочерью уселись сзади, по ходу движения, Фредерик и Максимилиан – напротив них. Максимилиан тут же завладел рукой своей невесты. Теперь он перебирал ее пальцы и что-то нашептывал Клеми, а она сидела, потупившись, и щеки заливал жаркий румянец. Фредерик на них не смотрел. Он был смущен и раздражен, он не понимал, почему влюбленным нельзя чуть-чуть потерпеть и не превращать окружающих в незваных свидетелей своей интимности. «Ты просто завидуешь, Декарт», – сказал он себе, пытаясь унять неприязнь к молодой паре. Но от признания, что да, в его раздражении есть немного зависти, легче ему не стало.

Супруги Андрие молчали, опасливо поглядывая на профессора Декарта. Расчет Макса пока оправдывался – они явно его стеснялись, хотя еще час назад сидели за одним столом. Этот господин держался с ними дружелюбно, но он был из столицы, из образованных, из богатых, а следовательно, чужой. В том квартале Нанта, где жили Андрие, чужих либо надувают, либо страдают оттого, что позволили им себя надуть. Мари Андрие сидела, будто насаженная на палку, отупело глядя перед собой и едва замечая, что Максимилиан вовсю любезничает с ее дочерью. Фернан, наоборот, ерзал, как на раскаленных углях, и пытался просчитать: выгодно ему присутствие здесь старшего Декарта или, наоборот, опасно. После недолгих раздумий он решил, что если обман выяснится уже в дороге, братья едва ли станут колотить его вдвоем. Скорее профессор Декарт заступится за Фернана перед младшим братом, который, ясное дело, обозлится – большого ума не надо, чтобы представить, в каком он будет бешенстве.

Мысль о том, что профессор Декарт не допустит скандала, немного утешила Фернана. Он вытянул ноги, нарочно задел своим башмаком ботинок профессора и торопливо извинился, чтобы иметь повод заговорить. Фредерик тут же с готовностью повернулся от окна к человеку, сидящему напротив. Для этого, очевидно, Макс его и позвал – чтобы свести его с Андрие-старшими, а самому коротать дорогу, без стеснения предъявляя права на девушку, которая завтра станет его женой. Вот в чем, по замыслу хитрого мальчишки, должна была состоять его, Фредерика, братская помощь.

– Вы ведь каменщик, мсье Андрие? – начал Фредерик. Нравилось ему все это или не нравилось, а нужно было выполнять договор. – Много в Нанте работы для каменщиков?

– Нет, господин профессор, немного, – подхватил беседу Фернан, приосанившийся оттого, что его назвали «мсье», а не «папаша». – Особенно для таких немолодых и изработанных, как я. Мне ведь уже сорок девять, спина плохо гнется, руки болят, ноги крутит по ночам. Меня теперь нанимает только муниципалитет, если где-то надо мостовую поправить, бордюр подновить или ограду переложить. Платят мало, а я все равно соглашаюсь, деваться некуда.

– Дочь у вас только одна?

– Так точно, господин профессор. Вы удивляетесь, что мы с женой уже старые, а дочь у нас одна и такая молоденькая? Просто она самая последняя. Жена родила шестерых, но первые пятеро умерли один за другим, никто не дожил даже до года. Когда Мари в шестой раз забеременела, наш кюре, отец Юрвиль, сказал: «Назовите этого ребенка Клеманом или Клеманс, испросите для него милосердия[2] Господнего, и по вере вашей дано будет». Хотя дочка родилась двадцать первого июля, в канун дня святой Марии Магдалины, мы не стали называть ее Мари-Мадлен, а дали ей имя Клеманс. И вот она живет, ничем серьезным даже в детстве не болела. Да, святой был человек отец Юрвиль. Всех наших детей окрестил, а тех, кого Бог забрал, тех он отпел. Во всех бесчисленных наших скорбях умел нас утешить… Когда его от нас перевели обратно на юг, откуда он был родом, в приходе о нем долго печалились. Ох, простите, господин профессор. Сам не знаю, зачем я вам это говорю, вы же протестант!

– И что с того, мсье Андрие? – чуть-чуть улыбнулся Фредерик. – Ваши чувства мне понятны. И у протестантов это совершенно нормально, когда приход любит и уважает своего пастора. Тем более, сами же прихожане его обычно избирают. А совет верить в милосердие Господа и ждать, что по вере вашей будет дано, я нахожу очень правильным. Но только если священник не пытается заменить собой врача и не запрещает прихожанам пользоваться достижениями науки.

Фредерик перебросил мостик к завтрашнему обращению Клеманс и ненавязчиво дал возможность Андрие спросить его что-нибудь о религии, о которой, очевидно, каменщик не имел никакого понятия. Но Фернану это было неинтересно. Он опять вернулся к двум любимым темам – своему погубленному здоровью и бедности своей семьи.

– Врача… Да, врач – это отлично, если у вас есть на него деньги. В этом году, господин профессор, я со своей проклятой спиной больше лежу, чем работаю. А когда встаю и что-то зарабатываю, все уходит на докторов и на лекарства. Хорошо, что жена рукоделием тоже приносит немного денег. Она умеет плести бретонские кружева. Сама она нездешняя, из Пемполя, департамент Кот-д’Армор, а значит, самая что ни на есть бретонка. Верно, Мари? – он посмотрел на супругу. – В молодости я там был на военной службе, там с ней и познакомился. Ее девичья фамилия Ле Галлу, и она говорит по-бретонски лучше, чем по-французски. Хотя что за невидаль, в Нанте тоже многие говорят по-бретонски лучше, чем по-французски. Так о чем я говорил?.. Четыре года назад жена раздобыла отбеленной льняной пряжи, сплела себе воскресную шаль и пришла в ней в церковь, и теперь у нее нет отбоя от заказчиков. Первое время дело шло так бойко, что Мари хотела отправить Клеманс в коллеж для девочек, хотя бы на год. Дочь сама просилась. Но я не стал ее выставлять на смех и сажать в четырнадцать лет за парту с десятилетками. Начальной школы, четырех классов вполне достаточно. У меня самого и трех нет.

– Видеть я стала плохо, господин профессор, – вступила в разговор мадам Андрие, тоже обычно не упускавшая возможности на что-нибудь пожаловаться. – Вечером в глазах мушки бегают. Но для Клеми я все-таки сплела воланы на платье ко второму дню свадьбы. На то, голубое, которое ей сшила мадам Карно. Ой... – пробормотала она, прикрывая рот ладонью.

Фредерик не понял, что произошло, но увидел, что багровое лицо Андрие-старшего стало почти фиолетовым. С его губ уже готово было сорваться крепкое словцо в адрес жены. Только присутствие чужих заставило его лишь скрипнуть зубами.

– Кстати, мадам Андрие, – не выпуская руки невесты, поднял голову Максимилиан, – я так и не понял, где дорожный кофр с вещами Клеми, которые вы должны были купить к свадьбе. Только не говорите, что забыли его в Нанте! Свадьба завтра, нам уже не успеть за ним съездить, и Клеми останется без сменной одежды. Придется мсье Андрие привезти ее вещи в Ла-Рошель на следующей неделе, пока мы будем в Риведу. Мне самому некогда ехать, патрон отпустил меня с верфи только до понедельника.

– Какие вещи? – изумленно раскрыла Клеми свои глаза чистейшей небесной синевы. – Ты ведь знал, что у меня ничего нет. Свадебное платье мне подарила крестная, еще кое-что сшила мадам Карно, наша соседка…

Максимилиан в недоумении уставился на будущих тестя и тещу. Клеми торопливо убрала свою руку с его колена. Она видела, что Фредерик тоже ничего не понимает, и за поддержкой невольно обратилась взглядом именно к нему.

– Спокойно, Макс, я думаю, здесь какое-то недоразумение, – сказал Фредерик.

– Нет здесь никакого недоразумения! – Максимилиан едва не задохнулся от ярости. – Господи, какой я идиот, я же видел, что им нельзя доверять! Они прикарманили мои деньги, пятьсот франков, которые я одолжил им на приданое для Клеми, а вместо этого заказали у соседки дешевое тряпье, и теперь мать и сестра будут иметь повод попрекать мою жену не только бедностью, но еще и тем, что у нее родители – воры! Еще и в Жонзак за мой счет съездили, навестили тетушку, сочинив складную историю о том, что в дилижансе у них якобы украли кошелек! А теперь сидят перед нами как ни в чем не бывало. Думают, что «ощипали гуся» – так это у вас, кажется, называется? Ну уж нет, не на того напали. Сейчас вы мне ответите за каждый сантим!

– Замолчи, Макс, не смей! О девушке хотя бы подумай! – возмутился Фредерик. Глаза Клеми казались огромными на побледневшем лице, губы едва шевелились, она умоляла: «Не надо, пожалуйста! Пожалуйста, не надо!», но никто, кроме Фредерика, этого не замечал. – Ты там мало дорожишь чувствами своей невесты, что в ее присутствии оскорбляешь ее родителей тяжкими и бездоказательными обвинениями?

– Извини, Клеми, – бросил Макс. Но было все равно слишком заметно, что думает он вовсе не о Клеми.

– Давайте так поступим,– предложил Фредерик, – ты уведешь мадемуазель Андрие на империал кареты и оба вы немного успокоитесь, а я сам поговорю с мадам и мсье Андрие.

Фредерик постучал в дощатую перегородку, приказывая кучеру остановиться. Фернан Андрие вцепился обеими руками в руку профессора Декарта, будто потерпевший крушение мореплаватель в спасительный обломок корабля. Но Максимилиан, догадываясь, что его деньги, заработанные тяжелым трудом и жестокой экономией, исчезли из-за мошенничества людей, которые завтра станут его родственниками, что его порыв обернулся отвратительным обманом, отказался от этого великодушного предложения. Он резко дернул головой:

– Нет, Фред, не вмешивайся. Ты тут ни при чем. Это наши с ними дела. Точнее, это моя глупость и их подлость.

Фредерик высвободился и подал руку дрожащей Клеми:

– Поднимемся на империал, мадемуазель Андрие. Им лучше поговорить без публики.

Макс благодарно кивнул и крикнул невесте:

– Не скучай, я скоро сменю его, дорогая.

***

Карета качнулась и покатила дальше. Стук колес по неровной дороге, скрип разбитой повозки и цокот лошадиных копыт заглушали, к счастью, звуки, доносившиеся изнутри. Клеми не решалась посмотреть на своего спутника. Она поняла, что Максимилиан тайком одолжил ее родителям деньги, чтобы одеть ее к свадьбе и купить ей хоть несколько простыней в приданое, а они эти деньги припрятали или потеряли. Поверить в то или другое было невыносимо стыдно. Но еще сильнее она боялась связать исчезновение огромной для их семьи суммы в пятьсот франков с кутежом отца в Сен-Жорж-де-Дидон. Это было чересчур даже для него! В карете кричали друг на друга, Клеми пыталась разобрать слова, и ей было вдвойне неловко и страшно оттого, что рядом сидел старший брат Максимилиана, свидетель этой сцены и ее унижения.

В доме тетки Андрие она его едва рассмотрела. Но весь первый час, пока они ехали и он беседовал с ее отцом, она прислушивалась к его голосу. Ничего особенного он не говорил, но вскоре Клеми стало так интересно, что даже тискающий ее руку и что-то нашептывающий на ухо Максимилиан стал мешать, ей хотелось, чтобы он ненадолго замолчал. Профессор Декарт держался с достоинством, но без высокомерия, так, как не умел держаться Макс. Он сосредоточенно слушал, пропуская, впрочем, мимо ушей пустую болтовню Фернана, с искренним вниманием задавал вопросы, сочувственно кивал, когда отец живописал неудачи и горести их семьи. Этот блестящий парижанин смотрел на ее родителей так же спокойно и уважительно, как если бы перед ним сидели люди его круга.

И тогда Клеми впервые кольнула тревога, ей показалось, что профессор Декарт судит об ее отце по книжкам. Наверное, он думает: «Вот сидит бедный, но честный рабочий человек». Этих книг Клеми не читала, но всего неделю назад муж соседки-портнихи, мсье Карно, когда-то окончивший коллеж и единственный в их квартале выписывающий нантскую и парижскую газеты, рассказал ей, когда они все вместе пили кофе после примерки, о книжке про какого-то Жана Вальжана [3], честного фабриканта и мэра и при этом бывшего каторжника. Клеми стало очень интересно и она попросила разрешения взять почитать эту книгу. Но когда мсье Карно ее принес, а Клеми открыла, она поняла, что не справится. Так много страниц, и буквы такие мелкие... И написано хоть и по-французски, но как будто на незнакомом языке. Она с сожалением вернула книгу мсье Карно и в тот вечер впервые задумалась о том, как же она будет жить в доме Максимилиана, где все читают такие книги, а его брат, который живет в Париже, – он даже пишет их! Клеми поспешила отогнать эту мысль, напугавшую ее до озноба. Наверное, с этим братом она все-таки будет видеться нечасто. Ну а Максимилиан прекрасно знает, что она окончила начальную школу и больше не училась. Раз его это не оттолкнуло – значит, и ей не о чем переживать...

Да, книжки... Может, и такое случается на свете, как с этим Жаном Вальжаном, писателям лучше знать. Ее отец тоже всю жизнь работал, не его вина, что ему стало трудно мешать строительный раствор и поднимать наверх кирпичи. К сожалению, после того, как он заболел, он стал другим человеком. Эти его мечты о легких деньгах! В их квартале они еще никого до добра не доводили. Мало ему прошлогоднего возвращения с ипподрома босиком и без пиджака! Мало того, что он играет в карты на любую мелочь, которая заводится у него в кармане, и чаще всего проигрывает! Теперь еще этот «Грандиссим», с начала лета в рабочих кварталах Нанта ни о чем другом не говорили. Слава Богу, родителям нечего было туда вложить, а то теперь кусали бы локти, как все их соседи... Нечего вложить? Так-таки нечего, если Максимилиан дал им пятьсот франков на приданое? Иисус, Мария, Иосиф!..

Она совсем забыла о спутнике и от неожиданности вздрогнула и чуть не свалилась с узкого и неудобного империала, когда профессор Декарт мягко произнес: «Мадемуазель…»

Клеми стремительно повернулась к нему. Фредерик увидел, что ее глаза болезненно блестят, темно-рыжие ресницы склеились от слез, медно-золотые пряди выбились из-под чепчика. Ямочки на круглых щеках, наверное, такие милые, когда она смеется, теперь кажутся приклеенными. Он повторил:

– Мадемуазель, вы можете рассказать мне все, что вас беспокоит, и это останется между нами. Я ваш друг.

– Нет, господин профессор, не могу, – покачала головой Клеми.

Брату Максимилиана нет никакого дела до таких людей, как Андрие. Люди его круга проводят свои дни в чистых и теплых комнатах, уставленных шкафами с книгами, увешанных картинами, устланных толстыми коврами, и никогда не задумываются о тех, кто моет полы, привозит уголь и топит печи, носит воду, смахивает пыль с книжных корешков и стирает белье всей этой ученой братии. Девушка знала, что господин профессор был против того, чтобы Декарты породнились с Андрие. Хотя он приехал на свадьбу и этим как бы признал Клеми невестой брата и своей будущей родственницей, наверное, он до сих пор думает, что Максимилиан совершает ошибку. Но, по крайней мере, он смирился. За обедом у тети Жанны, за разговорами в карете он дал понять родителям Клеми, что они приняты. А что господин профессор скажет теперь, когда Фернан и Мари Андрие промотали деньги его брата? И… Боже милостивый, а вдруг он думает, что Клеми об этом знала и сама их подговорила?! Теперь ей без всякой вины придется нести этот крест позора, пока он ее не раздавит своей тяжестью. Хотя какая разница, знала – не знала… Они ее родители, ей вместе с ними и отвечать.

Несколько долгих секунд он смотрел ей прямо в глаза, но она еще раз упрямо мотнула головой.

– Тогда, с вашего позволения, я почитаю, – он потянулся за портфелем и достал книгу. – Если вам захочется скоротать время беседой, просто окликните меня.

Клеми довольно быстро пожалела о своей робости, но теперь уже не решалась побеспокоить профессора Декарта, который с головой ушел в свою книгу. Она старалась смотреть по сторонам, на поля и перелески, однако время от времени украдкой взглядывала и на него. Ветер обдувал ее лицо, мерный стук колес успокаивал, и девушка постепенно обрела способность думать еще о чем-то кроме своего позора. Глядя на склоненный над книгой профиль Фредерика, она припоминала, что рассказывал о брате Максимилиан. Он говорил, что Фредерик окончил Сорбонну, потом работал в провинции учителем французской литературы и истории и одновременно писал докторскую диссертацию, а семь лет назад защитился и стал профессором в Коллеж де Франс. Он написал несколько книг, которые принесли ему известность в научном мире. Живет он в Париже в небольшой квартире в Латинском квартале, недалеко от Пантеона и церкви Сент-Этьен-дю-Мон. Семьи у него до сих пор нет, он даже ни с кем не был помолвлен. Рассказывая об этом, Максимилиан равнодушно махнул рукой: «Это же Фред. Кроме библиотек и архивов ему ничего не надо. Он у нас всегда был со странностями».

Внезапно Фредерик поднял голову от книги.

– Хороший нынче август, правда, мадемуазель? Вы никогда не были в Ла-Рошели? Если вечером захотите немного погулять, я покажу вам и вашим родителям старый город и порт. Увидите, какой он красивый в это время года.

– Да, господин профессор, – пролепетала девушка.

«Да, господин профессор! Нет, господин профессор!» Вот и все, что она способна вымолвить в присутствии этого человека. Клеми опять не знала, чуда спрятать глаза от неловкости. Поскорее бы Максимилиан вернулся. Конечно, он придет злой и раздраженный, и, наверное, осыплет ее упреками за то, что сделали ее родители, но с ним она хотя бы не робеет и может сказать ему чуть больше, чем «нет» и «да».

Она нерешительно повернулась и увидела, что ее спутник улыбается.

– Я ведь называл свое имя? Меня зовут Фредерик. Вы можете так ко мне обращаться.

– Хорошо, Фредерик.

– Вы не волнуетесь перед конфирмацией?

Конфирмация! Ох, о ней-то Клеми в суете и панике совсем забыла. Зато она помнила отчетливо, будто это было вчера, ледяной взгляд викария в тот день, когда она в последний раз пришла к мессе вместе с матерью, и его брезгливо вытянутый палец, которым он сделал ей жест уйти со скамьи для девочек-певчих. Она семенила по проходу, втянув голову в плечи, и все смотрели только на нее. Викарий и в проповеди говорил что-то обидное про заблудшую овцу, от которой следует отступиться и предоставить ее собственной гибельной судьбе, пока за ней не последовали и другие, послушные овечки и не пропало все стадо. У Клеми так звенела кровь в ушах, что она едва слышала его голос, но кожей чувствовала, что все головы опять повернулись в ее сторону. Ей хотелось встать, уйти, убежать навсегда, не дожидаясь окончания службы, но она не посмела. А вдруг в Ла-Рошели, городе, который был столицей гугенотов, ее встретят с таким же презрением?

– Вы будете меня спрашивать по катехизису, Фредерик? – она вскинула испуганные глаза.

– Ну что вы, это работа пастора Госсена, он и сам с ней отлично справляется, – рассмеялся профессор Декарт. – Не робейте заранее, мадемуазель Андрие, он умный и добрый человек. Если вы хотите прямо сейчас что-то узнать о протестантах и о реформатской вере, я попробую вам помочь. Но если не хотите, я вас пойму, в такой день просто невозможно говорить о серьезном.

– Называйте меня, пожалуйста, просто Клеми! – попросила девушка. К щекам снова устремилась горячая волна, но остановилась, когда он весело кивнул. И Клеми улыбнулась уже совсем по-другому – непринужденно и открыто.

Теперь они смотрели друг на друга прямо, без стеснения, и Клеми впервые заметила, что Фредерику еще не так много лет. Раньше под впечатлением рассказов Максимилиана она представляла его немолодым брюзгой с надменно поджатыми губами, с тусклым взглядом и монотонным голосом, в черном глухом сюртуке с плечами, обсыпанными то ли перхотью, то ли пылью. Как иначе объяснить то, что ни одна женщина до сих пор не захотела стать его женой? Профессор Декарт виделся Клеми похожим на их школьного инспектора господина Аликса, который терпеть не мог детей, особенно маленьких девочек. Или, может быть, на тридцатилетнего сына их соседа-бакалейщика, Поля Курне, засидевшегося в женихах, с лицом, похожим на прошлогоднюю картофелину, с дурным запахом изо рта и с таким угрюмым и склочным нравом, что даже Андрие-старшие ему отказали, когда он зимой пришел свататься. Но, конечно, тут же пожалели. Наследник бакалейной лавки – это причина, по которой бедная девушка могла бы примириться со всем остальным. К счастью, семья Курне нашла невесту еще беднее, чьи родители сочли такого жениха большой удачей, и Клеми была избавлена от повторного сватовства. А в марте появился Максимилиан...

Фредерик Декарт оказался абсолютно непохожим на отталкивающий портрет, который себе заранее нарисовала Клеми. Не похож он был и на брата, разве что самую малость. И он очень сильно отличался от людей, составляющих обычное окружение Клеми и ее родителей. Даже со школьными учителями или с редкими покупателями из богатых кварталов Нанта, которые иногда заходили в булочную крестной, сравнить его было нельзя. Его лицо притягивало взгляд, но не красотой, а скорее необычностью. Там, где выросла Клеми, никто бы не назвал его красивым мужчиной. Там ценились широкоплечие здоровяки с большими руками, дерзкие на язык, неутомимые в работе, крепкие во хмелю. Лица у здешних красавцев округлые, с короткими прямыми носами и крупными подбородками. Таким были Фернан Андрие в молодости. Покойная бабушка говорила, что отец Клеми в восемнадцать лет был мечтой всех девушек своего квартала, и многие из них расстроились, когда он вернулся с военной службы из Кот-д-Армор и привез оттуда невесту – тоненькую, как веточка, рыжеволосую бретонку Мари Ле Галлу.

У Максимилиана тоже мало общего с мальчиками, с которыми Клеми играла в детстве, но его брат вызвал бы у соседей Андрие лишь недоумение. Что это за диковинная птица? Откуда его к нам занесло? Больше всего он похож на портрет средневекового рыцаря, который Клеми давным-давно видела в школьном учебнике. Нос у Фредерика крупный и слишком выдается вперед, губы тонкие, щеки худые, подбородок небольшой, заостренный. Брови прямые и короткие, простые честные брови без излома. Глаза темно-серые, как глубокая осенняя вода, как предгрозовое небо. Сегодня они смотрели весело и дружелюбно, но Клеми догадывалась, что они умеют метать молнии. Волосы у него почти черные, красивые, волнистые. А вот на усы и короткую аккуратную бородку природа как будто пожалела красок, они немного светлее, и пожалуй, когда Фредерик станет еще старше, это будет придавать ему слегка линялый вид. Впрочем, это не портит его внешность, а только усиливает ее необычность. Клеми не могла подобрать точное название тому, что видела, такого слова не было в ее словаре, но она чувствовала, что суть облика профессора Декарта следует определить как «значительность». В его лице, когда он улыбался или снова становился серьезен, не было ничего заурядного, а в манерах – ничего суетливого. Его речь звучала спокойно и плавно, он еще ни разу не повысил голос. Однако стоило ему даже негромко сказать хотя бы слово – и уже хотелось, чтобы остальные замолчали, хотелось слушать только его…

Фредерик заметил, что Клеми опять напряженно прислушивается к голосам, доносящимся из кареты. Он сразу же понял, что обходить эту тему молчанием – плохая идея, но подступиться к ней нужно было так, чтобы девушка не испугалась и не замкнулась в себе.

– Я так и не понял, что конкретно натворил ваш отец, Клеми, – сказал Фредерик. – Думаю, что и вы не знаете. Но я догадываюсь, что он это сделал не от хорошей жизни.

Его спутница вспыхнула, но ничего не сказала.

– Я думаю о том, какую тяжелую жизнь, наверное, прожили ваши родители, и как нелегко им было справиться с искушением получить от судьбы хоть немного радостей, не платя за них годами изматывающего труда, – продолжал Фредерик. – Получилось нехорошо, и мне, как и моему брату, обидно за вас. Но осуждать ваших родителей, не зная всех подробностей, у меня не получается.

– Вы не знаете, как у нас живут, – вздохнула девушка.

– А вот и ошибаетесь. Когда я был совсем молодым, я работал учителем в Кантале, в Оверни, в самой глубинке. Мой брат вам не рассказывал? Три года я учил в муниципальном коллеже таких же мальчишек, как те, среди которых вы росли в Нанте. Их семьи я тоже неплохо знал.

– Эти мальчики вас слушались? – недоверчиво перебила Клеми.

Невозможно было представить это зрелище. Фредерик Декарт со своей внешностью средневекового рыцаря – перед полным классом сорванцов, которые курят, громко сморкаются в кулак, плюются сухим горохом и жеваной бумагой. Да еще, наверное, сквернословят на диалекте и смеются над учителем!

– Непросто было, но со временем я понял то, о чем я вам говорю. У этих мальчиков не было собственной комнаты, как у меня в детстве. Их родители жалели денег на свечи и на книги, они общались со своими сыновьями только криком и подзатыльниками, и больше всего боялись, что детям слишком понравится в коллеже и они, не дай Бог, размечтаются о лицее. Когда я увидел, как им трудно, я стал ценить каждое их умственное усилие. Они заметили, что я отношусь к ним с уважением. Сначала, конечно, устроили мне несколько проверок, но все же поняли, что я не притворяюсь. Им стало интересно меня слушать. Через три года мы распрощались добрыми друзьями. С одним из учеников я потом встретился в Париже. Он окончил лицей и в то время учился в Правовой школе. Теперь он молодой адвокат-стажер, уже выиграл несколько дел, я рад за него.

– Давно вы живете в Париже? – Клеми опять почувствовала облегчение.

– Семь лет. А вы всегда жили только в Нанте?

– Два раза ездила в Пемполь, к родным моей матери. Ну, конечно, еще в Жонзак, к тете Жанне и дяде Марселену.

– Я уже догадался, что вы наполовину бретонка. Должно быть, знаете бретонский язык так же хорошо, как мадам Андрие?

– Нет, – смутилась Клеми, – плохо. Но этого нам с мамой хватало, чтобы переговариваться о чем-нибудь таком, что папе знать не обязательно.

– Вы не так просты, мадемуазель! – улыбнулся Фредерик.

– Когда маме отдавали деньги за кружево или я приносила свое жалованье от крестной, мама сразу же рассовывала эти деньги по тайникам. Но если папе хотелось выпить, он становился очень хитрым и легко находил все запрятанное. Поэтому, как только он начинал шарить по комнате и громко орать, мама тут же по-французски посылала меня в лавку и добавляла по-бретонски, чтобы я взяла с собой кое-что из кухни и кое-что из-под лестницы. Папа хватал ее за руку и спрашивал: «Что это ты бормочешь?», а она отвечала, что это молитва, в Бретани все молятся на дорогу, чтобы с путником не случилось ничего плохого. Он называл ее старой каргой и говорил, что ей надо было идти в монашки, а не замуж, но мои карманы не обшаривал. И я кое-что перепрятывала в булочной у крестной, мадам Жеро.

Так много в присутствии профессора Декарта Клеми еще не говорила. От него не укрылось, что она говорит как человек, не получивший сколько-нибудь продолжительного образования. Интонации у нее были простонародные, она пренебрегала правилами, употребляла диалектные слова. Он чуть заметно вздохнул: да, не надо быть провидцем, чтобы предсказать наперед, что Шарлотта похихикает, а мать красноречивыми вздохами даст понять Клеми, насколько она чужая в доме Декартов. Максимилиан вряд ли станет ее учить и вообще хоть как-то ей помогать...

– Не хочу вас пугать заранее, Клеми, но должен предупредить: мать и сестра любят переговариваться между собой по-немецки. Мой брат ведь рассказывал, что мы потомки французских протестантов, однако за сто пятьдесят лет жизни в Германии наша семья онемечилась, и мы с Максом французы скорее по рождению и по духу, чем по крови? – Клеми кивнула. – Я надеюсь, Максимилиан научит вас обиходным словам, чтобы вы не чувствовали себя во время их милых бесед человеком, которого водят за нос.

По хорошенькому нежному личику Клеми пробежала тень. Фредерику захотелось утешить ее не только словами – обнять, погладить по голове, как ребенка, да хотя бы просто взять ее руки в свои. И твердо пообещать, что никому не даст ее в обиду, даже родной сестре и матери. Но разве он имел право сделать первое и пообещать второе? Он ограничился тем, что сказал:

– Смелее, Клеми. Мой брат вас любит, и он вас защитит. Я думаю, что наша мать уже сейчас расположена к вам гораздо сильнее, чем это было два месяца назад. Уверен, когда она получше вас узнает, вы завоюете ее сердце. Да, признаюсь, я тоже сомневался в затее Максимилиана, и пока мы ехали в Жонзак, на правах старшего брата отчитывал его за легкомыслие. Но теперь я на вашей стороне. На вашей с ним стороне, – поспешил он уточнить.

От необходимости что-то отвечать Клеми избавило маленькое происшествие. Над их головами послышался треск крыльев, и на платье Клеми опустился большой черный жук. Он сложил крылья и сначала замер на обтянутых серым перкалем коленях, а потом решительно пополз вверх. Фредерик протянул было руку, чтобы снять жука, и рука его нелепо замерла в воздухе прямо над грудью девушки – если бы сейчас их увидел Максимилиан, то имел бы все основания устроить сцену ревности. Клеми не завизжала, не дернулась, ничуть не испугалась. Она спокойно взяла насекомое двумя пальцами, посадила на ладонь и вытянула руку как можно дальше, чтобы жук не упал под колеса.

– Улетай на зеленую травку! И больше не падай на людей, люди бывают разные!

– Это верно, второй раз ему может так не повезти, – серьезно кивнул Фредерик. Девять из десяти знакомых женщин завопили бы не своим голосом, стряхнули бы ни в чем не повинную букашку на пол и измолотили ее каблуками. Он посмотрел на Клеми с новым, окрепшим уважением. И почему-то со страхом. Она необразованная, но глупой ее не назовешь, у нее живой ум и чуткое сердце. И, что странно увидеть в девушке из такой семьи, она слишком добрая, слишком нежная. Что же будет с ней под ненадежной защитой Макса в доме, где все против нее предубеждены?

Солнце чуть-чуть опустилось к горизонту, и в его мягком предвечернем свете волосы Клеми казались совсем золотыми. Лицо было усталым от всех пережитых тревог, простодушным и немного растерянным. Правильно сказал Макс – как у ребенка. Как было у Элизы, когда она сказала Фредерику, что выходит замуж за Жака Тавернье.

Зачем себя обманывать? Он не слепой и не беспамятный, он сразу увидел, как она похожа на рыжеволосую, белокожую и голубоглазую Элизу Шендельс, его кузину и первую и единственную любовь. Элиза была образованнее и утонченнее, чем Клеми. Она ходила в изящных шелковых платьях по моде 1849 года, у нее были белые мягкие ручки, не знавшие работы тяжелее, чем помочь матери накрыть стол к чаепитию. Она говорила по-французски не хуже, чем по-немецки, бегло играла на фортепиано «Форель» Шуберта, с чувством пела «Nachtlied» и«DerFrühling». Но она была такой же доброй, такой же кроткой, как и Клеми. Когда родители сообщили, что нашли ей прекрасную партию – Жака Тавернье, сына крупного судовладельца и внука префекта департамента, – она не посмела им перечить. Хотя она любила своего кузена Фредерика Декарта. В то время им хватало смелости обниматься и целоваться в темной прихожей дома Шендельсов, но слов они боялись больше, чем поцелуев, – объяснились они только через три года. И это уже ничего не могло изменить. Элиза вышла замуж, стала матерью. Фредерик понимал, что их отношения сразу же были обречены. Кто он был такой для Шендельсов, недолюбливавших всех Картенов за бедность и гордость? Лицеист, сын провинциального пастора, в будущем в лучшем случае школьный учитель. Даже если бы Элиза согласилась ждать шесть или семь лет, пока он закончит образование и найдет работу, Шендельсы нашли бы способ ее отговорить...

– О чем они так долго разговаривают? – опять забеспокоилась Клеми, показывая вниз, на карету.

– Я тоже хотел бы знать, – сказал Фредерик.

Их желание немедленно исполнилось. Кучер натянул поводья, приостановил разогнавшихся лошадей перед тем, как объехать яму, лошади встали, и в наступившей тишине до сидевших на империале донеслось:

– Ну наконец-то вы мне все рассказали! Я уже думал, придется по приезде в Ла-Рошель тащить вас в полицию. Ладно, вот мое последнее слово. Свадьбы не будет. Я расторгаю помолвку. Не хочу иметь ничего общего с ворами. Я действительно любил вашу дочь и был готов пойти против семьи ради нее, но теперь я вижу, что люди не зря говорят: «от худого семени не жди доброго племени». А вдруг мои дети пойдут в кого-то из вас и еще в нежном возрасте станут обчищать мои карманы? Так и быть, я дам вам денег на обратную дорогу, только ради Клеми, которая ни в чем не виновата, и вы из первой же деревни, где ходят почтовые кареты, поедете обратно в Жонзак, в Нант, к чертовой матери!

Клеми вскрикнула и закрыла лицо руками. Фредерик не успел понять, как это случилось, но спустя мгновение он обнимал ее за талию, и ее голова, вздрагивая, прижималась к его груди.

«Негодный мальчишка! Пусть только кучер остановится, я ему дам такую пощечину, от всей души, по-братски, – будет завтра стоять перед мэром и пастором с одной щекой больше другой! – Фредерик почувствовал, как внутри закипает кровь. – Я его научу уважать взятые на себя обязательства!» А Клеми зарылась лицом в его сюртук, будто маленькая девочка, которая прибежала к нему искать защиты. Она вся дрожала. От ее платья шел слабый запах птичьего двора, на котором она провела все утро, но Фредерик не обращал на это внимания. Он пытался как можно скорее придумать, как бы ей помочь. Прижимая Клеми к себе, целуя ее в макушку, будто ребенка, отогревая в своих руках ее ледяные пальцы, он отважился: «Нет, я не допущу, чтобы после такого унижения ей пришлось вернуться домой с позором. Если Макс расторгнет помолвку, я сам предложу ей руку. Объясню, что пугаться не надо, брак будет фиктивный – все изменится, только если она сама захочет по-настоящему стать моей женой. Если она скажет «да», я сегодня отвезу ее с родителями в отель, а завтра пойду в мэрию и попрошу подготовить новое брачное свидетельство. Надеюсь, господин Эммери согласится поженить нас как можно скорее, завтра или послезавтра, чтобы мы смогли сразу уехать. А другие пусть сплетничают об этом сколько угодно, но уже без нас».

Он вздрогнул и сглотнул, попытавшись представить Клеми в поезде, сидящей на диване рядом или напротив. Клеми в его маленькой квартире на улице Ульм. Клеми в Версале, гуляющую с ним под руку по аллеям парка, – это и будет их свадебным путешествием вместо деревни Риведу. А вот представить Клеми в супружеской спальне, даже если она согласится на настоящий брак, он не мог, не позволило его слишком целомудренное воображение. Она ведь только что чуть не вышла замуж за его родного брата! Некстати вспомнилась история пятилетней давности о том, как Андре Кавалье увел невесту у своего старшего брата Кристиана, и как вся Ла-Рошель об этом судачила.

В следующее мгновение он увидел себя и Клеми в церемониальном зале мэрии, услышал обращенные к себе слова заместителя мэра, господина Гюйо, ведавшего регистрациями: «Мсье Фредерик Декарт, согласны ли вы взять жены присутствующую здесь мадемуазель Клеманс Андрие? Мадемуазель Клеманс Андрие, согласны ли вы взять в мужья присутствующего здесь мсье Фредерика Декарта?» И молчание в ответ. Разве он может надеяться, что испуганная, сбитая с толку девочка ответит «да» с полным осознанием последствий? Клеми его не любит, потому что нельзя любить человека, которого знаешь всего несколько часов. Она любит Макса. А Макс любит Клеми. Он вспылил, но уже сам об этом жалеет. И кому здесь по-настоящему должно быть стыдно, так это Фредерику, готовому немедленно воспользоваться ситуацией...

– Фред! Что все это значит?!

Оказывается, карета остановилась, а они даже не заметили. При виде Макса Клеми вздрогнула и отвела глаза. Фредерик усадил ее поудобнее, погладил по плечу и встал.

– Это ты потрудись объяснить свои слова, братец. Я жду от тебя очень убедительного объяснения. Мадемуазель Клеми услышала, что ты расторгаешь помолвку, и покачнулась так, что едва не выпала из кареты. Мне пришлось ее подхватить.

– Ну, да, я погорячился, – нехотя признал Максимилиан. – Они меня вынудили. Захотелось их побольнее уколоть. Эти слова у меня нечаянно вырвались, я сам не понимаю, как мог сказать такое. Фред, извини меня. Как ты, Клеми?

Она смотрела в сторону и молчала.

– Клеми! – теперь уже по-настоящему испугался Макс. – Любимая, прости, я сказал не всерьез, я даже в мыслях не имел ничего подобного! – Клеми вздрогнула и посмотрела на него отрешенным взглядом, как будто вместо него увидела совсем незнакомого человека, но подвинулась, давая место рядом с собой. Максимилиан тут же прыгнул на скамью и обнял Клеми. – Фред, а тебе спасибо, но здесь ты уже не нужен. Я остаюсь со своей невестой. Будь я проклят, если скажу этим людям хотя бы слово не в присутствии посторонних, но при матушке и гостях будем держаться как будто ничего не случилось. Нам надо пережить сегодняшний вечер и завтрашний день. Потом они уедут, и скатертью дорога. Так что если ты сможешь их успокоить так же искусно, как успокоил Клеми, буду тебе признателен.

– Спасибо вам за все, мсье Фредерик, – пролепетала девушка.

– Был рад оказаться вам полезным, мадемуазель Клеми, – ответил он.

Фредерик уселся в карету, напротив багрового от гнева Фернана и бледной от страха Мари. Ему не хотелось с ними разговаривать, он лишь кивнул им в знак того, что их с Максимилианом распри его не касаются. Он вспомнил слова Шарлотты: «Как было бы весело, если бы невеста Макса удрала прямо из-под венца!» и едва удержался от горького смешка. Кучер тронул кнутом усталых лошадей, и карета заскрипела дальше, к последнему повороту, за которым должны были появиться строения Тадона – южного предместья города.

– «Quodperiit, quaeri pote, reprendi non potest», – тихо сказал сам себе Фредерик. И перевел, чтобы не смущать своих соседей: «Что потеряно, можно отыскать, но нельзя вернуть». Андрие быстро переглянулись между собой и ничего не сказали – они, конечно, решили, что это он снова о потерянных деньгах. Фредерик не мешал им предаваться угрызениям совести, ему теперь было ни капельки не жаль этих людей, из-за которых Клеми пришлось незаслуженно вытерпеть столько стыда. Читать в карете уже было темно, и он уставился в окно, повторяя в уме спряжения самых трудных латинских глаголов.

[1]Il n’y a pas de quoi fouetter un chat, букв. «не из-за чего кота пороть», «пустяковая, неважная проблема» – французская поговорка.

[2] Имя Clémence буквально означает «милосердие».

[3] Речь идет о романе Виктора Гюго «Отверженные» (опубликован в 1862 г.). Главный герой, каторжник Жан Вальжан, влезает в дом к епископу Диньскому Мириэлю с намерением его ограбить, но епископ его прощает и не выдает властям. Под влиянием этого поступка бывший преступник раскаивается и нравственно перерождается.

Глава 3. Вода и камень

Наконец экипаж остановился перед отелем «Принц Конде». Коридорный в нечистой зеленой ливрее без одной пуговицы подхватил багаж и повел оробевших Андрие наверх, в их сдвоенный номер. Максимилиан отправил мальчишку-посыльного на улицу Вильнев, передать матери, что невеста с родителями прибыла, и громко вздохнул: через несколько минут об этом будет знать не только мадам Декарт, но и весь город. Он вытащил портсигар и протянул брату. Фредерик посмотрел на часы и покачал головой.

– Нет, спасибо, мне пора. Домой приду поздно, ужинайте и знакомьтесь без меня.

– Но почему, Фред? Без тебя ничего не выйдет. Мать и Шарлотта с меня стружку снимут. А что они сделают с Клеми, страшно даже вообразить.

– Об этом тебе следовало подумать раньше, – ответил Фредерик. – Ты взрослый. Завел семью – научись ее защищать. Я в тебя верю, малыш Макс, – насмешливо добавил он, – ты справишься.

Он поправил галстук, отряхнул манжеты и еще раз посмотрел на часы, как будто искал повод ненадолго задержаться. Но, очевидно, не найдя никакой причины для этого, круто повернулся и зашагал в сторону церкви Сен-Николя.

– Ты к Алонсо? – крикнул брат.

– Не знаю. Наверное.

– Может, все-таки придешь потом к нам в «Кота-Рыболова»?

– Я ведь уже сказал, что не приду.

– Фред, постой! – Максимилиан бросился за ним. – Подожди, пожалуйста! Черт, сегодня я только и делаю, что совершаю глупость за глупостью и потом извиняюсь. Ну прости меня, Фред! Будь великодушен! Я слишком невежливо попросил тебя уйти и оставить меня с Клеми, ты ведь из-за этого обиделся?

– Макс, не воображай о себе слишком много. Меня не так легко обидеть. Я просто хочу немного побыть один и подумать о своем.

– Да ты и так целыми днями один, и только и делаешь что думаешь. О, смотри-ка, вот это да! Они уже идут. Я думал, они там прокопаются не меньше часа.

Все тот же коридорный придержал двери, пропуская на улицу троих Андрие. Фернан надел черный, почти новый, по-видимому, воскресный сюртук. Мари осталась в коричневом дорожном платье с заплатками на локтях, но сменила свой бретонский чепец на другой, свежий, в накрахмаленных оборочках, набросила на плечи шаль и приколола к платью шелковую розу. В руках она держала маленький сверток. Клеми единственная из всей семьи умылась, заплела волосы в косу и переоделась в платье из дешевой набивной материи в цветочек, пышное, яркое, совсем неподходящее для вечера, хотя вполне уместное утром. Она заметно волновалась, и все-таки молодость и веселый нрав брали свое.

– Как хорошо, что вы здесь, Фредерик! Я так боялась, что вы уйдете! – подбежала она к нему. Он кивнул. От него не укрылось, что она снова обратилась к нему по имени, без «мсье». Но главное – она смотрела так ласково, и в ее глазах было безграничное доверие. Не больше, нет. Но и не меньше.

– Э, да мой несгибаемый братец в твоих руках плавится как воск! – присвистнул Максимилиан. – Тем лучше. Ну, идем, мать уже предупреждена.

– И не только она, – вполголоса добавил Фредерик.

На пороге «Белой мельницы» стояли дядюшка и тетушка Пишо, улыбаясь и кивая, будто китайские болванчики. Спешащий по своим делам Жюль Понсак, учитель математики, друг и однокашник Фредерика, вместе со своей женой Лили, урожденной Кавалье, остановился на перекрестке и весело махал им шляпой. Сын зеленщицы мадам Моро, мальчишка лет восьми, бежал в сторону улицы Клош и кричал: «Невеста приехала! Невеста приехала! А пастор Госсен еще ничего не знает!»

Клеми в изумлении смотрела по сторонам. Перед ней лежал каменный город, весь сложенный из светлого песчаника. Плотно прижатые друг к другу дома стискивали улочку, образуя сплошной коридор с непроницаемыми стенами. Высокие и узкие окна-прорези за решетчатыми ставнями надежно прятали жизнь горожан от посторонних глаз. Дома сочетали в себе основательность и изящество, их гладкие, ничем не украшенные, выбеленные временем, солнцем и ветром стены были красивы, некоторые даже очень красивы – но какой-то странной, непривычной красотой. Их строгость не оживляли ни увитые зеленью балконы, ни ящики с цветами у порога, ни легкомысленные флюгеры на крыше, ни выставленные в окнах красивые безделушки. Ла-Рошель хранила в себе что-то отчетливо кальвинистское даже через двести лет после изгнания гугенотов. Клеми тяжело вздохнула. С первого взгляда город показался ей не очень-то приветливым. Но нужно привыкать, что ей еще остается? Завтра она тоже присоединится к реформатской церкви, и может, после этого почувствует себя здесь чуть менее чужой.

Максимилиан вел ее по улице и называл попадавшиеся им по пути лавки или имена соседей-домовладельцев. Фернан и Мари шли за ними и подавленно молчали. Их тоже напугал вид улиц Ла-Рошели, соединяющих в себе зажиточность, гордость и пуританскую суровость. Супруги Андрие уже догадывались, что старая мадам Декарт живет в одном из таких домов, и прием ее вряд ли будет теплым. Клеми обернулась, поискала Фредерика и тут же встретилась с ним глазами. Он держался чуть в стороне и от нее с Максом, и от старших Андрие, но все-таки шел вместе с ними. Ей стало немного спокойнее. Хотя воспоминание о том, как она прижалась к нему в поисках защиты и утешения, вновь заставило ее смутиться, он, как ни странно, был здесь единственным человеком, которого она совсем не боялась и с кем ей было легко.

Далеко идти не пришлось. Клеми уже заметила, что Ла-Рошель не так уж велика – не сравнить с Нантом, чьи предместья казались бесконечными, а в богатых и пышных кварталах старого города ни она сама, ни ее родители почти никогда не бывали. Дом на улице Вильнев, 24 оказался из такого же серо-желтоватого песчаника, как и другие дома, с такой же массивной резной дверью, приподнятой над тротуаром всего на одну ступеньку. Это был типичный для старой Ла-Рошели дом средней руки, не бедный и не особенно богатый, не высокий и не низкий, давно не ремонтировавшийся, однако и не ветхий. Максимилиан поднял дверной молоток и постучал. Никто не ответил. Он толкнул дверь. Оказалось заперто. Клеми с родителями нерешительно переглянулись. Максимилиан снова постучал. На пороге наконец появилась невысокая и хрупкая дама уже не первой молодости, в черном глухом шелковом платье с брошью из оникса у ворота, в черном чепце на седых волосах, с очками в роговой оправе, поднятыми на лоб. Она секунду или две молча рассматривала пришедших, даже собственных сыновей, как будто не видела их давным-давно. Потом с коротким вздохом посторонилась.

– Добрый вечер, мадам, мадемуазель и мсье. Надеюсь, добрались вы благополучно, и больше у вас ничего не украли, – голос Амели прозвучал резче и холоднее, чем хотелось ей самой. Равнодушно проведя глазами по лицам Фернана и Мари Андрие – незачем к ним присматриваться, их она видит первый и предпоследний раз в жизни, – она уставилась на юную гостью. – Ты и есть Клеманс? Подойди сюда.

– Да, мадам, – Клеми подошла и присела.

Амели Декарт, воплощение Добродетельной Вдовы, одетой в траур даже через пятнадцать лет после смерти супруга, надела очки и принялась разглядывать невесту сына, будто редкое насекомое.

– Так, так... – произнесла Амели. – Ну что ж... У моего сына не такой плохой вкус, как я ожидала. Проходите, дамы и господа, – и сделала шаг к двери.

– Это был комплимент, – прошептал Максимилиан. Клеми скованно улыбнулась. Ее этот прием совсем заморозил.

В гостиной их ждала Шарлотта, тоже почему-то одетая в черное, но ее платье было открытым, а шею обвивало гранатовое колье. Навощенные полы сверкали. Гардины спадали до пола идеальными складками. Бронзовые подсвечники на каминной полке были отполированы до блеска, а чехлы с мебели сняты. Над клавесином, как обычно, висели два портрета работы Огюстины Госсен – пастора Декарта в богослужебном облачении и его жены в темном платье, один в один нынешнем траурном. Эти портреты Амели заказала мадам Госсен осенью 1848 года, сразу после гибели своего брата Карла-Антона на венских баррикадах, одержимая навязчивой идеей, что от нее и Жана-Мишеля на земле тоже ничего не останется. Теперь это была память и о муже, и об Огюстине, умершей шесть лет назад. Над диваном у Декартов обычно висели желтые, кобальтовые и ярко-зеленые фаянсовые тарелки шарантской мануфактуры, но мадам Декарт, видимо, сочла их слишком легкомысленными и сняла. Теперь их место занял одна-единственная гравюра, изображающая величественные античные развалины.

Амели опустилась в глубокое кресло и предоставила гостям садиться где им вздумается. После своей приветственной фразы она еще не произнесла ни слова. Шарлотта тоже молчала, но не из враждебности, а, пожалуй, больше от застенчивости: ей непонятно было, как вести себя с этими людьми. Она окинула придирчивым взглядом Клеми и вынесла вердикт: «Платье дешевое, вкуса нет, все, как мы и ожидали». Сестра выразительно посмотрела на Фредерика, потом на Клеми, потом снова на него и закатила к потолку глаза, как будто спрашивая и одновременно утверждая: «Поездка была кошмарная, да?» Фредерик ее не поддержал, подошел и сказал очень тихо, но сердито: «Что это за маскарад вы затеяли?»

– Раз хозяйки совсем захлопотались, возьму церемонию представления на себя, – не выдержал Максимилиан. – Позвольте представить нашу с Фредом матушку, Амели Декарт, урожденную Шендельс. Наша мать несколько лет была церковной органисткой и давала частные уроки музыки, а теперь с тем же рвением отдается работе в комитете протестантских дам-благотворительниц. Это и твое будущее, Клеми, даже не надейся, что сможешь увильнуть!

– Не знаю, какие обязанности в комитете подойдут для Клеманс, – возразила мадам Декарт. – Я полагаю, что у нее будет достаточно забот и дома, с детьми и хозяйством.

– А это наша сестрица Шарлотта, – продолжал Макс, хотя ему стоило усилий не сбиться после реплики матери. – Мы близнецы, но, как видите, не очень похожи. Разве что оба блондины, пошли в немецко-швейцарскую ветвь нашего семейства, а не во французскую, как Фред. Шарлотта у нас очаровательна... бывает, если постарается. Но только если чуть-чуть постарается, не с избытком, как сегодня. – Сестра показала ему кулак, все заулыбались, и это чуть-чуть разрядило напряженность. – А это, как вы уже поняли, Клеманс Андрие, моя невеста. И ее родители – Фернан и Мари Андрие.

Ирония Максимилиана и суровый взгляд Фредерика пристыдили Шарлотту, заставили ее сменить брезгливо-хмурое выражение лица на более подходящее случаю. К тому же ей показалось, что матери не нужно было ставить молодую девушку на место так явно и так скоро. Она подошла к гостям, протянула руку старшим Андрие, а Клеми даже обняла.

– Предлагаю сразу перейти на «ты», – сказала она, – глупо церемониться, раз мы завтра станем сестрами. Ты еще не представляешь, куда попала, но ничего, здесь тоже можно жить. Я ведь вот живу.

Амели провела гостей по парадным комнатам, продемонстрировала, кроме гостиной, кабинет и библиотеку покойного мужа и роскошную спальню, которая должна была перейти Фредерику после водворения молодой четы на втором этаже. Комнаты стали подходящей декорацией для монолога хозяйки, не прерываемого ничьим покашливанием или вздохом. Мадам Декарт рассказала о непростом происхождении семьи покойного мужа: о том, что ее свекор Мишель Картен, француз, потомок беглецов из Ла-Рошели, был кальвинистским теологом и профессором; о том, что девичья фамилия ее свекрови Софии-Вильгельмины была Сарториус и что «тот самый» Георг Сарториус, историк из Геттингена, приходился ей родственником; о том, что свекровь была патронессой женской гимназии в Потсдаме, а после ее смерти эту почетную обязанность приняла ее младшая невестка Адель, которая вместе со своим мужем, адвокатом по гражданским делам и совладельцем юридического бюро, завтра тоже приедет на свадьбу. Амели отперла один из шкафов в библиотеке, достала изданную в Ла-Рошели Библию середины шестнадцатого века, где рукой Антуана Декарта была написана его родословная: «Это были французские предки моего мужа, которые успели уехать от ужасов контрреформации». О самом Жане-Мишеле Амели недрогнувшим голосом поведала, что он был не только пастором, но и увлеченным натуралистом, и музей естественной истории обязан ему превосходными коллекциями насекомых. И, конечно, Амели не упустила случая сообщить, что ее собственные родители владели самой большой аптекой во Французском квартале Потсдама, двоюродный брат торгует музыкальными инструментами, а племянница замужем за богатым судовладельцем и теперь живет в Англии, потому что ее муж нашел там деловых партнеров и создал с ними международную компанию «Тавернер и Дорсет».

Мари Андрие стояла посреди комнаты в своем заплатанном платье и сокрушенно кивала, понимая хорошо если третью часть из того, что говорила Амели. Если раньше она лишь догадывалась, какая пропасть лежит между Декартами и Андрие, потому что Максимилиан мало рассказывал о предках, то теперь эта пропасть разверзлась перед ней, непреодолимая, как океан. А вот Фернану Андрие такие переживания были неведомы. Он украдкой загибал пальцы, считая комнаты. Амели, конечно, не показала им свою собственную спальню и будущую комнату Шарлотты, не предложила подняться на второй этаж и спуститься в подвал, где были кладовая и винный погреб, так что четырнадцати пока не получалось.

– Я покажу тебе верхний этаж, если хочешь, – Шарлотта взяла за руку будущую невестку. – Надо же тебе посмотреть, где ты будешь жить. А то всю неделю в Риведу так и придется мучиться неизвестностью.

– Примеряешь на себя роль дуэньи, сестрица? – хихикнул Максимилиан.

– Только не задерживайтесь, через пять минут мы перейдем в столовую! – сказала Амели.

– Между прочим, – Шарлотта повернулась к Максимилиану и заговорила звенящим от обиды голосом, – это я убедила мать, что надо подать вам настоящий ужин, потому что вы приедете голодные после целого дня дороги. Я сама бегала к мяснику и упрашивала его продать нам телячьи отбивные, которые он уже отложил для Вальдеков, потому что ты, дорогой братец, накануне нас уверял, что вы вернетесь днем и никакого ужина вам не надо, шоколада с булочками, мол, вполне достаточно. Наша поденщица тоже по пятницам готовит и убирает не у нас, а в другом доме, и мне пришлось уговаривать ее прийти хотя бы ненадолго и помочь. Я сама резала овощи, а мама готовила соус и десерт. Мы о вас думали, мы вас ждали. А ты надо мной только издеваешься!

– Я издеваюсь?! Ты слишком мнительна. Говорят, с девушками в твоем возрасте это бывает.

– Помолчи, Макс. – Фредерик успел встать между ними, пока Шарлотта не расколотила первую попавшуюся вазу о голову брата-близнеца. – Я как раз думал о том, что надо будет где-то накормить наших гостей. В Жонзаке мадам Андрие угостила нас отличным обедом, но дорога заняла больше времени, чем мы надеялись, и теперь уже почти семь на часах. Вы все предусмотрели, и мы вам благодарны.

Шарлотта все еще смотрела с обидой, но ее голова уже не была вскинута так воинственно.

– Как же хорошо, Фред, что ты приехал, – тихо повторила она.

– Хотите, я выберу вино? – спросил Фредерик, чтобы разрядить обстановку.

– Я почти не пью вина и еще меньше в нем понимаю, – ответила мадам Декарт, – но, по-моему, там нечего выбирать. Как только Максимилиан вернулся домой из Нанта и поступил на судоверфь, на полках сразу поредело. Сегодня я обнаружила, что осталось только Блайе 1863 года. Как ты считаешь, оно подойдет к телятине?

– Вполне подойдет. Сейчас принесу.

– Я хотела, чтобы на ужин пришел преподобный Госсен, но он не сможет – допоздна будет в церкви, – сказала мадам Декарт, распахивая перед гостями двери в столовую. Небольшая комната с темно-синими штофными обоями, очень старыми и потертыми, но еще хранившими былое благородство, с длинным столом, накрытым белоснежной скатертью, с резным ореховым буфетом, в котором поблескивала парадная посуда, была самой красивой в доме. Мари Андрие и ее дочь не удержались – восторженно ахнули.

– Чем же он так занят? – спросил Макс. – Я рассчитывал, что Клеми уже сегодня с ним познакомится.

– Как это чем? Подготовкой к вашей свадьбе, разумеется. Джанет Кавалье все моет и чистит, Матильда Рансон и Каролина Лессанж занимаются украшением зала, Лили Понсак репетирует свадебный марш. А пастор следит за тем, чтобы они в азарте не перестарались. Нам, конечно, далеко по богатству и влиянию до Рансонов или Адмиро. Но все-таки для общины свадьба у Декартов – это событие. Прошу вас, – она сделала знак садиться.

Настроение у нее чуть-чуть улучшилось. То, что она увидела, не шокировало ее сильнее, чем она ожидала. Да, Клеманс – хорошенькая юная простушка, не более того. Но если надеть на нее хорошее платье и причесать ее у куафера, то пожалуй, завтра в церкви за нее не придется краснеть. Мать ее выглядит женщиной неглупой, только по непонятной причине то ли пристыженной, то ли напуганной. Впрочем, когда Мари Андрие преподнесла Амели Декарт подарок, собственноручно сплетенные кружевной воротничок и манжеты, Амели ее поблагодарила, и та от ее слов так и расцвела. А вот отец невесты может стать проблемой. Амели всю жизнь провела среди воздержанных людей и не очень хорошо умела отличать запойных пьяниц, но при одном только взгляде на иссиня-багровое лицо Фернана Андрие поняла, что крепкие напитки давным-давно лишили его воли, и первый же выпитый стакан сотрет с него тонкий налет воспитания. Вся надежда на то, что мадам Андрие не позволит ему напиться. Иначе о свадьбе Максимилиана Декарта еще долго будут судачить от Лалё до Энанда и от Пильборо до Эйтре.

– Боже мой, какой миленький! – воскликнула Клеми при виде вышитой шелком картины в овальной серебряной раме – котенка, трогающего лапой букет незабудок, и вензеля FW.

– Не произноси имя Божье всуе, девочка, – строго сказала Амели и чуть заметно поморщилась от слова «миленький», которого не было в ее лексиконе. И пояснила: – Этой вышивке уже лет семьдесят. Ее сделала моя покойная мать, когда была даже младше тебя. Фридерика Видмер – так ее звали.

– Моего ученого старшего брата назвали в честь старых Шендельсов. Да-да, обоих сразу: бабушки Фридерики и дедушки Фридриха, – добавил Макс. – Ему повезло, что во Франции это имя не настолько избито. Среди пруссаков полным-полно Фридрихов всех возрастов и званий. Знакомишься с новым лицом – можно биться об заклад, что в половине случаев он будет Фридрих. А если кто-то по чудесной случайности не Фридрих – тот обязательно Карл, Иоганн, Вильгельм или еще что-нибудь в этом роде. У нас есть кузен в Потсдаме, он родился в том же году и в том же месяце, что и мой брат, но на три недели позже. Бедняге, конечно же, грозило стать Фридрихом. Но раз мои родители успели раньше, его назвали более оригинально – он у нас Эберхард.

– Вы как хотите, – сказал Фредерик, – а мне мое имя нравится.

– Мне тоже нравится! – внезапно выпалила Клеми. Но сконфузилась, когда все посмотрели на нее, опустила глаза и, как ребенок, принялась теребить бахрому скатерти.

Фредерик опасался худшего, однако все пока было мирно и почти спокойно. Ужин Амели устроила почти на пределе своих возможностей. В борьбе между скупостью и желанием пустить пыль в глаза последнее победило. Кроме великолепных телячьих шницелей мадам Декарт подала гостям цветную капусту в белом соусе и зеленый горошек, такой нежный, будто был сорван в июне. Вино в погребе действительно оказалось неважного качества (Фредерик сказал себе не забыть в следующий раз купить домой что-нибудь получше), но Андрие были невзыскательны, и у Фернана при виде бутылок сразу заблестели глаза. Мари весь ужин просидела на краешке стула, отвечая только «да» и «нет»на вопросы хозяйки, зато Фернан после первого же бокала повеселел и стал очень болтлив. К тому моменту, когда Шарлотта принесла из кухни тарелки с тремя сортами сыра, мягкими козьими «суаньон де Шарант» и «бюш-дю-Пуату» и выдержанным пикантным «томм» из Аквитании, Фернан уже доверительно наклонился к мадам Декарт и без всякого стеснения ей живописал, куда именно ему стреляет, если он слишком резко сгибается или выпрямляется. На Клеми такое же волшебное действие оказал шоколад, поданный с горячими бисквитами в конце ужина. Она радостно вскрикнула и, разломив бисквит, обмакнула его в свою чашку с шоколадом. У Амели брови поползли вверх. Она знала, что для некоторых французов макать хлеб в кофе или какао – в порядке вещей, но ей эта привычка всегда казалась отвратительно вульгарной.

Безвкусно одетая, необразованная, слишком непосредственная девица, отец которой злоупотребляет спиртным, а сама она говорит про котенка «миленький», а про шоколад «просто умереть как вкусно», и после ужина только что пальцы не облизывает. И это будущая жена Макса, будущая мадам Декарт, будущая хозяйка дома на улице Вильнев! «Боже, дай мне терпения!» – взмолилась пожилая дама. Фредерик заметил выражение лица матери, проследил за ее взглядом, понял, в чем дело, и демонстративно сделал то же самое, что и Клеми. Он протянул руку за бисквитом, и когда все взгляды обратились к нему, обмакнул его в шоколад, спокойно отправил в рот и ободряюще улыбнулся гостям, говоря всем своим видом: «Я тоже всегда делаю так». Шарлотта смотрела на него с безграничным изумлением.

Едва с подноса исчезло все угощение, хозяйка решительно поднялась, и другим пришлось тоже встать, отставив недопитый шоколад.

– Что ж, встретимся завтра на венчании. На конфирмации никого из нас не будет, пастор Госсен велел не смущать Клеманс и не приходить. Свидетелями обращения будут мадам Кавалье и староста. И вот еще что, Клеманс... – уже на пороге она пошарила в кармане, извлекла серебряный нательный гугенотский крестик с подвеской в виде голубя, на тонкой цепочке, и торопливо сунула в руку девушки. – Это тебе. А теперь ступайте, вам всем надо отдохнуть. И нам тоже.

– Ох, мне ведь давно пока бежать в «Кота-Рыболова», парни ждут! – Максимилиан посмотрел на часы и изменился в лице. – Прости, дорогая, сегодня мне придется тебя покинуть. Зато с завтрашнего дня мы больше не расстанемся. Фред, ну что, не надумал? Тебе я готов поставить выпивку без ограничений за сегодняшнюю услугу. Подумай хорошенько, второй раз не предложу!

Старший брат покачал головой и усмехнулся: «Нет уж, братец, меня так дешево не купишь, я сам в состоянии заплатить за свой бокал». Но когда Максимилиан умчался, он тоже потянулся за шляпой.

– Ты тоже уходишь? – удивилась Шарлотта.

– Кто-то ведь должен проводить наших гостей в отель. Они вряд ли запомнили дорогу с первого раза.

– А, да, конечно. Приятного вечера, мсье и мадам. До завтра, Клеми.

Она расцеловалась с невестой брата и с ее родителями – может, недостаточно пылко, но вполне искренне. Знакомство с будущей невесткой ее успокоило, так же, как оно успокоило Амели. Клеми была, конечно, хороша собой, но слишком молода, слишком бедна и слишком проста, чтобы претендовать на главенство в доме Декартов. Да и Макс не выглядит до безумия в нее влюбленным и готовым всерьез поссориться из-за нее с сестрой и матерью.

***

– Проводить вас той же дорогой, которой мы шли, или показать другие улицы? – спросил Фредерик у Мари Андрие. Она сказала, что лучше показать самый короткий путь. – Хорошо. Тогда мы сейчас спустимся по улице Вильнев до перекрестка с Амло, пойдем по Амло до Сен-Клод, а там еще чуть-чуть вниз – и вот он, ваш отель. У нас здесь все близко, не заблудитесь.

– Да, мсье профессор, я запомнила. Спасибо вам за все. Мсье Максимилиан еще в Нанте напугал нас вами. Он сказал, что вы очень важный и высокомерный, а вы оказались совсем не таким, как другие ученые господа. Вашу матушку мы тоже представляли по-другому, а она очень благородная дама. И ваша сестра настоящая красавица. Не знаю только, будет ли мадам Декарт довольна моей Клеми. Мы не смогли дать дочери приданое, да еще и опозорились перед вами так, что мне стыдно смотреть в глаза мсье Максимилиану. Мы постараемся раздобыть эти деньги и отдадим все до сантима, пожалуйста, скажите ему это! Собственный дом заложим, если понадобится, но отдадим!

– Уверен, что мой брат не потребует от вас такой жертвы, мадам Андрие.

– Пожалуйста, поговорите с ним, мсье профессор! Пообещайте мне, что поговорите.

– Ну хорошо, хорошо.

Мари Андрие попыталась поцеловать ему руку, но он ее отдернул.

– Вот мы и пришли, мадам Андрие, пора наконец отдохнуть после целого дня тревог, завтра будет не легче. Но если вы не против еще чуть-чуть прогуляться, могу показать нашу церковь и мэрию. Мы проходили мимо, но вы их от волнения толком не рассмотрели. А потом, если хотите, спустимся к морю, покажу вам Старый порт, башни, остатки крепостной стены и пляж.

– Ой, нет, это без меня, мсье профессор, – вздохнул Фернан. – Меня сначала в карете растрясло, а потом я еще на ваших стульях отбил себе все седалище. Очень красивые стулья, но жесткие, настоящие стулья гугенотов, – и он захохотал. – Теперь я мечтаю только о постели, да еще о том, чтобы жена растерла мне спину камфарным маслом. Тогда завтра, может, я буду в состоянии вести Клеми к алтарю.

– Ты ведь католик, а она завтра уже будет протестанткой, тебе пастор не позволит! – испугалась Мари.

– Вы же от этого не перестанете быть ее отцом? Разумеется, он позволит. Это не первый случай, когда в нашей церкви венчаются молодые люди из протестантских и католических семей. Ну что ж, на этом я с вами сегодня прощаюсь. Приду за вами в половине третьего, будьте готовы. Доброй ночи. – Фредерик пожал по очереди руки Мари, Фернану и Клеми.

Мать уже взяла Клеми за край платья и потянула за собой, но девушка внезапно вырвалась.

– Мсье Фредерик! – она подбежала к нему. – Если можно, я хочу сегодня посмотреть на церковь. Вы не очень спешите?

– Я не спешу, мадемуазель. Но ваши родители…

– Мама, ну пожалуйста! Мы ненадолго.

– Да ведь уже темнеет! И потом, одна на улице, с посторонним мужчиной!.. Выйдешь замуж – тогда и гуляй со своим мужем сколько вздумается.

– Зачем ты так обидно называешь мсье профессора? – возмутился Фернан, который давно сообразил, что этот человек – единственный защитник репутации клана Андрие в Ла-Рошели. – Он не посторонний, а наш родственник. С завтрашнего дня он будет для Клеми все равно что старшим братом.

– Решать вам, мадам и мсье, – сказал Фредерик. – Но я вам честью обещаю, что в моем обществе с мадемуазель Андрие ничего плохого не случится. Я только покажу ей церковь и познакомлю с пастором Госсеном, чтобы она перестала волноваться по поводу завтрашнего дня. И мы незамедлительно вернемся обратно.

– Ну хорошо, – вздохнула мамаша Андрие, – только до церкви и обратно. Смотри, не задерживайся. Я ни минуточки не смогу дышать спокойно, пока ты не придешь домой.

– Спасибо, мама! – Клеми даже подпрыгнула от радости.

– Берите меня под руку или хорошо смотрите под ноги, мостовая здесь неровная, – сказал Фредерик. – Вы быстро ходите?

– Очень! – засмеялась она и просунула руку под его локоть. Он вздрогнул. Вот бы понять, зачем он все это делает...

***

Те же самые мысли не давали покоя Клеми. Сцена на империале кареты ее настолько взволновала, что до сих пор стоило это вспомнить, ее как будто окатывало горячей волной. Кроме отца, ни один мужчина ее никогда еще не обнимал. До недавнего времени мальчишки из их квартала, конечно, и толкали ее, и дергали за косу – так у них было принято демонстрировать нежные чувства. Чаще всего ловкая и проворная Клеми от них просто убегала. Но если они ее настигали, ей нечего было бояться по-настоящему. Все уважали ее крестную, хозяйку булочной Одетту Жеро, и знали, что она не даст девочку в обиду. Более того, всем в квартале было известно, что за вдовой Жеро давно и преданно ухаживает комиссар полиции Рене Пельтье. Он был женат, но жена сама его оставила и уехала к своим родным в Дофине, так что соломенный вдовец почти все свободное от службы время проводил у Одетты. Он сам пообещал Клеми: «Если тебя кто-нибудь обидит, детка, скажи мне только слово, и этот негодяй надолго запомнит, как приставать к порядочным девушкам». Поэтому Клеми росла без страха и в почти полном неведении, будто барышня из благородной семьи. Даже Максимилиан, официальный нареченный, трепетал перед ее невинностью и до сих пор позволял себе только целовать ее в щеку, держать за руку, перебирать ее пальцы или легонько касаться плеч и тут же отпускать. Но там, в карете она несколько минут буквально лежала в объятиях чужого, взрослого мужчины, и прижималась к нему так сильно, что слышала, как бьется его сердце. А оно билось часто и отчаянно, словно он был взволнован еще сильнее, чем она.

Клеми в который уже раз говорила себе, что профессор Декарт обнял ее и поцеловал в макушку только из дружбы и из жалости. Или не только?.. Макс увидел их и наговорил брату обидных слов, хоть потом и извинился. Фредерик мог рассердиться за то, что его во все это втравили, и не пойти с ними на ужин к матери. Он взрослый человек, у него своя жизнь, свои дела. Но он все равно пошел, и Клеми чувствовала, что он все время начеку, в любую секунду готовый вмешаться, если бы кто-нибудь ее обидел. А эта история с бисквитом в шоколаде! У старой мадам Декарт губы сложились в куриную гузку, когда она увидела, как это делает Клеми. И не Максимилиан, а Фредерик тут же окунул в шоколад свой бисквит, всем показывая, что он тоже из общества макающих и не видит в этом ничего дурного!..

Еще Клеми не могла забыть, как Шарлотта с таинственным видом поманила ее наверх, где были четыре ослепительно чистые белые двери, выходящие на лестничную площадку. Первой Шарлотта открыла пустую комнату давно умершей старшей сестры Мюриэль с печальным букетом сухой лаванды. Потом показала комнату Макса, которая будет на следующей неделе переделана в их супружескую спальню, и, кажется, не ожидала, что Клеми так равнодушно скользнет взглядом по мебели и по стенам. Потом она завела будущую невестку и в свою комнату с девичьими обоями в мелкий цветочек, с туалетным столиком и старой куклой, восседающей на пуфе. «Я отсюда перееду, а ты сможешь устроить себе здесь будуар». А потом Шарлотта небрежно распахнула еще одну дверь. «Это комната Фреда, ничего интересного». Но именно эта комната интересовала Клеми больше всего. Она увидела старинный книжный шкаф, у окна – узкий стол, на нем стопку бумаги и чернильницу. В углу стояла тоже узкая, белая, по-монастырски аккуратно застеленная кровать. «Фред у нас хороший, но скучный и нудный, как все ученые холостяки. Тебя он утомить не успеет, не бойся, он здесь слишком редко появляется». «Мне он не показался скучным», – осмелилась возразить Клеми. – «Да ну, он даже мертвого еще раз уморит. Несколько лет назад он расстался со своей подругой, актрисой какого-то захолустного театра, и больше у него, кажется, никого и не было. С тех пор он стал совсем неживым. Видимо, только эта актриса его хоть как-то шевелила».

Воздух стремительно сгущался, терял вечернюю прозрачность. Фредерик и Клеми молча шли под руку по каким-то улицам, и вдруг оказались на маленькой площади перед красивым и строгим белым храмом с ярко-голубой дверью. В окне-розетке был виден свет, слышались звуки музыки.

– Вот и пришли. Это наша реформатская кальвинистская церковь, или просто Тампль, – сказал Фредерик. – Открыта во время революции, и с тех пор богослужения в ней идут без перерывов каждое воскресенье. Свет горит, значит, пастор все еще здесь, он всегда уходит последним. И органистка еще здесь – мадам Понсак, Лили, ученица моей матери.

– Ой, пожалуйста,– взмолилась Клеми, – лучше не надо сейчас к пастору. Я совсем не боюсь конфирмации. Если вы не против, мне хочется еще чуть-чуть погулять по Ла-Рошели.

– Давайте тогда дойдем до набережной Дюперре. Увидите море, Большие Часы и три наши знаменитые башни, и тогда можно считать, что Ла-Рошель вы повидали.

На набережной было почти пусто. Редкие огни отражались в темной воде. Две башни, небольшая круглая Цепная и мощная, грубо сработанная Сен-Николя, защищавшие вход в гавань, выглядели очень величественно, как и высокая, стройная Фонарная башня. За башнями было море, и когда они спустились ниже, Клеми его увидела. Путь лежал куда хватало взгляда – до самого горизонта. Девушку внезапно как будто подхватил ветер свободы. Старый город был стиснут внутри своих стен, но здесь, с этой набережной, при взгляде на гавань угадывался истинный характер Ла-Рошели. Со всех сторон защищенная с земли, она была открыта морю, а через море – далекому огромному миру, манящему, опасному и удивительному. В венах Клеми беспокойная кровь бретонских мореплавателей, когда-то бороздивших океан и добравшихся на легких парусниках до Канады, смешалась с кровью мирных землепашцев долины Луары. И хотя в обычной жизни перевес брали вторые, в такие минуты, как сейчас, она чувствовала несомненное родство с первыми.

– После того, как Людовик Четырнадцатый поставил протестантов вне закона, наши единоверцы бежали из Франции морским путем, – сказал Фредерик. – Они эмигрировали в протестантские страны, до которых смогли добраться: кто в Америку, кто в Англию, кто в Нидерланды. Наши предки Декарты поступили иначе. Они уехали незадолго до принятия эдикта Фонтенбло. Им нужно было покинуть город, потому что их старшая дочь была обесчещена королевским драгуном, и Декарты-родители не хотели, чтобы в Ла-Рошели узнали о рождении внебрачного ребенка. Времена тогда были суровые. Но беда, случившаяся с одной их дочерью, непостижимым образом спасла остальную семью.

– Господи... – прошептала Клеми.

– Декарты увезли Мадлен из Ла-Рошели и укрылись в Женеве. Это было трудное путешествие, их могли убить, ограбить, арестовать и подвергнуть пыткам – королевские суды не гнушались такой мерой, чтобы заставить протестантов охотнее и быстрее принимать католичество. Но охота на беглых протестантов все-таки еще не была официально объявлена, и им повезло. Выжили все, кроме Мадлен, которая в Женеве родила внебрачного ребенка и умерла, а родители несчастной девушки зарегистрировали его как своего сына и на всякий случай немного изменили свою фамилию. Франсуа Картен – так звали нашего прямого предка. Потом пришла весть о том, что курфюрст Бранденбургский принимает в своих владениях беженцев-кальвинистов, и они по территории протестантских германских княжеств перебрались в Бранденбург. Там у иммигрантов было больше возможностей подняться, чем в богатой и перенаселенной Женеве. Со временем они действительно поднялись и осели в Потсдаме. Там спустя много десятилетий родились наши с Максом и Шарлоттой отец и мать, оттуда завтра приедут дядя и тетя Картены. Жаль, что не будет кузена Эберхарда. Но когда-нибудь вы и с ним познакомитесь.

Клеми молчала и смотрела широко раскрытыми блестящими глазами.

– Вам не холодно? – Она покачала головой. – Нет, я вижу, что холодно, вы совсем бледная. Башни и море я вам показал, будем возвращаться. Только не хватало, чтобы из-за меня вы простудились перед собственной свадьбой. Вон там, кстати, отсюда не видно, находится остров Ре, на котором вы проведете медовый месяц. Отсюда до Риведу и Сен-Мартен дважды в день ходит маленький пароходик. Ну что, назад?

– Нет, прошу вас, давайте еще постоим хоть чуть-чуть. Смотрите, лунная дорожка на море! И ветер такой мягкий, совсем не холодный.

– Что же мне с вами делать? Давайте хоть так, – он снял сюртук и накинул ей на плечи. – Не вздумайте возражать, у меня сорочка с длинными рукавами и жилет, мне тепло. Вы знаете, Клеми, когда мой отец приехал в Ла-Рошель из Потсдама, его звали Иоганн Михаэль Картен. Это здесь он стал Жаном-Мишелем Декартом. Отец только догадывался, что это наша настоящая фамилия, а я нашел твердые доказательства, что так оно и было. Мои предки за полтора столетия сохранили кальвинизм и французский язык, но последней француженкой-женой в нашей семье была моя прабабка Мирей, в девичестве Тибо. Мой дед был чистокровным французом, однако женился на немецкой девушке. Только подумайте, следующей настоящей француженкой почти через сто лет будете вы!

– Я наполовину бретонка, – с улыбкой напомнила Клеми.

– Тем лучше! – он тоже улыбнулся. – Но предлагаю на этом закончить. Сначала наша мать, а потом и я утомили вас предками и протестантской историей. Со временем вы узнаете все, что захотите узнать. Здесь от нее все равно никуда не скрыться. Пойдете вы по улице Флерио или Гаргуло, увидите дом Понтаров или Бернонов, – все это имена протестантов, благодаря которым наша прекрасная Ла-Рошель именно такая, какая она есть.

– Мне не верится, что всю оставшуюся жизнь мне теперь суждено провести в Ла-Рошели, – вздохнула Клеми. – Здесь очень красиво, но все чужое, не такое, как у нас в Нанте. И в целом городе я не знаю никого, кроме Макса, вас, Шарлотты и вашей матушки. Мама и папа вернутся в Нант, а я останусь совсем одна.

– Это ненадолго. Уже завтра у вас появятся знакомые и друзья. Наша община маленькая, вам все будут рады.

– Если там все такие, как ваша матушка, боюсь, я им не понравлюсь.

– Дорогая мадемуазель, вы ошибаетесь. Все будет зависеть от вас. Учитесь у других, принимайте советы с благодарностью и открытым сердцем, но оставайтесь собой, и поверьте, большего и не нужно. Вы очень хорошая, Клеми. После того разговора на империале, за который я благодарен судьбе, я отлично понимаю, почему мой брат вас полюбил. На мою помощь и дружбу вы всегда можете рассчитывать.

– Фредерик, мне ужасно жаль, что послезавтра вы уедете! – вдруг вырвалось у девушки. Это прозвучало так отчаянно, что она даже отвернулась, чтобы не выдать себя с головой.

– Мой дом в Париже, – ответил Фредерик, делая вид, что не услышал паники в ее голосе, и стараясь не думать о том, что при немного других обстоятельствах они могли бы уехать вместе. – Но когда-нибудь я вернусь в Ла-Рошель насовсем. Лет через тридцать, не раньше. Сниму комнату в апартаментах на Сент-Клер, возле лицея, и стану проводить свой досуг за чтением, прогулками вдоль моря, дружескими беседами и благочестивыми размышлениями.

Когда Клеми решилась на него посмотреть, она увидела, что он смеется.

– Апартаменты? – от изумления она даже почти перестала смущаться. – То есть меблированные комнаты? Я знаю, что это такое, моя крестная сдает две комнаты над своей булочной людям, которые приезжают из деревни торговать на рынке. Но разве такие господа, как вы, живут в меблированных комнатах?

– И комнаты бывают разные, и господа тоже, Клеми, – весело ответил он. – Зачем мне целый большой дом? Я человек неприхотливый.

– А если вы женитесь? – еще больше осмелела она.

– Это маловероятно.

– Простите, Фредерик, я не должна была...

– Да не за что тут просить прощения.

Он по-прежнему смотрел на нее с улыбкой. Клеми подумала о том, что улыбка у него странная, не такая, как у других знакомых ей людей. Чуть сумрачная, не сказать даже, что располагающая. Но почему-то именно он внушал ей полное доверие. Такой человек не будет льстить и стараться понравиться, он весь перед ней на виду. И сердиться на нее тоже не станет, даже если она скажет что-то неуместное или спросит лишнее. Он просто или ответит, или сделает вид, что ничего не слышал, и дальше будет разговаривать, будто ничего и не случилось.

Внезапно Клеми стало не по себе. Вдруг кто-нибудь увидит их вместе, и какая-нибудь кумушка расскажет Максу о том, что его невеста накануне свадьбы прогуливалась с его братом по набережной? Какой стыд, не успела она выйти замуж, а у нее уже появляются какие-то тайны от будущего мужа. Конечно, она сама ему завтра все объяснит, они с Фредериком ничего дурного ведь не делают. Просто стоят и разговаривают. Почти ночью. Вдвоем. И она выдумывает повод за поводом, лишь бы не идти домой. Она закуталась в его сюртук и все равно дрожит – не от холода, а от волнения. А этот умный, серьезный мужчина говорит с ней как с равной. Клеми готова была хоть всю ночь стоять рядом с ним и слушать, не только потому, что ей было интересно, хотя ей действительно было интересно все, что он говорил. Дело было и в том, что в его присутствии Клеми не чувствовала себя ниже всех остальных Декартов и не считала себя обязанной заслужить доброе отношение своей новой семьи. Фредерик Декарт относился к ней по-доброму без всяких условий, так, как будто все необходимое для этого Клеми уже сделала.

Она украдкой поглядывала на башенные часы и видела, что время летит стремительно, им пора прощаться. Завтра она выйдет замуж и никуда шагу не ступит без Максимилиана или без свекрови и золовки. И этот вечер для нее уже больше не повторится.

– Видите ли, Клеми, – сказал Фредерик. – Я рано понял одну вещь: чтобы серьезно заниматься наукой, лучше сразу отдать все остальное. Сделать один выбор на всю жизнь, а не разрываться ежедневно между семьей и научными занятиями. У меня перед глазами был пример отца, из которого мог бы получиться серьезный ученый, но у него были пасторская служба, жена и четверо детей. Он и так много успел, даже при том, что умер еще не старым, сорокавосьмилетним. Но успел именно потому, что на нас, детей, он почти не обращал внимания. Мы с Мюриэль, моей старшей сестрой, чувствовали, что мешаем и без нас ему было бы лучше. Кое-что в наших отношениях стало меняться, когда мне уже было десять лет. Но это еще одна длинная история.

– Фредерик, пожалуйста, расскажите, – шепотом попросила Клеми. Она хотела сказать это нормальным голосом, но поняла, что от волнения он сейчас сорвется на писк. Уж лучше шептать.

– Нет, об этом как-нибудь в другой раз. Я только хотел сказать, что, в отличие от отца, мне даже не пришлось выбирать, я стремился в науку и не видел себя ни в каком другом занятии. Мальчишкой я прочитал много исторических романов, и каждый раз нырял туда, как в омут, поселялся в других временах, перевоплощался в тогдашних людей, хотел знать, какие они были, как жили, о чем думали, что чувствовали. А потом в тринадцать лет я прочитал «Историю цивилизации» Гизо. Мне показалось, что, не выходя из своей комнаты, я увидел весь мир. Но самое главное – я понял, как это сделано, что это такое – быть историком. С этого момента я твердо знал, что сам буду историком. Все претензии за свою неудачно сложившуюся, по мнению матери, судьбу могу адресовать лишь Франсуа Гизо, а потом Адольфу Тьеру, Эдгару Кине и Алексису де Токвилю[1].

– Вам не бывает скучно? – спросила Клеми. – Когда я одна и не могу никому рассказать, что со мной сегодня случилось, или что мне интересного рассказали, или о чем я сама подумала, – мне кажется в такие минуты, что меня сейчас разорвет на куски. Но здесь не будет ни мамы, ни крестной, ни моей лучшей подруги Югетты Карно, так что придется привыкать.

– Наоборот, – ответил Фредерик, – обычно я с нетерпением жду, когда наконец-то закрою за собой дверь и останусь один. Жизнь у меня заполнена до предела. Я читаю по две лекции в день в Коллеж де Франс и маленький курс на факультете словесности. Потом архивы, библиотеки, по субботам – заседания научного общества. Знаете, – мечтательно произнес он, – даже странно представить, что уже послезавтра я поеду в Версаль, буду жить в домике на краю леса, и наконец-то позволю себе целыми днями бродить где хочу, а ночами спать сколько вздумается.

Часы на башне пробили десять.

– Нужно идти, – вздохнула Клеми. – Как бы мама сама не побежала меня искать. Она ведь думает, что мы все это время разговариваем с пастором. Я даже не представляю, что она сделает, когда прибежит в церковь и обнаружит, что меня там нет. Простите, пожалуйста, Фредерик, это я виновата. Вы уже несколько раз предлагали вернуться.

– Нет уж, во всем виноват я один. Обрадовался, что юная девушка смотрит на меня с таким вниманием, и забыл обо всем на свете. Сейчас я проведу вас коротким путем, и через несколько минут мы будем у отеля. Держитесь за меня. Какая рука у вас холодная, вы все-таки замерзли? Клеми? Что с вами, дорогая Клеми?

Она молчала. Мысль, которая вертелась в ее голове, была слишком страшна. Не то что выразить ее словами – даже долго размышлять об этом казалось Клеми почти прелюбодеянием. Фредерик ей очень понравился, она это поняла еще несколько часов назад. За ужином у Декартов она убедилась, что ей хочется смотреть только на него, слушать только его, следить за ходом его мыслей и самой отважно и безрассудно идти туда, куда он ее поведет. Ничего из того, что говорил или делал в течение этого дня Максимилиан, человек за которого она завтра выйдет замуж, Клеми даже не запомнила. К тому же безошибочным инстинктом девушки, которой много раз говорили, что она красива, Клеми чувствовала, что тоже понравилась Фредерику. Но все это уже не имело значения. Завтра свадьба. Все было готово, церковь украшена, мэр и пастор внесли завтрашнюю церемонию в свои расписания, свадебный номер в отеле и домик в Риведу ждали новобрачных, и только небо, рухнувшее на землю, стало бы в глазах и самой Клеми, и Макса, и их родителей достаточно веской причиной, чтобы Клеми взяла свое слово назад. Ее сердце трепетало, но она владела собой. И только теперь, когда Фредерик обеспокоенно склонился над ней и она увидела совсем рядом его лицо, уже начинающее увядать, лицо человека, нисколько не растратившего себя к тридцати трем годам, умного, доброго, великодушного, одинокого не потому, что он никому не понадобился, а по причине какого-то другого, высшего порядка, – она поняла, что сейчас задохнется от нежности, что еще секунда – и она во всем ему признается. «Что, если бы это он, а не Максимилиан познакомился со мной первым?» – наконец посмела спросить себя Клеми.

Они шли быстро, в полном молчании. Слишком много и так уже было сказано, и еще больше – не сказано. И вдруг перед самым поворотом на Сен-Клод в переулке раздались чьи-то шаги. Фредерик не успел ничего предпринять, даже не успел подумать о том, чтобы что-то предпринять, как перед ними появился низенький, полный немолодой человек в толстых очках и в темном костюме с белой вставкой под воротником – пасторским колларом. Он приподнял шляпу.

– Господин пастор! – Фредерик смутился, но обрадовался.

– Ты?! В такой час, да еще и не один? Мне казалось, это Максимилиан завтра женится, а не ты, или я чего-то не знаю? – весело заговорил пастор. – Это мадемуазель Андрие, не правда ли?

Клеми подтвердила, что это она.

– Половина города явилась ко мне сегодня вечером, чтобы рассказать, какая красавица невеста Макса, и во что одета ее мать, и как держится ее отец, и где они остановились, и что мадам Декарт подавала на ужин. Последнее для меня не было новостью, потому что Амели Декарт лично пригласила меня к вашему столу. Но я, увы, не смог прийти из-за того, что Джанет Кавалье решила именно сегодня устроить генеральную уборку. Опасно было оставлять ее одну в кабинете и церковной библиотеке. Страсть к чистоте и порядку у этой женщины слишком велика, я боялся недосчитаться своих записок, заметок и других невзрачных бумажек. Виноват, мадемуазель, я не представился, но вы и так уже поняли, кто я. Меня зовут Шарль Госсен.

Клеми все еще стояла, вцепившись в руку Фредерика, слегка фраппированная таким началом знакомства с пастором, но болтовня преподобного Госсена, которого она представляла гораздо более неприступным, ее обезоружила. Она улыбнулась и пролепетала в ответ что-то похожее на «очень рада».

– Теперь вот что, Фредерик, – сказал пастор Госсен, поворачиваясь к нему, – я похищаю у тебя эту юную особу. Сам отведу ее к родителям. Отель «Принц Конде», все верно? Не беспокойся за мадемуазель Андрие, моя репутация чище, чем у жены Цезаря, – он рассмеялся и примирительно похлопал его по руке.

– Спокойной ночи, Клеми. Еще раз простите, что я отнял у вас время и заставил беспокоиться ваших родителей, – сказал Фредерик, принимая назад свой сюртук.

– Спокойной ночи, Фредерик.

Пастор смотрел на них уже без улыбки. Он не сомневался во Фредерике и не имел оснований сомневаться в девушке. Но что-то в их голосах, позах, выражениях лиц, в какой-то едва уловимой интимности между ними встревожило священника.

– Кто завтра ведет невесту и ее родителей в церковь? – спросил Шарль Госсен.

– Я, – ответил Фредерик.

– Думаю, Фред, мы поступим иначе. Завтра приезжают твои дядя и тетя из Потсдама, тебе и так хватит забот, чтобы их встретить на вокзале, проводить домой и помочь им устроиться. Тем более, семью невесты лучше сопровождать кому-то не со стороны жениха. Вряд ли мы найдем для этой роли кого-то лучше Жослена Планше, нашего церковного старосты. Он такой солидный и важный господин, не то что я! Кто с ним незнаком, может принять его за депутата или сенатора. И разве скажешь, что этот человек сделал состояние на рыбных консервах! – пастор беззлобно рассмеялся. – Ну а завтра утром я сам зайду за вами, дорогая мадемуазель Андрие. Не волнуйтесь из-за конфирмации. Я вам расскажу, почему реформатам оказалось недостаточно того, чему учит римско-католическая церковь, и как можно более простыми словами объясню, в чем суть нашей веры. Если у вас это не вызовет решительного несогласия и вы захотите присоединиться к нашей церкви так, как в средние века заключали браки наши короли – per procuratorem, «по доверенности», – я совершу обряд и на этом мы покончим с формальной стороной дела. Экзамен по катехизису завтра ни к чему. Я прекрасно понимаю, что ваши мысли будут не там. Постепенно, со временем вы разберетесь во всем, нам некуда торопиться.

Пастор подхватил усталую, сникшую Клеми под руку и сказал Фредерику;

– А ты беги домой и постарайся отдохнуть, мой мальчик. Завтра у всех нас будет непростой день.

Пока Фредерик шел домой по улицам Сен-Клод и Вильнев, он думал о пасторе Госсене. Пять лет назад община была на грани раскола. Знатнейшие протестантские семьи Ла-Рошели не желали возвращения на церковную кафедру Шарля Госсена, который после смерти жены страдал затяжной депрессией и несколько месяцев находился в Лафоне в лечебнице для душевнобольных. А потом он продал дом, в котором они с Огюстиной жили счастливыми супругами, раздал половину этих денег больницам, сиротским приютам и школам, а вторую половину отдал в приданое своей племяннице, которая по сравнению с семейством жениха, Бернара Сеньетта, была такой же бедной невестой, как Клеми по сравнению с Декартами. По мнению Адмиро, Планше и других «столпов» общины, Шарль Госсен повел себя не так, как должен был поступить хороший протестант. Но скандала не получилось, потому что большинство ла-рошельских реформатов оказалось на стороне своего пастора.

После возвращения с виноградников семейства Сен-Жерве-Бризак – этот отдых позволил ему чуть-чуть оправиться – Шарль Госсен так и жил во флигеле дома Сеньеттов.Он довольствовался двумя комнатами, которые ему отвела племянница, крошечной спальной и чуть более просторной гостиной. На стенах там висели картины покойной мадам Госсен, а на полках стояли и лежали грудами его любимые книги. Пастор жил только на жалованье, на его счету в банке, по его словам, не осталось ни сантима. При его скромной жизни, конечно, он и с жалованья хоть немного бы, но накопил. Но он продолжал небольшими суммами поддерживать психиатрическую лечебницу и два раза в неделю сам ездил помогать доктору в Лафон: читал больным книги, гулял, разговаривал с ними. Пациенты Лафона его любили и ждали его приездов с нетерпением.

Фредерик Декарт относился к пастору Госсену с почти сыновней нежностью. После событий пятилетней давности, когда другие единоверцы или отвернулись, или устранились, и именно ему пришлось спасать физическое и душевное здоровье господина Госсена, в его отношении, все таком же уважительном, появилась и новая нотка. Теперь он, Фредерик, был сильным и взрослым, а пастор стал тем, о ком нужно было заботиться. Но, вспоминая только что случившееся, Фредерик был пристыжен и восхищен. Пастор подтвердил свою славу душеведа. Увидев их с Клеми вместе, он сразу оценил обстановку и мягко, без нотаций, но решительно развел их в разные стороны.

Профессор Декарт едва заметно поморщился. Он был недоволен собой. Эта прогулка с Клеми, этот разговор были лишними. Что-то случилось сегодня между ними в карете, он, взрослый мужчина, не может не понимать этого. И он не должен был раздувать огонь из той маленькой искры. Пастор сейчас дал ему заслуженный щелчок по носу. «Кто это сегодня утром по пути в Жонзак поучал младшего брата и фарисейски упивался собственной праведностью?» – спросил себя профессор. Ну что ж, завтра будет повод ее испытать.

***

У широко распахнутых дверей церкви раздался веселый шум, который ни с чем нельзя было перепутать. Лили Понсак заиграла свадебный марш. Гости встали. Максимилиан, во фраке, в белой плоеной сорочке, стоящий рядом с пастором и двумя шаферами, Моранжем и Лестафье, только что отпускал шутки, но теперь он побледнел и его руки затеребили коробочку с кольцом. По проходу медленно и плавно, как белый лепесток по спокойной воде, поплыла невеста, придерживая одной рукой кринолин, чтобы он не задевал колени гостей, которые заняли места с краю. Простое белое платье Клеми было только у лифа расшито белым и серебряным стеклярусом, но такой фасон еще больше подчеркивал юность и невинность. Венок из флердоранжа и короткая фата венчали затейливую прическу, которую Мари Андрие сегодня соорудила дочери. Мадам Андрие не выдержала и заплакала, громко, некрасиво, со всхлипываниями. Мадам Декарт недовольно покосилась на нее. Но удержаться от слез – это было выше материнских сил и желания. За все восемнадцать лет жизни Клеми мать еще никогда не видела ее такой красивой.

Зато Фернан Андрие вел свою дочь к алтарю и сиял от удовольствия. Он не понимал, почему Клеми так сосредоточена. «Улыбайся! – твердил он. – Что ты будто каменная? Не видишь, как тебе радуются все эти благородные дамы и господа?»

Пастор принял руку Клеми у отца и поставил девушку рядом с Максимилианом, а Фернану велел остаться. Марш закончился. Наступила тишина.

– Братья и сестры во Христе, – начал Шарль Госсен, – мы собрались здесь для того, чтобы соединить священными узами брака этого мужчину и эту женщину. Если кто-то знает о причинах, по которым они не могут пожениться, пусть скажет об этом сейчас перед всеми или не говорит до конца своих дней. Если кто-то из присутствующих хочет удержать невесту или жениха от неверного, как ему кажется, шага, пока еще не поздно это сделать. Если ты, Клеми, или ты, Максимилиан, внезапно передумали – еще не поздно остановить обряд. Только добровольный и праведный союз двух любящих сердец достоин быть освященным в доме Господнем.

Пастор Госсен близоруко вглядывался в ряды гостей, как будто из них действительно мог подняться кто-то знающий причину, по которой эти двое не могут пожениться. Тишина тянулась долго, очень долго. Лицо Клеми было как застывшая маска и не выражало ровным счетом ничего. А у Макса на лице появилось выражение досады. Что это еще за отсебятину пастор Госсен добавил к ритуальной фразе, которую он произносит на каждой свадьбе, и никто никогда не принимает ее всерьез? Почему именно на их венчании он говорит эти странные слова? Надо будет не забыть потом и поинтересоваться.

В церковном зале послышался ропот, люди стали переглядываться. Что это еще за новости? Почему пастор тянет паузу? Чего он ждет? Может, это потому, что невеста нездешняя и до сегодняшнего утра была католичкой, и так принято делать, если община не знает твоего отца и мать, и деда, и бабушку?

Максимилиан нетерпеливо переступил с ноги на ногу, пол скрипнул. Викарий Луи Дельмас, который стоял у столика с раскрытым Евангелием, готовый зачитать отрывок о браке в Кане Галилейской, недоуменно посмотрел на своего патрона. Пастор и сам как будто спохватился, что пауза превзошла все мыслимые пределы, и обряд продолжился.

– Ну что ж, тогда начнем. Кто отдает эту девушку? – Шарль Госсен тронул за рукав отца невесты.

