Одаренный (2) Земли Истока (ч.2)

Глава 1

Геннадий Аркадиевич Озеров оказался в очень непростом положении, и это его сильно раздражало. Даже, порой, бесило.

Вспышки гнева накатывали волнами, но старый Аквамант подавлял их усилием воли, хотя с каждой новой волной становилось всё сложнее контролировать себя. Хотелось просто разнести в щепки дорогой письменный стол, доставшийся ещё от деда, или разорвать шторы гуньданьского шелка, которые препятствовали проникновению солнечного света в комнату. Окружающая полутьма помещения всё сильнее нагоняла мрачные мысли.

Не выдержав, Озеров откинул шторы. Стало заметно легче. В голове сразу прояснилось, а мысли выстроились в правильный ряд, позволяя разобраться в ситуации без лишних эмоций.

«Нет, вы только подумайте!» — мысленно возмущался Озеров. — «Мальчишка отказал мне. Мне! Геннадию Озерову — сильнейшему воднику Империи! Небывалое».

— И как теперь быть? — уже вслух продолжил размышлять он. — Я остался должен. Какому-то безродному мальчишке, сиречь холопу.

«Он дал Слово, тем самым ограничив свои доходы. Немалые в будущем доходы. И отверг ответную услугу. Я остался ему должен!»

Озеров нисколько не сомневался, что парнишка выдержит данное ему Слово. Судьба не даёт столько силы человеку, который может легко бросаться обещаниями. Госпожа-Распорядительница-Жизни сама воспитает его, но и незавидно покарает, если он сознательно оступится.

Геннадий Аркадиевич не выдержал и со всей дури грохнул кулаком по столу. Внезапная боль снова привела мысли в порядок.

— Мальчишка, — зашипел Озеров, но на удивление в этом, казалось бы, злобном шипении была толика уважения. — Балбес малолетний. Чем же теперь тебе отплатить?

Дразнить Судьбу Озеров не хотел. На своём веку он много раз видел, что она умеет карать. И чем сильнее одарённый, чем он влиятельнее и богаче, тем быстрее Распорядительница-Жизни подбирается к нему. Она словно ждёт в засаде, пока сильномогучие окажутся в её власти.

Озеров судорожно сглотнул. Услугу надо закрывать, но чем?

— Деньги его не интересуют. Иначе бы он не отказался от них так легко. Да и заработать он сам вполне способен. Скрипт-камни? Векс? — слишком жирно для отрока пятнадцати лет. Да и нет у меня свободных, а то немногое, что есть, ему без надобности. Остаются только знания.

«Да!» — мысленно кивнул он принятому решению. — «Знания — самое ценное, что может получить ученик».

Приняв решение, Геннадий Озеров сразу переменился в настроении. Настолько легко стало на душе, что гранд-мастер сперва удивился, но поняв, в чём дело, сразу заулыбался. Хотелось даже расхохотаться.

Он попал в самую точку. Судьба одобрила его выбор.

***

Чемодан уже был собран и готов к отбытию в Красноярск. Оглобля, которую я тепло вспомнил, как-то наставляла, что следует приезжать за неделю до начала учёбы. Но, увы, такой возможности я не имел. Дела… заботы.

Но сперва я заглянул в последний раз к Николаю Николаевичу, скорее чтобы попрощаться. Не забыл поцеловать любимую девушку, позвонить Дяде Славе и, конечно же, заглянуть к Прохору Ивановичу.

— Вот скажите, дед Прохор, когда я дрался с Озеровым, он что-то жевал. Не разглядел, что именно, но в рот что-то положил.

— Так это леденцы, — удивил меня старый алхимик. — Бодрости изрядно добавляют, ясности мысли и регенерацию сил поднимают.

— Сильно?

— Сильно, что? — переспросил дед.

— Сильно регенерацию поднимают?

— Не очень. Но все одарённые их берут, а студенты так регулярно пользуются. Особливо перед экзаменами, тестами всяческими или просто при плохом настроении.

— Дорогие?

— Вестимо нет, ежели студенты берут. Копеешные. Вот прям реально — копейка за леденец.

— Их из эликсирной воды делают?

— Вот ещё что! — натурально возмутился Прохор Иваныч. — Не хватало твою эликсирку на это тратить. Обычная фильтрованная вода для экстракции.

— Вы их производите?

— Конечно. Вещь почти неприбыльная, но для ассортимента держать надо. Тебе с каким вкусом?

— Они ещё и разного вкуса бывают?

— Вестимо. У кого-то может аллергия на малину, а кто-то просто не любит чёрную смородину. Так какие? А, впрочем… сам выбирай.

Прохор Иваныч положил передо мной большую корзину со смешанными в кучу разноцветными леденцами, каждый в индивидуальной прозрачной обёртке без каких-либо надписей.

Я рылся недолго. Взял двенадцать штук — по две каждого вкуса.

— Запишите на мой счёт. И хотелось бы свести дебет-кредит, пока я не уехал.

— Всё верно, отрок. Давно пора. Деньги они счёт любят. — Прохорыч вытащил свой журнал и калькулятор. — Вот мы сейчас их и подсчитаем.

После пятнадцатиминутного щелканья по кнопкам калькулятора мне озвучили очень неожиданную сумму.

— Что? — не сразу поверил я.

— Восемь тысяч семьсот двадцать рублей, тридцать восемь копеек. Но ты не обольщайся. Ежели сумму целиком запросить сейчас хочешь. Нет таких денег в наличии. Всё в деле.

— Вообще не собирался. Просто было интересно.

— Что-то возьмёшь сегодня? Часть суммы? Эликсиры?

— Вот, — показал я ему леденцы, — уже взял.

— Это мелочи. Даже записывать не стану. Ещё что-то?

— Нет, на этом всё. Я же попрощаться пришёл. Через три месяца, Судьба позволит — свидимся.

— Позволит — свидимся, — искренне улыбнулся дед, и невиданное дело — он протянул мне руку для пожатия. — Обязательно свидимся.

Я выбрал самолёт. Вернее, за меня это сделали обстоятельства. Поездом я тупо не успевал к началу занятий. Автомобилем, скорее всего, тоже. Поэтому только воздухом. Три-четыре часа полёта — и ты на месте. Удобнее, чем трястись в душном вагоне, провонявшим нестиранными носками и потными немытыми телами.

Шестьдесят четыре рубля за полёт в одну сторону. Вы там что, рехнулись, что ли?! Это же полтора моей стажёрской зарплаты в Службе Пресечения! Караул! Грабят!

Деньги были, но привычка экономить никуда не делась. Я с жалостью приложил банковскую карту к считывающему устройству. Забрал у кассира паспорт, билет и сразу направился на посадку.

Посмотрим, каким отношением меня встретит ненавистная Красноярская Академия. Я уезжал отсюда холопом-магистром, мальчишкой истинно крестьянского происхождения, без друзей, без связей и без авторитета.

Но кто я сейчас? Разве тот, всеми пренебрегаемый юнец, от которого воротил нос любой чуть более знатного происхождения? Разве тот, над которым мог позволить себе насмехаться кто угодно?

Определённо — нет!

И я докажу это.

Глава 2

В Красноярске было заметно прохладнее, и мне пришлось надеть легкую куртку, которую мы выбирали вместе с Ариной в одном из наших немногочисленных походов по магазинам.

Да, мой гардероб, с легкой, но настойчивой руки этой неугомонной рыжей девушки, значительно увеличился и теперь не ограничивался парой джинсов и стольким же количеством футболок. В нем появились рубашки, брюки, симпатичный льняной пиджак и, прости Господи, галстук.

— Минималистичный, атласный и молодежный, — выразилась о нем Арина, разглядывая черную тонкую полоску ткани.

Поэтому я был одет более чем прилично. За сына какого-нибудь купца средней руки вполне мог сойти.

Ворота Академии были нараспашку — входи-выходи, когда пожелаешь. Занятия еще не начались, а погода была более чем приятной. Поэтому по территории сновало большое количество людей — студентов и их родственников. Парковка также была забита до отказа.

Первым делом мне требовалось посетить коменданта общежития для получения ключей от комнаты, постельного белья, учебной формы и всего прочего, что полагалось вновь прибывшим.

— О, Дубравин! Да еще живой! — воскликнула Аглая Федоровна. — И вымахал же.

— А с чего бы мне не быть живым? — возмутился я.

— Ну так тренировки у тебя опасные, — подмигнула комендантша. — Да еще с кем.

— Какие тренировки? — не сразу врубился я.

— Городские. Прямо посреди оживленной улицы.

— А-а, — вспомнил я. Русов Иван Русланович о чем-то подобном говорил, но я прослушал. Засыпал уже. — Было дело, каюсь.

— Вот, ключ от твоей бывшей комнаты. Будешь как прежде один, но думаю, это ненадолго. К тебе точно кто-то да попросится.

— А можно одному? — попросил я. — Мне так уютнее.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Оглобля. — Бери обходной талон и иди получай добро.

Я взял со стола небольшую бумажку, в заголовке которой значилось: «Талон материального обеспечения №…»

Поблагодарив коменданта общежития, я направился к выходу.

— И не убей мне завскладов, — пошутила она напоследок.

— Ничего не обещаю, Аглая Федоровна, — в такой же шутливой форме ответил я.

На получение материального обеспечения ушло слишком много времени. Помимо меня, в очереди к вечно ворчливой бабе Нюре стояло с десяток студентов разных курсов. Бабка была неторопливой от природы, вот нам и приходилось ждать, пока она подслеповатым прищуром, минут за пять, прочтет протянутую ей бумажку, и затем соображала еще столько же, что от нее требуется.

Тем не менее, я героически отстоял очередь, получив то, за чем сюда пришел — постельное белье. Форму и все остальное выдавали в другом месте, где завсклад был не в пример расторопнее.

