Очарованный дембель. Книга 3. Двое из Ларца

Пролог

«Настоящий человек — он вперёд глядит. Он и боль всякую знает, и огорчение понять может, и страх имеет. Осмотрительность в нём есть. А куклы — ни страху, ни боли — ничего. Живёт, как забвенная, ни у ней горя, ни радости настоящей, живёт да душу изымает — и шабаш!»

М. Е. Салтыков-Щедрин, «Игрушечного дела людишки»

Пролог

Сначала было слово, и слово было «дембель». Братья близнецы Емельяновы ехали на поезде домой, оба весёлые и хмельные, только тот, что родился чуть раньше, Иван, искал приключений, а увалень-Егор, который всегда проявлял больше спокойствия, старался уберечь Старшого от проблем.

Не уберёг.

Иван сначала открыл вагонную дверь, чтобы лихо покурить в тамбуре, а потом затеял драку с подвыпившими дембелями-десантниками. Егор вступился за близнеца и выпал из поезда. Старший брат, разумеется, выскочил следом. Так Емельяновы застряли где-то между безвестными зауральскими полустанками. Вещи и деньги уехали в поезде, в далёком Воронеже близнецов ждали мать с отцом. Раскисать не следовало, и Егор с Иваном стали действовать.

Углубившись в таёжный лес, откуда поднимался одинокий столб дыма, восемнадцатилетние воронежцы выбрели к странному затворнику-сектанту Перехлюзду, который оказался самым натуральным колдуном. Знали бы парни, какое мерзкое заклятье читал злодей! Совершенно случайно дембеля прервали страшную ворожбу, открывавшую врата Пекла. Если бы не братья, из преисподней вырвался бы древний повелитель тьмы Злебог. Врата устояли, но запирающие чары всё же ослабли, и Злебог стал активно строить планы по завоеванию Яви поднебесной.

У ворожбы Перехлюзда было ещё одно весьма неприятное следствие. Возле жертвенного костра, дым которого братья заприметили с железнодорожной насыпи, произошло наложение двух реальностей — нашей и весьма удивительного мира, где живут существа и люди, о которых мы все знаем из русских сказок. Иван и Егор, расстроившие заклинание колдуна, остались в чужой реальности, где победили немало могучих врагов, снискали славу храбрых витязей и познакомились с вещим старцем Карачуном. Седой ведун обещал помочь воронежским дембелям отыскать путь в наш мир, но для начала послал их за волшебными предметами, необходимыми для создания прохода между реальностями.

И братья Емельяновы раздобыли перо жар-птицы, флакончик живой воды, золотой ключ и молодильные яблоки. Для сбора этих вещиц Иван оказывался и в Нави, и в далёкой Персиянии, а уж в каких магических переделках он ни побывал! Прошёл путь от мышонка до самого настоящего задольского князя. Егор с помощью колобка и богатыря-кочевника завладел молодильными яблоками. Потом близнецы чудом отбили набег орды на Эрэфию — страну, так напоминавшую им нашу Древнюю Русь. Всё это время Злебог не дремал, упорно стремясь вырваться из Пекла в Явь, и каждая новая победа дембелей оборачивалась следующими проблемами.

Казалось бы, вот они — волшебные предметы. Утром ты одержал победу над мангало-тартарами, сейчас празднуй, завтра отправляйся к старцу Карачуну, а там уж и в родную реальность. Но в разгар пира братья вдруг недосчитались золотого ключа.

Часть первая. Посланцы подальше

Часть первая

Посланцы подальше

Глава первая, в коей братья Емельяновы осознают сложность новой задачи, а супостат незамедлительно начинает строить козни

— Именно Кощей впервые предпринял героическую попытку отчуждения смерти от организма, поместив её в тщательно законспирированное яйцо!..

М. Успенский

— Блин, отрыв башки, — беззвучно лопотал Егор, продолжая хлопать себя по пустым карманам армейской формы.

Иван наблюдал за богатырём, по-детски моргавшим честными глазами и трясшим русой шевелюрой. Вокруг шумели гуляющие бояре да дружинники — пир в честь обороны стольного града Мозгвы был в самом разгаре. Кто-то жарко спорил, другие пели боевую песню, третьи уже храпели, уложив буйны головы на стол или — для пущей мягкости — в яства.

— Ну-ка, выйдем. — Емельянов-младший понял брата лишь по кивку головы.

Егор, прозванный за лень и неторопливость Емелей, хмуро поплёлся за Иваном. Тот, в отличие от грузного Емели, был статен и черняв, что делало его любимцем дам. В армии красавец Иван дослужился до почётного звания старшего сержанта и приобрёл кличку Старшой. А Емеля дембельнулся позорным ефрейтором. Младшему вообще мало везло, вот и ходил в кильватере удачливого братца.

Воронежцы вышли из гридницы в полутёмный коридор, остановились под масляной лампадой, висевшей на стене. Здесь можно было и поговорить — дубовая дверь приглушала звуки гулянки.

Старшого дожидалась в почивальне княжна Рогнеда, поэтому он был нетерпелив:

— Слушай, братан, ключ — это тебе не просто отмычка от пояса целомудрия... Хотя я, естественно, рассчитывал сейчас помочь княжне избавиться от этой глупой детали гардероба... Этот ключ за каким-то чёртом потребовался Карачуну. Старик что-то там говорил про возвращение домой, помнишь?

Ефрейтор Емеля поморщился. Сейчас Иван походил на занудливую учителку или слегка подвыпившего капитана Барсукова. Уж тот горазд читать нотации. Ясное дело, Егор не хуже брата понял, что потерянный им золотой ключ следует во что бы то ни стало вернуть, иначе путь к родителям заказан. Не торчать же в этой глупой Эрэфии до конца своих лет.

— Ну, это... — подал голос Емельянов-младший. — Он всегда у меня в нагрудном кармане был. Я его не вынимал. Выпасть он не мог, ведь карман застёгнут.

— Значит, украли. — Иван задумчиво постучал пальцами по подбородку. — А ты сегодня с кем только не обнимался в честь победы-то. Щипачей везде полно, могли и вытянуть. Будем надеяться, что вещица не ушла далеко. Ладно, я иду к Рогнеде, ждёт же всё-таки. Вот обидится, когда узнает, что ты ключ профукал! А утром решим, как дальше быть. И где, мать его за ногу, колобок? Может, он что видел?

Старшой развернулся и поспешил к княжне, оставив младшего брата наедине с совестью и загадкой пропавшего разумного каравая.

По пути Иван всё прикидывал варианты снятия золотого пояса целомудрия без исчезнувшей вещицы. С одной стороны, задача была несложной. Ключ-то типичный гаечный на двадцать два. С другой, ни в этом княжестве, ни в этом мире не существовало других таких предметов, столь распространённых в нашей реальности. «Будем импровизировать», — резюмировал Старшой.

В почивальне стояла Рогнеда. Зелёные глаза гневно сверлили дембеля, носик морщился, щёки залились румянцем. Фигурка была просто блеск. В руках княжна нервно теребила толстенную каштановую косищу. И лишь оторвав взор от волос девушки, Иван осознал, что стоит-то она абсолютно нагая, причём без дурацкого пояса!

— Где ты ходишь? — прошипела Рогнеда и буквально набросилась на парня.

Через некоторое время, когда уставший Старшой лежал на спине, а княжна прильнула к его груди, укрывшись одеялом и тяжело дыша, Иван проговорил, облизывая сухие губы:

— А ключик ты всё-таки отдай, воровка.

— Какой ключик? — прошептала млеющая Рогнеда.

— Золотой, блин, который ты же мне и дала.

— Шутишь ли? Не смешно. — Девушка зевнула. — Я пояс без него снимаю, а уж если честно, то наоборот — изредка надеваю. Нарочно для тебя. Я в книге иноземной прочитала про лыцарей и их прекрасных дев. Очень ро-ман-тич-но. Кузнец и сладил пояс-то. Он сзади расстёгивается.

— Значит, ключ не у тебя, — разочарованно протянул дембель.

Княжна подскочила как ужаленная.

— Ты что, потерял его?! Как же я, кулёма, тебе доверилась? Что я батюшке скажу? Только бы не... Горя не оберёшься... — Соскочив с постели, Рогнеда принялась одеваться. — И ты не валяйся, пойдём быстрее!

Тревога девушки передалась и парню. Через пять минут княжна и витязь вышли из княжьего городища, миновали ворота в красной стене и попали на Алую площадь.

В предрассветной дымке мутными пятнами виднелись дома. Каблучки башмачков Рогнеды стучали по чёрной булыжной мостовой, и звук шагов метался по огромному пространству, увязая где-то в тумане. Мозгву недаром называли златоглавой — позолоченные головы высоких идолов были различимы даже за молочной пеленой. Княжна тянула Ивана за руку, направляясь к каменной усыпальнице, над дверью которой угадывалась надпись «Кощей».

У входа сидели, свесив головы, два стражника. В ночь всеобщего пира такая расхлябанность не удивляла. Строго говоря, Старшой даже сочувствовал охранникам, ведь он и сам недавно попадал в ночные караулы и отчаянно боролся со сном. Про Кощея Иван слышал, будто он давным-давно то ли умер, то ли впал в беспробудный сон и засох. Стало быть, парни-дружинники стерегли хладную мумию. Глупый пост.

Поравнявшись со стражами, Рогнеда не сбавила скорость, лишь отпустила руку парня, толкнула дверь и буквально ворвалась внутрь усыпальницы. А вот Иван, чуть замешкавшись, отчётливо увидел, что шеи у охранников согнуты под неестественным углом, а плечи не поднимаются и не опускаются, как это бывает при дыхании. «Мертвы!» — Дембель облился холодным потом и поспешил за княжной.

Внутри было скромно. Мизерный холодный свет лампад выхватывал из пустой тьмы хрустальный гроб, а чуть поодаль светились тусклыми бликами опрокинутые золотые вёдра. Рогнеда вскрикнула — Кощея не было. Зато по алому покрывалу и атласной подушке катался колобок — хлебец размером почти с футбольный мяч. Он заприметил вошедших и поспешно отвернулся, как бы спрятался в дальнем прозрачном углу гроба.

— Этого я и боялась, — пролепетала девушка и осела.

Старшой еле успел подхватить падающую княжну, пошлёпал её по побледневшим щёчкам. Рогнеда открыла глаза, вжалась в грудь парня, будто ища защиты.

— Пояснишь? — прошептал он.

— Ключ волшебный, Ваня. Он отворяет крышку, — Рогнеда всхлипнула. — В нашем роду хранительницей ключа всегда была женщина. Вот, когда матушка умерла, он перешёл ко мне. Не сберегла, поверила! Позорница! А ты! И брат твой!

Девушка залилась слезами, заколотила кулачками в дембельские плечи. Иван сначала смутился, а потом прервал истерику древним испытанным способом — залепил мозгвичке пощёчину. Рогнеда неподобающим князьям образом хрюкнула и затихла. Убедившись, что спутница способна стоять на ногах, дембель приблизился к хрустальному гробу и сдвинул крышку.

— Вылезай, Хлеборобот.

Колобок виновато глянул снизу вверх, жалобно шмыгнул носиком и выпрыгнул на холодную поверхность крышки. Сейчас каравай казался идеально круглым, но Иван отлично знал, что при желании Хлеборобот мог отрастить ручки-ножки, а то и вовсе рассыпаться в муку. Правда, каравай выглядел несколько меньше, чем обычно: словно чуть сдувшийся футбольный мяч.

— Ну, и чего ты тут сидел? — грозно, но и не без издёвки спросил Старшой. — Ты же и от бабушки ушёл, и от дедушки...

— Прости, богатырь, околдовали, — пробубнил хлебец. — Веришь-нет, но в последние дни я боролся с большим чёрным нечто, которое так и рвалось в моё сознание. Проиграл, как есть проиграл.

Колобок вздохнул, но его оправдания мало интересовали парня.

— Ключ где?

— Он унёс, Кощей. Я в себя пришёл, когда он уже очи свои поганые отворил. Я ж и гроб открыл, и воды натаскал. Вон, из вёдер. И кто только додумался тут воду держать? Ничему не учит опыт предков... Он и ожил, проклятый.

— А охранников у входа... тоже ты? — тихо спросил Иван.

— Тьфу на тебя! — обиделся Хлеборобот. — Кощей воду допил, меня в домовину засунул, крышечкой прикрыл и к выходу. И ключ с ним.

Дембелю очень хотелось ударить колобка, да так, чтобы долго от стен отскакивал, как мяч, но, вымещая зло на околдованном волшебном хлебце, вещицу не вернёшь.

— А ты точно не из любопытства Кощея освободил? — Иван прищурился.

— Клянусь родителями своими алхимическими, нет! — пылко заявил каравай. — Чужим умом мыслил, чужую волю исполнял. Честное слово!

— Ладно, ладно, ладно, — Старшой с остервенением потёр лоб, повернулся к Рогнеде. — Что теперь будет?

Девушка вынырнула из ступора, принялась соображать:

— Вернее всего, ушёл. Прочь, куда-нибудь на восток, в леса, да. У него там замок когда-то был. Оттуда он терзал землю рассейскую.

— Так вы его в мавзолей ещё до Эрэфии уложили? — спросил дембель.

— Э... Ага! Последняя рассейская троица богатырей. Мне советник батюшкин Розглузд сказывал, что ежели Кощей восстанет, то слабый будет и постарается убечь, дабы сил поднакопить. А уж потом пощады не жди. Как же я, глупая, тебе ключ доверила?.. Тятя меня со свету сживё-о-от!..

По круглым щёчкам княжны снова потекли слёзы, и Иван показал ей кулак:

— Только без рёва!

Рогнеда с видимым усилием взяла себя в руки.

Старшой зашагал вокруг хрустального ковчега, рассуждая вслух:

— Итак, допустим, что ты никому ключ не давала, он всё время был в твоей светлице. Свидетелей у нас нет.

— А охрана? — спросила девушка.

— Эти двое? — Иван махнул в сторону выхода. — Они уже ничего не расскажут.

Такая откровенность была ошибкой: княжна ойкнула и снова бухнулась в обморок. Сейчас её никто не поймал, и она упала на мраморный пол. Дембель подскочил к Рогнеде, приподнял голову, пошлёпал по щекам.

— Дай я, — оживился колобок, отращивая из бочков ручонки с нарочито широкими ладошками.

— Я те дам, — пригрозил Старшой, потом убедился, что девушка в сознании, бережно поставил её на ноги, обнял. — Хватит раскисать, княжна. Делаем, как я сказал. Возвращаемся в терем, ты идёшь спать. Кто украл ключ, ты не знаешь... Да не смотри ты так! Я же не просто нас всех, и, кстати, тебя тоже, выгораживаю. Нам-то с Егором эта история с рук сойдёт, не сомневайся. Главное сейчас не испортить отношения с Юрием, папашей твоим. Вдруг с Кощеем биться придётся? А мы порознь. Ну, типа как Тянитолкаеве получится, мне брат рассказал. Короче, ты всё валишь на воров и нечистую силу, а мы с Егором сваливаем из Мозгвы и ищем Кощея.

— А я? — пискнул каравай.

— Куда мы без тебя, помощничка, — саркастично ответил Иван.

Он повёл княжну в терем, а Хлеборобот покатился следом, то и дело вопрошая себя:

— И кто же додумался воду возле супостата хранить?..

***

Широка волшебная страна Эрэфия, только, увы, не может похвастаться цельностью. Если посмотреть на карту мира, то на территории, очень напоминающей нашу Евразию, в самом центре, обнаружатся пёстрые лоскуты малых и больших княжеств. Тут и Мозгва, недавно оборонённая братьями Емельяновыми от полчищ мангало-тартар, и Отрезань, спалённая кочевниками по пути к Мозгве, и Дверское княжество, лежащее на северо-западе. На юго-востоке, вклиниваясь в сорочинские степи, где властвует орда, расположилось Тридевяцкое княжество со стольным градом Торчок-на-Дыму. Там дембелей Ивана и Егора ждал старец Карачун, обещавший вернуть парней в нашу реальность. Лихие кочевники не трогали тридевятичей, потому что боялись вещего старца Карачуна, почитая его за великого шамана. Уж лучше в обход на Отрезань набегом ходить. Или вовсе в другую сторону — великую застенную страну Кидай.

Между Отрезанским, Тридевяцким и Мозговским княжествами раскинулось лесистое Задолье — дикая земля, на которой растёт вековой бор. Отсюда начались приключения близнецов Емельяновых в загадочном мире Эрэфии, здесь отродясь не было людского государства, пока Старшой не раскрыл ларец-городец, подаренный самим Исмаилом, шахом Персиянии. Теперь Иван стал настоящим князем Задолья.

Западнее Задолья исследователь может обнаружить древнее Тянитолкаевское княжество. К несчастью, степняки разорили и его. Тянитолкаевцы не сумели договориться о единой обороне и потерпели сокрушительное поражение. О бое в городе многое мог бы рассказать богатырь Егор, но он предпочитал не вспоминать жестокую сечу и позорное бегство тянитолкаевцев через подземные ходы. Сейчас город был похож на огромный гнилой зуб — на холме высилась белая костяная стена, созданная Старшим при помощи волшебного гребешка, а за ней чернел выжженный мангало-тартарами Тянитолкаев.

Западнее него начиналось зарубежье. А на северо-западе, гранича с Дверским княжеством, на берегах сурового моря с романтическим именем Раздолбалтика высился Легендоград, построенный древним князем Путятой. Братья-дембеля побывали и в Легендоградском княжестве. Здесь они спасли пламенного птаха Рарожича, защитили от убийцы княгиню Василису Велемудровну и подружились с талантливым сыскарём Радогастом Федориным.

Но есть в Эрэфии дальние уголки, куда не ступала нога близнецов Емельяновых. Намного восточнее и чуть южнее Отрезани неприступной стеной стоит горный хребет. Во время оно его называли Гиперборейским, первопроходцы без затей дали ему имя Камень, а во времена поздней Эрэфии этот хребет привыкли величать Яицким.

Историю последнего названия никто не помнил, а стоило бы. По легенде, именно здесь прятался замок Кощея Бессмертного, и хранилось пресловутое яйцо, в котором смерть. Оттого и горы, вроде как, Яицкие.

Туда и направился пробудившийся Кощей. Оставив колобка в хрустальном саркофаге, древний колдун вышел на Алую площадь, по-деловому спокойно умертвил спавших охранников, пьяненьких по случаю праздника, и поковылял строго на юго-восток. Ночной туман скрывал щуплую долговязую фигуру, облачённую в истлевшие одежды. Изредка от неё отлетали пыльные клочья и падали на булыжную мостовую. Серое скуластое лицо скалилось: Кощею было больно — ломило сухие суставы. Злые глаза буравили тёмную Мозгву, сизые губы шевелились, шепча забытые людьми проклятья. В то же время хотелось хохотать над презренными человечишками, не уследившими за круглым подсылом Злебога. «Теперь покуражусь», — думал освобождённый пленник и давил в груди спазмы смеха, причинявшие ещё большие страдания, чем движения тела.

Бессмертный колдун смотрел на мир особым взглядом. Красок почти не было, Кощей различал лишь оттенки серого, немного приправленного красным. Когда колдун неудачно ставил ногу, и его сотрясала судорога боли, всё вокруг становилось бордовым. Но боль отступала, оставляя грязно-розовые всполохи. Осторожно поворачивая большую голову, пробудившийся бросал взгляд на дома и сквозь чёрные стены видел бледно светившиеся фигурки спящих мозгвичей.

— Пища, — проскрипел он со стариковским пришепётыванием, когда отошёл от Алой площади на порядочное расстояние.

Свернув к ближайшему боярскому дому, в котором сияла сразу дюжина жильцов, Кощей прошептал у ворот отмыкающее заклятье и проник внутрь двора. На крыльце стоял паренёк-стражник.

— Ты куды это, калика? — донеслись до колдуна высокие звуки, причинившие адскую боль ушам.

— Поди, поди сюда... — простонал Кощей, плача без слёз. — Помоги, отроче...

Молодой охранник отложил короткую дубинку, сбежал лёгким шагом к незваному гостю.

— Чавой ты?

Кощей вцепился в протянутую руку, в голое запястье, проткнул его старыми окаменевшими ногтями.

— Ой! — Парень оцепенел, стремительно бледнея и вяло оседая на дорожку.

Кощей наоборот весьма приободрился, наливаясь чужой силой. Потом он отпустил стража и поковылял вверх, в палату. Через четверть часа колдун спустился с крыльца, двигаясь значительно увереннее и почти не морщась от нытья тела. Потёр руки:

— Теперь можно и поколдовать.

Стеклянные глаза посиневшего охранника смотрели куда-то мимо Кощея. Тот встал на колени, приложил ладони к земле, забормотал, то и дело шмыгая крючковатым носом:

Люли-люли, гули-гули... Там, во мраке подземелья, Под Мозгвой золотоглавой Просыпайся, Волос-змей! Гули-гули, люли-люли... Открывай глаза скорее, Час настал для бранной славы, Выползай сюда смелей!..

Заговор был длинным и бестолковым, ни к чему интересному он не привёл, но Кощей удовлетворённо причмокнул сухими губами, встал и, покинув боярский двор, торопливо зашагал из города.

***

Часа через два после рассвета слуга в зелёном кафтане разбудил братьев Емельяновых и отвёл их в тронную залу князя Юрия Близорукого. В тереме царила лёгкая паника, не свойственная похмельному утру. Дружинникам не удалось расслабиться — весть о побеге Кощея Бессмертного облетела Мозгву и всколыхнула жителей. Только избавились от ордынской напасти, а тут нечистая сила восстала. Готовая к бою рать требовалась хотя бы для того, чтобы успокоить народ.

Легендоградские полки, помогавшие сначала тянитолкаевцам, а потом мозгвичам драться против кочевников, собирались домой. Их как-то не сильно впечатлила история с воскресшим злодеем, тем более, княгиня Василиса отдала командирам чёткий приказ без промедлений явиться домой после победы над мангало-тартарами.

Егор и Иван попали в тронную залу раньше Юрия Близорукого, зато имели честь поговорить с советником Розглуздом. Сухой седой старик рассказал о бегстве Кощея, дембеля сделали вид, что удивлены.

Со двора долетали команды к построению и звуки перекличек.

— Мне бы с легендоградцами попрощаться, — промолвил ефрейтор Емеля, глядя в окно. — Всё-таки под моим началом ходили. Вдруг я их задерживаю? Или уйдут без меня.

— Сейчас князь беседует с дочерью, — объяснил задержку аудиенции Розглузд. — Я пошлю человека, он попросит наших друзей повременить с выходом.

Советник отдал распоряжение слуге. Егору стало чуть легче. Парень действительно проникся уважением к рати, которую временно возглавил. Выучка и задор легендоградцев подкупали. Ни молодёжь, ни опытные бойцы не кичились, а просто делали своё дело. Емельянову-младшему такие союзники были по душе. Те же мозгвичи, на его взгляд, слишком ерепенились.

В залу буквально вкатился невысокий толстый человек в богатых одеждах и собольей блинообразной шапке. Ивану князь напомнил колобка. Кстати, Юрий Близорукий давно недолюбливал разумного каравая, а уж после прокола с золотым ключом Хлеборобот решил вовсе не показываться на глаза владетеля Мозгвы и остался ждать дембелей в почивальне.

Князь недобро щурился, отчего его круглое лицо сделалось монгольским. Дойдя до трона, Юрий ткнул пухлым пальцем в сторону близнецов Емельяновых и изрёк:

— Я всё знаю!

Парни приуныли, как провалившиеся шпионы. Юрий уселся, картинно обхватил голову руками и продолжил трагическим шёпотом:

— Я всё знаю, всё разумею, всё... И размолвки у нас были, не отрекаюсь. Уж лучше бы я вам тогда этот злополучный ключ отдал! — Князь стянул соболью шапку-блин, обнажая идеальную лысину, затем отёр пот расписным рукавом. — Знаю, повторюсь ещё раз, всё. Вы — богатыри, у вас своя стезя, но не покиньте народ в столь трудный час. Одолейте Кощея, пока он в силу не вошёл!

Иван и Егор облегчённо выдохнули. Они уж решили, что красавица Рогнеда не смогла соврать отцу. Юрий Близорукий оживился:

— Ужель вы согласны?

— Э, не будем торопиться. — Иван поднял руки, мол, спокойнее, ребята. — Что это за Кощей такой, если после вековой спячки встал и ушёл? Как его убить-то хоть? И вообще, его победить можно или как?

Князь оглянулся на советника. Старец прикрыл белёсые глаза и произнёс:

— Боюсь, нам придётся довольствоваться лишь тем, что о Кощее говорит народ.

— Не уразумел, — нахмурился Юрий.

— За лета, кои супостат пролежал в хрустальном гробу, подробности его пленения забылись, — пояснил Розглузд. — Обстоятельно о славной победе над Кощеем рассказывалось в летописях. А летописи, как ты помнишь, сгорели.

Владетель Мозгвы саданул кулаком по колену, поморщился и стал остервенело загибать пальцы — сработала привычка считать до десяти, чтобы остыть. А гневиться было с чего: совсем недавно в подвалах княжьей библиотеки приключился страшный пожар, унёсший почти всё наследие древнерассейских и позднеэрэфийских историков. Там же погиб придворный летописец, знавший почти все свитки наизусть. Положительно, многострадальную Мозгву словно прокляли.

Уняв гнев, Юрий Близорукий обречённо махнул:

— Продолжай. Что там народ бает?

— Кощей — колдун великой силы. Бьёшь, а он подымается. Голову рубишь, а новая отрастает. Жжёшь, а он из праха восстаёт. Кто-то его числит в сыновьях Злебога. Но тут, вернее всего, люди заблуждаются: им нравится преувеличивать деяния старопрежних времён, — как бы рассуждая, докладывал советник, переводя взгляд с Ивана на Егора и обратно. — Кощеем доселева детишек пугали, сказки глупые рассказывали да кое-какие суеверия с ним связывали. Ну, убить супостата, получается, не удалось, зато древний богатырь Илья всё же изладился отнять его силу.

— Как? — прервал плавную речь советника Старшой.

— Не известно! — скорбно воскликнул Розглузд. — Сказывают, будто Кощей смертушку свою в иглу заключил...

— А иглу в яйцо, — подал голос Егор.

— Так вы сами всё знаете! Яйцо в утку, утку в зайца...

— Косому, наверное, очень не по себе было, — схохмил Иван и тут же смутился, поймав недоумённый взгляд советника.

— Мне во младенчестве мать множество былей открыла, — продолжил мудрец. — По одной из них, то ли сам Илья, то ль помощники его хоробрыя нашли сундук, отловили зайца, потом подстрелили утку, но она обронила яйцо до того, как погибнуть от калёной стрелы. Яйцо разбилось, скорлупу унесло ветром в море. Иголку так и не нашли. Вот почему Кощей не умер, а только ослаб до беспамятства.

— Погоди-ка, Розглузд. — Озадаченный князь вытянул губы трубочкой. — Почему же он ожил?

Советник невозмутимо пожал плечами:

— Его кто-то освободил. Возможно, колдун.

— Ну, водой отлили, он и оклемался, — нетерпеливо проговорил Старшой. — У вас там вёдра будто специально стояли. Нам-то что делать? Где иголку вашу искать?

— А ты откуда про вёдра знаешь? — с подозрением протянул Юрий Близорукий, подаваясь вперёд, к Ивану.

— Я? — Дембель мысленно проклял себя за длинный язык. — По дороге сюда краем уха слышал. Охранники трепались. Да, Егор?

Получивший локтем в бок Емельянов-младший закивал.

Князь чуть-чуть расслабился.

— Где ж её искать, иголку-то? — задумчиво повторил он вопрос и резко обернулся к Розглузду. — А и верно, где?

По обыкновению невозмутимый советник стушевался, развёл руки в стороны.

Спустя пять минут близнецы топали по коридору к выходу из терема. Старшой бормотал под нос нечто бранное, а ефрейтор Емеля досадливо морщил лоб.

— «Пойди туда, не знаю куда»! Вот как это называется, — изрёк Иван, толкая дверь.

У крыльца сидели семеро братьев Симеоновичей. Парни-крестьяне присоединились к Егору ещё в Тянитолкаеве. Сыновья пекаря Симеона обладали каждый своим талантом, но Емельяновы ещё не успели оценить их умения. Неждан был скороходом, Незван — крикуном, Неподгадыш в хитростях был горазд, Невсрок никогда не опаздывал, Недогляд отличался невероятно острым зрением, Невытерпешко умел терпеть жару и лютый мороз, а Непредохронька по праву считался знатным борцом, не ведающим проигрыша.

Увидев своего командира — Егора — Симеоновичи встали со ступеней, ожидая приказов.

— Где легендоградцы? — спросил Старшой.

— Они за стенами княжьего городища, на площади, ждут, — скороговоркой ответил Неждан.

— Собирайтесь и вы, если не раздумали со мной ходить, — сказал Егор, и Симеоновичи заспешили за пожитками.

Емельяновы вышли к легендоградской дружине, ратники поприветствовали близнецов громким «ура», откатившимся от красных стен гулким эхом.

— Мы вместе бились с мангало-тартарами, — громко крикнул ефрейтор Емеля. — Спасибо вам!

Егор поклонился, коснувшись мостовой пальцами правой руки.

— Привет княгине Василисе! — добавил Иван и тоже не погнушался склониться перед легендоградской ратью.

Воины ответили тем же, стали строиться в путь.

И вот тут-то, как нарочно, раздался оглушительный хлопок, земля содрогнулась, жахнул ветер, испуганно заржали кони, а с кровель домов посыпалась солома.

Люди втянули головы в плечи. Первый страх прошёл, и кто-то негромко ругнулся, другие помянули богов, третьи молча потянулись за оружием.

Похоже, беды стольной Мозгвы ещё не закончились.

Глава вторая, в коей аукнувшийся получает отклик, а расслабившийся теряет важное

Это уже даже не триллер, а четвериллер...

А. Кнышев

Строго говоря, это был не дракон. Это был здоровенный, нет, огромаднейший змей. Пресмыкающееся. Аспид. Удав.

Когда над Мозгвой показалась здоровенная голова с сапфирными глазищами, все вопросы о землетрясении отпали сами собой.

Легендоградцы разом ахнули:

— Волос!

— Чего?! — переспросил Иван.

— Выходит, не сказка, а быль насчёт змия Волоса, — не очень-то пояснил ближний к Старшому дружинник, вынимая меч.

Воины обнажили оружие, хотя понимали, что против огромного тела, играющего кольцами, мечи — что твои зубочистки.

Змей оглушительно зашипел, открыв зубастую пасть. Упругое тело, возвышавшееся над городом и качавшееся, словно пьяная башня зелёного цвета, с обманчивой ленцой обрушилось на крыши домов. Раздался треск.

— Отрыв башки, — с оттенком восхищения проговорил Егор.

Ефрейтор Емеля одёрнул китель и пошёл сквозь толпу испуганных дружинников от городища к домам, где хозяйничал змей.

— Эй, Егорий-Победоносец, ты куда? — окликнул брата Старшой.

— А кто ещё ему по дыне настучит? — Егор на ходу взял у одного из ратников боевой топор с широким лезвием.

Иван поспешил за братом, не обращая внимания на одобрительный гул дружины.

— Куда ты с топором-то, чудик? — не унимался Емельянов-старший. — Там шеяка толще вагона...

Как бы подтверждая слова Ивана, Волос вновь поднял голову над Мозгвой, давая оценить свои размеры. Сейчас он был в паре сотен метров и выглядел, будто ожившая электричка. Теперь эта электричка приближалась, извиваясь, к Алой площади. Хруст кровель, треск стен и визжание баб сопровождали приближение монстра к центру города. Ярко-зелёные глазищи с чечевицами-зрачками светились нездоровым сиянием. Дружинники невольно попятились к воротам княжьего городища.

— Вот незадача, вышли бы раньше, не попали бы в переделку, — донеслось до Емельяновых горькое высказывание одного из легендоградцев.

— Сто пудов, — невесело усмехнулся Иван, следя за качающейся головой.

Змей Волос уже навис над Алой площадью, выпуская из пасти огромный раздвоенный язык. От надвинувшегося на ближайшие дома тела исходил крепкий запах сырости и прения. Братья рассмотрели клочья паутины и островки плесени на зелёной чешуе монстра.

«Ёлки-палки, что же делать?» — задумался Старшой, а ефрейтор Емеля заорал остромордому гиганту:

— Ползи сюда! Бить буду!

У Егора были поводы для наглости: увалень не раз выказывал феноменальную мощь. Сейчас он, в нашем мире средний боксёр, а в Эрэфии вырыватель деревьев с корнем, победитель каменных львов и сокрушитель всяких иных супостатов, безоговорочно верил в свою способность одолеть гигантскую змею. Иван под впечатлением от Волоса сильно сомневался в успехе близнеца. Здравый смысл подсказывал, что исполинское пресмыкающееся выступает в другой весовой категории, и Егоров топор разве что поцарапает ему чешуйки.

Емельянов-младший добился внимания змея и резко метнул топор. Снаряд угодил в левый глаз врага, око лопнуло, а Волос зашипел, запрокидывая пасть к пасмурному небу. Сип перешёл в оглушительный свист, люди похватались за уши.

Старшой пытался думать конструктивно, но мешали дурацкие вопросы: «Почему такая толстая туша названа Волосом? Для юмора?.. Зачем Егор его злит?.. Когда этот гад заткнётся?»

Глаза слезились, уши болели, словно барабанные перепонки вот-вот лопнут, головы близнецов и дружинников кружились, сознание норовило покинуть слабые людские тела. Волос заткнулся, но Ефрейтор Емеля всё ещё видел перед собой трёх змеев вместо одного. Эти трое выползли на булыжник, из-за крайнего дома показались три неожиданно тонких хвоста. Хвосты махнули, и трое Иванов отлетели от Егора, будто игрушечные.

Богатырь взбесился. Ярость помогла обрести ясность. Изображение сфокусировалось.

К Егору приблизилась одноглазая морда. Пара жёлтых сточенных клыков в половину человеческого роста, толстый язык, смрадное дыхание...

Ефрейтор схватился за клыки, змей вздыбился, поднимая богатыря на высоту пятого-шестого этажа. Зубы Волоса были склизкими, Егор почувствовал, что ладони медленно съезжают вниз, и сжал клыки изо всех сил.

Монстр не собирался ждать, когда его обидчик упадёт, а может, стало больно. Рухнув на брусчатку, Волос постарался размозжить богатыря, только ефрейтор умудрился забросить свое грузное тело на морду аспида, и удар пришёлся на нижнюю челюсть змея.

Волос снова засвистел от боли и принялся болтать головой, пытаясь сбросить обидчика. Ухватившись за ноздри змея, Егор успешно исполнял роль ковбоя-объездчика. Правда, ему было ясно: родео не будет долгим.

Иван, отброшенный хвостом, не расшибся. Он вскочил на ноги и продолжил лихорадочный поиск средства расправы над злобным мутантом. Никаких идей. Ступор...

— Балда! — Старшой хлопнул себя по лбу. — А радио тебе зачем?!

Он скинул с плеча мешок, в котором носил старый приёмник «Альпинист», найденный в этом странном мире. Вот оно — оружие, победившее войско мангало-тартар! Пожелтевшая панелька, пустой батарейный отсек...

Иван прижал пальцы к клеммам, повернул колёсико громкости. Щёлкнуло, затрещало, вкрадчиво заговорил грудной женский голос:

— ...любителей приятной музыки. Сегодня мы послушаем неувядающий «Караван» в исполнении настоящего индийского ансамбля.

Зазвучала знакомая Старшому музыка. Та самая, которая всегда используется цирковыми факирами, заклинающими змей. Гнусавая дудка протяжно тянула основную мелодию, глухие колотушки, звонкие ситары и какие-то экзотические скрипки создавали вкрадчивый ритм.

Выставив громкость на максимум, Иван добился от Волоса внимания. Змей прекратил болтать головой и шипеть от ярости, выгнул шею и, забыв о Егоре-всаднике, уставился немигающим глазом на Старшого.

— Цыпа-цыпа, ископаемое, — пробурчал парень. — И это, как его... Баю-баюшки-баю, блин.

Сладко зевнув огромной вонючей пастью, Волос неожиданно... вырубился. Обмяк и плюхнулся на Алую площадь, словно огромный садовый шланг.

Егор соскочил с морды, улыбаясь, как ребёнок, прокатившийся на пони.

— Добро пожаловать, брат, — тихо поприветствовал его Иван. — Что дальше?

Увалень пожал плечами.

Из городища выскочила княжья охрана. На стене появился сам Юрий Близорукий в компании воеводы.

— Сходи к ним и скажи, что змей спит. Но скоро музычка кончится. Надо что-то делать, — процедил Старшой.

Ефрейтор Емеля отмер:

— А, так он проснётся? Так бы сразу и сказал!

Быстро метнувшись к легендоградцам, стоявшим неподалёку, Егор схватил ещё один топор, разбежался, сделал замах и сиганул на голову Волоса.

«Что ты делаешь!» — хотел закричать Иван, но растерялся и промолчал из-за дурацкой боязни разбудить монстра.

Раздался неожиданно сухой треск — топор, разогнанный весом Егора, проломил низкий пёстрый лоб Волоса. Череп змея раскололся надвое, всё орудие и руки ефрейтора по локоть ушли внутрь.

Древний монстр даже не успел проснуться.

Иван вынул пальцы из батарейного отсека, радиоприёмник замолчал.

В наступившей тишине раздался чавкающий звук: Емельянов-младший вытащил руки из мозга Волоса. Брезгливо держа их перед собой, недовольно произнёс:

— Ну вот, опять стирать.

Народ опомнился и взорвался криками:

— Слава Егорию да Ивану!

Юрий Близорукий помахал со стены пухлой рукой и сказал, уходя, воеводе Бранибору:

— Да, такие лиходеи и с Кощеем сладят. Но кто сладит с ними, когда они останутся без таких-то забав?..

***

Не зря древние верили, что жизнь есть ткань, которую прядут богини-рукодельницы. Нити судеб сходятся, разбегаются и рано или поздно рвутся, но полотно продолжает прирастать новыми жизнями.

Однажды расставшись с тянитолкаевской предсказательницей Скипидарьей, братья Емельяновы и не думали, что нить судьбы приведёт бабку-гадалку в Легендоград, причём хитрая да бойкая Скипидарья будет болеть, ибо откроются ей тайны страшные и тьма безысходная.

Княгиня легендоградская Василиса приютила божью старуху у себя во дворце. При Скипидарье состоял мальчишка Шарапка.

Настоящие предсказатели чувствуют боль Яви физически. Ранили птицу Рарожича — удар по слугам Света. Пошёл кочевник народ истреблять — снова удар. Разум пророчицы окончательно помутился тогда, когда она увидела гибель Мирового Дерева, победу мангало-тартарской орды и пробуждение старых врагов Эрэфии.

Именно потеря вещего дуба особенно подкосила духовные силы Скипидарьи. Она ощутила проигрыш Правды острее, чем кто-либо иной.

Однако в далёком Торчке-на-Дыму колдун Карачун посадил молодой дубок, которому предрешалась судьба нового воплощения Мирового Дерева. Богатыри Егор да Иван отбросили кочевника обратно в Сорочинские степи. Пернатый потомок Рарога выздоровел и ежеутренне приветствовал горожан, летая над улицами. В судьбе Эрэфии снова забрезжил свет.

Очнулась и Скипидарья.

Шарапка дремал, сидя возле кровати предсказательницы. Было раннее утро, первый солнечный луч уже осветил слюдяное окошко флигелька, в котором поселили тянитолкаевскую вещунью.

Сев на постели, бабка оглядела комнатку. Морщинистое острое лицо с глубокими тенями, залёгшими под глазами, выражало некоторую растерянность. Сами глаза — живые, огромные, карие — смотрели тревожно и чуть запуганно. Постепенно оторопь покинула старушку, и она даже чему-то кивнула, сухие бледные губы вытянулись в неуверенную улыбку.

— Шарап, — негромко позвала Скипидарья мальчика. — Дитятко...

— А, что?! — Паренёк подскочил, готовый куда-то бежать, что-то делать. — Я ж, мне ж... Ох!.. Бабушко, куда ты?

Мальчик привык к тому, что блаженная гадалка то и дело впадала в исступление или намеревалась бежать вон из дворца, но сейчас, встретившись глазами со Скипидарьей, Шарапка понял, что чёрный недуг отступил.

— Вот и добре, вот и славно, — мягко сказала старушка, успокаивая переполошившегося паренька. — Спала пелена с очей моих старых, нищих. Вернулась я.

— Слава богам-заступникам! — прошептал Шарап.

— Истинно, истинно... А ты, милок, поди к княгинюшке, в ноги ей поклонися и скажи, что к исходу седьмицы будут под её стенами супостаты со стороны Заката. Навострили мечи булатные рыкари латунские, крамолу лелеют. Давай, поспешай...

Паренёк нерешительно топтался, приглаживая ладонью непослушный чуб.

— Чего стоишь? — усмехнулась Скипидарья. — Бегом, бегом, некогда нам времечко терять. Ещё скажи, что внутри Легендограда у княгинюшки вороги есть, станут мешать обороне, если вовремя не остановит. Но самолично ей передай, не дядькам-девкам! Иди же!

— Прости, бабушко, рано сейчас... — заикнулся Шарапка.

— Наоборот, дурачок, поздно! — с горечью воскликнула вещунья, но осеклась. — Ах, ты про утро? Проснулась она уже, проснулась. Лети!

Мальчонка припустил к княгине Василисе, а Скипидарья покачала головой:

— Сдюжит ли горлица сизокрылая? И как бы вещего птаха уберечь?..

***

Пирушку Юрий Близорукий, конечно, устроил. Народу было мало: молодые дружинники занимались восстановлением раздавленных змеем кварталов, а легендоградцы стартовали-таки в сторону дома.

Веселиться не очень хотелось, под тушей разбуженного Волоса погибли люди.

Гусляр виртуозностью не отличался, но голос имел приятный, причём сугубо мужской, а не из тех, что любимы в странах, населённых несмышлёными слабаками. Гридница затихла, слушая песнь о красавице-Мозгве. Старшие дружинники да бояре делали державные лица, Юрий Близорукий хмурился, думая о судьбах княжества, захмелевшие братья Емельяновы — герои пира — старались уловить смысл в кружевах словесных атак певца:

Ай, Мозгва моя, ты престольный град! На семи холмах стоишь, на семи ветрах. В стародревние времена под тобой, краса, Под тобою жил чудо Волос-змей. В подземелиях, в окаянныих, Да и не один, а с детишками...

— Это что же, ик, из-под земли ещё и детишки полезут?! — прошептал Егор.

— Зря мы на пьянку согласились, — мрачно пробормотал Иван. — И князь не очень-то хотел её устраивать, жмотяра... И Рогнеду запер, старый партизан...

— Ик, истину глаголишь, братка.

Сказитель-певец не унимался, и братья узнали, что, по преданию, Волос-змей катал отважных древних мозгвичей под землёй и изрыгал их на поверхность, когда им нужно было выйти. Сии странные дела творились в пору, когда от народу в столице не было спасу, да каждый норовил ездить на собственной телеге.

Емельяновы мигом вспомнили про метро, и Старшой вновь вернулся к версии о том, что загадочный мир Эрэфии есть ни что иное, как наше скорбное будущее.

Правда, в тридцать втором куплете гусляр признал, что это всё сказки про подземные покатушки, ведь Волос никогда не был добряком. Описание злобной сущности змия заняло минут пять, было отчаянно забористым, причём виртуозный певец не повторил ни единого бранного словца.

Из песни получалось, что в эпоху сотворения Яви злополучный Волос был то ли слугой, то ли воплощением Злебога. Побеждённый силами Правды, израненный змий уполз в глубокие пещеры, где и заснул до худших времён.

— Значит, Злодий Худич не отступил, — прошептал Иван Егору на ухо. — Плотно работает, паскудник. Сначала чуть Рарожича не загасил, потом эти твари четырёхрукие в Тридевяцком княжестве, потом кочевники попёрли, да ещё и Мировое Древо спилили. Теперь Кощей и сразу змеюка эта...

— Угу, — невесело промычал Егор, мысленно возвращаясь к недавним подвигам.

— Знаешь, братан, нам надо по быстрому ключ вернуть, потом мухой к Карачуну, пусть он нас из этого проблемного мира домой отсылает. Из всех щелей нечисть всякая прёт, а мы с тобой не железные. Да и вообще, не наше это дело.

— Ну, не знаю, — нахмурился ефрейтор Емеля. — Мне почему-то кажется, что наше. Я всё понимаю, но вот чувствую, неспроста мы тут...

— Лирика, — отрезал Иван. — Домой хочешь?

— Да.

— Вот и всё. Тогда надо двигать мослами прямо сейчас.

— За Кощеем?

— Помнишь, что Розглузд говорил? Жжёшь, а ему по фигу. Голову рубишь, новая отрастает. Как ты его победишь? — спросил Старшой.

— Не знаю, — признался Егор.

— То-то же, — покровительственно протянул Иван. — На этот случай у нас есть князь задольский, то есть я. Внимание, брателло, правильный ответ: у нас есть радио! Сначала оно уморило плясками мангало-тартар, теперь вот усыпило гадюку-переростка. Справится и с Кощеем!

— Мозг! — уважительно сказал ефрейтор Емеля.

— Вестимо, — важно согласился Иван, вставая из-за стола.

Поклонились князю и народу, попрощались и отправились из Мозгвы, благо ещё не завечерело. Никто не держал: князь положительно опасался пришлых героев. Вдруг юный выскочка — новоиспечённый князь — предъявит права на престол? Ушлые ребята и везучие, народу по нраву, чем чёрт не шутит?

В городище к братьям Емельяновым присоединились Симеоновичи и Хлеборобот. Тронулись.

На Алой площади всё ещё распиливали тело древнего Волоса, усыпальница Кощея стояла сиротливо без охранников. Золотые головы кумиров глядели на всё это неодобрительно.

Юрий Близорукий был несказанно рад тому, что богатыри изъявили немедленное желание приступить к истреблению Кощея, и не пожалел ни еды, ни питья, ни лошадей для семерых Симеоновичей.

Взяли курс на юго-восток, к выжженной степняками Отрезани. Покинув Мозгву, отряд из девяти человек миновал широкие жёлтые поля и углубился в лес. Дорога пустовала — народ ещё не пришёл в себя после ордынского набега, купцы предпочли переждать смутное время. Впрочем, если разбойники и были, то они благоразумно прятались, увидев маленькую дружину Ивана да Егора.

Стало темнеть, и путешественники разбили лагерь. Работяги Симеоновичи слаженно организовали костерок и пару шалашей, молчаливый колобок забился под куст ракиты и затих, а близнецы расседлали своих лошадок и бездельничали, разговаривая на неприятную тему.

— Чего надулся? Или мозговский хмель не в жилу пришёлся? — спросил Старшой.

Он заметил, что ефрейтор всю дорогу был мрачнее пасмурного небосвода, который грозил дождём.

— От пивка, конечно, дурновато, но это ерунда. Фиговое предчувствие, братка, — пробубнил Егор. — Помнишь, когда мы в прошлый раз в Легендоград двигались? Чем ближе к Лиху Одноглазому, тем неспокойнее. Вот и сейчас как-то не по себе. Что-то должно случиться.

— Да ну тебя в сопло! Блин, а я думал, ты избавился от лузерского нытья, — с досадой проговорил Иван, усаживаясь на поваленный ствол. — Сколько раз я тебе внушения делал? Не гоняй плохих мыслишек, не уламывай себя на проигрыш. Смотри: Лихо Одноглазое мы замочили, а на пути в Отрезань никаких уродов не числится, так?

— Вроде бы... — Емельянов-младший прищурился, занял место рядом с братом. — Только ведь ещё вчера ты ничего не знал о Волосе. А он был.

— Типун тебе на язык, ну, и вообще, не каркай! — по-стариковски воскликнул Старшой. — Ты хоть в курсе, что в Эрэфии ты типа суперзвезды и примера для подражания? Так не раскисай!.. А караул мы обязательно организуем. Ну, и давай, что ли, радио послушаем, вдруг чего напророчит.

Егору приёмник не нравился, парень помнил, как пострадал из-за «Альпиниста», потеряв речь. Было ясно, что сейчас радио в надёжных руках Ивана, а не в коварных цапалках покойного колдуна Перехлюзда, но инстинкты советовали держаться от приёмника подальше. Ефрейтор даже слегка отодвинулся. Однако понимал, что вещица из нашего мира, не раз проявившая себя с лучшей стороны, могла помочь и сейчас.

Извлечённый из мешка «Альпинист», как всегда, волшебным образом заговорил:

— ...бригада следователей. На месте преступления уже найдены улитки. Это не первый случай на этой неделе, когда милиция обнаруживает улиток вместо улик, — бодро, но тревожно тараторил молодой диктор. — А спонсор наших новостей — крем «Престиж». «Престиж». Намазал и блестишь!

Отзвучала короткая музыкальная вставка, и ведущий продолжил словоизвержение:

— Новости спорта. Чтобы наши футболисты играли лучше, было принято решение ужесточить правила чемпионата. К жёлтой и красной карточкам предлагается добавить чёрную. Плохо играешь? Чёрная карточка. Расстрел.

Жахнули несколько тактов похоронного марша в весёленькой обработке.

— И только что пришло сообщение главного информагентства. В порядке эксперимента на маршруте Москва-Владивосток кондукторы начали высаживать безбилетников. Кроме «зайцев» сильно возмущается экипаж авиалайнера — из открытой двери сильно дует.

Снова прогрохотала бравурная музыка.

— А в вечернем выпуске слушайте репортаж из ночного клуба, где посетители со слезами на глазах наблюдали стриптиз Чиполлино.

— Ересь, — вынес вердикт Старшой, размыкая контакт.

Он спрятал радио, повесил мешок на сучок.

— Я так понимаю, пророчеств не прозвучало? — с иронией поинтересовался Егор.

— Или мы их не поняли. — Иван пожал плечами.

Поужинали, обговорили порядок дежурства. Дозорные функции полностью взяли на себя Симеоновичи, и Старшой не без удовольствия подумал, что быть князем здорово. С мыслью о собственном городе Ларце он и заснул. Младший брат захрапел, не успев опустить голову на скатанный в валик куний плащ.

Утро выдалось прохладным и сырым от тумана. Близнецам показалось, неестественный жар, который возник из-за того, что в октябре приоткрывались врата Пекла, стал сдавать позиции, и затянувшаяся осень, постепенно превращавшаяся в весну, начала клониться к зиме. Впрочем, вчерашняя хмарь развеялась, и солнце, быстро уничтожив белёсые клочья тумана, стало пригревать с новой силой. Природа всё ещё не оправилась от удара Злодия Худича.

— Как прошла ночь? — поинтересовался Егор у Неждана, сидевшего возле костра.

— В полночь лошадёнки поволновались, брат Невсрок тогда дозор держал. Но ничего не произошло, видать, зверь лесной рядом рыскал.

Проснулись остальные Симеоновичи. Наскоро позавтракали, затушили костёр, оседлали лошадей.

— Так, а где мой мешок? — озадачился Иван.

— Ты же его на бревно повесил, — буркнул ефрейтор.

— Верняк! — Старшой хлопнул себя по лбу. — Вот же он!

Мешок оказался подозрительно лёгок.

Парень торопливо развязал тесьму, раскрыл и завопил:

— Радио!!! Радио где?!

***

Кикимор никто не видит, кикиморы обречены на одиночество. В них превращаются не от хорошей жизни, не в награду за праведные поступки. Кикиморами не рождаются, ими становятся.

Несчастная женщина Ненагляда встала на путь Кривды давно, и грех её был велик. С тех пор она служила Злодию Худичу и говорила с ним так же, как многие его соратники, — во сне.

Сегодня она ступила в знакомый чёрный коридор, пропитанный жаром Пекла, в хорошем настроении. Ненагляда приветствовала тьму и особенно радовалась зною, потому что в Яви кикиморам постоянно холодно.

Место, куда попала Ненагляда, целиком состояло из кромешного мрака. Ни искорки, ни лучика. Тем не менее, предметы и фигуры были вполне различимы, чёрный цвет обнаруживал неожиданные оттенки. Даже кикимора обрела некое подобие видимости: она с интересом осматривала руки, похожие на неясные сгустки чернильного тумана.

Остановившись перед дверью, словно вырубленной из мрака, Ненагляда ждала появления повелителя. Наконец, жар заметно усилился, и дверь распахнулась.

Возникший на пороге Злебог воспринимался абсолютно чёрным пятном, поглощающим местные скупые намёки на свет, притягивающим внимание, подчиняющим волю, но при этом бесконечно жарким.

— Повелитель, я разбила гадкий предмет на сотни маленьких кусочков и утопила их в болоте! — радостно и трусливо проверещала Ненагляда.

Вместо ожидаемой похвалы кикимора услышала недовольный глубокий голос, в котором длился рёв адского пламени:

— Почему ты не умертвила проклятых мной богатырей?

— Братьев охранял какой-то гадкий человечишко, повелитель! — Ненагляда почти скулила. — Я несколько раз с разных сторон подбиралась к шалашу, оставалось лишь дотянуться до оружия и поразить Егория и Ивана, но страж, как нарочно, вставал от костра и шёл прямо на меня, и я отступала. Потом меня учуяли лошади, я схватила магический предмет и скрылась.

— Скрылась она, — глухо взревел Злодий. — Дура, ты и так невидимая! Смогла бы их изничтожить?

— Они такие красивенькие, — проскулила рабыня Худича. — Я бы постаралась...

— Постаралась?!

Кикимору захлестнула раскалённая волна воздуха, и она взвизгнула.

— Ладно, ладно, не страшись, моя верная раба, — успокоился повелитель Пекла. — Ты сделала великое дело, посмотрим, как обойдутся великие богатыри без своей волшбы. Отдыхай пока, вскоре понадобишься.

— Приказывай сейчас! — исступлённо воззвала Ненагляда.

— Не спеши, — отрезал Злебог, чёрная дверь захлопнулась, и кикимора резко проснулась на болотном мхе, в Яви.

Мох, между прочим, тлел.

Глава третья, в коей поворачиваются оглобли, возникают препоны, а многие нити сплетаются в большой узел

Я в ответе за свои ошибки. И вы – тоже.

Джордж Буш-мл.

— Дурилка я пьяная, растяпа дубовая! — Иван Емельянов в сердцах пнул головёшку. — Расслабился, блин...

— Да ладно, с кем не бывает, — попробовал утешить брата Егор. — Зато все остальные волшебные штуковины не тронуты.

— Иди ты! — вспылил Старшой. — Как мы теперь Кощея прижмём?

— Ну, я ему в дыню...

— «Я ему в дыню», — передразнил Иван. — Его надвое не располосуешь, я же тебе говорил.

Симеоновичи и колобок, молча слушавшие перепалку воронежских витязей, зашевелились. Непредохронька, коренастый парубок вдвое меньше ефрейтора Емели, передал повод коня Невсроку и приблизился к спорщикам.

— А мы его заборем. Ты, Егорий, мои ухватки видал. Справлюсь с Кощеем!

Емельянов-младший кивнул Старшому, мол, этот справится. Тот вздохнул:

— Мне на вчерашнем пиру Розглузд рассказал про вашего Кощея... Он перед уходом из Мозгвы к одному боярину домой наведался. Десятерых убил. Волхвы утверждают, что жизненные силы выпил. Без борьбы и шуму, заметьте. Ты к нему подойти успеешь, Непредохронька?

— Я успею! — подал голос долговязый Неждан-скороход и сделал быструю пробежку вокруг полянки, где находились путники и их шалаши.

Мгновенно став полупрозрачным, Неждан будто многократно скопировался, затем слился в цветную полосу, и она вихрем замкнулась в широкое кольцо. Затем скороход снова «воплотился». Пробежка длилась от силы секунду.

— Детский сад какой-то. — Иван опустил руки. — Все там поляжем, как с боярином тем было. Значит, будем думать.

Сев на злополучный ствол дерева, Старшой обхватил голову руками и стал раскачиваться вперёд-назад, стимулируя мысль.

— Давай, братка, рождай идеи, — подбодрил Егор.

Через пару минут Иван хлопнул ладонями по коленкам и сказал:

— Главный козырь мы, то есть, я профукал. Значит, сначала надо узнать, как там упаковал Кощея в гроб их легендарный Илья. Ну, и про смерть с яйцом надо выяснить. Я понимаю, что такую справку нам может дать только вещий Бояндекс. На кота Баюна надежды нет, да и далеко он уже, наверное, под Торчком-на-Дыму. Карачун тоже не всё знает, как мы убедились. К тому же Легендоград ближе Торчка-на-Дыму. Остаётся Бояндекс, да. Так что, пора в Легендоград.

— Мозг! — оценил Егор.

— Где-то я это слышал, — пробурчал Иван, в который раз мысленно кляня себя за беспечность.

Путешественники повернули коней на северо-запад. «Глупее не придумаешь, — размышлял Старшой, болтаясь в седле. — Ну и кто из нас больший неудачник: я или братан? Нет, не раскисать, Ваня! Зато ты увидишься с княгиней Василисой. И потом, этот самый Бояндекс действительно знает всё».

— А Мозгву мы объедем! — сказал он спутникам.

***

Любая власть с ног до головы пронизана интригами, конфликтами интересов и прочей бякой, в простонародье именующейся склоками и вознёй. За главенство борются, за богатство грызутся, за независимость сражаются, одеяло на себя тянут, привилегии выпрашивают, врага подсиживают, с недругом лицемерно братаются, друзей стараются не заводить, чтобы не получить нож в спину. Таковы власти. Не хотите — не влазьте.

Близнецы Емельяновы видали несколько княжеств, но глубже всего им «посчастливилось» проникнуть в тайны самой изощрённой элиты Эрэфии — легендоградской. Здешняя ситуация была сложна и утяжелялась многими факторами.

Княгине Василисе досталось в наследство государство, где волхвы многие века подчинялись гражданскому руководителю и всё это время старались избавиться от влияния князей на свою жизнь. Кроме того, здесь была чрезвычайно своевольная боярская дума, носившая умное название ценат. Ценат всячески осложнял руководство княжеством, затягивая принятие важнейших решений. Ещё Легендоград был городом-портом с богатым купечеством и прочим сбродом.

Этот серпентарий требовал постоянного присмотра и руководства, и у Василисы Велемудровны опустились бы руки, кабы не поддержка крепкой дружины и добротно работавшего сыска. Существенно поредевшая дружина как раз вернулась из похода против мангало-тартар, а сыск бдел беспрерывно.

Когда Шарапка принёс Василисе тревожную весточку от Скипидарьи, княгиня в то же утро собрала воеводу, начальника магического сыска и руководителя простой службы.

Тридцатилетний богатырь Волобуй, вернувшийся из похода героем, не растерялся, услышав новость о надвигающихся латунцах.

— Душа наша княгиня, — произнёс воевода, кланяясь в пояс. — Вчера передо мной держали ответ старшины наших застав. Никто из них не высказал тревоги. На закатном рубеже всё спокойно. Надёжны ли твои источники?

Красавица Василиса тряхнула чёрной косой, наморщила носик:

— Тянитолкаевская бабка предрекает страшное... Да, она недужила, однако сейчас находится в добром состоянии духа и тела. Я только что ходила к ней. Её имя и убеждённость, с коей она повторила свои пророчества, говорят сами за себя.

Волобуй слегка покраснел и, стараясь подобрать верные слова, сказал:

— Возможно ли полагаться на гадалку?

— На эту — да! — подал голос Еруслан, главный маг Легендограда.

Обычный человек, среднего роста, в серой строгой одежде был практически незаметен на фоне могучего воеводы. Одёрнув кафтан, глава волшебного сыска сделал шаг к трону, на котором сидела Василиса, и продолжил:

— Предсказания этой вещуньи славятся на всю Эрэфию. Скипидарья помогла пришлым витязям Ивану да Егорию, вовремя предупредила Тянитолкаев о мангало-тартарской угрозе. На свою беду, князь да бояре её не услышали. Имеем ли мы право повторить ошибку разорённого княжества?

— Не стану кривить душой, — сказал Волобуй. — Дружина устала. Мало нас. Ополчение мы, конечно, соберём, да больно круты, по слухам, латунцы. И пойдут они не одни, обязательно заручатся помощью кочеврягов. А уж эти никак не хотят простить нам господства над Раздолбалтикой.

— Да, нам придётся несладко, — мягко произнесла княгиня. — На кого мы можем опереться?

— На князя задольского Ивана и его брата Егория, — моментально ответил воевода.

Василиса Велемудровна, уже знавшая о том, что Старшой стал князем диковинного города-государства, погрустнела:

— Успеем ли? Скипидарья отпустила нам седмицу.

— Я тебе говорил, душа наша княгиня, по возвращении из Мозгвы: богатыри отправились Кощея воевать, — напомнил Волобуй.

— То-то и оно... А вы, сыщики, что скажете о настрое в городе?

Настал черёд вступить в разговор и Радогасту Федорину сыну. Внимательные, цепкие к деталям глаза оторвались от изучения огромного герба, висевшего на стене за троном Василисы, и прямо взглянули в прекрасное лицо княгини. Умник Радогаст, сыскарь лет тридцати, как бы нерешительно дотронулся пальцами до седого виска, затем спрятал руки за спину и заговорил, заикаясь:

— В-волнений не замечено. Недавно прибыло купеческое п-посольство из Немчурии, за ним неусыпно с-следим, но пока п-поводов для бес... беспокойства нет. Я усилю н-наблюдение. Купец Швайнмауль ищет встречи с ценаторами.

Еруслан вклинился, придержав коллегу за рукав коричневого кафтана:

— Гости[1] часто кланяются боярам, конечно. Коль Скипидарья предостерегает, отнесёмся к немчурийцам сторожко.

— Вот и правильно, — кивнула княжна. — Вы уж не допустите смуты и заговора, милые. А ты, Волобуй, помаленьку собирай ополчение.

— Так без решения цената нельзя, — насторожился воевода.

— Будет разрешение, — пообещала Василиса. — Но ты сам их знаешь, бояр наших, потому действуй пока по возможности тихо.

На этом совещание закончилось, и мужчины покинули гербовую залу.

Княгиня встала, подошла к изображению, которым так интересовался Радогаст. На фоне огромного щита красовалась большая жар-птица, вылитая из золота. Она раскинула мощные крылья, две хохлатые головы глядели в разные стороны. Клювы были раскрыты.

— Всё-таки надобно, — сказала себе девушка.

Придвинув трон к гербу, она встала на мягкое атласное сиденье и дотронулась до языка жар-птицы. Золотая голова проморгалась, развернулась на неожиданно гибкой шее и уставилась на княгиню.

— Кто заставил меня говорить? — прокаркала птица.

— Тебя за язык никто не тянул, — с улыбкой ответила Василиса Велемудровна.

Золотая птаха снова замерла. За стеной что-то глухо щёлкнуло. Гербовый щит распахнулся, открывая путь в подземелье.

Спустившись по винтовой лестнице, освещённой волшебными светильниками, девушка попала в узкий коридор, а затем в большой круглый зал — копию верхнего, гербового.

В самом центре, в мраморном полу торчала массивная серебряная клюка. На ней неподвижно сидела большая, с человека, птица. Птица отчаянно сияла, и княгиня зажмурилась, чтобы не ослепнуть.

«Дремлет?» — озадачилась Василиса.

— Рарожич, — позвала она.

Птица вздрогнула. Единственная голова открыла глаза, горящие солнечным светом.

— Исполать тебе, Велемудровна, — сказал усталый мужской голос, словно звучащий отовсюду.

— Здрав будь, вещий птах. — Девушка поклонилась. — Уж не хвор ли ты? Спишь вот, вполсилы светишься...

Княгине и вправду подумалось, что раньше Рарожич сиял ярче.

— От тебя не утаишься, в корень зришь, — ответил потомок древнего бога. — Раны открылись.

Василиса вспомнила, как птица чуть не умерла на её руках, какое ощущение вселенской безысходности тогда возникло. На глазах девушки выступили слёзы.

— Не так всё плачевно, — с теплом сказал Рарожич.

— Но почему? Почему сейчас?

— Не долечился, стало быть, а воевать пришлось, как ты помнишь. — Птах невесело усмехнулся. — Что же случилось на сей раз?

— Латунцы.

— Одно к одному. — Рарожич топнул лапой.

— Посоветуй... — по-детски попросила княгиня.

Она почувствовала на себе пристальный взгляд, проникший в самое нутро, в душу.

— Всё делаешь правильно, — промолвил советчик. — Опасайся измены. А сейчас прости, я устал, мне надо... покоя.

— Ты выздоровеешь?

— Да, да... Иди, Велемудровна, готовься к войне. — Голова легла на грудь, усталые веки сомкнулись.

— Может, что-нибудь?..

— Не нужно. Благодарю.

Василиса оставила священную птицу, прячущуюся от слуг Злебога под землёй. У девушки было сумрачно на душе, княгиня ждала от этой встречи совсем другого.

— Всё одно сдюжу, не дождётесь, — цедила она сквозь зубы, поднимаясь по ступенькам в гербовую залу.

А внизу неслышно стонал Рарожич, заклиная себя: «Только бы дотянуть до главного боя...»

***

Богини-ткачихи не знают усталости. Разноцветные нити сплетаются в сложный причудливый узор, и люди, которые не должны были бы встречаться во второй раз в жизни, те, кого судьба раскидала сначала слишком далеко друг от друга, вдруг снова стремятся в одну точку на карте. И можно не сомневаться: не разминутся.

Бывший разбойник Заруба Лютозар, человек сложнейшей судьбы, знал о нитях-жизнях не понаслышке. Сейчас Заруба ехал на коне из Торчка-на-Дыму в Легендоград и раздумывал о последних событиях и грядущих делах.

Щуплый, маленький и неприметный мужичок пылил себе по дороге, изредка переговаривался с мышью, сидевшей на его плече, но почти всё время молчал. Мышь молчать, очевидно, не умела, поэтому либо трепалась, либо пела писклявым голосом, подыгрывая себе на миниатюрных гусельцах и ухитряясь не упасть. Встречники бросали заинтересованные взгляды на диковинного зверька, но потом встречались глазами с Зарубой, и мгновенно теряли тягу к искусству. Лютозар смотрел тяжело и холодно, всякий человек мгновенно распознавал взор убийцы. Рукоять меча, торчавшая из-за плеча маленького страшного человека, тоже не сулила ни лёгкой поживы, ни потешной драки.

Выучившийся в далёкой Тыпонии разбойник не выказывал слабины, и даже ярмарочная толпа излишне широко обтекала Зарубу, когда он шагал через города и сёла, ведя коня под уздцы.

Изредка, на привале, Лютозар поднимал рукав чёрной удобной рубахи и подолгу смотрел на тёмный переливающийся синими оттенками браслет. В эти минуты разбойник вспоминал о легендоградском маге-сыскаре Еруслане. За ним числился должок. Заруба больше не хотел сеять смерть, но для Еруслана он намеревался сделать исключение. Никто не смеет посягать на свободу настоящего тыпонского воина-убийцы, даже большой чародей, которым сыскарь, несомненно, являлся.

Ещё у Лютозара было обязательство. Это обязательство он дал самому взыскательному судье, что может быть у человека, — себе. Зарубе в своё время понравились два парня-богатыря Иван да Егорий. От тянитолкаевского боярина Полкана Люлякина-Бабского он получил работу по их охране, но поручение давно было забыто, а симпатия к заезжим юным витязям осталась. С ними он воевал против полчищ четырёхруких жрайков. В этой битве он получил тяжёлое ранение и впал в долгое забытьё.

Очнулся Заруба в доме вещего старца Карачуна. Топча дороги Эрэфии, разбойник с удовольствием вспоминал ведуна и немного удивлялся теплоте, с которой о нём думал. И дело было не в снадобьях, которыми Карачун вернул Лютозару былую силу меньше, чем за трое суток. Неким чутьём разбойник уловил: перед ним вселенских масштабов старикан. И тут же получил своеобразное подтверждение.

Заруба стал маяться, собираться в путь, хотя не знал, куда отправиться. Пошёл за советом к старцу. Тот по обыкновению сидел возле дубка, высаженного на самом верху «висячих садов» Торчка-на-Дыму. Дубок был непростым. Во-первых, рос не по дням, а по часам. Во-вторых, его постоянно атаковали паразиты, начиная тлёй и заканчивая наглыми галками и кротами. Галок распугивал пернатый слуга Карачуна — большой говорящий ворон, а кротов ведун укрощал сам, колдуя.

— Видишь, как силы Кривды пытаются новое Мировое Древо задавить? Стоило мне дубок начать взращивать, как они тут как тут: тля, гнус, гусеница, червь окаянный, жук-прожорка... Сущее оглоедство, — не оборачиваясь, сказал старец. — За советом, Зарубушка?

Лютозару оставалось лишь в очередной раз принять как данность могущество Карачуна — годами натренированный тихий шаг не услышал бы и сторожевой пёс, а дед, гляди-ка, распознал крадущегося разбойника.

— Да, старче. Пора, но неведомо куда.

Карачун усмехнулся:

— Дело молодое. Вечно бы нестись сломя голову, а потом уже разбирать, в какие дебри дурь завела. Ладно, сейчас подойдёт волхв, сменит меня ненадолго. Посмотришь, какие тебе пути Доля уготовила.

Спустя четверть часа ведун и разбойник вошли в дальнюю келью земляного дома Карачуна. Лютозар попал сюда впервые и встал на пороге, дивясь открывшемуся зрелищу.

В тёмной комнате без окон летали тонкие, светящиеся, словно лучи, разноцветные нити, сотни, тысячи нитей. Удивительная структура почти не изменяла своей конфигурации, вращаясь вокруг центра кельи. Заруба рассмотрел в этой странной воздушной каракатице несколько крупных узлов.

— Города, — пояснил старец, потом ткнул кривым пальцем в один из «клубков». — Торчок-на-Дыму.

Потом Карачун что-то прошептал, и свечение нитей поблёкло, остались лишь две яркие: одна зеленоватая, вторая красная. Первая, похоже, оплела все узлы по нескольку раз, и Лютозар догадался, что это линия жизни старца. Вторая была не столь длинна.

— Скумекал? — усмехнулся ведун. — Вот Тянитолкаев, вот Легендоград, вот путь твоего детства — Персияния, Тыпония... Помотало тебя, сынок...

— Было дело, — пробурчал Заруба, не любивший вспоминать детство, проведённое в рабстве.

— Вот оне, братья Иван да Егорий. — Вспыхнули ещё две нити, яркие, золотые, почти солнечные. — В Легендоград стремятся, хотя спервоначалу на восток шли.

Старец помолчал, оглаживая редкую седую бороду. Разбойник почтительно ждал продолжения. Затем вещун отмер, шагнул к полотну жизни, дотронулся до нескольких нитей, они принимались светиться каким-то бегающим сиянием, но от повторного прикосновения погасали. Карачун покачал головой:

— Не сберегли ключа-то... Кощей вернулся.

Ещё постояв и бессвязно побормотав перед узлом, который отрекомендовал как Легендоград, старец отступил к выходу и плавно взмахнул рукой, зажигая все нити.

— Нехорошо, — чему-то своему попенял ведун и посмотрел на Зарубу.

— Так это... — Разбойник долго подбирал слова. — Оно только показывает? Или можно любую нить порвать, а то и потянуть в нужное направление?

— Можно. Но за одной потянутся другие, спутается свободное плетение. А какие-то чужие нити вовсе не сдюжат натяжения, порвутся. Стало быть, смотреть смотрю, но вмешиваться не смею. Тут уж как богини наплетут да как люди сами нахороводят. Айда отсель, пора тебе в Легендоград. Война там будет, и наши богатыри туда стремятся...

Разбойник собрался мигом. Не удалось избавиться от Гамаюна, мышь очень просилась в поход. Старик дал снеди, князь Хоробрий, глава Тридевяцкого княжества, пожаловал коня. Провожал разбойника лишь ведун.

— Вижу, ты крови хочешь... Ну, одного человека. Не мсти ему сразу. Допреже оборони близнецов. А там, глядишь, одумаешься. В добрый путь!

Вот и рассматривал теперь на привалах Заруба свою руку с волшебным браслетом, но никак не находил поводов «одуматься». Понятия чести тыпонского сумеречного воина превыше всего. Сыскарь Еруслан должен ответить.

Ехать по местностям, только что разорённым мангало-тартарами, было печально и как-то неудобно, будто сам виноват: проспал, не сражался с разнузданным кочевником. И плевать, что провалялся в беспамятстве. Не оправдание.

Лютозар поймал себя на мысли, что знакомство с близнецами-витязями сильно его изменило. Было в этих пареньках нечто большее, нежели сила одного и магические штучки другого. Ну, богатырь. Ну, ударом останавливает любого. А Иван? Куском бумаги исход битвы решил. Удачливые? Ловкие? Конечно. Но главное, эти ребята вернули людям Эрэфии забытое со времён старой Рассеи чувство: «Преград — нет. Мы — победители».

«Нужно ли укорять себя? Не лучше ли смотреть в будущее?» — с некоторым раздражением думал Заруба, стараясь отвлечься от писклявых песенок Гамаюна.

Мышонок, изнывая от недостатка внимания и желая разогнать хмурое настроение спутника, крикнул на одном из привалов:

— Эй, лихой ты мой товарищ, слушай песнь!

Зазвенели серебряные струны, зазвучал задорный голос:

...Девка парня поборола, Чёрну шляпу с кудрей сшибла, Русы кудри сколочила, Синь кафтан да разодрала.

Пошёл молодец, заплакал. Девка парня сожалела, Чёрну шляпу принадела, Русы кудри причесала, Синь кафтан да призашила[2].

[1] Гостями в древней Руси называли купцов.

[2] Отрывок из русской народной песни.

Глава четвёртая, в коей близнецы обретают знания, но теряют время

Эти господа всезнайки встречаются иногда, даже довольно часто, в известном общественном слое.

Ф. М. Достоевский

Через два дня после потери радиоприёмника братья Емельяновы, колобок и Симеоновичи въехали на улицы Легендограда. Иван уже не корил себя за беспечность, приняв утрату ценного волшебного артефакта как серьёзный, но не смертельный урок. Старшой вообще был неисправимым оптимистом и не мог долго горевать. Близнецы всю дорогу мысленно переносились домой, в Воронеж. Егор, более склонный к печали, всё вздыхал, как там родители. По вычислениям получалось, что Емельяновы отсутствовали в нашем мире больше полутора месяцев. Даже не верилось: насыщенность событиями удлинила этот срок раза в четыре.

Ефрейтор Емеля представлял, как страдают в неизвестности батя и особенно мамка. Если сыновья должны были вернуться из армии полтора месяца назад, то где они, что с ними?.. Хотелось гнать коня, спешить, бежать, вломиться к предсказателю Бояндексу, потом метнуться на восток, быстренько набить дыню Кощею и через Карачуна — домой, в настоящую Россию.

Иван разделял нетерпение младшего брата и не раз вздыхал о том, что несколько дней назад потерял сверхбыстрого помощника — серого волка. Правда, вдевятером на волке не покатаешься. Пришлось просто смириться с походным темпом движения.

Грустил и Хлеборобот. Не раз помогавший близнецам колобок теперь корил себя чуть ли не во всех несправедливостях мира, хотя поразмыслил и понял, что выпустил Кощея Бессмертного, находясь под властью Злебога.

Семеро Симеоновичей поводов для грусти не имели. Были крестьянами, стали дружинниками. Да чьими! Иван да Егор — новая обнадёжа Эрэфии! Быть кметями таких славных богатырей, считай, войти в былины и песни. Скороход Неждан сбегал по поручению Старшого в град Ларец, проверил, как там идут дела. Вотчина князя Ивана работала, как часы. Народ не баловался, трудился, супостатов под стенами чудесного города не водилось. Оставшийся путь Неждан расхваливал своим братьям виды Ларца.

Но вот копыта лошадей зацокали по тёмным камням прямых улиц Легендограда. Гранитные дома и кумиры высились, упрямо попирая низко бегущие облака. То и дело с моря налетал солёный ветер — Раздолбалтика волновалась. Многие горожане узнавали близнецов Емельяновых, приветствовали витязей-героев. Народ помнил, кто защитил княгиню.

— Давай сразу к Бояндексу? — предложил Егор.

— Некрасиво как-то, — возразил было Иван, а потом махнул, дескать, не до этикета, княгиня подождёт.

К терему не поехали, повернули к Ценатской площади. Посреди неё высился огромный камень, на котором стоял Железный Всадник — памятник основателю Легендограда. Князь Путята протягивал десницу к Раздолбалтике, как бы говоря: «И это моё». Под копытами металлического коня затихарился такой же змей. При взгляде на него Егор улыбнулся: не чета Волосу, не чета.

Свернув налево, близнецы и их провожатые прокатились по гранитной набережной вдоль высоких домов с огромными окнами и лепными украшениями. У самого высокого остановились. Спешились, поручили коней Симеоновичам и поднялись на крыльцо.

Возле дубовой двери красовалась знакомая Емельяновым мраморная табличка:

БОЯНДЕКС ВЕЩИЙ

Приём челобитчиков:

ежеутренне с рассвета до полудни.

Ефрейтор Емеля хмыкнул и аккуратно, чтобы не разбить, постучал кулаком в дверь. Силушка богатырская требовала окорота.

Глухо загремел засов. На крыльцо вышел хмурый бородач. Он ничуть не изменился с тех пор, как воронежцы посещали предсказателя: тот же грязный фартук, прикрывающий несвежую одежду, та же рубаха, закатанная до локтей, да заляпанные руки.

— Ходют здеся, кому дел нет, — пробурчал он. — Чаво хотитя?