– Я! – гаркнул Фернан. Он хотел еще что-то сказать, недовольный тем, что его роль в спектакле оказалась такой маленькой, но пастор снова тронул его за рукав и повернулся к жениху.

– Кто берет Клеманс, дочь Фернана Андрие?

– Я, господин пастор, – сказал Максимилиан.

– Повтори еще раз, Максимилиан Декарт, берешь ли ты присутствующую здесь Клеманс Андрие в жены перед лицом Господа Бога нашего в присутствии всех этих людей, чтобы быть с ней вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, и клянешься ли ты любить ее и заботиться о ней, пока смерть не разлучит вас?

– Да, – ответил жених.

– А ты, Клеманс Андрие, берешь ли ты присутствующего здесь Максимилиана Декарта в мужья перед лицом Господа Бога нашего в присутствии всех этих людей, чтобы быть с ним вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, и клянешься ли ты любить его и заботиться о нем, пока смерть не разлучит вас?

Невеста побледнела еще сильнее и что-то прошептала, но даже в первом ряду ее не расслышали.

– Дочь моя, повтори громче.

– Да, – повторила Клеми.

– Максимилиан Декарт, надень своей невесте это кольцо в знак своей любви и преданности.

Клеми протянула дрожащую руку, и Максимилиан со второй попытки надел ей тонкое золотое кольцо поверх кольца, подаренного на помолвку, тоже скромного, с маленькой жемчужиной. Пастор соединил их руки и провозгласил: «Теперь вы муж и жена, и что Бог соединил на небесах, человек на земле да не разрушит». Новобрачные опустились на колени перед алтарем. Луи Дельмас прочел положенное место из Евангелия, затем Лили заиграла торжественный гимн. Гости встали и запели. И когда молодые поднялись и все опять стихло, пастор сказал:

– Теперь, когда священный обряд окончен, я воспользуюсь своей привилегией первым поздравить молодую мадам Декарт и ее мужа Максимилиана, младшего сына моего дорогого друга Жана-Мишеля Декарта, который, если бы смерть не забрала его от нас так рано, мог бы еще стоять сейчас перед вами вместо меня. Я также поздравляю старшую мадам Декарт, которая годами трудилась, боролась и отказывала себе во многом, чтобы ее сын в один прекрасный день предстал здесь перед нами воспитанным и образованным молодым человеком с женой-красавицей. Я поздравляю и вас, мадам и мсье Андрие. Вы показали себя истинно верующими христианами, поняли сами и доказали другим, что любовь есть драгоценнейший дар Святого Духа и она выше любых искусственных преград, воздвигнутых людьми. Поздравляю всех родных и друзей нашей молодой пары. Да будет вам в радость каждый новый день, который вы проведете вместе в этом мире, и да будет вам в утешение вера в то, что земная разлука не вечна, и вы обязательно встретитесь в чертогах Отца нашего Небесного.

Пастор вытер глаза платком. Все почтительно помолчали.

– Слушайте же: «...и благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею». А теперь идите и выполняйте его завет! Но сначала не забудьте отдать кесарю кесарево и сказать друг другу «да» еще и в мэрии, – добавил Шарль Госсен уже обычным, не богослужебным голосом. Он рассмеялся, и остальные тоже облегченно заулыбались. Тут и там раздавался смех, слышались веселые голоса. Все еще держась за руки, молодые спустились в церковный зал. Лили заиграла что-то легкое, чтобы все смогли сбросить напряжение и настроиться на свадебный ужин и танцы.

Амели в закрытом платье винно-красного бархата, роскошном, хоть и не очень подходящем для такого жаркого дня, обняла сына и его жену. Она была все еще раздражена происходящим, но церемония ей понравилась, а заключительные слова пастора ее растрогали почти до слез. Шарлотта поздравила молодых со скучающим видом – свадьба состоялась, никакого скандала не случилось. Дядя Райнер и тетя Адель пробились сквозь толпу и расцеловали новобрачных, причем тетя Адель, восторженная и непосредственная даже в свои пятьдесят четыре года, назвала Клеми «нашей дорогой деткой» и «удивительной красавицей». Мари Андрие в скромном платье в клетку и кружевном чепце, похожая на бретонскую крестьянку, принаряженную по случаю праздника, заливаясь слезами, заключила Клеми в объятия, но едва решилась протянуть руку Максимилиану. Как он и пообещал вчера, наедине с Андрие-старшими он не разговаривал. А вот Фернан не чувствовал ни малейшей неловкости и вообще едва ли помнил, что случилось вчера. Он стоял, прислонившись к колонне, его круглое красное лицо сияло от удовольствия. Своим видом он показывал, что он тут как раз главнее всех. Если бы он не отдал Клеми, разве состоялось бы все остальное? То-то!

Фредерик сидел в церкви рядом с дядей Райнером, а мать, Шарлотта и тетя Адель заняла места по левую сторону от прохода. Они не успели наговориться после долгожданной встречи. Парижский поезд опоздал, Фредерик целый час прождал на вокзале, и потом, чтобы успеть на венчание, гостям пришлось пожертвовать отдыхом после дороги, второпях умыться и переодеться, пообедать быстро, а не так, как это принято во Франции, и отложить обмен новостями уже до самой церкви.

Пока ждали невесту, дядя Райнер успел сказать Фредерику, что прочитал его новую книгу о повседневной жизни в Париже в эпоху Генриха IVи получил огромное удовольствие: он, конечно, не специалист в этой науке и даже не может назвать себя достаточно просвещенным любителем, но ему кажется, что так историю еще никто не писал. Фредерик возразил, что идею «народной истории» он взял у Мишле, просто пошел чуть-чуть дальше и не только соединил «героическое» и «низкое», а попытался реконструировать представления людей того времени о мире и о себе. Потом они еще обсудили стремительную летнюю австро-прусскую войну. Райнер Картен сказал, что, по его мнению, Франция поступила очень недальновидно, когда позволила Пруссии раздавить Австрию, своего верного союзника. И это только начало. «Больше всего я боюсь войны между нашими странами, Фредерик, – вздохнул господин Картен, – потому что кроме всем известных несчастий, которые несет любая война, эта война еще и столкнет лбами нас, людей смешанного французско-немецкого происхождения, поставит нас перед тяжелейшим выбором, расколет семьи. Извини за неуместные речи, но в последнее время я постоянно об этом думаю». Фредерик ответил, что охотно продолжил бы этот разговор и надеется, что у них останется время. Он чувствовал признательность дяде Райнеру не за похвалы его книге, хотя это было приятно, а за то, что дядя не стал расспрашивать его о личных делах. По правде говоря, здесь, в церкви, он испытывал состояние близкое к прострации.

Когда все только собрались и Макс готовился шествовать к алтарю под руку с матерью, он успел сказать Фреду: «Не понимаю, какая муха укусила Клеми! Представляешь, когда сегодня я пришел к ней после конфирмации, чтобы еще раз уточнить все наши планы на сегодняшний день, она сказала, что не хочет выходить за меня замуж. Кое-как я ее успокоил, внушил ей, что она просто переволновалась. Она, конечно, просто злилась, что вчера я убежал от нее на мальчишник, и хотела этим чуть-чуть меня наказать. А может быть, она была обескуражена приемом нашей матери. Хотя все прошло гораздо лучше, чем могло бы! И мать тоже обиделась, потому что Клеми после конфирмации не надела крестик, который она ей подарила, отказалась снимать свой, католический. Пастор Госсен сказал: пусть оставит, это ведь неважно, такой крестик или другой. К тому же здесь это ее единственная память о родителях и о доме. Только тогда наша мать немного успокоилась и сказала, что понимает, но ей понадобится немало времени, чтобы окончательно привыкнуть к этому».

Фредерик молча выслушал жалобы жениха, с бесстрастным видом встретил появление невесты. Немного удивился, когда пастор со словами «Если кто-то из присутствующих хочет удержать невесту или жениха от неверного, как ему кажется, шага, пока еще не поздно это сделать» принялся обшаривать глазами каждое лицо в зале и задержался на его лице. Он что же, думал, что Фредерик сейчас поднимется во весь рост и крикнет «Остановитесь!», а потом при всем народе расстроит свадьбу неожиданным признанием? Да если бы даже он влюбился в Клеми с первого взгляда – а это вовсе не так, вчера он ее просто пожалел, и еще она напомнила ему Элизу в юности, вот он и поддался меланхолии, – он бы никогда не устроил публичный скандал и не дал бы этим людям пищу для пересудов!

Непонятно было только одно –почему со вчерашнего дня его не оставляло мучительное беспокойство? Отчего ему упорно казалось, что он что-то забыл, пропустил, куда-то опоздал? Утром он еще сумел переключить свои мысли на приезд Картенов, но теперь и эта обязанность была выполнена. Он сидел, неестественно выпрямив спину – в этой позе его меньше мутило – и старался думать не о Клеми, а об Австрии, Пруссии, о будущей вероятной войне, о Кристиане Кавалье и его скорой свадьбе, о господине Марото, о своих парижских делах, о Версале, о чем угодно, лишь бы мысли унесли его подальше от происходящего.

Максимилиан и Клеми пошли по ковровой дорожке к выходу из церкви, а присутствующие устремились за ними. Церковь быстро опустела. Дядя и тетя Картены, Амели и Шарлотта отправились вместе с молодыми регистрировать брак в мэрию, а гости разошлись по домам – переодеваться к ужину и танцам. Только Лили Понсак и ее калькант, господин Шаванн, еще не спустились с хоров, да пастор вместе с викарием о чем-то весело переговаривались у колонны. Фредерик не стал спешить. О нем все забыли, сейчас он отдышится и спокойно уйдет домой. Оставит в комнате у Макса чек, свой свадебный подарок (сумма была немаленькая, но брат со своей женитьбой и так влез в долги, нельзя ему не помочь), и записку с извинениями. А потом соберет чемодан и уедет шестичасовым поездом. Он обещал Шарлотте, что будет ее кавалером на свадьбе, и она, конечно, обидится, но он как-нибудь объяснит, почему должен уехать, придумает что-нибудь, скажется больным. Он просто не может здесь остаться.

Внезапно уверенный, насмешливый женский голос вывел его из раздумий.

– Бог ты мой! Фредерик Декарт! Самый завидный жених во всей протестантской Ла-Рошели – и сидит здесь в одиночестве?!

Возле его скамьи стояла молодая белокурая женщина, стройная, гибкая, с энергичным лицом.

– Эдит? – проговорил он, вставая. – Эдит Планше?

– Эдит Марсан, – засмеялась она. – Нет-нет, руку пожимай кому-нибудь другому! Красивым женщинам – только поцелуй!

– Конечно, – пробормотал он, – конечно же, Марсан. Ты ведь давным-давно замужем.

– Разве твоя мать не говорила, что я уже полтора года вдова? Или ты не слушал? – Она понизила голос, и ее улыбка стала невеселой.

– Не помню, – признался он. – Соболезную, Эдит.

– Я уже все свое отплакала. Жизнь продолжается. У меня есть прекрасная любимая дочка, есть дом в Бордо, и я ни в чем не нуждаюсь. Я приехала погостить к родителям, собиралась провести скучный август, и вдруг попала на такое событие – свадьбу у Декартов! Мне кажется, вы все не очень-то стремитесь к браку, или я неправа?

– Кто это «все»? Мы четверо были, а трое и есть – очень разные.

– Я имею в виду и мадам Декарт. До меня доходили слухи, что после смерти вашего отца она могла бы сделать отличную партию, но не захотела.

– Что?!

– Узнаю тебя, Фредерик, – она окинула его насмешливо-ласковым взглядом, но ничего не сказала.

– Ты идешь на ужин и вечеринку? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Разумеется, иду. Меня, правда, не приглашали, Максимилиан ведь не знал, что я приеду. Приглашены мои родители. Но надеюсь, меня не выгонят, – она снова засмеялась. – И я хочу, Фредерик, чтобы ты меня сопровождал.

– Не могу, хотя мне очень жаль, Эдит. Я уже пообещал Шарлотте.

– Пфф! Ты, хочешь, чтобы над твоей сестрой смеялась половина города? Она молода и недурна собой, а значит, не в таком отчаянном положении, чтобы ей не с кем было танцевать, кроме родного брата. Не волнуйся, мой младший брат Морис тоже здесь на каникулах. И у него тоже нет дамы. Так что для нас все складывается как будто по воле судьбы.

У Фредерика разболелась голова, но закончить разговор и уйти он не мог. Эдит кокетничала с ним, от нее исходила манящая и ласковая сила, которая совсем лишила его способности к сопротивлению. Он изумленно смотрел на молодую женщину. Дочь старосты Планше, скромная девочка с косичкой… Неужели это она? Эдит он помнил очень смутно: она была младше его на пять лет, так что когда он уехал учиться в Париж, ей было всего тринадцать, и он, разумеется, не обращал на нее внимания. Она любила читать книги и часто заходила в книжный магазин Госсенов. Когда он тоже оказывался там, Огюстина Госсен просила его поискать для Эдит что-нибудь новенькое на верхних полках. Еще он вспомнил почтовую открытку с ангелом, которую Эдит послала ему ко дню рождения в Морьяк. Занятый уроками, тетрадями и собственными рукописями, он забыл на нее ответить, а когда вспомнил о «маленькой мадемуазель Планше» и захотел лично извиниться перед ней, оказалось, что «маленькая мадемуазель» уже выросла, вышла замуж за богатого виноторговца и уехала из Ла-Рошели.

И вот теперь она превратилась в уверенную в себе и очень привлекательную молодую даму. Для Фредерика было очевидно – Эдит знает, чего она хочет, и уверена, что при помощи обольстительной улыбки и дерзкого взгляда непременно получит желаемое.

– А почему ты не пошел с ними в мэрию? Не захотел? Тогда проводи меня до дома, по дороге еще поболтаем, – не умолкала Эдит. – Что ты скажешь о невесте? Лицо у нее очень миловидное, а вот о фигуре сказать этого не могу, с годами может располнеть. И вкус ужасный. Платье, видимо, кто-то выбрал за нее, поэтому оно неплохое, но что это за прическа, что за старомодная фата! Ну а что касается ее матери, лучше бы она просто осталась дома. Я бы постеснялась даже горничной отдать то платье, в котором она явилась на свадьбу дочери. А отец! Почему у него такое багровое лицо, он что, с утра уже принял пару стаканов крепленого? Или у него просто склонность к апоплексии? По-моему, пастор придерживал его за руку не из участия, а потому, что он едва стоял на ногах. Бедная мадам Декарт, ей ведь придется какое-то время пожить с молодоженами, пока Максимилиан не найдет способ отделить свою семью? Но хорошо, что родители новобрачной из Ренна, это далеко, они не будут слишком часто видеться.

– Они из Нанта, а не из Ренна. И пожалуйста, не надо злословить, Эдит, я этого не люблю. Они очень бедные люди, и все их качества, которые тебя так забавляют, в первую очередь от бедности, а во вторую очередь от последствий бедности. Если не хочешь, чтобы я прямо сейчас с тобой распрощался, сменим тему.

– Ну хорошо, больше не буду! – Она стрельнула глазами и тут же заговорила совсем другим голосом. – Расскажи, пожалуйста, как ты живешь. Мои представления о жизни преуспевающих парижских ученых и писателей, вероятно, очень далеки от правды. Мне кажется, что между лекциями в университете они должны прогуливаться по Большим бульварам, небрежно помахивая тросточками и поправляя свои элегантные цилиндры, потом обедать у Дюваля или у Бребана в обществе других светских мужчин и женщин, а по вечерам ходить в театры на модные премьеры. И, разумеется, ужинать со знаменитыми кокотками. С дамами полусвета, я хотела сказать.

Фредерик сначала оторопел, но потом понял, что она шутит. А затем опять изумился – в Ла-Рошели ни одна девушка из строгой и консервативной протестантской семьи не осмелилась бы так шутить и употреблять такие выражения как «дама полусвета» и тем более «кокотка».

– Если бы ты только знала, как проходит настоящий день преподавателя Коллеж де Франс! – улыбнулся он, кажется, впервые за сегодняшний день.

– Так расскажи!

– Ну, приготовься скучать. С утра я работаю дома или веду семинар по источниковедению истории позднего Средневековья на факультете словесности. Потом иду в Коллеж читать дневную лекцию. Обедаю в ресторанчике тут же, на Сен-Жак, один или с коллегами. После обеда отправляюсь в архив. Затем читаю вечернюю лекцию в Коллеже. Вечера проходят по-разному: если я приглашен к кому-нибудь из знакомых, кто держит открытый дом, то провожу время в приятных беседах. Если я сам возвращаю кому-то визит, мы встречаемся в ресторане, но, конечно, не у Бребана. У Дюваля я тоже был всего раза три или четыре за семь лет: цены там не для университетских преподавателей. К счастью, такая суета бывает редко, обычно я просто ужинаю в профессорском клубе и иду домой – работать над книгой. И ложусь я рано, потому что привык рано вставать, по утрам мне нужна ясная голова. Как видишь, даже прогулки по Большим бульварам не вписываются в мой график. Бульвары, кстати, на правом берегу, довольно далеко от Латинского квартала. Там совсем другой Париж и другая жизнь.

– И всё? – Эдит смотрела на него с веселой недоверчивостью.

– Всё. Ой, нет, прости, я тебе соврал. Иногда я хожу в театры. Когда успеваю вырваться.

– Ну и тоска! – деланно засмеялась Эдит, давая понять, что на самом деле она совсем другого мнения. – Но я не услышала в твоем рассказе ни одного женского имени.Ты ни разу не сбился с местоимения «я» на «мы». Либо ты хорошо маскируешься, либо…

– Нет, я действительно один, и меня это устраивает. Женщины слишком требовательны. У меня нет возможности посвящать им столько времени, сколько они хотят.

– Раньше ты был вежливее! – заметила Эдит.

Он сам понимал, что его слова прозвучали резковато. Но Эдит не обиделась. Она замолчала, улыбнулась и медленно, очень медленно провела подушечками пальцев по его руке. Он стремительно и густо покраснел, и это, конечно, не укрылось от ее взгляда. Вот проклятие! Почему он не ушел из церкви вместе со всеми? Спокойно стоял бы сейчас в зале церемоний в мэрии. Разве он мог представить, что вчерашнее волнение – ничто по сравнению с тем, что его ждет сегодня! А раз уж он встретился с Эдит и завязал этот разговор, почему сразу же не сказал, что вечером уедет? Теперь уже поздно, она подумает, что он хочет от нее сбежать, и будет права.

Что ему еще придется вытерпеть? Он думал, что его ждет скучный вечер, на котором он будет держаться в тени возле своей семьи, станцует пару танцев со своей сестрой, посидит с матерью, выпьет недорогого бордо за счет Макса и незаметно уйдет. Но такой сценарий сейчас казался ему пределом счастья. На него положила глаз бойкая провинциальная соблазнительница, женщина такого склада, от которых он всегда старался держаться как можно дальше. И сейчас ему придется или играть идиотскую роль Иосифа Прекрасного с женой Потифара, или позволить Эдит добавить себя к списку ее трофеев. Оба варианта Фредерику совершенно не нравились. Как избежать одного или другого, если он пойдет с ней на свадьбу, он не представлял.

– Ну, до скорой встречи, Фредерик, – сказала Эдит, когда они подошли к богатому особняку Планше на улице Бон-Фам.

– Если Шарлотта не захочет танцевать с твоим братом, у нее первенство.

– Захочет, даже не сомневайся. Любая девушка предпочтет танцевать с чьим угодно братом вместо своего.

Она подставила губы для поцелуя. Он наклонился и почувствовал жар ее тела, от которого аромат ее духов стал неправдоподобно густым и горячим. И смеялась она так, как не смеялась ни одна знакомая Фредерику женщина. Не без провинциального драматического надлома – он прекрасно слышал в ее смехе эти нотки, – но и с искренней радостью от их встречи, в этом тоже ошибиться было нельзя. В глазах начало темнеть, и он покачал головой, стряхивая морок.

– До вечера, Эдит.

А вслед ему донеслось нежное и властное:

– Не забудь! Ты пообещал!

***

Верхний зал ресторана «У Реколетов» был ярко освещен газовыми рожками и украшен живыми цветами. Пришлось также не поскупиться на музыку, вино и угощение, потому что все гости были уважаемыми в Ла-Рошели людьми. Здесь был мэр города, повторно избранный на эту должность Эдуард Эммери, выпускник Политехнической школы, как Максимилиан, бывший офицер-артиллерист, видный деятель протестантской общины. Были пастор Госсен и его племянница Луиза с мужем, солеторговцем Бернаром Сеньеттом. Викарий Луи Дельмас и его жена Мари-Клер, урожденная Сеньетт. Староста Жослен Планше с женой Мари-Клод, дочерью Эдит и сыном Морисом. Бартелеми Рансон, крестный Максимилиана, с женой Матильдой. Старый доктор Дювоссель с женой. Каролина Лессанж с мужем, учителем на пенсии, их дочь Камилла и ее муж, служащий в отделении Французского банка в Нижней Шаранте. Лили Понсак, церковная органистка, Жюль Понсак, ее муж, учитель математики в лицее Колиньи, и мать Лили, немолодая, но все еще энергичная Джанет Кавалье. Были, конечно, вместе со своими женами и главный городской библиотекарь Леопольд Делайян, и директор Музея естественной истории Эдуард Бельтремье, и Эмиль Прюдом, владелец самой крупной в Ла-Рошели судоверфи, патрон Максимилиана. И многочисленные друзья жениха. И, конечно, его мать, мадам Декарт, и ближайшие родственники из Потсдама: дядя Райнер, при виде которого пастор Госсен даже прослезился, так велико было его фамильное сходство со старшим братом, рано умершим Жаном-Мишелем Декартом, и тетя Адель, скромно одетая, улыбчивая женщина, по виду которой нельзя было догадаться, что она – глава попечительского совета престижнейшей женской гимназии Сарториуса. Вот какие люди пришли засвидетельствовать свое почтение Амели Декарт и ее детям! А хозяин ресторана, мсье Гренель, сделал Максимилиану хорошую скидку, взяв с него полушутя-полусерьезно обещание, что здесь же он отпразднует и крестины своего первенца, и свадьбу Шарлотты, если сегодня она найдет себе жениха.

Ресторан, названный так в память о старинном религиозном ордене, чей храм во время революции национализировали, а потом его выкупила реформатская община, находился на улице Сен-Мишель, недалеко от церкви, где пастор Госсен днем обвенчал Максимилиана Декарта и Клеми Андрие. Трудно было выбрать место удобнее, почти у всех гостей дома в паре-тройке кварталов отсюда.

Максимилиан устало оглядел столы, уже убранные после главной перемены блюд и накрытые для десерта, кивнул жене Гренеля, которая целый вечер без устали играла на стареньком фортепиано вальсы, кадрили и полонезы, еще раз посмотрел на танцующие пары и отдыхающих гостей. Что ж. Шарлотта, в ярко-голубом платье, с ляпис-лазурью на шее и в ушах, явно не скучает в обществе Мориса Планше, двадцатилетнего студента Коммерческой школы. Староста Планше церемонно ведет в кадрили Амели Декарт. Дядя Райнер танцует и пытается поговорить на ходу с Каролиной Лессанж, эльзаской, которая так же, как и он, озабочена отношениями Франции и Пруссии. Тетя Адель и Леопольд Делайян, два страстных любителя чтения, просто вышли из круга танцующих и увлеченно беседуют возле буфетной стойки. Подвыпивший пастор Госсен кружит оцепенелую от смущения и неловкости Мари Андрие (что она теперь скажет на исповеди своему кюре в Нанте? Она, в своем почтенном возрасте, танцевала, да еще и с протестантским пастором!). Фернан, который едва держится на ногах, отплясывает с чопорной, разодетой Мари-Клод Планше. Кажется, он вот-вот ее уронит. Максимилиан вздохнул. Всю неделю в городе только и будет разговоров, что об этой свадьбе и о родителях его жены. Хорошо, что он купил им билеты до Нанта, и завтра Андрие отсюда уедут. А когда они с Клеми вернутся из Риведу, у горожан уже найдутся другие темы, о чем сплетничать.

Да вот хотя бы о старшем братце, о Фредерике. Кто бы мог ожидать от этого тихони! Явился на ужин вместе с дочкой старосты Планше, мадам Марсан, красивой молодой вдовой, у которой собственный дом в Бордо и почти десять тысяч франков капитала, что дает хорошую годовую ренту в безраздельное пользование. Все холостые друзья Макса тут же приосанились и стали подкручивать себе усы, даже Моранж был готов забыть о своей подруге, которой пришлось остаться в отеле – в церкви на нее, скромно сидевшую в уголке, никто не обращал внимания, но здесь ее присутствие было бы неуместным... Нет, все было зря, не эти юнцы были нужны Эдит Марсан, которая в мечтах уже видела себя в Париже светской дамой, хозяйкой литературного салона, женой известного ученого.

Весь вечер эти двое не отходили друг от друга, смеялись, переглядывались, танцевали все танцы подряд, хотя Фред раньше уверял, что не любит и почти не умеет танцевать. Если это называется «не любит» и «не умеет», то он, Максимилиан – китайский мандарин или индийский раджа. Ради приличия они совсем чуть-чуть потанцевали с другими приглашенными. Эдит – с господином Прюдомом и с Бартелеми Рансоном, а Фредерик – с Лили Понсак, и потом еще посидел рядом с не умеющей танцевать Клеми, когда Максимилиан из любезности предложил тур вальса мадам Прюдом, супруге своего начальника.

И лучше бы Фред этого не делал. Клеми и так нездоровится, вчера она немного простудилась. По ее словам, после ужина ей захотелось посмотреть церковь, и Фредерик ее туда проводил. Там она поговорила с пастором и домой вернулась около девяти, когда уже похолодало и на улице поднялся холодный ветер, а она была в своем легком платьице. А сейчас после разговора с Фредом она совсем раскисла. Молодому мужу показалось, что она изо всех сил пытается не заплакать. «Макс, – попросила его Клеми, – давай уйдем отсюда». «Неужели Фредерик тебя чем-то обидел?» – не поверил Максимилиан. «Нет, что ты! Он здесь ни при чем. Просто день был длинный и я очень устала. Уйдем, пожалуйста!».

Разве не этого он хочет сильнее всего? Их уже ждет номер для новобрачных в нескольких шагах отсюда, в отеле за Большими Часами. И Клеми, которая утром не сказала ему и десятка слов и даже на венчании была как чужая, теперь сама прижимается щекой к его щеке и шепчет: «Пойдем!» Но сегодня он здесь хозяин и должен сначала убедиться, что оставляет все в порядке. Кадриль закончилась. Папаша Андрие не без труда, но довел жену старосты до ее стула. Пастор Госсен тоже не дал мамаше Андрие свалиться в обморок. Мать сидит прямая как палка, ничего не пьет и не ест. Дядя Райнер и тетя Адель безуспешно пытаются помочь ей хоть чуть-чуть расслабиться. В церкви она тепло обняла и поздравила Клеми, что же с ней опять произошло? Шарлотта обмахивается веером и хихикает над шутками Мориса. Фреда нигде не видно. Как и Эдит. Но Максу сейчас уж точно не до них, они люди взрослые, пусть делают что хотят. Пусть хоть объявляют о помолвке в конце вечера. Никто не удивится.

Максимилиан попросил наполнить бокалы, поблагодарил всех гостей поднял тост за их здоровье. В ответ послышались хлопки, поздравления и шутки, от которых у Клеми порозовели уши. Новобрачные торопливо пригубили вино, поставили бокалы и вышли, затворив за собой двери. Следом за ними по домам скоро потянутся самые старшие. Ну а молодые, которые будут пить и танцевать до глубокой ночи, забудут о поводе для сборища уже через пять минут.

– Дорогая... – пробормотал Макс на темной лестнице. Какой-то идиот вывернул рожок, но так даже лучше. По старой привычке новобрачный все еще целомудренно коснулся губ своей юной жены, и она внезапно ответила на поцелуй. Но тут же зашептала:

– Пожалуйста, не здесь... А вдруг нас кто-нибудь увидит?

– Это не должно тебя беспокоить. Уже шесть часов как ты моя жена и перед государством, и перед богом. Ничья полиция нравов к нам не придерется. А впрочем, ты права, дорогая. В «Короне Людовика» нам будет гораздо удобнее...

***

В нескольких шагах от них, в темной нише на лестничной площадке, за плюшевой портьерой стояли Фредерик и Эдит. Его темный вечерний костюм и ее платье из лилового бархата и темная шляпка делали их в сумерках даже друг для друга почти невидимыми.

Фредерик не мог гордиться тем, как он вел себя в этот вечер. Сам того не желая, он подал Эдит Марсан какие-то надежды, и теперь не знал, как отыграть назад. Он развлекал ее историями из университетской жизни и научными курьезами, танцевал с ней, подливал ей вино и лимонад, а она от каждого его знака внимания приходила в непонятное возбуждение. Он сказал, что они не могут танцевать весь вечер только друг с другом, о них начнут болтать. Она сначала рассмеялась бездумным смехом: «Пусть болтают!» Но все-таки согласилась, чтобы на два танца он уступил ее другим кавалерам и сам пригласил других дам. Лили Кавалье-Понсак, его старинный добрый друг, охотно приняла приглашение. Но во время танца она участливо посмотрела на него и сказала: «Фред, по-моему, тебе нужно пойти домой, выпить стакан теплого молока со снотворным порошком – и в постельку. Спать, спать, спать. Не знаю, что с тобой случилось, но на тебе просто лица нет». А Клеми... Когда он подошел, она сидела одна за маленьким столиком, специально накрытым для молодоженов, и нервно крутила на пальце свое кольцо, чуть-чуть великоватое. Фредерик спросил: «Можно?» и подсел к ней. Она подняла глаза, и он даже испугался – такими они были воспаленными, больными. Фредерик и Клеми несколько минут сидели и молчали. Потом Клеми шепнула: «Вам не обязательно скучать здесь со мной. Вас, наверное, заждались». Он сказал: «Простите, что я вас не поздравил сразу же после венчания и не пошел в мэрию». Клеми ответила: «Я знаю, вам было некогда, вы встретили старую знакомую». Слухи в этом городе разносятся со скоростью эпидемии! Он добавил то, что прозвучало совсем уже глупо: «Завтра я уеду ранним поездом, и мы с вами долго не увидимся. Поэтому позвольте мне сейчас попрощаться и пожелать вам счастья, Клеми». Она покачала головой и чуть слышно сказала: «Я тоже желаю вам счастья, Фредерик».

Он стал пробираться между столиками к Эдит, которая вернулась к остальным Планше. Но тут мать поймала его за руку и попросила разрешения сказать ему пару слов. Они отошли к буфету с напитками, налили себе по стакану воды, и Амели очень внимательно посмотрела на старшего сына.

– Я надеюсь, то, что ты сегодня делаешь, ты делаешь с полным пониманием последствий. Эдит Марсан – красивая, свободная и богатая женщина, и ты ей нравишься. Ноя должна тебе признаться: как бы я ни была фраппирована свадьбой Максимилиана и огорчена необходимостью поддерживать отношения с мсье и мадам Андрие, боюсь, что родственные отношения с Жосленом и Мари-Клод Планше порадуют меня еще меньше. Впрочем, твоя жизнь, Фред, – это уж точно не мое дело. С твоей женой кров делить мне не придется. Если ты уверен, что не пожалеешь, я тем более промолчу.

– Уверяю вас, мама, я даже в мыслях ничего такого не имел.

– Ты? – она ответила коротким и сухим, но очень выразительным смешком. – Ладно, иди к ней. Слушай свое сердце, дорогой сын, однако не будь простофилей, такие невесты, как Эдит Марсан, на дороге не валяются. – И тут Амели добавила такое, что Фредерик заподозрил свою воздержанную мать в том, что она перебрала наливки или вина: – Ты еще не пригласил мадам Марсан как-нибудь нарушить твое уединение в Версале?

***

– Здесь очень душно, я хочу выйти на воздух, – сказала Эдит. Он вывел ее на лестницу. Но она не пошла вниз, а неожиданно скользнула в темную нишу за портьеру и потянула его за собой. – Постоим здесь. У меня кружится голова. Ты, конечно, считаешь меня легкомысленной особой, но я не привыкла к таким вечеринкам. В Бордо у меня очень тихая жизнь, почти такая же затворническая, как у тебя в Париже. Тсс, кто это?..

Мимо них прошли в обнимку Макс и Клеми. До них долетел шепот новобрачной: «Пожалуйста, не здесь...» Когда внизу хлопнула дверь, Эдит усмехнулась.

– Ты не завидуешь брату? – спросила она.

Фредерик молчал.

Она взяла его руку и положила себе на грудь. Ее глаза блестели.

– Не бойся меня, – прошептала она.

Он молчал и не шевелился.

– Ты же не будешь отрицать, я красивая, – продолжала Эдит. – К тому же с характером и не бедна. Такие женщины всегда пользуются вниманием мужчин, и выбор у меня есть, можешь мне поверить. Я бросилась к тебе не от отчаяния.

– Я знаю, – сказал он и убрал руку.

– Ты мне с детства нравился, еще когда был лицеистом, – сказала она. – Не поверишь, я специально просила маму по субботам погулять со мной по улице Августинцев, чтобы пройти мимо книжной лавки нашего будущего пастора. Если я видела там тебя через витринное стекло, то всегда упрашивала зайти вовнутрь под каким-нибудь предлогом. Я действительно любила читать, и, между прочим, люблю до сих пор. Но очень скоро я перечитала все книги, доступные моему возрасту, и выдумывать предлоги стало все труднее… Знаешь, когда ты заболел и чуть не умер, я загадала, что ты поправишься, если я дам обет отказаться от сладкого. Чего мне это стоило, боже мой, если бы ты знал! – она засмеялась.

– Так вот что помогло! – он тоже засмеялся.

– В то время я бы не решилась тебе признаться, – продолжала она уже серьезно. – Ты бы не принял всерьез девочку в коротких платьишках и с цыпками на руках. А сегодня я увидела тебя и поняла, что ты совершенно не изменился. В тебе все та же чистота. Знаешь, я была такая же, как ты, но за годы взрослой жизни многое растеряла. Хотя мне всего двадцать восемь… Фредерик, ты даже не представляешь, кто за мной увивается, чего мне стоит держать на безопасном расстоянии всех желающих взять на себя управление капиталом и домом прекрасной одинокой молодой вдовы, и при этом никого из них не сделать врагом, потому что если обо мне пойдут сплетни – я пропала. Бордо – почти такая же деревня, как Ла-Рошель. Все, с кем я росла и кого помнила невинными детьми, теперь ловчат, лгут, лицемерят. Только к тебе грязь не пристает. Почему?

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь.

– Нет... Не спорь, мне виднее... Скажи, у тебя было много романов за эти годы? Мне почему-то кажется, что нет.

– Немного, Эдит, – согласился Фредерик. – Чуть-чуть больше, чем ничего.

Несколько минут они стояли молча. Фредерик чувствовал, что Эдит собирается с духом. На всякий случай он сделал шаг в сторону.

– Фредерик, давай я не буду ходить вокруг да около и скажу как есть? – наконец решилась она. – Мы с тобой могли бы помочь друг другу. Ты можешь избавить меня от всей этой тучи кровососов, которая вьется вокруг меня и моего состояния, а я... Наверное, сегодня я показалась тебе недалекой и даже распущенной. Но я могу тебе поклясться самым дорогим – я не такая. Я не была такой в детстве и в отрочестве, не стала и сейчас. Провинциальная кокетка – это только маска, которую я вынуждена носить. На самом деле я настоящая жена-мироносица, верная и преданная, только не всякому мужчине стану «служить имением своим». А вот тебе могла бы, и с радостью. Но ты вряд ли согласишься...

– Задача на логику, – сказал Фредерик. – Вроде школьного софизма: «Один лакедемонянин сказал: все лакедемоняне лживы». Тот, кто согласится, чтобы ты служила ему имением своим, будет этого недостоин. Прости меня, Эдит.

– Я напрасно разоткровенничалась, да? В этом смысле ты такой же, как все мужчины. Даже самые лучшие из вас не любят прямых и откровенных женщин. Вы просто не знаете, что с нами делать. Вы пасуете, когда понимаете, что пытаетесь переиграть женщину, которая вовсе не хочет с вами играть а говорит все, как есть, без утайки. Вам всем нужны хитренькие и лживые девицы, получившие эти уроки от своих маменек, разве не так?

– Напрасно ты так обо мне думаешь. Я сказал «прости», потому что не могу тебе помочь. Я не представляю себя женатым по расчету, даже на такой прекрасной женщине, как ты. Но я тебе благодарен за доверие.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Нет, не все, Эдит. Ты замечательная женщина.

– И заслуживаю самого лучшего? – саркастически закончила она.

– Да.

– Но только не с тобой?

Он хотел ее поцеловать, попрощаться и уйти, прекратить этот тягостный разговор. Но коснулся ее губ и опять почувствовал, как она вся горит. Этот жар вместе с ароматом пачули, который шел от ее одежды, ударили ему в голову. Усталость, нервное возбуждение, недовольство собой сделали его уязвимым, все, что он так долго в себе сдерживал, победило, взяло верх, и он обнял ее уже по-настоящему, прижался к ее губам, осыпал поцелуями ее шею. Руки Эдит пробрались под его фрак, гладили его, ласкали. Сквозь сорочку его пронизывало ее электричество. Пальцы Фредерика пробежали по ряду мелких обтянутых бархатом пуговиц, и с плеч молодой женщины заскользило платье. Плохо соображая, что он делает, он взялся за шнуровку ее корсета. Эдит ласково накрыла его руки своими и приникла губами к его губам. Но тут на верхней площадке скрипнула дверь, и господин Планше крикнул в темноту:

– Эдит! Мы с матерью уже уходим. Куда это ты запропастилась?

– Не отвечай, – прошептал Фредерик. – Ты давно уже взрослая.

Но она отстранила его, быстро застегнула платье, пригладила волосы и шепнула:

– Мне все-таки надо идти. Я уложу Коринну, это моя дочка, и дождусь Мориса. Гости расходятся, он тоже скоро пойдет провожать Шарлотту. А ты приходи через пару часов, когда наш дом уснет беспробудным сном. Моя комната на отлете, с отдельным входом, калитку и дверь я оставлю незапертыми. Нам никто не помешает. Я буду стоять у окна и ждать тебя хоть до самого утра. Мне больше ничего от тебя не надо, Фредерик, честное слово. Кто я такая, чтобы вставать у тебя на пути, если ты сам не хочешь этого? Только пообещай, что сегодня придешь. Правда придешь? Скажи, что придешь!

Она говорила хриплым шепотом, ее зрачки были расширены, будто в них закапали белладонну.

– Я постараюсь сбежать отсюда при первом удобном случае, Эдит, – тихо сказал он.

***

Фредерик выждал благоразумный промежуток времени после ухода Эдит и ее родителей и вернулся в зал ресторана. «Где ты был?» – накинулась на него Амели. «Ходил к морю, захотелось прохлады и свежести после душного зала», – ответил он как можно беспечнее. «С мадам Марсан?» – «Нет, она осталась. Когда я вернулся, ее уже не было». – «Значит, ушла с родителями. Посмотри-ка на нашего нового родственника! – Амели с отвращением показала на уснувшего на диване Фернана Андрие. – Что теперь с ним делать? Не оставлять же его здесь! И пастор еле стоит на ногах. Что ни свадьба, он каждый раз вспоминает Огюстину и напивается почти до потери сознания».

Морис Планше ушел провожать домой Шарлотту, Моранж умчался в отель к своей покинутой подруге. К счастью, в зале оставались еще два друга Макса, Жубер и Лестафье. Фредерик не без усилий, с помощью холодной воды привел в чувство Фернана и попросил этих двух рослых и крепких молодых людей проводить его до отеля «Принц Конде». Бедная мадам Андрие шла за ними, умирая от стыда. Она даже не попрощалась с Амели и Фредериком, и мыслями была только в завтрашнем утре, когда они наконец-то уедут из этого города.

– Ты скоро, Фредерик? – спросил дядя Райнер. – Я так надеялся, что мы с тобой еще погуляем вдоль моря или посидим дома во внутреннем дворе и поговорим. Ночь такая звездная. И, между прочим, я привез бутылку самого лучшего, месснеровского абрикосового шнапса из Потсдама.

– Лучше не ждите меня, дядя, хотя мне очень жаль. У меня есть еще одно дело, и оно, скорее всего, затянется.

Дядя Райнер посмотрел на него и ничего не сказал.

Кроме того дела, которое имел в виду Фредерик, оставалось еще одно, его ни в коем случае нельзя было доверить кому-то другому. Он должен был проводить домой пастора Госсена. Его племянница с мужем давно уехали. Пастор жил в квартале Сен-Жан, не очень близко отсюда. Фредерик закинул его руку к себе на плечи, приобнял его за талию и оценил скорость передвижения со своей ношей. Не быстро, но за два часа, как он и условился с Эдит, как раз справится.

На свежем воздухе пастор пришел в себя, и вскоре он уже не висел безжизненным кулем, а шел своими ногами, приходилось его только поддерживать.

– Какая хорошая девушка, правда? – пробормотал он, едва они дошли до набережной канала Мобек. – Добрая и простая, ноне глупая. Чудо что за девушка. Повезло Максимилиану.

– Да, повезло.

– А вот ей – не повезло, – заявил пастор. – Сегодня в церкви я не просто так тянул время. Не надеялся, конечно, что ты что-нибудь предпримешь, но крохотный шанс еще оставался, грех было им не воспользоваться.

– Господин пастор! О чем вы? – от неожиданности Фредерик даже остановился.

– Не строй из себя святую невинность. Ты прекрасно догадался. Я говорил с ней и вчера, после того, как я вас увидел на темной улице и решительно разлучил, и сегодня в церкви. Нет, не о тебе, конечно. Но я понял, что она за человек. Она такая восприимчивая, ей все интересно, хоть она и не на шутку напугана переменами в своей судьбе, разлукой с Нантом, с матерью. Ей нужен муж-учитель, муж – старший друг. Макс ее скоро забросит. Во-первых, он едва ли сможет ее чему-то научить, а во-вторых, не для этого он на ней женился. Все для нее и для тебя могло быть по-другому. А впрочем… У нее нет незамужней сестры?

– Нет, она единственная дочь у родителей.

– Жаль... Ты не очень-то слушай меня, Фредерик, я совершенно пьян. Сможешь завтра забыть, что видел меня в таком состоянии? Ты меня видел и в худшем состоянии, но все-таки, прошу тебя, постарайся.

– Все в порядке, господин пастор.

Они медленно шли теперь уже по набережной Дюперре. Шарль Госсен вскинул глаза на Большие Часы.

– Брак давно свершился, – пробормотал он. – Теперь будем ждать наследников.

Фредерик молчал. Макс и Клеми были всего в нескольких десятках метров от них – в отеле под аркой, за часами.

– Не огорчайся, мой мальчик, – неожиданно остановился пастор. – О нас, реформатах, говорят, что мы фаталисты. Но судьбу не просто нельзя отменить. Ее невозможно постичь. Я давно уже убежден, что миром правит случай. И всем нам в этом царстве случая остается только одно – жить, не упиваясь ни радостью, ни скорбью, помнить, что все может измениться в один миг, стоять посреди этого ливня случайностей твердо, как скала, и стараться делать то, что мы лучше всего умеем.

– Я так и живу, господин пастор.

– И я тоже. Пять лет назад мне стало окончательно ясно, что у меня получается лучше всего. Смотреть на людей и думать о них разное. Так я и думаю целыми днями ободном, о другом... Мыслю, следовательно, существую, – верно, мсье Декарт? Хорошая формула, только жаль, что хотя из нее можно логически вывести утверждение со знаком «минус», в реальности им не воспользуешься. А так, глядишь, перестал бы думать – перестал бы и физически существовать. И лежал бы в могиле, счастливый, рядом с моей Огюстиной.

– Понимаю, господин пастор.

– Не уверен, что понимаешь, – покачал головой священник. – Ты все еще живешь как будто во сне. Словно до сих пор не стал еще окончательно взрослым, хотя давно разменял четвертый десяток. Твои лекции – это очень важно, твои книги – я все их читал. Но в них только рассудок, я не нахожу там твоего сердца. Знаю, когда-нибудь ты станешь собой, но для этого тебе придется много испытать. Я дам совет, хоть ты его не просишь. Не беги от жизни, не пытайся от нее спрятаться в библиотеке. Великое счастье и великое горе, а не спокойная бесцветная жизнь– вот зачем мы живем. Людьми нас делают грех, сомнение и раскаяние, а вовсе не добродетель.

– Почему вы считаете, что я живу спокойной и бесцветной жизнью? Едва ли обо мне скажешь, что вся моя жизнь – это книги. Для своего возраста я уже немало повидал. Время от времени в моих мыслях возникает мой воображаемый двойник, средневековый монах-бенедиктинец из аббатства Клюни, и пытается меня наставлять. Но я-то прекрасно понимаю, как мало между нами общего.

– Больше, чем тебе кажется, мой дорогой.

На пороге своего дома пастор обнял Фредерика.

– Мне кажется, теперь ты долго не появишься в Ла-Рошели... Иди своим путем и не никого слушай, и меня тоже. Забудь все сегодняшнее. Помни только о том, что все поправимо, кроме смерти. И что Бог все равно в конечном счете устроит так, как лучше для тебя.

«Разве Бог устроил для вас лучше, господин пастор, когда отнял у вас любимую жену?» – хотел спросить Фредерик, но промолчал. Два часа были на исходе. Он повернул назад и пошел на улицу Бон-Фам, где жил староста Планше. Усмехнулся: улица Жен-Мироносиц в истинном смысле слова и Добрых Женщин в буквальном смысле – лучше не придумаешь для его сегодняшнего приключения.

Однако по мере того, как расстояние между ним и домом Эдит Марсан сокращалось, его решимость слабела. Дело было не в его трусости. Точнее, в ней, но не в нынешней трусости, а в той, которую он проявил вчера. Легко было посмеяться над собой из-за внезапного порыва жениться, пусть даже фиктивно, на едва знакомой девушке. Он ведь помнил и свое предубеждение против неравных браков, и свое всегдашнее неверие в возможность воспитать и образовать девушку, взятую из крестьянской или рабочей среды. Помнил судьбу бедняги Шмита из Морьяка с его Мариэттой, не желавшей тянуться за ним вверх, зато успешно тянувшей его самого вниз, в болото понятных ей страстишек и интересов, и Франсину Перье, которая чуть не погубила Оливье Берто, и собственный роман с Эмили Меро. Но чем больше времени Фредерик и Клеми проводили вместе, тем больше крепла и странная связь между ними, тем приятнее ему было ее общество, тем сильнее хотелось оберегать это юное создание, и тем больше он понимал, что Клеми, рожденная в той же среде, отличается от перечисленных им женщин. Вчера еще не поздно было изменить судьбу. Фредерик видел в глазах Клеми ту отвагу, которой не хватило ему самому. Что ему стоило признаться полушутя-полусерьезно, не теряя лица и ничем не рискуя: «Если бы я мог, я бы сам на вас женился». В худшем случае она бы ласково улыбнулась и сказала, что ей лестно это слышать, но он опоздал. А в лучшем случае через много лет он рассказывал бы внукам, как похитил прямо из-под венца их бабушку...

«Тебе самому-то не смешно, Декарт? Если бы она сказала «да», ты бы в следующую же секунду заметался в поисках выхода…» Но на этот раз внутренний голос его не убедил. И Фредерик понял, что ему остается только смиренно принять случившееся. Патриарх рода, отец семейства – это не его судьба. А где она, в чем она? Его путь сейчас освещали только крупные августовские звезды да портовые огни, и этот путь вел его не в спальню Эдит Марсан, а куда-то совсем в иные дали... Фредерик будто бы со стороны увидел себя перед калиткой дома Планше. Он нажал на дверную ручку – она поддалась. Он знал, что Эдит в пеньюаре стоит сейчас у окна и смотрит на эту дверь, ждет, не придет ли она в движение. Он в страхе захлопнул калитку и пошел, потом побежал прочь от этого дома, наказывая себя сразу за всё и за всех – за Эдит, за Клеми, за Макса... Через час он, конечно, обо всем пожалеет. Но в эту минуту выбора у него просто не было.

***

Он шел, не разбирая дороги, на запад от жилых кварталов Ла-Рошели, и осознал, что происходит, только когда увидел на воде силуэты рыбацких лодок. Он пришел в Шеф-де-Бэ. Ноги сами вели его дальше, и он спустился к причалу. Там не было пусто. У самой воды в старом матросском бушлате сидел на корточках и курил тот человек, которого только и осталось повидать Фредерику, прежде чем он уедет из города.

Алонсо не пошевелился от звука шагов. Тогда Фредерик поднял камень и швырнул в воду рядом с ним. Друг детства рывком поднялся на ноги.

– Федерико!

– А ты думал, королева Испании Изабелла Вторая? Привет, Алонсо. Почему ты дремлешь на причале в Шеф-де-Бэ, а не идешь домой?

– Я бы тоже хотел знать, почему ты шляешься ночью по сомнительным кварталам.

– Так... Не спится...

– Брат женился?

– Да. Неужели он не пригласил тебя на свадьбу?

– Пригласил, конечно. Я не пошел. Сам посуди, зачем я на этой свадьбе? Простой механик, католик. У жены нет ни одного нарядного платья. И дети опять болеют. В июне Диего поранился ржавым гвоздем в порту и чуть не умер от заражения. Выкарабкался, но не успели мы перевести дух, как младший, Мануэль, начал кашлять. Не до веселья мне, Фред. Доктора нас почти раздели. Вот я и нанялся лодки сторожить. Старший, Эстебан, мне помогает, но сегодня он попросился на ночную рыбалку с друзьями, и я его отпустил. У четырнадцатилетнего мальчишки, даже если его отец – неудачник, должны быть кроме работы и друзья, и радости.

– Почему ты не написал мне про Диего? Я бы и выслал денег, и договорился с доктором.

– Спасибо, но Кармен помогла. Ты же знаешь, моя сестрица в позапрошлом году вышла за владельца устричной фермы, живет на Олероне, а по субботам ездит на рыбный рынок на Сен-Жан продавать устрицы. Детей у них пока нет, а денег по сравнению со мной куры не клюют, и для Кармен одолжить мне двести франков – это как для меня одолжить ей двадцать. К тебе я собирался обратиться в самом крайне случае.

– Алонсо, ты же знаешь, что между нами эти церемонии ни к чему.

– Нет. Если что-то случится с тобой, не дай Бог, конечно, ты ко мне не обратишься, а если и обратишься, я не смогу тебе помочь. Ты мне друг, а не благотворитель. И хватит об этом.

– Хватит так хватит. Какой высокий нынче прилив...

– Точно. Одна лодка отвязалась, кое-как поймал.

– Не надо ли проверить остальные? Я помогу.

– Ты что, в этом полезешь в воду? – Алонсо недоверчиво посмотрел на фрак своего друга-профессора.

– Почему в этом? Если надо, сниму и полезу.

– Не надо, теперь уже до утра ничего не случится. Я уже все проверил. Ну, раз пришел, давай рассказывай, почему не спишь.

– Запутался немного.

– В женщинах? – у Алонсо даже губы сморщились от смеха, настолько фантастическим было это предположение. Но Фредерик молча кивнул.

– А! Это пустяки, это пройдет. Я думал, ты про новую книгу. Когда об императоре напишешь? Не о нынешнем, понятно. То у тебя Реформация, то Генрих Четвертый, то еще какие-то молью поеденные дела...

– Если судить по моим знакомым здесь и в Париже, единственный искренний бонапартист в империи Луи Наполеона Бонапарта – это ты, – рассмеялся Фредерик. – Я сейчас занимаюсь другими временами, но если хочешь, напишу и о твоем императоре. Есть сюжет, который давно интересует меня. Не о нем самом, а скорее о верности проигранному делу. Я хочу написать о четырех офицерах, которые присоединились к свите Бонапарта на нашем острове Экс и разделили с ним изгнание.

– Ты там поосторожнее, Фред. Я читал в «Ла Круа», церковь потребовала провести чистки преподавательского состава. Слишком-де много республиканцев и антиклерикалов пролезли в школы и университеты и растят за государственный счет врагов империи.

– Своих взглядов я и так почти не скрываю, и доносят на меня регулярно, но пока спасают мои «молью поеденные дела». Никому не приходит в голову искать крамолу в исследованиях истории Реформации. Конечно, чем ближе к нашему времени, тем сложнее... Ну, пусть. Уволят меня из Коллежа – не пропаду. Стану человеком свободной профессии.

– Фред, я не понимаю, чего им надо, всем этим смутьянам. Простые французы никогда еще не жили так хорошо. Возьми хотя бы меня. Расходов у моего семейства много, но мое жалованье за эти годы подросло. Работы полно, верфь расширяется, новые лодки строить не успеваем. Все мои дети ходят в школу. Я собираюсь даже начать откладывать понемногу на старость, когда Мануэль поправится.

– Во внутренней политике происходит немало хорошего и полезного, – согласился Фредерик. – А вот внешнеполитические амбиции, превышающие логику и здравый смысл, погубят третьего из Наполеонов так же, как погубили первого. Еще одна война, причем не в Мексике, а в Европе – и все рухнет как карточный домик…

– Какая война? С кем мы теперь будем воевать? С Австрией?

– Нет, разумеется. С Пруссией.

Алонсо присвистнул.

– Ты знаешь что-то такое, чего больше никто не знает?

– Я знаю, что эта война нужна Бисмарку ради объединения Германии, и он ее рано или поздно развяжет. Наполеон уже сделал за него половину работы. Рано или поздно Бисмарк подстроит какую-нибудь провокацию на границе, и стоит нам сделать шаг на германскую землю, пруссаки тут же оккупируют Эльзас. «Von der Maas bis an die Memel, Von der Etsch bis an den Belt…» Глядя на растущую германскую мощь – а у меня там родственники, не забывай, я из первых рук это знаю, – я не уверен, что мы сможем отстоять свою территорию.

– И что ты тогда станешь делать?

– А у меня будет выбор?..

Они замолчали и долго сидели у самой воды в полной тишине, пока небо на востоке не начало светлеть. Это тоже была привычка, пронесенная со времен их детской дружбы – они умели вместе молчать и думать каждый о своем, не делая попыток разорвать тишину ненужными словами.

Когда подул свежий утренний ветер и Фонарная башня из серой стала нежно-розовой, Фредерик протянул руку Алонсо.

– Ну, мне пора.

– Сдается мне, этой ночью ты свалял большого дурака, – глаза друга насмешливо блеснули.

– Переживу. Скажи, я могу для тебя что-то сделать?

Он не стал впрямую предлагать деньги, потому что слишком хорошо знал Алонсо. И не ошибся.

– Можешь оставить мне свои сигары, – ответил он. – И... когда-нибудь возвращайся. Мне не хватает кого-то, с кем можно сидеть рядом целую ночь, глядя на море, и молчать.

День снова обещал быть солнечным и жарким и, наверное, утомительным, но после бессонной ночи Фредерик чувствовал себя довольно бодро. По крайней мере, у него хватит сил дождаться поезда, приехать в Париж, собрать все необходимое для отпуска, проверить почту – наверное, его ждет письмо из Нормандии от мадам Марото. И не думать больше о том, что он оставил в Ла-Рошели. Это были только три нелепых дня, выбившиеся из его обычного распорядка. Их нужно перевернуть, как прочитанную страницу, и дать жизни дальше течь плавно и ровно, так, как он привык. Пастор что-то говорил ночью о страстях и о том, что только они делают человека человеком. И сам просил забыть этот разговор. «Я последую другому его совету, – решил Фредерик, – буду делать то, что у меня лучше всего получается».

Он шел из порта домой за своими вещами сначала по западным кварталам Ла-Рошели под названием Ла Женетт, потом по нарядной Дворцовой улице и под аркадами улицы Шодрие мимо собора святого Людовика, потом по неширокой, но старинной и уютной Гаргуло и по своей родной улице Вильнев. Их тротуары успеют забыть звуки его шагов, потому что пройдет много времени, пока он вернется. На Рождество. Или даже на Пасху... Фредерик увидел в конце улицы мужчину и женщину, которые шли и держались за руки, ступая по земле твердо и уверенно, как хозяева этого нового дня. Он отступил в тень аркады, ему показалось, что это Макс и Клеми. Нет, к счастью, обознался… Может быть, эта череда нелепостей уже заронила в его всегда таком ясном, упорядоченном уме первое семя тягостного сомнения, беспокойства, тоски по какой-то другой жизни. Не попросить ли у директора Коллежа длительный отпуск и не уехать ли приглашенным профессором в Берлин или в Гейдельберг? Там в ближайшие годы будет происходить самое интересное.

[1] Франсуа Гизо (1787–1874), Адольф Тьер (1797–1877), Эдгар Кине (1803–1875), Алексис де Токвиль (1805–1859) – французские историки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Глава 1. Еще одна свадьба

Усталый пожилой мужчина, одетый в кожаный жилет поверх длинной блузы и говоривший с итальянским акцентом, спросил, достаточно ли господам будет только выпивки. Кухня уже закрыта и повариха, его жена, ушла спать. Десять часов вечера, и притом среда, не воскресенье! В голосе хозяина звучал упрек, он и сам едва сдерживал зевоту. Кристиан Кавалье посмотрел на друга и, не дожидаясь ответа, кивнул. Для предсвадебной вечеринки, если так можно было назвать странное позднее свидание, на котором кроме хозяина присутствовал единственный гость, в этот час удалось найти только этот маленький ресторан на бульваре Вольтера. Он назывался «Маурицио и сын», и держали его, судя по всему, выходцы из италоязычной Швейцарии. Заведение открылось совсем недавно. На веранде в отдалении от столиков были свалены разбитые ящики, до сих пор не вывезенные на свалку после переезда. Над столом, за которым сидели Кристиан и Фредерик, висела картина, изображающая блюдо с итальянским виноградом и персиками. Художник явно был любителем, и притом не очень умелым, но написано это было с чувством, и яркие, сочные краски как будто светились в темноте. Хозяин, видимо, сам Маурицио, принес две высокие и тонкие бутыли с домашней граппой и два стакана, зажег фонарь на столике и удалился. Больше в ресторане не было ни души.

– Так значит, Фред, – Кристиан Кавалье разлил граппу и пододвинул гостю его стакан, – свадьба Макса прошла без неожиданностей?

– В общем, да, – отозвался Фредерик.

– А ведь врешь. До меня дошли новости, что ты и сам едва не женился.

– Что?! – Фредерик тут же почувствовал приближение тошноты, как тогда, на венчании Макса и Клеми, и на всякий случай выпрямился. – Кто тебе такое сказал?

– Какая разница. Все ваши гости видели, что ты вытворял на свадебном ужине с дочкой старосты Планше. Даже странно, что вы не обручились. Говорят, она была настроена очень решительно.

– А-а, это... – от облегчения на лбу у него даже выступила испарина. – Ну да. Я просто забыл.

– И как тебе удалось избежать брачных цепей?

– Сбежал. – Фредерик решил, что лучше всего обратить этот разговор в шутку. – Ты ведь знаешь, какой я трус, когда дело касается женщин. Тебе перед самой свадьбой я так поступать не советую.

– Поздно, – согласился Кристиан. – Я зашел с мадемуазель Карре-Дюфур слишком далеко, и назад дороги нет. Свадьба завтра. Брачный договор уже составлен и подписан у нотариуса. В мэрии нам назначили время – одиннадцать утра. Потом сразу в церковь, где нас обвенчает викарий Бризон. Потом свадебный обед во «Французском кафе». А в четыре уже надо быть на вокзале. Сегодня я до позднего вечера улаживал кучу дел, чтобы на неделю оставить магазин в руках Ладюре, пока мы с Жизелью съездим в Брюссель, решим там кое-какие дела и проведем подобие медового месяца. Сегодня утром приехала Лили, с матерью, но без Жюля и без племянника. Кристиан-младший ходит в школу, у Жюля уроки в лицее, незачем просить отпуск и мчаться в Париж только ради того, чтобы посмотреть, как меня окрутят... Куда я теперь сбегу, сам посуди?

– Тебе следовало бы задать вопрос не «куда?», а «зачем?»

– Вот только давай обойдемся без нотаций, Фред Декарт. Лучше пей. Я намерен напоить тебя до бесчувствия и сам напиться.

– Ладно, попробуй, – сказал Фредерик, но отпил совсем чуть-чуть. Он решил не поддаваться, но и не спорить с Кристианом, нервным и раздраженным больше обычного. – А где остановились мадам Кавалье и Лили? У тебя?

– Нет, на Монпарнасе, в большой квартире профессора и мадам Карре-Дюфур. Мы вместе позавтракали, а потом мать, сестра и Жизель отправились по магазинам. Карре-Дюфуры сами с протестантского юго-запада, как тебе прекрасно известно. Однако в присутствии моей родни сразу приосанились и вообразили себя парижанами в Бог знает каком колене. «Это масло мы всегда покупаем в бретонской лавочке на Лез-Аль…» «На лето мы снимаем дачу в одной деревеньке ниже по течению Сены, там очень приятное место, и соседи все парижане, много литераторов, художников, публика самая изысканная...» А вот еще: «Взгляните на кабинет моего мужа, мадам Понсак, мы эту обстановку собирали годами, но результат того стоил, не правда ли? Если наш зять захочет обставить свое бюро в стиле Луи-Филиппа, мы познакомим его с нашим поставщиком господином Дювивье, одним из лучших парижских антикваров…», – Кристиан передразнил жеманный голос будущей тещи. – Было бы чем хвастаться! Этот Дювивье – пройдоха, я сразу его раскусил. Он понял, что имеет дело с провинциалами, мечтающими избавиться от родимых пятен своей провинции, и который год продает им втридорога всякий хлам. А они радуются как дети малые – надо же, у них, как у всех чего-то стоящих парижан, есть собственный поставщик мебели и антиквариата!

– Я ничего не стоящий парижанин, – засмеялся Фредерик. – У меня нет такого поставщика.

– У тебя есть я, – возразил Кристиан. – Конечно, я не антиквар и смыслю только в часах. Но у часов, кроме внутреннего устройства, есть еще циферблаты и корпуса. И уж тут-то я способен отличить подделку от оригинала.

Фредерик кивнул. У друга был безукоризненный вкус. Он не прогадал, когда начал торговать вместе с часами сначала музыкальными шкатулками, а потом кабинетным фарфором небольших и не очень известных мануфактур. Их третий компаньон, Ладюре, говорил, что следовало бы расширить торговлю фарфором и фаянсом, это-де очень выгодно. Но Кристиан каждый раз гневно отвергал это предложение и говорил, что у него тут не посудная лавка. Сервизы привлекут больше покупателей, зато отпугнут ту драгоценную элиту, которая ходит к нему для того, чтобы обсудить антикварные сокровища и новейшие разработки швейцарских, бельгийских и французских часовых дел мастеров.

– Буду рад обнять мадам Кавалье и особенно Лили. Кажется, мне повезло, что Жюль Понсак остался в Ла-Рошели. – Фредерик пытался шутить, упорно держась линии, что «мальчишник» Кристиана – очень веселое событие.

– Все еще тайно сохнешь по ней? – Кристиан попался на удочку и тоже раздвинул губы в подобии улыбки. Может быть, граппа подействовала. Первая бутылка была уже наполовину пуста.

– Понсаку бояться нечего, но с Лили у нас есть свои темы для разговоров.

– Если бы я знал тебя чуть хуже, на месте Понсака я бы никогда не отпустил Лили одну туда, где будешь ты.

– Почти у каждой безупречной жены есть в прошлом какая-нибудь невинная дружба, – возразил Фредерик, – но для Лили я как будто еще один брат, и ты прекрасно это знаешь. Это просто ностальгия по детству, юности, беззаботности.

Кристиан о чем-то задумался, пытаясь выразить мысль, которая явно не сейчас пришла ему в голову, но вместо этого опять заговорил о насущном.

– Я бы поселил у себя мать и сестру на эти дни, но пока я живу в меблированной комнате в тупичке за улицей Тампль. Там ты завтра меня и встретишь перед тем, как идти в мэрию. От своей квартиры я отказался, когда снял новую, на улице Пикардии, в которой мы с Жизелью будем жить после свадьбы.

– Прекрасно знаю этот район. Там недалеко Национальные архивы.

– Целых три месяца маляры и обойщики приводили квартиру в порядок, – продолжал Кристиан. – Потом Жизель с мадам Карре-Дюфур выбирала мебель – не антикварную, слава богу, – и остальную обстановку. На прошлой неделе туда привезли сундуки с приданым. Очень много сундуков. Мне кажется, если бы не путешествие в Брюссель, половину брачной ночи мы бы их распаковывали и раскладывали вещи по шкафам и полкам... Послушай, Фред… – он вскинул голову и уставился на Фредерика взглядом, полным безумной и мрачной надежды. – Я, конечно, уже одной ногой стою перед мэром вместе с Жизелью, но все-таки пока не женился. Я ведь еще могу все это бросить и сбежать куда-нибудь… в Перу?

– Ах, Кристиан, – засмеялся профессор Декарт. – Не того человека ты выбрал в шаферы. Кто-то другой, вроде шалопаев-приятелей моего брата, пожалуй, смог бы сыграть роль Фигаро при графе Альмавива и за оставшиеся… – он посмотрел на часы, – за оставшиеся двенадцать часов посадить тебя на корабль, идущий в Новый Свет. Я вряд ли смогу, да и не уверен, что ты этого хочешь. Почему, кстати, именно в Перу?

– А почему бы и не туда? Во-первых, это далеко.

– А во-вторых?

– Во-вторых… тоже далеко.

Фредерик посмотрел на него не без тревоги, но сказал себе, что они оба уже захмелели, вот и объяснение. Жизель и ее родителей он знал не очень хорошо, но у него все равно не было ощущения, что Кристиан совершает роковую ошибку. Пожалуй, мадемуазель Карре-Дюфур подходила ему лучше всех других девушек, которых ему за это время сватали.

– Я только знаю, что Перу – это бывшая испанская колония, – сказал Кристиан. – Лет сорок назад, еще до нашего рождения, перуанцы прогнали испанцев. Теперь у них независимая республика. Наверное, им тоже нужны хорошие часовщики…

– Думаешь, все их часовщики поднялись на корабли и уплыли вместе с испанцами? – Фредерик залпом допил свою граппу и отодвинул стакан, сегодня ему еще неплохо было бы найти силы и просмотреть конспекты завтрашней вечерней лекции. – Я знаю о Перу ненамного больше, чем ты. Столица, Лима – большой европейский город, как Картахена или Вальпараисо, там есть биржа, телеграф, газеты, парламент и суд, словом, все, что полагается иметь столичному городу. Но большую часть Перу занимают труднопроходимые горные леса. И там, я думаю, многие жители все еще определяют время по высоте солнца и длине тени.

– Эх... – полушутя-полусерьезно сказал Кристиан.

– Довольно метаться, дружище. Я все отлично понимаю, можешь мне больше ничего не говорить. На твоем месте я бы сейчас уже греб в сторону Перу веслами или даже голыми руками. Но ты ведь не вчера познакомился с мадемуазель Карре-Дюфур и представляешь, что она за человек.

Жених покачал головой.

–Ты ведь помнишь, я всегда робел перед девушками, особенно перед порядочными девушками. Жизель не исключение. Я долго не мог поверить, что она согласилась выйти за меня замуж, даже когда уже надел на ее палец помолвочное кольцо. Но хоть она и согласилась, и за четыре месяца, что мы помолвлены, не передумала, я все больше размышляю о том, какие мы с ней разные люди. Про меня ты знаешь: я всю жизнь работал, чтобы семья не нуждалась после смерти отца. Ничего, кроме часов, толком в жизни и не видел. Сегодня продаю новые часы, а завтра чиню старые и сломанные, вот и вся перемена блюд… Она – совсем другое дело. Единственная избалованная дочка профессора. Играет на клавесине, читает романы, ездит верхом, была с родителями в Трувиле и в Этрета. Тоже скоро заскучает, как заскучала Мю... – он резко оборвал себя на полуслове и протянул руку к бутылке. А обнаружив, что она пуста, раздраженно крикнул в сторону тонущей во тьме буфетной стойки: – Эй, padroni! Хозяева!

– Ты не первый, кто делал ей предложение, но она согласилась выйти за тебя, Кристиан.

– Мало ли почему она сказала «да». Но не потому, что я такой распрекрасный. Просто, наверное, у нее ничего не вышло с человеком ее круга и образования, с умником вроде тебя. Ей двадцать шесть, нельзя дальше перебираться... И кстати, Фред… Вы ведь давно знакомы. Ты коллега ее отца, ты, что называется, homme des lettrеs, как и он, ты тоже протестант. Сам бог все устроил так, чтобы вам найти друг друга. Так почему профессор Карре-Дюфур никогда не рассматривал тебя как брачную партию для своей дочери?

– Ну нет, – сказал Фредерик. – Мое сердце никогда не билось сильнее при виде мадемуазель Карре-Дюфур, хоть я и отдаю должное ее уму и красоте. А ты заметил, что профессор Карре-Дюфур терпеть меня не может? Считает баловнем судьбы, выскочкой, испорченным незаслуженной известностью. Он давно хотел, чтобы с меня «сбили спесь», и пять лет назад, не скрывая, радовался, когда наши студенты, все эти тираноборцы из кофеен Латинского квартала, весь январь стояли у ворот Коллежа во время моих лекций и скандировали мою фамилию с прибавлением слов «мерзавец», «лакей» и «предатель». Хотя сам Карре-Дюфур тоже отнюдь не революционер. Умеренный республиканец в самом крайнем случае.

– Я заметил. Оттого и спрашиваю. У него даже лицо перекосилось, когда он узнал, что ты совладелец моего магазина и мой компаньон, а я еще добавил, что ты мой лучший друг и будешь шафером на свадьбе. Карре-Дюфур скрипнул зубами, дернул головой, сказал, что ты, конечно, во многих отношениях человек достойный, но... И сменил тему, заговорил о меню свадебного обеда. Что, мол, выберем на закуску – лосося под голландским соусом или суп прентаньер. Я не стал возвращать разговор к твоей особе, ты ведь знаешь, ненавижу, когда людям моют кости за спиной, в особенности моим друзьям. Потому я и сбежал из Ла-Рошели, потому никогда не смогу жить в маленьком городе… Но я дорого бы дал, чтобы узнать, за что он тебя не любит.

Фредерик пожал плечами.

– Я ему не давал ни малейшего повода. В его голову не заглянешь, но тебе я могу поклясться, что мадемуазель Жизель здесь ни при чем. И твердо обещаю: на твоей свадьбе мы с профессором будем держаться исключительно корректно, как полагается коллегам и единоверцам.

– Да не об этом я беспокоюсь...

Кристиан внезапно обнаружил вторую бутылку, налил себе полный стакан и пошарил по столу глазами в поисках стакана Фредерика. Тому пришлось позволить продолжить возлияние.

– Я всё думаю про Жизель. Двадцать шесть лет, красавица, из профессорской семьи... Самый неподходящий для меня вариант, – очень серьезно сказал Кристиан. Голос у него был совершенно трезвым, а на лице застыли горечь прошлых обид и привычное смирение человека, знающего, что любить его не за что. – Мне бы, наверное, подошла совсем юная девушка, бедная, необразованная, понятия не имеющая о взрослой жизни. Девушка вроде той, на которой женился Макс. Она бы никогда не спросила меня о предыдущем опыте... сам понимаешь, о каком опыте. Жизель мне придется рассказать о «Шу Флери», моя невеста считает, что имеет право знать обо мне такие вещи. Но разве я посмею говорить об этой мерзости, даже приличными словами, с будущей матерью моих детей? И хуже того, неслыханнее того, она сама тоже хочет рассказать мне про себя и свой, как она сказала, чувственный опыт. Почему я и вздрогнул, когда ты сказал про Лили. Я знаю, что у тебя и моей сестры были самые чистые отношения. А вот что мне расскажет Жизель, когда мы с ней поднимемся в поезд и сядем на диванчик в купе, – это одному Богу известно.

– Знаешь, что я думаю, Кристиан, – тихо сказал Фредерик. – Если бы у вас произошел такой разговор с Мюриэль, и притом не после свадьбы, а еще до помолвки, и если бы она сама тебе рассказала правду о том нелепом происшествии с немецким господином в Перигоре, а ты бы ее выслушал и не осудил, – все у вас могло быть совершенно по-другому. Не отмахивайся от Жизель и не говори, что не желаешь ничего слушать, что все это глупости. Для нее это не глупости, и ей тоже будет страшно тебе довериться, так что остерегайся ее спугнуть, второй раз она может и не решиться. Знаю, ты не читаешь романов, считаешь это не мужским занятием. Поэтому я подарю тебе цитату из сочинения господина Бальзака: «Любовь состоит преимущественно из разговоров. Если что и неистощимо в любовнике, так это доброта, обаяние и деликатность. Все чувствовать, все угадывать, все предусматривать…»

­– Это о ком-то другом, не обо мне, – помотал головой Кристиан. – Неистощимо, говоришь… Мне тридцать семь, и я себя изрядно поистратил, это правда. Но надеюсь, что Жизель по крайней мере со мной никогда не узнает нужды. Если это и есть доброта, ну что ж, пусть будет доброта. Только не надо ждать от меня обаяния, которым я и в юности не отличался. Я еще думаю, что даже лучше, чем молодая девушка, мне бы подошла вдовушка, особенно такая, у которой покойный муж тоже занимался торговлей. Во-первых, вдова понимает, что все мужчины до свадьбы имели дело с продажными женщинами, – Фредерик покачал головой, и Кристиан тут же поправился: – кроме тебя, но ты у нас редчайшее исключение из правил. Вдова не будет строить из себя оскорбленную добродетель, если я скажу в сердцах что-нибудь грубое или помяну бордель. А во-вторых, она с первых дней станет моей помощницей в магазине, будет в оба глаза следить за моими продавцами и слугами, очаровывать клиентов, вызывать доверие у клиенток, торговаться с поставщиками... Да, напрасно я не поискал себе такую женщину, прежде чем броситься в этот омут и потянуть за собой Жизель Карре-Дюфур...

­– Кристиан, послушай...

– Со мной все рано или поздно начинают скучать.– Рука, держащая стакан, затряслась. – Все меня рано или поздно покидают и предают. Я полное ничтожество. У меня нет друзей, кроме тебя. Собственные братья меня предали, даже Жан-Пьер, которому я практически заменил отца. Он ведь тогда был подростком, мать с ним не справлялась, а я дал ему в руки профессию, сделал своим помощником... Изабель и Бланш нужны были от меня только деньги. После того как я разделил между всеми отцовское наследство и их рента от меня не зависит, мы больше не общаемся. Только Лили, наверное, и правда меня любит. Но она просто очень добрая и хорошая. Единственная такая среди всех моих знакомых. Жаль, что на собственной сестре, да еще замужней, жениться нельзя...

Фредерик взял у него прыгающий в руках стакан и на всякий случай отодвинул бутылку подальше.

– Вижу в твоих рассуждениях логическую ошибку и слишком произвольный отбор фактов для такого вывода, – сказал он. – Ты считаешь себя ничтожеством и принимаешь как должное, что несколько человек поступили с тобой плохо. Но при этом ты сам отмечаешь сестринскую преданность Лили и совершенно справедливо называешь своим другом меня.

– Это случайность, – пробормотал Кристиан.

– Тогда добавь сюда мою мать, Шарлотту, Макса, Жюля Понсака… Но самое главное, Жизель Карре-Дюфур смогла разглядеть твое золотое сердце, хотя ты старательно мажешь его дегтем и утыкаешь колючками. Значит, она умна. И для тебя это просто находка! Ты сам мне говорил в Ла-Рошели, что смертельно скучаешь в обществе добродетельных девиц, воспитанных только для того, чтобы стать хорошими женами и матерями. Мадемуазель Карре-Дюфур – взрослая девушка, она путешествовала, читала ученые книги. Отец, я полагаю, все-таки прятал от нее «Монахиню» Дидро или «Сатирикон» Петрония Арбитра, однако пытливый ум может достаточно извлечь даже из романов самого невинного содержания. У нее были и есть подруги, она, скорее всего, уже была в кого-то платонически влюблена. А значит, она не падет жертвой первого же господина со сладкими улыбками и манерами галантерейщика, как моя бедная невинная сестра. Ты сможешь рассказать ей о себе все, что сочтешь нужным, она оценит твою искренность. И насчет помощи в магазине. Да, ее не учили стоять за прилавком или вести приходо-расходные книги. Но она получила хорошее протестантское воспитание и знает, что ее долг в замужестве – помогать своему мужу и поддерживать его. С ней тебе будет лучше, чем одному, Кристиан. Ты поступаешь совершенно правильно.

Бледное, в сетке ранних морщин лицо Кристиана Кавалье опять чуть-чуть оживилось.

– Не могу поверить, что ты до сих пор не встретил ни одной умной, хорошо воспитанной и во всех других отношениях подходящей тебе женщины, Фред Декарт. Я бы охотно поверил тому, что ты мне тут говоришь, если бы ты сначала испытал это на собственной шкуре.

Эдит Марсан полностью соответствовала этой характеристике, и Фредерик ответил другу чуть заметной улыбкой. А потом неожиданно для самого себя сказал:

– Откровенность за откровенность, Кристиан. Мне неловко говорить с тобой как мудрый ментор. Ты спросил, правда ли, что я чуть не женился в Ла-Рошели. Я тебе солгал, когда сказал, что неправда. Только дочь старосты Планше тут ни при чем.

Кристиан обрадовался, что темой разговора перестали служить его сомнения и горести. Он так и подался вперед:

– Ах ты, старый плут. Я чувствовал, что-то с тобой нечисто.

– Это не то, что ты думаешь. Перед самой свадьбой Макс поссорился с родителями своей невесты. Если позволишь, я не буду рассказывать, из-за чего, только отмечу, что вины самой девушки в этом не было. Но мой брат разъярился и в какой-то момент захотел расторгнуть помолвку и отправить семью Андрие обратно в Нант попутной каретой. Мне стало жаль эту девочку, которой пришлось бы возвращаться домой с позором. И я решил, что если Макс выполнит свою угрозу и бросит свою невесту прямо между Сентом и Рошфором, я предложу Клеми фиктивно выйти за меня замуж и увезу ее в Париж.

– Что?!

Фредерик молчал.

– Фред Декарт, да ты идиот из идиотов.

– Может быть. Но, как видишь, это не понадобилось. Влюбленные помирились, свадьба состоялась.

– Бог в этот раз уберег тебя и не дал сделать глупость, – сказал Кристиан очень серьезно, – но ты входишь в опасный возраст, мой друг. Если уже первое попавшееся юное личико способно пробудить в тебе рыцарство и заставить бросить всю свою жизнь под ноги девице, которая всю жизнь только помогала матери сматывать пряжу, а крестной – печь булки, ты на опасном пути, и этот путь не доведет до добра. На твоем месте я бы принял католичество, выбрил тонзуру и ушел наконец в монастырь. Там тебе самое место. Брат Фредерик, – он хихикнул. – Ты о последствиях подумал? Если бы эта девчушка захотела из благодарности стать по-настоящему твоей женой, она бы утянула тебя на дно, никто из твоих светских знакомых не захотел бы принимать у себя госпожу профессоршу, говорящую с ошибками и не прочитавшую ни одной книги. Все бы над вами смеялись, во всех парижских гостиных о мадам Декарт рассказывали бы анекдоты. Но это еще ладно. В противном случае, если бы брак остался фиктивным, вы оба сделались бы женатыми холостяками. Для тебя, может, и не было бы никакой разницы. А твоя крошка освоилась бы в Париже и принялась крутить романы, да еще рожать детей, которых записывала бы на своего законного мужа-осла, то есть на тебя.

– Сам не знаю, что со мной случилось и на что я рассчитывал, – признался Фредерик. – Но ты напрасно говоришь о ней в таких выражениях. В этой необразованной девушке есть и ум, и благородство, и деликатность.

– Даже если она неограненный бриллиант и ей просто не повезло родиться не у тех родителей, сейчас уже поздно говорить об этом. Пусть Макс ее выводит в люди. Это не твоя забота и не твоя печаль.

– Разумеется, не моя…

Кристиан щелкнул крышкой часов – совсем не дорогих и новых, как можно было представить, а наоборот, очень старых, в мятом, почерневшем от времени корпусе. Часы были наследством давно умершего отца Кристиана, ла-рошельского часовщика Жоржа Кавалье.

– Я заметил, что ты почти не пьешь. Что, сегодня еще будешь работать?

– Наверное, уже не смогу. Но было бы неплохо повторить завтрашнюю лекцию.

– Ну что ж, пойдем по домам...

Лампа на столе давно догорела. Ресторан был погружен во тьму. Хозяев почему-то было не видно и не слышно. Похоже, о последних гостях они просто забыли. Кристиан вертел в руках бутылки, пытаясь угадать, сколько они могли стоить. Фредерик думал о другом – а вдруг этот странный Маурицио запер входную дверь, ушел домой и присоединился к своей давно спящей жене-поварихе, и теперь им, двум респектабельным господам средних лет, придется вылезать на улицу по-воровски, через окно, да еще и не заплатив за выпитое?

Конечно, так оно и оказалось. Надежно заперев дверь на замок и на засов, беспечные хозяева не обратили внимания на веранду. Окно было открыто, обоим мужчинам оно было по пояс, так что они смогли бы выбраться без особых затруднений, но в Кристиане заговорила деловая солидарность.

– Нельзя оставлять открытым окно. Район опасный, сюда следом за нами залезут настоящие воры. Может, и стоило бы проучить этих дураков, но пусть это будет не на нашей совести.

– Тогда придется будить хозяев. Надеюсь, эта дверь ведет в их жилые комнаты.

Кристиан остался сторожить веранду, а Фредерик, почти совершенно трезвый и лучше владеющий собой, отправился обследовать помещения. Он толкнул дверь, предположительно ведущую на жилую половину, и она поддалась. Кристиан был прав. Если бы сюда залезли воры, они не только забрали бы деньги, утащили из бара напитки и более-менее ценную посуду, но и проникли бы в хозяйские комнаты. Шагая по темной лестнице и коридору, в котором слабо пахло миртом и лимонами, Фредерик специально старался причинить как можно больше шума. Наконец дверь одной комнаты приоткрылась и высунулась голова пожилой женщины в папильотках. Хозяйка что-то хрипло спросила по-итальянски.

– Синьора, прошу извинить за ночное вторжение. Моя фамилия Декарт, я профессор Коллеж де Франс. Мы с другом зашли к вам выпить граппы, но хозяин, ваш муж, забыл нас рассчитать. Мы хотим расплатиться и выйти из вашего гостеприимного заведения не через окно, а через дверь, как честные люди.

Женщина скрылась за дверью и стала одеваться, сопровождая свои действия ворчливой руганью. Фредерик разобрал слово «каналья», но не понял, к кому оно относилось – к нему за то, что побеспокоил, или к ее мужу-недотепе. Потом она вышла в темном капоте и чепце, с лампой в руках. Она безостановочно трещала по-итальянски. Фредерик не знал итальянского языка, но по аналогии с испанским понял, что семья только что приехала из Тичино, купила этот дом и открыла свое заведение. В их деревне это, видимо, было обычным делом, когда хозяева шли спать, а гости допивали свое вино на террасе и уходили, даже не притворив дверь и оставив открытым окно. Все клиенты были хозяевам прекрасно знакомы, и все расплачивались завтра или просто «когда-нибудь». Кристиан показал ей две пустые бутылки, и хозяйка написала на клочке бумаги сумму, которую они должны. Кристиан подал купюру. Сдачи у нее не было, и она замахала руками, повторяя: «Domani mattina! Domani mattina!» «Этот синьор завтра утром женится, – сказал Фредерик. – Понимаете? Завтра у него свадьба, он будет занят». Хозяйка поняла, оглядела Кристиана, фыркнула и вытянула у него из пальцев купюру, а потом отвернулась к полкам за стойкой и начала светить на бутылки своим фонарем. Затем она повернулась к ним с маленьким пузырьком, похожим на аптечный. «Это на сдачу, – объяснила она. – Синьор сегодня перебрал, завтра ему нужно будет прийти в себя, чтобы стать веселым и порхать как полевой жаворонок».

На улице Фредерик перевел Кристиану слова хозяйки и вручил ему склянку.

– Жаворонок? – переспросил он. – Вот уж это точно не про меня. Я – старый, седой и горбатый ворон, какой смысл притворяться кем-то другим? Забери себе этот флакончик и выпей за меня, когда закончишь готовиться к лекции.

– Ладно.

– Может, и хорошо, что я женюсь. – Кристиан вдруг стал спокоен и серьезен. – Вряд ли мне суждено увидеть много счастья в этой жизни, Фред. Я слишком прилежно учил реформатский катехизис и слишком хорошо себя знаю. Но у меня будет красивая и умная жена, а потом, дай Бог, будут и дети. По крайней мере, я узнаю, что это такое. И пойму, что я не зря так много работал и годами слепнул над часами, не зря старался вырваться в большой мир...

– Я понимаю.

Кристиан помолчал и добавил:

– И вырвавшись, я назвал свой магазин «Большие Часы» и заказал вывеску с башенными часами в Ла-Рошели. Этот проклятый город невозможно выдернуть из себя с корнем и отряхнуть, как прилипший песок. Зато, – он опять хохотнул, – на такую вывеску, будто мухи, слетаются земляки. Кажется, нет такого города в обеих Шарантах, откуда ко мне еще не приходили покупатели.

– Это все твое коммерческое чутье. Твои жена и дети никогда не будут нуждаться.

– Надеюсь, – сказал он. – Никогда. – И очень тихо закончил свою мысль: – Как ты думаешь, если мне больше нечем будет удержать Жизель... по крайней мере, это-то преимущество быть мадам Кавалье она оценит?

Фредерик молча сжал его руку. Его раздирало сострадание, и он не мог его выразить. Как жаль, что здесь нет пастора Госсена!

– Все будет хорошо, – сказал он по возможности твердо и спокойно. – Я знаю, что завтра в Париже одним счастливым человеком станет больше. Но вот мы почти у твоего дома. Я приду к десяти. Так и быть, заберу у тебя эту бутылку, сегодня тебе уже хватит, а завтра она не понадобится. Ложись спать, не думай о завтрашнем дне, «довольно на всякий день своей заботы». Что суждено – пусть то и произойдет.

Кристиан торопливо обнял его и отошел в сторону.

– Как получилось, что брат моей неверной бывшей невесты – мой единственный друг? – пробормотал он. – Все, Фред, хватит. Иди в свой монастырь, пиши свои пергаменты...

***

Фредерик уже слишком давно жил в Париже, чтобы бояться карманных воров или даже уличных шаек, нападавших по вечерам на одиноких прохожих. Следовало отдать должное барону Осману – после его преобразований Париж стал светлым, просторным и удобным для жизни городом. Конечно, за пределами аристократических или просто респектабельных кварталов, таких, как его собственный квартал рядом с Пантеоном, в Париже по-прежнему хватало глухих, зловонных и плохо освещенных переулков и тупичков. Обычно Фредерик не ходил там поздними вечерами, а если где-то задерживался и возвращался домой позднее того часа, когда зарабатывающие на жизнь своим трудом парижане готовятся ко сну, – он шел спокойным и уверенным шагом человека, которому все здесь знакомо и прятаться ему не от кого. Вспоминая сегодняшних горе-коммерсантов, Маурицио и его супругу, он волей-неволей ускорил шаги. Тем более, он заметил притаившиеся под воротами две тени и почувствовал, как его издали ощупывают чьи-то недобрые глаза. Уличные воришки явно пытались определить, кто для них этот господин – легкая добыча или опасность, но когда Фредерик прошел мимо них, они вжались в стену, сочтя для себя лучшим не связываться.

Фредерик порадовался, что вид у него достаточно внушительный и, главное, он совершенно трезв, несмотря на все попытки Кристиана его напоить. К тем, кто способен постоять за себя, эта публика предпочитает не приближаться. Другое дело – ограбить спотыкающегося пьяницу, вытащить бумажник у самоуверенного провинциала, залезть в беспечно раскрытое окно... Совсем недавно Фредерик повстречал Мелизе, вернувшегося к началу занятий из Лондона, и заметил, что тот обзавелся не только модным зеленым рединготом, но и тростью с изящно выгнутой ручкой. «Это на какую ногу ты хромаешь?» – спросил он приятеля, не скрывая насмешки над аристократическими причудами известного историка революции, популярного у студенческой молодежи. И выслушал ответ Мелизе, что трость положена каждому настоящему джентльмену, и что Лондон – мировая столица мужской моды, город, где даже Фредерика научили бы хорошо одеваться, если бы он только захотел. Сейчас Фредерик подумал о том, что и в Париже для позднего гуляки такая трость, пожалуй, предмет не лишний.

На площади Нации он взял фиакр и добрался до улицы Ульм без происшествий. Ворота были, конечно, уже заперты, и он отпер их своим ключом. Придерживая тяжелую створку, чтобы не гремела, он в который раз за этот сентябрь подумал о том, что налаженная жизнь почему-то перестала его радовать.

До сих пор он считал, что очень привязан и к своему образу жизни, и к своему жилью. Его дом в паре кварталов от университета был не из тех, возле которых останавливаются восхищенные иностранцы или провинциальные гости. Но даже без аристократического лоска это был удобный и солидный дом, всего на десять квартир, лестница была застлана толстым ковром, на площадках по утрам пахло кофе, а по вечерам – дорогими духами. Там жили в основном немолодые рантье или преуспевшие люди творческих профессий. Время там текло неторопливо и спокойно, почти ничего со времени переезда Фредерика за семь лет не поменялось, даже фамилии жильцов на табличках не менялись: и одинокие жильцы, и семьи жили здесь не годами, а десятилетиями. Фредерик их понимал. Он по-прежнему ценил эту свою первую собственную квартиру за то, что сразу почувствовал себя в ней защищенным, и ему здесь было хорошо в любом душевном состоянии и в любое время года. Промозглая зима, дождливая весна, сухая и мягкая осень или изнурительно жаркое лето за окнами не мешали ему работать, читать и размышлять.

Со временем квартира из двух комнат стала, конечно, тесновата, потому что книг, рукописей, архивных карточек и черновых заметок становилось все больше. Но и в тесноте было свое преимущество. Фредерик мог с чистой совестью отказываться от светских приемов у себя дома, даже если речь шла о турнирах в винт или бридж с коллегами. Когда роль гостиной выполняет кабинет с большим бюро и книжными шкафами, там не поставишь карточные столы, а пальто и шляпы гостей за неимением гардероба пришлось бы складывать прямо в спальне. Фредерик «возвращал визиты» своим знакомым в ресторанах или в доме у Марото: до болезни Клемана Селина охотно предоставляла ему свою гостиную и мило, ненавязчиво играла роль хозяйки его приемов: стояла рядом с ним, встречая гостей, подавала свои фирменные тартинки к легкому аперитиву, болтала с университетскими профессорами о балете, скачках или художественных выставках.

Фредерик понимал, что квартира побольше ему бы не помешала. Во-первых, дважды в неделю приходил секретарь, а во-вторых, порой и здесь бывали гости, самые близкие друзья – Марото, Менье-Сюлли, Дару, Легардинье, Берто, Кристиан Кавалье... К тому же он не отказался бы нанять мадам Бонардель на постоянную работу. Эта шестидесятилетняя вдова была аккуратной, спокойной и не болтливой женщиной, своим присутствием она нисколько ему не мешала. Если и сплетничала, то только с консьержкой мадам Глеро, и это было своего рода conditio sine qua non: все-таки требовать от служанки, чтобы она не болтала с консьержкой, значило полностью отрицать человеческую природу. И главное, стряпня мадам Бонардель обошлась бы Фредерику дешевле, чем ресторанные обеды, часто сомнительного качества. Он знал, что если бы сделал такое предложение мадам Бонардель, она бы сразу согласилась. Но для нее понадобилась бы собственная комната и большая кухня с кладовой. Прикинув, в какие расходы и хлопоты выльются все эти перемены, профессор Декарт пожал плечами и решил пока оставить все как есть. Для очистки совести он только поговорил с домовладельцем и попросил иметь его в виду, если освободится другая, более просторная квартира. Но сам понимал, что если это произойдет, то лишь по счастливой случайности.

У него не было поводов быть недовольным и тем, как складывается карьера ученого и преподавателя. В Коллеже он с неизменным успехом читал любимый курс политической истории позднего Средневековья, на факультете словесности Сорбонны вел семинар по источниковедению этого же периода, пользовался репутацией отличного лектора и дотошного, вдумчивого, но способного на смелые гипотезы исследователя. Парижский ученый мир знал Фредерика Декарта как автора уже нескольких прогремевших книг, включая классический труд «Реформация и контрреформация во Франции» (с которым любой другой историк поспешил бы баллотироваться во Французскую Академию), нашумевшую книгу-размышление «Старый порядок и Новое время» и самую лучшую книгу, последнюю по времени, ту, которая поставила его имя в один ряд с Жюлем Мишле, и после которой многие заговорили о том, что Фредерик Декарт дал образец совершенно нового взгляда на историю: «Повседневная жизнь в Париже во времена Генриха Четвертого».

Фредерик сначала искренне не понимал, чем он недоволен и почему ему все сильнее хочется послать к чертям всю эту завидную жизнь преуспевающего профессора. Он даже подумал, что это мимолетное увлечение Клеми вместе с воскресшими воспоминаниями об Элизе в одночасье разрушили весь его кропотливо выстроенный душевный покой и заставили желать того, что он себе давным-давно запретил. Может быть, представив на секунду в своей квартире очаровательную женщину, жену, одновременно и хозяйку, и любовницу, и друга, он теперь не может избавиться от ее образа? Фредерик поразмышлял над этим. Нет, вряд ли здесь следует искать причину. Он не вспоминал о «деловом предложении» Эдит Планше, не завидовал Кристиану Кавалье. Но что-то в его уме, а еще настойчивее в сердце требовало свободы, новых идей и людей, нового опыта.

Затхлость – вот, пожалуй, подходящее слово для определения всего, что ему надоело. Получить отпуск и уехать на год преподавать в Германию он в этот раз не смог, директор справедливо заметил, что о таком отпуске его стоило предупредить минимум за полгода, а лучше за год. Фредерик решил пока удовлетворить тягу к новизне тем, что начал разрабатывать новый курс «История Франции в исторической беллетристике». Работа доставляла ему удовольствие, хотя прежние душевный покой и ясность ума так и не вернулись. Испытанные средства не помогали от ощущения, что он зашел в тупик. Фредерик дал себе слово поговорить в одно из ближайших воскресений с пастором Кокреном. Кто лучше, чем священник, сумеет наставить запутавшегося, упавшего духом прихожанина? Атаназ Кокрен был умным и просвещенным пастором, приверженцем либерального реформатского богословия, как отец Фредерика и Шарль Госсен. За либерализм, его, кстати, недолюбливал профессор Карре-Дюфур, и он убедил Кристиана, что если уж они с Жизелью высказались за скромную свадьбу в присутствии только семьи и нескольких гостей, пусть их обвенчает викарий. Кристиан сказал, что ему все равно. Преподобный Бризон, надо полагать, будет польщен, что предпочли не патрона, а его, и проявит к Дюфурам уважение, до которого так жаден этот провинциальный честолюбец.

Фредерик представил выскобленное опасной бритвой до красноты, широкое, брыластое, как у бульдога, лицо своего студенческого ментора, и не удержался от улыбки. Он вспомнил, как они его боялись, будучи студентами-пансионерами, боялись до тех пор, пока не поняли, что настоящим авторитетом обладает его жена, мадам Бризон, а викарий без нее не в состоянии даже послать прислугу на рынок. Но свое дело он знает. Завтрашняя свадьба не будет скандальной, как свадьба Макса, это будет скромное, достойное и солидное бракосочетание.

Понимая, что работать он уже не в состоянии, Фредерик решил пойти спать. Лучше завтра пораньше встать и повторить лекцию, которую предстоит читать вечером, уже после свадебного обеда.

В кармане что-то мешало. Он понял, что, прощаясь с Кристианом, сунул туда бутылочку из ресторана Маурицио. Повертел ее в руках, попытался разобрать слова на этикетке, написанные от руки изящным, но неразборчивым аптекарским почерком. У деда Шендельса в лучшие времена был похожий почерк. Раз уж Кристиан так нахваливал граппу, и раз он сегодня почти не пил, может быть, позволить себе выпить полстакана как лекарство для крепкого сна и хотя бы сегодня проспать до утра, не просыпаясь, не ворочаясь, ни о чем не думая? Сказано – сделано. Фредерик принес из кухни стакан, налил до половины и тут же с напугавшей его поспешностью выпил.

Напиток имел слабый вкус виноградной водки, но, похоже, это все-таки была не она. Старуха не зря протянула бутылочку Кристиану со словами: «Синьор выпьет это утром и будет веселым и легким, как жаворонок». С легкостью жаворонка, которая пришла вместо обычного опьянения, нечего было и надеяться уснуть. Фредерик попытался лечь, но неведомая сила столкнула его с кровати, и вскоре он обнаружил себя в рабочем кресле с конспектом лекции.