Комната, с моего последнего визита, никак не изменилась. Разве что спертый воздух потребовал немедленно отворить форточку.

Разложив все вещи по привычным местам, я принял душ и, переодевшись в повседневную одежду, вышел во двор Академии, если огромную открытую территорию вообще можно сравнить с двором.

Меня пока не узнавали, и слава Богу.

К своему стыду, я только недавно начал осознавать, какой резонанс в массах произвел наш поединок с Озеровым и какими проблемами это могло для меня обернуться. Даже несмотря на официальный релиз властных структур о внезапной тренировке и бла-бла-бла. Ни один мало-мальски уважающий себя одаренный в эту чушь не поверил. Да и я бы не поверил, окажись на их месте. На той улице, где прошел поединок, разгулялась такая мощь, что кажется, даже воздух трещал от напряжения. На тренировках такого не происходит.

Как назло, некоторые прохожие имели весьма недурственные камеры на своих коммуникационных устройствах, которые позволили им заснять наши с Озеровым лица крупным планом. Эмоции, часто сменяющиеся на лицах дуэлянтов, не оставляли сомнений — все было по-настоящему. Возможно, даже насмерть.

Тут же нашлось с тысячу-другую диванных экспертов, которые немедленно завели извечную пластинку про неискренность властей, про теорию заговоров, массонов и вообще — человечеству скоро наступит конец. Прилетят инопланетяне, начнется извержение вулкана планетарного масштаба, а из океана полезут динозавры.

Первым делом я навестил друга.

— Здравствуй, Енисей-батюшка, — я засунул руку в прохладную воду, от которой сразу разошлась рябь. Слишком крупная для простого прикосновения. Несомненно, река была рада меня видеть.

Я сел на берегу и мысленно проник в толщу воды. Да, все тот же — мудрый, степенный и неторопливый, но пока не сонный.

От нечего делать мое сознание попыталось проникнуть до самого дна. Удалось легко. Средняя глубина в этом месте реки составляла не более сорока пяти метров. Пошарив по песчано-илистому дну, скорее из праздного любопытства, я так и не обнаружил ничего интересного.

Я расширил восприятие на максимум. От спокойного и вальяжного Енисея не осталось и следа. Сейчас это был неукротимый, ревущий и разбрасывающий густую пену зверь. Злой и ненасытный, стремящийся выйти из берегов, затопив все в округе. Этому чудовищу было невыносимо тесно в собственном русле, он рвался на свободу.

— Ох… — я немедленно разорвал связь с рекой. От чужих эмоций слегка гудело в голове, а во рту пересохло.

«Но зато интересно», — сделал я мысленный вывод. — «Что это было, попробуем разобраться позже».

Следующей я посетил, конечно же, Троицкую Галину Афанасьевну. Мой преподаватель по духовным практикам занял тот же учительский домик, что и в прошлом году.

Мы тепло поприветствовали друг друга.

— Боже, Дубравин! Ты так вырос! — Она по-матерински обняла меня. — Уже выше меня на полголовы. А возмужал-то как. Красавец. Небось девки толпами за тобой бегают?

— Нам этого пока не надо, — шутливо ответил я. — Успеется еще.

— Твоя правда, — согласилась она. — Входи, рассказывай. Я как раз чайку заварила. Думаю, тебе есть что рассказать.

Сидели мы в ее домике часа три и гоняли чаи с вареньем. Хотелось рассказать все как есть, но делать я этого не стал. По моему рассказу убийство Вирмы произошло в дружеском походе на шашлыки, без упоминания кургана и погребенного Архимагистра. Просто несчастливая случайность со счастливым концом. Следовательно, когда я перешел к повествованию дуэли с Озеровым, скрипт-камень в ней не фигурировал, но в остальном скрывать было нечего.

— Весело живешь, Дубравин, — с улыбкой произнесла она, но тут же добавила строгости в голос. — Но выпячиваться не стоило. Тобой наверняка заинтересовались определенные и очень опасные люди.

— Не думаю, Галина Афанасьевна, — махнул я рукой. — Если бы я кому-то был интересен, давно бы меня нашли. И Озеров Геннадий Аркадиевич яркое тому подтверждение. Отыскал, подрались, договорились. В ученики зазывал.

— Озеров, тебя?! — искренне удивилась Троицкая.

— А что вас удивляет? Нормальный мужик оказался.

— Дрянь редкостная, а не мужик, — женщина сразу переменилась в лице, всем видом выражая неприкрытое презрение. — Очень гадкий человек. Жадный, злобный, вечно неудовлетворенный.

— С завышенным самомнением, — добавил я много раз слышанную характеристику на Геннадия Аркадиевича.

— Здесь по делу. Он сильнейший водник и имеет право выпячивать себя. Но будь с ним осторожнее. Предельно. Он ничего не делает для других просто так, только ради собственной выгоды. Ярый оппортунист.

— Это кто такой?

— Это тот, кто добивается своего любыми путями и средствами. Порой даже презрев законы, этику и совесть.

— Я вас услышал, Галина Афанасьевна. Буду предельно осторожен с ним. Тем более, что наша последняя беседа не предполагала дальнейшего общения. Я ему отказал. Думаю, после этого мы стали неинтересны друг другу.

— Вот и забудь про него. И не пытайся наладить контакты.

Если раньше я сомневался насчет личности Озерова, то теперь все сомнения улетучились. Ну не могут все в один голос утверждать, что он дрянь-человек. Не бывает такого. Никто ведь даже слова хорошего в его адрес не сказал. Все только плохое и очень плохое.

— Верю и буду держаться от него подальше.

— Вот и замечательно. А теперь покажи, что умеешь. Я сейчас таз с водичкой принесу.

То, что я вытворял с водой, для меня уже не казалось чем-то сложным. Все являлось настолько обыденным, что скорее походило на забаву. Но Троицкая была впечатлена. Особенно когда я мгновенно заморозил воду и через секунду она уже бурно кипела. Потом снова заморозил.

Правда, сил это отняло прилично, но в пределах допустимого. Моя нынешняя шкала, которая с каждым днем окрашивалась во все более зеленый цвет, позволяла и не такое.

— Так быстро перевести воду из состояния льда в кипящую жидкость… — задумчиво произнесла она. — Так воздействовать можно только на молекулярном уровне. Ты же понимаешь это?

— Так и есть, — гордо подтвердил я. — На молекулярном уровне.

— Ну тогда поздравляю тебя, Дубравин. Ты только что сдал выпускной экзамен. И, кстати, я яблочки привезла. Целый мешок. Не подсобишь?

— Что от меня требуется? — я охотно согласился помочь.

— Засушить, чего же еще. Зимой компот буду варить.

Жизнь вошла в более-менее ровный ритм с наступлением занятий: подъем, завтрак, уроки, обед, свободное время, ужин и отбой. Как-то так.

Правда, я включил дополнительную физподготовку сразу после подъема и через день посещал тренажерный зал или бассейн в свободное вечернее время. На какие-то кружки я записываться не хотел, но на фехтование поглядывал с живым интересом. Не то чтобы мне это было необходимо, но все-таки, это очень полезный жизненный навык.

Студенты и преподаватели прекрасно были осведомлены о моей «тренировке» с Озеровым в Астрахани. Многие поверили официальному заявлению властей, а многие нет. Те, кто поверил, пренебрежения в мою сторону проявлять не перестали, но уже без явного злорадства. Те же, кто не поверил, смотрели на меня с легкой симпатией и даже опаской.

К доске меня все равно вызывали неохотно, но, когда это случалось, издевки, раньше вылетающие из уст некоторых оборзевших однокурсников, больше не звучали. Аудитория провожала меня к доске молча или с живым интересом, если шло практическое занятие. Всем было интересно посмотреть на левитирующую воду, принимающую самые причудливые формы. Особенно самым младшим в аудитории.

Но друзьями я все равно не обзавелся. Если раньше меня презирали, то теперь откровенно боялись. В столовой я ел один. Жил в комнате один, и свободное время проводил один. Лучшими друзьями были книги, гантели и боевой шест. Да, я все-таки записался на фехтование, но шпага мне никак не давалась. Не мое это. Но вот двухметровый шест был самое то.

Проблемы начались совершенно неожиданно и совершенно на ровном месте. Так оно в жизни, наверное, и бывает.

Ирина Алексеевна Баструкова — заслуженный преподаватель старших курсов по артефактологии и техномантии — возжелала заиметь эликсирной воды моего производства для каких-то учебных нужд.

Понятное дело, что по объективным причинам я вежливо отказал, сославшись на договоренность с Озеровым.

— Мне нет дела до твоих договоренностей. Мне нужна эликсирка, чтобы нормально преподавать.

— Я же вам объяснил, что дал Слово Озерову Геннадию Аркадиевичу, что буду производить воду только для одного человека, и это, уж простите, не вы. Для этого вам не хватает во-о-о-от такой бороды, усов и лет тридцати к вашему возрасту. Ну и кое-чего еще.

— Наглец! — возмущенно завопила Баструкова, словно я отвесил ей пощечину. — Хамло! А ну марш к директору!

У директора ничего не поменялось. Тот же кабинет, тот же человек — низенький пухляш с бегающими крысиными глазками.

— Акакий Владимирович, — продолжала возмущаться преподавательница, но уже в кабинете директора. — Он не желает мне помогать.

— Чем же он может вам помочь? — слово «он» было произнесено с явным пренебрежением, словно я таракан какой-то. Человек явно не пользуется интернетом и не в курсе последних событий. Я даже как-то отвык от подобного обращения.

— Он не дает мне эликсирную воду!

— Так, погодите. А откуда ему эликсирная вода?

— Он может материализовывать ее. Вы что, не в курсе?