— К Бояндексу. — Старшой взял несколько надменный княжеский тон.

— Всем к нему... Э, а вы тут недавно были! — Чёрный от сажи палец ткнул в сторону братьев.

— Именно! — подтвердил Егор, обрадовавшись, что их узнали.

— Тогда не положено. Раз в год к нему потребно. Иначе никакого спасу от вас всех ему не будет.

— Хватит бюрократии! — рассердился Иван. — Веди к нему, а то... а то... а то Василиса тебя сошлёт сосны валить!

— Ты меня княгинею, того самого, не пужай! — Борода мужика стала топорщиться ещё воинственнее, глаза заблестели праведным гневом. — Она по моему поклону скорей тебя сошлёт!

— Малый на драку нарывается, — сказал увалень-ефрейтор брату.

— Угу, на отрыв башки, — кивнул Старшой.

Бородач ловко заскочил в дом и начал закрывать дверь. Тут за его спиной раздался визгливый голос:

— Впущай, асмодей!

— Услышал, истукан, — пролопотал мужик и символически сплюнул. — Заходитя, спинокусы.

Он повёл близнецов по широкому коридору, заученно их инструктируя:

— Значить, руцами вещуна не имать, каверзы не строить, глупых вопросов не оглашать. Взлелейте внутри себя почтение к величайшему уму древности, с помочью науки дожившего до нас, грешных.

Оставив неприятного дядьку за двустворчатой дверью, парни попали в просторную квадратную залу без окон. Синеватый волшебный свет струился с потолка, падая на золотую статую — стоящего в неглубокой нише бородатого деда. Перед фигурой находилась одинокая лавка для посетителей. Старец красовался не голышом: статую покрывали атласные одежды, расшитые жемчугом.

— Садитесь, гостюшки дорогие, — скороговоркой проскрипел Бояндекс, не дожидаясь приветствия.

В голосе вещего старца отчётливо звучала ирония, а Старшому показалось, что пророк ещё и тяготится одиночеством, оттого и угадывалось некое нетерпение. Братья сели, собираясь с мыслями.

— Навоевали вы славно, — одобрительно проговорил многознатец. — Теперь хотите узнать, как одолеть Кощея, так?

— Да, — подтвердил Иван.

— Погодите.

Внутри оракула щёлкнуло, тренькнуло, затарахтело. Минуту-другую Бояндекс издавал разные механические звуки, затем наступила тишина.

— Отлично, — похвалил себя старец. — Кощей Бессмертный. Возраст: не установлен. Дарования: волшба, ратное дело, злодеяния. Первое упоминание восходит к временам древних богатырей Рассеи. Витязь Илья победил Кощея при помощи меча-кладенца, да кинжала-леденца. Последний оказался не нужен. Кладенец, по-видимому, имеет над Кощеем власть. Заключённый в хрустальный гроб волшебник проспал до недавнего времени и был разбужен Хлебороботом — магическим колобком. Золотой ключ позволил открыть гроб, с откачанным воздухом. При поступлении воздуха и питье воды Кощей не только очнулся, но и восстановил кое-какие силы. Теперь он движется к Яицким горам, где находится его замок.

— Кстати, о яйцах, — вклинился в монотонную речь Бояндекса Старшой. — Что там про смерть его известно?

— Верно, смерть Кощеева была вместе с яйцом утеряна до победы Ильи. Есть предание, что похищенная у Кощея смерть попала в руки одной девушки. Якобы яйцо разбилось, а златая иголка попала в стог сена. Парень с девкою залезли в стог, где и нашли магическую иглу. Сила иглы обольстила девицу и заставила убить любимого. Лиходейка, послушная зову иглы, отправилась в Яицкие горы. Там, в пещерах, она и живёт по сей день, вышивая и плетя паутину.

— Паучиха, что ли? — хмыкнул увалень-ефрейтор.

— Да. Игла-то непростая. Если найдёте и переломите, то Кощей отдаст концы без боя. Но считаю, вам следует поспешить. Я не я буду, если он уже не ищет свою смерть. Хе-хе... Смешно получилось: «ищет смерти», но в прямом смысле. — Бояндекс поворочал шестерёнками, скрытыми от глаз близнецов, имитируя смех, и вдруг резко замолк.

Емельяновы напряглись: вдруг этот странный полумеханизм-полумозг сломался прямо у них на глазах? Но тут что-то щёлкнуло, звякнуло, и вещун продолжил речи совсем другим голосом, тревожным:

— Токмо ныне над Легендоградом тучи, ведаете ли, нависли. Повоевать вам придётся. С латунцем... Так что к иголке можете не успеть. Зато остаётся что?

— Меч-кладенец, — мгновенно отреагировал Иван, прикидывая.

— Истину глаголешь, отроче! — визгливо воскликнул Бояндекс. — Кладенец! Он отчего кладенец? Оттого что положен в заветном месте. А ещё от слова стародавнего «укладный», то бишь стальной. Это очень древнее оружие, сыны мои... Очень. Где оно токмо не лёживало. И под туловом Святогора-богатыря меч во гробу ржавел, и в стене замурованный томился, и под курганом у головы былинного Еруслана Лазоревича, и Аспид-змеем оборачивался. Вот он каков!

— А сейчас-то где? — подтолкнул беседу ближе к делу Старшой.

— Где-где... — Золотой дедок, похоже, обиделся. — В Ирии пресветлом. Аккурат под камнем Алатырём, что у реки Смородины лежит у корней Мирового Древа. Туда его положили, дабы не искушать богатырей силою. Очень уж соблазнительные преимущества от кладенца получить возможно. Тут и мощь троекратная, и устали боец не проведает, и...

— Погоди, — прервал рекламный спич Иван. — Я был в Потусторони. Причём у Смородины и дерева этого вашего. И камень помню. Это что же мне, снова в Дверь идти? А там к Космогонию по проторенной дорожке?

— Да, волхв проводит, если хорошо попросить, — согласился Бояндекс. — Токмо не тебе туда путь держать, Иван. Меч должен сильный богатырь взять, не каждому он дастся. Вот Егорий на древнего Илью куда как похож. А ты, прости, не той доблестью славен.

— Зато я дорогу знаю.

— Зато ты Алатырь не сдвинешь, — припечатал Бояндекс.

Осталось развести руками.

— А что там было про войну? — неожиданно спросил Егор.

— Латунцы наступают, я же говорил, — ответил вещун. — Подробностей пока не ведаю. Я же не пророк, как многие думают. В мою память попадает всё, что становится известно у людей Эрэфии. Намерения латунского ордена скрыты... Но Легендоград ослаблен известными вам событиями. Почему бы не напасть?

— Так это твои догадки?! — удивился Старшой.

— Не вполне. С порубежья летят тревожные вести... — Голос Бояндекса стал ниже и тише, речь замедлилась, стала будто заедать. — Вот же оказия...

Наступила полная тишина.

Иван вскочил со скамьи, добежал до двери, распахнул.

— Эй, мастер! Тут это... Что-то случилось!

Чумазый бородач внёсся в залу, подлетел к золотой статуе, что-то там тронул. Маленький постамент-ступенька пришёл в движение, Бояндекс выдвинулся из ниши. Заглянув под атласный подол, мужик облегчённо вздохнул:

— Завод речевого устройства кончился. Всё, идитя, идитя отсель! Выход найдётя. Ходют тут...

Близнецы смотрели, как бородач достал из-за истукана большой ключ наподобие часового, вставил его в отверстие, находившееся где-то сзади, под одеждами, и принялся крутить.

— В принципе, мы всё узнали, что хотели, — сказал Старшой.

— Угу, пойдём отсюда, — кивнул ефрейтор Емеля, морщась от звонких щелчков, раздававшихся при каждом повороте ключа, и добавил язвительно: — К Василисушке.

***

Его высокопреосвященство верховный магистр латунского ордена отец Терминарий поставил серебряный кубок на стол и взмахнул сухощавой рукой, высвобождая кисть из широкого рукава плаща, расшитого золотом. На длинных тонких пальцах сверкнули драгоценными камнями перстни.

Почмокав узкими бледными губами, магистр вперился бесцветными глазами в посетителя.

— Сын мой, — с надсадой в голосе изрёк Терминарий. — Когда наши лучшие полки перейдут границу Эрэфии?

— Всё развивается в соответствии с планом, твоё высокопреосвященство. Дикарей ждёт заслуженная кара. — Мужчина тридцати лет, воин-рыцарь, чуть кивнул, обозначив поклон.

Магистр вглядывался в волевые черты его лица, отмечая небрежную щетину, прямой нос, ямочку между бровями, высокий лоб... Честный, преданный боец, удачливый командир. Терминарий ценил его, как ценят хороший инструмент, но не любил: парнишка был явным идеалистом, что делало его ущербным в смысле политики.

— А что слышно о наших союзниках, сын мой Робокопулюс?

Рыцарь немного наморщился, мол, хороши союзнички. Он считал невежественными племена чудил и кочеврягов. Чудилы жили хуторами и полесовничали, поклоняясь Мировому Дереву — дубу, но их жрецов звали Криве-Кривейтами, а Робокопулюс кривды не любил. Кочевряги жили севернее, по морским берегам, ходили под парусами в походы и воевали других варваров. Иначе их называли выкиньгами, потому что никто не знал, что они могут выкинуть в любой момент. Выкиньги-кочевряги также чтили Древо, но в виде ясеня.

Оба народца крайне раздражали рыцаря, но приказ верховного магистра был чёток: собирать против легендоградцев и прочих эрэфийцев любую силу. Кочевряги сами просились в поход, надеясь поживиться, а простоватых чудил пришлось палками гнать к границе, потому что они не хотели воевать ни под каким предлогом. Говорили, что убийство зло. Спалив пару деревень и взяв в заложники несколько десятков семей, Робокопулюс добился от мужчин-чудил коренного пересмотра мировоззрения. Такая мера убеждения несколько противоречила рыцарскому духу, однако латунец успокоил себя тем, что к дикарям кодекс чести не применим.

— Чудилы у рубежей, твоё высокопреосвященство, — энергично проговорил Робокопулюс. — Выкиньги во всеоружии и ждут нашего знака.

— Прелестно, — просипел, словно старый змей, отец Терминарий. На его тонком морщинистом лице заиграла улыбка. — Скоро попранная восточными варварами справедливость будет восстановлена. Иди, мальчик мой, тебя ждёт славный поход, о котором сложат легенды.

Широкоплечий рыцарь встал с колена, поправляя накидку. Его высокопреосвященство согнул средний и безымянный пальцы и показал собеседнику «козу».

— Да порвём мы их, аки пёсик тряпицу!

— Истинно, отец мой, — ответил Робокопулюс, повторяя жест.

Потом воин удалился, а магистр поднялся с кресла и щёлкнул пальцем по кубку. Мелодичное «дзинь» заметалось в каменных сводах высокого потолка. Терминарий подошёл к окну, раскрыл витражные створки. Из замка Хамбурга открывался великолепный вид на восток. Парк замечательно рассчитанной геометрии. Поле, распаханное идеальными квадратами. Лишь вдалеке полоска тёмного непродуманного леса.

«Вот такова и она, древняя Рассея, — брезгливо отметил его высокопреосвященство. — Как там у них? Кто в лес, кто по дрова, кажется».

Он вернулся за стол, намереваясь читать письмо, оставленное на сладкое. Донесения из тыла врага в последнее время радовали Терминария не меньше его личной коллекции драгоценных кубков. Разведчики-диверсанты работали всё лучше и лучше. Легендбург обречён!

***

Во дворце братьев Емельяновых словно ждали. Не успели они отрекомендоваться у стражи, как на крыльце появился легендоградский воевода Волобуй. Его усталое лицо мигом расплылось в открытой радостной улыбке:

— Вот уж не ожидал, что к нам таковая помощь придёт! Добро пожаловать, богатыри!

Воевода распорядился, и слуги приняли коней, Симеоновичей определили в дружинные дома, Иван, Егор и колобок мигом очутились во дворце.

Волобуй с сожалением убыл смотреть подтягивавшихся к пригороду ополченцев, а братья стали ждать, когда их примет княгиня Василиса. Спустя четверть часа девка-чернавка робко вошла в комнату, где скучали воронежские богатыри, и молвила:

— Василиса ждёт Ивана, а ты, Егорий, будь добр, погоди тут. Сейчас принесут яства. Княгиня просила не серчать на неё...

— Да ладно, — отмахнулся Емельянов-младший, лукаво глядя на брата, мол, знаем мы, чего это Василисе никак не терпится...

Показав Егору кулак, Старшой пошёл за девкой. Миновали роскошные коридоры, оказались в покоях молодой княгини. Чернавка ввела Ивана в светлицу и удалилась, шурша длинными юбками.

Василиса выбежала из соседней комнаты, распахивая руки для объятий. Тёмные глаза излучали радость. Старшой поймал красавицу-княгиню, завертел по светлице, аж длинная толстая смоляная коса залетала, словно вертолётная лопасть.

Поставил Василису на дощатый пол, хотел поцеловать, но девушка крепко, неистово сжимала его шею, не желая размыкать руки.

— Наконец-то, князь мой ясный, — зашептала в ухо Ивана княгиня. — Миленький, надёжа...

И тут дембель почувствовал, что её плечи мелко подёргиваются, дыхание судорожно сбивается, а щека вдруг ощутила влагу. Василиса беззвучно плакала, всё сильнее распаляясь. Парень ошалел: "Вот так встреча!"

— Где ты... Вы... Где вы ходили-скитались с братом? — спросила легендоградская княгиня. — Здесь всё одно к одному! Беда на горюшке да несчастьем погоняет! Рарожич... Рыкари латунские... Раздоры в городе... Ценат, будь он неладен... Купчины ропщут, волхвы силу оказывают... А ты, а ты...

Здесь раскрасавица перешла на неразборчивые всхлипы, и вконец растерявшийся Иван стал гладить её по голове и бормотать успокоительную чушь. Воронежец вспоминал их первую встречу. Тогда Василисе тоже пришлось несладко: погиб её батюшка-князь, но она держалась, да ещё как! А тут надо же, расклеилась. Девки, кто их поймёт.

Пять минут спустя молодая повелительница Легендограда справилась с истерикой, утёрла покрасневшие очи и усадила гостя на лавку. Сама села на стул напротив, схватила тонкими ручками ладони любимого витязя и учинила форменный допрос:

— Обо мне после, рассказывай, где был, чем славу добывал, какими судьбами ко мне вернулся?

Старшой, обрадованный тем, что плач закончился, подробно рассказал о своих с Егором путешествиях, аккуратно опуская подробности общения с мозговской княжной. Если Василиса и заподозрила богатыря в некоторой нечестности, то виду не подала, да и не о том сейчас она печалилась. Относительно Ларца, волшебно возведённого Иваном в Задолье, княгиня была осведомлена.

— Как же, послала пару разведчиков, посмотрели они на твой городец, всё доложили. Поздравляю тебя, хороша вотчина. К тому же, самолично добытая. Завидую даже. — Девушка радостно улыбнулась.

Дембель, сделавший княжескую карьеру, продолжил рассказ, Василиса задала массу уточняющих вопросов, особенно тщательно справилась об обстоятельствах бегства Кощея.

— Да, вот и ещё одна беда на земли эрэфийские, — вздохнула она, когда Иван замолк. — Спасаете вы с Егорием нас, спасаете, а беды подобно аспиду многоглавому, Горынычу былинному — голову ссечёшь, три новые растут!

— Ничего, должны же они, наконец, кончиться. По закону сохранения вещества, — авторитетно утешил Василису Старшой.

— Хотелось бы верить, — тихо протянула помрачневшая княгиня.

— Ты только не раскисай опять, — неловко попросил парень. — Я так понял, проблем у вас тут куча. Вот, давай, излагай по порядку. И не реви!

Красавица сдержала подступившие слёзы, собралась, вспомнив, что управляет целым княжеством, и не следует вести себя, как девчонка.

— Не знаю даже, какая беда страшнее... Навалилось вот...

— Начни с рыцарей, или кто там они, — подтолкнул воронежец.

Василиса Велемудровна кивнула.

— Сначала Скипидарья предрекла, а потом и гонцы с границ донесли, мол, исполчился на нас латунский орден. Они давно на наши земли виды имеют, а здесь, видно, рассудили, что ослаблена Эрэфия набегом мангало-тартарским, отчего ж не разорить славный Легендоград... Сильны, коршуны, ой, сильны. Сами в кованом доспехе на конях, покрытых бронированной попоной, воюют да сгоняют под свои знамёна обычно пешее воинство из подневольных крестьян и наёмников. Эти бьются яро, беззаветно. Одни семьи, в полон взятые, выручают, вторые и звоном денег прельщены, и кровавым ремеслом своим одержимы. Сами латунцы же бьются почти без потерь, ибо их панцири да глухие шлемы ни стрела не берёт, ни лёгкий меч, а уж о дубье да топоре крестьянском и речи нет — поди, дотянись с земли до супостата.

— Ну, это всё тактика, — отмахнулся Иван, стараясь передать свою уверенность княгине. — Локальный численный перевес, помноженный на правильный инструктаж, позволит трём-четырём дилетантам нейтрализовать любого тяжёлого кавалериста.

— Чего?! — не поняла Василиса.

— Гуртом и батьку легче бить, — припомнил дедову пословицу Иван.

— А, это верно, верно! — просияла девушка, дойдя до смысла, но снова угасла. — Они соберут большую поддержку. Сказывают, даже кочевряги в нашу сторону выдвинулись.

— Что-нибудь придумаем, — отрезал парень. — С Волобуем поговорю, подробности узнаю, дальше яснее будет. Давай дальше по проблемам.

— Смута от купцов идёт, мне нынче Еруслан докладывал. — Княжна уставилась в пол невидящим взором. — Считают, окаянные, что надо Легендоград миром отдать латунцам. Дескать, торговля и жизнь станут не хуже, чем в Хамбурге и прочих городах Заката. Под мудрой рукой ордена. Так и рекут, предатели!

— Ну, капитал далёк от патриотизма, — промолвил Старшой, затем спохватился, что его опять не поймут. — Я говорю, торгаши всегда о выгоде думают, а не о Родине.

— Продажный народец, — печально согласилась Василиса. — При батюшке они и рты боялись раскрыть, не то чтобы открыто возроптать. А нынче мутят людей, сулят лучшую жизнь и справедливое управление.

Губы княгини предательски задрожали.

— Не куксись! — призвал Иван. — Ты не слабая правительница. Под Торчком-на-Дыму победу одержала? Одержала. Дружина твоя в разгоне мангало-тартарской орды участвовала? Участвовала. Рарожича отвоевали мы с тобой у колдуна? Отвое...

— Вот, Рарожич! — перебила княгиня.

— Что?

— Умирает он.

— Снова покушались? — встревожился парень.

— В том то и дело, что нет. — Девушка выпустила, наконец, руки Ивана, встала и принялась вышагивать по светлице. — Когда мы вернулись из похода в Торчок, Рарожич даже не стал в тайный подпол спускаться. Летал над городом, радовал народ. Потом стал реже вылетать, всё в покоях мною нарочно выделенных отсиживался. А вскоре вовсе сказал, что ему потребно спуститься обратно, дабы не искушать злоумышленников. «Объяви, — говорит, — мой отлёт, а я снова под землёй укроюсь, плохо мне». Вроде, от солнышка ему только лучше должно делаться... Только вид-то нездоровый, я думала, старые раны и тревога виноваты. Внизу только хуже стало. Представляешь, он почти не светится. И тоска какая-то приступами... Раны старые, бает, открылись.

— Вот это уже серьёзно, — пробормотал дембель.

Он отчётливо вспомнил момент из недавнего прошлого: Рарожича поразил злодей, и на всех тут же свалился непреодолимый груз тоски. Прямо-таки хоть на кладбище ползи и умирай. Что будет, если волшебный птах не выдержит и помрёт? Тотальное уныние войск в момент атаки неведомых Ивану латунцев — залог поражения.

«Блин, блин, блин! — мысленно метался дембель. — Вот тебе и заскочили к Бояндексу за советом, да к Василиске узнать, как дела... А здесь — полный набор. А нам что надо? А в Потусторонь за мечом, потом на восток, Кощея бить. Ключ в руки и домой! Скорее домой!.. Но как её-то оставишь?..»

— Хорошо, мне надо будет сходить к Рарожичу, — постановил парень, окончательно решив «впрячься». — А про волхвов ты что говорила?

— Ох, уж эти мне волхвы, — на личике княгини пролегла тень ещё большего страдания и усталости. — Они в Легендограде спокон веку под началием государственного человека ходили, нынче же столь много воли себе дали, что требуют от меня отменить должность надсмотрщика волхвов. Так и говорят — надсмотрщик. Рогволд, верховный жрец, грозит карой всех известных и тайных богов, волхвы на улицах предрекают страшную гибель Легендограду, если я продолжу обижать слуг божьих. Я уже, представь, чудовищем у них выхожу!

Иван поднялся с лавки, желая прекратить метания Василисы. Раскрасневшаяся девушка остановилась. Плечи поднимались-опускались, она была сильно взволнована.

— Так отпусти их, — предложил дембель.

— Как ты не понимаешь?! — Княгиня всплеснула руками. — Вот подивись: гости иноземные рассказали историю о том, что Тандыр-хан убил своего главного шамана, чтобы тот не мешал ему править мангало-тартарами. Власть жреца, сопоставимая с ханской, есть угроза государству.

— Хочешь, я замочу Рогволда? — пошутил воронежец.

— Типун тебе! — зарделась девушка. — Кровь земляков проливать отказываюсь!

— И почему самые верные рецепты отметаются под самыми надуманными предлогами? — насмешливо спросил Иван. — Пообещай им решить этот спор после войны с латунцами.

— Я так и делаю. Но и они упираются, грозят не поддержать в войне.

— Стой на своём. Куда они денутся? Не купцы, одумаются.

— И бояре туда же. Ценат кипит, Еруслан утверждает, что всему виной боярин Гордей. Помнишь его?

Емельянов-старший угукнул. Рыжий Гордей, бывший глава цената, оставил о себе неприятные воспоминания. Интриган, запятнавший себя, вероломно двигаясь к власти... Почему он всё ещё в городе и влияет на политику? Этого Иван понять не мог.

Княгиня продолжила:

— Гордей спелся с торговцами, метит в здешние наместники латунского ордена. Сейчас наши сыскари усиленно ищут вражьих подсылов, через коих смута наводится и держится связь наших изменников с рыкарями. Хоть всех иноземных гостей разгоняй! Но не могу, смерти сие подобно.

— Ничего. — Иван шагнул к Василисе, заглянул в её огромные глаза. — Что-нибудь обязательно придумаем. Это же все неприятности, всего-то!

— Почти все, — пролепетала девушка, ни с того ни с сего снова ударившись в слёзы.

У Старшого сердце чуть не остановилось.

— Что ещё?!

— Ещё я ноготь утром сломала! — И она разразилась безудержными рыданиями.

Женщина остаётся женщиной в любом мире, в любой эпохе.

Глава пятая, в коей встречаются старые знакомые, и вводятся новые неизвестные

От благодарного населения мы не ждём памятника. Памятника нам не надо. Лучше на эти деньги покройте крыши, которые протекают.

Михаил Зощенко

Лучший сыскарь Легендограда Радогаст Федорин устало проплёлся к своему кабинету. Под дверью на утлой скамеечке сидел мужичок-замухрышка. Увидев сыскаря, ожидавший вскочил, и залопотал, ломая в руках грязную бесформенную шапку:

— Я, вашбродь, Силуян-извозчик. Мне сказали, к вам... А то ж она там, а я в обратном разе... И тут оно ка-а-ак!.. И видоков полная улица, вы не извольте подозревать худое. Эх, ну да чего я...

К радости Федорина, слова быстро иссякли, и Радогаст вставил вопрос:

— Вы кто?

— Вестимо кто — потерпевший, — чуть дыша, ответил мужичок.

— П-потерпевший? — Сыскарь почесал переносицу. — Ну, потерпите ещё немного.

— Как же, вашбродь? — Замухрышка даже шапку выронил. — Да я даже отнюдь не потерпевший! Я пострадавший!

— Ну, тогда пострадайте. Позже, позже.

Федорин отодвинул плечом открывающего и закрывающего рот мужичка и проскользнул в дверь.

Развалившись в кресле, Радогаст смежил веки, расстегнул пару пуговиц на опрятном тёмно-коричневом сюртуке, растёр дрожащими пальцами седоватые виски. Чёрная шевелюра контрастировала с висками, выдавая в молодом сыскаре человека, который многое пережил.

Рутина, рутина, рутина... Ведомство Федорина утопало в мелких делишках, тогда как Еруслан чётко поставил задачу: работать на выявление латунских подсылов. Но где уж там добраться до подсылов, коли за дверью томится очередной ямщик, а времечко-то уже к полуночи!

«Сейчас, пять минут расслабления — и за работу», — сказал себе сыскарь, откидываясь на мягкую спинку кресла.

Спустя полчаса глубокой дрёмы Радогаст внезапно очнулся, почуяв чужое присутствие. Дверь действительно была открыта, а на пороге нарисовалась пара каких-то людей.

— Что за ещё непотребствие? — зарычал спросонья Федорин.

— Это мы, Радогаст.

Иван улыбался, а рядом стоял огромный Егорий, и сыскарь искренне обрадовался старым знакомцам.

— В-вот не было несчастья, да н-несчастье помогло! — воскликнул он, слегка заикаясь от волнения. — Вы снова необычайно в-вовремя! Проходите, располагайтесь. Ч-что привело? Н-надолго ли?

В вопросах Федорина чувствовалась скрытая тревога. Впрочем, Иван уже коротенько объяснил Егору, в каком положении сейчас Легендоград, и близнецы понимали, отчего так обрадовался сыскарь. Он надеялся на их помощь.

— Что, как в прошлый раз? — подмигнул Старшой, садясь.

— Х-хуже, — поник Радогаст. — Тогда был один сумасшедший убийца с топором, сейчас расчётливый вражий разведчик. А то и не один. И в достатке неблагонадёжных б-богатеев.

— Много не один, — ободрил Иван. — Кто-нибудь, да поймается. Нас к тебе Василиса прислала, у тебя тут место есть.

Княгиня действительно «приписала» Симеоновичей к дружине, а богатырей к сыскарю. Федорин занимал две комнаты дворца. В одной был кабинет, где и сидели сейчас близнецы и Радогаст, в другой — несколько кроватей. Сыскарь, естественно, довольствовался единственной.

— К-конечно! — ещё сильнее расцвёл Радогаст, и его посеревшее от хронической усталости лицо даже как-то просветлело. — Когда прибыли? Есть хотите? Пить?

Кое-как успокоив хлопочущего хозяина (всё завтра, завтра), воронежцы двинулись к постелям. Вскоре все трое храпели.

Сопел и бедолага-ямщик под дверью кабинета.

***

Терем бывшего главы цената стоял на окраине города наособицу, ограждённый высоким забором и густым парком. Боярин Гордей пребывал в тяжёлом похмелье, хотя время было вечернее, и усадьба постепенно утопала в пасмурных легендоградских сумерках.

В открытое окно проникал мерный шелест ветра и неровная перекличка птиц.

Каждый вскрик отдавался в голове боярина резкой болью. Рыхлый рыжий Гордей сидел в старом скрипучем кресле, попивал слабую медовушку и ждал. Умные злые глаза бегали, порой останавливаясь на предметах мебели зала. Лоб то и дело хмурился.

Огоньки светильников подрагивали, на бежевых стенах плясали тени. Время тянулось, будто вымоченный в особом составе кожаный ремень. «Он будет сохнуть и сжиматься, этот ремень, — сладострастно думал бывший ценатор. — Её запястья, щиколотки... Она будет кричать...»

К облегчению раздражённого боярина, снаружи послышался топот копыт и грохотание колёс экипажа. Вскоре вошёл слуга.

— Прибыл верховный волхв.

Хозяин вяло махнул, мол, давай его сюда.

Рогволд, гладко выбритый, с пёстрым шнуром, повязанным на голову, чтобы не трепались каштановые волосы, быстро вошёл, глухо стуча посохом в деревянный пол. Длинное одеяние жреца, подчёркнуто скромное, мело пыль, скопившуюся на досках.

Гордей морщился, слушая удары посоха, Рогволд брезгливо осматривал запустение гостиной залы.

Не говоря ни слова, гость нашёл более-менее чистое кресло и, устроившись, обратил взор на бывшего ценатора.

Помолчали.

«А глазки-то у тебя красные», — отметил Гордей.

— Бессонница? — спросил он.

— Сейчас не время сладко спать, — ответил волхв. — Ближе к делу.

— Жреческий собор будет упразднён, — прохрипел Гордей.

— Это и столбу понятно, — процедил Рогволд. — Вместе с нами, жрецами, надо полагать.

— Нет, посланец Терминария клялся всеми богами, что волхвов защитят.

— Не тронут, — уточнил верховный жрец.

— Все только выиграют. — Слова выходили из боярина мучительно, ведь он повторял их в сотый раз, а тут ещё и проклятый бодун...

— Ты бы не пил, — сказал волхв. — А то совсем мыслить разучишься. Нешто ты нужен алчным латунцам? Ужель они поставят тебя наместником над Легендоградом?

— Куда они денутся, — осклабился Гордей. — Своего не поставить, он ничего не знает. За мной — опыт и власть.

— О, она столь велика, что тебя изгнали из цената, — насмешливо вставил Рогволд.

— Не шути со мной! — Свирепые глаза боярина почти прожгли в лице жреца дыру. — Девчонка дошутилась! Я стану её пытать, да.

Потное рыло заговорщика расплылось в мечтательной улыбке.

— Сначала полони княгиню, потом хвастайся.

— Послушай-ка, святоша. — Бывший ценатор подался вперёд. — Ты, конечно, хочешь чистеньким остаться, а я не боюсь крови. И кровь будет. Дочку сдохшего, как собака, Велемудра ждут забавные неожиданности. Мои верные люди...

— Егорий и Иван вернулись, — перебил жрец.

Спесь и предвкушение мести мгновенно испарились, Гордей отпрянул от собеседника, вжался в спинку кресла. Раздался треск, и боярин вместе с поломавшейся спинкой стал заваливаться назад.

Вбежавший в залу встревоженный слуга застал жреца, заливисто смеющимся и хлопающим себя по колену. Над креслом хозяина торчали две пухлые ноги. Бывший ценатор пыхтел и сдавленно ругался, ворочаясь на полу.

Слуга замер в растерянности.

— Помоги же ему! — велел раскрасневшийся волхв. — Помилуй, Гордей, ты не выглядишь человеком, способным править княжеством. Ты собой-то не владеешь.

Пунцовый боярин потряс сарделькообразным пальцем перед носом гостя:

— Не веселись, жрец, как бы плакать не пришлось!

Рогволд смерил боярина ледяным взглядом.

— Что мне твои угрозы? Суд богов суровее. Помни это.

Волхв величественно поднялся и пошёл к выходу.

— С кем ты, Рогволд? — спросил шумно дышащий Гордей.

— Я по-прежнему ни с кем, — не оборачиваясь, ответил жрец. — Мне не нравится юная княгиня, но и посулы твоих новых хозяев меня не прельщают. Богам угоден мир. Найдутся новые доводы, зови.

Он постоял в дверях и удалился.

Бывший ценатор пнул сломанное кресло и заойкал от боли — пальцы попали по острому углу резной ножки. Рухнув на место, которое только что занимал волхв, Гордей предался нытью, брани и растиранию ушиба. Будьте вы прокляты, мягкие персиянские туфли!

На пороге возник ещё один слуга:

— Прибыл немчурийский купец.

— З-зови, болван! — заорал боярин. — А ты, бестолочь, убери этот лом!

Холопы скрылись, унося обломки. Бывший ценатор постарался принять достойный вид. В халате, лягушарских панталонах и туфлях достойный вид никак не принимался.

Немчуриец вошёл энергично, по-хозяйски. Обрюзгший широкоплечий блондин с коротким ёжиком волос на голове слабо походил на купца. Тёмно-зелёный наряд был дорогим, даже излишне роскошным, в то же время он неуловимо напоминал военную форму. Правда, немчурийцы слыли помешанными на форменных нарядах. Ходили байки, что у них даже крестьяне носят знаки отличия.

— А, милый мой Швайнмауль! — Гордей поднялся, радушно разведя руки. — Рад тебе, друже мой иноземный, рад. Изволишь ли медовушки?

— Нихт, майн дорогой боярин. — Акцент был ужасен, голос высок и противен, полурусская речь в устах визитёра звучала, словно хищное карканье. — Я есть высоко ценить эрэфийский гостеприём. Арбайтн первым делом, йа?

— Ё... — выдохнул экс-ценатор. — Чего первым делом?

— Дело первым делом, — рассмеялся Швайнмауль.

«У, подбородок колодой, — с ненавистью подумал Гордей, не снимая радушной улыбки. — Как же ты мне надоел за этот неполный месяц!»

Надо признать, что немчуриец испытывал к боярину столь же тёплые чувства и скрывал их не хуже.

— Что есть сказаль твой главный ведьмак? — спросил купец.

— Волхв, — поморщившись, исправил бывший ценатор. Вечно этот Швайнмауль подчёркивает своё отношение...

— Один чьёрт.

— Он остаётся при своих. Ни за ваших, ни за наших.

— Какие есть ваши? — прищурился гость.

— Это выражение такое: «ни вашим, ни нашим», — пояснил хозяин.

На рыхлом немчурийском лице понимания не прибавилось. Швайнмауль махнул рукой:

— Нихт понимайт. Но уловил. Он есть сохранить нейтралитет. Худой мир лучше доброй война, йа?

«Цепочка от буя, чурка иноземная», — подумал Гордей, но сказал елейно:

— Истинно так, брат Швайнмауль.

Немчуриец резко подобрался, напрягся до такой степени, что стал казаться более худым. Поросячьи глазки принялись сверлить боярина. «Он вызнал, что я принадлежу ордену?! — соображал купец. — Или проверяет догадку? За пойманного латунца ещё покойный князь Велемудр давал баранью голову золота... Ты ходишь по тонкому льду, Швайнмауль».

Правда, бывший ценатор не казался человеком, только что закинувшим удочку по опасному вопросу. С другой стороны, на то он и политик. «Опасный человек. Нет, здесь не место попустительству», — решил немчуриец.

— Я есть разочарован в ответ твой духовный главарь, — почти проныл он. — Но — обойдёмся. О главном. Всё есть готово быть задействованным? Верные люди ждут условного знака? Можно отдать приказание в любой момент?

— Да, — севшим голосом ответил боярин, понимая, что именно сейчас окончательно и уже бесповоротно продаётся давним врагам Легендограда. — Двенадцать лучших.

— Какой знак ты выбрал? — вкрадчиво спросил Швайнмауль.

— Надёжный, — не менее вкрадчиво прошептал Гордей.

Ни дать, ни взять две змеи перед дракой.

В следующую секунду лицо немчурийца расслабилось, он аристократично кивнул:

— Это есть зер гут.

***

Солнечное утро отчаянно сияло и радовало душу. Вдалеке, со стороны Раздолбалтики, бродили облака. Ветер трепал шатры, грозя в любое время изменить направление, усилиться и нагнать на Легендоград тучи с дождиком. Все знали, что здесь семь погод на дню, поэтому даже легко одетые прохожие несли с собой на всякий случай по кафтанчику.

Ярмарка, раскинувшаяся на площади возле княжеского терема, шумела, ослепляла пестротой, ошеломляла разнообразными запахами. Сладкий аромат пирогов мог тут же смешаться с гадкой вонью, источаемой кожевенной лавкой. Близнецы Емельяновы как раз и попали под такую атаку. Смесь получилась убойная, тошнотворно-деморализующая.

Они поспешили дальше и чуть не столкнулись с коробейником, который торговал берестяными грамотами.

— Покупай, народ, мудрость да знание! — кричал коробейник, русоволосый парень возраста Емельяновых, только чуть повыше. — А кто развлечься желает, приобретай побасню о деяниях разбойных, о лихом атамане Стреляном да о ватаге его лютой! О любви атамана к купеческой дочери да о нелюбви купца к оброку атаманову! Нанятый купцом дружинник обязуется поймать разбойника, но встает на его сторону. Ристалища, любовные утехи, погони. Самое новое сказание! «Волк позорный, коза малолетняя и капуста» ему название. Сумеет ли Стреляный перевезти дружинника, купеческую дочь и мешок денег через реку? Покупай, налетай!..

Дембеля еле разминулись с зазывалой, и Старшой на миг задумался: «А не приобрести ли мне самый древний криминальный детектив? Нет, пожалуй, этого добра и дома выше крыши».

Отказались воронежцы и от страшной побасни «Крошево-хаврошево».

— «Крошево-хаврошево»! «Крошево-хаврошево»! — выкрикивал зазывала. — Пошла девочка в лес, а там ничё хорошего!..

Другой лотошник-книгоноша предлагал чтиво посерьёзней — научные трактаты древних многознатцев. Егора заинтересовала грамотка с трудом некоего Акакия Дуракова «Имя — зеркало души». Дембель взял её в руки, открыл и, к своему удивлению, вполне справился с первым абзацем: «Жил человек по фамилии Грязев, и был он очень чистоплотным...» Дальше читать старославянскую вязь было трудно и неинформативно. Емельянов-младший разочарованно вернул грамотку на лоток, чем весьма расстроил торговца мудростью.

Многих чудаков повстречали воронежцы. Например, продавца небылиц. Как ни странно, на его рассказы находился неслабый спрос.

— Собрались как-то слепой астроном, застенчивая блудница и честный мытарь… — распевно начинал торговец враньем и резко обрывал сам себя: — А дальше, брат, изволь подогреть денежкой!

Люди смеялись, сыпали мелкую монету, а басносказец продолжал. Егор захотел дослушать, но Иван покачал головой: некогда.

Между лавками с товарами толкался всякий люд. Те, кто побогаче, одевался в парчу и сафьяны сапоги, люди победнее были форменными лапотниками. Дембеля в своих парадках вовсе выглядели императорами. Как всегда, многие торговцы на всякий случай кланялись, народ сам собой расступался. Впрочем, богатырей Емельяновых здесь узнавал каждый второй, помнил и уважал, так что поклоны казались люду вполне заслуженными, хоть и смущали виновников торжества.

В какой-то момент легендоградцы даже закричали богатырям здравицы, пусть и без распития медовухи. Общее почитание и уважение достигло апогея неприличия, когда торговый люд стал задаривать витязей, когда-то защитивших княжну, всяким товаром. От отрезов тканей, золочёных кафтанов, бочонков с хмелем, здоровенных караваев и прочей крупногабаритной продукции удалось отмахаться, но из ярмарочного окружения близнецы выбрались, увешанные баранками, с карманами, набитыми сладостями и дешёвыми браслетиками-колечками, у Ивана на плече висела пара сафьянных сапог, а Егор обнаружил в подмышках вяленых лещей да норковый колпак на голове.

Было, конечно, приятно, но в то же время как-то стыдно. Было в почитании и славословиях что-то неискреннее, словно дембеля служили поводом покрасоваться друг перед другом. Дарители могли потом похвастаться, дескать, моими товарами пользуются даже прославленные богатыри-заступники. Конкуренция на марше.

Дары легендоградцев свалили в заплечный мешок Старшого. Прозорливый и хозяйственный дембель без мешка не выходил. Ефрейтор не мог понять, в кого Иван такой уродился. Наверное, в родню по материнской линии. Там и зажиточные были, и раскулаченные, да и при Хрущеве-Брежневе жили вполне припеваючи.

«Тяжкое бремя славы» досталось нести Старшому.

Вообще-то, братья шли в купеческую слободу — квартал, где селились заезжие гости. Взявшись помочь Василисе и её сыскарям, близнецы, естественно, торопились. Так как мозгом тандема был Иван, Егор ещё вечером потребовал с него идеи. Ту же задачу поставили перед головастым колобком. Хлеборобот даже воспрянул духом.

Утром Старшому явилась гениальная мысль: где-то в Легендограде сейчас должен обитать сын старого персиянского знакомца Емельяновых. Да и сам Торгаши-Керим просто обязан был появиться в городе. Персиянец был за многое благодарен воронежцам, особенно за освобождение из магического плена. Поэтому Иван рассчитывал на деятельную и искреннюю помощь.

Идея пришлась по сердцу и Радогасту Федорину. Сверхзанятой сыскарь остался во дворце, а близнецы отправились в прогулку. Путь до купеческой слободы был короток, но парни, покинув ярмарку и углубившись в город, умудрились повернуть не на ту улицу.

Пройдя под длинной аркой, они мгновенно столкнулись с другим, не парадным лицом Легендограда. За красивыми фасадами скрывались натуральные трущобы. Вонь стояла удушающая, ветхие хибары, казалось, удерживались только из-за того, что в наклон упирались друг в друга. Многие окна были заколочены, другие просто выбиты. Мусор, наваленный под стенами и даже посреди улочки, достигал человеческого роста.

— Опа, ошибочка вышла, — произнёс Иван, и в этот момент сзади затопали тяжёлые шаги.

Дембеля обернулись, чтобы встретиться с толпой оборванцев. Каждый крутил в руке какой-нибудь немирный предмет от цепи до ножа. Заросшие грязные рожи скалились в хищной улыбке. «Не меньше пятнадцати бомжей», — прикинул Старшой.

Из-за мусорных куч тоже выступили бандиты.

Ефрейтор Емеля шагнул к арке.

— Так, мужики, вы ничего не попутали?

Жители параллельного Легендограда не знали великих богатырей, иначе не стали бы так наглеть. Они заржали, и коренастый плешивец, явный главарь, резко бросил:

— Это вы, курочки, попутали.

Смех стал ещё громче. Иван отчего-то вспомнил крики шакалов.

Егор пожал могучими плечами и слегка ввалил кулаком в ближайшую стену. Он пробил штукатурку и доски, погрузив в лачугу всё предплечье. Вынул, отряхнул рукав кителя.

Народ прикусил языки, непроизвольно отступил на шаг, по-новому оценивая тактико-технические характеристики Егора. Потешно одетый и добродушный на вид увалень предстал в ином свете. Мужики понимали, что у них мало шансов даже гуртом.

У дембелей забрезжила надежда, что все утрясется. А не утряслось.

— Соплежуя зови! — раздались возгласы. — Соплежуй! Соплежуй идет!

Детина выпер с солнечной стороны, из глубины двора, поэтому старший сержант и ефрейтор не сразу его рассмотрели. Сначала показалось, что это канадский хоккеист. Здоровущий плечистый амбал в свободной рубахе, на голове казанок, в руках дубье, загнутое у комля, что твоя клюшка, рожа кирпичом, взгляд пустой и одновременно свирепый, челюсти беспрерывно ходят, жуя то ли жвачку, то ли капу. Егор и Иван соотнесли имя здоровяка с этими челюстями и догадались: во рту не жвачка и не капа.

Емельянов-младший — паренек немаленький, но местный детинушка вырос выше и шире. Смущали не размеры, а непередаваемая нормальными словами тупость в глазах. По всей видимости, дурачок. Может быть, не дурачок, а полудурок, слегка обделенный природой молодчик. Казанок, дубина, кличка… Да, не ведает, что творит. Сила есть, а вместо ума — бездомная шайка, науськивающая на случайных гостей.

«Убить может по недомыслию, — прикинул Егор. — А ведь у таких людей силища немереная. Щуплые, случается, трех санитаров укладывают, этот же — просто локомотив, хорошо, без коньков на ногах».

Вывод напрашивался сам собой: ни в коем случае нельзя довести до драки, но если таковая случится, то схватка должна быть максимально короткой.

Иван, тоже не желавший рисковать в такой бездарной заварушке (что может быть хуже гибели или увечья от злобных бандитов после стольких приключений и подвигов!), попробовал включить дипломата:

— Граждане! Всякое случается, но надо жить дальше. Давайте, мы просто пойдем своей дорогой, а вы оставайтесь с миром.

— Боится! — сделал глупейший вывод главарь банды.

— Бей его, Соплежуй! — добавил плюгавец справа от вожака.

Бугаю два раза повторять не требовалось. Он ухнул, топнул и попер на близнецов. Егор расчетливо двинулся ему навстречу, прикрывая брата. Соплежуй стал широко размахиваться клюшкой. А воронежец исполнил акцентированный хук.

Великая сила — бывший боксер. Он знает, каким должен быть идеальный хук: хлестким, в то же время экономным и оканчивающимся в правильной точке. Удару следует остановиться точнехонько чуть глубже кончика подбородка соперника. В этом случае ты не толкаешь, не сметаешь противника с ног за счет дурной силы, а попросту технично отключаешь.

В школе бокса Емельянов-младший отлично натренировал этот удар, получился он и сейчас. Соплежуй дернул головой, остановил размах клюшки, нерешительно шагнул в сторону и срезался с копыт. Его туша упала, как занавес в ТЮЗе, и воронежец увидел реакцию городских разбойников. Бандиты опупели.

Богатырь удовлетворённо отметил, что удар получился грамотным, и дыня Соплежуя не раскололась, как в своё время башка каменного льва. Пожав плечами, кивнул Ивану, дескать, айда, и, хмуро раздвигая жмущихся от него бомжей, зашагал туда, откуда они со Старшим явились. Иван поднял скинутый перед возможной дракой мешок с подарками и последовал за братом. Никто даже не пикнул.

— Надо было Симеоновичей с собой взять, — хмуро сказал Старшой, когда злополучная подворотня осталась далеко за спинами дембелей.

— Что, князюшка, боишься без охраны ходить? — сострил Егор.

Однако он втайне признал, что с семёркой бойцов было бы безопасней. За себя ефрейтор не опасался, а вот за брата... Нет, вроде, всё ясно: Старшой ловок, чудесная военная форма защищает от любого удара. А голова? Начнись настоящая заварушка, и оборванцы наверняка настучали бы Ивану дубьём по голове. Вон, он сам рассказал, как его скоморохи недавно чуть не порешили.

— Да ты просто гений шуток, — отозвался Старшой. — А прикинь ситуёвину: победитель всяких чудовищ богатырь Егорий пал от толпы бомжей. На фиг тогда мы столько сил угрохали?

— Да, случается всякое, — кивнул ефрейтор Емеля.

Иван стукнул кулаком о ладонь.

— А всё из-за моей рассеянности! Я, видишь ли, задумался, как нам лучше поступить, чтобы всё быстрее зарешать с Кощеем и так далее. Типа одной ногой уже дома, а тут под носом опасность...

— С кем не бывает? Не грузись. Надумал чего-нибудь?

— Ага, — улыбнулся Старшой. — О, кстати, нужный поворот.

Братья свернули на широкую улицу, мощёную булыжником. Вдалеке виднелись яркие гостевые терема, обнесённые забором. Да, вот она — искомая слобода.

— Значит, домой хочется и, хм, жить хочется. Хочешь жить — умей вертеться, — начал излагать Иван. — Ускориться бы... Надо разделиться по-любому. Я прикинул время на поход за мечом-кладенцом. День до Двери, дня три в Нави, день обратно от Двери досюда. Итого — пять. Это по максимуму. Если же всё будет хорошо, уложишься в три-четыре дня. Думаю, за четыре дня война не начнётся.

Егору не очень понравилась идея Старшого.

— А ты что делать будешь?

— Ну, попробую разобраться с проблемой Рарожича. Ещё надеюсь, что эта наша прогулка увенчается успехом, и персиянцы помогут подобраться к латунским шпионам. А ещё у меня есть пара предложений по организации военных сюрпризов противнику.

Ефрейтор долго молчал и у самых ворот купеческой слободы проворчал:

— Обещай не лезть на рожон.

— Замётано.

— Сегодня же поеду. Симеоновичи останутся с тобой. И это, колобка надо как-то поддержать. Депрессуха.

— Загрузим работой, очухается. Хотя косячок-то за ним есть, — усмехнулся Иван, радуясь, что упрямый брат легко согласился отправиться за кладенцом.

— Блин, ну, не виноват он! — воскликнул Егор, но тут из сторожки, стоявшей за забором, выскочили трое охранников в одинаковых алых одеждах да при мечах.

— Кто таковы? Куды прётеся? — спросил самый высокий.

«Вот тебе и всенародная любовь, — подумалось старшему сержанту. — Никто сегодня не узнаёт».

Присмотревшись к бойцам, Иван решил, что они из каких-то обрусевших иноземцев. Долговязые, белобрысые, надменные... И — акцент: «Кто так-ковы?»

— Типа латыши? — тихо спросил Ефрейтор, и Старшой в который раз удивился, насколько близнец стал быстрее соображать.

— Ага, они же чудь и емь, — согласился Иван.

— От-твечайте! — потребовал жердеобразный и уставился немигающим взором на воронежцев. Острый кадык заходил на длинной шее, острый прямой нос задрался, в общем, страус, а не стражник.

— В дыню? — деловито, как обычно, поинтересовался Егор.

Старшой покачал головой, мол, давай поступим согласно местной процедуре.

— К персиянцам. Богатыри Иван да Егорий, — с прохладцей отрекомендовался он, на всякий пожарный придерживая руку брата.

Охранники оценили пудовый кулак ефрейтора, заносчивости поубавилось.

— Не пол-ложено, — менее нагло заявил переговорщик. — Если вас не ждут-т.

— Ждут-т, ждут-т, — передразнил Иван.

Троица покраснела, жердеобразный стал подозрительно громко сопеть, в беседу вступил самый спокойный:

— К кому именно идёте?

— К Торгаши-Кериму по прозвищу Честнейший. — Не знавший наверняка, здесь ли персиянец, Иван всё же рискнул назвать его имя, ведь сына купца дембеля не знали вовсе.

— Есть так-кой, — резко кивнул третий охранник и обернулся к сторожке. — Эй, Янис!

Вышел босой мальчонка лет тринадцати. Мечник протарахтел ему что-то на своём языке, дембеля различили лишь имя персиянца. Паренёк сорвался с места и припустил к одному из теремов.

Через минуту посыльный уже летел обратно, а за ним показался спешащий к воротам толстый купец. Торгаши-Керим махал руками и кричал:

— Воистину мир тесен! Славные мои друзья, я рад!

Не дойдя шагов двадцати, он приложил пальцы правой руки ко лбу, затем к губам и, наконец, к груди. Приветственный жест получился величественным и искренним.

Братья обошли остолопов-охранников и, подойдя к персиянцу, горячо его обняли. Торгаши аж растрогался: зашмыгал мясистым носом, смахнул слезу с глаза, вытерев пухлые щёки широкими рукавами расшитого золотом халата.

— Незамедлительно будьте моими гостями, о благодетели моей свободы! — воскликнул купец. — Драгоценна пыль той дороги, которая привела вас к вашему верному другу и должнику!

Расположились по-персиянски царственно: на коврах, подле многочисленных яств и напитков.

— Опять жрать, — вздохнул увалень-ефрейтор.

— Почтеннейший Торгаши-Керим, а где твой сын? — спросил Иван.

— О, наследник, радость моего сердца, услада моей старческой селезёнки! — расцвёл купец. — Он с утра до вечера на базаре сего благословенного города, и должен с отцовской гордостью признать, что мальчик имеет таланты и целеустремлённость, каких я в его годы, увы, не имел. Я счастлив, верьте мне, славные мои друзья! Вечером вы с ним обязательно познакомитесь, он почтёт за честь пожать руки освободителям родителя...

— Спасибо, Торгаши, но, боюсь, мы не сможем долго наслаждаться твоим гостеприимством, — по-восточному дипломатично намекнул на спешку Старшой.

Купец всё понял верно, но всё же слегка обиделся.

— Что ж, я ничуть не сомневаюсь, что вас зовут важнейшие дела, — с грустью сказал он. — Вот и в мою гавань, подозреваю, вашу ладью деяний принесли суровые ветры необходимости, а не только мягкий бриз нашей дружбы...

Егор аж языком прищёлкнул от персиянского красноречия. Иван склонил темноволосую голову:

— Твоя проницательность непогрешима.

— Тогда позволь предположить, что речь пойдёт о неких якобы торговцах из неких стран Заката.

Ефрейтор восхищённо цокнул ещё раз.

Старшой развёл руками:

— Удивительно! Княгиня попрос... то есть, велела нам заняться подсылами латунского ордена.

— Люди ваших талантов не должны сидеть без дела. Воистину юная правительница Легендограда мудра, да продлятся годы её правления долго и счастливо, — сказал Честнейший. — Мудры и вы, дорогие мои гости, ибо пришли именно к тому, кто способен вам помочь.

Торгаши-Керим перевёл дух, отпив чая из пиалы. Его примеру последовали и дембеля, сохраняя ритуальную почтительность. Разжевав кусочек мягкого шербета, купец продолжил:

— Мир полнится событиями, кои люди недальновидные полагают совпадениями, но человеку, ищущему истину, не пристало думать о руке случая, когда миром правит куда более властная и мудрая рука. Не далее, как вчера мы обсуждали с моим наследником дела этого падишахства, и сын припомнил, что по рынку бродят слухи о скорой смене власти. Но молва не о внутренней склоке, а о приходе латунцев, да будут гореть их розовые пятки, торчащие из котлов Пекла! Ведь именно неугомонные латунцы ухитряются вредить даже моей великой Персиянии, и здесь я вновь должен со всей горячностью своего любящего сердца благодарить тебя, о Иван, за помощь нашему солнцеликому шаху Исмаилу и сыну его Бара-Аббасу!

Старшой вспомнил то, как избавил принца Персиянии от игровой зависимости, и пожалел, что разбил компьютерную миниприставку, попавшую в руки Бара-Аббаса. Сейчас, на безрыбье, когда похищен волшебный радиоприёмник, Ивану пригодилась бы любая вещица из нашего мира.

— Итак, я узнал, что в Легендограде действует подложный купец с богопротивным именем Свиное Рыло. Наследник говорил об этом человеке презрительно и резко, я же, зная своего Саида, уверяю вас: ни о ком прежде не отзывался сын столь плохо, ни о ком. И беда не в том, что в моё вынужденное отсутствие он мог лишиться плодов правильного персиянского воспитания, а в том, что Свиное Рыло своими шагами попирает само гордое звание купца! — Глаза Торгаши-Керима сверкали праведным гневом. — Во-первых, он бездарно ведёт дело. Более неухоженного товара история не помнит. Он привёз в ваш красивейший град кожаные изделия: ремни, штаны, упряжь, плащи и прочие товары. Цены — бросовые, состояние изделий — за гранью уважения к покупателю, искусство торга — отсутствует! От его шатра смердит, он не зазывает, торгует не весь день, да что я сотрясаю воздух? Этот немчуриец просто оскорбителен!

Персиянец дал собеседникам возможность гневно поддакнуть и покачать головами.

— Во-вторых, он заносчив с собратьями по ремеслу. В-третьих, непочтителен к местному люду. В-четвёртых, поговаривают, что он постоянно наведывается к боярам, жрецам и местным купцам. Не знаю, как сие называется на языке эрэфийцев, но у нас, в Персиянии, такое поведение присуще подлому подсылу и коварному шайтану в облике торгового человека.

— Так оно и есть, — хмуро подтвердил Иван. — А известно, к кому конкретно суёт рыло этот Рыло?

— Конечно, мы не следим за отвратительными шакалами, порочащими наше братство. — Торгаши-Керим презрительно скривил пухлые блестящие от сладкого губы. — Но я велю наследнику расспросить знающих людей, и уже завтра вы будете знать всё, что знает базар.

На этом разговор о делах был закончен, давние знакомцы предались воспоминаниям, взирая на гибких танцовщиц и внимая игре на персиянских струнных, а потом дембеля аккуратно и вежливо смылись.

— Очень своевременное подключение нашего иностранного друга, — резюмировал Старшой, когда братья вышли за ворота купеческой слободы.

— Да, быстро и без напряга, только от сладостей пищевод чуть не слипся, — ответил Егор.

— Во-во, не понимаю, почему у Федорина возникли затруднения? — задался вопросом Иван, шагая к терему Василисы. — Наверное, не хватает соглядатаев, а сами купцы мало откровенничают, потому что боятся шпионажа. Конкуренция и корпоративная солидарность. Чужаки могут быть свободны.

Ефрейтор придержал брата за рукав.

— Слушай, может мне не ездить пока в Дверь эту? Самая заваруха начнётся, а я там...

— Ясли, старшая группа! — оценил Иван.

Егор смутился:

— Что-то я и правда впал в детство.

— Да ты оттуда ещё и не выпадал.

— Ну, ладно, не злись.

Пошли дальше.

— Знаешь что? — проговорил Старшой. — Возьми-ка ты с собой колобка. Поднимешь его боевой дух, да и самому не скучно будет. Только когда в мышь превратишься, не ешь его, он несъедобный.

— В мышь?! — Егора как будто оглушили. — Ну-ка, ну-ка, братка, давай подробнее...

Глава шестая, в коей один из братьев отправляется в поход, а другой начинает разбираться с проблемами

И еще говорили, что если бы всех самородков, в недрах земли русской скрывающихся, откопать, то вышла бы такая каша, которой врагам России и вовек бы не расхлебать.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Статный, горячий, но сейчас неестественно настороженный воевода Волобуй вошёл в светлицу княгини Василисы. Девушка заплетала косы, думала о многом сразу и ни о чём конкретно, и визит тридцатилетнего полководца застал её врасплох.

Волобуй поклонился, выпрямил могучую спину, тряхнул плечами, аж кольчуга зазвенела. Княгиня всмотрелась в открытое, слегка «украшенное» шрамами лицо легендоградского рубаки, и подумала: «А ведь завидный жених! Отчего же он всё в холостяках ходит?»

— Василиса свет Велемудровна, душа наша, — почтительно обратился воевода. — К тебе Рогволд пожаловал. Очень настаивает на встрече.

Княгиня осерчала:

— С каких это пор ты вместо слуги мне о гостях объявлять подрядился? Нешто всё готово к обороне, и тебе нет иных занятий?

— Не гневись. — От девушки не укрылся тревожный взгляд Волобуя. — Я не доверяю верховному волхву. Посему о его приходе, равно как о приходе некоторых иных людей, стража сначала докладывает мне. Еруслан тоже счи...

— Вот как?! — Василиса скорей озадачилась, нежели рассердилась. — Хм, в этом есть свой смысл... И при встрече ты тоже хотел бы присутствовать?

— Да.

Пальцы девушки заработали быстрее, она наскоро заплела последний «хвостик» и энергичным шагом покинула светлицу.

— Ладно, — бросила она на ходу. — Не отговаривать же тебя, верного моего человека.

Княгиня приняла Рогволда в тронной зале, на фоне роскошного герба Легендограда. Волхв коротко с достоинством поклонился, опёрся о посох и заговорил гулким басом:

— Угодны ли богам усобицы да подлое потакание иноземным захватчикам? Конечно же, нет. Может ли волхв призывать свой народ к покорности перед супостатом? Нет. Но должен ли волхв поддерживать князя, княгиню ли, подчиняясь противному небу порядку, когда во главе братства волховного стоит человек, богам не посвящённый?

Василиса молча подождала, когда Рогволд продолжит, но жрец застыл гордым и грозным изваянием. Что ж, её черёд ораторствовать.

— Перед лицом ворога волхв поддерживает не князя, а свой народ, — ледяным тоном сказала она, сжимая пальчиками подлокотники трона и глядя на Рогволда сверху вниз. — Сегодня мне прислали весточку из Мозгвы. Князь Юрий готов помочь мне дружиною, как я помогла ему. Но это не торговля, а братская помощь, мы же один народ, и судьба у нас... Итак, ты хочешь заключить сделку, божий человек?

Прямота и резкий переход к сути разговора, который жрец планировал долгим, сбили его с толку. На мгновение. Но девушка заметила, как он отвёл воспалённые карие глаза, как дрогнули уголки губ.

— Вероятно, прошёл век намёков, — проговорил верховный волхв. — Молодые правители не тратятся на узорочье, предпочитая сами вещи. Добро, княгиня, я скажу без околичностей. Вражьи подсылы рыщут по твоим владениям и склоняют неразумных да алчных к службе. Был такой разговор и со мной.

— Кто именно? — подал голос стоявший за троном Василисы воевода.

Жрец еле заметно усмехнулся и, не удостоив пылкого Волобуя ответом, продолжил:

— Моё сердце с народом. Горе волхвам, гордынею влекомым! Но и ты пойди навстречу. Отпусти нас из-под своего призора. Тотчас мы воззовём людей к обороне и вымолим у богов удачу и скорую победу!

— Ловко у вас с богами уряжено, — задумчиво промолвила девушка.

— Не потешайся над высшими силами, заклинаю тебя, — с нажимом произнёс жрец, отряхивая длинную хламиду от несуществующей пыли.

— Сейчас я приму любую помощь, — с расстановкой сказала Василиса. — Даю тебе слово, после войны... Или если её не будет... Да, когда всё это закончится, жреческий собор будет полностью отдан тебе.

— Не мне, — возразил Рогволд. — Нам, волхвам. Не власти хотим, а воли.

— Быть по сему. — Княгиня встала и сошла с возвышения к посетителю. — Скажешь ли, кто поддержки твоей искал?

Губы жреца презрительно скривились.

— Твой верный пёс Еруслан знает. Мне пора, прости. У волхвов только что появилось много забот. Супостат будет посрамлён.

— А ты совсем не спишь, — неожиданно продлила беседу Василиса. — Очи-то вон какие красные. Поберёгся бы, ты нужен Легендограду здоровым и сильным.

Молча поклонившись, посетитель зашагал к выходу.

Девушка проводила взглядом слишком самостоятельного Рогволда, обернулась к Волобую.

— Что думаешь?

— С ним будет сложно. Без твоего наместника в жреческом соборе они обретут слишком много воли.

— Поживём — увидим, — промолвила княгиня. — А насчёт смутьянов?

— Спроси Еруслана, Василиса свет Велемудровна.

Девушка с интересом посмотрела на воеводу. Стало быть, тоже не любит начальника магического сыска. Хотя за что его любить-то? Ратному мужу волшебник-сыскарь кажется нечестным коршуном. Волхв испытывает ревность к могуществу: никаких кумиров и песнопений, а кудесник. Да и простому человеку тайная стража никогда люба не будет.

— Спасибо, Волобуй. Я так и поступлю, — с грустью промолвила княгиня и жестом отпустила воеводу.

***

— Ну, вообще-то, чтобы прошмыгнуть в потусторонний мир, мне пришлось стать мышью, — сказал Иван, отмечая, насколько идиотски звучит это признание. Впрочем, близнецы давно привыкли к здешним чудесам.

Егора аж передёрнуло от перспектив превратиться в грызуна.

— А как-нибудь по-другому нельзя?

Старшой поправил лямку заплечного мешка.

— Почему же нельзя? Можно. Естественным путём.

— В смысле?

— В смысле, умереть, академик!

— Типун тебе на язык! — возмутился ефрейтор Емеля. — Мышь, так мышь.

— Давно бы так. Значит, приедешь в Дверь, двинешься на северную окраину. Там кумирня и землянки. Постучишься в первую у дороги. Там живёт ветхий такой и прикольный старичок. Зовут Космогонием. Передашь ему привет, поклонишься, объяснишь ситуацию.

— А если этот твой Самогоний откажется помочь? — спросил с тревогой Егор.

Близнецы ступили на главную площадь города. Старшой терпеливо поправил брата:

— Космогоний. Перепутаешь, не захочет говорить. Кому приятно, когда его имя перевирают. Слушай дальше. Окажешься в Нави, пойдёшь к Мировому Дереву, там, в реке Смородине живёт водяной, ему тоже привет раздай. Зовут его Саламандрием. Хитрый, почти как я!

Емеля взвыл, хватаясь за буйну голову:

— Космогоний, Саламандрий... Там их не сорок человек?

— Нет, всего двое, — рассмеялся Иван. — Вот Саламандрий тебя обратно выведет.

— А камень с мечом?

— Под деревом.

— Ну, вроде, ничего сложного, — раздумчиво проговорил Егор. — Пойду, коня приготовлю. А ты харчей собери, лады?

— Лещ вяленый подойдёт? — Старшой хитро подмигнул близнецу.

— Ну тебя! — Он отправился на задний двор терема, к конюшням, а Иван потопал к крыльцу.

Крыльцо обрамляли две тумбы, на одной из которых восседал каменный лев, опирающийся лапой на большой шар, а вторая пустовала. Точнее, вместо льва там неподвижно сидела вполне себе живая кошка, жмурясь обычной кошачьей ироничной гримаской, мол, уж я-то этот мир знаю и не могу воспринимать его всерьёз. Старшой спохватился и подумал, что люди напрасно приписывают животным такие вот мысли, всё же ирония — признак наличия разума. Затем Иван вспомнил кота Баюна, которого лично возвращал из мёртвых при помощи живой воды, и в очередной раз признал: местные волшебные порядочки напрочь отвергают условности нашего мира. Здесь и серая полосатая мурка может оказаться той ещё разумницей.

Старшой стал подниматься на крыльцо, кошка открыла шальные глазищи (надо же, задремала и пропустила опасность!), испуганно мяукнула и задала стрекача, окончательно теряя всякое звериное достоинство.

— А ты тут целые теории развёл, — недовольно буркнул себе Иван. — О чём думаешь?!

Кивнул озадаченным алебардистам-стражникам и вошёл в прохладу мраморного терема.

В покоях Федорина он застал колобка. Сам сыскарь отсутствовал.

— Как дела, Хлеборобот? — спросил дембель, разгружая трофеи из мешка.

— Спасибо, погано, — буркнул разумный каравай. — Был нынче у Скипидарьи, старуха в каком-то ужасающем бреду... Напророчила мне таких страстей, хоть прямо сейчас в муку рассыпайся и по ветру разносись.

Пораскинув мозгами, воронежец кинул обратно в сидор связку сушек и одну вяленую рыбину.

— Хватит киснуть, заплесневеешь или вовсе чёрствым станешь. Есть тебе спецзадание.

— Какое? — слегка оживился колобок.

— Поедете с Егором в Дверское княжество. А оттуда в Потусторонь. Рад?

Воронежец не ожидал, что каравай воспримет его задание с энтузиазмом. Слишком своевольным, а после бегства Кощея ещё и грустным был Хлеборобот. Но Иван просчитался. Колобок подпрыгнул до потолка, едва не сбив роскошную гипсовую лепнину, заверещал благим матом:

— Здорово! Бесподобно! Это самое то!!! И с гадалкиным бредом совпало тютелька в тютельку!

— Почему? — озадачился Старшой.

— Потому что... — Каравай перестал подскакивать и посерьёзнел. — Потому что я всерьёз беспокоюсь о своём рассудке. Какая-то тьма... Я многое не помню, тебе не понять.

Иван присел на край кровати.

— Вот оно как... Нет, отчего же, понимаю. Тобой руководил Злодий, это совершенно ясно. Вероятно, его вмешательство в твой разум повлекло определённые последствия.

«Что я горожу? — удивлялся себе дембель. — Расплывчато и тупо, как бюрократ».

Тем не менее, колобок снова просветлел и воскликнул:

— Я думал о том же! Соображаешь!

— Хорошо, а радость-то по какому поводу?

— Только с утра, отгадай от кого, слышал, дескать, в Потусторони, там, где ближе к пресветлому Ирию, всякие хвори да недуги, тёмной силой вызванные, отступят.

— Тогда в путь, — обрадовался Старшой.

Его совесть слегка кольнула мысль: вдруг старец Космогоний не сможет или не захочет перенести каравая в Навь? В любом случае, попытка не пытка.

Заглянув на кухню, Иван и Хлеборобот захватили сухого сыра, лепёшек и оплетенную ивой глиняную бутыль с квасом. Колобок в своё время рассказывал, что питается всеми видами окружающей его энергии, знать, Егору должно хватить снеди на целые сутки пути.

Пошли на выход.

— Слышь, Хлеборобот. А как ты не перегорел ещё? — поинтересовался Старшой, обратив внимание на светильники, освещавшие коридор.

— Чего? — растерялся катившийся чуть впереди каравай, и дембель чуть его не пнул.

— Ты ведь хвастался, что всасываешь тепло, свет, а также, ну, жизненную силу деревьев, животных и людей.

— А, да, так оно и есть, — не без бахвальства подтвердил колобок.

— Вот я и спрашиваю: почему ты не пресыщаешься, не перегорел, не вздулся?

— Чудной ты, Иван, хоть и умником слывёшь, — ответил Хлеборобот. — Я могу питаться, а могу и не питаться. Почуял, мол, пора, — пососал силушки. Понял, что довольно, — остановился. Никто ж насильно не запихивает.

— А в эти дни ты слишком вялый, — поделился наблюдением воронежец. — Может, решил себя заморить голодом?

— Гляди-тка, докумекал! — воскликнул хлебец. — Только не заморить, а сделать немощным. Боюсь я, что Злебог ко мне вернётся.

— Разумно. — Иван открыл входную дверь и выпустил колобка на крыльцо. — А теперь поразмысли над задачкой: если ты недоедаешь, то вдруг именно из-за этого начались потери памяти?

— Ишь ты! — Озарённый этой мыслью каравай прозевал начало спуска и слетел с лестницы, словно ойкающий мячик.

Ударился в ногу лошади-тяжеловоза, на которой восседал Егор. Каурая возмущённо всхрапнула.

Колобок опомнился, заскочил на луку седла. Подошедший Старшой протянул мешок близнецу, отсыпал в ладонь местных кривых денег.

— Бутыль, кстати, не выбрасывай, когда квас кончится. Набери в Смородине живой воды. Будем Рарожича отпаивать. Ну, вроде, всё, удачи, Егор!

— И ты береги себя, братка. Я предупредил Симеоновичей, не теряй их из виду.

— Езжай, давай. — Иван хлопнул лошадку по крупу, она меланхолично пошла, выбивая подковами искры из чёрных булыжников.

Старшой потёр руки: «А теперь займёмся проблемой Рарожича».

Он сел на ступени и обстоятельно проанализировал, какими данными и ресурсами обладает. Мозговой штурм, совмещённый с инвентаризацией, дал неожиданный результат: дембель неожиданно вспомнил, что Василиса упоминала о предсказательнице Скипидарье, и колобок у ней погостил и наслушался...

— Если кто и в курсе насчёт нашего жар-птаха, так это старушенция, — пробормотал Иван. — Погадает, поворожит, а там разберёмся. Да и вообще, хотелось бы повидаться...

Он справился у стражи, где живёт тянитолкаевская пророчица. Парубки с алебардами отправили Старшого в дальнюю пристройку терема. Через пять минут воронежец постучался в прочную дубовую дверь.

— Кто? — спросил приглушённый детский голосок, показавшийся Ивану знакомым.

— Богатырь Иван, — раздражённо откликнулся старушечий голос. — Отворяй, Шарапка!

«Сто пудов, Шарапка!» — мысленно воскликнул дембель.

Дверь скрипнула, щурящийся на солнечный свет мальчонка смерил недовольным взглядом незваного визитёра и в момент расцвёл:

— Дяденька витязь Иван! Входи скорее, вот радость-то!

Паренёк засуетился, порываясь накрыть на стол, подмести и рассказать гостю все новости одновременно. Старшой попал в полумрак и, привыкнув, разглядел предсказательницу, а та всё это время всматривалась в него.

Тщедушная гадалка лежала в постели, показав наружу лишь голову в белом платке. Морщинистое личико стало ещё острее, отметил дембель. Тёмные мешки под глазами, нездоровый тревожный блеск... Исхудала, осунулась. Седые волосики из-под платка...

Бледные узкие губы улыбались, чуть подрагивая.

— Вот ты каков, богатырь заезжий, князь задольский, — удовлетворённо прошамкала Скипидарья. — Победу принёс людям, вижу... Радиво своё, то есть моё, посеял, вижу... Изменился, ага... Брата отправил на тот свет, вижу...

Шарапка испуганно замер. Иван отмахнулся, мол, не придумывай страшного.

— Про что знать хочешь, тоже вижу. — Бабка прищурилась. — Но...

— Но должен сам спросить, помню-помню, — пробормотал Старшой. — Как у вас самой-то дела? Болели?

— Это не то, что ты хотел спросить, — сказала Скипидарья, и дембель почувствовал, что ей приятно. — Сильно по мне Злодиевы проделки вдарили, сама не своя была. Но сейчас отпустило. Вы с братом обнадёжу миру дали. Но-но, не обольщайся, главной битвы ещё состоялося. Давит на меня сила тяжкая. И хватит обо мне. Спрашивай.

— Что с Рарожичем?

— Ворог его точит. Очень хитрый ворог, я его не вижу, но присутствие ощущаю, — медленно заговорила пророчица. — Здешний колдун в той же кручине: страшно, когда о беде знаешь, но бессилен. Редкая ворожба, богатырь, могучая и древняя. То ли нам всем глаза отвели, то ли ещё какую-то Кривдой заповедованную пакость учиняют. Да я в тебя верю. Солнечные лучи, что золотые вожжи, везде вхожи. А с тобою Правда, Ваня. Выведешь хитреца на чистую воду. Но спешить надобно, ибо Рарожич зело плох становится с каждым днём, я это собственным сердцем принимаю. Словно рукой холодной сжимает. Сильнее, сильнее... Мало времени.

— Вы бы хоть совет дали. — Иван потоптался и растёр макушку, взъерошивая волосы, а Шарапка так и стоял с открытым ртом, внимая разговору взрослых.

— Не ведаю всех нитей, кои богини-ткачихи свивают в жизненный холст, — вздохнула старушка. — Но искать тебе следует очень странного человека. А то и не человека вовсе.

— Ну, хотя бы, в тереме он или где? — спросил воронежец.

— Бывает, что в тереме, а так — будто бы и нет. — В голосе Скипидарьи звучала неуверенность. — Волшба странная, опричная.

Бабка глядела виновато.

— Ладно, и на том спасибо, — сдался дембель. — Война с латунцами будет?

— Будет, милок, как не быть, — горько произнесла прорицательница.

— Выиграем?

— Войны, Ваня, не выигрывают. В войнах побеждают. Война не бирюльки, там люди гибнут. Наши.

Слова старушки непонятно почему проникли в душу парня, и ему сделалось совестно.

— Нынче судьба Рассеи надвое поровну, — продолжила бабка, хмурясь. — Будто на весах. Словно волосу достаточно упасть на одну из чаш, и решится. Вижу тебя перед выбором.

Иван призадумался на минуту над туманными откровениями гадалки, потом стряхнул оцепенение, задал последний, главный вопрос:

— А с Кощеем поможете?

— С Кощеем ещё сложнее, с одной-то стороны, — промолвила Скипидарья. — В силу он входит, и рать созовёт вскорости. Чёрную рать, богопротивную. И крыло над ними будет простираться всё того же, с кем пока удаётся совладать народу рассейскому, причём если бы не твоя да Егорова помощь...

— Ну, а с другой стороны? — Дембель вернул бабку к разговору, заметив, что она внезапно задумалась о чём-то постороннем.

— С другой стороны, легче, — опомнилась гадалка. — Коли Егорий живым-здоровым воротится из Нави, будет у вас кладенец. Но его мало. Были знамения. Намедни снесла курочка яичко, да не простое.

— Золотое? — хмыкнул парень.

— Вот, ты сам слышал. Так и не разбили. Кощей крепнет и наверняка постарается вернуть смертушку в свои руки. Вам бы опередить! Проклятая игла в яйце сейчас находится в недрах Яицких гор...

— Расстройство форменное, — не выдержал Иван. — Про горы и девку, ставшую паучихой, мне уже Бояндекс рассказал. С Рарожичем ничего конкретного, с латунцами просто констатация очевидного. Одни общие слова, уважаемая.

«Многого ждал. Понадеялся, аж губу раскатал», — с горечью попенял себе дембель.

— Юнец! — вспыхнула бабка, заливаясь нездоровым румянцем. — Ты мне тут констатацией своей не сквернословь, знаю я эти ваши дурацкие словечки, слушала радиву твою. Ты её, меж тем посеял, не я! Не хочешь мудрости получить, не переступал бы моего порога!

Тут прорицательница резко замолчала и потом долго-долго смотрела расфокусированным взглядом куда-то сквозь Ивана Емельянова, затем вдруг отмерла и воскликнула, буквально подскакивая на кровати:

— Боги-заступники!

— Что случилось? — И без того ошарашенного дембеля не на шутку испугали бешеные глазищи Скипидарьи и маска ужаса на побледневшем лице.

— Да забыла утром отварчику выпить от слабости кишечной! — всплеснула руками гадалка. — А ты, Шарапка, тоже хорош, не напомнил старухе! Ну-ка, тащи скорей!

— Фух! — выдохнул Иван. — Я пошёл. Здоровья вам, бабушка.

— Благодарю, ага. А ты поспешай, не отвлекайся. От вас с Егорием всё зависит.

Воронежец не хотел воспринимать себя и брата столь драматично, как представила бедная больная Скипидарья. Мелькнула мыслишка, что беседа осталась незавершённой, но терпеть нервную пенсионерку Старшой категорически отказывался.

Он потрепал Шарапку по льняноволосой голове и вышел долой, страшно недовольный собой и разговором.

Отправившись на задний двор, Иван постарался остыть и уложить крупицы новой информации в картину событий. Никаких озарений не случилось. «Пора свидеться с Ерусланом», — постановил Старшой.

За теремом разминались и боролись гридни. Воины Василисы, крепкие весёлые хлопцы, упражнялись в стрельбе из лука и под руководством старших дружинников осваивали ухватки рукопашного да ножевого боя.

Тренировались прямо на булыжной мостовой, обдуваемые ветром, приносившим с Раздолбалтики прохладу и соль. Каждый воин ходил босым, в простых штанах и рубахах, мокрых от пота. Защиты ни на ком не было, но Иван не заметил серьёзных травм — дружинники друг друга берегли, хотя и не занимались балетом. Иной раз доставалось крепко, никто не роптал.