Почти перед самым рассветом он все-таки ушел в спальню, крепко уснул и проснулся через два часа, одновременно с приходом мадам Бонардель. Голова была свежей, ум – кристально ясным. «Ах, какой же я дурак, – подумал он. – Это, наверное, было какое-то специальное снадобье для молодоженов. Лучше бы его выпил сам Кристиан». Но, одеваясь, он внимательно всмотрелся в свое лицо и едва его узнал – за ночь как будто невидимая рука стерла с него все тревоги. Не так уж плохо предстать сегодня перед всеми, особенно перед гостями из Ла-Рошели, молодым и беззаботным! Он выбрал лучшую сорочку, застегнул запонки, одернул фрак. Задумался, не пора ли к цирюльнику, но его волосы с годами, видимо, стали лучше поддаваться силе тяжести – отрастая, они уже не торчали во все стороны, а послушно ложились по обе стороны от пробора, смягчая резковатые черты лица. Фредерик настолько развеселился, что даже сделал в прихожей несколько танцевальных па. «Закройте за мной, мадам Бонардель!» – крикнул он. Пора было ехать за Кристианом, чтобы вовремя успеть в мэрию.

***

– Как я счастлива видеть тебя, Фред! – Лили бурно и радостно его обняла, пока Кристиан и Жизель обменивались гораздо более церемонными рукопожатиями и поцелуями. Они пришли слишком рано, и им пришлось ждать, пока перед ними сочетаются браком еще две пары. – Давай потом, на обеде, устроимся рядом и поболтаем, я привезла из Ла-Рошели столько новостей! Как ты вчера провел время с моим братом? Впрочем, я догадываюсь: так же, как в незапамятные времена у нас на улице Ноай или в его мастерской. – Фредерик улыбнулся и кивнул. – А я, представь себе, развлекалась вместе с дамами Карре-Дюфур, Сильви и Жизелью.

– Сильви?!

– Мадам Карре-Дюфур предложила мне перейти с ней на «ты», несмотря на то, что я ровесница ее дочери. Ты удивлен? Но я давным-давно замужем и у меня сын пошел в школу, так что она прибавила эти семь лет к моим двадцати шести. По-моему, справедливо! – Лили рассмеялась. – Сильви к тому же понравилось, что мой муж – учитель математики. Она не знает, как себя держать с коммерсантом, который вот-вот станет членом ее семьи, но преподаватели – это люди ей знакомые и понятные. Она тут же вспомнила молодость, когда ее Жоаким тоже был учителем греческого языка в монтобанском лицее. Хотя Сильви сначала показалась мне жеманницей и недотрогой, вскоре я поняла, что неправа. Она славная и, в сущности, простая женщина. А вот Жизель – о, это сложная натура. Она очень умная, прочитала кучу книг... надеюсь, что Кристиан это понял еще до свадьбы и не испугается, когда обнаружит, что его супруга могла бы даже получить ученую степень, если бы это было хоть чуть-чуть проще для девушки.

– Он все понимает, не сомневайся, – сказал Фредерик.

Оба они, как по команде, посмотрели туда, где стояли жених и невеста. Кристиан в новом черном фраке и плоеной сорочке выглядел как президент гильдии часовщиков. Он был еще серьезнее, чем всегда, и казался еще старше своих лет, чем всегда. Но выражение его лица поразило Фредерика. На нем не было ни торжества, ни следов вчерашнего смятения. Только нежность, только спокойная решимость. Он смотрел на Жизель, заранее думая не о радости, здоровье и богатстве, о которых молодоженам чуть позже скажет пастор на религиозной церемонии, а о том, что им противоположно, о том, что юные женихи и невесты пропускают мимо ушей, думая, что их эти вещи не коснется или коснется еще не скоро – о горе, болезни и бедности. Для Кристиана именно они были реальностью, в отличие от счастья. Всем своим видом он как будто говорил невесте: «Не знаю, ждет ли там, впереди, что-то хорошее, но вот тебе моя рука, положись на меня».

И Жизель, красивая девушка, о которой до помолвки уже говорили, что она вступила в первую пору своего увядания, с тонким удлиненным лицом, бледность которого подчеркивали очень черные вьющиеся волосы, с живыми цветами в прическе, стояла рядом с женихом в своем нарядном свадебном платье, стоившем, наверное, раза в три дороже, чем скромное платье Клеми Андрие, и не думала о том, что сегодня день ее торжества. Она тоже смотрела на Кристиана серьезно и доверчиво. И когда он понял и поверил, что у них обо всем происходящем одинаковое мнение, на его губах наконец появилась улыбка.

– Милая пара, – сказала Лили.– Так на чем я остановилась? Ах, да, на вчерашней прогулке. Мы вчетвером нагулялись по магазинам и выпили кофе в очаровательной кофейне на улице Сент-Оноре. Там к нам присоединился профессор, и мы уже впятером отправились на Большие бульвары. А там… Боже мой, Фред! У меня до сих пор гудят ноги и кружится голова, как только я вспоминаю эти нарядные дома и витрины, и гуляющих разодетых дам, эти тумбы с театральными и концертными афишами – чтобы все это посмотреть и послушать, мне кажется, целой жизни не хватит, а ведь они обновляются каждый сезон! А какие экипажи проезжали мимо, пока мы гуляли – быстро, но мягко, без скрипа и грохота. Потом мы сами сели в такой экипаж, и профессор повез нас ужинать в один скромный с виду ресторан возле рынка. Оказывается, этот ресторан очень знаменитый и указан в иностранных путеводителях! Представляешь, когда мы ужинали, туда вошли двое англичан. Бедняги не знали ни слова по-французски и не могли объясниться с метрдотелем, но наш стол был недалеко от входа, а за этим столом, на их счастье, сидела наша с Кристианом матушка! О, как жаль, что тебя там не было! Это был звездный час мадам Кавалье! Она услышала родную речь, встала и с видом, достойным жены посланника ее величества королевы, направилась к англичанам. «Могу я вам чем-то помочь, джентльмены?» Жаль, я слишком плохо говорю по-английски и не смогу повторить ту интонацию, с которой она это произнесла!

– Они были в восторге?

– Они-то конечно. Но еще в больший восторг пришел профессор Карре-Дюфур. Он, оказывается, не знал, что наша мать родилась на Джерси, звалась когда-то Дженни Робертсон, и мы с братом наполовину англичане. Он до конца вечера восхвалял Британию, по его словам, величайшую цивилизацию в мире, появившуюся после Афин. Сказал, что заранее гордится тем, что в его внуках благородная галльская кровь смешается с такой же благородной англо-саксонской.

– Ну и ну. – Фредерик видел, что Лили ждет от него совсем другой реакции, но никак не мог разделить ее восхищения. – Я плохо знаком с профессором Карре-Дюфуром и даже не подозревал, что он англоман. У меня есть другой приятель – поклонник всего английского, вот там уже ошибиться нельзя. Он носит редингот и тросточку, а по воскресеньям делает ставки на ипподроме.

– А еще профессор так же страстно, как любит Британию, ненавидит Пруссию. Он считает, что германский дух во всем противоположен латинскому, как Спарта была противоположна Афинам, и что европейскую цивилизацию скоро ждет новое нашествие варваров с востока. Я ничего не перепутала в названиях, Фред?

– Допустим, – сухо заметил Фредерик.

Он никогда не говорил с профессором Карре-Дюфуром о своей семье, но, наверное, тому известно, что профессор Декарт имеет смешанное французское, немецкое и швейцарское происхождение. Фредерик этого не скрывал, ему в голову не приходило, что он должен стыдиться дедушки Шендельса или бабушки Сарториус. Выходит, в глазах Карре-Дюфура и он сам, и его немецкая родня – «варвары с востока», угроза просвещенной Европе, к которой он относит Англию и Францию? Это даже не любопытно, это поистине забавно!

– Ну хорошо, – он перевел разговор на другое и из всех их общих тем специально выбрал самую легкомысленную, чтобы не портить настроение ни Лили, ни себе. – Вижу, что Париж произвел на тебя впечатление. Ты не жалеешь, что семь лет назад отвергла мое предложение еще до того, как я его сделал?

Он улыбнулся, и Лили тоже ответила веселой и ласковой улыбкой.

– Если и жалею, дорогой Фредерик, то только о тебе самом. Но не о Париже, ни в коем случае. Он слишком огромен и утомителен. Нет ничего лучше нашей тихой Ла-Рошели! Эти два дня в Париже дадут мне воспоминаний на несколько лет вперед. По крайней мере, на ближайший год, до крестин их первенца, – она кивнула на брата и его невесту.

– Как добродетельная, богобоязненная протестантская семья, они, видимо, не заставят нас долго ждать.

– Но я надеюсь, что увижу их раньше, – подмигнула ему Лили, – когда они приедут в Ла-Рошель по такому же поводу.

– Лили, ты…? Поздравляю!

– Да! – ее щеки порозовели. – Наконец-то! Я боялась, что у меня больше не будет детей. Когда мы с тобой танцевали на свадьбе Макса, я уже знала, но еще не была уверена. Теперь все в порядке. Я сказала Жюлю, что хочу назвать ее Амели, если это будет девочка. Мадам Декарт, наверное, не откажется стать крестной маленькой Амели?

– Мать будет счастлива. А Дюфуры знают? Они вчера не утомили тебя своими прогулками по бульварам?

– Нет, им я не говорила, но ты не беспокойся обо мне. Я прекрасно себя чувствую и мне это только в радость.

Фредерик не стал говорить Лили, что и мадам Декарт, урожденная Шендельс, и он сам, друг ее юности, когда-то почти жених, в глазах ее нового родственника заслуживают лишь презрения. Ни к чему было упрекать Лили за то, в чем она не была виновата. Ей ведь даже в голову не пришло, что Декартов эти слова каким-то образом касаются. Тем более, дверь церемониального зала наконец распахнулась и молодой секретарь мэрии выкрикнул то, что все давно хотели услышать:

– Прошу мсье Кавалье и мадемуазель Карре-Дюфур, а также их свидетелей и гостей проследовать за мной!

У Фредерика совсем вылетело из головы, что он свидетель, но все-таки он вовремя вернулся из своих мыслей в действительность. Он вошел по ковровой дорожке в небольшой зал, украшенный несоразмерно огромным конным портретом Наполеона, и встал справа от Кристиана у стола, за которым стоял перепоясанный трехцветным шарфом невысокий, щупленький мэр одиннадцатого округа. Жизель встала с левой стороны рядом со своим женихом, а по другую ее руку занял место профессор Карре-Дюфур, который сам пожелал быть свидетелем бракосочетания со стороны дочери. Мэр выглядел с утра уже утомленным и раздраженным, видимо, его успел утомить сегодняшний наплыв желающих вступить в брак. Он добросовестно провел церемонию, зачитал положенные статьи гражданского кодекса о правах и обязанностях супругов, задал предусмотренные вопросы и выслушал ответы – правда, когда он смотрел на молодых, вид у него был такой, будто он не верит им ни капельки. Затем все так же ворчливо он объявил Кристиана и Жизель мужем и женой, вручил им брачное свидетельство и велел свидетелям бракосочетания расписаться в книге актов, указав имя, возраст, адрес и род занятий. Фредерик быстро справился со своей задачей, передал перо отцу Жизели и зачем-то остался стоять, глядя, как небольшая, сухая, покрытая коричневыми веснушками рука тщательно выводит под записью о браке и под именем свидетеля жениха: «Свидетель со стороны невесты – профессор Жоаким Карре-Дюфур, доктор филологии».

«С каких это пор он стал доктором?» – удивился Фредерик. Он знал, что Карре-Дюфур занял свою должность без защиты. Но ему это было не так уж интересно. Хорошее настроение не покинуло его и после беседы с Лили, даже наоборот, он чувствовал какой-то веселый мальчишеский кураж, ему хотелось поддразнить профессора: заговорить при нем по-немецки, и чтобы кто-нибудь из присутствующих его поддержал... Но пока было не до того. Он поспешил в вестибюль, где обе матери, старая тетушка Дюфуров и Лили уже обступили молодоженов. Им с профессором, единственным здесь мужчинам, не считая жениха, теперь нужно было позаботиться об экипаже, чтобы довезти новобрачных и гостей до церкви Луврской Оратории.

***

Кроме викария и мадам Бризон в церкви их ожидали еще два гостя: старик Жан Фландруа, управляющий издательским домом Марото, и молодой Эмиль Ладюре, компаньон Кристиана, остающийся руководить магазином в его отсутствие. Ладюре пришел только на венчание, преподнес Жизель букет пышных белых гвоздик и футляр из ювелирного магазина, а Кристиану подарил новенькую приходо-расходную книгу в тисненом кожаном переплете, и сразу умчался обратно, подгоняемый встревоженным взглядом хозяина «Больших Часов». Господин Фландруа был приглашен на свадебный обед и остался скромно сидеть в стороне. Фредерик издали кивнул ему и решил, что подойдет при первом удобном случае, чтобы спросить о состоянии господина Марото. Писем от Селины не было уже третью неделю.

После венчания, которое не принесло никаких неожиданностей и Кристиан с Жизелью были объявлены мужем и женой еще раз, теперь перед Всевышним, все бросились к ним с поздравлениями. Перед скамьями возникла суматоха. Но сначала Фредерик, все венчание простоявший, как этого требовал обряд, рядом с Кристианом и с викарием, первым обнял друга и пожал руку молодой мадам Кавалье.

– Примите мои наилучшие пожелания, – сказал Фредерик. – Пусть ваша жизнь напоминает долгую и приятную прогулку по саду – то солнечному, то тенистому, то цветущему, то полному плодов, а то и отдыхающему от летней суеты, но неизменно гостеприимному и прекрасному.

Жизель смотрела растроганно: она не ожидала таких теплых слов от этого сухаря, профессора Декарта. Повеселевший Кристиан, у которого после венчания как будто свалилась с души неподъемная тяжесть, хлопнул товарища по спине:

– Ну вот, готово. Одним никому не нужным часовщиком на свете стало меньше. Теперь посмотрим, сколько продержится один никому не нужный профессор истории.

– У меня фора: я на четыре года моложе, чем ты! – сказал Фредерик.

– Надо будет – скажи мне только слово, и я заранее зафрахтую тебе небольшое судно, отправляющееся в Перу, – подмигнул ему Кристиан.

– Почему в Перу? – не поняла Жизель.

– Пустяки, дорогая…

Подбежали мать и тетушка, захлопотали вокруг Жизели, начали дергать ее за платье, расправлять оборки, вплетать в ее прическу выбившиеся пряди. «Эти розы завяли, их нужно выбросить. Где свежие? Вам тоже надо освежить бутоньерку, Кристиан! – командовала мадам Карре-Дюфур. – Жоаким, сбегай на улицу, я видела на углу маленький цветочный рынок».

– Отчего такая суета? – спросил Фредерик у Лили.

– Вот глупый! – засмеялась она. – Скоро придет фотограф с аппаратом, мы выстроимся у ворот церкви, и он нас сфотографирует.

– Это Дюфуры придумали?

– Да. Ты знаешь даже у нас в Ла-Рошели многие молодожены первым делом после мэрии и церкви теперь идут на улицу Пале, в фотографическое ателье. Оно рядом с писчебумажным магазином семьи Фуше, помнишь таких? Фотограф – их старший сын, Жан-Клод Фуше. Разве Макс и его жена не сделали у него портрет на память?

– Насколько я помню, нет.

– Мы тоже еще там не были, все только собираемся. Может быть, потом, уже вместе с малышкой Амели. Или с малышом Фредериком, – она подмигнула. – Мне только сейчас пришло в голову, что может ведь родиться и мальчик. Фредерик Понсак – звучит отлично, уверена, что Жюлю тоже понравится.

– Я польщен, но пожалуйста, Лили, потише, – зарделся Фредерик, – а то Дюфуры услышат обрывок нашего разговора и бог знает что подумают. Кстати, ты говорила, что привезла много новостей из Ла-Рошели. Давно была у наших? Мать и брат совсем перестали мне писать.

– Мадам Декарт здорова, у Макса на службе, насколько я знаю, все хорошо. Мсье Прюдом поднял ему жалованье, раз он теперь человек женатый. Я только слышала одну не очень приятную историю... не уверена, что надо ее рассказывать.

– Раз начала, говори.

– В начале сентября было открытие Торгово-промышленной палаты, а потом торжественный прием в отеле Биржи с банкетом и танцами. Нас с Жюлем там не было, но мне рассказала Луиза Сеньетт. Максимилиан тоже получил приглашение и решил взять с собой молодую супругу. Мадам Декарт и Шарлотта твердили ему, что слишком рано, что она не справится, и сама Клеми тоже хотела остаться дома. Но Макс никого не послушал. Сначала-то им повезло. Он представил жену директору Нового порта и его супруге, мсье и мадам Верней, они были с ней очень милы, и бедняжка Клеми, видимо, преждевременно успокоилась. За столом их с мужем разлучили. Максу пришлось сидеть с мадам Бельтремье, а Клеми – со старшим контролером железной дороги, мсье Гальве, и вот уж не повезло так не повезло, ужасно неприятный господин. Клеми от волнения перепутала мясные и рыбные приборы, и мсье Гальве очень неучтиво указал на это другой своей соседке. А ею оказалась мадам Жермон. Ты знаешь, кто это такая?

– Нет. Неважно. Рассказывай дальше.

– Мадам Жермон – владелица ресторана «У старой липы» в Эйтре, очень строгая по части манер, и еще сплетница, каких мало. К концу вечера уже все в этом зале знали, что Максимилиан Декарт женился на какой-то крестьяночке. Тут мсье и мадам Бельтремье, а также мсье и мадам Эммери захотели поддержать Клеманс, потому что ваша семья всегда пользовалась их симпатией. Мадам Бельтремье очень ласково заговорила с ней о родном Нанте, о том, какой это красивый город и как много там знаменитых уроженцев. И Клеманс выпалила, что как раз незадолго до свадьбы она узнала об одном превосходном человеке. Она, правда, не ручается, действительно ли он из Нанта, может быть, его историю вообще кто-то придумал, но книга о нем попала к их соседу, мсье Карно. Супруги Эммери поинтересовались, что же это за история. Клеманс была польщена вниманием мэра и рассказала, что тот человек был когда-то на каторге, и по этой причине его никто не брал на работу. Но он выправил себе новые документы и со временем стал управляющим стекольной фабрикой и мэром маленького городка. Он даже удочерил одну маленькую девочку, Козетту. И все шло хорошо, пока один злой полицейский его не узнал и не понял, что он живет под чужим именем. И тогда его снова посадили в тюрьму. «А звали его Жан Вальжан!» – закончила с торжеством твоя бедная невестка.

– Ох, Клеми, Клеми... – Фредерик почувствовал, что у него заболели виски и затылок, когда он представил эту сцену. – И что же мой брат?

– Ушел вместе с женой под гнусные улыбочки одних приглашенных и гробовое молчание других. А еще по городу прошел слух, что за Клеманс родители не дали ни сантима приданого. Но этого же не может быть, это слишком даже для завзятых сплетников, Фред, ведь правда?

– Клевета, – ответил Фредерик со всей возможной твердостью.

– Я так и думала. Расскажу маме и попрошу ее не слушать все, что говорят чужие гадкие языки. Людям только дай повод... Но что там за движение у входа? Кажется, пришел фотограф. Сильви подает нам знак, идем.

У ворот церкви Луврской оратории уже стояла тренога с огромным фотографическим аппаратом, возле которой хлопотал чернобородый мужчина с громким грубым голосом. Его помощник метался то вправо, то влево, уговаривая случайных прохожих сойти с тротуара. Прохожие ворчали. Некоторые останавливались поглазеть. Жизель и Кристиан встали на нижнюю ступеньку крыльца. После венчания они приободрились, лица порозовели, и когда понадобилось встать теснее, рука молодожена все еще застенчиво, но уже гораздо смелее обняла талию невесты. Этот жест чем-то тронул Фредерика. «Я становлюсь сентиментальным, как старые холостяки и старые девы», – подумал он. Мысли о промахе Клеми на приеме в отеле Биржи Фредерик пока гнал от себя, чувствовал, что за этими мыслями должно последовать действие, но еще не понимал, какое.

Помощник фотографа постарался расставить людей так, чтобы они образовали маленький сплоченный кружок. Сам фотограф смотрел в глазок своего аппарата и недовольным голосом командовал:

– Не церемонься, Реми, двигай их, двигай. Поставь позади вон того высокого и худого господина, его и так будет видно. Второго – рядом с ним. – Реми с готовностью поставил Фредерика и профессора Карре-Дюфура вместе, плечом к плечу, за спинами молодых, и те, сутуловатые в обычной жизни, тут же выпрямили спины и расправили плечи, чтобы не задеть друг друга даже краями одежды. – Так, его преподобие пусть стоит рядом с невестой, а усатый господин в круглой шляпе – рядом с женихом. – Викарий Бризон и господин Фландруа подчинились. – Три невысокие дамы пусть сядут на стулья. – Сильви Карре-Дюфур, тетушка Ивонна и мадам Бризон устроили небольшой спор из-за места в середине, но согласились, что оно должно принадлежать матери.

Найти место для Лили и мадам Кавалье оказалось нелегко, они отличались высоким, почти мужским ростом. Реми попытался тоже посадить их по обе стороны от группы маленьких и кругленьких дам, но кокетливая тетушка Ивонна не захотела оказаться на фотографии рядом с Лили, заявила, что сразу потеряется возле такой статной красавицы. Фотограф даже сам вышел из-за аппарата, оглядел группу и озабоченно дернул себя за бороду.

– Вы не очень тщеславны, сударыни? – спросил он.

– Какое это имеет значение, мсье? – удивилась Лили.

– Если вас не волнует, что ваши туалеты будут плохо видны на фотографии, вы можете встать на верхнюю ступеньку рядом с теми двумя господами. Давайте сделаем так: молодую даму поставим рядом с пожилым господином, а даму зрелого возраста – рядом с молодым, чтобы вас нельзя было принять за супругов, и у настоящих супругов не было повода для ревности... Неплохо, неплохо! Мсье в очках, нет, не вы, ваше преподобие, а другой мсье, – сделайте более приятное выражение лица. Хотя и вам тоже не помешает. Улыбаемся и не моргаем, не шевелимся, смотрим сюда!

Фотограф накинул на голову черное покрывало. Гости долго стояли, не шелохнувшись, пока не прозвучало «Готово!» «Ой, я, кажется, моргнула», – огорчилась тетушка Ивонна. «Если даже так, мадам, – возразил фотограф, – я отретуширую готовую фотографию, и у вас на ней будут открытые глаза. Я художник, а не копировщик». Через несколько дней Фредерик взял в руки эту карточку и увидел, что с тетушкой все в порядке, а вот у него самого – напряженное и озабоченное выражение лица. Если кто испортил общую фотографию, так это он. Даже Карре-Дюфур улыбался – похоже, Лили успела сказать ему что-то забавное.

– Что еще интересного происходит в Ла-Рошели? – хотел спросить Фредерик у Лили, когда все наконец закончилось, фотограф получил деньги и погрузил свой аппарат на извозчика, а процессия во главе с Карре-Дюфурами двинулась во «Французское кафе». Но тут под руку его взял господин Фландруа.

– Прекрасный день, господин профессор, – сообщил он своим низким сипловатым голосом.

– Да, прекрасный.

– Но не для всех.

– У вас есть новости от господина Марото? Ему стало хуже? – встревожился Фредерик. Он забыл даже о Клеми.

– Послушайте, мсье профессор. Вы не рассердитесь на меня, если я вам сейчас испорчу настроение? Только не говорите ничего мсье Кавалье. Сегодня не говорите. После медового месяца сам узнает, бедный мой друг, и очень огорчится, но тут ничего не поделаешь. Он всегда уважал мсье Марото, хоть и знал его не так хорошо, как вы или я.

Настроение у Фредерика и так уже стремительно портилось, и к тому же он все равно не смог бы сказать «нет» господину Фландруа, если речь шла о Клемане и Селине Марото. Он предложил:

– Давайте чуть-чуть отстанем от остальных, чтобы Кристиан не услышал, и вы мне все расскажете.

Господин Фландруа действительно мог считать Кристиана Кавалье другом. Они познакомились не через Фредерика. Их дружба, если можно было так ее назвать взаимоотношения этих двух очень серьезных и лишенных пылкости людей, длилась уже лет шестнадцать. Она началась в то время, когда Кристиан учился в Коммерческой школе в Париже, а Фредерик еще жил в Ла-Рошели и только готовился поступить на факультет словесности.

Чтобы получить диплом, Кристиан должен был где-то пройти бухгалтерскую стажировку, но его не нанимали даже за бесплатно – в то время экономика переживала кризис и магазины закрывались десятками. Кристиан рассказал о своих бедах мадам Бризон, у которой в то время снимал комнату, а она познакомила его с Жаном Фландруа. Этот набожный протестант, вдовец лет пятидесяти пяти, живущий втроем со своей тридцатилетней психически больной дочерью и старой служанкой, человек суровый, трезвый, бережливый, работающий с раннего утра и до позднего вечера, едва закрыв конторские книги, открывающий Библию, из развлечений признающий только прогулки по аллеям парков и садов, потому что они полезны для здоровья, – вот этот-то господин Фландруа угрюмо выслушал Кристиана и сказал ему только два слова: «Приходите завтра».

Кристиан прошел у него стажировку. Господин Фландруа ни разу его не похвалил, зато не пропустил ни одной ошибки или помарки в бумагах. В последний день он сурово сказал юноше: «С вами желает говорить господин Марото». На подгибающихся ногах Кристиан поднялся в кабинет издателя. Жан Фландруа встал перед письменным столом английской фирмы «чиппендейл», указал на стажера и почтительно, но без раболепия сказал своим тусклым и сиплым голосом: «Вот, патрон, это мсье Кавалье, который у нас работал. Довольно толковый малый. Думаю, что нужно заплатить ему по ставке младшего бухгалтера». Кристиан после трех месяцев бесконечных придирок господина Фландруа был уверен, что работает отвратительно, и ждал, что скорее с него взыщут деньги за потерянное время, чем ему что-то заплатят. Огорошенный, он только пролепетал: «Благодарю, мсье». Клеман Марото сказал: «Выпишите сколько считаете нужным», пожал юноше руку и сказал, что пока остерегается расширять свое дело, но если ему представится возможность по хорошей цене купить одну идущую ко дну издательскую фирму, он предложит господину Кавалье стать помощником господина Фландруа. «Вы познакомились в церкви? – спросил издатель. – Отличная рекомендация. Я не религиозен, но уважаю искренне верующих людей, и за много лет убедился, что лучше всего мне работается именно с представителями вашей общины. На вас, протестантов, можно положиться во всем. Господин Фландруа – не просто моя правая рука. Он обе моих руки, и правая, и левая».

Кристиан получил диплом, поступил в часовой магазин в Пале-Руаяль, но продолжал видеться с господином Фландруа в церкви и даже бывать у него дома на воскресных обедах. Мадемуазель Фландруа, остановившаяся в развитии на уровне шестилетнего ребенка, показывала ему картинки, которые вырезала из бракованных книг, и говорила, что она сама все это нарисовала. Она грызла карандаш и водила им по полям книг, оставляя на них беспомощные закорючки. Служанка Аделина ласково улыбалась, подавала на стол жаркое из кролика и яблочный пирог фламбе. Хозяин читал молитву. После обеда Кристиан и господин Фландруа курили и неторопливо разговаривали о том, что пишут в газетах, и, чего бы ни коснулось дело, обнаруживали редкое единодушие.

Потом в Ла-Рошели умер господин Кавалье, Кристиан уехал, переписка с господином Фландруа увяла – оба они были не любителями писать письма, если только это была не деловая корреспонденция. Они просто не знали, о чем еще писать, если не о бумаге «верже», которую вовремя недопоставили из Лиона, или не о рекламации на партию настольных часов фирмы «Брандис». Но Кристиан и господин Фландруа не забыли друг друга, и когда пять лет назад Кристиан вернулся в Париж, встретились на ближайшем богослужении так, будто этой разлуки не было.

За прошедшие годы кое-что изменилось: мадемуазель Фландруа умерла от слабости сердца, старуха Аделина перебралась в богадельню. Жан Фландруа остался один вместе с таким же старым котом Скарамушем. Он по-прежнему держал на своих плечах весь издательский дом Марото, и в этой работе было его спасение. Но – только до тех пор, пока властелином этого королевства был сам господин Марото с его тонким вкусом к художественной литературе и почти сверхъестественным чутьем там, где дело касалось новых идей в науке, умный, цепкий, волевой, знающий все, знающий цену всем, с одними твердый и даже безжалостный, с другими – по-королевски щедрый и великодушный. Теперь, когда хозяин был парализован, преданный ему душой господин Фландруа едва ли мог помочь ему по-настоящему…

Разумеется, Фредерик Декарт тоже знал господина Фландруа и пользовался его уважением как друг семьи Марото. Но старик про себя считал молодого профессора Декарта «тронутым» и был убежден, что такая умственная зрелость в таком возрасте – неоспоримое свидетельство нарушения внутреннего баланса, и это вряд ли намного лучше, чем инфантильность его бедной дочери. Он знал, что господин Декарт всецело предан науке и ведет одинокую аскетическую жизнь. За это господин Фландруа его одобрял, считал, что ему не следует жениться: у ненормальных людей и дети рождаются ненормальными. Старик знал это на горьком опыте – у его давно умершей жены были эпилептические припадки. Все эти совершенно разные душевные хвори для господина Фландруа были одного поля ягоды.

– Так что же случилось? – Фредерик смотрел на него встревоженно.

– Простите, что разлучил вас с вашей приятельницей, мсье.

– Это мадам Понсак, младшая сестра Кристиана и жена моего школьного товарища из Ла-Рошели.

– Еще раз простите, я не знал. Тогда к делу, оно, к сожалению, не терпит отлагательств. Хозяева и доктор Руссель вчера вечером вернулись в Париж из Булонь-сюр-Мер. Мадам Марото сразу же послала за мной. Я видел мсье Марото. Ему не стало лучше. Намного хуже пока тоже не стало, но смерть уже совершает над ним свою работу, говорю вам это не как врач, а как старый, много повидавший человек. Шевелить он может только пальцами правой руки, речь не вернулась, волосы у него теперь совершенно седые, а лицо белое и одутловатое, будто хлеб, с которого срезали всю корку. Мадам Марото все время плачет. Она и раньше была худенькая как девочка, а сейчас от нее и вовсе осталась одна тень.

– Я навещу их сегодня же вечером после лекции.

– Хорошо сделаете, мсье. Но это еще не все.

– Что же еще?

– Вот что. – Господин Фландруа мгновение поколебался, но все-таки решился. –Сейчас, когда мсье Марото больше не в состоянии заниматься делами издательского дома, мы приостановили прием рукописей. Мы работаем со старыми контрактами, печатаем и продаем книги, по которым пришли к соглашению с их авторами, но этих контрактов, а значит, и авторов, и книг у нас остается все меньше. Скоро они закончатся. Вы знаете, мсье, что я управляю всеми техническими и финансовыми вопросами издательского дома. Знаю все, что касается счетов и гонораров, закупаю бумагу, слежу за печатью, надзираю за переплетчиками, занимаюсь отправкой в книжные магазины, считаю прибыль и убытки... вы, мсье, и сами прекрасно все понимаете. Но я ничего не смыслю в содержании книг, которые издает господин Марото. Я в жизни не прочитал ни одного романа, и даже если бы захотел, не смог бы осилить даже самый легкий научный трактат. Где нам теперь искать новых авторов? Кто будет решать, какая рукопись принесет нам прибыль, а какая, превратившись в тираж, не будет продана, и эти книги сдадут за бесценок в бакалейные лавки, чтобы в их страницы заворачивали жареные пирожки?

– Это действительно проблема, – согласился Фредерик. – Но что касается меня, обещаю передать мадам Марото новую рукопись, когда она будет закончена, и заранее разрешаю переиздание «Генриха».

– Рад это слышать, мсье.

Какое-то время они шли молча, но Фредерик чувствовал, что господин Фландруа еще не все ему сказал.

– Вы знаете, что у мадам Марото есть племянник – профессор Мелизе. Он готов без промедления взяться за это дело. Я имею в виду, отбирать рукописи и заключать новые контракты. Все лето он писал своей тетушке в Булонь-сюр-Мер письмо за письмом, убеждая в своей будущей полезности. Но...

– Но что? – не выдержал Фредерик, потому что управляющий опять замолчал.

– Мадам Марото полна сомнений. Она не очень хочет этого.

– Почему?

– Она говорит, что ее муж никогда не принимал всерьез профессора Мелизе, а значит, у него были на то основания. Мсье Марото не ошибался в людях.

– Разве у них есть выбор? Мелизе их ближайший родственник. Издательский дом рано или поздно перейдет к нему.

– Хорошо, что я до этого не доживу, – резко сказал господин Фландруа. – Наследницей моего патрона станет мадам Марото, а она гораздо моложе меня и, дай Бог, проживет еще очень долго. Послушайте, не буду ходить вокруг да около. Вы сами могли бы взять на себя эту работу. Вы знаете всех, кто посещал салон мадам Марото, вы знаете критерии, по которым мсье Марото отбирал рукописи. Вы…

– Что вы, господин Фландруа, – вздрогнул Фредерик. – Это исключено. Я не могу.

– Ваша работа, естественно, будет оплачена, и притом щедро оплачена.

– Даже речи быть не может. Я согласен помочь, я могу посоветовать мадам Марото несколько имен, к которым стоит присмотреться, или взять на рецензию несколько рукописей, имеющих отношение к науке, которой я занимаюсь, но все это именно бесплатно, как друг. Стать де-факто и де-юре директором издательского дома Марото у меня не получится, мне остается не так уж много свободного времени от лекций и книг. И к тому же я только историк, я не обладаю широкой эрудицией господина Марото. Мелизе в таком же положении, как я, он тоже доктор наук и профессор, он не менее известен. В определенных кругах – даже более. А прибавьте к этому его кровную заинтересованность в процветании издательского дома…

– Что ж, молодой человек… – вздохнул господин Фландруа. – Я-то думал... – И он отошел в сторону.

***

Если бы Фредерик имел такую возможность, он ушел бы со свадебного обеда и сразу поехал к Селине. Но приглашенных было слишком мало, чтобы уйти незаметно и не встревожить Кристиана, Лили или мадам Кавалье. Поэтому он старательно притворялся оживленным, поддакивал бесконечному монологу тетушки Ивонны, соседки справа, и время от времени обменивался парой фраз с мадам Кавалье, соседкой слева. Господин Фландруа на него не смотрел, и от этого Фредерику было не просто досадно – он чувствовал себя провинившимся школьником. Он мысленно повторял, что имеет полное право не взваливать на себя обязанности по управлению издательским домом Марото. Тем более – при живом хозяине, пусть и пока отошедшем от дел (он боялся поверить в то, что сказал господин Фландруа, и упрямо убеждал себя, что Клеман Марото поправится, даже если процесс выздоровления растянется на месяцы или даже годы), и при живом наследнике.

Если бы этот наследник был, по крайней мере, недостойным человеком, транжирой, пьяницей, игроком! Но чем плох Марк-Антуан Мелизе, тридцати трех лет от роду, профессор всеобщей истории факультета словесности Сорбонны, владелец огромной квартиры в районе Сен-Жермен и замка де Бройль в Нормандии, женатый на красивой и знатной женщине, образцовый муж и любящий отец двоих прелестных детей, сына и дочери? К тому же он богат, богат по-настоящему. Говорят, что он вложил значительную часть своих денег в акции английских предприятий, и в радикальных левых кругах, где его обожают, такая позиция не выглядит непатриотичной, наоборот, лишний раз свидетельствует об его нежелании поддерживать режим Бонапарта. Конечно, он покупает акции и французских предприятий, причем не только сам, что называется, держит нос по ветру, но и великодушно «ссужает» друзьям своего биржевого маклера. Кое-кто из их старой студенческой компании, когда-то «раззнакомившейся» с Мелизе из-за Фредерика, снова начал с ним общаться. Легардинье, например, воспользовался его советом и удачно купил немного акций угольных шахт в департаменте Нор. Пьесы, по его словам, уже не пишутся так легко, как в юности, пора подумать о небольшом, но стабильном доходе. Судьба благоволит Мелизе, однокашники по Сорбонне не без зависти прозвали его Мидасом. Правда, господин Марото пренебрежительно отзывался о биржевых играх своего племянника. Но ведь и он не всегда был справедлив...

С другой стороны, Фредерик чувствовал себя обязанным помочь мадам Марото. Она могла рассчитывать на его благодарность. Ведь это они с Клеманом поверили в него, поддержали, пока он был студентом, и не дали о нем забыть парижской ученой публике, когда он стал никому не известным учителем из Морьяка. Они обеспечили рекламу его первой книге, они выпускали завидными тиражами все, что он потом написал… Да если бы в самом начале пути ему не встретились Клеман и Селина Марото, как знать, возможно, он бы до сих пор проверял школьные тетради! И сейчас он испугается и отступит, когда эти люди сами нуждаются в его помощи?!

Уши и щеки профессора Декарта уже пылали от стыда. Он ничего не ел и просто, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, препарировал лежащую на тарелке половину жареного цыпленка, скрупулезно отделяя мясо от костей. Фредерик мечтал только о том, чтобы эта пытка неопределенностью скорее закончилась. Но вот наконец подали десерт – припущенные груши с рокфором, а за ним кофе. Кристиан и Жизель поблагодарили всех гостей. Теперь они должны были заехать в свою квартиру на улице Пикардии, переодеться в дорожную одежду, взять уже собранные чемоданы и отправиться на Северный вокзал. Их поезд отправлялся через три часа. Родственники с обеих сторон собирались их проводить, а те, кого ждали дела, могли быть свободны. Фредерик пожелал молодым супругам Кавалье счастливого пути, от рассеянности слишком сухо простился с Лили – и она сама, и то, что она рассказала о злоключениях Клеми, начисто вылетело у него из головы, – и быстро покинул ресторан. У него был час до лекции, потом сама лекция. Через два с половиной, самое большее три часа он увидит господина Марото и объяснится с Селиной.

***

Ворота хорошо знакомого особняка возле Люксембургского сада заскрипели и с трудом поддались. За все это время некому было смазать петли – вот первое свидетельство, что у Марото дела шли не так, как им следовало.

У дверей его никто не встретил. Прихожая была все еще заставлена коробками, шляпными картонками, саквояжами. Нераспакованные вещи придавали всегда опрятному и элегантному дому вид перрона, возле которого остановились вагоны третьего класса провинциального поезда. Из гостиной слышались взволнованные голоса, мужской и два женских, один – Селины, другие тоже знакомые. Колетт! А с ней, конечно, Жорж Менье-Сюлли. «Я не вовремя» – решил Фредерик и захотел незаметно уйти. Но тут дверь гостиной открылась, послышались быстрые шаги. Одна секунда – и на пороге уже стояла Селина, бледная, изможденная.

В ней почти ничего не осталось от прежней мадам Марото, светской дамы, хозяйки модной литературной гостиной. Закрытое темно-синее платье с белым воротничком больше подошло бы директрисе муниципальной школы для девочек. Пышная челка впервые на памяти Фредерика была не завита, а небрежно отброшена назад. На щеках Селины горели алые пятна. «Только бы у нее самой не было чахотки!» – испугался Фредерик. Он забормотал было слова извинения за свой несвоевременный визит, но Селина при виде гостя так и ахнула. Она стремительно пересекла комнату и бросилась его обнимать и целовать. Даже это она сделала не так, как обычно – не коснулась по-светски губами воздуха возле его лица, а буквально упала в его объятия.

– Фредерик, вы! Если бы я только знала… Только не смотрите на меня, умоляю, я сегодня страшнее самого страшного страшилища.

– Моя дорогая, моя прекрасная Селина, – он погладил ее по худеньким плечам и выступающим лопаткам. – Вы всегда хороши. Но если я сегодня явился некстати, только скажите, и сразу уйду. Я хотел узнать, как у вас дела, и поинтересоваться, могу ли я что-то сделать для вас и Клемана.

– Благодарю вас, милый Фредерик, – сказала она. – Как вы могли подумать, что ваш визит некстати? Когда бы вы ни пришли, для меня это было, есть и всегда будет кстати. Просто я вас не ждала, не решилась позвать. Сегодня же свадьба вашего близкого друга, и вы свидетель и шафер. Да-да, о свадьбе я знаю от мсье Фландруа. Он и сообщил, что мы приехали?

– Конечно.

– Тогда о моем бедном супруге вам тоже все известно.

– Безмерно сочувствую вам, Селина. Все действительно так, как говорит мсье Фландруа?

– Вы же знаете, что лгать он не умеет, даже в утешение. Он ухаживал за неизлечимо больной дочерью и, как он говорит, отсутствие надежды имеет особый запах. Достаточно вдохнуть воздух в комнате больного, чтобы это понять. Войдете в комнату Клемана – сами увидите... Врачи, конечно, пытаются меня приободрить. Но я повторяю себе: «Делай что должно, и будь что будет».

Он молча поклонился. Ни к чему было снова уверять Селину в своей преданности. Меньше слов – больше дел.

– У вас в гостях Менье-Сюлли? – спросил он.

– Да, заглянули ненадолго и уже собираются уходить. Хотите с ними поздороваться – идите в гостиную. Я распоряжусь, чтобы нам принесли что-нибудь выпить.

С Менье-Сюлли они обсудили парижские новости, старательно обходя опасность, нависшую над издательским домом Марото. Колетт проговорилась только раз, когда поинтересовалась новой книгой Фредерика.

– Ты ведь собирался писать о конце эпохи Старого порядка и для этого даже устроил себе почетную ссылку в Версаль на две недели августа? – Колетт ему подмигнула, что далось ей нелегко: обстановка в этом доме сегодня просто леденила кровь. – И как, помогло? Неплохо бы тебе ускориться. Новые рукописи от авторов с именем и репутацией нужны нашим друзьям Марото как воздух…

– Нет, – сказал Фредерик, – я подумал и решил пока оставить Старый порядок в покое. Вместо этого я опять обращусь к Новому времени, и немного – к истории родной провинции. Мне захотелось написать о втором пребывании Бонапарта на острове Экс. Вы ведь знаете этот маленький островок возле шарантских берегов? В доме командующего гарнизоном низложенный император провел последние четыре дня свободным и на французской земле. Потом он ступил на борт «Беллерофонта» и превратился в английского пленника.

Жорж Менье-Сюлли тут же повернулся к нему с улыбкой, подставив ухо, как будто плохо расслышал:

– Как?! Ты назвал его Бонапартом? В кругах, которым ты симпатизируешь, нужно говорить только так, как выражается твой молодой друг Эмманюэль Дару: «тиран», «злодей» или «узурпатор»!

– Так вот, – продолжал Фредерик, будто и не замечая иронии. – Перед тем, как отправить Бонапарта в изгнание, ему разрешили набрать свиту, и четыре офицера согласились разделить с ним ссылку. Их имена известны, их потомки живы. Я успел побеседовать с бароном Наполеоном Гурго, сыном Гаспара Гурго, адъютанта Бонапарта. Между прочим, корни этой семьи я обнаружил именно в Версале. Барон Гурго был внуком знаменитого актера Жана-Анри Дюгазона и певицы Луизы-Франсуазы Дюгазон. Несмотря на свой аристократический титул, семья гордится этим родством. Гаспар Гурго, пэр Франции при Луи-Филиппе, депутат от Де-Севр, оставил скупые, но весьма ценные мемуары. Я получил разрешение его сына приобщить их к другим найденным мной источникам…

– О господи, Декарт! – замахал руками Менье-Сюлли. – Послушай друга, пока не поздно, откажись от этого намерения. Хорошая репутация видимо, жмет тебе, как новые ботинки. Едва улегся скандал вокруг книги о революции и тебя начали возносить до небес за твоего бесподобного «Генриха», ты заскучал на этих небесах и решил собрать новую толпу недовольных. Ведь твои же собственные студенты первыми скажут, что ты «продался Баденге»! Тебе останется только публично похвалить его за отмену запрета на забастовки, и дело будет сделано. Минус один убежденный республиканец, плюс один лояльный бонапартист.

– Ничего подобного! Я был и остаюсь убежденным республиканцем.

– Ну, посмотрим. Но девять из десяти на твоем месте после «Генриха Четвертого» просто уселись бы ждать, когда освободится кресло во Французской Академии. Тебе даже не нужно ничего делать, тебя внесут туда на руках.

– Жорж, не говори того, о чем ты понятия не имеешь, – возразила Колетт.

– Совершенно верно. Избрание в Академию – дело очень хлопотное, и хлопоты эти никому не делают чести. Там, как в политике, есть партии, коалиции, влиятельные кланы, интриги, вбросы, подковерная борьба за голоса… Я перестану себя уважать, если потрачу на это даже пару часов своего времени.

Только сейчас Фредерик подумал о том, что даже честолюбивый Мелизе пока не стремится стать «бессмертным». Видимо, опасается за свою популярность в радикально левых кругах.

В комнату вошла мадам Марото, а за ней слуга с подносом, на котором стояли бутылка и четыре бокала.

– Прошу прощения, что задержалась, – сказала Селина. – Мы не сразу нашли то, что искали: эту партию Клеман купил за два дня до удара, и я совершенно не помню, в какую часть погреба ее поставили…

Они подняли бокалы и выпили за встречу, и каждый из троих гостей добавил положенные слова о том, что все будет хорошо и хозяин этого дома непременно поправится. Возможно, ему помогут в швейцарской клинике, или, может быть, в немецкой… Селина кивала, говорила, что они скоро поедут на воды в Мерано. При Менье-Сюлли она еще держалась. На прощание она своим особым светским, чуть-чуть сюсюкающим, как у маленькой девочки, голосом попросила Колетт обнять своего крестника Луи-Жоржа-Кристофа и пообещать ему полфунта шоколадных конфет от «тети Селины», если он будет хорошо себя вести. Но едва за Менье-Сюлли закрылась дверь и Селина повернулась к Фредерику, на ее лице было плохо замаскированное отчаяние.

– В Булони мне казалось, что я сойду с ума, если меня никто не будет навещать. Но вот в первый же день пришли мои самые любимые друзья после вас, Фредерик, а я весь вечер думаю: «Хоть бы они ушли поскорее!»

– Если вам легче одной, то я…

– Останьтесь! Я же сказала – к вам это не относится. Вы хотите увидеть Клемана?

– Разумеется, хочу.

– Тогда идите за мной.

Они поднялись на второй этаж. Двойная распашная дверь была приоткрыта. Дежурная сиделка обменялась понимающим взглядом с хозяйкой и на цыпочках вышла из комнаты. Фредерику сначала показалось, что это та самая комната, в которой пятнадцать лет назад, лежал раненый в плечо Мелизе, поймавший случайную пулю в уличной перестрелке в дни декабрьского переворота. На втором этаже этого дома он больше никогда не был, и в памяти многое перепуталось. Но, конечно, спальня, которую мадам Марото отвела племяннику-студенту, была гораздо меньше. Господин Марото лежал в роскошной комнате на широкой супружеской кровати, одетый в бордовую шелковую пижаму, и с цветом отворотов пижамной куртки странно и страшно контрастировал цвет его лица – изжелта-бледного, одутловатого. Кожа больного расширенными порами напоминала губку. В комнате пахло ароматической эссенцией, но она не могла до конца перебить зловонных испарений, которые источало полумертвое тело. Жан Фландруа не ошибся – здесь пахло если еще не смертью, то, во всяком случае, безнадежностью и ожиданием конца.

Глаза Клемана Марото были закрыты, но веки подрагивали, было видно, что он не спит. Фредерику стало страшно, а в следующую секунду – стыдно за свой страх. Он быстро подошел к кровати, сел у изголовья больного на табурет сиделки и осторожно, бережно погладил пальцы господина Марото. Он помнил, что кисть правой руки у него двигается. Ответом было очень слабое пожатие. Господин Марото перестал притворяться спящим и теперь смотрел прямо на Фредерика.

Искусством шутить с безнадежными больными Фредерик не владел, плакать не мог и не хотел, а уверять одного из умнейших людей своего времени в том, что с ним все в порядке и он поправится, казалось ему нестерпимо пошлым. Поэтому он просто сказал:

– Мсье Марото, я рад, что вы вернулись и мы снова будем видеться. Я пришел предложить свою помощь Селине.

Больной смотрел все так же пристально, но безучастно.

– Однако, похоже, и мне понадобится ваша помощь.

Селина удивленно посмотрела на Фредерика, но в глазах господина Марото мелькнуло что-то живое, даже похожее на иронию.

– Я собираюсь «продаться Баденге», – сообщил Фредерик.

Перекошенный рот еще больше искривился, только теперь это была страшная, почти обезьянья, но все же несомненная улыбка. Господин Марото прижал пальцы Фредерика плотнее к одеялу, чтобы тот не ушел. И Фредерик, так же, как в прежние времена он делился с издателем другими своими замыслами, начал рассказывать ему о замысле книги о четырех днях Бонапарта на острове Экс, о пленении бывшего императора и его отплытии на остров Святой Елены. Издатель не отводил глаз от лица Фредерика. Контраст между этим твердым, умным взглядом прежнего Клемана и его безвольным ртом, из угла которого на подушку стекал ручеек слюны, сначала был жутковатым. Однако совсем скоро Фредерик перестал это замечать. Посреди рассказа он взял тонкое льняное полотенце, лежащее возле подушки, и вытер больному слюну, не прекращая говорить. На словах «Это будет книга не о Бонапарте и даже не об его офицерах, а об умении принять поражение, о достоинстве и верности проигранному делу», – Фредерик заметил, что господин Марото уже не смотрит на него. Его обжигающий взгляд был направлен туда, где сидела его жена. Вскоре он заморгал, а его живые пальцы начали какой-то отчаянный танец.

– По-моему, он просит карандаш и бумагу, – сказал Фредерик. – Вы можете общаться записками, мсье Марото?

– Пальцы его плохо слушаются, написанное очень трудно разобрать, но карандаш он держать может. Одно время он общался со мной при помощи маленьких записок. «Лбл тб» – вот таких. – Селина вздохнула. – Правда, он этого не делал с конца августа. Доктор сказал, что его сознание угасает.

Фредерику показалось, что она явно чем-то смущена.

– Дайте ему, пожалуйста, чем писать и на чем писать.

Когда принесли пюпитр и лист бумаги и вложили в пальцы господина Марото удобный карандаш с мягким жирным грифелем, первые пару минут ничего не происходило. Потом карандаш начал движение. Селина и Фредерик с каким-то суеверным ужасом старательно глядели в сторону, не смея посмотреть, что же пишет Клеман. Наконец он разжал пальцы, выронил карандаш и закрыл глаза. Селина осторожно вынула записку из-под руки мужа, снова ставшей тяжелой и безжизненной.

Она поднесла лист бумаги к глазам. И тут же вся, до кончиков ушей, до корней волос, запылала болезненным румянцем. Метнула быстрый взгляд на Фредерика и на вернувшуюся сиделку – заметили? Затем она скомкала записку и положила в карман платья.

Фредерик ждал, что она ему расскажет, в чем дело, но она молчала. Он чувствовал себя нелепее некуда. Ему казалось, что после рассказа об офицерах Бонапарта, – если только издатель, конечно, был в полном сознании и понимал, о чем речь, – он попросил карандаш, чтобы выразить свое отношение к будущей книге. «Плохо» или «хорошо», «да» или «нет». Но то, что было в записке, явно не имело отношения к этой книге. Зато, наверное, имело отношение к нему самому. Селина кусала губы и избегала на него смотреть. Что же он такого сказал или сделал? Что могло быть превратно истолковано?

– Я прошу прощения…– начал Фредерик.

– Нет, нет! – перебила она. – Видите, ему стало хуже. Наверное, ваша встреча его слишком взволновала. Попрощайтесь и уходите. В следующий раз я сначала спрошу Клемана, можно ли вам зайти.

Фредерик снова подошел к постели больного и сказал ему, лежащему неподвижно, с закрытыми глазами. «Видимо, я вас обидел, но пока не понимаю, чем. Все равно я прошу прощения». Издатель не отреагировал.

***

– Может, хотя бы вы объясните, что я сделал не так? – спросил он мадам Марото уже в гостиной.

– Знаете, Фредерик, я сама терпеть не могу, когда говорят загадками, – ответила Селина, вытирая глаза. – И все же я вам ничего не скажу. Дело не в вас, и недоразумение, случившееся десять минут назад, ничего не поменяет в нашей дружбе. Договорились?

– Хорошо, – кивнул он.

Похоже, Селина имела в виду что-то личное, интимное, случившееся между ней и Клеманом несколько минут назад, когда их взгляды скрестились, и ему не следовало туда вторгаться.

– Клеман не в себе, – продолжала его жена. – Думаю, он не понял ни слова из того, что вы ему говорили. Жаль, ведь в первые секунды я поверила, что вы до него достучались. Я полагала, книги будут последним прибежищем этого редкого ума. Но нет, дорогой мой Фредерик. Любой ум, любое величие души – только тоненькая пленка над… скажем так, животным началом. Забудьте и приходите снова, пока мы не уехали в Мерано. Ваше общество для меня бесценно, я боюсь даже представить, что со мной будет, если вы меня оставите.

– Я пока еще ничем вам не помог, хотя по-прежнему готов сделать все, что в моих силах.

– Тогда побудьте еще. Видите, слуга не убрал вино и даже поменял бокалы, как будто знал, что нам захочется еще выпить. Налейте мне и себе, пожалуйста.

Фредерик исполнил ее просьбу, хотя пить ему не хотелось. Она взяла бокал, села и указала ему место рядом с собой. Ее платье касалось его коленей, щекотало и чуть больше, чем следует, волновало, совсем как в тот далекий декабрьский день, когда они вдвоем сидели у постели Мелизе.

– Как поживает Мелизе? – спросил он, чтобы морок развеялся.

– Вчера встретил нас на вокзале. Не знаю, откуда он узнал. Я ведь не называла дату даже Луизе, его матери. Знал только господин Фландруа, он бы не проболтался.

– Доктор мог сообщить.

– Доктор Руссель? – наморщила лоб Селина. – Ну да, действительно, он мог. Но это пустяки. Марк-Антуан пришел не напрасно, потому что хотя господин Фландруа все-все предусмотрел, включая носилки и больничную карету, он не мог предвидеть, что в суматохе у нас украдут чемодан с бельем и одеждой. Мой племянник поднял на ноги всю вокзальную полицию, и воры не успели улизнуть.

– Господин Фландруа мне сказал, что…

– Да. Он обсуждал со мной предложение, которое вам сделал. Я не одобрила этот план, потому что знаю, как вы заняты в Коллеже и как дорожите своей свободой. Господи, вы даже не подозреваете, насколько же хорошо я вас знаю, Фредерик! – она подняла свой бокал, будто для тоста, и ему ничего не оставалось, кроме как приблизить свой. – Но у господина Фландруа навязчивая идея, ему кажется, что именно вы могли бы встать во главе фирмы и вернуть ей уважение со стороны серьезных ученых и писателей. К тому же он не любит Марка-Антуана.

– Селина, я думаю, что принес бы вам больше пользы в качестве автора, чем директора. За чтением чужих рукописей у меня, боюсь, не останется времени на свои. Но если наступит край нужды – располагайте мной как хотите.

– Я боюсь Марка-Антуана, – призналась мадам Марото. – Меня пугает его целеустремленность. Вот он готов, представьте, отказаться и от книг, и даже от лекций, лишь бы встать во главе издательского дома. Господин Фландруа уверен, что это неспроста. Но выбирать нам особо не из кого. Господин Фландруа превосходно умеет беречь наши деньги, однако не может их делать, и это не его роль – деньги нам делают наши авторы. Не буду от вас скрывать, что Марк-Антуан писал мне письма все время, что мы были в Булони, и хочет на днях пообедать со мной в «Прокопе», обсудить наши скорбные дела. Он сказал, что намерен сделать мне интересное предложение, от которого я не смогу отказаться. Я, конечно, обратила все в шутку и спросила, не забыл ли он, случайно, что уже женат и не имеет права делать интересные предложения старенькой тетушке. Он засмеялся и сказал, что я не пожалею. Когда я снова увижусь с вами, – она чуть-чуть улыбнулась, – расскажу, чего он хочет. Стать директором, это понятно, ну а вдруг что-то новенькое?

– Надо ли обсуждать это со мной, Селина? Это семейное дело, а я – чужой человек.

Неловкость, которая не покидала Фредерика после происшествия с запиской, точно так же не покидала и мадам Марото, хотя она выпила свой бокал и теперь уже меньше напоминала натянутую струну, чем в комнате больного.

– Не сомневаюсь, вы в любом случае дадите мне добрый совет.

– Я вам покажусь слишком пуританином, но все-таки, – он показал на бутылку, – помните, это не лекарство.

– Я сильнее, чем кажусь со стороны, – ответила мадам Марото.

– Извините, не хотел вас обидеть. Мои слова вызваны только тревогой за вас, потому что о своей силе в полной мере знаете только вы сами, а ваша хрупкость – то, что очевидно каждому.

– Довольно, довольно, Фредерик, а то я расплачусь на вашей груди, и сама потом об этом пожалею. Насчет крепких напитков, пожалуйста, не беспокойтесь, я знаю свою меру. Есть другие вещи, без которых мне трудно обходиться. Это вовсе не вино.

– А что же?

– Не скажу, – она хлестнула оборкой платья по его коленям. – Вы слишком толстокожий для этого.

– Вам виднее, но я думаю...

– Если у нас все пойдет прахом, вы, Фредерик, без труда найдете себе другого издателя, – перебила его Селина, и он не стал спорить, понимая, что она опьянела. – Кое-кто уже побежал с нашего корабля. Господин Фландруа меня оберегает, но не может скрыть, что сорвалось подписание нескольких договоров, на которые после несчастья с мужем я так рассчитывала. Если дальше так пойдет, мы будем близки к разорению, и я сама буду не в праве взять у вас рукопись, потому что не смогу вам ничего обещать.

– Мне кажется, Селина, мы оба сейчас не в том состоянии, чтобы продолжать разговор о делах, – мягко остановил ее Фредерик. – И фактов, чтобы говорить о будущем издательского дома, у вас пока слишком мало. Если хотите встретиться со мной после завтрака с Мелизе, я не против. По-прежнему не хочу вмешиваться в ваши семейные дела, но выслушать могу, и дать совет, если он вам нужен, тоже попробую. И конечно, считайте, что книга об офицерах Бонапарта уже ваша.

Провожая его к воротам, она спросила:

– Ну а вы, Фредерик? Дела идут? Простите меня, я сегодня очень невнимательная хозяйка и подруга.

– Все по-прежнему.

– У вас по-прежнему никого нет?

– Увы.

– Тон вас выдает: говорите «увы», подразумеваете «слава Богу». – Селина улыбнулась уже обычной своей улыбкой, светской, но не холодной, а полной невинного лукавства. – Между прочим, Марк-Антуан сообщил мне кое-что и о вас. Да не пугайтесь вы так! Это вовсе не о личном, хотя я удивлена, что вам, похоже, есть что скрывать. Вести приятные. На днях вы получите некий конверт из Ла-Рошели.

Первым делом Фредерик подумал о Клеми и испугался, что мадам Марото читает все на его лице, будто в раскрытой книге. Но перевел дыхание и понял, что ни Селина, ни Мелизе, конечно же, понятия не имеют о происшествии между Жонзаком и Ла-Рошелью и вечерней прогулке по набережной Дюперре.

– Странно, что вы сами ничего об этом не слышали. Марк-Антуан всего лишь был проездом в Ла-Рошели на прошлой неделе. Он заглянул в архив департамента уточнить какую-то нужную ему дату, и знакомый архивариус ему рассказал, что вас хотят принять в действительные члены ла-рошельской Академии.

– Что?!

– Терпение, мой друг, терпение.

– Но, Селина, это невозможно. Он пошутил. Пастор Госсен работает в секции философских наук, директор Музея естественной истории господин Бельтремье – ученый секретарь Академии, а раньше этот пост занимал отец Жюля Понсака, шурина моего друга Кристиана Кавалье, того самого, кто сегодня женился. И главный библиотекарь Ла-Рошели Леопольд Делайян – действительный член Академии. Любой из этих людей мог мне сказать или написать, будь это правдой. Но не сказал и не написал. И вдруг архивариус… Разве что это был господин Алуэтт. Он, возможно, знает то, чего пока не знают другие.

– Понятия не имею, кто это был.

– Но даже если это господин Алуэтт, и даже если он знает Мелизе… Вряд ли он сообщил бы ему новость, касающуюся меня, раньше, чем пастору Госсену или моей матери.

– Может быть, решение только что принято и Марк-Антуан подвернулся ему под руку первым?.. Вы сами скоро все узнаете. А пока давайте прощаться. Пойду к Клеману. Я стараюсь не оставлять его надолго. Идите с Богом, и доброй вам ночи, Фредерик.

– Доброй ночи, Селина.

Он хотел поцеловать ее на прощание, уже потянулся к ней, но вспомнил о записке и остановился. Не отпускало упорное предчувствие, что сцена в комнате больного произошла из-за него, хоть и не по его вине. Селина посмотрела на него с печальной насмешкой и сказала:

– Я непременно напишу вам или загляну в Коллеж после того, как увижусь с племянником.

***

Сначала ночь доброй не была. Фредерик сегодня так измучился, что перешел грань, когда от усталости люди засыпают на ходу, и теперь от жестокой бессонницы не знал, чем заняться. Он решил сесть за рукопись, но мысли путались и работа не шла. Волшебного напитка из заведения Маурицио у него больше не осталось. Перед глазами возник и соблазнительно закачался недопитый в гостиной Селины бокал, и Фредерик понял, что это помогло бы ему расслабиться. Но хотя в доме было несколько бутылок вина, он все-таки решил, что засыпать со спиртным – плохая привычка. Не успеешь оглянуться – перестанешь себя контролировать. Особенно если живешь один и тебе некого стесняться, кроме мадам Бонардель.

Он переоделся, прочитал молитву, лег и стал настраивать свои мысли на самые безобидные и приятные из воспоминаний этого дня. Вспомнил свадьбу Кристиана и подумал о том, что в эти минуты поезд мчит супругов Кавалье в Брюссель, и они сидят в обнимку на узком диване, укрывшись пледом, потому что в поездах всегда холодно, и шепотом исповедуются друг другу – Жизель в своем романтическом книжном «опыте», Кристиан в своей многолетней борьбе между плотскими соблазнами и целомудрием, гордый тем, что чистосердечно может признаться молодой жене, как последнее все-таки победило. И они тихо улыбаются, сплетая пальцы, и прощают друг друга, потому что нет между ними таких грехов и грешков, которые невозможно простить.

От этих картин, возникших в воображении, он почувствовал, как и на него сходят покой и тепло. Потом он подумал о Ла-Рошели.

Если Мелизе не решил над ним зло подшутить и ничего не напутал, то он, видимо, скоро станет академиком. Не «бессмертным» и не титулованным академиком, а только членом Академии наук, искусств и литературы Ла-Рошели. Но разве это не честь? И разве он ее не заслужил? Менье-Сюлли сегодня сказал ему чистую правду: «История Реформации во Франции» и «Генрих IV» – труды такого масштаба, какими может похвастаться не каждый «бессмертный» в мундире с пальмами и золотым галуном. Мнение о Французской Академии Фредерик менять не собирался, он прекрасно знал, как мало там настоящих талантов и как много чьих-нибудь протеже, авторов пары книжек стихов или сборника псевдонаучных компиляций. Фредерик давно решил для себя, что занять кресло рядом с какой-нибудь бездарностью – для него слишком мало чести, а рядом с гениальным Гюго или блистательным Сент-Бевом – слишком много. А вот признание на родине он честно заслужил и с радостью его примет. Даже странно, что оно задержалось на столько лет. Наверное, то, что сообщил Мелизе, все-таки правда, и совсем скоро он получит письмо в конверте с печатью, изображающей двух геральдических рыб и трезубец, а посередине свиток и на нем трехмачтовый парусник, герб города.

Кончилось тем, что засыпающий Фредерик принялся сочинять речь для инаугурации. Он не был доволен собой, фразы ему в голову шли чересчур выспренние, нужная интонация не находилась. «Всей этой честью, дамы и господа, я обязан не столько собственным заслугам, сколько земле Шаранты, родному краю, неисчерпаемому источнику научных загадок и творческого вдохновения» – произнес он вслух. Поморщился: по сути – правда, а по форме – эпигонство, трескучие, банальные слова. Зачем они нужны, если Виктор Гюго уже написал свое знаменитое стихотворение «Ultima verba», запрещенное во Второй империи?

– О Франция, пока в восторге самовластья

Кривляется злодей со свитой подлецов,

Тебя мне не видать, край горести и счастья,

Гнездо моей любви и склеп моих отцов.

«А ведь это и про меня, и про мою родину – «гнездо моей любви и склеп моих отцов»», – подумал Фредерик. Ла-Рошель была для него тем и другим, потому что и Жан-Мишель Декарт покоился на кладбище Сент-Элоа (даже если не считать череды других Декартов, далеких предков, чьи могилы безжалостное время уже стерло с земли), и дом хранил воспоминания об Элизе, печальные и сладостные. «Гнездо моей любви…» Он наконец-то уснул, но вместо Элизы видел во сне лицо Клеми, ее голубые глаза, медно-рыжие волосы и милую улыбку.

Глава 2. Академик Декарт

Никакого письма из Ла-Рошели не было и на следующей неделе, и через одну, и через две. Фредерик решил, что Мелизе сам это придумал и нарочно рассказал Селине, зная, что она с ним поделится. Их научное соперничество все эти годы было осложнено ревностью Марка-Антуана к уважению, которым пользовался Фредерик у супругов Марото, и к его статусу близкого друга семьи. Все книги профессора Декарта выходили в этом издательстве, а у Мелизе Клеман Марото не взял даже его «Наказы депутатам третьего сословия» (по мнению Фредерика, добротный и достойный труд, ценный, правда, в первую очередь количеством введенных в научный оборот материалов, но, тем не менее, серьезная веха в изучении истории революции). Мелизе говорил знакомым, что его дядюшка просто слишком консервативен. Умеренный республиканизм Декарта для него еще приемлем, а вот тираноборческий дух трудов самого Мелизе никогда не проникнет под обложки со знаменитой эмблемой – молотком, ручка которого оплетена лавровой ветвью. «Благосостояние моего дяди держится не только и не столько на его деловом чутье, а на его дружбе кое с кем из окружения Бонапарта. Приходится быть осторожным, – ронял он с тонкой всезнающей улыбкой. – Кто платит, тот и заказывает музыку».

Правда, дружба с Марото и без Марка-Антуана, судя по всему, дала трещину. Хотя деловой обед Селины с племянником давно должен был состояться, она не пришла в Коллеж, как обещала, ничего не написала Фредерику о результатах переговоров, и даже не сообщила ему о том, что все-таки увезла мужа в Мерано. Он узнал от господина Фландруа, что за две недели в Париже в состоянии его патрона наступило резкое ухудшение, и мадам Марото скоропалительно решила ехать на зимний курорт. О нынешних делах фирмы Жан Фландруа Фредерику не рассказывал. Но на днях он принес в церковь авторский договор, и после богослужения они, с разрешения господина Бризона, воспользовались для подписания кабинетом викария. Фредерик прочитал документ, по которому он обязывался представить рукопись до пятого января 1867 года, и поставил свою подпись. За издателя расписался сам управляющий.

Историю с запиской Фредерик был бы рад забыть, но у него не получалось. Внезапно ему пришло в голову, что своими слабыми, спотыкающимися пальцами господин Марото сделал в этой записке какой-то намек о нем и о Селине. Скабрезный намек. Он задумался. Все пятнадцать лет знакомства их отношения были чисты, ему не в чем было себя упрекнуть, хотя мадам Марото всегда ему нравилась, и не разонравилась и после того, как на крестинах сына Колетт и Жоржа Менье-Сюлли он узнал от изрядно перебравшей Селины ее возраст. Сейчас ей было сорок шесть или сорок семь, но она и в нынешнем состоянии на них не выглядела, а в лучшие времена ей никто не давал больше тридцати. В их отношениях всегда была игра, легкая недосказанность, они не говорили о таких вещах напрямую, но подразумевали их, и каждый знал, что второй участник понял намек правильно. Вспомнить хотя бы тот разговор между Селиной и Фредериком после защиты его диссертации и пирушки, которая началась в ресторане «Приют пилигрима», а закончилась на берегу Сены. Он провожал ее домой, они шли в сторону Люксембургского сада, и мадам Марото неожиданно сказала ясным и трезвым голосом: «Вы могли бы достичь этого еще раньше, если бы позволили мне вам помочь». Фредерик, до неправдоподобия наивный в свои тогдашние двадцать шесть, тем не менее, прочитал все романы Бальзака и очень хорошо понял, что она имеет в виду. У него пересохло в горле от стыда и, зачем себе лгать, подавленного желания. Но она не была ни Луизой де Баржетон, ни Анастази де Ресто, а он тем более не имел абсолютно ничего общего с юными честолюбивыми имморалистами Бальзака, взбирающимися наверх, прыгая из алькова в альков какой-нибудь великосветской красавицы. По этой причине он сказал слишком резко: «Это бы не было бескорыстной помощью, и я никогда бы на это не пошел». Селина не обиделась – уж она-то была права, говоря, что хорошо его знает.

Итак, за себя он мог поручиться. Игра игрой, но он знал, что главными в его чувствах к Селине остаются благодарность и почтительность, и понимал, что никогда не предал бы доверие Клемана. Но другие? Фредерик впервые задумался, так ли идеальна была семейная жизнь мсье и мадам Марото, так ли невинен флирт Селины с приходящими ради нее на «среды» беззаботными аристократами, шумными актерами, молчаливыми людьми науки, не лезущими за словом в карман дипломатами, робкими писателями и самоуверенными критиками? Может быть, Клеман о чем-то догадался. А может, давно все знает, и теперь, понимая, что ему недолго осталось жить, не хочет уйти в могилу смиренным рогоносцем и желает напоследок все высказать своей супруге? Лишить ее покоя, заставить мучиться?

От этих догадок Фредерик почувствовал тошноту и стал задыхаться, как будто очутился под метровым слоем воды или высоко над землей. Ужасное ощущение. Прошлым летом он ездил на неделю в Пиренеи к Герену, и они наконец-то покорили высоту, не дававшуюся им со студенческих лет. Но на вершине Пик дю Миди у него вот так же потемнело в глазах и засосало под ложечкой. Он пошатнулся и чуть не упал. К счастью, Герен успел схватить его за одежду. Надо больше тренироваться, он совсем форму потерял. Париж высасывает из него душевные и физические силы, и это лишний довод, чтобы сменить обстановку. Поехать, что ли, в Пюи-де-Дом или в Вогезы на каникулы Всех Святых, если до конца октября он так и не получит письмо из Академии?

Пюи-де-Дом заставил вспомнить и о Кантале, точнее, об одном уроженце Канталя. Кроме встреч с потомками офицеров из свиты Бонапарта и чтения их многотомных мемуаров профессору Декарту в эти дни приходилось навещать в тюрьме Эмманюэля Дару. Двадцатипятилетний бывший ученик получил диплом и вступил в адвокатскую коллегию на правах адвоката-стажера, провел несколько удачных защит, но продолжал заниматься политикой. Как раз в эти дни его задержали на нелегальном собрании революционной молодежи в одном кафе в Латинском квартале. Дару отбывал предварительное заключение все в той же тюрьме Сент-Пелажи, где когда-то сидел Оливье Берто. Молодой адвокат не унывал. Он захватил с собой арабско-французский словарь и книгу Бутруса аль-Бустани.

– Невероятный человек, – сообщил он о Бустани, принимая от Фредерика пачку свежих газет и большой кулек засахаренных каштанов. – Просветитель, пропагандист научных знаний и сторонник предоставления женщинам гражданских прав наравне с мужчинами. И при этом, вообразите, глубоко верующий христианин. Такое теперь возможно только на Востоке. К тому же он ваш единоверец. Крестился в ранней молодости у протестантских миссионеров. Между прочим, вы знали, господин профессор, что Бустани – один из переводчиков Библии на арабский язык? Вот так-то! Больше не будете мне говорить, что я занимаюсь глупостями?

– Никогда я вам такого не говорил. Наоборот, всегда одобрял ваше увлечение восточными языками. Но расскажите, Эмманюэль, какие шансы, что вас оправдают?

– Предъявить мне практически нечего, да и время теперь совсем другое. Полное оправдание и триумфальное освобождение – это как звезды встанут или карты лягут. Но думаю, что меня посадят максимум на пару месяцев или присудят штраф. А пока идет суд да дело, я хотя бы отдохну от своих собственных процессов и высплюсь по-человечески.

– В камере?

– Я ведь крестьянин – не неженка и не буржуа, как вы.

– А в чем, собственно, вас обвиняют?

– В подстрекательстве к противоправным действиям. Я как раз произносил пламенную речь, когда ворвались жандармы. Максимальный срок по этой статье – три года, но защищать меня будет мэтр Флоке, отличный малый и знающий адвокат. Мы выкрутимся.

– Хотел бы я знать, к чему вы там подстрекали. Дорогой мой Дару, вы совсем не заботитесь о профессиональной репутации. Адвокат, сидящий в тюрьме – это, по меньшей мере, странно.

– Я защищаю не нормы и статьи несправедливых законов, а права людей, которые застряли между крутящимися шестеренками. Даю им шанс вырваться из этих зубьев живыми и ни руку, ни ногу не потерять. Вы же не ждете от своего врача идеального здоровья, главное, чтобы он умел вас лечить, правильно? Вот и моих клиентов не волнует, законопослушный ли я гражданин. Их интересует, досконально ли я знаю закон и достаточно ли я хитер, чтобы найти лазейку и обернуть нормы права в их пользу.

– Выйдете и опять приметесь за старое? – Фредерик слегка улыбнулся, но не обидно, а уважительно, как равному.

– Сейчас начнется самое интересное. Вот-вот включится обратный отсчет. Здание основательно расшатано, хватит первого же серьезного толчка, чтобы его уронить. Впрочем, в иносказаниях я не силен, а диспут с называнием вещей своими именами проведем чуть позже.

Спорить Фредерику не хотелось, но он был уверен, что внутреннего запаса прочности у империи Наполеона Третьего еще много. Разрушить ее может разве что катастрофа, вызванная каким-нибудь гибельным внешнеполитическим промахом.

Он по-прежнему внимательно присматривался к прусским делам и хотел уехать в Германию приглашенным профессором, по крайней мере, на год. Директор Коллежа скрепя сердце согласился на следующий учебный год отпустить его в длительный отпуск и сохранить за ним место на кафедре. Теперь Фредерик составлял письма в немецкие университеты – Берлин, Иену, Гейдельберг, Марбург и другие – и размышлял, на какую тему разработать курсы, которые он собирался предложить немецким студентам. Будет это французская или общеевропейская история? Возрождение и Реформация? История науки? У него в Коллеж де Франс был курс о французских историках, от раннего Средневековья до начала девятнадцатого века, но он давно уже хотел расширить этот курс до истории европейской исторической науки. Решено. Он займется этим сразу после того, как закончит книгу о Бонапарте.

И вот однажды, в начале октября, когда субботним вечером он работал у себя дома на улице Ульм и дописывал очередную главу, в дверь постучали. Он никого не ждал и удивился, даже немного рассердился. На пороге стояла консьержка, мадам Глеро. «Господин профессор! – заговорила она. – Почтальон только что принес вам конверт со странной печатью. Никогда не видела такую. Простите за вторжение в ваши рабочие часы, но вдруг вы не спустились бы сегодня за вечерней почтой, а в письме что-то важное и срочное?»

При виде конверта его сердце пустилось в пляс. Это и было долгожданное письмо из Академии Ла-Рошели. Едва мадам Глеро ушла, он тут же сломал печать, вытащил гладкий кремовый лист бумаги с особыми водяными знаками в виде трезубцев, и прочитал письмо, подписанное президентом Академии. Достопочтенный Луи де Сен-Сир «с безмерной радостью» сообщал, что члены Академии единодушно приняли решение принять в свои ряды профессора Декарта даже без его личного ходатайства, ввиду его неоспоримых заслуг, благодаря которым история Ла-Рошели и Нижней Шаранты теперь впервые исследована на европейском уровне и навеки вписана в историографию Франции и Европы.

Фредерик удивлялся, что Мелизе оказался более осведомленным, чем Шарль Госсен или Эдуард Бельтремье. Но к письму была приложена выписка из протокола заседания секции исторической науки, которая все объясняла. Видимо, решение было принято именно в секции, и до того, как оно было вынесено на общее голосование, остальные академики о нем не знали. Среди членов секции ожидаемо нашлось имя господина Алуэтта, директора департаментского архива. Того самого господина Алуэтта, который в свое время пустил в архив пятнадцатилетнего сына пастора Декарта и позволил ему работать с мемуарами рошфорского моряка, одного из последних работорговцев во Франции.

Церемония приема в Академию должна была состояться двадцать восьмого октября, во время каникул Всех Святых. Осталось чуть меньше трех недель. Значит, ни в какие горы он не поедет, а проведет эти каникулы в Ла-Рошели.

К своей приветственной речи Фредерик больше не возвращался и ничего заранее не готовил, хотя теперь за эту суетность не было бы стыдно даже перед собой. Сосредоточенный и спокойный, он все так же каждое утро уходил в Коллеж и вечером возвращался домой. Внешне ничего в нем не выдавало волнения. Но оно, конечно, было, и выглядело оно совсем не так, как чувство, которое должен был бы испытывать человек, готовящийся подняться на новую карьерную ступень. Тщеславия и довольства собой не было, хотя по более мелким поводам они его иногда посещали. Осталось только смятение, знакомое, наверное, его средневековому собрату и двойнику, монаху-бенедиктинцу из Клюни, перед посвящением в духовный сан и отречением от мира. Фредерик пытался понизить градус этого смятения, безжалостно высмеивал себя, называл свихнувшимся мистиком. И все-таки ожидание заветного дня так обострило его чувствительность, и не только умственную, что он почти дошел до такого состояния, когда еще немного – и начнешь в полном одиночестве, в совершенно пустой квартире слышать таинственные голоса. Он плохо спал и почти перестал есть. Запах мяса, рыбы и «даров моря» был ему противен, тушеные овощи казались осклизлыми и неестественно-сладкими, а вино оставляло во рту послевкусие металла. Только простая вода, кофе, свежий хлеб, чуть-чуть соленого масла и ароматные нормандские яблоки были выносимы. Яблоки он и покупал себе на ужин, резал каждое на четыре части и рассеянно съедал ломтик за ломтиком за вечерними газетами. Эмманюэль Дару во время очередного свидания в тюрьме Сент-Пелажи не упустил случая съязвить:

– Какой-то вы слишком одухотворенный, господин профессор, даже для вас это чересчур. Вы наконец влюбились или наоборот, в монастырь уходите?

Перед самым отъездом Фредерик пообедал с молодыми супругами Кавалье и едва не рассказал новость Кристиану, но вспомнил, что Жизель – дочь профессора Карре-Дюфура, и промолчал. Сказал только, что поедет на день Всех Святых в Ла-Рошель. Кристиан тут же выписал чек для старой мадам Кавалье и попросил отдать ей в воскресенье в церкви. Он по-прежнему предпочитал без необходимости не сокращать расстояние между собой и Ла-Рошелью, и так обрадовался, что деньги для матери не нужно доверять почте или везти самому, что даже не спросил, зачем Фредерик едет туда лишний раз – впереди ведь еще рождественские каникулы.

Фредерик заметил, как переглядываются между собой Кристиан и Жизель, как они улыбаются, когда думают, что он на них не смотрит. Наверное, Жизель ждет ребенка и уже знает об этом, ведь после свадьбы прошло полтора месяца. Догадка заставила Фредерика подумать о Максе и Клеми. Когда он приедет в Ла-Рошель, должно быть, первое, о чем ему сообщат – что он скоро станет дядей. Новость ожидаемая, и он постарается отреагировать так, как от него хотят – не стоять с видом человека, свалившегося с Луны, а сердечно, насколько он вообще на это способен, поздравить брата и невестку. Может быть, с порога ему расскажут еще и о помолвке Шарлотты. Мать что-то писала о Морисе Планше, который на свадьбе Макса принялся ухаживать за Шарлоттой и, видимо, увлекся всерьез. Возможно ли, чтобы породнились две такие разные, никогда не симпатизировавшие друг другу протестантские семьи? Этого Фредерик не знал, но понимал одно: придется заранее подготовиться к потоку домашних новостей, забот и проблем, требующие его участия.

***

Клеми сидела в бывшей комнате Шарлотты за круглым столом, служившим для рукоделия и письма еще прежней хозяйке. Она перешивала себе на зиму шерстяное платье матери. Нужно было поторапливаться. Скоро станет холодно и не в чем будет ходить в лавки и на рынок. Хорошо еще, что в самом начале осени Макс купил жене новое платье, скромное, но нарядное, темно-синее с пышной юбкой в глубокую складку. Он купил еще пальто, капор, теплые перчатки и ботинки, подбитые мехом, так что Клеми теперь можно было не бояться, что зимой она будет обречена на полное затворничество. Но эту хорошую одежду ей предстояло носить в церковь по воскресеньям. А ведь на Клеми еще лежала обязанность покупать провизию для всей семьи. Она каждый день ходила в булочную, в зеленную лавку и в молочный магазин Лантерно, два раза в неделю забирала от мясника свиную грудинку, сосиски и бараньи котлеты, и еще два раза в неделю покупала рыбу в рыбных рядах на улице Сен-Жан-де-Перо. Торговки сами чистили для покупательниц всю рыбу и выбирали из нее кости, если только она не предназначалась в суп. Делали они это размашистыми движениями, орудуя ножами как тесаками, и как бы далеко Клеми ни отходила от прилавка, пока ждала, на одежду ей летели чешуя и брызги от рыбьих внутренностей.

Собственных денег у Клеми нет ни сантима, а просить Макса купить ей еще одно платье слишком стыдно. Мать сказала, что она и так должна быть благодарна своему мужу за то, что он не отказался жениться после скандала, когда накануне свадьбы ее отец пропил и потерял деньги, одолженные на приданое... Один раз Клеми набралась храбрости и попросила мужа заглянуть вместе с ней на благотворительную распродажу. Тот согласился, думая, что она хочет купить что-нибудь для бедных. Но когда она робко показала ему на недорогое старенькое темное чесучовое платье со следами штопки на локтях и сказала, что оно вполне подошло бы ей для домашней работы, Макс нахмурился и сказал, что его жена не будет носить чужие обноски, они-де не нищие. Клеми вздохнула, промолчала и вечером написала матери. Письмо супругам Андрие прочитал грамотный сосед мсье Карно, и через несколько дней Мари Андрие передала Клеми со знакомым кучером нантского дилижанса свое серое платье из домотканой шерстяной материи. Старомодное, потому что пошито оно было задолго до рождения дочери, но крепкое, вполне пригодное для того, чтобы после мадам Андрие послужить еще одной хозяйке.

Клеми дождалась, когда мадам Декарт и Шарлотта уйдут с визитом к Матильде Рансон, надела это платье, спустилась вниз, вошла в комнату золовки и внимательно рассмотрела себя в большом зеркале. Она была одна, можно было никого не стесняться и ничего не объяснять. Платье хорошо сидело в талии, но было тесновато в груди. Мари Андрие всю жизнь была сухопарой, а про Клеми еще нантская портниха мадам Карно, их соседка, говорила, что уж ей-то не нужно будет, чтобы завлечь жениха, пришивать рюши к лифу, засовывать в него подушечки или прибегать к еще какому-нибудь жульничеству. Клеми задумалась. Если отпороть баску, то платье станет совсем некрасивым и жалким. Зато из освободившейся ткани она выкроит клинья и чуть-чуть расставит лиф и рукава, будет почти незаметно, тем более, сверху она накинет шаль, единственный свадебный подарок матери. И этого Клеми хватит до тех пор, пока она не забеременеет и грудь ее не станет еще пышнее.

После свадьбы прошло не так много времени, но немолодые матроны, подруги свекрови, уже начали ощупывать придирчивыми взглядами фигуру Клеми и следить за переменами в ее поведении. Старая мадам Декарт на их безмолвные вопросы только качала головой – нет, еще нет. Наедине с Клеми она об этом не заговаривала. Однако по утрам во время завтрака испытующе вглядывалась в лица сына и невестки. Следы счастливой истомы и раздражали, и успокаивали вдову пастора. В жизни всякое бывает, мадам Декарт где-то читала о судьбе королевы Марии-Антуанетты, которая по вине своего мужа в течение семи лет после свадьбы оставалась девственницей. Нет, это не дело, и раз уж сын женился на этой девчушке, то пусть у них все идет так, как и должно идти. Но свекровь не хотела даже себе признаться в том, что ее жизнь бы усложнилась, если бы невестка, соблазнительная, как спелый персик, и на вид так и пышущая здоровьем, оказалась более плодовитой. Мадам Декарт хотелось увидеть первого внука или внучку, но еще больше ей хотелось, чтобы молодая семья к этому времени уже поселилась отдельно. Еще бы год или полгода, чтобы Макс успел лучше зарекомендовать себя на верфи! Тогда патрон повысит ему жалованье, и к рождению первенца они с Клеми смогут переехать в новый дом. Или, может быть, за этот год Шарлотта выйдет замуж. И тогда они как-нибудь перестроят этот дом, разделят его на две половины, каждая с отдельным входом: молодые Декарты будут жить независимо на своей половине, а старая мадам Декарт – на своей, и там же станет останавливаться Фред, когда будет приезжать в Ла-Рошель на каникулы.

Максимилиан успокаивал Клеми по поводу беременности, которая никак не наступала, думая, что она переживает. Но она сама, как и ее свекровь, из-за этого пока не беспокоилась. Прежде чем стать матерью, Клеми предпочла бы хоть немного освоиться в доме Декартов, в кругу их друзей и знакомых. Она не представляла, что это будет так трудно. Сначала люди хотя бы проявляли к ней любопытство. А сейчас, когда к ней привыкли, и ее появление в городе, ее свадьба, ее обращение в реформатскую веру, и даже ее ужасный промах на приеме в отеле Биржи перестали быть пищей для городских сплетниц, любопытство сменилось безразличием. Дома она тоже почти весь день одна. Нет, она не сидит без дела и не скучает, мадам Декарт каждый день дает ей поручения – то отнести белье прачке, то подмести полы, то протереть окна, то сходить за продуктами и разложить купленные припасы на отведенное им место в кухне и кладовой, а то и приготовить обед или ужин вместо приходящей служанки Катрин, у которой матери то и дело нездоровится. Но все это Клеми приходится делать молча, потому что Шарлотта на целый день уходит к подругам, а свекровь или бесконечно перебирает содержимое своих посудных и бельевых шкафов, или что-то читает и пишет, закрывшись у себя, или занимается делами своего комитета протестантских дам-благотворительниц. И хотя Клеми, строго говоря, теперь тоже протестантская дама, свекровь, отправляясь на собрания в зал церковного совета, никогда не берет невестку с собой. После приема в отеле Биржи мадам Декарт окончательно убедилась, что Клеми не готова предстать перед людьми «из общества».

Учить Клеми некому и некогда. Шансов чему-то научиться самой, прислушиваясь и приглядываясь к тому, что говорят и как себя ведут образованные люди, ей тоже не дают, дни ее заполнены заботами о доме, вечера – заботами о муже. Когда появятся дети, времени совсем ни на что не останется… Ей осталось только изучать Ла-Рошель, квартал за кварталом, во время походов в лавки и рыночные ряды, и эта обязанность со временем наполнила дни Клеми хоть какой-то радостью. Сначала она ходила туда вместе с Шарлоттой, но золовка тяготилась этой работой и охотно переложила ее на молодую жену брата. Теперь уже миновали первые недели, когда Клеми, не привыкшей к ла-рошельским нравам, казалось, что весь рынок над ней потешается. Молодая женщина поняла, что если мясник Филипп, едва ее увидев, распахивает объятия и кричит: «Эй, ко мне, крошка, твоя улыбка так же восхитительна, как и твое мяско!», а старая птичница Бертранда расплывается в улыбке и называет Клеми своей аппетитной перепелочкой, пугаться и шарахаться не стоит, это их обычные шутки, скрашивающие им целые дни тяжелого труда среди вони, которую источают мясные и рыбьи потроха, лежалые креветки и подгнившие овощи. Клеми тоже стала улыбаться им в ответ и обмениваться с торговцами городскими и портовыми новостями: какой сегодня прилив, откуда дует ветер, какой корабль пришел и стоит далеко в море на рейде. Через месяц ей уже так нравилось на рынке, что каждый раз жаль было уходить. Она завидовала участи этих женщин, грубых, крикливых, плохо одетых, с обветренными руками и лицами, никогда не учившихся в школе, не умеющих читать и писать, даже, наверное, поколачиваемых мужьями и сожителями. Но зато твердо стоящих на земле, занимающих в этой жизни, в отличие от нее, свое собственное, а не чужое место.

…Лестница заскрипела под тяжелыми шагами Максимилиана. Рановато он сегодня! Погруженная в шитье и в свои воспоминания, Клеми не услышала голоса в прихожей. Ужин сегодня готовит Катрин, поэтому Клеми можно пару часов посидеть в тишине и позаниматься своими делами. Клеми и так встает раньше всех в доме, приносит из подвала уголь, растапливает плиту, ждет, когда она разгорится, плотно ее прикрывает и бежит в булочную на Брав-Рондо, соседнюю улицу. На обратной дороге она забирает с крыльца бутылки с молоком, оставленные молочником, который просыпается и объезжает со своей тележкой кварталы даже еще раньше, чем встают хозяйки. Потом Клеми варит кофе в медной кастрюльке, которая не закопчена, как у тетушки Жанны из Жонзака, а всегда блестит, будто сделана из золота. Готовый кофе она бережно и осторожно, чтобы не взболтать гущу, переливает в белый фаянсовый кофейник. К тому времени, когда ароматы кофе и горячего хлеба добираются до самых дальних спален в доме, принадлежащих мадам Декарт и Шарлотте, Максимилиан уже спускается в столовую. На службе ему надо быть в восемь утра, поэтому стол должен быть накрыт самое позднее в семь. Макс быстро съедает несколько булочек с маслом и домашним вареньем, торопливо благодарит жену и уходит к себе на верфь. Первые недели Клеми подходила к окну и смотрела, как он быстрыми шагами спускается по улице Вильнев и поворачивает за угол на улице Амло – это наиболее короткий путь до Фонарной башни, у подножия которой находится верфь, самой дальней, если смотреть отсюда, части старого города.

Раньше первой в доме поднималась Амели, но сразу после возвращения молодых с острова Ре утренние дела перешли к невестке. Роптать тут нечего, Клеми и не ропщет. Подавать завтрак мужу – это обязанность жены, а не матери. Мадам Декарт выходит в столовую следом за сыном. А вот Шарлотта обычно спит до восьми, иногда просыпается еще позже, когда и мать, и невестка давно в домашних хлопотах. Правда, она сама наливает себе остывший кофе и помогает Клеми убрать со стола, если к этому времени остается что убирать. Строгая мать никогда не делает замечаний дочери, считает, что после замужества на ее долю еще хватит и трудов, и тягот…

– Дорогая, как ты? – Максимилиан стоял на пороге бывшей комнаты Шарлотты.

Клеми отложила шитье и подошла к мужу. Он обнял ее и поцеловал в лоб, в глаза, чмокнул кончик носа, прикоснулся губами к ее губам, но тут же отстранился: был еще слишком ранний час для такого рода нежностей.

– Все хорошо, Макс. А у тебя? Ты сегодня рано.

– У меня просто прекрасно. Я кое-что придумал, чтобы наши машины быстрее разгонялись. Мы с Алонсо попробовали сделать так, и я был прав, это работает! Даже мсье Прюдом сказал, что в Нанте я, похоже, и правда занимался делом, а не только волочился за красивыми девушками, – Максимилиан засмеялся и опять обнял Клеми, все еще не вкладывая в это движение слишком много любовного пыла, скорее, как друг. – После этого он меня отпустил домой отдохнуть. И угадай, какую новость я услышал, стоило мне только открыть дверь и увидеть мать и Шарлотту?

– Вот уж не знаю, Макс, по-моему, за день не случилось ничего особенного. Или ты о том, что у нас морские гребешки на ужин?

– Да что ты! – он потянул воздух носом. До верхних комнат добрался аромат сливочно-чесночного соуса. – Мог бы и сам догадаться. Прекрасная новость, но по сравнению с тем, что я услышал, это просто ерунда.

Клеми только развела руками.

– Ну, может быть, мадам Декарт не успела вчера тебе рассказать, что господин викарий заменит в этот раз господина пастора.

– А что случилось с пастором? Он здоров? Ах, да, это ведь будет день Всех Святых. Шарль Госсен в этот день всегда ездит в дом умалишенных в Лафоне. Кюре служит поминальную мессу в часовне, а пастор обходит палаты и вспоминает вместе с больными их дорогих покойников. Нет, опять неверно. Попытайся еще!

– Не буду я пытаться, – заупрямилась Клеми. Эта игра начала ее раздражать.

– А я думал, ты сразу скажешь про Фреда.

– Про… про кого? – Клеми даже побледнела.

– Ты ничего не знала? Он скоро приедет! Первый раз за много-много лет, которые прошли с тех пор, как мой старший братец уехал учиться в Сорбонну, он вернется сюда раньше, чем наступят рождественские каникулы. Раздуваться от гордости мы, однако, не будем, делает он это не ради того, чтобы поскорее обнять свою семью. Просто Академия наук и искусств Ла-Рошели послезавтра примет его в ряды умнейших…

– И нуднейших, – добавила Шарлотта, которая вошла и остановилась на пороге.

– …мужей города, – договорил Макс. – Он послал матери телеграмму, что едет. Как это ты ее не заметила?

– Клеми пошла к бакалейщику, – сказала Шарлотта. – Я вышла следом за ней и отправилась на почту, а по пути как раз встретила почтальона.

Клеми вспыхнула одновременно от радости и обиды. Весь дом взбудоражен приездом Фредерика, а ей об этом никто и не думал говорить. О ней просто забыли – так мало места она занимает в глазах Шарлотты и Амели.

Но не это главное. Главное – сам Фредерик. Скоро он будет здесь, она увидит его впервые со дня венчания. Что они друг другу скажут? И захотят ли что-то говорить? Он, конечно, давно забыл о той прогулке накануне свадьбы, стоило ему уехать в Париж и вернуться к своей настоящей жизни, друзьям, ученикам, а возможно, и к сердечным привязанностям. Даже если Клеми тогда его интересовала, в этом она не могла ошибиться, – теперь все изменилось. Миловидной, наивной, порывистой девушки больше нет. И двух не связанных брачными узами людей тоже больше нет. Она – жена его брата, на пальце у нее обручальное кольцо, на голове – темный глухой чепец, которым она прикрывает волосы, когда выходит на улицу. А на лице молодой женщины – заметные при свете дня следы ночных бессонных часов, дневной усталости, одиночества, горьких раздумий...

– Клеми?

– Так душно… Голова закружилась.

– Я испугался, когда ты замолчала, – признался Максимилиан. – Ты не рада? Фред нелегкий и странный человек, уж мы-то это знаем. Но мне казалось, тогда, накануне свадьбы, вы неплохо поладили.

– Нет, что ты, я рада, – Клеми постаралась, чтобы внезапно сгустившаяся во рту слюна не превратила ее голос в жалкий писк или невнятный лепет. – Он приедет уже завтра?

– Очевидно, да, если сядет на утренний поезд, то появится к обеду. Но завтра мы его толком не увидим. С поезда он отправится прямо в Академию. Президент Академии мсье де Сен-Сир и ученый секретарь ждут его для ознакомления с протоколом и готовят на подпись кучу бумажек. Потом будет церемония в мэрии. Нас туда вряд ли позовут. Зал Почета не очень велик, а желающих на это посмотреть и без нас хватит.

– Он должен задержаться хотя бы до дня Всех Святых, – сказала Шарлотта. – Даже если он собирается уехать в Париж следующим утром, мать ему не позволит, напомнит, что он уже много лет не был в этот день на заупокойной службе и на могилах отца и Мюриэль. Так что мы увидимся и поболтаем.

– Раз так, ему придется провести с нами целых три дня. Бедный наш старший братец! Ну что, идем ужинать?

6

Клеми уже перестала удивляться пристрастию всех Декартов к мидиям, гребешкам, устрицам и прочим морским тварям, хотя в Нанте все это считалось баловством для богатых, и сама она предпочла бы куриную или утиную ножку, а к ней – побольше картофеля и соуса. Но она ходила на рынок, знала, что почем, и понимала, что здесь, на самом побережье, а не на берегах каналов, как в ее родном городе, меньше ценят то, что после отлива буквально валяется под ногами.

Внезапно она подумала, что если мадам Декарт получила телеграмму Фреда еще утром, можно было изменить меню и оставить это праздничное блюдо для встречи со старшим сыном. Сегодня они обошлись бы простым ужином, как вчера, когда у них была тушеная тыква и домашний козий сыр «суаньон». Правда, Шарлотта однажды сказала, что ее старшего брата почти невозможно удивить или обрадовать чем-нибудь съедобным. Обычно ему все равно, что он ест. Глаза у него загораются только при виде шарантских диких устриц, и то, наверное, потому, что мальчишкой он сам их собирал на отмелях островов Экс, Эне и Мадам. Да еще он обожает шарантские или бретонские галеты, особенно если их запивать местным легким кислым вином – «пиколо».