— В курсе чего? — непонятливо уставился на нее директор.

— Из-за чего он с Озеровым подрался.

И откуда она знает такие подробности? Догадалась сама? Сильно сомневаюсь. Скорее, кто-то ей нашептал.

— Подрался? С Озеровым? Он? — недоумению директора не было предела. — С каким Озеровым? С тем самым?

— Да! — продолжала возмущаться Баструкова. — С Геннадий Аркадиевичем, что преподает в Московской Академии одаренных и дает частные уроки государевым отпрыскам.

— То есть, он подрался с Озеровым-старшим, выжил, но вас это не смутило?

— А почему это должно было меня смутить?

— Идите, Ирина Алексеевна, — устало вздохнул директор. — Я с ним сам разберусь.

— Вы уж разберитесь с ним, Акакий Владимирович. Распустили молодежь совсем.

«Господи», — подумал я. — «Что с ней не так?»

Крайняя степень возмущения Баструковой чувствовалась даже в цоканье ее каблуков и хлопке двери кабинета, когда она покинула нас.

Акакий Владимирович еще около минуты рассматривал меня, и за это время на его лице промелькнула целая гамма чувств — от непонимания до подозрения.

— Даже не хочу знать, что там произошло с Озеровым, — начал директор. — Меня это не касается. Но воду почему ей не дал?

«Наглая слишком», — хотел было ответить я, но произнес вслух другое: — Вам же известно, чем промышляют Озеровы. А так случилось, что я могу то же самое, и это создает для них конкуренцию.

— Ну, — кинул директор.

— Я дал Слово, что не буду производить эликсирной воды больше определенного количества и только определенным людям. Нарушать данное мною обещание я не намерен. Да и помирать не шибко охота. Деньги там вертятся совсем немалые, а убивали и за меньшее.

— Говоришь, дал слово?

— Дал Слово, — выделил я последнюю часть фразы.

— Озерову?

— Озерову, — кивнул я.

— Иди, я разберусь с Баструковой, — после долгой паузы произнес директор. — Она от тебя отстанет.

Я благодарно кивнул и поспешил ретироваться, переменка-то закончилась еще двадцать минут назад. Как бы опоздание в журнал не впаяли.

Нормальный мужик наш директор оказывается, хоть и на вид не очень. Тот редкий случай, когда внешность говорит одно, а поступки — другое. Все сразу он понял. Видать, из наших — «олдскульных». «Респектую» ему тогда.

Баструкова действительно от меня отстала, но, судя по ее взгляду, сулящему мне все кары небесные, не простила. Хорошо, что она у нас не ведет никаких предметов, иначе черта с два я сдал бы зачет.

После уроков я зашел в свою комнату и еще на пороге оторопел. Прямо под моими ногами валялась неказистая обувь, на которую я чуть было не наступил. При беглом осмотре это были детские ботинки. Кажется, такие даже я когда-то носил. Что-то было в них знакомым.

Хозяин ботинок обнаружился на второй кровати — действительно мальчишка, лет десяти-одиннадцати на вид. Конопатый, но на удивление не рыжий. Цвет волос был темный, почти черный. Но вот лицо типичное славянское — большие серо-голубые глаза, небольшой едва вздёрнутый нос и округлое правильное лицо.

«Смесок», — сделал вывод я.

— Привет, — поднялся он с постели, на которой лежал прямо в одежде поверх разложенного белья.

— Ты кто такой? — сразу спросил я. — И что здесь делаешь?

— Так это… — растерялся он от моего напора. — Учусь здесь... уже.

— Прямо здесь? В моей комнате?

— Поселили. Тетя Аглая ключ дала, — мальчик потряс одетым на руку браслетом с номером моей комнаты. Видимо, уже не только моей.

Идти устраивать скандал к Аглае смысла не было. Да и какое я имел право что-то ей предъявлять? Оглобля здесь Царь и Бог. Как она пожелает — так и будет. И портить отношения с таким человеком — себе дороже. Она вполне способна основательно подпортить жизнь любому обитателю общежития.

— Горыня, — представился я, садясь на стул. — Дубравин.

— Велимир, — протянул он руку. — Можно просто Веля.

— Ну здрав будь, Веля, — я протянул руку в ответ. Рукопожатие было крепким. Слишком крепким для хиленького на вид мальчишки. Значит, эти ручонки не чурались физической работы.

— Из простых? — сделал я логичный вывод.

— Ага, — смущенно произнес он. — А ты?

Теперь понятно, почему Велимира подселили именно в мою комнату. Никто из родовитых учеников не принял бы холопа в соседи. А выдавать отдельную комнату несмышлёному мальчишке было бы верхом неразумия. Вот и решили проблему таким образом — подсунули мне, сразу решая эти проблемы, и комнату доукомплектовали, и мальчишку под присмотр более старшего ученика пристроили. И проблему неравенства социального различия не потревожили.

— Тоже. И раз уж мы будем жить вместе, давай сразу кое-что проясним, — я начал перечислять. — Не сорить, вещи не разбрасывать. В душевой за собой протирать. Унитаз смывать. И мои вещи не трогать. Все уяснил?

— Нууу… — замялся он.

— Из графина в мгновение выпорхнула вся вода, выбивая со звоном крышку. Еще на лету она разделилась и перешла в форму льда. Две ледяные стрелы, медленно покачиваясь в воздухе взад-вперед, острием уставились в моего нового соседа.

— Все уяснил? — уже строже повторил я.

— Ух-ты!!! — раздался восторженный вопль немедленно вскочившего с кровати ребенка. — Как круто! А можно потрогать? А как ты это сделал? А меня научишь?

Я закрыл лицо руками. Да уж, легко не будет

Глава 3

Зато у меня появился друг.

Сказано с претензией, но какой есть. Появился человек, который готов со мной общаться, сидеть за одним столом во время трапезы и даже иногда гулять. Хотя последнее я предпочитал делать без него. Слишком он был суетливым, любопытным и болтливым пацаном. Ни минуты не молчал.

А еще он был очень наивным. Кажется, даже наивнее меня в его возрасте. Но мне откровенно повезло. Во время подросткового возраста, когда формирование матрицы характера у человека уже практически подходит к концу, жизнь свела меня с нужными людьми. Я подчерпнул много от них, сперва сам того не замечая, но со временем все чаще улавливал в себе эти изменения.

Но странно другое — что при таком полунищенском образе жизни, будучи часто битым сельскими мальчишками и с издевками старших, Веля оставался чистым и искренним. Он не стал озлобленным на весь мир замкнутым ребенком, ненавидящим всех людей, а оставался добрым, веселым и открытым. Воистину, дар влияет на характер человека. На его духовный мир.

Мой характер подобен воде — изменчив и гибок, способен принимать любую форму. Сначала это ровная гладь, тихая и безмятежная, переливающаяся под солнечным светом. Но потревожь — и поднимутся волны — яростные и неукротимые, сметающие все на своем пути.

Но Велимир был целителем. И смею предположить, что он сильный, раз его определили в Академию. Утверждаю это на собственном опыте.

Так вот, быть может, Веля не сломался только из-за своего дара. Он не окрысился, как многие дети с неблагополучной судьбой. Дар целителя само по себе чудо-расчудесное — редкий и востребованный. И кто знает, как он способен влиять на характер человека?

Я водил нового друга к Енисею, думал, что он проникнется его величием и неторопливым течением, посидит на бережке, помедитирует, наконец. Успокоится и не будет доставать меня хотя бы денек.

— Ну, речка, — пожал он плечами. — Большая.

— Ясно все с тобой, — махнул я рукой. — Пошли обратно.

Батюшку-Енисея я чувствовал уже и на территории Академии. То ли мое непомерно возросшее восприятие уже позволяло, то ли что-то произошло в прошлый раз, и я заглянул куда не следовало. Или наоборот — следовало. Мне уже не было смысла ходить к берегу, но хотелось просто смотреть на воду. Смотреть и чувствовать ее в непосредственной близости.

Рассказывать про себя мальчик сперва стеснялся, но со временем, то ли привык ко мне, уже считая близким человеком, то ли просто начал доверять, но я узнал его историю где-то на третий-четвертый день после его подселения.

Пацана звали Усков Велимир Борисович, десяти с половиной лет отроду. Родителей своих он не помнил, а воспитывали его бабка с дедом. Года четыре назад помер дед, а меньше года назад и бабка отправилась следом. Приютил мальчонку местный священник, который и углядел в деяниях мальчика поразительные вещи. Веля тащил домой сперва букашек, да таракашек, а после и кошек с собаками. И все бы ничего, этим балуются все дети. Но Веля был не из всех. Он специально отыскивал особей раненных и больных, словно чувствовал, где они, и знал, как им помочь.

И ведь помогал. Не всем, но многим. За что часто был бит соседскими ребятами, науськанными родителями, дома которых были рядом с сельской церковью, возле которой уже обитало огромное количество собак и кошек. Благодарные животные не особо торопились покидать место спасения и наверняка устраивали частые потасовки между собой — с воем и лаем, шипением, выпущенными когтями и растопыренными усами. Это должно было сильно нервировать жителей близлежащих дворов.

— Хорошо, пусть так, — я был немного озадачен его рассказом. — Теперь что получается, ты ветеринар? Или людей тоже можешь лечить?

— Говорят, что буду лечить людей, — неуверенно произнес мальчик. — Но я бы лучше животных.

— Ну, спешу тебя расстроить. Люди — те еще животные.

— Как это?

— Подрастешь — поймешь.

На каникулах я совсем не скучал по учебе в Академии, но теперь просто возненавидел ее. Большая часть занятий была ни о чем. Мне совершенно не интересно было знать, кто царствовал на престоле Руси после Алексея Годунова, прозванного в народе Пестрым. Мне было совершенно безразлично, почему у Скуратовых на семейном гербе корона с двумя зубьями, а не тремя или четырьмя. Пусть хоть с десятью.