Здесь же находились Егоровы Симеоновичи. Семёрка русоволосых курносых братьев глазела на занятия профессионалов. Емельянов-старший так и не удосужился плотно познакомиться с каждым Симеоновичем, теперь, перед надвигающимися испытаниями, по его мнению, наступил подходящий момент.

Иван всматривался в простые крестьянские лица, сосредоточенные на движениях дружинников. Братья изредка переговаривались. По-деловому, без смешков и оторопи. Это радовало. Впрочем, Егор многое рассказал Старшому в пути из Мозгвы в Легендоград.

Вот худой, с чуть дёрганной пластикой и подвижным взглядом. Это Неждан. Скороход.

А этот коренастый, обманчиво неспешный, весь такой раздумчивый и будто дремлющий. Непредохронька, сумевший побороть самого ефрейтора Емелю!

Нормального роста неприметный парубок Невытерпешко, якобы побеждающий жару и зной.

Жмурится котом долговязый Недогляд, зрением славный.

Неподгадыш готов сорваться в любой миг, аж руки-ноги подёргиваются в нетерпении, да озаряется какими-то идейками хитрое лицо. Этот горазд сочинять всякие ловкие пакости. Правда, пока что Иван таковых не видел. Может, в том-то и заключается подлинное мастерство?

Незван сосредоточенно молчит, предпочитая указать на интересное жестом или прошептать. Вслух нельзя — от его голоса птицы падают. Старшой в компании Егора и колобка победил Соловья-Разбойника, поэтому знаком с настоящей громкостью. Емельянов-младший божился, что Незван в тянитолкаевской драке люто орал, повергая противника в исступление и даже сбивая с ног. Вполне возможно...

Наконец, самый странный из Симеоновичей — Невсрок. Ивану он вообще неинтересен, ведь свойство везде успевать в самый последний миг вряд ли можно реально проверить, да и сомнительная выгода — прибывать впритык.

Вот и вся малая дружина Егора.

Недогляд заметил князя Задолья, ткнул локтями Незвана и Невытерпешко, те сообразили, что к чему, и обратили на Старшого внимание остальных братьев. Иван решил: пора пообщаться, причём раз уж они выглядят деревенскими, то нужно толковать максимально просто.

— Здорово, хлопцы, — поприветствовал он банду ефрейтора. — Хорошо вас устроила местная княгиня?

— По-боярски, — расплылся в лисьей улыбке Неподгадыш, остальные закивали.

— Егор сказал, на вас можно положиться.

— Вестимо... Без сомнений... А то!.. Завсегда... — нестройно ответили тянитолкаевцы.

Старшой доверительно, но твёрдо начал вводить Симеоновичей в курс событий:

— Надеюсь, всем найдётся дело, потому что тут у нас война затевается, и в самом городе — да что там городе! — в княжьем тереме неспокойно. У меня уже есть задание тебе, Неждан.

Скороход с готовностью выступил вперёд. Взгляд Неждана выражал полную готовность парня служить и защищать.

Испытывая существенное неудобство по поводу того, что ему необходимо командовать подопечными близнеца, Иван по наитию выбрал стиль поведения далёкого капитана Барсукова, который за два года армейки ударно подпортил ему нервы. Человек редкостной тупости, идеальной фотографической злопамятности и прочих достоинств, делающих кадрового офицера образцовым, капитан Барсуков почудился Емельянову-старшему эталоном командира.

— Орёл, — тоном зауральского капитана рявкнул Старшой, буквально вгоняя себя в роль. — Задача. Мухой лети на границу Легендоградского княжества и неприметно наблюдай за неприятелем. Как только латунцы выдвинутся на нашу территорию, мухой ко мне и докладывай, сколько, куда и так далее. Всё ясно?

— Н-нет, — робко ответил Неждан. — А как и что надо тереть?

— Что?!

— Ну, ты сам же велел: «тери торию»... — Парень вжал голову в плечи.

— О, блин! — Иван хлопнул себя ладонью по лбу, и Симеоновичи вздрогнули от звонкого звука. — Я имею в виду, как только рыцари переступят границу, перейдут на нашу землю, так возвращайся. Понял?

— Вот теперь понял, — просиял Неждан.

— Тогда возьми еды и бегом марш, — отдал приказ князь Задолья.

Фигура скорохода мгновенно растаяла, от неё к воротам заднего двора пронёсся полупрозрачный шлейф, и через секунду не осталось ни намёка на Неждана.

Зрелище впечатлило Старшого, хотя он наблюдал его второй раз. Он почтительно постоял, качаясь с пятки на носок и обратно. За спиной пыхтели, стучали, плюхались легендоградские дружинники.

— Ох, и зверь же у Егория братец, — донёсся до ушей Ивана шёпот Незвана.

У Старшого хватило мудрости сделать вид, что он не расслышал. «Наверное, слишком много барсуковщины подпустил», — подумалось воронежцу.

— Помимо всего, есть ещё следующее, — будто бы продолжая какую-то прерванную речь, заговорил Иван. — В текущий момент времени при мне обязательно будут находиться Непредохронька и Невытерпешко.

Покоритель зноя с холодом и ловкий борец прошли за спину Старшого. Остальные с нервным нетерпением смотрели ему в глаза.

— Ребята, — смягчился воронежец. — Вы пока отдыхайте и готовьтесь. В любой миг может потребоваться ваша помощь. Расклады у нас, повторю, невыгодные. Есть мнение, что мангало-тартары были так, разминкой. Вот теперь всем вольно. А мы с...

— Княже Иван! — раздался голос со стороны занимавшейся легендоградской дружины.

Дембель развернулся, узнав баритон Волобуя. Воевода стоял, широко расставив ноги, и слегка улыбался.

— Не желаешь ли потешного боя?

Старшой, естественно, не желал, только не позориться же, уклоняясь. Возникла заминка, но тут негромко высказался Непредохронька:

— Дозволь мне поразмяться, княже.

«Спасительная идейка», — обрадовался Иван и громко заявил:

— А что, воевода, выставляй бойца против моего.

— Лучше пятерых, — вполсилы промолвил Незван, подняв птиц с крыши терема и ветвей всех окрестных деревьев.

Волобуй посуровел:

— Уговорились! Если твой боец так же силён в борьбе, как горазд кричать, то пусть будут пятеро.

Стоило ему кивнуть, и вперёд выдвинулась пятёрка крепких и рослых легендоградцев. Непредохронька скользнул им навстречу кошачьим шагом, вызвав в стане дружинников недоумение: что за коренастое пугало?!

Стали сходиться.

Иван занервничал, поддавшись настроению противной стороны.

— Пятерых маловато, — скучающим голосом сказал стоявший рядом с дембелем Невытерпешко.

Остальные Симеоновичи заугукали, соглашаясь.

«Дурдом на гастролях», — решил Старшой, но тут началось.

В принципе, воронежец видел что-то похожее дома, в телепередаче об основателе айкидо Уесибе. Там, помнится, дряхлый старичок неуловимыми движениями и самыми скупыми перемещениями по татами умудрялся раскидывать целые группы противников. Критический ум Ивана тогда упорно твердил: это во многом постановка, пацаны в белом кимоно — ученики, старичок в широких чёрных штанах — учитель, который заранее давит авторитетом. Особенно Старшого рассердили в той передаче кадры, на которых Уесиба ронял набегавших соперников, не входя с ними в прямой контакт. Дёрнулся, повёл руками, а противник и рад упасть. Чистый мухлёж!

Непредохроньку в сговоре с пятью тщеславными и умелыми легендоградцами подозревать было как-то совестно. Но борец-Симеонович валял соперников ещё изощрённей и невозможней основателя айкидо. Были, конечно, отличия. Непредохронька тоже сперва экономил на перемещениях, но потом разошёлся, расплясался, навязывая партнёрам ритм и тайную логику движения, стал нарочно косолапить и будто бы плести руками завораживающий внимание узор. И ребята радостно купились!

Пару минут затихшая дружина наблюдала, как известные всем ловкачи шлёпаются на лопатки, сталкиваются плечами и даже лбами, бегают вокруг странного человека в крестьянской одежде, всё громче и судорожней сопя... Потом строй легендоградцев дрогнул и на «поле боя» вышел шестой воин, который мог бы сойти габаритами за Егора.

Волобуй вопросительно глянул на Ивана, тот кивнул.

— Давай, Будорага! — разрешил воевода.

Богатырь двинулся на Непредохроньку, только что окончательно укатавшему пятёрку бойцов. Они лежали, не пытаясь подняться, в мыле, запыхавшиеся и радостные оттого, что Будорага впрягся в эту безнадёжную затею, позволив им прекратить позорную схватку. А ведь они не смогли ударить ловкача из Тянитолкаева даже вскользь!

Будорага не спешил, наползая на вёрткого Непредохроньку, словно танк. Симеонович мгновенно прекратил вязкий танец, замер, чуть выставив правую ногу вперёд.

С обманчивой ленцой протянулась лапища Будораги к шее Непредохроньки, но поймала пустоту, а миг спустя сама угодила в капкан из рук тянитолкаевца. Болевой захват заставил гиганта встать на цыпочки и бежать туда, куда захочет соперник.

Соперник захотел в сторону от дружинников и братьев с Иваном.

Будорага перевернулся в полёте и плашмя впечатался в мостовую. Сесть удалось не сразу. Богатырь тряс головой, тщетно порываясь подняться на ноги.

Непредохронька утёр рукавом едва выступивший на лбу пот и невозмутимо пошёл к своим.

— Кто его учил? — спросил дембель у самого себя.

— Батя по двору гонял, как самого старшего, — простодушно ответил Невытерпешко. — Ну, как по обычаю в многодетной семье? За любую проказу старший ответ держи. Вот он и научился. Кой-чего у бати перенял, а остальное сам вывел.

— И сможет собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать, — процитировал Ломоносова поражённый воронежец.

— Да ну, эти невтонцы, хоть и порядочней латунцев, но тоже горе-бойцы, — непонятно рубанул Невытерпешко.

Но к Ивану уже спешил легендоградский воевода. Досада от проигранного потешного сражения сменилась искренним восхищением. Сильный и добрый человек радуется талантам соплеменников.

— Ай да, резвец-удалец! — протянул Волобуй, пожимая руку Невытерпешке, а затем и князю Задолья.

«Сам офигеваю», — мысленно поддержал его Иван.

***

Ночная река была безмолвна. Колыхалась, словно горя, лунная дорожка — прохладный ветер поднимал на поверхности воды рябь. В ивняке, нависавшем с берегов на реку, будто тёмные стены, то и дело покрикивали птицы. Вопли их были жалостливы и тревожны.

Кощею нравились такие крики. Он стоял в центре длинной плоскодонной лодки, скрестив руки и любуясь мраком. Зрение древнего бессмертного колдуна в темноте становилось особенно контрастным и чутким. Скрытые от нормального глаза детали проступали перед Кощеем с нечеловеческой точностью. Он видел не только сами предметы, воду, кустарники, но и сизую дымку, исходившую от нагретых за день ветвей, камней, реки.

Лодка равномерно и быстро скользила вверх по течению. Кощею не требовались ни вёсла, ни парус — колдун вошёл в силу и теперь мог легко пользоваться магией.

В какой-то миг он злобно улыбнулся, заметив на левом берегу яркое и стремительное пятно. «Значит, за мной всё-таки охотятся», — удовлетворённо подумал Кощей. Несколько минут он всматривался, стараясь разглядеть за порослями ивы преследователя. За густо торчащими стволами и ажурными ветвями незнакомец долгое время воспринимался именно пятном, но, наконец, в стене кустарника случилась проплешина, и колдун изумлённо поднял брови.

Большое животное. Хищник. Волк.

Очень крупный для простого волка.

Оборотень. И Кощей его знал.

Притворившись, что не замечает погони, колдун принялся как ни в чём ни бывало наслаждаться видами ночной реки. Кроме того, бессмертный злодей ускорил движение лодки. Пусть преследователь потратит побольше сил, хотя тот, кого Иван Емельянов знал как серого волка, был сказочно выносливым зверем.

Под утро река стала сужаться, и Кощей изготовился к бою. Через некоторое время он с удивлением понял, что оборотень куда-то делся. Отстал? Забежал вперёд? Почуял, что его заметили, и теперь двигается в отдалении от реки?

Впрочем, колдуна эта неопределённость не волновала, а забавляла. Около часа Кощей плыл в одиночестве, откровенно скучая, и когда перед крутым поворотом волк вылетел на него в восхитительно длинном прыжке, маг искренне обрадовался.

Бросок оборотня был восхитителен. Точный расчёт, мощь, грация... А каков выбор позиции? Волк летел прямо в грудь колдуна! «Ах, здоров, — мелькнуло в голове Кощея, — может и троих увезти».

Сильные лапы врезались в тело тщедушного мага, но того вопреки всем природным законам не смело с лодки, он вообще не шелохнулся!

Зверь врезался в Кощея, словно в могучее дерево, и оглушённый рухнул к его ногам. Лодка даже не замедлилась, лишь качнулась, зачерпнув бортом воду.

— Не ушибся, Вятка? — Колдун перестал вести себя, как мачта, и с деланным участием наклонился над поверженным оборотнем.

Из груди волка вышел сдавленный сиплый стон. Большая мохнатая голова с жёлтыми горящими глазами непроизвольно мотнулась из стороны в сторону, потом зверь потряс ушами и вскочил на лапы. Шерсть на холке вздыбилась, обнажились клыки.

— Ну-ну, — поднял руки Кощей, забавляясь. — Ты же поговорить... заскочил, верно?

— Верни долг, — прорычал Вятка.

На сером лике колдуна отобразилось притворное изумление:

— Какой такой долг?!

— Клялся вернуть мне человечий вид?

— Допустим, не клялся, а обещал, — поправил маг, быстро прикидывая, как можно использовать старого слугу. — А слову моему верить нельзя, ты сам знаешь.

— Не ври. Клялся. Когда я тебя из рушащихся пещер выносил.

Кощей кивнул. Было дело. Досадный случай. Тогда его подкараулил один из сильнейших волшебников Рассеи и сильной ворожбой обвалил гору. Выручила только скорость оборотня, иначе лежал бы колдун доныне в каменной домовине — живой и беспомощный.

— Ладно, волкудлак, не рычи, — примирительно протянул Кощей. — Условия помнишь?

— Хм... — Присмиревший было оборотень снова ощерился. — Ты хочешь сказать, что я тебе не дослужил?!

— Мы договаривались на полсотни лет, — напомнил старый уговор колдун. — На сорок девятом меня пленили. Годик за тобой, Вятка.

Волк хотел поспорить, ведь он скитался по свету столетьями, пока бессмертный валялся в гробу, но время изменило волкудлака, научив ждать и терпеть.

— Хорошо, правда, проку от меня будет мало. Я больше не убиваю, Кощей.

— Тогда на кой ты мне? — сухо спросил маг, сосредотачиваясь на реке.

— Быстро довезу, например... — Вятка заволновался.

Наградив оборотня скептическим взглядом, колдун нарочито неохотно проскрипел:

— Быть по сему, найду тебе применение, бесполезный шерстяной слабак.

Конечно, зверь утробно зарычал, обозначая гнев, но на самом деле он был готов терпеть презрение и издёвки, лишь бы Кощей исполнил старую клятву. Пусть даже через год.

Глава седьмая, в коей Иван ставится перед неразрешимой задачей, а Егор мило общается со старым волхвом

Разговор умного с дураком — это попытка втиснуть содержимое большого дорожного чемодана в дамскую сумочку.

Андрей Кнышев

Вернувшись в кабинет Федорина, Иван наконец-то застал там хозяина. Чувствовалось, Радогаст забежал на секундочку, страшно торопился, роясь в бумагах, потом увидел Старшого с Невытерпешко и Непредохронькой и обрадовался:

— Ты очень в-вовремя! Еруслан ждёт, айда!

«На ловца и зверь бежит», — хмыкнул дембель.

Пробежались по коридору, оставили Симеоновичей на часах, вошли.

Спартанская обстановка кабинета главы сыска была знакома Старшому ещё по прошлому визиту, когда дембеля и Федорин занимались делом маньяка Раскольника. В который раз Иван поймал себя на мысли: «Как же давно это, казалось бы, было!»

В воздухе витал коричный аромат, смешанный с запахом дыма. Благовония?

Еруслан всегда выглядел ординарно, неприметно, этакий колдун в штатском. Нелюбовь руководителя сыска ко всякого рода украшательству сквозила и в одежде. Правда, сегодня это была тёмно-серая почти военная форма, напоминавшая кроем парадку Егора.

— Рад, рад! — заявил Еруслан, стоя, опершись на стол. — Поздравляю, князь, с недавним обретением княжества. Прекрасный пример того, что человек может добиться всего собственными руками. Вдохновляет! Присаживайтесь, друзья мои. Я постою, а то скоро задница корни в кресло пустит.

Старшой гадал, сколько в оценках мага-сыскаря иронии. По хитрому прищуру казалось, процентов девяносто.

— Быка за рога. Докладывай, Радогаст, чего нарыла твоя тайная гвардия по иноземным подсылам.

— Составлен п-полный список купцов и их слуг, поселившихся как в слободе, так и в других местах, — начал, слегка заикаясь, Федорин. — Выставил наблюдение за всеми, кто ж-живёт вне купеческой слободы и за н-некоторыми слобожанами. Прежде всего, присматриваем за немчурийцами и парижуйцами. Вот, надеюсь на помощь Ивана да Егория.

— Егору пришлось уехать, — вставил Старшой.

— К-как уехал?! — растерялся Радогаст. — В сыске людей не х-хватает, особенно таких, как в-вы...

— Да нашёл я тебе подозреваемого номер один, — отмахнулся дембель.

— Так-так-так. — Еруслан наклонился над столом ещё сильнее. — Изволь подробней.

— Был сегодня в вашей слободе. У старого знакомого из Персиянии. Он мне мгновенно указал на странного купца-немчурийца. Свиное Рыло его зовут.

— Изрядно, изрядно, — оценил Еруслан. — Учись, Федорин сын!

Сыскарь принялся рыться в бумагах, водя пальцем по списку имён. Маг и воронежец терпеливо ждали.

— Н-нету такого, — виновато произнёс Радогаст.

Еруслан опустился в кресло, побарабанил пальцами по столешнице. Иван почувствовал, как пылают уши.

— Стоп! — воскликнул он. — Свиное Рыло! Надо же по-немецки, то есть, по-немчурийски написанное искать! Швайн и что-то там.

— Да, как у них рыло? — спросил Федорина главный сыскарь-маг.

Бедный Радогаст подал плечами и снова углубился в список. Еруслан подмигнул дембелю.

— В-вот! Ш-швайнмауль!

— Можешь ведь, когда хочешь, — посмеиваясь, выдал маг. — Срочно обложить самой бережной и ненавязчивой слежкой. Чтобы комар носа не подточил.

— Р-разрешите выполнять?

— Сядь, не валяй дурака, — протянул Еруслан. — Разволновался-то... Здорово ты его, Иван, уел готовым ответом.

— Швайнмауль может быть не один, — сказал воронежец. — Он вообще может быть подсадной уткой. Слишком грубо работает. Моего персиянца чуть ли не выворачивало от купеческой бесталанности немца. Так что Радогаст всё верно делает.

Волшебник задумчиво кивнул, принимая скрытую критику.

— Завтра персиянцы дополнят свои наблюдения. Они обещали подробности по знакомствам Швайнмауля с боярами и легендоградскими купцами, — закончил Емельянов-старший.

— Хорошо, с подсылом в любом случае дело сдвинулось с мёртвой точки, — подытожил Еруслан. — Другая проблема, не менее важная, это магические проникновения в терем.

Иван удивлённо поднял брови. Он помнил, что глава сыска буквально начинил палаты волшебными устройствами, отслеживающими ворожбу. Любые чудеса будут зафиксированы. В чём же проблема?!

— Ты уже знаешь, витязь, что Рарожичу нездоровится, — продолжил маг, растерев виски. — Всё хуже и хуже... Сие началось, ещё когда он не прятался в своём подземелье. Укрыли. Не помогло. Каждую ночь мои игрушки поднимают сигнал тревоги, но я ничего не обнаруживаю! Присутствие было, а присутствовавшего, вроде бы, и нет. Ни человека, ни животного. Невидимка. Бесплотный дух. Лично бдел несколько ночей в тронной зале. Никого. Защитные чары остаются нетронутыми. Возле княгини двух волшебников выставил, но в её покои пока, слава богам, никто не проникал. Зато тревожные заклятья срабатывают, верещание, как на празднике.

Да, главный сыскарь находился в тупике, Старшой был поражён. Что ему, оставшемуся без малейшей волшебной поддержки, делать?! «Радио бы сюда», — досадливо подумал Иван.

— А вы это... Маршрут, ну, то есть путь этого призрака отследили?

— Отличный вопрос, — похвалил дембеля Еруслан. — Срабатывают предупреждающие заклятья в нескольких комнатах и коридорах, но всякий раз в новой последовательности. Никакой зависимости или закономерности. Ум за разум заходит.

— И вы однозначно увязываете эти прогулки невидимки со здоровьем Рарожича?

— Да. — Сыщик-маг снова встал, прошёлся по кабинету. — Я с ним беседовал. Рарожичу кажется, будто его силу кто-то пьёт. Так-то вот. Это вам не за немчурийскими купцами следить.

Радогаст Федорин молчал, пасуя перед волшебными делами. Он привык противостоять простым заштатным преступникам. Никакой ворожбы, сплошное оперативное дознание. А здесь — тёмный лес. Найди того, не знаю кого.

— Может, всё-таки кикимора? — Радогаст, чувствуется, выдвинул старую гипотезу, потому что Еруслан отмахнулся:

— Да, кикиморы невидимы, но даже если бы она смогла обмануть часть моих амулетов, мимо меня бы она не прошла!

— Капец. — Старшой почесал затылок. — Чёрт знает, кто вампирит, и никакой зацепки, кроме откровений Скипидарьи.

— Продолжай-продолжай, — подтолкнул маг-сыскарь.

— Надо искать очень странного человека, — припомнил дембель. — А, может, и не человека. Бывает, дескать, в тереме, а так — нет. Волшебство старинное. Вот и всё.

— Негусто. — Еруслан вернулся за стол. — Итак. Легендоград большой. Колдуну здесь спрятаться легко. Мы сосредоточены на магической обороне терема. И проигрываем уже в самом начале, при расстановке сил.

Анализ был точен и беспощаден. Радогаст и Иван ждали выводов.

Маг-сыскарь положил руку на руку, словно школьник.

— След взять нельзя. Поймать пытался — не удалось. Мне ничего не остаётся, как делать еженощные попытки... Ваня, будь другом, займись этим «то ли человеком, то ли нет». — Еруслан категоричным жестом отмёл возражения, готовые извергнуться из дембеля. — Да, ты не волшебник. Да, у тебя нет необходимых магических вещиц и опыта... Но ты чрезвычайно, нечеловечески, баснословно, геройски везуч. Порукой тому события пары последних месяцев. Вокруг вас с Егорием закрутилось такое, отчего людям моей осведомлённости становится страшно.

Старшой всё же захотел вставить словечко, только главный сыскарь вновь не позволил, погрозив пальцем, мол, дай закончить.

— Мы все — солдаты большой войны. Сейчас тебе кажется, что был ряд пёстрых событий, отдельных бед и славных подвигов. Тут Лихо Одноглазое, там змей из-под земли, Кощей, мангало-тартары, латунцы, Рарожич... — Еруслан сглотнул. — Всё связано, всё. И дальше будет труднее. Говорил нынче со Скипидарьей? Концом света пугала?

— Нет, — выдавил Иван.

— Не успела, значит, сбежал ты от неё, — проявил проницательность маг. — А известно ли князю Задолья, что волхвы выкиньгов предрекают в ближайшие дни не ерунду какую-нибудь, а Сумерки Богов? Именно поэтому кочевряги-выкиньги с отчаянной радостью подрядились воевать нас на стороне латунцев. Даже мой закадычный недруг Рогволд встревожен, хоть и не имеет дара... Карачун весточку прислал из двух слов: «Быть тьме».

— Хорошо-хорошо, таймаут! — замахал руками Старшой. — Всё, напугал! Я согласен.

Еруслан нахмурился и, похоже, разъярился, наблюдая беспечность витязя, и быть бы скандалу, если не распахнулась бы с громким треском дверь, и не нарисовалась бы на пороге ещё одна неприятность в виде запыхавшегося Неждана.

Иван и Радогаст обернулись на звук. Маг-сыскарь побледнел и, уже не скрывая гнева, процедил:

— Ещё никто. Так. Не. Открывал. Эти. Двери. — Он медленно поднялся на ноги. — Ты кто такой?!!

Скороход опешил и промямлил, тыкая пальцем в Старшого:

— Я с ним.

Теперь ярость главы сыска направилась на дембеля, только пауза позволила Неждану собраться, и он выпалил:

— Латунцы перешли рубежи!

***

— Верная моя раба! — Ненагляду обдало волной жара. — Я простил тебя и возвысил в глазах своих.

Кикимора в порыве благодарности хотела расцеловать чёрную дверь, но лишь бухнулась на колени и неистово прижалась к ней лицом и руками. Зашипело и запахло жжёным белком, Ненагляда с криком оторвалась от вожделенного входа в Пекло.

— Я побери! — воскликнул Злодий Худич. — Дура ты, баба!

— Дура, дура! — мелко закивала кикимора, дуя на ожоги.

В этом чёрном и жарком месте ей стало лишь больнее. Попробуй-ка подуть на рану в парилке бани. А здесь и вовсе другой зной. Потусторонний.

— Повелеваю тебе, никчёмной своей рабыне, не способной ни на что, кроме порчи скота и мелкого воровства, продолжать любимые деяния, — торжественно огласил свою волю Злебог, мысленно морщась от необходимости нести перед истеричкой эту чушь, но хочешь быть понятым — говори ясным языком.

— Я готова, готова!

— Что ты мельчишь, как повар? — в сердцах бросил повелитель Пекла. — Отправляйся на восход, ближе к Яицким горам. Там твори, что хочешь, но по первому моему зову... Всё, изыди!

Дух кикиморы растворился, переносясь в Явь, а Злодий Худич ещё долго стоял возле символических врат Пекла, ковыряя когтем священные печати, коими скрепили его обиталище боги-победители. Сколько тысячелетий он здесь томился? Сколько сменилось эпох и народов? Книгу судеб уж пять раз переписывали, пряжу жизней зачинали ещё трижды сверх того, что в книгу заносили... Века бесконечного жаркого пламени, замкнутого в Пекле, и невыносимого, раздражающего соседства с человечьей Посюсторонью и божьим Ирием.

— Ничего, братцы-небожители, скоро всё станет по-моему, — пообещал им чёрный повелитель. — Или порабощу вашу Явь, во тьму погружу и предам страданиям тяжким и мукам зверским, либо уничтожу всё — и невыносимый Ирий тоже... И себя. Иное возмездие стирает всех, даже мстителя. Я много пожил, я готов к смерти. А ты, Сварог? Ты, Перунко?.. Молчите...

С тех пор, как светлые боги заключили взбунтовавшегося Худича в Навьем Пекле, они никогда не удостаивали его ответом. А он обращал к ним свой голос всё чаще и злее.

Кто знает, иногда и небожители ошибаются. Может, надо было прислушиваться к несломленному мятежнику?

***

Егор Емельянов добрался до Двери почти без приключений.

Был в пути небольшой инцидент с какими-то заморышами, которые именовали себя разбойниками. Выскочили из лесу втроём, желая поживиться. Только, во-первых, что с Егора взять? А во-вторых, двоих он вырубил, третий же испугался и драпанул в чащу. Емельянов-младший хмыкнул, глядя на сверкающие пятки: «Не понимаю, почему такие люди сначала делают, а потом думают».

Ночь богатырь скоротал на деревенском постоялом дворе. Там было все просто — пригодились выданные Иваном денежки. Пьяненькие возчики, гулявшие за одним из столов, попробовали поискать в Егоровом лице спорщика и драчуна, но он хмуро покачал головой, и они как-то сообразили: не перед тем хорохорятся. Не то что недавние горе-разбойнички с Соплежуем.

Старшой иногда подшучивал, дескать, у ефрейтора удачная харизма, уголовная. Пусть. Егору же стало ясно: только-только расстались с Иваном, а уже скучно и тревожно за брата. В прошлый раз он в одиночку успешно действовал, но сейчас что-то в Старшом пугало младшего. Беспечность? Раздражительность?

«У меня-то харизма, — думал ефрейтор Емеля. — Я еще и крупный товарищ. Своего рода выгода. А вот наряжены мы приметно. Как не выделить из толпы? Ко мне не прицепишься, а в дыню дам — так вообще туши свет. А Ваня зато изворотливый. В первый раз, что ли? И Симеоновичи, опять же... Так ведь не возьмёт с собой наверняка!»

Не в силах объяснить тревогу за близнеца, увалень чуть ли не порывался развернуть коня. Но, наконец, заставил себя успокоиться.

Колобок почти не докучал, погружённый в ожидание Нави. Изредка Хлеборобот проявлял нетерпение, и Егор выспросил о причинах. Надежды разумного каравая показались дембелю довольно призрачными, но если уж разбираться, то шайтан его знает, что поможет магическому сфероиду, поскребённому по ядерным сусекам. Если верить россказням колобка, то этот удивительный субъект обрёл волю и рассудок под воздействием радиоактивного вещества. Емельянов-младший слабо разбирался в науке, только и его эрудиции доставало, чтобы классифицировать происхождение Хлеборобота как сказочное.

Егор коротал путь в спорах с караваем, тот даже разобиделся, оскорблённый неверием увальня-ефрейтора в историю с древними родителями Сусекскими-Скреби и особым тестом. Некоторое время дорогу скрашивало благословенное молчание.

На исходе следующего дня воронежец и колобок прибыли на место назначения.

Столица Дверского княжества выглядела в точности так, как рассказывал Старшой.

Крепостной стены не водилось, домишки все были сплошь двухэтажные, общее ощущение — деревня, только большая.

В начинающихся сумерках кричали флегматичные рифмоплёты-зазывалы. Очевидно, им самим уже надоело расхваливать товары, и, скорее всего, вечером они не получали никакой отдачи. В общем, какая-то имитация, а не деятельность, лучше бы сворачивались до следующего утра.

— Подходи, народ, к прилавку, я продам супругу Клавку! Клавку, ясно, не продам, зато всякую приправку! — с меланхоличностью робота твердил торговец специями.

— Собака умней бабы: на хозяина не лает. Купи хорошего щенка, кто желает! — У мужичка в корзине копошился рыжеватый мохнатый комочек с глазками.

— А кому краску! Не краска, а сказка. Будет не хата, а княжья палата! — кричал продавец из-за плотно закрытых бадей с разноцветными подтёками.

— Коль путешествуешь по миру, не обойди мово трактиру! — как-то даже жалобно голосила дородная тётка, стоявшая, подбоченившись, на крыльце корчмы «Попутного ветра».

— Кому орехи — девкам на потехи?

— Кому лохани для быта и бани?

— Кому вилы, подымет и хилый?

— Кому серёжки для зазнобы-дурёшки?

— Кому-таки шелом — увечьям-таки шалом?

— Кому телега, сто вёрст пробега?..

Кобыла несла ефрейтора и Хлеборобота мимо всей этой полумёртвой рекламной вакханалии, и крики зазывал то сливались в общий гул, то распадались на отдельные реплики. Потенциальные покупатели вяло интересовались товаром.

Спешившись и для разминки пройдя город насквозь, Егор вывел свою лошадь к окраине.

Там нашёлся молельный холм, на нём высились идолы. У подножья расположились землянки волхвов.

Как и велел Иван, ефрейтор приблизился к первой от дороги землянке и постучался.

— Коли добрый человек, то входи! — донёсся глухой скрипучий голос.

Оставив лошадь у ветхой коновязи, Егор подхватил всё ещё молчащего колобка в подмышку и вошёл в подземное жилище. Здесь была комната. У стены — топчан да сундук, посредине — стол и две лавки. Неяркая лампадка, стоявшая на столе, скудно освещала комнату.

Древний старичок сидел у лампадки и что-то с азартом писал, словно школьник, боящийся не успеть до начала урока. Волхв напомнил воронежцу мумию: безволосый, безбровый, безбородый, тело сухое и серое, кости видать, на теле — убогое тряпьё.

Закончив работу лихим росчерком пера, старичок полюбовался, оглаживая свежеисписанный пергамент латаным рукавом, а затем порвал его на мелкие клочки и обратил острый взгляд на визитёра.

— Таперича младшой пожаловал, — проговорил волхв. — И гомункулуса приволок.

— Дедушка Космогоний, нам бы в Потусторонь... — почтительно промолвил Егор.

— Вы думаете, здесь переправа, а я паромщик? — нахмурился Космогоний.

Ефрейтор Емеля растерялся.

— Что ты глазами хлопаешь? — Улыбка старца была беззубой и какой-то доброй. — Надо, знать, надо. Но не сегодня. Поздно уже. Поутру двинемся. А ты, мучное изделие, молчи. Тебе полагается в рот воды набрать за десять часов до перехода. Иначе — рассыплешься.

Пока вращающий бешеными глазками колобок забивался поглубже под топчан, Космогоний оценивающе оглядывал Егора, а тот смотрел на волхва. «Вылитый индус, — сделал заключение дембель. — Типа йога, или как их там?..»

— О лошадке твоей позаботятся, — промолвил наконец Космогоний. — А мы сейчас ужинать станем. Садись.

Гость опустился на лавку, тонко скрипнувшую от тяжести молодого тела, хозяин бодро поднялся, убрал в сундук писчие принадлежности, буркнул «Погодь!» и вышел вон.

Минут пять Егор скучал, прикидывая, не обознался ли и не потерял ли прямо сейчас кобылку, но Космогоний вернулся, неся на вытянутых жилистых руках казан, обёрнутый грубой тканью. Казан был невелик и распространял в землянке чуть кисловатый запах некоего варева.

— Просяная каша, — объявил волхв, извлекая из сундука ложки.

Богатырь вынул остатки сухого пайка: лепёшки, кусок сыра и чуть-чуть недопитую бутыль с квасом. Старец обрадовался лепёшкам, но на сыр и квас даже не поглядел.

Зачерпнув каши, ефрейтор подул на парок, понюхал и загрузил варево в рот. Поморщился: совершенно безвкусная постная масса с шелухой. Вода, крупа и печь — вот и весь рецепт.

— Не любо, не кушай, — прочавкал Космогоний, ложка которого буквально летала между казанком и ртом.

Воронежец сконцентрировал усилия на лепёшке и сыре. Червячок был успешно заморён.

После трапезы старец заметно оттаял. Он велел Егору сдвинуть лавки и выдал всё из того же сундука рогожу на подстилку и покрывало. Под голову дембель пристроил свой мешок.

Хозяин устроился на топчане, гость осторожно примостился на лавках, гадая, не проломятся ли.

Потихоньку разговорились. Не склонный к красноречию воронежец незаметно для себя поведал Космогонию историю своих и Ивановых подвигов. Старец только хмыкал, и его «хм» оказались богатыми на эмоции: от недоверчивости до одобрения.

— Слышу я в твоём голосе, будто тебя чегой-то тяготит, — проскрипел волхв, когда Егор закончил повесть.

Парень задумался и решился:

— Есть у меня такое ощущение, дедушка, будто мне с детства как наколдовали — не везёт, хоть волком вой.

— Кто не везёт? Куда? — спросил Космогоний.

— Очень смешно, — осклабился Егор.

— Лоб, что лопата, да ума небогато. Ты деяния свои перетряхни ещё раз, там на десяток былинных хоробров[1] хватит. — Старец вздохнул. — Всякое невезение бывает от трёх причин. Либо высшие силы. Здесь ты свободен от небесной карающей руки и от божьей мести, насколь я чую. Либо чужой злой глаз. Ну, завистников у тебя хватает, токмо никто порчу на тебя не наводил. Либо ты сам куёшь своё несчастие. На этом и остановимся в отсутствие иных поводов.

— Ты хочешь сказать, что я сам виноват в том, что мне с детства не фартит?! — рассердился дембель. — И что, например, в восьмом классе, как нарочно, передвинули годовую контрольную на день финала чемпионата области, где я бы обязательно стал чемпионом по боксу?

— Ничего не разумею в тех диковинных словесах, кои ты употребил. Надеюсь, ты не сквернословил, — сурово произнёс Космогоний. — Могу лишь предположить, что при желании с кем-либо можно договориться о другом дне.

— Завуч упёрлась, — с досадой сказал Егор, мысленно признавая частичную правоту дверского затворника. Мог бы, конечно, просить понастойчивее и написать контрольную позже.

— Вот ты оделся, как пан, а глуп, как баран, — продолжил наводить критику Космогоний. — Ты ж почти поверил в себя, иначе могутность не проявилась бы. Многие люди не расцветают в своём даре именно из-за того, что сами придумывают себе кандалы. Я, мол, не смогу. Да кто я, мол, такой. Да возможно ли. И так далее... Голова на плечах у тебя имеется, сила в руках есть, стало быть, бросай-ка ты раскисать, аки девка красная, и не кручинься над каждой мелкой неудачею. Из мелких неудач складываются большие успехи.

— Вообще-то, неуспехи, — буркнул Егор.

— Балда! — Старец заворочался, словно собираясь вскочить с топчана и настучать дембелю по лбу. — Я только что узнал историю наиудачнейших походов. А как ты Волоса одолел? Это ли не проявление чуда, которое снискано доблестью и самоотверженностью?

— Да я просто супергерой и счастливец, если тебя послушать, — усмехнулся воронежец, закладывая руки за голову.

— Суп и герой? Ересь какая-то, — пробрюзжал Космогоний. — Удача, счастье, успех... Раз уж я тебя покормил да спать уложил, давай-ка, сказку расскажу. Она, как известно, ложь, да в ней намёк...

Сказка о птице счастья

Еще от первого смертного боя Перуна со Змеем Яшей происходит эта быль. В ту пору многий люд жил долго и счастливо. Некоторым даже выпадало умереть в один день.

По чьей милости радость осеняла человека, мы можем догадываться из дошедших до нас сквозь плесень веков былей, небылей, узелков да побасенок. Сказывают, была нарочитая птица, коей сам Сварог наказал приносить счастье честному люду. Кто-то божится, что звали ее Алконост. Другие толкуют об особой Русалке. Шире разошлась молва о Синей птице, хотя она — порождение бредней басурманских.

Иной бает о заветной Жар-птице — ярчайшей особи, селящейся в яблоневых садах. Кто ведает? Мож, и была такова, но с нашей птицей она коли и родня, то дальняя, ведь память о ней куда короче, нежели о птице счастья.

А о птице-то счастья знают так давно, что ажно имя ее забылось. Однако благодарность за дары птичьи жива в народе, как ни крути.

В благодатное время, когда боги ценили людей за то, что те чтили оных, у князя Любояра ходил в дружине богатырь силы немереной. Тогда каждая баба могла коня на скаку окоротить и в горящую избу войти (иная и выйти была горазда, но не каждая, не каждая...). Что говорить о богатыре Буреломушке, любимце Любояровом? Он измудрялся дубы с корнем рвать да реки вспять поворачивать. По всей земле гремела слава о дури молодецкой. Не находилось Буреломушке достойного поединщика, а коли находилось, так тут же, от греха подальше, пряталось.

Надобно сказать, что многие могутного Буреломушку боялись, еще больше народ завидовал. Всякий злой язык норовил уязвить богатыря, дескать, кому ты, терем ходячий с кулачищами, нужон, кто тебя полюбит, дикого такого!

— Маманя, а за что меня любить-то? — наматывал на кулак скупую мужскую соплю Буреломушка.

Мать прижимала буйну сыновью головушку к груди, разглаживая русые кудряшки, и отвечала:

— Сынок, огоньком приветным горит образ твой в моем сердце, ведь ты кровинушка моя. Какая-то девица будет любить тебя за силу, другая за красу да стать молодецкую, но их не слушай. Вот признается кто, что люб ты ей весь, какой есть, почитай, нашел ты свою горлицу.

Материнская мудрость — что заповедный горный хрусталь: и дураку ясна.

Но не таков был Буреломушка. Прознал он, мол, у соседнего князя Страхолюда есть дочь на выданье красоты неописуемой. Звалась княженка Хитроглавкою.

— Хочу, — говорит богатырь, — глянуть. Вдруг там невеста меня дожидается, а я тут бездельничаю: бошки подлецам кочевым сношу да землю в мирное время мизинчиком пашу, пожары плевком тушу да зерно ладошками мелю-порошу. Поеду, женюсь-ка на Хитроглавке.

Богатырское дело не хитрое. Оседлал молодец верного коня Паровоза (именем сим конь наречен был, ибо двоих таких, как Буреломушка, мог нести) и подался к Страхолюду.

День едет, ночь спит. На пятый день повстречал на пути вещего старца Беломора.

— Низкий поклон тебе, дедушка, — Буреломушка спешился и уважительно заговорил с Беломором. — Здравия те и величия. Ныне и присно, во веки веков.

— И тебе аминь, сынок, — беззубо улыбнулся старец. — Вижу, куда путь держишь. И судьбу твою вижу. Сейчас предрекать стану... Примешь ты смерть от коня свое... Нет, это не тебе... Но ровно в полночь карета превратится... Чур меня, чур, это вообще дурь тевтонская... Ага... Вот! Не ходи в земли Страхолюдовы, не ищи любови Хитроглавочки! И себе помочь не сладишься, и другим всю жизнь испортиишь...

— Да курил я тебя, Беломор, за таковы слова! — обиделся богатырь, вскочил на верного Паровоза и двинулся дальше.

Ничего не ответил вещий старец. Покачал пепельной головой, погас взором и побрел восвояси.

Долго ли коротко ли, никто так и не померил. Буреломушка въезжает в стольный град княжества Страхолюдова. Народ там все больше диковинный: кто горбат, тот хром, эти вовсе культяпистые, а некто и безнос. «Ужель и Хитроглавка такая же чуда-юда?» — заопасался богатырь, а сам ко двору правит.

Стражники у врат оказались не ущербными. Росточком чуть выше Буреломушки, мощью ратной послабее.

— Куда путь держишь? — спросили в две глотки, а сами копий не приняли.

— Вот простофили! — подивился Буреломушка. — Знамо дело, к князю еду, раз уж в вас уперся. Пущайте скорее жениха Хитроглавушкиного!

— Хошь добрый совет, богатырь? — не расступились охранники. — Поворачивай коня и отправляйся домой: целее будешь.

Буреломушка пригорюнился, помстилась ему угроза в словесах копейщиков:

— Ну что ж, вы мне сразу не по нраву пришлись. А теперь и повод объявился...

И богатырь схватил руками за шиворот обоих, головушками сомкнул некрепенько и кинул несильно во двор, мол, ау всем, гость пожаловал.

Сам на Паровозе ворота миновал. Огляделся: вокруг народ всякого достатка и дружинники вперились в бедолаг, Буреломушкой брошенных. Сам Страхолюд на крыльце сидел, видно, суд рядил. Но и он по такому поводу отвлекся, глазищи повытаращил.

— Славы тебе долгой, князь! — поприветствовал его богатырь. — Вот, приехал твою Хитроглавушку сватать. Я жених хоть куда, но оцени, прибыл сюда.

В толпе-то многие усмехнулись злорадно, иной у виска покрутил, а Страхолюд обрадовался:

— Жених, говоришь? Это хорошо. А правила знаешь?

— А чего не знать?! — поразился глупости местной Буреломушка. — До свадьбы ни-ни, а уж после — пожалуйте...

— Да нет! — поморщился князь. — Руки моей дочери удостоится лишь тот, кто выполнит одно здание. А кто не сдюжит, тот встретится с нашим катом[2]. Давненько он, к слову помянуть, не тешился... А помнится, весь город мой переметил, когда женихов много находилось...

Понял тут Буреломушка, что в жестокое испытание попал, но никогда не отступает настоящий витязь — сила его не в разуме.

— Давай свое задание!

Страхолюд аж ручонки потер:

— Сейчас Хитроглавка моя сама тебе все растолкует. Эй, дочка!

Вышла на крылечко из хоромины девица, словно выплыла. Сама красою чудесна, статью прелестна, умом известна, а невинностью... тут уж не знаю, не местный...

— Как величать тебя, женишок? — спросила.

«Женишок — это по-нашему!» — оттаял богатырь и назвался:

— Зовусь Буреломушкой!

— Дуреловушкой? — будто не поняла Хитроглавка, а народ засмеялся бессовестно.

Буреломушка с досады дотянулся до первого смехача, на щелбан не поскупясь. Упал тот замертво, смех и кончился.

— Зачем человека убил? — осерчала княженка.

— А чего он ржал? — пожал плечами богатырь.

— Ах, и то верно... — согласилась Хитроглавушка, мозги несчастного с подола отряхивая. — Ты, витязь, наклони ушко. Я тебе задачу открою.

— А отчего не вслух? — изумился витязь.

— Так задание тайное.

— Тогда перед тем, как объявить его, скажи, краса, люб ли я тебе? И за что?

Недолго кумекала Хитроглавка:

— Люб, люб. А за что? Так просто люб, со всеми, как говорится, потрошками, как есть!

Для отвода глаз сказала, злыдня, но Буреломушка слова материнские вспомнил. «Вот она, горлица моя!» — решил богатырь, послушно склонив головушку ухом к княженке.

— Вш-сш-пш-мш-вш-пш-рш-тш... — раздался шепот княженки, только никто кроме Буреломушки его не разобрал.

— Понял! — Тряхнул кудрями богатырь, взгрел Паровоза и умчался выполнять.

Поскакал в тридевятое царство Буреломушка. На пути много ему людей да зверья встретилось: и Мерлин-звездовед, и волк-шапкоед, и купальщик-Архимед, и странный Э. Тикет, и мышка-норушка, и колдуньи Утряска да Усушка, и мудрый глухарь, и Акинфей-вратарь, и законное дышло, и много еще кого ему навстречу вышло.

Наконец у границы царства тридевятого на ветви ели дремучей увидал богатырь пичужку неприметную. Выхватил из седельной сумы сеть-силок да изловил в одночасье пташечку. А та и говорит ему человечьим голосом:

— Ай, придремнула я, не увернулася! Отпусти меня, добрый молодец! Я тебе еще сгожусь.

— А с чего ты взяла, что я добрый?! — ухмыльнулся Буреломушка. — Но сгодиться ты мне и верно сможешь.

Сказал таковы слова богатырь, да свернул птичке шейку, чтобы не чирикала.

Тотчас вернулся к Хитроглавке витязь, бросил на крылечко тушку птичью.

— Вот твое задание, краса моя. Давай скорее свадебку справим.

Рассмеялась княженка в лицо Буреломушке:

— Дурачина ты, богатырь! Не люб ты мне, горемыка несчастный, дуб сосновый, бочонок кургузый! Твоими руками мы с батюшкой расправились с птицей счастья! Не будет теперь никому радости долгой!

Зажмурился Буреломушка, чтобы слезу из глаза не выпустить. Понял, что обманули его черной подлостью влекомые. Возгневался Буреломушка и всех, кто на дворе княжьем был, в тот миг и порешил. Не избежала кары ни зловредная Хитроглавка, ни ее лютый тятя.

Вернулся домой богатырь, повинился матушке.

— Ничего, сын. Груз взял ты на душу безумышленно, простится он тебе на Судилище Богов, ибо осознал ты свое отступничество от правды. А то, что счастья не стало, так ведь оно и раньше не всем улыбалось...

С тех пор счастье у народа надолго не задерживается. Так, намекнет о себе да растает, как морок пустынный...

Удивился Сварог. Хотел было дать люду другую птицу вещую, но передумал.

— Непутев народ, — покачал бог златой головою. — Одаришь его диковиной самосчетной, а он и рад ею гвозди забивать. Пусть так выкручивается.

Такой вот сказ.

Иной измыслит презрительно: «Всякая беда от бабы происходит». Ой, не горячитесь. Не всякая жена одинаково вредна. Больше добавлю: коль мужик попустил беду какую, то виноват ничуть не меньше девицы.

Потому-то теперь ни мужикам, ни бабам счастья как такового и нетути.

[1] Хоробр — старый синоним слова «богатырь».

[2] Кат — палач.

Часть вторая. Хорошо забытое старое

Часть вторая

Хорошо забытое старое

Глава первая, в коей Егор упирается в препятствие, а Иван вляпывается в историю

Если мы не начнем войну, то рискуем проиграть.

Дж. Буш-мл.

Каверзы Злодия Худича быстро не забываются. В октябре приоткрылись врата Пекла, пыхнуло жаром в Явь, и поломался строй времён года, растерялась погодка, замерла на некоторое время живая природа. Кто готовился к зимовке, тот вместо снега летней погоды дождался. Деревья, листву сбросившие, снова проснулись, стали тянуть из тёплой земли соки — почки-листочки отпаивать.

Вот уж и декабрь наступил, а сады Торчка-на-Дыму расцвели, словно в апреле-мае. Белыми шапками кроны яблонь, вишня ровно на один день, и зелень, зелень заполнила ярусы садов столицы Тридевяцкого княжества, запели шальные птицы, потащили веточки в строящиеся гнёзда.

Тридевяцкие — парни хвацкие: давным-давно изладили себе собственную Семирамиду, как в легендарном восточном граде Бабьем Лоне. Ярус за ярусом — и красота природная соединилась с блеском человеческой мысли. Ландшафтный дизайн, прости господи.

Вещий старик Карачун каждый день любовался на полное и неуёмное торжество жизни, сидя возле своего дубка. Надолго забываться ведун не имел права: следовало давать отпор всякому гнусу, червю да галкам-разорительницам. Дубок же набирал силу, и по расчётам Карачуна, вскоре холм, на котором расположился Торчок-на-Дыму, должно было увенчать новое Мировое Древо.

— Могучим станешь, коли всё по-нашенски обернётся, — приговаривал старик, рыхля почву, поливая и охраняя дубок. — Скорей бы уж Баюн явился, гулёна... А там и витязями моими ненаглядными заняться время найдётся...

И явился-таки Баюн. Утром показался в тени зеленеющих вишен. Чёрный, здоровее нормального мурлыки раз в пять, кот уселся, не сводя глаз с тянущегося к небу дерева и белеющую фигуру Карачуна, мотыжившего землю. Вокруг кроны разрезал крыльями воздух ворон колдуна: назойливые галки стремились ощипать листочки, а умный и ловкий стражник не давал. Только серые перья летели, да стоял истошный грай.

Баюн злорадно зажмурился: «Трудно старику без меня».

Карачун, бестия такая, услышал его мысли, проворчал, не отрываясь от работы:

— Вестимое дело, трудно. Где шарамыжничал, котяра драный?

Самодовольную улыбку как ветром сдуло.

— Завернул к парочке кисок, — проворчал Баюн. — Знаешь, как я за последние века по женскому полу истосковался?

— Кобель ты, хоть и кот.

Чёрный зверь лишь презрительно фыркнул в ответ.

Через пару минут старец закончил рыхление, сел отдохнуть на скамью, оценивающе оглядел Баюна.

— Погулял, и хватит. Пора тебе, усатый, снова на цепь.

— А её украли, — улыбнулся кот и принялся вылизывать переднюю лапу.

— Ну, золотой цепи я тебе и не обещаю пока, а вот железную припас.

— Эй, погоди, — навострил уши зверь. — Собачью, что ль?

— Не до жиру, — строго сказал Карачун. — Ради счастья на земле можно и на собачьей посидеть.

Тут колдун заметил группу гусениц, которые почти в армейском строевом порядке ползли по земле к дубку, и сплёл заклинание маленькой огненной стены. Низкий вал огня прошёлся по диверсантам, оставив обугленные трупики, и рассеялся.

— То-то же, — пробормотал старец. — Видишь, мурлыка, чем заниматься приходится в твоё отсутствие? Я ж не сплю который день, ибо нет силам Кривды дел до усталости защитника...

Над его седой головой пролетел ворон, спешащий к новой стае галок.

— Всё одно, железная цепь оскорбительна, — проворчал кот.

— Сделаем тебе золотую, не ной, — пообещал Карачун. — А чтобы ты на сей счёт замолчал, я тебе напомню, что с задачей своей ты не справился, Явь лишилась Мирового Древа.

— Разбойников было много, — огрызнулся Баюн.

— Вестимо. И дождь шёл. И старался ты, — стал перечислять колдун.

— Во-во.

— Так что нишкни. — Старец хлопнул себя по коленям, поднялся с лавки, проковылял к одной из ближних яблонь. — Где тут она?..

Кряхтя, маг порылся в траве, удовлетворённо крякнул, потянул старую тёмно-рыжую цепь. Цепь глухо позвякивала и имела затрапезный вид. На конце болтался металлический ошейник.

Кот фыркнул ещё презрительней.

— Ничего, зато крепкая, — пыхтя, сказал Карачун.

— А может без неё? — жалобно промяукал Баюн.

— Отлынивать станешь, знаю я тебя. — Старец был суров. — Как смогу, верну тебе золотую. Вот ведь привереда.

Он обвязал ствол будущего Мирового Дерева цепью, раскрыл ошейник и подозвал Баюна взмахом руки. Кот демонстративно медленно долизал лапу и неспешно приблизился, корча брезгливую мину.

— Знаю, не нравится, — примирительно промолвил старец, защёлкивая ошейник. — Ну, заступай.

— Может, не надо? — В зелёных глазищах застыла мольба.

— Надо, киса, надо. — Карачун потрепал его по голове, щёлкнул чуть ниже носа, по белой полоске шерсти.

Зверь отстранился, потряс ушами и обречённо отправился в бесконечное патрулирование. Тут же из Баюна помимо воли полезла сказка:

— Три дня и три ночи целовал королевич спящую царевну, а потом подумал: «А чё, может, и правда сдохла?..»

Старец не вслушивался в повествование, ему было безразлично, что нёс кот. Теперь мурлыка обречён идти направо — сказку говорить, а налево — песню заводить. Таково было заклятье, наложенное на Баюна разгневанными богами.

Карачуну сделалось совестно, но он быстро вспомнил, что кот сам виноват: «Жил бы, Кривдой не прельщённый, не жрал бы кого попало, усыпляючи, — ходил бы на свободе. А так, гляди-ка, польза народу».

И польза была, реальная польза. Стоило коту открыть рот, и галки стали облетать дубок стороной, с листьев посыпалась усыплённая тля, колдун был уверен, что кроты и черви, подбиравшиеся к корню, также получили порцию сонных чар, коими славился Баюн.

— Вот и славно, такой груз с плеч. — Старец зевнул и заковылял домой. Отсыпаться.

***

Перед тем, как заснуть, Егор успел передумать о многом. Сказка Космогония напомнила ему и о больном Рарожиче, и о том, как он сам опасается своей силы, и о невезении. Кажущемся? Настоящем? «Блин, и не такой я дебил, как этот его Буреломушка! Но намёк понял. Буду мыслить позитивно, как велел Иван и советует волхв», — решил богатырь и заснул.

Космогоний распихал ефрейтора ещё до рассвета:

— Негоже валяться, Сумерки Богов продрыхнешь! — Глаза старца горели, словно два алых огонька.

Закалённый армейской службой воронежец мгновенно оказался на ногах и со зверским энтузиазмом затеял разминку, едва не переломав скудную мебель. Космогоний хмуро наблюдал за его физкультурным подвигом, сидя на топчане. Когда витязь закончил, лысый волхв потрясённо изрёк:

— Много видел я воинских правил, слышал тьму молитв, но такого чудного обряда, как твой, не припомню. Кто медведем ходит, кто солнцу кланяется, а ты исхитрился и Ярило оскорбить, зад ему показывая, и Нияна попрать ногою топающей, и мать сыру землю неприличным образом толкал, ничком к ней припадаючи, притом многократно. Что за непутевый народ тебя воспитал, Егорий, богам на посрамление?

Ефрейтор Емеля остолбенел. Так извратить смысл простой гимнастики мог только самый отъявленный религиозный фанатик. Воронежец попробовал сгладить несуществующую вину:

— Дедушка, у меня дома верят в одного единого бога. А упражнения, которые я делал, ничего кроме пользы организму не приносят.

— В одного бога?! — Космогоний поднялся с кровати и зашлепал босыми ногами по земляному полу, подходя к парню вплотную. — А как же остальные? Неужто вы не кланяетесь батюшке-лесу, когда берете деревья на постройку дома? Не одариваете водяного перед рыбалкою? А весной, при севе, не жертвуете ли матери-землице? Нет?! Как же вас тогда до сих пор кара не постигла? Страха божьего не знаете, не по совести живете, небось.

Глаза старика слезились, но он упорно сверлил Емельянова-младшего обвиняющим взором, будто он главный виновник мировой несправедливости.

— Ты, дедушка, не сильно на меня дави, — спокойно сказал Егор. — Количество богов и совесть человека — вещи не связанные. Если бы я был плохим парнем, я бы к тебе совсем иначе относился, разве нет?

— Истину глаголешь, богатырь, — кивнул Космогоний. — Прости, перегнул я палку.

Он вернулся к топчану, стал одеваться.

Минуту спустя дембель и волхв стояли друг напротив друга, и не было поводов откладывать отправление. Даже колобок выкатился под ноги воронежца. Старец заметил, что ефрейтор отводит глаза и частенько поводит широкими плечами.

— Нешто ты робеешь?

— Есть немного, — признался Егор.

— По причине?

— В мышь не хочу... — Дембель шмыгнул совсем по-детски.

Космогоний даже отступил на шаг, таращась на увальня.

— Мышь?! А! Старая моя лысина! Тебе Иван поведал, что я его в мышь обращал? — Старик засмеялся, отдуваясь.

— Ничего смешного не вижу, — отчеканил Емельянов-младший.

— Не пеняй, угомонился. — Волхв поднял руку. — На самом деле, напряги свою умственную мощь, подумай: как можно отсюль, из Яви, мышью юркнуть в Навь? Тогда бы всякая мышь была бессмертной, что ль?

— Ну, мы же людьми юркали к Смородине, когда воины Злодия наступали, — возразил воронежец. — Шагнул — и уже там.

— Вот именно! — Космогоний многозначительно устремил перст к потолку землянки.

Колобок возмущённо запрыгал, боясь нарушить обет молчания.

Егор потребовал объяснений.

— Ты всё одно не поймёшь, — заявил старец. — Заруби на носу: переход из Посюсторони в Потусторонь и обратно есть таинство, проявление самого высшего волшебства, кое наследуется нами от светлых богов. Кому доступно, тот разумеет, ты ж довольствуйся малым. Всё, что ты видишь, слышишь и чувствуешь, когда шагаешь из мира в надмирье или ещё куда, тебе только кажется. У каждого путешественника свои впечатления. Братец твой в грызуна превращался...

— А я? — судорожно выдохнул ефрейтор Емеля.

— Откель мне знать? — пожал плечами Космогоний. — Просто не бойся, и всё содеется наилучшим порядком.

— А если не лучшим? — не унялся дембель.

Волхв прищурил хитрый глаз.

— У Нави стражи суровые. Так что будь настоящим мужиком, а не дурнеем трусоватым! Вперёд!

Старец ловко приблизился к Егору, хлопнул его по лбу, потом проворно наклонился и отоварил ладонью колобка. Воронежец почувствовал щекотку, пробежавшую по всему телу ото лба до пяток. Потом пришла лёгкость. Парня стало раздувать, словно он был резиновой куклой.

Наклонившись, Емельянов-младший увидел стремительно увеличивающегося Хлеборобота. Он и сам рос, наполняясь летучим газом, становясь толще, толще, превращаясь в гигантский воздушный шар. Круглый и... не встречающий сопротивления других объектов! Раздуваясь, Егор пронизал собой крышу землянки Космогония, будто она осталась в другом измерении, так же как и земля, молельный холм, кумиры, растущий рядом и частично внутри сферического дембеля колобок...

Расширение продолжалось космическими темпами. Где-то в глубине тела воронежца осталась Луна, затем знакомые из курса астрономии планеты, и теперь кожа ефрейтора, точнее, его поверхность, стремительно приближалась к Солнцу.

— Ах ты, суппорт с фартуком! — закричал или захотел, но не смог закричать ефрейтор. — Я же прожгусь и лопну!!!

Боли не было.

Случилось касание, и Егор Васильевич Емельянов, восемнадцати лет, уволенный в запас житель Воронежа, холост, взорвался на миллиарды биллионов атомов.

И была вспышка сверхновой, от которой хотелось зажмуриться, закрыться и отвернуться, но не удалось, а потом стало всё равно...

Егор открыл глаза и осознал, что находится на поле. Под небом. И яркое-яркое, жаркое-жаркое солнце в зените.

Сочная зелёная трава вроде ковыля. Почти до колена. И тишина.

Дембель втянул воздух ноздрями и захлебнулся ароматом земли и трав.

— Значит, поле, — старательно выговорил ефрейтор, чтобы хоть чуть-чуть отодвинуть от себя тишину.

— Поразительная наблюдательность, — язвительно прокомментировал колобок.

Емельянов-младший наклонился.

— О, и ты тут.

— Егорий, ты чего, последние мозги подрастерял? — поинтересовался каравай. — Брось нести чушь, возьми лучше меня на руки.

Обалдевший от ярких переживаний Егор исполнил просьбу Хлеборобота, но про себя пожалел: «Эх, запретил бы Космогоний ему болтать до возвращения! А то ишь, понесло».

Они поглазели на бескрайнюю зелёную равнину.

— Да тут же ничего нет, — прошептал дембель. — Ни Смородины, ни Древа, ни Алатыря... И куда топать?

Колобок издал длинный тяжкий стон.

— Может быть, нам стоит посмотреть кое-кому за спину?

— А, блин, точно, — окончательно стушевался ефрейтор Емеля.

Обернувшись, путешественники узрели весь комплект: дуб-исполин, голубая лента реки, каменюка возле ствола.

Егору стало мучительно стыдно.

Хотя и парню, и всезнайке-караваю показалось, что путь до Смородины займёт несколько часов, они очутились на берегу примерно через тридцать минут.

Потоптались на неестественно белом песочке. Удивительно, но крона отбрасывала тень даже досюда, хотя ширина реки составляла не менее двухсот метров. Глядя на Мировое Дерево, стоявшее на острове, ефрейтор почувствовал себя муравьём.

— Вот он — Алатырь, — благоговейно промолвил Емельянов-младший, обозревая белую скалу, торчавшую рядом с древним стволом.

— Он самый, Алатырь, — согласился Хлеборобот. — Он же бел-горюч камень. Под ним и сокрыта сила могучая. В начале времён Сварог бил по нему молотом, и из животворных искр нарождались боги. Промежду прочим, камень-то путеводный: очерчивает путь Прави меж Явью да Навью.

— Да хоть между Бобруйском и Сыктывкаром, — сказал Егор. — Даже если мы туда переплывём, я как-то смутно представляю себя поднимающим эту гору.

— Ох, течение тут и верно — мама, не горюй. — Каравай соскочил с ладоней дембеля, принялся кататься по раскалившемуся песку. — А, хорош-ш-шо! Словно обратно в печку материнскую угодил.

— Во, кстати, как там твоя память с рассудком? — спросил ефрейтор. — Ты-то хоть не зря время потратил?

— Воистину не зря, — ответил довольный колобок. — Ум заострился, будто серая пелена спала. Память крепка, но я чётко осознал, что часть всё же потеряна безвозвратно. И сие меня беспокоит. Только не на грани истерики, как раньше. Переживём.

— Ну и здорово! — искренне обрадовался Егор. — Раз ты у нас снова академик и профессор, то я внимательно слушаю твои предложения по переправе.

Хлеборобот замер, пойманный врасплох. Отрастил из румяного бочка тонкую трёхпалую ручку, поскрёб макушку.

— Наиболее разумным я полагаю следующее решение, — осторожно проговорил колобок. — Нужно сесть и подождать.

Рассерженный дембель постарался пнуть академика и профессора, но каравай вовремя отскочил в сторону.

— Но-но, не пинай хлеб!

— Ты не съедобный, — парировал воронежец.

— Научил на свою голову, — сокрушённо произнёс Хлеборобот.

Тем временем Егор остыл, ушёл с песка и, сев на траву, уставился на быстрые воды реки Смородины.

— Я же говорил, отличный план, — проворчал колобок и устроился чуть поодаль.

Прошёл час...

***

Любой человек видит сны. Кто-то запоминает, кто-то забывает и даже верит, что ему никогда ничего не снилось. Одних сны радуют, других пугают. Да что там говорить, некоторым гениям якобы периодическая система химических элементов во сне пригрезилась, а школьники потом мучайся.

Иван Емельянов сны любил, особенно снившиеся в классе этак седьмом, а затем и в армии. В то время, по абсолютно ясным причинам, к нему являлись прекрасные и не вполне одетые девушки... Ну, и развивалось всё по-разному, но чаще по весьма приятному сценарию.

Сновидение, посетившее Старшого последней ночью, к сладким не относилось. Во-первых, там не было ни одной девушки. Во-вторых, творился какой-то раздражающий сумбур. Мелькали люди, лица, улицы родного Воронежа и сказочного Легендограда, потом начался бор, и в этом самом бору Иван столкнулся с пушным зверем. Зверь сидел на высоком пне и ждал.

Стоило дембелю выбрести к пню, зверь заговорил человеческим голосом, что само по себе чудом не являлось, если бы не содержание:

— Старший сержант Емельянов, вы — мракобес! Когда вы, в конце концов, займётесь выполнением поставленных жизненно важных задач?

Безусловно, накачка незнакомого пушистика не понравилась Ивану, и он спросил:

— Ты кто? Песец?

— Ага, блин, полный! — Строгий зверь заржал по-прапорщицки безудержно и немелодично. — Даю вводную: чаще используй подручные средства и соображай, соображай метеором! Что ты, как француженка в урюпинском борделе? Соберись, твою дивизию! Подручные средства!

Песец, или кто он там, небрежно отдал дембелю честь пушистым хвостом, и Старшой очнулся в дурацком расположении духа.

Нащупав бутыль с медовухой, Иван воспользовался советом неизвестного зверька и использовал подручное средство путём приёма внутрь. Настроение улучшилось.

Рядом заворочалась Василиса, улыбнулась чему-то тайному.

«Небось, тебе снится не полный песец, — мысленно обратился к девушке дембель. — Так, пора мне, Казанове Донжуановичу, раствориться в утренних сумерках. Как говорится, коли вы толковы, вовремя покиньте альковы».

Выскользнув из-под одеяла, Старшой быстро по-военному оделся. Взял ботинки в руки, окинул прощальным взором покои княгини. Бутыль медовушки, беспорядок на полу и постели, счастливая владычица Легендограда.

— Сенсационное разоблачение, — прошептал Иван и икнул. — Читайте, каким оргиям предаются князья!

С этим анонсом воронежец вышел в коридор. Здесь бдел Непредохронька. Его брат Невытерпешко мирно посапывал, сидя на скамье.

— Пусть спит, — тихо сказал Старшой. — Никуда не уходите, докараульте до утра.

Непредохронька кивнул.

— И никакой болтовни насчёт... всего этого.

Борец закивал энергичнее. Лицо светилось пониманием и упрёком: нешто мы не понимаем, командир!

— Спасибо.

За углом дембель обулся и, еле слышно насвистывая, отправился в резиденцию Федорина.

«Всё сделано правильно, — размышлял воронежец, радуясь лёгкости бытия. — Хоть расслабилась девочка, ну, и я тоже. А то загнала себя в стресс и депрессию... Ну, и я тоже... Утро вечера, типа, мудренее!»

И тут на периферии его слуха, а возможно, и не слуха вовсе, зажужжала настойчиво некая вибрация, а сознание захлестнула волна парализующего страха.

Плечо пронзила колющая боль, перешедшая в судорогу. Иван застыл, опустив руки, подавившись мыслями и свистом, перед глазами заплясали матово-красные круги, к горлу подкатила тошнота.

«Капец!» — капнуло в омут сознания. Старшого качнуло, он наотмашь вмазал рукой в стену, опёрся, удержал равновесие и — взорвался гневом. Бешенство очистительным потоком смыло страх.

— Да иди-ка ты в сопло! — прорычал ослепший дембель неизвестно кому и наобум врезал свободной рукой куда-то вперёд и вверх.

Кулак угодил во что-то твёрдое, но хрупкое. Глухо хрястнуло, Ивану в лицо хлестнула тугая горячая струя, и коридор наполнился истошным визгом, переходящим в свист.

Разрывающее барабанные перепонки верещание стало удаляться, воронежец оступился и упал навзничь.

Свистящий визг как-то внезапно смолк, оставив в ушах колкий звон.

По мрамору зацокали шаги, Старшой услышал голос Еруслана:

— Князь, ты жив?

Дембель поднял большой палец.

— Ой, кровь! — незнакомый женский голос, затем звук падения тела.

«Обморок», — догадался Иван, мысленно разгоняя алые разводы перед глазами. Разводы нагло лезли обратно.

Шелест одежды, кто-то переступает с ноги на ногу... Как же всё громко!

Маг-сыскарь опустился возле парня, принялся вытирать ему лицо.

— Липко... — прошептал воронежец и ощутил на губах знакомый металлический вкус.

— Не его! — констатировал волшебник. — Живо тащите воды и чего-нибудь выпить. И уберите с дороги чернавку! Клуша...

Затопало, забурчало, задвигалось.

— Ну-ну, Еруслан, — просипел Иван. — Я ж, поди, с ног до головы.

— Лицо и плечо, — ответил начальник сыска. — Поздравляю, князь! Тебя с тем, что ты ранил-таки нашего невидимку, а себя с тем, что угадал насчёт твоей везучести.

— В сопло такую везучесть, — зло процедил Старшой. — Не вижу ни хрена.

Веки тут же ощутили тепло ладони мага.

— Пройдёт, не бойся. И не ори, весь Легендоград перебудишь.

«Вот тебе и сходил на свиданку», — хмыкнул дембель и вырубился.

Его обмыли, аккуратно сняли китель, унесли стирать. Бренное тело героя бережно транспортировали к Федорину, уложили, накрыли, окружили сиделкой и охранником (сняли от двери Василисы разбуженного Невытерпешко), но сам боец Емельянов пропустил эти хлопоты. Может, и к лучшему — роскошь и комфорт действуют на витязя разлагающе.

Очнулся к вечеру. «Вроде живой, только в ушах звенит как-то назойливо», — подумал богатырь. Тяжёлые веки долго не хотели размыкаться. Первым, что увидел Иван, справившись с ними, было лицо Еруслана.

— Опомнился? Значит, будешь жить, — произнёс маг-сыскарь. — Говорить можешь?

— Угу. — Старшой заперхал, прочищая горло. Во рту стоял привкус то ли крови, то ли ещё чего-то. — Жить буду?

— Куда ты денешься? Как говорится, лучше быть тяжело раненным, чем легко убитым. — Улыбка мага была слишком уж вымученная.

Всмотревшись в лицо Еруслана, дембель отметил крайнюю усталость сыскаря. Глаза будто впали, круглое лицо посерело и вытянулось, уголки губ словно обвисли, взгляд потускнел.

— Ты меня лечил? — сипло спросил Иван.

— Немножко. Сейчас тебе надо отоспаться ещё часов десять, и мне тоже... Хотя бы четыре часа ухватить.

— Не поймали этого-то?..

— Нет, в квартале от дворца след как корова языком слизала. Кстати, кровь, что ты из него выбил, — коровья и немного человеческой.

— Так он упырь что ли?

— Вряд ли. — Еруслан взъерошил ёжик русых волос. — Упыри не такие. Здесь что-то особенное, что-то из ряда вон... Ладно, пойду я.

Еруслан поднялся, пошёл к двери, но обернулся и сказал:

— Да! К тебе скороход твой рвётся. Вот с ним поговоришь, и — спать!

После ухода мага в комнату стремительно ворвался Неждан.

— Как ты, княже?

— Будто дрыном стукнутый, а так всё в порядке, — слабо усмехнулся воронежец.

— Слава богам! — невпопад порадовался скороход. — Дозволь слово молвить о нашем вороге, на границу посягнувшем.

— Давай уже молви без вензелей. Но прошу тебя, потише, башку разорвёт от твоего голоса.

Неждан некоторое время ломал голову над таинственными вензелями, потом плюнул и приступил к тихому докладу:

— Сделал, как ты велел. Наблюдал, примечал, не выдавал присутствия, хотя рыскали, рыскали рыкари-то. Разведчики хреновы. Топают громко, переговариваются, как у себя в замке, любой дурак спрячется. Так вот. Перешли они границу, переплыв реку, закрепились лагерем. Кроме половины сотни дружинников насчитал я столько же невольников или ещё каких холопов. Сии подлые людишки...

— Отставить! — попробовал гаркнуть Старшой, но сорвался на гневный шёпот. — Почему ты их оскорбляешь, а не рыцарей?

— Так они ж подлого сословия, не родовитые, аки рыкари. Всё сплошь сельчане навроде нас с братьями, — удивлённо пояснил скороход.

Иван сообразил, что налицо терминологическая путаница и велел продолжать.

— Вот эти... невольники, значит, стали валить лес и городить мост. На той-то стороне тоже опору строят.

— Широка река?

— Какой там, телег пять-шесть в ряд, — отмахнулся Неждан. — Но глыбокая. В брод не перейти. Оттого и наводят мостик-то. Широкий ладят, а местечко выбрали укромное, с обеих сторон лесом прихороненное. Как ты предположил, княже.

Старшой мысленно усмехнулся. Большого ума не надо, чтобы заподозрить подготовку к переправе. Когда скороход принёс весть о нарушении границы, Еруслан позвал Волобуя и княгиню, и на экстренном совете Иван выдвинул версию о мосте или плотах. В любом случае, воевода согласился: быть переправе. Неждана послали следить за рыцарями и наказали не забывать раз в день обегать берег на север до самого моря и на юг. Вдруг латунцы хитрят или, что хуже, пойдут двумя потоками?

— Долго им ещё? — поинтересовался дембель.

— Строить-то? Денька два, мерекаю, провошкаются, — бодро ответил скороход.

Иван призадумался. Следовало потянуть время, но как? Посылать бойцов? Волобуй отказался ещё прошлым вечером. Воеводе не нравилась перспектива разделить войско. Если основные силы латунцев подойдут по Раздолбалтике, Легендограду придётся туго. «И даже сейчас... Объясню, что рыцарей всего полсотни. Поупирается, потом пошлёт сотню-другую. Пока соберутся, пока дорогу найдут... — Старшой скептически оценивал мобильность дружины. — А что есть у меня, кроме Симеоновичей? Чёрт, в ушах-то как жужжит... Кста-а-ати!»

— Вот что, Неждан, — промолвил просиявший воронежец, приподнимаясь на постели. — Ты объясни дорогу Незвану, сам возвращайся наблюдать, а он пусть выезжает за тобой. Как встретитесь, сажай его в засаду, сам прячься подальше. Пусть наш голосистый певец поорёт во всю глотку. Устанет. Очухаются рыцари. Станут искать. Тут выскакиваешь ты, поднимаешь шум. Они за тобой. Ты в кусты и ходу, как умеешь. А брат пусть спрячется так, чтобы ни одна собака не нашла, даже замполит.

— А что это за зверь — замполит? — с тревогой спросил Неждан.

— У, монстр, — рассмеялся дембель. — Не дрейфь, у вас такие не водятся. Всё ясно? Отлично. Выполняй. Ну, и если первый раз пройдёт удачно, то не стесняйтесь, повторите. О! И ещё. Возьмите с собой Неподгадыша. Настало время подключить каверзника-затейника.

Скороход расхохотался и, попрощавшись, убыл.

Довольный собственным тактическим гением, старший сержант Емельянов быстро и крепко заснул, не обращая внимания на звон в ушах. Дурацких сновидений в этот раз, к счастью, не было.

***

Комната постоялого двора обошлась дорого, всё-таки центр города, но прогулка по ярмарке принесла три срезанных кошеля, и Заруба Лютозар мог скупить на целую седмицу хоть весь этаж.

Мышь Гамаюн по каким-то своим причинам решила, что не станет есть хлеб разбойника даром, и нанялась петь вечерами в корчме. Первый же концерт, данный прямо на стойке, принёс сомневавшемуся целовальнику[1] несколько гривенных, не осталась в накладе и певица.

Следующим утром проснувшаяся Гамаюн застала спутника за странным занятием. Лютозар восседал на кровати, сложив ноги калачиком и выпрямив спину. Неподвижность, гордая осанка и руки, сложенные ладонь на ладонь, делали Зарубу похожим на статую древнего восточного божка. Застывший взгляд, устремлённый в окно, казалось, ничего не видел. Если бы не медленно увеличивавшийся и вновь опадавший живот, мышь решила бы, что разбойник окаменел.

Она несколько минут смотрела на щуплого, маленького, покрытого шрамами полуголого человека, потом позвала, заскочив на кровать:

— Заруба... — Гамаюн тренькнула серебряными струнами. — Зарубушка!

Черноголовый и уже чуть седоватый разбойник не шелохнулся, даже взгляд не дёрнулся.

— Околдовали, — пропищала мышь, тревожась всё сильнее и сильнее. — Чары навели. Заворожили. Окрутили. Порчу навели! Сглазили! Заговором вдарили! Разум пленили!

Лютозар сделал глубокий шумный вдох, не менее громко выдохнул и отмер. Гамаюн возликовала:

— Как от сердца отлегло! Чего пугаешь, окаянный?

— Приводил дух в порядок, — скупо объяснил Заруба и умолк.

— Ну, — подогнала мышь. — И что это значит?

— Отрекаясь от мыслей явных и тех, что норовят думаться, когда стараешься остановить их бег, ты освобождаешь разум и дух для развития.

Хоть это и было самое сложное и длинное высказывание разбойника за всё время путешествия, Гамаюн не унялась:

— Чепуха на постном масле! Мысли неуловимы, да и можно ли жить, не думая?