Будто в ответ на потаенные мысли жены Максимилиан заметил:

– Ну а как там Фред и его прием в академики Ла-Рошели? Нам придется дать обед или ужин в его честь? В этом случае я просто обязан пригласить мсье Прюдома с супругой, иначе не видать мне повышения.

Амели вздохнула.

– Если бы у нас было время, я бы дождалась и спросила самого Фреда. Но теперь торжественный обед на двадцать четыре персоны приготовить уже невозможно, даже если нам с Шарлоттой, Клеманс и Катрин пришлось бы ночевать у плиты. – Клеми почувствовала, что ее щеки розовеют: свекровь «приняла» ее к себе в компанию, хотя скорее на правах не Шарлотты, а Катрин. – Думаю, нам следует устроить аперитив и подать к вину легкие закуски для тех, кто придет с поздравлениями.

– Вот ведь наказание наш братец, – вздохнула Шарлотта. – Нормальный человек предупредил бы нас хотя бы за неделю. Уверена, Фред вообще не подумал о том, что ему надо будет кого-то благодарить и угощать.

– Где уж ему думать о низком, – ответил Макс.

– Приготовить аперитив – это полдела, – продолжила мадам Декарт. – Чтобы люди знали, куда и когда им приходить, мы должны дать объявление в газету. И сделать это придется сегодня, а то его не напечатают вовремя.

Она сняла роговые очки, которые теперь носила постоянно, потерла заушником переносицу и снова надела.

– Максимилиан, ты сходишь после ужина в редакцию «Эха Ла-Рошели». Редактор все равно не уходит до ночи – ждет новостей. Пусть он найдет место для пары строк в завтрашнем номере, скажи, что это я лично его прошу, что это очень срочно и важно. Сейчас я напишу текст. Клеманс, принеси мне перо и чернильницу.

– Из кабинета пастора, мадам? – уточнила Клеми хриплым от волнения голосом. Она там ни разу не бывала, не решалась войти. «Кабинет пастора» или «отцовский кабинет», как его по привычке называли, теперь принадлежал Фредерику. Там стояли перенесенные с верхнего этажа и еще не распакованные ящики с его книгами.

– Нет, разумеется, – раздраженно ответила Амели. – Письменный прибор стоит в моей комнате. В нашей семье читать и писать умеют не только мужчины.

Клеми принесла требуемое и молча принялась убирать со стола. Катрин, их нерадивая служанка, приготовила еду, а потом сообщила, что ей нужно срочно бежать к больной матери. Если ее мать действительно тяжело больна и у нее бывают приступы всякий раз, когда об этом говорит Катрин, то удивительно, как эта женщина сама справляется с обязанностями поденщицы и убирает дома у половины семей в их квартале! На кухне Клеми погрузила всю посуду в большой таз, плеснула горячей воды из котла и вернулась в столовую за чашками. Она увидела, как Шарлотта и Максимилиан встали за спиной матери. Амели как раз закончила писать и прочитала вслух, что у нее получилось. «По случаю избрания профессора, доктора филологии Фредерика Декарта действительным членом Академии наук, искусств и литературы Ла-Рошели, семья устраивает в его честь аперитив с 17 до 19 часов 30 октября в своем доме на улице Вильнев, 24». «Добавьте, что он был учителем лицея Колиньи, мама», – сказала Шарлотта. «Нет, – возразила Амели, – это слишком провинциально». «Тогда о том, что он не просто профессор, а профессор Коллеж де Франс, и что он написал книгу «История Реформации», – вставил Макс. «Нет, во-первых, это длинно, а во-вторых, люди подумают, что мы хвастаемся».

Едва чернила просохли, Макс убежал в редакцию на площадь Пти-Банк. Шарлотта сказала, что если от нее больше никому ничего не нужно, она пойдет к себе. «Ты могла бы помочь Клеманс», – заметила мать. Шарлотта остановилась в дверях, вздохнула и нетерпеливо крутанулась на каблуке, как маленькая девочка.

– Иди, иди, я уже почти все сделала, – успокоила ее Клеми.

Она знала, что Шарлотта думает не о приезде брата, а о письме Мориса Планше, которое пришло еще позавчера. И, похоже, наконец собралась с духом, чтобы на него ответить. Морис был кавалером Шарлотты на свадьбе Макса и Клеми и так настойчиво ухаживал за мадемуазель Декарт, что если бы взгляды гостей не были прикованы к Эдит и Фредерику, это именно их помолвки ждала бы вся протестантская Ла-Рошель, и именно о них люди бы сплетничали. Мадам Декарт заметила успех дочери. Она знала, что Морис иногда ей пишет из Парижа, и была уверена, что он вот-вот сделает ей предложение. Она стала внимательнее приглядываться к Жослену и Мари-Клод Планше и пыталась найти в них какие-нибудь приятные черты на тот случай, если двум семьям предстоит породниться.

Клеми была осведомлена гораздо лучше, потому что Шарлотте было проще открыться ей, чем матери. В последнем письме Морис действительно признался ей в любви, но только затем, чтобы в следующих строках после заверений в своей вечной преданности сообщить о разговоре с родителями, который он, как почтительный сын, завел перед тем, как сделать предложение, и об их категорическом «нет» этой свадьбе.

Морис простодушно выложил Шарлотте все, что сказали отец и мать. Мсье и мадам Планше отдали должное внешности и манерам мадемуазель Декарт, оценили ее приданое как вполне достаточное и сказали, что не одобрили бы невестку, принадлежащую к другой церкви, кроме реформатской. Но, по их словам, у семьи Шарлотты не лучшая репутация. Ее сестра Мюриэль опозорила своих родных дважды: первый раз, когда ее первый жених Фабьен Дельмас разорвал помолвку из-за какой-то сомнительной истории, а второй – когда она сама разорвала помолвку с Кристианом Кавалье и стала любовницей простого рыбака. Отец мадемуазель Декарт был пастором, не верившим в Бога, и все вокруг об этом знали, но молчали, потому что у него были богатые и влиятельные друзья, способные замолвить за него слово в консистории Бордо: граф де Сен-Жерве и господин де Бельвю (откровенно говоря, такие же, как и он, безбожники). Дед, профессор богословия в Потсдаме, умер еще не стариком, но доживал последние годы с полностью разрушенным здоровьем и рассудком, даже собственных сыновей не узнавал, а такие вещи всегда передаются кому-нибудь из внуков или правнуков. Старший брат, поведение которого вызывает много вопросов, до сих пор не нашел девушку, которая согласилась бы выйти за него замуж. И дело здесь, как подозревают Планше, не только в его страстной любви к науке, но об истинных причинах Декарты помалкивают. Ну и виньетка напоследок: брат-близнец Шарлотты женился на молодой особе гораздо ниже себя по общественному положению. Все вокруг делают вид, что все нормально, но прекрасно понимают, зачем ему понадобилось брать в жены католичку и почти нищенку, семья которой живет за сотни километров от Ла-Рошели. Вот в этом-то последнем обстоятельстве и дело: ни одна девушка из приличной протестантской семьи в Ла-Рошели, а также в Энанде, Сен-Ксандре, Маренне, Рошфоре, Марсильи и Шателайоне, за него бы никогда не пошла.

Читая Клеми это письмо, Шарлотта на последних словах покраснела, поняла, что допустила бестактность. «Ты ведь понимаешь, что ни Макс, ни я, ни Фредерик, – никто из нас так о тебе не думает?» – спохватилась она. Клеми непонимающе посмотрела на золовку. Задетая непонятными, но явно очень оскорбительными намеками в адрес Фредерика, она даже не услышала слов, относящихся к ней самой. Некоторое время назад ее действительно занимал вопрос, почему Макс на ней женился, и однажды она прямо его спросила. Он ответил: «Потому что я никогда не встречал такой красивой и доброй девушки, как ты, и как встретил, сразу влюбился, а как влюбился – решил жениться». Этого ей было достаточно. Ее гордость могла согласиться с тем, что женитьба Макса была безрассудством, но Клеми не допускала мысли о холодном расчете с его стороны. Да еще и о таком странном расчете. Кажется, Шарлотта тоже говорила искренне.

– Что ты ему ответишь? – спросила Клеми, стараясь не думать о том, связаны ли слова Планше о Фредерике с потерпевшей неудачу атакой Эдит Планше-Марсан.

– Мне совсем не хочется отвечать, но тогда он вообразит, что последнее слово осталось за мадам и мсье Планше, – сказала Шарлотта. – Вообще-то я не понимаю, с чего он взял, что я мечтаю выйти за него замуж? Он милый мальчик, мне было весело с ним на свадьбе, веселее, чем было бы сидеть одной или танцевать с Фредом, но больше я от него ничего не хотела. Наверное, по неопытности Морис принял мои улыбки за настоящий интерес к своей особе. Он потом дарил мне цветы и конфеты, пока вы были на острове Ре, а когда вернулся в Париж, принялся писать. А я от скуки начала отвечать. Я не думала, что он зайдет так далеко. Ну что ж, он поступил со мной и со всеми нами гадко, но я постараюсь не опуститься до уровня Планше и не наговорить ему в ответ таких же гадостей.

После этого разговора Клеми попыталась представить, как бы она сама на месте Шарлотты ответила человеку, который признался ей в любви и сначала сделал, а потом тут же забрал назад предложение руки и сердца, да еще ни за что, ни про что оскорбил ее покойную сестру, братьев и родителей. Но ее мысли разбегались, и слова не хотели становиться в стройные, отточенные фразы, полные достоинства и изящной иронии. Шарлотта лучше с этим справится, она, по крайней мере, окончила коллеж! И все-таки Клеми понимала, что даже Шарлотте будет трудно не забрызгать бумагу ядом и слезами. Поэтому кухня, полная немытой посуды, ее доля евангельской Марфы, показалась ей сегодня желаннее «благой части», которую избрала Мария. Погружая тарелки в теплую мыльную воду, ополаскивая в холодной и вытирая полотенцем, пока они не заскрипят, можно было к тому же не думать о Фредерике и о том, как совсем скоро им придется встретиться.

Через два часа кухня и столовая сияли чистотой. Клеми сделала свет газового рожка поярче, чтобы полюбоваться плодами своего труда: она даже начистила подсвечники и отполировала куском сукна бронзовые дверные ручки, хотя свекровь не стала бы наводить в доме такой лоск раньше третьего воскресенья, предшествующего Рождеству. Еще Клеми проявила маленькое самоуправство и поменяла тарелки, выставленные на буфетной полке специально напоказ. Свекровь считала, что простая белая посуда, идеально чистая, без трещин и сколов, и белоснежное столовое белье – самые нарядные и благородные. Но Клеми не была с этим согласна, ей больше нравились другие тарелки – тоже старинные, тоже потсдамские, с букетами фиалок и широким золотым ободком. Ей показалось, что с ними столовая стала уютнее и теплее. Она вытерла руки и осторожно погладила по гладкой выпуклой спинке котенка на картине, которую вышила покойная мать мадам Декарт, которую звали Фридерикой Видмер. У Клеми вошло в привычку украдкой трогать этого котенка – конечно, только чистыми руками и когда никто не видит. Покидая кухню и столовую, она подумала, что нет худа без добра, что ей одной пришлось здесь прибираться. Утром ей самой будет приятнее варить кофе и накрывать завтрак после того, как она навела идеальный порядок. Неряха Катрин все время оставляет после себя то крошки на кухонном столе, то потеки и следы грязных пальцев на блестящих боках кофейника.

На пороге стоял Максимилиан. Он только что вернулся из редакции и теперь, улыбаясь, манил жену к себе. «Где моя бедная Золушка, всё кастрюли начищала песком и отделяла чечевицу от пшена? – сказал он. – Брось эти глупости, пора превращаться в принцессу!»

Клеми не понимала, о чем он говорит, сказки Шарля Перро не входили в курс ее школьного образования. Иначе она восприняла бы сказанное мужем как злую шутку и спросила бы, почему она в таком случае продолжает чистить кастрюли, если он и есть ее принц? Но Клеми только с облегчением выдохнула – она и правда очень устала. Муж вел ее по лестнице наверх и нетерпеливо поглаживал ее плечи, спину, грудь, целовал ее в затылок, шептал нежные слова. Его ласки становились все настойчивее и смелее, и робость Клеми тоже таяла.

«До сих пор не могу поверить, что ты моя, – сказал Максимилиан ей на ухо. – Ты лучшая из жен, ты сама нежность, сама сладость».

Клеми охотно отвечала на его поцелуи и тянулась губами к его шее, к мочкам ушей. Эти ласки заменяли ей слова, которых она стеснялась. Макс тоже не был мастером говорить комплименты, тем более в постели. Скажет что-нибудь милое, так же, как сегодня, – и потом молчит до того самого момента, когда можно будет перевернуться на спину, вытянуть ноги, закурить и начать рассказывать о том, что случилось сегодня на верфи, или о домашних делах, или о планах на рождественские каникулы. Клеми радовалась, что муж любит ее так спокойно и просто, будто они женаты не три месяца, а как минимум уже три года. Если бы он твердил с утра до вечера, как страстно он в нее влюблен, а она бы не могла ответить ему тем же, чувство вины давно разъело бы то хорошее, что их связывает. А так она постарается быть Максимилиану хорошей женой и, если Богу будет угодно, родит детей и станет заботливой матерью. Ее воспоминания о дне накануне свадьбы и мысли о том, что все равно едва ли могло сбыться и уже не сбудется, не угрожают их счастью. Просто любому человеку тяжело без путеводной звезды, которая светит с неба, далекая и недоступная, и ты не можешь надеяться, что она упадет тебе в руки, но радуешься, что свет ее с тобой даже в самые темные минуты жизни. Фредерик – ее звезда. И ей не за что себя винить.

– Дорогая, – закончив ритуал любви, Макс подоткнул себе под голову подушку, набил трубку, лежащую вместе с табакеркой на ночном столике, поднес огня и, когда все было готово, снова обнял Клеми, но уже просто и ласково, как друг. – Совсем забыл рассказать, что видел сегодня крестного, Бартелеми Рансона. Он привел к нам на верфь новую лодку, которую назвал, конечно, «Матильдой», по имени жены. Чинить там нечего, она новехонькая и еще пахнет краской, а не рыбой. Крестный просто похвастаться хотел. Если я когда-нибудь куплю лодку, назову ее «Клеманс». Что ты смотришь так недоверчиво, думаешь, это невозможно? Я ведь не такую, как у крестного, я простую одномачтовую куплю. Даже у Алонсо есть лодка, он сам ее построил и по свободным дням рыбачит со своими сыновьями. А мы с тобой сможем бывать на пляжах Ре или на Олероне всякий раз, когда захотим, не зависеть от расписания пароходов. Ну а когда у нас появятся дети, я научу их нырять прямо с лодки. Я покажу им подводные деревья на острове Экс, морские звезды, морских ежей и места, где можно найти самые красивые раковины.

Он выпустил колечко дыма в потолок и восторженно посмотрел на жену. Конечно, он уже представляя эту будущую лодку, ее завернутый вокруг мачты новенький парус, ее крутые бока, на которых черным по ярко-синему, а может, желтым по темно-коричневому выведено имя «Клеманс». Еще он видел двух загорелых длинноногих мальчиков-близнецов – если у него самого есть сестра-близнец, то почему бы близнецам не родиться в их семье и в следующем поколении? – и маленькую девочку, рыжеволосую и белокожую, как Клеми. То, что Клеми через три месяца после свадьбы еще не беременна – случайность, ерунда. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы убедиться в ее цветущем здоровье и в том, что она создана быть матерью.

А его жена думала о том, что лодка – это пустая мечта. Даже если Макс накопит денег и купит какую-нибудь не очень ветхую шаланду, путешествовать на ней на острова и в ближайшие к Ла-Рошели приморские города им будет просто некогда. Макс настолько увлечен своими машинами, что готов даже половину воскресенья проводить на работе. И это к лучшему, если лодки у них не будет, потому что ей слишком страшно за своих будущих детей. Правда, в Ла-Рошели ей все равно не удержать их на берегу. В школе у них появятся друзья, у которых отцы и старшие братья ходят в море. Пастор Декарт никогда не был судовладельцем, но Фред и Макс лет с двенадцати, если не раньше, ходили под парусом. И бедная мадам Декарт ничего не могла поделать, не могла даже помолиться Пресвятой Деве, чтобы та оберегала ее мальчиков. Протестанты не верят в Пресвятую Деву. Пастор Госсен уже говорил Клеми на занятии по протестантскому катехизису, что только Иисус Христос, который пожертвовал собой для спасения грешного человеческого рода, является заступником за людей перед Небесным Отцом. Что касается Марии, архангелов, святых и мучеников былых времен, они могут быть примером праведной жизни, но ждать от них чудес не стоит. Голос пастора был мягок, в глазах светилась доброта, но Клеми все равно почувствовала себя так, будто ее вывели из светлого и нарядного собора Петра и Павла в Нанте и втолкнули в голую унылую комнату.

– Мы сегодня не читали Библию, – неожиданно сказал Макс, будто каким-то образом проник в ее мысли. – Я обещал пастору, что не буду это пропускать, в первую очередь ради тебя. Сейчас спущусь в гостиную за Библией, а ты пока посмотри, что в библейском календаре на сегодня.

Клеми испытала крамольное желание притвориться спящей, но, конечно, не отважилась. Макс вернулся с очень старой Библией, изданной, по его словам, в Ла-Рошели в конце шестнадцатого века. Ее историю он уже рассказывал: «Фредерик нашел ее в Потсдаме в барахле дедушки Мишеля, когда занимался историей нашей семьи. После смерти дедушки дядя Райнер отдал ему все старые французские книги. Но Фред не забрал ее в Париж, а отдал матери. Он сказал, что семейная Библия теперь вернулась домой, так же, как и сами Декарты. Чудак он, правда? Всегда был чудаком».

Супруги встали, оделись, расположились за маленьким круглым столом, и Максимилиан начал читать главу из «Бытия», старательно подавляя зевоту. Клеми слушала плохо. Она вдруг подумала о том, что забыла принести угля, и значит, утром придется первым делом спуститься в угольный подвал и нагрести ведро на растопку. Ей стало досадно – ведро очень тяжелое, оттягивает руку и бьет по ногам, и подол платья потом будет в угольной пыли. Зачем только она так старалась навести чистоту и красоту на кухне, чтобы через пять минут все опять стало по-прежнему? Клеми постаралась сосредоточиться на чтении, однако не прошло и нескольких минут, как она уже опять думала о своем: что она плохая протестантка и, может быть, плохая жена, раз все время жалуется и ропщет. Но если бы в этом доме у нее было бы чуть-чуть меньше бесконечной тяжелой работы и чуть-чуть больше времени думать, читать, изучать этот новый и чужой для нее город, разговаривать с людьми, принимать участие в собраниях протестантских дам-благотворительниц вместе со свекровью, – она стала бы усерднее заниматься, была бы внимательнее к мужу и его родственникам. И главное, ее не точило бы ужасное чувство несправедливости оттого, что в браке ей приходится нести двойную ношу: вести себя и выглядеть как подобает супруге инженера Максимилиана Декарта, и при этом знать свое место, как подобает дочке каменщика Фернана Андрие.

***

В половине шестого утра Клеми, как обычно, встала очень тихо, чтобы не потревожить Максимилиана, прокралась в бывшую комнату Шарлотты и там умылась, не мешая спящему мужу плеском воды. Пусть поспит еще полчаса. Она натянула свое теплое повседневное платье, только вчера перешитое из материнского, переплела косу, свернула ее в несколько раз на затылке и заколола шпильками, плотно повязала старый чепец, а поверх платья надела холщовый фартук и дважды обернула его завязки вокруг талии. Так будет теплее. Пока плита не разгорелась, там, в кухне, холоднее, чем на улице. Дни стояли ветреные и дождливые, близилась зима.

Не заходя в кухню, она первым делом спустилась в подвал и нагребла полное ведро угля, с верхом, чтобы хватило не только на сегодня. Тяжело дыша, останавливаясь почти на каждой ступеньке крутой лестницы, она подняла ведро на верхнюю площадку. Отерла пот со лба, переменила руку, взглянула на часы в прихожей – время, увы, не стояло на месте! – и потащила свою ношу к кухонной плите. Ей показалось, что из-под дверей столовой пробивается слишком много света для раннего утра конца октября. Мадам Декарт уже не спит или кто-то вставал ночью и забыл повернуть рожок обратно? Потом она проверит, но сейчас это неважно. Главное – растопить скорее плиту, поставить воду, снять грязную одежду, надеть пальто и шляпу и быстро сбегать к булочнику.

Молодая женщина склонилась над топкой, засыпала уголь, перемешала, подожгла, хорошенько подула, чтобы огонь разгорелся. Амели не пришлось ее учить этой работе, потому что и дома, и в пекарне у крестной Клеми топила печи уже так давно, что стала настоящим виртуозом. Скоро огонь уже пылал. Клеми отряхнула и сняла передник, вытерла руки, развязала чепец, который надела специально для того, чтобы не испачкать волосы угольной пылью. И тут дверь столовой распахнулась. Клеми даже не успела вздрогнуть. На пороге стоял Фредерик.

Он был в дорожном темно-коричневом костюме в полоску и шарфе, намотанном на шею до самого подбородка, в несколько витков. Похоже, он пришел совсем недавно – Клеми показалось, что его щеки и лоб влажные от дождя. В его глазах при виде Клеми мелькнуло замешательство, но уже в следующую секунду оно сменилось облегчением и радостью.

– Так это вы, Клеми? Почему вы на ногах в такую рань? Я подумал, это служанка, и отважился попросить у нее если не кофе, то хотя бы стакан горячей воды с ложкой сахара. Никак не могу согреться. В ночном поезде совсем не топили.

Клеми смотрела на него во все глаза, но не могла произнести ни слова. Иисус, Мария, Иосиф! Его ждали только к обеду, а он уже здесь. А у нее грязные руки и вспотевшее лицо, потому что она только что поднялась с полным ведром из угольного подвала. На ней грубые башмаки и не слишком искусно перешитое старое платье. И ужаснее всего то, что ей некогда поговорить с ним наедине, хотя этого она хочет больше всего на свете. Скоро остальные проснутся и спустятся в столовую. Ей нужно немедленно бежать в булочную мадам Даброн, а то Макс опоздает на службу или пойдет на верфь без завтрака. Это бесчестье для жены. Но разве она имеет право уйти и оставить без помощи насквозь продрогшего Фредерика? Если он немедленно не выпьет чего-нибудь горячего, то заболеет. Как жаль, что в доме нет наваристого, жирного и ароматного куриного бульона с горошинами перца и веточкой чабреца на дне кастрюльки. Ах, если бы только Клеми знала, что Фредерик приедет рано утром! Она глаз бы не сомкнула сегодня ночью, но подала бы ему чашку бульона прямо с огня. А вместо этого она даже протопить с вечера кухню и столовую не догадалась, и теперь стоит перед ним, изо всех сил старающимся не дрожать, и молчит, как дурочка. Хороша родственница! От нее не то что бульона – доброго слова не дождешься!

Фредерик, похоже, угадал ее внутреннюю панику и подошел к ней. Он не собирался ее обнимать, хотел просто поздороваться, но руки успели это сделать быстрее, чем он себя остановил.

– Доброе утро, Клеми.

– Доброе утро, мсье Фредерик. Ой, пожалуйста, простите, мы слишком давно с вами не виделись. Доброе утро, Фредерик.

Она тоже его обняла и коснулась щекой его холодной щеки. От него пахло дождем и ветром. Черные волосы кудрявились от сырости, и с этими спутанными мокрыми завитками он выглядел чуть-чуть нелепо, но все-таки скорее мило, чем смешно. Она высвободилась и заговорила:

– Горячей воды у меня пока нет, но я сейчас все сделаю быстро-быстро. Видите, огонь уже разгорается. Берите стул, садитесь ближе. На улице что, льет как из ведра?

– Нет, вовсе не как из ведра. Чуть-чуть моросит. Но холодно, будто это декабрь, а не конец октября. Не беспокойтесь обо мне, Клеми, я не из тех, кто легко простужается. Так почему же вы хозяйничаете здесь одна? Вы всегда так рано встаете?

Она молча кивнула. Горло почему-то перехватило. К счастью, это легко было скрыть, просто отвернувшись к умывальнику.

– И, по-моему, одеты как для выхода из дома. Вы собирались в лавку?

– К булочнику, – ответила Клеми, намыливая руки.

– Прямо сейчас?

– Чем же мы будем завтракать, если я не принесу свежего хлеба? – все еще стоя спиной к Фредерику, она незаметно поправила влажными пальцами волосы и порадовалась, что успела снять уродливый чепец. – У нас тут ни крошки не осталось после вчерашнего ужина. Но сначала я сделаю горячее питье для вас, чтобы вы все-таки не вздумали расхвораться. Вам еще идти в Академию сегодня вечером. Снимите-ка мне вон ту маленькую кастрюльку с верхней полки, и я вам сделаю не кофе, а густой горячий шоколад.

– Ах, Клеми, Клеми, – сказал Фредерик. Он выполнил ее просьбу и теперь стоял рядом с ней, глядя, как она аккуратно, без брызг наливает в кастрюльку молоко из большой бутылки. – Сегодняшняя церемония – это приятно, но не так уж важно. Важным было то, что сделано в предыдущие пятнадцать лет. А теперь стоит ли поднимать столько шума из-за того, что достопочтенный мсье де Сен-Сир повесит мне на шею бронзовую медаль и вручит диплом действительного члена ла-рошельской Академии?

Он потер глаза, и этот жест не укрылся от Клеми.

– Да вы же на ногах не стоите от усталости! – вырвалось у нее. Она услышала свой полный сострадания голос и зарделась от стыда. С Максом, когда он тоже приходил усталым с верфи, она так не разговаривала.

– Возможно, устал немного, – признался Фредерик. – От этого даже все смешалось в голове. Знаете, я ведь совсем забыл, что моя комната теперь не наверху. Приехал и чуть не поднялся туда по привычке. Хорош бы я был, вломившись со своим чемоданом в чужое семейное гнездышко.

– Ваша комната стоит пустая, – ответила Клеми. – Макс хотел устроить кабинет, но дома он не работает, приходит уже в восьмом часу. Успевает только поужинать, а затем я убираю кухню, и сразу после этого мы идем читать Библию и спать. Мы потом сделаем там комнату для малыша, когда... когда понадобится.

Он окинул ее внимательным и чуть-чуть обеспокоенным взглядом.

– Понадобится... эээ... еще не настолько скоро?

– Да, – выдохнула Клеми, розовея уже не от смущения, а от облегчения. – То есть нет.

Его взгляд стал еще внимательнее.

– Я понял, Клеми. Будь вы беременны, вы бы, конечно, не поднимали уголь из подвала. Но и сейчас мой брат напрасно позволяет вам это делать. Я сам поговорю с ним и с матерью.

– Не надо больше говорить обо мне, Фредерик, лучше расскажите, как живете вы.

– Живу в постоянном напряжении, – ответил он. – Искренне не понимаю, как женатые ученые, тем более отцы семейства успевают писать книги и заниматься наукой. Я и то успеваю с трудом, хотя у меня есть верная мадам Бонардель, которая ведет мое скромное хозяйство и ничего, кроме жалованья, от меня за это не требует. С ней даже разговаривать не надо – поболтать она любит, но молчит, если видит, что я не расположен к болтовне. И все равно после возвращения из Версаля у меня едва ли был хоть один день, когда я свободно располагал своим временем.

– А хорошо там было, в Версале? – спросила Клеми, засыпая в молоко шоколадный порошок из маленькой жестяной банки и добавляя сахар.

– Может быть, и хорошо. Уже не помню. Там я на свою голову начал книгу о четырех днях Бонапарта. Теперь я раб своей рукописи, каждый день пишу по несколько страниц, независимо от того, есть ли у меня в этот день лекции в Сорбонне и Коллеже. Иначе не уложусь в отведенный срок. Издательница и ее управляющий торопят, хотят, чтобы я закончил рукопись до января. Сюда я тоже приехал не без корысти, дорогая Клеми, – мне нужно справиться кое о чем в департаментском архиве, съездить на остров Экс, попасть в бывший особняк командующего гарнизоном…

Клеми молча помешивала шоколад и не решалась посмотреть на Фредерика. Заговорила она, только когда розовато-коричневая жидкость в кастрюльке загустела и начала прилипать ко дну и стенкам. Она сняла шоколад с огня, взяла самую большую чашку и осторожно перелила в нее горячий напиток.

– Готово, держите. А я пока сбегаю за хлебом. Это рядом, на улице Брав-Рондо.

– Спасибо, Клеми. Оденьтесь потеплее. Может быть, лучше вы останетесь дома, а я сам схожу в пекарню? Я прекрасно знаю, где это. Семья Даброн держит ее уже лет тридцать. Школьником и лицеистом я, бывало, тратил там свои карманные деньги на карамельки и булочки.

– Так я зря старалась вас обогреть и варила вам шоколад? – она улыбнулась, чувствуя, что ее робость перед ним почти растаяла. – Нет-нет, оставайтесь, тем более, скоро проснется Макс. Он обрадуется, когда увидит, что вы уже приехали. А я люблю выходить из дома. Даже если это всего лишь лавка.

Пока она одевалась, он наблюдал за ней через открытую дверь.

– Вы бываете где-нибудь кроме дома и рынка?

Она опять замялась. Ей снова вспомнился случай в Отеле Биржи. Клеми не знала, рассказал ли кто-нибудь Фредерику о том, как она обнаружила бездну своего невежества перед самыми образованными и влиятельными людьми в Ла-Рошели. Еще стыднее было признаться, что Макс теперь не решается брать ее с собой на приемы и домашние вечеринки, и сам никуда не ходит, чтобы ее не обижать.

– Мы ходим в церковь, и после богослужений пастор немного занимается со мной по катехизису.

– А еще?

– Один раз мадам Декарт и Шарлотта брали меня на концерт.

– Один раз за три месяца?.. Значит, вы почти никуда не ходите. Вам не скучно, Клеми?

Она покачала головой и тихо прикрыла за собой двери.

7

Когда она вернулась, все уже были на ногах. Амели варила кофе, а Фредерик, Макс и Шарлотта стояли кружком и оживленно разговаривали. В кухне и столовой стало очень тепло, даже окна запотели. Макс принял у Клеми корзинку с хлебом. Все прошли в столовую. Клеми сняла пальто, ботинки и шляпу и снова заняла место у плиты.

Какое-то время Фредерик молча наблюдал за Клеми и остальными. Похоже, все члены семьи принимали как должное, что они сидят за столом, обсуждают дела и громко смеются, а она обходит стол, ставит перед ними тарелки, переливает молоко в молочник, перекладывает масло в фарфоровую масленку, несет на стол мед и варенье в стеклянных вазочках. Макс уже намазал было себе тартинку, Шарлотта тоже потянулась за булочкой. Только Фредерик не сел, пока Клеми бегала из столовой на кухню и обратно, и, видя его стоящим, остальные тоже не отважились приступить к еде. Потом Фредерик принял у Клеми кофейник и молочник, поставил все это в центр стола, отодвинул для Клеми стул, и когда она села, сам тоже занял свое место и громко объявил: «А вот теперь можно завтракать».

За столом заговорили о том, что сегодня выйдет газета с объявлением и приглашением на завтрашний аперитив для желающих прийти с поздравлениями. Фредерик не ожидал, что семья позаботится об этом, и был растроган.

– Перед отъездом я побывал в банке и на всякий случай снял побольше наличных денег. Оставлю их вам, чтобы вы купили несколько бутылок вина и приготовили какое-нибудь угощение. Вряд ли придет много людей, но надо быть готовыми, даже их будет десяток.

– Скажешь тоже – десяток! – воскликнула Шарлотта. – Смотри: пастор Госсен, Бернар и Луиза Сеньетт, викарий Луи Дельмас и его жена, Бартелеми Рансон с Матильдой. Старый доктор Дювоссель, твой крестный – как же без него? А еще твой друг Алонсо с женой, Жюль Понсак с Лили, мадам Кавалье, мсье и мадам Лессанж, Луи-Эме Флерио, все наши соседи...

– Мсье и мадам Прюдом, – добавил Максимилиан, и Шарлотта тут же заявила, что он становится просто смешон со своим патроном и попытками ему угодить даже в часы своего законного отдыха.

– И мсье Планше с Мари-Клод, а может, и с Морисом, если он уже приехал, – вставила Амели, пока младшие дети не поссорились.

Шарлотта замолчала. Она прекрасно знала, что Морис Планше теперь, конечно, не переступит порог дома Декартов. Но его родители не пропустят бесплатный аперитив, и никто им не помешает прийти, потому что официально они с мадам Декарт не ссорились. Как предотвратить унижение матери, которая станет с ними любезничать и даже заискивать, думая, что предложение Мориса и помолвка – это дело пары дней? Клеми бросила на Шарлотту встревоженный взгляд, мать и Фредерик – испытующий. Макс ничего не заметил, но перевел разговор на другое и невольно спас положение. Он поинтересовался, можно ли им сегодня прийти на торжественное заседание или хотя бы постоять во внутреннем дворе мэрии, чтобы увидеть, как старший брат под общие аплодисменты выйдет на Лестницу почета. Фредерик поморщился: заключительную часть церемонии, если только это будет в его власти, он хотел бы опустить. Он вообще не собирался приглашать в мэрию никого из домашних. Но его губы произнесли прямо противоположное после утреннего разговора с Клеми.

– Меня ведь не в масонскую ложу принимают. Конечно, все приходите, если не боитесь зря потратить время. Но имейте в виду, это будет долго. Сначала пройдет обычное заседание с докладами.

– Даже если Макс задержится на верфи со своим обожаемым, боготворимым мсье Прюдомом, – сказала Шарлотта, – мы с матушкой в шесть часов будем возле мэрии. Ведь так, мама?

– А вы придете, Клеми? – спросил Фредерик.

Она смутилась и не успела ответить, но Шарлотта быстро поправилась:

– Я хотела сказать, что нас даже в самом крайнем случае будет трое: мама, Клеми и я. А с Максом – четверо.

– Буду рад. Ну что ж, – он встал и отодвинул тарелку, – спасибо за завтрак. Сейчас я ненадолго уединюсь в кабинете, чтобы закончить свою речь перед академиками.

Он вышел из столовой. Следом на верфь убежал и Максимилиан. Шарлотта задержалась. Хотя ничего особенного этим утром не произошло, она почему-то сегодня не посмела оставить Клеми после завтрака убирать посуду в одиночестве. Шарлотта принесла поднос и начала составлять на него тарелки и чашки. Клеми благодарно улыбнулась. Но девушка думала не о ней. Письмо для Мориса Планше было готово и лежало в кармане платья в незапечатанном конверте. Шарлотта еще не решилась отнести его на почту. Может быть, показать его Фреду? Пожалуй, да, и лучше это сделать сегодня вечером или завтра утром, до неизбежного объяснения с матерью. Фред, конечно, слегка не от мира сего, и это ни для кого не секрет. Но у него есть одно ценное качество – он умеет широко смотреть на вещи. Когда он узнает, что скрывается за сладкими улыбками Мари-Клод и Жослена Планше, то оскорбленное самолюбие –последнее, чем он будет руководствоваться. Спокойно, не впадая в раж, он объяснит, почему у Планше сложилось такое мнение о Декартах, и как теперь с ними себя вести. Решено. Шарлотта потрогала теплый конверт. Дело подождет до завтра. Как удачно, что Фред приехал на осенние каникулы!

***

В мэрию они, конечно, опоздали. Максимилиан задержался, и Амели Декарт решила, что они все равно его дождутся и пойдут все вместе, чтобы лишний раз не заставлять привратника открывать для них двери церемониального зала. Шарлотта мрачно кусала губы, не осмеливаясь возразить матери, что они бы как раз пришли вовремя и незаметно заняли места в зале, а один опоздавший Макс не обратит на себя столько ненужного внимания, как целая опоздавшая семья. Клеми прихорашивалась у зеркала в своем новом темно-синем платье. Шарлотта сказала: «Счастливая, рыжим все идет, что ни надень. Ты похожа на портрет камеристки инфанты Изабеллы». Клеми не знала ни что такое «камеристка», ни что такое «инфанта», но по голосу золовки поняла, что это хорошее сравнение.

Макс наконец прибежал и бросился мыться и переодеваться, оправдываясь на ходу, что им привезли на ремонт сильно пострадавшую лодку, и мсье Прюдом велел закончить основную часть работы до вечера. Наконец все были готовы. Когда они пришли на площадь мэрии, заседание, конечно, было в разгаре. Дежурный служащий сначала встретил опоздавших с недовольным лицом, но увидел мадам Декарт и приветствовал ее куда более дружелюбной улыбкой.

– Мои поздравления, мадам, с тем, что вы воспитали такого знаменитого сына. Я вас впущу, только пройдите очень осторожно. Выступает господин Делайян. Он не любит, когда ему мешают. Вы же понимаете – издержки его профессии...

Амели уже давно не называла академика Делайяна, прославленного историка Ла-Рошели, главного библиотекаря, бывшего директора лицея Колиньи по имени, но прекрасно помнила, как он совсем молодым человеком приходил к пастору Декарту обсудить политические новости. И тогда она звала его просто Леопольдом и угощала кофе с булочками по-потсдамски. Не сомневаясь что Леопольд их извинит, она первая сжала обеими руками свой кринолин и скользнула в приоткрытые двери. Затем то же сделали Шарлотта и Клеми, и последним прошел Макс. Все стулья были заняты, так что им пришлось встать у стены. Шарлотта закатила глаза в потолок. Однако уже в следующее мгновение они забыли о неудобствах, потому что академик Делайян, стоящий за кафедрой, в эти самые секунды закончил свой доклад о тамплиерах в Ла-Рошели и перешел к следующему пункту повестки заседания.

– Ну а теперь мы оставим дела давно минувших дней, интересные только горстке чудаков вроде вашего покорного слуги – и еще одного человека, истинного героя сегодняшнего собрания Академии. Между прочим, я вижу в зале его мать, сестру, брата и невестку, появившихся как раз вовремя. – В зале засмеялись. – У вас сверхъестественное чувство времени, мои дорогие. Мсье Жерве, – обратился Делайян к распорядителю церемонии, – прошу вас, предоставьте места трем очаровательным дамам и одному кавалеру. Они должны быть зарезервированы.

Возникла небольшая пауза. Немолодой, седой и грузный мсье Жерве пошептался с молодыми людьми, сидящими в первом ряду у самого возвышения, и четверо из них встали и отошли в сторону. Амели проследовала вперед в своем лучшем платье из винно-красного бархата, будто вдовствующая королева-мать, величественно, но скромно. В ее эскорте шли Шарлотта и Клеми, и последним – Максимилиан. «Знаешь, если бы это была не моя мать, а кто угодно другой, я бы подумала, что она специально решила опоздать», – шепнула Шарлотта.

– Итак, дамы и господа, – продолжал Делайян, – вы, конечно, задаетесь вопросом, почему это событие происходит только сейчас. Почему, например, я, обладатель гораздо более скромного списка научных трудов, уже давно состою действительным членом Академии, а наш герой – еще нет? Вы скажете – потому, что мне шестьдесят три, а ему всего тридцать три. А я возражу – нет, не поэтому.

Оратор сделал паузу и налил себе воды из графина. Он прекрасно умел удерживать и подогревать интерес публики. Считалось, что никто не говорит публично лучше Леопольда Делайяна, разве что бывший мэр и известный историк протестантской Ла-Рошели – Пьер-Симон Калло.

– Чего мы ждали все эти годы, наблюдая, как этот ученый выпускает одну за другой блестящие статьи и книги по истории Шаранты? Почему мы молчали, когда он написал фундаментальный труд по истории Реформации и Контрреформации во Франции и этой работой закрыл огромное белое пятно, зияющее в нашей исторической науке, да так, что после него другому исследователю нечего делать в этой теме еще как минимум лет пяьдесят? Почему мы не отметили его, может быть, скромный по сравнению с Мишле и Тьером, не бесспорный, а наоборот, весьма дискуссионный, но очень оригинальный вклад в исследование Французской революции? Немного позже я вам это объясню. Но вот он написал свою «Повседневную жизнь Парижа в эпоху Генриха Четвертого», и тогда мы, седобородые ученые мужи, выглянули из архивов, вышли из кабинетов, посмотрели друг на друга и сказали: «Да ведь это невозможно – чтобы кто-либо когда-либо так писал историю!»

В зале раздались аплодисменты, не овация, а скорее редкие хлопки, дразнящие оратора и намекающие ему, что долгие предисловия публику слегка утомили.

– Знаете, чем необыкновенен этот «Генрих Четвертый»? – Делайян поднял руку, и аплодисменты улеглись. – Кто-то из вас, дамы и господа, возможно, побывал в Италии на раскопках Помпей и Геркуланума и прогулялся по улочкам городов, погребенных под слоем лавы и вулканического пепла. Шагнуть на парижские мостовые времен Генриха Четвертого физически нельзя. По ним прокатился не один разрушительный вал времени. Только уцелевшие свидетельства современников позволяют нам узнать, как выглядели парижане того времени, чем они зарабатывали на жизнь, как проводили свой досуг, какой была их семейная и религиозная жизнь, что они думали о сильных мира сего, на что надеялись, что любили, чего боялись. Автор «Генриха» как будто совершил эти раскопки и воссоздал для нас облик тогдашнего Парижа и тогдашних парижан. Он сумел доказать, что в истории могут быть интересны не только герои, но и масса, что в ней есть не только действительный залог, но и страдательный...

Делайян оборвал сам себя на полуслове и внимательно всмотрелся в зал.

– Вы скажете: ну так в чем же дело? Почему мы ждали бесспорного шедевра вместо того, чтобы уже давным-давно избрать в свои ряды этого ученого, столь же талантливого, сколько и скромного? А дело в том, что мы и сами очень скромны. Сознавая то место, которое занимает наша достойная, но все-таки провинциальная Академия наук, искусств и литературы, мы не хотели перебегать дорогу нашим парижским коллегам. Несколько лет мы терпеливо ждали, когда же Французская Академия сама откроет новую звезду. Увы, терпение наше, может быть, и велико, но время имеет свойство заканчиваться. Мы решили подать им пример. И наверное, справедливо, что Фредерик Декарт – наконец-то я назвал имя! – наш земляк, уроженец Ла-Рошели, сын пастора и натуралиста Жана-Мишеля Декарта, выпускник лицея Колиньи, студент факультета словесности Сорбонны, профессор всеобщей истории Коллеж де Франс, получит академическую степень из наших рук еще до того, как в свои ряды его примут «бессмертные»!

Ряды зрителей снова зааплодировали, теперь уже искренне и бурно.

– Профессор Декарт, – произнес Леопольд Делайян, – прошу вас, выйдите сюда, чтобы президент нашей Академии мсье Луи де Сен-Сир мог вручить вам академические регалии.

Клеми сидела ни жива, ни мертва. Она с огромным вниманием слушала речь, не пропуская ни единого слова. Но она не понимала, где же Фредерик. Его не было на сцене, не видно было в первом ряду. Только при заключительных словах Делайяна ответ нашелся. В задних рядах послышалось какое-то движение. Клеми и Шарлотта повернули головы и увидели, как он идет по проходу. Он шел своей обычной стремительной походкой, без робости, без суеты. Еще две ступеньки – и вот он уже стоял между очень старым, сгорбленным, подслеповатым, как крот, Луи де Сен-Сиром и красиво седеющим, моложавым, все еще импозантным Леопольдом Делайяном.

– Как верно сказал коллега Делайян, ваши заслуги перед исторической наукой Франции, профессор Декарт, еще будут достойно отмечены совсем в другом собрании, – прошамкал Сен-Сир. – Ну а мы принимаем вас в действительные члены Академии наук, искусств и литературы Ла-Рошели, во-первых, за деятельную любовь к родному краю, а во-вторых, за то, что нашу местную «малую» историю вы так талантливо и элегантно, – он сделал многозначительную паузу, подчеркивая, насколько важно в его речи это слово, – сделали частью «большой» европейской истории. Не буду после коллеги Делайяна утомлять вас долгими речами. Мсье Жерве, прошу вас.

Распорядитель церемонии приблизился с бархатной подушечкой, на которой лежала большая медаль из бронзы. С подушечки свисала шелковая лента, точнее, сразу две ленты, продетые в одно кольцо – алая, цвета исторической области Анис, и ультрамариновая, цвета исторической области Сентонж, вместе образующих Нижнюю Шаранту. Фредерик пригнул голову, и Сен-Сир повесил ему эту медаль на шею. Затем вышел ученый секретарь Эдуард Бельтремье с бумагой, свернутой в красивый свиток, развернул ее и официальным голосом зачитал:

– Единогласным решением секции исторических наук и общего собрания от двенадцатого сентября тысяча восемьсот шестьдесят шестого года профессор, доктор филологии Фредерик Декарт избирается действительным членом Академии наук, искусств и литературы Ла-Рошели. Напоминаю вам, господин профессор, и всем присутствующим здесь дамам и господам, что избрание в Академию является пожизненным, не налагает на избранного никаких обязательств и не может быть отменено ни при каких обстоятельствах, кроме отказа самого избранного.

– Теперь диплом, Эдуард, – подсказал Сен-Сир. Директор музея естественной истории только что занял пост ученого секретаря и еще плохо ориентировался в протоколе.

– В подтверждение вашего избрания вам вручается...

Бельтремье перевернул бумагу, которую держал в руках. Но это была только выписка из протокола.

– Где же диплом?

Торжественность момента была нарушена. Со словами «Одну минуточку» Бельтремье вернулся к председательскому столу и начал ворошить лежащие там бумаги, листок за листком. Его помощник громким шепотом клялся, что диплом подготовлен заранее и профессор Декарт сегодня днем даже успел в нем расписаться. Еще минуту назад важный и невозмутимый, как настоящий церемониймейстер, мсье Жерве теперь с глуповатым видом хлопал себя по карманам, словно он пришел на рынок, попросил взвесить два фунта креветок и, уже положив пакет в корзину, обнаружил, что забыл кошелек. Леопольд Делайян и Луи де Сен-Сир остались стоять на месте, но тоже выглядели растерянными. По рядам прокатились смешки. Шарлотта вздохнула и чуть слышно сказала: «Ну и олухи». Клеми не решалась посмотреть на Фредерика. На его месте она бы, наверное, сквозь землю провалилась от досады: после таких речей – такая глупая заминка, такая некрасивая суета.

И вдруг сквозь туман, окутавший голову, до нее донесся его голос – негромкий, спокойный, почти домашний. Она тотчас открыла глаза. Он уже стоял за кафедрой, а Делайян и президент Академии отступили вглубь сцены.

– Дамы и господа, – сказал Фредерик, – в качестве избранного и принятого нового члена Академии Ла-Рошели я тоже должен был кое-что вам сказать. И раз уж я завладел кафедрой, не будем терять время. Я заранее подготовил несколько вариантов своей речи, но, к счастью, ни один не понадобится. Непредвиденное маленькое происшествие нарушило ход церемонии и сбило волну, в которой еще немного, и я бы захлебнулся. Тем лучше. Господин Бельтремье только что сообщил, что решение об избрании неотменимо, а значит, найдется диплом или нет, опасаться мне нечего.

Сзади раздался дружный смех. Шарлотта тоже прыснула.

– Если говорить серьезно, – продолжал Фредерик, – я рад, что мою работу оценили так высоко именно на родине. Вы скажете, это обычный путь – упорно трудиться и надеяться, что настанет время, и ваши строгие наставники, пристально наблюдающие за вами все эти годы, протянут вам руку и признают равным... ну хорошо, почти равным себе. – По залу опять пролетел смешок. – Это правда. Но и объективно и справедливо оценить книги совершенно незнакомого вам писателя или ученого из Лилля, Монпелье или Тулузы легче, нежели научные работы того, кого вы знали мальчишкой и потратили немало сил, обуздывая его упрямство, своеволие, гордыню. «Из Назарета может ли быть что доброе?..»

Леопольд Делайян подался вперед, как будто хотел что-то сказать, но Фредерик сделал ему знак рукой: «Еще немного».

– Я солгал бы вам, если бы сейчас бросился уверять, что никогда в жизни не задавался риторическим вопросом господина Делайяна. Да, за пятнадцать лет я написал немало научных статей и книг, в том числе по истории Ла-Рошели и Шаранты, и некоторые, возможно, были не так плохи. Как любому человеку, мне не чуждо суетное: всякий раз, едва утихал шум вокруг новой книги, я спрашивал себя: ну и что же дальше? Почему стоит мне опубликовать новую работу, никто не говорит: «Фредерик Декарт на этот раз написал неплохую книжку, давайте за это посадим его в какое-нибудь почетное кресло, пусть он там сидит и больше ничего не делает»? Нет, все бросаются со мной дискутировать, перенимать и развивать мой метод и исследовать с его помощью другие исторические периоды и события, а на этом пути неизбежно задавать самим себе и мне все больше вопросов. И я понимаю, что нет тут никакой несправедливости. У меня нет готовых ответов на вопросы, которые задают люди, когда приходят в науку. Я так и не дошел до них, не создал концепцию истории, которая может все объяснить, а значит, и в учителя жизни не гожусь, и покойное место в почетном кресле не заработал. В лучшем случае я – тот, кто заставляет посмотреть на знакомые вещи под новым углом или задуматься над тем, что казалось очевидным или неважным. Я глубоко тронут речами господина Делайяна и господина де Сен-Сира о моем «Генрихе Четвертом». Но и после этой книги неудовлетворенность и сомнения по-прежнему при мне. Как бы ни сложилась дальше моя научная судьба, верю, что эти неудобные спутники меня не покинут. Не каждый сомневающийся человек – ученый, но каждый ученый обязательно сомневается.

Клеми застыла, вся вытянувшись и обратившись в слух. Ее бил озноб, хотя в зале было жарко и душно. Речь господина Делайяна была произнесена настоящим мастером риторики, а Фредерик явно не готовился и не собирался говорить то, что он сейчас сказал. Но от его слов по спине забегали мурашки. Клеми уже начала понимать, почему Фредерику так долго не находилось места в этой теплой компании.

Тем временем Бельтремье нашел то, что искал, и стоял поодаль с дипломом, чтобы торжественно его вручить и завершить церемонию. Фредерик почувствовал, что слишком открылся, не стоило этого делать. Клеман и Селина Марото его бы поняли, или пастор Госсен, которого сегодня здесь почему-то не было. Но не Сен-Сир и даже не Делайян. Фредерик сменил тональность и содержание своей речи на более привычные и стал благодарить избравших его академиков, учителей, родителей и друзей. Говоря о влиянии отца, он в двух словах рассказал историю с письмом Антуана Декарта, спрятанном в молитвеннике в зале церковных собраний: именно в попытке распутать эту первую историческую загадку, заданную отцом, он понял, что хочет стать историком. Ну а мать... Он сказал, что благодарен ей за стоическую, великодушную поддержку всех его решений, даже если эти решения не делали легче ее собственную жизнь. И пока она живет в Ла-Рошели и хранит его родной дом, – возвращаясь к ней, он по-прежнему остается в первую очередь ла-рошельцем.

***

– Лицемер! – не удержалась Амели, когда он под аплодисменты спустился с Лестницы почета, и они вышли на площадь Отель де Виль.

Дождь уже не моросил и даже немного потеплело. Уличные фонари были почти все потушены, из «Кафе де ла Пост» выходили последние посетители, возле мэрии стояли кареты, лошади переминались с ноги на ногу и шумно вздыхали, а кучера негромко переговаривались между собой. Город погружался в сон. Было уже почти одиннадцать вечера. Заседание только что закончилось. После речи Фредерика в зал вкатили столики на колесах, уставленные бокалами с шампанским, и люди еще долго стояли возле этих столиков и разговаривали. Многие захотели подойти к Фредерику, рядом с ним даже выстроилась очередь. Он улучил момент и повернулся к матери со словами, что ждать его не обязательно, но увидел, что мадам Декарт увлечена беседой с Альфредом Берноном и его женой. Шарлотта, Макс и Клеми стояли в кружке людей помоложе. Фредерик заметил там Луи-Эме, внучатого племянника Луи-Бенжамена Флерио де Бельвю. Бывшийсекретарь французского посольства был светским человеком, душой компании, всегда мог рассказать забавное происшествие из дипломатической жизни или остроумный анекдот, так что за брата и сестру и даже за Клеми тоже можно было не волноваться. В его обществе они не заскучают.

– Почему это я лицемер? – удивился Фредерик внезапному выпаду матери, до сих пор настроенной вполне благодушно.

– Зачем ты заговорил про дом и про то, что возвращаешься сюда ко мне? Этот дом твой собственный, не забыл? Он принадлежит тебе и Максу. Мы с Шарлоттой живем в нем на птичьих правах. Но конечно, об этом не скажешь на заседании Академии, тем более, после таких пышных речей и таких аплодисментов. Ты теперь их любимец. Я послушала, что говорят люди. От тебя ждали совсем другого, кое-кто думал, что ты не придешь на заседание или вообще откажешься от избрания. Многим твоя речь показалась хорошей миной при плохой игре.

– Я по-прежнему ничего не понимаю. Почему я должен был отказаться от избрания?

Он шел между матерью и сестрой, мадам Декарт держалась за его левую руку, Шарлотта уцепилась за правую. Макс и Клеми шли впереди, но то и дело оборачивались.

– Знаешь, главный вопрос, который сейчас задают себе хоть сколько-нибудь понимающие люди – почему наши академики не избрали тебя еще несколько лет назад. Леопольд Делайян коснулся этой темы, но слишком дипломатично. После твоей «Истории Реформации» им всем надо было дружно онеметь, ослепнуть и оглохнуть, чтобы сделать вид, что эта работа недостойна Академии.

– Погодите, я сам скажу, – вмешался Макс. – Ты, Фред, слишком крупная фигура для их маленькой провинциальной бонбоньерки. После Флерио де Бельвю и Шарля-Мари д’Орбиньи Академия пришла в упадок, это все знают и понимают. Натуралисты фактически отделились, потому-то Сен-Сир и поспешил сделать ученым секретарем Бельтремье, чтобы это не выглядело расколом и у них остался хотя бы один серьезный, всеми признанный представитель естественных наук. Настоящих историков у них тоже немного – только Делайян, да еще, пожалуй, Калло. Остальные – сплошь беллетристы, бумагомараки. Рядом с тем, что ты сделал, их труды выглядят детскими игрушками. Просто чем дальше, тем опаснее тебя игнорировать, вот они и спохватились, что пора. Делайян вывернулся красиво, публике понравилось, но еще бы ему этого не уметь. Он ведь старый златоуст, бывший преподаватель философии и риторики. Как вспомню все шестерки и восьмерки, которые он мне поставил в лицее! – и Макс засмеялся.

– Да, при господине де Бельвю все было бы иначе, – сказала Амели.

– Мама, господину де Бельвю было бы сейчас больше ста лет, если бы он был еще жив, – напомнила Шарлотта.

– Хватит, хватит, – попросил Фредерик. – Я уже сказал то, что хотел сказать. Обид у меня ни на кого нет, за избрание я действительно благодарен. Примем завтра гостей, которые придут на аперитив, и будем спокойно жить дальше. После завтрака я уйду в архив к господину Алуэтту, он обещал кое-что поискать для меня о четырех днях Бонапарта на острове Экс. Не знаю, когда закончу, так что пообедаю в городе. А потом буду работать в отцовском кабинете до самого приема. Если кто-то хотел со мной о чем-то посекретничать, давайте сегодня. Наверное, я еще долго не усну.

– Это ты на каникулах, – проворчала Амели, – а твоему брату завтра на службу. Ты будешь завтракать вместе с ним или потом?

– Кстати, по поводу завтрака. Сегодня я обнаружил, что Клеми сама таскает уголь из подвала. С каких пор в нашем доме это стали делать хрупкие женщины? Когда-то это была наша с Максом забота – наполнить с вечера ведра с углем, поднять все это в кухню и поставить возле плиты. Потом Макс уехал учиться, вы, матушка, остались одни с Шарлоттой, и я стал специально оставлять вам деньги, чтобы это делал за плату или Жермен Мишо, сын наших соседей, или сам угольщик.

– Черт, – признался Максимилиан, – после того, как я вернулся, я никогда не задумывался о том, откуда в кухне появляется уголь. Конечно, не дело, чтобы Клеми носила тяжести, сегодня же сам притащу ведро. Дорогая, почему ты никогда мне не говорила?

– В Нанте я делала то же самое, – сказала Клеми, – с тех пор, как папа надорвал себе спину.

– Все равно это неправильно. Здесь не Нант, и ты жена инженера, а не прислуга. Больше ты не прикоснешься к углю, слышишь, Клеми?

Губы Амели Декарт презрительно искривились.

– Насчет угля я спорить не буду, Клеманс не должна это делать. Но, может быть, ты, Макс, еще будешь вставать в половине шестого утра, сам разжигать плиту и бегать к мадам Даброн за булочками?

– А почему бы вам не нанять постоянную служанку вместо приходящей? – спросил Фредерик. – Ведь наверху свободны целых две комнаты. Я помню, у меня в детстве была няня Жюстина. Вы рассказывали, что она жила в комнате, которая стала потом комнатой Шарлотты, и, пока я не родился, она помогала вам по хозяйству и нянчила Мюриэль. Потом она стала только нашей няней, а для черной работы несколько раз в неделю приходила другая служанка... забыл, как ее звали. Получается, хотя у вас было уже двое детей, отцу хватало на это жалованья.

– Мы жили на мое приданое, – угрюмо сказала Амели. – Деньги и Жюстине, и мадам Лозье платила я. Но разумеется, конверты им каждую неделю вручал ваш отец, чтобы о нас не сплетничали.

– Что?!

Трое ее детей и Клеми разом остановились.

– Ваша бабушка София-Вильгельмина еще при жизни отписала сыновьям большой дом в Потсдаме, доставшийся ей от вашего прадедушки Сарториуса. Когда Жан-Мишель уже перебрался во Францию, он попросил родителей и брата продать этот дом, получил свою половину денег и купил дом на улице Вильнев. Разумеется, на свое имя, это ведь было еще до нашей свадьбы. Зато как пастор он сначала получал всего тысячу франков в год, это чуть-чуть больше, чем получал ты, Фред, в первый год, когда стал учителем в Морьяке. Можно ли было на эти деньги содержать большой дом, жену и ребенка, да еще няню? Потом консистория увеличила ему жалованье, а когда родились близнецы, прибавила еще. Но сколько же при этом он тратил на коллекции, книги, инструменты, на свой музей, на поездки по департаменту!.. Я была рачительной хозяйкой и не боялась никакой работы, однако для того, чтобы вести дом как подобает людям нашего круга, мне не хватало тех денег, которые он мне выдавал. И я стала добавлять деньги из своего приданого, хотя сначала мы с Жаном-Мишелем думали купить на них что-нибудь доходное для меня, землю или дом под сдачу. Вот так за шестнадцать лет почти все и разошлось. Конечно, потом от мамы мне осталось небольшое наследство, и я сама немного заработала уроками музыки и игрой на органе, и ты мне посылал и продолжаешь посылать деньги. Но... но...

– Я не знал, – сказал Фредерик. – Почему вы никогда об этом не говорили?

– Мне казалось, такой разумный человек, как ты, рано или поздно задумается и сам задаст вопросы. Но как Максу не приходило в голову, откуда в кухне берется уголь, так и ты, Фред, никогда не находил странным, что дом достался только вам с Максом, а ваша мать не упомянута в завещании.

– Вот так вечер признаний, – усмехнулся он. – Вы, мама, настоящий китайский секретер с потайными ящиками и двойным дном. Что еще вы от нас скрывали все эти годы? Расскажете сразу? Или подождем еще десять лет для подходящего случая?

Амели покачала головой.

– Кое-что приберегу, пожалуй. Потом, может быть, расскажу. А может, и унесу с собой в могилу. Впрямую вас это все равно не касается.

Макс в это время не без гордости думал о том, что он в первый же год службы зарабатывает, оказывается, столько, сколько зарабатывали в начале своей карьеры вместе взятые отец и Фред. Может быть, действительно нанять постоянную служанку в помощь Клеми? Но… как же лодка, о которой он так мечтает, лодка, на которую он уже начал откладывать? Клеми никогда не жаловалась и не говорила, что готовить мужу завтрак ей настолько в тягость.

Они пришли на улицу Вильнев. Амели отперла дверь и сказала, что сразу уйдет в свою комнату читать Библию, на сегодня с нее довольно и людей, и разговоров. Макс решил поужинать холодным цыпленком и предложил остальным составить ему компанию. Клеми сказала, что ей хватило тарталеток, которые подавали вместе с шампанским, и она пойдет спать. Фредерик тоже отказался от ужина. Его переполняли противоречивые чувства, и из-за них он сегодня так и не смог толком проголодаться. Макс пожал плечами и пошел один в столовую. Но столкнулся со взглядом брата и пообещал, что потом все приберет, принесет уголь, сам его засыплет, чтобы утром Клеми осталось только его поджечь, да еще и наполнит и поставит на плиту большую кастрюлю, в которой она греет воду для кофе.

Шарлотты почему-то нигде не было видно. Наверное, ушла к себе. Фредерик не сразу понял, что они с Клеми стоят одни на площадке перед лестницей.

– Вы устали, Клеми? – спросил он.

– Нет, совсем не устала. Я бы еще долго вас слушала.

– Завтра тоже скучать не придется. На бокал вина придут наши друзья. Ну а теперь – доброй ночи?

– Подождите...

Клеми подошла к нему, зажмурила глаза от смущения, стремительно обняла его и поцеловала, попав куда-то между щекой и подбородком.

Этот вечерний поцелуй совсем не походил на утренний. Утром от него пахло дождем, сейчас – горячей, вспотевшей кожей, табаком, вином и даже чужими духами, потому что остаток вечера все молодые дамы, бывшие в этом зале, увивались вокруг молодого профессора Декарта, смеялись, шептались, болтали о Париже и парижской жизни, говорили комплименты и напрашивались на комплименты. Они вели себя почти так же бойко и развязно, как мадам Марсан на свадьбе, зато он держался совсем по-другому. Он был с ними любезен, но невозмутим.

– Спасибо вам, Фредерик, – сказала Клеми, разжимая объятия. – Это вам за ваше заступничество за меня перед Максом и мадам Декарт. Честное слово, мне не так уж трудно вставать раньше всех и варить кофе, нетрудно даже бегать в булочную... правда, скоро наступит зима, придется тепло одеваться, это будет дольше и чуть сложнее. Но ваш ужасный угольный подвал с крутой высокой лестницей! У нас дома, в Нанте, не было подвала, угольщик и торговец дровами просто-напросто сваливали все под навесом на заднем дворе. Ах, если бы только Макс не забыл своего обещания...

– Я прослежу, чтобы не забыл. Напомню, если понадобится.

– А вы сами не забудете? У вас ведь столько хлопот.

– Нет, Клеми, о том, что касается вас, я не забуду.

– Почему?..

Она покраснела так же густо и жарко, как до сих пор не разучился краснеть и он сам. Но в этот раз он владел собой гораздо лучше. Он все еще был во власти тех высоких чувств, которые заставили его смотреть на прием в провинциальную академию наук почти как на посвящение.

– Потому что с того дня перед вашей свадьбой, когда мне пришлось несколько раз призывать к порядку Макса, я чувствую за вас ответственность. Как будто вы – моя самая младшая сестра. Между прочим, Клеми, я давно хотел вас спросить: вы что-нибудь читаете?

Клеми несколько раз вдохнула и выдохнула, прежде чем ответить. Когда она заговорила, голос уже не дрожал.

– Обычно мне бывает некогда, но если Катрин, наша служанка, не больна, и ее мать тоже не больна, работы у меня меньше. Я тогда могу уйти к себе и до ужина что-нибудь шить или штопать. Вместо всего этого я бы с радостью читала. Но своих книг у меня нет. Даже мои школьные учебники отец сразу же продал. Помню, как я в последний раз пришла домой из школы, а наутро следующего дня их уже не было...

– Вы меня изумляете, Клеми! – сказал Фредерик, и она сначала испугалась, решила, что он сердится. – Не найти себе книги в доме Декартов! Наверное, вы просто стесняетесь подходить к книжным шкафам.

– Не только, – возразила она. – Один раз я набралась храбрости и попросила у Шарлотты что-нибудь почитать. Она мне принесла «Утраченные иллюзии» господина Бальзака. Я пыталась ее читать, но книга оказалась для меня слишком трудной. Шарлотта каждый день спрашивала меня, как мне нравится та или другая глава, сочувствую ли я Люсьену, жалко ли мне Корали, и как я думаю, что станется с господином Сешаром? Я только кивала, мычала что-то похожее и на «да», и на «нет», и повторяла: «Превосходно! Замечательно!» Через три недели я вернула книгу, хотя так ее и не прочитала, и сказала, что мне очень понравилось. А Шарлотта меня разоблачила. Оказывается, между страницами она вложила кусочек бумаги с нарисованной розой и со словами: «Для Клеми, если она доберется до этого места. Ты молодец!» И раз я ничего ей про это не сказала, она поняла, что я ее обманывала.

Фредерик ободряюще кивнул.

– Вы знаете нотную грамоту? Нет? Ну вот, Шарлотта еще бы заставила вас сыграть что-нибудь из органных сочинений Баха. Всему свое время, и нечего стыдиться, что вы не можете сразу же запрыгнуть так высоко. Сначала гаммы, потом этюды, а потом уже пьесы... Вот что, Клеми. Я завтра же найду свои учебники французской грамматики и хрестоматии для чтения из начальной школы и коллежа. Я ничего не выбрасывал, и если только мать не отдала их старьевщику, они должны стоять на самой верхней полке отцовского книжного шкафа. Обещайте мне, что просмотрите их очень внимательно.

– Но зачем, Фредерик?

– Так надо.

– Потому что я жена инженера и Максу стыдно показывать меня своим друзьям?

– Это дело ваше и Макса, меня оно не касается. Не потому.

Он провел ладонью по глазам и даже подавил зевок – усталость начала сказываться.

– В тот день, в карете, когда мы ехали из Жонзака в Ла-Рошель, ваш отец говорил, что вы просились в коллеж для девочек. Ваша матушка, начавшая в то время хорошо зарабатывать бретонскими кружевами, готова была за вас платить. Но мсье Андрие заявил, что вы уже слишком взрослая, чтобы сидеть в классе с другими школьницами, и не отпустил. Правильно?

– Как вы все это запомнили! Да, так и было.

– У меня хорошая память. Итак, Клеми, давайте вернемся туда, откуда вы ушли. Здесь нет школы, нет других девочек, которые будут над вами смеяться, нет колпака с ослиными ушами и переписывания строки с ошибкой по пятьдесят или по сто раз. Я – единственный учитель, который у вас будет. Строгий – особых поблажек не ждите! – но терпеливый и доброжелательный.

– Вы скоро уедете...

– Не навсегда, – ответил он. – Сейчас у нас будет несколько дней, и в Рождество будет несколько дней. И летом я тоже приеду. А между моими приездами в Ла-Рошель вы будете читать книги. Начнем послезавтра, чтобы не терять времени.

Клеми стояла, облокотившись на лестницу. Она пыталась что-то сказать и не могла.

– Отдыхайте, ни о чем сейчас не думайте. А я, пожалуй, в столовую – составлю компанию моему брату. Надеюсь, там остался кусочек холодной курицы. Весь день я держался, но теперь одновременно хочу и пить, и есть, и спать.

– На это вы зря надеетесь, – улыбнулась Клеми. Разговор перешел на знакомые материи, и она почувствовала себя легче. – После Макса от любого блюда остаются только кости! Но если вы голодны, имейте в виду: в погребе висит копченый окорок, купленный на день поминовения.

– Отличная новость. Думаю, мы воздадим ему должное уже сегодня. Ну все, Клеми, спокойной вам ночи. Завтра будет трудный, но хороший день.

Клеми поднималась наверх, и ей было тепло от того, что он только что приехал и все его каникулы еще впереди. Пока он здесь, каждый день обещал быть хорошим.

Глава 3. Уроки и соблазны

Под утро Фредерик проснулся в своей новой комнате, «спальне дедушки Мишеля», и заворочался в огромной кровати. Одна навязчивая мысль не помешала ему уснуть, но разбудила сразу, как только действие вина ослабло. Накануне они с Максом допоздна засиделись в столовой. Отрезали кусок окорока, достали увядший латук, горчицу, черствый хлеб, принесли из погреба бутылку вина. Болтали о разных пустяках, в основном о работе Макса. Выговорившись, младший брат засобирался к себе наверх. Он промурлыкал: «Как знать, вдруг моя обожаемая женушка еще не уснула?», и едва Фредерик это услышал – остановил его каким-то вопросом, налил еще вина, заговорил о будущей промышленной выставке в Париже, на которой брату нужно обязательно побывать. Уже когда они расстались поздней ночью и старший брат ушел в свою спальню, он отдал себе отчет, что удерживал Макса в столовой не без темных и скользких тайных мыслишек. Он хотел, чтобы усталая Клеми за это время крепко заснула и ей не пришлось сегодня выполнять супружеский долг. Утром воспоминание уже не было таким болезненным и стыдным. При свете дня он был уверен, что с этим справится.

По коридору прошелестели легкие шаги Клеми. Вот едва слышно хлопнула дверь – как всегда в этот час, молодая мадам Декарт пошла к булочнику за свежим хлебом. Тепло ли она оделась? Взяла ли зонт? Даже протопленная комната совершенно выстыла за ночь, и ставни шевелились от ветра. Вчерашний тихий вечер обещал неплохой день, но погода Атлантики плевать хотела на обещания.

Чтобы не встречаться с Клеми наедине, Фредерик быстро оделся и до ее возвращения и появления Макса и остальных домочадцев скрылся в кабинете. Как раз у него есть время, чтобы найти обещанные учебники. «Грамматика французского языка» стояла, как он и предполагал, на верхней полке. Мать ругала и наказывала их с Мюриэль за небрежное обращение с книгами, поэтому их школьные учебники были в почти идеальном порядке. Потом они послужили еще Максу и Шарлотте, и даже после них неплохо сохранились. На другой полке Фредерик увидел знакомый корешок и вздрогнул от нахлынувших воспоминаний. Сказки Шарля Перро! Иллюстрации, которые нарисовала и вложила в книгу Огюстина Госсен, специально чтобы сделать ему подарок к первому школьному дню, но благодаря оплошности Шарля Госсена он получил эту книгу раньше... Он открыл книгу на «Коте в сапогах» и посмотрел на полосатого Жана Гитона, знаменитого на весь квартал кота из книжной лавки будущего пастора. И подумал об Огюстине так, как думал о ней всегда – с нежностью и благодарностью. Наверное, эта книга попалась ему не зря – чтобы он смог победить нечистое чувство с помощью чистого. Интересно, куда же подевался пастор Госсен? Он не член Академии, но работает в секции философии и обычно бывает на заседаниях. Если с ним все в порядке, он не пропустил бы торжественный прием в академики сына своего лучшего друга, почти собственного сына.

После завтрака Фредерик ушел в архив. Господин Алуэтт вчера действительно предлагал поискать для него документы, связанные с домом командующего гарнизоном на острове Экс. Никаких чудес не обещал, но хорошо, если найдет хоть что-то. Даже опись мебели, стоявшей в доме в 1815 году, и та может ему понадобиться...

Обратно он шел разочарованный. В архиве почти ничего не оказалось. «Наверное, какие-то бумаги, связанные с Бонапартом, ретивые чиновники уничтожили после возвращения Бурбонов. Или просто сочли неважными. Глупые люди, неспособные видеть дальше собственного носа, – развел руками господин Алуэтт. – Попробуйте съездить в Рошфор или на сам остров Экс, вдруг что-то осело в муниципальном архиве и не было передано в архив департамента».

Он все равно не отпустил Фредерика просто так и принес ему толстую папку документов, связанных с деятельностью Исторического общества Нижней Шаранты. Общество действовало во второй половине восемнадцатого века, потом пережило еще один короткий расцвет как раз при Бонапарте, а потом самораспустилось – видимо, все-таки не по политическим причинам, а потому, что старые историки города умерли, а Норбер Массиу, Пьер-Симон Калло и Леопольд Делайян были еще или слишком молоды, или даже только-только родились.

Архивариусу хотелось поговорить, и он велел своему помощнику принести две чашки кофе, а сам сел напротив листающего папку Фредерика.

– Господин Делайян хочет возродить Историческое общество, но опасается, что сил не хватит – все свое время он посвящает Академии. Ей тоже нужна свежая кровь, нужны идеи и таланты. Ваше избрание – это только начало. Я виделся с профессором Мелизе, для нас он мог бы стать находкой. Хотя большинство его работ написаны на нормандском материале, он ведь тоже наш земляк, из Сен-Жан д’Анжели.

– Насколько я знаю, профессор Мелизе нечасто бывает на родине.

– Неважно, что редко, важно, что все-таки бывает. Профессор Мелизе умеет влиять на юные умы, молодежь им восхищается. Я знаю, что он с недоверием относится ко всему академическому, но если он станет, как и вы, членом Академии Ла-Рошели, то скорее он внушит молодым уважение к объединениям ученых для занятий чистой наукой, чем они подумают, что он решил бежать от проблем сегодняшнего дня.

Фредерик хотел сказать, что если бы Мелизе счел это для себя выгодным, то давно уже нашел возможность стать членом и ла-рошельской, и руанской, и Французской, и парочки иностранных академий. Но сдержался. Он пролистал документы Исторического общества и подумал, что когда-нибудь, если только Делайян не займется этим раньше, он взялся бы за книгу о развитии науки и просвещения в Нижней Шаранте и в первую очередь в Ла-Рошели. Собрал бы материал обо всех научных обществах, не только историческом и литературном, но и естественной истории, разобрался бы в их научных результатах, оценил их объективную новизну и пользу. Сложная, кропотливая, но такая интересная работа! И, занимаясь ею, он бы чувствовал рядом присутствие отца, Флерио де Бельвю, графа де Сен-Жерве, Шарля-Мари и Альсида д’Орбиньи...

Но пока он не мог себе позволить даже начать разрабатывать план такой книги. Это он напишет для собственного удовольствия, когда выйдет в отставку, потому что чисто региональная история никому за пределами региона неинтересна, и тираж у этой книги будет маленьким. Издательскому дому Марото он этой работой не поможет. Сейчас Селина ждет от него рукопись об офицерах Бонапарта, а потом, если положение оставшегося в ее хрупких руках предприятия будет слишком ненадежным, ему придется написать для нее что-нибудь конъюнктурное, как Мелизе...

Разговор о Мелизе испортил ему настроение, и чтобы избавиться от раздражения, он решил прогуляться. Спустился к Фонарной башне, поднялся к аллее Май, и когда прошел ее из конца в конец, заметил, что небо проясняетсяи в клочьях облаков просвечивает синева. На душе тоже стало легче. В самом деле, что ему до Мелизе? Они ведь давно уже не соперники. Лекции Фредерика проходят в больших аудиториях Коллеж де Франс, и эти аудитории всегда полны, но на факультете словесности он преподает свой маленький курс исторического источниковедения и не претендует на большее. Марк-Антуан наоборот, обходит стороной Коллеж де Франс, зато царит у себя на улице Сен-Жак. Книги обоих историков становятся событиями в научном мире, о них говорят. Пожалуй, с «Генрихом Четвертым» Фредерик вырвался вперед, но до этого Мелизе четыре года стриг дивиденды со своих «Наказов депутатам третьего сословия»...

Сворачивая с аллеи Май на улицу Монне и старательно обходя дорожные ямы – мэрия зачем-то дождалась поздней осени, чтобы начать ремонт, – Фредерик думал о том, что нет, самому Мелизе и его пресловутому влиянию на молодежь он не завидует. Тем более, об этом влиянии все говорят, но ни одного доказательства, что оно существует, Фредерик своими глазами еще не видел. По-настоящему его беспокоила судьба издательского дома, который когда-нибудь перейдет к Мелизе. Мадам Марото ему по-прежнему не писала, но от господина Фландруа он знал, что вместе с верным управляющим она пока обороняется. Хорошо, что Мелизе был племянником Селины, а не самого господина Марото. В этом случае он давно вручил бы ей более или менее щедрое отступное, плохо закамуфлированное под родственную помощь, в обмен на ее полное невмешательство в издательские дела. Но раз Клеману Марк-Антуан не родственник, придется ждать, пока наследницей станет родная тетушка. И он не ослабляет хватку, зная, что ждать осталось недолго.

Когда неизбежное случится – что изменится для самого Фредерика? Селина, конечно, права, после нынешнего научного и коммерческого успеха «Генриха Четвертого» он без труда найдет другого издателя. Любую следующую его рукопись возьмут и у Этцеля, и у Лакруа. И заплатят столько же, если не больше. Но с приходом Мелизе изменится вся политика издательского дома, и вот это будет действительно достойно сожаления. Интуиция и эрудиция господина Марото делала его, как острили в Париже, непревзойденной повивальной бабкой молодых талантов. За это Фредерик его и любил, потому и чувствовал в нем родственную душу – сам прирожденный педагог, он видел в таком поведении издателя что-то родственное его собственному учительскому бескорыстию. Кроме Фредерика Декарта, господин Марото сделал известными десятки молодых ученых и литераторов. Мелизе не будет этим заниматься, он слишком амбициозен и самолюбив. Служить чужим талантам у него нет ни желания, ни умения. Но если он сделает ставку на готовых знаменитостей, то скоро узнает, что, во-первых, это они диктуют условия издателям, а вовсе не наоборот, а во-вторых, за лишнюю тысячу франков с тиража их легко переманивают конкуренты. Без Клемана и Селины, без их мудрости, дальновидности, щедрости и веры, из дома Марото немедленно уйдет жизнь…

Так, стоп. Пустые мысли, пустые, лишенные всякого смысла сожаления. Это в любом случае произошло бы. Он сам не поддался на уговоры господина Фландруа и не стал директором издательского дома Марото, понимая, что у него нет времени искать жемчужные зерна в потоке рукописей. А поскольку он не может помочь Селине, то нечего и проливать лицемерные слезы над судьбой фирмы. Надо только верить, что Мелизе, встав у руля, обеспечит своей тетке прежний уровень жизни. И что у него хватит ума не увольнять господина Фландруа.

На улице Пале Фредерик увидел книжный и писчебумажный магазин семьи Фуше и решил туда заглянуть – у него закончились чернила, да еще надо было купить несколько школьных тетрадей для Клеми, чтобы она в них делала письменные упражнения. За прилавком он увидел сына Фуше, Жана-Клода, того, кто открыл при магазине фотографическое ателье. Лили на свадьбе Кристиана говорила, что все молодожены в Ла-Рошели делают у него свадебные фотографии.

– Отчего вы не в ателье, Жан-Клод? – спросил Фредерик.

– Мертвый сезон в прямом смысле, – ответил фотограф и вытащил руки из карманов. – Свадьбы не играют – жениться в день Всех Святых дурная примета. В эти дни все думают только о смерти и о кладбище.

– Значит, у вас свободно?

– Как в раю в день Страшного суда.

– Зараза носится в воздухе! Вот и вы тоже о смерти.

– «Сократ человек, следовательно, Сократ смертен», – отпарировал фотограф. – Заходите, господин академик. Сохраним для потомков ваш облик на следующий день после счастливого события.

Фуше отпер боковую дверь. Оттуда пахнуло сыростью и холодом. Фотограф поставил огромную треногу, принес фотографический аппарат («Здесь его не оставляю, – объяснил он, – чтобы стекла не запотели») и предложил клиенту выбрать, где он хочет быть запечатленным. Сидеть на фоне панорамы гор, волнующегося моря или весеннего сада Фредерику показалось нелепым и пошлым, но больше ничего фотограф ему предложить не мог.

– Ну хорошо, пусть будут горы. Это Пиренеи?

– Альпы, – ответил Жан-Клод. – Долина Шамони в Верхней Савойе. Альпинисты едут в Шамони, чтобы подняться на Монблан, у кого, конечно, духу на это хватит. Вы такое любите, я слышал. Неужели вы там еще не были?

– Может быть, когда-нибудь. Пока мне больше нравится Пюи.

Перед зеркалом он расчесал примятые шляпой волосы, поправил усы и бородку, критически оглядел свой галстук, проверил, чтобы углы воротника сорочки не загибались, а манжеты чуть-чуть выглядывали из рукавов пиджака.

– А где ваша лента и медаль? – спросил молодой Фуше.

– Я что, очень похож на пуделя?

Жан-Клод внимательно посмотрел на него, как будто всерьез искал ответ на этот вопрос.

– Если заменить ленту на цепь, а пиджак – на сутану, будете скорее похожи на великого магистра какого-нибудь средневекового ордена. Хотите, одолжу? У меня в реквизите есть кой-какая одежда для масленичного карнавала.

– Нет уж, благодарю, – усмехнулся Фредерик.

– Как хотите. Тогда посидите пять минут один, привыкните, подумайте о чем-нибудь важном, – сказал фотограф и ушел в магазин, обслужить новых покупателей.

Фредерик сел на скамейку в пол-оборота, положил согнутую руку на спинку и... сам того не ожидая, глубоко погрузился в свои мысли. Он задумался о будущих уроках с Клеми. Вспомнил господина Блондо, своего первого учителя французского языка, пьяницу, опустившегося на социальное дно, однако упорно назначающего за свои уроки прежнюю цену и глядящего свысока на всех своих нанимателей. Метод Блондо Клеми, конечно, не подойдет, хотя сам Фредерик, до шести лет почти не знающий французского языка, выучил его с господином Блондо быстро и хорошо, и теперь сам с трудом верит, что когда-то он мог и думать, и говорить только по-немецки. Наверное, он сразу же даст Клеми несложную хорошую книгу и будет на этой книге объяснять ей грамматические правила и расширять ее словарный запас. А где они будут заниматься? Лучше всего в его кабинете. Кабинет находится в противоположной от кухни части дома, для Клеми это лишняя возможность оторваться от хозяйственных забот. И в это время никто не посмеет ее отвлечь. Кажется, даже мать теперь побаивается сына-академика.

– Отлично! – Жан-Клод Фуше уже стоял у аппарата. – Ничего не меняйте в своем выражении лица и в позе, только чуть-чуть поведите глазами в мою сторону. Не так, совсем чуть-чуть. Подождите... Снято.

– И все? – удивился Фредерик.

– Ну, не совсем все. С вас двадцать франков за две фотографические карточки.

– В Париже, кажется, берут дешевле, – заметил Фредерик, расплачиваясь.

– А вы сходите к фотографу в Париже и сравните качество. Они снимают как попало и потом ретушируют свои пластины до полной потери узнаваемости. Лишь бы клиент был доволен. А я останавливаю саму жизнь во всей ее полноте и правде. Не смотрите на этот фон, он почти не имеет значения. На моей фотографии будете вы, а не молодой доктор Фауст. Хотя, конечно, если пожелаете, могу вам и крылатку, и цилиндр подрисовать.

Фотограф записал парижский адрес Фредерика и пообещал все отправить. Фредерик, чувствуя все ту же противоречивую деятельную меланхолию, которая одновременно и подгоняла его скорее взяться за работу, и звала неспешно побродить по родному городу, зашел в ресторан «Черный кот», пообедал и сразу отправился домой. До приема следовало добавить хотя бы несколько страниц к рукописи.

Но ему не суждено было взяться сегодня за работу, потому что едва он сел за письменный стол и разобрал свои бумаги, дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Шарлотты.

– Фред, извини, что я тебе мешаю. Мне необходимо с тобой посоветоваться. Это срочно. До завтра не потерпит.

– Если срочно, входи.

Шарлотта остановилась перед ним и присела на край стола.

– Брр, ну и погода. Не помню такого октября. Идет ураган, тебе не кажется?

– Давай выкладывай, с чем пришла.

– Не знаю, как начать. Может, лучше сам это прочитаешь? – и она протянула Фредерику сложенное в несколько раз письмо Мориса Планше.

– Так-так, – сказал он, когда закончил читать. – Ну, для меня это не новость. Я знаю, что говорили и говорят люди вроде Планше и про всю нашу семью, и про каждого из нас в отдельности. Ты ведь не слишком огорчилась, правда? Я не думаю, что ты всерьез хотела стать мадам Планше. Ни одна здравомыслящая девушка не захочет добровольно стать мадам Планше.

– Вот и ты не захотел стать «мсье Планше», так?

Он посмотрел на нее с рассеянной улыбкой.

– Это немного другое.

– Но Эдит тебе отомстила.

– Мне очень жаль. Я помню Эдит еще девочкой. Она была милой, разумной и даже самоотверженной юной особой. Глотала книги, совсем как я. На свадьбе Макса она сказала, что была в то время в меня влюблена. Возможно, это правда, и я задел ее самолюбие. Не тем, что сделал ей что-то плохое, а наоборот, тем, что ничего не сделал.

– Загадки, загадки...

– Большего тебе знать пока и не следует. – Он постарался интонацией смягчить строгость своих слов: не рассказывать же сестре, невинной девушке, что Эдит позвала его на любовное свидание, а он согласился, но в последний момент передумал и не пришел. – Ты ведь хотела поговорить не об этом?

– Может быть, это странно, – сказала Шарлотта, – но когда я прочитала дурацкое письмо Мориса, я обиделась не за себя. С одной стороны, мало приятного, когда семья молодого человека говорит девушке «нет», хотя эта девушка сама даже не просила, чтобы ей сказали «да». Я не ожидала, что Морис еще такой ребенок... причем, глупый и жестокий ребенок. Но я действительно не собиралась становиться мадам Планше, и от этого мне легче перенести оскорбление, нанесенное лично мне. А вот другое мне противно до омерзения. Их лицемерие. Понимаешь, они всякий раз улыбаются нам в глаза и в церкви, и на рынке, и везде на людях, Мари-Клод Планше называет нашу мать «милочкой», – а сами при этом думают о тебе, о Мюриэль, о нашем отце такое, что и в мыслях-то держать стыдно и грешно. И тем более говорить об этом между собой, не зная, что их дурачок-сын все выложит в письме несостоявшейся невесте!

– Морис умом не блещет. Радуйся, Шарлотта, что тебе не надо выходить за него замуж – еще не хватало, чтобы твои дети, а мои племянники, пошли в такого отца. Но вот что касается ответа на письмо – видишь ли, дорогая... Открытая вражда еще больше испортит нашу репутацию. Воевать надо уметь, а ни ты, ни Макс, ни наша мать в этом не искусны, и война отнимет у вас кучу сил, сведет все ваши мысли к тому, как бы еще больнее уязвить противника. Я думаю, несколько обидных глупостей, высказанных даже не публично, а в частном письме – не повод для драки. Нужна действительно серьезная причина, чтобы обнажить сталь.

– Думаешь, это несерьезный повод? Как же мне себя с ними вести, если они придут сегодня выпить вина за твой счет, покрасоваться перед нами своими новыми лондонскими и парижскими туалетами и, так уж и быть, прощебетать тебе несколько любезных слов по поводу твоего избрания в Академию?

– Бросаться на них точно не надо. Улыбайся, держись вежливо и ровно. Можешь тонко язвить, если уверена, что это будет хорошо и к месту, а можешь просто поменьше с ними разговаривать. Ты умеешь напускать на лицо такое выражение, что никаких слов не нужно. Если ты рвешься в бой, подожди, пока противник сделает первый ход. Бить первым можно только в том случае, если ты рассчитываешь разгромить их с одного удара.

– Ох, Фред, какое уж там «рвешься в бой...» Я сама чувствовала, что правильнее всего сделать вид, что этого письма не было, и ты меня убедил. Я порву свой ответ Морису. Вот только две вещи не дают мне успокоиться. Первое – как сказать об этом матери, она ведь знает, что Морис за мной ухаживал, и ждет предложения со дня на день. А второе – если не только Планше так о нас думают, если это правда насчет Макса, что ни одна девушка здесь за него бы не пошла, – мне никогда не найти жениха в Ла-Рошели.

– Я уже тебе предлагал и повторю это снова. Поезжай со мной в Париж. Если ты не хочешь, я не буду настаивать, чтобы ты сдала экзамен на бакалавра. Могу вместо этого познакомить тебя с Колетт Менье-Сюлли и попрошу ее тебя «повывозить», так это у них называется. Иными словами, представить в тех салонах, куда вхожа она сама. Колетт много с кем знакома накоротке, потому что Жорж, ее супруг – модный адвокат и многообещающий политик. Есть еще церковь Луврской Оратории, где по воскресеньям встречается вся протестантская община Парижа. Кристиан Кавалье, слишком застенчивый для светских салонов, именно там нашел свою Жизель. Матери семейства присматривают там невест и женихов для своих сыновей и дочерей, это считается благопристойным и приличным. Меня самого пару раз чуть не сосватали.

– Только пару? Пфф! По-моему, братец, ты не котируешься.

– Теперь что касается нашей матери, – невозмутимо продолжал Фредерик. – Я думаю, можно ей сказать, что Морис «забросил удочку» – спросил, пошла бы ты за него замуж, прежде чем официально просить твоей руки. И ты отказалась, потому что считаешь его слишком молодым и недостаточно серьезным. Мать не жаждет породниться с Планше, и о Морисе она такого же мнения, как и мы с тобой, поэтому она тебя поймет и не осудит. Ну и потом, ты знаешь ее характер – она ни за что не станет это обсуждать с Мари-Клод и тем более с Жосленом Планше. Сегодня она будет с ними держаться как ни в чем не бывало, даже с легкой ноткой превосходства. Поверь, это именно то, что требуется!

Шарлотта засмеялась.

– Итак, забудем об этом письме и обо всей их семье! Будем жить дальше.

– Золотые слова.

Фредерик занес было перо над чернильницей, но Шарлотта обошла стол, встала у него за спиной и сняла с его воротника выпавший волос.

– Посмотри-ка, седой! Фу! Хорошо, что я не брюнетка. Говорят, брюнеты седеют быстрее.

– Вовсе нет. У брюнетов это заметнее, чем у блондинов, но седеют все одинаково.

– Признай, что ты уже человек среднего возраста, братец. Молодость позади.

– Да какого там среднего, – улыбнулся он, – старость не за горами.

– Я размышляю насчет Парижа. Все это звучит так соблазнительно! Но где ты меня поселишь? У тебя малюсенькая квартира. Придется искать другую. И потом, это здесь я сама одеваюсь и причесываюсь, а в Париже, если ты собираешься представлять меня своим знакомым, без горничной не обойтись. Ты уверен, что хочешь взвалить на себя еще и заботу о найме прислуги для молодой девушки?

Фредерик вовсе не был уверен. По крайней мере, не готов был прямо сейчас заниматься еще и переездом. Если бы Шарлотта согласилась полгода подождать. Но... ведь в следующем учебном году он собирается преподавать в Германии!

– Не вовремя все это? – понимающе кивнула Шарлотта. – Я сама вижу, насколько ты занят. Даже встречаться с женщинами тебе некогда. Долго ты собираешься вот так жить?

– Не знаю, – ответил он. – Флерио де Бельвю так дожил до девяноста и никому на одиночество не жаловался. Я даже думаю, что оно и было условием его долгой и деятельной жизни. И имей в виду, сестренка, на то, что обо мне думают Жослен и Мари-Клод Планше, мне наплевать.

– Ах, Фред. В чем-то ты даже слишком серьезный, а в чем-то – ну просто ужасно легкомысленный.

– Шарлотта! – из глубины дома послышался голос Амели. – Ты где? Клеманс уже в гостиной, помоги ей раздвинуть обеденный стол, одна она не справится. После этого обе возьмите чистые полотенца и начинайте протирать бокалы.

– Кстати, у меня к тебе просьба, – Фредерик вспомнил, что хотел ей еще сказать. – Не веди себя с Клеми как с бесплатной прислугой. И старайся не позволять этого матери.

– Я не считаю ее бесплатной прислугой. По-моему, она милая и симпатичная, и даже не глупа. Но разве это я должна заботиться о том, чтобы ей было хорошо в нашей семье? В первую очередь это обязанность Макса, – передернула плечами девушка. – Он женился на ней, дал ей свою фамилию. Ему и следует поставить свою жену на причитающееся ей место в доме Декартов. Хотя, если честно сказать, я тоже не понимаю, почему мать не берет Клеми на заседания комитета протестантских дам-благотворительниц. Луиза, Лили, Мари-Клер, мадам Лессанж, да и Матильда Рансон были бы с ней добры. Как жаль, что с нами нет Огюстины!

– Очень жаль.

– Шарлотта!!! – донеслось уже у самой двери. – Перестань отвлекать Фреда от работы, марш в гостиную! Хотя нет, сначала подойди ко мне. Я хочу кое-что выяснить перед тем, как придут гости.

Шарлотта стрельнула глазами в старшего брата и выбежала со словами: «Иду, матушка». Фредерик с коротким вздохом вернулся к абзацу, который не успел дописать.

***

Ровно в шесть на крыльцо уже поднялись первые гости. Это были пастор Госсен, его племянница Луиза и ее муж Бернар Сеньетт. Их встретили Максимилиан, Шарлотта и Амели, уже одетые для приема. Мадам Декарт была в темно-сером платье с оторочкой из кружева, новом, но, как почти все ее туалеты, пуритански простом. Шарлотта в ожидании встречи с мадам и мсье Планше надела свое лучшее платье, которое очень шло к ее глазам и волосам: из переливчатого шелка, аквамариновое, зеленовато-голубое. Амели при виде дочери недоуменно подняла брови: это платье было сшито специально для рождественского бала в отеле Биржи, стоило ли так выряжаться на домашний прием? Но вспомнила, что ей рассказала Шарлотта, и подумала, что, наверное, дочь права: пусть Планше увидят, что она хороша собой, весела и ничуть не страдает из-за несостоявшейся помолвки с Морисом. Клеми убежала переодеваться. Она до первого звонка в дверь еще хлопотала на кухне: разделывала жареные сардины для канапе, резала тонкими ломтиками ветчину, смешивала крабовый салат, выкладывала на тарелки ломтики сыра, мыла листья латука и веточки фенхеля.

– Где же наш герой?

Фредерик услышал смех и голоса в гостиной, обтер перо и закрыл чернильницу. Шесть страниц. Мало сделал за сегодня, но переживать не стоит. Он все нагонит потом, в Париже, где его меньше отвлекают. Сюда он приехал не для этого.

– Здравствуйте, господин пастор! Бернар, Луиза, я рад вас видеть.

– Ты почему не во фраке? – возмутилась Шарлотта. – Мы для тебя устроили настоящий гранд-буфет, а ты выходишь к нам в пиджаке с чернильными пятнами.

– Где пятна? – Фредерик начал беспокойно дергать себя за рукава и лацканы нового пиджака.

– Да я пошутила, дурень. Ой, нет! Вон там, на сорочке, и правда следы чернил. Ты что, начал писать стихи на манжетах, как поэты-романтики?

Он вздохнул, но переодеваться не пошел. Пастор тем временем расцеловался с хозяевами дома.

– Надеюсь, вы нас извините, что мы пришли так рано и не выдержали «пятнадцать минут вежливости», – сказал Шарль Госсен.

– Мы готовы, – сказала Амели. – Здесь нет только Клеманс, но и она с минуты на минуту появится.

– Вчера я тоже собирался на церемонию в мэрии, но меня срочно вызвали в Бордо. Я вернулся только два часа назад. Там собралось заседание дисциплинарного совета, членом которого меня в прошлом году избрали. Слушали дело пастора из одного небольшого городка на юго-западе, не буду его называть.

– Вот любопытно, – сказал Максимилиан, – какие грехи бывают у вас, пасторов.

Амели ничего не сказала сыну, но по движению бровей было видно, что молчание далось ей нелегко.

– Разные, Макс, очень разные, – спокойно ответил Шарль Госсен. – Этот человек, например, фиктивно назначил викарием своего родственника, а сам работал за двоих и брал его жалование себе, выплачивая тому небольшие суммы за пособничество. Мнения совета разделились – одни требовали, помимо отставки, передать дело в уголовную полицию и судить этого человека как мошенника и вора. Другие посчитали, что на первый раз можно ограничиться строгим внушением и переводом в другой приход с назначением к нему викария по выбору консистории. У подсудимого восемь детей. Можно догадаться, что ввело его в соблазн и толкнуло на плохую дорогу.

– И без расспросов понятно, на какой вы были стороне, – сказала Шарлотта.

– Ты не совсем права, моя дорогая. Я, конечно, голосовал за его перевод в другой приход без разжалования и передачи дела в уголовную полицию. Но потом я отозвал его в сторону и поговорил с ним со всей строгостью. Человек, который не ищет прямого, хоть и неудобного пути, а выбирает самый очевидный кривой, вряд ли может учить и детей, и взрослых прихожан «ходить вратами узкими», – так я ему сказал. И добавил, что, если он во второй раз попадется на нечестном поступке, я буду голосовать за его отставку из пасторов.

– Согласна с вами, Шарль, – кивнула мадам Декарт. – Только, по-моему, вашу нотацию следовало произнести публично. С какой стороны ни посмотреть, но этот человек присвоил себе деньги консистории. Проще говоря, украл их.