Мне казалось, что меня заперли в душной комнате и не позволяют даже открыть форточку, чтобы впустить глоток свежего воздуха. Я был как пересохшая лягушка, которая медленно умирала без воды. Мне хотелось действий, а не каждодневного монотонного бубнежа преподавателя о том, о сем, о третьем.

Злость снова начала накапливаться, как в ситуации с Профом. Снова пришлось избавляться от нее физическими нагрузками до изнеможения. Альберт Елисеевич — наш преподаватель по фехтованию, вот уж кто действительно был доволен.

— Ты делаешь успехи, Дубравин, — похвалил он меня на очередном занятии, спустя месяц посещения его кружка. — Боевой шест — непростое оружие, но ты справляешься.

Разрядить обстановку помог случай. После него я разгрузился, что называется, по-полной.

В один из вечеров в нашу комнату вернулся Веля с измазанным кровью лицом и огромными фингалами сразу под двумя глазами.

— Это кто тебя так? — ошалевши спросил я.

— Мальчики, — ответил он, всхлипывая и растирая кулаком кровь по лицу.

— Мальчики? Не один мальчик? Их было несколько?

— Четверо.

— Умойся. Сходим в лазарет, а после поищем твоих мальчиков.

— Они не мои.

— Пусть так. Иди умывайся. И одежду смени.

Ясное дело, что всех четырех мальчишек я не поймал — разорваться не мог. Но одного пацаненка, лет двенадцати, я отловил и прижал к стене. Схватив за форму, я поднял его вверх, припечатав к стене.

— Не стыдно вчетвером на одного? — строго спросил я. — Да еще и младшего?

— Отпусти меня, холоп! — дерзко ответил мальчишка. — Я не обязан отвечать на твои вопросы.

Изначально я не собирался вредить мальчику, просто напугать, да и отпустить, но обидные слова, сказанные им, взывали к более жестким мерам.

Я дернул рукой, приложив пацана головой о стену. Не сильно, но вполне ощутимо, чтобы сбить спесь.

— Нравится? — зло зашипел я.

Не знаю, что изменилось в моем облике, но мальчишка не на шутку испугался.

— Не надо, дядя Энки, — жалобно произнес он, кажется, готовый натурально расплакаться. — Это все он. Он нас науськал. Обещал денег дать.

— Кто — он?

— Владислав Сергеевич.

— Какой Владислав Сергеевич?

— Юрцев.

«Юрцев… Юрцев…» — пытался вспомнить я. «Что-то знакомое. Где-то слышал. О, вспомнил!»

— Белобрысый, который? — переспросил я, сверяя мысли. — Вечно со своими дружками ходит?

— Да, он, — часто закивал пацан. — Он самый.

— Еще раз тронете Велимира, я вас превращу в ледышки, — настращал я и без того перепуганного мальчика. — Уяснил?

— Так точно, — поспешил ответить он, облегченно вздохнув. Видимо, понял, что бить его сейчас не будут.

Я отпустил мальчика, который как можно быстрее дал деру с места происшествия.

Искать этого блондина и устраивать разборки сейчас смысла не имело. До отбоя оставался час времени. Да и не знал я, кто и в какой комнате, на каком этаже обитает, не интересно мне это было.

— Веля, сейчас спать, а разберемся уже завтра. Больше тебя никто не тронет. Обещаю.

— А что такое Энки? — любопытно спросил Веля. — Это твоя кличка?

— Кличка — это что-то обидное. А Энки — это прозвище, скорее позывной.

— А что оно означает?

— Божество воды. Ты интернетом вообще не пользуешься что ли?

— Так мне неоткуда. У меня же нет комма.

— О! — посетила меня неожиданная и великолепная идея. — Я подарю тебе коммуникатор. В интернете есть все ответы на те стопицот вопросов, которые ты успеваешь задать мне за день. Точно подарю. Но придется потерпеть до выходных. Раньше нас в город не выпустят.

Разбор полетов я устроил на следующий день в обед. В столовую я приходил всегда чуть позже, когда очередь на раздаче уже практически отсутствовала. Юрцев был здесь, ожидаемо в компании своих друзей — таких же высокородных и напыщенных. Они смеялись, шутили, но дежурный взгляд, выражающий крайнюю степень презрения, в мою сторону отпустили.

Взяв на раздаче то, что осталось — гороховый суп, мясное рагу с гречкой, овощной салат и сразу три стакана компота, я уселся на привычное место — в дальнем углу.

Эта компания всегда засиживалась надолго. Они неторопливо, порой даже с брезгливостью ковыряли столовыми приборами в тарелках, словно их кормили помоями. Привыкли, видать, омарами да кальмарами питаться. А тут им подсунули какой-то гороховый суп с копчёностями.

Я всегда ел быстро, но на этот раз поставил рекорд, за пять минут прикончив без остатка все, что взял. Несмотря на окончание обеденного времени, народу в столовой было прилично — человек тридцать: мальчики, девочки и даже взрослые. Двое незнакомых преподавателей сидело в противоположном от меня углу столовой. Я хотел сделать все быстро — запугать и уйти. Наверняка Юрцев был в курсе моего поединка с Озеровым, и я очень надеялся, что инстинкт самосохранения не позволит ему броситься на меня с декоративной шпагой, которую он постоянно носил на поясе. Странно, кстати, почему он ее носит? Это, по крайней мере, нерационально.

Я встал и направился к столу неприятной компании. Недоеденный кем-то из них суп выплеснулся из тарелки, окатив лицо и одежду белобрысому. Суп был уже остывший, я чувствовал это, так что ожоги Юрцеву не грозили. Он вскочил, опрокидывая стул. Его злобный взгляд пробежался по столовой, выискивая обидчика.

— Еще раз тронете мальчика, что живет со мной в комнате, — подойдя к их столу, с вызовом произнес я, — этим супом ты следующий раз подавишься.

— Собака! — выкрикнул белобрысый, обнажая шпагу. Его дружки тоже вскочили, ожидая развязки. На их лицах то и дело испуг сменялся растерянностью. Они прекрасно знали, кто я. Они видели бой с Озеровым, только поэтому еще не накинулись на меня толпой. Странно, но даже и рот никто не посмел открыть.

Повинуясь мысленной команде, окружающая нас вода взмыла в воздух — вода из компота, супа, вторых блюд. На глазах ошалевших студентов хлеб вдруг становился чёрствым и сухим, а салат сублимированным. Точно такими же, как яблочки Троицкой, из которых я извлек всю влагу.

— Перестарался, — тогда сказала она мне. — Но сгодится.

Вода с характерным звоном-хрустом перестраивалась в лед, образовывая позаимствованные у все того же Озерова изящные стилеты. Они окружили нас, направленными в сторону людей, сверкающими лезвиями.

Но и этого было мало. Я вытянул правую руку вбок. Прямо из воздуха в ней начал образовываться боевой шест, пока еще из конденсированной воды, но уже через секунду и она, с необычайно чистым звоном, превратилась в лед.

Это был совсем другой лед. Более голубой, скорее ближе к синему, с угрожающим блеском и густым чадящим паром, который был больше похож на пламя. Точно такой же лед я использовал против Озерова, и гранд-мастеру пришлось задействовать скрипт-камень огненного щита, чтобы отбить тот удар. Напрашивался вывод — лед-то непростой. Очень непростой и выглядит страшно.

— Подеремся? — спросил я, стараясь скрыть дрожь усталости в голосе, и, кажется, мне это удалось, судя по испуганному выражению лица белобрысого. Его друзья отшатнулись, но за круг, обозначенный парящими в воздухе стилетами, выйти побоялись.

Основная шкала сил просела практически до донышка и уже была готова перескочить на критическую ее часть. Я едва держался на ногах, но этот спектакль следовало отыграть до конца. Не знаю, что придавало мне сил — гнев, жажда справедливости или высокомерные рожи этих дворянчиков, которые они демонстрировали минуту назад. А может быть, леденец, который я предусмотрительно засунул под язык. Он работал и действительно восполнял силы, но очень медленно. Остальные оказываемые им эффекты я не сильно заметил. Да и не нужна мне сейчас ясность мысли и хорошее настроение. Ситуация-то простая — запугать и уйти, высоко задрав голову. Я даже драться не планировал. Не хотел, если честно.

Юрцев со взглядом, выражающим свирепую ненависть, вернул свою зубочистку в ножны.

«Фу-ух», — мысленно выдохнул я от облегчения. — «Пронесло».

Развернувшись к ним спиной, я незаметно вытащил тюбик с эликсиром восстановления и спешно выдавил его в рот. Спектакль требовал такого же эффектного финала, как и его начало. А сил для этого не было.

Не знаю, заметили они, что я использовал эликсир или нет — плевать, если честно. Подождав секунду, я сделал шаг к выходу из столовой, легонько переставив посох. Раздался звон настолько чистый — словно шест был сделан из настоящего горного хрусталя наивысшего качества. На полу, куда приземлилось основание, осталась неглубокая выбоина в потрескавшейся плитке. Шкала сил уже поползла вверх.

Я развернулся, окинув растерянно-напуганных студентов подозрительным прищуром, как бы выискивая среди них жертву. Еще один легонький удар шестом-посохом по полу — и он с продолжительным звоном-эхом рассыпался на мельчайшие осколки, которые еще в воздухе тут же переходили в состояние пара. То же самое случилось с парящими в воздухе стилетами.

— Еще раз тронете мальчика — накажу, — совершенно обыденно произнес я. Я придал своему голосу абсолютную бесстрастность. Чтобы он звучал не как угроза, не как эмоциональный посыл, а как констатация факта. Такая угроза может звучать только от человека, полностью уверенного в своем превосходстве.