— Ты же живёшь, — не удержался от колкости Лютозар. — У тебя язык неуловим.

Спутница Зарубы демонстративно развернулась к нему спиной.

— Не обижайся, прости, — решил загладить вину разбойник. — Что кажется ерундой здесь, то является давним обычаем в Подсолнечном царстве.

— Так ты был в Тыпонии? — стараясь выказывать холодное безразличие, пискнула мышь.

— Довелось, — вздохнул разбойник, вспоминая детство. — Старый учитель достиг в искусстве успокоения духа недосягаемых вершин. Бывало, он проводил в таком состоянии три дня и две ночи. Спокойное сосредоточение — прибежище сильных. Родителем этого вида самосовершенствования считается великий Ксен Дзы, создавший науку охмурять. Он говорил: «Не совершай крупного деяния, не приведя дух в равновесие». Однажды молодой самурай клана Отчебучи нанёс смертельное оскорбление клану учителя, назвав сумеречных воинов трусами и подлецами.

Мышь развернулась острой усатой мордашкой к рассказчику и жадно ловила каждое его слово. Шутка ли, впервые Лютозар разоткровенничался о своём прошлом!

— Учитель сел в позу «Пенёк в пору проращивания грибов» и пробыл в ней пять суток, — улыбаясь, продолжил Заруба. — Завершив путешествие по местам внутреннего мира, недоступным непосвящённому человеку, учитель плотно поел, не гнушаясь обильными возлияниями сакэ. Взрастив в сердце веселье, он даже счёл достойным исполнить пару песен:

Кто родился в пору падающего снега, вставай, вставай, вставай И чарочку горячего сакэ ты поднимай!

Гамаюн — любительница народных песен — постаралась хорошенько запомнить тыпонскую застольную, а рассказ Лютозара потёк дальше:

— Закончив пение, учитель отправился вершить возмездие. Наверное, тёплая рисовая водка сделала его рассеянным, а ещё более вероятно, что учитель решил обойтись без оружия... В общем, он ничего не взял, кроме глиняной бутыли с остатками напитка. Утро застало учителя на крыше самой высокой пагоды, стоявшей на небольшом утёсе. Едва забрезжило солнце, старик стал ждать. Он ждал, кто бы помог ему слезть, ведь он не помнил, как попал в самую высокую точку города. Следует заметить, что с возрастом учитель не растерял зрения благодаря безустанным занятиям и правильному питанию. Острый глаз позволил ему различить внизу того самого самурая из клана Отчебучи. Тогда учитель схватил глиняный сосуд и, убедившись в том, что драгоценная жидкость закончилась, метнул бутыль вниз.

— И что было дальше? — нетерпеливо спросила Гамаюн.

— Учитель обладал непогрешимо точным броском, что делало любой предмет в его руках смертельным оружием. — Заруба медленно и с чувством потянулся. — Оскорбителя настигло возмездие, и неизвестно, что дало больше осколков — голова или бутыль, учитель спустился, а самураи клана Отчебучи ещё долго ходили по городу в боевых шлемах и постоянно поглядывали вверх.

На этом разбойник полностью исчерпал лимит красноречия. Попытки мыши выудить из него ещё какую-нибудь историю провалились. Она подумала, что Лютозар снова ушёл то ли в свои мысли, то ли в поиски состояния бессмыслицы.

Заруба смотрел в окно. Вид открывался великолепный: ровные мощёные улицы, чуть сбоку и вдали — тянущиеся в небо мраморные кумиры, и совсем близко высокий княжий терем.

Потерев запястье вокруг браслета, Лютозар решил, что Еруслан должен умереть быстро, и вовсе необязательно при этом смотреть в его бесстыжие глаза.

[1] Это, конечно, не Донжуан, а трактирщик.

Глава вторая, в коей Иван всё ещё слышит звон да не знает, где он, а Егор бросается в омут

Не упускайте случая делать добро — если это не грозит вам большим ущербом.

Марк Твен

...Прошёл час.

Егор Емельянов строил проекты форсирования Смородины один другого безумней. Единственным более-менее похожим на действенный был простой способ «пройди выше по течению и плыви изо всех сил». Он возник в голове ефрейтора первым, он же стал окончательным.

Колобок вообще не участвовал в мозговом штурме, предпочитая нежиться на горячем навьем солнце.

— Слышь, Хлеборобот, — окликнул его дембель. — Ты плавать умеешь?

— Как рыба, — самодовольно ответил каравай. — Только не тону.

— Типа в проруби? — намекнул на гадкое Егор и заржал.

— Тьфу на тебя! — Колобок стал раздумывать, не обидеться ли на спутника.

— Я вот чего решил, — произнёс ефрейтор Емеля после паузы. — Пойду вверх по течению, стартую наискось.

— Сила есть, ума не надо, — изрёк Хлеборобот.

— Ну, если ты такой умный, то валяй, перевези нас на остров! — зарычал воронежец.

— Я не перевезу. Он перевезёт. — Каравай указал взглядом на реку, Егор повернулся.

На поверхности Смородины торчала лысая чешуйчатая голова тёмно-бирюзового цвета. Рыбьи глаза, не мигая, таращились на пришельцев, приплюснутый нос был почти незаметен, зато рот оскалился, демонстрируя щучьи клыки.

— Ты Саламандрий? — подал голос дембель.

— Допустим, — пробулькал тёмно-бирюзовый. — Чё орём, чё надобно?

— Привет тебе от Ивана.

— От какого? От дурака, от царевича, от купеческого сына ли, от крестьянского? Мож, от Ивана Сучича? Или от Иван-Иваныча по поводу дефицитной икры? — протараторил водяной.

Ефрейтор оторопел.

— От князя, который у тебя гостил недавно, — пришёл на выручку колобок.

— Ах, от этого! — Из воды показалась перепончатая лапа и шлёпнула Саламандрия по лысине. — Что, опять живой водицы?

— Нет, мне вон туда. — Егор кивнул на остров.

— Ишь, чего учудил! — Тёмно-бирюзовый резко хохотнул. — Я ж тут от таких, как ты поставлен. Ласты прочь от Мирового Дерева! А ну я на тебя крокодила спущу свого? Али пираний?

— Далось мне твоё дерево, — поморщился дембель. Мне под Алатырь надо. Меч-кладенец.

— Хм. — Водяной приблизился, показавшись из воды по плечи. — Хм, хм... — Он потёр почти не выступающий из груди подбородок, шеи-то не было. — Ну-ка, встань.

Парень поднялся.

— Повернись.

Емельянов-младший потоптался вокруг своей оси.

Саламандрий выбрался на берег, прошлёпал к Егору, хлопнул мокрой ручищей по плечу:

— Богатырь!

Водяному пришлось встать на цыпочки, чтобы жест получился значительным.

— Угу, — ответил воронежец.

Тёмно-бирюзовый подступил ещё ближе, всматриваясь в лицо визитёра.

— Ивану братом будешь?

— Близнецом! — Отрекомендовал Хлеборобот.

— Ты хоть помолчи, прикормка говорящая, — одёрнул каравая Саламандрий. — Ну, раз Ивана брат, да к тому ж богатырь, тогда другое дело.

От этого заявления Егор облегчения почему-то не испытал, потому что было что-то настораживающее в тоне водяного, в его приценивающемся взгляде и особенно в потирании зеленоватых полупрозрачных рук.

— Должок за ним, — заявил хранитель острова и владыка реки.

«Суши вёсла, приплыли, — подумал ефрейтор Емеля. — Что-то братка утаил, видимо».

— Обсудим, — буркнул он, поводя широченными плечами.

Водяной поубавил апломба:

— Ладно, айда, гостем будешь. Как нырнём, не пыжься, а смело вдыхай.

Взяв каравая в охапку, дембель решительно последовал за Саламандрием в Быструю Смородину, но тут же почувствовал, что течение волшебным образом его не трогает. Водица оказалась тёплой. Нырнув, он долго терпел и не выдыхал набранный в лёгкие воздух, потом с отчаяньем сдался и, к собственному изумлению, не утоп, а вполне себе задышал.

«Отрыв башки! Живая вода!» — догадался воронежец.

Тёмно-бирюзовый ловко плыл, то и дела останавливаясь, чтобы дождаться тихоходного увальня. Егор, гребя одной рукой, словно Чапаев, второй крепко прижимал к себе колобка. Примерно посредине реки в песчаном дне обнаружился тёмный разлом, куда и направился Саламандрий. Емельянов-младший сжал зубы и последовал за водяным. Воронежцу не пришлось долго испытывать нервы — впереди и с боков зажглись сотни рыбок-светлячков, обозначая фарватер. Наконец, тьма расступилась, и перед изумлённым взором ефрейтора возник величественный коралловый терем, мягко сияющий голубоватым светом.

Навстречу выплыли две роскошные длинноволосые русалки — зеленокожие, одна красноволосая, другая с синей копной. Интерес на красивеньких личиках быстро сменила скука.

— Слишком здоровенный какой-то, — скептически оценила дембеля красная.

— Не говори, прямо-таки мужлан, — манерно протянула вторая.

— Цыц, креветки! — прикрикнул Саламандрий. — Пожрать накройте.

Обиженные «креветки» припустили в терем, призывно виляя бёдрами и ведя оскорбительные речи о водяном как мужчине и личности.

По тёмным коридорам хозяин вывел Егора на внутренний двор. Емельянова-младшего поразили дорожки, засыпанные крупным жемчугом, собачьи конуры, в которых сидели здоровенные цепные лобстеры, но особенно крокодил, лежавший в золотой клети. Ни о чём подобном Иван, опять-таки, не предупреждал.

Потом Саламандрий показал хитрый лаз, через него ефрейтор попал под огромный хрустальный купол, заполненный воздухом. Более того, здесь, на круглой поляне, росла трава и даже стояла банька. Разместившись в беседке, дембель, колобок и водяной предались отдыху, а вскоре и чревоугодию, правда, Хлеборобот не ел.

Егор быстро сметал разные дары реки и моря, таскаемые расторопными русалками. По случаю присутствия на суше их хвостовые плавники превратились в ноги, что сделало красноволосенькую и синегривую ещё более привлекательными. Впрочем, своего странного неприятия в адрес дембеля они не перебороли, и подавали ему с общепитовским презрением. Блюда были вкусны, посуда — оригинальна: глянцевые створки раковин. Стильно, вкусно, бесплатно.

Точнее, не бесплатно. После того, как трапезничавшие запили пищу элем, Саламандрий приступил к делу:

— Братец твой обещал мне избавить Мировое Древо от Червя Корнееда. — Название паразита прозвучало уважительно, как имя. — Мировое Древо, сам смекаешь, не водоросль какая, его надобно оборонять и лелеяти.

Насторожившийся ефрейтор побарабанил пальцами по столу.

— А почему ты сам Червя не замочишь?

— Замочишь?! — Водяной рассмеялся булькающим смехом. — Он и так мокрый!

— Я спрашиваю, почему ты сам его не убьёшь? — терпеливо растолковал Егор.

— Силёнок маловато.

— А у меня, значит, много, — подозрительно поинтересовался воронежец.

— Раз ты за кладенцом припожаловал... — Саламандрий развёл руками.

— Ну, и как его победить?

— Кто из нас богатырь?

«Какой на редкость скользкий тип», — посетовал ефрейтор, скашивая взгляд на колобка. Тот подмигнул. Увалень хлопнул по столу:

— Уломал, показывай, где он!

— Вот это дело! Вот это смело! — залопотал хозяин и буквально вытолкал Емельянова-младшего из беседки, да всё к лазу, к лазу, бочком, бочком... Егор едва не оставил колобка, который, между прочим, постарался быть незаметным, но не на того напал. Мигаешь — изволь участвовать.

Нырнули.

Дембель не ошибся с направлением: водяной увлёк его туда, где, по расчётам, находился остров, и, в конце концов, пловцы упёрлись в илистую стену тёмной впадины. Саламандрий двинулся ещё ниже, и вскоре рыбы-светляки высветили вход в пещеру.

— Тебе туда. Хочешь, подержу круглого, пока ты...

— Сам ты круглый, у меня имя есть, — проговорил, пуская мелкие пузыри, колобок. — Я с тобой, Егорий.

Водяной свистнул, и к нему приплыл этакий зеркальный карп, только светящийся. Хозяин реки взял его за хвост и вручил дембелю:

— На, пригодится.

— К пиву? — невесело схохмил воронежец и двинулся навстречу неизвестному Червю Корнееду.

Грести с Хлебороботом и необычным светильником в руках было трудновато, но ефрейтор быстро приспособил карпа как дополнительную лопасть, и дело пошло. Колобок напряжённо глядел во тьму, слабо поддававшуюся желтоватому сиянию рыбины.

— Как думаешь, этот червь, поди, здоровенный, типа Волоса? — подал голос Егор.

— Вряд ли, — ответил карп, и дембель от неожиданности чуть его не выпустил.

— Вот так притча! — удивился каравай.

— Нет, ну, доколе буду терпеть я насмешки всяких тут... — взбеленился карп.

— Чаво, чаво эт-ты? — включил простачка колобок.

— Да ничаво! «Ай, она говорящая!» «Ой, кто бы мог подумать!» Будто это что-то невозможное! Светиться жёлтеньким — светись, а рта не раскрывай? Дудки вам! Ля-ля-ля-ля! Ля-ля-ля! — Рыбина запела фальшиво и тонко, умудряясь в паузах дразнить Хлеборобота языком.

Дембель решил, что сейчас сойдёт с ума.

— Так, молчать! — гаркнул он, и установилась гробовая тишина, даже жалко стало. — Ты кто такой есть?

— Не такой, а такая, мужлан! — обиженно заявил карп. — Не видишь, что ли, я золотая рыбка!

— Что-то не похожа, — усомнился каравай.

— Чистое золото!

— Вот уж не думал, что золотая рыбка окажется карпом, — произнёс воронежец.

— А я чую, ты вообще нечасто думаешь, — парировал «светильник».

— Но-но, засолю и высушу, — пригрозил Егор.

— Правильно! — поддержал колобок.

— Ну, Саламандрий... — тихо проговорила рыбка.

— И ты реально три желания исполнишь? — осторожно, чтобы не упустить шальную удачу, спросил дембель.

— Держи карман шире. — Тон был настолько издевательским, что богатырь нарочито сосредоточенно стал примеряться светящейся головой к стенке пещеры, и карпице стало не до шуток. — Э-э! Не надо! Только одно! Я способна исполнить только одно желание!

— Почему не три? — рявкнул ефрейтор.

— Три только в сказках бывает, — пояснила золотая рыбка. — Чтобы дети засыпали скорее.

— Ну-ну... — Егор подналёг на мыслительный процесс. — Домой нас с браткой отправить можешь?

— Нет, силёнок не хватит, — призналась удивительная волшебница.

— Блин! Что бы заказать?..

— Да вон, пусть Червя этого изведёт, — вклинился Хлеборобот.

— Сможешь? — Емельянов-младший потряс рыбку.

— Раз плюнуть!

Парень расцвёл и открыл рот.

— Погодь, Егорий, — велел колобок и нацелил на собеседницу обвинительный палец. — А почему Саламандрий сам не загадал тебе убрать Корнееда?

Она злорадно захихикала:

— Наш всезнайка-водяной со мной даже говорить не стал. Я ему светильник и всё тут. Упрямый, как морской осёл!

— А что, и такие бывают?! — увалень захлопал глазами.

— Да, ты не одинок, — подкузьмила его рыбка. — Исполнять или нет?

— Валяй! — обрадовано приказал дембель и вместе с колобком уставился на сияющую исполнительницу желаний.

Помолчали, пялясь друг на друга.

Потом ещё.

— Ну? — не вытерпел каравай. — Сделала?

— Конечно, нет! — фыркнула рыбка.

— Почему? — прошипел Егор.

— Так ты меня отпустил бы, витязь.

Наверное, похожим тоном разговаривают с не очень смышлёными детьми.

Ефрейтор разжал пальцы, карп развернулся, шлёпнув его по щеке хвостом, и быстренько скрылся в глубине пещеры.

Наступила кромешная темнота.

— Кхе-кхе, — деликатно прочистил горло колобок через пару минут, и дембель узнал, что под водой Смородины можно и кашлять. — По-моему, придумка была неудачной.

Воронежец почувствовал, как прижимается к нему каравай. А ведь точно жутковато...

Они не услышали, а, скорей, почувствовали по толчкам воды: нечто двигается из глубины, да ещё и быстро. Потом вдалеке засверкал золотой огонёк — рыбка возвращалась на всех парах, побивая олимпийские рекорды.

— Полундра! — провопила она, пробривая водную толщу в нескольких сантиметрах от лица ефрейтора, и он стал неуклюже разворачиваться к выходу.

Попытка почти увенчалась успехом, когда в бок Егора ударилось что-то большое и тяжёлое и понесло, потащило его прочь из пещеры. Парень чуть не потерял колобка.

Емельянова-младшего, распластанного на холодной поверхности, словно морская звезда, и сжимавшего в руке верещавшего Хлеборобота, выстрелило на простор, освещённый рыбками-светляками. Мимо пронеслось очумелое лицо Саламандрия. Впереди мельтешила золотая рыбка.

Повернув голову, дембель увидел то, о чём со страху догадался и без осмотров: его толкал вперёд гигантский кольчатый червь. Да, этого великана следовало именовать с большой буквы.

«Лишь бы он пасть не открыл», — взмолился ефрейтор.

Тем временем карп выплыл из впадины на светлую воду, Червь Корнеед последовал за ним и даже сократил расстояние.

Он почти настиг золотую рыбку, но та юркнула вверх, взмыв над поверхностью Смородины, будто маленькое солнышко, и кольчатый гигант рванулся туда же.

Со стороны это зрелище выглядело примерно так: гладь реки взорвалась брызгами, и к небу устремился здоровенный, толщиной с фургон, синюшный монстр. На его рыле, если у червей есть рыло, кричал, суча ногами и руками, Егор Васильевич Емельянов. Затем мощь броска стала гаснуть, Корнеед пошёл вниз и со всей дури плюхнулся на берег.

Дембель чудом оказался на теле великана.

Стоило Червю коснуться песчаной косы, и внутри него что-то заурчало и взвыло. «Типа съел чего-нибудь не того», — промелькнула глупая мысль в голове ефрейтора. Корнееда начало стремительно раздувать, он даже не пробовал извиваться.

— Ща рванёт! — пропищал каравай.

Егор и сам смекнул, что лучше покинуть сизую поверхность, подскочил, прижав колобка к груди, и ломанулся по Червю обратно к Смородине. Прыгать с такой высоты на берег казалось самоубийством.

Это был забег американского футболиста, стремящегося к победному тачдауну, только вот поле вздувалось, будто в фильме-катастрофе.

— А-а-а! — отважно закричал богатырь, отталкиваясь от упругой гулкой кожи Корнееда и взмывая красивым дельфином в воздушное пространство Нави.

И тут бабахнуло!

Не было склизких ошмётков и тонн слизи. Зато была огненная стена. Червь взорвался, словно танкер с метаном.

И когда пламя погасло, на поверхности Смородины не было ни Егора, ни Хлеборобота.

***

Огромный комар с поникшим длинным хоботком висел в чёрном пространстве, омываемый знойными волнами. Крылья замерли, лапки не двигались, в спине зияла дыра, и казалось, насекомое сдохло и должно упасть... Только некуда и неоткуда было падать. Ни верха, ни низа.

Если бы в этом странном месте случились настоящие предметы и свет, то комар оказался бы полупрозрачным, правда, здесь работали другие законы восприятия, и бесплотность была нормой.

Тем не менее, фасеточные глаза воспринимали чёрную дверь, вокруг клубилась, выпуская протуберанцы, тьма. Долгое время призрачный комар висел в волшебном пространстве, потом дверь распахнулась, и к замершему летуну большим чернильным пятном выскользнул Злебог. Протянув когтистую руку, повелитель Пекла потрепал комара по голове, словно собаку.

— Обидели тебя, упырёк? — ласково прогрохотал голос Худича. — Не бойся, я тебя починю. Ты не закончил начатое.

Злебог схватил насекомое за голову, потряс её, чуть ли не отрывая. Поникший хоботок болтался, как обрывок верёвки. Чёрный повелитель приблизил алые чечевицы глаз к фасеткам комара, мысленно проник в примитивное подобие мозга, мгновенно восприняв все перипетии, которые испытал призрак-кровосос. Вот первое задание — худой престарелый персиянец с недобрыми намерениями и чувствами, которого комар выпил досуха и тем самым обратил в мертвеца-упыря... Вот комар кормится кровью чьей-то коровы... Вот он кусает какого-то спящего мужичонку... Ах, вот они — сладкие свидания с вещей птицей! Даже смутный образ Рарожича, сиявший в памяти комара, неприятно обжигал сознание Худича. Ничего, волшебный кровопийца выпил почти всю жизненную силу наследника Рарога и уничтожил её, смешивая с сожранной заранее кровью. Очень хорошо. Кощунственно, гадко, оскорбительно для надменных обитателей Ирия. А это кто? Снова пришелец из иного мира! И комар его укусил?! Великолепно! Витязь в страхе, он ослаб... Но собирает остатки воли в кулак, и — удар Старшого прокалывает болью не только удивительного слугу, но и самого Злебога, который сейчас переживает все события, случившиеся с комаром...

— М-м-м... Каков наглец! Опять едва всё не испортил. Нет, чужеродное ничтожество, я потратил чересчур много сил и времени, чтобы создать и взрастить этого духовного паразита в тщательно выбранном человечишке. — Злодий отпустил голову, обтёк насекомое справа, возложил десницу на дыру, проломленную отчаянным Иваном. — Ты вернёшься в косный мир и закончишь мой урок. Последний укус, упырёк. И ты его сделаешь!

Повелитель Пекла убрал руку, и на месте раны обнаружился свежий слой призрачного хитина. Слуга зашевелил ножками, покрутил головой, заработали крылья, рождая низкий рокот вместо обычного зудящего писка мелких комаров.

Злодий Худич удовлетворённо хохотнул, шлёпнул кровососа-переростка по тыловой части.

— Лети в Явь. Умри, но победи.

***

Утро Ивана Емельянова выдалось бодрым и многообещающим.

Во-первых, он проснулся свежим, словно в первый раз после долгой болезни. Свидание с невидимым врагом, околачившимся в княжьем тереме, казалось дурным сном, от которого, увы, остался назойливый писклявый звон в ушах. Старшой велел себе не раздражаться, надеясь, что пройдёт.

Во-вторых, возле постели дежурил верный Невытерпешко, и Иван тут же спросил у него, что это за невтонцев тот упоминал накануне.

— Не накануне, княже, а позавчера, — уточнил покоритель зноя и холода.

— Ух, ты не мог бы потише, — жалобно проныл дембель, держась за голову.

«Будто с похмелья», — подумалось ему. Симеонович перешёл почти на шёпот:

— О невтонцах тебе бы лучше наши сказители объяснили, там у них есть цельные песни. Я в Тянитолкаеве слышал «Песнь о быстрых разумом» и ещё парочку. Невтонцы — это такие рыкари, которые поют гимны не в тон, и...

— Стой, — прервал Старшой. — Главное скажи: они тоже могут напасть?

— Нет, эти не нападут. Больно уж они далече от нашей матушки Эрэфии живут, ажно на Противотуманном Альбионе, — успокоил Невытерпешко. — И моя тебе порука, лучше бы мы соседили с ними, нежели с проклятыми латунцами.

— Отчего же? — удивился Иван.

— Уж больно они благородные и честные. Если бы ты былины про них послушал, ты бы понял, что пуще своей жизни невтонцы превозносили Правду. Взять хотя бы легенду о Краале. Краалей звали одну очень красивую деву, которую искал рыкарь со странным именем Ар-Ту. Но ты не удивляйся, княже, там ещё глупее имена встречаются: сэр Бернар, сэр Гей и сэр Добоулинг. Они там все сэры. И города смешные. Чего стоит Амневлом ихний. Эх, лучше бы сказителя тебе раздобыть, да... Наш-то говорил, что до нас дошли только обрывки их тамошних анбиливибылей. Анбиливибыль — это рассказ о невероятных событиях и приключениях, которые случались на самом деле...

— Всё-всё, хватит, — поднял руки воронежец, останавливая безумное изложение английской легенды о рыцарях Круглого Стола. — Я вижу, это твоя любимая тема.

— Да, мне волшебные басни с детства по нраву, — признал Невытерпешко.

— А Непредохронька где?

— Отсыпается. Он полночи подле тебя бдел.

— Спасибо вам, — искренне поблагодарил Иван.

Откинув одеяло, он сел на постели и поморщился: заболело и одновременно зачесалось правое плечо. Скосив взгляд, Старшой присвистнул — плечо вспухло и имело иссиня лиловый цвет.

«А вот это уже капец, — ошарашено произнёс про себя Иван. — Я же был в парадке. Она же меня от меча берегла... Что это за хрень такая?..»

Он оделся в свежевыстиранную форму (на ткани кителя не было никаких повреждений) и приготовился к делам ратным да подвигам умственным.

Перво-наперво Старшой мысленно вернулся к своему странному сну с пушным зверем. «Используй то, что под рукой», — напутствовал песец, хотя Иван сомневался в песцовости пригрезившегося грызуна. Дембель справедливо решил: иногда есть смысл послушаться совета даже такого странного эксперта. Сон, как пишут в умных статьях, является способом приёма подсказок от собственного подсознания.

Непредохронька ждал, пока Старшой, бормоча, залезет в свой главный походный мешок. Воронежец решил провести инвентаризацию. Важно сохранить вещи, заказанные Карачуном. Нет вещей — не откроется путь домой (здесь Иван в который раз тяжко вздохнул о матери с отцом). Итак, волшебные артефакты. Золотой ключ они с братом уже посеяли. Молодильные яблоки. Здесь. Пузырь живой воды. Здесь. Перо жар-птицы. Тоже здесь. Ну, и всякое барахло. Уложив ценные предметы обратно, дембель задвинул мешок под кровать.

Теперь следовало посетить Еруслана. Старшой надеялся, что сыскарь, упустивший след, всё же смог извлечь выгоду из стычки с невидимкой.

Путь пролегал по тому самому коридору. Место короткой драки давно привели в порядок, но Иван всё же остановился и осмотрелся.

— Понимаешь, Непредохронька, этот стервец то возникнет, то исчезнет. — Воронежец мысленно утвердил сопровождающего на роль своего персонального доктора Ватсона. — Появляется в самых разных комнатах и коридорах, потом словно растворяется. Ходит бесшумно, невидим и обладает явными магическими талантами. Меня сначала ужас сковал, а уже потом плечо и... всякое остальное.

— Так ты его не видел? — спросил Симеонович.

— Я ж тебе говорю: невидимка он, — слегка раздражаясь, ответил дембель. — Зато я его слышал. Тонкий такой звон. Кстати, до сих пор слышу.

Непредохронька выхватил короткую саблю, принялся крутиться.

— Он здесь? Где?

— Тихо, успокойся. — Ивана развеселила реакция тянитолкаевца. — У меня как бы в голове этот звон.

Защитник облегчённо выдохнул, спрятал клинок.

— Знать, нездоров ты ещё, княже. Рано с постели встал.

— Некогда нам болеть, Россия в опасности! — с пафосом изрёк Старшой, задирая нос кверху.

— Ага, Рассея постоянно в опасности, — согласился крестьянин.

— Так, а это что за карикатурка? — протянул дембель, указывая наверх.

У потолка по длине всего коридора у стен висели недлинные шторы, расшитые узорами. Но воронежца насторожили не сами шторы, а то, что они в нескольких местах колыхались!

Непредохронька вертел головой, обозревая потолок:

— Где?

— У тебя на бороде, — несвеженько пошутил Иван. — Они болтаются. Значит, там сквозняк. Если там сквозняк, то есть воздуховоды, или как вы это называете в вашем идиотском мире! Тут и шныряет наш лазутчик!

— Ух ты! — только и выдохнул Симеонович.

— Ух ты! — повторил это же восклицание Еруслан, когда Емельянов-старший огорошил его новостью, ворвавшись в кабинет без стука. — Вот тебе и сеть из предупреждающих амулетов.

Маг-сыскарь провёл ладонями по лицу, словно что-то смывая. Дембель плюхнулся в кресло.

— Допреже всего, этот наш демон должен летать, — заявил начальник сыска. — Размеры должен иметь не более чем с собаку. И если он таков, то по воздуховоду он мог спускаться к Рарожичу.

— В силу отсутствия других возможностей, примем эту как единственно верную, — добавил Иван.

— Нас водили за нос, — ровным голосом проговорил Еруслан, чуть прищурившись. — Точнее, меня.

«Вот она — бурная истерика чекиста», — мысленно поёрничал Старшой.

— Что будем делать? — вернул беседу к насущным проблемам он.

— Правильный вопрос. — Маг встал из-за стола, подошёл к резному окну. — Ты ранил его. Вряд ли смертельно. Значит, он вернётся. В воздушных ходах его будет ждать новая порция моих амулетов. И они будут не только поднимать тревогу.

Еруслан повернулся к дембелю, и тот прочитал в глазах сыскаря жесточайшую решимость спалить супостата. Если понадобится, вместе с теремом.

— Сегодня до рассвета княгиня отправила к границе полторы сотни конников, — сменил тему волшебник. — Переправа латунцев будет затруднена.

— Почему так медленно? Я своих ребят послал ещё вчера.

— Кого это?! — растерялся Еруслан, подозревая, возможно, наличие некоей задольской дружины, раз уж перед ним сидит князь.

— Троих Симеоновичей, — улыбнулся воронежец. — И они там уже начали заварушку.

Маг посмотрел недоверчиво, но промолчал. В конце концов, Иван только что ткнул его в дичайшую недоработку. Парень из иного мира удачлив и многое видит свежим, не замыленным взглядом. Надо этим пользоваться.

— Ты бы помог Радогасту с раскруткой немчурийского подсыла, — сказал сыскарь. — К тебе вчера приходил персиянец, но его вежливо проводили с крыльца, пообещав, что ты сам к нему явишься.

— Ах, чёрт! — Старшой тюкнул себя по лбу. — Торгаши-Керим! Пароли-явки!

Спустя полчаса воронежец снова гостил у персиянского купца, наслаждаясь восточными лакомствами и танцем красавицы-наложницы. Сын Торгаши-Керима, как и следовало ожидать, трудился на ярмарке, преумножая семейное богатство, счастливый отец возлежал на коврах, но уже думал о завершении отдыха:

— Всякому покою приходит конец, славный мой друг! Почивание чревато леностью, леность ведёт к забвению духа. Скучаю по любимому делу, представь себе. А, казалось бы, после того как я выкупил всё Крупное Оптовище на корню, любовь к торговле должна была смениться ненавистью. И я тебе признаюсь: так оно и было. Но призвание есть призвание.

— Рад за тебя, почтеннейший Торгаши-Керим, — произнёс Иван, бережно трогая своё ноющее плечо. Сейчас оно беспокоило парня значительно сильнее треклятого звона в ушах.

— Ты получил ранение, так мне сказали стражники княжны, — опомнился купец и прямо-таки затряс щеками. — Как ты? Могу ли я что-либо сделать для тебя? Хотя здесь, вдали от просвещённых врачевателей благословенного Хусейнобада...

— Не беспокойся, пожалуйста, — улыбнулся Старшой. — Что тебе удалось разузнать о Швайнмауле — Свином Рыле?

— Не столь много, сколь хотелось бы, — скромно потупил взор персиянец. — Позорный немчуриец бывал у нескольких бояр. К изгнанному из цената Гордею он наведывался особенно часто и проводил у него много времени. Всякий раз Свиное Рыло богато одаривает тех, к кому ходит. Именно поэтому его с радостью принимают ваши эрэфийские купцы. Базар поговаривает, что прельщённые дарами и обещаниями, они готовы чуть ли не потребовать у княгини уступить власть латунскому ордену, да оскудеют он умом. Я искренне негодую, ибо, плывя по течению торговли, не достойно отдаваться мутным водоворотам измены Родине.

«Во, загнул, — хмыкнул Иван. — Но в целом согласен».

— Мне грустно видеть эту страну в смятении, — продолжил Торгаши-Керим по прозвищу Честнейший. — Когда б она была сильнее, ни одно латунское рыло не посягнуло бы совращать местных купцов и ценаторов. Глядя на вас, уруссов, я удивляюсь: возьми каждого отдельно — великий человек, а вместе — печальное зрелище.

Дембеля это замечание задело за живое.

— Ничего, всё образуется, — сдержанно сказал он.

— Хотелось бы верить, ведь отдай вы Легендоград в руки ордена, нам, персиянцам, придётся прекратить здешнюю торговлю. Великий шах Исмаил, да прольётся долгой рекой нектар удачи на его судьбу, запретил водить караваны к латунцам.

***

Волк-скороход принёс Кощея к Яицким горам, пронзив серой стрелой сначала редколесье, а затем высокие и тёмные хвойные леса.

Когда начались предгорья с островками сосняка и большими залысинами полей, оборотень замедлил бег и вскоре остановился у подножья первых скал.

— Превосходно, — проскрипел Кощей, обозревая свою вотчину.

Особое зрение выхватывало в тёмно-серых камнях не только редкую живность, но и токи волшебной горной энергии, которую так любил бессмертный колдун. Он чуял малейшие проявления драгоценных жил в скальной массе. Сапфиры ласкали взор мягкими искорками, хоть и залегали глубоко. Малахит, казалось, согревал Кощея на расстоянии.

— Дом, — сипло выдохнул колдун.

Оборотень Вятка не разделял его восхищения, испытывая животную робость перед камнями. Слишком ненадёжно и опасно, слишком давят своды глубоких пещер на разум.

А спускаться придётся, Кощей явился именно для этого.

— Помнишь путь? — спросил злодей у серого зверя, нетерпеливо сжимая сильными пальцами шкуру на его холке.

— Помню, — буркнул Вятка и двинулся вверх.

Сначала он бежал меж валунов, перепрыгивая пересохшие русла ручьёв, сбегающих сверху при дождях и таянье зимних снегов, потом пришлось замедлиться на заброшенной узкой горной тропе, приведшей к входу в пещеру. Из глубины веяло сыростью и затхлостью.

Не дожидаясь команды и без того изъёрзавшегося Кощея, волк скрылся во тьме. Ниже и ниже, ловя каждый шорох летучей мыши, каждый звук падающей капли воды, нюхая смерть — давнишнюю, свежую, даже будущую, выхватывая зрением неровные стены со слюдяными блёстками, клыки белеющих сталактитов, тёмные жилы трещин... Волку чудилось, будто он по своей воле бежит в глотку гигантского змея, которому лень даже пасть закрыть, чтобы размолоть и проглотить негаданную пищу.

Лапы ступили в ледяную воду чуть подсвеченного со дна озера. Вятка непроизвольно содрогнулся, чем вызвал смешок колдуна, и поплыл. Работа согревала, а путь был недолог. Выбравшись на другой берег, оборотень понёс седока в один из тоннелей, где начался крутой подъём. Около получаса неспешного бега волк выбрался на открытую площадку. Здесь дул постоянный ветер, и не росло ни травинки. Голый отполированный временем камень. Внизу темнели земля и лес. Вверху — протяни Кощей руку, и потрогал бы — висели белые, но под вечер ставшие сизыми облака.

Колдун произнёс заклятие, и стена отодвинулась, открывая путь к новому туннелю. Вятка нырнул в него, преодолел недолгий подъём и очутился во дворе чёрного замка.

Здесь Бессмертный слез и расхохотался, раскинув руки. Раскаты смеха носились по двору, отражаясь от высоченных стен и дворца.

Кощей отворил скрипящую дверь, понёсся по заброшенным анфиладам, запылившимся залам, увешанным истлевшими тканями и уставленным мебелью, превратившейся в кучу гнилого хлама. Кругом валялись поржавевшие стойки светильников, останки оружия и прочие некогда красивые предметы.

Но там, где пробегал неистовствовавший колдун, замок преображался: тлен уступал место новым парчовым занавесям, возникали из праха лавки, столы, кресла, сундуки, комоды... Обновлялись металлические стойки, мечи возвращались на стены, здесь же вспыхивали огни факелов. Непосвящённый решил бы, что в замок вдыхалась новая жизнь, но Вятка, неторопливо следовавший за хозяином, презрительно скалился, понимая, что видит обманку, ненастоящий блеск, неживой огонь, не осенённую Правдой волшбу, которая не может быть истинной, но волей богов допускается на этом свете.

Кощея Бессмертного такая устраивала. Наведя порядок в доме, он остановился в главной зале, хлопнул в сухие ладоши и изрёк:

— Кобальт и глина.

Оборотень ждал пояснений.

— Да! — Колдун зашагал к лестнице, ведущей вниз, в ещё один ход, которыми, казалось, были изъедены Яицкие горы. — Не отставай, блохастый, нам нужны кобальт и глина. Немного кобальта и много глины, вот так-то!..

«Свихнулся? — подумал волк. — Ну, с кобальтом ещё куда ни шло, а какая тут глина?!»

Глава третья, в коей получивший пощёчину враг начинает играть по-взрослому, а братья Емельяновы жгут не по-детски

Не бывает плохих солдат, бывают плохие генералы.

Наполеон Бонапарт

Если говорить начистоту, латунцы побаивались суровых эрэфийцев. Ходили слухи о свирепых медведях, побирающихся прямо на улицах дремучих городов, о диких нравах необузданного рассеянина, могущего или расцеловать тебя до мозолей на щеках, или возненавидеть так, что небо в овчинку покажется, и, наконец, о гигантской развесистой клюкве, под которой якобы имел счастье отдыхать некий парижуйский путешественник.

Передавались из уст в уста предания про богатырей, без устали громивших разнообразных ворогов: от древней шайтан-орды до сегодняшних чуд-юд, драконов и прочих змиев Волосов. В длинной геройской песне эрэфийский купец ставил на уши морское царство. Научные круги просвещённого Заката завистливо и с мазохистским упорством ловили малейшие новости о старцах-многознатцах: то целое княжество с лица земли сотрут сильною волшбой, то чуть не откроют врата Пекла (любопытство или раздолбайство?), то великий и ужасный Карачун затеется выращивать собственное Мировое Древо. «Лишь бы этот Карачун к нам не пришёл, а там, у себя в Тридевяцком графстве, пусть хоть потоп устраивает», — с опаской шептались немчурийские учёные. А ещё ходила странная байка про заветный град Кипеж, который исчезал, как только к его стенам приближался ворог.

Напрасно надсаживали глотки купцы, возвращавшиеся от «диконравных уруссов». Мол, нету медведей под раскидистыми несуществующими клюквами, люд спокоен, милосерден и доверчив до кретинизма, хоть и завистлив бывает да ленцой злоупотреблять горазд. С чудовищами, да, был перекос, но объявились отважные рыцари и расчистили дороги между главными княжествами, отбросили кочевников в сарацинские степи, и сейчас неустанно наводят порядок...

Нет, не верил простолюдин очевидцам, про клюкву-то затейливее, а про медведей с лихами одноглазыми страшнее.

Опытным рыцарям, собиравшимся на Эрэфию войной, страшнее была, наоборот, истина. Многие роптали, дескать, надо было раньше подсуетиться и прибрать Легендбург к рукам. Не наткнёмся ли на новых уруссов, не диконравных, а остроумных да непобедимых? Как там этих двоих? Йоханн и Георг? Гранитный город? Сияющая птица, приносящая удачу и побивающая тьму? Ворожба, принуждающая неприятельские армии плясать до изнеможения?

И здесь вступал в игру отец Терминарий. Он ораторствовал, заклинал, умолял, обращался с воззваниями, кидал клич, изронял слово, издавал хартии, — в общем, пропагандировал и агитировал. Наша разведка свидетельствует: Георг в отлучке, Йоханн болен, он утерял волшебный артефакт «гуцли-самогудхен», одолевший мангало-тартар, а птица с непроизносимым именем Рарозшитсч улетела в тёплые края поправлять здоровье, Эрэфия изнурена усобицами, чудовищами и набегами, Легендбург должен быть разрушен, победа будет быстрой и восхитительной, арбайт, мои латунские соколы, арбайт унд арбайт!

Циники-феодалы, особенно из бедных, только посмеивались. Больно мягко стелет его высокопреосвященство верховный магистр. Как бы не расшибиться, падая.

Терминарий ещё и подумывал, как бы вовлечь в поход своенравных, но непобедимых финнгаллов, живших между кочеврягами и чудилами. О финнгаллах было известно не много. То ли это были галльские финны, то ли финские галлы, неважно. Зато бились почище иного выкиньга, а о чудилах и упоминать стыдно. Однако гордые финнгаллы не видели ни малейшей выгоды в набеге на Легендоград и откровенно посылали верховного магистра в сольный поход.

А поход начался неловко. Возведение моста неожиданно остановилось. Гонец принёс отцу Терминарию тревожные вести: сначала неведомый колдун-свистун ударил голосом по строителям и братьям-воинам, несшим охранение. Дикарь пел оскорбительные песни («Как это?.. Часть-тушки!») целых полдня, не давая латунцам роздыху. Лучше бы вовсе глухими быть, чем мучиться от боли в ушах. Потом у злополучного урусского колдуна закончились песни, а может, силы, и он замолк. Очухавшиеся рыцари тут же организовали облаву, но диверсант-одиночка проявил бесовскую прыть. До вечера он водил преследователей по лесу, они заблудились и встали лагерем. Утром, плюнув на дразнившего их колдуна, латунцы стали искать путь к строящейся переправе и на исходе дня выбрели к опоре, только она была сожжена, а невольники разбрелись по округе. Из остававшихся на посту стражников ничего путного выбить не удалось. Ночью кто-то поджёг новостройку и лес, а шатры наоборот залило водой. В этой суматохе злоумышленник расковал чудил, и те в страхе разбежались.

Имевшиеся в распоряжении отряда кони были вероломно угнаны, припасы пищи осквернены, подруга начальника миссии испорчена.

Возглавлявший латунских воинов барон фон Шмутцих[1], уставший и разъярённый после провальной погони, заколол спутницу и пятерых охранников и собирался продолжить расправу, но тут сначала вернулся проклятый голосистый колдун, второй раз свалил с ног отряд, а затем подошли полторы сотни легендбургских дружинников и...

В общем, на другой берег выбрались немногие братья латунцы.

Удар, нанесённый тремя Симеоновичами и легендоградцами, конечно же, не был сокрушительным. Зато он был оскорбительным и издевательским.

Отец Терминарий полчаса отводил душу, неистово браня противника, Эрэфию, реку, мост, богов войны, богинь любви и глупо погибшего барона фон Шмутциха самыми сакральными словами.

Отдышавшись, верховный магистр простонал гонцу приказ:

— Повелеваю верному своему брату по ордену Робокопулюсу начать исполнение запасного плана, и да поможет нам небо.

Гонец отсалютовал повелителю «козой» и отбыл.

Оставшись в одиночестве, Терминарий принялся мерить шагами кабинет, постепенно разгоняясь и распаляя гнев. Нет, не так должно начинаться победное наступление. Варварские ведуны бросили вызов холодному расчётливому колдовству Заката. Настало время пригласить великого учёного, магикуса, алхимикуса и врачевателя, поднимающего из мертвых и вычёркивающего из живых, знатока запрещенной волшбы самого Вольтаморда, более известного как Фербрехер[2].

Стоило только мысленно назвать имя великого магикуса, как резко стукнули захлопнутые сквозняком ставни, взлетели над столом бумаги, а вино из опрокинувшегося серебряного кубка растеклось пятном в форме правильного пентакля.

Вздрогнувший Терминарий сухо сглотнул, стараясь расстегнуть воротник, внезапно ставший тесным.

«Что же будет, если сказать это имя вслух?» — с содроганием подумал верховный магистр латунцев.

Он пару минут набирался смелости, всё чётче ощущая, что ещё пожалеет о сегодняшнем поступке, и, наконец, пролопотал:

— Фербрехер, я призываю тебя!

Из глухого угла кабинета прилетел ветер, вздыбил рассыпавшиеся по ковру бумаги, завертел их вокруг съёжившегося Терминария.

Листки опали с тихим шелестом, выложив собой слово «завтра».

— Что завтра? — прошептал перепуганный магистр.

Новый порыв повторил процедуру перемешивания, бумаги легли по-новому: «Прибуду».

— А! Завтра прибудет! — протянул глава латунского ордена и отвернулся к окну, радости не было ни грамма.

Лёгкий сквознячок растревожил листы в последний раз: «Дебил».

***

Пока Иван чаёвничал у Торгаши-Керима, знаменитая легендоградская погода совершила типичный кульбит, и на смену солнечному утру пришёл пасмурный предгрозовой день. Синюшные тени пролегли по гранитным улицам, в вышине утробно урчал просыпающийся гром, и Старшой поспешил к терему, не желая искупаться под собирающимся ливнем. Улицы стремительно пустели, лавочники сворачивали торговлю, а недовольные жители торопливо растворялись в подворотнях.

В какой-то момент воронежец заметил, что звон в ушах стал ещё навязчивей и противней, и по спине мгновенно пробежались мурашки: «Неужели эта хрень возвращается?»

Иван бестолково завертелся, надеясь распознать невидимку, но летели секунды, а парализующий ужас не приходил, и дембель решил, что обойдётся без атаки.

Он перестал дёргаться, и зашагал дальше. Звон усилился.

Тогда Старшой стал медленно возвращаться. Давление на уши ослабло.

«Я взял след! — возликовал парень и тут же озадачился: — Как поступить? Бежать за Ерусланом? Но неизвестный враг может скрыться... Рискнуть самому? Что-то прошлая встреча не вдохновляет... Лучше за подмогой».

Приняв решение, он побежал в княжий терем, игнорируя звон. Мир осветила молния, грянул гром, и разверзлись хляби небесные, заливая булыжные мостовые непроглядным водопадом. Вмиг вымокшего Ивана подгоняли порывы ветра, новые молнии и гром, а под ногами неслись и падали в тёмные каналы холодные потоки.

Было чертовски жутко, и парень пожалел, что оставил Симеоновичей отдыхать. А ведь они просились...

Вылетев на площадь перед теремом, Емельянов-старший получил в спину хлёсткий удар урагана и упал на булыжную мостовую, подняв веер брызг. Проскользив несколько метров, он снова вскочил на ноги. На крыльце дембель чуть не посчитал головой ступени, но удержал равновесие, ввалился в тёплый тихий коридор, захлопнув дверь в водный ад.

— Кто таков?! — всполошились расслабившиеся охранники. — Ой, княже, прости, не признали...

Виноватые стражи принялись неуклюже кланяться, рискуя обкорнать алебардами уши Ивана. Он счастливо увернулся и пошёл к Еруслану. Вода текла с одежды струями, за Старшим тянулся обильный мокрый след. Зато на тело не попало ни капли. Сильна магическая парадка!

Нетерпеливо постучавшись, дембель ворвался в кабинет мага-сыскаря. Тот нехотя оторвался от изучения изящной вазы, покоившейся перед ним на столе, вопросительно поднял брови.

— Я напал на след! — возбуждённо заявил воронежец.

Эта новость заинтересовала Еруслана. Он отставил вазу, сложил руки перед собой.

— Прошу, подробнее.

— Я слышу звон. С той встречи. Типа тихий, навязчивый. Постоянно зудит, — сбивчиво заговорил Иван. — Что называется, слышал звон, а не знал где он. А тут шёл по улице, а звон стал громче! Я дальше, он ещё громче. Я назад, он обратно тише. Понял?

— Да, любопытно. Ты уверен?

— Не сойти мне с этого места!

Сыскарь перегнулся через стол, посмотрел на стремительно мокнущий ковёр.

— Нет, лучше сойди. Просохни, заодно ливень переждём и будем брать.

Дембель пришёл в апартаменты Федорина. Радогаст, видимо, где-то шпионил за Швайнмаулем, зато у мокрых окон стояли Невытерпешко и Непредохронька и тихо ругались, выясняя, кто из них больше смалодушничал, бросив князя Ивана на произвол стихии.

— Я уже здесь, — успокоил их Старшой. — Всё прошло удачно, только шмотки намокли.

Он занялся одеждой и попутно рассказал Симеоновичам о звонком открытии.

У Федорина был первоклассный камин, чудодейственная российская форма высохла в считанные минуты.

Через два часа дождь закончился, тучи разбежались, будто и не было, солнце вжарило с энтузиазмом, очевидно, примеряясь выпарить всю упавшую с неба воду.

Стремительно вошёл Еруслан, как всегда, одетый безупречно и в то же время неброско.

— Готовы?

— Так точно, — отрапортовал дембель. — Ребят прихватим?

Маг-сыскарь внимательно вгляделся в Невытерпешко и Непредохроньку, коротко кивнул.

Выдвинулись.

На улице парило почище, чем в какой-нибудь знойной Индии. Лоб Ивана мгновенно вспотел, зато чудо-форма холодила. Остальным тоже было тяжко.

— Лишь бы твой знакомец не смылся, — сказал на ходу Еруслан. — За пару часов можно ой как далеко убежать.

На чистые после ливня улицы высыпали горожане. Снова затеялась торговля, слуги сновали с деловыми поручениями, богатые дамы вышли на прогулку.

Примерно посредине пути от терема к купеческой слободе в ушах Старшого снова начался громкий тонкий звон.

— Есть, усиливается! — прошипел дембель.

— Теперь иди вперёд, мы прикроем, — скомандовал маг-сыскарь.

— Любите ловить на живца? — усмехнулся воронежец и огорчился, что Еруслан не понял юмора. — Что делать, если?..

— Почувствуешь, что надо войти в дом — иди. Поймёшь, что перед тобой тот, кого мы ищем, — постарайся с ним побеседовать. Брать будем внезапно и нагло. — Сыскарь подмигнул. — Удачи!

Старшой двинулся, вслушиваясь в глодающий нервы звон и вглядываясь в лица прохожих. Звук нарастал, никого подозрительного не встретилось. Иван прогулочным шагом миновал пару жилых домов, корчму, затем ещё дом, и тут навязчивый звон стал стихать.

Хлопнув себя по лбу, мол, забыл взять из дома зонтик, дембель развернулся на каблуках и очень медленно отправился в обратный путь. Снова громче, ещё... Ещё...

— Прямо-таки игра «горячо-холодно», — хмыкнул воронежец.

У трактира звук стал почти непереносимым. «Так-так-так, вот оно!» — Старшой нашёл глазами ненавязчиво стоящих на углу Еруслана и двух Симеоновичей.

Вздохнул, мысленно накрутил себя, вошёл в двери харчевни, из-за которых пахло жареным на открытом огне мясом и пивным перегаром.

Сделав пару шагов в полумраке, Иван понял, что звук стих.

— Не тут, — с удивлением и облегчением прошептал дембель и покинул тяжёлую атмосферу трактира.

Звон снова вернулся.

Спешившие к харчевне маг-сыскарь и Симеоновичи резко остановились, притворно заспорили, а Емельянов-старший, насупившись, осмотрелся.

Напротив корчмы, через дорогу, сидел горбатый старичок, торгующий лаптями. Иван остановил на нём взгляд — по ушам словно циркуляркой резануло.

— Скажите, пожалуйста, — позвал торговца Старшой. — Вы не знаете, как пройти... к Бояндексу?

— Ась? — Дедок поднес ладонь к уху.

— Карась, — злобно прошептал Иван, понимая, что возраст потрудился над слухом лапотника.

— Какой карась? — удивился старик.

— Издеваешься?! — воскликнул дембель.

— Чё?

— Шланг через плечо, — процедил парень сквозь зубы.

— Что через плечо? — выдал дед.

«Он смеется», — решил Старшой, а старичок встал с плетеного короба, на котором сидел, и проговорил, пришамкивая:

— Не гневись, паренек. Я слышу только тихое. Старость внезапно подступила. Говори тише.

Почесав макушку, Иван негромко спросил:

— Как вас звать?

— Киловат.

— Киловатт?! Это типа Мегавольта из мультика?

Непонимающий торговец развёл руками:

— Киловат я. Грыжа у меня, сиречь кила. У нас все в роду такие.

«Случается же», — удивился воронежец и продолжил беседу:

— И давно вы так слышите, Киловат?

— Нет, сынок, денька три, — вздохнул лапотник. — Знать, на пороге в иной мир нахожуся. Нормальной речи не могу слышать, хоть уши от боли прокалывай, а тихую — пожалуйста. И жужжит что-то постоянно, спать не могу, веришь-нет?

«Врёт? Вряд ли», — оценил дембель, переходя улицу. Звон буквально залил сознание.

— Эй, сынок, отойди, больно! — прошептал дед, его борода мелко затряслась от страха.

Старшой поспешил к дверям корчмы. Действительно отпустило!

— Кто ты, парень? — опасливо проблеял старый торговец.

— Иван. Князь Задолья. Не бойтесь, — медленно и успокаивающе принялся втолковывать воронежец, одновременно соображая, с чем столкнулся. — Скажите мне, Киловат, а денька три назад вам не становилось ли страшно?..

— Ага, — закивал седой плешивой головой дед. — Во сне! Очень гадкий сон, очень тяжкий! Сам-то я с деревни пришёл. Лапоточки торговать. Ночевать негде. Ну, я на заднем дворе трактира местечко в углу выпросил, так на коробе и сплю. Весь день тут, как задом вросший... Не берут, горе моё лыковое... Ага. А ночь коротаю на задворочке.

— А что приснилось-то? — мягко поинтересовался дембель, замечая краем глаза, что Еруслан уже близко и старательно вслушивается в разговор.

Киловат сокрушённо покачал головой:

— Ничего не помню, сынок! Только страх и боль в загривке, будто горб головнёю прижгли. До сих пор ноет.

Иван непроизвольно взялся за опухшее плечо.

— Это вас, почтенный, нечистая сила поразила, — сказал Старшой и повернулся к магу-сыскарю. — Всё слышал?

Тот кивнул.

Увы, вместо врага дембель наткнулся на собрата по несчастью.

***

Егор балансировал на зыбкой границе беспамятства и сознания, ощущая себя на дне самого глубокого колодца, который только может существовать. Вода была горячей-горячей и жгла кожу. Прямо-таки нестерпимо жгла, и ефрейтор попробовал выплыть.

Он отчаянно грёб, крича от боли, но поверхность этого бурлящего кипятка никак не наступала. К тому же Емельянов-младший подумал, что на поверхности будет ничуть не легче, особенно, если там окажется та же круглая шахта с гладкими стенами. И куда вылезать?!

Боль и жар стали нестерпимыми. Егор очнулся.

Он лежал на спине и глядел на синее плещущееся небо. Потом до воронежца дошло: это же свод хрустального купола, под которым парень гостевал у Саламандрия.

Всё тело зудело и испытывало болезненную истому, особенно руки и лицо. «Сварился», — заключил дембель.

Он скосил взгляд и увидел стебельки травы, а за ними — беседку, в которой сидели водяной с колобком и азартно резались в какую-то настольную игру.

Каравай выглядел... сильно загоревшим. Точнее, подгоревшим. Егор вдруг вспомнил приключения с Червём Короедом, отчаянный прыжок и взрыв, и ему стало ясно, откуда жжение во всём теле.

— Обгорел, — сипло прошептал ефрейтор Емеля и мысленно возопил: «Только бы не в головёшку!!!»

Чуткий Саламандрий повернулся к богатырю, услышав шипение.

— О, богатырь проснумши! — воскликнул он, с явным облегчением бросая свои ракушки на стол. — Смотри-тка, почти здоров.

Колобок скатился с лавки, покинул тень беседки, и дембель убедился, что не так уж Хлеборобот и пригорел. Просто густой румянец.

— У, рак варёный, — оценил состояние Егора колобок.

— Надо бы ещё живой воды, — оценивающе проговорил Саламандрий, подойдя к ефрейтору.

Взяв банную деревянную кадку, стоявшую рядом с воронежцем, водяной прогулялся к лазу, наполнил её до краёв и с весёлым улюлюканьем вылил на Емельянова-младшего.

Дембелю сделалось приятно. Жжение унялось, и по коже разбежался зуд.

— Спина, — с мазохистским удовольствием простонал ефрейтор.

— Перевертайся, — велел Саламандрий и повторил процедуру обливания.

Теперь стало можно жить и шевелиться. Правда, стоило коже чуть натянуться, как её пронзали иголки боли. Руки выглядели пунцовыми и одутловатыми. Аж противно.

— Чё хоть было-то? — спросил Егор, осторожно вставая.

— Обжарило вас да об гладь речную ударило, — с азартом сказал водяной. — Каравай быстро в порядок пришёл, а вот тебя второй час потихоньку отливаем.

— Как же это?.. — непонимающе заморгал дембель.

— Балда! — Колобок не скрывал раздражения. — Смородина — река живой воды.

— А-а-а, точно. Не забыть бы набрать, — пробормотал увалень, оглядывая голое красное тело, и вдруг подскочил как ужаленный. — Форма!!!

— В беседке лежит, — с придыханием сказал водяной. — Слушай, продай мне её, а? Я тебе морского дракона за неё... Жемчуга насыплю... А, бес с ним, саму Марью Моревну у старика Окияния скраду! Продай, а? Это ж такая вещь, такая вещь...

«Значит, не пострадала», — догадался Егор.

— Нет, Саламандрий, форма российского солдата не продаётся, — отрезал ефрейтор, потом подошёл к лазу и нырнул. Лечиться, так лечиться.

Через пару минут зуд совсем унялся, зато кожа стала сходить, как при солнечном ожоге. Откуда ни возьмись налетел косяк блестящих рыбок и обклевал воронежца, смеющегося от щекотки.

Вернувшись под купол, дембель оделся и обулся, не обращая внимания на завистливый взгляд поникшего водяного.

— Золотая рыбка осталась жива? — неожиданно поинтересовался Егор.

— Какая рыбка?! — Тёмно-бирюзовый насторожился.

— Та, которую ты мне сам вручил, — рассердился парень. — Светильник типа.

— А! Карп, что ли? Он тебе наплёл, что он золотая рыбка? — Владыка Смородины закатился фирменным булькающим смехом. — Прости, забыл предупредить, чтобы ты этого трепача не слушал, не любит он, когда его за хвост держат, вот и сочиняет.

— Но ведь он исполнил желание, — озадаченно пробормотал колобок.

— Да! — подтвердил дембель.

— И что же он такого начудотворил? — снова собрался Саламандрий.

— Избавил Мировое Древо от Червя — выманил и взорвал.

Водяного снова накрыла волна хохота:

— Ой, я же лопну сейчас, держите меня семеро! Ой, уморили!

Гости переждали истерику хозяина и потребовали объясниться.

— Проще морской капусты, — сказал он. — Разозлить Корнееда легко. У него, как бы помягче изъяснить, зад очень чувствительный. Карп его клюнул побольнее, вот вам и Червь. А на воздухе он сам взорвался, природа евонная такая: вынь из воды, его вспучит горючим газом и шарахнет от внутренней напруги. А карпуша, хитрюга, смылся вовремя под корягу.

Хлеборобот и Емельянов переглянулись и одновременно выпалили:

— Давай его сюда!

— Не, ребята, у меня таких светильников больше нету. — Водяной попятился, качая лысой чешуйчатой головой. — Да и закончилось всё распрекрасно.

Дембель зарычал, каравай залопотал, дескать, не убий, нам ещё к Алатырю.

— Ну, ладно, рыбий глаз, показывай дорогу, — велел Емельянов-младший, успокоившись.

Саламандрий тяжко вздохнул и махнул, мол, пойдём за мной. Снова нырнули, поплыли к острову Мирового Древа.

Водяной буркнул, что обратную дорогу богатырь найдёт сам, и уплыл.

Ефрейтор с колобком полюбовались могучим, невозможно гигантским стволом священного дуба, потом подошли к Алатырю, лежащему на горячем песке.

Скала молочного цвета высилась в три роста дембеля, но на фоне Мирового Древа казалась камешком.

— Под ним? — глупо спросил воронежец.

— Угу, — ответил каравай.

Сняв китель, Егор подсел под бел-горюч камень, зацепил пальцами нижний край и напрягся, силясь поднять его, словно шкаф или сейф. Каравай поглядел на вздувшееся и покрасневшее лицо богатыря, на вены, выступившие на шее и щеках, и ухмыльнулся:

— Ты бы себя видел! Жертва запора!

Алатырь не поддался ни на миллиметр, зато дембель выдохся и, разжав пальцы, завалился навзничь. Раскинул руки. Грудь работала, как кузнечный мех.

— Отрыв башки, — пропыхтел Емельянов-младший.

— Может, есть какой-нибудь секрет? — предположил Хлеборобот.

Отдохнув, ефрейтор обошёл камень, внимательно разглядывая его поверхность и место касания песка. Ничего любопытного.

Колобок пришёл к тем же выводам.

— Бояндекс говорил, Алатырь способен сдвинуть лишь могучий витязь, — принялся рассуждать Егор. — Я и есть витязь. Многие считают, что могучий. Похоже, надо поднапрячься.

Дембель несколько раз присел, вгоняя себя в тонус, взревел, и упёрся плечом в камень. Ноги по щиколотку углубились в берег, Алатырь не шелохнулся.

Ефрейтор разъярился, злясь на себя и на неподъёмный булыжник-переросток. Отошёл шагов на тридцать, бранясь и пиная песок мысками. Развернулся, испепелил священный камень ненавидящим взором.

— Да чтоб тебя-а-а!!! — Егор подбежал к Алатырю, подпрыгнул и выставил обе ноги вперёд.

Удар был жуткий. Дембелю показалось, что его голова, преодолевая сопротивление тела, летит прямиком в штаны, но всё осталось на месте, хоть и затрещали богатырские кости, да заскрипели стальные подковки армейских ботинок.

Меж ними и камнем проскочила искра, и Алатырь вспыхнул белым пламенем.

Испугавшийся Ефрейтор изловчился оттолкнуться, отлететь от жаркого огня и приземлиться на ноги.

— Блин, я тут точно сгорю, — с содроганием выдавил из себя Егор.

— Вот тебе и Потусторонь, — глубокомысленно изрёк Хлеборобот.

— Фиг с ним, с Корнеедом, но этот-то чего?

Каравай улыбнулся до воображаемых ушей:

— Он же бел-горюч камень!

— Кто ж знал, что тут всё так буквально, — пробормотал Емельянов-младший. — И чего нам теперь делать?

— Думаю, ждать.

Они отошли подальше и уселись на траве. Шелестел огромными листьями великий дуб, журчала быстрая Смородина.

— Слушай, — нарушил молчание дембель, припомнив давнее сражение с воинством Злодия Худича. — А ведь когда мы бились со жрайками, горела и река.

— Это другой слой Нави был, — авторитетно заявил Хлеборобот. — У бытия слоёв, что у капусты листьев.

Посидели, полюбовались ровным горением Алатыря.

— Как думаешь, весь сгорит? — спросил Егор.

— Наверняка.

— Хм, надолго застряли...

Солнце над Потусторонью не садилось вовсе. Оно гуляло по идеальному кругу, центр которого находился над Мировым Древом. Лёжа под кроной, дембель следил за эволюциями Ярила, ориентируясь на поведение тени.

Через три часа вынырнул Саламандрий. Посидели втроём.

— Кажется, уменьшился, — оценил каравай.

— А айда ко мне, в баньке мыться-париться! — пригласил хозяин глубин.

— Чего это ты расщедрился? — насторожился колобок.

— Так вы ж Червя одолели, да и стыдновато как-то всё вышло... — замялся Саламандрий. — Ну? В баньку? Пиво будет пенное, медовуха пьяная, брага на хмельной водоросли, яства рыбные, лакомства всяческие.

— В баньку? И то верно, — пробурчал мающийся от безделья Емельянов-младший. — Чё мы, как почётный караул у Вечного Огня?

***

Ещё утром всему честному Легендограду зачитали указ княгини Василисы о том, что в силу больших трат и грядущей возможной войны волховный собор перестаёт быть делом казны города, и жрецам теперь должно самим заботиться о своих бедах. Главой собора становится Рогволд.

Народ волхвами не особо интересовался, встревожило прямое признание предвоенной ситуации. Город наполнили слухи, иноземные купцы стали собирать караваны, желая покинуть зону боевых действий с прибылью, а не налегке.

Засобирались, вроде бы, и Торгаши-Керим с наследником. А толстый Швайнмауль никуда не торопился, о чём Федорин и доложил вечером Еруслану.

— А ещё немчуриец наведывался к Рогволду, — сказал сыскарь. — Но его даже на порог не пустили.

— Держит слово, данное княгине, — улыбнулся маг. — Сегодня по всем улицам ходили волхвы, призывали народ к ополчению против латунцев, неугодных богам.

— Одной головной болью меньше, — промолвил усталый Радогаст.

— Не спеши. — Еруслан упёрся локтями в стол, сцепил пальцы перед лицом. — Долгие годы жрецов не пускали к власти, подчинив их светскому лицу. Теперь они обрели самостоятельность. Наверняка они начнут набирать вес и ограничивать возможности княжеской руки. Недаром мангало-тартарский Тандыр-хан люто казнил своего главного шамана перед походом в Эрэфию. Слишком воли взял. Показал зубы. Не подчинился. Вот и получил.

— Погоди с кочевниками, давай о соседях, — возразил Федорин. — А Мозгва? Там никогда не было надсмотрщика над волхвами.

— Но там не видать и не слыхать самих волхвов, — парировал маг-сыскарь. — А вот к Дверскому княжеству я на твоём месте присмотрелся бы. Бедное, слабое, неизвестно как ещё не примкнувшее к нам или Мозгве. Хотя понимаю: кому охота кормить эту прорву народа, живущего, как кривая вывезет. Тамошний князь, как мне докладывают, под купцом ходит, весь в долгах. А настоящее руководство бытом осуществляют хитрые волхвы.

— И их, кстати, тоже не видать и не слыхать, — ввернул шпильку Радогаст. — Но Дверь ведь и была спокон веку Дверью, то есть местом своеобразного порога между Явью и Навью. Именно там жрецы должны быть в силе!

— Что ж, может, ты прав. — Еруслан положил руки ладонями вниз. — Мне Дверь кажется воплощением заброшенной глубинки, предоставленной самой себе. Ни будущего, ни прошлого, а вечное тягучее настоящее... Довольно! Я хочу знать, что затевает Швайнмауль.

С тем Радогаст Федорин сын и отбыл.

Выторговавший у княгини свободу верховный волхв Рогволд весь день и вечер просидел у постели юного провидца Огневеда. Паренёк был очень плох, и если бы жрец знал Скипидарью, он мигом нашёл общие черты у душевной хвори Огневеда и недавней болезни тянитолкаевской гадалки.

Сам Рогволд пару дней назад застудил спину и теперь мучился, согнувшись в три погибели и кляня сквозняки. Но его недуг бледнел и отступал на второй план перед общей страшной угрозой. Люди, чувствовавшие, слышавшие, воспринимавшие потайные сигналы этого мира, трепетали перед надвигающимся Концом Света.

— Дуб срубили, — бредил рыжий провидец. — Новый растёт, но успеет ли?.. Птица вещая гаснет... Тьма разливается по миру... Тьма... Вороги на пороге...

Рогволд, содрогаясь, вслушивался в тягучие стоны и лепет беспамятного Огневеда. То, что жрецами воспринималось как вероятность, которой можно напугать княгиню и народ, сегодня обретало характер неотвратимости. И сам глава собора, спавший тревожно, с тяжелейшими кошмарами, и не могущий из-за них отдохнуть, постоянно ощущал затылком жаркое дыхание наступающего Пекла.

«А я, глупец, о власти радею, — досадовал волхв. — К чему она? И что я, неспособный слышать богов, могу содеять ради всеобщего спасения?»

Увы, глава жрецов не имел волшебных талантов, он просто верил и руководил с умением и удовольствием. Оттого и стал сначала неформальным, а теперь и признанным Василисой вождём, ведь именно так он приносил братству легендоградских волхвов наибольшую пользу.

В келью Огневеда вошёл младший жрец.

— Отче Рогволд, тебе кланяется немчуриец Свиное Рыло.

— Гони его прочь, — отчеканил глава, испепеляя докладчика взглядом. — Пусть забудет сюда дорогу.

Оставшись с горячечным мальчонкой, сгорбившийся Рогволд схватился за голову: «Что же делать? Не останавливаться. Пусть народ поднимается против латунца, а там поглядим».

Верховный жрец выпрямил спину (даже боль отступила!) и взялся за посох. Надо будет, знак духовной власти станет оружием. Эх, выспаться бы ещё как следует!

[1] Schmutzig по-немецки означает «грязный».

[2] Vrebrecher — преступник.

Глава четвёртая, в коей Иван идёт на штурм, а Егор узнаёт о себе страшные тайны

— Зло не в том, что входит в уста человека, а в том, что выходит из них, — сказал Алхимик.

Пауло Коэльо

На следующее утро Иван ни свет, ни заря прогулялся в компании Радогаста Федорина до купеческой слободы. Надо было, наконец-то, хотя бы издали посмотреть на пресловутого Швайнмауля.

— Т-ты обещал помочь, — жаловался по пути сыскарь, вставший не с той ноги. — А н-на деле ничего. Ни мне с поимкой подсылов, ни Еруслану с таинственным не-невидимкой. Егорий вовсе исчез.

— Радогаст, я сейчас обижусь, — с притворной суровостью заявил Старшой. — Я вообще единственный, кто смог врезать вашему лазутчику. Швайнмауля я тебе подогнал в первый же день. А Егор вот-вот вернётся с мечом-кладенцом, и тогда латунцам не поздоровится. А главное, согласись, от них отмахаться. И всё это благодаря моему гениальному вмешательству!

— А ты хвастлив... — протянул Федорин, но язычок-то прикусил: Иван был прав по всем пунктам.

— Да я же несерьёзно, — стушевался дембель. — Всё-таки ты слишком прямой. Как лом. И такой же гибкий. Лучше скажи, какого чёрта мы так рано сюда припёрлись. Шпионы любят поспать, чтобы потом, под покровом сумерек...

— Много ты з-знаешь, — усмехнулся сыскарь, обрадовавшись любимой теме. — Подсыл, между прочим, работает больше простого человека. Встаёт раньше, ложится позже, помнит больше, терпит сильнее, умеет притвориться дурачком, распознаёт все виды оружия на ощупь, стреляет из любого предмета, плавает щукой, дерётся львом, кричит выпью, ревёт белугой, переоблачается в бабу, прячет письма в перстни, отравляет всеми ядами, выживает без всего на природе, внушает почтение, втирается в доверие...

— Ну, — оборвал пылкую речь переставшего заикаться Радогаста воронежец. — И втёрся бы он к тебе в доверие?

Федорин потёр чуть седоватый висок.

— Н-нет, я таких за версту чую, скользкий тип.

— Раз он скользкий, может, он плавает щукой?

— Он слишком толст для щуки, — признал сыскарь. — А вот и он сам! Я же говорил! Тихо!

Хотя кричал сам Радогаст, Иван пожал плечами и посмотрел на ворота купеческой слободы. Пухлый потеющий немчуриец, гордо задравший нос к небу, не производил никакого фурора. Заурядный человек с обвислыми щеками, двойным подбородком и могучей одышкой.

Дембель разочаровался вдвойне: он тайно надеялся, что в личности Швайнмауля сойдутся простой подсыл и невидимый лазутчик, но ставший привычным звон в ушах никак не отреагировал на появление лже-купца.

Немчуриец довольно прытко для своей комплекции топал к окраине Легендограда. Сыскарь и воронежец подстроились под его утиный шаг и начали ненавязчивую слежку. Чем дальше от центра уходил объект, тем тревожнее становилось Ивану, ведь он только вчера пообещал себе без Симеоновичей из терема не выходить, а тут нате — с одним Радогастом, человеком хоть и отважным, но больно уж щуплым.

— Мы не влипнем? — как можно беспечней поинтересовался Старшой.

— Под ноги смотри внимательней, не влипнешь, — по-своему понял его Федорин.

— Я имею в виду беду, — растолковал дембель.

— А я думал, мы под твоей за-защитой, — тревожно проговорил сыскарь, но тотчас же деликатно рассмеялся. — За нами постоянно двигается подкрепление, не волнуйся.

Ушлый немчуриец несколько раз нырял в подворотни. Сначала Иван рванулся догонять, но спутник его удержал:

— Давай постоим. М-мои люди ведут его по соседним улицам.

Через минуту в квартале от дембеля и сыскаря появлялся какой-нибудь мужичонка и показывал, куда идти. Так преследователи аккуратно довели Швайнмауля, точнее, он довёл преследователей до одного из домов, принадлежавших боярину Гордею.

— Я т-так и знал, — пробормотал Федорин. — Жаль, что нельзя услышать, что там будет.

— Давай зайдём к ним на чай, — заржал воронежец.

— Посерьёзнее, князь, — укорил Радогаст. — И вообще, не хотите ли пока вернуться в терем. Здесь от вас всё равно никакого проку.

«Задолбался старина, запарился», — понял Иван, но сегодняшний настрой Федорина ему категорически не нравился.

— Хорошо, пойду, побью баклуши, — сказал дембель и отправился обратно, надеясь повидаться с красавицей-княгиней.

Она приходила к его постели, когда он отлёживался после странной стычки с невидимкой, но свидания во сне романтическими не считаются. «Прямо-таки заскучал», — мысленно признал Иван.

Но сначала он решил навестить задний двор, где должны были коротать время Симеоновичи.

Они действительно были на задворке — собрались вокруг вернувшихся Неподгадыша и Незвана.

— Ночка выдалась бесподобная. Я, переодевшись в похищенную латунскую рухлядь[1], надоумил какого-то глупого охранника обильно полить почти достроенную опору маслом, дескать, гнить не будет, сам магистр оценит твою смекалку, и этот дурачок вылил на брёвна все запасы их лагеря, — без малейшего намёка на хвастовство рассказывал Неподгадыш. — Другому стражнику я с тревогой поведал, что за опорой кто-то прячется, тот схватил факел и побежал ловить подсыла... Вспыхнуло на загляденье! Я тем временем, значит, угнал лошадок...

— Как ты это сделал на глазах других охранников? — спросил Иван.

— Прости, княже, я клятву гиппокрада давал, — потупился хитрец Симеонович.

— Кого-кого?

— Гиппокрада. Приезжал много лет назад в Тянитолкаев один грецкий старец, большой умелец в кости играть. Я к нему в ученики напросился, потому как большое в нём плутовство почуял. И не прогадал. Этот эллин меня таковым штукам обучил, что ни в сказке сказать. Вот и по конному воровству наставил, значит, только клятву взял, на ромейский манер называемую гиппокрадовой.

— Хорошо-хорошо, продолжай, — поднял руки Старшой.

— Вернулся, значит. Ночь, шум, беготня, огонь пылает, латунцы мечутся, невольники ихние посмеиваются. Я к ним, мол, братцы, подсобите телеги с винными бочками да припасами на шатры пустить, а я вас ослобоню. Ну, вот и получилось. Суматоха уже неприличная царит. А шатёр главного, значит, стоит целёхонький наособицу под неусыпною охраной. Только я ужиком пробрался, не спрашивай, княже, как, ибо старец с меня и на сей случай клятву истребовал.

Все засмеялись.

— Я ж думаю, пока Неждан начальника с большей частью дружины по лесам гоняет, как я, кстати, ему подсказал... — Неподгадыш подмигнул братьям, те одобрительно зашумели. — Так вот, пока они там, я, значит, в шатёр на предмет сокровищ или ещё чего. А там, значит, евонная баба. А в глазах у ней такая тоска! Не до любви, очевидно, главному-то, а ей ласки хоца...

— Давай без подробностей, — ухмыльнулся дембель.

Ватага братьев обернулась к нему, принимая служебное выражение лица

— Тогда всё, конец повести, — развёл руками хитрец.

— У-у-у, на самом интересном месте, — заныли Симеоновичи.

— Позже дослушаете, — пообещал Неподгадыш.

— Одно тяготит, больно много птиц пало, пока я пел, — прошептал Незван.

— А что с Нежданом? — спросил Иван.

— Он остался по-над берегом гулять, княже, как ты и велел, — сказал умелец чинить каверзы.

— Отлично! — Старшой потёр руки. — По моим расчётам, скоро должен Егор вернуться.

— Вот и славно, а то мы волнуемся, — загалдели Симеоновичи, и дембель поспешил прочь, чтобы не слушать трогательные речи.

Василиса была занята разбором споров, которые постоянно происходят между горожанами и требуют судебного разбирательства. В силу того, что в извращённом мире, где блуждали братья Емельяновы, профессионального суда ещё не изобрели, справедливость народу несли князья.

— Мало того, что просидит допоздна, так ещё и устанет, как собака, — пробормотал Иван и покинул гербовую залу, мысленно отсалютовав двухголовому изображению Рарожича. — Кстати, я до сих пор его не повидал.

В коридоре Старшой буквально столкнулся с Ерусланом.

— Всё, обложился талисманами, как торговец, — похвастался энергичный маг-сыскарь. — Распихал везде, только что под крыло Рарожичу не стал. Теперь прижмём красавца.

— Есть идеи ведения боя? — заинтересовался дембель.

— Кое-что в рукаве припрятано, — подмигнул Еруслан. — Поглядел на своего Швайнмауля?

— Он не мой. Надеялся, что сработает сигнализация. — Воронежец постучал указательным пальцем по голове. — Промолчала. Возле слободы вообще никаких изменений.

— Если бы немчуриец оказался волшебником с такими умениями, как невидимка-кровопийца... Мечты, мечты, — улыбнулся маг. — Думаю, этой ночью наш противничек заявится. Хочешь поучаствовать в облаве?

Хотя Ивана передёрнуло от мысли, что ему, вероятно, снова придётся столкнуться с ужасным кровососом, он твёрдо кивнул:

— С удовольствием.

— Тогда вечером в гербовой зале. — Еруслан размашисто зашагал и скрылся за поворотом.