– Сначала я так и собирался сделать. А потом открыл лежащую передо мной Библию. И разумеется, нарочно не смог бы найти более подходящую к случаю главу! Мне выпала история об Иисусе и женщине, которую жители селения собирались побить камнями за супружескую измену. Моя поднятая рука с зажатым в ней камнем суровой публичной проповеди как поднялась, так и опустилась. Я подумал о том, что едва ли имею право судить многодетных священников-бедняков. Не только потому, что у меня нет ни жены, ни детей, ни, благодаря Луизе и Бернару, денежных трудностей. Деньги никогда не значили для меня сколько-нибудь много. И раньше, пока была жива Огюстина, и потом, когда я овдовел, я не знал такого соблазна. Других соблазнов у меня хватало, а этого, могу признаться чистосердечно, не было. Ну а раз не было искушения, то и победа над ним – не моя личная заслуга. Поэтому я ограничился беседой с тем человеком наедине. Все, друзья мои, обо мне больше ни слова. Я это рассказал только в порядке извинения за мое отсутствие на вчерашней церемонии в мэрии. Мы собрались, чтобы поздравить нашего Фредерика с давно заслуженной наградой, и раз уж мы пришли первыми... Налейте-ка мне, что у вас тут сегодня подают.

Максимилиан налил пастору перно, зная, что он любит напитки покрепче. Бернар и Луиза попросили белого бордо.

– Я ведь не просто так рассказал вам сначала историю о человеке, выбравшем неверную дорогу, – продолжал Шарль Госсен. – Пятнадцать лет пасторской службы – это не пустяк, у меня завелась привычка любое публичное выступление превращать в проповедь. Так вот, Фредерик, дорогой мой «почти что сын». Мне давно не приходится давать тебе наставления, я только иногда позволяю себе дружеские советы. И в этот раз тоже не удержусь от маленького напутствия. В отличие от того человека, ты идешь по жизни слишком прямым путем, чуждым и простительных ошибок, и маленьких слабостей. Даже там, где можно и скруглить углы, и свернуть ненадолго в сторону, чтобы посмотреть, что там, слева или справа, ты этого себе не позволяешь. И мне кажется, когда я вспоминаю один наш памятный разговор августовской ночью на набережной Дюперре, что ты от этого устал. Да, продолжая упорно идти вперед, ты многого добился, и даже если присужденная тебе степень академика действительна лишь с прибавлением слов «Академии наук, искусства и литературы Ла-Рошели», для нас ты навсегда академик Декарт. Но теперь, пожалуйста, остановись и дай себе передышку. Проживи следующий период своей жизни так, чтобы в старости можно было сказать: Et ego in Arcadia fui[1]. От тебя зависит, будет этот период долгим или коротким, но я хочу, чтобы он у тебя был. Я желаю тебе испытать любовь и познать радость. Ты меня послушаешь?

Молодежь засмеялась и зааплодировала. «Верно! Давно пора!» – сказал Бернар Сеньетт. Фредерик тоже засмеялся и сказал, что не до сих пор и не думал пускаться во все тяжкие, но раз уж ему советует сам господин пастор...

Он не успел договорить, потому что молодые Сеньетты внезапно вспомнили, что принесли с собой и оставили в прихожей огромную коробку мороженого из лавки деликатесов Альбертины. Луиза попросила Амели позаботиться о нем, пока оно не растаяло: хотя бы убрать его на ледник, чтобы сохранить до конца приема и подать перед кофе. Хозяйка дома вышла на кухню, чтобы поручить служанке заняться десертом. Именно в этот момент в гостиной появилась Клеми.

***

При виде молодой мадам Декарт едва не ахнули и те, кто уже был в гостиной, и Луи Дельмас, викарий пастора, с женой Мари-Клер, которые как раз возникли на пороге, и Лили с Жюлем Понсаком, которые пришли прямо за ними и еще снимали галоши, но успели заметить Клеми, спускающуюся по лестнице.

Из-за гостей, особенно из-за приглашенных дам, которые могли прийти в открытых платьях, нижние комнаты протопили как следует. Поэтому Клеми простодушно решила одеться полегче, но вместе с тем как можно наряднее. Она надела одно из платьев, сшитых перед свадьбой за тридцать франков соседкой-портнихой. В свадебной поездке она часто его надевала, Максу оно нравилось. И теперь она стояла перед гостями, наряженная в дешевый белый ситец в мелкий красный горошек. У платья были маленькие рукава и большой круглый вырез. Мадам Карно, видимо, о чем-то задумалась, когда щелкала ножницами, и сделала декольте слишком глубоко и низко, а чтобы исправить оплошность и добавить платью скромности, притачала к вырезу красную шелковую ленту в виде шарфика, завязывающуюся спереди на бант. Но эта лента не только не прикрывала полуобнаженную грудь и плечи, а наоборот, привлекала к ним общее внимание. Рыжие волосы Клеми были заплетены в косу, подняты на затылок, подколоты и скромно уложены в сетку, но несколько прядей выпали и струились по шее, повторяя ее изгиб. Таких ярко пламенеющих волос не было больше ни у одной дамы, и они тоже притягивали взгляд каждого. Кроме того, за три месяца тоненькая, почти детская фигура Клеми изменилась, молодая женщина словно бы «поспела», налилась изнутри соком, будто плод, который вот-вот дозреет и упадет с ветки, и это платье, плотно охватывая ее талию и грудь, выглядело уже не по-девически трогательно, а по-женски соблазнительно.

Гости, все как один люди воспитанные, через несколько секунд перебороли себя и постарались сделать вид, что ничего особенного не происходит. Подумаешь, какая важность – молодая хозяйка принимает гостей в костюме пастушки, хоть сегодня и не карнавал! Даже не подозревая об эффекте, который вызвало ее появление, Клеми весело поздоровалась с добрым пастором Госсеном – он был единственным мужчиной в Ла-Рошели, которого она почти не стеснялась. Потом она расцеловалась с Луизой, Мари-Клер и уже заметно беременной Лили и приветствовала их мужей скромным кивком головы.

Фредерик увидел Клеми и тоже замер с бокалом в руке. Он ждал ее появления, но представить не мог, что эта скромница появится среди гостей в таком виде. По его щекам разлилась горячая волна. Клеми была так обольстительна и одновременно так непосредственна и невинна, что Парис не размышлял бы ни секунды, кому в этой гостиной отдать яблоко с надписью «Прекраснейшей». Здесь были и другие красивые женщины и девушки, но только Клеми словно бы светилась собственным светом. Задумавшись о природе этого света, Фредерик на несколько секунд потерял нить беседы, но, к счастью, вспомнил, что он хозяин этого вечера. Они с Бернаром Сеньеттом как раз говорили о только что выставленных на продажу еще не разработанных участках солончаков на острове Ре. Он что-то спросил, и заданный вопрос упал в пустоту. Бернар все еще стоял с открытым ртом. Для него это тоже было слишком сильное потрясение.

– Если бы Макс не успел раньше отхватить себе этот лакомый кусочек… – сказал каким-то странным булькающим голосом Бернар. Он даже не оглянулся в поисках жены, на случай, если бы она услышала это крайне неуместное замечание.

– Будь любезен, говори с уважением о моей родственнице, – посуровел Фредерик.

– Верно. Извини. – Бернар потянулся налить еще вина, но вместо вина плеснул в свой бокал воды: осторожность не помешает. – О чем мы говорили? Ах, да, о выставленных на продажу землях к северо-западу от Ла-Куард. Аукцион через две недели. Отличная инвестиция, попробую скупить столько участков, сколько смогу. Кстати, а ты сам не думал приобрести землю под разработку и начать соляной промысел?

– Я?! Дружище, ты бредишь.

– Все говорят, что ты неплохо заработал на своей книжке. Деньги все равно придется вкладывать, а что может быть лучше добычи соли, которая нас кормит столько веков, сколько существует Ла-Рошель? Подумай хорошенько, Фред. Тебе даже не надо идти на аукцион лично. Я могу все купить на свое имя, а ты потом выкупишь у меня столько парцел, сколько тебе захочется.

– «Генрих» разошелся лучше, чем мы с издателем ожидали, но не с моими деньгами приобретать землю на острове Ре, – сказал Фредерик. – Ты слишком лестного мнения об историках.

– Ну, если разбогатеешь, я найду тебе хороший участок по сходной цене. – Взгляд Бернара продолжал настойчиво следовать за женской фигурой в белом платье в красный горошек. – И все-таки, Фред, прости, я не могу удержаться и не сказать о том, что вижу. Согласись, что Макс – везунчик, каких еще поискать, а молодая мадам Декарт – женщина чертовски соблазнительная.

– Я не собираюсь ни с кем обсуждать жену моего брата.

– Ну да, ты сам не сводишь с нее глаз. Дажене пытайся это отрицать. Во вранье ты и в школе не был силен, и до сих пор не научился – уши у тебя так и полыхают.

Теперь уже Фредерик потянулся за графином и налил себе воды вместо вина. Он хотел ответить Бернару, но так и не нашел что сказать, чтобы эти слова не звучали по-ханжески.

– Стесняться нечего, – успокоил его Бернар. – Все это более чем естественно. Господь для того и создал женскую красоту, чтобы мы ею любовались. Хоть ты сверни себе шею, поворачиваясь за хорошеньким личиком, но пока ты не делаешь ничего дурного, не за что и краснеть. Выслушай меня, Фред. Когда-то я был вторым после тебя по философии, и теперь меня тянет пофилософствовать, а поделиться больше не с кем. Так вот, я думаю, эта женщина отличается от наших, потому, что она из католической семьи. У протестантских девушек, даже самых милых и красивых, женственность вытравлена бесполым кальвинистским воспитанием. У католичек все по-другому. Даже если они воспитывались в монастыре. А может быть, не «даже», а «тем более». Чем строже следят за их поведением, чем больше их заставляют усмирять плоть, тем больше в них скрытой чувственности, которая только и ждет возможности излиться.

– Прошу тебя, Бернар, давай лучше про соль, – взмолился Фредерик. Он уже давно не смотрел на Клеми, а с преувеличенным вниманием изучал рисунок на портьерах.

Но Бернар, оседлав этого конька, не мог просто так замолчать.

– Однажды, мальчишкой, я увидел в церкви августинского монастыря – только не спрашивай, что я там делал, уже не помню сам, – как молодой монах поцеловал ноги мраморной статуи Девы Марии. От неприкрытого эротизма этой сцены и от стыда, что я это видел, меня пробила дрожь от макушки до самых пяток. Мне показалось, что я нарушил уединение любовников – ты меня понимаешь? А святая Тереза Авильская и все ее мистические откровения – сколько же в них чувственности! Даже пастор Госсен, который теперь мне приходится названым дядюшкой, не убедит меня, что подавленные плотские желания там были ни при чем. В общем, Фред, какой бы невинной скромницей ни выглядела католическая девушка, в ней пылают страсти, даже не снившиеся девушке-протестантке.

Фредерик увидел, что к нему приближается Луи-Эме Флерио, торопливо извинился перед Бернаром и пошел навстречу новому гостю. Этот разговор его растревожил, он чувствовал себя виноватым и за то, что говорил о Клеми с посторонним человеком, хотя сначала заявил, что не собирается ее обсуждать, и за то, что сам смотрел на нее и думал о ней почти теми же словами. Но если Бернар еще мог в дружеской беседе назвать ее «лакомым кусочком», то ему, Фредерику, даже подумать такое о жене родного брата – немыслимо и постыдно. Он сделал над собой усилие, и память милосердно заменила одну рыжеволосую и голубоглазую девушку другой: он вспомнил Элизу Шендельс в концертном зале во время исполнения оратории Мендельсона «Павел», ее голубое платье, газовый шарфик, полоску белой кожи между рукавом-фонариком и перчаткой, и то, как он накрыл эту полоску своей рукой... Нет! Об этом тоже лучше не вспоминать. Разве что в старости, когда у него больше ничего не останется.

Луи-Эме Флерио поздравил его, выпил и пошел к закусочному столу, где распоряжались Шарлотта и Макс. Клеми тоже отделилась от группы дам и пробежала мимо Фредерика. Он заметил, какую еду она накладывает на тарелку: берет палочки сельдерея и моркови, листья латука, лимонное печенье, груши, начиненные козьим сыром, оливки, но ни ветчину, ни шарантские тартинки с топленым салом не трогает. Все это она отнесла Лили Понсак, уже не стоящей с подругами, а сидящей в плетеном кресле, с подушками под спиной и по бокам. Лили рассыпалась в благодарностях. Фредерик услышал: «Ты невероятно милая, и так прелестно выглядишь сегодня, Клеми. Спасибо тебе! Знаешь, я чувствую себя матерью маленького слоненка. Мне все время хочется есть, но мой желудок принимает только хлеб, сыр и овощи. Мясо и рыбу я не могу ни видеть, ни даже нюхать». Дамы заспорили, можно ли это считать признаком, что Лили вынашивает девочку. Мадам Кавалье заявила: «Вовсе это ничего не означает!» и пустилась в воспоминания, как она, беременная старшей дочерью, Бланш, не могла есть именно фрукты и овощи – и огурцы, и сельдерей, и даже дыня-канталупа для нее пахли сырым луком. Мать Лили считалась авторитетом в таких вопросах: как-никак, у нее было три сына и три дочери.

Из кухни наконец вернулась веселая, оживленная Амели со словами: «Не расходитесь до кофе, дамы и господа. Благодаря Луизе с Бернаром на десерт будет подано великолепное мороженое!» «Репетиция рождественского бала! – засмеялась Шарлотта. – А земляника будет?» «Иди в лес или поищи на болоте, что найдешь – все твое», – не остался в долгу Максимилиан, обожающий задирать сестру. Мадам Декарт не сразу заметила Клеми, которая стояла, склонившись к Лили Понсак, и разговаривала с ней и Мари-Клер. Но вот тарелка Лили опустела, Клеми ее взяла, выпрямилась, и тут Амели заметила, во что она одета. Лицо свекрови стало таким же красным, как горошки и лента на непристойном платье невестки.

«Бесстыдница! Деревенщина!» Мадам Декарт показалось, что она даже произнесла это вслух. Она никогда не отличалась находчивостью, однако нужно было срочно что-то предпринять: в комнату только что вошли Бартелеми и Матильда Рансоны, люди, принадлежавшие к «сливкам» ла-рошельского общества. К тому же Матильда, едва переступив порог, сообщила: «Я встретила Мари-Клод Планше, она возвращалась от куафера, благоухая гелиотропами. Думаю, они с Жосленом торопятся сюда и будут через полчаса, не позже».

Амели возблагодарила Бога за то, что Бартелеми и Матильду наряд ее невестки совсем не заинтересовал. Они ее даже не заметили, потому что сразу направились к Фредерику. Бернар Сеньетт по-прежнему поглядывал в сторону Клеми, но когда встретил тяжелый взгляд мадам Декарт – отвернулся и достал носовой платок, делая вид, что в глаз попала соринка. Макс наливал гостям вино, пастор Госсен прицеливался к тартинке с ветчиной, викарий Луи Дельмас, отец которого был церковным органистом до Амели, перебирал стопку нот, лежащих на клавесине. Молодые дамы разомкнули свой кружок, чтобы впустить Шарлотту, а вот Клеми, наоборот, пока стояла одна. Этим и воспользовалась Амели. Она подошла, крепко стиснула руку невестки и очень тихо прошипела сквозь сжатые зубы: «Пойдем-ка со мной, девочка».

В коридоре, убедившись, что никто их не видит и не слышит, мадам Декарт дала волю своей ярости и перестала стесняться сильных выражений.

– Это что еще такое?! Ты посмела вырядиться для моих гостей так, как будто собралась завлекать парней на сельской ярмарке?! Думаешь, у нас тут пляски возле майского шеста? Моего старшего сына, ученого с европейским именем, только что избрали в Академию, а ты нашла самый подходящий день, чтобы его перед всеми опозорить!

Губы Клеми задрожали.

– Простите меня, мадам… Я не хотела, мадам…

– Разумеется, ты не нарочно вышла к гостям полуголой. Я знаю. Но это тебя не извиняет. Ты уже три месяца живешь в нашей семье, и все еще имеешь столько же представлений о нормах поведения в нашем обществе, как в день своего приезда в Ла-Рошель. Разве что пальцы после шоколада больше не облизываешь.

Клеми не хотела плакать перед мадам Декарт, но слезы сами брызнули из глаз – не столько от обиды, сколько от несправедливости. Она никогда не облизывала пальцы, во всяком случае, с тех пор, как перестала быть маленькой девочкой. Ее мать, не умеющая читать и писать, тем не менее, была строгой по части манер и учила Клеми пользоваться салфеткой, а еще – сидеть прямо и не сутулиться. Она продевала деревянную портновскую линейку в проймы ее домашней рубашки без рукавов, так что лопатки, хочешь не хочешь, напрягались, а локти оказывались прижатыми к телу. «Вот так, – приговаривала Мари Андрие, – должна сидеть красивая маленькая мадемуазель!» С первых дней в этом доме Клеми присматривалась, как ведут себя мать и сестра Макса и дамы-протестантки, которых она видела по воскресеньям в церкви на улице Сен-Мишель. Но как бы ни старалась Клеми, свекровь все равно всегда будет думать, что Андрие у себя в Нанте едят из одного корыта со свиньями! Ни мадам Декарт, ни Шарлотта ничего ей не объясняли, не хвалили, если у Клеми что-то получалось хорошо. Им не было до нее никакого дела, они жили своей жизнью, а она должна была подстроиться. И если она по случайности не ошибалась, это воспринималось мадам Декарт как должное, зато каждый ее промах становился поводом для стенаний и упреков. Как сегодня с этим платьем. Неужели оно правда ужасное? Ведь в доме жарко, и другие дамы тоже в открытых платьях, и они, в конце концов, просто позвали на бокал вина друзей и знакомых, а не устроили чопорный обед на фамильном серебре!

– Вся Ла-Рошель завтра опять будет судачить о нашей семье, – с горечью сказала мадам Декарт. – Мало нам было вашей свадьбы, мало было приема в отеле Биржи. А я еще вообразила, наблюдая за тобой вчера, что ты научилась вести себя как надо, и хотела взять тебя на церковное собрание…

Свекровь хотела посильнее уколоть Клеми, но эти слова не произвели на нее впечатления. Зато другая догадка заставила ее похолодеть от страха. Если ее платье и в самом деле отвратительно и неуместно, если все там, в гостиной, сейчас переглядываются, поджидая удобного момента, чтобы перемыть ей кости, как же, наверное, Фредерик зол на нее за то, что она устроила на его приеме! А ведь завтра должен был состояться их первый урок! Чему ее теперь учить, о чем с ней говорить, если она снова перед всеми осрамилась?

Клеми оставила попытки сохранить достоинство и горько заплакала – от тщетности всех ее попыток стать своей, от унижения, от страха лишиться друга и защитника, человека, в глазах которого ей особенно хотелось быть хорошей. Амели смотрела на нее со сложным чувством. В нем была легкая брезгливость, потому что женщине, которая вошла в их семью, не пристало лить слезы при посторонних, как простолюдинке. Было и высокомерие, потому что и на нее, дочь аптекаря, ее ученая свекровь София-Вильгельмина когда-то смотрела сверху вниз, и для нее муж ничего не сделал, чтобы ввести ее в здешнее общество, а она если и рыдала, то только ночами в подушку. Но Амели испытывала и сожаление за свою резкость, и даже потаенное сочувствие. Она еще неплохо держится, эта девочка! Никому не позавидуешь на ее месте. У Амели в возрасте Клеми были собственные деньги, были письма из Потсдама, была мать, которая приехала сразу же, как только ее Амальхен забеременела первым ребенком. Подруги появились не сразу, здешнее общество не спешило ее принимать, и если бы не мудрая Эстер Рансон и не глупышка Жозефа Перро, впоследствии Диас, Амели пришлось бы совсем тяжело. Но все-таки в полной изоляции она пробыла недолго, да и положение жены пастора обязывало других относиться к ней почтительно. Клеманс и так трудно. Не стоит, пожалуй, стараться делать ее жизнь еще невыносимее.

– Вот что, Клеманс, – мадам Декарт сменила тон и тронула ее за плечо. – Иди к себе, умойся, переоденься в платье, в котором ты была вчера в мэрии, и возвращайся в гостиную. На твое и наше счастье, людей при твоем появлении было немного. Будем надеяться, что одни гости ничего не заметили, а другие достаточно хорошо воспитаны, чтобы сделать вид, что ничего не заметили.

– Мне так жаль, что я испортила прием мсье Фредерика! – всхлипнула Клеми. Оттого, что голос Амели подобрел, слезы полились еще обильнее.

– О, не беспокойся о нем, – сказала свекровь. – Он как раз из тех, кто ничего не замечает. Иногда мне кажется, что он вообще не интересуется женщинами. – Она поняла, что сказала что-то двусмысленное, и хотя наивная Клеми не истолковала бы ее слова дурно, поспешила уточнить свои слова: – Наука, всегда только наука и ничего, кроме науки. Так он никого после себя не оставит. Слава Богу, что у меня есть дочь и есть еще один сын… Ступай, Клеманс, и не возвращайся до тех пор, пока не придешь в себя. При ярком свете газа всем будет видно, что ты плакала.

Иногда Клеми казалось, что она ненавидит свою свекровь. Иногда она ей сочувствовала. Иногда почти любила – это случалось, когда Амели звала их с Шарлоттой в гостиную и садилась за старенький клавесин. Кроме своих любимых немецких и французских песен Амели играла одну старинную бретонскую песенку, которую Клеми в детстве слышала в Пемполе от родных матери. Однажды, Клеми собралась с духом и спросила, откуда мадам Декарт знает эту песенку, и та ответила, что не помнит – наверное, услышала у кого-то в доме на музыкальном вечере и подобрала мелодию на слух. «Ты знаешь слова?» – спросила свекровь. Клеми задумалась и вспомнила два куплета и припев. Просто удивительно, как бретонские стихи впечатались в ее память, хотя она почти не знала языка предков матери. «А о чем там говорится?» – спросила Амели. Клеми перевела. Она ушам своим не верила – неужели ей известно что-то такое, чего не знает, но хочет узнать мадам Декарт? Этот вечер оказался звездным часом их дружбы. Свекровь раз за разом проиграла мелодию, а невестка, стоя рядом, все более твердым и уверенным голосом эти несколько раз пропела песенку о шляпнице мадам Лоик, которая делает шляпки всем богатым дамам, а сама ходит с непокрытой головой, потому что у нее нет ни су, чтобы сшить себе хотя бы самую маленькую и скромную... Шарлотта аплодировала, свекровь смотрела с на невестку с приязнью. Но потом она захлопнула крышку клавесина и встала, и дальше уже все между ними было как всегда.

Но что бы ни думала молодая мадам Декарт о пожилой, обычно в словах свекрови она не сомневалась. Раз эта суровая и холодная, но, несомненно, умная женщина говорит так – значит, так оно и есть. А вот сегодня Клеми поднималась в свою комнату наверху, точно зная, что кое в чем мадам Декарт ошибается. Фредерик заметил Клеми, еще как заметил. Она чувствовала его взгляд так же, как и взгляд его друга, господина Сеньетта, мужа племянницы пастора. И это был совсем не тот нежный и смиренный взгляд, каким он смотрел на нее в вечер перед свадьбой, когда они стояли под Большими часами…

Господи, только бы он не рассердился! Только бы не взял назад обещание заниматься с ней литературой и французским языком! Клеми одновременно и боялась, что он откажется, и трепетала при мысли, что он не передумает, и завтра она должна будет остаться с ним наедине в его кабинете. И в этом случае боялась она вовсе не его. В нем-то она была совершенно уверена: как бы он ни смотрел на нее сегодня, он уже расставил всё в их отношениях по местам, и завтра будет держаться с ней только как учитель с ученицей. Клеми не доверяла только себе и боялась исключительно себя.

В гостиную Клеми больше не пришла. Когда Максимилиан наконец заметил, что ее слишком долго нет, он поднялся в спальню. Она уже переоделась в ночную сорочку и лежала в постели. Мужу она сказала, что, похоже, простудилась, ее начало знобить, и мадам Декарт разрешила ей уйти с вечеринки. «Ничего страшного, Макс, мне бы только выспаться, и завтра я буду совершенно здорова! – сказала Клеми. – Насчет гостей не беспокойся. Угощения мы приготовили достаточно. Когда блюда в гостиной опустеют, Катрин и Шарлотте нужно будет только начинить новые тарталетки». «Они уже опустели. Но если Планше не достанется тарталеток с крабовым салатом, я не стану горевать! – заверил Макс. – Послушай-ка, дорогая, а мороженое? Ужасно обидно, что ты его не попробуешь. Хочешь, принесу тебе немного?» Клеми едва не согласилась, мороженое она ела всего пару раз в жизни. И все же помотала головой. Больше всего ей хотелось никого не видеть, уснуть, забыть сегодняшний день и не думать о завтрашнем.

– Как она? – тихо спросил Фредерик, заметив, что Макс вернулся.

– Говорит, что простудилась. Но, по-моему, она просто утомлена.

– Странно. Она только что выглядела здоровой и счастливой. Я думаю, это наша мать заставила ее уйти.

– А-а, ты думаешь, ей не понравилось платье? С ним что-то не так? Посмотри на Сюзанну де Сен-Сир. Кто-то, видимо, захотел ей польстить и сказал, что у нее красивые плечи, и теперь она их демонстрирует всем и каждому!

– По-видимому, разница в «де» перед фамилией. И в стоимости ткани, из которой пошито платье.

К ним подлетела Шарлотта. Она старалась казаться веселой и щебетала без умолку, но Фредерик помнил о Морисе Планше, поэтому взял сестру под локоть и отвел в сторону.

– Меня не проведешь. Ты какая-то взвинченная. Что, Мари-Клод не удержалась и метнула в тебя отравленную стрелу?

– Ничего подобного. Планше были сама светскость. На Мари-Клод сегодня платье от Ворта и Боберга стоимостью в шестьсот франков, по ее словам, практически точная копия того платья, в котором императрица Евгения появилась на открытии прошлогоднего сезона в Опере. Это подарок ее мужа на годовщину свадьбы. Появившись здесь в платье, которое никому из нас не по карману, Мари-Клод решила, что мы и так достаточно унижены, и ничего не сказала о Морисе и его «непредложении». Да и что бы она сказала? Все уже сказано и передано. Она просто пришла посмотреть, как я тут справляюсь с этим горем и бесчестьем.

Шарлотта тряхнула волосами и улыбнулась.

– Люблю твою иронию, – сказал Фредерик. – Ты умница, выше голову. Ни один из Планше и их многочисленной родни тебя не достоин.

– Но зато потом пришли мсье и мадам Лессанж. Я видела, что ты с ними говорил. Они тебе не сказали, что уезжают?

– Куда?

– В Тулон.

Фредерик покачал головой.

– В декабре мсье Лессанж выходит на пенсию, покидает лицей, и мадам Лессанж, по ее словам, уговорила его перебраться к более теплому морю. Она не назвала при мне имени Этьена, но ведь и так понятно, что это из-за него. И еще по некоторым проговоркам мадам Лессанж я уверена, что он или женился, или вот-вот женится.

– Ты все еще думаешь об Этьене?

– Нет… Почти… – Шарлотта быстро моргнула. – Если совсем честно, Фредерик, то да, иногда думаю. Почему-то я ждала, что он мне напишет и предложит начать все заново. Он ведь знает от родителей, что я все еще не вышла замуж. А он стал военным врачом, участвовал в Мексиканской войне, все, что было нужно, уже доказал… Это глупо, я понимаю. Скорее всего, Этьен и не спрашивал мадам Лессанж обо мне. У него другая жизнь, другие моря и страны, а в этих странах – другие женщины.

– Andere Städtchen, andere Mädchen… – задумчиво сказал Фредерик. – «Другие города, другие девушки». Так бывает. Ничего не поделаешь, сестренка, придется это пережить. Ну а если все-таки решишься приехать ко мне Париж – напиши заранее, чтобы я подготовился.

– Да, конечно, я помню. Спасибо, Фред.

Про себя Шарлотта подумала, что это пустые мечты. Мать ее ни в какой Париж не отпустит. Она может, конечно, подождать еще год, пока ей исполнится двадцать пять, и тогда, если никто к ней так и не посватается, заберет свои деньги, уедет и поселится вместе со своим братом в его квартире в Латинском квартале. Но тогда в Ла-Рошель ей лучше не возвращаться – здесь ее будут считать падшей женщиной. Незамужняя еще довольно молодая девушка без надзора матери, тетки или компаньонки, на попечении одного только рассеянного ученого холостяка – это скандал. Так никто не поступает. Если бы Фредерик был женат, тогда совсем другое дело, тогда считалось бы, что Шарлотта едет в солидный, семейный дом, под опеку родственницы. Но поскольку жены у Фреда нет и не предвидится, и сам он постоянно занят своей наукой, его сестра будет предоставлена сама себе. А «запачкаться парижской грязью», по мнению здешней «полиции нравов», проще простого. Достаточно девушке выйти одной в галантерейный магазин или в булочную, как ей тут же вскружит голову какой-нибудь шалопай. В Париже ведь на каждом углу стоят такие шалопаи, стоят и высматривают в лорнет наивных провинциалочек! Он обязательно ее соблазнит, обесчестит и бросит. И хотя все это чушь, и большинство передающих такое из уст в уста, тоже знают, что это чушь, грязные слухи о Шарлотте поползут, даже если она будет вести себя как монахиня.

Да, конечно, Фред обещает передать ее под покровительство своих светских подруг. Однако для того, чтобы о ней не успели пойти сплетни, ей необходима быстрая победа и замужество самое меньшее через полгода. А если не получится? Шарлотта была разумной девушкой и понимала, что любовь с первого взгляда и стремительное предложение руки в ее случае равносильны чуду. Один раз это было с Этьеном, второй раз чуда не произойдет. Она привлекательна, но не красавица. Обеспечена, но не богата. Приятна в общении, но душой компании ее не назовешь. Неглупа, но теряется в разговоре с более образованными людьми. А еще она очень разборчива и к тому же идеалистка – верит в брак по любви. Через год скитаний по салонам, если она так и не найдет жениха, станет дважды неудачницей, увядающей кандидаткой в старые девы и вечные приживалки, а домой ей уже не вернуться: надежд не оправдала, репутация подпорчена. Так что нет, спасибо Фреду, но она останется здесь. Брат хочет ей добра, но он просто не понимает, как много в этом мире позволено мужчине и как мало – девушке. Если Бог предопределил Шарлотте стать чьей-нибудь женой, судьба найдет ее и в Ла-Рошели.

***

Наконец последние гости разошлись. Максимилиан поднялся наверх с горячим питьем для Клеми на случай, если она действительно простужена и не может согреться. Мать и Шарлотта навели порядок в гостиной. Служанке Катрин было заплачено сверх обычной цены за то, чтобы она осталась до конца приема, и она, громко зевая, но без обычных стенаний, мыла в кухне посуду. Фредерик чувствовал себя совершенно разбитым, хотя, если не считать происшествия с Клеми, все прошло отлично. Людей было так много, что Макс незаметно сбегал в винную лавку и купил еще несколько бутылок вина, дорогого и подешевле, а матери пришлось выставить на стол все, что лежало в кладовой и было приготовлено для кануна Дня поминовения. На объявление в газете откликнулись не только хорошие знакомые семьи Декартов. Пришли и те, чьи лица успели стереться у виновника торжества из памяти. Он их вспомнил, только когда они представились: сначала объявился его подзабытый одноклассник из лицея Колиньи, потом два брата – бывшие ученики из Лалё, которым он давал уроки латыни. Ближе к вечеру пришла одна дама, которую он тоже давно не видел, но сразу узнал и обрадовался: Аделина де Форж, дочь покойного графа де Сен-Жерве. Теперь ее звали мадам де ла Ривьер. Она унаследовала дом графа на улице Дюпати, но теперь он сдавался внаем, а она почти все время жила в замке своего нового мужа, где-то недалеко от Ньора, у края Пуатевенских болот. Когда-то, мрачной осенью 1848 года, после гибели на венских баррикадах дяди Карла-Антона, уроки немецкого с Жеромом де Форжем и болтовня с его легкомысленной матерью были для Фредерика единственным глотком свежего воздуха, и он этого не забыл. Мадам де ла Ривьер стала тучной, лицо заметно огрубело, но голос остался таким же нежным, и она все так же много смеялась, даже над скукой жизни в холодном сыром замке «в краю лягушек и аистов». Купаясь в этих выражениях дружбы и симпатии, Фредерик был почти счастлив. Все его поздравляли, называли гордостью Ла-Рошели и обеих Шарант. Он расслабился и даже чуть-чуть захмелел, хотя старался контролировать себя и пить очень мало. Но едва ушли задержавшиеся дольше всех Леопольд Делайян с женой Маргерит, он понял, что на сегодня с него достаточно.

– Отдыхай, – сказала мать, когда заметила, что он вот-вот уснет стоя, прислонившись к стене. – Не жди нас на чтение, мы еще долго будем прибираться.

Чтение? Ах, да, чтение Библии. Фредерик давно уже согласился с тем, что он нерадивый протестант и, наверное, плохой христианин. Церковь по воскресеньям он не пропускал, молиться утром и вечером не забывал, слишком сильна была воспитанная с детства привычка, – но вечерним чтением давно пренебрегал ради своей работы или светских книг. Он пробормотал: «Да, конечно» – и пошел не в кабинет, где на полке вместе с остальными книгами стояла Библия, а сразу в спальню. Перед сном он охотнее почитал бы «Революцию» Эдгара Кине. Он только что начал ее в Париже и уже понял, что найдет там немало созвучного собственным мыслям и выводам, к которым пришел пять лет назад, но, вероятно, не слишком удачно сформулировал. Он лег, скатал подушку в тугой валик и положил под голову, зажег лампу и открыл книгу. Через несколько минут веки отяжелели и он задремал.

Проснулся Фредерик только через два часа, не понимая, почему так хочется пить, и почему он спит в ярко освещенной комнате. Снова уснуть ему долго не удавалось. Хмель прошел, голова стала ясной, и эта ясность немедленно наполнилась мыслями, которые он весь день отгонял или подавлял. Скоро он понял, что притворяться бесполезно – все его мысли крутятся только вокруг Клеми. Закрывал ли он глаза или снова открывал – он по-прежнему видел колечки рыжих пушистых волос на ее шее, белой и чуть-чуть влажной от кухонного чада, видел ее плечи, такие нежные и беззащитные в огромном вырезе плохо сшитого платья из дешевой материи, видел грудь этой женщины-девочки, на которой простодушно, будто алый мак на весеннем холме, расцвел красный шелковый бант. Клеми, Клеми… Память вернула его в утро приезда, и он вспомнил ее ласковый взгляд, взволнованный прерывающийся голос, маленькие сильные руки, а в руках – чашку горячего шоколада, который она сварила специально для него, чтобы он не простудился после поезда. Как неуверенно и робко она обратилась к нему «мсье Фредерик», и с каким облегчением сама себя поправила на просто «Фредерик»! Его обдала волна сладострастного жара. Вне всяких сомнений, он думал сейчас о Клеми не как о родственнице, почти сестре, а как о женщине, прекрасной и желанной. Он так думал о ней с первого дня знакомства, просто сумел за долгие недели, пока они не виделись, убрать эти мысли в потайной ящик и запереть на ключ. Но ящик оказался непрочным, а ключ – ненадежным. И больше всего угрожала его покою та очевидная правда, что Клеми он тоже нравился.

Он резко встал, отбросил одеяло, заходил по комнате из угла в угол.

– Ты болван, Декарт, – сказал он вслух и постарался вложить в голос как можно больше ярости и презрения. – Немедленно прекрати. Вот просто возьми и прекрати, и все.

Но это оказалось не так-то легко. Он постоял у открытого окна, пока не замерз, выкурил трубку, чуть-чуть успокоился, а затем, раз уж он все равно не спит, попытался читать дальше. Глаза начали слипаться. Что ему и требовалось. Он убрал книгу, дернул за шнурок лампы, улегся на спину – в этой позе он обычно хорошо засыпал. Однако Фредерик не предусмотрел, что огромная кровать, мягкая перина и жаркое пуховое одеяло – плохие спутники для возвращения на стезю целомудрия. Неприятная тяжесть, которая появилась в теле, не желала уходить. Он долго ворочался, укладываясь то на один бок, то на другой, и пытался думать о Наполеоне на острове Экс, но в голове у него тоже был отвратительный кисель вместо прежнего идеального порядка. Потом он забылся сном, но вскоре опять проснулся, обнаружив, что лежит почти поперек кровати, а подушка свалилась на пол. «Эта кровать слишком велика для одного», – решил Фредерик.

«Может быть, все-таки жениться?» – подумал он устало. Мысль была нова, и он ухватился за нее, потому что кисель в его мозгу все равно упорно не желал кристаллизироваться и превращаться во что-то более пригодное для умственной работы. Вспомнилось и сегодняшнее «маленькое напутствие» пастора. Наверное, не стоит с ходу отвергать такую возможность, если даже Кристиан Кавалье, почти безнадежный в этом смысле Кристиан Кавалье и то женился и счастлив. На самом деле Фредерик мог бы назвать сотню убедительных причин для того, чтобы и дальше оставаться в нынешнем состоянии. Но сколько бы он ни работал, сколько бы сердечного жара, почти до последней капли, ни отдавал музе Клио, все-таки он еще молод, и довольно долго будет молод, и не скоро переживет свои желания. Да, он умеет их укрощать. Но перспектива прожить всю жизнь одному в своей маленькой квартире, под опекой мадам Бонардель или ее преемницы, когда мадам Бонардель захочет уйти на покой, показалась ему в это мгновение нестерпимо жалкой и унылой.

Спешить ему некуда. Он может подойти к выбору будущей супруги очень обдуманно. Даже странно, почему он вообразил, что брак по расчету обязательно будет несчастливым. Почему он, однофамилец великого рационалиста и сам человек до мозга костей рациональный, положился в этом деле на чувства и решил дождаться появления женщины, которую сможет полюбить так же сильно, преданно и страстно, как мог бы любить Элизу, если бы жизнь их не развела? Теперь он был в нескольких шагах от новой любви. Но яснее ясного он понимал: эта любовь не принесет ему ничего, кроме горечи, если он с собой справится, и позора, если не справится…

Фредерик опять открыл окно, опять набил трубку, и, выпуская на улицу струйки дыма, принялся размышлять о несчастливых супружествах, которые он наблюдал. Размышления его успокоили, он был теперь в своей стихии, как будто решая нетривиальную научную задачу, а вовсе не думая о собственной судьбе. К тому моменту, когда от табака закружилась голова, а рот наполнился горькой слюной, потому что он никогда не курил так много, Фредерик сформулировал свою мысль. Обычно перед тем, как отправиться вдвоем в опасное плавание на шатком плоту, люди не дают себе труда изучить даже самих себя, а тем более избранницу или избранника. И когда слепая страсть проходит, остается разочарование. Кто-то терпит, смиряется, кто-то утешается изменами, кто-то пытается переделывать мужа или жену, не понимая, как это бессмысленно, и в результате только «пожинает бурю». Фредерик это знал как учитель, не зря ведь он начал давать уроки в шестнадцать лет, а теперь ему почти тридцать четыре, и все это время он не прекращал заниматься преподаванием. За восемнадцать лет он узнал, что, во-первых, невозможно чему-то научить того, кто не хочет учиться, а во-вторых, невозможно с помощью воспитания сделать кого бы то ни было другим человеком, если он не будет стремиться к этому сам. Не лучше ли заранее понять, какой человек тебе нужен рядом, ответить честно, чем ты готов поступиться, а чем не поступишься никогда? И только после этого с открытыми глазами отправляться на поиски подходящей невесты. Поменьше умолчаний, поменьше иллюзий. Не обманывать себя и друг друга. Решительно отказываться от неподходящих вариантов, как бы хороши они ни были на первый взгляд. Помнить, что лучше быть одному, чем оказаться связанным на всю жизнь с чужим и чуждым человеком. Вот и весь секрет удачного супружества. Наверное, на деле не будет так легко и гладко, и Фредерик еще многого не знает, потому что опыт отношений с женщинами у него для его возраста мизерный. Но почему он не может хотя бы позволить себе присматриваться к подходящим девушкам и обдумывать свою возможную семейную жизнь?

Что ему нужно от будущей избранницы? Ничего сверхъестественного. Хочется, чтобы она имела легкий, но уравновешенный характер, обладала чувством юмора, была верной, умной, терпеливой, чтобы ей было хоть немного интересно то, что интересно ему. «Да такая девушка – одна на миллион!» – воскликнул бы сейчас Легардинье, и другие парижские друзья с ним бы согласились. Зато ему не нужна богатая и знатная невеста. Идеальной кандидаткой была бы девушка из семьи, имеющей отношение к науке. Лучше, конечно, протестантка, но, в конце концов, он сам уже не настолько религиозен, чтобы вероисповедание стало камнем преткновения. Поженились ведь, оставшись каждый при своей религии, католик Альсид д’Орбиньи и протестантка Мари-Жозефина Бернон! Не нужна ему и писаная красавица, достаточно просто приятной внешности. И возраст не так важен. Пусть ей будет около тридцати. Он не понимал мужчин, стремящихся сорвать плод позеленее. Среди «засидевшихся» девушек можно найти сокровище, лишенное других недостатков, кроме излишней скромности.

Фредерик подумал и о том, что сам будет в состоянии предложить этой пока еще незнакомой девушке. Он не красавец и прекрасно это знает, но, с другой стороны, его внешность устраивала как минимум трех женщин, Элизу, Колетт и Эмили, и у них не было причин ему льстить. Хуже с характером и привычками. То и другое, откровенно говоря, для семейной жизни годится плохо. Его будущей избраннице придется смириться с тем, что наука и преподавание для него всегда будут на первом месте. Но взамен он подарит ей благополучную жизнь жены профессора университета. Он станет верным мужем, потому что измены противны его натуре. Недостаток пылких чувств он постарается восполнить своей преданностью.

Уверенный, что когда-нибудь такая девушка для него найдется, Фредерик облегченно вздохнул. Он все еще не знал, действительно ли ему нужна семья, но вспомнил Клеми, спящую в этот самый час в супружеской спальне в объятиях Макса, и подумал, что так будет правильно. Брак – самое верное средство, чтобы победить запретную страсть. Апостол Павел писал: «Если не могут воздерживаться, то пусть вступают в брак, ибо лучше вступать в брак, нежели разжигаться». Что такое семья? Надежность и стабильность. Доверие и нежность. Ласковый шепот в ночной тишине. Дети. Повседневные заботы. Радости и горе – все пополам. Если он захочет, у него тоже это появится. Образ Клеми задрожал, замерцал в воздухе, почти растаял. Но перед тем, как уснуть, Фредерик еще раз подумал о ней. Он обещал дать ей несколько уроков – и сдержит обещание. Во-первых, он хороший учитель, и даже с женщиной, которая ему нравится, способен вести себя профессионально. Во-вторых, как бы ни сложилась его жизнь дальше, он чувствовал себя немного спокойнее теперь, когда разрешил себе «выйти из монастыря».

***

Фредерик почти никогда не видел снов, тем более с сюжетом. Но под утро ему приснился его двойник-бенедиктинец из Клюни. В келье было очень холодно, и монах накинул себе на плечи поверх сутаны что-то вроде одеяла. Он поднял голову от стопки книг, поправил шапочку, заложил за ухо темную волнистую прядь, посмотрел на Фредерика в упор и, не говоря ни слова, ехидно усмехнулся. Усмешка у него была щербатая, справа зияла дыра. Видимо, у бенедиктинца разболелся зуб, и пришлось идти к монастырскому кузнецу, чтобы тот его вырвал.

«Ты надо мной смеешься? – спросил Фредерик. – А еще монах, святой человек. Я, может быть, к тебе за советом пришел».

«От святого человека слышу», – ответил бенедиктинец таким же ехидным тоном и опять склонился над своей рукописью.

Перо быстро-быстро забегало по бумаге. Фредерик подошел ближе, заглянул ему через плечо.

«В июле 1815 года, после поражения при Ватерлоо, – писал монах гусиным пером на пергаменте, выделанном, самое позднее, в начале пятнадцатого века, – Наполеон еще верит, что ему удастся бежать в Соединенные Штаты. Одетый в платье простого горожанина, вместе со своим адъютантом он садится в фиакр и выезжает из замка Рюэй в Рошфор, проводит там ночь, а затем отправляется на юг, в Фура-Ле-Бен. На рейде он замечает два французских фрегата: «Зааль» и «Медуза». У берегов также курсирует британский флот, который закрывает рейд острова Экс. Адъютант называет свергнутому императору несколько способов прорваться на рейд, но Наполеон отказывается. Он решается сесть на борт «Зааля» и достигает острова…»

«В твое время не было Соединенных Штатов, – упрекнул его Фредерик. –Америку еще даже не открыли. И вообще, все это у меня уже написано».

«Ты думал, что видишь вещий сон, и я тебе расскажу, с кем Бонапарт встречался на Эксе, какие книги читал, чем его там кормили, какого цвета обои были в его комнате? Ладно уж, скажу по секрету: это был ярко-желтый штоф. И комнату он выбрал окнами на запад, чтобы наблюдать за кораблями на рейде. Эй, приятель, ты же человек девятнадцатого века и знаешь, что в сновидениях нет никакой мистики! В них вообще ничего нет, кроме сплава твоих же впечатлений и фантазий. Я не могу тебе сообщить то, что ты сам пока еще не узнал». ­­

«Я был уверен, что ты и правда жил на свете. На самом деле ты – мое зеркало?»

Монах задумался, но не ответил.

«Как тебя звали в миру? – настаивал Фредерик. – Почему ты ушел в монастырь?»

«Когда приедешь на остров, – сказал бенедиктинец вместо этого, – не ходи в бывшую военную комендатуру, там ничего нет. И архив не ищи, все документы давно в Ла-Рошели или Рошфоре. Иди в местную школу. Ее директор господин Левассер – потомок военного коменданта, который принимал низложенного императора. У них в семье хранятся кое-какие бумаги, только они их никому не показывают, рассчитывают дорого продать. Семейка жадная и несговорчивая, сразу тебя предупреждаю. Опубликовать бумаги бесплатно они не позволят, но если сможешь войти в доверие – то увидишь их и, может быть, получишь разрешение упомянуть об их содержании в книге. Убеди господина Левассера, что это для него станет лучшей рекламой: парижанин, именитый историк, действительный член Академии наук, искусств и литературы Ла-Рошели, – Фредерику показалось, что бенедиктинец едва не захихикал, – сошлется на него в своем труде».

«Спасибо», – сказал Фредерик.

«Не благодари», – монах простужено шмыгнул носом и опять отвернулся к рукописи.

***

Утром он вышел в столовую, чувствуя в себе твердость и спокойствие. Тучи исчезли, выглянуло непривычно яркое солнце. Клеми в перкалевой розовой блузке сидела спиной к свету и была нестерпимо хороша. Солнечные лучи били в окна и заставляли полыхать ее волосы, отчего вся она была как будто окружена теплым сиянием. Но Фредерик уже знал, что делать. «Вы не передумали, Клеми? Начнем заниматься?» – спросил он весело. «Я готова, – ответила она. – Можем начать сразу после завтрака». Ее щеки не порозовели, она спокойно выдержала его взгляд.

Прежде, чем мать и Шарлотта успели что-то сказать, Фредерик объяснил: «Я предложил Клеми, пока я здесь, позаниматься с ней французским языком, литературой и историей, чтобы она могла восстановить школьную программу». Шарлотта подняла брови, но лицо старшего брата было очень строгим, она знала, что когда он так смотрит, лучше ему не возражать. Амели спросила: «А твоя книга? На нее тебе хватит времени?» «Я все рассчитал и все успею», – сказал Фредерик.

После завтрака он проводил Клеми в свой кабинет и оставил дверь приоткрытой, чтобы ученица меньше смущалась. Кроме большого письменного стола, служившего еще Жану-Мишелю Декарту, там стоял маленький стол, обычно занятый газетами и журналами. Фредерик утром до завтрака успел убрать эти журналы, подставил удобный стул, положил стопку чистой бумаги, новое перо, налил чернил в чернильницу. Учебники пока лежали на его собственном столе. Он решил начать не с них. Когда Клеми села за этот стол и сложила перед собой руки, как прилежная школьница, Фредерик снял с полки «Сказки» Шарля Перро.

– Я уверен, – сказал он, – что лучший способ научиться правильно говорить и грамотно писать – это чтение хороших книг, а лучший способ научиться выражать свои мысли – это обсуждение прочитанного. После школы вы многое забыли, Клеми, но у вас живой, пытливый ум и хорошая память, поэтому сейчас мы не будем тратить время на зубрежку правил и делать бесконечные упражнения на повторение. Правила я вам объясню на конкретных примерах, а упражнениями вы займетесь после моего отъезда по плану, который я вам составлю. Сейчас, пожалуйста, возьмите и откройте эту книгу. Не обязательно с начала. Мне когда-то первым открылся «Кот в сапогах», любопытно, что откроется вам.

– Ах!

Клеми закрыла глаза, чтобы получилось еще таинственнее, и перевернула страницы. На открывшемся развороте была иллюстрация: красивая белокурая девочка в залатанном платье и с маленькой птичкой на плече сидит перед разорванным мешком и печально смотрит, как из дыры на стол сыплется чечевица.

– Это «Золушка», – сказал Фредерик.

– Я слышала это слово. Макс однажды так меня назвал. Я действительно похожа на эту девочку в заплатках?

– Нет, не похожи. Прочтете сказку – поймете.

– А можно, я сначала посмотрю другие картинки?

– Потом, – ответил он с улыбкой, но строго. – Книга останется вам. Между прочим, эти картинки в единственном экземпляре нарисовала мадам Госсен, покойная жена пастора.

Клеми благоговейно погладила бумагу. Она много слышала об Огюстине Госсен и очень жалела, что ей не довелось лично с ней познакомиться.

– Боже мой! Какая красота! Она нарисовала их для вас?

– Да, для меня, в тот год, когда я пошел в начальную школу. Правда, наш рассеянный будущий пастор не дождался первого школьного дня и вручил ее мне гораздо раньше. Итак, Клеми. Начинайте читать вслух, и не торопитесь, старайтесь правильно произносить все слова и соблюдать знаки препинания.

– «Давным-давно жила-была одна счастливая семья: отец, мать и их единственная дочка, которую родители очень любили. Много лет жили они беззаботно и радостно…»

Это оказалось труднее, чем ожидала Клеми. Она с энтузиазмом принялась за дело и сначала читала громко, с выражением, почти не ошибаясь. Но как только в жизни героини сказки начались горести и обиды, так похожие на горести и обиды самой Клеми, голос ученицы задрожал. Фредерик понял, что пора вмешаться и не дать ей утонуть в переживаниях.

– Пока достаточно, Клеми. Обратите внимание на время, в котором стоят глаголы. Найдите их и назовите мне, пожалуйста. Вы знаете, как называется это время? Нет? Но все-таки вы его встречали, когда пытались читать роман «Утраченные иллюзии», и конечно, вы понимали эти слова, несмотря на их странный вид. Теперь мы разберемся, для чего нужно это время и как оно устроено.

Когда Клеми читала, он стоял у противоположной стены, будто у воображаемой доски. Но доски не было, и чтобы объяснить образование простого прошедшего времени, Фредерик взял другой стул и уселся рядом. Пока он писал столбики спряжений, Клеми наблюдала за его рукой. Ее начало лихорадить, и она чуть-чуть отодвинулась.

– Вы не услышите это время в устной речи, – продолжал Фредерик, стараясь не смотреть на ее профиль, круглую белую щечку с нежным румянцем, на руку в розовом рукаве. – Только ученые старики употребляют его иногда, говоря о старых временах или о возвышенных предметах. Помню, как мой научный крестный мсье Флерио де Бельвю и друг моего отца граф де Сен-Жерве на заседаниях Библейского общества вели беседы в прошедшем простом. Пока они говорили, никто не решался подать им реплику в настоящем или прошедшем составном. В их разговорах было столько старомодной изысканности! Возьмите перо, Клеми, и по образцу, который я написал, проспрягайте в этом времени глагол «знать». Я знал, ты знала, мы знали, вы знали, он, она, они знали…

Она судорожным движением схватила перо, теплое от его пальцев. Фредерик чуть-чуть отодвинулся, чтобы она могла положить локоть на стол, и начал наблюдать за тем, как она пишет. У нее был крупный, старательный, но неуверенный почерк. Он вспомнил, где его уже видел: в записке, которую Клеми написала Максу из Жонзака. Глядя, как неуклюже она выводит петельки в заглавных буквах, он заметил, что она держит перо неправильно.

– Не держите его мертвой хваткой, Клеми. Сделайте кольцо из большого и среднего пальцев, указательным мягко поддерживайте сверху. Увидите, писать сразу станет легче, линии будут тоньше и почерк красивее.

Профессиональная реакция преподавателя опередила сигнал об опасности, и он положил свою руку на ее кисть, чтобы поставить пальцы правильно. Рука Клеми вздрогнула, с кончика пера сорвалась огромная клякса. Молодая женщина кусала губы, чтобы не заплакать.

– Клеми, дорогая, простите меня. Это я виноват. Мне не следовало…

– Нет, что вы, Фредерик! Я сегодня такая… такая несобранная. Мне казалось, что я готова, но на самом деле я ужасно волнуюсь. Честное слово, я буду стараться. Но, пожалуйста, давайте сейчас лучше просто почитаем!

Он понял, как ей трудно. Его самого точно так же стесняло ее присутствие. Профессиональная выдержка его не подвела, но сидеть рядом с Клеми, чувствуя запах ее волос и едва не касаясь ее рукавом пиджака, оказалось тем еще испытанием. И от нечаянного прикосновения к ее руке ладонь все еще жгло. Он встал и пересел за свой стол. Клеми стала читать дальше.

Кое-где запинаясь, она дочитала сказку до конца.

– Неплохо, Клеми, совсем неплохо! Я заметил, что не так уж много слов действительно вызвало трудности. У вас приличный словарный запас, просто в повседневной жизни вам негде его применять.

Клеми закрыла книгу.

– Да, я совсем не Золушка, – сказала она. – Начало похожее, а конец другой. Когда я росла в Нанте, мы были бедными, папа много пил и играл на деньги. Но все-таки мама и папа меня любили. Мама шила мне платья, пела бретонские песенки, говорила, что я ее единственная радость. Они даже в школу меня отдали, как мою подругу Югетту Карно, хотя ни одна девочка на нашей улице, кроме нас, больше не училась. Папа сказал про Карно, что им деньги девать некуда. Но поворчал и сдался. А мама сказала, что я пойду в школу, даже если ей придется заложить свое обручальное кольцо. Потом ей все равно пришлось его отнести в ссудную кассу, когда папа заболел, – с грустью сказала Клеми. – Обратно она его, конечно, не получила.

– Все поправимо, кроме смерти. К счастью, мадам Андрие жива, и когда-нибудь вы сможете ей помочь, – сказал Фредерик. – В этом разница между вами и героиней сказки. Но и вам пришлось расстаться со своей любящей и заботливой матерью.

Отгороженная от Фредерика не только расстоянием, но и широкой доской орехового дерева на двух массивных тумбах, Клеми снова почувствовала себя в его обществе смелее и свободнее.

– Только не подумайте, что я жалуюсь. Но ведь Макс… он-то не согласен, что я попала от мамы к мачехе, он считает себя принцем, который вытащил бедную девушку из грязи. А это не так. Я не чувствую себя равной ему. Конечно, мне живется в чем-то лучше, чем в Нанте. Дома у меня никогда в жизни не было такой кровати, такого зеркала, такого шкафа для платьев. И такой еды я никогда раньше не ела. И работала больше и тяжелее. Но зато в Нанте я была не хуже других, понимаете, Фредерик?

От волнения она даже стала кусать кончик пера. Эта школьная привычка рядом с ее горькими и взрослыми словами выглядела и неуместно, и трогательно. Фредерик смотрел на нее очень серьезно, не отводя взгляда. Его молчаливая поддержка придала ей еще больше смелости.

– Знаю, что раз у меня нет приданого и мы живем только за заработки Макса, я обязана работать по дому. Кто же еще, если не я? Но все равно мне кажется, это все не очень правильно: жениться на мне, привезти сюда – и заставить работать почти как в Нанте, а держаться при этом как в Ла-Рошели.

– Браво, Клеми. Точнее выразить эту мысль и я бы не сумел, – сказал Фредерик.

– Разве справедливо, что меня никуда с собой не берут, не разрешают долго сидеть с гостями, не дают почитать и погулять, потому что все время находятся какие-то дела на кухне, в доме или в садике? Я не лентяйка, и я люблю работать руками. Если бы мы с Максом жили только вдвоем, я бы спокойно топила плиту, мыла полы и посуду, готовила бы нам еду, и даже, наверное, не замечала бы, что другие дамы вокруг так себя не ведут. Но ведь рядом со мной – мадам Декарт и Шарлотта, такие умные и истонченные.

– Утонченные, – поправил Фредерик.

– Они могут не думать без конца о горшках и кастрюлях, а мне приходится. И меня же за это считают деревенской дурочкой, и никто мне не помогает стать по-настоящему своей. Как я должна себя чувствовать? Я такая же, как мадам Декарт и Шарлотта, или нет? А если я другая, то кто я и где мое место? Из всех, кто живет в этом доме, только вы, Фредерик, не жалеете для меня времени и говорите со мной не о хозяйстве, а о том же, что и со своей матушкой, сестрой или с другими благородными дамами.

Он встал, прошелся по комнате. Только что заметил, какая тишина царит в доме. В минутном подозрении, не подслушивают ли мать и сестра у дверей, выглянул в коридор. Никого.

– Вы правы, Клеми. Даже если кухня у вас теперь больше родительской, за чисткой кастрюль принцессой не станешь. Обещаю, что не забуду о вас, даже когда уеду из Ла-Рошели. Вы будете делать письменные упражнения и отсылать мне почтой. Скажем, раз в неделю. А я буду их проверять и возвращать вам. Я оставлю вам побольше конвертов и марок, чтобы хватило до самого Рождества и вы не боялись, что все потратите.

– Но, Фредерик…

– Перед отъездом я схожу в книжную лавку и куплю вам несколько книг – легче, чем романы господина де Бальзака, но сложнее, чем эти сказки. Это будут и рассказы, и романы, и стихи. Вы будете не просто их читать, а описывать мне свои впечатления и мысли по поводу прочитанного.

– А вы будете ставить мне оценки? – в голосе Клеми слышался испуг.

– Обязательно. Красным учительским карандашом.

Клеми посмотрела на него и поняла, что он шутит.

– Я буду учить вас понимать идею произведения и видеть красоту, с которой она выражена. Вас необходимо загрузить умственной работой. Кроме этого, нужно дать вам общественные обязанности вместо кухонных. Вы не кухарка и не экономка. Вы – мадам Декарт, женщина из уважаемой семьи, законная супруга инженера Декарта и невестка Амели Декарт, вдовы пастора. И, между прочим, вы также моя невестка, а кто я такой – об этом вам вчера и позавчера все уши прожужжали. – Он чуть-чуть улыбнулся, чтобы разрядить обстановку. – Я хочу, чтобы вы заняли подобающее вам место в нашей семье и в обществе Ла-Рошели, и вы его займете, если только чуть-чуть мне поможете.

– Но что я могу сделать?

– Вы должны пообещать слушаться меня беспрекословно и делать все, что я вам говорю. Заниматься придется самое меньшее по три часа в день. Для этого нужно время. Придется не просто выискивать минуты между домашними делами, а перестроить весь распорядок дня. Поговорите откровенно с Максом. Передайте ему слово в слово то, что вы мне рассказали. Кто же ваш самый близкий человек в этом доме, кто в состоянии вас защитить, как не он? Пообещайте мне, что вы это сделаете.

Клеми не решилась признаться, что она уже начинала этот разговор. Но Макс, усталый после рабочего дня, слушал ее неохотно, вяло обещал поговорить с мадам Декарт и Шарлоттой, подумать о разделе дома и постройке отдельной кухни. Он явно не хотел вмешиваться в «дрязги» между его женой и матерью.

– Еще вам нужно поделить свои домашние обязанности с Шарлоттой. С ней я сам поговорю. Не бойтесь, что она затаит обиду. Она хорошая девушка, просто привыкла к положению младшей и редко думает о других. Но она согласится, что я прав. Я также поговорю с матерью, попрошу, чтобы она брала вас туда, где бывает сама: в Филармоническое общество, на музыкальные вечера, в комитет протестантских дам-благотворительниц…

«Ничего не выйдет», – опять подумала Клеми. Один раз она была на собрании этого комитета. Едва они с Максом вернулись с острова Ре, мадам Декарт взяла ее с собой и представила другим дамам. Тех, которые были гостьями на свадьбе, Клеми узнала. Они тоже окружили ее, расспросили, как прошло свадебное путешествие, повезло ли с погодой, понравилась ли местная еда. Луиза Сеньетт, самая бойкая из дам, игриво подмигнула Клеми и спросила, счастлива ли она с мужем, который своей женитьбой разбил сердце ла-рошельским девушкам. А вот другие дамы – одной из них, как она теперь поняла, была мадам Планше, – едва удостоили Клеми кивком и тут же вернулись к прерванной беседе. Мадам Планше только спросила у мадам Декарт: «Что она может делать полезного?», будто сама Клеми была немая или не понимала по-французски. Свекровь ответила: «Ее мать – кружевница, но я не знаю, обучила ли она Клеманс этому ремеслу». Клеми покачала головой. Она не умела плести кружева. Мари Андрие слишком хорошо знала, как тяжело достаются деньги кружевницам, и жалела дочь, от всего сердца надеясь, что ей никогда не придется этим зарабатывать.

До конца собрания Клеми одиноко сидела в сторонке, пока остальные дамы, забыв о ней, обсуждали, кто будет участвовать в домашнем благотворительном концерте у Рансонов, кто обойдет по списку все протестантские дома в Ла-Рошели и соберет вещи для субботней благотворительной распродажи, а кто пойдет на следующей неделе дежурить в госпиталь Сен-Луи. Услышав о госпитале, Клеми почти отважилась предложить свою помощь, но оказалось, что в госпитале дамы не только умывают, переодевают и кормят с ложечки лежачих больных, но и вслух читают им книги, и она побоялась опозориться.

Фредерику об этом она рассказывать не стала. А он продолжал:

– У Макса есть друзья. Почему бы не приглашать их к нам домой, чтобы вы их принимали как хозяйка? Почему бы вам с Максом не ходить к ним в гости? И у вас тоже есть подруги. Во всяком случае, Лили Понсак вы можете считать своей подругой. Чем больше наших знакомых узнают, какая вы хорошая, тем быстрее вы станете для них что-то значить не только как девушка, на которой женился младший сын покойного пастора Декарта, но и сами по себе.

Голос его звучал слишком взволнованно. Он приложил холодную руку к подозрительно разгоряченному лбу. Чтобы принять ее судьбу настолько близко к сердцу, недостаточно было только чувства справедливости.

– Поговорите с Максом сегодня же вечером, – сказал он строго. Устремленный на него влажный и нежный взгляд Клеми его не на шутку смутил. – А теперь давайте вернемся к сказке, и вы попробуете пересказать мне эту историю так, как будто вы ее слышали в детстве от вашей бабушки.

[1] И я был в Аркадии (лат.) – иносказательное выражение, означающее «и я был счастлив», «и я знал в жизни радости».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Глава 1. Возвращение

Пастор Атаназ Кокрен-младший дочитывал проповедь о бескорыстии и самоотверженности: был день святого Мартина, одиннадцатое ноября. Фредерик сидел рядом с Кристианом Кавалье, изо всех сил пытался не задремать. Низко висящие тучи и так нагоняли сон, а монотонный голос пастора убаюкивал еще сильнее. Фредерик уехал из Ла-Рошели в прошлую среду, в четверг и пятницу одну за другой читал лекции, в субботу весь день провел в архивах и очень устал. Наверное, он мог бы и пропустить эту воскресную службу. Вышел из дома он с неопределенными намерениями: то ли прогуляться по книжным лавкам, то ли пойти к Берто в одну из его любимых кофеен, где в этот час пили крепкий кофе и спорили о политике, то ли навестить Эмманюэля Дару и узнать новости об его процессе. Но от того, что воспитано с детства, в его возрасте уже не избавишься, и не успел он придумать, как проведет это утро, ноги сами понесли его на улицу Сент-Оноре.

Хотя Фредерику почудилось, что все вокруг так же, как и он, клюют носом, проповедь щедрости имела успех. Когда настало время коллекты и к ним подошел один из церковных старшин с огромным кошелем, Кристиан вместо обычных пяти франков положил десять, и Фредерик, глядя на него, сделал то же самое.

– Как там мои поживают? – спросил Кристиан после того, как отзвучал заключительный гимн.

– Хорошо. Мадам Кавалье здорова, Жюль доволен классом, у которого он в этом году преподает, Кристиан-младший получил высший балл по французскому. У Лили проблемы с аппетитом, но она говорит, что это не страшно, со всеми бывает.

– И у Жизель проблемы, ей постоянно хочется есть. Ее мать тоже успокаивает, говорит, что это нормально. Но если дальше так пойдет, она превратится в шарик быстрее, чем это задумано матушкой-природой, – засмеялся Кристиан.

– Можно считать это официальным объявлением и разрешением вас поздравить? – спросил Фредерик.

– Широко мы об этом никого не оповещали, но тебе как другу скажу: да, в июне мы ждем наследника или наследницу. Станешь крестным?

Фредерик ответил:

– Карре-Дюфуру это вряд ли понравится.

– Это должно тебя волновать меньше всего.

К ним подошла Жизель, у которой округлились пока только щеки. На богослужении она сидела по другую сторону от прохода вместе с отцом и матерью.

– Здравствуйте, господин профессор, – она улыбнулась любезно, но довольно сдержанно. – Кристиан, дорогой, ты скоро? Папа и мама ждут нас, чтобы вместе поехать на воскресный семейный обед.

Кристиан развел руками.

– Приходи в магазин, если захочешь поговорить. В будние дни я там от открытия до закрытия. Кстати, едва прошло три месяца, как я стал солидным семейным человеком, а мне уже предложили два хороших контракта. А ведь перед этим я целых два года безуспешно обхаживал этих людей. Ни на что не намекаю, просто так, информирую… Смотри-ка, вокруг нас кругами ходит мсье Фландруа. По-моему, он стережет тебя, как кошка мышку.

– Это я – мышка?!

– Ну, птичка, если тебе угодно. Но он-то уж точно старый, битый жизнью кот. Ладно, Фред, я поехал обедать с тестем и тещей, а тебя, видимо, ждут новости о твоем издателе.

Господин Фландруа тут же выпрыгнул, словно из засады. «Позвольте вас на пару слов, господин академик», – просипел он и ухватил Фредерика за руку.

– Не стоит меня так называть. Меня всего лишь приняли в Академию наук и искусств моего родного города. Это не настоящая академическая степень. Как дела у мсье и мадам Марото?

– На каникулах Всех Святых они вернулись.

– Так скоро? Я думал, они пробудут в Мерано до весны.

– Все так думали. Но моему патрону там стало еще хуже. И физическое, и душевное состояние его совсем скверно, руки теперь совсем не двигаются, появились судороги, он часто кричит. Итальянский врач посоветовал мадам Марото немедленно вернуть больного домой. Он считает, что его состояние усугубила тоска по дому. Бедная мадам говорит, что он просто не решился сказать ей открыто: нужно, мол, позволить мсье Марото умереть на родине.

– Как она справляется?

– Разве у нее есть выбор? Паралич перед тем, как разбить ее мужа, не спрашивал ее, справится она с этим или нет.

Рядом с господином Фландруа Фредерик чувствовал себя не в своей тарелке. Старик был им недоволен, и, хотя впрямую ни в чем его не упрекал, скрывать свое недовольство тоже не собирался.

– Племянник ей помогает?

– Мадам Марото пообедала с ним в «Прокопе» накануне отъезда. И лучше бы она этого не делала, мсье. Профессор Мелизе заказал ее любимого вина и попытался… – Жан Фландруа на секунду замолчал, не зная, стоит ли это рассказывать постороннему человеку, – словом, он понадеялся с помощью этого вина довести мадам Марото до неприличного для дамы состояния и сделать ее более сговорчивой (Фредерик почувствовал, как его захлестывает жалость – бедная Селина, она просто его стеснялась, вот и не рассказала о свидании в «Прокопе» с Марком-Антуаном!). Он хотел выведать, есть ли у нее доверенность на совершение сделок от имени недееспособного господина Марото. Профессор Мелизе хотел, чтобы мадам Селина уже сейчас продала ему половину издательского дома и сделала совладельцем. В том состоянии, до которого он хотел довести бедную мадам, она бы, пожалуй, могла подписать договор о купле-продаже. К счастью, во-первых, он недооценил характер своей тетки, которая очень добра, но вовсе не настолько, как он надеялся, доверчива и глупа. А во-вторых, у нее нет такой доверенности, я в свое время посоветовал ей не торопиться. Но, опасаясь новых козней со стороны профессора Мелизе, перед отъездом в Мерано мадам Селина вызвала врача и нотариуса, попросила оценить состояние мсье Марото и выписать генеральную доверенность на меня. Что они сейчас же и сделали.

– Вы нашли кого-то для работы с рукописями?

– К этому я и веду. Не судите строго, мсье. Рукописи между тем накапливались, служащие не хотели брать на себя ответственность за нашу будущую прибыль или будущие убытки. Я подал объявление в газету и собеседовал несколько человек, которые пришли предложить нам свои знания и умения. К сожалению, никто из них не годился. Так что я все-таки написал профессору Мелизе и попросил помочь. А что мне еще было делать? Он тут же согласился и перебрался в кабинет господина Марото. Теперь дела идут, но, конечно, не так, как при патроне. Профессор Мелизе возвращает девять из десяти рукописей. Патрон отбраковывал меньше... Вы уже читали книгу господина Кине?

– «Революцию»? Да, только что дочитал. Прекрасная работа. Но… ведь она вышла у Лакруа, не у Марото?

– Еще в конце августа Эдгар Кине прислал рукопись господину Марото. Он живет за границей, и известие о плачевном состоянии патрона дошло до него с опозданием. Но профессор Мелизе взял ее домой на один вечер, просмотрел и сказал, что книг, как он выразился, с консервативной и ревизионистской трактовкой революции в издательском доме выходить больше не будет. Хватит, мол, и вашего «Старого порядка». Бедная мадам была не в себе из-за состояния мужа и ответила профессору Мелизе: «Делай то, что считаешь нужным». И он отправил автору его рукопись вместе с отказом. Господину Кине ничего не оставалось, как напечатать ее у Лакруа.

– Боже милостивый! Да ведь Эдгар Кине – легенда Коллеж де Франс, друг Жюля Мишле, уволенный вместе с ним за отказ присягнуть императору. Стойкий, неподкупный, несгибаемый республиканец. В его книге нет никакой консервативной трактовки революции. Или Мелизе не понравились слова о том, что якобинский террор был не инструментом защиты революцииот внешних врагов, а средством держать все общество в повиновении и страхе?..

– Вам же известно, что я счетовод и контролер, господин профессор. Я не читаю рукописей.

– Но вы помните, как высоко мсье Марото ценил Эдгара Кине. Вы могли вмешаться. Мадам Марото к вам прислушивается.

Господин Фландруа только покачал головой. Вид у него был недовольный и несчастный. Даже его усы сегодня не торчали в стороны и вперед, как у старого, но все еще боевого кота, а висели, как у печального белого клоуна.

– Тогда мы все растерялись. Что сделано, то сделано. Сейчас меня другое беспокоит. Не могу сказать, что профессор Мелизе работает плохо. Рукописи он читает внимательно, отбирает их тщательно. Заключил выгодный контракт с профессором Ипполитом Тэном на издание двух его книг об Италии: «Путешествие в Италию» выйдет уже в этом году, «Искусство и философия Италии» – в следующем… – И тут господин Фландруа внезапно добавил: – Я бы уже давно вышел в отставку. На старость я заработал, нам с котом Скарамушем много не надо. Проживу в своей квартирке столько, сколько мне осталось, а после моей смерти все оставшиеся деньги получит протестантский госпиталь. Но как подумаю о бедной мадам…

– Вы пока не можете уйти, мсье Фландруа. Во всяком случае, пока мсье Марото недееспособен, но жив, и пока будущее издательского дома скрыто в тумане.

– Да как вы могли подумать, что я сбегу! – обиделся честный вассал. – Именно так: я буду не просто до конца с моим патроном, а до тех пор, пока не смогу быть уверенным, что мадам Селина осталась хорошо обеспеченной вдовой. – Старик понизил голос. – Господин профессор… Грешно такое говорить, но я не доверяю профессору Мелизе и боюсь, что он все-таки обманет родную тетку. Уговорит, очарует мадам Селину, которая вовсе не дурочка, но сломлена горем, пообещает деньги, опять подсунет ей после смерти мужа какую-нибудь хитрую бумагу, согласно которой в издательском доме у нее не будет ни доли, ни влияния.

Фредерик и сам думал о том, что Мелизе может воспользоваться какой-нибудь изощренной схемой, когда Селина станет наследницей Клемана. Он кивнул.

– По крайней мере, я взял с нее обещание, что она и тогда не будет подписывать никаких бумаг, пока я на них не посмотрю. Раньше я мог рассчитывать на нашего юриста мэтра Кишо. Но племянник мадам Селины с ним поссорился, и тот хлопнул дверью. А новому адвокату я не смогу доверять, пока не посмотрю на него в деле, вы меня понимаете?

– У мадам Марото есть друзья, которые не позволят ее одурачить. Например, мэтр Менье-Сюлли.

Лицо господина Фландруа прояснилось.

– Правы, господин профессор! – воскликнул он. – Я совсем забыл, что мэтр Менье-Сюлли – тоже адвокат. Наших интересов он никогда не представлял, вот я и сбросил его со счетов. А зря. Надо будет сказать мадам Селине, чтобы любую бумагу она сначала показывала ему.

– Предосторожности не будут лишними, – сказал Фредерик.

– Но вы-то, по крайней мере, выполните то, что обещали? – Старик опять начал беспокоиться. – Как продвигается ваша книга?

Книга продвигалась хорошо. Идея, которая сначала казалась ему простой и даже слишком дидактичной, обретала глубину. Поездка на остров Экс помогла проникнуться атмосферой этого места, почувствовать и пропустить через себя мгновения, в которые здесь творилась история. Фредерик действительно нашел на острове потомка военного коменданта, правда, его звали не Левассер, а Левек, и был он не директором школы, а полицейским. Поступить именно так, как посоветовал Фредерику монах-бенедиктинец из его сна, при ярком свете дня казалось довольно глупым, но любопытство подталкивало навести хоть какие-то справки о потомках семьи, которая принимала в своем доме низложенного императора. Историк отправился сначала на почту и завел разговор издалека. Ему повезло, старший почтальон служил здесь очень долго и знал о каждом жителе острова и правду, и сплетни. Он и сказал, что господин Левек, здешний комиссар полиции, женат на внучке бывшего военного коменданта. По его словам, у Левеков хранится один из черновиков знаменитого письма Наполеона, в котором он сдавался на милость «самых цивилизованных из его врагов» – англичан. Последний, самый полный черновик с подписью Наполеона хранился у потомков Гаспара Гурго, Фредерик это знал. Но черновых набросков письма, сделанных Наполеоном в час принятия одного из самых трудных решений его жизни, было больше. Мятая бумажка, выуженная слугой коменданта из мусорной корзины уже после отплытия Наполеона на «Беллерофонте», конечно, обладала куда меньшей ценностью, чем законченный черновик с подписью. Однако владельцы все равно хотели за нее большую сумму денег, потому что провенанс этого документа не вызывал сомнений, и слова на нем были, бесспорно, написаны императорской рукой.

Фредерик встретился с Левеком и его женой. Не принимая всерьез услышанное во сне от бенедиктинца, он все-таки был предубежден против этих людей, потому что ученый монах назвал их «жадными и малосимпатичными». Однако, вопреки его ожиданиям, Левеки оказались совершенно не такими. Они любезно его приняли, рассказали все, что было им известно, показали записку и разрешили даже подержать ее в руках, и объяснили, что хотят уехать с острова и переселиться в Лимузен, где живут родные мсье Левека, но у них на это нет лишних денег. Случайно попавшая им в руки историческая реликвия – их единственный капитал. За рюмкой бенедиктина (Фредерик оценил иронию этой невольной отсылки к своему сну) Левеки даже немного пофантазировали о том, как те четыре дня могли всколыхнуть жизнь маленького гарнизона. Без сомнения, они стали звездным часом острова. После пленения Бонапарта, отплытия англичан и повторного воцарения Бурбонов остров Экс опять погрузился во мрак забвения. И хотя в стране сменилось уже несколько режимов, здесь теперь только островная тюрьма и устричные фермы, ничего интересного за пятьдесят лет больше не произошло и, наверное, и в следующие пятьдесят лет не произойдет.

Пока Фредерик беседовал с Левеками, Шарлотта, Макс и Клеми, которые тоже поехали с ним «развеяться», ждали его на одной такой ферме. Когда с делами было покончено, он к ним присоединился, и они устроили пикник за деревянным столом во дворе. Фредерик и Макс взяли себе по две дюжины устриц, а Шарлотта и Клеми – по одной, но скоро поняли, что недооценили свой аппетит, и попросили еще одну дюжину на двоих. Хозяин принес два кувшина приятно кисловатого белого вина, которое пилось легче сидра. Погода была тихая и теплая, редкая в начале ноября. Все располагало к откровенности, и Фредерик рассказал о сне, который сбылся наяву, пусть и не дословно. Шарлотта и Клеми ахали и охали, Максимилиан хохотал и уверял, что Фред это вот только сейчас придумал. Они потом немного погуляли по острову, дожидаясь прилива, наняли лодку и вернулись в Ла-Рошель. Фредерик опасался, что Клеми будет страдать от морской болезни, она ведь была непривычна к морским прогулкам. Но она мурлыкала песенку, будто и не замечая, как лодка пляшет на волнах. «У бретонцев это в крови, – с уважением заметил Макс, – правда, дорогая? Море – настоящая ваша родина». Клеми так и расцвела от похвалы. Когда Фредерик уезжал, он был за нее почти спокоен.

– Все хорошо, – сказал Фредерик господину Фландруа, не без сожаления покидая дорогие воспоминания и возвращаясь в настоящее. – Я успею в срок. Но может быть, я зря стараюсь? Если Мелизе не постеснялся отказать Эдгару Кине, кто ему помешает сделать то же самое и с моей рукописью?

– О, нет, господин профессор. Ваши акции стабильно растут. Даже если господин Мелизе вас лично недолюбливает, он не откажется на вас заработать.

Фредерик бесстрастно уточнил:

– Так Мелизе уже в доле?

– У него процент.

– Понятно. Передайте мадам Марото, чтобы по поводу книги она не беспокоилась.

– Вы к ней не зайдете?

Фредерик начал злиться. Рядом со старым управляющим он вечно чувствовал себя как школьник перед учителем. Все его вопросы звучали так, что когда Фредерик отвечал на них «да», у него возникало ощущение, что он перед ним отчитывается, а если «нет», то оправдывается.

– Хорошего вам воскресного дня, мсье Фландруа. – Он протянул руку старику, и тот машинально пожал ее в ответ. Разговор был закончен.

***

Вместо того, чтобы слишком часто вспоминать о Клеми, нужно было подумать о Клемане. Идти к Марото без приглашения Фредерик не собирался, но его беспокоило состояние обоих, и он написал Селине короткое дружеское письмо. Захочет – ответит или даже назначит встречу, не захочет – значит, тогда, в сентябре, ему не показалось, и Клеман Марото действительно заподозрил в их отношениях некую двусмысленность. Тогда им лучше поменьше видеться, тем более, наедине.

Селина ответила в тот же день. Просила простить ее за бегство, последовавшее после неприятной сцены у постели мужа. Она тогда просто растерялась, а потом, после нескольких дней молчания, испугалась, что Фредерик сочтет ее невоспитанной и неблагодарной. Больше всего на свете она хочет с ним увидеться, рассказать новости, узнать, что за это время случилось в его жизни. А если они как-нибудь позавтракают у Марселя? Например, в воскресенье, перед церковью? Фредерик понял, что хотя они по-прежнему друзья, Селина думает о предосторожностях, раз предложила встретиться в оживленном ресторане, да еще и в такой день и час, когда задержаться в обществе друг друга у них при всем желании не получится. Она помнила, что воскресные богослужения он никогда не пропускает.

В одной почте с письмом мадам Марото пришел и первый конверт от Клеми. Фредерик закрыл глаза, мысленно возвращаясь в те последние дни в Ла-Рошели. После пикника на острове Экс неловкость между ним и его ученицей окончательно пропала. Еще несколько уроков прошли в чтении, занятиях грамматикой и дружеских беседах. Клеми все схватывала на лету. Она с благодарностью приняла книги, тетради, почтовую бумагу и конверты с марками и надписанным парижским адресом. Она также пообещала, что будет отправлять выполненные задания по вторникам, чтобы конвертам не пришлось слишком долго лежать на сортировке из-за того, что в воскресенье или понедельник у многих почтовых служащих выходной. Вот и первое доказательство серьезности ее намерений. С чуть сильнее бьющимся сердцем, чем следовало, Фредерик открыл конверт и вытащил сделанный Клеми разбор басни Лафонтена «Стрекоза и муравей». Клеми правильно назвала части речи, почти без ошибок проспрягала во всех известных ей временах глаголы, которые Фредерик подчеркнул, и написала о своем отношении к героям. Она по-матерински журила бедную Стрекозу за недальновидность, но, конечно, горячо ей сопереживала. Фредерик вспомнил спасенного жука, упавшего ей на платье в дорожной карете, и улыбнулся. Нужно будет объяснить ей в ответном письме, что такое аллегория.

***

В ближайшее воскресенье Фредерик отправился было завтракать в привычный «Симпозиум», но вспомнил о встрече с мадам Марото и повернул в другую сторону. Кафе «Марсель» на бульваре Сен-Марсель, место, которое выбрала Селина, было модным новым заведением с мраморными столами без скатертей и мягкими диванами, стенами, затянутыми светлым шелком, яркими светильниками, важным и надменным метрдотелем и красивыми, как на подбор, молодыми официантками. «Вас ожидают, мсье?» – вежливо, но предупредительно остановил его метрдотель. «Моя дама может опоздать», – ответил Фредерик. «Может, но на этот раз пришла вовремя! – раздался за спиной веселый голос мадам Марото. – Здравствуйте, Ашиль. Вы оставили нам с господином профессором отдельный кабинет, как я просила?»

В этом шумном месте было несколько даже не кабинетов, а маленьких ниш, отгороженных от общего зала, и как раз в одну такую нишу, полускрытую подстриженной пальмой, метрдотель повел Селину и Фредерика. Следом церемонно подошла официантка в черном шелковом платье. Селина попросила кофе с молоком и круассан с медом, а Фредерик – черный кофе и две бриоши с маслом. Оставшись одни, они потянулись навстречу и расцеловали друг друга. Сделать это с прежней легкостью все-таки не получалось. К тому же Фредерику показалось, что от Селины явственно пахнуло коньяком.

– Как поживаете, академик Декарт? – спросила мадам Марото.

– И вы туда же! Совсем недавно я объяснял господину Фландруа, что мое членство в академии Ла-Рошели не дает оснований титуловать меня академиком.

– Мне просто нравится, как это звучит, а быть занудой не обязательно, – улыбнулась Селина.

– Расскажите, как вы поживаете, как Клеман.

– Мой муж меня ненавидит.

Фредерик совершенно не готов был это услышать, и его рука замерла в воздухе. Селина произнесла это так же спокойно, как сказала бы: «Мой муж завтракает гренками с бульоном».

– В чем это проявляется?

– Это началось еще в дороге, продолжалось в Мерано и происходит до сих пор. Он закрывает глаза или отводит взгляд, когда я вхожу в комнату, кричит, когда слышит мой голос, у него начинаются конвульсии, если я пытаюсь к нему прикоснуться. Вчера я вошла вместе с Колетт, и он закричал. Вы бы это слышали… Ужасный крик на одной ноте… Так он и кричал, пока я не вышла, а когда с ним осталась одна Колетт, тут же замолчал. Доктор Руссель говорит, что он стыдится передо мной своей беспомощности. Колетт и Жорж Менье-Сюлли считают, что Клеман забыл, как любил меня когда-то, и теперь ему просто досадно оттого, что я здорова и могу ходить, говорить, встречаться с людьми. Что я умру еще не скоро, если, конечно, не попаду под омнибус или какой-нибудь бродяга в переулке не ударит меня ножом, чтобы забрать мое кольцо и сумочку...

– Селина, – сказал Фредерик, твердо глядя ей в глаза. – Что было в той записке?

Селина откинулась на спинку дивана, достала длинную тонкую сигарету, вставила в мундштук и закурила. Она решалась.

– Шлюха, – наконец сказала она.

– Что?!

– Слово из пяти букв. Ш-л-ю-х-а.

Принесли кофе, круассан и бриоши. Присутствие официантки избавило Фредерика от необходимости реагировать немедленно. За эти минуты он постарался обдумать свои слова.

– Никому не дано знать, как тяжелая болезнь изменит его личность. Мой дед со стороны отца потерял рассудок и из домашнего тирана, каким был в здравом уме, превратился в кроткого старика, болтливого, но совершенно беззлобного. Все знают, как Клеман вас любил и оберегал. Он бы убил любого не то что за грубое слово – за оскорбительный взгляд, направленный в вашу сторону. Но эта болезнь уничтожила его душу. В этом смысле я согласен с Колетт и Жоржем. Ни он, ни вы не виноваты, что так получилось. Некоторые болезни съедают печень или легкие, некоторые – мозг, а эта ничего не оставила от любящего сердца господина Марото.

– Ой, бросьте эти ваши проповеди. Вы настоящий сын пастора, – сказала Селина. – Мне кажется, он всегда боялся, что я стану его обманывать, не хотел ничего знать… но все-таки знал.

– А вы изменяли?

– Гм. Спросили и не покраснели, – констатировала, вглядевшись в его лицо, мадам Марото. – Похоже, взрослеете. Ну а вы как думаете, изменяла я или нет?

– Не хочу я ничего об этом думать.

– Ну а все-таки?

– Зачем вам мое мнение, если вы сами фактически признались, что да?

Ее лицо чуть-чуть порозовело.

– Мне всю жизнь было стыдно об этом вспоминать. Это случилось в ранней молодости. Прошло всего полтора года после свадьбы, я была слишком юной и глупой. Я и сейчас не очень умна, но за долгие годы, прожитые рядом с Клеманом, научилась хотя бы притворяться умной, а тогда у меня в голове были одни наряды, танцы и оперетки. Хорошенькой и веселой девочке из Сен-Жан д’Анжели, какой я была в двадцать лет, Париж совсем вскружил голову. Я заскучала со своим супругом, вечно занятым какими-то серьезным, непонятными мне делами, и стала принимать настойчивые ухаживания одного светского знакомого. Его восхищение мне очень льстило, и так я заходила все дальше и дальше, не чувствуя опасности: мы вместе катались в Булонском лесу, ходили смотреть картины в маленькие частные галереи, он водил меня в театры на дневные спектакли. А потом в один совсем не прекрасный день я очутилась в его загородном доме, где уже был накрыт стол на двоих. Слуг он отпустил, в доме, кроме нас, не было ни души. Я испугалась и попросила отвезти меня домой, но мой кавалер заявил, что расскажет Клеману, будто бы я сама его домогалась и преследовала. Я, замужняя женщина, – его, без пяти минут женатого мужчину. Он как раз собирался жениться на одной перезрелой, но очень богатой невесте... Я встретилась с ним несколько раз, потому что была до полусмерти запугана, а потом он, к счастью, ко мне охладел. Он был коллекционером женщин, знаете ли. Неприятный, но не самый опасный тип светского волокиты. До сих пор я понятия не имею, как Клеман об этом узнал. Мы прожили вместе двадцать восемь лет. Мне, конечно, за эти годы нравились и другие мужчины, но только в мыслях. Едва ли я бы решилась на измену еще раз. Думаю, я все-таки не заслужила, чтобы Клеман называл меня проституткой и гнал от себя. Лучше я была бы на самом деле виновата, чем за свои улыбки, которые, между прочим, помогали ему вести дела, получать сейчас презрение и ненависть.

– Tis better to be vile than vile esteemed, when not to be receives reproach of being…

– Это по-английски?

– Это Шекспир. «Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть…»

– Верно.

Селина взяла круассан и обмакнула в кофе. Фредерик с интересом наблюдал за ней.

– Вы всегда так делаете?

– Как? А, вы о круассане в кофе? Да, если не при посторонних. Так вкуснее. Вы ведь меня не выдадите?

Он промолчал, сочтя и «да», и «нет» излишними.

– Я не только для этого пришла, – сказала Селина. – Вы еще не опаздываете в церковь?

– Ничего страшного, доеду на омнибусе.

– Бесполезно ждать от вас сочувствия и отпущения прошлых грехов, – она нервно хихикнула, – но мне нужен ваш совет, как вести себя с Марком-Антуаном. Он уже считает себя директором издательского дома Марото, хотя его никто не назначал. А его жена Жюли завела у себя салон и пытается быть «литературной дамой». Я давно никого не принимаю, но люди все равно хотят где-то собираться, восхвалять друг друга и поливать помоями соперников. Вот и мои гости переметнулись к ней. Говорят, новая хозяйка несколько надменна, от нее не стоит ждать веселой непринужденности моих «сред». Зато она урожденная де Бройль и у ее отца замок в Нижней Нормандии. Не то что Селина Демустье с ее сомнительным дворянством… Вы у них еще не были?

– Они вряд ли меня пригласят, но я и не пойду.

– А меня, представьте, пригласили! И я не знаю, что делать. Им нужно мое благословение, да?

– Похоже на то. Королева-регентша при тяжело больном короле должна перед всем народом признать племянника своим наследником.

– Ну так признать мне его или нет?

– Зависит от того, что вы намерены делать сейчас, когда вы представляете интересы Клемана, и потом, когда случится неизбежное. Вы – единственная наследница. Можете управлять своим наследством сами или назначить директора по своему усмотрению. А можете продать издательский дом любому из конкурентов, кто дороже заплатит, и уехать с вырученными деньгами на французскую или итальянскую Ривьеру. Мелизе при своей жизни вы ничего не должны.

– Колетт и Жорж Менье-Сюлли скажут мне то же самое, – вздохнула Селина.

– Да, потому что это правда.

– Что же мне делать в ближайшую среду?

– Если не хотите идти и при этом не хотите ссориться с племянником, у вас всегда найдется самая уважительная из всех возможных причин остаться дома – состояние здоровья господина Марото.

– Господи, как же мне хочется закрыть глаза, уснуть, а потом проснуться и обнаружить, что все стало как раньше, – жалобно сказала Селина. – Что мой муж выздоровел и снова железной рукой ведет свои дела, а я опять всего лишь его маленькая певчая птичка, его жаворонок. Так он меня называл… Фредерик, дорогой мой, если бы вы знали, как мне плохо! Я как будто потерялась в незнакомом городе. Брожу по улицам и не узнаю ни одного дома, не встречаю ни одного знакомого лица... И еще я казню себя за то, что слишком доверилась нашему семейному врачу, когда с Клеманом случился удар. Если бы я сразу же бросилась в госпиталь Сен-Лазар и нашла специалиста по таким болезням, возможно, нам бы удалось поставить его на ноги…

Она не всхлипывала, не кривила рот, не терла батистовым платочком глаза. По ее тонкому, красиво увядающему лицу просто текли и текли слезы. Фредерик обошел столик, сел рядом с ней на диван, дружески обнял. Ее голова упала на его плечо. Он достал свой платок и вытер ей слезы. Когда она снова заговорила, запах коньяка стал еще сильнее.

– Я не буду ничего решать, Фредерик. Не могу. Пусть Марк-Антуан делает что хочет. Фландруа платит ему за то, что он отбирает рукописи, и пока все как-то идет само собой. Не думаю, что мы разоримся, Фландруа свое дело знает. Мне теперь не нужно столько денег, раз я больше не буду держать салон. Мы выедем из нашего дома возле Люксембургского сада, я распродам обстановку, сниму для нас с Клеманом удобную квартиру или крыло другого особняка, поскромнее… в общем, как-нибудь справимся.

– Нет, Селина, так не годится. – Фредерик взял ее за плечи и чуть-чуть встряхнул, чтобы она оставила свою позу скорбящей без пяти минут вдовы и выпрямилась. – Вы можете рассчитывать на преданность мсье Фландруа, но он уже старик. Если он отойдет от дел, деньги издательского дома Марото будут течь в карман Марка-Антуана, мимо вашего. А вам надо подумать о себе. Клеман нуждается в дорогостоящем уходе, у вас тоже как минимум треть жизни впереди. Позвольте задать нескромный вопрос – из имущества вашей семьи в Сен-Жан д’Анжели вам что-нибудь достанется?

Она покачала головой.

– Ничего. Я отказалась от наследства Демустье в пользу сестры. Она ведь замужем за директором школы в отставке, у нее есть сын, внуки, а я, – Селина хотела хихикнуть, но вместо этого икнула, – бездетная и богатая женщина.

– Ясно. Значит, Мелизе со временем унаследует все.

– Завидуете? – встрепенулась мадам Марото.

Фредерик вернулся на свое место и допил остывший кофе.

– Вы, может быть, и не поверите, но я не завистливый человек. Бывает, я испытываю не очень приятное чувство, когда шанс, которого так не хватало мне, выпадает другому, кому он не очень-то и нужен. Это действительно досадно. А чужому богатству или чужому таланту я не завидую. Мелизе – человек неглупый, образованный, принятый в хорошем обществе. Он пишет неплохие книги, он проницательный и остроумный критик, если критикуемый предмет ему знаком. Но беда в том, что он трус и себялюбец. И потому…

– Вот это новости. Я знала, что вы его недолюбливаете, но раньше вы себе такого не позволяли.

– У него нет убеждений. Замечаете? Он только более-менее успешно держит нос по ветру и очень боится прослыть отсталым. Сейчас модно быть фрондирующим республиканцем в салонах и позитивистом в философии – и вот он республиканец и позитивист. Войдут в моду монархические настроения, религия и мистика – он станет набожным католиком, монархистом и спиритуалистом. Он никогда не будет рисковать, а значит, вряд ли откроет для публики новое имя и сорвет куш, напечатав огромным тиражом роман никому не известного автора...

– А вот Клеман рисковал.

– Я знаю. Он это называл «дать шанс себе заработать, а NN – прославиться». И зарабатывал, и прославлял. Иногда только прославлял, но не зарабатывал. Помните? Случалось, он выпускал маленький тираж на свой страх и риск, собирал влиятельных гостей, расхваливал автора, кому грубее, кому тоньше, те повторяли эти слова в других салонах, и автор взлетал на гребень волны. А следующую свою рукопись этот автор, вообразивший, что схватил Бога за бороду, нес уже к другому издателю, который предлагал на триста франков больше.

Селина кивала, будто механическая кукла.

– Это я могла в сердцах назвать их перекупщиками. Клеман не позволял себе ни одного злого слова в адрес конкурентов-издателей или неблагодарных протеже. И кое-кто из них потом к нам возвращался.

– У него было редкое чутье на таланты и была огромная сила убеждения. И доброта. Говорили, что он может позволить себе быть добрым, с его-то деньгами, но не всякий богач великодушен, а он таким был. Мелизе во всем ему противоположен. Он ревнив, самолюбив и злопамятен. Я уверен, что он с юности затаил обиду на своего дядю за то, что он не стал вкладываться в его научные труды, и теперь ждет, когда выпадет случай взять реванш. История с рукописью Эдгара Кине, того самого Кине, чьи лекции в Коллеж де Франс мы слушали еще восторженными студентами-первокурсниками, избавила меня от оставшихся заблуждений в отношении Мелизе. Дело тут не в «ревизии наследия нашей великой революции», а в том, что Марк-Антуан вот-вот выпустит свою книгу на эту тему. Я в этом уверен. И он надеется это сделать не у Глэ, своего постоянного издателя, который напечатает его на дешевой бумаге и в простом переплете, а именно здесь, под престижной эмблемой издательства Клемана Марото. Поэтому он не потерпит, чтобы его здесь опередил именитый конкурент. Буду рад ошибаться, буду готов в этом случае извиниться перед вами за то, что плохо думал о вашем племяннике, но я слишком давно его знаю.

– Так странно думать, что когда-то вы были друзьями, и именно вы привели его домой после декабрьских событий, раненого и до полусмерти напуганного. Вы ведь рисковали ради него.

– Не я первый с ним раздружился.

Мадам Марото потянулась за второй сигаретой. Фредерик посмотрел на часы.

– Вы не обидитесь, если я сейчас оплачу счет и уйду? Я уже рискую опоздать, придется брать фиакр, а не омнибус.

– Нет, я тоже ухожу. Но вы так и не сказали, что мне делать. Как бы ни был плох мой племянник, у меня нет других способов сохранить издательский дом.

– А нужно ли его сохранять? На вашем месте, Селина, я бы посоветовался с лечащим врачом Клемана и с вашим семейным нотариусом. Если шансы Клемана на выздоровление близки к нулю, а судя по всему, это так, – может быть, вам действительно лучше ради него и ради себя продать это предприятие, пока оно еще дорого стоит? Иначе вы рискуете все потерять. Ваша судьба будет зависеть от милости племянника.