Прежде чем развернуться и покинуть столовую, я бросил белобрысому:

— Ешь суп. Он вкусный. — И, выждав гроссмейстерскую паузу, добавил: — Приятного аппетита, господа.

Велю действительно перестали задирать. Да что говорить — к нему перестали даже подходить. Хотя и до инцидента с Юрцевым у него друзей не особо-то и водилось.

А вот меня снова вызвали к директору.

— Ты хоть понимаешь, кого ты унизил? — с прищуром спросил Акакий Владимирович.

— Наглеца и подлеца, который травит детей только по сословной принадлежности.

— Он симбирский княжич. За ним стоит весь род. Ты думаешь, тебе это сойдет с рук?

— Я разве был неправ, что заступился за беззащитного мальчишку?

— Не прав. Стоило поговорить с ним, проявить уважение к высокому титулу и, возможно…

— Простите, но вы сами верите в то, что говорите? — бесцеремонно прервал я директора. — Он с первого дня смотрит на меня с презрением. Для него заговорить со мной — уже унижение в крайней степени.

— Знаешь, — задумчиво произнес директор, — возможно. Сибиряки все немного помешаны на родовой чести. Но мы находимся на их территории. Здесь их законы, традиции и влияние. Ты думаешь, для тебя это останется без последствий? Я не стану тебя выгораживать.

— Я способен постоять за себя.

— Ты дурак! — резко произнес Акакий Владимирович, от чего в его голосе сразу прорезались противные писклявые нотки. — И высокомерия сейчас в тебе не меньше, чем в том белобрысом идиоте, презирающем всякого, кто ниже титулом!

— Во мне нет высокомерия. Я ведь даже не дворянин.

— Хорошо, — успокоился директор. — Пусть так. Я посмотрел ваш бой с Озеровым и в недоумении — что ты вообще здесь делаешь?

— В смысле?

— Тебе не нужно наше обучение. На Службе тебе дадут больше. Гораздо больше. Ты хочешь быть боевиком, так они этому тебя научат лучше любых Академий. К чему ты тратишь свое и наше время?

Очень хороший вопрос он задал. А что, собственно говоря, я тут делаю? Троицкая говорила, что я способен уже сейчас сдать выпускной экзамен. Более того — я тоже не хочу здесь учиться.

Возможно, я просто стал жертвой общеобразовательной системы. Государственной машины, где каждый одаренный должен закончить Академию, быть поставленным на учет и направленным на соответствующую должность по окончании учебы. Или уйти на вольные хлеба, как это сделал Золотов Николай Николаевич. Он открыл свою лавку и живет припеваючи.

— Это не я решал.

— Я переведу тебя на последний курс. Закончишь Академию в этом полугодии, и молись, чтобы род Юрцевых не успел до тебя добраться к моменту выпуска. Судьба видит, я пытаюсь тебе помочь.

— Нет, нет, нет! — резко вскочил я со стула. — Это так не работает. Не надо выставлять меня должником. Вы пытаетесь помочь себе, а не мне. Ведь Юрцевы будут спрашивать прежде всего с вас. Я не принимаю навязанные вами обязательства.

Глава 4

Вот же прохиндей. Хотел оставить меня должником. Правда, я не совсем понимаю, чего он хотел добиться подобным образом. У меня ничего нет, что могло понадобиться ему в ответ. Или это был задел на очень далекое будущее?

В любом случае, я не принял его щедрый жест, но на четвёртый курс меня все равно перевели, к восторгу Арины, которой я позвонил, и ко мрачному настроению четверокурсников. Видеть меня в одной аудитории они не очень были рады и даже подготовили сюрпризы выскочке, нарушившему обычный уклад.

Но вот кто действительно был счастлив, так это Баструкова Ирина Алексеевна. Она уже предвкушала скорую и неотвратимую месть.

На выходные мы выбрались в соседний городок. Обещания надо выполнять, и я собирался купить Велимиру коммуникатор, немного приличной одежды и накормить мороженым, пока не ударили первые заморозки.

Хотя поговаривают, что истинные сибиряки едят мороженое и в лютый мороз, но я парень южный, горячий, и повторить этот подвиг никогда не отважусь.

За эти полтора месяца я привык к мальчишке. Он привык ко мне. Я порой даже ловил себя на мысли, что этот курчавый черноволосый пацан с серо-голубыми глазами стал мне глубоко симпатичен. Его судьба отчего-то волновала меня с каждым днем все сильнее и сильнее. И оставить его после моего выпуска без защиты среди гадюшника высокородных тварей я не собирался. Я просто не мог себе этого позволить.

— А у тебя есть опекун? — в тот день спросил я.

Веля сидел на лавочке рядом и увлеченно лизал огромный шарик мороженого, который едва помещался в вафельный рожок.

— А-а-а? — неохотно отвлекся он от приятного занятия. — А кто это?

— Это тот, кто у тебя вместо мамы и папы.

— А, нету, — ответил он и снова принялся за лакомство.

— А тот священник? Он тебя просто так взял к себе?

— Ага.

— А дом, где бабушка жила, это все куда делось?

— Не знаю, — совершенно безразлично пожал он плечами.

— Комм нравится? — переключился я на другую тему. — Сам в нем разберешься?

— Разберусь. Спасибо.

Я не пожалел денег на пацана. Купил ему неплохой коммуникатор из среднего ценового диапазона и сразу вбил туда свой номер. Выбрали зимнюю и осеннюю куртки, две пары джинсов, футболки, майки, трусики и все, что было необходимо. Я не особо разбирался в этом деле, но справедливо предположил, что Велимиру нужно ровно то, что нужно мне. Из этого и исходил. Ариша, конечно же, могла приодеть пацана гораздо лучше, но имеем что имеем.

Все приобретенное добро уместилось в новый рюкзачок за спиной Вели и в два пакета, которые я нес в руках.

— Голоден? — на всякий случай спросил я.

— Неа, — отрицательно кивнул он.

— А я голоден. Я, как ты, мороженым наедаться не могу. Пошли, зайдем в какое-нибудь кафе.

По дороге мальчик все время инстинктивно протягивал мне руку, но я мягко отодвигал ее. Но мне было приятно. Высшая степень доверия ребенка — это когда он протягивает тебе свою руку.

— Ты не настолько маленький, Веля, чтобы мы за ручки держались, — мягко напоминал я ему каждый раз, но при переходе через дорогу за руку все-таки брал.

После инцидента с Юрцевым я словно отдохнул на курорте. Хотя ни разу в жизни не бывал на таковых.

Но вывод напрашивался сам собой — я нашел способ, как можно выпустить накапливающуюся во мне злость за один раз, не прибегая к каждодневному изнурительному самобичеванию в спортивном зале. Достаточно было разрядить шкалу до критической отметки, и на душе сразу становилось легко и радостно, но очень хотелось спать. Совершенно незначительная цена за столь ценный опыт.

Надо заметить, что фингалы на лице Велимира заживали гораздо быстрее, чем у обычного человека, и недели не прошло, как от них не осталось и следа. Распухший нос и разбитая губа зажили еще раньше.

В день, когда его побили, в лазарете дежурный целитель не стала убирать последствия драки, только остановила незначительное кровотечение и с помощью дара соединила края раны, чтобы не осталось шрама. Но от опухоли губу не избавила. Ленивая такая что ли, что лишнего движения сделать не может?

— Не положено, — сказала, как отсекла, Людмила Борисовна.

— Так это же гематома, — не унимался я. — Обширная.

— Жизни не угрожает.

— А рассечённая губа угрожала?

— Открытая рана, — коротко и односложно отвечала она, словно робот какой-то. — Покиньте лазарет.

А вот моя рана никак не заживала. Прикосновения к посоху из дистиллированного льда не прошло для меня бесследно. На руке остался заметный и зудящий ожог. Странно, что я не заметил жжения еще там, в столовой, когда касался этого странного материала.

Веля заметил мое беспокойство и порывался помочь, но я сразу остановил его.

— Нет, спасибо. Меня уже однажды лечили студенты из лечебного факультета — не понравилось. Потерплю чутка, если не заживет, обращусь напрямую к Фридриху Евгеньевичу. Он целитель опытный, наверняка поможет.

— Я тоже могу, — не сдавался Велимир. — Можно хоть посмотреть?

Я протянул руку и раскрыл ладонь, поперек которой угадывался четкий след прикосновения к чему-то продолговатому. Да-да, можете издеваться. У кого-то ладони от этого волосами покрываются, а у кого-то кожа стирается. У меня вот ожог характерной формы. Хотя подушечки пальцев тоже заметно изменили цвет. Ими я также касался льда.

Поэтому я старался не раскрывать правую ладонь в людных местах, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Дети ведь народ простой — что видят, о том и говорят.

— Ух ты! — обрадовался малолетний эскулап. — Какой ожог. Мы такие еще не проходили.

Я сразу отдернул руку. Не хватало, чтобы он еще экспериментировал над ней.

— Завтра схожу к Эльцману, — твердо решил я.

Не пришлось. Зелье регенерации помогло. А у меня их был приличный запас — аж в пять тюбиков. Выпив один перед сном, наутро я обнаружил едва заметный след от ожога. Думаю, что через пару дней не останется даже его.

Занятия четверокурсников разительно отличались от того, к чему я привык. Минимум теории — максимум практики. Вот уж кому в Академии жилось весело.

Школьная программа была изменена полгода назад, это я узнал из разговоров студентов-однокурсников, но и не догадывался, в какую сторону. Последнее полугодие обучения выпускного курса всецело было посвящено использованию дара в любых ситуациях. Особенно много внимания уделялось бою против монстров из других миров.