Постояв в одиночестве, Старшой невесело усмехнулся:

— И что мне делать до вечера? Тема лишнего человека в русской литературе, блин.

Самое обидное, настроение звало на подвиги. Хотелось что-то совершать, действовать, дерзать! Парень мысленно взялся за проблему Швайнмауля: «А почему они с ним цацкаются? Я понимаю, в нашей реальности — secret intelligent service, ФСБ, игры, дезинформация, шпионы, жучки... А тут разве что тараканов запечных на немчурийца напустить. Неужели Федорин надеется сыграть потоньше? Ради чего? Узнать, кто вовлечён в заговор? Так все контакты уже зафиксированы. Брать всех!»

Мысль была дерзкая, варварская такая мысль. «Эй, герой! — сказал себе Емельянов-старший как бы со стороны. — А ты не круто ли взялся? Иван Грозный воронежского разлива. Сталин из Задолья. Кровавый особист из дебильного фильма, хе-хе!»

Довод был серьёзным, хоть Иван и иронизировал. Но ведь латунцы придут не мир устанавливать! «Хватит неуместного либерализма, — постановил дембель. — Я тут не прогрессор из романа, я домой хочу».

Он решил брать Швайнмауля и колоть. Тупо. Нагло. По-средневековому жестоко. В лучших традициях циничных спецслужб.

Обгоняя мамушек-нянюшек, холопов и прочих ключников, Иван устремился из терема обратно, к дому боярина Гордея. Витязь надеялся, что Свиное Рыло ещё у ценатора-изгоя, хотя здравый смысл сигнализировал об обратном — слишком много времени прошло с того момента, когда Старшой оставил Радогаста в засаде.

Уже на крыльце он поймал мужичка, который утром давал отмашки, когда они с сыскарём стояли и ждали подсказки.

— Стой, служивый! — велел Иван, пользуясь привилегиями богатыря и князя. — Где сейчас Федорин?

— Не вели казнить! — Мужик неожиданно бухнулся перед парнем на колени, едва не скатившись по ступеням. — Мы не знаем, где он!

— То есть?!

— Был он, и нету. Прямо там, возле того дома.

— Похитили? — Старшой никак не мог получить от соглядатая внятного объяснения.

— Мож, да, но вот кто? — Глаза мужика были круглее и больше пятирублёвых монет.

— Надо было велеть тебя казнить, — раздражённо проговорил дембель. — Чётче давай! Не спрашивай у меня ничего, это я от тебя доклада жду. И встань.

Соглядатай собрался с духом, поднялся на полусогнутые, залопотал:

— Ты ушёл, Федорин сын остался. В подворотне стоит, зыркнет глазом соколиным и в тень. Мы по бокам и сзади засели. Смотрим, однакося, чтоб садом не ускользнул немчуриец-то. Но он тамочки. А потом раз — и выходит, Рыло-то. Спешит, аж торопится. Ну и мы обратно за ним тем же порядочком, как научил главный сыскарь, только глядь, а его-то и нетути! Нетути Радогаста нашего! Из подворотенки так и не показался. Ерёмка туда — пусто! Как в воду канул! Но времени прошло минуток пять, как мы за немчурийцем выдвинулись. И главное, ни звука...

Мужик продолжал сбивчивый рассказ, а Старшой уже прикидывал, как они с Симеоновичами будут брать усадьбу боярина Гордея.

— Пойдём, — сказал дембель, спускаясь с крыльца.

— А как же...

— Некогда, надо действовать!

Они явились на задний двор, Иван коротко ввёл Симеоновичей в курс дела, велел вооружиться, и через пять минут они выдвинулись на место преступления.

— Там наблюдатели остались? — спросил Старшой мужика-провожатого.

— Да, княже.

«Отлично, — подумал дембель. — Значит, незаметно переместить Радогаста они не могли. Знать бы ещё, кто они...»

Старый дом, окружённый парком, выглядел вполне мирно, но сейчас Ивану казался зловещим. Наблюдатель побожился, что никаких движений не было.

— Что-нибудь в окна видно? — обратился Старшой к Недогляду.

Тот прищурился, уставившись в сторону терема Гордея.

— Никого, окромя хозяина. Вот слуга вошёл, куда-то позвал. Ушли.

— Следи дальше. Если увидишь нашего сыскаря, поднимай тревогу.

Исследовав подворотню, из которой пропал Федорин, воронежец обнаружил лишь один путь, через который могли скрыться похитители — старая запертая дверь в нише. Открывается внутрь, но не поддаётся. Воронежец прикинул: с улицы и двора следили помощники Радогаста, мимо них сыскаря ни увести, ни унести незаметно нельзя. «Если только глаза не отвели колдовскими чарами», — уточнил Иван.

— Ломаем, — решил он.

Непредохронька встал перед дверью, настроился и ввалил по ней правым кулаком, прямо в центр.

Дверь переломилась надвое, повисла на петлях и гвоздях.

— Недавно пользовались, — оценил Неподгадыш, тыча в район замочной скважины. Здесь была стёрта путина и пыль, хотя по периметру косяков царило форменное запустение.

Старшой улыбнулся — след взят.

Спустились в подвальное помещение, заваленное хламом и старой переломанной мебелью. По узкому проходу просочились вглубь, подсвечивая наскоро сооружённым подобием факела. Первым двигался борец Непредохронька, за ним Иван, следом шли, прилежно стараясь не топать, Незван, Невсрок, Неподгадыш и Невытерпешко.

Упёрлись в другую дверь, покрытую ржавой жестью.

Непредохронька замер, разглядывая преграду.

— Сможешь повторить фокус? — усмехнулся Иван.

— Пусть Неподгадыш посмотрит, — пробурчал борец.

Мастер хитростей приблизился к двери, ощупал петли, а потом подёргал ручку, велев всем затаить дыхание. Глухо лязгнуло.

— Засов, — поставил диагноз Неподгадыш. — Невытерпешко, ты как себя чувствуешь?

— Смогу. — Ответ последнего Симеоновича был столь же загадочен для Старшого, сколь вопрос.

Умелец терпеть жару и холод протиснулся вперёд, приложил ладони к месту, указанному Неподгадышем, и дембель всё понял — жесть возле рук покрылась инеем. Значит, мы не только терпим, но и производим?!

— А греть можешь? — прошептал Иван.

— Угу. Только готовиться надо. Я ж и морожу не просто, как захочу. Остался заряд с прошлой зимы, — будничным тоном пояснил Невытерпешко. — Готово.

Неподгадыш резко толканул дверь, дзинькнула вымерзшая жесть, хрустнуло обшитое ею дерево, дверь распахнулась, лишь остался висеть покрытый инеем кусок.

Впереди чернел провал в ещё более глубокое подземелье.

— Мужики, нам бы поспешить, что-то муторно на душе стало, — подал голос Невсрок.

— Ну, ежель ты так чуешь, — проговорил Непредохронька и устремился вниз по скользким каменным ступеням.

Внизу стояла вода, правда, неглубокая, ниже колена.

— Холодновато, — пожаловался Невытерпешко.

— Терпи, я вижу подъём, — откликнулся Иван, постоянно вглядывающийся вперёд, поверх головы коренастого борца.

Ступени закончились, отряд остановился на небольшой площадке. Снова дверь.

К счастью, она оказалась незапертой, но препротивнейше заскрипела.

— Держи факел, княже. — Непредохронька сунул его дембелю, другой рукой распахнул дверь шире и ворвался в тускло освещённое помещение.

Здесь сидели два разбойника наподобие тех, что Иван видел в подворотне, когда случилась маленькая историйка с Соплежуем. Бандиты успели вскочить, но борец Симеонович продемонстрировал незаурядную быстроту и ударную технику. У дембеля мелькнуло: «А ведь он мог перебить дружинников Волобуя в считанные секунды, но предпочёл долго валять их по двору...»

Дальше был недолгий бег по узкому коридору с заплесневевшими деревянными стенами и лестница, приведшая в особняк Гордея. Ворвавшись в первую же комнату, Иван и его «опергруппа» застали неприятную сцену: трое охранников-разбойников, бледный от ярости Гордей, связанный Федорин с кляпом во рту, сидевший на лавке, и ещё один бандюга, нависший над сыскарём и отведший для удара длинный нож.

Все замерли, обернувшись на звук.

— Ха! — крикнул Незван, оглушив противников, а заодно и чуть-чуть своих, а уж как вылетели оконные стёкла!

Непредохронька прыгнул через всю комнату на руку разбойника с ножом. Иван наотмашь саданул факелом ближайшего висельника по голове. Удар пришёлся в висок, бандит рухнул, как подкошенный.

Остальными занялись Неподгадыш, Невытерпешко и Невсрок.

Гордей попробовал улизнуть, но его настигла подлая подножка Неподгадыша.

С бандитами не церемонились, и спустя четверть минуты никто не имел возможности сопротивляться.

Непредохронька, отнявший нож у палача, перерезал верёвки на руках и ногах Радогаста. Иван вынул кляп.

— С-с-спасибо, — вымолвил сыскарь. — В-вы в-вовремя.

— С Невсроком всегда так, — осклабился Неподгадыш, прихватывая кисть Гордея на болевой. Боярин ойкнул. — Тихо, не трепыхайся.

***

Барон фон Швайнмауль топал по солнечным улицам Легендограда походкой хозяина. Хороша ватага висельников, которую для немчурийца нанял боярин Гордей. Ловко сработала.

Местные сыскари вызвали у Швайнмауля жесточайшее презрение. Так бесталанно следить! Вдвоём, без передачи цели другим людям... Они наверняка выдохлись, бегая за ним по дворам и стараясь сохранить дистанцию. Потом, когда он пришёл к Гордею, один убежал, а второй остался, наивно полагая, что опытный разведчик его не видит. Убогие варвары!

Но уличные разбойники сработали чётко. И улов получился на редкость удачным. Сам глава легендоградского сыска! Не маг-сыскарь, конечно, но настанет и его черёд.

Конечно, след приведёт ищеек к глупому боярину, ведь второй-то, который странно одет, укажет, где оставил Федорина... «Да, я попаду в поле их внимания... — размышлял Швайнмауль, ненавязчиво проверяя, нет ли «хвоста». — Но я купец. Никакого сыскаря видом не видывал. Повторяю, я простой купец, которого обирал злой бывший ценатор. Чем он меня прижал? Это очень деликатная тема, господа. Очень, знаете ли, постельная...»

Немчуриец самодовольно рассмеялся. Сегодняшняя удача позволяла ему практически без оглядки на легендоградскую охранку запустить вторую часть своего плана под кодовым названием «Медведь, встающий на дыбы». Пусть они суетятся с пропажей своего управляющего и ломают Гордея. Уж боярин будет молчать, слишком далеко зашёл, здесь можно не сомневаться.

Швайнмауль направил стопы в совершенно неожиданную сторону — к гриднице — палатам дружины города. Настало время для давно продуманной и подготовленной измены. Пылкой и искренне-глупенькой.

— Я просто прелесть, — мурлыкал Швайнмауль, вытирая атласным кружевным платком обильный пот с рыхлого лица и шеи.

***

Продрав глаза, Егор Емельянов ощутил жесточайшее похмелье. Он обнаружил себя в предбаннике, головой на пороге, ногами на улицу. Рискнул подняться. Голову пронзила боль, к горлу подкатила тошнота.

— Уф! — ефрейтор расслабился и вяло взмахнул рукой.

— Проснулся, негодяй? — услышал он едкий вопрос Хлеборобота.

— Холобохех, — попробовал заговорить человеческим голосом Егор, но язык не слушался.

— У-у, пьянчуга...

Емельянов-младший предпринял вторую попытку:

— Колобочек! Принеси воды!

— А медку хмельного тебе не подать ли? — съязвил каравай.

— Да ладно, что я тебе сделал-то? — Дембель медленно, чтобы не расплескать кипящий воспалённый мозг, поводил головой в поисках собеседника. Тот нашёлся на лавке у стены.

— А то ты не помнишь.

— Нет, — искренне признался Егор.

— И то, как меня в закваску пихал? — накинулся с обвинениями Хлеборобот. — И как пинал вверх под купол и кричал, что я солнышко? И попытки разыграть в лицах анекдот «Колобок повесился»? И «Держи, Саламандрий, булку с глазами, дарю!»?

Богатырь застонал, пряча лицо в ладони.

— А где, кстати, Саламандрий? — проныл он, не отваживаясь посмотреть на друга.

— Ты его в парилке запер.

Ефрейтор бросил беспомощный взгляд в банную тьму.

— Не пялься, — сказал каравай. — Стоило тебе захрапеть, и его освободили русалки.

— Русалки? Ах, русалки...

— В общем-то, с них всё и началось. Тебе не понравилось то, что ты не нравишься им. «Девочки, посидите с нами», «Девочки, давайте париться», «Выпейте за вооружённые силы, мочалки», «Чё, панкуете, неформалки?! Чё, нормальной краски для волос не было?!», «Иди сюда, всё равно поймаю...»

— Это всё — правда?! — потрясённо выдохнул Егор.

— Не вся, — многообещающе произнёс колобок.

— Что же это со мной? — страдальчески проронил дембель. — С роду такого не водилось...

— Ну, так попей кадками-то.

Стыд и вина придали ефрейтору сил, он уселся на деревянном полу. Перед глазами кружились да двоились выход, колобок, скамья и стены бани.

— Прости, ради бога, — взмолился увалень. — Дураком себя чувствую.

— Как удачно совпала правда с восприятием, — буркнул Хлеборобот, но куда менее враждебно.

— Не обижайся, прошу тебя. — Ефрейтор замолчал, пережидая очередной приступ тошноты. — Хочешь, я дыней бестолковой о стену?

— Баньку жалко, ладно справлена, — улыбнулся каравай, окончательно оттаивая.

Егор выдавил ответную улыбку.

— Вот тебе водичка. — Колобок показал глазами на ковшик, стоявший под лавкой. — Натаскал, пока ты дрых.

Дембель подполз к спасительной посудине, приник сухими губами. Живая водица побежала по пищеводу, потушила пожар в желудке, стала врачевать истерзанное алкоголем тело, стремительно впитываясь в кровь. Емельянов-младший блаженно замычал.

— Телок, — хмыкнул румяный благодетель. — Вот ведь судьбинушка у меня — мерзавцев отпаивать. Сначала Кощей, теперь ты...

Чуть пошатывающийся ефрейтор Емеля вышел на травку, вдохнул свежего подкупольного воздуха.

Сидевший в беседке Саламандрий весь подобрался, опасливо проговорил:

— Догорел твой Алатырь, витязь. Ты поспешил бы.

Егор шагнул к водяному, но тот поспешно пересел вглубь, хотя до беседки было не меньше десяти шагов.

— Поспешил бы, а? — повторил тёмно-бирюзовый срывающимся голосом.

— Прости меня, — с горечью промолвил дембель и в сопровождении колобка побрёл к лазу.

Оглянулся, узрел две лысые головы, торчавшие из-за бани. Внимательные глаза округлились, головы резко спрятались.

— Русалки, — холодным тоном пояснил каравай. — Я же говорил, что тебе цвет их волос не понравился.

Нырок в холодную Смородину был спасением от окончательного позора.

Прижимая Хлеборобота к груди, словно сокровище, ефрейтор выплыл к Мировому Дереву.

На месте Алатыря пустела остекленевшая площадка — песок расплавился и застыл мутным глянцем.

— Ничего себе сувенир, — оценил «медальон» Егор.

Подцепил снизу. Прикинул толщину: со спичечный коробок, стоящий на торце. Напрягся, приподнимая. Стекло поддалось.

Оттащив его, словно крышку люка, в сторону, дембель обнаружил гранитную плиту метр на два. Её он откинул, как пенопластовую. Всё-таки, насколько чудодейственна живая вода! Мечта алкоголика!

В открывшемся углублении на атласном покрывале покоился меч с широким идеально-зеркальным лезвием и рукоятью под двуручный захват. Рядом лежали покрытые чеканкой ножны.

Встав на колени, воронежец бережно достал кладенец.

Колобок благоговейно промолвил:

— Вот ты какой — самосек!

— Ты кого самосеком назвал? — вскинулся ефрейтор.

— Дурень, это ещё одно название этого меча, — тихо, будто не желая бранью оскорбить прославленный клинок, сказал Хлеборобот.

Егор поднялся, взмахнул пару раз, почувствовал радость движения, будто тайный мастер-пророк изладил вещь прямо под его руки.

Вынул и ножны. Всё было в отличном состоянии, даже кожаный ремень. Вложил кладенец. «Великолепно! Идеально!» — что ещё мог подумать восхищённый витязь?

Вернув плиту на место, Емельянов-младший отошёл к берегу. Зашумел ветер, над тайником завертелся маленький песчаный смерчик. Дембель и каравай поспешно отдалились ещё на несколько шагов.

Смерч вырос в четыре человеческих роста, поднимая и вертя массу песка. Затем опасный ветряной волчок вдруг умер, облако песка обрушилось...

Алатырь снова белел на старом месте. Навь привела себя в надлежащий порядок.

— Отрыв башки...

— Высшие силы.

Почтительно помолчали.

— А как же я в воду с таким сокровищем? — спохватился Егор.

— Она живая, — тоном уставшего воспитателя ответил колобок.

— Во! Точно!

Ефрейтор скинул с плеча мешок, достал глиняную бутыль с плотной пробкой. Взял из Смородины ещё примерно пол-литра чудесной влаги. Запечатал, спрятал.

— Теперь двинулись!

Саламандрий всё ещё сидел в беседке. Стоило гостям снова выбраться под купол, и он замахал в сторону злополучной бани:

— Вам туда, туда! Прощайте, не поминайте лихом!

— Чего это он нас в баню посылает? — нахмурился воронежский витязь.

— Не борзей, делай, что говорят, — велел Хлеборобот, заскакивая на руки спутника.

Он распахнули дверь, шагнул в пахнущий сыростью и берёзовыми вениками мрак, и попал в землянку Космогония.

Смуглый волхв спал на сундуке, освещённый тусклой магической лампадкой. Дембель и каравай устроились на лавках и стали ждать рассвета. Колобок думал о чём-то своём, шевеля губками, а Егор скрасил досуг деликатным богатырским храпом.

***

В сыром каменном мешке подвала, заставленного истлевшими плетёными коробами, сундуками и прочей тарой, Кощей отыскал полусгнивший ящик с кобальтом. Голубовато-серые слитки неправильной формы, пересыпанные таким же порошком, обрадовали Бессмертного, словно были чистейшим златом или, что более похоже, серебром.

— Иди сюда, — подозвал колдун волка, нервно чихавшего от необходимости присутствовать в холодной утробе мёртвой горы.

Поджавший уши оборотень приблизился.

— Утащишь? — поинтересовался Кощей.

— Да.

Хозяин замка коснулся пальцами стенки ящика, неразборчиво шепча заклятие. Груз приподнялся над полом и послушно пролевитировал за рукой колдуна. Опустив ящик на серую спину зверя, Бессмертный ослабил действие магии, и Вятка ощутил тяжесть кобальта.

Наверх шли медленно, чтобы не уронить драгоценный для Кощея груз. В замке ящик поставили в одной из самых защищённых комнат с узкими бойницами. Волшебник взял маленький поблёскивающий слиточек, уселся на оборотня.

— Гони к ближайшему глинозёму.

Вятка был рад покинуть замок. Он с удовольствием проделал длинный путь вниз, к подножью Яицких гор, взял северное направление и через десять минут стремительного волшебного бега остановился у реки Яик.

Здешний берег был обрывист, и на вертикальном склоне Кощей увидел обильные запасы глины.

Спешившись, колдун спустился к воде, извлёк из-за пазухи серебристо-синий слиток и кусок какой-то податливой массы. Отщипнул от мякиша несколько частиц. Пошептал над слитком, и тот рассыпался в порошок. Туда и были брошены крупицы странного вещества. Затем Кощей подошёл к стенке обрыва, пощупал сухую глину.

— Хороша, — по-кошачьи зажмурившись, протянул Бессмертный.

Вернувшись к реке, он зачерпнул в пригоршню воды, полил порошок в левой руке.

— Спускайся, накопай мне хорошей глины, — проскрипел колдун оборотню.

Волк подчинился, и вскоре перед Кощеем лежала целая куча желтовато-грязной породы.

Высыпав мокрый кобальтовый порошок над глиной, Бессмертный принялся размешивать кучу, будто пекарь тесто. Колдун регулярно возвращался за водой и лил, лил, лил её на глину, жестоко сожалея, что не захватил ведра. Полчаса вдохновенной работы, и перед Кощеем и Вяткой лежал немаленький кусок липкого и вязкого раствора.

— Довольно, — сказал себе волшебник и приступил к занятию лепкой.

Он сработал довольно сносного человекоподобного уродца с мощным торсом, широченными плечами и длинными руками. Уродец лежал, раскинувшись, как на пляже. Нетерпеливо закончив тонкие детали лица и ничуть не стесняясь того, что нос вышел косым, а глаза разной величины и формы, Кощей торжествующе поднялся на ноги и провозгласил неожиданно звучно:

— Встань, мой слуга!

— Встань, мой слуга, — повторило эхо, отражённое противоположным берегом Яика.

Хмурое небо, ветер и Вятка с Кощеем следили за тем, как глиняное чудовище вдруг открыло ужасные глаза, шмыгнуло кривым носом и изогнуло грязно-жёлтый рот в подобии улыбки. Неожиданно проворно встало, осмотрело собственные пудовые кулаки, и, заключая Бессмертного в стальные объятья, взревело басом:

— Батяня!

— Повинуйся мне, — велел колдун.

— Повинуюсь! — Глиняный человек отступил и замер в поклоне.

— Пойдёшь к опушке, наломаешь мощных палок в половину своего роста. Вернёшься сюда. Исполняй.

Голем проворно взобрался наверх и бегом отправился к лесу.

— Теперь ты. — Кощей поглядел на оборотня. — Дуй в замок, тащи ведро слитков.

— У меня рук нет, — прорычал Вятка.

— Справишься.

Колдун отвернулся к реке и стал любоваться бегущими водами.

— Знаешь, я тебя давно знаю, многое видал, — проворчал волк. — Но такой ворожбы ты раньше не творил.

— Немного вдохновения и везения, — не отрываясь от созерцания Яика, откликнулся Кощей. — Слава моему чёрному родителю, он прислал к моему гробу очень интересное существо... Этот колобок... Он весьма умело создан. Я отхватил у него полбока, и его хватит на целую армию.

— Почему ты не взял всего колобка?

— Он бы ушёл. Это существо всегда уходит. И от дедушки, и от бабушки... Всё, иди за кобальтом!

Оборотень удалился.

Через полчаса, гулко топоча, явился глиняный раб.

— Всё сделано, батя!

Бессмертный оценил пустые ручищи «сынка».

— Ну, и где палки?

— Там. — Голем махнул в сторону опушки.

— Неси сюда.

«Надо давать им более точные задачи или кидать в раствор чуть больше крошек», — сделал вывод Кощей.

Глиняный человек вернулся с дубьём. Колдун велел ему ковырять глину, и когда прибежал Вятка с ведром в зубах, голем наработал уже изрядную кучу сырья для своих братиков.

Кобальт аккуратно высыпали в сторону, Кощей обильно полил глину.

— Вот что, — сказал он волку. — Теперь лети в ближайшую деревню и стяни оттуда лопату. А потом ещё... И кадки...

Работа кипела полным ходом, чудесные солдаты рождались, чтобы тут же принять участие в подготовке глины. Они ковыряли берег, таскали воду, перемешивали раствор, а Бессмертный сыпал кобальтовый порошок и крохи Хлеборобота, лепил фигуры, вдыхал в них жизнь повелительным заклинанием «Встань, мой слуга!»

Если бы Иван Емельянов наблюдал эту жуткую в своей механистичности, конвейерности и неотвратимости картину, то он вспомнил бы какую-нибудь компьютерную игру, в которой тёмный лорд обязательно должен взрастить собственную армию и построить кое-какую инфраструктуру.

Кощей трудился день и ночь, посылая Вятку то за очередной порцией кобальта, то за новыми инструментами, и когда бок колобка превратился в последнюю щепоть крошек, в распоряжении злого колдуна было две сотни устрашающих длинноруких бойцов, каждый из которых вооружился увесистой дубиной.

— А теперь — домой, — устало сказал Кощей и услышал мощный рёв глиняных глоток:

— Да, батя!

Оставалось лишь поморщиться: «Что за чумички!»

[1] Рухлядью в старину называли одежду.

Глава пятая, в коей враги Легендограда наносят сокрушительный удар, а братья Емельяновы пытаются не проиграть

Бывает, что все удается. Не пугайтесь, это пройдет.

Жюль Ренар

События после освобождения Федорина закрутились с безумной силой. Гордея препроводили в княжий терем и бросили в тамошнюю темницу. Иван чувствовал себя героем, командиром идеального штурмового отряда, но эйфория была недолгой.

Бояре, мгновенно познавшие о пленении бывшего главы цената, прислали большую делегацию и требовали встречи с княгиней. Василиса прикрыла судебные разбирательства и выслушала доклады Радогаста и Старшого. Здесь же внимали и удивлялись Еруслан с воеводой. Волобуй, шатающийся от усталости, заверил княгиню, что собрал ополчение из всех, до кого смог дотянуться, но яростно жаловался на бояр, которые не давали ни людей, ни лошадей, ни денег, ни еды с вещами.

— Теперь и вовсе не дадут, — сказала Василиса. — Им только повод дай. А Гордей — отличный повод.

— Т-ты нас осуждаешь, княгиня? — спросил Радогаст.

Девушка покачала головой.

— Я осуждаю, — подал голос маг-сыскарь. — Где сейчас Швайнмауль?

— Не з-знаю, мои люди его бросили, к-когда я пропал, — виновато проговорил Федорин.

— Ты его видел в доме Гордея?

— Н-нет, но слышал голос в соседней комнате.

— Что он говорил?

— Не разобрал...

— Плохо, — резко бросил Еруслан. — Я только что от Скипидарьи. Бабка снова на грани безумия, она видит то, о чём не хочет говорить. Всё, чего я от неё добился — это предупреждение о том, что жизнь Рарожича повисла на последнем тонком волоске. Сегодня я жду нашего невидимого врага. Княгиня, постарайся избавиться от бояр пораньше. Немчурийца надо срочно схватить, тут бы ты, Иван, помог со своими удальцами... Но ты нужен здесь! Федорин, остаёшься ты. Отдашь ему людей, князь?

Старшой сначала кивнул, потом спохватился:

— Шестерых. Неждан бегает по границе, следит за латунцами.

— Отлично. Княгиня, позволишь Радогасту действовать?

— Да, — рассеянно вымолвила Василиса, погружённая в думы о том, как будет успокаивать боярство.

Федорин удалился исполнять приказ.

— Волобуй, — обратился маг-сыскарь к воеводе. — Наверное, нелишне усилить охрану терема?

— Согласен, — хмуро буркнул начальник дружины.

Еруслан внимательно всмотрелся в лицо Волобуя, что-то в нём разглядел и осторожно произнёс:

— Будь ласков, выспись сегодня как следует. По-богатырски. Даже если война начнётся. Даже... Ну, в общем, ты нужен княгине сильным, понимаешь?

Воевода чуть прищурился, но промолчал, кивнув.

— Хорошо, — сказала Василиса, очнувшись от дум. — Иван, останься свидетельствовать перед боярами, а вы, слуги мои верные, пока идите с миром.

Волобуй и Еруслан поклонились, вышли, освобождая арену будущей битвы княгини с ценатом.

Дружинник и маг разошлись в разные стороны коридора. Воевода поспешил в гридницу, к своему воинству. Прогулявшись на прохладном дождливом воздухе, Волобуй почувствовал себя действительно уставшим: он не высыпался несколько дней, ел, когда придётся, и совсем забросил воинское правило. Глаза слезились, в голове блуждали обрывки разных мыслей: здесь в ополчение недобрали десятерых холопов, там боярин отказался помочь провиантом, к окраине Легендограда явилась целая сотня крестьян без малейших признаков оружия — даже дубьём не запаслись! Проблемы, проблемы, проблемы... Надо отдохнуть.

Войдя в гридницу, воевода стряхнул влагу с плеч и принял доклад охраны.

— Тебя ждут, Волобуй, — отчитался стражник из числа младших дружинников.

— Кто?

— Немчуриец какой-то, бает, очень надо свидеться.

— Добро. Ты вот что, беги, передай мой приказ утроить охрану княжьего терема.

Зайдя в свою комнатушку, воевода почуял странноватый сладкий запах, а затем увидел подобострастно улыбающегося Швайнмауля. «Духи, наверное», — решил легендоградец. Немчурийский купец почтил хозяина горницы вставанием и поклоном:

— Да будет твой хэнде крепкий, а разум бистр, легендоградский ворлорд!

Волобуй бросил оружие на топчан, стянул с тела кольчугу.

— Чего надобно?

— Ты иметь помнить наш старый разговор? — вкрадчиво спросил гость. — Натюрлихь, помнить! Время пришёл. Измена есть происходить. Как я тебе есть доложить, ваш охранка начать игра.

Воевода усмехнулся:

— Ну да, тебя ловят.

— Я есть малый жертва, — запротестовал в притворном ужасе Швайнмауль. — Я есть свидетель их страшный заговор. Ваш колдун имел посылайт сыскарь верный смерть! Сегодня утром, разбойники, ножи, аларм! У Гордея страшный кровопролит!

— Погоди, — отмахнулся Волобуй, с трудом разобрав, что имеет в виду немчуриец. — Ты там был, но никакого кровопролития не случилось. Радогаст об этом только что доложил княгине.

В сознании разведчика Пауля фон Швайнмауля произошёл подлинный атомный взрыв: «Что пошло не так?!», но купец не дрогнул, лишь подался вперёд и переспросил:

— Так он, слава небу, есть жив?

— Да, и очень хочет тебя видеть.

Воевода попал в трудную ситуацию. С одной стороны, рассказ Федорина и Ивана, с другой стороны, немчуриец кажется непричастным. Начальник дружины медленно произнёс:

— Поведай-ка мне, что там у вас случилось.

Гость вдруг схватился за щёки, заохал, как деревенская баба:

— Ой! Я только сейчас иметь понимайт! Какой коварный ваш колдун! Чуть не умертвить собственный соратник! Это заговор, заговор!

— Что ты лопочешь? — изнурённо спросил воевода, не веря толстому чужаку ни на грошик.

— Вас ист дас? Что случился? Я буду сказать, что случился! — воскликнул разрумянившийся купец, жестикулируя с отчаяньем танцора. — Твой княгиня есть в руках хитрый колдун!

Это действительно заинтересовало Волобуя. Швайнмауль поощрил себя за выбор правильной стратегии и продолжил вдохновенно вешать лапшу на уши дружинника:

— Я смотреть, он иметь усылайт тебя от терем. Федорин бегайт за мной. Придумайт какой-нибудь повод быть с княгиня...

Жестом остановив речи немчурийца, воевода стал лихорадочно соображать сопоставляя мнение Швайнмауля с тем, что слышал и видел хотя бы сегодня. Что говорил Еруслан? Во-первых, решал за сбитую с толку княгиню, спрашивая у неё лишь формального подтверждения. Во-вторых, рассказал какую-то страсть с участием Скипидарьи. Волобуй вспомнил, как расширились глаза Василисы. Он ничего не понимал в делах с Рарожичем, считая, как и все, что вещий птах улетел поправлять здоровье. Причём тут бред тянитолкаевской гадалки?!.. В-третьих, маг-сыскарь буквально настаивал на том, чтобы Волобуй выспался.

— Очень странная картинка получается, — пробормотал воевода, запустив пальцы в волосы.

Швайнмауль с тайным удовлетворением подмечал на открытом лице Волобуя смятение, затем крепнущие подозрения, а под конец и вовсе уверенность в том, что за спиной княгини творится заговор. Немчуриец был доволен собой: его опыт и везение позволили на ровном месте развернуть главу дружины против тайного сыска. Давно, давно лже-купец распознал в сдержанных взглядах воеводы любовь к Василисе! А неприязнь к магу читалась ещё проще. Побольше бы времени вся верхушка этих глупых уруссов проводила на людях! Он, Пауль фон Швайнмауль, читает в умах варваров, как в открытой книге! Дерзай, Волобуй! Ты отвлёкся от странной истории пленённого Федорина и рвёшься спасать свою властительницу.

— Прости, варлорд, твой взор есть меня пугайт! — произнёс притворщик.

— Сиди здесь, у меня срочное дело, — прорычал Волобуй, сгрёб в охапку кольчугу с оружием и вышел вон.

Улыбочка стёрлась с потного лица шпиона. Он запустил руку под лавку, достал маленький открытый пузырёк с зеленоватой жидкостью, закупорил его специальной пробочкой. Эликсир, составленный лучшими зелейщиками латунского ордена, блестяще помог вызвать у варвара нужные эмоции и мысли. Немчурийский гений начал победное шествие по дикой урусской земле.

Прекрасный день. Утро началось с почтового голубя, принесшего письмо-картинку — медведя, стоящего на задних лапах. Это был сигнал к тому, что орден вот-вот развернёт масштабное наступление, и надлежит сделать всё, дабы урусский медведь поднял лапы. Потом случилась милая заварушка у Гордея. Жаль, сыскарь остался жив. И, наконец, дурачок-воевода.

— Просто идеально, — сказал себе посмеивающийся Швайнмауль, устраиваясь на топчане Волобуя. — Пусть Федорин меня поищет.

***

Говорят, беда не ходит одна. Ещё говорят, что кур доят.

Про кур — это, конечно, враки, но наблюдение за несчастьями чаще всего подтверждается.

Василиса и Иван выдохлись, убеждая делегатов цената в том, что арест Гордея не расплата за его старые грехи, а вынужденная мера и предупреждение государственного переворота.

Вроде бы, хоть и не поверили, так согласились не подымать бучу.

Княгиня захотела остаться в дозоре со Старшим и Ерусланом. Дембель пошёл за магом, девушка сидела в гербовой зале. Через несколько минут туда влетел Волобуй с горящими глазами, обнажённым мечом и десятком дружинников.

— Душа моя княгиня, поверь, ради твоего блага преступаю закон! — с порога ошарашил её воевода. — Просто молчи и верь мне, иначе изменники одержат верх!

— Какие изменники?! — Василиса встала с трона, но Волобуй властным жестом усадил её обратно. — Ты с ума спятил!

Глава дружины приложил палец к губам, мол, ни слова.

Бойцы встали у стен, воевода подошёл к владычице Легендоградской.

Девушке вдруг открылась чистая родниковая правда, но не о странном поведении Волобуя, не о подсылах да латунцах, не о ценате да волхвах, а о ней самой: «А ведь у меня всё из рук уходит... Всё, чем повелевал покойный батюшка... И дед... Я никудышная правительница».

Вошли Иван с Ерусланом. К ним подступили дружинники, приставили мечи к спинам да шеям.

— Не двигайся, маг, — севшим голосом велел воевода. — Твой тёмный замысел раскрыт. Княгине не нужен ворог, стоящий у правого плеча.

— Ты в своём ли уме? — спокойно спросил сыскарь.

— Не выкручивайся, мне всё известно.

Как бы подтверждая пословицу о множественности бед, в залу вбежал Неждан. Ситуация вызвала у него смятение. Скороход мгновенно метнулся в дальний угол, застыл, пытаясь вникнуть в происходящее.

— Спокойно, Неждан, — проговорил Старшой. — Тут какое-то недоразумение. Что случилось?

— Латунцы перешли границу. Причём зело проворно, — огорошил всех новостью скороход. — У них был заготовлены широкие длинные помосты. Войска двигаются к Легендограду.

— Ночью? Они идут ночью? — не поверил Волобуй.

— Точно, воевода. Только стемнело, они и выдвинулись. Факелы, костры... Очень страшные люди. Идут строгими рядами, никто ни слова, одни команды. Коли я не ошибаюсь, то послезавтра к вечеру будут здесь.

Дружинники растерялись, Еруслан мог воспользоваться заминкой и начать магическое избиение десяти бойцов и их начальника, но сыскарь предпочёл мирный путь.

— А теперь, воевода, быстро объясни, что ты тут устроил. Чую, тебе надо спешить...

— Да, Волобуй, — вклинился Иван. — Я-то почему под стражей?

Глава дружины закусил нижнюю губу, всё казалось неправильным, будто перевранная басня.

— Князь, потерпи, я всё объясню, — с мукой проговорил воевода. — Наш Еруслан, получается, измен...

Последнее слово, как нарочно, потонуло в истошном писке, раздавшемся откуда-то с потолка. Одновременно дембель ощутил жесточайший звон в ушах. Плечо, которое уже не беспокоило парня, снова обожгла боль. А затем навалился страх.

— Он тут! — крикнул Иван.

— Враг близко! — подтвердил Еруслан и рванулся к гербу Легендограда.

Дружинник, державший меч у шеи сыскаря, решил, что тот бросился к княгине, и успел полоснуть его по коже.

Маг не остановился. Волобуй рванулся загородить княгиню. Еруслан сделал отталкивающее движение, и воеводу смело с ног и впечатало в стену.

— Василиса, открывай дверь, — прошипел сыскарь, зажимая порез рукой. Кровь текла спокойно, значит, артерия не задета.

Дружинники бросились на защиту Волобуя и Василисы, но княгиня остановила их приказом повиноваться и занялась потайной дверью.

В это время Иван Емельянов отчаянно боролся с животным ужасом и болью. Писк под потолком затих, зато звук, истязавший уши Старшого, никуда не делся. Невидимка был рядом, возможно, прямо здесь, в зале.

Справившись с гербом, княгиня бросилась вниз по лестнице, повторяя имя вещего птаха. Еруслан побежал за ней. Дембель сделал над собой сверхусилие: превозмогая звуковую атаку и волны паники, побрёл к потайному ходу.

Волобуй лежал, оглушённый. Дружинники и Неждан топтались в растерянности.

— Охранять здесь! — выдавил из себя воронежец и, шатаясь, выбрел на лестницу.

Он собрался, концентрируясь на ярости к невидимому кровопийце. Сознание отвоевало у страха вполне сносное рабочее пространство, и Емельянов-старший мгновенно понял, что бессовестно опаздывает...

***

В полночь Егор ввалился в терем, вымотанный беспрерывной скачкой и сожалеющий о нескольких загнанных лошадках, благо, Космогоний, который на рассвете растолкал дембеля и буквально палкой и пинками выгнал в путь, дал в дорогу денег на перекладных.

— Торопись, витязь, от тебя зависит судьба Рассеи!

Ни больше, ни меньше.

Даже вечно бодрый колобок в конце пути выглядел уставшим и запылённым. Ещё бы, почти двадцать часов бешеного галопа!

— Где Иван? — хрипло спросил Емельянов-младший у утроенного наряда, охранявшего вход.

— Какой Иван?! А, брат твой? В гербовой зале, не иначе. Долго они там сегодня заседают... — Концовка ответа долетела до Егора, когда он уже двинулся в подсказанном направлении. Каравай катился мячиком далеко впереди.

И тут ефрейтора накрыло знакомое, но оттого не менее тяжёлое ощущение полного проигрыша. Мир был обречён. Всякое сопротивление — тщетно. Дембель остановился, его гнуло к полу, он не помнил, как упал на колени, плача от невысказанного горя, словно ребёнок. Пульсировала чёрная безысходная мысль: «Рарожич умирает... Рарожич умирает... Ты опоздал... Все опоздали...»

В нескольких шагах бессмысленно катался скулящий колобок.

Тьма накатывала на сознание, но Егор долбанул кулаком в мраморную плиту.

— В мешке — живая вода! Я должен!

Сколько он полз? Нет-нет, кажется, он бежал, врезаясь плечами в стены... Он спешил в гербовую залу, спотыкаясь о слуг, охранников и горничных, лежащих без движения, бьющихся в безотчётной истерике, стучащихся головами об пол, рвущих на себе волосы, скулящих, ревущих, пытающихся покончить с собой... Это было всеобщее ощущение конца всего. Дальше — ни будущего, ни солнца, ни радости, ни нормальной человеческой смерти.

Походный мешок с драгоценной квасной бутылью лежал в могучих руках ефрейтора, словно младенец, которого ни в коем случае нельзя уронить. Дембель повторял эту мысль снова и снова, он сконцентрировался на мешке, он любил этот мешок и ненавидел его, чтобы хоть немного, самую малость переключиться с волны бесконечной безысходности.

Он ввалился в подземелье, где возле золотой клюки-насеста лежало бездыханное тело погасшего Рарожича. Подполз на коленях, достал бутыль, откупорил. Бережно поднял неожиданно лёгкую голову птицы, разжал синюшный клюв, капнул живой воды, потом полил струйкой, видя, что тело вещего птаха снова наливается золотым сиянием. Свет крепнет, становится нестерпимым, а горло двигается, глотает горло-то!

И с каждым глотком отпускает безнадёга, тает под напором золотого света!

— Пей, цыпа! — Глупо лыбящийся дембель отпустил голову Рарожича, стал размазывать по своим щекам радостные слёзы.

— Ква! Хватит, — выдал вещий птах. — Остатки прибереги.

— Да там на дне, — беспечно ответил ефрейтор Емеля.

— Слушай, что говорят. Я в порядке. Спасибо тебе, Егорий. Ты бы пошёл, помог... там.

Воронежец собрался и поспешил к брату, княгине и магу, валявшимся где-то на лестнице. Они уже оклемались, увалень-богатырь успокоил их, мол, сработала водица.

— Я одного не пойму, — проговорил Иван. — Почему ты, Василиса, не дала Рарожичу своей крови. Она же его спасла в прошлый раз.

— Он не велел, — всхлипывая, сказала девушка. — Нельзя много крови человеческой, переродится в упыря.

— Кровопиец! — воскликнул Еруслан и поспешил наверх. — Он ещё во дворце, мои игрушки срабатывают!

Подъём по лестнице намного тяжелее спуска. Запыхавшиеся дембеля и сыскарь протопали по тронной зале, оставив вконец потерянных дружинников, Волобуя и Неждана караулить. Потом была гонка по коридорам. Вёл впавший в азарт Еруслан, ориентировавшийся на сигнальные талисманы.

— Ха-ха! Не только тревожка воет, боевые подарочки тоже себя оказывают! — прокричал он, сворачивая к выходу.

Где-то рядом загрохотало по мрамору разбитое стекло.

— На улицу вырвался!

Иван, с каким-то диким восторгом приветствующий ставший родным писклявый звон и остатки ужаса, внушённого невидимым вампиром, первым вырвался на крыльцо, за ним выскочил здоровяк Егор, Еруслан был последим.

Они втроём увидели в мутном сиянье светильников сначала тень, потом очертания, а затем и самого пресловутого врага.

— Комар! — изумлённо выдохнул пыхтящий Старшой.

— Пере... росток... — добавил ефрейтор, не в силах оторваться от созерцания здорового, с доброго пса, кровососа.

Комар дважды врубился головой в фонарь и полетел в ночь, болтаясь, словно пьяный.

— Он ещё и полупрозрачный... — сказал Иван. — Мочи его, Еруслан, уйдёт же!

Близнецы разом обернулись.

— Опа, а где маг?

***

У подножья Яицких гор, там, где начинался длинный потайной ход в замок, Кощей Бессмертный остановил своё уродливое воинство, слез с волка и подошёл к ближайшему глиняному «сыночку».

— Дай лопату.

Голем повиновался.

— Расступитесь, чтобы всем видно было! — скомандовал колдун, и бойцы затопали, толкаясь, и образовали полукруг.

Кое-кто прикрыл рукой глаза от утреннего солнца, другие просто жмурились: что там приготовил батяня? Ночной переход ничуть не утомил идеальных солдат. Но были ли они идеальными?

Кощей взял лопату за край черенка, поднял её над головой, как топор.

— Вы готовы сражаться по моему приказу?

— Да, батя!!! — пролаяли двести глоток.

— Вы крепки и непобедимы?

— Да!!!

— «Да-да», хренота!!! — передразнил их колдун. — Тупицы мягкотелые!

Он сделал полный разворот на пятках, отправляя лезвие лопаты в восхитительный орбитальный полёт и одновременно сокращая расстояние с ближним големом, и филигранным ударом отсёк глиняному болвану голову.

Голова покатилась по жиденькой траве, лупя удивлённые глаза. Тело осталось стоять, неуверенно водя длиннющими руками.

— Ого! — выдохнули солдаты.

Воткнув лопату в каменистую землю, Кощей подошёл и поднял отрубленную голову, чмокнул её в лоб.

— Батя! — просипела голова, уродливое лицо расплылось в сыновней улыбке.

Бессмертный вернулся к телу, шмякнул голову обратно на шею. Глина, обогащённая кобальтом и крошками Хлеборобота, срослась с чавкающим звуком.

— Вот такие вы крепкие и непобедимые, — с издёвкой изрёк чародей.

Големы виновато забубнили, пряча глаза.

— Тихо, черти! — прикрикнул Кощей. — Слушайте задание. Здесь построите большую печь. Выроете глубокую яму, чтобы всем поместиться, навалите леса, благо его тут много. Брать сушняк! Стволы класть решёткой, веток и хвои сухих — не жалеть. Будет готово, отдам следующие приказы. Всё ясно?

— Да, батя!

Колдун презрительно сплюнул, сел на оборотня и отбыл в замок отдохнуть. Злодеи тоже люди.

Правда, Кощей был не вполне человеком. Стоило ему сомкнуть усталые вежды, как он очутился в чёрном клубящемся пространстве, похожем на комнату с одной дверью.

Жаркая тьма омывала его сухощавое тело, и Бессмертный испытывал подлинное удовольствие. Такое случается у любителя русской бани, дорвавшегося до парилки после долгого перерыва.

— Сын мой! — прогремел Злебог из-за двери.

— Да, батя! — иронично ответил Кощей, вспомнив своих глиняных юродцах.

— Ха-ха, я вижу, ты в отличном расположении духа, — сказал повелитель Пекла. — Наши с тобой воины получились?

— Да, я поступил по твоему совету, отец, — промолвил древний колдун.

— Прекрасно... — Дверь отворилась, на пороге возникла фигура Злодия Худича.

Чёрная клякса — получеловек-полузмей. Впрочем, особое зрение Кощея позволяло видеть своего родителя в подробностях. Чешуйчатый хвост извивался кольцами и колотил кончиком по несуществующему полу. Могучий торс бугрился мышцами, руки раскинулись, будто приглашая к объятиям, голова, увенчанная рогами, покоилась на могучей шее. Лик Злебога был страшен: острый нос, безгубая улыбка, красные чечевичные огни глаз... Из-за зубов то и дело выскакивал юркий раздвоенный язык.

И всё это было соткано из полного, кромешного мрака. Бессмертный маг смотрел не на оттенки серого, а на градации чёрного цвета. Лишь пара алых очей ярко горела, грозя испепелить любое существо, случайно попавшее в поле их зрения.

— Ключ при тебе? — спросил Злебог.

— Где ж ему быть? Ношу с собой.

— Правильно... Он может тебе понадобиться в любое мгновение. Ты ходил к схрону?

— Пока нет.

— Зря, сходи. Проверь, откроется ли. Подарочек Ядрёни Матрёнского должен быть наготове.

Сын поморщился. Он недолюбливал силу, к которой сейчас отправил его отец. Чужая мощь, иного мира. Кощей знал цену нездешним вещичкам. Знал её и Злодий, чьи планы до сих пор умудрялись расстроить близнецы Емельяновы, причём то с помощью простой российской газеты, то используя старый советский радиоприёмник.

«Подарочек Ядрёни Матрёнского» — это совсем не «Альпинист», в этом здоровенном амулете кипели бесконечные запасы разрушительной энергии. Давным-давно, ещё до своего пленения в хрустальном гробу, Кощей приходил в схрон, где томилось вместилище этой всепожирающей силы. Она звала бессмертного колдуна, тянула к себе, приказывала ему: «Выпусти меня... Выпусти меня...» Он очнулся, когда оставалось лишь нажать какой-то красный камушек прямоугольной формы. Кощей отдёрнул палец и бежал. Но если отец велит — он высвободит эту мощь.

— Хорошо, я схожу, — промолвил чародей, блаженствуя в тёмном зное.

— А что с твоей смертью? — Злодий Худич упёрся когтистыми руками в невидимую преграду, которая не позволяла ему переступить порог.

— Я отправлюсь на её поиски после посещения схрона, отче, — сказал Кощей. — Я чую её близость...

— Ты чуешь близость своей смерти? — встревожился повелитель Пекла.

— Нет, я ощущаю яйцо с иглой, — уточнил колдун. — Оно где-то рядом, в горах.

— Ты всё успеешь к приходу двоих братцев-выскочек?

— Безусловно.

— Вскоре мы получим этот мир или сотрём его из книги судеб, — рассмеялся Злебог, окатывая сына новыми, более мощными волнами жара.

Кощей проснулся в прекрасном настроении. Вскоре явился Вятка, доложил о готовности ямы для глиняных болванов.

— Они не болваны, — одёрнул волка чародей. — Хотя в чём-то ты прав.

Оборотень доставил хозяина к подножью горы, где толпились големы. Колдун проверил яму, удовлетворённо покивал, затем загнал всех длинноруких воинов на дно, обложенное сухой древесиной, и произнёс воспламеняющее заклятье. Разом вспыхнули хвоя и ветви, глиняные бойцы зароптали, опасливо зашевелились, пытаясь выбраться.

— Стоять! — гаркнул Кощей, и «сыновья» покорно успокоились.

Тем временем пламя охватило стволы деревьев и поднялось выше макушек.

— Батя, щекотно! Ух, тепло, батяня! — загомонили големы.

— Нравится? — осклабился чародей, тряся крючковатым носом.

— Да!.. Давай ещё!.. Хорошо!..

Кощей Бессмертный вспомнил недавний сон, и его настроение резко испортилось: довольные глиняные воины в его импровизированной печи для обжига напомнили колдуну его самого в преддверии Пекла.

Неужели он по сравнению со Злебогом такой же тупой глиняный болван?

Глава шестая, в коей братья Емельяновы чудотворят и косячат, а магистр латунцев заполучает союзничка

Как-то академика Пафнутьева спросили: — Как вы провели время? — Время — не проведешь! — огрызнулся старик.

Андрей Кнышев

— Ну, почто мы сидим? Почто мы баклуши бьём? — тараторила ёрзающая мышь Гамаюн. — Лентяйничаем, никчемушничаем, отлыниваем, неклюдствуем, бирюкствуем, бока отлёживаем, ягодицы отсиживаем, праздный образ жизни ведём, время жжём, отшельничаем и попросту Ваньку валяем?

Заруба Лютозар позволил себе короткую улыбку.

— Учитель наставлял, что главное сокровище сумеречного воина — золото ожидания. Однажды учитель ждал свою цель, трое суток сидя по шею в болоте... А мы с тобой блаженствуем в удобной комнате лучшего постоялого двора Легендограда. Хочешь, пересядем в болото?

Гамаюн это предложение отвергла с обычным возмущением, которое у неё появлялось из-за любой инициативы Зарубы. Разбойник, по мнению мыши, был слишком уж невыносим и язвителен.

— Я соскучилась по Егорию с Иваном. Вот всё брошу и сама пойду в терем, зануда скрытный, — стращала Гамаюн.

— Мы же условились, что надо повременить, — возражал Заруба. — И в сотый раз намотай на ус: в княжьих палатах есть нарочно обученные коты, мимо них не прошмыгнёшь!

— А вот и прошмыгну!

— Меж зубов да в глотку, — дразнил разбойник.

Спор мог не утихать часами.

Лютозар, хоть и не подавал вида, был благодарен болтливому грызуну за компанию. Вечерами Гамаюн продолжала давать концерты в харчевне, а Заруба шёл к терему и томился над златом ожидания.

Ниша, в которой прятался сумеречный воин, находилась прямо напротив крыльца княжеских хором, в каменном помосте, предназначенном для объявления законов и претворения кое-каких карательных решений в жизнь. Отсюда Лютозар имел отличный обзор и широкий выбор средств нападения на мага-сыскаря.

Хороший бросок специального ножа (у разбойника был целый набор самых разных клинков) или выстрел из трубки, пуляющей отравленными колючками, возможность подкрасться ближе... Лишь бы появилась мишень.

Заруба чётко понимал, что имеет лишь одну попытку единственной атаки, да и та могла принести ему смерть. Человек без колдовских талантов редко убивает волшебника безнаказанно. Поэтому мститель остановился на шипе с мгновенно действующим ядом.

В тот вечер Лютозар сразу почувствовал: назревает какая-то заварушка. Вдоль дворца слонялись стражники, у входа толклись шестеро охранников вместо привычных двух. Допоздна пробыли в тереме редкие гости — бояре. «Да будет вознаграждено терпение охотника», — коротко воззвал к небесам разбойник и стал ждать.

Странное дело, Заруба, не теряя концентрации, думал о Гамаюн. Остроносая ушастая мышь вряд ли поймёт его поступок. Ей до сих пор кажется, что Лютозар «хороший». Серая вела себя, как ребёнок: верила в деление на чёрных и белых, ждала от бывшего разбойника благородных поступков... «Нет бывших разбойников. — Лютозар медленно поменял позу, чтобы не затекли ноги и руки. — Но и я изменился. Теперь мне важно мнение какой-то мыши...»

Мысли сами собой переключились на подведение своеобразных жизненных итогов. Потомков у Зарубы не было. Искусство сумеречных воинов, похоже, умрёт вместе с ним. Разбойник невесело усмехнулся: не так давно он пробовал передать боевое знание смышлёным и напористым лиходеям, маскировавшимся то под скоморохов, то под коробейников. Но чем больше Лютозар читал в их душах, тем яснее ему становилось, что никогда эти злобные и беспринципные людишки не воспримут сумеречного пути. Прогнал, не доучив...

«Хватит сожалеть о пройденном, — велел себе разбойник. — Присутствуй в настоящем!»

Минуты тянулись, подражая бесконечности. Пару раз начинал накрапывать дождик, но быстро унимался. Постепенно вокруг княжьего терема сгущалась неестественная, могильная тишина. «Да, сегодня что-то случится», — уверился ночной воин.

Примерно в полночь пасмурное беззвездное небо стало опускаться на Зарубу огромной свинцовой плитой, и он ощутил, что умирает, но — не просто так. Просто так Лютозар был готов умереть смолоду, такое отношение к жизни он перенял у учителя. Без самоотречения не бывает мастерства.

Заруба умирал вместе со всем окружающим его светом. Стремительно и неотвратимо погибали места, где разбойник успел побывать, и те, о каких он слыхом не слыхивал. Уходили в небытие люди, живность и даже мёртвая природа. Это был миг, в который случилась самая настоящая смерть.

Хотя Заруба не имел привязанностей, ему вдруг стало до слёз жаль — не себя — нескольких людей и одного маленького поющего грызуна. Сумеречного воина клонило к земле, вдавливало в сырые булыжники, но он, рассмеявшись со злым весельем, выдернул себя из раболепной позы и высоко поднял голову, рассчитывая встретить смерть непобеждённым. Было досадно за неотомщённую свободу — не снимаемый магический браслет, некогда надетый Ерусланом, жёг не руку, а душу. Ничего, теперь неважно.

А затем смерть исчезла так же внезапно, как и навалилась. Лютозару даже почудилось, что он взлетает, настолько полегчало уму и сердцу. «Уж не Навь ли это?» — спросил себя Заруба, но мокрые камни, холод ниши и тусклый свет фонарей говорили об обратном — Явь осталась Явью.

Минуту-другую разбойник потратил на восстановление спокойствия духа, ведь ничего не поменялось, все долги остались с ним... А потом одно из окон терема лопнуло, и странное, необычайно большое насекомое вылетело под мелкую морось, чертя сумасшедшую траекторию, как петарда из Кидая.

«Комар?! — изумился Заруба, приглядевшись к летуну. — А ведь сквозь него виден терем... Значит, злой дух. Надо же...»

Разбойник зарядил трубку колючкой, глупо надеясь, что яд поразит невероятное существо, если придётся от него отбиваться. Правда, призрачному комару было не до Лютозара.

Распахнулась дверь, на крыльцо выбежали Иван, Егорий и приговорённый Зарубой маг-сыскарь.

Приведение хотело улететь, сумеречный воин понял это быстро. Богатыри сделали пару шагов в сторону, Еруслан остался в дверях, что-то шепча и мелко размахивая руками.

«Слава небесам!» — Лютозар приподнялся на колени, резко выдохнул, и колючка почти идеально воткнулась в тело сыскаря. Заруба целился в шею, игла угодила в грудь. Яд был хороший, достаточно чуть-чуть поцарапать жертву.

Разбойник вжался в нишу, ожидая ответного магического удара.

Еруслан покачнулся и осел, будто тряпичная кукла, которую вдруг отпустила детская рука.

Иван да Егор обернулись к сыскарю.

— Опа, а где маг?

Они посмотрели под ноги и увидели Еруслана. Волшебник лежал на боку, скрёб онемевшей рукой грудь, пытаясь выдернуть отравленную занозу. Изо рта потекла белая пена.

Парни засуетились над сыскарём, а тот безотрывно смотрел на убийцу, прямо в глаза, и Заруба ничего не мог с этим поделать. Он знал, что здесь, в темноте ниши, его просто невозможно разглядеть, только на то ведь он и колдун, этот Еруслан...

«Понимаю», — прочитал разбойник по сиреневым губам начальника сыска. В тот же миг чёрный блестящий браслет на правом запястье Лютозара лопнул на несколько кусков и осыпался наземь.

«Спасибо», — прошептал Заруба и, застыв в поклоне, уставился на свои колени. Теперь он был свободен от магической связи с братьями Емельяновыми, он не носил чужого клейма, он снова был сам себе господин. Но ему было нечеловечески стыдно.

Иван перевернул Еруслана на спину, вытащил и откинул шип, рывком разорвал застёжки кафтана. Рана выглядела ужасно: чёрное вздувшееся пятно вполовину груди, с сизыми прожилками, словно корни, тянущимися под кожей.

— Егор, что делать?! — в отчаянье прокричал Старшой, озираясь то ли в поисках помощи, то ли стараясь распознать, откуда открыли стрельбу, и ждать ли из дождливого ночного марева новых колючек.

Ефрейтор схватился за лямку заплечного мешка. Развязал, открыл и поболтал глиняную бутыль. Кое-чего осталось!

— Рарожич — гений! — Наклонившись над сыскарём, Емельянов-младший полил рану.

Зашипело, как шипит негашёная известь, когда на неё попадает влага. Опухоль стала стремительно уменьшаться и светлеть.

— Лей в рот! — скомандовал Иван, выхватывая бутыль, и сам принялся поить бледного Еруслана.

— Эх, маловато, — протянул Егор.

— Ничего-ничего, — проговорил оживающий маг-сыскарь. — Посадите меня.

Старшой нервно рассмеялся:

— Это не наше дело, а твоё — сажать!

Но поднял его за плечи, исполняя просьбу.

Из терема и с заднего двора бежали растерянные дружинники, а сыскарь всматривался в нишу, темневшую в стене помоста. Зарубы Лютозара там не было.

***

Непобедимая латунская армия в полном составе перешла границу Эрэфии, топча варварскую землю кованым сапогом, кожаным пошевнем[1] и острым копытом. Стройные колонны тяжёлой кавалерии, строго организованные отряды лёгкой, кое-как управляемые орды чудил двигались медленно и неотвратимо.

Медленно, потому что армия всегда двигается со скоростью самого медленного солдата. Неотвратимо, потому что слово сильное, громкое и оттого сообщает действию особый драматизм.

Впереди шустрили небольшие разведывательные разъезды, корректировавшие курс наступления. В арьергарде никудышные невольники управляли обозом. Немчурийцы предпочитали возить провиант и припасы с собой, а не грабить случайные деревни. Ведь случай — штука обоюдоострая: сегодня три богатых села, а завтра — болотистая пустынь.

Младший магистр ордена прославленный Робокопулюс ехал в авангарде, мысленно готовясь к битве с дикими уруссами. Без сомнений, неорганизованные ослабленные варвары не устоят перед железным кулаком латунского воинства. Тяжёлая кавалерия, построенная в форме тупоносого клина, разрежет убогую толпу легендбургцев, а лёгкие конники, лучники и привлечённые к военным действиям кочевряги, которые идут к месту сбора морским путём, завершат разгром. Послезавтра гранитный город будет в руках ордена.

Но есть условие. При этой мысли Робокопулюс сжимал правый кулак. Единственное, что не зависит от его полководческих талантов — варварские колдуны. Эти деревенские волшебники слишком много о себе возомнили, разрушив первую строившуюся переправу.

Да, тот мост был, скорее, разведкой, чем серьёзным предприятием. Только каковы гордецы! Оболваненная и практически полностью перебитая сотня, неплохая, кстати, а одна из лучших, была растерзана после работы двух или трёх колдунов! Уруссы либо отчаянно блефовали, либо действительно заручились помощью потусторонних сил. Во второе Робокопулюс категорически не верил.

Отец Терминарий прислал почтовую птицу с приказом наступать, а спустя час прибыл ещё голубь: «Нашей будущей победе поможет сам Фербрехер. Прими его с почестями и окажи ему самое глубокое уважение. Сие есть величайший магикус, коего надлежит ценить, и горе тому, кто навлечёт на себя его гнев».

Младший магистр ненавидел колдунов. Его ненависть имела вполне чёткое обоснование: магия даёт незаслуженные преимущества. Щуплый доходяга с помощью зелья может убить великого рыцаря. Рыжая ведьма — отвести глаза непобедимому отряду. Умелый и жестокий колдун — убивать лучших героев меча при помощи огненных шаров и ещё неизвестно каких подлых уловок. На расстоянии, недосягаемом даже для стрел.

В бою побеждает честь и мужество. Однажды отец Терминарий выслушал все эти доводы Робокопулюса и язвительно заметил:

— Много доблести ездить на бронированном коне, в глухих непробиваемых латах и с честью сеять смерть кучке крестьян с вилами.

Полководец вспыхнул и ответил:

— Во всяком случае, у них есть время, чтобы убежать, увидев свою очевидную немощь на фоне сокрушительной силы немчурийского воинства.

Теперь к замечательному, работающему, как филигранный механизм, войску пристанет очередной подлец-чародей, который смутит решимость братьев латунцев и испачкает будущую победу кое-какой дурно пахнущей липкой субстанцией, с которой у Робокопулюса ассоциировалось колдовство.

Надо признать, что в случае Фербрехера лучший воин и командир ордена практически не ошибся.

Отец Терминарий имел счастье принять колдуна как раз вечером перед выступлением войск. Весь день верховный магистр томился ожиданием встречи со страшным магикусом и некромантом. Когда стемнело, все окна замка распахнулись, впуская дождь и ветер. Над Хамбургом целый день моросило, и теперь сырость и холод захлестнул обитель латунцев.

Как и накануне, бумаги слетели со стола Терминария, он помянул недобрым словом ромейскую мать и стал ползать, собирая документы. Справившись с разбросанными по персиянскому ковру листами, верховный магистр разогнул спину. Перед ним, стоящим на коленях, предстала тёмная высокая фигура в длинном, до пят, плаще и широкополой шляпе.

Терминарий вздрогнул и попятился, теряя остатки достоинства.

— И вот я здесь! — несколько истерично выкрикнул визитёр высоким вибрирующим голосом. — Ты меня звал. Можешь встать.

— Да, Фербрехер. — Магистр почти справился с дрожью в руках, поднялся на ноги, жестом пригласил гостя садиться в гостевое кресло, правда, при этом бумаги снова упали на пол. — А, чёрт с ними.

Магикус устроился, положил правую ногу на левую, откинув полу плаща резким театральным движением. С некогда чёрной потрескавшейся кожи слетело несколько крупных сизых мокриц. Они стали ползать в высоком персиянском ворсе, отчего узкое морщинистое лицо Терминария позеленело, и плотный ужин настойчиво попросился наружу. Глава ордена был неимоверно брезглив и помешан на чистоте.

В нос магистра ударила смесь запахов разложения, затхлости и ещё чего-то неприличного.

— Чтобы проделать этот путь, — снова ни с того ни с сего заговорил Фербрехер, прочитав настроение хозяина замка по лицу, — я оторвался от очень важных дел, не позволявших ни мыться, ни бриться, ни как следует поесть. Почему я не должен умертвить тебя за то, что ты зря назвал моё страшное имя?

Магистр судорожно сглотнул. Его гость славился многими тёмными колдовскими делами, об этом магикусе ходили страшные легенды, одна из которых утверждала, что Фербрехер проклят. Проклятие было не смертельным, но раздражающим, и оттого очень опасным для... В общем, стоило магикуса помянуть всуе, как он незамедлительно устремлялся на зов. Он не смог избавиться от сих унизительных чар и поэтому нечеловечески гневался на дерзнувшего произнёсти его имя. Терминарию стоило действительно заинтересовать визитёра, иначе как бы с головой не расстаться.

— Урусские дикие ведьмаки бросают вызов просвещённой магии Заката, — заговорил верховный магистр. — Они смеются над...

— Меня не волнуют пустые слова, — оборвал Фербрехер и положил на подлокотник правую руку. Длинные железные когти, венчавшие каждый палец, блестели в свете лампад кровавым отливом.

— Хорошо, хорошо! — Терминарий продемонстрировал гостю потные трясущиеся ладони и мысленно взмолился небесам, чтобы его главный и единственный аргумент возымел хоть какую-то силу над волшебником. — Я знаю, кто убил твоего лучшего ученика.

Поле островерхой шляпы приподнялось, из тени сверкнули зелёные холодные глаза.

— Ты говоришь о малыше Хулио? О Хулио Образини? — тихим замогильным голосом спросил магикус. — О моём блистательном Педро Аморалесе, более известном вам, ничтожным людишкам, как Пьер де Монокль?.. Он мёртв?!

— Да, мессир, — сдавленным голосом подтвердил латунский магистр.

— Когда?

Терминарий ощутил кожей, что температура в кабинете упала до невозможной в это время года.

— Вероятно, больше месяца тому назад. В варварском Торчке-на-Дыму, — поблеял хозяин замка.

— Кто?

«Вот теперь ты мой!» — тайно, сквозь ужас, возликовал глава ордена.

— Ты поможешь мне?

Фербрехер помолчал, и отец Терминарий мысленно приготовился умереть.

— Дважды, — промолвил гость. — Да, я помогу тебе.

— Отлично, — расплылся в масленой улыбке магистр.

— Но не обмани меня, — предостерёг магикус. — Первый раз я помогу тебе, не подвергнув долгой и мучительной смерти. Второй раз... Я обещаю, что выслушаю тебя о наших общих врагах и, если меня всё устроит, помогу тебе, латунец.

Улыбка Терминария стала ещё радостнее.

— Только не думай, что это я «твой». Всё наоборот. — Фербрехер поскрёб металлическими когтями по подлокотнику, и утробу главы ордена пронзила острая блуждающая в такт скрежету когтей боль.

— Да, да, да! — простонал магистр, падая на стол.

Магикус перестал колдовать. Боль отступила. Хозяин замка заговорил, глотая поднимающуюся по пищеводу желчь:

— Либо завтра вечером, либо послезавтра утром будет битва. Под Легендбургом. За дикарей бьются чародеи-богатыри. Одного зовут Йоханн. Второй Георг. Верный Швайнмауль доложил, что они стоят за всеми успехами урусских армий.

— Мне-то что? — со скукой спросил Фербрехер, поднимая когти с явным намерением поскрести ещё.

— Подожди ради всего святого! — торопливо взмолился Терминарий. — Эти двое одержали победу над твоим Пьером, который Хулио... Ну, Педро...

— Доказательства?

— Вся Эрэфия славит только этих двоих. Я клянусь честью и жизнью, что это так.

— Чести у тебя нет, а жизнь слишком никчемна... — Магикус рассеянным жестом смахнул с колен ещё нескольких жирных мокриц, отряхнул кожаные штаны. — Ладно, я отниму у тебя твой орден, если ты соврал. Сражусь.

Гость встал и с достоинством вышел в распахнутое окно.

Отец Терминарий схватился за любимый серебряный кубок, хлебнул и поперхнулся — вместо любимого вина там оказался уксус.

Вот и не буди лихо, пока оно тихо.

***

Братья Емельяновы внесли Еруслана в терем и вместе с дружинниками дотащили его до гербовой залы. Они хотели отправить мага-сыскаря в постель, но тот настоял на свидании с княгиней и воеводой. Посадили слабого волшебника на скамью, Егор поддерживал его спину.

Кроме дембелей и раненого волшебника в зале присутствовали сама правительница Легендограда, Волобуй с десятком дружинников, колобок и Неждан.

Василиса Велемудровна необычайно быстро пришла в себя после событий с Рарожичем и принялась наводить порядок. Прежде всего, она объявила Еруслану и Волобую, что разговор о странных подозрениях откладывается, потому что оба соратника нужны ей каждый на своём месте, и не время ослабляться — латунцы на подходе.

Полностью растерянный воевода испытывал нечто вроде лёгкого похмелья. Маг-сыскарь заметил нездоровое состояние своего обвинителя, покачал головой:

— Такое ощущение, что тебя опоили.

Волобуй сначала вскинулся, решив, что Еруслан издевается, но потом согласился:

— Воистину, словно после браги себя чувствую... А ведь когда с немчурийцем говорил, будто пьяный был... — Ратник потряс головой, ему было стыдно, даже шрамы на лице покраснели.

— С каким немчурийцем? — поинтересовалась княгиня.

— Да с купчишкой. — Волобуй досадливо махнул рукой. — Швайнмаулем.

— И где он сейчас? — с нажимом спросил Еруслан.

— У меня в гриднице.

— Вот так оборотец! — Начальник магического сыска не удержался от слабого смешка. — Мой Радогаст его по всему городу ищет, а этот хлюст отдыхает в гостях у воеводы!

Воевода несколько секунд соображал, понурив голову, потом, видимо, разложил всё по полочкам.

— Братцы, — обратился он к десяти дружинникам, до сих пор не понимающим, что творится. — Прежде всего, пообещайте, что события в этой зале останутся при вас. Никаких рассказов, никаких слухов.

Бойцы поклялись молчать.

— А теперь возьмите немчурийца под стражу. Свяжите и заприте как следует. Выставьте охрану. После — отдыхать.

— Молодец, — одобрила действия Волобуя княгиня. — Теперь иди и подготовь своих помощников к завтрашнему выступлению. Пусть с рассветом дружина соберётся на бой. Сам обязательно поспи до рассвета. Веришь, что я тебя на боковую отправляю не оттого, что заговор замыслила?

Поклонившись, хмурый и виноватый воевода удалился, позвякивая кольчужными кольцами.

— Как тебя ранили? — Василиса вперилась глазами в мага-сыскаря.

— Будем считать, что наш комар-невидимка отстреливался, — улыбнулся бледными губами Еруслан, а братья Емельяновы промолчали о дротике. — Когда он убегал, мои ловушки всё-таки его обожгли.

— Лучше бы они сработали до того, как он добрался до Рарожича, — не стала щадить раненого волшебника княгиня.

— Да, я виноват, — произнёс сыскарь. — Увы, враг попался слишком хитрый и... особый. Я отыскал в своих книгах лишь один случай, подходящий к нашим событиям — это здухач.

— Будь здоров, — не промолчал Иван, стоявший за Ерусланом.

Шутку не поняли. Егор толкнул его в бок.

— Что ещё за здухач? — Василиса вскинула густую бровь.

— Древний вид сложнейшей ворожбы, — сказал маг-сыскарь. — Человек спит, а его дух принимает форму либо вселяется в животное, чаще всего, в собаку или кота, а то и в летучую мышь... А у нас, представьте, комар.

— Он вернётся? — с тревогой спросила княгиня.

— Если и вернётся, то нескоро. За это время я начиню все воздуховоды смертельными талисманами. В этот раз не успел ни по мощности, ни по количеству, — пожаловался на себя волшебник. — Думал, отпугнуть хватит. Как бы ещё выявить самого человека?..

— Точно, сейчас почти весь Легендоград спит, — заметил Старшой.

— И никаких следов? — вклинился ефрейтор Емеля.

— Вероятно, никаких, — вздохнул Еруслан.

— Ладно, ты тоже отдохни, а то на тебе лица нет, — постановила Василиса. — А ты, Егорий, истинный спаситель. Если б не ты...

— Ну, меня Космогоний чуть ли не поленом прогнал в дорогу, — стушевался дембель.

— Вот видишь, братан, удача и с тобой гуляет, — напомнил Егору давний разговор Иван. — И меч на поясе, я гляжу, не из сувенирной лавки.

Ефрейтор вытащил клинок, демонстрируя красоту заворожённой стали.

— Самосек, он же аспид-змей, он же кладенец, — гордо представил каравай, будто это он главный добытчик реликвии.

— И как он в деле? — спросил Еруслан.

— Если честно, то не знаю, — сказал Егор. — Не было возможности попробовать.

— Завтра-послезавтра будет, — с грустью пообещала княгиня. — Всем отдыхать.

— А я? — тихо спросил Неждан у Емельяновых.

— Ну, беги, следи дальше за латунцами, — пробормотал Старшой. — Как встанут лагерем, дуй обратно, докладывать.

Скороход кивнул и растворился, цветным вихрем вылетев в двери.

Василиса удалилась в свои покои, братья потащили мага-сыскаря в его кабинет, колобок увязался следом.

— Ты что, в Египте отдохнуть успел? — изумлённо спросил Иван, наконец-то внимательно вглядевшись в лицо Егора, покрытое густым загаром.

— Нет, взорвалось там... — неопределённо высказался ефрейтор, тряхнув плечами.

— А ты голый был? — заржал Старшой.

Близнец покачал головой:

— Наоборот. Чуть не сварился там, как картошка в мундире. Из-за тебя, между прочим.

— То есть?!

— Если бы ты Саламандрию не остался должен, я бы вернулся раньше и жизнью не рисковал. — Емельянов-младший ткнул Ивана пальцем в грудь, и опиравшийся на плечи дембелей Еруслан чуть не упал.

— Но-но, полегче, брателло. Это, типа, водяной мне должен остался за то, что я с его супругой имел общение... С крокодилой восьминогой...

Егор скорчил брезгливую мину:

— Ну, это уже ни в какие ворота!

— Э-э, не дури, — вскинулся Старшой. — Я на переговоры ходил, а не то, что ты подумал...

— Угу, верю, — язвительно закивал ефрейтор Емеля. — А я Червя Корнееда изводи.

— Брось, я тебе честное слово даю: мы с Саламандрием расстались без долгов. Я получил воды, он поимел с меня услугу. — Иван не шутил, и близнец это почувствовал.

— Скользкий зелёный тип! Чешуйчатый аферист! Правильно он меня боится. — Егор сжал кулак до хруста в суставах. — Ладно, проехали.

Навстречу по коридору выбрели мокрые, усталые и злые Федорин с группой Симеоновичей.

— О! Егорий вернулся! — обрадовались сыновья тянитолкаевского пекаря.

— Не н-н-нашли, — убито повинился Еруслану Радогаст.

— Ты, как всегда, опоздал, — выдал Старшой. — Швайнмауля, скорее всего, уже прихватили дружинники.

— А с тобой ч-что? — Сыскарь с тревогой глядел на своего начальника.

— Жив буду, — пообещал маг.

— Отбились от невидимки, стало быть, — промолвил Федорин. — А мы кучу купцов в острог п-препроводили. Да к ним двадцать пять разбойников-простолюдинов, знака дожидавшихся от Гы-гы-гордея или Швайнмауля.

— Ну, ты лютый гэбэшник! — принялся ржать Старшой.

— Не знаю, кто такие твои гэбэшники, — слегка обиделся Радогаст, — только стоило нам зайти к тем, с кем Ш-швайнмауль имел общение, как они падали на колени и признавались в измене. У меня сроду такой ч-чистой обуви не было, так её зацеловали: «Н-не губи!» да «П-пожалей детишек!» Противно до чесотки.

— Торговцы. Трусливый алчный народец, — пожал плечами маг-сыскарь.

— Всем спать! — повторил самый модный этой ночью приказ Иван, и Симеоновичи отправились в гридницу, Федорин к себе, а Емельяновы с колобком препроводили-таки Еруслана в кровать.

— Спасибо, Егор. — Волшебник сжал слабыми пальцами могучую руку дембеля. — Ты действительно вовремя...

— Не за что, — буркнул ефрейтор. — Поправляйся.

Хлеборобот вызвался посидеть с раненым, никто не возражал, тем более что Еруслан уже мерно сопел, едва коснувшись подушки головой.

Выйдя из его апартаментов, близнецы встретили Василисину чернавку.

— Князь Иван, тебя просит к себе княгиня, — тихо проговорила прислужница.

— Вот тебе и отдых, — двусмысленно подмигнул младший.

Старшой показал брату кулак и отправился в покои Велемудровны.

«Как-то сейчас не до любовных свиданий, — размышлял он по пути. — Но почему бы и нет?»

Княгиня сидела на обитой атласом лавке, две нянюшки расчёсывали её чёрные длинные волосы резными гребешками.

— Притомился? — спросила она Ивана, критически разглядывая своё лицо в зеркальце.

— Есть немножко, — дипломатично обозначил готовность к любому сценарию дембель.

— Сейчас вестовой с востока приехал, — не отрываясь от ответственного занятия, сказала Василиса. — Хорошие новости. В кои-то веки у Юрия Близорукого проснулась совесть, и он послал нам на помощь мозговскую дружину. Она на подходе.

— Вовремя! — искренне обрадовался Старшой.

— А вместе с дружиной едет к нам в гости княжна Рогнеда. — Легендоградская княгиня на мгновение перевела взор на воронежца, чтобы увидеть, как предательски забегали его глаза. — Что ж, сердце так и чуяло... Не хочу делить тебя, князь, ни с красавицей-мозгвичкой, ни с кем иным. Будь счастлив, спокойной ночи.