– О Боже… – пальцы Селины задрожали. – Продать издательский дом?! Да Клеман меня проклянет! Должен ведь найтись какой-то другой выход?

– Наверное, этот выход есть. Нужно его искать. Сам собой он не появится.

Она позволила Фредерику помочь ей надеть манто, но пока она застегивала крючки, поправляла шляпу и натягивала перчатки, минуты шли в тяжелом молчании.

– Это утро принесло мне неприятное открытие, – сказала она, когда они вышли на бульвар Сен-Марсель. – Я по-новому вас увидела, хотя знаю вас уже пятнадцать лет. Не подозревала, что вы так циничны и жестоки. И желчны. И завистливы, хоть и утверждаете обратное. И главное, вы совсем не знаете меня. Продать издательский дом! Надо же было такое придумать!

– Мне казалось, я предлагаю не идеальный, но разумный вариант.

– Напрасно вам так кажется. Вы очень изменились. Из доброго, скромного, деликатного человека превратились в черствого, бессердечного…

– Сухаря, – закончил Фредерик.

«Дедушка Мишель» – подумал он, представив, какими глазами смотрит на него Селина. Не зря сегодня он уже вспоминал деда с отцовской стороны.

– Я приму к сведению, что вы мной недовольны. Можно, я тоже вам дам один, совсем маленький совет?

– Ну хорошо. Давайте.

– Я уже говорил, что вино – это не лекарство. Вы не послушались меня. Если вам так трудно от него отказаться, пожалуйста, не пейте хотя бы в одиночестве, тем более – до завтрака.

Селина вспыхнула и вырвала свою руку.

– Идите вы к черту, академик Декарт!

Глядя, как она бежит по бульвару к своему экипажу, Фредерик почувствовал раскаяние. Толстокожий болван! Зачем он так с ней говорил? Селина явно искала не столько совета, сколько простого участия. Она в опасности, и он не может ее так оставить. Придется теперь идти к ней мириться. Тем более, он и так собирался навестить господина Марото.

Но когда это сделать? Кто сказал, что жизнь холостяка легка и беззаботна? У него каждый день лекции, работа над книгой, архивы, библиотеки. Нужно навещать Дару, потому что близких друзей у этого максималиста и гордеца немного, нужно сходить к Менье-Сюлли и узнать, что Жорж думает о линии защиты и может ли он как-то на нее повлиять. Оливье Берто ждет от него статью с критикой школьной программы по истории. У Андре Легардинье провалилась пьеса и он хочет как-нибудь выговориться и напиться в дружеском кругу. Франсуа Герен мечтает приехать на рождественские каникулы в Париж и собрать всю их пятерку друзей с факультета словесности, включая и Мелизе – послать ему приглашение, а там будь что будет. Фредерик не хотел пропустить эту встречу, несмотря на Мелизе. Но он будет в это время в Ла-Рошели, так что придется в назначенный день специально ехать в Париж и возвращаться обратно утренним поездом.

В Ла-Рошели он в этот раз рассчитывал пробыть дольше обычного. Даже, возможно, приостановить лекции, взять небольшой отпуск и приехать за две недели до Рождества. Письма от Клеми он получал каждую неделю, иногда чаще, и усердие ученицы не переставало его восхищать. Похоже, она тратила на уроки все свободное время, какое ей только оставляли домашние хлопоты. Обязанностей у нее стало меньше, потому что Фредерик, уезжая, очень серьезно поговорил с матерью, Шарлоттой и Максом, со всеми вместе и с каждым по отдельности. Разумеется, они не исчезли совсем, Клеми сама бы этого не хотела. И все же она успешно повторяла курс начальной школы и подбиралась к учебнику шестого класса – первого класса коллежа. Фредерик внимательно читал ее письма и подолгу над ними размышлял. Он отмечал даже самые маленькие успехи Клеми и как можно мягче указывал на ошибки – не хотел спугнуть ее бездумным росчерком красного карандаша. Он обсуждал с ней прочитанные рассказы Проспера Мериме и Теофиля Готье и радовался, когда Клеми сама, без просьб с его стороны, выписывала из этих книг понравившиеся ей речевые обороты, яркие характеристики персонажей, описания природы, городских улиц, домашней обстановки. Фредерик не жалел сил на похвалы, когда видел, что она пытается сделать больше заданного, высказать свое мнение, поделиться какой-нибудь еще робкой, но все же самостоятельной мыслью. Но каждый раз, опуская ответное письмо в почтовый ящик, Фредерик испытывал опасение, что он все равно слишком скучен и сух для того, чтобы учить молодых женщин и девушек.

Что ж, по крайней мере, расстояние в триста километров и погружение в повседневные дела и заботы почти излечило его от болезни по имени «Клеми». При каждом ее письме кровь по-прежнему приливала к вискам, а сердце так и прыгало в груди. Но это потому, что ее успехи были ему слишком дороги.

Иногда он вспоминал о том, что совсем недавно, одной мучительной бессонной ночью в Ла-Рошели, он всерьез задумался о браке и даже представил, какой будет его жена – скромной, умной, милой женщиной, преданной мужу и детям. По иронии судьбы, во второе или третье воскресенье после возвращения в Париж он увидел в церкви девушку, которая этому описанию вполне соответствовала.

После богослужения он остановился, как обычно, поболтать с мадам Бризон. К жене викария за чем-то обратилась девушка, которую он время от времени здесь замечал, но никогда не был ей представлен. Хрупкостью она напомнила Софи Артез из Орийяка, но была гораздо более хорошенькой, с тонкими чертами лица и пепельно-белокурыми волосами. Однако она выглядела усталой и поблекшей. И еще бросилось в глаза, что она очень бедно одета. Черное платье с наполовину облетевшим стеклярусом у ворота как будто принадлежало ее бабушке, а из швов ее сумки торчала бахрома. Когда мадам Бризон с ней поговорила и вернулась к Фредерику, она произнесла только одно слово: «Бедняжка».

– Кто это? – спросил Фредерик.

– Моника Майяр. Дочь господина Майяра, учителя из Сен-Дени. Она сирота, мать, отец и мачеха умерли и своей смертью поставили крест на ее замужестве. Старшей дочери приходится заботиться о двух младших братьях от второго брака отца. А ей ведь уже около тридцати. Братья намного младше, оба в коллеже. Один – пансионер, и за него платит протестантское благотворительное общество, а другой – болезненный ребенок, в пансионе жить не может, его содержит сама Моника. Днем она служит гувернанткой, вечером шьет на продажу. Копит приданое, да что толку, если молодость уже прошла и от красоты скоро тоже ничего не останется. Мы с викарием уже давно ищем ей жениха.

Мадам Бризон не думала о кандидатуре Фредерика, она была уверена, что если профессор Декарт решит жениться, он без особого труда найдет себе молодую, красивую и богатую девушку. Поэтому о бедной Монике она говорила с ним без всяких намеков. А вот Фредерик подумал о том, что примерно так и представлял свою невесту, выбранную по расчету. Не по денежному расчету, а для того, чтобы справиться с увлечением чужой женой и гарантированно избавиться от грешных мыслей и смущающего его сны телесного беспокойства. И вот пожалуйста, Моника Майяр. Скромная, вышедшая из возраста девушки на выданье, но все еще хорошенькая. Небогатая, но упорная и трудолюбивая. И, наверное, неглупая, если она дочь учителя и служит гувернанткой. Как будто сам Господь показал ему на эту девушку, иронически улыбаясь. Он-то, Всеведающий, конечно же, знал, что дело не закончится ничем.

Фредерик смотрел, как Моника с поникшими плечами торопливо идет к двери через церковный вестибюль. И думал о том, что может скрываться под ее внешностью смиренницы. Может быть, она действительно неограненный бриллиант, и он обнаружил бы в ней вершины ума и благородства. А может быть, это практичная и хитренькая молодая особа, усвоившая искусство низко кланяться и умильно улыбаться тем, кто сильнее, чтобы извлечь побольше выгоды из своих несчастий… Неужели это он только что подумал и едва не произнес вслух? Да, он стал слишком черствым и циничным, права Селина. Ну что ж. Моника Майяр заслужила, чтобы после всей ее самоотверженной борьбы ей наконец повезло. Пусть судьба ей улыбнется, но без его участия. Ему показалось, что воображаемый двойник, ученый монах из Клюни, в этот момент понимающе усмехнулся в тишине своей кельи.

***

Через несколько дней Фредерик послал Селине Марото записку, что зайдет, и в назначенный час пришел попросить прощения за испорченный завтрак. Она ответила, что не может долго на него сердиться: такой уж он человек, его не переделаешь. Это был еще не поздний час между обедом и аперитивом, и он успокоено отметил, что спиртным от Селины не пахнет, только духами. На ней было сливочно-желтое платье, которое ей очень шло, в ушах – крупные топазы, на шее витое золотое колье, она тщательно причесалась и искусно накрасилась. Она разрешила Фредерику навестить Клемана. Профессор Декарт вошел в эту комнату, стараясь хранить спокойствие, хотя внутри все тряслось. Клеман выглядел так, как выглядит человек на краю могилы. Было очевидно, что недели его сочтены, и даже не верилось, что вот это неподвижное тело может содрогаться в конвульсиях, а этот сведенный в гримасе рот – издавать ужасные крики. При виде Селины, которая робко вошла следом за Фредериком, он действительно не закричал. Глаза его были открыты, и он внимательно наблюдал за обоими. Но когда мадам Марото осмелела и слишком близко подошла к постели мужа, она тут же была остановлена сверкнувшим в его глазах злым огоньком.

– Не понимаю… – жалобно пробормотала Селина, отступила и села на пуф у самых дверей.

Фредерик подошел, тоже готовый в любой момент отступить под новым залпом этой необъяснимой ненависти. Но Клеман смотрел на него спокойно. И Фредерик сел рядом и, как тогда, в сентябре, положил руку на его мучнисто-белые, вялые и холодные пальцы.

– Добрый вечер, господин Марото.

Издатель не шевелился, только смотрел на него долгим, внимательным взглядом, который нельзя было назвать добрым, однако и колючим он тоже не был. Выдержать взгляд этого живого мертвеца было почти невозможно, но Фредерик вспомнил бабушку Фритци в туберкулезной палате и призвал на помощь всю силу духа и все сострадание.

– Мне жаль, что санаторий в Мерано не оправдал надежд. Наверное, слишком много сил у вас отняла сама дорога. Но зато вы снова в Париже, и я надеюсь, мы еще увидимся.

Темные глаза больного прожгли его насквозь. Они, казалось, направили луч, который дошел до дна его души и вернулся обратно. Видимо, результат удовлетворил Клемана. Он уже не мог пошевелить пальцами, как тогда, в сентябре, но смотрел он мягко, почти ласково. Фредерик так и не понял, что означает этот взгляд – прощение или раскаяние.

– Если я в чем-то виноват перед вами…

Губы исказились еще сильнее, и внезапно больной показал ему язык. Раздался хохот. Страшный, но только сначала. Чем дольше издатель смеялся, тем больше Фредерик понимал, что это смех прежнего Клемана. Их взгляды опять поймали друг друга, и в них было молчаливое сообщничество.

Через пару минут господин Марото закрыл глаза. Фредерик понял – больной хочет, чтобы он ушел. Он встал и сказал на прощание:

– Спасибо.

Но Клеман мучительным усилием повернул лицо к стене. Фредерик поклонился его профилю и вышел из комнаты.

– Вы не догадались? – мадам Марото взволнованно ходила по гостиной. – Какая же я глупая! Считала вас циником, а вы наивны, как ученик церковной школы. Помните, вы рассказывали Клеману замысел книги о Бонапарте на острове Экс? Он тогда заметил мой устремленный на вас чересчур восторженный взгляд и вообразил, что я в вас влюблена или даже что у меня с вами что-то было. Эта записка… Все это время он меня мучил не из-за той моей давней измены, о которой он, скорее всего, так ничего и не узнал, а из-за вас. И только сегодня он посмотрел на ваше честное лицо – и понял, что в отношении вас он все-таки ошибся.

– Раз я прощен за то, в чем никогда не был виноват, значит, вы тоже прощены.

– О, нет, – она засмеялась каким-то новым для нее горьким смехом. – Со мной другая история. Но не будем об этом. Скажите вот что: не хотите ли в следующее воскресенье стать моим кавалером на один вечер? Колетт и Жорж пригласили меня на премьеру в Оперу Ле Пеллетье. Они не хотят слышать моих отговорок, говорят, что мне пора развеяться и отдохнуть. Тем более, это балет, а я обожаю балетные спектакли и еще не пропустила ни одной премьеры! Балет называется «Ручей», музыку написали знаменитый австриец Минкус и совсем молодой, но очень талантливый француз Делиб. А какие звезды там танцуют! Боже мой, боже мой, Фредерик… Мне так хочется пойти! Но я не хочу идти одна и чувствовать себя в ложе Менье-Сюлли кем-то вроде их приживалки-компаньонки, одинокой старой тетушки.

– А ваша собственная ложа?

– Я ее больше не абонирую. Это для меня теперь не просто роскошь, но еще и всеми порицаемая роскошь.

– Если вы хотите пойти, Селина, то я не против. После церкви воскресенье у меня обычно ничем не занято.

– Прекрасно! Знаете, первое представление состоялось двенадцатого ноября, две недели назад. Это будет третье. Весь Париж превозносит красоту и грацию мадемуазель Сальвиони в роли Феи ручья... Мне кажется, я смогу чуть-чуть отвлечься от своих горестей и побыть прежней Селиной. Но, Фредерик, я даже не спросила, любите ли вы балет.

– По правде, я плохо понимаю язык танца и без опоры на либретто с трудом догадываюсь, что происходит на сцене. Надеюсь, вы мне поможете.

– Не сомневайтесь!

Серо-голубые глаза Селины зажглись теплым светом. Она оживала при одной только мысли об этом спектакле. Наверное, музыка, танцоры, подзабытая атмосфера театра и общество друзей ее действительно взбодрит...

Еще одной заботой Фредерика оставался Эмманюэль Дару, и на этой неделе как раз должно было пройти судебное заседание. Дару заверял, что процесс будет чисто формальным и его освободят из-под стражи в зале суда. Фредерик хотел верить в повторение успеха с Оливье Берто, однако все-таки сомневался. Конечно, заговор с покушением на жизнь императора и революционные призывы в кофейне «весят» для суда по-разному, но ведь заговор был мнимым, а призывы – настоящими! Когда он сказал об этом Дару, тот только пожал плечами. Его хладнокровие изумляло Фредерика. Он много раз думал о том, смог бы сам на месте Дару держаться так же невозмутимо. Столько лет упорного труда и полуголодной жизни, чтобы добиться диплома, вступить в адвокатскую коллегию, выиграть первые дела... И вот он в двух шагах от того, чтобы все это потерять. Но даже если он боится, не выдаст своего страха ни единым словом. Все тот же язвительный, независимый, дьявольски гордый Дару. Под его взглядом Фредерик тоже расправил плечи. Он помнил слова, которые бывший ученик ему сказал после бегства Этьена Лессанжа, и теперь он понимал, что это была одна из самых почетных аттестаций в его жизни: «Будь вы другим, я не потянулся бы за вами в Морьяке и никогда бы оттуда не вырвался».

В день суда Фредерик не стоял в задних рядах между студентами, а сидел на местах для прессы – его провел Оливье Берто. Журналист очень быстро писал в блокноте, стенографировал речи защиты и обвинения, выступления свидетелей. Адвокат Флоке был хорошо подготовлен и так и сыпал статьями законов, которые Фредерику ничего не говорили. Подсудимый был признан виновным, но из «подстрекательства к мятежу» его речь в кафе «Ренессанс» была переквалифицирована в «оскорбление власти». Его приговорили к полутора месяцам тюремного заключения, которые он и так уже отбыл в Сент-Пелажи. Так что его прогноз сбылся полностью: прямо в зале суда его освободили из-под стражи. Дару оглядел зал, помахал знакомым, отбросил со лба прямые светлые волосы и быстро пошел туда, где его ждали ближайшие друзья. Следом шел сухонький пожилой человек в сапогах, картузе мастерового и нелепом пиджаке с бархатными отворотами.

– Смотрите, кого я к вам веду, господин профессор! – закричал недавний подсудимый. – Сам папаша Ансельм Дару вылез из подвала своей винодельни, нарядился в побитый молью свадебный пиджак и поехал за четыреста с лишним километров поддержать своего сына-больше-не-позор-семьи. Я же вам говорил, что времена изменились!

– Господин учитель Декарт! – ахнул винодел и даже присел, не то от почтительности, не то просто от изумления.

– Только не говорите, что не ожидали меня здесь увидеть, – засмеялся Фредерик, обнимая старика. От самого винодела и от его одежды шел резкий запах пота и кислых виноградных шкурок, но Фредерик не отвернулся. Он был на самом деле рад видеть это живое напоминание о трех не самых плохих годах его молодости.

– Вы не поверите, господин профессор, но когда отец узнал, что меня арестовали, он, по словам матери, сказал: «Что ж, Маню, – это уменьшительное от Эмманюэль, – за тебя мне не приходится краснеть. Ты не такой, как другие, которые только выбились из бедности, и сразу принимаются даже перед своими земляками делать вид, что никогда в жизни не хлебали крестьянского супа с капустой. А что попал в тюрьму – ну так сейчас много приличных людей сидит в тюрьме».

Все захохотали.

– Кто сидит или сидел в тюрьме, те как раз самые приличные, – сказал Оливье Берто и подмигнул Фредерику.

– О первом деле Маню я читал в газете, – продолжал папаша Дару. – Наш мэр выписывает парижский «Иллюстрированный мир», один-единственный на весь Морьяк. Он мне и принес этот номер, и разрешил вырезать заметку про моего сына. Ну, вы-то помните, дело чистильщика обуви, которого обвинили в том, что он вытащил кошелек из кармана какого-то богатого мсье, пока чистил его ботинки. Там писали, что назначенный государством защитник, молодой адвокат-стажер, мэтр Дару занимался его защитой и добился полного оправдания. Вот тогда я понял, что воспитал хорошего сына. Моя жена убрала эту заметку под стекло, в рамку, рядом с моим промышленным патентом. Это теперь две самые дорогие вешши у нас дома. Вот так-то, гошпода, – от волнения он даже перешел на овернское наречие.

Берто убежал расшифровывать стенограмму и писать статью, чтобы сегодня же дать ее в «Голос улицы», а Фредерик и оба Дару отправились пообедать. В ресторане «У старой бабушки» Ансельм Дару говорил больше всех. Он рассказал о знакомых в Морьяке и Орийяке, и Фредерик узнал, что Александр Безье по-прежнему директор коллежа Мармонтель. У его сына, женатого на старшей дочке пастора Артеза, уже трое детей. Отец Требюше получил перевод в Марсель. В Морьяк прислали нового законоучителя, по сравнению с которым прежний был образцом кротости и доброты. Остальные учителя на месте, только Шмит с Мариэттой уехали на северо-восток Франции.

– Они бы не уехали, потому что мадам Шмит ни в какую не хотела расставаться со своими, – пояснил папаша Дару. – Но пришлось ей согласиться после того, как она так оскандалилась.

– А что произошло?

– Загуляла, – коротко сказал винодел. – С женатым. И его жена их подстерегла. После того, как ворота их дома по ночам кто-то принялся мазать коровьим дерьмом, а над Шмитом в школе уже в открытую потешались, он сказал, что один или без нее, но уедет в Лотарингию.

Бедняга Шмит, обманутый идеями Мишле о «женщине-богине». И Мариэтту тоже жалко, такая жизнь была совсем не для нее. Но Фредерик всегда знал, что примерно этим у них все и закончится.

– А помните Антуана Сенье, господин учитель? Сына торговца скобяными изделиями? Он сначала больше всех вас доводил, а потом ходил за вами хвостом, как и остальные?

– Помню. С ним все хорошо?

– Да как вам сказать… Он отслужил срочную службу в армии, а потом завербовался туда добровольно. Участвовал в итальянской кампании, приехал в отпуск с мешком трофеев, гудел потом с дружками, бегал ко мне за вином. Знаете, хоть мы и присоединили Ниццу и Савойю, и тут наш император молодец, я военных все равно недолюбливаю и стараюсь держаться от них подальше. Все они мародеры. Не говорите мне, что армия нужна, чтобы защищаться, господин учитель. Я это понимаю. Но если солдат много и у них ружья, а крестьянин один с женой и детьми, и у него ружья нет, солдатам ведь трудно удержаться и не взять себе у этого крестьянина все, что понравится?

– О пасторе Артезе вы что-нибудь знаете? Он мне пишет только два раза в год, на Рождество и на Пасху.

– Чахотка у него, – вздохнул папаша Дару. – Боюсь, нынче последнее Рождество, когда вы получите от него письмо. Его младшая дочь, Марго, выходит замуж, и теперь они торопятся со свадьбой, чтобы из-за траура не пришлось ее откладывать.

– Очень жаль, – сказал Фредерик. – Я ему напишу немедленно, не дожидаясь Рождества. А за кого Марго выходит замуж?

– За муниципального советника в Орийяке, тоже протестанта. Кстати, я вам не сказал, что папаша Клод перебрался в Орийяк? Помните папашу Клода? Ох, как долго у нас рассказывали о том, как господин учитель Декарт в свой первый школьный день постеснялся стукнуть в окно, чтобы жена папаши Клода налила ему тарелку супа, и пообедал двумя полными стаканами вина, даже не закусывая! – Ансельм Дару захохотал так, что на него оглянулись другие обедающие. Эмманюэль и Фредерик тоже засмеялись.

– Раз уж мы вспомнили ту историю, как поживает мадам Морю?

– Умерла в прошлом году, царство ей небесное. В лавке теперь ее сын заправляет.

Фредерик на секунду прикрыл глаза и вспомнил комнату окнами на торговую площадь, коричневую пыль между стеклами, мадам Морю, отшатнувшуюся в ужасе, («Што вы себе пошволяете, мушью?») когда он, думая, что она никогда не уйдет, предложил ей выпить с ним кофе. Глаза его пятиклассников. Антуана Сенье. Девушку из табачной лавки, которая с ним кокетничала. Шмита и его утомительную дружбу. Воскресные обеды у Артезов. Застенчивую улыбку Софи. Письма из дома. Зелень весенних холмов Канталя. Зимние проливные дожди. Поездку в Базель, смерть и похороны бабушки… Ему казалось порой, что он все тот же, каким уехал из Ла-Рошели в 1850-м, или, по крайней мере, каким окончил университет. Но разве может человек, который столько всего пережил и прочувствовал, не измениться?

– Вас очень многие помнят, господин учитель, – сказал папаша Дару. – Я знаю, что вы теперь не просто учитель, но уж разрешите по старой памяти так себя называть.

После обеда Ансельм Дару засобирался домой. Вместе с его сыном Фредерик проводил его на Лионский вокзал и посадил в поезд до Клермон-Феррана. Потом распрощался с Эмманюэлем и пошел в библиотеку – готовиться к лекции.

***

Перед тем, как отправиться в Оперу, Фредерик заехал за Селиной, и теперь они сидели друг напротив друга на плюшевых сидениях фиакра. Собственный экипаж она сегодня почему-то решила не закладывать. Кавалер был во фраке, дама – в темно-розовом платье, отороченном несколькими рядами кружева, и светлом манто. Глядя на нее, Фредерик засомневался, не слишком ли она броско нарядилась. Она выглядела в этом платье очаровательной и совсем молодой, но все-таки все ее знали как зрелую даму, и самое главное, всем было известно, что ее муж при смерти.

Колетт Менье-Сюлли оделась гораздо скромнее. Она пришла в темном бархатном платье, на груди приколот букетик фиалок. «Живые цветы – это так изысканно, моя дорогая», – проворковала Селина. Колетт потом призналась, что ей очень хотелось ответить: «Ну а вы, милочка, хоть еще не овдовели, выглядите так, как будто снова готовы идти под венец!»

Фредерик едва успел рассказать Менье-Сюлли о суде над Эмманюэлем Дару, и тут раздались звуки увертюры и поднялся занавес.

Происходящее на сцене было понятно, несмотря на то, что танцовщики не произносили ни слова. Фредерик подумал, что, возможно, он был просто предубежден против балета и едва ли за свою жизнь видел хоть один знаменитый балетный спектакль, всякий раз предпочитая оперные. Селина сюжет не комментировала, она смотрела на сцену сияющими глазами, и только изредка оборачивалась и тихо обращала внимание Фредерика на самые искусные па. Он тоже по-настоящему увлекся тем, что разворачивалось на сцене. Действие происходило на каком-то условном Востоке. Юная Нуредда, невеста богатого Хана, по пути на собственную свадьбу остановилась со свитой отдохнуть возле ручья. Молодой охотник Джемиль влюбился в красавицу и предложил бежать с ним, но Нуредда велела связать наглеца и бросить его в пустыне. Его спасла фея ручья Наиля, которая сама влюбилась в прекрасного юношу. Видя, как он горюет от неразделенной любви, она предложила ему помочь завоевать сердце Нуредды. В следующем действии Джемиль нарядился бродячим торговцем, пришел во дворец и объявил, что у него есть подарки для невесты Хана. Нуредда выбрала большой прекрасный цветок, Джемиль бросил его на пол, из него заструился ручей – воду изображали зазмеившиеся по сцене серебристые ткани, – а из этого ручья появилась фея Наиля. Она стала танцевать перед Ханом томный и чувственный танец. Невозможно было усомниться в огромном пластическом и драматическом таланте мадемуазель Сальвиони. Не имея возможности и необходимости произносить на сцене драматические монологи, эта маленькая, худенькая девушка, гибкая, как речной тростник, правдивее, чем любые слова, играла и страсть, и простодушное веселье, и ярость, и жертвенность. Хан таял от ее взгляда, завороженный, тянул к ней руки, звал ее за собой. «Прогони Нуредду, и я стану твоей!» – взывала без слов Фея ручья. И Хан отказывался от невесты, и зал замирал перед силой искусства, которое помогло фее, волшебнице, миражу победить земную женщину.

…Но Нуредда не захотела даже смотреть на Джемиля, и он снова бросился за помощью к Фее ручья. «Ты обещала, что она меня полюбит!» – набросился он на нее с упреками. Наиля объяснила, что он сможет получить Нуредду, только если она сама ради этого умрет. «Согласен?» – спрашивали ее глаза, полные самоотречения, а тело молило о любви и жизни. Но Джемиль только запрыгал в восторге, как маленький мальчик: «Согласен!» «Согласен!» И тут же появилась Нуредда, и пара бросилась друг к другу, а Наиля закружилась в последнем страстном танце, и серебряная ткань развевалась вокруг нее, закручивалась воронкой, взлетала, падала, всплески ее становились все меньше и тише. А потом Фея ручья в последний раз грациозно подпрыгнула, упала, распростерлась на сцене, и две танцовщицы кордебалета накрыли ее желтым покрывалом, что должно было означать, что ручей высох и пропал.

– Как же это было прекрасно! – сказала Колетт, когда занавес опустился. – Прекрасно и правдиво. Так самоотверженно любить умеют только женщины. Посмотрите-ка, их продолжают вызывать! Браво, Сальвиони! Браво, Мерант!

Из-за кулис выбежали и поклонились Джульельмина Сальвиони – Наиля, и Луи Мерант – Джемиль. Все танцевали великолепно, но только эти актеры удостоились двенадцати вызовов.

– Вы довольны, Селина? – спросила Колетт, когда они уже одевались. – Не зря мы заставили вас нарушить уединение?

– Еще спрашиваете, моя дорогая! Я как будто вернулась в прежние счастливые времена.

– Может быть, поужинаем вчетвером, если никто сегодня уже никуда не торопится? – предложил Жорж Менье-Сюлли. – Я знаю отличный ресторан недалеко, на бульваре Итальянцев.

Селина отказалась, но с явной неохотой:

– Безумно заманчиво, но думаю, мне не стоит. Пора домой, к Клеману. И к тому же сильнейшие впечатления от спектакля не стоит перебивать другими, даже если это ужин в обществе моих любимых друзей.

– Ну что ж, – ответила Колетт, – а мы с Жоржем, наверное, все-таки поедем в ресторан. Мы все равно рассчитывали на ужин после театра и отпустили кухарку. Дома найдется еда только для Луи-Кристофа и няни. Фредерик, ты ведь отвезешь Селину домой? Вам обоим на Левый берег. Но потом, если хочешь, возвращайся и присоединяйся к нам. Жорж, как называется это место на бульваре Итальянцев?

– «Лабрюйер», – ответил Менье-Сюлли. – Странное название для ресторана, скорее подошло бы для какого-нибудь лицея. Но кухня отличная. Я там на днях обедал с мэтром Ферри, адвокатом, как я, и многообещающим политиком…

– Тоже как ты, – вставила Колетт.

– Тем самым, кто рискнул выставить свою кандидатуру на выборах против Гарнье-Пажеса. Разговор у нас был занятный. Приедешь – расскажу.

– Благодарю за приглашение, – ответил Фредерик, – и потом буду жалеть, что отказался, но все-таки поеду домой. Завтра утренняя лекция.

– Тогда приятного вечера.

В фиакре они опять сидели друг напротив друга, и Фредерик чувствовал, как сапожки мадам Марото пританцовывают в такт слышной ей одной музыке, а когда свет фонарей попадал внутрь, он видел, что на ее лице блуждает далекая мечтательная улыбка.

Едва фиакр переехал Новый мост и покатил по улице Кардинала Лемуана, Селина как будто очнулась.

– Фредерик, я сейчас покажусь вам непоследовательной, но пожалуйста, не говорите сразу «нет». Мне пока не хочется домой. Нет, даже не так – я не могу сейчас домой. Давайте где-нибудь поужинаем вдвоем, а еще лучше, позвольте немного побыть у вас на улице Ульм. Я хочу посмотреть ваши книги, вдохнуть ваш воздух и чуть-чуть отдышаться. Можно? Или у вас другие планы на поздний вечер, и вас, – она хотела улыбнуться, но улыбка получилась какой-то вымученной и странной, – ждет более приятная компания?

– Ну что вы, Селина, никто меня не ждет. Только «что» – конспект лекции и рукопись. Ваша компания вполне конкурентоспособна. – Она засмеялась с явным облегчением. – Можем сейчас заехать в «Готовые обеды» на улице Сен-Жак и взять что-нибудь с собой, а бутылка вина у меня найдется. Если только вам не претит вместо ресторана «Лабрюйер» поужинать вот так, по-студенчески.

– Мне? Нисколько. А вы часто так ужинаете?

– Довольно часто, когда я слишком занят, и даже лишний час, проведенный в ожидании заказа, мне кажется потерянным временем. Я не гурман и не понимаю дорогих ресторанов. Люблю шарантскую и бретонскую еду, потому что она напоминает о родном доме, но все равно кроме дома этого нигде не попробуешь.

– А я знаю место, где готовят настоящий «грийон де Шарант»! Не отличишь от того, что делают дома и продают на рождественском рынке в Ла-Рошели, Рошфоре, Сен-Жан д’Анжели и так далее. Правда, это в Марэ.

– О, там много выходцев из наших мест. Один мой друг и земляк, например, мечтал вырваться из Ла-Рошели – а когда вырвался, то поселился в Марэ на улице Пикардии. По его словам, улицы вокруг церкви Сен-Поль под определенным углом напоминают наш родной квартал Вильнев – Сент-Клер, а половина прохожих говорит reun вместо rien и так далее. Если вы тоже скучаете по нашей шарантской еде, можем как-нибудь там пообедать.

– Скучаю не настолько, чтобы вернуться ради нее в Сен-Жан д’Анжели, – сказала Селина, – я слишком хорошо понимаю, что умру там от скуки. Но моему сердцу дороги и наши галеты с «пиколо», и мидии в белом вине, и жареные сардины, и грийон, и… и…

Фредерик засмеялся.

– Ну, посмотрим, чем нас в этот час порадуют «Готовые обеды». Есть у вас пожелания?

– Принимаю любой ваш выбор.

Кучер остановился, Селина осталась в фиакре, а Фредерик толкнул дверь ресторана, хорошо знакомого студентам Латинского квартала и самым непритязательным из преподавателей. В этот час выбор был небогатый, он взял две еще горячие отбивные с жареным картофелем, немного сыра из Франш-Конте и баночку варенья из прованских фиг. Селина так и расцвела: «Да это целое пиршество!»

Консьержка, разумеется, уже спала, и Фредерик подумал об этом не без облегчения. Он не видел ничего дурного в визите мадам Марото, она и раньше у него бывала – правда, днем, – и в свое время помогла ему снять и обставить эту квартиру, так что принять Селину и чуть-чуть отвлечь ее от тяжелых мыслей требовал долг дружбы и благодарности. Но все же лучше было не давать повода для сплетен мадам Глеро и мадам Бонардель.

Пока он закрывал дверь, Селина уже сняла манто и шляпку, поправила перед зеркалом прическу и неслышно, скользящими балетными шагами прошла в гостиную. Она опять остановилась в восторге перед венецианским секретером, как будто увидела этот предмет в первый раз. Взяла и рассмотрела со всех сторон настольные часы, украшенные статуей молодого генерала Бонапарта на Аркольском мосту. Эти часы, сделанные в эпоху Июльской монархии, Фредерик для вдохновения купил у Кристиана Кавалье. Дару еще не заходил к нему на улице Ульм после тюрьмы, и Фредерик немного опасался, что бывший ученик поднимет его на смех за «бонапартистскую реликвию». Потом Селина приклеила свой носик к дверце книжного шкафа.

– Не вижу ни одной нашей новинки. Или вы их где-то прячете?

– Почему же, а Эрнест Ренан? Вот «Жизнь Иисуса», вот совсем новые «Апостолы». «Апостолов» подписывал в печать еще Клеман этой весной. Летом книга вышла, и я ее прочитал в поездке к другу в Пиренеи. Теперь жду «Путешествие в Италию» Ипполита Тэна Спросите мсье Фландруа, и он вам скажет, что я успел оплатить свой экземпляр. Как только книгу напечатают и переплетут, мне ее доставят одному из первых в Париже.

– Мой друг, вы слишком серьезны. Я пошутила. Ни на секунду не сомневалась в вашей преданности. У вас можно закурить?

– Сделайте милость, курите сколько хотите. Я сам курю. Только не в спальне.

– В вашей спальне мне делать как будто нечего.

Она улыбнулась лукавой улыбкой прежней Селины.

– Я не то хотел сказать, – смутился Фредерик. – Дело в том, что у меня часто бывает бессонница, и я сплю хуже обычного, если в спальне пахнет табачным дымом. Поэтому трубка в постели под абсолютным запретом, даже если очень хочется. Ну что ж, Селина, поройтесь пока в моих книгах, а я пойду на кухню исполнять долг хозяина. Сейчас принесу вино, бокалы и тарелки.

Через несколько минут он принес поднос, на котором мадам Бонардель по утрам сервировала ему завтрак. Он переложил еду из стеклянного судка на тарелки – судок мадам Бонардель потом вернет в магазин, дело обычное. Достал приборы, бокалы, нашел, где поденщица держит салфетки, извлек из своих запасов бутылку монтраше. Но когда он поставил поднос на край стола, в сердце кольнуло недоброе предчувствие. Идиот! Перед театром он как раз перечитывал письма Клеми и отвечал на последнее. Все это так и осталось лежать на столе, он ведь не подозревал, что вернется домой не один. Клеми взахлеб читала «Капитана Фракасса» – блестящий, озорной, полный романтики плаща и шпаги роман Теофиля Готье, который ей оставил Фредерик. Она делилась восторгами со своим учителем, но не меньше, чем этот образец легкого жанра, ей понравились «Мысли о мертвых» Альфонса де Ламартина. Начало этой поэмы со знаменитым описанием осенней природы, сухих листьев, взметаемых ветром, холодных болот и вересковых пустошей Фредерик попросил ее выучить наизусть. Клеми написала, что недавно они с Шарлоттой гуляли вдоль канала Мобек, и при виде голых деревьев и низко плывущих свинцовых облаков она не удержалась и продекламировала это стихотворение. Кое-что в ее письме Фредерика, честно говоря, насторожило. Шарлотта похвалила золовку, сказала, что та очень быстро учится и скоро смело может отправляться вместе с Максом на рождественский бал. «Если, конечно, захочешь сама, – добавила Шарлотта, – а то после общения с Фредом и по сравнению с ним твой собственный муж скоро тебе покажется несколько… отсталым». Клеми сказала Шарлотте, что такой поворот разговора ей неприятен. Как отреагировала Шарлотта, Клеми не написала, но Фредерик и сам очень ясно представил, какое у сестры в этот момент было выражение лица.

Все эти письма лежали на столе, ничем не прикрытые, и любопытная Селина, конечно же, в них заглянула. Впрочем, она ничего не сказала. Стараясь не суетиться, Фредерик собрал письма Клеми и свой недописанный ответ и убрал в ящик стола.

– Обеденного стола у меня нет, – извинился он. – Здесь я завтракаю, и, когда жаль времени на рестораны, здесь и ужинаю. Надеюсь, вы сможете примириться с этим маленьким неудобством.

– Охотно, – сказала Селина и взяла свой бокал. – Ах, монтраше… вот чего мне до сих пор не хватало сегодняшним сказочно прекрасным вечером. Вы так подозрительно на меня посмотрели, Фредерик, или мне показалось? Если вам не все равно… если вам будет приятно это услышать… Могу вам признаться, что с того самого дня, когда мы виделись за завтраком в «Марселе», все напитки крепче кофе из моего дома изгнаны.

– Может быть, и теперь не стоило? – спросил Фредерик.

– Ну что вы, я владею собой.

– Я рад это знать. Мне слишком больно смотреть, как вы терзаете себя несуществующей виной перед Клеманом.

– А я рада слышать, что вам не все равно, – сказала Селина. – Даже если я напоминаю вашу мать, и вы только поэтому мне сочувствуете, все равно приятно.

– С чего вы это взяли? Вы совершенно не похожи на мою мать и ничем ее не напоминаете.

– Кого же я вам напоминаю?

– Трудно сказать, – ответил Фредерик. – Может быть, мою старшую сестру, которую я слишком рано потерял. Она внешне тоже была на вас не похожа – брюнетка с темно-серыми глазами. Но она была такой же доброй, и в ней было столько же огня и жизни. Слишком много для девушки из семьи провинциального пастора.

Она вскинула глаза и опять улыбнулась.

– Вам часто встречались женщины с огоньком? Женщины, живущие страстью, а не рассудком?

Фредерик пожал плечами.

– Мыслями вы все еще в сегодняшнем балете, верно? Я не знаю, что вам ответить. Жизнь все-таки – это не балет и не роман.

– Я промолчу не потому, что мне нечего сказать, а потому, что мне не хочется произносить банальность в ответ на банальность.

Селина подошла к окну, отдернула штору, посмотрела на тихую, но хорошо освещенную улицу.

– Вы не хотите отсюда переехать? Здесь очень мило, но вам становится слишком тесно. Я заметила, книги в вашем шкафу стоят в два ряда. Их, наверное, уже неудобно искать. Вам бы не помешала отдельная комната под библиотеку, да и под столовую…

– Мне здесь нравится. Есть отдельные недостатки, но их не так много, чтобы пускаться на поиски нового жилья и терпеть неудобства переезда. Маклер иногда сообщает о квартирах, которые могли бы меня заинтересовать, и не так давно он предлагал мне посмотреть квартиру на улице Эколь, которую освободила семья профессора Медицинской школы. Четыре комнаты плюс комната для прислуги. Я, конечно, подумал о кабинете и библиотеке, и еще о том, что мог бы привезти сюда сестру из Ла-Рошели и нанять для нее горничную. Но Шарлотта вряд ли решится, а одному мне такие палаты ни к чему. Кстати, я прекрасно ориентируюсь в своих шкафах и могу найти любую книгу с закрытыми глазами.

– Поспорим? – засмеялась мадам Марото.

– Хорошо. Называйте книгу, и если она у меня есть, я скажу, где она находится.

– «Замогильные записки» Шатобриана.

– Самая верхняя полка, справа, во втором ряду. Поверите на слово или убедитесь сами?

Мадам Марото захотела убедиться и с помощью Фредерика поднялась на лесенку. Шатобриан стоял на месте.

– «Эмали и камеи» Теофиля Готье.

– Полкой ниже, справа, первый ряд.

– Басни Лафонтена.

– В моем столе. Я недавно перечитывал.

– Вы перечитывали автора из школьной программы? Позвольте узнать, для чего? Что вы там не помните наизусть?

Он мог бы сказать: «Сверял одну цитату», но взгляд Селины был проницателен и насмешлив. Не так давно Лафонтен понадобился Фредерику для нового задания Клеми. Он торопливо сказал:

– Сейчас найду и поставлю на полку.

Фредерик открыл верхний ящик стола в поисках книги и внезапно под папкой с черновиками обнаружил большой нераспечатанный конверт. Он уставился на него в замешательстве. Для него это было немыслимым делом. Вся почта, которую он получал, сразу же вскрывалась. Письма, на которые мог ответить секретарь, отправлялись в специальную корзину и ждали ближайшей среды или пятницы, счета складывались в отдельную стопку под пресс-папье, письма, требуюшие личного ответа – в ящик под ключ. Газеты прочитывались, и их забирала поденщица. Научные журналы вставали в ряд на книжную полку.

– Забытое письмо? – пробормотал профессор Декарт. – Невозможно…

– Вы проспорили! – воскликнула Селина. – Не все в своей квартире вы знаете и помните. Снимите-ка меня отсюда и вместе посмотрим, что это такое. Это и будет ваш фант.

Он без труда снял ее с лестницы – она была легкой, как птичка. Теплый, нагретый ее телом розовый шелк оказался очень приятным на ощупь. От запаха ее духов слегка кружилась голова.

– Оказывается, это не письмо, а бандероль. Из Ла-Рошели. А я-то как раз недавно думал, почему Жан-Клод Фуше до сих пор не прислал мои фотокарточки.

– Вот как, ваши фотокарточки? И вам, значит, не чуждо тщеславие? Дайте мне, я хочу посмотреть.

Понимая, что запираться глупо, он разрезал конверт и протянул один из сделанных в фотоателье Фуше портретов Селине. Затем достал другой. И как бы ни был он скептически настроен, от того, что он увидел, перехватило дыхание.

Фуше обещал, что на фотокарточке «будет он, а не молодой доктор Фауст». Это действительно был он, однако, парадоксальным образом, и доктор Фауст тоже, точнее, та сторона внутренней сущности Фредерика Декарта, которая дополнила его французский рационализм и кальвинистский фатализм мечтательностью и страстностью немецких романтиков. «Sturm und Drang какой-то», – пробормотал он с недоумением. И снова посмотрел на свое лицо на портрете. Таким он не видел себя в зеркале, но таким, без сомнения, видели его другие. И коллеги. И друзья. И слушатели его лекций. И Клеми.

…Молодой человек тридцати с небольшим лет сидит в пол-оборота на фоне Альпийских гор, как будто на скамье, установленной на смотровой площадке для отдыха перед дальнейшим восхождением. Он очень элегантно, даже щегольски одет. Серый пиджак хорошего сукна, острые накрахмаленные углы сорочки, галстук в мелкую крапинку, атласный жилет, запонки, булавка. Все это сидит на нем непринужденно, всякий сразу же видит, что он привык носить костюм человека из общества. Свободный, красивый поворот головы, темные волосы волнами по обе стороны от пробора. Подстриженные усы и бородка завершают облик молодого профессора, только что принятого в Академию наук, искусств и литературы Ла-Рошели. Кое-что выдает, что перед зрителями уже не юноша: морщинки у глаз искусно подретушированы, но куда же спрячешь суховатый овал лица, кожу, туго обтягивающую нос, лоб и скулы? И все-таки есть в его лице что-то искреннее и беззащитное, что делает его моложе своих лет. Взгляд, обращенный внутрь себя, задумчивая полуулыбка в ответ на удачно найденную мысль. Это лицо как будто подсвечено изнутри, и его освещает неустанная жизнь духа. «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них»[1]. В складках его губ скрывается легкая насмешка – и над собой, и над своей жизнью, и над своими академическими регалиями, которые он не считает такими уж важными. Есть в нем какая-то веселая отвага, готовность пойти своей судьбе навстречу, победить или проиграть...

Не в силах выдержать собственный взгляд, Фредерик бросил на стол фотографическую карточку.

– Если я хожу по улицам и читаю лекции перед студентами с таким лицом, – вырвалось у него, – меня давно пора запереть в сумасшедшем доме!

Селина ласково положила руку на его плечо.

– Я не понимаю только одного, Фредерик, – сказала она. – Почему до сих пор не нашлось ни одной умной и ловкой женщины, которая бы не только поняла, какое вы сокровище, но и смогла бы сделать вас чуть-чуть более земным, не посягая на вашу истинную природу?

– Я размышлял… – начал он.

– Размышляли! Да, конечно, что еще может сказать человек с фамилией Декарт? Когда-то давно, когда вы только что вернулись в Париж из Ла-Рошели, я полушутя, полусерьезно спросила Клемана – возможно ли, чтобы вы были прямым потомком нашего великого философа? Но Клеман ответил, что Рене Декарт не был женат и законных потомков не оставил. Правда, у него была внебрачная дочь, но и она, к несчастью, умерла во младенчестве.

– Спросили бы меня, я бы сам вам рассказал о своем происхождении. Мы – шарантские буржуа, торговцы солью и вином. К середине шестнадцатого века кое-кто уже поднялся благодаря образованию. Мой прямой предок, эмигрировавший накануне эдикта Фонтенбло, например, был врачом. К тому же все ла-рошельские Декарты – убежденные протестанты с тех самых времен, как миссионеры из Женевы со своей проповедью Sola fide, sola scriptura достигли западных берегов Франции.

– Не нужно мне было спрашивать Клемана о вас, – вдруг сказала Селина. – Он всегда знал, что вы были моей слабостью…

Ее лицо было совсем близко. Тонкое, будто акварельное, красивое слегка увядшей прозрачной красотой. Серо-голубые глаза смотрели нежно и насмешливо. Алый рот чуть-чуть приоткрылся. Селина была не Эдит Марсан, она играла с ним легкими намеками, дразнила полуоткровенностью, завлекала женственностью и слабостью, а не бросалась в атаку. Фредерик обнял ее и прижался губами к ее все еще немного сладким от варенья губам.

Поцелуй длился долго. И это был настоящий поцелуй двух взрослых, прекрасно осознающих свои желания людей. Он никого не смог бы обмануть маскировкой под нежную и безгрешную, почти братскую дружбу. Но все-таки, обнимая друг друга, они все так же неподвижно стояли посреди комнаты и не делали попыток перейти к более определенным действиям. Как бы ни было сильно желание, еще сильнее был долг любви, отданный другой женщине и другому мужчине. А еще – томительная сладость недосказанного, незавершенного…

– Селина, – тихо сказал Фредерик. – Это все очень странно и, наверное, мы это зря…

– Вы мне всегда нравились, вы это знаете, – ответила она, поправляя волосы. – И до сих пор нравитесь так, что сейчас я была готова согрешить второй раз в жизни.

– И вы мне всегда нравились, и до сих пор нравитесь, – сказал Фредерик. – И тоже это знаете. Но вот насчет «согрешить»… Думаю, нам не нужно это делать.

– Из-за Клемана?

– Не только.

«Из-за Клемана и из-за Клеманс» – договорил он мысленно.

– А я ведь еще кое-что о вас знаю. Точнее, вижу. Вы влюблены. И вовсе не в меня.

Он почему-то не удивился. Конечно, она не могла это понять за те несколько минут, пока читала его письмо Клеми, даже если допустить, что она действительно не удержалась и его прочитала. О чем-то большем, чем дружба и участие, в том письме не было ни слова. Это все Жан-Клод Фуше. Наверное, дьявольский всевидящий глаз его фотографического аппарата увидел и высветил не только его «неотмирность», но и земную любовь, которую он так и не победил.

– Да, – спокойно ответил он.

Вот это слово и сказано. Ну что ж. Лгать сегодня все равно бесполезно.

– Она хотя бы догадывается, как ей повезло? – усмехнулась мадам Марото. – И когда же свадьба?

– Ответы на ваши вопросы по порядку: полагаю, что да, и думаю, что никогда.

– Не припомню вас таким откровенным. Что-то странное разлито в воздухе. Наверное, эликсир правды. Какой сегодня день? Может быть, какой-то праздник по вашему протестантскому календарю? Ладно, давайте разольем остатки вина, и я поеду домой. Для одного дня потрясений слишком много. Найду ли я карету, вот это действительно проблема. Театральная публика давным-давно разъехалась…

– Выйдем на Сен-Жак, и если не поймаем фиакр, тогда придется прогуляться. Я доведу вас до самого дома. Люксембургский сад не так далеко.

– Очень романтично и очень глупо. Идите к сторожу, дайте ему полфранка, и он подгонит фиакр. И вот еще что, дайте-ка мне адрес вашего ателье. Когда я снова буду в настроении сниматься, я бы хотела, чтобы мой портрет сделал только этот фотограф. Никому другому я не позволю раздеть себя перед публикой.

Ее голос звучал чуть раздраженно, чуть слишком резко. Она все-таки досадовала на поражение, которое потерпела от незнакомой женщины.

– Ла-Рошель, улица Пале. Писчебумажный и книжный магазин Фуше, – ответил Фредерик, стараясь казаться спокойным. – Спросите Жана-Клода Фуше.

– Правда, не думаю, что скоро попаду в Ла-Рошель.

Когда фиакр подъехал, Селина Марото решительно отказалась от предложения Фредерика довезти ее до дома. «Я уже большая девочка, а вам пора бай-бай», – сказала она. Но все-таки смягчила свой сарказм улыбкой и добавила:

– Спасибо, мой друг, за этот вечер. За прекрасный безгрешный вечер.

[1] Мф. 6:28

Глава 2. Катастрофа

На следующей неделе Фредерик закончил рукопись о Бонапарте. Он не хотел идти в контору Марото и передавать книгу в руки Мелизе, лучше было бы дождаться воскресенья и отдать ее Жану Фландруа. Но в Коллеже он договорился о неоплачиваемом недельном отпуске и рассчитывал в воскресенье уже быть в Ла-Рошели.

Ему повезло, Мелизе не было. Он передал рукопись старшему клерку, Ампрэну. Тот извлек авторский договор из папки на «Д» – она была очень толстой, потому что много французских фамилий начинается на эту букву, – и сделал в договоре пометку об исполнении. Он поздравил «господина профессора» с законченной работой. В конторе, несмотря на общее уныние из-за болезни хозяина и предчувствие неизбежных перемен к худшему, пахло апельсиновыми корками, и хотя бы в этом чувствовалось приближение Рождества. Второй клерк, отвечающий за готовые тиражи, спросил, получил ли «господин профессор» «Путешествие в Италию». Фредерик действительно получил сегодня утром два изящных томика в черной коже, с малиновым обрезом, с гравюрами, переложенными прозрачной бумагой, и рассчитывал, что прочтет их за каникулы. Как знать, может, он и сам когда-нибудь попутешествует по Италии, а вместо путеводителя у него будет книга профессора эстетики Ипполита Тэна, да еще воспоминания о том, как о научных экспедициях своей молодости ему рассказывал Луи-Бенжамен Флерио де Бельвю.

Впоследствии Фредерик часто перебирая в памяти дни перед Рождеством 1866 года. Он ехал в Ла-Рошель с опаской, что теперь, когда он прекратил себя обманывать и вслух признался, что любит Клеми, ему будет трудно держать себя с ней по-братски. Но пока он шел домой с вокзала, тревоги уходили, в душу постепенно проникало умиротворение. Витрины магазинов и окна домов уже были украшены гирляндами, звездами, шарами и рождественскими венками. На дверях родного дома тоже висел венок из падуба и остролиста. Прежде, чем взяться за отполированную дверную ручку, Фредерик вскинул голову и посмотрел на верхний этаж. Между створками жалюзи в окне блеснул и спрятался чей-то любопытный глаз. Кто-то ждал его появления, и ему стало тепло оттого, что не было сомнений, кто этот «кто-то».

В гостиной мать упражнялась за клавесином, Шарлотта сидела с пяльцами и вышивала. При его появлении мадам Декарт оборвала свой этюд, встала, подошла к сыну и обняла его. Он немного удивился – такие нежности были не в ее правилах.

– Как приятно вернуться домой и застать настоящую идиллию! – сказал он. – А где Макс и Клеми?

– Макс вот-вот вернется с верфи, и будем ужинать. Клеми сидит наверху и занимается по учебникам, которые ты ей оставил. Надеюсь, ты не станешь хотя бы в эти дни мучить бедняжку уроками?

– «Мучить» – это ее слова?

– Нет, конечно. Она готова заниматься хоть днями напролет. Мы удивляемся, что ее рвения хватило так надолго. Сначала Макс уверял, что она просто была не в силах с тобой спорить, потому что твоего учительского деспотизма не выдерживали даже прошедшие огонь и воду старшеклассники из лицея Колиньи. Но ты уехал полтора месяца назад, а она все так же проводит каждое утро. Раньше, пока Макс не нанял Сидони, она готовила завтрак и убирала столовую, а потом закрывалась наверху со своими книгами. Теперь она просто поднимается после завтрака и идет наверх. В эти часы, как ты велел, ее никто не трогает. Иногда она занимается и по вечерам, как сегодня.

– Макс уже забеспокоился, не подменил ли ты ему жену, – сказала Шарлотта.

– Не вижу смысла останавливаться в самом начале пути, – ответил Фредерик, делая вид, что не замечает сарказма. – Я не смогу ей дать полноценное образование на уровне коллежа, но хотя бы научу ее читать и понимать книги, которые читают, как вы говорите, «в нашем обществе».

– У тебя, я вижу, появилось много свободного времени, – заметила Шарлотта.

– Во-первых, я дописал книгу, а во-вторых, не люблю бросать начатое дело на середине.

– Оставь брата в покое, – вмешалась мадам Декарт. – Если бы у Фреда был другой характер, он бы не добился так многого.

Причина материнской радости скоро открылась. Фредерика ждал конверт с уже хорошо ему известной сургучной печатью, содержавший приглашение в Академию наук и искусств на торжественную праздничную сессию. Собрание должно было пройти в городском театре. По завершении речей всех приглашенных ждала премьера комедии Эмиля Дешана «Выгодный поворот», а потом роскошный званый ужин. Приглашение было выписано на два лица, и Амели заранее решила, что спутницей сына будет она. Мать охотно уступила бы этот выход в свет Шарлотте, но дочь заявила, что там все равно одни старики. А вот Амели наденет лучшее платье, сделает прическу и весь вечер будет принимать поздравления с тем, что воспитала такого сына. Годы одиночества и тяжелого труда остались позади, и теперь она может потешить материнское честолюбие.

Но заседание должно было состояться перед самым новым годом, уже после бала в Отеле Биржи. Этот бал тоже всех интересовал. Шарлотта сообщила, что у нее уже расписано несколько танцев в бальной книжечке.

– Макс и Клеми, разумеется, тоже пойдут. Для Клеми уже куплено новое, очень миленькое платье. Но есть одна проблема, где даже ты вряд ли поможешь, Клеми совсем не умеет танцевать. Лили Понсак нашла учителя, который давал уроки еще ей самой и ее старшей сестре Изабель. Этот мсье Филиппо уже приходил, обучил Клеми нескольким фигурам и сказал, что она способная, но застенчивая сверх всякой меры. А ты пойдешь? Уверена, ты проведешь незабываемый вечер, отбиваясь от девиц из протестантских и даже католических семей обеих Шарант, мечтающих познакомиться с профессором и академиком.

В этот момент в комнату вошла Клеми.

– Здравствуйте, Фредерик. Сверху я вас видела и слышала ваш голос. Но не хотела мешать вам поздороваться сначала с матушкой и сестрой.

– Ну, как поживает «Капитан Фракасс»? – улыбнулся он.

– Я дочитала, но не стала вам об этом писать – зачем, если скоро и так увидимся.

Он не ожидал, что за эти полтора месяца Клеми очень сильно изменится, и она действительно мало изменилась. Но ее забитость, которая так его напугала в прошлый приезд, совершенно исчезла. Хотя перед ним стояла все еще не очень уверенная в себе молодая женщина, ее врожденная деликатность больше не выглядела как слабость. К ней понемногу возвращались ее прежние милые живость и задор. В поезде Фредерик думал о том, что если его внимание к жене брата уже было кем-то дурно истолковано (фраза из письма Клеми о Шарлотте не давала ему покоя), можно, наверное, прекратить уроки. Со своей новоприобретенной привычкой к регулярному чтению дальше Клеми справится и сама. Но теперь он понял, что надо продолжать. Если он способен оказать на нее влияние, если она действительно тянется за ним, как потянулся когда-то Эмманюэль Дару, – значит, нужно успевать дать ей как можно больше, пока у нее еще нет ребенка. Потом ее затянет мир молодой матери, в котором царит только один не терпящий соперников властелин. Но это не значит, что сейчас ее старания напрасны. С рождением ребенка Клеми станет не до программы коллежа, но у нее останутся знания и любовь к размышлениям, останутся книги, к которым она вернется, едва у нее появится время. И самое главное, с ней останется пробудившееся достоинство. Она не утонет. Фредерик научит ее плавать.

– Почему-то мы с порога заговорили вовсе не о нашей главной новости, – сказала мадам Декарт. – А ведь мы ждем гостей – из Потсдама приедет мой отец вместе с женой. Я звала и Рудольфа, но он отказался ехать. Побоялся, что в Ла-Рошели слишком многое напомнит ему тот счастливый год, когда они прожили здесь с Хеленой и Элизой до Элизиного замужества.

– Вот это да, дедушка наконец-то собрался. Через восемь лет, если я ничего не путаю. Последний раз он приезжал в тот год, когда я еще преподавал в лицее.

– Райнер и Адель хотели, чтобы мы все приехали на это Рождество к ним в Потсдам. Я была готова принять их приглашение. Мы увиделись бы с Эберхардом и Лолой, с Рудольфом, с дедушкой Шендельсом, который не слишком рад необходимости тащиться в такую даль, есть незнакомую еду и спать в чужой постели. Но Максу господин Прюдом дает совсем небольшой отпуск, и значит, им с Клеми все равно пришлось бы остаться дома. Какой тогда смысл в поездке, если наши родственники хотят посмотреть вовсе не на нас с Шарлоттой, мы-то вряд ли сильно изменились с последней встречи, – а на Макса и его молодую жену?

– Не уверена, что я хочу в Потсдам, – поморщилась Шарлотта. – Картены – прекрасные люди, я обожаю и тетю Адель, и дядю Райнера. Но их друзья и гости обязательно будут обсуждать и в глаза, и за глаза, почему я все еще не замужем. Единственное, что всех интересует – это не научные степени, не прочитанные книги и не путешествия в другие города и страны, а браки и дети. Когда разговоры обо мне им наскучат, они начнут перемывать кости Максу и Клеми.

– Я не перестаю себя спрашивать, дорогая дочь, кто внушил тебе настолько завышенное мнение о собственной особе. Почему ты еще не замужем и не обручилась – этот вопрос больше всех волнует именно тебя, а вовсе не других. Что ж, в любом случае прекрасно, что дедушка сам едет во Францию. За оставшиеся дни нам предстоит сделать рождественскую уборку. В первую очередь это касается тебя, Шарлотта, и тебя, Клеманс, а также Катрин и Сидони, нашей новой служанки. Но и ваша с Максом помощь мне тоже понадобится. Вы оба наведете порядок в библиотеке и рассортируете отцовские книги, отвезете все, что вам не нужно, в музей в «Дом Флерио», купите угля и дров для камина, проверите, в каком состоянии винный погреб. К тому же придется тебе, Фред, уступить дедушке свою спальню. Сможешь переночевать несколько ночей в кабинете, или лучше открыть тебе комнату Мюриэль?

– Разумеется, лучше в кабинете.

– Вот и я так думаю.

– Показать вам книгу, которую я сейчас читаю? – спросила Клеми. – Это не из тех, которые вы мне оставили. Я сама ее нашла в вашем кабинете. Вы ведь разрешили мне туда заходить?

– Конечно, Клеми. Хвалю вас за смелость.

Мадам Декарт и Шарлотта ушли в столовую распорядиться, чтобы Катрин подавала ужин, и помочь накрыть на стол. Макс вот-вот должен был вернуться с верфи. Клеми быстро метнулась в кабинет, и Фредерик пошел туда за ней, глядя, как мелькают ее ноги в домашних туфельках. Ей не хотелось терять ни минуты. Он понял ее без слов. Дверь кабинета распахнулась и впустила Клеми и Фредерика, но прежде, чем протянуть руку к газовому рожку, он сказал непредвиденное:

– Можно сначала с вами поздороваться? Я почему-то постеснялся обнять вас в гостиной. Но мои чувства и отношение к вам – те же, что и всегда.

В ту самую секунду, когда Клеми метнулась в его объятия и прижалась горячей щекой к его щеке, он сказал себе, что конечно же, то, что он делает – дурно. И ему это известно. Не будь это дурно, он бы по-братски обнял Клеми так же, как и Шарлотту, на глазах у матери.

Наконец он первый ее отпустил и повернулся к рожку. Свет ярко вспыхнул. Клеми взяла с полки роман братьев Гонкуров «Жермини Ласерте». Фредерик так и застыл на месте. Роман о нравственном падении и гибели бедной служанки, полный сочувствия к несчастной девушке, но очень откровенно живописующий все пороки, которым предавались Жермини и ее любовники, был последней книгой, которую он порекомендовал бы своей ученице.

– Фредерик, теперь вы мной недовольны? – спросила она, следя за его выражением лица. – Если бы моя мама узнала, что я читаю, о каких вещах здесь говорится и какими словами… она бы бросила эту книгу в печь, а меня бы, наверное, выпорола.

– Вы замужняя женщина, – ответил Фредерик. Чтобы это сказать, ему пришлось сделать над собой некоторое усилие. – Меня сильнее шокирует, если я узнаю, что эту книгу читала Шарлотта. Но я не удивился бы, если она тоже сунула в нее нос.

– Я ведь не знала, о чем это, – Клеми даже шмыгнула носом, будто оправдывающаяся девочка-подросток. – Взяла из-за названия, подумала, что читать о женщине будет интереснее, чем о мужчине. И… не смогла остановиться. Мне страшно и противно, я сама себе кажусь грязной оттого, что некоторые сцены меня волнуют, несмотря на ужасное омерзение. И все равно не могу бросить. Тем более, повернись все по-другому, судьба этой Жермини могла бы стать и моей судьбой.

– Никогда, ни при каких обстоятельствах она не стала бы вашей судьбой.

Клеми вздрогнула и возразила тихим прерывающимся голосом:

– Вы же помните, Макс хотел отменить свадьбу, когда узнал про моего отца. Он чуть не отправил нас обратно в почтовой карете. Представляете, что…

– Клянусь, я никогда не допустил бы этого.

Ее бросало то в холод, то в жар, она не решалась на него посмотреть. Она еще не смела предположить, что бы сделал Фредерик, но уже догадывалась, что он принял такое участие в ее судьбе не случайно.

– Если вам не нравится, что я читаю эту книгу, – прошептала она, – я больше не буду. А вы еще похвалили меня за смелость... Теперь, когда вы знаете, что это был не Мериме и не Лафонтен…

– Клеми, спасибо, что вы мне рассказали. Я еще раз похвалю вас и за смелость, и за честность. Вы могли и дальше брать ее тайно и никому не признаваться, ведь так? И хотя я не могу вам что-то запрещать, я вам не отец и не муж, я тоже хочу оберечь вас от житейской грязи, быть уверенным, что она вас не коснется. Если вам от этого будет легче бросить, знайте, что я сам тоже не дочитал. Может быть, я ханжа, как говорит Макс, но не лицемер. У меня было ощущение, – простите меня за эти слова, – будто я, слишком моральный, чтобы просто пойти в бордель, стою под дверями и подглядываю в замочную скважину. Отвратительное чувство.

Они смотрели друг на друга как два сообщника.

– Я поняла, ­– сказала Клеми.

– Завтра позанимаемся грамматикой. Готовьтесь, Клеми: пока я здесь, задания будут скучными и трудными. Легкие и приятные вы потом и без меня разберете, не так ли?

В прихожей хлопнула дверь. Пришел Максимилиан. Клеми кивнула в знак согласия и побежала встречать мужа. Фредерик поправил на столе несколько бумаг, чтобы убедить самого себя, что он здесь находится исключительно по делу, и поплелся в столовую. Он уже был не рад, что приехал задолго до Рождества.

Но ожидание праздника взяло свое, дни потянулись – веселые, хлопотливые. После завтрака Фредерик занимался с Клеми. Дверь он открывал нараспашку, говорил чуть-чуть преувеличенно громко. Иногда к ним приходила Шарлотта и усаживалась в кресло, говоря, что ей скучно, а тут хоть какое-то разнообразие. Тогда Фредерик быстро разбирал с Клеми несколько упражнений и предлагал занятие повеселее – чтение пьес по ролям. Они втроем усаживались на диван, причем Фредерик благоразумно выбирал себе место с краю, рядом с Шарлоттой, и доставали сборник комедий Мольера в истрепанном переплете, с еще отцовским экслибрисом. Фредерик специально выбрал комедии, чтобы им не пришлось разыгрывать любовные сцены. Он брал себе все мужские роли, а Шарлотта и Клеми делили между собой женские. Они быстро прочитали «Смешных жеманниц», и Фредерик попутно рассказал им о Мадлен де Скюдери и изобретенном ею языке галантности, а заодно и о новелле Гофмана «Мадемуазель де Скюдери», в которой облик этой женщины предстал совсем в ином, романтическом, а не карикатурном свете. Потом перешли к «Мещанину во дворянстве». Дружный хохот, доносящийся из кабинета, немного беспокоил мадам Декарт. Она не видела причин беспокоиться из-за дружбы своего старшего сына и Клеми, тем более, Шарлотта тоже была с ними. Но мадам Декарт чувствовала, что любая из ее приятельниц по церковному комитету усмотрела бы здесь что-то плохое и постаралась бы вмешаться и положить конец этим неподобающим отношениям. Может, и ей стоило бы. С другой стороны, ни у кого из ее подруг не было такого сына, как Фред.

Тем более, время занятий пролетало быстро, а потом Клеми и Шарлотту ждали совсем иные дела. В доме полным ходом шла подготовка к Рождеству и к приезду Фридриха и Барбары Шендельс. Мадам Декарт, Клеми, Шарлотта и две поденщицы, Катрин и Сидони, перетряхивали шкафы, перемывали посуду, перетирали каждую вазочку или статуэтку на полках, мыли окна, скребли и натирали воском полы, готовили по рецептам Амели и перекладывали в жестяные коробки рождественское печенье, благоухающее лимонными корками, душистым перцем, корицей и кардамоном. Над составлением меню для Сочельника все еще спорили. Что подать после возвращения из церкви? Ломтики гусиной печенки на тяжелом сладковатом хлебе в сопровождении сотерна, или устрицы «натюр» с лимоном, белым хлебом и маслом, а к ним легкое, чуть солоноватое вино с острова Ре или из Марсильи? Мать говорила, что классический французский Сочельник больше понравится дедушке, что это похоже и на немецкую кухню, а младшие Декарты, гордящиеся своими шарантскими корнями, настаивали на устрицах и белом вине. Амели предложила компромисс: пусть Сочельник будет по их желанию, но в первый день Рождества она приготовит утку с красной капустой. Младшим пришлось тоже уступить, хотя красная капуста никому из детей Амели не нравилась.

Фредерик и Максимилиан приводили в порядок отцовскую библиотеку и отбирали естественнонаучные труды, чтобы передать их в дар музею естественной истории. Кроме того, они сбросились и в ближайшую субботу объездили городских виноторговцев, чтобы наполнить погреб хорошим вином. Цены на отборные устрицы резко взлетели перед Рождеством и чуть не сделали сомнительной идею Сочельника по-шарантски, но Алонсо Диас напомнил, что его сестра Кармен замужем за владельцем устричной фермы на острове Олерон. Он добавил, что в Ла-Рошель сестра теперь не ездит, нет такой нужды: у нее на месте все забирают парижские перекупщики. Но «для своих» супруги Кастель кое-что оставляют. В воскресенье после богослужения Фредерик встретился с другом у причала в Шеф-де-Бэ. Алонсо предложил свозить его в Ле-Шато-д’Олерон. Шарлотта надела теплое пальто и капор и заявила, что тоже поедет. Взять с собой остальных и устроить такой же пикник, как в начале ноября на острове Экс, в этот раз не получалось. Погода была скверная. К тому же дедушка Шендельси фрау Барбара уже приехали, и мать захотела, чтобы Макс остался дома и представил старикам свою молодую жену. Алонсо недавно прошпаклевал и заново покрасил свою лодку, поставил новый парус. Он всю дорогу болтал с Фредериком и Шарлоттой, но краем глаза, как и подобает капитану, зорко следил за происходящим и время от времени брался за руль и выравнивал курс. Всем остальным заправлял его старший сын Эстебан, для французов Этьен, молчаливый и очень серьезный мальчик-подросток. Алонсо доверительно наклонился к другу и сообщил: «Хочет стать моряком торгового флота и совершать рейсы в Новый Свет, в Индокитай, в Африку. Я ему говорю, чтобы брал пример с тебя и, если собирается чего-то добиться в этой жизни, держался подальше от женщин. Кого-то губит вино, кого-то карты, а меня вот женщины сгубили. Ты же помнишь, я собирался совершить плавание вокруг земного шара, но вместо этого стал отцом в восемнадцать лет и застрял на берегу на веки вечные».

Фредерик ловил на себе восхищенный взгляд подростка и чувствовал смущение. Он думал о том, как это удивительно, что у его ровесника уже пятнадцатилетний сын, и немного завидовал негласному сообщничеству между Алонсо и Эстебаном. Диас-отец на публику ругал сына бездельником и тупицей, обещал, когда они пристанут, выпороть канатом, а потом вырвать ноги и вставить их на место рук, но подросток только ухмылялся, потому что глаза отца смотрели на него с любовью и гордостью. Мало смыслящий в морском деле Фредерик понимал: Эстебан вел крошечное судно сквозь декабрьскую непогоду почти так же уверенно, точно и красиво, как это сделал бы сам Алонсо.

«Ну а как там твоя книга о Бонапарте, которую ты мне обещал?» Фредерик ответил, что книга готова, возможно, ее уже набирают. И добавил, что на первой странице будет посвящение: «Алонсо Диасу, с которым мы когда-то мальчишками ныряли за дикими устрицами на отмелях у островов Шарантского архипелага». Алонсо вытаращил глаза: «Прямо вот так и напечатают?!» «Конечно». «Да разве это можно, писать про какого-то Алонсо Диаса и его детские глупости в книге о нашем императоре, о Наполеоне Первом?» – «Ты что, не рад?» – спросил Фредерик. «Просто не ожидал, – покачал головой Алонсо. – Ну, теперь считай, я прожил свою жизнь не зря – мое имя будет в одной книге с Бонапартом. Кстати, – он толкнул друга в бок, – а что ж ты тогда не написал, как однажды стукнулся головой о камень и уже начал пускать пузыри, а я тебя вытащил?»

Кармен Кастель превратилась в кругленькую, шумную и очень энергичную хозяйку фермы в толстых вязаных носках, надетых под деревянные башмаки, и в несвежем переднике. В ней не было ничего испанского – вылитая мать, Жозефа Перро. Ее муж пошел отбирать устрицы, а она сама принялась метать на стол угощения и поинтересовалась у мужчин, не хотят ли они домашней тутовой настойки. Алонсо отказался: «Ты же знаешь, Карменсита, я только трезвым в море выхожу». Фредерик из солидарности тоже отказался. Они быстро пообедали, расплатились с хозяевами за два ящика превосходных устриц, засыпанных ледяной крошкой, и стали собираться в обратный путь. Под сильным встречным ветром путешествие обещало затянуться. Лодку так подбрасывало на волнах, что Шарлотта, никогда раньше не страдавшая морской болезнью, почувствовала себя плохо, ее вывернуло за борт всем только что съеденным, и весь остаток пути она провела, скорчившись у кормы. Алонсо отодвинул сына и сам вцепился в руль, Эстебан и Фредерик взялись за весла, но все равно в Шеф-де-Бэ они прибыли уже затемно.

Когда Фредерик и Шарлотта, усталые, замерзшие и мокрые до нитки, появились в столовой, ужин подходил к концу. У всех домочадцев был встревоженный вид, даже у Барбары Шендельс, которая нечасто видела дочь и внуков своего мужа, и ей сложно было принимать слишком близко к сердцу их беды и огорчения. Шарлотта едва ли это заметила. «Я не голодна, хочу только лечь и согреться», – пробормотала она и ушла к себе. «Что тут произошло?» – спросил Фредерик. «Может быть, сначала поешь?» – возразила мать. «Нет, сначала скажите, если это меня касается». Он быстро и, против всякого желания, виновато взглянул на Клеми, сам не понимая, почему ждет опасности именно с этой стороны, и какой именно опасности. Но оказалось, пару часов назад с вечерней почтой принесли телеграмму из Парижа на его имя. Он разорвал обертку, уже зная, что там окажется. Телеграмму отправила Селина. Сегодня утром от нового удара скончался Клеман Марото.

Фредерик автоматически прочел заупокойную молитву. Память и привычка опередили сознание, потому что, если вдуматься, господин Марото едва ли хотел, чтобы после его смерти за него о чем-то просили сущность, в которую он не верил. Немного удивленной семье Фредерик пояснил: «Умер мой издатель. Его вдова сообщает, что похороны состоятся во вторник. Я должен немедленно ехать в Париж».

– Но почему тебе нужно ехать так скоро? Сегодня воскресенье. Неужели ты не можешь задержаться на день и провести с нами хотя бы Рождество? Даже ради дедушки?

– Мне очень жаль, но я не могу.

– Думаешь, там некому взять на себя хлопоты, связанные с похоронами?

– Не знаю, – ответил он, опять влезая в неприятно влажное пальто и надевая шляпу. – Боюсь, что так. Я схожу на вокзал в билетную кассу, узнаю, есть ли билеты на ночной поезд. Если нет, останусь до утра. Если есть – уеду сегодня, чтобы с утра мадам Марото могла мной располагать. Сожалею, но поверьте, я действительно не могу остаться с вами праздновать Рождество, сделав вид, что этой телеграммы не было.

Возразить было нечего, и все домочадцы теперь смотрели на него так, как будто на их глазах его поразила какая-то скоропостижная болезнь или другое несчастье. Во взглядах было сострадание, но втайне почти все испытывали облегчение, что это не им нужно мчаться в Париж на чьи-то похороны. В конце концов, никто в Ла-Рошели ведь не знал господина Марото, пусть он и был достойным человеком. Это их не касается, им предстоит завтра наряжать маленькую ель в горшке, привезенную дедушкой из Потсдама, заворачивать и подписывать подарки, идти в церковь на недолгую и радостную службу, накрывать рождественский стол, встречать праздник отличной едой и вином. Бедный Фред! Вот уж не повезло так не повезло. Может быть, завтра он хотя бы найдет время сходить на службу в Луврскую Ораторию...

Только глаза Клеми следили за ним с беспокойством. Она слышала, как хлопнула дверь. Когда мадам Декарт и потсдамские гости перешли в гостиную, а Макс пошел разжечь им камин, и в столовой не осталось ни души, она заново растопила плиту, а потом бросилась на колени, сложила руки для молитвы и быстро-быстро зашептала: «Пресвятая Дева, сделай, пожалуйста, чтобы билеты на ночной поезд были раскуплены! Тогда он сможет хотя бы переночевать дома, отдохнуть и выспаться, уехать в сухой одежде и пальто! Я знаю, что мне теперь нельзя читать новену, но я все равно тайком прочитаю, если ты не позволишь ему уехать сегодня!» Клеми знала, что и пастор Госсен ее бы не одобрил, и сам Фредерик, скорее всего, тоже. Но ей все равно было трудно обращаться с такими молитвами к самому Христу. Ей казалось, что Мария скорее поймет и не осудит то, в чем Ее Сын углядел бы только женскую слабость и суетность.

Она успела убрать всю посуду и подмести крошки со стола, когда Фредерик вернулся. Она выглянула из столовой. По его лицу ей сразу стало понятно, что молитва не помогла.

– Вы здесь, Клеми? – он смотрел на нее с усталой улыбкой.

– Я как раз заканчиваю.

– Как удачно, что вы одна, – сказал он и опустился на стул. – У меня нет больше сил ни с кем, кроме вас, разговаривать. Сейчас немного отдохну и пойду к себе – собираться.

– Все-таки уезжаете?

– Да. Я купил последний оставшийся билет. Вот уж не думал, что накануне Рождества столько людей пускается в дорогу...

– Фредерик, плита в кухне горячая, я специально подбросила угля. Давайте сюда всю вашу одежду. До поезда она успеет высохнуть.

– Вы ангел, Клеми. Я плавал на Олерон не в своем хорошем пальто, а в старом, специально для таких случаев. Но все равно благодарю.

Голос у него был безжизненный, лицо серое. Он уронил голову на руки. Напряжение отступило, навалилась усталость. И тогда Клеми встала у него за спиной, оглянулась на дверь – в коридоре было тихо – и стремительным, чуть вороватым движением погладила его по макушке.

Ей всегда хотелось запустить руку в его волосы, она думала, что эти густые волны и завитки должны быть очень приятными на ощупь. Так и оказалось. Волосы у него были даже мягче, чем она ожидала, и ее пальцы принялись нырять в эти волны, перебирать пряди, накручивать, распрямлять, ласкать его голову очень нежно, почти по-матерински, но эта нежность едва ли могла обмануть и саму Клеми, и Фредерика – столько во всем этом было неприкрытой чувственности. У него кожа покрылась мурашками, уши запылали, а позвоночник как будто разом уколола тысяча раскаленных иголок. Минут пять он сидел как завороженный, желая, чтобы эта ласка никогда не кончалась. Потом все-таки опомнился, поднял голову и посмотрел ей прямо в лицо. И встретил ответный взгляд любящих голубых глаз, их почти нестерпимое сияние.

– Нам нельзя так делать, Клеми, – тихо сказал Фредерик.

– Знаю, – ответила Клеми, не отнимая своей руки.

– Я не должен был в день приезда…

– Молчите.

Неизвестно, что бы еще могло случиться в следующую секунду, но в коридоре скрипнул пол: не под чьей-то ногой, просто скрипучий звук издала рассохшаяся паркетина. Клеми спохватилась, убрала руку, ушла в прихожую и вернулась со старым пальто, шарфом и шляпой Фредерика. Потом принесла ботинки, насквозь мокрые, тоже старые, чиненные. Руки у молодой женщины дрожали, но она сделала героическую попытку вернуть присутствие духа и заговорила о другом.

– Вам нужно поесть. Вы ведь не ужинали и, конечно, голодны. Хотите, я для вас открою несколько этих чудесных устриц – будет не так обидно, что вы их не попробуете.

– Что вы, Клеми, дорогая, – он вымученно улыбнулся. – Кто же ест устрицы перед поездом? А если случайно попадется несвежая? Поверьте, минуты, когда я дрожал от холода и досадовал на необходимость куда-то ехать, я буду вспоминать как потерянный рай.

Она выдавила из себя ответную улыбку.

– Мадам Декарт приготовила на ужин рагу по-немецки, из репы, моркови, лука и свиной грудинки. Называется… ох, я же думала, что запомнила это слово. Ай… айн…

– Айнтопф.

– Верно!

– Если осталось, несите, стоит подкрепиться. Дома у меня не найдется даже сухой корочки.

Она принесла суповую тарелку и пока оставила Фредерика в одиночестве, а сама заглянула в гостиную в поисках Максимилиана. Он был там, его никак не хотели отпускать старики Шендельсы. Дедушка Фридрих был очень любопытен и хотел узнать про дела на верфи, но он почти оглох, и ему все приходилось повторять по несколько раз. Амели в это время переводила его слова Барбаре на немецкий. Новая фрау Шендельс, крупная и добродушная женщина, внешне даже чем-то похожая на бабушку Фритци, к сожалению, совершенно не понимала по-французски, и Амели уже поняла, что приезд потсдамской родни окажется для нее тем еще испытанием. Шарлотта и Макс неважно знают немецкий. Вся надежда была на Фреда, что он поможет, а он так подвел…

Клеми вернулась в столовую.

– Мне пора присоединиться к Максу и остальным в гостиной, – сказала она Фредерику. – Вам что-нибудь нужно? Может быть, Макс проводит вас до поезда?

– Ни в коем случае. Я выйду из дома в начале второго. Вы все уже будете видеть третьи или четвертые сны.

Она кивнула, но сразу не ушла. Стояла, вытянувшись в струнку, ждала чего-то. Не в состоянии сидеть перед ней, стоящей, он отодвинул тарелку, встал, подошел и взял Клеми за плечи. Она дрожала крупной дрожью, а глаза блестели от подступающих слез.

– Прошу вас, Клеми! Не надо, не плачьте, милая, – сказал он очень быстро, чтобы не успеть испугаться собственных слов. – Я знаю, в этом доме вы единственный человек, кому действительно жаль, что я уезжаю. Другим со мной просто удобно... И мне, Клеми, по-настоящему жаль расставаться только с вами. Не так я хотел провести рождественские каникулы.

Она кивнула, попыталась что-то сказать – и в ответ раздалось не то бульканье, не то икание.

– Что с вами, Клеми, хорошая моя?

Она только помотала головой и сделала движение к дверям. Он не посмел ее задержать. Но сказал:

– Только не бросайте занятия и пишите мне. Каждое ваше письмо для меня радость.

Это было уже ни к чему. Клеми закрыла лицо руками и бросилась вон из комнаты.

Звездной предрождественской ночью Фредерик вышел из дома, очень тихо, чтобы не встревожить спящих шагами или хлопком двери. Он не собирался оглядываться, но на пороге его как будто в спину толкнули – он посмотрел на окна верхнего этажа, те, где располагалась когда-то его комната. Жалюзи едва заметно шевелились. Он был уверен, что Клеми все это время не спала, прислушивалась к малейшему шороху в доме. И едва она поняла, что он собрался, бросилась к окну, выходящему на улицу Вильнев, чтобы помахать ему на прощание.

Прекрасно понимая, что делать этого не следовало, он все же поднял руку, снял шляпу и тоже помахал темному окну, за которым стояла босая, в ночной сорочке Клеми, слишком робкая, чтобы обозначить свое присутствие открыто. И быстрыми шагами, уже не оборачиваясь назад, направился в сторону ворот Сен-Николя.

***

Селина Марото сидела в гостиной в черном платье с белой полосой по подолу и на рукавах, и, не поднимая глаз, пришивала плерезы к другому платью, коричневому. В черной наколке на гладко причесанных светлых волосах ее было не узнать. Лицо бледное, рот ввалился. Руки были исколоты иглой – она и не пыталась скрыть, какая она неумелая портниха. Колетт Менье-Сюлли, тоже одетая в черное, но выглядящая элегантно и светски, встречала посетителей вместо нее. Она пожала руку Фредерику. «Молодец, что приехал так быстро. Догадываюсь, чем тебе пришлось пожертвовать. Клеман изящно отомстил нам всем напоследок».

На помосте в центре комнаты стоял большой гроб, затянутый черным крепом. Тело господина Марото было усыпано хризантемами. В ногах стояла огромная корзина алых роз. «Это от Селины» – прошептала Колетт. Фредерик и так бы догадался. Но потом Колетт показала на венок из орхидей, который лежал на груди покойного и явно стоил дороже, чем все розы Селины. «А это, – пояснила Колетт, – от безутешного племянника».

Фредерик пришел без цветов, купить их в этот час было еще негде. Он обошел гроб, склонился над господином Марото, посмотрел в его все еще суровое, но уже не одутловатое, а словно бы сдувшееся лицо, коснулся губами ледяной щеки. «Спасибо вам за все, Клеман, и покойтесь с миром».

Колетт успела сказать Селине, что приехал Фредерик. Мадам Марото бросила шитье и пошла ему навстречу.

– Спасибо, – сказала она. – Я никогда этого не забуду. Вы прямо из Ла-Рошели? Всех ради меня бросили?

– Не думайте об этом.

– Сейчас подадут черный кофе. Жюли вышла распорядиться.

– Кто?

– Жена Марка-Антуана, вы забыли ее имя? – Селина посмотрела на него немного удивленно. – Она велела кухарке, чтобы та купила не меньше пяти фунтов кофейных зерен, и еще сливки, если кто-то любит «нуазетт». Вчера было очень много людей. Сегодня, после выхода некролога в «Парижанине», придет еще больше.

– Кто взял на себя организацию похорон?

– С юридическими формальностями помог Жорж Менье-Сюлли, а остальным занимаются Марк-Антуан и господин Фландруа. Я похороню Клемана на кладбище Монпарнаса. Пришлось купить участок земли, потому что их семейный склеп уже заполнен. Вы ведь знаете, что он был коренным парижанином… – Она потянулась за платком, хотя глаза ее были сухими. – Так нелепо – он последний в своем роду, а места для него не осталось. Но и мне лежать рядом с ним после смерти не доведется, и когда мне предложили купить парный участок, я отказалась. Я еще раньше завещала похоронить себя на родине, в Сен-Жан д’Анжели.

– А где Марк-Антуан?

– Сидит в кабинете Клемана и отвечает на письменные соболезнования.

– Чем я могу еще вам помочь? – спросил Фредерик. Ему начало казаться, что мать была права, и ничего бы не случилось, если бы он приехал сегодня к вечеру. Мелизе, Менье-Сюлли, Фландруа, доктор Руссель – помощников у Селины хватает.

Видимо, легкое раздражение все-таки прорвалось, потому что Селина взяла его за руку и потянула, вынуждая сесть рядом.

– Простите, Фредерик, что я заставила вас бросить дорогих людей и приехать сюда. Это нужно не Клеману, и даже не мне для того, чтобы похороны Клемана прошли как надо. Это нужно лично мне, для себя. Вы только вошли – я сразу почувствовала себя спокойнее. Я ведь не спала уже две ночи, позавчерашнюю, когда у Клемана случился новый удар и он боролся за жизнь еще несколько часов, до утра, и вчерашнюю. Доктор Руссель дал мне снотворное – никакого толку. Я боялась, что сегодня все повторится, и готова была просить Колетт, чтобы она приютила меня на одну ночь в комнатке рядом с детской Луи-Кристофа. Может, в доме, где бегает и смеется ребенок, я бы уснула быстрее, чем в этом доме наедине с призраком.

– По-моему, это неплохая идея.

– Что вы, Фредерик. Сразу видно, что вы не знаток светского этикета. Тело мужа еще не вынесли из гостиной, а жена отправляется ночевать в другое место, пусть и в добропорядочный семейный дом своих друзей? Да меня потом на кусочки разорвут. И так уже ходят слухи, что не все между мной и Клеманом было так уж распрекрасно, и людям только дай лишний повод… Но вы не беспокойтесь. Мне уже чуть-чуть легче. Потому я вас так ждала – знала, что вы подставите мне локоть, если я не выдержу всего этого.

Вошла Жюли Мелизе, урожденная де Бройль, высокая, стройная, очень красивая, но слишком высокомерная, чтобы ее можно было назвать обаятельной. За ней служанка несла поднос, уставленный чашками, а лакей, пыхтя, тащил в каждой руке по огромному кофейнику.

– Профессор Декарт, – Жюли подошла и вежливо, холодно протянула руку Фредерику.

– Мадам Мелизе, – поклонился он.

– Благодарю от своего имени и от имени мужа, что вы здесь. Наша семья ценит ваше участие.

– Я здесь потому, что Клеман и Селина Марото – мои друзья, – резковато ответил Фредерик. Его бесил этот тон, и он сделал над собой очень большое усилие, чтобы не вскипеть еще больше. Супруги Мелизе вели себя как настоящие наследники. Как будто между ними и наследством не стояла живая Селина. Существование тетушки не казалось им чем-то принципиально меняющим или запутывающим идеально прямую линию. Просто придется подождать, вот и все.

Но как бы ни была ему неприятна мадам Мелизе, обжигающий и крепкий черный кофе, появившийся в гостиной благодаря ей, пришелся кстати. Фредерик уже чувствовал озноб. Он выпил три маленькие чашки одну за другой. Тем временем прошел час завтрака, наступил час визитов, и в особняк у Люксембургского сада потянулся поток людей. Фредерик поздоровался с Франсуа Бюлозом, издателем «Обозрения Старого и Нового Света», с другими знакомыми по «средам Марото». Авторы, коллеги, друзья и конкуренты сидели тесным кружком, много курили, обсуждали судьбу издательского дома, что казалось Фредерику очень бестактным. Он не хотел сегодня думать о будущем. Сегодня уместно было только грустить и вспоминать.

Из кабинета хозяина с глубоко озабоченным видом вышел Мелизе. Фредерик давно не наблюдал его так близко. Марк-Антуан похудел, но от этого не казался истощенным, а лучился здоровьем. Частые поездки верхом по Булонскому лесу подарили ему свежий цвет лица. Английский пиджак болтался на нем, как на вешалке. Безукоризненный галстук, жилет, лакированные туфли. Этот костюм, да еще и живой цепкий взгляд, сдержанная улыбка, короткое твердое рукопожатие, прическа – прямые черные волосы, нарочито небрежно закинутые за уши, – придавали ему вид одновременно и аристократа, и демократа.

– Привет, Декарт, привет, старина, – воскликнул он, приближаясь. – Жена сказала, что ты приехал. Прямо из Ла-Рошели, да? Это так благородно с твоей стороны, поддержать нас в таком горе. Бедный дядя Клеман. Сколько людей, а? Министр просвещения собирается заехать и отдать ему последние почести. И президент Французской Академии вот-вот приедет. Не знаешь, будет кто-то из Коллежа? Я имел в виду, кто-то кроме тебя. Жаль, Эрнест Ренан так и не занял кафедру гебраистики, а то мог бы дать отличный материал репортеру «Парижанина» – посмотри, вон он, беседует с Бюлозом, – и как профессор Коллеж де Франс, и как прославленный ученый… Все наши авторы тоже пришли. Конечно, каждый понимает, что последние полгода дядя Клеман не занимался делами, что это я бескорыстно тащил и тащу его издательский дом с помощью консервативного и упрямого, как бульдог, мсье Фландруа. Но имя Марото на наших книгах – это клеймо мастера.

– Бескорыстно? – оборвал его Фредерик. – А я слышал, что у тебя процент от прибыли. Сколько ты вытребовал у мадам Марото и мсье Фландруа? Тридцать, сорок процентов?

– Любой труд должен быть оплачен, – сквозь зубы ответил Марк-Антуан, и Фредерик понял, что он не завысил эту названную наугад цифру. – У меня слишком мало времени на то, чтобы обременить себя дополнительными обязанностями, и все-таки я взял их на себя. Я читаю лекции, дописываю книгу, сижу в архивах, содержу семью. Ты, беспечный мотылек, понятия не имеешь, сколько стоят уроки танцев для девочки и уроки верховой езды для мальчика.

– Дай угадаю: твоя новая книга будет об освещении Французской революции в историографии и о новых, не однозначно положительных оценках ее итогов? О том же, что и «Революция» Эдгара Кине?

Мелизе смотрел куда-то через его плечо.

– Господин президент! – вдруг воскликнул он самым приветливым тоном. – Благодарю, сердечно благодарю, что вы оказали нам такую честь и лично пришли отдать моему дяде посмертные почести.

Президент Академии наук в мундире с пальмами и золотыми галунами с некоторым недоумением посмотрел на Мелизе, который бросился ему навстречу, и стал искать глазами вдову Клемана Марото. Он не сразу узнал хозяйку дома, где он так часто бывал на «средах», в маленькой, худенькой женщине с запавшими глазами, одетой в глубокий траур. Селина первая заметила его и слабо улыбнулась. Фредерик отвлекся на только что вошедших Кристиана и Жизель, и когда он снова посмотрел на Селину, беседующую с академиком, то увидел, как ее лицо чуть-чуть оживилось, щеки порозовели, в глазах мелькнула тень прежнего кокетства. Увидит ли он когда-нибудь прежнюю Селину? Он подумал о том, что после похорон ей следовало бы уехать, забыться, постараться отдохнуть. Куда? Да куда угодно. В Биарриц, на Ривьеру, на Корсику, может быть, в Италию.

Репортер «Парижанина» от кого-то узнал, что здесь находится Фредерик Декарт, профессор Коллеж де Франс, автор «Генриха Четвертого» и фундаментальной «Истории Реформации во Франции». Он тут же подлетел к профессору Декарту и засыпал его вопросами о том, какую роль в его жизни сыграл господин Марото. Фредерик не умел и не любил давать интервью журналистам. Даже своему другу Оливье Берто он порой отказывал в комментарях: знал, что журналисты обожают все переиначивать и произвольно обращать факты в свою пользу: точь-в-точь как ведут себя недобросовестные ученые. Но репортер «Парижанина» настаивал, и Фредерик дал ему сокращенную версию истории своих отношений с издателем. Он рассказал, что учился на факультете словесности и дружил с племянником мадам Марото, что вместе с ним однажды попал в их дом, показал хозяевам свои первые научные труды и получил приглашения на их «среды». Господин Марото поверил в него, как верил во многих молодых ученых, и издал его первую книгу. И когда она окупилась, решил, что с ним можно иметь дело. История, как подчеркнул Фредерик, для Клемана Марото совершенно типичная.

Подали обед, изысканно-скромный, настоящий аристократический траурный обед, который при иных обстоятельствах мог бы сойти и за праздничный. Фредерик не стал отказываться. В последние годы разговоры с Мелизе вызывали в нем здоровую мужскую злость, почти такую же, что заставила его в пятнадцать лет под колокольней Сен-Бартелеми броситься в драку не на жизнь, а на смерть, а каждый приступ такой злости провоцировал сильный голод. Репортера «Ле Паризьен» тоже позвали к столу. Подали даже десерт – шоколадный мусс, политый сливками, очевидно, выбранный из-за своего траурного цвета. В конце обеда приехал министр просвещения, привез венок от себя и венок от министерского кабинета, дал себя уговорить подсесть к столу, и просидел целый час, хотя уверял, что даже сегодня, в праздник, у него нет ни одной свободной минуты времени.

После обеда приехал Жан Фландруа. Всю первую половину дня он был на кладбище и в похоронной конторе, организовывал завтрашнюю церемонию. Он увидел Фредерика и пробрался к нему сквозь толпу. «Господин профессор, – сказал он, – вот как, вы здесь. Я хотел сходить на рождественскую службу, но боялся оставить без присмотра мадам Селину. Увидел вас и обрадовался сначала, а потом подумал, что вы, наверное, тоже в церковь собираетесь».

Фредерик уже смирился с тем, что ему придется пропустить богослужение, потому что хотя он почти не разговаривал с мадам Марото, она все время следила за ним глазами, как будто искала опору, тот самый «локоть», который в нем чувствовала. И тут его осенило. Он выбрал момент, когда она стояла одна.

– Селина, послушайте. Хотите сменить обстановку? Не бойтесь, ничего скандального вроде ночи, проведенной не дома. Просто я мог бы на пару часов увезти вас отсюда. Если вы, конечно, не против побывать в церкви у еретиков.

Ее глаза вспыхнули и сделались яркими, как колокольчики.

– Вы возьмете меня с собой в Луврскую Ораторию? До чего же хорошо вы это придумали! Я надеюсь, Колетт и Жюли меня заменят. – («Насчет Жюли вы даже не представляете, с каким удовольствием» – мрачно подумал Фредерик.). – Мой муж еще в молодости порвал с католичеством и считал себя неверующим, но любил и уважал протестантов. Я думаю, даже он бы меня не осудил.

Она пошепталась с Колетт, и та закивала, а потом вышла из комнаты вместе с хозяйкой дома. Через полчаса в дверях показалась Селина в лиловом платье, с золотым медальоном на шее, в темной шляпке с вуалью и темном манто. Она выглядела благопристойно, как подобает вдове, но нарядно, насколько это было возможно в ее положении. Селина сделала знак Фредерику и господину Фландруа, и они втроем пошли к собственной карете Марото, которая была сегодня с утра запряжена, и кучер Франсуа ждал распоряжений хозяйки.

– Колетт объяснит, что я уехала в церковь, – сказала Селина. – Если, конечно, меня вообще хватятся. Жюли прекрасно справляется и без меня.

Мадам Бризон удивилась появлению Фредерика в сопровождении зрелой, но очень изящной и все еще красивой дамы, которую она никогда раньше здесь не видела. Господин Фландруа поспешил расставить все точки над i. «Это мадам Марото, супруга моего патрона, знаменитого издателя Клемана Марото, который вчера скончался. Мадам Марото не принадлежит к реформатской церкви, но знает мсье Декарта и меня и относится к нашей вере с большим уважением». – «Мне даже нечего добавить к вашим словам, дорогой мсье Фландруа», – ласково сказала Селина.

Они втроем сели на последнюю скамью. Фредерик и Жан Фландруа по краям, мадам Марото посередине. «Я могу задремать, – честно сказала Селина, – не хочу, чтобы вам за меня было стыдно». «Только не захрапите», – пошутил Фредерик, и она погрозила пальцем, лукаво, как раньше: «Ай-яй-яй, мсье Декарт, разве можно так разговаривать с дамами!»