Изо дня в день шло перечисление тварей, их особенностей, наглядно показывались уязвимые места и добываемые из них ингредиенты. Все, конечно, на макетах и визуальных образах, но нам вскоре обещали устроить экскурсию в Красноярский бестиарий, который, по слухам, содержал самую разнообразную коллекцию заспиртованных туш. И даже целая химера там имелась, для которой пришлось выделить отдельный зал. Настолько она была огромной.

На академическом полигоне четверокурсники проводили времени еще больше, чем за партами. Воздух здесь пах озоном от электрических разрядов, земля вздымалась или обнажалась провалами, а в глазах рябило от частых взрывов, разлетающихся огненными брызгами. И только вода мирно покоилась в резервуарах на отшибе полигона, никому не интересная и не востребованная.

Однокурсники поочередно выходили в середину покрытого песком пространства, чтобы продемонстрировать преподавателю заученные приемы.

Красиво, эффектно, изящно, но ни разу не близко к тому, что вытворяли мы с Озеровым. Вот прям ни разу. Не было здесь того напряжения, чувства смертельной опасности, страха и азарта. Только чёткие выверенные движения, ленивый полет огненного шара, и даже взрыв на финальной стадии был какой-то бутафорский. А вот дуэли — совсем другое дело, но они проводились редко. Преподаватели опасались, что студенты просто поубивают друг друга. Но если преподавателю удавалось получить по квоте одноразовые скрипт-камни, тогда дуэль проводилась. В любом другом случае — никогда.

Меня не вызвали «к доске», то есть в центр полигона. То ли преподаватель не хотел смущать четверокурсников, то ли просто забыл, что существует такой парень, как Горыня Иванович Дубравин.

Ко всей моей любви к практике блеснуть мне удалось именно в теории.

— Итак, — преподаватель начал урок, включив изображение на экране. — Следующий объект, который мы будем изучать, не представляет особого внимания, хотя следует упомянуть про особо редкие ингредиенты, добываемые из его органов.

С экрана на нас смотрело очень знакомое существо — огромная ящерица с раскрытой пастью крокодила и куцыми перепончатыми крыльями, вскинутыми вверх.

— Вирма или Вирм, — подтвердил мои догадки учитель. — Считается давно вымершим видом, случайно занесённым из Выворота класса — Гамма. Очень быстрые, агрессивные, но какими-то особенными навыками не обладают. К полету не способны.

— Простите, — поднял я руку. — Спешу не согласиться.

— Кто это? — преподаватель нашел меня взглядом. — Дубравин? Вам есть что добавить? Выходите к доске.

Я ни разу не постеснялся и, преодолев все передние парты, под недоуменные взгляды однокурсников, вышел к указанному месту.

— Вы позволите? — я протянул руку за указкой.

— П-пожалуйста, — протянул мне ее растерявшийся учитель.

Итак, — продолжил я, прикоснувшись кончиком указки прямо к разинутой пасти бестии, — Основная среда обитания Вирм — болотистая и лесо-болотистая местность. Непомерный аппетит данного вида позволил выработать им уникальную эволюционную способность к перевариванию любой органики и пост-органических соединений, в том числе торфа. Возможно, и нефти, но это только мои предположения. Из особых навыков хочется отметить невероятную бесшумность при передвижении и скорость даже в условиях заболоченной местности. Есть предположения, что широкие перепончатые лапы и рудиментарные крылья позволяют существу совершать скачки-перебежки даже по поверхности воды. На земле с такими прыжками проблем нет вовсе. Бестии хватает оттолкнуться только задними конечностями, чтобы преодолеть расстояние в двадцать-двадцать пять метров за раз. Прыжки стремительны и смертоносны. Но самыми, на мой взгляд, впечатляющими способностями Вирм являются: слабое ментальное воздействие на жертву, оказываемое еще до атаки на расстоянии до пятидесяти метров, и резонирующая звуковая волна, которую чудовище создает частыми взмахами крыльев, а жабрами фокусирует и трансформирует в направленный поток. Клыки тоже играют какую-то роль в этом процессе, но я не успел разобраться.

— Так, стоп! В учебных пособиях этого всего нет. Дубравин, откуда ты это знаешь?

— Я убил одну особь летом. Во время похода с друзьями на природу.

В аудитории возникла полнейшая тишина. Студенты начали недоуменно переглядываться.

— Могу рассказать, как они размножаются, — добил я и без того шокированных однокурсников. — Поверьте, там процесс настолько мерзкий, что ребятам понравится.

Глава 5

Коммуникатор — вещь полезная. Это, несомненно, гениальное изобретение, позволяет не только держать связь на расстоянии, но и заставляет неусидчивых детей чем-то заняться, оставив взрослых на некоторое время в покое.

Веля уже третий день увлеченно осваивал новый гаджет, предоставив мне возможность насладиться тишиной и одиночеством. За это время я посетил библиотеку, где зарылся в учебники. Если с практикой ожидаемых проблем не было, то вот с теорией была беда. И неудивительно, я же проскочил сразу два курса, что до меня еще не удавалось никому. Бывали, конечно, случаи, когда новых студентов принимали сразу на второй курс, но чтобы вот так — с первого на четвертый — нет, такого не было никогда. Я первопроходец, и понятно по каким причинам.

От меня просто хотели поскорее избавиться. Я был очень неудобным студентом. Простолюдин с огромной силой, который запросто может выплеснуть тарелку супа в лицо родовитому дворянину. И не просто какому-то посредственному барончику, но цельному симбирскому княжичу! Утихомирить меня, скорее всего, могли. Тот же Акакий Владимирович был очень сильным одарённым, но вступать в перепалку со студентом, да еще и холопом, не по рангу ему было. Это сильно роняло его авторитет в глазах студентов и остальных преподавателей.

А вот другие учителя старались меня просто не замечать. Как правило, в академиях работали одаренные среднего и низкого рангов, потому что все сильные были заняты тем, что устраивали свою жизнь вокруг Государевых палат. Что им — сильномогучим, какие-то академии с неблагодарными студентами и копеечным жалованием?

Напрасно я потел в библиотеке и дышал пылью никому ненужных фолиантов. Зачеты мне просто рисовали. Даже Баструкова подавила жажду мести, демонстративно игнорируя мое присутствие на ее занятиях, но зачеты ставила исправно. Видать, указание сверху получило однозначное.

Лишь на уроках по бестиарию учитель иногда подкалывал меня после феерического и исчерпывающего ответа о Вирме.

— Может быть, Дубравин, что-то добавит к моему рассказу об этой прекрасной особи хтонического вепря? — язвительно интересовался он, прекрасно зная, что такие монстры крайняя редкость в природе и встреча с подобным существом подобна выигрышу в лотерею, где победитель получает путевку в один конец — на тот свет.

— Всенепременнейше, Амвросий Константинович, — не оставался в долгу я. — Когда Дубравин отыщет оную и убьет, заверяю, что первая лекция будет ваша, где он без утайки поделится соображениями по этому, несомненно, прекрасному образцу фауны.

Чудовище на картинке на вид было омерзительно настолько, что девочки не могли подолгу задерживать взгляд на экране панели. Хтонические монстры вообще отличались на редкость противоестественным внешним видом. Без рвотных позывов порой и не взглянешь.

Первый тревожный звоночек от семейства Юрцевых поступил через две недели после инцидента в столовой.

По мою душу явился какой-то долговязый, худощавый и бледный человек, который с важным видом вломился в кабинет к Акакию Владимировичу с требованиями сатисфакции.

Меня немедленно поспешили призвать к соучастию.

Не то чтобы я сильно испугался, когда секретарша директора выдернула меня прямо с занятий (небывалое дело), но нехорошее предчувствие на душе появилось.

— Это государственное учреждение! — услышал я возмущенный вопль Акакия Владимировича, находясь еще в приемной. — От слова — Государь!

Робко постучавшись, я вошел. Директор сидел, вжавшись в кресло спиной, словно в страхе, отстранившись от нависающего над ним человека, упершегося кулаками в стол. Того самого долговязого и бледного, облачённого в пышную шубу соболиного меха с широким воротом-капюшоном, свисающим до пояса.

— Вот он! — директор указал пальцем в мою сторону. — С него и спрашивайте. Я не обязан следить за учениками денно и нощно.

Незнакомец медленно развернулся и быстро перебрал пальцами левой руки.

Я почувствовал применение дара за мгновение до того, как меня что-то подтолкнуло в спину и бросило на развернувшийся ко мне стул. Понятное дело, что толчок был слишком сильным, и стул опрокинулся вместе со мной. Я больно ударился головой о паркет.

Еще в полете я прислушался к ощущениям. Вода в кабинете была — практически полный графин питьевой, и пластиковая бутылка на подоконнике, видимо, для полива цветов.

Я вскочил, но меня снова опрокинуло, уже к стене.

— Какой дерзкий холоп, — послышался надменный голос. — Что же вы их так распустили, а, Акакий Владимирович?

От нахлынувшего гнева я напрочь забыл про воду в графине. Позади обидчика, прямо из воздуха, начал сразу материализовываться лед.

— Остановитесь! — успел выкрикнуть директор, взывая к нашей рассудительности.

Вот не чувствовалось в его голосе убедительных ноток. Не чувствовался даже какой-то эмоциональный посыл — ни страха, ни тревоги, ни совести. Только голый интерес. Точно так же я обычно прошу остановиться девчонок, когда они начинают цапаться между собой. Мне бывает интереснее понаблюдать за дракой, чем пытаться разнимать или останавливать их.

Хрустальный звон материализовавшегося льда не остался незамеченным для незнакомца. Он развернулся. Каково же было его удивление, когда позади себя он увидел это.