Иван раскрыл было рот, но Василиса покачала головой, дескать, не старайся, ты сам всё прекрасно понял.

Давненько не было так стыдно Емельянову-старшему. Он шёл в покои Федорина, не чуя ног. Голова была лёгкой и светлой, будто внутри горел армейский прожектор на дизеле. «Дурак ты, Иван, — признал дембель. — Доказановничал, герой-любовник...»

В спальне уже спал Радогаст, и Егор так и вовсе храпел богатырским похрапом.

Он плюхнулся на кровать, не раздеваясь, только ботинки стянул. Думал, что промучается до утра, но усталость есть усталость, и Старшой мгновенно уплыл в страну Морфея.

Воронежцу приснился пушной зверь, уже ставший старым добрым знакомым. Сегодня Иван почему-то решил, что это не песец, а бобр, хотя ни в песцах, ни в бобрах не разбирался. Зоология не относилась к его любимым школьным дисциплинам.

Сон по каким-то парадоксальным причинам перенёс дембеля в плацкартный вагон пассажирского поезда — такой же, как тот, в котором близнецы Емельяновы ехали домой. Правда, в закутке для четырёх пассажиров сидели только Иван да грызун, читающий газету «Алименты и артефакты». В воздухе висели обычные железнодорожные запахи. Стучали по стыкам колёса, сетевое радио ныло какую-то песню наподобие «Шумел суровый брянский лесбос» или другую, ещё более знакомую и в то же время вычурную.

— Зачем ты ко мне ходишь, бобр? — спросил воронежец гостя.

— Бобр?! — Зверёк педантично сложил газету и положил её рядом с собой, на топчан. — Ну, пусть будет бобр. Я к тебе хожу, чтобы помочь.

— А спонсор нашего концерта по заявкам — гематоген «Вурдалакомка». — Бодро вклинилось в беседу радио. — «Вурдалакомка». Кусай меня нежно!

Заиграла знойная песня «Besame mucho».

— Давай, помогай, — недоверчиво усмехнулся Иван. — А то я жду не дождусь, когда ты, наконец-то примешь окончательную форму.

— И какую же, позволь полюбопытствовать? — Мордочка грызуна выражала живейшую заинтересованность.

— Белочка. Думаю, ты — белочка, — уверенно сказал Старшой. — А я схожу с ума, какая досада!

— Неточно процитировал, балда, — укоризненно оценил бобр. — Я тебе пытаюсь напомнить, кто ты и что должен делать. Вещи сами в руки не идут...

Разозлённый Иван рванулся, чтобы покарать мохнатого умника, настучать ему по высоко задранному носу, но бобр проявил чудеса реакции: подскочил на сидении, оттолкнулся от стенки, царапнув по пути запястье дембеля, и вылетел в проход, скрылся из поля зрения Старшого, только затихающий стук коготков раздавался по пустому вагону.

Воронежцу стало обидно, он надулся, сунул руки в карманы брюк, стал слушать радио. Звучала какая-то поэтическая ахинея:

Хитёр бобёр, Бобёр мудёр: Строит гати — Ни найтить, ни поймати.

Больше Ивану Емельянову в те неполные четыре часа, что он успел перехватить перед рассветом, ничего не снилось. И он был искренне этому рад.

[1] Пошевни — мягкая кожаная обувь.

Глава седьмая, в коей знание отечественной истории помогает одним, а незнание специфики рассейского духа мешает другим

Неповоротливый человек не может свободно порхать по воздуху — он ходит медленно, часто теряет пакеты и всё время просит денег. Тогда как птица и жрёт мало, и не пьёт, и бюллетеня не просит, и вполне допущает себя эксплуатировать.

Михаил Зощенко

Все говорят, в ногах правды нет. Но нет ее и выше, следует добавить вслед за Пушкинским Сальери. Все человеческие беды происходят от того, что чуть выше ног. Воистину, дающее жизнь ее и усложняет.

Когда утром Иван Емельянов явился в гербовую залу, княгиня Василиса уже принимала только что прибывшую Рогнеду Юрьевну, и девушки явно успели обменяться кое-какими сведениями об одном весьма любвеобильном князе. Они демонстративно от него отвернулись, стоило ему появиться на пороге.

В зале было немало народа — военачальники, старшие ратники, краснокафтанная охрана, делегация брюхатых бояр из цената, пара волхвов, правда, без Рогволда. В углу жались купцы, запуганные вчерашним рейдом сыскарей. Княжна Юрьевна сидела рядом с Василисой, здесь же стояли Радогаст Федорин и Еруслан.

Старшой кивнул сыскарям и поспешил к воеводам и Егору. Мозговскую дружину привёл сам Бранибор — седой умудрённый витязь в неизменной до ослепительного блеска начищенной кольчуге. Тридцатилетний Волобуй несколько терялся на фоне уважаемого ветерана, но по широте плеч и росту не уступал. Правда, оба полководца проигрывали в мощи добродушному ефрейтору, который даже слегка наклонял голову, чтобы удобнее было с ними говорить.

— Приветствую, княже, — бодро сказал Бранибор.

— И тебе салют, — откликнулся Иван. — Много вас?

— Три сотни.

— С нашими выходит без малого две тысячи, — добавил Волобуй.

— А латунцев сколько? — спросил Егор.

— Ваш Неждан насчитал почти три сотни тяжёлых всадников, под тысячу лёгких и утверждает, что пеших не меньше тысячи, если сложить дружину и подневольную чудь, — не спеша, разложил легендоградский воевода.

— Это всё? — нахмурился его мозговский коллега.

— Есть ещё, — вздохнул Волобуй. — Под утро в гридницу прибежали рыбаки, говорят, что по Раздолбалтике к нам подходят кочевряги на своих ладьях.

— А этих сколько? — Ефрейтор даже затаил дыхание.

— Кто ж их знает, рыбаки не воины, считать врага не обучены, — с досадой проговорил легендоградец. — Увидели паруса, перепугались, приплыли жаловаться, защиты искать.

— Ты уже присмотрел место, где мы встретим супостата? — поинтересовался Бранибор.

Волобуй кивнул:

— Есть пара холмов, меж которыми неплохо было бы зажать наших рыкарей. Вверху лучники и пехота, в лоб и, коли удастся, с тыла — конница.

— Звучит любо, да сунутся ли в такой капкан латунцы? — усомнился пепельноволосый мозгвич.

— Заманим! — решительно рубанул легендоградец.

— Коврижками? — пискнул из-под их ног прикатившийся Хлеборобот. — Иван, лови меня, пошептаться надобно.

Каравай подпрыгнул мячиком, Старшой ловко сгрёб его правой рукой, отошёл к окну.

— Чего тебе?

— Я тут нонче слушал весёлую историю, как ты с Симеоновичами в дом Гордея пробирался, — зашептал колобок. — Невытерпешко-то ещё хранит изрядный запас холода, чтоб ты знал.

— Типа, заморозить рыцарей? — Дембель с сомнением хмыкнул.

— Мне кажется, можно изобресть что-то более интересное, — пролопотал Хлеборобот. — Вот кабы ему сейчас же выплыть навстречу кочеврягам и заковать их ладьи в кусок льда!..

Глазки каравая хитро прищурились, мол, оценил?

— Вариант, — согласился Старшой. — Спасибо! Позови его сюда, лады?

Он аккуратно спустил колобка на мраморный пол, развернулся, чтобы поделиться тактической новинкой с воеводами и братом, но тут Василиса встала с трона, и шум смолк, все приготовились внимать правительнице.

— Настал час главного испытания, — звонко начала чуть румяная княгиня. — Мы благодарны мозговскому князю Юрию, который прислал нам подмогу, как и мы поддержали его во время набега мангало-тартар. Спасибо вам, мозгвичи! Тебе, княжна Рогнеда, и тебе, воевода.

Велемудровна дважды поклонилась, касаясь пола кончиками пальцев правой руки. Рогнеда подскочила и ответила поклоном, то же сделал и Бранибор.

— Второе, что хочу речь. Нам братья эрэфийцы руку помощи протягивают, а что боярство? Жалко коней выделить? Снеди жалко? — Княгиня буквально жгла взглядом делегацию ценаторов, те угрюмо потупились, мяли высокие шапки в пухлых руках. — Скоро войску выходить. После сего собрания живо раскошелиться и помочь сельчанам хоть хлебом, хоть завалящим доспехом.

Бояре закланялись, загудели согласно.

— Теперь купцы. Что хвосты прижали? Вчера мои люди скрутили тех, кто сам признался в измене. Немчурийский подсыл Свиное Рыло также схвачен и брошен в темницу. Над всеми лиходеями будет учинён суд, всё необходимое ополчению имущество взятых под стражу купцов роздано воинам. Хотели кормить чужеземцев — покормите защитников нашей земли, позорники. Вы, присутствующие здесь купцы, можете идти и передать мои слова своим... соратникам. Далее будем говорить о делах ратных, не для ваших ушей сей разговор.

Торговцы заторопились на выход. Им оставалось довольствоваться таким резким объяснением. Уж всяко, их признавшиеся коллеги сделали это, скорее всего, добровольно, ведь у Федорина не было людей и времени пытать каждого из арестованных. Значит, сами виноваты.

Емельянов-старший любовался красавицей-княгиней: «Да, это настоящая правительница... А я — тупой кобель». Он перевёл взгляд на кашатановолосую статную Рогнеду. «Да, дважды тупица!»

— Ладно, о латунцах. Нынче на рассвете прибыл от немчурийцев гонец, привёз грамотку от нашего ворога. — Василиса потрясла плотным листом с болтающейся на тесьме чёрной квадратной печатью. — Вот она, харатья[1]: «Княгиня! Если можешь — сопротивляйся! Но я уже здесь и пленю землю твою! Искренне твой, Робокопулюс, наместник ордена в Легендбурге».

— Ты гляди, — зароптали бояре. — Уже и должности поделили... А каков гусь, слышь-ка, «искренне твой»... Тьфу, срамотища!..

Управительница Легендограда дождалась, пока стихнет ропот, и продолжила:

— Письмо вздорное, не о нём речь, мы и так поняли, что рыкари не заблудимшись. — Все посмеялись. — Главное сейчас не в них, а в нас. Порукой любому успешному ратному подвигу — единоначалие. У нас есть два прекрасных воеводы, один мудр и опытен, второй удачлив и прекрасно подготовил, собрал воедино наши силы. Однако спокон веку на нашей земле дружину вёл в бой князь. Нынче я хочу, чтобы наши силы возглавил человек, коего знают во всей Эрэфии. Этот витязь переломил хребет воинству Пекла, он же одолел орду кочевников. Князь Иван Задольский, вручаю тебе дружину и ополчение.

«Дура, я же тебе говорил, что у меня ни радио, ни волшебной газеты! — мысленно возопил Старшой. — Какой я, к чёрту, полководец?!»

Он обвёл затравленным взором залу и, к собственному отчаянью, увидел в глазах людей только согласие. Даже Волобуй еле заметно кивал, а Бранибор, чувствовалось, и не лелеял никаких желаний о главенстве.

«Отомстила, стервочка ты моя прекрасная, и ответственность ловко скинула. Далеко пойдёшь, если мы выпутаемся из всего этого», — подумал ошеломленный Иван и ответил, будто бы со стороны слушая свои слова:

— Хорошо. Если не я, то кто же...

— Тогда иди сюда и поведай, как мы превозможем лютых рыкарей. — Василиса Велемудровна села на трон.

Старшой встал на возвышении возле огромного щита с золотой двухголовой жар-птицей, посмотрел на притихшую публику.

— Не стану скрывать, будет нелегко. Вероятно, латунцев в два раза больше, чем нас. Они лучше вооружены. У них есть ударный тяжёлый кулак из бронированных всадников. Зато речь идёт о защите Родины, и тут уж, хоть и слабее, но должен выигрывать. С нами Егор, обладатель меча-кладенца. У нас — Рарожич, во многом предопределивший нашу победу в Торчке-на-Дыму...

Иван вдохновенно толок воду в ступе, ожидая гениального прозрения или хотя бы прихода Невытерпешко.

Наконец явился чудесный Симеонович в сопровождении колобка. Емельянов-старший резко скруглил какую-то очередную правильную мысль и крикнул поверх голов:

— Невытерпешко! Ты можешь заморозить кусок моря, чтобы сковать несколько ладей?

От ответа сельчанина сейчас зависела судьба полководческого дебюта Ивана. Все обернулись к смущённому парню.

— Ну, если оно честно, то вот сейчас нет, — проговорил Невытерпешко. — Море замерзает туже, потому что оно солёное и большое.

«Вот ты и влип, Александр Невский! — От отчаянья воронежец был готов отречься от новой должности, уйти в монахи и насовершать ещё целую кучу непоправимых поступков. — Стоп! Невский... Ледовое побоище!!!»

Всё-таки в стрессе есть положительный момент — начинает варить котелок.

— Так, хорошо, — вкрадчиво промолвил Старшой. — А озеро можешь? Хотя бы вот настолько.

Между большим и указательным пальцами дембеля было сантиметров десять.

— Не слишком великое — запросто, мороз остался, — сказал Невытерпешко.

— Волобуй. — Иван обернулся к легендоградскому воеводе. — На пути рыцарей есть озерцо, чтобы все они поместились?

— Есть! — Глаза ратника вспыхнули от понимания, какую ловушку изобрёл изворотливый заезжий витязь.

— Там их и накроем. У латунцев будет оглушительный провал, — постановил князь Задолья, сходя с возвышения.

— Сам придумал? — прошептал Егор, пожимая руку близнеца.

Тот посмотрел на брата, как на сумасшедшего:

— Ты чего, историю ледового побоища не учил? Александр Невский, ливонцы, Чудское озеро...

— А, блин, отрыв башки! Точно! — просиял ефрейтор, стукнув кулачищем по лбу. — Мне показалось, ты хочешь, чтобы они просто скользили и падали.

— Эй, ты себе дыню не расколи, академик, — с притворной опаской протараторил Иван. — Прикинь, всё ведь перед нами было, только сложи воедино и воспользуйся опытом прославленных предков!

— Да, насчёт украсть чужое ты мастер, — подкузьмил Егор.

Через несколько минут, уговорившись с Волобуем и Бранибором о координации действий, князь Иван Задольский в сопровождении брата, колобка и Невытерпешко вышел на крыльцо терема.

На площади было шумно, но гам царил не деловитый и разухабистый, как в ярмарочный день, а тревожный и со скрытой пружиной — Легендоград провожал мужчин на смертный бой.

Впрочем, кроме хмурых ополченцев, дружинников и их семей на площади изредка попадались и скоморохи, подбадривавшие горожан песнями да шуточками. Двое разыгрывали кукольный спектакль. Над старой тканной ширмой вертелась игрушка, изображавшая рыкаря в рогатом шлеме и латах, и вопила:

— Козлы, придурки, уроды!

— Что, обидел кто? — спрашивал краснорубахий Петрушка.

— Нет, это я своих зову, на Легендоград. Козлы, придурки!..

Люди смеялись, сбрасывая напряжение.

В голове Старшого складывался план сражения. Это, конечно, не стратегическая компьютерная игра, здесь будут люди гибнуть, но дембель усиленно уговаривал себя принять жестокую правду: важно победить, причём сохранить как можно больше жизней.

Замысел был прост. Поставить перед латунцами некоторое солидное количество дружинников, а потом ударить с левого фланга, выдавливая немчурийца на озеро. Как подсказал Волобуй, правый фланг был прикрыт высоким обрывистым холмом, туда латунцы не полезут.

Беспокоили, конечно, выкиньги-кочевряги, только на их счёт памятливый Иван припомнил первое военное достижение новгородского князя Александра, которое и дало ему прозвание Невского.

— Знаешь, Егор, — громко, чтобы перекрыть гул теремной площади, сказал Старшой. — А, похоже, мы этих латунцев и примкнувших к ним местных скандинавов заколбасим во славу русского оружия.

Собрались быстро, надо отдать должное Волобую: не терял времени даром, подготовился. Княгиня и княжна проводили защитников Легендограда, дружина и сельчане двинулись на запад, и вскоре за спинами воинов скрылись из виду даже высокие гранитные кумиры.

Братья Емельяновы ехали на лошадях в авангарде. Чуть сзади плотным отрядом двигались Симеоновичи. Воеводы разъезжали вдоль растянувшейся колонны, подгоняли, подсобляли, отдавали указания, когда и куда свернуть той или иной сотне для будущего привала. Перед тем, как отправиться, Старшой ещё раз обсудил с Волобуем и Бранибором свой план, и профессионалы сочли его вполне рабочим, взяв на себя распределение конкретных сил. К примеру, опытный мозгвич сразу отрядил полсотни лучников на правый фланг: пусть потреплют латунца с обрыва.

Часа в три дня перед близнецами остановился летевший неудержимым вихрем скороход.

— Основные немчурийские силы встали лагерем, отдыхают, — отрапортовал Неждан. — А кочевряги начали высадку на наш берег Раздолбалтики. Полтысячи бойцов, смекаю, наберётся. Ставят шатры, будут ночевать.

— Далеко отсюда? — жадно спросил Иван.

— Ежель скакать лошадью, то часа четыре.

Подъехал Волобуй.

— Ты вовремя, — сказал Старшой. — Сколько ещё до твоего озера?

— Пара часов, и мы там, — ответил воевода после небольшого раздумья.

— Так, отлично. Готовь тысячу очень хороших бойцов. Придём к озеру, короткий отдых. Потом выступаем бить кочевряга. А ты, Неждан, беги и следи, но через пару часов будь, как лист, передо мной. Покажешь дорогу.

Скороход упылил, и воронежцы продолжили любоваться местными природными красотами. Сосновые леса, зелёные склоны, спадающие к дороге, небо, по которому с бешеной скоростью неслись облака... Идиллия.

Особенно Старшого порадовало отсутствие назойливого звона в ушах. Исчез. И плечо больше не ныло и не зудело. Очень кстати, не будет отвлекать.

— Покидают родные края дембеля, дембеля, дембеля. И куда ни взгляни в эти хмурые дни, всюду пьяные бродят они... — тихо и немелодично тянул Егор.

— Что, брателло, заскучал по армии? — усмехнулся Иван. — Вот она — во всей красе. И опять-таки на базе не отсидишься, самые натуральные боевые действия.

— Ты это, — замялся ефрейтор. — Если чё, то мамке скажи...

— Прикуси язык! — процедил сквозь зубы Старшой. — Чтоб живой остался, понял?

— Угу.

Ивану оставалось надеяться, что из младшего эта сопливая дурь выветрится, как только начнётся настоящее дело. Давно подмечено, что физический труд отвлекает человека от так называемого умственного, то есть не даёт времени мудрить.

***

Одного из самых знатных кочеврягов, которые соблазнились посулами отца Терминария, звали Эльфенсоном Патлатым. Он был сыном конунга и к тридцати снискал славу успешного предводителя искателей поживы. Выкиньг с удовольствием решил отметиться в компании против эрэфийцев, потому что считал их слабыми безвольными хлебопашцами, почти скотиной, которую такие волки, как его отец и он сам, просто обязаны трепать.

Первым соскочив на берег Легендоградского княжества, Эльфенсон бережно положил на траву любимый лук и колчан со стрелами, скинул кожаную рубаху с нашитыми медными пластинами, оставшись в одних штанах и мягких непромокаемых сапогах.

— Ставь шатры тут! — гаркнул он своим подчинённым.

Бородатые мужики с косичками из-под шлемов и здоровенными топорами в руках ссыпались за борта трёх узких суден, вбили в берег колья, привязали их и стали хлопотать над кострами да палатками.

В небольшой бухточке встали на прикол двенадцать кораблей. В каждом помещалось от сорока до шестидесяти бойцов. Патлатый привёл с собой чуть меньше ста пятидесяти воинов. Давний зарок не позволял ему возить на одном судне больше полусотни выкиньгов.

Белобрысый конунг наблюдал за работой своей команды и соседей. Изредка перекрикиваясь с другими вождями — Струлькой Писонсоном и Брюхле Каконсоном. Оба конунга были постарше и побогаче Эльфенсона, но он не завидовал. Он просто знал, что через пару лет сначала встретит в море Писонсона, а там и до Каконсона дотянется. Пока не время.

Лохматые мужики рыскали по берегу, кто-то ловил рыбу, другие пошли попытать счастья в охоте. Топорщились бороды, сверкали чёрные злые глаза, раздавался глухой хохот, ведь выкиньги — очень весёлый народ. Зазевался? Получи пендаля. Все смеются. А уж если кого бабой обозвали, то тут начинается форменная истерика.

С сумерками, когда все угомонились и снедали, внимая скальдам, прискакал посыльный от латунцев. Он предъявил бумагу с печатью Терминария и объяснил, куда надлежит двигаться весёлому кочеврягскому воинству.

— Прямо сейчас, — настаивал всадник.

— Прямо сейчас я бы даже к бабе не пошёл, — сказал Брюхле Каконсон, вгрызаясь в кабаний окорок.

Выкиньги заржали, пугая лошадь латунца. Тот усмирил пляшущее и прядущее ушами животное, и выразился в том смысле, что война требует дисциплины.

— Ну, вы же сейчас не воюете, — резонно заявил Струлька Писонсон, любивший осторожность и чуждый безрассудному героизму, что, в принципе, читалось по его имени. — На рассвете мы прибудем в названное тобою место, а сейчас не откажись выпить с нами хорошего эля и съесть местного плохого мяса.

Разгневанный посыльный отказался и поскакал обратно.

Выставив кое-каких дозорных, кочевряги завалились спать, предвкушая завтрашний бой и последующую законную поживу. Лёг и Эльфенсон Патлатый. Он долго не мог заснуть, слушая тревожные крики здешних птиц и мерный плеск волн родного моря. Рядом храпели соратники, отчего плеск почти терялся, но в недолгие паузы снова возникал в сознании молодого конунга.

Чего там не возникло, так это шорохов и глухих ударов, хруста шей и чавкающих звуков ножей, пропарывавших спины часовых.

По периметру кочевряжского лагеря работал Неподгадыш и ещё несколько ловких ребят из Легендограда. Они же обрезали канаты, крепившие корабли и даже наделали дыр ниже линии поверхности воды. Ради такого дела можно было и в холодном заливе поплавать. Затем умелец-пакостник прокричал выпью, и из леса повалила тихая пешая смерть.

Переполох в стане выкиньгов начался не сразу, но и когда поднялась тревога, внятного сопротивления не вышло. Кто-то бросался отбиваться — без порток, но с топором. Кто-то метался в панике, не успев проснуться и крича, что так нечестно. Другие лезли в воду, догонять отнесённые ветерком ладьи.

Провалившийся в глубокий сон Эльфенсон открыл глаза и увидел над собой тёмное оскалившееся существо. «О, это, наверное, Локи пришёл по мою душу, а то и сам Слейпнир», — восхищённо и испуганно подумал Патлатый.

— Фига себе! — изрекло существо. — Есть всё-таки на свете справедливость. Помнишь меня, белобрысый?

— Эрэфийский конунг, — разочарованно пробормотал Эльфенсон.

— Молодец, — ещё сильнее оскалился Иван Емельянов. — А теперь закончились простые вопросы по двести рублей и начались сложные, за тысячу. Это все твои дружки, которых притащило на лёгкую добычу, или есть ещё стоянка?

— Нас мало, но мы перережем всех вас, — прошипел Патлатый.

Старшой поднял голову, огляделся.

— Неа, вы слили. Что мне с тобой делать-то?

Конунг хотел бы дотянуться до хоть какого-нибудь ножа, но на коротком мече стоял враг, а сапожный кинжал вместе с сапогом валялся где-то в палатке, сорванной эрэфийскими ночными демонами.

— Куда хоть коня моего дел?

— Продал. — Ненавидящий взгляд уставился в глаза Ивана.

— Дорого хоть?

— Не жалуюсь.

Чья-то цепкая рука взяла Патлатого за горло.

— Что с ним сотворить, княже?

— А, Непредохронька, — рассеянно проговорил Старшой, отводя нож от груди выкиньга. — Отправь-ка его домой. Тем же путём...

Эльфенсона подхватило, закрутило, и он изо всех сил старался помочь этим движениям, ибо иначе было больно, душно и отчего-то ломило правую руку.

— Плыви, касатик! — Кочевряг рухнул в холодную воду, яростно вскочил, но понял, что здоровяк просто его прихлопнет, и отвернулся.

В бухточке плавали редкие выкиньги и с медленной величественностью тонули корабли.

— Я ещё вернусь! — поклялся Эльфенсон Патлатый и нырнул в воду.

— Умеет, — промолвил Иван, глядя, как размашисто и от злости быстро гребёт кочевряг.

— Ага, — согласился боец-Симеонович. — А всё-таки как-то нечестно, что ли, получилось.

Старшой оглядел берег, на котором отдыхали победившие бойцы, вздохнул.

— Не береди душу, Непредохронька. Вон, Егор, я так понял, вообще на меня обиделся, — с болью проговорил воронежец. — Но как «честно» победить соперника, которого в два раза больше?

— Погоди, это нас сейчас в два раза больше, — захлопал в полумраке глазищами Симеонович.

— Вот-то и вот. Нас — сейчас, а их — завтра. И они честно играть не станут.

***

Робокопулюс встал до зари, свежий, как торт, и готовый ко всему, как советский пионер. Он облился водой, размял могучее тело, повертевшись с мечом на пятачке перед шатром, потом ещё раз облился и, пока его облачали слуги, выслушал доклад разведки:

— Кочевряги так и не подошли в наше расположение.

— Северные ублюдки, — поморщился полководец. — Обойдёмся без них. Но вскоре они все заплатят за неповиновение.

— Уруссы встали на очень ровном поле, заперев себя справа утёсом. Слева лес.

— Не больше и не меньше?! — не поверил младший магистр.

— Именно так, изволь убедиться собственноглазно. — Рыцарь усердно отсалютовал.

— Что за глупые варвары? — спросил себя Робокопулюс. — Или здесь подвох? Коня!

Десять минут скачки — и вот оно, песчаное поле. «Зыбучие пески?» — насторожился магистр. Нет, не похоже: варвары преспокойно толпились в центре, издавая воинственные кличи и беспечно хохоча. Завидев латунцев, уруссы завели оскорбительные речи и стали делать срамные жесты. Даже несколько стрел истратили, хотя до Робокопулюса было слишком далеко.

— Ничтожные скоты, — процедил сквозь зубы немчурийский полководец и поехал строить войска. Пусть варвары потомятся ожиданием часок-другой.

Латунская военная машина снова пришла в движение. Вставали полки, седлались бронированные кони, пехота сгоняла в подобие строя чудил

Над рыцарями, закованными в тяжёлые латы, роились мухи, привлечённые нехорошим запахом. Дело в том, что естественные потребности справлялись латунцами прямо под себя, ведь процесс раздевания был длительным и требовал помощи двух-трёх слуг. Марш-бросок, предпринятый Робокопулюсом, не подразумевал долгих привалов с часовыми отлучками «в кусты». Слуги просто выливали за ворот рыцаря несколько вёдер воды, омывая его тело. Естественно, на радость мухам удалялось не всё.

К тому же, большая часть братьев, испытывая природную лень, не стала тратить время на разоблачение на ночь. Утомительная процедура казалась им хуже, чем запах.

«Когда б вы знали из какого... — подумалось Робокопулюсу, — растёт геройствие, не ведая стыда».

Полководец латунцев был поэт.

— Что за свиньи, — пробормотал он, спускаясь с лирических небес на косную землю.

— Какая разница? — раздался голос чуть сзади и справа от Робокопулюса.

Удивлённый бесшумным возникновением собеседника, младший магистр обернулся и обомлел — перед ним стоял тёмный высокий человек в широкополой островерхой шляпе. Обещанный Терминарием великий магикус собственной персоной.

По длинным полам кожаного плаща ползали какие-то двухвостки, рыжеватые плечи колыхались, и, приглядевшись, Робокопулюс распознал тараканов. Толпы пруссаков.

«Какое уродство, — искреннее омерзение накатило на рыцаря, но он справился, ибо не тот воин, кто круче всех машет мечом, а тот, кто готов терпеть любые лишения ради сладкого плода победы. — А как от него воняет!»

— Потерпишь, — прошипел магикус. — Ну-с, где тут у нас Йохан и Георг?

***

Солнце уверенно взбиралось к зениту, и несчастный Невытерпешко израсходовал последние запасы холода, стараясь удержать озеро в нужном состоянии. За ночь легендоградские крестьяне рассыпали массу песка и раскидали кучу свеженакошенной травы по поверхности льда, чтобы хоть как-то замаскировать ловушку. С рассветом песок стал вбирать в себя тепло и нагревать лёд...

Войска встали на противоположных краях будущего поля битвы.

Егор Емельянов снова и снова глядел на врага. Латунский тупой клин смотрелся гигантским грозным танком. Тяжёлая кавалерия, с копьями, вытянутыми вверх. Железные люди. Непобедимый западный орден, гроза королевств Заката.

Огромный щит отца Терминария украшал герб работы самого Квазимира Бармалевича. Фамильный знак верховного магистра представлял собой чёрный квадрат и символизировал слишком многое, чтобы начать пересказ.

Вернувшийся из ночного побоища Иван, наоборот, повернулся к своему воинству.

На небольшом холме стоял знаменосец, на древке висело полотнище с изображением двухголового Рарожича.

Легендоградские конники были облачены в длинные кафтаны с воротниками-козырями. Между подкладкой и верхом помещали слой пакли и металлические пластины. Такой кафтан носил название тягиляя[2].

Ноги также не остались без защиты. Бутурлык — пришедший из сорочинских степей доспех — представлял собой штаны с тремя продолговатыми бляхами на штанине: на голени и боке берца.

Голову конника покрывала мисюрка. Само слово вызывало у Ивана Емельянова неконтролируемый смех, но шапка с железной маковкой и сеткой на затылке вполне выполняла защитные функции.

При всех достоинствах такая одежда в нынешнем зное доставляла массу хлопот с обменом веществ. Легендоградцы потели, прикладывались к воде, но что будет, когда начнётся бой? Не угорят ли?

В любом случае, вооружённая пиками и мечами, конница представляла серьёзную силу, только Старшой боялся одного: слишком уж лёгкая получалась кавалерия против тяжёлых, запакованных в сталь латунцев.

А ещё — выдержал бы лёд.

Подскакал воевода Легендограда.

— Когда начнут-то?

Иван пожал плечами.

На голове Волобуя блестел шелом с нащёчниками и «рачьим хвостом» из пластин, защищавших затылок и тыльную часть шеи.

У других старших дружинников позади шлемов висели бармицы — кольчужные сетки.

Пехотинцы из крестьян защищались в лучшем случае старыми кольчугами и калантырями — кожаными рубахами с нашитыми металлическими пластинами. Ещё было много деревянных обтянутых кожей щитов, на которые, впрочем, никто особо не надеялся: от стрел худо-бедно защитит, а при рукопашной срубке вряд ли.

В основном, народ шёл в белых рубахах. Главное, чтобы оружие было, а его-то как раз не хватало, и многие довольствовались дубьём да самодельными булавами. Многие явно переоценили свои силы, сделав навершия слишком увесистыми. Помашут пару минут и сопреют. Мечники тоже встречались, но не чета дружинным. И оружие — краше из старого гроба достают, и сами рубаки те ещё.

— Себя не покалечьте! — увещевал воевода, с утра до ночи объезжая свою импровизированную орду. А ведь и калечили!

Мозгвичи стояли в резерве и ждали команды к обходному манёвру. Старшой начинал серьёзно нервничать. Неужели латунцы почуяли подвох?

— Батюшки светы, двинулись! — пронеслось по рядам ополченцев.

Командиры стали одёргивать бойцов, мол, неча бояться раньше времени.

Подмигнув Волобую, Иван обратился к дружине с короткой пламенной речью:

— Враг силён, а мы сильнее! Враг хитёр, а мы хитрее! Враг подл, а мы... э... победим! Мы мирные люди, а если кто пришёл, куда не звали, тот и уйдёт, куда послали!

— Даёшь!.. — праведно закричало воинство.

— За Рассею! — воскликнул Старшой.

Клич был подхвачен, возрос в своей мощи и понёсся на противоположную сторону озера, хлестнул захватчиков.

— Вперёд помалу! — взревел легендоградский воевода, и дело началось.

Сближались медленно. Тяжёлые, щетинящиеся копьями латунцы ради устрашения, а рассеяне — из осторожности. Не хватало ещё самим провалиться под лёд.

А метров за тридцать до плотных рыцарских рядов Незван предупредительно вскрикнул, и все заткнули себе уши паклей. И тогда голосистый Симеонович запел, да с залихватским присвистом:

Здравствуйте вам, гостюшки,

Разминайте костюшки,

Сейчас будемте плясать,

Ах, до самой смертушки!..

Нескладно, зато громко. Защитившимся легендоградцам сводило скулы, у них двоилось в глазах, а неготовым к таким коллизиям латунцам пришлось тяжко, вплоть до ушных кровотечений и обмороков. Клин встал как вкопанный. Чудилы кинулись врассыпную и уже не вернулись в строй.

Впрочем, успех был недолгим. Над врагами взлетела чёрная фигура и удивительным образом поглотила весь звук. Незван растеряно озирался, держась за горло.

Губы шевелились, голоса не было.

Егор Емельянов заорал «Вот вам за дээмбэ!!!» и ломанулся на латунцев, вращая кладенцом. Аспид-змей любил попить вражьей кровушки и добирался до неё даже сквозь утолщённый грудной панцирь.

Воронежский богатырь сделал с пресловутым бронированным тараном то, что должен был сделать он сам — стал раскалывать силы надвое. В прореху двинулись легендоградские конники. Из середины вражеского клина взлетел рой стрел. Смерть жалила пехотинцев и тех кавалеристов, что не успели приблизиться к строю латунцев.

Тем временем Егор потихоньку завяз в немчурийцах. Противник не потерял порядка, не сильно растерялся, и теперь пытался сомкнуться, чтобы сохранить тактическое преимущество.

Фербрехер переключил внимание на Емельянова-младшего, который сейчас напоминал никак не могущий взлететь вертолёт: меч вращался над головой дембеля, словно пропеллер, рассекая любой предмет, угодивший в сверкающий круг. Первый удар магикуса аспид-змей отразил случайно. Сгусток огня полыхнул, разрубаемый заговорённой сталью и пламя отлетело в латунских всадников.

— Воздух! — прокричал оставшийся в арьергарде Иван, только где уж тут услышать, в гвалте настоящей сечи.

Старшой наклонился к уху посыльного, оставленного воеводой Бранибором.

— Скачи к мозгвичам, пусть начинают!

Всадник скрылся в лесу.

Рыцарский клин всё же разделил легендоградцев и стал углубляться в их строй.

Конники чуть раздвинулись, в бой пошла латунская пехота.

Каждый имел копьё, прямой длинный меч, кинжал и щит. Многие были в блестевших на солнце доспехах и кольчугах. Сытые, хорошо обученные воины, гроза урусских дикарей.

Сельское ополчение компенсировало недостатки большим, нечеловеческим желанием оборонить свою землю. Оно не дрогнуло, выстояло и даже отбросило вражескую пехоту под копыта латунских коней. Но успех был, конечно, временным, давление нарастало, орден выпускал новые силы. Волобуй перевёл часть своей редеющей конницы в помощь пехоте и рубился сам — неистово и умело.

Отчаянно бились легендоградец Будорага и тянитолкаевец Непредохронька Симеонович. Сначала Ивану, наблюдавшему за битвой с пригорка, помстилось, что между богатырями продолжается скрытое соперничество. Через считанные секунды дембель обрадовался: идущие вслед за Егором бойцы помогают друг другу и вместе наносят врагу ущерб, сопоставимый с разрушениями, которые чинил ефрейтор Емеля.

Повсюду гибли простые, не отмеченные воинскими талантами рассеяне — от стрел, мечей и копий, под копытами тяжёлых коней... Но падали и надменные противники.

Старшому хотелось туда, на лёд, в бой, но он осознавал, что сейчас нужен здесь, на своеобразном командном пункте, откуда видно, когда вводить резерв, как перенаправить удар, ждали его сигнала и лучники на утёсе. Рядом со стременем коня Ивана нетерпеливо топтался Невытерпешко.

— Не пора бы Рарожичу, а, княже? — то и дело спрашивал Симеонович.

— Погоди, друг, скоро, — сквозь зубы отвечал дембель.

Егора задел-таки очередной сгусток пламени, посланный Фербрехером. Благодаря чудесной армейской форме и недавнему купанию в живой воде могучий ефрейтор почти не пострадал, зато заметил угрозу с воздуха и стал обороняться, прежде всего, от ударов закатного магикуса.

— Его даже огонь не взял! — трусливо завопили немчурийцы и шарахнулись назад, устроив свалку с задними рядами. Командиры, чертыхаясь, погнали латунцев обратно в атаку.

Будорага с Непредохронькой прикрыли Егорову спину. Робокопулюс, который следил за сечей так же, как и Старшой, с возвышения, решил, что великолепный урусский боец, этот настоящий медведь с мечом, должен стать именно его, магистра, добычей. Оставив за старшего молодого рыцаря Пфердпфуфеля, Робокопулюс направил коня к ефрейтору Емеле, виртуозно уходившему от ударов Фербрехера.

Вскоре младший магистр ордена увяз в собственных соратниках и принялся тычками пробивать себе путь к богатырю. Егор начал отступать под напором мощных атак магикуса, очевидно, не знавшего усталости. И тут слева из леса полилась лавина мозговских дружинников под началом Бранибора. Лёгкая конница врезалась в бок и тыл клина, сея смятение и смерть.

— Пфердпфуфель! Разворачивай фланг!!! — заорал Робокопулюс, но его растерявшийся заместитель, естественно, не услышал командира.

Взвыв от отчаянья, младший магистр обратился к парящему над латунцами магикусу:

— Эй ты, треклятый Фербрехер! Займись лучше нашим правым краем!

Колдун услышал не слова, а неистовое желание, яростную мольбу немчурийского полководца, с которой он помянул заклятое имя, и жахнул по мозгвичам так, как только что обстреливал Егора.

Атака кавалерии захлебнулась. Лошади пугались огня, и тех, кого не задевали сгустки магического пламени, сбрасывали обезумевшие лошади.

Иван обернулся к мужичку-птичнику, державшему в руках клетку, махнул, и тот выпустил голубя с алой лентой, привязанной к лапке. Это был сигнал для Рарожича.

Огненная птица взмыла откуда-то из-за леса, раскрывая крылья и ловя ими солнечные лучи. Они собрались в зримый пучок и ударили в чёрное тело Фербрехера.

Магикуса отшвырнуло в тыл немчурийцев, вещий птах ринулся добивать волшебника.

Немногие оставшиеся после бомбёжки Фербрехера мозгвичи снова перешли в наступление. Робокопулюс почти добрался до Егора, крошащего в капусту латунскую пехоту. Бронированная и лёгкая конница на его пути закончилась.

Старшой махнул второму знаменосцу, тот поднял на копье зелёный флажок. С утёса посыпались стрелы. Стала валиться холёная латунская конница с минимумом брони. Следующий залп приняла пехота.

— Сомкнуть щиты! Сойтись в центр! — командовал Робокопулюс, и его приказ повторяли по цепочке, перестраивались, стягивая размазанные силы в новый кулак.

Сам полководец наконец-то встретился лицом к лицу с Егором Емельяновым.

— Принимай смерть, варвар! — провозгласил младший магистр, спрыгнув с коня, и кинулся в отчаянную атаку собственного изобретения, которой дал название «Мясорубка Пекла».

В зловещее пение двуручного меча вклинился свист кладенца. Ефрейтор подстроился под ритм Робокопулюса, завязалась молниеносная рубка. Клинки сталкивались, шипели, летели искры, а когда спустя три секунды Егор резко отступил, немчуриец замер, изумлённо глядя на лезвие своего меча — верный клинок был безнадёжно испорчен множеством зазубрин.

— Вот примерно так, — улыбнулся воронежский богатырь, и меч Робокопулюса рассыпался.

Над головами поединщиков пронеслись солнечное и чёрное пятна — Рарожич и Фербрехер продолжали дуэль.

Зарычав подобно волку, магистр схватил лежавшие в лужах крови топор с мечом и вновь ринулся на Емельянова-младшего. «Хороший боец», — подумал ефрейтор. В следующий миг он оступился, и нога заскользила по подтаявшему льду. Егор брякнулся навзничь, раскрываясь для атаки.

Робокопулюс подпрыгнул, бросая клинок и перехватывая топор в обе руки, и обрушился на могучего дембеля. Тот сделал первое, что пришло в голову: защитил полотном самосека лоб. Просто положил меч плашмя. Медленно и аккуратно, пока неспешащий противник падал пушинкой... Егор увидел и искажённое неслышным криком лицо, и сверкающий на солнце топор, и даже затейливую чеканку на кованых латах врага.

А потом топор отскочил от аспида-змея, тело Робокопулюса врезалось в грудь ефрейтора, под спиной что-то гулко хрустнуло, и оба витязя оказались в воде.

Инерция позволила Егору сделать кувырок и вынырнуть, не выпуская кладенца из рук. Но он навсегда запомнил растерянные глаза идущего ко дну немчурийца в латах.

Будорага и Непредохронька протянули ладони.

— Ну, ты, Егорий, в рубашке родился! — выдохнул посечённый мелкими порезами легендоградец.

Дембель передал меч Симеоновичу, схватился за руки, подтянулся и выбрался из пролома.

— Давай, братия! Долби под ногами! — донёсся до богатырей крик Невсрока.

Значит, настала пора топить супостата. Невсрок не ошибается. Рядом с Егором, Будорагой и Непредохронькой рухнуло откуда-то сверху чёрное тело Фербрехера. Брызги обдали могучую троицу с ног до головы.

В небе победно реял Рарожич. На лёд падали горящие золотом перья.

— Ну, кажись, ставок больше нет, — пробормотал насквозь потный Иван Емельянов, глядя, как проламывается лёд под собравшимися в круг латунцами. — Но чтобы я ещё раз не там...

Не менее измотанный Невытерпешко молча кивал, лыбясь, словно юродивый: «Лёд выдержал! Победа за нами!»

Егор утёрся рукавом, спросил Непредохроньку:

— Одолели?

— Угу.

— Тогда я присяду, отдохну.

— Не надо мокрым задом на лёд, Егорий! — спохватился Будорага, но ефрейтор Емеля уже не только сел, но и лёг. Спустя мгновение над озером разнёсся заливистый храп.

Кладенец — богатырский меч — требовал и сна соответствующего.

— Завидую, — прошептал с холма Иван.

А Пфердпфуфель ничего не шептал. Он просто в числе немногих уцелевших гнал коня на Закат, в Хамбург. Отец Терминарий с него сто шкур спустит, но это потом, потом... Лишь бы урусские лютые черти не догнали.

[1] Харатья — прямоугольный кусок бараньей или козлиной кожи, вываренной и выскобленной, на которой писались книги и документы

[2] Тягиляй был распространён на Руси в 15-17 вв.

Часть третья. Сын Злебожий

Часть третья

Сын Злебожий

Глава первая, в коей дембеля снова отправляются в скитания, а Кощей заметно нервничает

Я думаю, что война — опасное место.

Джордж Буш-мл.

Путь в Задолье выдался каким-то мутным и пасмурным — подстать погоде. Иван и Егор ехали на лошадях, сзади в телеге тряслись Симеоновичи с колобком и мышью Гамаюн. Неждан сбегал до Ларца — волшебной вотчины Старшого — предупредил, что князь возвращается.

Близнецы дулись друг на друга. Ефрейтор до сих пор считал, что ночная, «пиратская», по его словам, расправа над кочеврягами была нечестной. Иван и сам не видел много доблести в такой расправе, но пытался втолковать богатырю свои резоны. Брат категорически не убалтывался.

Симеоновичам тоже было мутновато. Плохо, когда командиры в ссоре. Егорий стал для них прекрасным вожаком, но и задольский князь, первоначально казавшийся отъявленным злюкой, на поверку вышел умницей. Невытерпешко, Невсрок и, естественно, Неподгадыш встали на сторону Ивана, остальные — приняли точку зрения Емельянова-младшего. Колобку и Гамаюн было по фигу, они остались в стане неприсоединившихся.

— Пойми, Егор, — в десятый начал бесполезный разговор Старшой, глядя на скучный лесной пейзаж. — Александр Невский опрокинул шведов, как мы кочеврягов, когда ему было двадцать лет. Представляешь? А в двадцать два — Чудское озеро. А нам с тобой под девятнадцать сейчас.

— Ну, я понял, — хмыкнул ефрейтор. — Ты круче своего любимого Невского, дальше что?

Иван почесал макушку: «Немного не туда беседа зарулила».

— Блин, брателло, речь не о том, что я хочу быть круче! Хотя ты в одном прав. Помнишь, я зачитывался книжками Яна? И на уроках истории всех доставал Александром? Он ведь и верно был моим кумиром. В шестом классе? Или когда?

— Без разницы, — буркнул младший, ласково похлопывая своего тяжеловоза по могучей шее.

— Я тебе ещё удивительнее штуку скажу: Александр умудрился разойтись миром с татарами, он ездил к Батыю и получил ярлык на княжение. Фактически, признав, что под внуком Чингисхана ходит, Невский выкупил для Новгорода мир с кочевниками. Мы с тобой не очень точно и даже более выгодно для Рассеи повторили основные подвиги князя.

Брат неодобрительно буркнул.

— И что получается в сухом остатке? — продолжил рассуждения Старшой. — Я в детстве хотел быть похожим на Александра Невского. И здесь мне удалось хоть чуть-чуть к нему приблизиться. А ты, сколько я тебя помню, мечтал добиться в своём боксе чемпионства. И сейчас ты — непобедимый богатырь, чемпион Эрэфии! Тьфу, дурацкое слово. Рассеи!

Помолчали. Иван добавил ещё:

— Мир, исполняющий твои мечты. Вкусно звучит, да?

Егор неожиданно очнулся от подчёркнутого безразличия к разговору:

— Слушай, знаток истории, а викинги когда были?

— В восьмом-десятом веках, кажется, — ответил Старшой.

— А Питер когда построили?

— При Петре Первом, если ты сам не способен вспомнить.

— А как же тут это всё уживается? — Ефрейтор наконец-то задал вопрос, который давно мучил его брата.

— Не грузись, я сам потихоньку с ума схожу, об этом думая. Будто мы с тобой в какую-то книжку сумасшедшего фантаста попали или в не менее идиотскую киношку.

Снова помолчали, теперь уже размышляя о природе бреда, в который угодили, выпав из вагона.

— Кстати! Всё-таки перспективная мыслишка... — нарушил молчание Иван. — А вдруг этот мир, как бы объяснить-то, вдруг он является продуктом нашего народного сознания?

— Во загнул! — Егор поскрёб затылок пятернёй и, очевидно, выцарапав откуда-то мысль, просветлел. — Ни разу не правильно!

— Почему?

— А где тут христианство?

Вот тут ефрейтор срезал Старшого, мама не горюй. У Ивана даже челюсть отвисла. В своих досужих философствованиях он как-то привык видеть Эрэфию сказочной страной с давно утраченными языческими богами и мирозданием — Явью, Навью и прочим Ирием. На этой реальности действительно не было креста!

— Знаешь что? — задумчиво проговорил Емельянов-старший. — Ты святое не трогай!

Аргумент получился неубедительным, но Егор воспринял его всерьёз:

— Может, ты и прав. Может, самый настоящий мир, он не здесь. А там. — Богатырь махнул рукой куда-то вверх.

— А это какой-нибудь дремучий пласт?

Ефрейтор Емеля почесал нос и резко ушёл от неудобной темы:

— Давай, выпьем, а?

Достали походные бутыли с легендоградской брагой, чокнулись.

— А Невского, между прочим, не просто так к лику святых причислили, — сказал Иван.

— Что, на икону собираешься? — подколол Емельянов-младший.

Рассмеялись.

Сзади облегчённо вздохнули братья Симеоновичи.

Раз уж наступил мир, воронежцы стали неторопливо перебирать последние события, как чётки, ведь молчаливая война между близнецами оставила Егора в неведении о послевоенных событиях.

Он проспал трое суток. Прямо храпящего в Легендоград привезли. Старшой рассказал, как бабы, встречавшие победителей, заголосили об убиенном витязе, но когда богатырский храп стал заглушать их плач, растерянно умолкли и даже ни с того, ни с сего осерчали.

Но потери был колоссальны. От тысячи мозгвичей остались две сотни. Легендоградцы потеряли вдвое больше.

— Выкиньгов было шестьсот, — с нажимом напомнил Иван. — Как раз сопоставимо с числом наших уцелевших. Делай выводы.

Егор не стал ворчать, но и согласиться не поспешил.

Два дня погребальных и праздничных пиров Емельянов-младший благополучно продрых в обнимку с кладенцом. Старшой томился в скуке, потому что Василиса с Рогнедой, хотя и чествовали героев, но к Ивану отнеслись исключительно прохладно.

— Докобелировал, — отпустил комментарий ефрейтор.

Брат лишь развёл руками — всё верно. А на душе остался осадочек: обе девушки нравились дембелю, хоть кради и езжай в Персиянию, где разрешено многожёнство.

— Торгаши-Керим, кстати, заходил поздравить и попрощаться, — вспомнил Старшой. — Прикинь, верил в нашу победу и не поспешил со всеми крысами-купцами покинуть тонущий корабль. Мировой мужик.

— Да, — согласился Егор. — А сын?

— А сын опять-таки торговал, я его так и не увидел. Народ с удовольствием тратился на персиянские диковины и лакомства в честь праздничка. Так что Торгаши-Керим с наследником сделали правильный выбор. — Иван подмигнул.

— У, бизнесменство алчное.

— Ладно, ещё тебе привет от Скипидарьи с Шарапкой. Бабулька слегка оклемалась, но больно страшные глаза делала и такие же вещи говорила. Конец света — самое безобидное. А теперь слушай самое козырное. Федорин отыскал-таки здухача, — объявил сенсацию Старшой.

— Иди ты!

— Не поверишь, кто это был.

— Ну, говори!

— А ты угадай!

— Щелбана хочешь богатырского, череполомного? — шутливо пригрозил увалень.

— Представь себе, верховный волхв.

— Рогволд?! — Егор явно собирался щёлкнуть враля по лбу. — Тупой прикол.

— Зуб даю! — Иван совершил ритуальный жест. — Федорин явился позвать волхва на пир (там все сейчас не своим делом заняты), а Рогволд, говорят, больной. Радогаст: «Что случилось?» Они, мол, сыпь и волдыри по всему телу, как ожоги. Наш сыскарь: «Когда началось?» Жрецы: «В ночь перед походом». Хороши совпадения? Федорин к Еруслану, тот к Рогволду. Я сам не был, но маг потом скупо так пояснил, что после долгих переговоров через дверь жрец дал над собой поколдовать, и правда — в нём дух раздвоенный оказался!

— Ни в какие ворота, — прошептал поражённый ефрейтор.

— Во-во. Рогволд реально оказался вообще не магом. Типа партийный лидер и хозяйственный руководитель, но не ведун. Высокий консилиум в составе Еруслана и волхвов из тех, кто действительно что-то там умеет, признали, что на Рогволда не так давно навели качественную чёрную порчу. Кто? Как? Не знаю. Какие-то, вроде, бабы. Бабы-папироски? Неа... Бабы-сигаретки? Не то... А! Бабы-самокрутки!

— Это ещё кто?

— Да я сам не понял, он что-то про одежду, про маски, про ворожбу женскую говорил. А ещё вероятнее, дескать, кикимора. Чёрт ногу сломит. Но после этого прогона маг-сыскарь однозначно отрезал, мол, самого Злодия работа.

— Да какая разница? — промолвил Егор. — А жреца-то вылечили?

— Начали. Вроде, всё перспективненько, — беспечно ответил Старшой. — Главное, Рарожич жив и здоров. Если б не твоя водичка...

— ...Которую ты заказал.

— Вот такой мы чумовой тандем, брателло!

Дорога была скучна и однообразна. Никто не беспокоил отряд вооружённых мужиков, по нынешним временам все старались не попадаться таким на глаза.

Непокорённая Эрэфия лежала в разрухе. Легендограду предстояло восстановить силы после скоротечной войны, изрядно подкосившей людей и запасы, а остальные княжества постепенно приходили в себя после изгнания мангало-тартар.

Боялин Полкан Люлякин-Бабский, не желая злоупотреблять мозговским гостеприимством, давно собрал остатки тянитолкаевской дружины и люда да отправился к родному пепелищу. Город стоял, словно пустой зуб — уцелела лишь высокая белая стена, которую возвёл Иван Емельянов при помощи волшебного костяного гребешка. Внутренние постройки были разрушены и сожжены.

— Земляки! — обратился Полкан к народу. — Разве не из-за усобицы нас так легко разметал поганый кочевник? Где теперь наша горделивая дума? Где боялин Драндулецкий, алкавший княжения? А сколько безвинно пострадало? Довольно.

— Довольно!.. — подхватили усталые и подавленные люди. — Битым быть никому не нравится!.. Хотя нет, есть такие извращенцы!.. Но их мало!.. Мы — не они!.. Они — не мы!..

Полкан поднял руку, гул стих.

— Заново отстроимся, станем сильными. Не будет боле у нас с вами деления пополам. Никаких двух способов жить! Отныне вместе, всем миром.

— Истинно!.. Давно пора!..

Так и решили, избрав боялина князем Тянитолкаева.

По-другому пришлось поступить жителям спалённой Отрезани. От деревянного городища не осталось ни бревнышка — мангало-тартары сожгли всё. Хитрые и ленные отрезанцы вернулись из лесов, где прятались от набега, поглядели, что грядёт новое строительство, а древесину надо тащить слишком издалека, и пригорюнились.

Да, старый способ переживать нашествия теперь не нравился. Каждый раз отстраивая деревянные стены и дома, отрезанцы извели-таки весь окружный лес.

Покумекав, они решили передвинуть город на более выгодное место и избрали для новой Отрезани посёлок, стоявший на высоком берегу реки. Здесь можно было и оборону держать, поэтому народ переступил через собственную лень и взялся за строительство каменной крепости.

Оживали сёла, отмирали разбитые недавними беженцами дороги.

Вот в такое затишье и попала экспедиция Емельяновых и их спутников.

***

— Ты, Вятка, небось, думаешь, чего я тебе это всё рассказываю, — проскрипел Кощей Бессмертный, топая по гулкому тоннелю, по щиколотку в воде. — Просто любой живой твари и не совсем живой... но той ещё твари, мне то есть, неизъяснимо требуется собеседник.

Волк, семенивший следом, лишь фыркнул.

— Не с кем перемолвиться, понимаешь? С отцом я всегда только о деле... Даже в детстве... Ни на коленях посидеть, не в «чижа», как нормальные дети, с батянькой не поиграть... Любому пацанёнку родитель хотя бы свистульку вырежет или на лодке покатает... — Колдун представил, как Злодий Худич пытается вырезать свистульку, а она мгновенно сгорает от одного только прикосновения, и осклабился, не унимая жалостности в голосе. — Вот и сейчас... Другой бы отправил сыночка людей посмотреть да себя показать, а мой отец послал проведать самую ужасную штуку в мире! Ты чувствуешь могильную боязнь, липнущую к твоему сознанию?

— Я её постоянно чувствую в твоих дурацких пещерах, — проворчал оборотень, отчётливо видящий внутренним взором безоговорочную гибель всего, хоть прямо сейчас ложись и помирай.

— Как? И всё? — Кощей остановился и резко развернулся к Вятке.

Волшебник отлично видел пригнувшего голову волка, ощерившего пасть. Сейчас от него исходило алое свечение — горячий зверь в холодном подземелье буквально пылал. В намерениях оборотня не читалось открытой агрессии, просто неуютный страх, но Бессмертный без всяких магий знал: была бы возможность, Вятка порвал бы его в лоскуты. Этот факт делал общество волка пикантным.

Впрочем, самая дальняя и глубокая пещера Яицких гор являлась единственным местом в мире, в котором Кощей ощущал почти человеческие чувства: беспомощность, покорность, ужас.

Здесь покоилась колыбель Ядрёни Матрёнского.

— Ты не врёшь? — спросил колдун серого хищника. — Ты вообще ничего особенного не чувствуешь?

— Нет. — Оборотень нервно махнул хвостом.

«Врёшь», — облегчённо подумал Кощей. Исходящая из глубины схрона сила почти у самого входа в этот туннель принялась нашёптывать бессмертному магу приказы, давить на волю, покалывать благоразумие. Именно так — покалывать благоразумие. Сейчас, к примеру, колдуну страстно захотелось прокричать петухом. Только нельзя. Нельзя поддаваться... Нельзя, ведь только начни... Нельзя кричать петухом. Ни в коем случае нельзя! Ни в коем случае не кричать. Не петухом. А лошадкой! Точно! Поржать всласть!

— Иг!.. — Кощей подавился возгласом, зажав ладонью рот.

— Чего? — переспросил Вятка, стеклянным взглядом уставившийся вперёд, туда, куда они и шли.

— Да так, икнулось. Вспоминает кто-то, — пробормотал Бессмертный и решительно зашагал вглубь гладкого, как труба, тоннеля.

— Угу, и непременно добрым словом, — произнёс оборотень, чапая вслед за хозяином.

— Мы живём в одном из самых прекрасных миров, мой шерстяной друг, — в голосе колдуна звенела лютая злоба. — Ибо у нас нет таких штуковин, как та, впереди.

— Ври да не завирайся, — подзудил зверь. — Если у нас их нет, то куда мы идём? На тот свет?

— Не юродствуй, волк позорный! А то и точно — отправлю сейчас тебя на тот свет, — процедил Кощей, лелея свой гнев. — Амулет попал к нам из другого мира. Там у них случилась такая война, о которой в нашей деревне даже самые отъявленные уроды не мечтали.

— Даже ты? — вклинился Вятка.

— Даже я!.. Тьфу на тебя, шакал драный! — Суровый маг нынче был воистину болтлив. — Тамошнее извращённое волшебство уничтожало всё... Дотла...

Сентиментального злодея передёрнуло, он некоторое время шёл молча. Только вновь появившееся желание прокукарекать вернуло Кощею словоохотливость:

— Тот мир прочнее нашего. Один из взрывов закинул вот это всё к нам. — Колдун обвёл пещеру жестом экскурсовода. — Колыбель Ядрёни жива и яростна, она зовёт меня, а я не робкого десятка... Она разнесёт Явь, если мой отец прикажет... Наступит огненная смерть. Самая окончательная и бесповоротная. Даже мне, Кощею Бессмертному.

— А если ты не послушаешься Злодия? — намекнул на простой путь к отступлению оборотень.

— Ну же, Вятка! — укоризненно протянул маг. — Я же хорошо воспитанный мальчик!.. А вот и дверь!

Железная ржавая дверь с облупившейся оранжевой краской, которую, впрочем, не было видно во тьме, была закрыта. Причём на болты.

Кощей выудил из-за пазухи золотой ключ и со скрипом отвернул две гайки.

— Так вот почему ты таскаешься с этим куском золота, — усмехнулся волк.

— Разумеется, клыкастый умник, — пыхтя над третьей гайкой, ответил ведун. — Это же не от всяких там поясов целомудрия ключ. А хрустальный гроб мои пленители позаимствовали тоже отсюда, из-под колыбели...

Последние слова Кощей надсадно простонал, срывая закисшую гайку с места. Удалось. Как только мягкое золото ключа не провернулось?

Вскоре отпертая дверь утробно протрубила несмазанными петлями, и спелеологи-любители попали в комнатушку, на полу которой светился зелёным цветом амулет размером с две сдвинутые и лежащие на боку кадки. На нём виднелись какие-то выпуклости и тонкие гибкие соломинки, пучками сходящиеся в тёмные отверстия под крышечками... В общем, ни оборотень, ни колдун не представляли, как ещё описать ядерное взрывное устройство, не помешённое в боеголовку.

На стене комнатушки ночное волчье зрение различило странные красные руны:

TOP SECRET

U.S. ARMY

DANGEROUS!

Более мелкие напоминали белых уродливых жучков, педантично размазанных в ровные ряды. Ещё ниже было глубоко и неровно нацарапано: «Здесь был Ахметка».

— Что это? — спросил Вятка.

— Думаю, охранные заклинания, — пробормотал зябнущий и одновременно изнывающий от зноя Кощей. — Правда, ни хрена они не работают.

Оборотень рассмеялся грудным смехом.

— Валим отсюда, — поспешно сказал колдун. — Отец будет доволен, проклятая колыбель жива.

***

— Скоро приедем, ребята, — ободрил Иван близнеца, Симеоновичей и колобка с Гамаюн.

Моросил назойливый дождец, путь изрядно надоел, и новость Старшого ободрила коллектив.

Егор продолжал восстанавливать события после сражения, ведь когда он проснулся-таки от сна, было не до подробностей — Легендоград прославлял могучего богатыря, который накосил бессчётное количество супостатов и заложил фундамент победы над латунцами. Иван, конечно, имел несколько иное мнение относительно фундамента, но не подличал, честно повторял, что тактику перенял у великого героя древности. Правда, мало кто услышал, да и неважно простому человеку, откуда рецепт.

Сегодня, на третий день неспешного сонного пути к Ларцу, Емельянов-младший проводил дорогу в беседах с мышью Гамаюн. Старшой коротко слышал её историю, но от скуки «грел уши», имитируя полудрёму.

Серая сидела на луке седла каурого тяжеловоза и пискляво вещала:

— Заруба просто предательски исчез, Егорий! Вероломно! Я вернулась из трактира...

— Откуда?!

— Из трактира. Я там зарабатывала деньги! — Мышь перехватила ловкими лапками гусельцы с серебряными струнами, заиграла затейливую мелодию. — Корчмарь озолотился благодаря моим выступлениям. А я ела от пуза. Правда, часть выручки пришлось оставить в трактире. Я эти ваши здоровенные монеты не подниму.

Гамаюн прервала игру резко брякнувшим аккордом, снова повесила гусельцы за спину.

— Вернулась, а Зарубы нету. Кусочек сыра лежит, а под ним записка: «Прости, соратница, пора строить новую жизнь. Спасибо тебе за всё». Прямо, как в бабской сказке про несчастливую любовь, меня ажно злость взяла. Сижу, плачу в три ручья, сыр жру, на Лютозара гневлюсь, себя жалею... Так весь сыр и записку тоже и съела. Верите ли, с места сдвинуться не могла от отчаянья. Ну, и переела, конечно. Чуть из-за этого чёрствого человека концы не отдала, — рассказ увенчал непритворный всхлип.

— Да ты, никак, влюбилась? — промолвил Егор.

— Что ты знаешь о любви! — страдальчески воскликнула мышь, и в её лапках снова очутились гусельцы.

Любовь — она как помидор, Должна расцвесть. Любовь — она как приговор, Как божья месть. Любовь — она, как прокурор, Осудит вмиг. Любовь — она, как разговор Немых-глухих. Любовь — она, как Черномор, Древнее нет. Любовь — она, как коридор, Как табурет!

Тишина, нарушаемая лишь топотом копыт, скрипом телеги и дальними перекличками птиц, просигнализировала слушателям, что песня закончилась.

— И это всё?! — возмутился ефрейтор Емеля. — Ну, помидор с прокурором ладно, хотя тоже... Но почему как табурет?

— Вот! — Мышь подняла малюсенький розовый пальчик. — Такая уж любовь загадка!

Иван даже всхрюкнул, усмехаясь. Колобок откровенно ржал, катаясь по телеге.

— Чиво вы? — нахохлилась Гамаюн.

— Дураки, не обращай внимания, — успокоил Егор. — И куда Заруба мог ломануться?

— Не ведаю. Он много о Тыпонии вспоминал. Мож, и в Подсолнечную страну подался. Странный человек. Вроде бы, разбойник, а не из злобы животной.

С этим суждением согласились и каравай, и Емельяновы.

Вдалеке, на холме, показался чудесный город, подаренный Старшому персиянским шахом.

Обоз приближался, спутникам Ивана открывались виды на столицу Задолья. Холм был поистине высок, внизу текла речка, её берега окружали дремучие леса. Позади тоже зеленел высокий сосновый бор, справа раскинулись поля, а слева — заливные луга, Луга были изрезаны старыми речными руслами, образовавшими продолговатые озёра.

Сам город имел идеальной красоты вид. Деревянные дома с резными наличниками, затейливыми коньками да ажурными оградами. Княжий многоэтажный терем попирал острыми шатровыми крышами облака. Ларец окружала высокая мощная стена. Бревно к бревну. Просто игрушка.

— Сгорит ведь, — подал голос Невытерпешко.

— А вот те шиш с маслом! — обернулся Старшой. — Всё проморённое, выдержанное под водой, породы, опять-таки, правильные. Плюс настоящая ворожба. Это вам не спичечный теремок на курьих ножках. Это настоящий город-крепость. Добро пожаловать в Ларец Задольский, официальную резиденцию князя Иоанна Васильевича...

— Грозного! — проявил расторопность Егор.

— Емельянова, балда! — обиженно протянул близнец.

Когда путники почти подъехали к холму, стало видно, что внутри града и снаружи течёт размеренная жизнь. Мужики и бабы, девки и парни работали, кто-то куда-то шёл, кто-то тащил на телеге лес, в реке плавало несколько лодок, рыбаки забрасывали сети, возделывались поля, на лугах паслись коровы и овцы, вдалеке ходил небольшой табун лошадей.

— Да у тебя тут полный порядок, княже, — восхищённо произнёс Неподгадыш.

— Угу, — важно кивнул Старшой, которому тайно польстило сравнение с Иваном Грозным. — Только ты смотри, не зарься. Я твою шкодливую натуру хорошо изучил!

— Боги с тобой! Конечно, не стану, — для проформы оскорбился мастер-диверсант.

Стражник на стене, видимо, отмаячил кому-то главному, и вскоре навстречу путешественникам выехал грозный усатый мужик в окружении десятка дружинников.

— Княже! Добро пожаловать! — поприветствовал Ивана усатый.

— Привет, уважаемый. — Иван повернулся к обозу. — Тут все уважаемые, других не держим.

— Истинно так, — поклонился в седле мужик.

— А это мой управитель, — представил его Старшой. — Какие новости, уважаемый?

— Всё в рачительном порядке, княже, — принялся бесцветно излагать усатый. — Ларец работает, аки часы, народ сыт и доволен, стада тучны, поля плодородны. Прилетала вещая птица ворон с приветом от Карачуна, обещала залететь позже. Приезжал кочевник на чёрном волшебном коне, говорил неразборчиво, представился Уминай-багатуром. Обещал заехать попозже.

— Может, ещё и заплывал кто-нибудь? — тихо схохмил колобок.

— Нет, — серьёзно ответил управитель. — И из-под земли никто не вырывался.

— Это типа шутка юмора? — осторожно поинтересовался Егор.

— Нет, — ещё серьёзнее покачал головой усатый. — Радение о благе княжьем да народном не терпит розыгрыша и хохмы легкомысленной.

Иван окончательно смутился и проговорил:

— Ты, уважаемый, езжай вперёд, мы помедленнее доедем.

— Помощь потребна?

— Всё хорошо, езжай, будь другом.

Управитель чётким взмахом приказал дружинникам следовать за ним, и они отбыли, пустив лошадей в галоп.

— Страдания молодого робота Вертера, блин, а не речь, — сказал Егор. — Они тут чё, роботы?

— Я же рассказывал, кажется, что народец тут с прибабахом, — оправдался Старшой.

— Невольные они какие-то, словно охмурённые, — пропищала Гамаюн.

— Ага, этими, как их, бабками-самокрутками, — добавил Хлеборобот.

Симеоновичи предпочли хранить молчание, хотя им явно было не по себе.

— Да ладно, зато они работящие, миролюбивые и ухоженные, — запротестовал князь.

Ефрейтор нагнулся к его уху и прошептал:

— Вот какие они ненастоящие, такие и победы у... нас.

Ивану сделалось обидно. Только крыть-то нечем!

Въехали в образцово-показательный город. Любой встречник отрывался от занятий и усердно кланялся, Старшой отвечал взмахом руки и чувствовал себя взрослым, которого заставили играть в солдатики.

В прошлый раз такого глубокого разочарования он не испытывал. Ощущение «неправильности» местного народа окрепло в присутствии нормальных «живых» людей — брата и семерых тянитолкаевцев.

Расположили их отлично. Красавицы-чернавки, сенные девки, статные конюхи, в меру дородные повара шустро и без малейших признаков суеты делали свою работу. Лошадей обиходили, гостей и князя попарили в баньке, накрыли прекрасный стол и ненавязчиво оставили одних.

— Я к пышногруденькой прелестнице подкатиться попробовал, — поделился за трапезой Невсрок. — А она холодная такая... Вижу, что не отказывает. Так ведь и согласия не даёт!

— Они здесь такие, — печально подтвердил Иван, прикладываясь к медовухе. — Но жратву-то они делают настоящую! Вещи тут все — не наколдованные, руками сделанные!

— Не кипятись, братка, — успокаивающе промолвил Егор. — Нормальком всё. Пьём-едим, радуемся.

Прозвучало не особо убедительно, только не горевать же всю дорогу? Мышь Гамаюн терзала серебряные струны, братья Емельяновы и Симеоновичи налегали на яства с медовушкой.

Утро вечера мудренее.

И похмельнее.

Едва поднявшись, Иван да Егорий приняли заботливо принесённый ключницей живительный рассол.

— Мне опять что-то пушное снилось, — хрипло пожаловался Старшой.

— А мне — дом, — хмуро изрёк ефрейтор. — И мамка с отцом.

— А у меня вопрос, — подал голос колобок, лежавший на изразцовой печке. — Зачем ты нас притащил сюда, Ваня?

Князь Задолья медленно влез в постиранную и высушенную форму, наклонился, чтобы обуться, но передумал.

— Мы тут проездом, — удостоил он ответом каравая, когда побледнели сиреневые круги перед глазами. — Ёлки-моталки, что-что, а медовуха точно настоящая, судя по реальности алкогольной интоксикации.

— Не умничай, стошнит, — проныл одевающийся ефрейтор.

— Хотелось бы подробностей, — снова вступил в беседу Хлеборобот.

— Вот прилип! — трагично усмехнулся князь. — Нам надо к Яицким горам. Это на юго-востоке от Легендограда. Если ехать в означенном направлении из указанной точки, то автоматически попадаешь в Ларец.

— Во-первых, ты стал говорить, как твои подданные, — заявил каравай. — Во-вторых, когда наутро после третьей ночи легендоградской пирушки вас с Егорием грузили на подводу, ты орал, что едешь домой бухать, месяц не беспокоить, а кто хочет погулять в Задолье — милости просим. Планы изменились?

— Судя по вчерашнему вечеру, не сильно, — вяло улыбнулся Егор, отпивая ещё рассола из расписной утицы.

— Фигня. — Иван ударил ботинком об пол. — Дом у меня — в Воронеже. Но что-то слишком уж головка бо-бо. Бухать и там не стану.

— Мы ещё не вернулись, — напомнил ефрейтор.

— Гениально...

В светлицу вошёл усатый управитель.

— Княже, там снова этот кочевник. Зовёт.

— О! Уминай. — Пошатывающийся босой Иван направился к выходу.

— Ты велел напомнить о своём обещании, — бесцветным голосом добавил усач.

«Упс, Ваня, ты уже чего-то пообещал, — мысленно поздравил себя дембель. — Знать бы ещё, что именно».

— Хорошо, — сказал он. — Поговорим позже, лады?

— Воля твоя. — Поклон управителя был механистичным до омерзения.

Глава вторая, в коей повествуется о разных сложностях, а умалчивается о всяких важностях

— ...Кощею приписали несвойственные ему жадность, худобу, склонность к похищению женщин. Какой абсурд! Да женщины сами гуртом бегали за статным, широкоплечим, русоволосым красавцем, подлинно былинным богатырём!..

Михаил Успенский

После того как Егор и Уминай-багатур обнялись, едва не переломав друг другу рёбра, мангало-тартарин поприветствовал Ивана и похмельных Симеоновичей, таращившихся на чудо-коня молодого хана.

Исполинская фигура Уминай-багатура впечатляла не меньше, чем его волшебный вороной жеребец, выпускавший дым из широких ноздрей. Широкоплечий богатырь лукаво улыбался:

— Нравится лошадкым? Покупай задешёвый! Всего один такая дворец, как брата Джагора Ивана вот эта! — Мангало-тартарин махнул широким рукавом штопаной рубахи в сторону деревянного терема с высокими шпилями. — Только подавай чистый золотой, ударяй рука, забирай лошадкым, э?

Тянитолкаевцы лупили глаза на наглого хана. Тот одарил их лукавой желтозубой улыбкой:

— Дороже этот конь нет у Уминая. Не продам самому шайтану, извиняй, братва.

Старшой разглядывал блестевшие на солнце смазанные жиром волосы, заплетённые в косичку. Виски и макушка могущественного кочевника были гладко выбриты.

— Что же ты, такой уважаемый человек — и один? — спросил Иван. — И одежонка, как у дервиша.

— Э, витяз-коняз, равный ханам! Не рубашка говорит за багатура, а удаль да большой поступок! Не одеждым красный хан, а народой! — Гость перевёл взгляд на крыльцо терема. — Ой-бай! Баурсак-бала! Почему такой худой?

Радостный колобок скакнул в могучие руки Уминая.

— Как дела, повелитель степей?

— Почти хорошо, чуть-чуть плохо, но всё равно хорошо, — ответил кочевник. — Дела говорить потом, сейчас кумыс пить, побратимом-андой Джагором, его братом и нукерами радоваться, собой хвастать!

Умывшись с дороги, Уминай-багатур вошёл в терем, предупредительные прелестницы усадили всех за стол, наволокли снеди и бражки из княжьего погреба.

Батыр, не признающий «западного» способа сидения, сдвинул себе две лавки, бросил на них подседельную кошму и устроился, свернув ноги калачиком. На стол водрузил бурдюк кумыса, вяленую конину, сухие сырные катыши.

Застолье началось.

Когда кумыс и брага сделали головы лёгкими, а задницы тяжёлыми, разговор перешёл к насущным проблемам.

— Ай, побратим-анда, — сокрушённо покачал чёрной головой Уминай-багатур. — Моя степь ходил, свой войско в родной улус вёл, а тут напасть — пропадай народ многими человеками!

— Люди пропадать начали? — переспросил острый разумом Иван.

— Правдивый истина изрекай, брат моей побратимы! — энергично закивал мангало-тартарский витязь. — То десятка не досчитаюсь, то две. Когда исчез Консер-батор, я решил, он в свой улус скорей скачи. Не по нраву старому багатуру моя хан стал. Но его нукеры тревога кричал, нету-де хозяин! Степь пришёл большой невидимый кемульдык.

Егор поскрёб макушку, пробормотал:

— Ваша степь, она, как стол. Спрятаться некуда. Неужели никто ничего не видел?

— Какой там! — Новый предводитель орды сразу поник. — Слух-весть гуляй и только. Глупый человек говорит, умный сомневайся.

— Ну, и что говорят? — подогнал Старшой.

— Большой незримый Полыхай-гюрза степь топчет. Кто-то следы будто видел, а ещё кто-то рык слышал, другой какашка наступал. Но я ничто такой не находил. А бойцы исчезай! Конь с баран пропадай! Правда, недруг Консер-батор сгинь, хорошо! Но горе степь накрывай... — Молодой хан посидел и покачался, скорбно вздыхая. — Оттого урусские стада обратно гоним не полный. Дань ваша возвращаем, но не вся.

— Нет, погоди, — нахмурился Иван. — Всё, что награбили, вернёте. Я с тобой не братался в отличие от Егора. Придём к вам — мало не покажется.

— Зачем грозишь, шайтан-багатур? — с укоризной проговорил Уминай. — Помнит мангало-тартарин, какой страшной ворожбой ты заставляй многие тысячи воинов плясать. Всё отдадим, как моя и обещал. Но проклятый Полыхай-гюрза, этот Чихпых-горын, он расплата отодвигай, моя огорчай!..

— Бли-и-ин! — вдруг протянул Емельянов-младший, ударяя кулаком о ладонь. — Это же дракон! Помнишь, Вань, как мы с тобой в плену у Драндулецкого мариновались? Под Тянитолкаевом был такой здоровенный змей.

— Точно, был, — согласился Старшой. — Ты его ещё прогнал, вроде бы.

— Вот именно. На юга отправил, — хмыкнул Егор. — Значит, вот чего, Уминай. Этот дракон — хитрая бестия. Он умеет прикидываться холмом. Всё по науке: будто лес растёт с кустами, и не поймёшь, что это зверюга гигантская. Но прожорливый, поганец! Это у него расстройство. Ест всё подряд. Огнём дышит.

— Как же ты ему победил? — с уважением спросил кочевник-побратим.

— Мы ж с тобой силачи? — подмигнул ефрейтор Емеля. — Припугнул его и прогнал на пинках. Так что ты его разыщи и от меня приветик передай. Пусть убирается куда-нибудь из степи.

— Только обратно не посылай, — обеспокоился Иван. — Гони на запад, чтобы недобитым латунцам было чем заняться.

Идейка прижилась. За неё тоже выпили.

— Кидайский мудрец Дон Жу Ан вам привет посылай, — важно произнёс Уминай.

— Дон Жу ушёл к тебе?! — не поверил Егор.

— Э, анда, он мой правый рука стал! Большой совет давал, много польза приноси мангал-тартар, — похвалился гость. — А когда свой дудка играй, то ветер в степь успокаивайся, и мир душа приходи. Народ нравится, хан удача добывай!

Выпили за здоровье старого кидайского знакомца.