Селина, как и остальные, пела гимны по нотам, вставала на чтение Евангелия, оборачивалась, чтобы рассмотреть статуи и барельефы – ей все больше нравилось в этой церкви. В ее лице опять заиграли краски. Но когда пастор Кокрен-младший встал за кафедру и начал читать проповедь о вечном мире («Трактат Канта накануне прочитал» – подумал Фредерик), Селина принялась деликатно зевать в платочек, ее глаза стали слипаться, и наконец она склонила голову на плечо Фредерика и уснула по-настоящему.

Проповедь продолжалась минут сорок, а потом Селину пришлось все-таки разбудить, потому что все встали для общей молитвы. Она сконфуженно улыбалась, но было видно, что этот сон принес ей настоящее облегчение.

Уже когда они ехали обратно, Селина спросила:

– Вы остались без рождественского ужина, да, друзья? Позвольте мне вам это возместить. Помните, Фредерик, я вам говорила про один кабачок в Марэ, который держат выходцы из Шаранты? Еще только семь часов, он не должен был закрыться. У нас будет слишком ранний, но все-таки рождественский ужин. Причем такой, который наш господин профессор, да и я тоже, могли бы получить на родине.

Жан Фландруа ответил, что он все равно живет один, никакие семейные ужины его давно не ждут, и в Рождество, как в остальные дни года, ему пришлось бы есть то, что готовит приходящая служанка. А она каждый день варит ему какую-то собачью похлебку. Даже кот Скарамуш ее не ест. «Я не знаю, что готовят у вас в Шаранте, никогда там не был, – проворчал старик, – но это не должно быть гаже моей обычной еды, так что ладно, поехали». «А вы откуда, мсье Фландруа?» – спросила Селина. «А по моей фамилии непонятно? Я не из самой Фландрии, но близко. Из Валансьена. Почти с самого севера». «И еще мне странно, почему вы не уволите вашу служанку и не наймете хорошую повариху. Разве мы вам мало платим?» – «Вы даже слишком щедры, мадам Селина. Но я к ней привык, и потом, куда она пойдет, если я ее уволю? На улицу? В работный дом? Я уже слишком старый, и не нужно мне такого греха на совести. Коту я покупаю рыбу и мясные обрезки, ну а сам и так обойдусь».

Кабачок оказался на улице Пикардии, недалеко от дома Кристиана Кавалье. Он был еще открыт, но торопящаяся хозяйка, обслуживая их, слишком нервничала. Зато у нее оказались и устрицы из Шаранты, правда, запеченные, а не сырые, и «грийон» – жирный и пряный мясной паштет, и жареные сардины, и даже рагу из каракатицы. От этого блюда господин Фландруа наотрез отказался, сказал: «Это только чертям в аду подавать», но остальное одобрил. На троих они выпили бутылку легкого вина. Селина и Фредерик перешли на шарантское наречие, чтобы задобрить хозяйку, и она действительно перестала поглядывать на часы, принялась расспрашивать, кто из каких мест (сама она оказалась из Шателайона), пригласила заходить еще, а потом еще и дала им с собой коробку галет в качестве комплимента от заведения.

На пороге своего дома Селина вздохнула. «Спасибо вам, друзья. Дальше я сама. Приходите завтра утром, вы мне очень понадобитесь». Она обняла и расцеловала обоих и скрылась за дверью. Фредерик тоже считал, что на сегодня его миссия, пожалуй, выполнена. Господина Фландруа, который был практически трезвенником, после бокала вина в шарантском кабачке потянуло на беседу, он пустился в откровенности, начал рассказывать что-то о Мелизе, который «опутал своей паутиной бедную мадам», но у Фредерика слипались глаза, и он напомнил старику, что провел ночь в поезде. К тому же он знал, что дома холодно, мадам Бонардель его не ждала и не натопила, и прежде чем лечь спать, ему следовало об этом позаботиться самому. Ругая себя – мог бы ведь послать ей записку, сообщить, что вернулся, и попросить подготовить квартиру! – он отделался от господина Фландруа и побрел к себе в квартал за Пантеоном.

Только сейчас он вспомнил о Клеми. Наверное, семья уже вернулась из церкви. Мать, конечно, сама играла на органе, Лили ведь беременна и не в состоянии взбираться на хоры. Пастор Госсен сказал прекрасную проповедь. Он всегда испытывает особенный прилив вдохновения на Рождество, и, в отличие от пастора Кокрена-младшего, проповедует очень просто, так, чтобы его поняли даже дети. Он считает, что в этот день, когда Господь сошел к людям в облике беззащитного младенца, дети в церкви – главные герои, и каждый из них, без исключения, уподоблен младенцу Христу. Это по предложению Шарля Госсена уже несколько лет подряд все взрослые члены общины приходят на рождественское богослужение с конфетами и подарками и раздают детям после того, как отзвучит последний гимн. Дедушка Шендельс – реформат и наполовину француз, он должен чувствовать себя в этой церкви как дома, тем более если пастор оказал ему честь и пригласил читать Евангелие. Его жена Барбара должна была подсесть к Шарлотте: та помнит немецкий лучше, чем Макс, и могла бы перевести проповедь Госсена старушке, хоть и без особого желания. Макс и Клеми, наверное, сели вдвоем, отдельно от всех. Это важный для них день: первое их семейное Рождество, первое Рождество для Клеми после ее обращения в протестантство.

А теперь они все вернулись домой, сели за накрытый стол, и возможно, о нем даже не думают… Нет. Фредерик сам знал, что Клеми не перестает о нем думать. Он вспомнил ее руку на своих волосах, пальцы, которые ласкали его голову так, как это сделала бы не сестра, а возлюбленная. «Нам нельзя так делать», – сказал он. «Знаю», – ответила она. И этим они оба признали, что как бы это ни было грешно, их тянет друг к другу. Что же ему теперь с этим делать? Его сердце в Ла-Рошели было полно Клеми. Здесь он целый день о ней не вспоминал. Вот и ответ – без необходимости в Ла-Рошели не появляться. В письмах они, во всяком случае, не согрешат. Даже если он, читая ее упражнения и сочинения, будет думать о ней не только как об ученице, пока об этом больше никто не знает, – это только его беда. А вот ее рука на его волосах, и сама Клеми в его объятиях в темноте библиотеки, – это уже беда и вина обоих. Он позволил себе недозволенное чувство – значит, сам он с этим и справится.

***

После похорон господина Марото Селина согласилась с доводами Фредерика и сказала, что, пожалуй, действительно уедет на какое-то время из Парижа. но не на юг, а в Сен-Жан д’Анжели к сестре – ужин в том кабачке в Марэ внезапно растревожил в ней тоску по родине. Она решила перед отъездом посоветоваться с Фредериком, оставить ли племяннику ключи от особняка. Тот ответил: «Я бы не стал. Архивы господина Марото не должны попасть в чужие руки. Там могут быть очень личные бумаги. Вам придется разобрать их самостоятельно».

Они сидели в «Ротонде» и завтракали. Селина была одета по-дорожному, служанка и кучер уже выехали вперед с чемоданами, а Фредерик пообещал, что после завтрака возьмет фиакр и отвезет ее на вокзал Монпарнас. Мадам Марото ехала поездом до Ла-Рошели, а там собиралась нанять почтовую карету, чтобы добраться до родного города. «Я бы заглянула к вашему фотографу, господину Фуше, но немного опасаюсь того, что увижу потом на своем портрете», – вздохнула она. Фредерик не стал ей льстить и сказал, что да, это пока подождет.

– Признайтесь, вы мне чуть-чуть завидуете, что я еду в Ла-Рошель? – спросила она. – Вы бы хотели вернуться?

– Хотел бы? Да, наверное… Но не могу. Третьего января открывается Коллеж. Кроме того, послезавтра общий сбор нашей студенческой компании. Легардинье вы, конечно, помните, Берто – кто же не знает Берто, а вот Герена, возможно, подзабыли. Франсуа Герен, специалист по пиренейскому фольклору. Он теперь профессор университета Тулузы, но до сих пор живет на два дома и учебные семестры проводит в Тулузе, а остальное время – у себя в По.

– Я его помню. Такой скромный, застенчивый, но довольно язвительный молодой человек.

– Уже не такой молодой и не очень скромный, но все такой же язвительный. В Париж он выбрался впервые за много лет. Но я сюрпризов не жду, я-то часто у него бываю, потому что с юности люблю Пиренеи, изучаю эпоху Генриха и испытываю давнее почтение к бабушке Генриха, Маргарите Наваррской.

– А как насчет Марка-Антуана?

– Он тоже приглашен. Я не буду притворяться, что обрадуюсь, если он придет. Но остальной компании наши отношения не касаются.

– Вы на него злитесь за ту статью в «Парижанине»?

В тот день, когда Фредерик согласился рассказать репортеру о своем знакомстве и сотрудничестве с господином Марото, Мелизе увидел их беседующими, и потом, когда Фредерик и Селина уехали в церковь, отозвал журналиста в сторону и предложил «внести коррективы в информацию, которую сообщил этот господин». Репортер почувствовал запах сенсации и поставил нос по ветру, а Мелизе рассказал, что да, это действительно он ввел своего однокурсника и приятеля в дом Марото, но Фредерик Декарт пришелся там ко двору не столько из-за своего весьма скромного таланта, сколько потому, что оказался земляком жены издателя. Супруги прониклись к нему покровительственными чувствами, помогли войти в научные круги, издали его первые статьи исключительно краеведческого характера, воздействовали на эти немудреные научные упражнения мощью и авторитетом имени Марото, и таким образом профессор Декарт – «в чистом виде их креатура». Эта фраза так понравилась журналисту и его редактору, что они решили вынести ее в заголовок. И на следующий день после официального репортажа о похоронах знаменитого издателя в этой же газете вышла еще одна маленькая заметка. Она называлась: «Фредерик Декарт, автор книги о Генрихе Четвертом – «в чистом виде креатура Марото»».

– Я никогда не скрывал, что это вы меня ввели в научные круги и поддержали в трудный период моей жизни. Без вас я мог бросить исторические исследования и навсегда застрять в Морьяке. Я действительно в определенном смысле ваша с Клеманом «креатура». Но Мелизе ухитрился так расставить акценты, что если бы намек на наши с вами особые отношения прозвучал еще на полтона явственнее, я бы плюнул на то, что я не дворянин и не светский человек, и вызвал бы его на дуэль.

– Ну, ну, мой друг, не позволяйте завистникам и сплетникам все испортить. И, если вдруг на этой встрече старых друзей вы по-настоящему поссоритесь, имейте в виду – никаких дуэлей. Я вам запрещаю. Вы только представьте заголовки завтрашних газет: «Профессор Сорбонны и профессор Коллеж де Франс выясняют отношения на шпагах…» Или на пистолетах? – деловито уточнила Селина. – Чем вы лучше владеете?

– Боюсь, что ничем. Фехтовать меня в лицее немного учили, хотя я давно все забыл, а стрелять совсем не доводилось.

– Боже мой, да вы гораздо легкомысленнее, чем я думала. – Селина похлопала его рукой в перчатке по обшлагу рукава. –Будьте умницей, Фредерик. Не натворите ничего непоправимого до моего возвращения. Я вернусь, когда пойму, что в состоянии снова войти в этот дом. Между прочим, я хотела узнать у мсье Фландруа, как там дела с вашей книгой и скоро ли гранки, однако захлопоталась и забыла. Но вы же постоянно видитесь с ним в церкви и сами можете спросить?

– Конечно, спрошу, – ответил Фредерик. – Отдыхайте спокойно, пусть вас ничего не тревожит.

Глядя вслед уходящему поезду, он подумал о том, что все вокруг считают его очень серьезным, даже Клеми. А вот Селина только что попеняла ему за легкомыслие, и ему это было приятно. Но об этом не стоило размышлять слишком долго, потому что от вокзала Монпарнас было рукой подать до театра «Новая Комедия». Там он собирался перехватить Легардинье после прогона спектакля. Предстояло обсудить вопрос, где устроить пирушку старых друзей – в их любимом в те времена ресторане «Приют пилигрима» на улице Сен-Жак, в «Симпозиуме» на бульваре Сен-Мишель, или, может быть, не ограничиваться Латинским кварталом. Легардинье предлагал что-нибудь в районе Больших бульваров. Они-де уже не студенты, а респектабельные господа, двое из пяти женаты, трое из пяти имеют докторскую степень и профессорское звание. «Один из пяти – богатый и знаменитый, еще один – едва не попал на каторгу», – подхватил Фредерик. «Четверо из пяти – нынешние парижане, еще четверо из пяти – уроженцы запада Франции», – Легардинье понравилась игра в пересекающиеся множества. В итоге они решили предоставить выбор либо Герену, единственному здесь гостю, либо Берто, самому небогатому из их компании. «Но в клуб, где собираются революционеры, я не пойду, – заметил Легардинье. – Я хочу хорошо поесть, выпить и пообщаться с образованными людьми, а не слушать весь вечер, как дурно одетая и невоспитанная молодежь выкрикивает глупые лозунги». «А я бы пошел, – возразил Фредерик. – Эти люди мне гораздо приятнее, чем некоторые общие знакомые и бывшие друзья».

Он предоставил Легардинье думать о превратностях жизни и дружбы. Но ему самому из приятелей юности теперь ближе всех был именно Берто. С Мелизе все понятно, он и в молодые годы был склонен к подловатым поступкам, даже в мелочах. Легардинье, разочаровавшегося и в поэзии, и в драматургии, с годами потянуло к легкому обогащению, и это изменило его натуру. И сдружило с Мелизе: Легардинье покупал по его совету ценные бумаги французских и английских предприятий. Их жены тоже охотно общались, хоть подругами и не стали. Известной актрисе Александрине Фор и аристократке Жюли де Бройль обеим было лестно это знакомство, одной оно позволяло хвастаться близостью к богеме, другой – причастностью к «высшему сословию». Что касается Герена, он был симпатичен своей безоглядной любовью к науке, но пуританин Фредерик не одобрял его личной жизни, того, что у друга в Тулузе внебрачный ребенок от женщины гораздо ниже его по положению, то ли бакалейщицы, то ли швеи, и он так и не признал этого ребенка, хотя продолжал встречаться с его матерью и давал ей деньги на его воспитание. Одновременно Герен подумывал о женитьбе и присматривал подходящую невесту в респектабельных семьях в По. Все это казалось Фредерику неправильным, но и раньше он молчал, опасаясь прослыть ханжой, а теперь ему тем более следовало воздержаться от чтения морали.

С Легардинье они выпили в «Куполе» на бульваре Монпарнас и пошли дальше каждый своим путем. Фредерик подумал, что студенческая дружба в их случае оказалась долговечнее многих других, но и ей, похоже, приходит конец, жизнь неумолимо разводит их в разные стороны. Жаль, что не удалось увидеться с Луи-Жилем Шассеном, нимским адвокатом, бывшим соседом по пансиону на Сен-Виктор, еще одним другом из той далекой поры. В конце ноября он получил письмо от Шассена, тот писал, что собирается приехать с женой в столицу к рождественским распродажам, и пока мадам Шассен будет бегать по магазинам, сам он хочет вместе с Фредериком «совершить паломничество в монастырь Сен-Виктор». Мадам Бризон, управляющая пансионом, так и расцвела, когда Фредерик ей сказал, что Шассен приедет. «Непременно заранее скажите мне точную дату и приходите обедать. А потом, если нынешние жильцы не будут возражать, я вам даже покажу ваши бывшие комнаты. Знаете, таких богобоязненных молодых людей, как вы и мэтр Шассен, я с тех пор больше не встречала. Не удивительно, что с Божьей помощью вы оба добились всего, чего только захотели». Фредерик был по-настоящему огорчен, когда через две недели Шассен написал, что не приедет: на него свалилось какое-то на редкость запутанное дело. Может быть, к Пасхе или хотя бы летом получится встретиться...

Вскоре он одновременно получил короткое письмо от Селины и пухлый конверт от Клеми, оба с почтовым штемпелем Ла-Рошели. Распечатывал он их с одинаковым волнением. Селина писала: «Я должна вам кое-что сказать насчет «креатуры». Если мы с Клеманом вам и помогли, пока вы были в Оверни, то лишь для того, чтобы помочь восторжествовать справедливости. Вы уже забыли, как и почему там оказались? Забыли, что это я помогла племяннику получить вне конкурса место, которое в честной борьбе, скорее всего, досталось бы вам? Если забыли, то ваша память милосерднее, чем моя. У меня все хорошо, привет вам от всех трех красавиц-башен вашего города. В ожидании, пока заложат карету, я прогулялась до Старого порта. Не знаю, когда теперь увидимся, но я буду о вас думать. Ваша С.М.»

Клеми вложила в конверт добросовестно сделанные грамматические упражнения (Фредерик подчеркнул и исправил только две ошибки) и письмо, в котором подробно описала события в доме накануне и после Рождества. Богослужение прошло примерно так, как он и полагал. Мать играла на органе, дедушка Шендельс читал Евангелие, фрау Барбара не отходила от Шарлотты, которая без особого желания, но добросовестно переводила ей все, что говорил пастор, а после богослужения знакомила ее с друзьями семьи. Отсутствие Фредерика заметили все. Шарлотта, Макс и сама Клеми не успевали отвечать на сыплющиеся со всех сторон вопросы: как же так, еще только вчера его все видели, здоров ли он, что случилось? На рождественский ужин мадам Декарт пригласила пастора Госсена. И за столом опять говорили о Фредерике, начиная с поездки за устрицами, которую живописала Шарлотта, и заканчивая долгожданной книгой о четырех днях Бонапарта, о которой заговорил сам пастор. Клеми добавила: «Наверное, даже хорошо, что вы этого не слышали. Вам, такому скромному, вряд ли бы понравилось, как все то и дело называют ваше имя, ну а мне – наоборот. Еще лучше было бы, только если бы вместо этого вы сами сидели с нами». Уши начали гореть, Фредерику даже показалось, что у него начинается настоящий жар. Но он все-таки отметил, что Клеми очень хорошо справилась с условным наклонением. Он как раз объяснял его на последнем уроке, до путешествия на Олерон и скоропалительного отъезда.

Дальше Клеми писала, что приглашение на праздничную сессию Академии, разумеется, пропало, мадам Декарт не смогла им воспользоваться одна. А вот рождественский бал состоялся. Шарлотта пользовалась успехом и ни одного танца не провела у стены. Клеми сначала танцевала только с Максом, хотя другие тоже пытались ее приглашать. После трех уроков с мсье Филиппо она еще чувствовала себя слишком неуверенно, и к тому же ее мать всегда говорила, что для замужней женщины грех танцевать с кем-то, кроме мужа. Но Макс ее подбодрил и сказал: пускай все видят, что его жена – дама из общества, а не затворница и не деревенская простушка. И когда к ним подошел Бартелеми Рансон и попросил у Макса разрешения «станцевать один танец с молодой мадам Декарт», Клеми, как ее учил мсье Филиппо, ответила на его поклон легким реверансом и подала ему руку. Он немного покружил ее в вальсе, это оказалось совсем не страшно. Тем более, мсье Рансон годится ей в отцы, он крестный Макса и Шарлотты, и Клеми его видела уже много раз, так что танцевать с ним было почти все равно что с родственником.

Фредерик читал о дебюте Клеми и не мог отогнать навязчивую мысль, что его присутствие на этом балу могло все испортить. Они с Клеми смотрели бы только друг на друга, думали бы только друг о друге. И если бы он пригласил ее танцевать, – а он бы обязательно пригласил, – все тайное, сладкое и мучительное в их отношениях, возможно, для кого-то вышло бы наружу. Спасибо господину Марото, спасибо Селине, они избавили его от этого.

***

Для встречи однокурсников был выбран ресторанчик «Пьяный фавн» на Монмартре. Внизу было тесно, бестолково и шумно, зато над основным залом помещалась комната, в которой стоял всего один стол – на большую компанию. По лестнице туда взбегали только официанты, а шум и музыка снизу доносились уже смягченные двумя лестничными пролетами и дверью. Это среднее состояние между бурным весельем и тишиной кто-то находил уютным, кто-то – раздражающим, но Берто здесь нравилось, и он сумел уговорить Герена, а раз гость согласился, то и остальные не стали возражать. Кроме того, кормили в этом ресторане, по слухам, не хуже, чем у «Дюваля», и ради кухни можно было потерпеть некоторые неудобства.

Решили собраться чисто студенческой компанией, без жен и подруг. Едва четверо из пяти (Мелизе, конечно же, опоздал) оказались за одним столом и посмотрели друг на друга, те, кто давно не видел Герена, почувствовали секундное отчуждение. Чтобы молчание не затянулось, Берто предусмотрительно заказал большой кувшин вина. После первого же стакана лед начал таять. Все поздравили друг друга с Рождеством, поговорили о смене календарного года, о том, что новый 1867 год принесет Франции. Затем перешли к политике, обсудили австро-прусскую войну и преступное невмешательство Наполеона – все разделяли мнение, что нельзя было допускать усиления Пруссии. Поговорили о короле Вильгельме и о том, возможно ли заключение военного союза между ним и Наполеоном, – но здесь, конечно, больше слушали Фредерика, он был признанным экспертом по германским делам. Затем вернулись к делам домашним и личным. Берто рассказал о том, что готовится новый закон о печати, который должен отменить для прессы любые предварительные разрешения и согласования. Легардинье пожаловался, что его главная и лучшая пьеса, «Бланш де Бурбон», никак не может пробить себе дорогу на большую сцену. Герен начал говорить о Тулузе, о своей работе, о том, что недавно выпустил книгу с лингвистическим анализом народных песен крестьян Окситании.

В этот момент к их столу подошел, поигрывая своей тросточкой, Мелизе. «Задержали дела фирмы, свалившиеся на меня после смерти дядюшки, – сказал он озабоченно. – В часть тиража книги профессора Тэна «Философия и культура Италии» переплетчики забыли вложить гравюры. Хорошо, что я решил это проверить и вовремя заметил. Заставил все расшивать». Остальные промолчали. Они слышали о смерти Клемана Марото и не удивились что Мелизе ведет себя как без пяти минут хозяин издательского дома. Герен вернулся к своему рассказу.

– Такой известностью и такими тиражами, как Декарт и Мелизе, я похвастаться не могу. Но французские лингвисты и фольклористы дали моей книжечке довольно лестную оценку.

– А экземпляр для друга ты, случайно, не прихватил? – спросил Берто.

– Не помню, может, в спешке и прихватил, – ухмыльнулся Герен, давая всем понять, что да, конечно же, он все продумал, и первый готов посмеяться над тем, что «случайность» шита белыми нитками. Он достал из портфеля аккуратно перевязанный сверток, в котором оказались четыре книги, и подписал каждому по экземпляру.

– Теперь вы! – сказал Герен. Берто с улыбкой выложил на стол несколько номеров своей газеты.

– Да не трусьте, берите, видите цензурный штамп «Разрешено»? Можно читать малышам перед сном. В новом году, без цензуры, надеюсь, станем зубастее.

– Мою новую пьесу еще не издали. Издатель ждет премьеры, хочет понять, стоит ли с ней связываться, – небрежно, но с плохо скрытой горечью сказал Легардинье.

– Моя книга о новых научных идеях вокруг истории революции выйдет сразу после нового года. Я обязательно пришлю тебе, Герен, а остальным завезу лично. Она должна была выйти раньше, но я пропустил вперед профессора Тэна из соображений этики, – заметил Мелизе. – Сначала следует выполнить обязательства перед авторами, а потом уже и заниматься собственным скромным трудом. Берто, рассчитываю на твою рецензию в «Голосе улицы». Мы никому не дадим опорочить девяносто третий год и якобинцев, наших истинных героев!

И Мелизе самодовольно оглядел остальную компанию: прекрасно одетый, с бумажником из дорогой кожи, набитым крупными банкнотами, да еще и на улице ожидает собственная карета с кучером, чтобы отвезти этого защитника якобинцев в его роскошную квартиру в Сен-Жермен.

– Ну а ты, Декарт? – поинтересовался Герен. – Ты мне писал, что в августе задумал книгу о Бонапарте и закончил ее в рекордно короткие сроки. Я хочу ее поскорее получить, и не только для себя. Мой коллега Шаррон, профессор кафедры истории Франции, твой большой поклонник, будет благодарен за автограф.

– Не знаю, скоро ли она выйдет, – ответил Фредерик, – но должна быть уже в наборе. Где мои гранки, Мелизе?

– Специально не интересовался, – дернул головой Марк-Антуан. – На днях зайду, проверю. Думаю, рукопись уже вернулась из отдела, где пишут внутренние рецензии.

«Что ты такое несешь?» – хотел сказать Фредерик, но Мелизе обратился с каким-то вопросом к официанту, а в это время Легардинье, всегда пьяневшего быстрее и легче остальных, потянуло на откровения. Он сказал, что недоволен своей жизнью, что Александрина им тяготится, ей хочется играть на гораздо более достойных сценах, чем эта паршивая «Новая комедия». Но если она перейдет во «Французский театр» или в «Одеон», то перейдет одна, там не нужны ни он сам, ни его пьесы. Он исписался и вряд ли когда-нибудь еще сможет это делать с прежним блеском и легкостью. У них с Александриной нет детей и, видимо, уже не будет. Он пытается «делать деньги», но все его собственные вклады лопаются, а доходы приносят только инвестиции, сделанные по совету Мелизе. «Я – никто!» – в приступе пьяного самоуничижения сообщил бывший поэт, который в восемнадцать лет надеялся стать «голосом века».

– Дружище Легардинье, – забеспокоился Мелизе, – один ты не дойдешь до дома. У меня есть место в экипаже, я отвезу тебя на Монпарнас. И ты напрасно себя коришь. Я ведь тоже вовсе не гениальный businessman. Я лишь пользуюсь сам и делюсь с друзьями советами моего маклера. Хотя, конечно, теперь-то мне представился случай взяться за настоящую enterprise.

– Я слышал, – обратился Герен к Берто, – что у тебя несколько лет назад была удивительная история с твоей тогдашней женщиной. Просто-таки Самсон и Далила наших дней. Знаю, что тебе удалось выпутаться, но подробностей мне никто не сообщил. А где теперь эта девушка, и кто твоя нынешняя возлюбленная? Я же помню, что донжуанский список у тебя длиннее, чем у всех нас вместе взятых!

Берто приосанился, он любил об этом рассказывать. Прошло пять лет, вина перед Лессанжем потускнела, тем более, он знал от Фредерика, что у того жизнь сложилась куда лучше, чем могла бы после того, как он попал под подозрение в работе на полицию. И наоборот, романтические и авантюрные детали с каждым годом все больше наливались яркими красками и обрастали эффектными подробностями. Фредерик помнил историю с Франсиной во всех деталях и знал, где Берто привирает, но остальные выслушали с большим интересом, а Легардинье пробормотал, что попробует написать современную пьесу на этот сюжет.

Что касается нынешней спутницы жизни Берто, рассказ о ней он предварил признанием, что его политические взгляды изменились. Он отошел от бланкистов и примкнул к анархистам, воодушевленным идеями русского революционера Бакунина.

– Мишель Бакунин – великий человек, будущий освободитель человечества, – убежденно сказал Берто. – Вот вы только что выслушали историю о том, как я едва не попал на каторгу в Гвиану. Я туда не попал, и то натерпелся страха. А он действительно был в сибирской ссылке, подорвал там здоровье, бежал за границу, рисковал жизнью, – он знает, что к чему. Я читал в отрывках его «Революционный катехизис», а потом сам познакомился с ним в Италии. Вы бы видели этого человека – совершенно не озлоблен, по-прежнему полон отваги и доброты. У него лоб мыслителя и глаза святого. Я поговорил с ним полчаса и понял, что всю жизнь думал точно так же, просто признаться в этом мне не хватало смелости. Я всегда был врагом любого государства и видел в нем аппарат подавления, подверженный к тому же неминуемой порче. Монархия, республика – все едино. Справедливым общественным устройством является только федерация коммун с прямым волеизъявлением всех жителей. Ладно, ладно, я уже понял, что это вам неинтересно. Так вот, граждане и господа. В прошлом году я вступил в Международное товарищество рабочих, известное вам, должно быть, как Интернационал. Наших, анархо-синдикалистов, там большинство. Правда, есть еще марксисты – дисциплинированные, однако догматичные ребята. Товарищество основал Маркс, поэтому они воображают, что они там главные…

– Хватит политики! – взревел Легардинье и швырнул в него вилкой. – К черту твоих русских и немцев! Зачем ты тут вообще про них начал? Ты обещал про любовь и про новую подружку, вот об этом и говори.

Берто был вынужден не отвлекаться от темы. В сентябре этого года он стал делегатом первого конгресса Интернационала в Женеве, и там познакомился с делегаткой из Дижона, молодой учительницей по имени Натали Ферре. Она бросила ради Берто своего жениха, но не хочет бросать созданную ею вместе с двумя подругами школу для девочек, и поэтому они с Оливье все это время встречаются то в Париже, то в Дижоне. Он не оставляет надежды уговорить Натали переехать к нему. Глаза у Берто горели, не было сомнений, что на этот раз он влюбился всерьез. Рассказывая, какая эта девушка умная, смелая и прекрасная, он уже видел перед ними обоими очертания будущей баррикады.

– А как насчет мэра, перепоясанного красным шарфом? – спросил Фредерик. Он помнил, что Берто в свое время обещал Франсине свадьбу после торжества социальной республики.

– Мы оба приближаем это время, – ответил Берто, – и если Натали согласна подождать, то мы подождем. Но если она завтра захочет выйти за меня замуж, я на ней женюсь, и мне будет плевать с высокой колокольни на цвет перевязи у муниципального чиновника.

– Ну а ты, Декарт? – повернулся к нему Герен. – О твоей работе нам известно все, но тайна твоей личной жизни нас не на шутку интригует.

– Нечего рассказывать, абсолютно нечего, – ответил Фредерик.

– Так не бывает! – зашумели остальные.

– А я помню твой роман с актрисой нашего театра, – заявил Легардинье. – Ты знаешь, где сейчас малышка Меро?

– В Безансоне, должно быть, – спокойно ответил Фредерик. Почти шесть лет прошло с тех пор, как они расстались. Эмили вышла замуж в Безансоне, но возможно, переехала куда-то еще. Возможно, хоть и не обязательно, у нее сейчас двое детей и дом с большим садом. Она замужняя дама, и если прочное положение в обществе было для нее необходимым условием для счастья, то она, должно быть, счастлива.

Мелизе посмотрел на часы и сказал, что ему пора. Легардинье напомнил про обещание подбросить его до Монпарнаса, и тот кивнул: «Разумеется, пошли, старина». Фредерик еще посидел с Берто и Гереном, вспоминая студенческие годы. Было странно, что он никуда не спешит, и на какой-то миг он почувствовал ручеек холодного пота за воротником: неужели пропустил лекцию? «Каникулы!» – пришел спасительный ответ. Первая лекция только через два дня. Просто он привык проводить это время в Ла-Рошели, а не в Париже.

Потом они расплатились и вышли, втроем поднялись на Монмартрский холм. Друзья посмотрели сверху на маленькое кладбище и на черные петли подвязанных виноградных лоз. Дул сильный ветер. Герен достал из кармана красный баскский берет и натянул на лоб: «Вы вечно меня дразнили, что я не настоящий беарнец. А что вы теперь обо мне скажете?»

– Теперь с тебя можно рисовать типичного беарнца на школьную карту Франции, – ответил Берто. – И в пару к тебе какую-нибудь местную дамочку в переднике и шали на груди крест-накрест. Отчего это ты вдруг так обеарнился?

– Вы что-нибудь слышали о фелибрах? – вопросом на вопрос ответил Герен. – Мистраль, Руманиль и другие. Это литераторы из Прованса, и они занимаются возрождением окситанского языка. Наверное, Фред, ты слышал о поэме «Мирей», за которую твой тезка Мистраль несколько лет назад был награжден медалью Французской Академии. – Фредерик не знал, эта новость прошла мимо него. – Я тоже влился в это движение, – продолжал Герен, – потому что хоть я не провансалец, но южанин, и мой родной язык – langue d’oc. Я изучаю беарнские и каталанские диалекты окситанского языка и сам пробую писать по-окситански. Мне кажется, это важно, понимать, что мы не просто французы, а окситанцы, бургундцы, бретонцы, овернцы и так далее.

– Я могу говорить на шарантском наречии и не презираю его, – ответил Фредерик, – но не вижу смысла создавать на нем литературные произведения и писать научные труды. Зачем, если литературный французский язык приспособлен для этого гораздо лучше? И, по-моему, с региональным сознанием у нас и так все в порядке. Стоило бы, наоборот, больше думать о национальной общности и солидарности.

– Наш Декарт – плоть от плоти девятнадцатого века, хоть и историк, – заявил Берто. Видно было, что и он захмелел. – Ты, Герен, со своими фелибрами живешь в глубоком средневековье. А я – человек будущего, родившийся раньше, чем нужно, лет на пятьдесят или на сто. Я – гражданин мира и принадлежу всему миру. Какая разница, что я родился в Кане, в Нормандии? На то, каким я стал, мои родные места и окружение никак не повлияли. Наоборот, чтобы сделаться относительно приличным человеком, мне пришлось вытравить из себя все нормандское. Всю эту местную хитрость, жадность, узость, которую я терпеть не могу. Если кто-то сумел уйти от своего родового и племенного, то тянуть его назад так же бессмысленно и глупо, как заставлять взрослого человека ползать на четвереньках и лепетать, будто младенец. Или как внушать нашим современникам в удобных костюмах, что им нужно бегать в шкурах, как во времена Хлодвига.

– Не понимаю, – возразил Герен, – каким образом спасение прекрасного, богатого и звучного языка может помешать твоему мировому прогрессу. И почему надо стыдиться любви к своим родным местам, будто какого-то жалкого пережитка прошлого.

– Брось, брось! – отмахнулся Берто. – Не буду больше спорить. С вами я ругаться не хочу, потому что вы оба мне по странному совпадению дороги. Лучше пойдемте еще выпьем, я тут знаю один неплохой кабачок. Как истинный нормандец, еще не до конца отрекшийся от своих корней, угощу вас приличным кальвадосом!

Они расстались гораздо теплее, чем опасался Фредерик. Герен уезжал только через два дня, и они договорились завтра побродить по Латинскому кварталу, заглянуть на факультет словесности, пообедать в «Приюте пилигрима». Берто не обещал присоединиться – утром уезжал в Дижон к своей Натали.

На следующий день после общей встречи Герен уже меньше чувствовал себя провинциалом в столице и держался проще и откровеннее.

– Ты не слишком грубо обошелся вчера с Мелизе? – спросил он. – От твоих слов «Где мои гранки?» его прямо передернуло.

– Назначил сам себя директором фирмы и наследником Клемана Марото – пусть работает. Он умеет меня бесить как никто другой.

– Понимаю. Я много лет его не видел и буду рад еще столько же не увидеть.

Они шли по оживленной улице Муфтар и вспоминали, какой она была в их студенческие времена. Герену воспоминания не мешали заглядываться на все витрины, даже на те, где было выставлено дамское платье и белье. Чуть-чуть смущенно он объяснил свой интерес: «Нужно привезти что-нибудь из Парижа для Альберты, моей эээ… подруги. Матери Тома. И, конечно, для самого Тома». Фредерик ответил: «Разумеется». Он остался подождать на улице, а Герен нырнул внутрь и через полчаса вышел красный, чуть пристыженный, но довольный. «Купил кое-что и велел посыльному отнести ко мне в гостиницу», – сказал он. Друзья пошли дальше, но у Герена что-то жгло внутри, и он остановился, вынуждая Фредерика тоже остановиться.

– Знаешь, мне нужно тебе кое-что рассказать. Просто как старому другу, который поймет и не осудит. Правда, ты у нас такой добродетельный и нравственный, что я тебя стесняюсь еще больше, чем нашего «золотого мальчика». Из всей нашей пятерки, пожалуй, только с тобой никогда не случилось бы такого. Ладно, слушай. Альберта опять беременна. Я уже хотел с ней порвать, потому что в По есть одна чудесная девушка, с которой я практически помолвлен. И теперь я не знаю, что делать. Если все-таки женюсь на Дельфине, это причинит боль Альберте. А если не женюсь, то второго шанса у меня, может, и не будет, другая девушка вроде Дельфины никогда не пойдет за отца двух внебрачных детей.

– А Дельфина, значит, знает и согласна? Действительно, редкая девушка.

– Про Тома она знает. Но она думает, что я давно порвал с Альбертой...

– Дружище, по-моему, твое положение безвыходное.

– Я же сразу говорил, – вздохнул Герен, – ты меня не поймешь.

– Да отстаньте вы все от меня с этой добродетелью! – неожиданно рявкнул Фредерик, сам от себя не ожидая такой злобы. – Может, я был бы только рад стать нормальным человеком и жить как нормальный человек. Но судьба, похоже, выбрала для меня дорогу средневекового монаха-бенедиктинца, и ей плевать, что на календаре вторая половина девятнадцатого столетия. Поставила меня на эту дорогу, толкнула в спину и теперь следит в оба, чтобы я с нее не свернул. Если на этом пути мне изредка встречаются женщины, то или такие, которых я не могу любить, или такие, с которыми я никогда не смогу быть вместе. А еще в моем мозгу время от времени возникает двойник, монах из аббатства Клюни, как две капли воды похожий на меня, и либо читает мне мораль, либо просто смотрит и смеется издевательски. Наверное, он является мне специально для напоминания, что нельзя противиться судьбе. Ducunt volentem fata, nolentem trahunt[1].

– Кто она? – спросил Герен.

– Неважно.

– Чужая жена?

– Да.

– Что ты теперь будешь делать?

– Правильнее сказать, что я не буду делать. Больше не буду видеться. Осенью я уеду в Германию на годовой контракт внештатного профессора какого-нибудь немецкого университета. За это время, надеюсь, все пройдет – и у меня, и у нее…

Фредерику было стыдно за вспышку гнева и за то, что он рассказал про своего двойника-бенедиктинца. Теперь Герен уверен, что по нему плачет палата лечебницы для душевнобольных. Но друг смотрел с пониманием и жалостью.

– Я был неправ, когда ждал сочувствия от тебя, – сказал Герен. – Моя проблема – пустяк. Таким, как ты, гораздо труднее жить на свете.

– Не хочешь летом изменить Пиренеям ради альпийских хребтов и долин? –попытался улыбнуться Фредерик. – Поехали после окончания летнего семестра в Шамони, совершим пробное восхождение? Я давно не тренировался и сейчас не в лучшей форме, чтобы карабкаться на Монблан, но попробовать-то стоит?

– Бегство? – спросил Герен. – Э, нет, приятель. Придумай что-нибудь другое, несмертельное. Послушай-ка, Фред, Легардинье звал сегодня к ним с Александриной на представление в «Новой комедии». Не хочешь со мной? Отвлечемся, посмеемся.

– Не могу. – Фредерик был приглашен на ужин к Жизели и Кристиану, и через три часа ему надо было уже быть на улице Пикардии.

– Ладно. Когда выйдет твоя книга о четырех днях Бонапарта, смотри, не забудь обо мне и о других тулузских поклонниках. У нас тебя очень высоко ценят, считают одним из лучших историков молодого поколения. Многие помнят твой приезд и лекцию о Реформации. Может, лучше поедешь к нам приглашенным профессором, а не в какой-нибудь Бонн или Берлин?

– Я уже практически заключил контракт, – солгал Фредерик.

– Тогда хотя бы заглянешь ко мне перед Германией? Ты ведь поедешь проститься со своими? А Ла-Рошель все-таки посередине между Парижем и По.

Как раз поездки в Ла-Рошель Фредерик собирался любой ценой избежать, но кивнул: «Постараюсь». Заедет на пару дней и отправится дальше. Из По и Нерака – в Ним, к Шассену. Можно еще заехать в Морьяк и Орийяк. Пастор Артез недавно написал, что чувствует себя лучше, лечение помогает. Да, это хорошая идея – устроить себе прощание с Францией. Фредерик уедет без ощущения потери, потому что заранее напитается, наполнится до краев своей родной страной... Интересно, будет ли он в Германии чувствовать свою немецкость сильнее, чем чувствует ее иногда здесь – когда слышит на улице немецкую речь и понимает каждое слово, в отличие от девяти из десяти прохожих французов, или когда встречает аллюзию на какое-нибудь произведение немецкой литературы, и она отзывается в нем голосом матери? Фредерик чувствовал, что ему необходим этот опыт. Не только чтобы убежать от Клеми, не только ради новых книг и лекционных курсов. Для того, чтобы понять, кто же он такой.

После ужина у Кавалье он пришел домой с желанием немедленно лечь спать, а утром проснуться душевно здоровым. Дом Кристиана и Жизели дышал таким покоем и умиротворением, что это состояние оказалось заразительно. По дороге домой, сидя в фиакре, Фредерик чувствовал, как его голова тяжелеет, а бремя беспокойства, вины и сожалений, наоборот, легчает и вот-вот испарится совсем. «Почты не было, мадам Глеро?» – спросил он у консьержки, протягивая руку за вечерней газетой. «Прислали вот это, не по почте, а с курьером», – ответила она и обхватила двумя руками толстую тяжелую папку, крест-накрест перевязанную шпагатом. «Гранки!» – догадался Фредерик, и сердце подпрыгнуло. Конечно, уснуть теперь не получится. До утра он эту работу не оставит, сейчас же сварит крепкий кофе, возьмет карандаш, сядет за стол и будет читать и править, пока глаза не начнут слипаться. Книгу ждут слишком многие, и сам он в этот раз как-то странно, нервозно нетерпелив.

Он переоделся, развязал и открыл папку. И замер. Несколько секунд он оторопело, не веря своим глазам, смотрел на то, что лежало перед ним на письменном столе. Потом начал листать. Это были вовсе не гранки. Это была его рукопись со штампом «Отклонено». Текст, от посвящения и эпиграфа на первой странице и до благодарностей на последней, был испещрен неразборчивыми карандашными пометками. А вверху, под страницей со штампом, лежала рецензия, подписанная неизвестным Фредерику редактором Бенжаменом Ампрэном. Ампрэн – или тот, кто скрывался за этим псевдонимом – писал, что книга является типичным примером сочинения, тема которого высосана из пальца. Она похожа на настоящее исследование, но написана с одной-единственной целью – обратить на себя внимание императорского двора. Бегство Наполеона Бонапарта из Рюэй, четыре дня, проведенные на острове Экс, пленение бывшенго императора и отплытие на «Беллерофонте» на остров Святой Елены, судьбы его последнего адьютанта и офицеров свиты, – для чего нужно было исследовать под такой сильной лупой такой ничтожный сюжет? Очевидно, для того, чтобы заявить «кому надо» о своей готовности воспевать подвиги третьего Наполеона так же преданно и красноречиво, как самые негероические мгновения жизни Наполеона Первого. Резюмируя вышесказанное, писал этот Ампрэн (или «Ампрэн»), издательский дом Марото не считает возможным публиковать книгу столь невысокой научной и художественной ценности, и, сославшись на пункт о действиях издательского дома в случае предоставлении рукописи неудовлетворительного качества, означенную рукопись возвращает, а договор с господином Декартом расторгает.

– Мелизе, – вслух сказал Фредерик.

Интересно, знает ли об этом господин Фландруа? Селина, конечно, не знает, и ей знать не нужно, он разберется сам. Как лучше поступить? Пойти прямо к Мелизе и спросить, по какому праву он подвергает цензуре его рукопись, или, чтобы не оказаться смешным, уточнить сначала у господина Фландруа – вдруг кто-то все-таки дал ему такое право?

Уснуть удалось только под утро. А потом он кое-как дождался мадам Бонардель, с трудом заставил себя проглотить половину бриоши, сложил рукопись в портфель и вылетел из дома. Он поехал в контору издательства. Но господина Фландруа у себя не застал. Больше того, кабинет управляющего был разгромлен, стол вынесен в коридор, кресло опрокинуто навзничь, конторские книги сложены на подоконнике, и обойщики сдирали старые обои в бело-коричневую полоску, которые Фредерик помнил с первого своего появления у господина Фландруа. Секретарь, отводя глаза, сообщил, что управляющему сразу после похорон хозяина дали отпуск, и он уехал к себе в Валансьен, проведать могилы родных и повидаться с единственным живым родственником – внучатым племянником. «А об этом он знает?» – спросил Фредерик и показал на развороченный кабинет. Лгать секретарю не хотелось, и он просто отмолчался. «Хозяйка издательского дома теперь мадам Марото, – напомнил Фредерик. – Она высоко ценит господина Фландруа. Даже если это она сама отпустила его отдохнуть, вряд ли она распорядилась выставить его из собственного кабинета. Прежде чем выполнять неизвестно чьи приказы, подумайте хорошенько, имеет ли право этот человек вам приказывать».

Секретарь господина Фландруа не верил своим глазам. Профессор Декарт, всегда такой вежливый и скромный, дрожал от гнева. Еще немного – и взорвется. Что это с ним такое, не обоев же он, в самом деле, пожалел? Но когда он открыл рот, чтобы произнести что-нибудь успокаивающее, Фредерика здесь уже не было. Перепрыгивая через ступеньки, он взбежал на последний этаж – там, в кабинете Клемана Марото, ныне располагался Марк-Антуан Мелизе, самоназначенный директор.

«Господин профессор Мелизе никого не принимает», – начал было какой-то незнакомый бледный молодой человек в приемной, но Фредерик жестом его отстранил, рванул ручку двери, влетел в кабинет, где стояли вещи Клемана, висели картины Клемана, где еще не выветрился запах любимого табака Клемана, и где среди всего этого за огромным хозяйским столом сидел Мелизе, – бросил перед ним рукопись со штампом «Отклонить» и осведомился голосом, от которого у кого-то другого, наверное, застыла бы кровь в жилах:

– Итак, это объявление войны? Отлично, Мелизе. Будет тебе война.

– Ты о чем? – Мелизе откинулся на спинку кресла с победным видом человека, который не уязвим ни с какой стороны.

– Только не прикидывайся, что не имеешь к этому отношения. Выглядит слишком глупо.

Мелизе открыл папку, поскреб ногтем лиловый штамп, как будто желая убедиться, что это не фальшивка, достал рецензию, протянул руку за пенсне. Все его движения были рассчитано спокойны, а если в глазах и можно было заметить искорку злорадства, то он постарался ее потушить и принять вид начальника, улаживающего конфликт между клиентом и нерадивым персоналом.

– Присядь же. – Фредерик остался стоять. – Я действительно первый раз слышу о том, что твою рукопись отклонили. Я ее даже не читал. Разве ты где-то здесь видишь мою фамилию? У меня хватает другой работы, рукописи громоздятся горой, – он показал на стол у окна, где высились стопки исписанной бумаги, – и между прочим, с минуты на минуту ко мне придет господин Шарден, автор книги о путешествии в Южную Америку, от Амазонии до Патагонии. Что ты хочешь от меня? Если это в моих силах – ты же помнишь, что юридически я здесь, можно сказать, никто, – я попробую уладить эту маленькую неприятность. Но сначала введи меня в курс дела и постарайся быть очень кратким.

– Прежде всего я хочу знать, кто такой Бенжамен Ампрэн.

– Бе… Ах да, Ампрэн. Конечно же, Ампрэн. Неужели ты забыл? Он раньше занимался приемом рукописей. Возможно, ты не замечал, что это неплохо образованный и литературно одаренный человек, и всем здесь давно уже казалось, что он достоин другого поста, где мог бы наилучшим образом послужить фирме. Моя тетушка слишком стремительно уехала после похорон дяди Клемана и не успела об этом распорядиться, поэтому официального назначения еще не было. Но Ампрэн уже исполняет новые обязанности и получает новый оклад…

Вязкая, витиеватая речь Мелизе, как будто пересыпанная шелухой необязательных слов, опутывала и уводила от сути. Он откровенно издевался над Фредериком. Раньше он никогда не позволял себе так разговаривать с человеком, равным по статусу. Даже если на старую дружбу ему было давно плевать, равенство их позиций было тем, с чем приходилось считаться.

– Посмотрим, что написал Ампрэн. – Мелизе подозрительно быстро прочитал страницу, исписанную мелким почерком. – Так, так… Тон слишком дерзкий и развязный, укажу ему на это. Он все-таки разговаривает с доктором филологии, а не с начинающим писателем, и пишет рецензию, а не памфлет в «Фигаро». Но вот по существу… Я не читал текст, но знаю твои любимые темы и приемы, и по рецензии Ампрэна вижу, что ты снова их перетасовываешь. Сколько можно ехать на лошади, оседланной пятнадцать лет назад? Ни одна лошадь столько не протянет, слезь с нее, оставь старушку в покое. И если ты не согласен с объективной и незаинтересованной оценкой этой книги, объясни мне, ради всего святого, зачем ты ее тогда написал? Только потому, что Бонапарт дважды побывал на острове Экс и еще каким-то образом наследил в Нижней Шаранте? Я тебе уже говорил, что для изучения локальной истории существуют локальные исторические общества. Тебя избрали в Академию Ла-Рошели, с чем я тебя, кстати, еще не успел поздравить, ­– там тебе самое место, для нее и пиши. У них ведь есть сборник трудов? Если я не запамятовал, он называется «Ла-рошельский ежегодник»…

Если до сих пор Фредерик оставлял для себя крохотную возможность отказаться от войны, отступить, забрать рукопись, отдать ее Лакруа или Этцелю, то теперь он чувствовал лишь холодную ярость и желание раздавить, уничтожить противника.

– Я не буду тебе объяснять, для чего написана моя книга. Ты, бездарный эпигон Тьера и Минье, все равно не поймешь. – Он заговорил четко, медленно, раздельно, сохраняя внешне полное самообладание, хотя все внутри кипело от гнева. Так в учительские годы он разговаривал только с самыми неисправимыми учениками. – Думаешь, я не понимаю, что ты воспользовался отсутствием мадам Марото и отослал подальше мсье Фландруа, чтобы быстренько свести со мной счеты? Но у тебя ничего не получится. Эту книгу я обещал даже не мадам Марото, а самому Клеману, он был в полном рассудке, когда я говорил о своем замысле. Когда она выйдет, ты сможешь судить, хороша она или плоха, как любой другой читатель, но не тебе решать, будет ли она напечатана. Ты не владелец издательского дома и не назначенный директор, следовательно, твои распоряжения не имеют юридической силы. Ампрэн не назначен на новую должность ни владелицей, ни управляющим, следовательно, эта бумажка тоже не имеет юридической силы. Поэтому меня даже не интересует, сам он ее сочинил или написал под твою диктовку. Итак, подведем итоги: расторжение договора в одностороннем порядке любой суд признает ничтожным, потому что документ подписан ненадлежащей стороной в твоем лице. Тебе шах и мат, Мелизе. Я мог бы еще добавить, что оптовые книготорговцы ждут тираж моей книги, и если они его не получат, то потребуют от издателя неустойку. Но этот аргумент уже лишний. Хватит с тебя и первого.

– Я понимаю, тебе досадно, Декарт, – заговорил Мелизе. Он не старался казаться спокойным, как Фредерик, а был совершенно спокоен. – Столько лет твои даже явные творческие неудачи стараниями дяди и тети подносились публике под видом достоинств. Как тут не вообразить себя равным олимпийским богам? Но в книге о Французской революции была хоть какая-то интрига, хоть какой-то вызов. Это еще можно было читать, пусть и поминутно багровея от стыда за автора. В этой же книге нет ничего, кроме пресного нарратива, плоской морали, да еще капельки ностальгически окрашенной тоски по родным местам. Ты вообразил, что это сойдет тебе с рук, потому что ты автор одной действительно неплохой книги, и главным образом потому, что сумел за пятнадцать лет каким-то образом втереться в доверие к моим дядюшке и тетушке. И тут такая незадача: один защитник умер, вторая защитница уехала, а кто-то незаинтересованный вместо того, чтобы воскурить фимиам перед именем великого Фредерика Декарта, осмеливается назвать кошку кошкой[2]! Добро пожаловать в мир, где нет дутых авторитетов, старина. Между прочим, мог бы сказать мне спасибо за попытку спасти тебя от публичного позора. Не захотел? Ну что ж, ступай на арену. Знатные римляне и римлянки уже заняли свои ложи и навели на тебя лорнеты, а львы давно не кормлены.

Фредерик вытащил из папки рецензию Мелизе-Ампрэна и убрал в портфель со словами «Сохраню это на память». Потом взял со стола чистый лист бумаги, написал: «В набор в первоначальном виде, без помет на полях». Подписался. Вложил листок в папку и взял ее под мышку. Спросил: «Кого оставил за себя управляющим мсье Фландруа?» «Левена, своего заместителя», – совершенно спокойно ответил Мелизе.

Теодор Левен, правая рука мсье Фландруа, человек шумный и суетливый, с виду не очень толковый, но отличающийся феноменальной памятью и помнящий каждую мелочь, которая относилась к издательским делам, при виде Фредерика даже выбежал из-за конторки. «Нашлась?! У кого вы ее нашли? Я чуть было не осмелился побеспокоить мадам Марото. Мы еще неделю назад были обязаны представить вам гранки для вычитки, а рукопись исчезла!» Он тут же подписал ее в набор и убежал в курьерскую, чтобы немедленно отправить все в типографию. Он опасался, что профессор Декарт выскажет ему законное недовольство такой задержкой. Теперь гранки будут в его руках не раньше, чем через две, а то и три недели.

***

Фредерик вышел на бульвар Сен-Жермен, ноги его не держали. Было досадно за себя, за то нелепое торжество, с каким он сказал: «Тебе шах и мат, Мелизе». Матч еще не доигран, и в этой партии у них в лучшем случае ничья. Мелизе ведь и не рассчитывал, что он сдастся, заберет рукопись, пожалуется Селине, поступит еще как-нибудь глупо и не по-мужски. Фредерик легко справился с Мелизе, потому что это был обманный маневр, да еще и нарочито нелепый: Мелизе охотно подставил бок, чтобы ослабить бдительность противника. И только после этого выхватил отравленную шпагу. «Креатура Марото», «стараниями дяди и тети твои неудачи подносились публике как достоинства», «вместо того, чтобы воскурить, как всегда, фимиам перед именем великого Фредерика Декарта»… Когда книга выйдет из печати, Мелизе не просто организует травлю и с «левого», и с «правого» фланга. Отбиваться Фредерик умеет, и к недоброжелательным рецензиям еще со времен «Старого порядка и Нового времени» ему не привыкать. Но Мелизе, похоже, оцарапал его своей шпагой, и под кожу попал яд неуверенности. Действительно ли феномен под названием «историк Фредерик Декарт», доктор, профессор, действительный член академии Ла-Рошели, автор книг, знаменитый лектор и прочее, и прочее – это результат его смелых идей, научной добросовестности и огромного трудолюбия, а не то, что явилось на свет благодаря в первую очередь поразительной удаче, способности оказаться в нужное время в нужном месте? И может быть, любовь к истории родного края, которая всегда давала ему ощущение твердой почвы под ногами, в самом деле превратилась в якорь, который удерживает его на месте и не дает свежему ветру наполнить паруса?

Задумавшись, Фредерик через какое-то время обнаружил себя на улице Эколь в каком-то баре. Перед ним стояли бокал и бутылка вина. «Это не лекарство» – не так давно говорил он Селине, и теперь напомнил себе самому. На душе было слишком тяжело и скверно, чтобы провести остаток этого дня в состоянии беспощадной трезвости. Такую реальность требовалось приглушить, сделать чуть-чуть ласковее. Но вино действительно не способно было вылечить боль и прогнать беспокойство. Сердце согревало только ожидание письма от Клеми.

Фредерик принял нелегкое решение с ней не видеться. И все равно думал о ней постоянно, и она тоже думала о нем каждый день, и каждый день вела с ним воображаемый разговор. Об этом она писала в своих письмах, конечно не напрямую. Но когда Фредерик читал ее рассуждения о книгах и упирался взглядом в понравившиеся цитаты, переписанные специально для него ее уже гораздо более твердым и красивым почерком, он чувствовал, что его любовь продолжает ее вдохновлять. Еще дороже были бесхитростные рассказы Клеми о том, как проходят ее дни. Он словно бы видел ее в домашней одежде, милую, теплую, простую, озаренную утренними или закатными лучами солнца. Он черпал драгоценную уверенность в том, что нужен Клеми, раз она делится с ним самыми простыми вещами и пишет ему не только о Мольере и Буало, но и о походе на рынок, о новой шляпке, о кошке, которая в этот раз принесла всего одного котенка, о ветре, который оборвал со стены плети глицинии, о высоком приливе, затопившем набережную Дюперре. Все январские и февральские недели, пока Фредерик терпеливо ждал гранки, вычитывал их и сдавал в печать, пока он ходил в Коллеж читать лекции, пока вечер за вечером обдумывал и разрабатывал будущий курс лекций для немецкого университета, пока виделся с Дару, с Берто, с Кристианом Кавалье, с обоими Менье-Сюлли, – он все равно был полон Клеми. Каждое письмо от Клеми было доказательством и его собственного существования.

Письма пропали в конце февраля. Сначала, не дождавшись очередного письма, Фредерик не очень встревожился. Наверное, Клеми просто устала. Или, может быть, мать устроила весеннюю уборку или загрузила Клеми делами благотворительного общества, так что у нее пока нет времени на длинное письмо. Не пришло оно и на следующей неделе. Через три недели он, доведенный молчанием своей возлюбленной ученицы до настоящей паники, и к тому же взволнованный скорым появлением книги в парижских магазинах, сам написал Клеми. Впервые он обратился к ней не полуофициально «Дорогая Клеми», а почти интимно: «Клеми, моя дорогая». Он выразил надежду, что у нее все хорошо, она здорова и ничем не огорчена. Если, по словам Фредерика, она бросила занятия и не решается в этом ему признаться, то напрасно она чего-то опасается. Он уважает ее за упорство в учебе и восхищается ее способностью доходить до самой сути, но ни уважение, ни восхищение, ни другие чувства к ней с его стороны не зависят от того, будет ли она учиться дальше. Та нежная дружба, которую он к ней испытывает с первой встречи, неизменна, потому что она относится не к тому, что делает Клеми, а к самой Клеми.

Фредерик написал, что с радостью продолжит уроки по переписке, которые им обоим приносят столько радости. Но если в жизни Клеми что-то препятствует их продолжению – он не хочет становиться для нее источником трудностей и беспокойства. Тем более, Клеми и так уже многое умеет, ей практически удалось найти свое место в новом общественном кругу. Но он, Фредерик, просит разрешения по крайней мере иногда писать ей и присылать книги, которые, как ему кажется, были бы ей интересны. Закончил он письмо заверением в своей преданности и просьбой обращаться к нему за любой помощью. Где бы он ни был, как бы он ни был занят, ради Клеми он сделает все.

Через несколько дней ответ пришел. Но он был не от Клеми, а от Максимилиана.

Этот мартовский день для Фредерика и так оказался полон потрясений. Возвращаясь домой после лекции, он как раз увидел свою новую книгу в витрине книжной лавки Жубера. Он зашел, выслушал поздравления от продавца, давнего знакомого, подписал ему экземпляр и заодно купил новый выпуск «Исторического журнала». Рецензии на каждую свежую книгу по истории в нем всегда появлялись одновременно с выходом самой книги, потому что авторы отправляли в редакцию сигнальные экземпляры. Не в силах справиться с нетерпением, Фредерик открыл журнал, едва только вышел из магазина, стоя на тротуаре. Он ждал разгромной статьи от Мелизе и давно был готов к любому пасквилю, написанному Марком-Антуаном. Но «Исторический журнал» впервые встретил выход книги Фредерика Декарта молчанием. Ни строчки. Ни слова. Фредерик внимательно прочитал оглавление. Потом пролистал весь журнал от начала до конца. Ничего.

Дома ждало письмо от Макса, и это тоже было очень странно. Брат никогда не писал ему лично, только иногда делал приписки к письмам матери. Фредерик бессознательно набрал побольше воздуха перед тем, как разорвать конверт, будто перед прыжком в глубину. И принялся читать так, как только что читал оглавление «Исторического журнала», очень медленно, не пропуская ни слова, ни строчки.

«Моя любовь к жене и братская преданность тебе, Фред, – писал Максимилиан, – не допускали и мысли о том, что вы оба способны злоупотребить моим доверием. Несколько месяцев я закрывал глаза на непонятное волнение, которое охватывало мою жену при виде каждого твоего письма, на ее внезапную скрытность, на ее уединение в бывшей комнате Шарлотты, где она писала тебе ответы, на ее невольное раздражение, если я туда заходил. Я не придавал этому значения. Мне только казалось, что ты ее слишком перегружаешь, как будто она и в самом деле учится в коллеже. Но мне и в голову не приходило, что между вами завелись какие-то общие секреты. В канун Рождества, когда мы сидели за столом вместе с пастором Госсеном, дедушкой Шендельсом и Барбарой, и благодаря общей беседе ты как будто сидел там вместе с нами, я поймал выражение лица Клеми. Оно оживлялось, как только кто-то называл твое имя, и тут же гасло, если речь заходила о чем-то другом или ком-то другом. Как будто солнце то выходило, то закатывалось за тучу. Но я бы и тогда ничего не понял. Это Барбара невольно открыла мне глаза. Она, человек в нашей семье чужой и новый, и к тому же почти не понимающий по-французски, в продолжение всего ужина с нескрываемым изумлением смотрела на Клеми. А потом пробормотала очень тихо: «Вот странно, она ведь замужем за одним братом, а ведет себя так, будто для нее свет клином сошелся на другом. Она уверена, что выбрала того, кого надо?» Я недостаточно хорошо знаю немецкий, но здесь понял каждое слово. И сразу же поверил, что это не бред выживающей из ума старухи. Барбара, у которой нет никаких резонов притворяться, увидела именно то, что она увидела.

Итак, я стал наблюдать за Клеми. И чем больше я наблюдал, тем сильнее мои подозрения перерастали в уверенность. У меня не осталось сомнений, что она в тебя влюблена. Ну хорошо, что она тобой увлечена. Я даже могу точно сказать, когда это началось – в тот день, когда мы с тобой везли семейство Андрие из Жонзака, и ты сидел с Клеми на империале кареты, пока я ругался с ее папашей. Я сам дал вам повод броситься друг к другу в объятия, признаю, виноват. Но дальше – это уже вы справились без меня. Только одно мне хотелось понять – твою роль в этой истории. Ты настроил Клеми против меня и заставил увлечься собой, или все же ты старался вести себя как полагается, и просто, когда увидел, что творится с Клеми, не стал препятствовать тому, что само плыло тебе в руки?

Однажды в воскресенье, когда все ушли в церковь, я сказал, что у меня болит желудок, и остался дома. Я обыскал все вещи Клеми и нашел тайник с твоими письмами. И прочитал все, от первого до последнего. Я был дьявольски зол, попадись ты мне в этот момент – наверное, я бы свернул тебе твою ученую голову, но в то же время, признаюсь, у меня чуть-чуть отлегло от сердца. Я боялся, что в этих письмах вы надо мной смеетесь. Нет, вы не смеялись, вы предпочитали делать вид, что меня просто нет. Еще я был уверен, что уроки – давно уже для вас только предлог, но это оказалось неправдой, ты действительно из раза в раз давал ей упражнения, исправлял ошибки и обсуждал с ней прочитанные книги, и даже если вы говорили заодно и о домашних делах, это было не главное. Ты держался с Клеми почти как друг и не пытался открыто меня опорочить. Но из этих писем мне стало понятно, что ты сам слишком много думаешь о ней и слишком хочешь, чтобы она так же много думала о тебе. Таком заботливом, таком любящем, таком верном. С твоим последним письмом я получил недостающее доказательство.

Но давай по порядку. Едва Клеми вернулась из церкви, я попросил ее подняться наверх и выложил перед ней все свидетельства тянущегося за моей спиной эпистолярного романа между моей женой и моим же братом. Она заплакала и не стала ничего отрицать. Но сказала, что не думала об измене и не считала это изменой. По ее словам, так, как женщина любит мужчину, она любит только меня. Ты для нее – не мужчина в полном смысле слова, а все равно что священник или школьный учитель. Женщины и девочки, бывает, ими увлекаются, потому что они не похожи на других, но это ничего не значит. Увлечение проходит, супружеская любовь остается.

Я сказал Клеми, что ладно, пусть будет так, я прощаю вас обоих, но требую прекратить эту переписку. Она согласилась ее оборвать и отдала мне и недописанное письмо, и все оставшиеся конверты с твоим адресом.

Но я знал, что ты будешь тревожиться о ней, и ждал твоего письма, надеясь узнать другую половину правды. Теперь я ее получил. И это письмо меня обеспокоило больше, чем все предыдущие письма. Мне трудно выразить свои чувства, я ведь политехник, а не писатель, как ты. Я бы сказал, что ты, конечно, меня пока еще не предал, и Клеми не предала. Однако вы легкомысленно (если говорить о моей жене) и самонадеянно (если говорить о тебе) ступили на дорогу, в конце которой находится прелюбодеяние. Вы оба, конечно, считаете, что остановились бы и вернулись. Этому я не верю. Если ты катишься под откос, то ты туда скатишься. У тебя (не у тебя конкретно, а «тебя» как условного физического тела) нет такой силы, чтобы самостоятельно покатиться обратно вверх. Это на случай, если ты забыл лицейский курс физики.

Итак, Фред, обращаюсь к тебе с просьбой (нет, даже требованием!) – больше не писать моей жене. Добавлю к этому просьбу надолго в Ла-Рошель пока не приезжать. Я помню, что дом на улице Вильнев принадлежит и тебе, нет нужды мне об этом напоминать. Но ты можешь сдать свою половину мне в аренду, и я буду платить тебе за пользование. Так мы с Клеми сможем обособиться от матери и Шарлотты. Я надеюсь, что месяцев через восемь нашу семью ждет пополнение, и думаю, Клеми пора становиться хозяйкой собственного очага. А ты во время коротких приездов можешь пожить и в отеле.

И позволь напоследок непрошеный совет. Найди себе женщину. Целибат противоестественен для человеческой природы, и что бы ты о себе ни воображал, что бы ни думал о своем (гхм…) «высшем предназначении», как бы ни равнял себя с господином Флерио де Бельвю, все это не идет тебе на пользу. Ты становишься жалок и смешон. Доживешь до семидесяти лет, станешь мудрым старцем, каким мы помним господина де Бельвю – сможешь снова попробовать.

Надеюсь, ты не очень рассердился, потому что я вовсе не хочу с тобой ссориться. Я дорожу нашими кровными узами и дружбой. Думаю, через какое-то время мы сможем опять общаться как братья. Но от тебя это зависит больше, чем от кого-либо другого.

Макс».

***

Он отложил письмо, встал, прошелся по комнате. Открыл окно. Снял галстук, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Все равно было невыносимо душно, что-то давило в груди, сердце билось медленно и тяжело, как будто делало для этого последние усилия. У отца, Жана-Мишеля Декарта, было больное сердце, он умер от разрыва сердечной мышцы в сорок восемь лет. Фредерик внешне на него похож, и ему тридцать четыре. Стоит ли удивляться этому первому предупреждению? Время еще как будто есть, но ведь отец жил гораздо более спокойной, размеренной и здоровой жизнью, не курил, редко страдал бессонницей, каждый день гулял вдоль моря то в сторону Энанда, то в сторону Эйтре. О нем заботилась жена, его до поры до времени почти не огорчали дети (зато потом Мюриэль огорчила так, что лучше бы это горе оказалось размазано тонким слоем по всей его предыдущей жизни, превратившись в лечебную дозу ежедневных неприятностей…). Отец не читал публичных лекций перед случайной, не всегда доброжелательной публикой, не писал книг, где за каждое неосторожное слово, за каждый непроверенный факт ему пришлось бы рисковать всей своей научной репутацией и карьерой. Его близких друзей не сажали в тюрьму и ему не нужно было потом сидеть в зале суда и слушать, как прокурор требует для них многолетнего заключения или каторги. В молодости отец любил Мари-Сюзанну Сеньетт, на которой дедушка Мишель не позволил ему жениться, и в браке с Амели Шендельс испил свою чашу горечи. Но все-таки иной любви, запретной, преступной, а также стыда после разоблачения, Жану-Мишелю испытать не довелось.

Оставаться дальше в квартире, в один миг превратившейся в клетку, было невозможно. Клонящееся к закату солнце заливало мягким светом купол церкви Сен-Этьен-дю-Мон. Фредерик оделся и вышел на улицу. Он обошел несколько кварталов, но прогулка не помогла. Вина, стыд, отвращение к себе, злость на Макса, страх за Клеми (бедная девочка, как только она смогла выдержать этот допрос и это Максово самодовольное «Я вас обоих прощаю»!), мучительная нежность к ней, понимание, что между ними все кончено, или нет, даже хуже – что все должно быть кончено, а еще – совершенно невыносимое чувство, что для Макса он свалился с пьедестала и больше никогда не будет любимым, хоть и занудным, старшим братом, непререкаемым умственным и нравственным авторитетом, он навеки стал в его глазах похотливым мерзавцем, который попытался соблазнить его жену, – от всего этого у него щипало в горле, как в самом раннем детстве, когда он плакал от обиды на мать за какое-нибудь несправедливое или, хуже того, заслуженное наказание. Фредерик случайно увидел свое отражение в витрине и даже отшатнулся – на его лице были написаны все его душевные муки, все отчаяние и бессилие что-то изменить.

Видеться ни с кем не хотелось. Рассказать, признаться кому-то в том, что произошло, было немыслимо. Он помнил, что завтра лекции в Коллеже, но не чувствовал себя способным подняться на кафедру и заговорить. Вина сжигала его, разъедала изнутри. Почему он сейчас все это испытывает? – пытался спрашивать себя Фредерик. Он не соблазнял Клеми, а искренне хотел ей помочь, без каких-либо далеко идущих для себя последствий. Свою влюбленность он собирался удержать при себе. Но разве открытие, что Клеми тоже к нему неравнодушна, заставило его отступить? Нет, наоборот! Он был в восторге, потому что их с Клеми целомудренная страсть друг к другу вдохновляла его, наполняла его одинокую жизнь смыслом, а сердце – светом. То, что Клеми сказала Максу, будто бы она никогда не смотрела на его старшего брата как на мужчину, – неправда, и оба они в эту самую минуту знают, что это неправда. Она это сказала только для того, чтобы его защитить. А вот он ее не защитил. Наоборот, своим последним письмом загнал ее в ловушку. Нет ему и не будет за это прощения.

Он заметил, что идет по бульвару Сен-Жермен. Лучше уехать на правый берег, куда-нибудь в район вокзала Сен-Лазар и бульвара Мальзерб, там меньше вероятности столкнуться со знакомыми. Фредерик попытался остановить проезжающий омнибус, но кучер, видимо, его не заметил. Он вздохнул, снова нырнул в густую парижскую толпу и отправился дальше – не куда глаза глядят, а скорее, куда вынесет этим людским потоком. В какую-то секунду ему показалось, что он услышал свое имя. Но решил, что если даже не послышалось – он здесь не единственный Фредерик. Вон тот убежавший вперед маленький мальчик, которого только что догнала мать и крепко схватила за руку, мог быть Фредериком. Или вон тот стройный франтоватый молодой человек во фраке лазурного цвета, в объятия которого упала какая-то девица в круглой шапочке. Профессор Декарт замедлил шаг, потому что бульвар был весь запружен гуляющими, но упрямо продвигался вперед, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, с единственной мыслью, колотящейся в голове – как-то дотянуть до вечера и лечь спать, а утром, может быть, отрава выйдет из его крови, и он сможет жить дальше.

Кто-то протиснулся к нему сзади и схватил его за локоть. Женская рука в хорошо облегающей нежно-кремовой перчатке. Он оглянулся. Селина Марото, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, смотрела на него с ласковым упреком.

– Я бегу за вами от самой «Ротонды». Сидела на улице вместе со старым знакомым, пила кофе, и вдруг вижу – вы. Не стала бы вас беспокоить, но мне показались немного странными ваши маневры. Вы шли, не разбирая дороги, подняли руку, чтобы остановить омнибус, разочарованно махнули, когда не получилось, и пошли дальше той же целеустремленной походкой полководца, который не заметил, что где-то потерял свою армию. Причем совсем в другом направлении, не в том, куда шел ваш омнибус. Это так на вас не похоже! Что с вами, дорогой Фредерик?

Он еще не понимал, досадовать ли ему на эту встречу, потому что присутствие Селины вынуждало его вместо того, чтобы и дальше предаваться мыслям о своем позоре и унижении, брать себя в руки и заводить бессмысленный светский разговор. Но самообладание его не подвело. Он повернулся к ней и постарался придать своему лицу беспечное выражение.

– Давно вернулись, Селина? Рад с вами встретиться. Если бы не опасение обойтись не слишком галантно с женщиной, которая только что стала вдовой, я бы даже сказал, что вид у вас цветущий.

– Совсем недавно приехала. Два дня назад в ожидании парижского поезда я еще гуляла по вашей прекрасной Ла-Рошели. Не все было гладко в Сен-Жан д‘Анжели, но лучше, чем если бы я осталась у себя дома. Теперь я чувствую себя вполне отдохнувшей. До чего же славно вернуться в Париж такой ранней и теплой весной!

На ней были светлый жакет, светлая шляпка, легкий кисейный шарф. Посвежевшее лицо играло живыми красками, полные, влажные розовые губы улыбались.

– Вижу, что морской воздух родной Шаранты пошел вам на пользу.

– Но все хорошо в меру. Настал день, когда я смертельно заскучала. Тогда я сказала горничной, что мы уезжаем, и она за пару часов уложила мои чемоданы. Я попросила сестру не принимать это на свой счет и не придумывать новых поводов для обиды – и вот я снова в любимом Сен-Жермен. А все-таки, Фредерик, не пытайтесь сбить меня с толку. Я вижу, что вы чем-то расстроены.

– Простите меня, Селина, сегодня я очень плохой собеседник.

– Можно хотя бы немного с вами пройтись?

– Сделайте милость. Но я сам не знаю, куда иду и зачем. Вы рискуете стереть подметки ваших туфелек.

– Ничего страшного. Куплю другие.

– А ваш брошенный старый знакомый?

– Он не в обиде.

Фредерик больше ничего не сказал, и они опять принялись лавировать в толпе, которая широкой рекой огибала церковь Сен-Жермен-де-Пре. Селина предложила свернуть на улицу Бонапарта и дойти до Моста Искусств, а потом погулять по правому берегу. Название улицы ненадолго переключило мысли Фредерика на другое, тоже неприятное, но все-таки то, о чем он мог говорить. И он спросил:

– Вам уже прислали моего «Бонапарта»?

– Конечно. Я дочитала до половины. Улыбнулась над посвящением вашему другу, вместе с которым вы когда-то ныряли за дикими устрицами. Я ведь уже говорила, что легко могу представить вас маленьким мальчиком? Потому и увидела эту картинку очень живо. Дети безмятежно играют на островной отмели и под стенами форта, и пока не задумываются о том, какие напряженные четыре дня здесь провел великий человек. Ну а потом… Вы знаете, я не из тех женщин, кого можно назвать интеллектуалками. Спросите о впечатлениях у Колетт, если хотите, чтобы хорошенькая женщина ответила вам еще и серьезно, – она дернула его за рукав и засмеялась. – Я только скажу, что исторические портреты вам удаются мастерски. Это было заметно еще в первой вашей книге о судьбах шарантских протестантских семей после эдикта Фонтенбло, и с тех пор это ваше умение только растет. Иногда, может быть, вы напрасно приписываете людям свой собственный слишком высокий образ мыслей вместо обычных наших дрянных страстей и страстишек, но в целом вы трезво смотрите на человеческую природу. Мне очень понравилось, как вы воспроизвели ход мыслей Бонапарта от бегства из Парижа до нелегкого решения сдаться англичанам. Вся ваша книга – о достоинстве в поражении. Знаете, не могу назвать себя бонапартисткой, так же, как и вы. Но я ловлю себя на странной симпатии к этому человеку.

– Полагаю, что книга о последних днях Бонапарта на французской земле многим не понравится.

– Большинство людей не понимает, что такое достоинство. Они повторяют это слово, будто попугаи, потому что это звучит благородно, по-дворянски. Но спроси их, что они имеют в виду – и девять из десяти ответит, что это честь. Но почему же тогда говорят: «честь и достоинство», если это все равно что сказать «кофе и кофе»? Я имею в виду, если бы на вопрос, что такое кофе, люди бы отвечали, что это сливки. Тьфу, совсем запуталась! Умные разговоры – не мой конек, простите меня!

– Нет, это не одно и то же, – сказал Фредерик. – Честь, как мне кажется, – это то, что в случае внутреннего конфликта интересов заставляет человека выбирать не выгодное, а правильное. А достоинство – свойство, которое не позволяет человеку, если он поступил по чести, воображать, что он теперь лучше всех остальных.

– Я узнала, что у вас произошло с Марком-Антуаном, – после недолгого молчания снова заговорила Селина. – Почему вы мне ничего не сказали? Решили, как верный рыцарь, оградить меня от драки? Посчитали стыдным обратиться за помощью к женщине? Но я владелица издательского дома и должна была это знать.

– Кто вам рассказал?

– Вароль, тот бледный юноша из приемной, которого Марк-Антуан нанял своим секретарем. Он проговорился, что вы приходили и что встреча была жаркой. Остальное я из него вытянула без особого труда. Разумеется, после этого я выставила обоих и попросила мсье Фландруа немедленно возвращаться и приступать к своим обязанностям. Он, к счастью, в Париже, а не в Валансьене, но уже принес прошение об отставке, потому что был уверен, что это я сообщила ему через племянника, будто не хочу видеть его управляющим. Чего мне стоило переубедить и задобрить старика! Он считал меня предательницей: так с ним поступить после того, как он взял на себя похороны Клемана, после нашего похода в церковь, после рождественского ужина, после того, как я сказала, что считаю вас обоих моими лучшими друзьями! Странно, что люди, которые, как ты думаешь, давным-давно тебя знают, могут такое о тебе подумать. Не правда ли?

– Да, – чуть помедлив, ответил Фредерик. – Правда.

Они уже были возле площади Согласия. Солнце почти зашло, стало прохладно, толпа на улице рассеялась. Мадам Марото остановилась и сказала капризным голосом маленькой девочки:

– Фредерик, я устала. Вы беспокоились о моих туфлях – нет, они не развалятся. Зато мои бедные ноги уже стерты. И к тому же время ужинать. Отведите меня в какое-нибудь уютное недорогое и немодное местечко, вы ведь должны знать немало таких?

– Отчего же немодное? Не могу вас представить в немодном месте.

– Я скучала по парижской толпе в своей деревне, но сегодня мне дороже наше уединение.

Фредерик и сам не хотел расставаться с ней так быстро. В ее обществе ему сразу стало легче. Ее веселая болтовня отвлекала, а внимание и ненавязчивое сочувствие рождало чувство близости. Раньше он не задумывался о том, умна ли Селина, ему казалось, что при ее красоте это неважно, и просто любовался ею, как порхающей с цветка на цветок яркой бабочкой. Теперь он видел, что она, во всяком случае, проницательна, и у нее есть характер. Наверное, долгие годы, проведенные в тени Клемана, не давали развиться этим ее качествам, а сейчас она входит в роль наследницы большого состояния и не собирается просто проживать оставленные мужем деньги: она расправляет собственные крылья и пытается взлететь. Все это заставляло посмотреть на нее совсем другими глазами.

– Я не такой уж знаток парижских ресторанов. Вы же помните, чем я сам довольствуюсь на ужин, если не хватает времени. Но по счастливой случайности я помню одно неплохое местечко в этом районе. Цены были по карману даже студентам, и мы с друзьями иногда там собирались, если хотелось покутить. Расположено оно в глубине квартала, прогуливающаяся модная публика его не замечает. Надеюсь только, что хозяин за эти годы не прогорел.

– Пойдемте туда.

– Для вас еда и вина там слишком простые.

– Да вы совсем меня не знаете! Изысканное угощение на наших «средах», завтраках и обедах подавалось для гостей, и сам Клеман тоже любил поесть. А я не гастрономка и ем очень мало. В сущности, мне все равно что есть, лишь бы это было свежим и повар не злоупотреблял специями.

– В этом мы похожи. Так, насколько я помню, это здесь. – Фредерик заглянул под одну из арок, увлекая за собой спутницу. – Все верно. Вот и вывеска – «Папаша Дамьен». Любопытно, здесь ничего не изменилось, даже реформы барона Османа прокатились стороной. Наверное, из-за сопротивления домовладельцев, не желающих сносить свои живописные развалины.

Они поднялись по скрипучей лестнице. Внутри, в очень темном, закопченном зале, обшитом старыми дубовыми панелями, когда-то, наверное, роскошными, а теперь выглядящими так, что на них бы не позарился ни один старьевщик, стояли столы, шаткие даже на вид, и стулья с вытертыми бархатными сидениями. Часть зала была разгорожена ширмами на кабинеты. Ужинающих людей было немного, но они все-таки были. А вот студенческих компаний Фредерик не заметил. То ли папаша Дамьен был вынужден поднять цены, то ли для нынешних студентов это место уже превратилось в «богадельню» и «нафталин».

Хозяин проводил их за столик в глубине зала, за полосатой ширмой, чем-то напоминающей пляжный шатер для переодевания. Они изучили короткое меню и выбрали макароны с густым томатным соусом, сыр и марсельские оливки. Фредерик не ожидал ничего особенного от винной карты, и, как оказалось, правильно: за эти годы в ней осталось только домашнее вино. Он спросил: «Полкувшина нам хватит?» Желание отуманить себя спиртным совершено пропало. С такой спутницей, как Селина, за таким легким и простым ужином хотелось, чтобы и вино не пьянило, а только согревало и освобождало. Селина кивнула: «Полностью полагаюсь на вас, мой друг. Что вам понравится, то и мне понравится».

Фредерик расспрашивал Селину о Сен-Жан д’Анжели, о том, чем она занималась целых два месяца в маленьком городке, где родилась и выросла, в доме сестры, которую она любила, но за долгие годы, проведенные врозь, они должны были стать почти чужими.

– Сначала я только плакала или спала, – ответила Селина. – Потом начала читать. Прочитала все глупые романы, какие нашлись у Луизы, бросила и их. Много гуляла, вспоминала, думала. Никогда в жизни еще столько не думала. И так ни к чему и не пришла. В конце концов мне захотелось действовать, вот я и вернулась в Париж. Наверное, я просто думать не умею.

– Вовсе нет, – возразил Фредерик. – Размышления не обязательно должны приводить к некоему мыслительному результату, решению или выводу. Пока вы мыслите, вы владеете собой. Разве этого мало?

– Если я могу размышлять, – возразила Селина, – значит, мне уже нетрудно владеть собой. Когда я могла только рыдать, без конца перебирать в памяти последние месяцы и недели жизни Клемана, мучиться своей виной перед ним и казнить себя за то, что даже скорбеть толком не получается, – вот в это время мне бесполезно было себя убеждать, что я не комочек плоти, потерявший человеческий облик от душевного страдания, а мыслящее существо. Если бы вы мне тогда сказали, что как мыслящее существо я должна встать, умыться и выйти на прогулку, улыбаясь всем встречным, болтая с ними о погоде и желая им хорошего дня, я бы разрыдалась только горше прежнего. Потом мне это удалось. Но не раньше, чем пришло время.

Она опустила глаза и прошептала:

– Это все равно время от времени возвращается.

– Еще слишком рано, Селина, дорогая.

– Видите, Фредерик, я сняла траур, – сказала она. – Не хочу лицемерить. Я потеряла Клемана не в тот день, когда он умер, и не в тот, когда он заболел, а тогда, когда он меня возненавидел. Через столько лет любви, заботы, взаимопонимания и, как мне казалось, прощения! Когда-нибудь я снова выйду замуж, но об этом думать пока еще не время. А вот перестать винить себя за прошлое и вспоминать то ужасное слово на листочке бумаги и злобные крики, которыми Клеман встречал каждое мое появление, – давно пора.

Как и в тот день, когда они вместе завтракали на бульваре Сен-Марсель, Фредерик встал, обошел столик, сел рядом с ней и обнял. Но объятие получилось не таким, как тогда в кафе, а скорее как в другой вечер, в его квартире, – совершенно не братским и не дружеским. Селина с готовностью прильнула к нему, закрыла глаза и чуть-чуть приоткрыла губы, ожидая поцелуя. Фредерик не заставил себя упрашивать и поцеловал ее.

Он сжимал в объятиях почти невесомое тело Селины Марото, касался губами ее рта, щек, осторожно целовал ее глаза, прикрытые, может быть, от страха перед быстротой происходящего, но уж точно не от смущения, трогал тонкие нарисованные стрелки на веках, которые подчеркивали естественный редкий и очень красивый «кошачий» разрез глаз, щекотал ее маленькие уши, похожие на полупрозрачные раковины, и шею, которая уже немного выдавала ее возраст, но была изящной и гибкой. Распаляясь все сильнее, он понимал, что сегодня все случится. Они оба этого хотят. До того зимнего вечера после театра, когда Селина пришла к нему домой, он вообще не думал о возможной близости с этой женщиной, становиться ее любовником казалось ему лишним и неправильным. Первый настоящий поцелуй обжег их обоих. Но они замерли на пороге, не пошли дальше. Из-за того, что еще был жив ее муж, и из-за того, что он любил Клеми?

Клеми, замужняя, беременная, вынужденная отказаться от него, униженная, разоблаченная, навсегда запретная, была далекой тенью. Селина была реальностью. Ей сейчас принадлежало то, что он хотел бы, но не мог дать Клеми. Вся его нежность, все рыцарское преклонение, вся страсть простого земного мужчины. Их руки вели себя все смелее. Через какое-то время Фредерик обнаружил Селину сидящей у него на коленях, а себя – гладящим и сжимающим ее лодыжки в тонких чулках.

– Я все еще помню, что ты любишь не меня, – прошептала Селина, дрожа всем телом, – но мы с тобой равны, я вообще никого не люблю. Так даже лучше. Нельзя нам любить.

– Почему? – спросил он, хотя сам догадывался, каким будет ответ.

– Потому.

– Поедем ко мне?

– Нет. Не хочу сталкиваться с твоей консьержкой или поденщицей. Ко мне тем более нельзя, дома слуги, пойдут сплетни. Я заметила на улице вывеску гостиницы «У пирамид». Почему, кстати, у пирамид? При чем вообще тут пирамиды?

– Наверное, из-за площади Согласия и обелиска с египетскими письменами.

Фредерик мягко приподнял Селину, снял со своих колен и посадил рядом – сначала надо было расплатиться за ужин. Крепко сжимая под столом левой рукой ее руку, сгорая от нетерпения и вожделения, а равно и от стыда за это нетерпение и вожделение, он подписал счет, округлив его до очень щедрой суммы.

Гостиница «У пирамид» была невысокая, мрачная, без претензий на комфорт и тем более на роскошь. Селина успела шепнуть, когда Фредерик шел к конторке: «Только не называй свою настоящую фамилию, ее слишком легко запомнить!» «Прошу вас, комнату для мсье и мадам Картен», – сказал он, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно. В молодости, когда он встречался с Колетт Лефор в похожих гостиницах, ему это давалось гораздо легче, да и повода для теперешнего стыда не было. Если любовники молоды и бездомны, они чуть-чуть играют в героев «Сцен из жизни богемы», и люди им сочувствуют, заранее предполагая, что встречаться им не разрешают строгие родители или опекуны. Но когда люди его возраста снимают комнату для свиданий, значит, они обманывают своих супругов, это ясно каждому портье и каждой горничной.

Дверь захлопнулась. Фредерик обнял доверчиво прильнувшую к нему женщину, расстегнул пуговки на ее блузке, расшнуровал ее корсет, обнажил ее плечи и грудь – торопливо, но бережно. Корсет на ней был лишним – Селина была сложена как девочка-подросток. Господи, думал Фредерик, до чего же странная история, какой удивительный поворот... Шестнадцать лет знакомства, дружбы, ни к чему не обязывающего флирта и редких игривых намеков между ним и блистательной Селиной Марото. Годы утекли, как вода, а они очутились в этой комнате и вот-вот станут любовниками. Ему показалось, что умерший Клеман и далекая, не разлюбившая и не разлюбленная Клеманс печально наблюдают за ними.

– Ты знаешь, сколько мне лет, – шепнула Селина. – Это важно?

– Совершенно не важно, – ответил он. – Ты такая красивая.

– Тогда иди ко мне.

Селина уже лежала в постели. Фредерик подошел и сдернул с нее одеяло, пахнущее жасминовой водой.

– Не прячься от меня, – сказал он. – Я же еще в тот вечер признался, что ты мне очень нравишься и всегда нравилась.

– Ты рад, что я вот-вот стану твоей?

– Сгораю от нетерпения, – ответил он, и это было правдой, хотя еще три часа назад он еще не помышлял ни о чем подобном.

– Господи, и я тоже. Что это с нами? Давай пока замолчим, хорошо?

И они замолчали. За окном стучали колеса экипажей и слышались голоса поздних гуляк. Лестница проходила прямо за стеной, там тоже раздавались чьи-то шаги и голоса – место здесь было бойкое.

– Нам нарочно дали такой номер, – сказала Селина, когда первая любовная атака уже была позади, и они лежали в обнимку, опустошенные и усталые, готовые вернуться к не менее приятной части их отношений – к беседе. – Я видела, как неодобрительно смотрел на тебя человек за конторкой. Словно говорил своим видом: «Что это еще за размалеванная потаскушка? Молодой человек, а ваша мама знает, где вы и с кем?»

– Пожалуйста, перестань, – строго сказал Фредерик. – Это глупости.

– Да я и не всерьез. Но плоха эта комната или хороша, а до утра я все равно остаться не смогу. Мне нужно ночевать дома.

– Селина, моя Селина… Я не хочу, чтобы ты уходила.

Приподнявшись на локте, она смотрела на него с насмешливой и чуть печальной улыбкой.

– Глупый, я ведь еще здесь. Мы можем побыть вместе какое-то время. Но потом я должна вернуться домой, понимаешь? Я не могу позволить, чтобы обо мне пошли сплетни именно сейчас, когда мне нужно столько всего сделать для издательства…

– Скажи завтра горничной, что переночевала у подруги. Придумай что-нибудь. Я хочу, чтобы мы сейчас поехали на улицу Ульм вместе, и ты там осталась. Ну что тебе за дело до моей консьержки и до мадам Бонардель?

– Ты правда так этого хочешь?

– Да.

Его самого поразила собственная настойчивость.

– Не сейчас, – ласково сказала Селина. – Я пока не могу. Но обещаю, что попробую.

Уже глубокой ночью они поймали фиакр, и Фредерик довез Селину до дома. Целуя ее на прощание, он чуть не сказал, что сегодня она его спасла от чего-то очень плохого. Он не знал, что Селина думала о нем и о том, что между ними случилось, буквально теми же словами. Она приехала из Сен-Жан д’Анжели в тяжелых раздумьях. Последние полгода, проведенные у постели неизлечимо больного Клемана, были нечеловечески трудными. Но вот она свободна, и оказывается, ей не нужна эта свобода! Она поняла, что на одинокую женщину, даже на богатую вдову, смотрят совсем по-другому, чем смотрели на жену даже в то время, когда ее муж лежал разбитый параличом. Ее все равно защищало его имя. Теперь ничего не стоит между ней и жестоким миром: лучшие из мужчин ее жалеют, как жалеет господин Фландруа, худшие пытаются ее соблазнить и унизить, и даже собственный племянник не скрывает, что она – лишь досадная помеха, стоящая между ним и наследством названого дядюшки.

Как будто она не может снова выйти замуж!Конечно, детей у нее уже не будет, но если она умрет раньше своего второго мужа, именно муж, а не Марк-Антуан, станет ее наследником. А если она переживет своего мужа или вообще не захочет выходить замуж, потому что никого не любит и никому не доверяет, – она все равно может завещать свои деньги благотворительной организации или крестнику Луи-Кристофу Менье-Сюлли. Почему все сразу списали ее со всех счетов и больше не ждут от нее ни плохого, ни хорошего? Разве после смерти Клемана она стала пустым местом?

Неизвестно, куда бы завели Селину ее грустные мысли о будущей жизни, если бы не эта случайная встреча с Фредериком. Она ничего не ждала от него, знала, что даже теперь, когда они стали близки, он все равно останется в первую очередь другом, но возле него ей легче дышалось и мир приобретал привычные очертания. Селина поднималась на крыльцо своего дома, готовясь сообщить горничной Бернадетте и дворецкому Блезу, что была в «Ротонде», а потом поехала с четой Менье-Сюлли в «Лидо» на ночное представление. Соврать и изобразить, что она еще во власти музыки, было нетрудно. Впервые за долгое время ей хотелось петь и танцевать.

[1] Покорных судьба ведет, непокорных тащит (лат.).

[2]Appeler un chat un chat – назвать кошку кошкой (фр.), назвать вещи своими именами.

Глава 3. Своей дорогой

– Письмо от Фреда, – сказал Максимилиан.

Клеми отвернулась, чтобы Макс не перехватил ее взгляд. После состоявшегося между ними разговора, две недели назад, она сожгла все письма Фредерика, убрала на самую дальнюю полку в книжном шкафу свои учебники и книги, и теперь не читала ничего, кроме Библии. В руках у нее был кусок мягкой ткани – будущая пеленка, которую она подрубала. Сомнений быть не могло, она беременна. Целыми днями она теперь сидела, закрывшись наверху, и готовила детское приданое. Но если бы Шарлотта или Амели поинтересовались, сколько фланелевых кофточек и ползунков она успела сделать, оказалось бы, что несколько дней Клеми шьет одну-единственную пеленку. Рубчик из круговых стежков был уже в несколько слоев.

– Вот что он пишет, – продолжал муж. – «Мне жаль, что я дал тебе повод усомниться в чистоте моих намерений, и меня очень огорчил тон твоего письма, местами поучающий, местами обвиняющий. Самолюбие мешает тебе подумать над твоей собственной долей ответственности за нашу ссору. Помнишь, я говорил тебе, когда мы ехали в Жонзак и ты рассказывал историю знакомства с будущей женой: «Не бросай свою Клеми на милость сестры и матери, не запирай ее в спальне и на кухне, учи и просвещай», и ты тогда был согласен со мной. Но после свадьбы ты об этом забыл, потому что главным для тебя стала работа на верфи, а остальное тебя либо не касалось, либо полностью устраивало.

Могу поклясться, Макс, никакого другого желания, кроме как помочь Клеми войти в общество, к которому принадлежат Декарты, равной на равных, у меня не было. И это желание никогда не было продиктовано тайными постыдными мыслями. Тратить свое время на занятия с твоей женой меня побудила только искренняя симпатия к этой девочке, к ее живому уму, упорному характеру и доброму сердцу. Я не ошибся в Клеми. Уроки доставляли мне радость, потому что за всю мою долгую преподавательскую карьеру у меня было немного таких же способных и одаренных учеников. Мы занимались достаточно недолго, но Клеми вспомнила школьную программу по литературе и перешла к программе коллежа. Ее речь стала гораздо правильнее, а манера держаться – увереннее. Если вы оба – подчеркиваю, не лично ты, а вы оба, и в первую очередь сама Клеми, – считаете, что больше нет необходимости в продолжении уроков, я подчинюсь вашему решению и переключусь на другие дела. Но все-таки я желаю Клеми даже в этом случае не бросать серьезные книги. Такие книги, которые обогащают умственную и духовную жизнь и заставляют расти над собой (позволь мне таким образом вернуть тебе, дорогой брат, образ катящегося под уклон камня, который без внешней противодействующей силы непременно продолжит катиться, пока не достигнет нижней точки своего движения). Пусть Клеми и дальше читает каждый день, как если ей по-прежнему было с кем поделиться мыслями по поводу прочитанного. Лично прошу ее об этом, потому что искренне надеюсь, что недоразумение между нами прояснится, обиды изгладятся, и я по-прежнему смогу общаться с тобой и с ней как с братом и сестрой.

Теперь о других твоих предложениях. Я поддерживаю идею взять в аренду мою половину дома и устроить там отдельный вход, отдельную кухню и все необходимые хозяйственные помещения, чтобы твоя семья могла жить независимо, а Клеми чувствовала себя хозяйкой в доме. Платить мне пока ничего не нужно, тем более, на нас обоих лежит обязанность обеспечить жилье матери и Шарлотте. Вернемся к этому разговору, когда все будет готово. Подозреваю, что сумма за переделку дома и так выйдет круглая.

Обо мне не беспокойся – когда летом после окончания семестра в Коллеже я ненадолго приеду проститься, то остановлюсь в отеле на улице Амло. В конце лета я все равно уеду в Германию и пробуду там не меньше года. Мне пришло сразу два приглашения прочитать годовой или семестровый курс лекций в качестве иностранного профессора – из университетов Берлина и Гейдельберга. Во время пасхальных каникул я собираюсь посетить оба университета, сравнить условия и выбрать, с каким я подпишу контракт.