Метровое острие изящного стилета невероятно глубокого синего цвета. Абсолютно прозрачного, словно созданного из чистейшего сапфира — с сияющими полированными гранями. Тут же вспыхнувший ореол пара, похожего больше на синее пламя, заставил мужчину в страхе отстранить верхнюю часть корпуса.

Стилет, угрожающе звеня, пришел в движение. Его эфес плавно вознесся, а острие напротив опустилось ниже, заставляя посланника Юрцевых прогнуться еще сильнее. Еще чуть-чуть надави, и мужчина точно упадет на пол.

Кажется, я перестарался и создал лед из чистейшей эликсирной воды. Я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание, и выхода из ситуации просто не было. Шкала сил, кажется, самовольно вычерпала себя до дна, напрочь проигнорировав разделение на части. Эликсир выпить не успею, я уже чувствовал, как подгибаются мои ноги.

Выход был только один — скрипт-камень Второго Дыхания. Угасающим сознанием я успел активировать пиктограмму.

Нет, шкала не стала жирнее и длиннее, но она единым рывком восполнилась до максимума. Пелена перед глазами так же быстро и бесследно растворилась, а ноги наполнились твердостью.

Мысленной командой я опустил стилет еще ниже — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы верхняя часть корпуса незнакомца перевесила, и он мягко грохнулся на паркет. Соболиные меха определенно спасали не только от холода, но и от ушибов.

Я видел, как мужчина панически перебирает пальцами, а по кабинету витает призванная им сила. Порывам ветра было где разгуляться в просторном помещении, но сдвинуть мой клинок им было не по силам. Стилет гудел, разрезая плотные потоки воздуха, но оставался практически недвижим — лишь легкое покачивание выдавало в нем готовность к действию.

Я опустил лезвие прямо к горлу «соболинного короля», как мысленно окрестил посланника Юрцевых. Еще сантиметр — и горящий пламенем клинок беспрепятственно войдет в податливое тело. Послышался запах жженой шерсти, это волоски роскошной шубы начали тлеть.

— Хватит, Дубравин, — произнес директор. И было что-то одобрительное в его голосе. — Господин все уже понял.

Стилет, мягко звеня, распался паром прямо в воздухе, а я поспешил заглотить сразу два тюбика эликсира Восстановления.

Ни о каком разговоре с посланником Юрцевых теперь речи быть не могло. Он злобно что-то шипя себе под нос вылетел из кабинета директора, даже не попрощавшись. Бескультурный какой, а еще дворянином называется.

— Вот теперь тебе точно конец, — довольно произнес Акакий Владимирович.

— Я так понимаю, это был кто-то из Юрцевых? — переспросил я.

— Не прям из них. Но их человек. Агафьев — мелкая сошка, что решает такие же мелкие проблемы.

— Там в роду есть магистры?

— А что, ты боишься только магистров? — подозрительно сощурился директор. — Остальных уже нет?

— Я больше боюсь ненужных проблем, Акакий Владимирович.

— Но делаешь все, чтобы их нажить. Молодец, Дубравин. Теперь я понимаю, почему Озеров тебя не прибил.

— Почему же? — заинтересовался я, хотя прекрасно знал ответ.

— Тот клинок, что ты материализовал, был очень непростым. Истинный лед, я так понимаю? Не настоящий, лишь жалкая пародия, но для зазнавшегося Агафьева стало непреодолимым сюрпризом.

— Истинный лед? — не понял я.

— Он самый, — кивнул довольный директор. — Истинный, Высший или Плазма-лед, если по-современному. Лучше бы ты просто взял воду из графина, что я предусмотрительно заполнил.

— И что теперь делать?

— Понятия не имею. Возможно, тебя переведут в Академию гораздо получше нашей. Такие способности грех не развивать. Я доложу куда следует. Тебе нужна защита, а я не способен здесь ее предоставить в полной мере. Юрцевы очень сильны и влиятельны. Конечно, магистры из их рода по твою душу не явятся, слишком ты мелок. Но… после продемонстрированных способностей они тобой точно заинтересуются. Это как минимум. А отдавать такой талант в руки условно-враждебной Государю силы я права не имею.

Не удивлюсь, если директор подстроил все, что произошло в кабинете. И даже водички заботливо налил в графин. Знал ведь мой несгибаемый характер. И вероятно знал о чрезмерной напыщенности посланника Юрцевых.

Очень уж Акакий Владимирович хочет от меня избавиться, что даже не погнушался устроить драку студента с одаренным из могущественного рода.

Глава 6

Иванцев Матвей Платонович еще с утра пребывал в отличном расположении духа. Супруга сообщила великолепную новость — она беременна. Четвертым ребенком, но мужчина преисполнился счастья как в тот день, когда ему объявили о первенце.

— Счастья-то какое, Михайло Платоныч, — сжала ладони от умиления старая экономка. — Может быть, вам чего-то покрепче подлить? На радостях-то и не зазорно вовсе стопку-другую опрокинуть.

— А неси! — махнул рукой глава Службы Пресечения. — Чего уж тут.

И казалось бы, уже ничего не способно омрачить день… Кроме разве что плотного конверта с знакомой гербовой печатью, доставленного секретным курьером и переданного лично в руки получателю.

Коньяк все равно был употреблен, но уже не на радостях.

Иванцев, запершись в кабинете, перебирал один документ за другим и все больше мрачнел. Наконец, сложив все бумаги обратно в конверт, встал и бросил их в предварительно разожжённый камин.

Вернулся к столу снова. Долго смотрел на идеальный прямоугольник коммуникатора. Взял его, выбрав нужный номер, нажал кнопку вызова.

— Алло, — раздался на том конце провода бодрый женский голос. — Приемная князя Юрцева Сергея Сергеевича.

— Соедини, — произнес звонивший без лишних уточнений.

— Сию секунду.

Послышалось два коротких и один длинный гудок прежде, чем трубку подняли. Не став слушать приветствие, Иванцев произнес то, что хотел.

— Светлейший князь Голицын изволили проявить неудовлетворение недавними событиями, произошедшими на вверенной ему территории Красноярской Академии Одаренных, — и, выждав драматическую паузу, добавил: — А главноуправляющий Службой Пресечения озадачен нападением человека, служащего роду Юрцевых, на подотчётного сотрудника.

— Я услышал вас, граф, — раздался хриплый бас. — Не извольте беспокоиться.

Слов прощания не прозвучало. Иванцев просто положил трубку.

На том конце все прекрасно поняли, даже несмотря на предельно спокойный голос звонившего.

***

После инцидента в кабинете директора я ожидал скорого возмездия, но оно все не наступало. Под моим окном не стояла толпа ненавистников с плакатами «Смерть Горыне Дубравину». В темных коридорах библиотеки не поджидали наёмные убийцы, и даже яд в пищу не подсыпали.

Но вот белобрысый Юрцев куда-то запропастился. Не то чтобы я скучал по нему, но на контроле держал. Мало ли что мог выкинуть этот спесивый князенок. Его дружки собирались за тем же столом в каждый прием пищи, но главаря с ними уже не было.

«Да и плевать на него», — сделал я мысленный вывод, позволяя себе расслабиться. — «Нет тела — нет дела. Надеюсь, он вообще сюда больше не вернется. Ну, или хотя бы до моего выпуска потерпит».

Так время и текло — день сменялся днем. Учеба шла, зачеты ставились, Веля доставал.

С коммуникатором он разобрался быстро и перешел к той части, когда устройство следует обживать — устанавливать нужные только ему программы, игры, заводить аккаунты в социальных сетях и чатах. И, конечно же, не обошлось без посещения самого популярного видеохостинга. Материал нашего с Озеровым поединка уже, как говорится, вышел из «тренда», и ажиотаж вокруг него постепенно шел на спад.

Тем не менее, после просмотра Веля приклеился ко мне как банный лист. Мой авторитет в его глазах взлетел до небес. Теперь он преследовал меня везде, где только мог.

— Блин, — огорчался он. — Ты такой крутой. А я таким стану?

— Обязательно, — успокаивал я его. — У тебя все еще впереди.

Ну, не скажу же я ему, что он вообще-то лекарь, а не боевик. И таким, как я, не станет никогда. Но почет и уважение к нему будут проявлены в гораздо большей степени, чем ко мне.

Среди одаренных целители были отдельной кастой. Начиная с того, что у них были свои ранги в иерархии, отличные от наших, и кончая полной неприкосновенностью со стороны всякого.

Да что говорить — древним уложением «Эдикта о судьбах сильномогучих» целителям запрещалось даже вызывать на дуэль. А убийство считалось не только преступлением, но и кощунством, святотатством и каралось медленной мучительной смертью.

Целители обладали рядом уникальных способностей. Помимо того, что могли исцелять раны разной степени тяжести, они еще выступали в роли батареек для других одаренных. Часто играли роль посредников, когда от одного одаренного приходилось переливать силы другому. Эдакий мост жизненных сил.

Каждый магистр имел в ближнем кругу одного, а то и несколько подобных специалистов разных рангов. Высшим званием целителей являлся Кардинал, что равнялось званию магистра. В империи было всего четыре Кардинала, и надеюсь, подрастал пятый.

Будущий Кардинал сейчас суетился вокруг меня и сделал, наверное, уже около десятка совместных фотографий, чтобы немедленно похвастаться ими перед новыми интернет-друзьями.

Когда до нового года оставалось около десяти дней, я заметил разительные изменения в поведении Велимира. Он стал вялым, тревожным и даже каким-то депрессивным. Мог подолгу сидеть на одном месте, уставившись в невидимую точку на стене. Часто смотрел в окно, словно провожая или встречая кого-то.

— Что с тобой? — в один из таких дней спросил я у него. — Ты какой-то меланхоличный.

— Скоро каникулы, — грустно вздохнул он. — Все разъедутся по домам, и ты уедешь. А я останусь. Что я один здесь буду делать?