В общем, тем для обсуждения нашлось вагон...

***

Обожжённый глиняный боец — это сила.

Големы долбили друг друга дубинами, рубили лопатами, потом топорами, затем Кощей велел прыгать с горы к подножью, кто быстрей... Глина, кобальт и колобковы крошки дали волшебный результат. Все остались целы.

— Ты собираешься в поход? — спросил оборотень у колдуна.

— Это пока вряд ли, — задумчиво ответил Бессмертный, наблюдая за тем, как его солдаты играют в странную игру: носятся с колодой по полю.

— Хорошо. Кого ты ждёшь? — уточнил вопрос Вятка.

Маг удивлённо смотрел на поле. Похоже, у глиняных болванов было две команды по десять единиц, а остальные стояли по периметру и подбадривали играющих криками и топотом.

— А, придут, похоже, два хрена с горы, — рассеянно сказал Кощей, заворожено глядя на атаку одной из команд.

Големы перекидывали колоду друг другу и продвигались к краю поля, который защищал противник.

Замешкавшегося обладателя игрового снаряда жестоко сбили с ног, началась куча-мала.

— С горы? — удивился оборотень. — Так мы и есть на горе.

— Выражение такое, — раздражённо бросил колдун. — Эй, ну, давайте, выкарабкивайтесь, хватит валяться!

Колода выкатилась из леса рук и ног, её подхватил расторопный глиняный болван и припустил к заветному краю. Его пытались догнать, последний защитник сиганул ему под ноги, но шустрый гигант завис в красивом затяжном прыжке, перевернулся кувырком на траве и очутился за линией, выложенной ветками.

Зрители и победители радостно взревели:

— Тронь, дурень!!!

Понурая проигравшая десятка убралась с поля, к оставшимся счастливцам выскочила новая.

— Странная забава, — проворчал Вятка. — И клич непонятный... «Тронь, дурень[1]!»

— Но любопытно. — Кощей потеребил сухую губу. — И затягивает. Всё, нам пора, пусть резвятся.

После похода к амулету, который бессмертный волшебник называл колыбельной, он вновь стал неразговорчив.

Сев на серую спину хищника, маг скомандовал бежать на юг, вдоль границы горного хребта.

— Далеко хоть? — спросил оборотень.

— Не знаю.

Вот и думай, то ли скрытничает, то ли это действительно поиск чего-то наудачу.

Волк припустил с немаленькой скоростью, минуя каменные россыпи, плиты, покрытые зелёным мхом, лесистые островки, в которых чрезвычайно сильно пахло хвоей и сырой землёй. В восприятии Вятки, словно огни, вспыхивали уловленные чутким носом следы: семейка кабанов, лисица, стайка мелких норных грызунов и птицы, птицы, птицы... Как всегда в таких случаях, оборотень постарался загнать «второе охотничье зрение» глубже, сконцентрировавшись на выборе пути и предвидении опасностей.

Старые стволы, ямы, поросшие зеленью, неожиданные острые камни, торчавшие из травы, — всё это Вятка преодолевал, чуть отклоняясь, подпрыгивая или огибая по более широкой траектории.

Кощею нравилась эта бешеная скачка. Если разобраться, то этот вид передвижения скачкой не являлся. Волк словно летел низко над землёй, седока не подбрасывало, не дёргало в стороны, перепады высоты были плавными, даже когда зверь взмывал выше молодых деревьев, перепрыгивая лог или заросли кустов.

Волшебный инстинкт оборотня ни разу не дал сбоя, хотя порой серое тело проскальзывало в опасной близости от обрыва или между острыми каменными стенками.

Бессмертный маг жадно всматривался в чёрно-белый мир, выхватывая глазами разбегающееся зверьё, тёплые камни, в которых притаились драгоценные камешки, горные склоны, манившие колдуна залежами железа...

Он всё сильнее чуял зов своей смерти. Мысли прояснились, голову по макушку наполнило всевозможными желаниями от немедленной необходимости сеять смерть и разрушения до щемящего чувства, что он давно не посещал места, где много веков назад родился и рос, мучая сначала запечных тараканов, потом кошек и голубей, потом живность покрупнее вроде мамы-ведуньи. Чёрная ворожея, понесшая от повелителя Пекла... О, она совершила непростительный грех, чтобы предстать перед папашей Злодием. Мало кому удавалось принести в жертву шестьсот шестьдесят шесть младенцев.

Семья, милый дом. Ностальгия...

Да, игла, в которой таилась Кощеева смерть, становилась всё ближе. Всё жарче был воздух, всё сочнее лесные запахи... Отпустив левой рукой серую шерсть на волчьем загривке, колдун дотронулся до щеки: «Будь я проклят! Это поганый румянец!»

В подсознании запульсировало красным: «Здесь! Здесь! Здесь!»

— Стой! — приказал седок, и Вятка встал, как вкопанный.

Кощей слетел с могучей спины оборотня и плашмя впечатался в бурый валун. Мешком сполз на каменистую землю. Упал на плечи и руки, перекатился, очутился на коленях.

— Ах ты, шерстяной шут! — Хотелось браниться, но ругательство «шерстяной шут» прозвучало слишком уютненько. — Мне же больно!

— Тебе? Больно? — Волк озадаченно сел и принялся чесать задней лапой за ухом. — Когда ты в силе, тебе не бывает больно, к чему бы так дураковать?

Колдун волшебным способом зарастил сломанные рёбра и вправил вывих плеча. Встал, похрустывая разогретым телом. Щёлкнул каждым суставчиком.

Затем разозлённый Кощей развернулся к оборотню и как бы толкнул в его сторону воздух. Волка смело с горной тропки и метров тридцать проволокло по мелким острым камням.

— Держи себя в руках, — насмешливо прорычал хищник, встав и по-собачьи отряхнувшись. — Нацепляю в шерсть кварца, всю обратную дорогу будет тебе задницу колоть.

— Узнаю старого доброго Вятку, — ухмыльнулся колдун и зашагал за валун.

Там обнаружился узкий вход пещеру.

— Ну вот, опять, — вздохнул оборотень, скрываясь во тьме вслед за хозяином.

Здешняя пещера ощущалась не так, как ходы в кощеев замок. Дул постоянный сухой ветер, причём тёплый, будто где-то в глубине была близка раскалённая лава.

Начались развилки. Кощей остановился, прислушиваясь к своим предчувствиям.

— Сюда! — Он направился в один из ничем не примечательных проходов.

Волку было всё равно: сюда, так сюда. Заблудятся, хоть посмеётся над Бессмертным, несколько дней или месяцев ищущим путь наружу. А там и оговоренный срок службы пройдёт.

Наверное, колдун не ошибся. С неровных потрескавшихся сводов клочьями свисала паутина, колыхалась на тёплом сквозняке, еле слышно шурша сухими трупиками насекомых. Вятка чихнул: запахи изменились. Впереди маячила верная смерть.

— Опасно, — тихо предупредил оборотень.

— Сам чую, — раздражённо ответил Кощей.

Чем глубже пещера, тем страшнее паутина. Клейкие сети с каждым шагом становились толще и непроходимее. Здесь уже трепыхались на ветру мумии летучих мышей. Серый волк представил, как на одной такой вот сетке болтаются тушки одного глупого оборотня и сумасшедшего бессмертного колдуна. Что выползет полакомиться этими двумя придурками?

Где-то на краю слуха начало зудеть что-то отвращающее и привлекающее одновременно. Какой-то монотонный звук... Маг медленно и осторожно делал шаг за шагом, Вятка двигался на полусогнутых, готовый в любой миг то ли кинуться на врага, то ли броситься наутёк. Шерсть на холке ходила ходуном, в животе заурчало.

— Тихо ты, — процедил Кощей.

— Я не специально, — буркнул оборотень.

Постепенно раздражающий звук стал обретать воспринимаемую форму и меняться. Пел прекрасный женский голос — чистый, словно ключевая вода, и звонкий, как вода из того же источника:

Хорошие сирены, весёлые подруги, Сидим тут одиноко и, кстати, без трусов... Лишь мы затя-а-а-а-а-а-а-анем песню, И парни всей округи К нам бегут-поспешают на наш красивый зов.

Лишь Мы За- тяа-а-а-а-а-а-а-а-а-а...

Волчья морда стала вытягиваться навстречу звуку, Вятке захотелось подпеть этому бесконечному «а-а-а!», он засеменил на прекрасный голос, попутно отмечая, что Кощей также спешит, нетерпеливо отбрасывая паутину, она липнет, колдун злится и рвёт её, а она лопается с музыкальным звоном, прекрасно гармонирующим с серебристым голосом певуньи, которая непременно должна, просто обязана быть прелестницей, притом истосковавшейся по мужскому обществу, и вообще, и вообще...

Она оказалась паучихой.

Кощей и волк выбежали из-за поворота туннеля и попали в уютный сводчатый зал со стенами, светящимися зеленоватым отливом. Зал был завален бессчётными слоями паутины, и на этой подушке восседал полупаук-полуженщина. Как прелестны были лицо, шея, плечи, белые руки и, поэтически выражаясь, богатые перси этой фемины, так отвратительно выглядело черное хитиновое тело, начиная с брюшка и заканчивая восьмью мохнатыми паучьими ногами.

Очарование голоса окончательно разбилось об уродство внешности.

«Зато белокурая», — мелькнула последняя восторженная мысль в уме колдуна, и он окончательно протрезвел от волшебного зова, заставшего его врасплох, как мальчишку. Вятка уже стоял в боевой стойке.

Девушка шила. В её левой руке была какая-то тряпка, а правая наяривала длинной золотой иглой с вдетой в неё паутинкой. Теперь мастерица заметила гостей, от неожиданности выронила работу и прекратила тянуть своё великолепное «а-а-а!».

— Ох, еда пришла! — всплеснула руками бледненькая и захлопала большими синими глазками. — А я тут увлеклася...

Белые волосы и кожу подсвечивали тускло сиявшие зелёные минералы на стене, и создавалось ощущение, что девушка — русалка, которую не успел полностью проглотить паук.

Длинная копна волос вдруг зашевелилась, сама собой закручиваясь и поднимаясь над головой паучихи. Образовалось своеобразное кривое жало. Монстрица закатила глаза, моргнула, содрогнувшись всем телом, и плотоядно протянула:

— Ну, пища, иди к мамочке...

— Я не пища, — проскрипел Кощей, глядя на зелёную каплю, выступившую на кончике белого жала. — Я пришёл за тем, что мне принадлежит.

Но паучиха не планировала переговоров с обедом. Она стремительно побежала к волку и колдуну. Вятка принял решение и припустил обратно в туннель. Бессмертный маг тоже не стал оригинальничать.

Сзади раздавался мелкий вкрадчивый шорох восьми мохнатых лапок. Волк не любил пауков, они казались ему омерзительными. Тем более, такая уродина... Оборотень бежал обратно, наружу. Его вёл нос, читающий следы Кощея. Постепенно Вятка набрал серьёзную скорость, плюнув на судьбу спутника. В конце концов, он бессмертный.

Сам колдун, естественно, уступал серому хищнику в прыти и умении ориентироваться по запаху. Пару-тройку раз свернув в левое ответвление пещеры, Кощей вновь оказался в зелёном светящемся зале, вбежал на пышную паутинную подушку и — увяз. Деловитый дробный топоток приближался, ведун дёрнулся и упал на колени, вляпался в клейкие нити ещё и правой рукой.

Проклятая близость иглы сделала сына Злодия слишком подверженным человеческим слабостям. Краем сознания Кощей осознал, что паучиха, перейдя в наступление, стала внушать ему лютый безотчётный страх, как чуть раньше испускала сладостный зов.

«Вот влип!» — невольно скаламбурил маг и вдруг ощутил неестественную тишину.

Ни шороха лапок, ни шорканья хитина по каменным стенкам...

Кощей стал оборачиваться и стазу же увидел паучьи ноги. А потом получил резкий удар жалом в шею.

— Чёрт! Больно, как живому, — шёпотом пожаловался колдун и вырубился.

Потеря сознания была хороша тем, что сын Злебога очутился в любимом преддверии Пекла. Приятный, почти сжигающий жар, гул вечного пламени за вратами. Кощею чудилось, будто он слышит позвякивание расшатанных магических печатей, которые светлые боги наложили на вход в преисподнюю.

— Хороша деваха, правда? — прогудел со всех сторон сразу голос отца.

— Не лишена скромного обаяния, согласен, — усмехнулся сын. — Кусается что надо.

— Да, напоминает твою мамашу... — заметил Злодий Худич. — Мне будет любопытно посмотреть, как ты с ней договоришься.

Кощей осклабился:

— Сам сгораю от нетерпения.

— Проверил Ядрёнину колыбельку?

— Да, всё в полном порядке.

Колдун почувствовал волны удовлетворения, проходящие сквозь дверь.

— Тогда не теряй времени даром. Дай-ка я тебя подтолкну, — проговорил Злебог.

Маг резко распахнул глаза и увидел перед собой прекрасное лицо блондинистой паучихи. Волосы снова спадали на плечики, жала не было.

Потом он скосился, пытаясь оценить своё положение. Дёрнулся. Тело не слушалось. Постепенно до Кощея дошло, что он висит «звёздочкой» на прочной паутине.

— Значит, ты у нас отказываешься перевариваться, — музыкальным голосом промолвила хозяйка подземелья. — Стало быть, ты — не живой.

— Не трать моё время, — сказал Кощей. — Ты уже догадалась, кто я. Не успела сообразить, как себя вести? Я тебе объясню. Надо быстро и с глубокими извинениями меня освободить, потом отдать то, за чем я пришёл, и ласково проводить меня к выходу.

— Иначе что? — лукаво прищурила голубой глаз паучиха, второй прятался за волнистой чёлкой.

Колдун мысленно произнёс то же заклинание, каким недавно отбрасывал могучего оборотня.

Хозяйка подземелья осталась на месте. Это было что-то новенькое.

«Действие впрыснутого яда?! Она колдунья?! Запирающие чары?!» — метался разум Бессмертного.

— Да, милок, ты — Кощей, — произнесла паучиха. — Зови меня Арахнидой Берендеевной. Давно тебя жду, инда все жданки съела.

— Польщён, — буркнул маг: «Лучше в хрустальном гробу пылиться, чем быть в полном сознании и такой же беспомощности».

— Иголочка у меня, стало быть, хранится. — Улыбка сделалась ещё милее. — Потому-то твоя ворожба супротив меня бессильна. Но ты не сумлевайся, я трепетно её сберегла. Даже в новое яичко поместила — в сапфировое.

— Верни. — В голосе сына Злодия не слышалось ни намёка на просьбу, голое требование.

— Экий ты... неласковый, — покачала головой Арахнида Берендеевна.

— Тяжёлое детство, — ухмыльнулся Кощей.

— Бедненький... — Мягкая тёплая ладошка погладила морщинистую щёку пленника. — Хочешь, я тебя того, пожалею?

— Говорят, некоторые паучихи после «того» сжирают самцов, — с прохладцей сказал колдун.

— А, по-моему, ты просто не способен к большой и чистой любви, — двусмысленно заявила хозяйка подземелья.

— С чего это ты взяла?

Девушка кротко посмотрела на ухоженные ноготки, ласково промурлыкала:

— Ну, у меня хоть одно, да яйцо, а у тебя — ни одного.

Кощей невольно поморщился: проклятая Арахнида каким-то образом вызнала его вторую страшную тайну. Или ощупала его, пока он был на свиданке с папой?

— Что скуксился? — цинично усмехнулась паучиха. — За столетия обладания яйцом я научилась с ним говорить. Всё про тебя ведаю. И какую цену за бессмертие уплатил, и много ещё чего...

Кощей действительно выменял бессмертие на способность завести потомство. Но он и не хотел детей, разве что на обед.

— Итак, красавица и чудовище в одном лице, чего же ты хочешь? — поставил вопрос ребром кудесник.

— Ну, мне многого не нужно. — Арахнида скромно захлопала ресницами и запечатлела на лбу пленника поцелуй. — Сейчас, только за списочком сбегаю. Никуда не уходи!

***

Стонущие дембеля выпили живительный рассол, который принесла заботливая ключница.

— Блин, хорёк снился или ондатра? — озадачился Старшой.

— Я мамку видел, — пролопотал Емельянов-младший. — И Воронеж.

— А у меня вопрос, — раздался звонкий голос колобка откуда-то с изразцовой печки, и дембеля поморщились. — Точнее два. Ваня, ты помнишь, зачем ты нас сюда притащил? И ещё: может, хватит бражничать-то?

— Искренне с тобой согласен, — Иван прижал руку к груди.

— И я, — жалобно проныл Егор.

Старшой уселся на постели, стараясь игнорировать дьявольское головокружение и отвратительный привкус во рту.

— А это что?! — Его прошиб холодный пот.

На лавке, стоявшей рядом, валялись драные кожаные штаны, серая залатанная рубаха, грязный малахай и размочаленная плеть.

— Одежда Уминай-багатура, — с большой охотой пояснил Хлеборобот. — Он её тебе пожаловал. С ханского, хм, плеча. В знак дружбы больших правителей.

— А офигенно счастлив! — срываясь на фальцет, воскликнул Иван. — А где парадка?! Я её что, ему того?.. В знак дружбы...

— О, ты чуть ли не натягивал на него свои шмотки, — поведал безжалостный каравай.

— Блин, он ведь ещё тут? Правда? — пропищал дембель, глядя, как Егор сосредоточенно надевает свою форму.

— Нет, княже, он отбыл где-то в полночь, — рубанул правду-матку колобок.

— Я сейчас в окно выброшусь от позора, — простонал Старшой.

— Валяй, — промычал ефрейтор. — Тут первый этаж.

— Тогда я повешусь на вот этих драных штанах, — в отчаянье приговорил себя Иван. — Такая защита была!..

Хлеборобот деликатно откашлялся.

— Так вот. Уехал он примерно в полночь, притом в чём мать родила.

Оба дембеля раскрыли рты.

— Ух, красавцы, — оценил колобок. — Хоть сейчас по сёлам возить как пример умных лиц. Уминай-багатур проявил несвойственное пьяным людям здравомыслие и сказал, что ему твоя одежонка будет мала.

— Так где же она? — прошептал вконец растоптанный князь Задолья.

В светлицу вошёл усатый управитель в армейской форме Ивана Емельянова.

— А... Э... Ну... — подтвердил репутацию гиганта мысли Старшой.

— Княже, — обратился к нему мужик. — Когда можно будет уже снять твою одежду?

— Да хоть сейчас, — не веря счастью, просипел Иван. — А чего это ты в ней?

— Ты вчера велел надеть. Ты пожелал передать мне власть, — безразличным тоном проинформировал усач, снимая китель.

— Передал?

— Не совсем. Ты заснул, вырезая ножом на столешнице отречение: «Я, великолепный и неподражаемый князь, да что там, царь Зад...» А дальше ты не успел.

Во время своего захватывающего рассказа управитель успел снять ботинки со штанами и остался в костюме Адама.

— Ты будешь продолжать эту необычную грамоту, или столяр обновит доски? — невозмутимо поинтересовался усач.

— Нет, не буду. — Иван спрятал лицо в ладонях. — Можешь идти... Одеться.

— Спасибо. И, прости, княже, но ты опять-таки велел напомнить о своём обещании, — доложил управитель.

«А ему я что посулил?!» — офонарел Старшой.

— Да, я держу слово, — осторожно признал он. — Вернёмся к этому вечерком.

— Воля твоя. — Голый мужик отвесил обычный поклон и удалился.

— Вот так-то, «царь Зад», — глубокомысленно подытожил с печки каравай.

Завтрак выдался безалкогольным и оздоровительным. Простоквашка, пышечки, капусточка. Емельяновы и Симеоновичи почувствовали себя людьми.

По двору носились наперегонки колобок и Гамаюн. К чести Хлеборобота, он почти всё время поддавался.

В открытое окно влетали звуки далёких ударов топоров, кудахтанья кур и прочей привычной суеты. Хоть поселяйся тут навек и не знай забот с такими-то подданными.

Снова появился управитель, уже в обычной одежде. На круглом лице усача обозначилась сдержанная кручина.

— Прости, княже, но твоё повеление мы к сроку сделать не успеваем.

— Какое именно? — Старшой снова проклял себя за невоздержанность к питию.

— Соизволил ты пожелать иметь сторожевую башню высотой далее облаков, чтобы твой востроглазый дружинник Недогляд мог наблюдать за делами хана Уминай-багатура. Коли твой и Егория побратим оказался бы в беде, вы бы незамедлительно выехали к нему на помощь, — голосом диктора, которому понизили зарплату, докладывал усач. — Ты обнял хана и грубовато посоветовал ему не ходить по-маленькому, ибо утро вечера мудренее, и башня будет готова к нынешнему обеду.

«Какой же я редкостный кретин! А они, куклы тряпочные, каждую хрень исполнять будут, что ли?!» — мысленно возопил Иван и саркастично сказал:

— Ну, надо было ускориться, если не успеваете.

— Хршо! — скороговоркой ответил управитель. — Рзрште вплнять!

Резко поклонившись, усач потешно, как в старом немом фильме, засеменил прочь походкой Чарли Чаплина.

Поражённые дембеля и Симеоновичи только челюсти отвесили.

Сорвались с лавок, выбежали на двор. Каравай и мышь прекратили игру и смотрели в сторону городских ворот. Возле них кипела стройка. Неестественно шустрые плотники орудовали топорами настолько быстро, что инструменты сливались в прозрачные полукруги, а звук ударов превратился в зубодробительную барабанную дробь. Расторопные работники лихо затягивали при помощи верёвок и шкивов брёвна на возвышавшуюся над стеной строящуюся башню.

Эта картинка отчётливо напомнила дембелям ускоренный просмотр какого-нибудь исторического фильма.

— Только что всё было спокойно, и тут нате вам, — сказал Хлеборобот. — Как саврас без узды, втопили.

— Да-с, просто истуканский фестиваль какой-то, — выдавил Старшой, стыдливо прикрывая глаза рукой.

— Ты бы их остановил, братка, — посоветовал Егор.

Князь Задолья сложил у рта руки рупором и от всей души прокричал:

— Эй, народ!

Его никто не услышал.

— Лю-у-уди!!!

— Дозволь сказать, Иван, — подал голос Неждан. — Они тебя не слышат. Я, когда бегаю, тоже ничего разобрать не могу, потому что звук обгоняю. Но они, как я мерекаю, слышать способны, да вот ты протяжно голосишь. Крикни быстро.

— Хм, в этом есть своя извращённая логика, — признал дембель.

Он тщательно подготовился и пискнул:

— Стой! Все стой!

Мельтешение закончилось, жители Ларца вернулись к нормальному движению.

— Милые мои! — искренне воскликнул Старшой, ощущая себя последней сволочью во всех существующих мирах. — Простите меня! Хватит городить эту башню, возвращайтесь к своим обычным делам.

Толпа резко бросила объект и деловито разошлась заниматься работами, прерванными вчерашним идиотским приказом.

Приблизился управитель.

— Как поступить с недостроем, княже?

— Ну, если надо, сделайте склад или ещё чего, — неуверенно предложил Иван. — И долго вы так можете?

— Как?

— Ускоренно типа.

— День или два, потом большинство погибает от истощения, — обыденно, словно речь касалась чего-то несущественного, промолвил усач.

— Спасибо, ты иди, уважаемый, не трать на нас время, — сказал воронежец.

Близнецы, Симеоновичи и Гамаюн с караваем постояли, глядя вслед управителю.

— Никогда не боялся кладбищ, — подал голос Хлеборобот. — А вот здесь, бывает, оторопь берёт.

— Пора в дорогу, — заявил ефрейтор. — Но я бы не отказался выпить-таки на посошок. По чуть-чуть.

— Да, по чуть-чуть, — эхом откликнулся подавленный Старшой.

Вернулись в терем.

Сенные девушки подали пенник — крепкое хлебное вино.

Пили молча, даже хмуро, без удовольствия доедая завтрак.

— Давай, братка, хлопнем за главное. Надерём задницу Кощею, отберём ключ, потом к Карачуну и домой, — как заклинание, провозгласил тост Егор.

На подоконник сел крупный чёрный ворон, подмигнул глазом-бусинкой.

— Р-р-развлекаетесь?

Иван безрадостно усмехнулся:

— Вспомнили старого, а тут и птица от него явилась.

— Вам пр-р-ривет и поздр-р-равления с победой над латунцем.

— Спасибо, — ответил вежливый богатырь-ефрейтор.

— Пр-р-росит поспешать, ибо Кощей в силу входит и на опасный путь становится.

— На какой опасный путь? — оживился Старшой. — Алкоголизма, что ль?

— Мир-р-ру гр-р-розит тьма. Пр-р-редречённые Сумерки богов, — прокаркал ворон. — Не успеете — некуда и неоткуда будет возвр-р-ращаться, так велел передать Кар-р-рачун.

— Мы-то успеем, с нами Невсрок. — Иван указал на одного из тянитолкаевских парней.

— Смотр-р-рите, моё дело передать. Кар-р-рачун говорит: дружины не б-р-рать, идти малым числом, а то завязнете в лесах. Конец сообщения! А я ещё в Легендогр-р-рад, с посланием Р-р-рарожичу. Удачи! — Птица вспорхнула с подоконника и скрылась.

— Ладно, братья-дружинники! — Емельянов-старший решительно хлопнул по столу. — Давайте ещё по маленькой на ход ноги и — в путь.

[1] Существует непроверенная гипотеза, что на волшебных големов оказала влияние близость американского ядерного заряда, и они слишком вольно восприняли из астрала футбольное понятие «touchdown».

Глава третья, в коей заключается сделка тысячелетия, а Емельяновы сдвигаются с мёртвой точки

Клятва умному страшна, а глупому смешна.

Русская пословица

Кощей Бессмертный плёлся по бесконечной пещере, натыкаясь плечами на острые выступы стен, падая, ползя на четвереньках, затем снова вставая... Ноги не держали, перед глазами всё оплывало, словно тающий воск, и это движение не прекращалось. Шатало, как на корабле в лютую качку.

— Дура-баба, дура-баба, — словно заклинание, повторял колдун.

Стоило только Арахниде Берендеевне покинуть распятого на паутине мага ради какого-то списка, как он произнёс простейшее заклинание огня, и липкие путы сгорели. Но яд, впрыснутый паучьим жалом, продолжал действовать. Кощей решил временно ретироваться с поля боя, чтобы восстановить силы.

Вскоре он перестал собирать лицом и плечами висевшую в проходах паутину, выбравшись на чистое пространство. Маг плутал, поворачивал влево, потом вправо, затем подолгу не соблазнялся никакими боковыми ответвлениями. Ему казалось, это верный способ запутать следы.

Часа через два Кощей обессилел и уселся, прислонившись спиной к сталагмиту. Вокруг раздавалась мерная капель.

«Где я? Куда забрёл?» — Сонный чародей понимал, что крепко заблудился, и поиск пути наружу может занять долгие дни. Но сначала — отдых.

Кощей сомкнул веки и тут же получил серию хлёстких пощёчин.

— Эй, эй, милок! Просыпайся! Ку-ку! — звенел серебристый голос Арахниды.

Распахнув глаза, колдун снова узрел прелестницу с отвратительным задом, а потом ощутил себя висящим на паутине в давешнем зелёном зале.

— Стоит только отлучиться, и кавалер дрыхнет без задних ног! — кокетливо попеняла ему женщина-паук.

— Как ты это сделала? — злобно зарычал сын Худича.

— Глупышка, конечно же, это сонные чары! Оставь тебя, не приняв мер, ага... — Арахнида прикоснулась кончиками пальцев к плечикам и сделала выражение лица «Не ожидала, ну ты вообще!..»

— Проклятая ведьма, — усмехнулся Кощей, сменив гнев на веселье. — Ты меня с ума сведёшь своими штучками.

— Не умолкай, шалун! — Хозяйка подземелья игриво нажала указательным пальчиком на кончик носа пленника.

— Так чего ты хочешь за яйцо с иглой?

— Список желаний куда-то задевался. — Арахнида обворожительно улыбнулась. — Откровенно говоря, я проверяла предмет нашей беседы, а то твой дружок куда-то смылся, знаешь ли. Но я помню, чего хочу. Ты готов меня выслушать, милый?

— Не томи.

— Хочу бессмертия и замуж, — выпалила восьмилапая невеста. — Хочу такую же иглу, как твоя. И хочу быть твоей женой!

Кощею страстно захотелось растереть лоб, но путы не пустили.

— Бред какой-то, — пробормотал он, тряся головой. — Давай разберёмся. Ты же и так, если я ничего не путаю, живёшь с тех времён, как меня в хрустальный гроб упекли.

— Да, без малого тысяча лет, если память не изменяет, — проворковала хозяйка подземелья и покрутилась вокруг своей оси. — Неплохо сохранилась, правда?

— Задница в порядке, — съязвил Кощей.

Разгневанная паучиха выпустила из упомянутого места заряд паутины, метко залепив нахалу рот.

— Ты невыносим! — проорала она, приблизив лицо к заляпанной роже колдуна. — Но к делу. Я же говорила, что провела с твоей смертью так много времени, что научилась внимать её рассказам. А у иглы есть ещё более любопытное свойство — она поддерживает меня юной. Правда, я слегка изменилась. Наверное, оттого что любила ею вышивать и часто накалывала палец. Непростая иголочка, ой, непростая! Ты должен мне рассказать о заклинаниях, её создавших. Это, — Арахнида поболтала хитиновым брюхом, — явно не от времени и сырости отросло.

Хозяйка подземелья откинула с лица белую прядь, наклонилась к уху Кощея. Прошептала:

— Как мне нравится, когда меня слушают, не перебивая. А последние несколько сот лет было так одиноко... Я буду петь тебе лучшие песни, зайка.

— Му-мым-мым-ы-ы-м! — промычал чародей сквозь паутинный кляп.

— Я знала, что тебе понравится. Отдай я тебе твою смертушку — начну стареть. А я стареть не хочу. Стало быть, хочешь быть хозяином своей кончины — сделай мне такую же. Чего ты жалобно смотришь? Сказать хочешь?

Колдун кивнул.

Арахнида вырвала кляп.

— Тьфу! — Кощей некоторое время брезгливо отплёвывался. — Ладно, восьмилапая красавица, я могу устроить тебе отдельную смерть в яйце. Но жениться — уволь.

Красивое чудовище обиженно взвизгнуло:

— Ты не можешь так со мной поступить! В конце концов, я лелеяла твою смерть тысячу лет! За-а-амуж!!! Возьми меня за-а-а-амуж!

Кощею хотелось заткнуть уши или вовсе выколоть их от накатившей боли. Оказалось, что серебряный голосок может стать и звоном разбитого стекла.

Девушка-паучиха заревела, размазывая слёзы по бледным щекам и надувая пухлые губки.

— Пойми, дура, ты меня не привлекаешь, — злобно сказал сын Худича. — Да и не получится у нас ничего.

— По-твоему, я уродина, да?! — Арахнида подбоченилась. — Между прочим, у меня всё, как у женщины! Показать?

— Нет-нет, спасибо, не надо! — Кощею было достаточно вообразить, что она имела в виду.

— Тогда что тебе нужно?!! — захлопала зарёванными голубыми глазищами хозяйка подземелья. — А! Ты про себя... Это у тебя же того... этого... Ну, ты понял. Но мы что-нибудь придумаем! Ты же отказался от потомства, а не от возможности...

Колдун уставился в потолок, поминая недобрым словом факт своего рождения и обстоятельства, приведшие его в этот гостеприимный зал.

— У вас, баб, лишь одно на уме, — произнёс он, успокоившись. — Я жил без вас многие сотни лет, обойдусь и дальше. Я не об этом, Берендеевна. У нас ничего общего. Зачем ты мне?

— Буду есть готовить, одежду тебе шить, из походов ждать, — принялась перечислять паучиха. — Петь тебе буду, в баньке мыть...

— Тпру, кобылка, — безжалостно оборвал Кощей. — Я не ем, одежду себе добываю сам, в походы не хожу, без песен как-то прожил и дальше смогу, а в баньку мне нельзя, я же мёртвый.

— Зануда. — Арахнида закусила губку. — Все убеждённые холостяки похоже рассуждают. А попробуют семейной жизни — и за уши не оттащишь!

— А это ты откуда взяла? Моя смерть нашептала? — оскалился маг.

— Нет. — Здесь навязчивая невеста заметно смутилась. — А, ладно! Меж молодожёнами не должно быть тайн. Забрели ко мне в пещерку искатели сокровищ. Двоих я сразу приготовила, а третий красивенький да молодой был, его пожалела. Несколько прекрасных недель он мне рассказывал то сказки, то о родне, то о себе заводил речи, о зазнобе своей... Я ему: «Останься со мной, чем тебе не чета?» А он говорит: «К законной супруге хочу». А меня хозяйкой местной горы называл... И всё мастерил мне тут из камня драгоценного... Вот и яйцо сапфировое под твою иголку сладил. Так что, смекай, у меня богатое приданое. Я первые лет двести всё тут облазила, каменьев насобирала. Женись, Кощеюшка, а?

«Пообещать да бросить, что ли? — подумал пленник. — Самое простое решение, хе-хе».

— Хорошо, уговорила... — Колдун дождался, пока просияет личико Арахниды. — Почти.

Рассердившаяся хозяйка подземелья мгновенно скрутила из волос угрожающее жало и наклонилась к лиходею.

— Смеёшься?

— Ничуть, — спокойно ответил Кощей. — Объясни, для чего я-то тебе.

Жало расплелось, паучиха спрятала личико за пышными волнами волос, отвернулась и проговорила в сторону:

— Да люблю я тебя, глупый... Столько лет с душой твоей прожила... Ты мне как брат, которого у меня нет... Как сын, которого не будет... Как муж, вышедший мусор выбросить и не вернувшийся...

Плечи мелко вздрагивали, носик шмыгал.

«Какая неподражаемая чушь! Заповедная дурёха!» — беззвучно рассмеялся колдун.

— Не плачь, Арахнида, — имитируя теплоту, сказал Кощей. — Так уж и быть, выходи за меня замуж.

— Зайка, ты чудо! — воскликнула невеста и забегала по стенам и потолку, затем подскочила к жениху, сноровисто освободила его от пут, подхватила падающее безвольное тело, ловко закатала его в паутинный кокон, оставив лишь голову, спустилась на каменный пол, бережно положила добычу на спину, чмокнула в губы. — Пупсик ты мой!

«Чтоб мне вечно висеть на Мировом Дереве и глядеть на счастливых людишек!» — проклял себя Кощей, а паучиха счастливо трындычала:

— Мы сыграем свадебку, как только ты мне сделаешь иголку! Это будет долгий и счастливый брак, не сомневайся! Ты полюбишь, я верю, я чувствую! Чмок, чмок, чмок! Это самый счастливый миг моей жизни, милый!

«И самый поганый в моей, — мысленно ответил сын Злебога. — Непростительная беспомощность, оскорбительная прямо-таки».

Он вспомнил, как в два месяца отроду впервые сбежал из колыбельки, разорвав и связав пелёнку в подобие верёвки... Сейчас он и пальцем не мог шевельнуть.

Радостная Арахнида снова приблизилась к лицу колдуна.

— Обещай мне, что не возьмёшь данного слова обратно, и мы будем жить долго и счастливо! — потребовала она.

— Обещаю, — с лёгким сердцем соврал колдун.

Невеста вгляделась в его бесстыжие очи.

— Нет, лучше — поклянись!

«Вот теперь точно — влип», — констатировал Кощей.

Клятва волшебника — самая мощная штука, на какую он только способен. Будь ты хоть мелкий ведун-травник, а клятва твоя обращается к таким глубинным силам, которые тебе, вроде бы, недоступны, зато ты-то им ещё как доступен! Что говорить о сыне повелителя Пекла? И противная белокурая тварь, естественно, знала, чего требовала и от кого.

— Ты выкручиваешь мне руки, — признал колдун.

Арахнида обеспокоилась, принялась ощупывать тело жениха, скрытое под коконом.

— Тебе неудобно?

Если бы здесь присутствовал Иван Емельянов, он бы развёл руками: «Блондинка». Кощею оставалось молча скрипнуть зубами и спросить:

— Чем клясться?

— Поклянись отцом и Пеклом, — непринуждённо пожав плечами, предложила невеста. — Жениться, беречь меня, холить и лелеять!

«Дура дурой, а своего не упустит», — сказал себе маг.

— Быть посему. Клянусь Злодием и его вотчиной, — обречённо произнёс маг: «Ну, всё, хитрая стерва, теперь я спелёнат куда серьёзней, чем этой долбанной паутиной».

— Да, ты сделал это! — всплеснула руками Арахнида. — Ты сделал это для меня, любимый! Ах ты, мой... Котя!..

Она облобызала лик Бессмертного, припала к суженому грудью, обняла и зашептала на ухо слова любви и приязни, накопившиеся за последнее тысячелетие. Кощей терпеливо ждал, когда паучиха выдохнется. Она замолкла не раньше, чем через час, и тишина была благословением.

— Если мы закончили с этими сюсями-пусями, то я бы хотел приступить к обряду отделения смерти от одной очень счастливой паучихи, — проворчал маг. — Мне потребуется кусок золота, сапфировое яйцо и, будь я проклят, способность двигаться!

***

Утреннее солнце вычертило в опочивальне продолговатый прямоугольник и гоняло в ярком луче весёлую пыль. Из-за окна доносился навязчивый щебет и шелест листьев, которые нехотя трепал ленивый ветер.

Холодненький, остывший в подполе рассол, поданный молчаливой ключницей, привёл Ивана и Егора Емельяновых в подобие работоспособного состояния.

— Наверное, всё-таки горностай, — задумчиво проговорил Старшой.

— А я с отцом во сне говорил, обещал, что скоро вернемся, — удручённо сказал ефрейтор.

Колобок подкатился к краю изразцовой печи.

— Всего три вопроса. Первый: когда мы, наконец-то, покинем этот рассадник пьянства? Второй, он же задача: сколько мы проведём времени в Ларце Задольском, если в день вы выжираете по двадцать литров браги, мёда или пенника, а в подвалах терема я насчитал ещё пятнадцать сорокалитровых бочек хмельного?

Иван поднял дрожащую руку:

— Месяц протянем. А запасы рассольчика ты не прикинул?

— И, наконец, третий вопрос, — невозмутимо продолжил каравай. — У вас совесть есть?

— Выдра!!! — вдруг заорал Старшой и тут же повалился в кровать, подкошенный приступом дурноты.

— Кто выдра? — насупился Хлеборобот.

— Снилась мне, — простонал ослабший дембель. — Каждую ночь. Извела намёками, а я, тупица, никак не мог въехать.

Егор оторвался от утицы с рассолом, тревожно промолвил:

— Сдаётся мне, это белочка.

— Нет, брателло! Я тоже так думал, но это самая натуральная выдра. — Иван боялся открыть глаза, перед которыми тут же начинал крутиться потолок. — Что я, белку от выдры не отличу?

Увалень поднялся с постели, прошлёпал к близнецу, потрогал его лоб, пощупал пульс.

— Блин, чё я творю? Я же не врач, — пробормотал ефрейтор. — Как её лечить? Фиг знает.

— Успокойся, Айболит, — страдальчески усмехнулся Старшой.

— Понеслось, теперь ему родной брат Айболит, — горестно обратился к колобку Егор.

— Да не горячка это! — рассердился Иван, приподнимая веки. — Дай мне штаны.

Емельянов-младший подал армейские брюки.

Князь Задолья нащупал правый карман, запустил в него руку и, порывшись, выудил на свет железнодорожную отмычку, которая подходит ко всем вагонным дверям и носит странное жаргонное прозвище «выдра».

— Вот! — Старшой победно потряс железкой перед носом брата. — Это наше новое супероружие!

— Колобочек, позови Непредохроньку, — тихо сказал Хлебороботу Егор. — Боюсь, я один дольше и болезненнее буду его пеленать.

— Не надо никого звать! — обиженно крикнул Иван. — Не тупи! Это что?

— Ключ. Тот, из-за которого мы вывалились из дембельского вагона, твою дивизию!

— А как он ещё называется?

— Ну, «выдра».

— А мне снился кто?

— Конь в пальто! — огрызнулся ефрейтор. — Ты говоришь, что выдра. Но ты же не Николай Николаевич Дроздов. Сколько ты реальных выдр в жизни видел?

— На картинке сто раз, не сбивай меня, — отмахнулся Старшой. — И вообще, подвинься, я сяду.

— Тебе надо лежать, — заботливо вставил колобок.

— Блин, просто клиника в сборе, — засмеялся Иван.

— То орёт, то злится, то ржёт... — задумчиво пролопотал Емельянов-младший, освобождая близнецу место. — Выдра, значит, снилась?

— Ага, гладенькая такая, шёрстка блестит и мордашка... — Иван сложил руки перед грудью и приподнял верхнюю губу, демонстрируя два зуба.

— Кролик Роджер, в натуре! — расхохотался богатырь.

— В общем, как хочешь, но это именно она ко мне обращалась. — Старшой принялся внимательно разглядывать ключ-отмычку, будто ища кнопку или другой секрет.

— Вань. — Егор обнял близнеца за плечи. — Я понимаю, когда газета. Там буквы менялись и всякое такое... Или радиоприёмник. Схема, эфир, то сё. Но кусок металла... Надо с брагой кончать. Ты сроду так плотно и помногу не бухал, вот и надорвался.

Пальцы дрожали, ничего интересного на «выдре» не обнаружилось, младший упорствовал, и Емельянов-старший предпочёл спрятать вещицу до поры до времени.

Очевидно, ключница в очередной раз доложила управителю, что светлый князь изволили пробудиться, и усач нарисовался в покои.

— Княже, здоров ли ты?

— Спасибо, уважаемый, не жалуюсь, — ответил Иван, ожидая нового привета от собственного пьянства. — А что?

— Да вот, тревожно народу: вчера никаких заданий не дал, забав не учинил, уж не хворь ли приключилась?

— Ты это нарочно, да? — поинтересовался Старшой.

— Конечно, только за тем и явился. — Управитель отдал поклон. — Ну, разве что ещё напомнить об обещании твоём, как ты и велел.

— Всё! — Иван хлопнул себя по колену. — Говори, что за обещание!

— Поклялся ты, пресветлый княже, освободить нас от колдовских чар, кои были наложены на наш град три столетия досюль, — отчеканил усач.

— А как я это намеревался... то есть намереваюсь осуществить, я говорил?

— Вестимо, рёк. Ты собирался вылезть из кожи вон, — ответил мужик. — Только смею тебя уверить: сие не подсобит.

— А что подсобит? — Старшой ощущал себя полным кретином, впрочем, он уже начал привыкать к этому чувству.

— Думаю, тебе надо найти кудесника, который зачаровал наш град и заключил его в резной ларец, который ты великодушно открыл в сей благословенной местности, которая нам очень нравится.

— Имя?

— Зовут его Мракотуха по прозвищу Окорот.

Колобок еле слышно присвистнул.

— И где он? — У Ивана теплилась надежда, что дельце будет плёвым.

— Кто ведает? — развёл руками усач.

Дембель побарабанил ногтями по зубам, встал, прошёлся и задал последний вопрос:

— А за что он вас в ящик-то?

— Прости, княже, никто не помнит. Видать, колдовство такое.

— Всё ясно, уважаемый. Я этим займусь.

Мужик поклонился и покинул покои дембелей.

— Поздравляю, Иван, — насмешливо сказал каравай. — Ты поклялся встретиться с самым скрытным, странным и страшным колдуном, которого только знала Рассея.

— Имя знакомое, — проговорил Егор, шнуруя ботинок.

— Согласен, — вымолвил Старшой, напрягая память. — Вот! В самом начале наших здешних странствий! Помнишь, мы у травницы такой симпатичной на постое были?

— Кобелина ты, а не кролик, — прокомментировал ефрейтор.

— Деревня у них была ещё вся тупая какая-то, ну?

— Большие Хапуги! — выдал Емельянов-младший.

— Сто пудов, — радостно подтвердил Иван. — Травница нам рассказывала, почему они такие тупые.

Хлеборобот выкатился на середину комнаты.

— Права была ваша травница, — заявил каравай. — Мракотуха проклял Большие Хапуги века полтора тому назад. Заметьте, за хитрость и тягу к надувательству и прочей лёгкой поживе.

— Ну, отлично, отлично. Что это нам даёт? — озадачился Старшой. — Большие Хапуги между нами и Тянитолкаевом. Дело было давно, этот Окорот сейчас вообще, может, умер... Что ты ещё знаешь, колобок?

— Мракотуха ни за Правь, ни за Кривду. Одних жалует, вторых казнит, притом им не обязательно быть плохими, как хлюсты из Хапуг. Карал он и племя быстрожилов, хотя сначала очень их лелеял... Ни известного обиталища, ни любимых городов у него нетути. Вот и всё.

Пока Хлеборобот делился скудными данными, Иван прикинул, стоит ли нарушать данную по пьянке клятву. Выходило, что не стоит. Дело даже не в том, что себя перестанешь уважать, а в другом — нравились ему эти работящие красивые люди, и город ладный. И нельзя таких безвольных бросать. Мы в ответе за тех, кого приручили, как учил один французский военный лётчик.

— Прекрасно! — неизвестно к чему воскликнул Старшой, приступив к одеванию. — Теоретические изыскания результатов не дали, зато мы всегда можем обратиться к трём информационным спонсорам. К кому, Егор?

— К Бояндексу, к Ерепентиуму и... — Ефрейтор замялся.

— К Карачуну, я полагаю, — закончил список Иван. — Хотя я не сильно верю в его знания. Помнится, он сам отправил нас к Бояндексу.

Дембель замолк, натягивая брюки.

— Но! — энергично продолжил он, справившись с ширинкой. — Возле нашего старца сейчас отирается кое-кто чёрный, усатый и не менее умный, чем все вышеперечисленные.

— Баюн! — совершил интеллектуальный прорыв Егор.

— О, да ты у нас прямо-таки обладатель хрустальной совы, — подмигнул Старшой. — Жаль, ворон вчера упылил. Мы бы его послали с миссией.

— У тебя есть скороход, — напомнил Хлеборобот.

— Чёрт, да у нас тут просто генштаб какой-то! — Иван влез в китель. — Ты прав, мой круглый друг, мы пошлём Неждана. И именно в Торчок-на-Дыму. Почему, ефрейтор Емельянов?

— Ну, там тупо двое из списка, — просиял богатырь. — А чего это на тебя нашло?

— Наличие цели отвлекает от страстного желания похмелиться, — объяснил свой душевный подъём задольский князь.

Скорохода не было долгие четыре часа, и за этот тягучий срок оба воронежца и Симеоновичи не раз тоскливо всматривались в дно пустых кружек. Однако первым же утренним княжьим указом подвалы со спиртным были запечатаны, ключи переданы управляющему со словами: «Повелеваю открыть запасы хмеля не ранее, чем спустя неделю. Указ окончательный и отмене не подлежит!»

Завязывать, так завязывать.

От безделья провели смотр дружины. Бойцов набралось три сотни, зато каких! «Все равны, как на подбор», — это Пушкин точно про них сочинил. Крепкие красавцы в совершенстве владели строевой и боевой подготовкой, а крепить воинскую дисциплину им было незачем, потому что дисциплинированнее и мобильнее этих молодых служак Емельяновы в Рассее не видели.

— Просто идеально, — вздыхал Иван. — Так не бывает.

— Вот бы такую армию к нам, в Россию. Мы бы всех в бараний рог, — высказался Егор.

— Ты забываешь, что они, в некотором смысле, безвольные истуканы, — с грустью заметил близнец.

— А ты нас на армейке вспомни, — попробовал отшутиться ефрейтор, но остротка прозвучала фальшиво.

Мышь Гамаюн ублажала Симеоновичей пением и игрой на гусельцах.

Наконец явился скороход.

— А мы уж тебя не ждали, — обрадовался Старшой.

— Потому я и Неждан! — гордо объявил парень. — Простите, прикорнул слегка. Я ж сразу к дубочку, возле которого кот большой, Баюн, значит, ходит. Он со мной говорить — я в сон. Меня аккурат дедушко Карачун и растолкал.

— Давай ближе к делу, ага? — подогнал Иван.

— Дедушко меня отвёл в комнатку подвальную, где у него все нитки судеб висят, — продолжил обстоятельный скороход. — Показал нас всех, а потом говорит: «Вот Мракотухина нитка, и находится он сейчас на речке Чумазее, что за Тянитолкаевом ближе к Закатным странам. Пусть Иван поспешит, найдёт холм с одиноким кумиром. Там сейчас обитает Окорот».

— А что же, мне не ехать, что ли?! — вскинулся Егор.

— Карачун сказал, что нам под твоим началом надлежит без промедления выдвигаться к Яицким горам, а кои всё содеется, как дедушко видит, то Иван догонит нас в самое ближнее время.

— Ох, узнаю старика, — протянул Старшой. — Любит покомандовать, старый хрен.

Неждан вдруг отвесил Ивану щелбан в нос, аж слёзы брызнули.

— Ты чего?! — ошеломлённо спросил дембель.

— Дедушко рёк: «Старший из богатырей станет браниться, меня растением острым объявлять, так ты ему обязательно по носу щёлкни», — виновато пояснил скороход.

Симеоновичи стали вполголоса переговариваться:

— Большого провидческого ума старец!

— Надо же, дословно угадал!

— Поди-ка ты, чудодей...

— Да!..

Иван растёр нос, снова напустил на себя княжескую важность и постановил:

— Выезжаем практически немедленно. Делаем, как старик разрулил. Пора, ребята.

— А на посошок? — чуть слышно прошептал Незван, к которому ещё не полностью вернулся голос после схватки с Фербрехером.

— Указ все слышали? Нет выпивке! — Емельянов-старший приосанился и повернул голову чуть вбок. — Но жратвы и кваса возьмём.

Ещё час, и богатыри выехали в путь.

Остановив лошадь у ворот, Иван обернулся к провожавшим его горожанам.

— Мои замечательные верноподданные! Я уезжаю искать средство, снимающее с вас рабские чары. Если я сгину, прошу считать меня... считать меня... сгинувшим! Но я изо всех сил постараюсь, честное слово!

— Слава князю Ивану! — пропели верноподданные тремя хоровыми голосами.

Синхронный механический поклон подействовал на дембеля сильнее пинка.

За Ларцом распрощались с Егором, колобком и разудалыми Симеоновичами. Гамаюн уговорили остаться в городе.

Емельянов-младший наклонился, придержал кобылку Старшого за узду, пытливо посмотрел на близнеца.

— Зачем тебе это, братка?

Иван нахмурился:

— Князь я или хрен в обёртке?

— Второе вероятнее, — сказал Егор.

Старшой игриво ткнул кулаком в могучее плечо близнеца, отсмеялись, и володетель Задолья промолвил:

— Я слово дал.

И тронул бока лошади каблуками.

Семь кобылок понесли седоков на восток, а одна поскакала на запад.

Глава четвёртая, в коей Иван узнаёт больше, чем ему хотелось бы, а Егор несёт потери, бремя и чушь

Лишь один гражданин Не бежит, не дрожит — Это доблестный Ваня Васильчиков.

К. И. Чуковский

Полная луна серебрила молчаливые склоны. Ночной горный воздух был прохладен и буквально звенел от запахов, приятно щекотавших нос.

У выхода из пещеры лежал серый волк и пристально глядел на появившегося из тьмы Кощея Бессмертного.

— Предатель шерстяной, — процедил сквозь зубы колдун. — Трус.

— Послушай, Кощей, — спокойно сказал Вятка, не отводя глаз. — Ты чувствуешь, как всё катится в тартарары? Я — да.

— Одно из твоих звериных прозрений? — спросил с издёвкой чародей. — Так я тебе без чутья ручаюсь: всё будет в руинах и морях крови. Живые будут молить о смерти, мёртвые, кстати, тоже. Страдание — вот название грядущей эры, эры моего отца и, естественно, моей.

Буднично так сказал, и оборотню оставалось лишь поверить.

— А пока надо подготовиться к свадьбе, — объявил Кощей, подбросив и поймав сапфировое яйцо.

Вятка уставился на него внимательным взглядом.

— Твоё?

— Нет, невестушкино. Залогом, так сказать, верности. — Колдун сел на волчью спину, оборотень аккуратно встал на лапы.

— В замок?

— Нет, разрази тебя, за подарками! Мчи домой, мне нужно пережить грядущий позор.

***

Одинокое путешествие старшего сержанта запаса и по совместительству князя Ивана Емельянова к речке Чумазее протекло почти без эксцессов. Он скоротал две ночи в лесу, у костра, беспечно спал, полагая, что как-нибудь отобьётся, если уж репутация не поможет. Днём трясся в седле, много времени проводил, изучая «выдру», даже разговаривая с ней, но не преуспел.

«Идиот, говорящий с ключом. Подивитесь, зверь и птица», — усмехался над собой Старшой.

Второй ночью Ивану вдруг приснилось, что он дерево и его кусает выдра. Он очнулся от боли и тут же напрягся. Где-то за периметром территории, освещённой затухающим костром, что-то было. Выбранив себя за легкомыслие, дембель потянулся к мечу. Он ожидал предупреждающего окрика или стрелы в сердце, но зловещая тишина прерывалась лишь жалобными воплями далёкого канюка и треском догорающих веток.

«А ведь тебя уже брали тёпленьким в такой ситуации, — напомнил себе Старшой. — Умные люди на ошибках учатся, а ты?..»

Лошадь, стоявшая рядом с импровизированной лежанкой, нервно всхрапывала, мотала гривастой головой и била передним копытом в землю.

— Тихо, маленькая, — успокаивающе прошептал витязь.

С мечом в руке стало спокойнее, но парня не покидало чувство, что за ним пристально и недобро наблюдают.

«Ну, Конан, хренов варвар, хотелось подвига? Получи и распишись!» — Воронежец тут же одёрнул себя, мол, не скатывайся в словоблудие.

Он медленно сел, отполз к стволу дуба, возле которого устроился на ночлег, стал всматриваться в темноту поверх костра. Ни зги.

Нет, стоп! Какое-то движение справа.

Теперь слева.

«Плохо, противник не один», — отметил путешественник, ощутив бешеный впрыск адреналина в кровь. Чувства обострились, тело пришло в боевую готовность.

Не торопясь и не отрываясь от периферии, подложил в костёр пару запасных толстых сучьев.

Справа послышался вздох. Кажется, разочарованный. Слева тоже, вроде бы, потоптались, проявляя нетерпение.

— Значит, мы не любим огня, — прошептал Иван и накормил пламя ещё тремя немаленькими ветками.

Снова неразборчивое пыхтение и шевеление.

«Наверняка зверьё», — решил дембель.

Он выбрал из своих заготовок палку, оторвал клок от тряпицы, в которую задольские сенные девки завернули ему хлеб. Смастерил факел. Смолы или масла у Старшого не было, поэтому он запалил тряпку без пропитки.

Разгорелась, Иван резко поднял факел над головой и успел заметить-таки одного из визитёров прежде, чем он отступил во мрак.

У воронежца внутри всё похолодело: на границе света топтались умруны.

Он уже сталкивался с бродячим покойником, но тогда они с Егором еле отбились. Вдвоём с единственным. А здесь — не меньше пары! Как быть? Чем их одолеть?

Пламя, значит, не выносят.

Хорошо, что «выдра» вовремя его разбудила. Погас бы костёр, и поминай, как звали Ивана Емельянова.

— Круг начертить? — спросил себя дембель.

Из тьмы донеслось недовольное ворчание. Угадал?

Опасливо глядя по сторонам, Старшой медленно прочертил по земле кончиком клинка неровную окружность, замкнул её у себя за спиной. Костёр, богатырь и лошадь оказались «в домике». Разочарованные стоны. Очень хорошо.

Правда, спать почему-то перехотелось.

Наутро от умрунов не осталось ни следа, только Иван ещё долго всматривался в пелену невысокого тумана, готовый рубиться и... кричать от ужаса.

— Так бы и не доехал до родного дома, раззява, — сделал себе выговор воронежец.

К исходу третьего дня дремлющий в седле путник достиг заветного холма с кумиром.

Идол выглядел весьма любопытно. Кто-то вырезал из древесного ствола высокого, метров пять росточком то ли старика, то ли ряженого ребёнка с привязанной бородой. Вроде бы, посох в руке, но штанишки короткие, вроде шортов. На шее — крупные бусы из человечьих черепушек, на лысой голове — узорная тесьма, которая обычно повязывается, чтобы волосы на лицо не падали. Несуразица, в общем, хотя выстругано художественно.

К ногам этого мальчика-с-пальчик работы неизвестного древнего Церетели не так давно кто-то принёс богатую краюху, перепелиные яички да несколько немаленьких реп. Всё это было любовно уложено на рушник. Хоть слазь с кобылы и ешь. Не деревяшке же оставлять. Однако Иван посовестился, да и своей, ларецкой еды было ещё много.

С маковки холма открывались знатные виды: река, восточнее — леса, из которых и выехал дембель, западнее — фруктовые сады, а за ними, вдалеке — деревенька.

— Блин, и где этого мага и чародея искать? Хоть бы кто попался из местного населения, не в деревню же телепаться, — пробормотал Иван и направил лошадку вниз, к реке.

Логика подсказывала, что в деревню придётся заехать, но пусть хоть скотинка попьёт.

На берегу сидел, свернув ноги калачом, мальчишка лет двенадцати. Он что-то насвистывал и сноровисто кидался камнями в речку Чумазею, стараясь сделать как можно больше «блинчиков», то есть добиться от метательного снаряда максимального количества отскоков от поверхности воды.

После очередного броска Иван насчитал более пятнадцати «блинов», сбившись, когда камень совсем зачастил. Оторвав взгляд от реки, Старшой заметил, что мальчишка уже не свистит, более того, обернулся и теперь смотрит на него, щурится, словно оценивает.

Молчали довольно долго, потом паренёк сказал задорно, ничуть не боясь:

— Здоровствуй, земляк!

— Привет, малый, — поприветствовал смельчака Иван.

— А ты и верно не здешних мест будешь... — раздумчиво проговорил отрок и снова уставился на гальку, щедро усыпавшую берег.

— Ну, да, проездом. — Воронежский богатырь подошёл, сел рядом. — Как звать-то тебя?

— Да по-разному народ кличет, — скучающим голосом ответил мальчик, подбирая для броска следующий камень. — Кто Мракотухой зовёт, а кто и Окоротом.

У дембеля челюсть отвисла: он ожидал, что Мракотуха, он же Окорот, — древний старец-колдун наподобие седовласого Карачуна. А здесь чернявый подросток, занятый «блинчиками»...

— Чего глаза вылупил? — усмехнулся мальчик. — Ещё выскочат, не вправишь. Что же мне, по-твоему, ветхой развалиной полагается ходить? Это, представь себе, неудобно. Одышка, суставы ломит и скорости никакой. Сам ты почему молодой?

Иван растерялся. Постановка проблемы была какая-то извращённая.

— Ну, так, это... Девятнадцать мне... Почти.

Окорот-Мракотуха пульнул камень, но ему не понравился бросок. Ладонь протянулась вслед улетевшему снаряду и тот... вернулся! Мальчик ещё раз хмыкнул, только горше:

— Вот. А мне, когда я тут застрял, было двенадцать лет, земляк.

И так уж малый выделил последнее слово, и так уж он посмотрел на воронежца, что тому стало ясно — парень-то из нашего мира!

Догадка проступила на лице Старшого, и грустно улыбавшийся Окорот кивнул: не ошибаешься. А в дембельской голове бушевали торнадо мыслей: «Попал в двенадцать... Древний колдун, о котором тут только слухи ходят... Не вернулся... Что же он, вечно жить будет Питером Пеном Тянитолкаевского уезда?!»

— Почему же ты до сих пор не дома? — сипло спросил князь Задолья.

Мракотуха не торопился с ответом. Он раздумал повторять бросок, зачем-то спрятал камень в мошну, висевшую на старом кожаном ремне, опоясывавшем белую длинную рубаху, отряхнул ладони. За время этих манипуляций парень стремительно повзрослел. Прямо на глазах воронежца мальчик превратился сначала в юношу, потом в зрелого дядьку, а потом в пару секунд состарился до состояния Карачуна, которое Иван мысленно признавал эталонным для вещих дзядов.

Особенно отвратительно в этой трансформации выглядел рост волос. Чёрная борода и усищи шевелились, словно живые, тянулись вниз, а потом вдруг побелели и замерли.

— Так лучше? — Голос Окорота стал скрипучим, как петля деревенской калитки.

Старшой промолчал.

— Знать, любопытственно те, отчего я в сих краях остался? Спервоначала не смог вернуться, а потом — просто расхотел. Ты сколько тут колобродишь?

— Примерно два месяца.

— Ага... — Старец Мракотуха поскрёб дряхлыми пальцами подбородок. — Тогда ты ни рожна ещё не разумеешь. Ни кем ты тут являешься, ни какими дарами награждён...

— Ну, кем-кем? — Дембеля немного задел тон Окорота, будто он тут «дедушка», а Иван самый натуральный «дух». — Я — князь. Брат мой — сильнейший богатырь.

— О, да ты ещё и не один! Положеньице. То-то я в последние пару месяцев лёгкий упадок сил чую... — Мракотуха покачал головой. — А ты прыткий. Князь, говоришь? Ну, мне и лет меньше было.

Старец углубился в мысли, зашевелил беззвучно губами, то и дело вскидывая брови и тут же хмурясь, а воронежец с интересом наблюдал за тем, как он оправдывается перед собой. Правда, оказалось, что Окорот занимался несколько другим, а именно — ворожил.

Перед колдуном прямо из воздуха соткалась полупрозрачная сфера. Она вращалась, переливаясь всеми цветами радуги, а затем замерла, став довольно зримым плоским предметом, более известным как блюдо.

Круглое. С каёмочкой.

Оно висело перед Мракотухой, не думая падать.

Порывшись в мошне, старец достал наливное яблоко, как бы взвесил на ладони, и оно само собой поплыло по воздуху к блюду. Иван уже догадался: сейчас плод начнёт «кататься» по блюду, и в эту затхлую глубинку придёт сказочное телевидение.

Так оно и вышло.

Яблоко принялось неистово кататься по каёмочке, постепенно слившись в алую полосу.

— Бояндекс или Ерепентиум? — спросил себя Окорот. — Ерепентиум!

Дембель стал свидетелем установления магической связи с древним болотным чудищем, которое брат Егор опознал как старый компьютер. И, кстати, чуть не погиб из-за его злобного нрава. Зато Ерепентиум знал абсолютно всё. Но сможет ли Мракотуха получить от вредного создания нужные сведения?

Когда было прочитано неразборчивое заклинание, похожее на писк комара, свист змеи, шелест сыплющегося в стальную цистерну гравия и шуршание твёрдой бумаги, центр блюда прояснился, и в его центре появились точечки-глаза, вертикальная палочка-нос и горизонтальная закорючка-ротик.

— Чё надо? — услышали колдун и дембель раздражённый синтезированный голос.

— Цыц, железка! — прикрикнул Окорот. — Покажи жизненный путь братьев-богатырей Ивана и...

— Егора, — подсказал Старшой.

— Во-во. И притом покороче.

Видимо, Мракотуха имел над Ерепентиумом огромную власть, потому что болотный всезнайка беспрекословно стал транслировать очень быстрое кино, в героях которого воронежец легко опознал себя и близнеца. Началось оно выходом Емельяновых к ритуальному костру чёрного колдуна Перехлюзда, потом были скитания и подвиги вплоть до сегодняшнего дня, но они мельтешили, словно при быстрой перемотке. Вспомнился Ларец и шустрые строители бестолковой башни, только здесь скорость куда как повыше. Многого Иван не успел даже заметить, не то, что осмыслить.

А Окороту, похоже, было вполне вольготно. Он усвоил два месяца жизни воронежцев за четверть часа и даже не устал. Махнув в сторону блюда, колдун развеял чары, яблоко завершило бешеное вращение и вернулось в сухощавую руку, а затем и в мошну. Волшебная посуда с идеально плоским экраном растворилась, и след простыл.

— Да, тут на десятерых хватит, — то ли одобрил, то ли укорил братьев Мракотуха. — Ажно пробудилось живое человеческое чувство опаски. Боязно мне с вас.

— И не только тебе. Нас ещё и Карачун побаивался, — не без хвастовства отрекомендовался дембель.

— Ты того, не хорохорься. — Колдун рассмеялся. — Я ж всё-таки все ходы тут знаю. За восемь веков разведал.

Каждое новое слово Окорота становилось для воронежца подлинным откровением. Теперь ещё и эти восемьсот лет...

Поднявшись на ноги, кряхтя и неразборчиво бранясь, старик отряхнул широкие штаны и поковылял к холму. Сказал сварливо, не оборачиваясь:

— Пойдём, гостем будешь.

Ивану ничего не оставалось, кроме как последовать за гостеприимцем, ведя вдоволь напившуюся кобылку на поводе.

Взобравшись на холм, Окорот деловито собрал под кумиром подношения.

— Чего смотришь? Это меня село кормит, — буркнул Мракотуха дембелю.

Затем неспешно спустились к лесу, вошли в рощу по хорошо утоптанной тропинке.

Сразу за пышными кустарниками обнаружилась простая, но ладная изба с широким двором. Ни брёвна, ни кровля, ни забор с сараем древними не выглядели.

Прошли по двору, засеянному репой и луком. По расчётам Ивана, начинался декабрь, и хотя из-за тепловой катастрофы, которую учинил Злебог, до сих пор стояла жара, перемежавшаяся дождями, воронежец не верил в то, что репа успеет вызреть.

— Не поторопился сажать-то? — насмешливо спросил Иван Мракотуху.

— У меня на этой поляне круглый год лето, — пояснил хозяин, отставляя в сторону палку, подпиравшую дверь.

Внутреннее убранство поразило гостя непозволительным роскошеством и безвкусием. Здесь были золотые канделябры, мебель чёрного и красного дерева, серебряная посуда, медная кровать с кучей перин и подушек, на подоконнике стояли в немом карауле солдатики, филигранно вырезанные из слоновой кости. У печи, покрытой изразцовой плиткой, притулилось сплетённое из ивы кресло-качалка, середину занимали малахитовый стол и бордовые мягкие кресла, видимо, сработанные местными мастерами по воспоминаниям Окорота.

В тёмном углу гордо возвышался золотой унитаз. Он окончательно добил Иваново чувство прекрасного.

На мелочи вроде персиянских ковров да драгоценных безделушек парень уже и не отвлекался.

— Нравится? — взыскательно поинтересовался хозяин.

— Не-а, — откровенно ответил Емельянов-старший.

— Вот и добро. — Колдун хлопнул в ладоши, и дом тотчас приобрёл вид простой, но крепкой сельской избы.

Никаких излишеств.

Единственно, остался унитаз.

— А это? — Иван указал на золотую поделку.

— А он просто настоящий, — отмахнулся Мракотуха. — И удобный. Я к нему волшебную выгребную яму подвёл. Не во двор же бегать.

Сели поужинать при лучине. Дембель достал свой припас, хозяин разложил подношения и достал из сундука тёмный кувшин с квасом, разлил по грубым глиняным кружкам.

— Сам ставил, на меду.

Напиток и верно был хорош: ядрён и вкусен.

Некоторое время молча ели. Потом старец снова завёл беседу.

— Ты ещё не почувствовал. — Мракотуха помолчал, подбирая слова. — Этот мир очень податлив, хоть и своеволен. Я здесь давно живу. Просто живу. Захочу — буду старцем, перехочу — сяду мальцом камни в речку швырять. Мы с тобой для этого мира — боги. Ты выиграл пару войн простыми предметами своего мира...

— Нашего, — исправил Иван.

— Что? — Окорот выглядел сбитым с толку. — А, да-да, нашего. Не отвлекай. Вот о чём я?

— О том, что этот мир для тебя — игрушка с настройками.

Хозяин изменился в лице.

— Что ты вообще понимаешь в этом мире и во мне? — гневно прокричал он. — Слышал о роде быстрожилов? Они севернее Мозгвы кочуют изгоями, к ним стараются не ходить, потому что страшно. Знаешь, что такое «рос не по дням, а по часам»? Это значит, в двадцать четыре раза быстрее. И если нормальный человек живёт около шестидесяти лет, то эти — два с половиной года. Ты это представляешь?

Старшой замотал головой.

— Вот именно, уму непостижимо. Беременность длится одиннадцать дней. Ребёнок начинает ходить через двадцать три дня. Спустя два года это очень зрелый, готовящийся к уходу человек. Но они приспособились, они многое успевают. Да, у них есть чему поучиться. Они не тратят времени впустую. Но они несчастны. — Мракотуха помолчал. — А я жил с ними, стараясь расколдовать. Ничего, кроме беды, не вышло.

— Сам себе противоречишь, — сказал Иван. — Живёшь хрен знает сколько веков, камешки в воду кидая...

— Какой ты тупой! — с досадой воскликнул волшебник. — Ну, нельзя мне! И, за вами наблюдая, то же самое вижу! Как ты не поймёшь, чудак-человек? Ты добро делаешь, и тут же зла становится больше. Лютую орду остановил — новая лезет. Чудище одолел — тут же на дорогу ещё страшнее выползает. Ты срубаешь одну голову, а вместо неё три отрастают...

— А прижигать не пробовал по старинному рецепту? — усмехнулся дембель.

— Умник выискался. — Чародей сплюнул на пол. — Кого прижигать, людей? Быстрожилы, когда раскумекали, что моё присутствие продлевает их жизнь до трёх лет, напоили меня сонным отваром, связали, потом взрезали пятки и вложили в раны щетину — конский волос. Знаешь, какая подлая штука? Заросло, но не наступишь — больно делается, в пятке нервов-то... Не убежать.

— Ты же волшебник, — с сомнением возразил Иван. — Улетел бы.

— Они и это предусмотрели, не беспокойся, — усмехнулся Окорот. — Руки сковали, в рот палочку. Ни заклинания сказать, ни руны написать. Первый раз бежать попробовал, так они меня вкопали по шею, чтобы не чудил.

— Как ты выбрался?

— Палочку перегрыз. Она, правда, крепкая была. Но я за ночь справился. Нашептал им в сердцах таких бед, поныне стыдно, да сделанного не воротишь...

Мракотуха катал глиняную кружку по столу, глядя, как в ней переливаются остатки кваса.

— А с ларцом что, тоже не воротишь? — наконец-то перешёл к делу Старшой.

— Я так и понял, что ты из-за них приехал, — сказал Окорот. — Наказал я их.

— За что?

— Есть провинности.

— Блин, тебя как хоть звать-то по-нашенски? — Дембель стукнул по столу кулаком. — Мракотуха, чёрт. «Муха, муха, Мракотуха, позолоченное брюхо...» Да подавляющее большинство людей имеют провинности. Подавляющее большинство людей хотят, чтобы твои или мои умения служили им!

— Подавляющее большинство, подавляющее большинство... А кого подавляет это твоё большинство? — вскинулся хозяин, разом помолодев примерно до Иванова возраста. — Тёзка я твой. А фамилию забыл. Умелец ты смешивать разговор с беседой. Ты думаешь, я со зла? Мстил быстрожилам? Ну, наверное. Походи на цыпочках семь лет. Главное, я с ними старцем себя держал. Попробуй помолодеть — пятки сразу изнутри посечёт! Тьфу, опять сбился на них. Мы о городе из ларца, да?

— Не только. — Старшой не на шутку завёлся, потому что ему претили россказни Окорота, он считал, что колдун похож на богатея, который не хочет поднять на борт своей яхты бедных рыбаков с тонущей утлой шлюпки. Единственное, этих рыбаков чертовски много, а на себе весь мир не утащишь, вроде бы. Но можно ли остаться в стороне?

— А о чём ещё?

— О тебе.

Хозяин прикрыл глаза, состарил себя до седоватого мужика, с плохо скрываемой досадой промолвил:

— Ты молод. Вот, пришёл просить за Ларец, а внутренний протест ведёт тебя к ссоре с тем, от кого зависит... Что зависит? Слово дал? — Мракотуха дождался кивка. — Видишь, слово... Это, в оконцовке, единственное, кроме жизни, что есть у человека твоих лет. Вот детишки ещё народятся...

— А у тебя были? — прервал Иван.

— Были. И сейчас есть. Только они старятся и помирают, я ж не Кощей какой-нибудь, чтобы жизнь из себя или собственных детей изымать. Меняет это душу, делает неполноценной.

«Понеслась педагогика», — мелькнуло у дембеля.

— Кстати, о Кощее, — перебил себя Окорот. — Знаешь, что такое атомная бомба?

— Шутишь? Ясен перец, знаю, — рассмеялся Старшой. — А причём тут Кощей?

— У него есть одна, — серьёзно произнёс хозяин. — Так что, если хочешь его победить, придумай, как обойтись без взрыва. Ты тут, как я узрел, цельные армии побивал газеткою? Теперь представь, что ядерный заряд сделает.

Воронежец медленно переварил поток новых вводных. Дело приобретало оттенок гиблого.

— Слушай, а откуда ты зна?.. А, какая разница... Чёрт, надо догнать Егорку...

— Догонишь, — успокоил его Мракотуха. — Утро вечера мудренее.

— А Ларец?

— Завтра. На печь не пущу, вон, топчан займёшь.

***

Поначалу путешествие к Яицким горам, вроде бы, задалось. Погодка была ясная, но не особо жаркая, птички пели весело, душа радовалась.

Егор Емельянов изредка отправлял Неждана вперёд, на разведку, и путь был чистым, и компания весёлая. Симеоновичи шутили, пели, а колобок рассказывал военные побасни двух видов. Первые, безоговорочно смешные, назывались анекдотами. Вторые, более деревянные и сомнительные — анекдзотами.

Неприятность случилась ночью, когда на посту дежурили Незван и Неподгадыш. Лошади разволновались, вырвались, и Симеоновичи ловили их до утра, а к обеду пала первая, под Невытерпешко, и к вечеру осталась лишь каурая Егора, которая единственная не убежала из лагеря.

— Не иначе, кикимора, — просипел Незван, и братья с ним согласились.

Ефрейтор не слишком поверил деревенским суждениям, полагая, что глупые кобылки потравились какой-нибудь ягодой, пока колобродили по лесу.

Снова пришли тяжкие думы о невезучести: «Неужели всё из-за меня, несчастливца? У Ваньки-то наверняка такого косяка не случилось бы». Странная логика, но если уж здоровенный богатырь начинает комплексовать, то делает это основательно и с размахом.

Видя грустного командира, Симеоновичи тоже приуныли, но старались бодриться, хотя лошадок было по-человечески жаль.

Следующей ночью пала и каурая. Егор едва не плакал, он привык к умному спокойному тяжеловозу. Дальше, значит, пешком.

Емельянов-младший долго стоял над мёртвой кобылой, потом отошёл и сказал сидевшей у костра семёрке:

— Слушайте, ребята, я только сейчас подумал... Вы ведь не обязаны идти со мной к Яицким горам. Вы давно уже никому и ничего не обязаны, с самого поражения в Тянитолкаеве...

— Ух ты, а мы даже поспорили промеж собой, заведёшь ты этот разговор или нет, — с улыбкой ответил за всех Неподгадыш.

— Не удивляйся, Егорий, нам с тобой и братом твоим страсть как интересно зажилось, — добавил Неждан. — Ты нам, возможно ли такое предположить, открыл путь в защитники Рассеи.

— Эрэфии, — исправил Недогляд.

— Сиди, кулёма! — Непредохронька отвесил зоркому парню ласковый подзатыльник.

— Нет, Недогляд, именно Рассеи, — продолжил скороход. — Она у нас долгое время имени не имела человечьего, стародавнего, а Егорий с Иваном его вернули. Все говорят, мол, рассеянные, потому-то и Рассея. А вы вспомните, что нам батька Симеон, лучший Тянитолкаевский пекарь, пока жив был, говаривал? Рассея — это раса сеятелей. Мы жито растить рождены, а получается, что сначала надобно поле своё от всякой погани очистить. И вы, Егорий, показали с братом, как это деется. Так что, мы с тобою до конца дойдём, до самого Пекла, ежель потребуется. Рога Злодию отвертим и куда надо вобьём!

— Дело говоришь, Неждан! — подхватили Симеоновичи. — Мы с тобой, Егорий!

— Даёшь Кощея! — заверещал колобок. — С Иваном да Егорием всех объегорим мы!

— Спасибо вам! — Ефрейтор Емеля всё-таки отвернулся, скрывая от друзей слезу.

— Ишь, стоит, как пень при дороге, — по-доброму подколол Неподгадыш.

— Ага, как камыш над водою, — согласился Неждан.

— Ну, встал, как Игнат, ничего не знат, — всплеснул руками Невсрок.

— Как Офрося, ничего не просит, — оценил скромность командира Невытерпешко.

— Как Арина, рот разиня, — добавил Непредохронька.

— Как колода, концом в болото, — просипел Незван.

— Стоит, как кошка над мышью, — вставил свои пять копеек Недогляд.

— Нет, брат, это ты не к случаю ляпнул, — осудил Неподгадыш.

— Ну, я глазами силён, а не языком, как некоторые, — огрызнулся проштрафившийся.

«Прямо, д’Артаньян и семь мушкетёров», — подумал Егор и сказал:

— Тогда гасим костёр, собираемся и вперёд!

Шли молча. Емельянов-младший в одной руке нёс Хлеборобота, другой сжимал рукоять кладенца, висевшего на ремне, и думал о словах скорохода. А ведь и верно, если перечислить все события, которые близнецы пережили вместе с храбрыми жителями этой сказочной страны, то получится прекрасный учебник по защите Родины.

— Это ты хватил, — попенял себе ефрейтор. — Поскромнее надо быть.

Во второй половине дня витязи выбрели к небольшому городку, а, скорее всего, вовсе посёлку, стоявшему между лесом и широкой рекой.