Последний пункт твоего письма я комментировать не собирался, однако для твоего спокойствия отвечу и на него. Уже какое-то время я не один. О скорой женитьбе речи не идет, потому что моя спутница – вдова, и она еще не справилась с горечью своей утраты. Наши отношения не так давно приняли серьезный характер, хотя мы знакомы много лет. Но я не исключаю, что когда-нибудь мы захотим соединить наши жизни по-настоящему.

Передай от меня привет всем Декартам: матери, Шарлотте и, конечно, Клеми. И если то, о чем ты мне писал, подтвердилось, примите вместе с Клеми мои самые сердечные поздравления.

Фред».

Сначала Макс порадовался, что решил вслух прочесть письмо от Фреда. Он надеялся найти в нем оправдания и заверения, что Клеми никогда не значила для него больше, чем просто ученица. Бедная глупышка, пусть послушает и убедится, как она была неправа, до какой степени напрасно придумала себе всю эту женскую романтическую чепуху. И ему показалось, что он действительно и оправдывается, и отрицает свои чувства к Клеми. Особенно порадовали Максимилиана две последние новости Фреда: о том, что у него есть женщина, и о том, что он на целый год едет в Германию.

Но чем дальше он читал это письмо, тем сильнее у него крепло подозрение, что старший брат опять его одурачил. С каждой новой фразой, полной спокойного достоинства и уважения к достоинству Клеми, образ Фреда становился в ее глазах все более привлекательным. А он, Макс, позволивший себе отвратительную сцену перед женой, выглядел тем, кем он и был на самом деле – ревнивым болваном. С другой стороны, разве этот дым был совсем-совсем без огня, и разве Макс был неправ, защищая свою семью от Фреда и его влияния? Пусть даже тысячу раз благотворного! Это его жена, его семья, и чужих им здесь не надо!

И тут он заметил, что Клеми плачет. Не просто плачет – вся трясется от беззвучных рыданий. Он не видел ее лица, потому что она по-прежнему стояла, отвернувшись к окну, но ее худенькие плечи дрожали крупной дрожью, а голова в белом чепце так и подпрыгивала.

– Милая, что ты? – испугался Макс. – Чем я тебя расстроил? Пожалуйста, успокойся, не надо плакать, это вредно для нашего ребенка!

Но Клеми не собиралась успокаиваться. С ней началась настоящая истерика. Она упала на кровать и вжалась лицом в подушку. При попытке Макса к ней прикоснуться она закричала сдавленно, заглушенно, но оттого еще более страшно: «Не трогай меня!!!»

– Клеми, дорогая… – Макс лег рядом и обнял тело жены, сотрясающееся в пароксизме рыданий. Она несколько раз попыталась сбросить его руку, но потом покорилась и затихла. – Родная, ну прости меня… Пожалуйста… Что же я натворил… Ради Бога, прости!

Теперь уже слезы просто лились из ее глаз неудержимой рекой. Макс гладил Клеми по голове и по спине, целовал, шептал ласковые слова то в одно, то в другое ухо.

– Клеми, если хочешь, я сейчас же напишу Фреду. Попрошу у него прощения, объясню ему, каким я был тупым ослом, как я все неправильно, по-идиотски понял. Пусть и дальше занимается с тобой, читает твои сочинения и учит грамматике! Пусть все будет как раньше! Ты ведь была тогда совсем другая! Такая живая, ласковая и веселая, такая милая, такая смешливая! Мне это нравилось гораздо больше, чем твоя нынешняя покорность. Хотя я рад, что теперь ты прилежно читаешь вместе со мной Библию, я все равно предпочитаю видеть тебя смеющейся, с «Капитаном Фракассом» в руках и в платье в красный горошек. Даже мать удивляется, почему ты столько времени ходишь печальная, будто на последней неделе Великого поста… Сними, пожалуйста, это уродливое платье и этот старушечий чепец, из-под которого не выбивается ни один твой волосок. Что я должен для этого сделать? Родная моя, позволь мне извиниться перед тобой и Фредом, позволь забыть все плохое и жить как раньше. Фред меня простит, я знаю. А ты… а ты простишь?..

Слезы никак не могли остановиться, хотя Клеми уже самой было немного стыдно за то, что она продолжает мучить Максимилиана, несмотря на его искренее, по всей видимости, раскаяние. Она знала, что выхода из этого тупика для нее просто нет. Что бы Макс ни написал Фредерику, что бы Фредерик ни написал в ответ, уже никогда и ничего не будет так, как раньше. Уроки не возобновятся, потому что он скоро уедет в Германию. У нее будет ребенок, а значит, начнутся совсем другие дела и заботы. И самое главное, между ней и Фредериком отныне встала другая женщина. Клеми была уверена, что «спутница», о которой он пишет – это мадам Марото, вдова его издателя. Та, которая отправила Фредерику телеграмму о смерти мужа в канун Рождества, и он сразу помчался на ее зов. Клеми не сомневалась, что мадам Марото всегда нравилась Фредерику, и после того, как она овдовела, у него могло возникнуть желание на ней жениться. Но даже если так, разве она имеет право его за это винить? Разве он обязан всю жизнь оставаться ее верным паладином (как раз незадолго до катастрофы она вычитала это слово в учебнике истории) и никогда не заводить своей семьи? Если Фредерик для нее действительно только старший друг, только учитель, как она уверяла Макса, значит, она обязана принять его будущую жену и за него порадоваться.

Клеми подняла голову от подушки. Лицо было еще мокрым, но она уже почти взяла себя в руки:

– Это ты меня прости, Макс. Мы все тут немного запутались. Я подумала… Мне кажется, будет хорошо, если ты действительно напишешь Фреду и извинишься. Ты любишь брата, и я не хочу, чтобы вы ссорились, тем более, из-за меня. Раз уж Фредерик все равно надолго уедет, я не хочу, чтобы после всего, что он для меня сделал, он уезжал с обидой и считал нас неблагодарными людьми. А вот о том, чтобы он снова давал мне уроки, просить не надо. У него и так ни минуты свободной нет. Но пожалуйста, напиши ему, что я буду читать. Напиши, что я это обещаю.

– Правда будешь? – он боялся даже перевести дыхание. Она простила! Простила, его милая, добрая, великодушная Клеми.

– Если я говорю, что обещаю, значит, буду.

Максимилиану показалось, что в ее нежном голосе прозвучала интонация, странно напомнившая Фреда. Он целовал ее заплаканные глаза. Господи, он же чуть ее не потерял! И из-за чего – из-за нелепых старческих фантазий этой Барбары, которая не знает ни его, ни Фреда, ни Клеми. Это после ее глупого замечания он увидел в письмах брата то, чего в них не было. Жаль, что Клеми их сожгла, и теперь невозможно убедиться, как он был неправ. Надо было ему верить. Он знает Фреда уже двадцать четыре года своей жизни и прекрасно понимает, что его строгий, аскетичный и фанатически преданный науке старший брат – не тот человек, кто будет соблазнять его жену и вообще соперничать с ним за женщину.

Вот только интересно, женщина, которую Фред назвал «моя спутница», действительно существует, или слова Макса насчет противоестественности целибата слишком сильно его задели, и он решил ее придумать? Но допустим, она существует. А вот это, «наши отношения приняли серьезный характер» – это что Фред имеет в виду? Наверное, они вместе ходят в театры или в церковь, потому что она, скорее всего, тоже протестантка. Ничего другого до свадьбы он себе в жизни не позволит. Ну а если он все-таки женится, то половина Ла-Рошели сбежится и съедется на эту свадьбу. Макс почувствовал, что к нему вернулось отличное настроение. Да, любопытно будет на все это посмотреть.

***

Селина собрала шпильки для волос, рассыпавшиеся по прикроватному столику, стянула волосы в тугой узел и кончиками пальцев взбила челку. Выбившиеся из прически завитки на шее и висках и нежный румянец на щеках делали ее необыкновенно молодой и миловидной. Фредерик любовался ее лицом и движениями.

– Напрасно ты сделала прическу, – сказал он. – Сейчас от нее ничего не останется. Иди ко мне.

– А если не пойду?

– Тогда берегись!

После недолгой и скорее притворной борьбы она сдалась. Раздался ее счастливый смех, похожий на воркование голубки. Они вместе уже целый месяц, видятся почти каждый день. Иногда она ночует на улице Ульм, как сегодня. А радость обладания друг другом даже не думает заканчиваться.

– И все-таки тебе пора вставать, – сказала она ласково, но настойчиво.

– Кому пора? Зачем пора?

– Господин профессор, вас ждут студенты!

– Господин профессор хочет приготовить завтрак своей прекрасной Селине и остаться с ней на весь день. Но придется ограничиться только первым. Какое счастье, что скоро пасхальные каникулы!

Пока она снова приводила в порядок прическу и умывалась, он сделал простой завтрак и принес ей на подносе в спальню кофейник, чашку, молоко и разрезанную пополам подсохшую булочку. Селина обмакивала кусочки хлеба в кофе (эта привычка неизменно вызывала у него умиление), а он то выходил, чтобы сложить портфель, то возвращался, чтобы снова на нее полюбоваться. Никогда еще сборы в Коллеж де Франс не занимали у него столько времени.

– Я должна кое-что тебе сказать, Фред, – внезапно раздался ее голос. – Вокруг твоей книги по-прежнему тишина, и это очень странно. Рецензий нет. Критики как в рот воды набрали. И продажи, как мне вчера сообщил господин Фландруа, падают.

– Одно из двух, – ответил Фредерик, выбирая галстук. – Либо книга действительно плоха и о ней нечего сказать, либо это заговор молчания, чтобы подорвать мою репутацию. И поскольку я не верю, что твой племянник и мой бывший друг способен купить или запугать всех критиков в Париже, то, наверное, все-таки первое.

– Но ведь с этим нужно что-то делать!

– Напишу новую книгу, – пожал он плечами. – Я даже знаю, о чем она будет, и надеюсь набрать в Германии материал. Она будет о взаимоотношениях французов и немцев на всем историческом протяжении их соседства. Дипломатия, войны, сотрудничество и поддержка, противостояние и соперничество, культурное влияние друг на друга, предубеждения, стереотипы, кое-какие мысли о будущем. Мне уже не терпится взяться за нее.

– Ах, Фред. Это какие-то детские рассуждения. А что делать с напечатанным тиражом? Уценивать до тех пор, пока не придется продать его ниже стоимости бумаги? Это будет бесчестьем для тебя как ученого и убытком для меня как деловой женщины, – она улыбнулась, чтобы чуть-чуть смягчить свои упреки. – Помнишь, ты ведь еще при жизни Клемана пообещал написать эту книгу именно для того, чтобы нас поддержать.

– Да, верно. Но я не знаю, что сделать, чтобы исправить эту ситуацию. Такого со мной никогда еще не случалось.

– Я тебе объясню. Любой издательский дом заказывает критикам рецензии на книги, которые выпускает. Ничего плохого в этом нет. Все наши авторы, прежде чем стать известными, пользовались этим трюком, потому что иначе рисковали вообще остаться незамеченными. А еще, как всегда говорил Клеман, публика слишком глупа, и если ей показать что-то совсем новое, неизвестное или такое, что слишком непохоже на то, к чему она привыкла, она никогда не догадается сама, как к этому относиться, и поэтому ей нужно деликатно намекнуть, что именно автор хотел сказать, – но мягко, очень мягко, чтобы эти ослы были уверены, что сами до этого додумались. Потом такая необходимость, конечно, отпадает. Когда авторы становятся популярными и от них уже знаешь что ожидать, это совсем другое дело. Стоит выйти новой книге – и критики уже сами толпятся в очереди, чтобы высказаться первыми.

– Ты хочешь сказать, что вы делали это и для меня? Заказывали рецензии и диктовали, что в них написать?

– Только для первой книги, «Судьбы протестантских семей Ла-Рошели». Тебя ведь мало кто знал, и название книги не пробуждало желания купить ее немедленно. Мы с Клеманом позвали кое-кого на деловой завтрак, представили несколько новых книг, в том числе твою, рассказали о молодом авторе… Но это пустяки, Фред, поверь мне. Бюлоз, у которого ты напечатался еще лицеистом, отрецензировал твою книгу у себя в «Обозрении Старого и Нового света» по собственной инициативе, бескорыстно и, разумеется, бесплатно. Наверное, это Франсуа Бюлоз тебя по-настоящему открыл, а вовсе не Клеман Марото. После этого о твоем независимом пути в науке, твоих смелых идеях и блестящих победах заговорили все сколько-нибудь неленивые критики.

– Я не настолько наивен, чтобы отрицать значение рекламы. Но если сейчас даже мое известное имя не привлекает внимания рецензентов, значит, эта книга – моя научная неудача. И точка. Не будем больше о ней говорить.

– Это неправда! Я уверена, что без интриг тут не обошлось. И еще, Фред, это твоя собственная пассивность, нежелание что-то делать для собственной славы. Пока твое имя звучало на наших «средах» и пока ты сам там появлялся, тебе ничего больше и делать не надо было. Но теперь, когда мой салон закрылся, все изменилось. Скажи, пожалуйста, со многими ли репортерами за прошедший месяц ты встретился? Давно ли виделся с людьми из «Иллюстрированного мира», «Парижской жизни», «Журнала искусств»? Кого из них приглашал в ресторан, с кем встречался в литературных гостиных? Никого и ни с кем? Я так и думала. А ты помнишь, что мой племянник и его жена открыли у себя салон? Я точно знаю, что они пытаются привлечь всех сколько-нибудь влиятельных людей, создающих мнения. Кроме того, ты слышал, что Марк-Антуан теперь главный редактор «Исторического журнала»?

– Да. Его издает факультет словесности, и чего-то в этом роде я давно ждал.

– Тебе объявлена информационная война, Фред. Мы оба с господином Фландруа так думаем. И господин Аншютц, хоть и человек новый, тоже согласен с нами. Сегодня мы обедаем втроем во «Флоре», я, Симон Аншютц и Жан Фландруа. Но речь у нас пойдет о другом: раз господин Аншютц теперь станет директором издательского дома, я хочу познакомить его в непринужденной обстановке с моим многолетним управляющим. Стену молчания вокруг твоей книги я пробью иначе. Сегодня понедельник? Так вот, послезавтра я отправлюсь на «литературную среду» к Марку-Антуану. Нет, подумай только, какой негодяй, посмел занять мой день недели! В общем, я оденусь как можно наряднее, надушусь, нарумянюсь – и напомню о себе некоторым забывчивым бывшим друзьям.

– Селина, не вздумай.

– Почему?

– Я тебе запрещаю организовывать мне клаку. Ты в этом непревзойденная мастерица, я знаю. Но я не хочу, чтобы именно это нас с тобой связывало.

Селина резко вскочила, едва не опрокинув поднос, и подбежала к нему как была, босиком, в нежно-голубом пеньюаре.

– Какое это имеет значение, если я чуть-чуть помогу? Мы ведь оба знаем, что на самом деле нас связывает…

Смущенно потупленный взгляд, дрожащие ресницы и ставшие алыми щеки не оставляли сомнений в том, что она имеет в виду. Фредерик очень крепко сжал ее в объятиях.

– Да, это так. И я не хочу, чтобы сюда вмешивалось другое. А тем более, дела и деньги. Если ситуация не улучшится, я сам выкуплю тираж и договорюсь, чтобы его тихонько уничтожили. Обещаю, что на моей книге ты ничего не потеряешь.

– Фред, это ведь глупости. Так никто не делает дела.

– Я преподаватель и ученый, а не деловой человек. Вот с кем ты так опрометчиво связалась, – улыбнулся Фредерик. – Всё, хорошего тебе дня, моя прекрасная Селина, и до вечера.

***

Селина унесла поднос на кухню – скоро придет мадам Бонардель и все приберет. Поденщица, которая в свое время возненавидела Эмили Меро, с первых дней признала Селину и начала называть ее «хозяйкой». Селина была всегда очень приветлива с прислугой и так же непринужденно расточала свое обаяние на низшие сословия, как и на высшие. Мадам Бонардель и мадам Глеро много сплетничали в привратницкой по поводу перемен в личной жизни профессора Декарта. «Ох, не думаю, что хозяин на ней женится, – говорила мадам Бонардель, – как-никак, я столько лет его знаю. Но мне бы хотелось, чтобы она задержалась с ним подольше. А может, они еще договорятся! Мне тогда придется искать другое место, потому что у хозяйки полный дом своих слуг, однако чистосердечно вам скажу, мадам Глеро, я за него порадуюсь. Богатая, красивая, образованная, настоящая благородная дама – чего ему еще надо? И любит его, даже не сомневайтесь, я знаю, что говорю». – «Конечно, она его старше, – отвечала консьержка. – Не всем такое нравится. Но это видно, только когда она выходит утром за газетой, еще не намазанная, и свет падает ей прямо в лицо. А так она очень миленькая, согласна с вами, мадам Бонардель, и дай Бог им счастья».

Если бы Селина могла услышать вердикт, только что вынесенный в привратницкой, она бы чуть-чуть успокоилась, но на сердце у нее было тяжело после их с Фредериком первой размолвки. Селина чувствовала, что этот спор – не последний. Ей хотелось никогда не затрагивать темы, которые были ему неприятны, однако она слишком дорожила сразу же установившейся между ними честностью и понимала, что эта честность скрепляет их связь почти так же сильно, как физическое притяжение.

А от этого притяжения они ночами теряли сон, даже если ночевали каждый у себя. Потом наступали дни, когда они то чувствовали небывалый подъем сил и способность свернуть горы, то бродили как сомнамбулы. Селина честно себе признавалась, что сколько лет она знала Фредерика, столько лет ее к нему тянуло. Но она даже не могла представить, какой силы будет ответная искра и как идеально совпадут их темпераменты. В спальне они становились непохожи на самих себя. Он, в жизни человек мягкий и деликатный, любил ею командовать, а она, такая яркая и своенравная, обожала ему беспрекословно повиноваться. Где-то через неделю после того, как они сблизились, зная, что вечером она уедет к себе в пустой холодный особняк возле Люксембургского сада, он шепнул, что больше не собирается спать без нее, и раз она его женщина, она обязана подчиниться его желанию. Потом, когда они уже прощались, он попросил ее не воспринимать эту их тайную любовную игру как директиву – он ведь прекрасно понимает, что сейчас они не могут себе этого позволить, и не хочет, чтобы она ради него рисковала. Но Селина в тот же день каким-то образом все устроила, вернулась и осталась до утра. И стыдливо прошептала: «В следующий раз ты только снова это скажи…» И он говорил, чем дальше, тем чаще, и кожу у обоих всякий раз покалывало иголками восторга. И всякий раз, когда он просил ее остаться до утра, она оставалась. Что она говорила слугам, что они думали – он предпочитал не знать.

Обнародовать свои отношения они пока не решались. После смерти Клемана прошло чуть больше трех месяцев. Селина очень рано сняла траур, ее многие осуждали, но это было все-таки легче, чем открыто появиться со своим новым возлюбленным. Бойкот, который ей объявили бы в свете, плохо отразился бы на делах издательского дома, а ей после изгнания Марка-Антуана как раз только что удалось нанять умного, энергичного и разбирающегося в делах директора, эльзасца, выпускника университета Страсбурга, человека, который успел поработать у своего земляка, знаменитого Жюля Этцеля, и получил превосходные рекомендации. Многие издатели готовы были его переманить. Селина боялась, что этот строгий и набожный протестант уйдет от нее, если ее репутация не будет безупречнее, чем у жены Цезаря. Менье-Сюлли приглашали ее в свою ложу в Оперу и говорили, что рады будут вместе с ней видеть и Фредерика. Но она, убежденная, что они себя обязательно чем-нибудь выдадут, ходила одна.

Сколько это могло продлиться и чем могло закончиться – она не знала, хотя он вручил ей ключи от своей квартиры и позволил привезти необходимые вещи. На следующий год он все равно уедет в Германию. Почему бы не взять сейчас от жизни немного радости, тем более, у них впереди все лето? Селина была опытной и мудрой женщиной и думала об их романе как о счастливом случае, подарке судьбы, которого, если бы они тогда не встретились, могло и не быть.

О том, что его связывало с женщиной по имени Клеманс, Клеми, Фредерик рассказал Селине через несколько дней после того, как они стали любовниками. Возможно, он бы предпочел держать это при себе, но так уж в тот день получилось. Фредерик за столом разбирал свежекупленные книги, она, забравшись с босыми ногами в кресло, полировала пилочкой ногти. Бросила взгляд на фотографическую карточку, сделанную у Жана-Клода Фуше. Она заставила Фредерика вытащить портрет из конверта и поставить на книжную полку, потому что ей нравилось, сидя в этом кресле, переводить взгляд с портрета на оригинал. Она боялась, что теперь в нем что-то изменится, исчезнут душевная чистота и легкий налет неотмирности, которые она в нем так любила. Но нет. Он не изменился. И целомудренный служитель духа на портрете, и ее возлюбленный за письменным столом – это был все тот же Фредерик.

– Ты слишком долго жил один, – сказала вдруг Селина, не спрашивая, а утверждая.

– Я и сейчас живу один, – возразил Фредерик. – Мы с тобой только встречаемся.

– Нет, я имею в виду, совсем без женщин.

– Да, достаточно долго.

– Но почему?

– Отчасти добровольно, отчасти вынужденно.

– Вот про «вынужденно», пожалуйста, чуть подробнее, – улыбнулась она.

– Отношения с женщиной – это слишком важная и серьезная вещь, чтобы можно было ею наслаждаться без неизбежной мысли о расплате. О законном браке и детях. Так я воспитан, Селина, я не умею брать, не отдавая, во всяком случае, делать это долго совесть мне не позволяет. И вот этого естественного продолжения любви я не хочу. Поэтому у меня было так мало романов, поэтому они не длились долго, и поэтому мне лучше оставаться одному. Потребность в близости – да, сильный довод, я успел за много лет позабыть, насколько может тянуть к женщине и как трудно эти страсти поддаются усмирению. Но все-таки поддаются.

– Ты не хочешь иметь детей?

– Нет, – покачал он головой.

– Вот чудак. У меня уже никогда не будет детей, и теперь я немного об этом жалею.

– Не хочу вовсе не потому, что я их не люблю. Я отлично с ними ладил, когда работал в школе. Они забавные, доверчивые, иногда трогательные, иногда невыносимые, но всегда интересные. Однако я сомневаюсь, что стал бы хорошим отцом. Я слишком похож на собственного увлеченного наукой отца, для которого заводить семью и четверых детей было ошибкой. Жалеть о бездетности мне не придется, в июне я приглашен крестным к сыну или дочери моего друга Кристиана Кавалье. А совсем скоро, в апреле, младшая сестра Кристиана родит своего второго ребенка и заранее обещает, что если это будет мальчик, она назовет его Фредериком. Будет еще один почти крестник. Правда, мальчик у нее уже есть, и теперь она хочет девочку. Для нее приготовлено имя моей матери – Амели.

– К тому же рано или поздно у тебя будут племянники, с которыми, надеюсь, тебе повезет больше, чем мне с Марком-Антуаном. Не понимаю, кстати, почему твоя невестка еще не на сносях. Твой брат ведь женился в августе, а сейчас начало апреля. Как же ваши протестантские ценности?

– Все у них в порядке с протестантскими ценностями, – сухо ответил Фредерик.

– Ее зовут Клеми?

Он поднял голову от книг и внимательно посмотрел на Селину.

– Так и знал, что в тот вечер ты заглянула в мою переписку, оставленную на столе.

– Это ее ты любишь, правда? – Ее щеки порозовели, а голос прервался. – Ты однажды, в самом начале, сам не заметил, как назвал меня Клеми.

– Прости. Я теперь уже сам не знаю. Теперь, когда мы с тобой вместе, и я чувствую к тебе новое доверие и совсем другую, новую нежность и теплоту, я не могу ответить на твой вопрос с такой же определенностью.

– Значит, все это предназначалось ей, а не мне…

Селина закрыла лицо руками. Фредерик понял, что она плачет.

– Вспоминая тот день перед их свадьбой, – сказал Фредерик, – день, который мог бы стать поворотным и в ее, и в моей жизни, я по-прежнему жалею, что позволил ей выйти за Макса. Я струсил и поплатился за это. Возможно, я тогда совершил главную ошибку в своей жизни, и мне понадобились недели и месяцы, чтобы это понять. Потом мне показалось, что я придумал способ помочь Клеми и сохранить ее как друга и тайную платоническую возлюбленную. Но это была моя вторая ошибка, и за нее я тоже поплатился. Все закончилось, когда я получил от брата ужасное письмо. Он разоблачил Клеми, разоблачил меня, наговорил таких слов, что до сих пор, когда я их вспоминаю, сгораю от стыда и унижения.

– Ты получил это письмо в тот самый день… – прошептала она.

– Да. Но я встретил тебя, и этот день, который мог закончится для меня чем угодно, получил самый счастливый из возможных исходов. Я клянусь тебе самым дорогим, Селина: мы вместе, потому что ты – это ты, а не потому, что на твоем месте могла оказаться любая другая женщина. Ты всегда занимала особое место в моей жизни, я трепетал, глядя на тебя, еще когда был мальчишкой, студентом. А теперь, по-моему, и говорить не нужно, кем ты для меня стала. Не знаю, понравится ли тебе вся правда, но, мне кажется, стоит ее сказать. В наших с тобой отношениях настал такой момент, когда ты и она словно бы превратились для меня в одно целое.

– Две половинки идеальной возлюбленной? – спросила она, и ее губы задрожали от обиды. – Мадонна и… то, что написал в записке мой муж?

– Иди сюда. – Селина подошла и остановилась перед ним, Фредерик обнял ее за бедра и мягко, но настойчиво усадил на колени. Она еще молчала, ей не понравились слова про «одно целое». Но он начал ее целовать и ласкать, сначала нежно, потом все смелее, и она почувствовала, что обида тает. «Тебе не нужно больше думать о ней, потому что моя единственная женщина – это ты», – прошептал он.

И Селина после этого разговора больше никогда не заговаривала о Клеми, старалась к ней не ревновать, по крайней мере вслух. Не думать о ней не получалось. Селина отчаянно завидовала, потому что знала – тому, что попало в сердце Фреда, суждено было там остаться навсегда. Но она и жалела эту восемнадцатилетнюю девочку, наивную простушку, которой пришлось отказаться от своей любви. Она никогда не сбежит из семьи, тем более ради брата своего мужа. У женщины из низшего сословия не хватит на это денег и никогда не найдется достаточно смелости настроить против себя общественное мнение. И теперь эта Клеми была обречена родить кучу детей и прожить всю жизнь с хорошим, добрым, честным, и, наверное, по-своему любящим мужем – но не с Фредериком.

***

…Собираясь на обед с Жаном Фландруа и Симоном Аншютцем, Селина попросила мадам Бонардель затянуть на ней корсет, надела розовое платье с кружевом в несколько рядов, застегнула жемчужное колье. Нужно было показать старому и новому служащим, что, несмотря на смерть капитана, их корабль и не думает сбиваться с курса. Она не переставала размышлять о том, как же все-таки выяснить, откуда эта подозрительная тишина вокруг книги Фредерика о Бонапарте. Не предпринимать ничего, Боже упаси, он ведь запретил, а она пообещала. Но, по крайней мере, узнать окольными путями, замешан ли Марк-Антуан.

Она решила сначала заглянуть в редакцию «Обозрения Старого и Нового света» и поэтому остановила экипаж и назвала адрес: улица Лилль, дом девяносто семь. Вдруг ей повезет и она там встретит Франсуа Бюлоза? Они были старыми друзьями и скорее коллегами и партнерами, чем конкурентами. Многие авторы, опубликовавшие свои произведения сначала в виде «фельетонов» в журнале у Бюлоза, потом издавали их в виде книги у Марото.

– Мадам Марото! – воскликнул пожилой секретарь редакции и поднялся с места, чтобы поцеловать ей руку. – Давно вы у нас не появлялись. Я слышал, что у вашей армии новый полководец, и вы готовитесь выигрывать новые сражения?

– В нашем узком кругу ничего невозможно скрыть, дорогой Коломбаль! Но это правда, я действительно рассчитываю на мсье Аншютца.

– А по-французски он говорит? – нахально поинтересовался один из журналистов.

– Гораздо лучше, чем вы, молодой человек, – с достоинством ответила Селина.

Франсуа Бюлоз, шестидесятичетырехлетний издатель, хозяин одного из самых известных и влиятельных журналов Франции и Европы, услышал ее голос и спустился с верхнего этажа, из своего кабинета, куда допускались только избранные.

– Рад тебя видеть, Селина, – сказал он и отечески расцеловал свою старинную подругу. – Пойдем наверх, поболтаем. Коломбаль! Принеси нам кофе. Мне – черный, даме – с капелькой молока. А ликера я тебе сам налью. Какой пожелаешь, моя красавица – мятный, шоколадный, лимонный, миндальный?

– Раз у тебя тут настоящий бар, Франсуа, то давай не будем мелочиться. Лимонный. Надеюсь, ты выписал его прямо из Италии?

Они еще немного поболтали, прежде чем приступить к делам.

– Твои сотрудники – германофобы? – спросила Селина. – Немецкая фамилия моего директора вызвала кое у кого желание неудачно сострить.

– До их убеждений мне нет никакого дела, лишь бы хорошо работали. А ты давно ли заделалась германофилкой, Селина, дорогая?

– Клеман всегда восхищался их литературой и философией, а музыку считал непревзойденной в мире.

– «Когда говорят пушки – музы молчат», – ответил Бюлоз. – А они скоро заговорят.

Селина очень надеялась, что Бюлоз сам начнет разговор об ее племяннике. И тот не обманул ожиданий.

– Тебе обидно за господина Аншютца, я понимаю. Немного знаю его. Правда, он юрист, а не выпускник факультета словесности, но, думаю, принесет тебе пользу. В нашем деле что главное? Чутье таксы, скорость гончей и хватка бульдога. И еще гибкость и умение быть выше личных обид. Не в обиду тебе скажу, но профессор Мелизе слишком заигрался в общего любимчика, которому все позволено.

– Он больше не имеет отношения к моему предприятию, – сказала Селина. – Ты спросишь, за что? Как сказал бы мой покойный муж, по совокупности заслуг. Но все-таки, Франсуа, ужасно любопытно, тебе-то он что сделал?

– Мне?! – хрипло рассмеялся издатель. – Ничего не сделал – руки у него коротки, чтобы что-то мне сделать, – но попытался. Предложил замолчать достойную книжку достойного человека, которого я знаю с тех времен, когда он еще в школу ходил. – Бюлоз поискал под своими бумагами и вытащил книгу Фредерика, из которой торчало несколько закладок. – Да ведь это же ваш автор и ваша книга, ты должна еще лучше, чем я. знать всю эту историю!

– Я и знаю, – пошла ва-банк Селина. – Спросила, потому что была уверена, что мой племянничек еще что-то натворил. А вот интересно, сколько он предложил тебе за молчание?

– Пятьсот франков, бедный дурачок. Он – мне, Франсуа Бюлозу! – пятьсот франков! – Гладко выбритые щеки издателя затряслись от хохота. – И ведь даже не понял, что всех его денег, чтобы меня купить, не хватит, даже если он продаст все свои акции и нормандский замок своей жены. Я-то, разумеется, откликнусь на книжку, уже дочитал до половины. Книжка странная, непростая, есть в ней какое-то двойное дно. И это очень любопытно, хотя я не могу решить, нравится мне или не нравится. Это, понимаешь, детка, настоящее зеркало: смотришь в нее и видишь себя. Честолюбец видит честолюбца. Бесчестный негодяй – бесчестного негодяя. Человек, отказавшийся цепляться за проигранное дело и с достоинством удалившийся в изгнание – сама понимаешь кого. Профессор Декарт умеет злить наших моралистов, которым надо, чтобы все было четко: вот черное, вот белое.

– А теперь налей мне чуть-чуть мятного, – расслабилась Селина. – Боже мой, что обо мне подумает мой новый служащий! Да и старый тоже. Сегодня я с ними обедаю. Они оба протестанты, и, скорее всего, осуждают слишком веселых дам.

– Покойный Клеман любил окружать себя протестантами. Вижу, ты унаследовала его деловой подход.

– Он всю жизнь его придерживался. А я тоже не так молода, Франсуа, поздно мне меняться.

– Ну-ну! – погрозил пальцем Бюлоз. – Оставь это самоуничижение! Для свежей вдовы ты выглядишь до неприличия прекрасно. Уж на что я верный супруг моей Мари-Кристины, и то бью себя под столом по рукам, чтобы не приударить за тобой хоть капельку. Хочешь отеческий совет, Селина? Я по возрасту гожусь тебе если не в отцы, так в старшие братья или дядюшки. Раз уж ты сняла траур и сказала «а», надо тебе сказать и «б». Выходи поскорее замуж, затыкай рты всевозможным сплетникам, потому что любовника тебе, конечно же, не простят, а вот с твоим законным браком всем придется смириться, – и снова начинай блистать на «средах». Твои два суровых гугенота будут делать свое дело, но издательский дом не возродится с прежним размахом, если ты не начнешь опять делать свое.

– Франсуа, ну как тебе не совестно такое говорить? Где я найду состоятельного холостяка или вдовца моих лет и статуса? Для этого нужно снова начать вращаться в свете.

– Это уж тебе виднее, моя дорогая. это уж тебе виднее…

Селина ушла от Бюлоза взволнованная, но и успокоенная. Во-первых, она теперь могла не корить себя за то, что слишком плохо думала о племяннике. Думала она о нем так, как он того заслуживал. Очевидно, это его козни – не все в газетном и журнальном мире такие принципиальные, как Бюлоз. Во-вторых, одна статья точно будет, и она прорвет плотину, потому что Франсуа остался неподкупным, а подписанные его именем слова весят много и стоят дорого. В-третьих, об ее отношениях с Фредериком никто не знает, потому что Бюлозу известны все парижские сплетни, и он хоть каким-то образом на это бы намекнул. И все-таки ей следует чаще ночевать дома. Узнает Марк-Антуан – пиши пропало, тогда узнают и все остальные, и от ее репутации камня на камне не останется.

Она обещала Фредерику, что вернется на улицу Ульм, и она вернется. А потом уедет к себе. Будет трудно, конечно, но ведь речь идет об их будущем, ради этого можно немного потерпеть. Повторяя себе это, Селина подъехала к дорогому ее сердцу дому за зелеными воротами.

Неизвестно, был ли Фредерик сейчас дома, но она любила, когда он сам ей открывал. Поэтому она поскреблась в дверь. Тотчас в коридоре раздались его быстрые шаги, он распахнул перед ней дверь, и, стоило ей перешагнуть порог, заключил ее в объятия.

– Каждый раз, когда ты обещаешь прийти, я боюсь, что ты все-таки передумаешь и не придешь, – сказал он. – Ты устала? Голодная?

– Не то чтобы сильно.

– Давай сегодня поужинаем в хорошем ресторане. У меня есть замечательная новость, и я хочу ею с тобой поделиться.

«У меня тоже» – чуть не сказала Селина, но удержалась. Разговор, несмотря на все хорошие новости, обещал быть непростым.

– Я же говорил, что никогда не нужно суетиться, – сказал Фредерик, когда они по просьбе Селины выбрали стол на веранде оживленного ресторана с видом на Одеон. – Если книга достойна того, чтобы ее заметили, ее заметят. Просто читателям и критикам нужно было побольше времени, потому что это не Генрих Четвертый, а слишком близкая к современности и слишком спорная историческая фигура. Сегодня в «Новом обозревателе» вышла статья историка Шарля Мартена. Я раньше слышал это имя, знаю, что он преподаватель Нормальной школы и друг Прево-Парадоля, одного из умнейших и достойнейших людей нашего времени. Но лично я с ним еще не знаком.

– И что же он пишет? – спросила Селина, втайне радуясь, что уж тут-то он никак не сможет ее заподозрить в организации «клаки».

– Да вот, сама посмотри.

Статья Шарля Мартена занимала целый газетный подвал и называлась «О камне преткновения наших дней – sine ira et studio[1]». Автор писал, что это чуть ли не первый портрет Бонапарта, написанный историком из демократического лагеря, в котором этот действительно незаурядный исторический деятель не демонизирован и не уничижен. «Профессор Декарт пишет о Бонапарте объективно, но не с позиции бесцветного нейтралитета, со спокойным уважением, практически как равный о равном, не пряча за псевдобеспристрастностью банальный страх высказать собственное мнение. Так же спокойно и уверенно историк воссоздает историческую обстановку тех дней, под его пером оживают и герои, и статисты, и даже неодушевленные предметы». «У Фредерика Декарта получилась блестящая историческая реконструкция, пусть и не такая масштабная, как «Повседневная жизнь в эпоху Генриха IV», – заключал Шарль Мартен. – Своим методом автор теперь владеет едва ли не еще лучше, чем в своем предыдущем знаменитом труде. Подобно натуралисту, он делает срез исторической эпохи, чтобы рассмотреть ее под микроскопом и не передать один в один, а понять, прочувствовать, истолковать и изложить сдержанным и ясным языком исторического рассказа. Единственное, о чем мы сожалеем – при всей благородной простоте формы эта книга не для случайного читателя. Слишком велик соблазн истолковать ее как попытку превознести и обелить Бонапарта. Она будет оценена по достоинству, когда из этого сюжета уйдет злободневность и больше не будет соблазна вместо чтения и понимания клеить книге и автору готовые ярлыки».

– Как же я тобой горжусь! – воскликнула Селина и улыбнулась Фредерику самой неотразимой своей улыбкой. – Этот Шарль Мартен, кто бы он ни был, теперь мой кумир. Будем надеяться, что в стене пробита брешь, и скоро твоя новая книга станет, как и все прежние книги, предметом оживленных дискуссий. Кстати, до меня дошел слух, что Марк-Антуан действительно пытался заплатить за молчание. И кому бы ты думал? Самому Франсуа Бюлозу!

– Хм, любопытно, во сколько он его оценил?

– В пятьсот франков. – У Селины даже увлажнились глаза и задрожали уголки губ от сдерживаемого смеха. Фредерик всегда находил в ней это очаровательным. Он накрыл своей ладонью ее руку.

– Ну вот, моя Селина, а ты мне не верила. Я тебе сразу сказал, что это просто смешно.

– Кстати, Фред, я давным-давно хочу спросить. – Она покраснела и тихонько высвободилась, потому что в таком состоянии продолжать серьезный разговор было невозможно. – Почему ты никогда не пытался воевать с Марком-Антуаном его же оружием? Он смешивал с грязью каждую твою книгу, разве что про «Генриха» не нашел что сказать – только кисло заметил, что автору пошло на пользу возвращение в медиевистику, и лучше бы ему больше никогда не касаться нового времени. А ты об его книгах или высказывался доброжелательно и спокойно, или не реагировал вообще никак.

– Думаешь, потому, что я непременно хочу быть «морально выше»? Мне не свойственна такого рода гордыня, Селина. Родители меня воспитали на ежедневном чтении Священного Писания, и я твердо помню, что нам заповедовал Христос: «Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого»[2]. Есть что похвалить или покритиковать – я скажу. Но вот я взял в руки его последнюю книгу о революции – и не дочитал до конца, бросил. Там нет ни одной оригинальной мысли, ни одного сколько-нибудь любопытного вывода. Мне там нечего даже ругать.

– За это он тебя и не любит.

– А ведь ты права. Получается, я отношусь к нему почти как к научному трупу – de mortuis aut bene, aut nihil. Кому такое понравится? Если бы так относились ко мне, я бы засомневался в том, что я еще жив.

Селина, еще несколько минут назад озабоченная предстоящим трудным поворотом разговора, забыла об этом и пришла в превосходное настроение. Она любила разговаривать с Фредериком о науке, потому что чувствовала себя достойной собеседницей. «Разве смогла бы эта бедная Клеми поддерживать с ним ученые беседы, если бы вышла за него замуж? – подумала Селина, и на миг через искреннее сочувствие прорвалось и легкое торжество.

Как будто в ответ на ее тайные мысли о Клеми он начал рассказывать о Ла-Рошели. Он был сегодня в часовом магазине Кристиана Кавалье. О том, что Фредерик вкладывает свои деньги в часовое дело этого господина Кавалье, друга и земляка, и является совладельцем его магазина на улице Риволи, Селине давно было известно. По словам Фредерика, друг только что вернулся из Ла-Рошели с крестин племянницы. Ездил он один, потому что его жена Жизель, беременная на седьмом месяце, решила, что это не лучший момент для знакомства с родным городом супруга и с остальными Кавалье, которые не смогли присутствовать на их свадьбе. Кристиан рассказал, что молодая мать и малышка чувствуют себя отлично, а на крестинах присутствовали все друзья и родственники, потому что из-за ремонта в тесном баптистерии пастор Госсен провел обряд на дому. Мадам Декарт была в восторге от того, что ее пригласили крестной, и подарила маленькой Амели свою собственную крестильную серебряную ложку. «Здесь немецкими готическими буквами выгравировано AS – Amalia Schendels, – сказала мадам Декарт Лили и Жюлю Понсакам, – но вы можете попросить гравера сбить букву «С» и вырезать букву «П». «Ну нет, – сказала Лили Понсак, – мы не будем портить такую красоту. Пусть лучше моя дочь постарается выйти замуж за кого-нибудь с фамилией на ту же букву, что и ваша девичья. Пусть Сеньетты, к примеру, поторопятся!» – и Луиза Сеньетт ей на это заговорщически подмигнула.

– От вашей семьи была только твоя мать? – спросила Селина.

– Все были. И сестра, и брат, и Клеми. Кристиан подтвердил с их слов, что в ноябре мне предстоит стать дядей. Но на крестины я приехать не смогу – буду в Германии. А вот крестным младшего или младшей Кавалье, конечно, стану, это уже скоро. Младенец за младенцем торопятся прийти в этот мир. Знаешь, Селина, я никогда еще так отчетливо не чувствовал, что меняется поколение. Подумать только, скоро мы с тобой будем стариками.

Совершенно было успокоенная, Селина опять вся подобралась: сейчас подадут кофе и наступит время расставания. Только на сегодня, потому что после разговора с Бюлозом она не чувствует себя в безопасности и ей надо кое о чем подумать дома, одной, чтобы никто ее не отвлекал. Но она ловила на себе взгляд Фредерика и уже заранее знала, как он будет огорчен, когда узнает об ее планах на вечер. Ей было грустно и все-таки, несмотря на что, приятно. Она ему и правда очень дорога, в этом сомневаться не приходится.

И тут он хлопнул себя по лбу.

– Совсем забыл об еще одной важной новости! Я ведь выбрал для тебя подарок и хотел сразу же преподнести. Но отвлекся сначала на Мартена, думая, что тебя это тоже обрадует, а потом на ла-рошельские дела. Вот, примерь, моя дорогая.

На мгновение ей показалось, что сейчас он достанет квадратную коробочку и наденет ей на палец кольцо. Господи, это сразу же решило бы все проблемы, сняло бы все вопросы! Но футляр, обтянутый синим бархатом, был слишком длинный для кольца. Фредерик вручил его Селине и попросил его открыть. На бархатном ложе поблескивали изящные золотые дамские часики с эмалевым циферблатом. Браслет был полновесный, явно предназначенный не для девочки, а для женщины с высоким общественным статусом, и в то же время благодаря своему ажурному плетению казался очень легким. Таких часов Селина не видела даже в музеях.

– Ах, какая красота!

Если Селина и была в первую секунду разочарована тем, что это оказалось не кольцо, мимолетная досада прошла, и она поблагодарила Фредерика с искренним восторгом.

– Это Швейцария, конец восемнадцатого века, работа знаменитого мастера Антуана Маркура из Невшателя. Кристиан что-то поправил в механизме, и теперь они ходят лучше, чем новые. Перед тем, как выставить их на продажу, он показал их мне и добавил: «Это браслет на очень изящную ручку, таких и в Париже немного, придется долго ждать покупателя. Жаль, что у тебя все еще нет дамы сердца, Фред Декарт». «Кто тебе сказал, что нет?» – возразил я и тут же их купил. Тебе нравится?

– Господи, конечно! – Раскрасневшаяся Селина протянула руку, чтобы он застегнул на ней браслет, и снова полюбовалась изысканной работой. – Спасибо, Фредерик. Они чудесные. А что на твое признание сказал господин Кавалье?

– Кристиан сказал: «Корабли в Перу отправляются из Гавра по понедельникам».

– Что?

– Ничего, ничего, – он улыбнулся. – Ну что, моя Селина, поедем домой? Или посмотрим, что сегодня играют в Одеоне?

– Фред, – тихо сказала Селина. – Мне так неловко просить тебя об этом, особенно после такого подарка, но пожалуйста, сегодня проводи меня домой. Прилюдно и открыто. Потому что сегодня я очень долго на это отваживалась и наконец решилась, а завтра мне может не хватить мужества. Пусть все знакомые, которые сегодня могут нас встретить, думают, что между нами только дружба. Пусть весь Париж знает, что нам нечего скрывать, и поэтому мы не прячемся. И пусть мои слуги тоже знают, что хоть я и ночую время от времени неизвестно у кого, но точно не у тебя. С тобой мы сегодня просто поужинали в ресторане. Этакая дружеская любезность с твоей стороны, оказанная вдове своего издателя и друга. Полностью исчезать из моей жизни тебе тоже нельзя – это будет выглядеть странно. Но наши с тобой репутации должны быть чисты как первый снег. Особенно в глазах Марка-Антуана. Особенно если мы хотим, чтобы у нас было какое-то будущее.

– Дорогая, у тебя что-то случилось?

– Нет, нет. Но может случиться. Мне слишком неспокойно, Фредерик. Я тебе обещаю, что завтра я с этим справлюсь. Сделай, пожалуйста, сегодня, как я прошу.

Он кивнул.

– Конечно, я сделаю как ты хочешь, хотя по-прежнему ничего не понимаю. Может быть, расскажешь мне, что тебя тревожит? Мы вместе разберемся, есть ли настоящие причины так беспокоиться.

– Нет, сначала я сама. И ты ничего не понял, – вспыхнула Селина. – Сделаем, потому что так надо. Но хочу я, даже не сомневайся, совсем не этого.

Под столом он тихонько коснулся носком своего ботинка носка ее туфли. Щеки Селины запылали, как у школьницы.

– А я хочу, чтобы ты поехала со мной в Германию, – сказал Фредерик.

– Господи… – Она закрыла лицо руками. – Не то чтобы я этого не ждала, но… Ты говоришь о том, чтобы мы поехали туда вместе осенью? На целый год?

– Да, осенью и на целый год. Но для начала – послезавтра, на пасхальную неделю. Что скажешь? У меня в Германии очень много дел, и чтобы все успеть, придется выехать сразу после лекции. Мой секретарь уже справлялся на Северном вокзале о билетах и попросил зарезервировать для меня два места. Селина, дорогая, пожалуйста, скажи мне «да»! Ты не представляешь, какое это будет прекрасное путешествие. Сначала мы с тобой вдвоем в уютном купе, и вокруг никаких сплетников, ни души из тех, от кого нужно прятаться. Потом живописная дорога через Брюссель, Кельн с долиной Одиннадцати тысяч дев, Бонн, Билефельд, Магдебург, и, конечно, Потсдам, родовое гнездо Шендельсов и Картенов. Я с удовольствием покажу тебе родину своих предков, мы с тобой прогуляемся по Французскому кварталу, где селились гугеноты...

– И представишь своим родственникам? – подозрительно прищурилась она.

– Не сомневайся, представлю.

– А в качестве кого?

– Моей наложницы, разумеется.

Фредерик любил поддразнивать и ее, и себя этой внезапно овладевшей ими обоими плотской страстью, любил иногда шутя произносить взрослые соленые словечки, которые всю свою жизнь стеснялся говорить вслух и даже называть в своих мыслях. Селине тоже очень нравилась эта игра. Она опустила ресницы и затрепетала, как инженю на сцене, но теперь тоже больше в шутку, чем по-настоящему.

– В каком ужасном положении я нахожусь, Фред, мой дорогой, – сказала она. – Лучше бы ты вообще не рассказывал мне о своих планах – я бы тогда хотя бы не знала, чего лишаюсь. Но как бы ни было мне горько, придется тебе выкупить только один билет. Я не могу. Представляешь, что начнется, если наши общие знакомые поймут, что мы оба одновременно куда-то исчезли? Поверь, наша склонность друг к другу ненадолго останется секретом. Вот и сегодня я уже не уверена, что это была хорошая идея – пойти в оживленный ресторан и занять столик на веранде. Достаточно кому-то нас увидеть, и все, что мы пытаемся скрыть, он прочтет на твоем и на моем лице.

– Я вовсе не хотел тебя огорчить, моя Селина.

– Знаю, – она вздохнула. – Так странно и глупо, мы оба свободны, никого не обманываем, и все равно вынуждены прятаться. Раньше я думала, что богатая вдова – самая свободная из женщин, но представь себе, это неправда. Поезжай спокойно, Фред, улаживай все свои дела. Можно прийти проводить тебя на Северный вокзал? Я надену шляпу с самой густой вуалью, чтобы меня не узнали.

– Можно, но меня гораздо больше порадует, если ты меня встретишь.

– Согласна! Привози хорошие новости из Берлина, Потсдама и Гейдельберга, а Париж, я думаю, найдет чем тебя порадовать по возвращении.

***

Пасхальная неделя пролетела в сплошных разъездах, но на саму Пасху Фредерик остановился в Потсдаме у тети Адели и дяди Райнера. Побывал он и у Эберхарда с Лолой, а перед самым отъездом зашел к дедушке Шендельсу и Барбаре – извиниться перед ними за то, что так скоропалительно уехал из Ла-Рошели под Рождество. Думать о той роли, которую невольно сыграла Барбара в истории с ним, Максом и Клеми, он не хотел, старуха была в этом не виновата – она просто увидела то, что увидела. Пока он сидел в маленькой гостиной и Барбара угощала его пасхальным пирогом, радуясь, что Фредерик так хорошо говорит по-немецки и им не нужен переводчик, в передней раздался звонок. Дедушка пошел открывать. «Рудольф! – донеслось из-за двойной двери, дедушка Фридрих, как и большинство тугоухих людей, говорил очень громко. – Ты явился как нельзя более вовремя». Через пять минут в гостиную вошел маленький, сухонький, совершенно седой старичок. Дядя Рудольф Шендельс, отец Элизы.

– Жан-Мишель… – он так и застыл на пороге. – Ты Жан-Мишель Декарт?

– Нет, дядя Рудольф. Жан-Мишель – это мой отец. А я – его сын Фредерик.

– Ох, слава тебе, Господи, я еще не окончательно спятил. После смерти Хелены и особенно после отъезда Элизы у меня что-то сделалось с головой, я начал все путать, терять, забывать, помнить то, что было при короле Фридрихе-Вильгельме Четвертом, и совершенно не помнить, с кем я виделся на этой неделе. Перезабыл имена всех знакомых, потерял два с трудом добытых контракта, – пришлось заплатить большую неустойку и продать дело, обратить его в твердую ренту подальше от греха, – затараторил дядюшка. – Но чтобы Жан-Мишель Декарт восстал из могилы и явился передо мной во плоти, это даже для меня пока еще слишком. Последний раз я видел тебя студентом, когда ты приходил к нам с Хеленой в Париже на улицу Шатоден. Ты теперь вылитый отец и вылитый Картен, в тебе нет ничего от Шендельсов.

– Я это еще в Ла-Рошели заметил. Остерегайся сердечных болезней и ранней потери рассудка, дорогой внук, всего этого хватало в их роду, – сказал дедушка.

Фредерик подумал, что от преждевременного слабоумия Шендельсы тоже не застрахованы. Дядя Рудольф жаловался на потерю памяти, и внешне он тоже опустился, рукава пиджака обтрепались, на сорочке, прямо на груди, расплылось жирное пятно, волосы отросли, ногти на руках давно не стрижены, лицо выбрито кое-как. Он взял кусок пирога, и Фредерик увидел, что пальцы у него дрожат, будто у глубокого старика. А ведь он ненамного старше Амели Декарт, своей кузины!

– Амалия приглашала меня в Ла-Рошель на Рождество, но я не поехал и не поеду, – ответил он на незаданный вопрос. – Вдруг столкнусь на улице с кем-нибудь из тех, кто меня помнит как «господина Шендельса, коммерсанта». Адмиро и прочие…

– Как дела у Элизы? – спросил Фредерик.

– Она все равно не скажет правду, – махнул рукой дядя Рудольф. – Осенью я был у нее там, в Саутгемптоне. Щебечет старательно, улыбается, а глаза пустые. Ну а чем я могу ей помочь? Как выбрала свою судьбу, так теперь и живи.

– Это вы с тетей Хеленой выбрали ей судьбу, – сказал Фредерик. – Это из-за вас у нее теперь пустые глаза. Я не думал, что когда-нибудь смогу сказать вам это в лицо, но я не забуду и не прощу того, что вы с ней сделали.

– Чтооо? – дядя Рудольф закашлялся.

– Вы все хорошо слышали.

– Мальчишка! Щенок! Да что ты себе…

Он подавился крошкой, и теперь сотрясался в приступе кашля, не в состоянии вытолкнуть ее обратно. Барбара хлопала ему по спине ребром ладони, дедушка поспешил за графином с водой. Когда это наконец удалось, Фредерик добавил, глядя в багровое от натуги лицо бывшего продавца музыкальных инструментов:

– Вы все знали, и вы, и тетя Хелена. Элиза ведь пыталась уйти от Тавернье, умоляла вас о помощи, а вы вместо помощи кормили ее попреками и нотациями, и потом отправили ее обратно в Рошфор и заставили и дальше играть роль довольной своей судьбой жены богатого судовладельца. Я надеялся, что вы хотя бы сейчас в этом раскаялись, и был готов промолчать, пощадить вас. Но раз не поняли и живете, как ни в чем ни бывало, пришлось объяснить. Я, знаете ли, преподаватель. Объяснять – это моя профессия.

– Не надо, перестань, – громко сказал дедушка Фридрих. – Оставь его в покое. Вовсе он не живет как ни в чем ни бывало. Знаешь, сколько он пьет? Его здесь все кабатчики знают, детишки показывают на него пальцем, собственные внуки знать его не желают. Только мы с Барбарой его принимаем, потому что он, как-никак, приходится мне племянником.

– Хорошо, дедушка. Но только ради вас, а не ради него.

Рудольф Шендельс встал, выпил залпом рюмку, поданную Барбарой, положил недоеденный пирог на скатерть и шаркающей походкой вышел из комнаты. Фредерик молча проводил его взглядом.

– Простите за эту отвратительную сцену, – сказал он старым Шендельсам. – Я мог бы сдержаться, но, честно вам скажу, не захотел.

– Когда-то я тоже надавил на Амальхен, чтобы она вышла за твоего отца, – сказал дедушка. – Я знал, что все Картены со странностями, но все равно хотел, чтобы она была женой пастора и невесткой профессора, потому что в нашем роду еще не было ни одного пастора и ни одного профессора. Жалеешь, что они поженились и ты родился?

– Мой отец хотя бы не изменял моей матери на каждом шагу, – хмуро ответил Фредерик. И сам удивился и тому, что дедушка промолчал, и тому, что сам он разговаривает со старшим поколением, не стесняясь своих слов, не подкладывая под неудобные истины всегдашний демпфер почтительности. Наверное, дело в том, что он и сам успел стать старшим поколением...

***

Селину на перроне Северного вокзала он увидел сразу. Тоненькая, стройная фигурка, платье в крупных ярких цветах, шляпа с густой вуалью, кружевной зонтик над головой. Майская жара была еще не жгучей, выносимой, а вот солнце сияло как в разгар лета. Фредерик помахал Селине из окна. Она радостно замахала платком в ответ. Стоило ему спуститься из вагона, они бросились друг к другу, забыв все предосторожности.

– Ну как твоя прекрасная Германия? – спросила Селина. – Ты там хоть немного вспоминал и думал обо мне?

Он откинул ее вуаль и поцеловал ее прямо в толпе на перроне.

– Посмотри, что я тебе привез, – и он протянул ей пряничное сердце, на котором алым на белой глазури было написано «Minna».

– Минна – это немецкое имя? – спросила Селина.

– Да, есть такое имя, и Минной фон Барнхельм звали героиню драмы Лессинга. Но в старогерманском языке это слово означало просто «возлюбленная». Я проходил мимо пасхального рынка в Потсдаме, увидел это сердце и понял, что должен купить его тебе.

В экипаже, который вез их на улицу Ульм, было не до разговоров. И дома тоже было не до разговоров. Этот час пришел позже, когда Фредерик все-таки нарушил свой собственный давний запрет и раскурил трубку в спальне, а Селина завернулась в пеньюар, устроилась удобнее на подушках и приготовилась слушать очень внимательно.

Фредерик рассказал, как прошли его переговоры с университетами Гейдельберга и Берлина, и сообщил неожиданную новость: он заключил контракты с обоими. Первый семестр он будет читать лекции в Гейдельберге, а второй – в Берлине. Предложенный курс был принят руководством университетов на ура. В Берлине он сразу почувствовал себя как дома, когда ответственный за внешние связи профессор фон Трайберт выслушал его и сообщил: «Я был уверен, господин профессор Декарт, что свое письмо вы составили при помощи переводчика. Но когда вы приехали и заговорили, мое удивление только возросло. Так просто не бывает – французы не могут настолько хорошо говорить по-немецки. Во французском языке нет некоторых звуков, которые есть в немецком, у французов они всегда вызывают затруднения. Признайтесь как будущий коллега, долго вы прожили в нашей стране?» Фредерик ответил, что он потомок гугенотов, которым прусский курфюрст некогда предоставил братскую помощь и приют, и не стал скрывать, что в Потсдаме до сих пор живут его близкие родственники – Шендельсы и Картены. Когда фон Трайберт услышал о Потсдаме, у него загорелись глаза. Он предложил Фредерику вместе поужинать и обсудить некоторые научные проблемы. Берлинский коллега тоже оказался историком, и причина его восторга выяснилась сразу – он изучал историю взаимоотношений Вольтера с Фридрихом Великим, их переписку, знакомство и жизнь Вольтера при дворе своего покровителя в Сан-Суси. Потом фон Трайберт задумался и спросил: «Картен, вы говорите? В нашем университете когда-то давно был профессор Картен, реформатский теолог». Фредерику ничего не оставалось, как признаться, что это его родной дед, а заодно и рассказать историю с переменой фамилии. На следующий день фон Трайберт пригласил Фредерика на свою публичную лекцию в Обществе народного просвещения, и оказалось, что он блестящий лектор, слушать его было удовольствием от первого до последнего слова. Весь остаток дня они гуляли по городу и говорили, говорили, говорили, и еще не могли наговориться. Расставались они на вокзале тепло, будто старые друзья. Фон Трайберт попросил профессора Декарта, пока не поздно, переменить контракт и не ездить в Гейдельберг, остаться в Берлине. Но Фредерик, очарованный своим новым знакомым и все-таки немного смущенный таким горячим приемом, сказал, что для его научной работы необходимо знакомство и с другими частями Германии.

– Да, ты хорошо сделал, что не согласился, – сказала Селина. – Только этого мне не хватало – ревновать тебя еще и к мужчинам, а не только к женщинам. Ты с таким воодушевлением говоришь об этом Трайберте, что мне уже заранее понятно: ты собираешься проводить время в его обществе куда охотнее, чем со мной.

– Итак, Селина, – сказал затем Фредерик и обнял свою подругу, чтобы она не сомневалась, кто ему дороже – фон Трайберт или она. – Я им отрекомендовался как холостяк, потому что на сегодняшний день это соответствует реальному положению вещей, а я не люблю забегать вперед и торопить события. Но я уверен, что тебя, мою спутницу, там примут с таким же уважением и симпатией, как и меня самого. До чего же мне хочется, чтобы конец августа наступил поскорее! «Ухожу от вас я в горы, где живут простые люди, где привольно веет ветер, где дышать свободно будет!»[3] В Германии я почувствовал, как устал от Парижа, от Латинского квартала, от Коллежа, от библиотеки, от этого замкнутого круга, в котором я живу и по которому хожу столько лет… И знаешь еще, какую я заметил забавную странность? Когда я говорю по-немецки, мне легче вступать в разговоры с малознакомыми людьми и говорить им в глаза то, что я думаю. Второй язык как будто формирует мою вторую личность. С английским и испанским этого не происходит. Наверное, дело в моей немецкой крови. На немецкой почве она сразу обретает собственный голос. Правда, у меня не было случая проверить, как ведут себя другие языки на своей собственной почве – я никогда не был ни в Англии, ни в Испании.

– Фредерик, дорогой мой, – сказала Селина, – со мной говори, пожалуйста, только по-французски. С твоей второй личностью я не знакома – а вдруг она мне не понравится? Или еще хуже – вдруг я ей не понравлюсь? Ну а теперь выслушай мои новости.

Селина начала с хороших новостей: в «Обозрении Старого и Нового света» вышла рецензия Франсуа Бюлоза, и следом, будто из разорванного мешка, посыпались и другие отзывы. Все теперь торопятся высказаться о «новом взгляде на Бонапарта и его эпоху» и о «новой блестящей исторической реконструкции от автора ⹂Генриха Четвертого”». Тираж книги почти раскуплен, типография будет делать допечатку. Симон Аншютц, которому Селина рассказала о намерении профессора Декарта написать книгу об истории франко-германских отношений, заявил, что эта книга побьет все рекорды продаж, и что необходимо анонсировать ее заранее, а затем подогревать к ней интерес по мере приближения к выходу из печати. Во-первых, для того, чтобы книгу на эту тему не успел написать и выпустить другой исследователь. Во-вторых, для того, чтобы заранее сформировать общественное мнение. «Вот это деловой подход делового человека, – похвалила своего директора Селина. – Я довольна, что наняла его».

– Я очень рад за тебя, – сказал Фредерик. – За себя тоже, конечно, рад, но о «Четырех днях Бонапарта» я уже не думаю. О ней спорят, ее покупают – вот и хорошо. Главное, что я подписал экземпляр Алонсо Диасу, отправил в Ла-Рошель и уже получил от него ответное письмо: этот чудак просит выслать еще две подписанные книги, а то он не знает, которому из троих сыновей завещать свой единственный экземпляр. Собирается уже кидать жребий! – он засмеялся. – В Германии прямо в поезде я набросал примерный план новой работы, которой займусь незамедлительно. Лекции в Коллеже скоро закончатся, время появится, и я думаю, что некоторые главы я смогу вчерне набросать уже летом. Какое время на эту работу ты мне отведешь? Я сделаю вот что…

– Фред, подожди, пожалуйста. – Селина встала и начала одеваться, слишком фривольный вид мешал ей перейти к самой главной части разговора. – Потом ты мне все это расскажешь, и я тебя выслушаю с таким же интересом, как всегда. Но нам необходимо сначала решить одну проблему. Видишь ли… Марк-Антуан хочет купить мой издательский дом. Он не осмелился прийти ко мне лично, но прислал посредника, заслуживающего доверия. Через этого посредника он предложил очень большую сумму денег. Не огромную, но явно больше, чем мое предприятие сейчас стоит. Пожалуй, за такие деньги он мог бы прицениться и к издательству Этцеля с его золотыми контрактами с Жюлем Верном. Но ему почему-то нужно мое. Я догадываюсь, почему. А ты как думаешь?

– Хочет сплясать на костях Клемана, который ни во что его не ставил.

– Не только. Я думаю, он хочет уничтожить тебя.

– Да ты гораздо строже к собственному племяннику, чем я к бывшему другу! Я считаю, что Мелизе способен на многое, но все-таки он не мономан. Зачем ему вести со мной войну на уничтожение? И главное, как он это сделает? Всех издателей в Париже ему все равно не купить. Купит твою цеховую марку – я уйду к Лакруа, купит заодно и Лакруа – уйду к Гарнье. Думаю, они не откажутся взять то, что я напишу. И салон мадам Мелизе может, конечно, стать влиятельной фабрикой, производящей мнения, однако это мнения только части образованного класса. Небольшой и весьма специфической части. Не вижу причин для тревоги, моя дорогая. Скажи ему, что издательство не продается, и разговор окончен. Зачем тебе его продавать, если у тебя есть Фландруа и Аншютц? Ну, отговорит Мелизе кого-то из авторов публиковаться у тебя. Но большинство ведь все равно останется!

Селина подошла и села на край кровати.

– Ты пытаешься меня успокоить…

– Конечно, ты волнуешься. – Он обнял ее и поцеловал в макушку. – Я думаю о том же, о чем и ты: если Мелизе объявит нам с тобой войну, это будет непросто, потому что у него найдется достаточно сторонников. Но у тебя есть секретное оружие. Ты сможешь опять собирать литературный салон, и все авторы, критики и просто досужие завсегдатаи твоей гостиной, кто тебе «изменил», тут же вернутся. Твоя улыбка, твой чарующий голос и твои знаменитые на весь Париж тартинки не оставят ни единого шанса Жюли Мелизе.

– Да, – сказала она, – хорошо, что ты сам о нем заговорил. Снова держать открытый дом и принимать гостей – это будет прекрасно. Но есть одно препятствие. Перед тем, как возродить салон, я должна стать замужней дамой. Если хозяйка салона – вдова, да еще богатая, не старая и довольно привлекательная, это ненадежный статус. Во-первых, вокруг меня сразу начнутся брачные танцы свободных мужчин, мне придется держать претендентов на расстоянии, и кто-то из неудачливых «охотников» непременно захочет мне отомстить. Во-вторых, семейные пары станут ходить ко мне крайне неохотно или вообще не придут, потому что замужние женщины не доверяют одиноким, и они не захотят, чтобы я разговаривала с их мужьями. В-третьих, мне неоткуда будет узнавать новости делового мира, которыми мужчины делятся только с другими мужчинами. Фред, я не думала, что мне придется первой заговорить на такую непростую тему. Но ведь у нас и так все идет к этому, и мне давно кажется, что ты не против. Я не могу ждать, и только поэтому позволю себе поторопить события. Пряничное сердце со словом «Возлюбленной» – это почти как яблоко Париса, оно придало мне смелости… Ладно, долой лишние слова, я скажу это. – Она сначала потупила глаза, но потом подняла их и посмотрела прямо ему в лицо, ласково и доверчиво. – Итак, Фредерик Декарт, не хочешь ли ты взять в жены Селину Марото, урожденную Демустье?

– И стать дядюшкой Марка-Антуана Мелизе?

Селина оторопела. А он вдруг начал смеяться. Смеялся, все крепче сжимая Селину в объятиях, смеялся, заставляя ее наконец тоже расхохотаться и против всякого желания забраться на самый гребень этой волны беспричинной радости.

– Господи, Фред, – вздохнула она, смахивая выступившие от этого безудержного хохота слезы. – Вечно ты повернешь все так, как не придет в голову ни одному нормальному человеку. Ну да, ты сможешь стать его названым дядюшкой и обращаться с ним так же, как обращался Клеман. Этого Марк-Антуан уж точно не ожидает! Но мне казалось, если мы с тобой поженимся, гораздо важнее станет совсем другое – то, что мы будем жить вместе, у нас будет общая жизнь. А еще, конечно, то, что ты станешь хозяином издательства.

– А вот это серьезный поворот, моя Селина. Ты уже одета – давай-ка я последую твоему примеру, и мы поговорим.

Селина не захотела ждать, пока он сделает кофе и принесет в гостиную. Она пришла на кухню и села на низкий табурет, который подставляла мадам Бонардель, чтобы разжечь плиту, не опускаясь для этого на свои ревматические колени. Фредерик разжег спиртовку, поставил на нее большую кружку с водой, заглянул в банку, в которую мадам Бонардель сыпала молотый кофе, и убедился, что его достаточно, крутить мельницу не надо. Потом сел на другой табурет, напротив Селины, и взял ее руки в свои.

– Я пытаюсь понять, что я должен тебе сказать, дорогая, – признался он. – Пытаюсь понять, что я чувствую. Конечно, меня переполняет благодарность за твое доверие. Но для всего остального я чуть больше, чем нужно, смущен и потрясен.

– Разве ты никогда, вообще никогда не думал об этом? – спросила Селина.

– О женитьбе на тебе – думал, и по-моему, это отличная идея, хоть и не очень своевременная. А о твоем предприятии как о своем – нет, о нем я никогда не думал.

– Но разве плохо, что я невеста с приданым? Лучше, если я была бы нищенкой? Неужели ты не рад, что все это будет и твоим? Издательский дом, особняк возле Люксембургского сада, маленький домик у моря в Булонь-сюр-Мер? Знаю, что сама я тебе важнее, но все это, по-моему, не самое неприятное дополнение.

Фредерик вздохнул. Тот вечер под Большими часами в Ла-Рошели, Клеми, невеста-бесприданница, не сказанные ими обоими слова…

– У нас, протестантов, считается, что брак – это объединение денег и связей двух семей. По этому принципу женихов и невест и выбирают. Если между молодыми людьми есть сердечная склонность – замечательно. Но страсть, настоящая страсть – это лишнее, в браке лучше обойтись без нее. Жена нужна для появления на свет законных наследников, для управления домом и помощи своему мужу. Для удовлетворения нечистых желаний добродетельные протестантские мужья ходят в публичные дома или заводят любовниц. Так же, как, наверное, и католические.

– К чему ты это рассказал?

– К тому, что я это ненавижу.

Так он еще никогда не разговаривал. Это был какой-то новый Фредерик, не тот, которого она знала.

– П-п-поясни…

– У меня давние счеты к «династическим бракам», где на кону стоят большие деньги. Мне было шестнадцать лет, когда мою кузину вот так продали по контракту богатому судовладельцу, и он сразу же принялся ей изменять со старой любовницей, о которой все заранее знали, исправно, впрочем, делая детей законной жене. Через год моя родная сестра сбежала от жениха, за которого семья ее принуждала выйти, и стала открыто жить с любовником. И погибла меньше чем через полгода – убила ее пневмония, но до болезни ее довели бедность и позор, который упал на нашу семью. Тогда я дал себе слово, что никогда не буду покупателем живого товара. Никогда и ни за что. И слово я сдержал. А ты мне сейчас с гордостью преподносишь себя как дорогой товар, хотя я и так уже тебя выбрал, и наши подписи на пергаменте ничего не изменят. Я твой, а ты моя, и мне без всяких контрактов не нужны другие женщины. Я хочу жить вместе с тобой, засыпать и просыпаться с тобой, смотреть на тебя, разговаривать с тобой. Для этого мне безразлично, бедна ты или богата. Пока мы оба не связаны друг с другом по закону, твое предприятие и твои дома не имеют отношения ко мне, и я о них вообще не думаю.

– Фред, – она встала, обняла его, прижала его голову к своей груди, – я все это понимаю. Я же всегда говорила, что как никто другой тебя понимаю! Я знаю, как тебе важно чувствовать себя свободным. Но у нас особый случай, неужели ты этого еще не понял? Мне нужна твоя помощь, одной мне не устоять. Я могу тебе пообещать, что наш брак не будет похож на то, что ты наблюдал на родине в юности и с полным основанием возненавидел. Зато вместе мы с тобой будем огромной силой, практически непобедимой. Ты только подумай: муж – знаменитый историк, автор книг, которые читает вся образованная Франция. Жена – хозяйка салона, в который стекаются все интересные люди, имеющие отношение к науке, искусству, литературе. Ты не представляешь, как мне этого не хватает! В моих «средах» была вся моя жизнь. Принимая гостей, знакомя их друг с другом, оживляя их беседы, улыбаясь им, будто лучшим друзьям, чтобы им хотелось приходить снова и снова, я чувствовала, что делаю не меньше, чем Клеман, для процветания издательства.

– Муж – известный историк, автор книг, которые издает его жена, – сказал Фредерик. – По средам он спускается из своего кабинета в гостиную и по просьбе жены занимает приятной беседой создателей общественного мнения, которые обеспечивают ему репутацию в академических, университетских и умеренно-либеральных политических кругах. А по воскресеньям он отправляется в протестантскую церковь на улице Сент-Оноре в компании двух служащих своей жены – управляющего и директора издательского дома. И они ведут себя с ним дружески, как полагается светским знакомым и единоверцам, но с той предупредительностью, которая никогда не даст забыть, кто тут хозяин, точнее, супруг хозяйки, а кто – работник на жалованье.

– Ох, ну что ты такое говоришь! – воскликнула Селина. – Ты еще скажи, что это не ты меня, а я тебя покупаю!

– И об этом в свете тоже неизбежно заговорят.

– Позволь тебе напомнить, что ты и сам человек небедный. И даже в известном смысле коммерсант. Если тебе так будет спокойнее, ты можешь забрать свой капитал из часового магазина и вложить в мое предприятие, чтобы мы стали совладельцами издетельского дома и назвали его «Марото и Декарт». Представляешь, какая это будет отличная реклама – твоя фамилия на вывеске? Нет, нет, Фредерик, это я глупости говорю, – спохватилась она, когда заметила выражение его лица. – Лучше, чтобы мы были независимы и не объединяли свои деньги.

– Умница, Селина, ты сейчас нашла подходящие слова. Лучше, чтобы мы остались независимы. При таких обстоятельствах, как теперь, нам не следует жениться. Но зато мы можем выйти из тени и начать встречаться открыто. Пусть весь Париж знает, что ты – моя спутница жизни, а я – твой больше чем друг. Мы не первая и не последняя свободная пара в самом свободном городе Франции. Жорж Санд и Шопен, Лист и Мари д’Агу. А я предлагаю тебе быть моей Жерменой де Сталь, хотя сам я мало похож на Бенжамена Констана.

– Насколько я помню, он ее обманывал, а потом вообще тайно женился на другой. И к тому же мадам де Сталь была так некрасива, что я имею полное право обидеться на тебя за такое сравнение.

– Тебя не проведешь! Но ты ведь поняла, что я имею в виду.

– Ну а если я не соглашусь на свободный союз, который ты мне сейчас предлагаешь? Не потому, что не хочу, Фредерик, а потому, что не могу. У тебя слишком мало опыта, поверь, я лучше знаю подводные камни таких отношений. Тебе никогда не приходилось быть тем, кого «не принимают»? Быть изгоем, для которого закрыты все двери? Нет? Так знай, это самое страшное, что только можно себе вообразить. Консервативные католические круги сразу же со мной порвут, и постараются, чтобы все вокруг узнали, за что, причем в самых ужасных и мерзких подробностях. Репутация – тоже не дым и не прах, но дело в том, что в акции издательского дома вложены их деньги. Де Круалюс – эта фамилия тебе что-нибудь говорит? Семья, которая дала Франции как минимум одного кардинала. Клеман в свое время не отказался от их помощи, когда нам очень нужны были деньги. Он особо не скрывал своего атеизма, но все-таки ухитрялся с ними ладить. А я до сих пор иногда хожу к мессе вместе с мадам де Круалюс. За свои деньги они хотят не только проценты, но и моральное обеспечение.

– Селина, но ведь тогда дело обстоит еще проще. Продай издательский дом со всем этим неприятным обременением, да хоть бы и Мелизе. Тогда мы с тобой сможем делать все, что захотим. И мы можем заключить брак, когда для него не будет препятствий, о которых я тебе говорил, и которые для меня имеют значение. Во всяком случае, я надеюсь, что сразу после подписания договора купли-продажи ты переедешь ко мне. До Германии нет смысла искать другую квартиру, придется здесь чуть-чуть потесниться. Но сейчас уже май, а в июне я закончу семестр. Перед нашим переездом в Гейдельберг мы сможем немного попутешествовать...

– Я уже сказала, что если Марк-Антуан купит мое издательство, он тебя уничтожит… – прошептала Селина. – Слишком многие будут перед ним заискивать. Таких, как Бюлоз, мало, большинство парижских «людей пера» продажны, непостоянны, мелки и завистливы. Они обожают втаптывать в грязь своих недавних кумиров. Марк-Антуан даст им для этого достаточно пищи. Особенно когда узнает про меня. Про нас с тобой.

– Я первый посмеюсь, если он будет это делать так же по-идиотски, как организовал «стену молчания».

Селина не дала Фредерику договорить. Она топнула ногой и разрыдалась:

– Просто ты не любишь меня! Не любишь и никогда не любил! Да, я нравлюсь тебе как женщина, да, ты рад, что заполучил меня в свою постель. Но тебе наплевать на то, что я хочу, и по-настоящему ты палец о палец ради меня не ударишь!

Она готова была повернуться и выбежать из тесной кухни, но Фредерик ее удержал. Она яростно сопротивлялась, и ему стоило большого труда утихомирить ее объятиями, поцелуями и ласковыми словами.

– Это не так, моя Селина. Ты мне очень дорога. Я считаю тебя интересной, остроумной, проницательной, великодушной, доброй, нежной, кокетливой, в меру серьезной и… невероятно, просто невероятно соблазнительной.

– Негодяй, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы и все-таки отвечая на поцелуи. – Неужели ты действительно хочешь, чтобы я уехала с тобой в Берлин и Гейдельберг? Это будет непросто сделать. Даже если бы мы поженились, я бы не смогла надолго бросить издательский дом. А в нынешнем положении об этом и говорить нечего.

– Полным-полно владельцев компаний управляют своей собственностью из уютных вилл на Лазурном берегу.

– Ты просто хочешь, чтобы я поступила по-твоему, вот и говоришь всю эту чушь. Управлять собственностью издалека невозможно. Клеман всегда говорил, что наемные служащие в отсутствие хозяина никогда не будут работать на чужую фирму как на свою, потому что все на свете люди хотят зарабатывать как можно больше, а работать как можно меньше. На господина Фландруа я еще могу положиться. Но господин Аншютц – человек новый, и до августа он вряд ли успеет проявить себя как следует. Лето вообще не лучший сезон, чтобы понять, кто на что способен. Жизнь в Париже оживится только осенью.

Фредерик был вполне согласен с ней, но считал, что имя покойного супруга Селина могла бы при нем упоминать и пореже. Обиды, которые он ей причинил, видимо, забылись, и покойный Клеман Марото в ее глазах обретал облик, все более приближающийся к ангельскому.

– Если ты продашь дело и мы уедем в другую страну, в Париже о нас посплетничают, да и забудут. А через год мы вернемся, снимем или купим большую квартиру или даже дом – и начнем жизнь заново.

– Но что я буду делать без издательского дома и без моего салона? Стану твоим секретарем? Буду писать под диктовку или перебелять твои рукописи?

– Дорогая моя, зачем? У меня есть секретарь. Это тяжелая, утомительная работа, я никогда бы не взвалил ее на плечи любимой женщины. Ты сможешь вложить свои деньги во что хочешь. Например, учреди балетную школу и стань импрессарио каких-нибудь молодых талантов. Может быть, ты откроешь публике нового Луи Меранта – так, кажется, звали того танцовщика в «восточном» балете? Я постараюсь, хоть это и будет трудно, не очень сильно ревновать.

Казалось, беседа прошла опасный поворот. У Селины заблестели глаза. Балет по-настоящему интересовал ее с детства, но в браке с Клеманом Марото ей пришлось на всю жизнь ограничиться лишь ролью зрителя. Однако упрямство взяло верх, а может, она рассчитывала, что если она будет еще настойчивее, Фредерик уступит, и она сказала:

– Фред, я не поеду в Германию и не буду жить вместе с тобой, если мы не будем женаты. Это не каприз и не ханжество. Я тебе объяснила, почему для меня это важно. И хотя ты говоришь, что готов на мне жениться, если я продам издательский дом, я его не продам. Он слишком много для меня значит. Мое дело приносит мне хорошие деньги, к тому же я в нем худо-бедно разбираюсь, а на свете есть не так уж много вещей, в которых я разбираюсь. И если я чего-то не знаю, у меня есть надежные люди, которые подскажут, как поступить правильно. Фредерик, послушай меня, пожалуйста. Сделай так, как я прошу! Я нечасто тебя о чем-то прошу! Клянусь, что если мы поженимся, ты ни одной секунды об этом не пожалеешь. Я окружу тебя любовью и заботой. Ты получишь такую жену, которая не наскучит тебе дома и за которую тебе не придется краснеть даже в самом высоком собрании. Даже на императорском балу, даже на сессии Французской Академии – почему ты заранее уверен, что все это не для тебя? Ты достоин еще и не таких собраний, и я обещаю, мы с тобой туда попадем. Я буду создавать тебе полезные связи и беречь твое время, я возьму на себя самые трудные и утомительные из твоих обязанностей. Ты сможешь заниматься только своей наукой и не думать о том, как, к примеру, вежливо принять и так же вежливо выпроводить незваных гостей, кому и когда разослать поздравительные открытки с Рождеством и Пасхой, кого пригласить на званый обед, а кого – на литературный завтрак, что купить и как все организовать, чтобы весь парижский литературный мир говорил потом об этом обеде или завтраке и мечтал получить приглашение на новый! Тебя никогда больше не будет беспокоить, оплачены ли счета за освещение, дрова и воду, полон ли наш винный погреб и не пора ли отдавать твои сюртуки в сухую чистку, а белье в прачечную…

– Ох, Селина… Мне казалось, я достаточно убедительно объяснил, почему я не хочу и не могу стать господином Марото Вторым. Это буду уже не я, понимаешь? Не тот человек с портрета. Вступая в новый круг и принимая новые общественные обязанности, я рискую потерять своих друзей, которые при близком знакомстве тебе вряд ли понравятся, свои любимые дешевые рестораны, свои долгие прогулки, свои одинокие размышления, свою способность отключаться вообще от всего, если меня захватила новая идея. Придет время, когда ты начнешь на меня за это обижаться и первая скажешь, что я отдалился, хотя я всего лишь попытаюсь вернуться к себе. А что касается налаженного быта, ради которого, как считается, женятся самые закоренелые холостяки, я привык обходиться помощью мадам Бонардель. Двух третей того, что ты перечислила, и так нет в моей жизни, и я не вижу никакой необходимости заводить у себя все эти званые обеды и завтраки или, тем более, добиваться приглашения на придворный бал. С моим несложным хозяйством мадам Бонардель вполне справляется, а если что-то не так – я человек неприхотливый.

– Тогда и милуйся со своей мадам Бонардель!

Селина вовсе не хотела быть грубой, но непробиваемое упрямство Фредерика ее слишком сильно задело. Она упала на табурет, уронила голову на стол и залилась слезами. Он беспомощно гладил ее по голове, по плечам и спине, понимая, что по-настоящему ее утешит только его согласие.

– Я знаю, – Селина подняла заплаканные глаза, – что ты ее по-прежнему любишь. Твою Клеми. Все между нами было прекрасно, пока я не посягнула на ее место в твоем сердце. Заниматься любовью можно и с другой женщиной, раз уж та, кого ты желаешь, замужем. Можно даже думать, что ты привязан к этой женщине, почти влюблен. Только это неправда. Все настоящие жертвы, все обеты, все неудобства, всё, что может перевернуть твою жизнь, всё, что изменит тебя навсегда, – на это всё ты способен только ради нее. Не ради меня.

– Селина, родная моя, – Фредерик наконец заметил, что вода для кофе вся выкипела, и погасил спиртовку. Он опусился на колени перед Селиной, взял в обе ладони ее заплаканное лицо и начал целовать, очень ласково, но не вкладывая в эти поцелуи никакого вожделения. Сейчас ему было ее просто жаль, как друга и сестру. – Сначала я любил не только тебя саму, но и Клеми в тебе, и лгать, что это не так, это мне казалось неправильным. Я слишком тобой дорожу, чтобы скрывать от тебя правду. Но знаешь, прошло время, я лучше тебя узнал, и кое-что изменилось. И теперь если бы вдруг случилось невероятное и насмешница-судьба свела меня с Клеми, я бы обнаружил, что люблю тебя в ней. Что я ищу тебя в ней. Я до конца и сам не понимаю, какое ослиное упрямство заставляет меня сейчас отказываться от в высшей степени логичного, приятного и наверняка счастливого брака, но поверь, это не потому, что я люблю тебя недостаточно.

– Знаю, Фред, знаю, мой дорогой, – чуть-чуть улыбнулась Селина. – Но ты слишком упрям, а я слишком самолюбива. Если настоящая причина, которую ты сам пока не осознаешь или осознаешь, но боишься себе признаться, в том, что мне сорок семь, тебе тридцать четыре, а ей восемнадцать, лучше уж нам это прекратить прямо сейчас, а не тогда, когда ты начнешь тяготиться связью с откровенно немолодой женщиной.

– Селина, дорогая, не нужно делать из меня негодяя. Кажется, я давно тебе доказал, что ты не права.

– Только одно доказательство было бы настоящим. А раз его нет, значит, в том, что я сказала, есть маленькая, но чувствительная и неприятная крупица правды. Между нами существует разница в том, что людям кажется невероятно важным: разница в возрасте, в состоянии и в положении. Ты ведь это хотел мне сказать? Твое достоинство никогда не смирится с тем, что люди будут неизбежно думать и говорить об этом?

– Ты действительно понимаешь меня лучше, чем кто бы то ни было. Но главное не то, что будут говорить люди. Главное, что я сам себе буду говорить.

– Я знаю, – Селина вздохнула. – Пора нам дальше жить друг без друга, Фредерик, даже если мы сейчас еще не расстанемся окончательно.

Они вместе вышли в прихожую, и Селина оглядела себя и его в огромном зеркале.

– Несостоявшаяся мадам Декарт, – с улыбкой и без всякой горечи сказала она. – И мсье Декарт, самый упрямый из всех упрямых ослов Шаранты.

Фредерик спустился во двор и вышел на улицу Ульм за фиакром. Ему казалось, что сейчас он должен выбрать один из двух огней, которые горят в его сердце, а второй погасить, потому что нельзя, чтобы было сразу два огня. И вот он своими руками гасит тот огонь, что горит чисто и ярко, и оставляет маленький, слабый, неприметный огонек, который его не обогреет и не осветит, который надо от всех прятать, который, возможно, уже и сам без притока воздуха начал чадить и потрескивать и вот-вот догорит. А еще у Фредерика было другое, совсем отвратительное чувство – что вот он вышел из монастыря в мир, и оказалось, что в этом миру он ничего не умеет. Не умеет любить, не видит себя женатым человеком и тем более отцом семейства, не способен никого сделать счастивым, не в состоянии даже сделать над собой маленькое усилие, поступиться гордостью, возможно, надуманной и ложной, и защитить своим именем женщину, которую он и так уже посмел назвать своей. Пора ему было возвращаться обратно, в келью аббатства Клюни, к рукописям…

Когда Фредерик вернулся сообщить, что фиакр ждет, Селина, которая успела чуть-чуть успокоиться, показала ему часики на своем запястье.

– Ты не против, если я тебе их не верну?

– Они твои, я бы ни за что не взял их обратно. Буду рад, если ты станешь хотя бы иногда их надевать.

– Но ведь они очень дорогие.

– Ты мне гораздо дороже.

Она обняла его и поцеловала.

– Нам было хорошо вместе, правда, Фред?

– Возьми и пряничное сердце, – из-за слова «было» он уклонился от ответа на ее вопрос. – Оно тоже твое. Слово, которое на нем написано – то, что я о тебе думаю, и это чистая правда.

– Хорошо. Раз так, то я возьму. – Селина вернулась в комнату и взяла пряник, который сначала оставила на столе. Вдруг она обвела взглядом книжные полки.

– Я тебе действительно дорога?

– Не сомневайся.

– Тогда отдай мне это, – и она показала на портрет, сделанный в мастерской Жана-Клода Фуше. – Я помню, что у тебя есть еще одна фотография.

Второй портрет Фредерик хотел послать матери, но протянул руку, снял фотокарточку с полки и отдал ее Селине.

– Жаль, что свой портрет ты так и не сделала. А может, все это к лучшему. Я надеюсь, что еще увижу оригинал.

– Тсс! – она приложила палец к его губам. – Я бы хотела пообещать, что может быть, когда-нибудь… Но между нами больше не будет никаких клятв. Никогда.

– Никогда – это тоже клятва.

– Ты меня понял правильно.

***

И в постели, и в шкафу, где час назад еще висели ее платья, и в ванной комнате, и даже в гостиной, в кресле, которое она особенно любила, остался запах ее духов. Фредерик бродил по маленькой, тесной, но теперь выглядящей такой пустой квартире, и не мог заставить себя взяться за что-нибудь полезное.

Вот он и снова один. Они старались избегать слов «никогда» и «навсегда», чтобы не сжигать мосты, но обманывать себя не стоило: Селина вряд ли вернется. Фредерик понимал, что вина за их разрыв лежит только на нем. Он совершенно незаслуженно причинил боль этой самоотверженной и любящей женщине. Только ее великодушие давало ему сейчас возможность не чувствовать себя совсем уж мерзавцем, а ведь она могла бы дать ему пощечину, назвать напоследок каким-нибудь резким, хлестким и абсолютно заслуженным словом. А еще он знал, что долгие недели ему теперь будет не хватать жара, который переполнял их с Селиной и кидал друг к другу безумно и бесстыдно при любой возможности уединения. Они могли бы провести вместе целую жизнь! Вместо этого он потерял Селину, и вместе с ней он потерял не только женщину, которую так страстно желал и в чьих разговорах и советах так нуждался. Он, скорее всего, потерял издательницу, потому что теперь им будет слишком трудно говорить об его новой рукописи, будто ничего между ними не произошло. Потерял многолетнего близкого друга и покровительницу, которая легко и непринужденно поддерживала его репутацию в околонаучных салонах и гостиных. Сошел с накатанного пути, по которому уже десять лет, будто корабли за горизонт, одна за другой отправлялись в большой мир его книги. Кроме этого, он фактически изгнан из Ла-Рошели. Даже в собственном доме ему теперь остановиться нельзя – стоит им с Клеми обменяться парой слов, у Макса опять вспыхнут подозрения и все начнется сначала. Особенно если они узнают, что он расстался со своей подругой и опять остался один. Пока отношения между ними как будто наладились. Макс извинился за то письмо и передал привет от Клеми, даже добавил слова Клеми, которые она просила ему сказать: что она и дальше будет читать серьезные книги. Увидеть бы ее хоть издали… Он приедет в июле, совсем ненадолго, и остановится в «Короне Людовика» на улице Амло. Клеми уже заметно округлится и, возможно, не захочет, чтобы он на нее смотрел. Вот глупышка. Неважно, как она выглядит, главное, что от нее исходит свет, который ведет его даже сейчас, когда он сбился с курса и чувствует, что его спасет только бегство в Германию. Тот тихий, мерцающий, неприметный огонек, о котором он думал полчаса назад и считал, что он вот-вот потухнет, набирал силу и разгорался все ярче.

Фредерик вернулся в спальню, сорвал с постели все белье, бросил его в корзину и плотно закрыл крышкой. Мадам Бонардель завтра отнесет в прачечную. Открыл платяной шкаф – пусть проветрится. Невозможно дышать этим и не думать о Селине. Лучше бы сегодня переночевать где-нибудь не дома. Эмманюэль Дару недавно переехал в пятый округ и приглашал его заглянуть «по-соседски», но это не сегодня. Напрашиваться на ночлег и тем более на исповедь он не будет, учителю не пристало рыдать на груди у своего ученика. Может быть, пойти к Берто? Хорошая идея. Он как раз должен был приехать из Дижона от своей Натали. Берто верен своей возлюбленной, так что наткнуться в его квартире на какую-нибудь девицу теперь невозможно, но он все равно не любит одиночество и обожает поговорить. Фредерику он обрадуется. Они сбегают за вином и какой-нибудь снедью, Берто постелет другу на узком диванчике в гостиной, а потом примется рассказывать про Натали, Мишеля Бакунина, марксистов и анархо-синдикалистов. Фредерик не против послушать, особенно после того, как Шарль Мартен неожиданно и так уверенно назвал его «историком из демократического лагеря».

Ну а если Берто на месте не окажется, он пойдет на улицу Сен-Виктор и попросит у мадам Бризон разрешения переночевать в мансарде. Она как раз недавно говорила, что его первая парижская комната сейчас свободна, и приглашала зайти на нее посмотреть. Он вспомнил окно, из которого были видны кроны деревьев Ботанического сада. Какой безграничный восторг он тогда почувствовал! Как он тогда был наивен и чист душой, и сколько всего ждало его впереди! И бабушка Фритци была жива, и дедушка Мишель, и мадам Госсен, и граф де Сен-Жерве, и даже господин Флерио де Бельвю. Мелизе тогда еще был его другом, а Кристиан Кавалье – еще не был. А Максу, любимому младшему братишке, было восемь лет, и Фредерик дал бы пощечину тому «пророку», который заявил бы, что придет время, и между ними встанет женщина.

«Я уеду и этим все исправлю», – мысленно пообещал Фредерик.

Теплый майский вечер, запах цветущих каштанов и пение, доносящееся с реки, напомнили ему, что он уже пережил здесь очень много таких вечеров. Это был его Париж, город, который он все-таки завоевал, и мог чистосердечно этому порадоваться.

Внезапно ему захотелось пойти туда, откуда слышались пение и плеск воды, и он решил, что только посмотрит на реку – а потом уже пойдет искать себе пристанище. На берегу старик-лодочник отвязывал прогулочную плоскодонку для мужчины в рабочей блузе и его спутницы в соломенной шляпке с искусственным цветком. Рядом с лодками прыгала и повизгивала маленькая белая собачка. «Сдам еще одну лодку – и можно домой, мне и моей собаке на теперь ужин хватит», – вслух сказал лодочник. По тому, как он сказал слова «собака» и «ужин», Фредерик понял, что он земляк.

– Сколько? – неожиданно спросил он.

– Два франка за катание и десять в залог, – ответил старик, возившийся с канатом. Но когда он поднял голову и увидел хорошо одетого господина, то не удержался, чтобы не съязвить: – Один поедете? А вы весло в руках когда-нибудь держали, мсье?

– Подбери свои карманы, – сказал Фредерик на диалекте то, что обычно говорили на его родине, желая дать понять собеседнику, что он простак. – Я из Нижней Шаранты.

– Вот как! Ну что ж, садитесь, мсье.

Он отвязал последнюю плоскодонку, придержал ее, чтобы Фредерик мог туда забраться, и бросил ему канат.

– Я из Фура-ле-Бен, – крикнул он вдогонку, – а вы-то откуда?

– Один городок неподалеку.

– Рошфор, значит?

– Нет! – он отплывал все дальше, и кричать приходилось все громче. – Другой городок, побольше, но тоже на «Р»!

Лодочник понял, засмеялся, помахал ему рукой. Фредерик вовремя успел увернуться от большой лодки, где веселилась целая компания. Раз! – плоскодонку качнуло на волне, которую подняла огромная баржа. Два! – весло врезалось в теплую буроватую воду, пахнущую уже по-летнему речной травой и тиной. Фредерик направил свое суденышко по течению, к мосту Мирабо, и сдвинул шляпу на затылок, чтобы лучше видеть небо в теплой вечерней дымке, набережные, полные нарядных гуляющих людей, живописные берега. «Так я могу доплыть и до самого Гавра», – подумал он, и на душе снова стало скверно, потому что Гавр действительно стоит при впадении Сены в Атлантический океан, а из Гавра, как он помнил, по понедельникам отправляются корабли в Перу, и когда-то он сказал Кристиану, что если бы это ему грозила женитьба, он бы уже плыл в ту сторону, помогая себе веслом или голыми руками. Невинная шутка превратилась в неприятную истину.

«Интересно, как в аббатстве Клюни, где жил мой двойник, поступали с нарушителями монашеских обетов? – спросил Фредерик самого себя. – Наверное, переводили в какие-то другие, глухие обители, где они уже не писали научные трактаты, а доили коров или копали монастырский огород. Для меня даже это наказание было бы слишком мягким, и я напрасно ждал бы такой снисходительности от отца-настоятеля. Вышвырнуть из аббатства и отправить в большой мир – вот это была бы самая страшная и самая подходящая для меня кара».

Надо было возвращаться, пока он не заплыл слишком далеко. Обратный путь против течения и так не обещал быть легким, и к тому же не стоило задерживать на берегу лодочника из Фура-ле-Бен вместе с его собакой – оба они устали и мечтали о давно заработанном ужине. Но Фредерик просто не мог остановиться и развернуться именно сейчас, когда в мыслях совершалась важная работа. Он чувствовал раскаяние, смирение, готовность следовать дальше той дорогой, которую сегодня снова выбрал. И одновременно – понимание, что его легкому скольжению по поверхности жизни, о котором говорил пастор Госсен, приходит конец. Пора взрослеть. Пора платить за свои ошибки по-взрослому. Снова углубиться в науку, в самопознание. Отказавшись от одной женщины, оставить навсегда в покое и вторую. Если Селина придет к нему и скажет, что подумала и решила продать издательство Мелизе или кому-то другому, и теперь она совершенно свободна – не увиливать и предложить ей руку. Но поскольку этого не случится – быть готовым к одиночеству, даже если придется так прожить всю жизнь. Компромиссов больше не искать: «Да будет слово ваше: да, да, нет, нет, а что сверх того, то от лукавого». И начать снова читать Библию. Прямо с завтрашнего дня. Не очень уверенный в том, что он сдержит именно это последнее обещание, Фредерик огляделся вокруг. Да, придется теперь поработать веслом, он слегка увлекся. Бесконечная река обнимала его, баюкала и уносила вперед, обещая на этом пути и омуты, и мели, и водовороты. Но пока он плыл по спокойной воде и не чувствовал ничего, кроме зарождающихся в сердце покоя и радости.

Декабрь 2021, Екатеринбург

[1] Без гнева и пристрастия (лат.).

[2] Мф. 5:37

[3] Цитата из поэмы Генриха Гейне «Германия. Зимняя сказка».