— Да, — кивнул я. — Уеду, но заберу тебя с собой. Ты ведь поедешь со мной?

— К тебе домой? — оживился мальчик.

— К нам домой, Веля. Теперь мы с тобой вот так, — я сцепил два мизинца и дернул их, словно пытаясь разорвать.

— Йу-ху! — счастливо завопил мальчишка и кинулся ко мне на шею. Знает ведь сорванец, что я не люблю обнимашки.

— Ну все-все, успокойся, — попытался отстранить я его, попутно взглянув на экран коммуникатора. Думал, сейчас позвонить матери и предупредить о пополнении в семье, но заметил полное отсутствие связи. — Веля, а ну-ка глянь на свой комм. Связь есть?

— Не-а, нету, — ответил он через пару секунд. — Что-то не так?

Я выглянул в окно.

Где-то на грани видимости, за решеткой главных ворот, угадывался силуэт военного автомобиля с пулеметным гнездом на крыше. Охранник через металлические прутья о чем-то разговаривал с людьми в форме, находящимися за периметром ограды.

— Только не это, — тревожно произнес я. — Бляха-муха.

Не успел я закончить фразу, как завыл гулкий, пробирающий до мурашек звук сирены. И это был явно не сигнал к отбою.

— Один из сотен, — уклончиво ответил Иванцев. Главноуправляющий Службой Пресечения уместился на том же диване — старом и потертом. — Невелика угроза.

— Первый из сотен, — воздел указательный палец Голицын. — Пока первый.

— В наших силах сделать так, чтобы он оставался единственным. Одного всяко легче контролировать, нежели сотни подобных.

— Что же вы предлагаете, дражайший Матвей Платонович?

— Для начала — не совершать скоропалительных решений. Государю доложить мы всегда успеем. Есть у меня одна идейка, и она связана с событиями не такого далекого прошлого.

— Не поделитесь?

— Вы верите в совпадения, Матвей Игоревич?

— Ну… — замялся Глава Департамента Контроля за Одаренными. — Не сказал бы, что прям сторонник этой теории.

— Тогда как вам такое совпадение: вдруг ниоткуда появляется мальчишка с аномальным восприятием стихии, который оказывается еще и имеет толику силы Древних. А спустя некоторое время открывается Портал, который приносит некую руну, да не ту, которую всеми фибрами души жаждал Щусев, а совершенно противоположную. Как думаете, это может быть совпадением?

— То есть, вы утверждаете, что мальчишка способен обуздать эту руну?

— А более никому она не дастся.

— А Озеров?

— Нет. Иначе он бы не использовал скрипт-камень Плазменного-Зерцала, чтобы отбить клинок из Истинного Льда. Он уже достиг своего предела и выше не поднимется. А вот мальчишка — совсем другое дело.

— Опасное предприятие вы затеяли, Матвей Платонович. Государь вряд ли одобрит подобное.

— А мы ему не скажем, до поры до времени. Вы сами прекрасно знаете ситуацию. Сейчас соблюдается некий паритет, но Совет Родичей уже знает, чем мы завладели, и ждет удара. Наше бездействие будет расценено как слабость.

— Или как уверенность в полной победе. Сильному нет смысла бить слабого.

— Возможно и так. Но тогда чего мы бездействуем? Не проще уже сейчас надавить на Родичей? Пока они верят в нашу силу. Когда они прознают, что мы получили, по сути, бесполезную Аркану, дела примут совершенно другой оборот.

— Все вернется на круги своя. То есть, останется как есть.

— Поздно уже, Светлейший. Имею ясное предчувствие, что как сейчас уже не будет никогда. Лифляндцы подняли головы, финны снова заговорили о независимости, а с другой стороны у нас Совет Родичей, которые сами не до конца понимают, чего хотят. Про Порталы, открывающиеся раз в месяц, я вообще молчу.

Словно в издевку, коммуникатор сначала Иванцева, а после и Голицына издали характерные сигналы тревоги. Оба взглянули на экраны своих устройств.

— Этого еще не хватало.

— Выворот класса Бетта-минус в районе Красноярской Академии Одаренных.

— Вы все еще не верите в совпадения, дражайший мой Матвей Игоревич?

Мне, как сотруднику Службы Пресечения, был вполне ясен порядок действий при тревоге, но этот порядок годился для военной базы. А вот как поступать в образовательном учреждении, где в личном составе числилось около шестисот студентов разных возрастов и не более сотни взрослых? Да, все они были одаренными разной степени подготовки, но все же гражданские люди.

— Велька! За мной! — крикнул я, роясь в прикроватной тумбочке.

Органайзер для эликсиров занял свое место — на внутренней подкладке куртки. Он крепился специальными прищепками-булавками, которые надежно сцепляли его с тканью и не позволяли выпасть при резких движениях. За него я был спокоен, уже не единожды проверял надежность подобного крепления.

«Итак», — я быстро пробежался по содержимому. — «Семь тюбиков эликсира Восстановления. Четыре — Регенерации (столько не нужно, но ладно). Два — Насыщения (совсем бесполезная вещь в бою). Одно дорогущее Расширение и еще более дорогое — Усиление. Неплохой комплект. Все эликсиры были изготовлены из моей воды — то есть более эффективные, чем пользуется большинство одаренных».

Леденцы также нашли место в органайзере — в кармашках четырех ранее использованных мною эликсиров.

Прежде чем выйти за дверь, за которой уже слышался множественный топот, крики и даже ругань, я взглянул на панель Истока. Пиктограмма Второго Дыхания была готова к использованию. Рядом с ней сияла иконка Термобарического Барьера, которую я внедрил в скрипториум тем же способом, почти сразу как выкупил камень у Золотова. Я был полностью готов к небольшой заварушке.

— Всем студентам и сотрудникам немедленно явиться в актовый зал в учебном корпусе, — раздался голос из колонок у потолка. — Я узнал его. Голос принадлежал коменданту общежития — Аглае Федоровне.

Она неустанно произносила одни и те же слова еще на протяжении десяти минут.

Наш этаж, как и здание, опустел довольно быстро. Мы с Велькой покидали общежитие одними из последних. Следом за нами вышла и комендантша.

— Доброй ночи, Аглая Федоровна, — поздоровался я, придерживая входную дверь, чтобы пропустить женщину.

— Здравствуй, Дубравин, — ответила она, благодарно кивнув. — Здравствуй, Велимир.

— Здрасте, тетя Аглая, — ответил Веля.

— Вижу, приоделся уже, — бегло осмотрела она меня.

— Только кепку успел натянуть, — отшутился я.

Я натянул кепку с кокардой технического отдела Службы Пресечения, подаренную еще Ефимом Павловичем. Форму службы носить на территории Академии запрещалось, но вот кепка, полученная в неравном бою с насосом, — совсем другое дело. Она была скорее боевым трофеем.

Да и не взял я с собой полную форму Службы в Академию. К чему она здесь? Только кепку, скорее как напоминание, но одел ее здесь впервые. Я натянул ее прямо поверх зимней шапки.

Дорожка к учебному корпусу уже была изрядно протоптана. Валящий крупными хлопьями снег был утрамбован сотней спешащих ног практически до состояния льда.

Мысленная команда, сопровожденная небрежным взмахом руки (ох уж эти Ассоциативные Механики), и дорожка впереди расчистилась от снега и льда до идеального состояния.

— И зачем нам такая куча дворников, ежели есть Дубравин? — пошутила Аглая Федоровна. — Когда все закончится, обязательно возьму тебя в штат.

Актовый зал находился на первом этаже, в правом крыле учебного корпуса. Возле входа стояло несколько преподавателей, среди которых я узнал и директора Академии.

— Это последние? — спросил директор, легко кивнув мне головой в знак приветствия. Акакий Владимирович был одет в совсем неподобающую его статусу одежду — обтягивающих трениках, хлопчатобумажной тунике пижамы и накинутом поверх всего махровом банном халате. Ему бы еще на голову войлочную шапочку для сауны.

Я отвел Вельку к остальным детям и усадил в одно из пустующих кресел.

— Слушай меня, — я присел на колено, чтобы сравняться взглядами с мальчиком. — Сиди тут и никуда не высовывайся. Делай то, что говорят старшие. Понял?

— Хорошо, — кивнул он. — Все плохо?

— Разберемся, — уклончиво ответил я. — Взрослые разберутся.

— Итак, дети, — на сцену актового зала поднялся директор школы. — Повода для паники нет. Военные уже здесь. Скоро все закончится. Тем не менее, регламентом предписывается не покидать пределов этого помещения, а всем преподавателям, особенно имеющим боевой опыт, подойти ко мне для формирования отрядов самообороны. Для случаев непредвиденных обстоятельств, разумеется.

Я поднялся, еще раз взглянув на вжавшегося в кресло Вельку, и оглянул зал. Юные студенты были напуганы, те, что повзрослее — лишь встревожены. Многие посмотрели на меня. Во взгляде некоторых читалось мимолетное облегчение. То ли это форменная кепка Службы так на них влияла, то ли моя решительная физиономия. Я направился к преподавателям.

— Дубравин, ты чего здесь? — возмущенно завопила Баструкова. — Марш к остальным детям.

— Я хочу помочь, — твердо ответил я.

— Чем ты можешь помочь? — меня окинули презрительным взглядом.

— И в правду, — поддержало ее несколько незнакомых преподавателей. Видимо, те, кто не пользуется интернетом.

— Простите за дерзость, — с вызовом окинул я группу преподавателей. — Тонны снега и льда на улице дают мне практически неограниченные возможности. Возможно, даже большие, чем у любого из присутствующих.

После произнесенных слов лица многих преподавателей исказила вспышка гнева.

И лишь только Аглая Федоровна, Троицкая и директор усмехнулись