В полупустом постоялом дворе с громкой вывеской «Рай для путника» нашлись ночлег, пища и даже выпивка. Помня о неприличном запое в Ларце, Егор осторожно заказал кувшин браги. Для аппетита.

Бородач-хозяин подал тушёное мясо и брагу. Разлили по кружкам, стукнули за удачу, но никто не допил — слишком горько и вонюче сделалось во рту.

— Что за гадость? — не удержался от возгласа Неждан.

Целовальник указал на человека, сидевшего в дальнем углу харчевни:

— Вон мой поставщик-бражник, с него и спрашивайте.

Скороход в мгновение ока оказался перед бракоделом.

— Ты чем людей поишь, лиходей?

Щетинистый патлатый мужик, перед которым стояли три пустых кружки, икнул и заявил, глядя строго мимо Неждана:

— Захлопнись, невежа! Мой род издревле варил брагу. Я её, можно сказать, с молоком матери впитал!

— Сколько здесь стоит драка? — поинтересовался у трактирщика скороход, но тут брагодел-бракодел ещё раз икнул и уронил голову на стол.

— Слава Неждану, победителю! — завопил колобок, разряжая обстановку.

Рассерженный скороход вернулся за стол, но тут появился новый повод для гнева: жаркое оказалось горьким и пересоленным.

— Эй, хозяин! — позвал Неподгадыш, благоразумно удержав за плечо брата-скорохода, который, очевидно, собрался бежать и колотить корчмаря.

Предупредительный целовальник возник возле стола.

— Чего изволите, земляки?

— Задольские волки тебе земляки, — буркнул Незван, протягивая трактирщику ложку. — Отведай-ка, что подал.

Посуровевший корчмарь зачерпнул варева, подул и отправил в рот. Скривился, как старуха-ведьма.

— Что за ерунда? — озадачился хозяин. — Погодите, гостюшки дорогие, я на кухню схожу.

— Надо было другой постоялый двор найти, — сказал Егор.

Хозяин вернулся с поваром, оба несли новые порции еды.

— Простите, государи мои, но тут произошла какая-то ужасная оплошность, — учтиво проговорил трактирщик. — Вот, кушайте на здоровье.

Старые чашки исчезли, перед странниками возникли свежие. Богатыри осторожно попробовали. Вкусно.

Но на душе у ефрейтора было неспокойно. Неудача за неудачей.

Решив с утра пойти на ярмарку за новыми лошадьми, Емельянов-младший и Симеоновичи улеглись почивать. В полночь в дверь снятой ими палаты постучали. Встревоженные витязи соскочили с коек, Неждан осторожно отворил. Никого. Тишина.

— Баловство какое-то детское, стыдно же. — Неподгадыш очень не жаловал тупые розыгрыши.

Улеглись, заснули. А через час в дверь снова забарабанили. Уже ногами.

— Ах ты, спинокусы! — Скороход рывком сорвался с постели, распахнул дверь и остолбенел. — Братцы, опять ни души!

Таинственный хулиган стучался ещё раз. Сон был непоправимо испорчен.

— Ладно, — промолвил колобок. — Я всё одно бодрствую. Выпускайте меня в коридор. Постерегу.

— А тебя не похитят? — озаботился Неподгадыш.

— Даже если и так, то я завсегда уйду, — пообещал Хлеборобот. — Я же и от бабушки, и от дедушки...

— Всё-всё, выставите его за дверь, — простонал Егор, накрывая голову подушкой.

Стоило караваю заступить на пост, и покушения на покой путешественников прекратились. Они поворочались, повздыхали и худо-бедно задремали, только ведь вскоре пришлось вставать — пропели вторые петухи.

Полуголодные, не отдохнувшие, донельзя раздражённые Симеоновичи во главе с ефрейтором, на плече которого примостился колобок, выдвинулись на местный рынок.

Это была типичная для этого мира провинциальная ярмарка, каких Егор повидал немало. Лавки с товарами, телеги, небольшие шатры, зазывалы, покупатели, скоморохи, ворьё, щепетильники-коробейники, пузатые купцы, стройные охранники, зловещие бандиты, простоватые сельчане с нехитрой снедью, гордые мамаши, юркие дети, весёлые скоморохи и сладкоголосые певцы... Ничего примечательного.

Запахи, как всегда, смешивались в самых неожиданных комбинациях — от сдобных сладостей до упряжи, резко пахнущей грубо выделанной кожей.

Емельянов-младший уверенно повёл свою ватагу на двор, где торговали лошадьми.

С выбором тут были явные проблемы. Во всяком случае, ни одного тяжеловоза для ефрейтора, но и скаковые все сплошь поражали ледащей худобой.

Невесёлые хозяева торговали задёшево, но кому нужна тощая кляча? Ехать-то надо прямо сейчас.

Богатырь откровенно растерялся. На помощь пришёл хитроумный Неподгадыш:

— Давай присмотрим пару более-менее добрых лошадок, докупим телегу и двинем не по-рыкарски, а по-нашенски, по-крестьянски?

Более здравых идей не родилось, так и поступили. Вскоре восемь крепких парней катили в телеге, запряжённой в двойку. На сене лежалось вольготно, ветерком обдувало, чем тебе не кабриолет?

Уже покидая базар, Егор велел Невсроку, назначенному возницей, остановить транспорт и заявил:

— Вот чего я подумал. Нам нужен проводник. Бывалый ходок или учёный человек, который знает путь к Яицким горам.

Симеоновичи одобрительно зашумели, пугая только что купленных, не привычных к их бурному общению кобылок.

— Тпру, — осадил Невсрок.

— Я тут мельком видел ряд, где сидели всякие писари и книгопродавцы, — сказал Невытерпешко. — Может, харатью с картой присмотрим?

— Дельно, — согласился ефрейтор. — Так, со мной ты, раз видел, и Неждан. Остальные ждите тут.

Снова углубившись в пёстрый мир ярмарки, делегация попала в самую гущу какого-то конфликта. Дело было как раз в одном из закоулков, где располагались торговцы мудростью и грамотой.

— Мракобесы! Храпоидолы! Вандалы! — верещал какой-то мужичок, отталкивая от себя нескольких писарей.

Егор понял, что это писари, по чернильным пятнам на рукавах, которыми те активно махали на крикуна.

— Что бы ты понимал, недоучка!.. Иди в лес, учи медведей!.. Воскуряй бамбук, киса!..

Многие вычурные пожелания приходилось выслушать спорщику, но он не утруждал себя вниманием, не отставал от писарей:

— Возлюбите бабу Ягу, суесловы! О, сыновья пса и блудницы! Вы не имеете права подходить к чернильнице ближе, нежели перелёт стрелы. Вы порочите имя учёное собственным существованием скудоумным! Вы, вы, вы...

Противники перешли от словесной дискуссии к физическим доказательствам правоты.

— Отставить! — возвысил голос ефрейтор Емеля. — Расступись, книжный люд!

Чернильнорукавые разошлись, оценив мощь молодого богатыря.

Отбивавшийся от них, а, скорее, наоборот нападавший гордо расставил ноги, и с вызовом глядел на витязя, колобка на плече и Симеоновичей снизу вверх.

Откровенно говоря, этот мужичок напомнил Егору большого многознатца и книжника Неслуха Летописца, с которым братья Емельяновы путешествовали из Трочка-на-Дыму в Мозгву. Та же плешь, та же бородёнка, востренький нос и подвижные глаза, даже чернильница похожей формы на шее. И плевать, что у обидчиков невысокого скандалиста такие же.

Одет плешивец был, как сельчанин: не по погоде зипун, зато безрукавный, лапти лыковые с онучами, колпак поярковый подмышкой, а за спиною плетёная сума. Зипун, правда, белый, с красными оборками. Онучи прихвачены накрест красной шерстяной тесёмкой, и под коленями подвешены бубенцы.

То ли книжник, то ли скоморох, то ли дзяд[1]. Так или иначе, сходство с летописцем сыграло свою роль: Егор сразу испытал к незнакомому задорному мужичку симпатию.

— Вот чучело, — прокомментировал колобок.

— Ты кто таков? — спросил ефрейтор плешивого.

— Аз есмь Акакий Дураков сын, мудрец народный.

— «Имя — зеркало души», — вспомнил название виденной книжки дембель. — Твоё?

И хотя со стороны этот обмен репликами звучал совсем иначе, чем подразумевал ефрейтор, и народ покатился со смеху, Акакий ещё больше выкатил тщедушную грудь и важно изрёк:

— Се есть мой труд, кой аз написал, всего лишь приноравливаясь к новому перу.

— Ну, погоди, мы тебе это перо знамо куда вставим! — выкликнул один из чернильнорукавых, и, невзирая на авторитет богатыря, к автору бестселлера об именах вновь потянулись руки и даже ноги.

Дураков сын позора не стерпел и под победное улюлюканье противников ретировался куда-то за шатры.

— Умиляюсь я местной интеллигенции, — сказал себе под нос Емельянов-младший.

Он, Неждан и Невытерпешко стали расспрашивать успокоившихся учёных людей, есть ли у них карта Эрэфии, путеводитель до Яицких гор или, возможно, кто-то из них или их знакомых мог бы выступить проводником. Все расспросы увенчались сокрушительным фиаско. Мало того, что ни карт, ни путеводителей здесь не ведали, так ещё и норовили втюхать под шумок свой товарец! Настойчивые витязи, к удивлению писарчуков и книжников, никак не разводились ни на «Жизнеописание блудницы, оказавшей знаки внимания тридцати трём морским богатырям и дядьке их Черномору», ни на «Горячую индустанскую любовь в берестяных картинках со сладострастным узорочьем», ни даже на «Сто способов неутомимо держать плавник любви над её же волнами». Упрямцы желали к Яицким горам.

Вернулись к обозу раздосадованные и растерянные.

— Ни хрена тут нету, — пожаловался воронежец, плюхаясь в сено.

— Трогаем? — спросил Невсрок. — Спросим дорожку у народа, народ не соврёт.

— Мой господине! — раздалось со стороны рынка. — Господине!

Путники обернулись, чтобы лицезреть бегущего к ним Акакия. Подколенные бубенцы звенели и вселяли веселье.

— Ну, чего тебе, неугомонный? — Егор улыбнулся скудной спринтерской технике многознатца.

Книжник добежал до телеги, опёрся на неё и несколько секунд старался отдышаться, наклонившись и отплёвываясь. И вдруг заговорил с бешеной скоростью:

— Мой господине, богатырь-боярин, аз есмь припадал, аки пчела ко различным цветам, и, избирая оттуда сладость словесную, превозмог науки како малыя, тако великия.

— Давай-ка без выпендрёжа, по-русски, — нахмурился Егор, начиная догадываться, что поторопился с оценками.

— Каюсь, каюсь во грехе суесловия! — горячо подхватил Дураков, не выпуская как бы невзначай тронувшейся телеги из цепких пальцев.

«Вот же прилип репьём!» — подумал Емельянов-младший.

— Чего тебе надо?

— Беден и беззащитен аз, то бишь, я, — залопотал Акакий, глядя на ефрейтора Емелю преданно-собачьими глазами. — Слыхал, будто ты направляешь коня своего богатырского да дружинушку хоробрую до самого Яицкого хребта.

— Ну... — Егор принялся усиленно решать, какая из двух кобыл, запряжённых в телегу, подходит под описание богатырского коня.

— Возьми мя с собою, скрась бытие свое беседою учёной! Повели, богатырь, да и пойду за тобою следом, дорогу подсказаще, за хвост коня твоего держаще...

— ...И по лбу копытом получаще, — добавил Неподгадыш.

— Не отринь меня, — ныл книжник. — Ибо издохну, аки шелудивый пёс, без лицезрения образа твоего!

— Я тебе что говорил про речь? Не юродствуй!

— Всё, всё, изгоняю слово вычурное, приветствую речения простодырыя, подлыя, — торжественно пообещал Акакий.

— Значит, твои подельники дороги к горам не знают, а ты знаешь? — подал голос Неждан.

— Не оскорбляй мя, спутник моего господина! Се — пустые людишки, во лжи науку замаравшия! Окромя прелюбодейственных грамоток да корявого составления писем ничего не ведающи! Главу пеплом посыпаю, когда зрю их неумелость неуклюжую! Где уж им до меня, разума у природы да люда набравшего? А я промерял лаптем лыковым да посохом ясеневым всю нашу землицу-матушку от сарацинской степи до вечноморозных оленеводов. Куда надо, отведу, порукою тому все мое знания, на алтарь науки возложенны.

— Ладно, возлагай тело свое на солому, — постановил Егор. — Вряд ли много нашего припаса съешь.

— Большая ошибка, — проворчал колобок.

— Что ты имеешь в виду?

— Как минимум то, что он мало ест. — Тут Хлеборобот перешёл на просторечный: — Такие кощуны жруть в три горла, а толку с них, как с козла молока.

— Ты думаешь, он не покажет нам дорогу? — нахмурился богатырь.

— Я думаю, ты спорол чушь, наняв это недоразумение с бубенцами.

— Но, залётные! — гаркнул Невсрок, и телега попылила на восток.

[1] Дзяд — нищий бродячий старик.

Глава пятая, в коей близнецы решают неподъёмные задачки, а Кощей Бессмертный расстаётся с холостяцкой жизнью

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Л. Н. Толстой

Спалось у Мракотухи распрекраснейше.

Бодро вскочив с топчана, Иван оделся и вышел из пустой горницы. Окорот копался в огородике, жалуясь вслух на старческую спину.

— Утро доброе, хозяин! — поприветствовал его дембель.

— Поживёшь с моё, много будешь знать о доброте утренней, — проворчал колдун. — Умойся вон из кадки да напейся молока из кувшина. На завалинке сыщешь.

— Откель молоко-то?

— Олениху подозвал. Достоинства владения магией.

Старшой воспользовался кадкой и кувшином, почувствовал себя новым человеком. Можно было вернуться к недосказанному:

— Спасибо! Слушай, тёзка, а из какого ты времени сюда выпал и как?

Окорот оставил сельскохозяйственные хлопоты, развернулся к гостю.

— Точного года не помню, что-то в канун двухтысячного... Аккурат Николашку третьего на престол повенчали.

— Чиво?! — Таких шуток Иван чертовски не любил.

— Того, — хмуро передразнил хозяин. — Петроград, наверное, месяц от высокородных иностранцев лоснился. Президент с премьер-министром открыто о затратах сокрушались. На этой волне впервые за семьдесят лет в государственную думу большевики попали.

— Ну и память у тебя, — недоверчиво протянул Старшой.

— Я эту муть запомнил, потому что мне в гимназии «неуд» влепили по истории государевой семьи за этих большевиков и события семнадцатого года. Вот притча! Ты спросил, и оно само полезло. — Похоже, Мракотуха увлёкся. — Там их главарь чуть государственный переворот не устроил, но столицу отбили, а через год вернули России царя, но, конечно, не отреченца... Всё, будет. Не о том глаголем! Пора тебе, седлайся.

Дембель собрался, обиходил кобылку и вывел её со двора и далее по тропинке через поросль шиповника.

Окорот уже ждал на поляне.

— Слушай, не перебивай, глупых вопросов больше не задавай. Порядок в Ларце спокон веку был самым главным делом. Иной раз доходили до лютостей. Меня бросили в долговую яму из-за нежелания платить виру за сморканье на мостовую. А у меня то десятилетие как-то не задалось, всё больше потери какие-то, я ж, да будет тебе известно, долгие годы сеял семена самых знатных ныне генеалогических древ. Но всяко, за всеми родичами не уследишь, и я после того кризиса в отшельниках пробавляться чаще стал. Значит, заточили. Из ямы ночью выплыл, стражу раскидал. К их князю в почивальню явился, мол, повинись за перебор, прощу. Тот усищи растопырил, мол, не бывать по-твоему, колдунишка захожий. Слово за слово, в общем, прекрасный подарок получился тогдашнему персиянскому шаху, к которому я шёл выкупать двух своих дочек из рабства. — Мракотуха перевёл дух. — Учти, салага, я не оправдываюсь, а просто, чтоб ты знал. Хочешь их освободить, дерзай. Собери их на площади и объяви им волю.

— И всё?!

— Нет, можешь ещё порты стянуть и хозяйством перед ними потрясти! — прорычал чародей. — Я же велел помолчать! Да, это всё. Но главное впереди. Вот я под утро наворожил тебе три дороги. Слева — в Ларец. Посредине — к твоему брату. Правая — к подземелью и замку Кощееву. Выбирай. Желаю удачи.

И Окорот заковылял обратно к дому.

— Эй! — Старшой был ошеломлён. — Что за игры такие? А сам-то ты, как, в стороне отсидеться решил? Бомба жахнет, в погребе пересидишь?

Колдун обернулся и сказал:

— Это не моя война, а твоя. Я давным-давно не боец.

Мракотуха исчез в пышных кустах, оставив Старшого перед развилкой трёх дорог. Воронежец принялся кумекать:

— Направо поёдёшь — с голой задницей против Кощея попрёшь. Прямо пойдёшь — брата найдёшь. Налево пойдёшь — слово соблюдёшь. Блин, этот хрен древний ещё бы камень путеводный поставил... Первый вариант не катит. Я в одиночку ничего там не навоюю. Разве что смерть его найти юрким диверсантиком... Но из меня ниндзя, как из повидла пуля.

Иван погладил морду кобылки, которая ласково ущипнула его за локоть, подвёл её к траве, пусть поест, пока он осуществляет мозговой штурм.

— Вариант два, — огласил Старшой, вышагивая по полянке, заложив руки за спину. — Воссоединяемся с Егором и ребятами, рубимся с Кощеем, выигрываем, потом вместо Торчка, где нас ждёт Карачун и путь домой, тащимся в Задолье. Недостатки: во-первых, долго, во-вторых, Кощей может победить...

Перспектива погибнуть, всё время маячившая перед Емельяновыми, до сих пор так и оставалась перспективой, хотя тот же комар-призрак чуть не отправил Ивана на тот свет. Лица и тон местных, с которыми близнецы говорили о бессмертном колдуне, не обещали победы. У дембеля сложилось однозначное впечатление: Кощей — самая страшная сила, куда более грозная, чем все ранее виденные и побеждённые воронежцами.

«Чёртов колобок! — подумал парень. — Угораздило его стырить у Егора ключ!.. Ладно, я несправедлив, хватит. Думаем дальше».

— Итак, — деловито произнёс Иван, привлекая внимание кобылки. — Ты ешь, ешь, но если будут толковые идеи, не молчи, поделись.

Лошадь фыркнула, выбив потешную дробь губами.

— Спасибо, мнение учёл, ни один голос не пропадёт. — Дембель снова пустился в прогулку по полянке, сорвал василёк. — Погадать? Не фиг. Вариант третий. Ломлюсь в Ларец. Даю крестьянам вольную, ухожу героем. Фанфары, блин, с фейерверком. Отстаю от Егора на три, а то и все четыре дня. Нет, мы, конечно, договорились, что они ждут и не высовываются... А если их засечёт Кощей? Он ведь обязательно подготовил защиту своей кощейской цитадели... Но и команда у брата — огонь! Справятся.

Старшой вернулся к кобылке, скормил ей цветочек, взял под уздцы и направился по левой тропе.

Он ждал какого-нибудь преображения или мгновения невесомости, а, может быть, туннеля со светом в конце или взрыва красок, но ничего такого не произошло. Человек и лошадь за пять минут миновали рощу и остановились на краю поля, потому что на противоположной стороне высился холм, на котором красовался ладный и крепкий град Ларец, вотчина князя Задольского.

— У, шайтан! — высказался дембель в адрес Мракотухи.

Доскакав на кобылке до ворот, Иван ответил на приветствие стражи, понёсся по широкой улице к терему.

— Князь вернулся! Князь вернулся! — обозначали радость и начало новых задач жители Ларца.

«Давай, ребята, запускай подпрограммы», — мысленно подбодрил их Старшой.

Спрыгнул с лошади, её принял расторопный и незаметный конюх.

— Не уводи, — коротко приказал Иван.

На крыльцо вышла ключница с утицей кваса на рушнике, сенные девки высыпали, организованно суетясь и уже прикидывая, что там понадобится князю: постирушки, баня, обед, один ли, с гостями, усталый, бодрый и тому подобное.

На перила заскочила мышь Гамаюн.

— Явился, не запылился! Нарисовался, лёгок на помине! Не прошло и полгода! — завела свои излюбленные потоки синонимов серая. — Притопал, пришагал, подоспел, возник и предстал! Я тут чуть с ума не сошла с этими истуканами, чуть не прибабахнулась со скуки-то. А если уж честно, то и свихнулась, спятила, сбрендила. Чеканулась. Сдвинулась. Тронулась.

— Ага, — вклинился Старшой. — А ещё сошла с резьбы, съехала с катушек, тупо помешалась и, как следствие, мозжечокнулась.

— Вот, сам всё понимаешь.

Приблизился усатый управитель:

— Исполать тебе, княже! Удачен ли был поход?

— Вполне. Давай, уважаемый, собирай всех на площади, буду слово молвить, — велел Иван, и мужик поспешил исполнять.

— Не оставляй меня тут больше, — взмолилась мышь.

— А может, ты сама захочешь остаться, Гамаюн? — подмигнул ей Старшой. — Я их, вроде как, расколдую сейчас. Город у них всегда был хороший и богатый, только народ малость на порядке повёрнутый.

— Так они меня первым делом и изведут, — испуганно пропищала серая. — Видел бы ты, как девки на меня смотрят. Кошка ласковее.

— Хм, а я предлагаю тебе стать кем-то вроде живого талисмана. Будут тебя кормить и ухаживать. Хочешь? — Дембель откровенно любовался сходящимися к крыльцу статными девицами, парни его интересовали меньше, но и они не отставали по стати.

— Звучит заманчиво, — задумалась Гамаюн. — Я уже давно на покой собираюсь... Только как ты это обстряпаешь?

— Ну, князь я или хрен в обёртке? — спросил Старшой и тут же вспомнил, чтó ему ответил Егор.

— Нет, на хрен ты не похож, — успокоила его мышь. — Хрен резче. Если тебе хочется быть растением, то ты, скорей, щавель. Конский. Или лопух.

Вот и напросился на комплимент.

— Все здесь? — раздался голос управителя.

— Да! — словно отрепетировав, ответил народ.

«На таком вече все вопросы решаются единогласно», — философски заметил Иван и поднялся по ступеням под козырёк, повыше, чтобы всем было видно и слышно.

— Дорогие мои! — начал дембель. — Уважаемые! Вы и ваш Ларец — самое удивительное чудо, которое встретилось мне под этим небом! Я считаю, что вы достойны жизни. Настоящей. Вы достойны обладать собственной волей, иметь своё мнение, соглашаться или не соглашаться с решениями правителя или друг с другом.

Иван всматривался в красивые правильные лица, и ему казалось, что сейчас они не имитируют интерес, а впервые действительно его слушают.

Ободрённый этим чувством, Старшой продолжил:

— Я дал вашему бывшему князю и своему управителю слово, что сниму с вас чары, которые делают вас марионетками... Кхе-кхе... Последнее слово не запоминайте, я о куклах. Я вижу в вас личности и не имею права пользоваться вашим трудом и жизнью для того, чтобы жрать и пить, ни черта не делая. Поэтому я уйду. Уйду, как только исполню обещание. Единственное, что я прошу взамен: попробуйте чуточку измениться и позвольте себе чуть больше, чем вы позволяли до встречи с Мракотухой. Залогом этого нового стиля жизни пусть станет эта замечательная мышь. — Парень указал на Гамаюн, нервно водившую лапкой по прижатым серебряным струнам гуселец. — Пусть она станет символом вашего города. Хольте её и балуйте! Обещаете?

— Обещаем. — Сотни голосов снова прозвучали в унисон.

Ужасное чувство, Ивана в который раз передёрнуло от этого нарочитого автоматизма. Он собрался с духом и провозгласил:

— Уважаемые мои, я даю вам волю! Вы свободны!

Повисла тишина. Текли секунды, и ничего не менялось. Воронежец смотрел на горожан, они преданно таращились на него, отрёкшегося князя Задольского.

Сперва Старшой испугался: «Неужели Окорот прикололся и соврал про объявление?! Или надо действительно снять брюки? С этого чудака станется...»

Но вот, наконец-то: люди заморгали, затрясли головами, недоумённо стали оглядываться, дотрагиваясь до собственных лиц, касаясь друг друга, морщась, вспоминая что-то важное...

— Прощай, Гамаюн, — шепнул дембель серенькой гуслярше. — Удачи!

— Спасибо, и тебе всего, — тихо пискнула мышь.

Иван сошёл с крыльца, взял повод из рук растерянного конюха и неторопливо смылся из Ларца, радуясь, что к двадцати годам сделал одну из самых головокружительных карьер и умудрился отойти от дел живым и здоровым, что, в принципе, очень редко случалось в истории государства Российского. В Рассее-Эрэфии наверняка тоже.

За воротами он вскочил в седло и припустил на восток, искренне желая, чтобы его не попробовали окликнуть или догнать, дабы отблагодарить или содеять чего-нибудь более традиционного...

Он умерил бег лошадки только в лесу, давая ей отдохнуть. Походный мешок с чудесными предметами и остатками сухого пайка грел спину, скрипели качавшиеся на ветру сосны, постепенно прошло странное опустошение, которое дембель испытывал после расставания со странными горожанами.

Теперь мысли Старшого устремились вперёд, вдогонку Егору и Симеоновичам: «Как бы отмахать трёхсуточное расстояние? Они, конечно, не галопом... Братишка — парень-то неспешный, основательный. Жарить до посёлка, там брать перекладных, потом ещё и ещё, и так сутки напролёт? Допустим, я не загоню лошадь где-нибудь посреди лесной дороги, причём часа в три ночи... Не собьюсь с пути... Догнал. Уставший, как собака. Вот где сейчас бы Вятка помог! Почему он свалил из-под Мозгвы? Даже не попрощался, оборотень драный».

Обида на волка слабо решала дорожную проблему, да и наезд был явно незаслуженным, Иван это понимал. Тем не менее, попытки мыслить позитивно неизменно разбивались о рифы упущенных возможностей. То Вятка, помогавший дембелю до пробуждения Кощея, то три тропинки юмориста Окорота, то собственное данное слово.

Дембель вынырнул из глубокой задумчивости, услышав близкий топот копыт. Кто-то его догонял. Рефлекторно взявшись за меч, Иван оглянулся и тут же расслабился — преследователь оказался усачом-управителем.

— Погоди, уважаемый! — крикнул мужичок.

Старшой остановил кобылку, мелькнуло: «Уже не княже».

Поравнявшись с дембелем, усач сноровисто соскочил с серого в яблоках коня и отдал бывшему правителю земной поклон.

— Спасибо тебе, Иван. Жаль, ты уехал, не попрощавшись.

Смущённый воронежец тоже спешился, пожал преемнику руку.

— Я решил, так будет лучше.

— Наверное, ты прав. — Новый князь пригладил усы.

Они сейчас бодро топорщились, а не обвисали, как час назад. Вот что с человеком воля делает.

— Народ мой сердечно благодарен тебе, ты сам понимаешь, и слова не нужны. И отплатить похожей милостью мы не способны — кто ты, и кто мы. — Это суждение как-то неприятно укололо Старшого, хотя он избытками скромности никогда не тяготился. — Прими богам на радость, а себе на пользу подарок — вот этого резвеца-бегунца. Добрый конь — редкость. Волшебный жеребец — драгоценность. В нашем владении такой сыскался. Сила его не в скорости, идёт не быстрее хорошего коня. Зато может выдержать такой бег долгие часы и даже дни. Не отказывайся.

— Дарёному коню в зубы не смотрят, — степенно изрёк Иван, маскируя ликование по поводу неожиданного и чертовски своевременного бонуса. — Спасибо. Ты не представляешь, как он пригодится, князь.

— Там, в седельных сумках припасы тебе и резвецу-бегунцу. Имя ему Волкодир.

— Он же не пёс, — удивился кличке дембель.

— Это как сказать. Обычно волки коня чуют и задирают, а тут всё наоборот — он их рвал ещё с жеребчества. Я ж говорю, волшебный. Верный друг тебе будет. Владей.

Повод перешёл к воронежцу. Ещё раз обменялись рукопожатиями.

Старшой вынул из сумки кусок сахара, прикормил Волкодира, погладил, пошептал ему обычные ласковые слова. Усач потихоньку познакомился с лошадкой.

Сели в сёдла, посмотрели друг на друга.

— Прощай, Иван.

— Прощай, князь.

— Меня Крохобором звать.

— Ух ты, не повезло с имечком, — невольно вырвалось у дембеля.

— Отнюдь. Я же ещё крохой медведя борол. — Князь потряс щупловатыми руками. — Вот, растерял могутность да удаль, пока в ларце сидел. Мир тебе, богатырь.

— И ты не воюй. Бывай!

Так и расстались.

***

Ничем особенным день свадьбы Кощея и Арихниды не отличался, разве что было ещё пасмурней, чем накануне. Колдун отнёсся к женитьбе, как к досадной необходимости, приготовлениями себя не утруждал, а занимался переброской части глиняных остолопов к замку и на стены. Полсотни големов остались у подножья Яицких гор — охранять вход, ведущий к цитадели.

Девушка-паук, напротив, ждала замужества со всей серьёзностью и долго хлопотала над нарядом. Она облачилась в белое паутинное платье длиной чуть ниже границы человечьей и паучьей половин её тела. Сзади подол превращался в подобие длинного шлейфа, спадавшего на пол и волочившегося за счастливицей. На голове покоилась кика — слегка рогатый женский головной убор, с которого на милое личико Берендеевны спадала лёгкая паутина вуали.

В уговоренный час невеста явилась к началу подъёма, сторожимого пятьюдесятью глиняными воинами. За ней тащили подол, придерживая его за край клешнями, два здоровенных чёрных скорпиона. Здесь Арахниду Берендеевну ждал серый волк. Вятка чувствовал себя не в своей тарелке, но Кощеева приказа ослушаться не решился.

— А где Котя? — спросила паучиха.

— Кто?! — не понял оборотень.

— Ну, Котя! Суженый мой! — От негодования она аж притопнула мохнатыми чёрными лапами.

— А! Кощей! — догадался волк.

— Это для вас он Кощей. Ну и?

— Что «ну и»?

— Где он?

— Там. — Вятка задрал морду к вершинам, увенчанным снежными шапками. — Пойдём, я провожу.

Он двинулся к пещере.

— Нет, я наряд испачкаю, — капризно сказала Арахнида. — У, мужчины!.. Встретимся наверху.

Она величественно двинулась в гору, скорпионы важно прошествовали за ней. Этот своеобразный строй ни на миг не сломался, троица топала по отвесному склону, как ни в чём не бывало.

— Вот это цыпочка, — беззубо улыбнулся один из глиняных воинов.

— Ага, ноги что надо, — поддержал второй. — Нам бы такие. В бою и при осаде — самое оно.

— И это, клешни суровые, да? — оценил третий скорпионов.

Началось типичное у големов обсуждение, какие возникали меж ними по малейшему поводу.

— Чурбаны, — рыкнул волк и рванул в пещеру.

Кощей ждал в просторном главном зале своего замка, стоя у окна и созерцая облачный ковёр, раскинувшийся ниже крепостных стен, где усердно вышагивали длиннорукие часовые. Глиняные бойцы дежурили и при хозяине, стоя у дверей и возле тринадцати колонн, поддерживавших свод башни.

— Сначала ты расстаёшься с холостяцкой жизнью, — проскрипел чародей, качаясь с пяток на носки. — А там и до просто жизни недалеко...

Оборотень появился на пороге, и развернувшийся на пятках колдун удивлённо вскинул брови:

— Что, не явилась?!

— Явилась, не запылилась, — успокоил его Вятка. — Просто не захотела платье мять, полезла верхами.

— Чтоб она сорвалась, — пожелал Кощей.

— Я всё слышала, милый! — засеребрился тонкий голосок.

Сын Злодия отпрянул от окна, и в него, как в дверь, вошла принаряженная невеста с неестественно красными щеками, натёртыми свеклой, и бровями, усыпанными сажей. В подмышке Арахнида зажимала малахитовую шкатулку, при виде которой у колдуна загорелся взор: маг почувствовал близость иглы.

В проёме замешкались пажи-скорпионы. Они столкнулись боками, отвесили друг другу по удару хвоста с жалом и протиснулись по боковым косякам. Затем спустились на пол и степенно двинулись за хозяйкой.

— Котя, ты выглядишь ужасно! — заявила паучиха. — Мог бы и приодеться ради такого дня!

Колдун осмотрел себя, будто впервые видит, пожал острыми плечами.

— Обычная удобная одежда: плащ, сапожки да штаны.

— Вот именно! Обычная! — Арахнида хотела закрыть руками лицо, но чуть не выронила шкатулку, и вовремя остановила движение.

— Тихо! — пискнул фальцетом Бессмертный.

— Боится он... — проговорила невеста. — Хоть бы платьишко оценил... Нарядилась, как дура...

«Сейчас заревёт», — решил волк и ошибся.

— Ну, хорошо! — Махнул когтистой сухой рукой Кощей. — Красивое, красивое. Ладно. Ты же знаешь, что я от тебя без ума.

«С таким выражением рожи только о падали говорят», — мысленно прокомментировал оборотень.

— Милый! — Даже под вуалью было видно, как захлопала глазищами девушка-паук. — Давай скорее покончим с обрядом! Я вся сгораю от нетерпения!

— Это и пугает, — пробурчал «счастливый» жених, подходя к невесте. — Вятка, начинай.

Волк приблизился, сел по-собачьи и торжественно изрёк:

— Сегодня мы сочетаем противозаконным браком Кощея Бессмертного и Арахниду Берендеевну. Согласен ли ты, Кощей, взять в жёны Арахниду и ненавидеть её до конца своих дней, то есть вечно?

— Д-да, — с усилием выдавил сын Злебожий после тягучей паузы.

— Обалдеть!.. А ты, Арахнида, согласна ли выйти за Кощея и портить ему кровь, пока смерть не разлучит вас, то есть вечно?

— Да!!! — весело и плотоядно заорала невеста.

— Кто бы сомневался... Тогда властью, взятой мной самим, с нескрываемым удивлением объявляю вас мужем и женой. Тьфу на вас!

Паучиха глухо зацокала хитиновыми ножками по камню и захлопала в ладоши.

— Осторожно со шкатулкой, — тихо проныл Кощей.

Оборотень махнул лапой:

— А теперь обменяйтесь яйцами. Раз колец нету.

Маг вытащил из глубокого кармана сапфировое яйцо, Арахнида раскрыла шкатулку и достала точно такое же.

— Лови! — крикнул Бессмертный, подкидывая синюю драгоценность почти под самый свод.

Арахнида взвизгнула, отшвырнула от себя Кощееву смерть и бросилась спасать свою приближающуюся к полу иголку.

Сын Худича остановил полёт своего яйца, проводил его в ладонь. Паучиха поймала синий снаряд, прижала к груди.

— Тронь, дурень! — выдохнули глиняные болваны, оценив мастерство Берендеевны.

— Гад! — накинулась на обретённого мужа Арахнида.

— А нам с парнями понравилось, — улыбнулся Кощей.

«Идеальная пара», — подумал волк, прикрывая глаза.

Чёрные скорпионы впали в ступор, держа в вытянутых клешнях обрывки паутинной фаты.

Всё смешалось в доме Кощея.

***

— Аз в богословии первейший знаток от Парижуи до самой Тыпонии, — ярился Акакий, споря с колобком. — Пуще меня богов никто не ведает. Ты вот скольких знаешь?

— Ну, вместе с иноземными две сотни наберётся, — похвастался каравай, в который раз устраиваясь на телеге удобнее, потому что его часто подкидывало на ухабах и забрасывало то на спящих Симеоновичей, то и вовсе в пыль придорожную.

— И всё?! — Плешивец воздел руки к небу. — Простите, защитники, скудоумие хлебца неразумного!

— Но-но, полегче, бородатый, — одёрнул книжника Хлеборобот. — Перечисли-ка хоть полсотни.

— Проще пареной репы, — принял вызов Акакий. — Сварога и Сварожичей с прочими Перунами считать не станем, их все знают и чтят. Загибай пальцы, безрукий!

Колобок тут же вырастил из бочков десять ручек по пять пальчиков каждая. Учёный осёкся, но быстро вернулся к прежнему наглому самоощущению.

— Итак, поехали: Небич, Облачич, Тучич, Дождич, Птицич, э... Сенич, Лаптич, Штанич, Кушакич, Котомкич, потом Древич, Травич, Стеблич, Листич, Корнич, Елич, Березич...

Смеющийся Непредохронька поднялся на локте и вклинился в перечисление:

— Лошадич, Конич, Подпружич, Недоуздич, Оглоблич, Шлеич, Удилич, Гривич, и, конечно же, Хвостич с Подхвостичем!

— Врёшь, село! — распалился книжник. — Подхвостича нетути. Задич есть!

— Великий человек, — не раскрывая глаз, проговорил Неподгадыш. — Ему хоть кол на голове теши, а стыда ни на грошик!..

— У дурня завсегда умелый виноват, — огрызнулся Дураков сын. — Аз из природнаго источника испил ключевой водицы познания.

— И теперь её льёшь, — обвинил каравай.

— Кто бы рёк, седые власа мои! — Книжник схватился за плешивую голову и издал страдальческий стон. — Аз учредил целые новые науки!

— Ну-ка, ну-ка, поделись, — не отставал Хлеборобот.

— А хотя бы пиломатериализм!

— Как правильно пить и материться?

— О пиломатериалах, бестолочь!..

Егор с молчаливой ненавистью слушал болтовню Акакия, потому что никак не мог успокоиться после неудачного поворота. Утром их телега подкатила к развилке, и дембель спросил у навязавшегося на его голову проводника, направо им двигаться или прямо.

— Восход, кой славен Яицким хребтом, лежит пред нашими очами, не сомневайся, человече, держи прямо, обрящешь искомое! — тоном пророка сказал книжник.

— Уверен? — ефрейтор пытливо заглянул в глаза тщедушного учёного.

Тот смотрел с вызовом и готовностью умереть ради науки.

— Уверен!

— Точно уверен? — подал голос Хлеборобот.

— Лучше мне тако от скудости скончати живот свой...

— Чего?

— Чтоб мне сдохнуть! — выпалил Акакий Дураков сын.

Послушались.

Спустя час они проехали малюсенькую деревеньку и упёрлись в непролазное болото.

— Ну что, Сусанин? Сдохнешь, как пообещал? — громко спросил ефрейтор книжника, перекрывая мощный лягушачий хор.

Плешивец вжался в тележное сено, проговорил дрожащим голоском:

— То было речевое узорочье, уверенность мою подкреплявшее. Прости, боярин, запамятовал я это местечко, истинно глаголю те, правое ответвление есть верное.

— Спасибо, я уже догадался, — буркнул Емельянов-младший.

— Слышь, учёный человек, — окликнул Дуракова Неподгадыш. — А ты не хочешь изучить живность и растения болотистых вод?

Акакий лишь уцепился в поперечину и помотал головёнкой.

Теперь, трясясь уже по верной дороге, ефрейтор думал, как бы его выставить без травм совести. Путеводительского толку от него никакого, жрал он, что и предсказал колобок, словно в нём был пищеперерабатывающий завод, разве только смешной... Но над воинствующей посредственностью и вопиющей некомпетентностью долго не поржёшь, ибо — грустно.

Ещё дембель ругал себя за то, что не догадался послать вперёд Неждана. Он бы в два счёта добежал до тупика и обратно. «Глупеешь, малый», — укорил себя богатырь. И самое обидное, потом-то, на обратном пути Неподгадыш подсел, поинтересовался, мол, не понимаю твоего замысла, зачем доверяешься чужаку, а не пользуешься нашими ухватками? И ответить нечего было. Стыдоба...

Колобок бросил учёного на растерзание пытливым Симеоновичам, подкатился к дембелю.

— Не разбираешься ты, Егорий, в людях.

— Ну, не знаю, не знаю, — сказал воронежец, глядя вперёд, поверх лошадиных голов. — Семеро тянитолкаевских ребят и ты против одного Акакия...

— Да он хоть сто таких, как мы, уделает, — промолвил каравай. — Редкий вид.

— Спору нет.

Солнце клонилось к закату, давно спрятавшись за деревьями. Лес делался всё более дремучим и тёмным, а дорога — заросшей и не обихоженной.

— Шабаш, хлопцы, встаём на ночлег, — решил богатырь.

И вроде бы спалось преотлично, и ночь спокойно миновала, чему несказанно радовались братья Симеоновичи, по очереди заступавшие на караул, но утром кобылки выглядели больными и квёлыми, отказывались тащить телегу, и стало ясно, что и этих то ли отравили, то ли порчу навели.

— А не наш ли это чудо-проводник постарался? — прошептал Незван, когда все собрались у костра кумекать, как быть.

— Отврати от них очи своя, боярин! — возопил оскорблённый Акакий, вскочив на ноги. — Мне ли, скромному соискателю звания величайшего многознатца всея Эрэфии, мне ли, чьё перо оставило потомкам труды «Князь Путята, Кощей и Муромец — одно лицо, одна судьба», «Драконы как жертвы хищников-людей» и «Мочепитие — путь к долголетию», я спрашиваю, мне ли пятнать ся позором неблагодарности, коли ты меня окружил заботою и защитою? Тако пёс шелудивый и тугоумный кусает десницу хозяйскую, не способный на благодарность искреннюю!

— Да ладно, чё ты? — по-дружески пихнул его локтем в ногу сидевший рядом Непредохронька.

— Ай-я-яй! — заверещал Дураков сын и запрыгал, звеня бубенцами и держась за чуть ли не перебитую, судя по воплям, ногу. — Ужо поколачивать начали, истязатели мудрости народной! Кладезь научную завезли в лес и сгноить подвизались?! Кукиш, кукиш вам! Не дамся!

Учёный подхватил свою дырявую котомку и припустил куда-то в лес, причём вскоре повернул так, чтобы не потерять дорогу.

— Догнать? — лениво поинтересовался Неждан.

— Сам вернётся, — уверенно сказал Хлеборобот.

— А не погибнет по дурости? — встревожено спросил Егор Емельянов.

— Нет, такие всегда выживают, — промолвил Неподгадыш.

— Я ж его не сильно... — Борец-Симеонович смотрел виновато и недоумённо.

— Да понятно, брат, не кручинься, — улыбнулся мастер хитростей. — Он подумал, что мы с него сейчас шкуру спустим, чтобы хоть кто-то ответил за кобылок. Не за тех он нас держит, чурбачок он липовый, а не учёный.

— А у лошадок пена ртом пошла, — подал голос Невсрок, назначенный конюхом и возницей. — И шатает вона как...

— Теперь крышка, — просипел Незван. — Кто-нибудь поможет им, чтобы душу не вынимать, на них глядючи?

Невытерпешко встал, вынимая из-за пояса нож.

— Повремени, шмотки возьмём и отойдём уж, — хмуро сказал Егор.

Глава шестая, в коей братья Емельяновы спешат на встречу с ужасным, а ужасный тоже не сидит, сложа руки

— Конечно, ясно. Иногда здоровому человеку, притворяющемуся для сложности больным, нужно только говорить, что он недостаточно болен, и убеждать его в этом дальше, и он, наконец, сам выздоровеет. — Понятно, тогда ему здоровье покажется свежим усложнением и упущенной редкостью, — правильно сообразил Копёнкин, а про себя подумал, какое хорошее и неясное слово: усложнение, как — текущий момент. Момент, а течёт: представить нельзя.

А. П. Платонов

Акакий Дураков сын долгое время тайком тащился за Симеоновичами, колобком и ефрейтором Емелей, полагая, что его не замечают. Целый час.

Затем он догнал их и сказал, что ещё пригодится. Незван смерил горе-учёного оценивающим взглядом и признал его несъедобным. На иные нужды, по мнению Симеоновичей, Акакий не годился. Егор не участвовал в этом жестоком, но, в принципе, неопасном глумеже, зато колобок предложил изготовить из кожи несчастного многознатца бубен, дабы отгонять злых духов, коими, по сведениям каравая, изобиловал здешний лес.

— Демоны нижнего мира, примыкающего к Пеклу огненному, любят похищать рассудки умных людей, чтобы полакомиться их знаниями, — вдохновенно вещал Хлеборобот, сидевший на плече дембеля. — Мы-то все сплошь простодырые, я не в счёт, ибо вовсе не человек. А вот тебе придётся несладко. Как есть высосут душу, даже не сомневайся. Что скажешь?

Дураков сын инстинктивно обернулся на запад, потом мазнул взглядом по хитрым лицам Симеоновичей, что-то такое понял и изрёк:

— Заради любови к науке пожертвую и душой, и телом. Жрите, если хотите!

— Молодец, чернильница! — одобрил молчавший до сей поры Недогляд. — Вот такие подвижники любомудрия восходили на костёр за свои убеждения.

— Ты меня не оскорбляй, — нахохлился плешивец. — Я этим твоим любомудрием не занимаюсь.

— Тогда, может, мудролюбием?

— А, глумитесь, чернь несусветная, — отмахнулся Акакий. — Только не прогоняйте.

— Условие. — Егор ткнул пальцем в сторону книжника и замер, как герой плаката «А ты записался в добровольцы?»

— Любое! — поспешил согласиться Дураков.

— Ты — молчишь. Спрашивают — отвечаешь. Не спрашивают — молчишь. Открыл новый природный закон — молчишь. Разгадал тайну вселенной — молчишь. Устал — молчишь. Понял?

— Да что же я, отрок прыщавый, что ль?! — по-бабьи зашёлся книжник.

— Хуже. Ты мужик с мозгами отрока[1], — безжалостно поправил колобок.

— Жду ответа, — поднажал ефрейтор, копируя интонации своего бывшего командира капитана Барсукова.

— А ежель опасность? — прищурился Акакий.

— Тогда не молчи. — Емельянову-младшему показалось, что рассеянный и негодящий к военным действиям горе-учёный будет последним, кто заметит в лесу или в горах опасность.

— Смиренно принимаю твои условия, боярин, — произнёс Дураков сын, вложив в каждое слово презрение к сильным, попирающим свободы слабого.

— Тогда двинулись.

Они затопали по несвежей дороге.

Егор, вспомнив капитана Барсукова, задумался именно об этом классическом армейском персонаже, которых всегда водилось в достатке. Всплыла байка, передаваемая в части, где служили братья Емельяновы, от поколения к поколению. Однажды на День российской армии старшие офицеры вручили Барсукову фотоаппарат и велели снять их группой, разумеется, на фоне развёрнутого знамени. Он щёлкнул, но хозяин фотоаппарата решил, что надо бы со вспышкой, ведь могло и не получиться — плёнка-то дешёвая, не очень чувствительная. «Давай-ка, капитан, ещё раз, но чуток иначе, — громко сказал офицер, перекрикивая весёлых говорливых коллег. — Там вспышка справа!»

Барсуков мгновенно рухнул плашмя рылом влево, ногами вправо, то есть к взрыву.

«Отставить!» — заорал безвестный офицер, но было поздно. Фотоаппарат разбился: он от души приложил его об асфальт. Капитан Барсуков стал первым военнослужащим, кому объявили перед строем старших офицеров матерную благодарность за выучку, проявленную при фотографировании.

Редкостный тупица и солдафон. Ну, и старое доброе, переделанное из древнего анекдота: «Капитан каких таких барсуков?»

Дембель улыбнулся, вспоминая два года Зауралья, но тут же напрягся: подал голос Акакий!

— Между прочим, отдельная сосна может запросто лопнуть и упасть на ничего не подозревающего человека, — балаболил книжник.

— Стоп! — скомандовал Егор. — Ты чего рот распахнул?

— Так про опасности же можно! — Плешивец сделал круглые недоумевающие глаза. — А сосна, как я уже говорил, может...

— Заткнись, — тихо-тихо промолвил ефрейтор, и учёный верно считал информацию с лица командира.

Дальше стало легче, хотя Емельянов-младший сожалел о своём решении: всё-таки слабоват был Акакий для военных экспедиций и являлся, по сути, обузой. Лучше бы сразу прогнали.

Но чем глуше были места, тем страшнее становилось отправлять Дуракова обратно.

В монотонном движении и скупых привалах проплыли ещё двое суток.

Дорога давно закончилась. Вначале она сменилась тропой, а когда за спинами путешественников осталась последняя глухая деревня, жители которой хоть и испугались восьмерых витязей, но вслед почему-то обозвали ворами, крадущими лопаты да топоры, начался сущий бурелом. Здесь отряд старался держаться звериных троп, изредка выходивших на вершины холмов. Оттуда Егор Емельянов и его команда видели высокие и величественные Яицкие горы. Заснеженные пики, окутанные облачной дымкой, тёмные конические тела... Казалось, до них ещё ползти и ползти, а провиант потихоньку подходил к концу.

К тому же стали пропадать кое-какие вещи, в том числе весьма необходимые: бутыли для воды, ножи, пара головок сухого сыра, крупы. Все косились на Акакия. С поличным поймать не удавалось, а не пойман — не вор.

Неждан ухитрялся охотиться в этом дремучем бору. Скороход настиг оленя и заколол его, но и сам оступился, упал, вывихнул ногу и сильно ушиб шею и плечо. Неждан бодрился, шёл сам, только движение ещё больше замедлилось.

Недогляд, пристально осмотревший далёкие пока горы, уверенно доложил, что засёк чёрный замок, спрятавшийся между вершинами.

Это известие вселило надежду на скорое достижение цели.

Ещё через день, уже в вечерних сумерках, случился инцидент, чуть было не стоивший Егору жизни. Путешественники топали по звериной тропе. Дембель, волшебная удаль которого так и гнала его в бой, по обыкновению, выдвинулся вперёд, оставив Симеоновичей и Акакия далеко позади.

Вдруг он услышал их крики, треск веток, обернулся и увидел, что прямо на него бежит кабан с топориком в спине — Непредохронька не промахнулся. За кабаном нёсся хромой Неждан с ещё одним топориком.

У ефрейтора мгновенно обострились чувства и способности, которые помогли ему, например, победить змея Волоса. Время потекло неспешно. Богатырь скинул колобка с плеча и спокойно решил, что шагнёт чуть в сторону, пробьёт по кабаньей черепушке правым кулаком — и нате вам богатый ужин с завтраком.

Однако скороход искренне боялся за командира и почёл своим долгом собственноручно умертвить бешенного раненого гиганта. Топорик покинул руку Неждана, только бросок оказался неудачным — орудие полетело в Егора. Тот, войдя в боевой задор, протянул руку, чтобы поймать снаряд и тут же обрушить его на голову секача. Топор неожиданно завис в метре от руки дембеля.

«Я — избранный!» — В голове на миг растерявшегося Егора мелькнула киношная мысль, а потом кабан врезался сначала в невидимую преграду, потом сбил ефрейтора с ног и убежал дальше по тропе.

Емельянов-младший, плюхнувшийся спиной в мох, ощутил на себе мягкую тяжесть. На него что-то упало, чьё-то тело. Он открыл глаза и обомлел: сантиметрах в десяти от его пуза висел всё тот же топор, вот-вот обрушится. Но ничего не менялось, зато непонятный груз начал обретать видимые черты. Стремительно проступило тело, будто в него влили краски.

На Егоре лежала синюшная мёртвая женщина. Старая, неухоженная, морщинистая, с седыми всклокоченными волосами и худющая, как мумия, притом голая. Топор, кинутый Нежданом, пробил ей рёбра и вошёл в сердце. Кикимора Ненагляда завершила свой жизненный путь в объятьях врага.

— Фу, да ты времени зря не теряешь! — Хлеборобот катался вокруг, разглядывая немую сцену, компрометирующую моральный облик бывшего военнослужащего Емельянова.

Рядом рухнул на колени усталый и серый от боли в вывихнутой щиколотке Неждан.

— Прости, Егорий, промахнулся я. А она тебе, получается, жизнь спасла?

— Она нас без ужина оставила. — Дембель свалил с себя мёртвую женщину, сел, брезгливо отряхивая китель и штаны. — Я бы кабана увалил твоим топором, не забудь вытащить... А ещё, сдаётся мне, вы, ребята, были правы насчёт кикиморы. Эта тварь нам лошадей портила и припасы тырила.

Подоспели остальные. Симеоновичи, особенно Непредохронька, чувствовали себя виноватыми. Акакий чуть ли не прыгал от двойного счастья: он впервые столкнулся с настоящей кикиморой и к тому же чертовски давно видел голую бабу, пусть и такую страшную.

Её похоронили. Не оставлять же так.

— Не по-христиански, — сказал Егор.

Сыновья пекаря не поняли незнакомого слова, зато уразумели смысл: действительно не по-людски.

Отправились дальше. Последние сутки пути шёл затяжной дождь, и стало совсем мерзко.

Огонь старались разводить скрытно, чтобы не попасться возможным кощеевым охранникам. Срезали дёрн, потом возвращали его на место, скрывая место стоянки. Но дыма в карман не спрячешь, приходилось рисковать, иначе все просто перемёрзли бы и простыли.

Последняя стоянка случилась где-то в километре от начала каменистых подъёмов. Неподгадыш отправился на разведку, остальные блаженно расселись возле костерка, разведённого с превеликим трудом. Емельянов-младший чувствовал себя едва ли не предателем: его отлично оберегала армейская форма. Она чудесным образом отталкивала влагу и грела дембеля, пока остальные дрожали.

Бессвязно ныл Акакий. Измотанные витязи давно перестали обращать на него внимания. Из бранных жалоб стучащего зубами книжника получалось, что всё это, включая дождь и ветер, затеяли Симеоновичи с Егором, дабы осиротить рассейскую науку.

— Апчхи! — Чих Незвана прогремел, как выстрел.

С криками вспорхнули птицы. Все замерли.

— Простите, — прошептал умелец громко говорить.

— Будь здоров, — подмигнул воронежец.

Вскоре быстро и открыто вернулся Неподгадыш.

— Ну, други, расшевелили вы своей хлопушкой ворога.

— Это он чихнул, — пожаловался на Незвана горе-учёный.

— Вы бы видели этих уродов, — продолжил мастер хитростей, не отвлекаясь на Акакия. — Высокие, ручищи длинные, совсем не люди, хотя похожи. Всё равно, что из камня, но двигаются сноровисто.

— Сколько? — Егор уже нетерпеливо мял рукоять кладенца.

— Десятков пять, не меньше. По-моему, собираются прочесать лес.

— Хреново, — оценил новость Емельянов-младший. — А мы ещё не изучили местность... Так. Недогляд, белкой на дерево! Пойдут к нам, кукуй и сам слазь.

Зоркий Симеонович мигом облюбовал сосну, разулся, снял пояс и полез по гладкому стволу старым ярмарочным способом. А воронежец уже шпарил дальше:

— Невсрок, ты берёшь с собой Неждана и Акакия и шпарьте-ка обратно по нашим следам до оврага. Помнишь место? Час нашего ходу где-то. Там у нас общее место сбора. Всё, пошли, пошли!

Невсрок отвесил пендаля книжнику, который тянул руки к огню и намеревался остаться здесь. Поднырнув плечом под руку скорохода, потащил его на запад, понукая Дуракова.

Егор вернулся к планированию:

— Теперь остальные. Будем играть в дурацкую игру «Рэмбо. Первая кровь». Не перебивайте. Это значит, что наша задача — затаиться и постараться скрытно вывести из строя как можно большее число врагов. Убить. Ну, как лис похищает курочку.

— Так бы и сказал, а то «ремба кровавая» какая-то, — сказал Непредохронька, обнажая кривой нож.

— А я предлагаю так, — вступил Неподгадыш. — Раз уж мы почти потеряли преимущество внезапности, надо всё-таки попробовать сделать вид, что нас не было. Прячем костёр, заметаем следы, отходим, куда ты назначил. Я и ты, Егорий, остаёмся наблюдать. Очень уж мне эти уродцы не понравились. Как бы твой самосек об них не обломался. Но даже если не обломается... Нужно ли сейчас тратить твои силы, если ты порубишь этих и тут же завалишься дрыхнуть. А вдруг их там ещё столько же?

— Убедил. — Дембель мысленно поблагодарил судьбу за то, что свела с такой уникальной командой. — Все вслед за Невсроком. Костёр на нас с Неподгадышем.

Раздалось отчётливое «ку-ку». Непредохронька, Незван и Невытерпешко сорвались с места и замелькали меж деревьев, догоняя ранее ушедших.

Ефрейтор и ловкач забросали костёр каменистой землёй, вернули на место дёрн, примяли, распушили траву. Слегка дымило, конечно, но пусть хоть так...

Спустился Недогляд, отчитался:

— Идут цепью, смотрят кусты и верхушки деревьев. Скоро будут здесь.

— Вали строго туда, откуда мы явились, нагонишь наших, — коротко проинструктировал дембель, шлёпнул зоркого Симеоновича для скорости и подхватил на руки скукожившегося колобка. — Ну, Неподгадыш, рассказывай, куда будем прятаться.

***

Серый в яблоках резвец-бегунец нёс, как заведенный. Примерно раз в три часа Иван останавливался на привал, разминался и кормил-поил Волкодира. В седельной сумке нашлась грамотка, объяснявшая, как нужно потчевать жеребца. Старшой кое-как разобрал древнеславянскую инструкцию к эксплуатации. Корм оказался отборными семенами ячменя, отмоченными в крепчайшей браге. Более того, на нём лежали усиливающие чары. Поэтому на день беспрерывного бега требовалась всего лишь горсть чудо-корма. Иван давал его утром и вечером, хотя ночью отдыхал, ведь в темноте по незнакомой дороге особо много не наездишь, а резвый конь и так давал значительную экономию времени по сравнению с основной экспедицией.

Дембель, конечно, не знал, с какими трудностями столкнулись в пути Егор и Симеоновичи. Часть из их ошибок повторил и он. Например, чуть не утопил жеребца в том болоте, куда завёл Емельянова-младшего Акакий.

Одурев от непрерывной скачки, Старшой, казалось, бредил наяву. Он вошёл в какое-то особое состояние сознания, в котором правильный путь стал подсвечиваться зелёным, а опасные и ложные ответвления — красным. Он не знал, откуда взялся этот дар. Скорее всего, всё-таки началось пробуждение магических сил. Чем он хуже Мракотухи? И, вроде бы, кто-то давно предрекал ему быть сильнейшим чародеем.

«Может быть, с таким круиз-контролем я мог бы ехать и ночью, — прикинул Иван. — Но фиг с ним, а то переломаю жеребцу ноги и пойду на своих двоих».

Вскоре Волкодир остановился перед сплошным буреломом и виновато потупил голову: всё, мол, хозяин, дальше транспорт не пойдёт.

Соскочил с коня, дал ему пару горстей чудо-топлива. Обнял за шею, шепнул в ухо:

— Беги домой, в Ларец.

Умная животина ткнулась в плечо дембеля, резко и как-то жалобно всхрапнула и почапала на запад.

Поправив лямки дорожного мешка и одёрнув китель, Старшой стал углубляться в тихо ждавшую чащу. Зелёный след всё ещё горел перед глазами, но постепенно гас.

— Всё-таки это конь был с GPS, а не я — досадливо промолвил Иван, подняв глаза к пасмурному небу.

Стоило ему озвучить свой вывод, как чудесная подсветка исчезла полностью.

— Крантец, — сказал воронежец, ощутив себя чертовски беззащитным и одиноким. — Сейчас заблужусь и прощай, Кощей. Одичаю, блин, как Тарзан. Заведу подругу-медведицу. Читой назову. Буду по лианам прыгать. Хотя какие тут лианы?..

Прервав нервный смешок, Иван стиснул зубы: «Понесло тебя, салага. Собраться!»

Дембель шёл вперёд, подныривая под старые рухнувшие стволы, висевшие на уровне глаз, либо перескакивая через лежавшие на мягкой земле. Пахло сыростью и будущим дождём. Редкие птицы оглашали округу протяжными вскриками. Мерно скрипели сосны.

«Что я помню о лесных путешествиях? — размышлял Емельянов-старший. — Там, где стволы и пеньки покрыты мхом, будет север. Если встать к северу рылом, то правая рука укажет на восток. Мне надо на восток».

Парень отыскал путеводный пенёк и выяснил, что почему-то идёт на юг.

— Шаг правой ноги длиннее шага левой, — произнёс Иван. — Потому и развернуло. Буду почаще сверяться с местными «компасами».

Набрёл на ручей, вдоволь напился, гоняя комаров.

— У, вампиры! Вот вам за вашего призрачного братика!

Впрочем, местные кровопийцы не могли прокусить армейскую форму Старшого.

Вышел на возвышенность, присел на сухой ковёр из сосновых иголок и чешуек коры, бросив к ногам клинок и мешок. Поскорбел о том, что преимущество, полученное с волшебным конём, сейчас, скорее всего, неотвратимо тает. Прямо хоть ищи местного проводника, который выведет к логову Кощея Бессмертного. Где его только взять?

Пользуясь привалом, Иван достал предпоследнюю лепёшку, принялся неспешно жевать. Стало нагреваться правое бедро. Дембель заметил эту странность не сразу, а когда тепло сделалось почти невыносимым.

— Ай! — Воронежец подскочил, сунул руку в карман и наткнулся на раскалённый кусок металла. — Откуда тут... «Выдра»?!

Рискуя обжечь пальцы, Емельянов-старший вытянул вагонный ключ из кармана и в сердцах бросил его на землю.

Случился миниатюрный взрыв, загорелись кусочки коры и ковёр иголок. Сквозь белый едкий дым виднелось какое-то шевеление.

Минуту спустя ветерок снёс пелену в сторону, и насторожившийся дембель узрел вместо ключа стальное с воронёным отливом животное, которое можно было бы признать копией пушного. Зато от меча, возле которого упал раскалённый кусочек железа, осталась одна кожаная обмотка рукояти.

Глазки волшебного зверька слегка светились, игольчатая шёрстка прижималась к телу. Треугольный носик мелко двигался, очевидно, сканируя запахи. Ушки чуть поворачивались, ловя звуки. Животное поднялось на задние лапки, прижав передние к грудке, потянулась острой мордочкой к дембелю, чихнуло с характерным металлическим звоном и сказало:

— Ты, Ваня, тугодум, каких свет не видывал!

— «Выдра»?! — выдохнул Старшой.

— Нет, блин, «белочка», — язвительно ответил стальной грызун. — Я сколько тебе намёков послала, чтобы ты, наконец-то дал мне жизнь?

— Не считал, — ошеломлённо промолвил Иван. — А что, прямо сказать нельзя было?

Выдра склонила головку набок, изучая плюхнувшегося на пенёк собеседника.

— Ваня, — серьёзно произнесла она. — Ты когда-нибудь видел ключи, которые разговаривают? Не теряй времени, я тебя проведу.

— В каком смысле? — ухмыльнулся дембель.

— В путёвом, — пообещала выдра. Слушай сюда. Как обычно, есть две дороги. Одна короткая, вторая длинная, хотя, если бы ты посмотрел на карту, то счёл бы их одинаковыми. Первая идёт по поверхности, вторая — подземная. Какую выберем?

— А откуда ты это всё знаешь? — выразил подозрения воронежец.

— Ваня, не нервируй меня! — Стальные иголки шерсти на пару мгновений встали дыбом и вновь прижались. — Считай, что я волшебная. Это, кстати, трудно отрицаемая правда.

— Ну, хорошо, — сдался парень. — А что будет в подземелье? Очередной Соловей-разбойник? Или второе Лихо Одноглазое? Может, парочка Мировых Змиев?

Грызун фыркнул:

— Ты бы успокоился, а то ведёшь себя как истеричная барышня. Исключительно ради разнообразия и в порядке подтверждения твоей феноменальной везучести пещерка абсолютно пуста.

— Тогда без вариантов, — принял решение Старшой.

— За мной, — скомандовала зверушка и прытко стартовала на юго-восток

Иван подобрал мешок, поспешил за волшебной проводницей.

«Выдра-проводница, хм... звучит слишком по-железнодорожному», — ухмыльнулся дембель.

Сталь вязко струилась, обтекая препятствия, воронежец бежал, стараясь не выпустить зверушку из вида и не переломать ноги. Иногда она останавливалась, чтобы витязь мог её догнать, но отдыха не давала.

Примерно спустя полтора часа упорной гонки выдра и человек попали к низкому, не более метра высотой, входу в пещеру.

— Там всё время так? — пропыхтел краснолицый дембель, опиравшийся о каменную стенку небольшой скалы, в которой чернело отверстие.

— А я откуда знаю?

— Песец! А я думал, ты специалистка...

— В мозгах Бояндекса таких сведений не было. — Сидевшая на задних лапках выдра развела передними.

— И когда ты... А! Ещё когда мы у него про Кощея расспрашивали! — догадался Емельянов-старший.

— Молодец, — кивнула зверушка. — Жди, проверю.

Она скрылась во тьме, а через пару минут вернулась с хорошими новостями.

— Похоже, три метра позора, а остальное — как по проспекту.

— Нужен свет, — сказал Иван.

— Не дрейфь, пехота, я с тобой, — развязно ответила выдра. — За мной!

— Р-р-раскомандовалась! — Восстановивший дыхание Иван преодолел низкий вход на четвереньках, едва не ободрав затылок о неровный потолок.

Юркая проводница светилась в темноте. Её стального сияния хватало на несколько метров впереди Старшого. Он мог дотянуться до сводов, и дальше шлось почти комфортно. Конечно, подземелье давило на психику, только хитрая выдра снова задала нещадный темп движения, и на сопли времени не было. Быстрый шаг, бег трусцой, короткие привалы, и побольше — на сон...

Окончательно потеряв счёт времени, Иван снова впал в странный ступор и сконцентрировался на движении вперёд. Его не интересовали подземные красоты, хотя изредка встречались просторные причудливые залы-галереи, а в каменных стенах то и дело сверкали драгоценные камешки. Все эти подробности ускользали из внимания, как бы облизывая мозг и растворяясь за спиной, во мраке... Казалось, мысли — сгустки чего-то почти материального, и хотелось расшугать эти назойливые существа, чтобы не мешали следить за стальной светящейся спинкой выдры. Дембель читал, что такое состояние ума возникает у бегунов-марафонцев. Ну, значит, и он не спятит.

— Скоро выход, — впервые за долгие часы подала голос зверушка, и Старшой словно проснулся от гипноза, в который сам же себя и загнал... Или она помогла?

Навалилась бешеная усталость, ведь где-то с середины путь явно вёл наверх. Изнурённый дембель опустился на сухой, плоский и неожиданно тёплый камень, извлёк из мешка почти пустую бутыль, с тупой жадностью допил воду.

— Даже мне не предложил, — упрекнула выдра.

— Заржавеешь, — процедил воронежец, откидываясь на гладкую плиту. — Если не посплю — сдохну.

— Это разумно, — признала проводница. — Отдыхай, а я пойду, поразнюхаю.

***

Сторожевые совы принесли Кощею известие: к нему торопятся гости, когда Егор Емельянов, колобок и Симеоновичи были примерно в полудневном переходе от подножья Яицких гор.

— Замечательно, — проскрипел бессмертный колдун, потирая руки. — Вятка! Чёрт мохнатый! Ко мне!

Оборотень, недовольно ворчащий на хозяина, вошёл в любимый зал Кощея.

— Я тебе не собака.

— Если ты не рвёшь врага и не жаждешь крови, то ты не волк, — с издевательской наставительностью проговорил сын Злебога. — Где тот лютый зверь, который стоял у моей десницы, когда мы терзали старушку Рассею?

— Всплакни ещё. — Оборотень зевнул.

— Скоморох, однако. Вези меня вниз, пора приготовиться к приёму гостей.

Выехав на сером во двор, Кощей скомандовал трём десяткам глиняных воинов следовать вниз и охранять вход в пещеру, ведущую к замку.

— Милый ты куда? — раздался серебряный голосок Арахниды из окна каменного терема.

— На охоту. — Муженёк предпочёл не оборачиваться, просто ткнул каблуками волчьи бока и смылся.

— Котенька, осторожнее! — донеслось ему вслед.

«Дура!» — злобно подумал колдун. Раньше его беспокоили две вещи — колыбель Ядрёни Матрёнского и паучиха. Сейчас, после того как он спрятал яйцо возле страшного амулета, ужас перед тамошней энергией пропал. Кощей даже полюбил колыбель, она сделала его сильнее. А вот Берендеевна...

Накануне он снова предстал перед вратами Пекла, и отец говорил ему о планах на потомство. «Как это возможно?! Я мёртв, она уродина», — спросил колдун. «Не волнуйся, сынок, наше с тобой могущество растёт с каждым мгновением. У меня есть пара идей», — заверил папочка. Лучше бы он придумал, как избавиться от этой гадины...

Вятка вынес хозяина к подножью. Кощей, предвкушающий приключение, ловко спрыгнул с волка и созвал полсотни големов, несших дозор и просто валявших дурака.

— Тридцать из вас пойдут со мной. Остальным — усилить бдительность.

— Да, батя! Хорошо! — загалдели глиняные болваны и затеялись выяснять, кто более достоин сопровождать его в объявленном походе.

Полюбовавшись три минуты великолепной дракой, в которой никто не мог взять верх, сын Злодия гаркнул:

— Хватит! Ты! Подними руку. — Кощей показал на голема, стоящего примерно посредине кучи-малы. — Все, кто слева от него, айда...

— А слева относительно нас или тебя, батяня?

— Кто это спросил? — Колдун начал закипать.

Из толпы вышел ничем не примечательный длиннорукий и криворожий долговяз.

— Умный, что ли? — неприязненно поинтересовался Бессмертный.

— Ыгы, — улыбнулся до ушей глиняный болван.

— Тогда здесь останешься за старшего. Сейчас подойдут ещё бойцы. Всех принять и направить в дозор.

— Всё сделаю, батя! — пророкотал умник.

— Тогда вот все вы, кто слева, да-да, вы, на вас показываю. Да, и ты! — Кощей применил немножко магии, непонятливый голем рухнул и несколько шагов скользил рылом по каменной россыпи. — Юродивые куски глины! Вперёд!

Зная примерно, откуда должны появиться враги, чародей углубился в лес и рассадил големов недалеко от звериных троп и просто хорошо проходимых мест.

— Задача проста, — проскрипел он. — Пропускаете противника к горам, выжидаете, считая до двух тысяч, и медленно идёте следом. Всех, кого встретите — хватайте, вяжите и тащите к пещере. Ясно?

— Да батя! — рявкнули бойцы.

— Тихо вы!

— Да батя, — повторили они шёпотом.

Кощей удовлетворённо кивнул.

— Главный над вами — Вятка. Сейчас вернётся. А вы прикиньтесь грязью и не отсвечивайте.

Послушные глиняные истуканы выполнили приказ буквально: рухнули, кто где стоял, вжались в землю бесформенными пятнами.

— Безупречно! — осклабился колдун и отбыл к главному посту.

Волк вернулся в засаду, затаился.

Через пару часов приковыляли противники. Вятка с грустью узнал одного из богатырей Емельяновых. К заметному облегчению оборотня, это был Егорий, а не Иван.

«Интересно, а где мой боевой товарищ? — с грустью спросил себя волк. — И как я могу выступать против них, если... Проклятье, если я хочу вернуть себе человеческий облик, то я должен оставаться с Кощеем».

Лежавшие рядом болваны усердно досчитали до двух тысяч, как им велел колдун.

— Не вставать! — Вятка пронёсся с этим приказом вдоль замаскировавшихся големов. — Считать ещё раз!

— Но батя сказал...

— Батя сказал, что я — главный!

Подействовало. Расправились со вторым кругом, встали и медленно пошли.

И почти сразу же на неровную цепь големов выбрела троица: безобидный бородатенький плешивец впереди и двое сзади, причём один был хромым, а второй скован необходимостью его поддерживать.

Выскочив из-за деревьев, глиняные партизаны быстро разом тюкнули врагов по головам, никто даже пикнуть не успел. Впрочем, плешивый мужичонка увидел нападавших за несколько секунд до того, как получить кулаком по черепу, но словно язык проглотил и только таращил скосившиеся от испуга глазки.

А затем на тропинку выскочили ещё четверо, и вот с этими пришлось повозиться.

Трое сражались бешено, но слабовато, а вот четвёртый — коренастый и невысокий, вертелся ужом и умудрялся оставаться не задетым даже после того, как атакующие применили отработанную в игре с колодой тактику «навались всем скопом».

Скользкий тип, в общем.

Правда, он не нанёс ровно никакого ущерба, всего лишь валяя големов и изредка впечатывая их в стволы деревьев. Иногда он остроумно выбирал позицию и покидал её, а двое глиняных болванов бились друг о друга, и это было уже ощутимо, но опять-таки не смертельно. Коренастый долго плясал, вокруг него собрались уже три с половиной десятка бойцов, а остальные по команде оборотня охраняли пленных.

Человек понимал, что не продержится вечно, и стал прорывать окружение, медленно отходя к горам.

— Вали его! — пролаял Вятка, уставший наблюдать, как маленький Симеонович издевается над неповоротливыми големами.

Сразу десять бойцов самоотверженно скакнули на мужичка, но тот ловко сиганул вверх, оттолкнулся от сосны и, вспорхнув на плечи одного из глиняных монстров, стремительно побежал по головам, меняя направление бега. Големы начали долбить друг друга, пытаясь достать юркого бойца. Завязалась типичная для них потасовка.

— Хватит! — велел волк, но его уже не слышали.

Тогда рассерженный оборотень сорвался с места, сделал несколько шагов и взвился над глиняным отрядом. Передние лапы угодили под лопатки убегавшему витязю, тот слетел с плеч голема и впечатался в толстый ствол кедра. Упал, оглушённый, и стал вяло возить руками и ногами, бессмысленно сгребая хвою.

— Бросить драку! — рявкнул своим подопечным Вятка. — Порву!

Глиняные болваны замерли, глядя на оборотня, стоявшего передними лапами на груди непобедимого человечка.

— Как следует связать, отнести в пещеру. Всем построиться и за мной.

Как-то незаметно поднялся сильный ветер. Злые порывы заставляли стонать деревья и обстреливали бродивших по лесу иголками и сухими сучьями. Пасмурность стала рассеваться — и морось прекратилась, появились куски голубого неба.

Волк провёл свой отряд по широкой дуге и передал из рук в руки Кощею сразу семерых пленных.

— Бесподобно, мой шерстяной помощник! — оценил успех оборотня колдун. — Ну, конечно, среди них нет двоих, о ком предупреждал отец... Тем интереснее. Там ещё мои воины бродят. Пусть не пойманные посидят потише, подёргаются.

— Я могу взять след, и покончим с этим, — предложил Вятка, внутренне содрогаясь от мысли, что ему придётся пойти до конца и взять увальня-Емельянова.

— Рано, — решительно отрубил хозяин. — А это ещё что?!

Из чащи выбрел неверной походкой голем. Голова и правое плечо вместе с рукой отсутствовали. Оставшаяся слепо шарила перед телом, ища препятствия.

Потом глиняный уродец оступился и рухнул с небольшого пригорочка, предварявшего подъём на гору.

— Что ты там говорил про след? — голос Кощея звенел от гнева.

[1] Отрок потому и отрок, что «отрекает», то есть имеет право только отвечать или говорить, когда разрешат. Так малец больше слушает и думает, чем тренькает. Весьма разумное правило наших предков, ныне, увы, забытое.

Глава седьмая, в коей все игроки проигрывают, но кому-то везёт чуточку больше

Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.

А. С. Пушкин

— ...Петушок пропел давно! — донёсся из тьмы глубокого сна голос выдры.

Иван Емельянов с титаническим трудом раскрыл глаза. Стальная проводница сидела на его груди и декламировала высоким голосом всевозможные призывы вставать.

— Всё, всё, всё, — залопотал дембель. — Слышу тебя, просыпаюсь.

— Па-а-адъём!!! — сделала контрольный выкрик в ухо светящаяся выдра и соскочила на камень.

Воронежец пошевелился и ощутил себя форменной развалиной.

«Пить хочу, а кончилось... — вспомнил он. — Ладно, что у меня в мешке? Живая вода. Для Карачуна. Ну, с двух капель не обеднеет.

Достал склянку, откупорил и капнул пару капель в рот. Живая вода показала себя с лучшей стороны — парень мигом посвежел.

Он тщательно закрыл вместилище драгоценной влаги, спрятал и обратился к волшебной проводнице:

— Я готов, куда дальше?

— Ближе, чем тебе кажется, — ободрила выдра. — Погнали!

Она засеменила вперёд и вверх, Иван потопал следом. Тут же начался совсем уж крутой подъём. Пол был засыпан мелкими камешками, ноги проваливались, приходилось тратить больше сил, топчась чуть ли не на месте.

— Скоро будет легче, — донёсся писк зверушки.

— Ты прямо, как правительство, говоришь, — пробормотал дембель, работая ногами и руками, но выдра не обманула.

Они выбрались на относительно ровную, абсолютно твёрдую дорожку и через сотню шагов бега по тоннелю выбрались к высоченной отвесной стене явно рукотворного происхождения. Верх терялся во мраке, возможно, стена подпирала потолок. Глыбы были обтёсаны и подогнаны идеально — не залезешь.

— Вот спасибо, привела, — разочарованно протянул Иван.

На миг представив, что ему сейчас придётся возвращаться к началу пещеры, парень взвыл, стукнул кулаком в стену и принялся браниться.

Выдра проигнорировала его выступление. Она, видимо, нашла маленькие неровности в кладке и стала юрко взбираться по стене.

— А мне что прикажешь делать? Отрастить такие же коготки? — чуть ли не рыдал воронежец.

— Жди, размазня!

Минуту её не было, затем сверху спустилась тонкая светящаяся нить не толще гитарной струны.

— Обвяжи пояс и крикни, когда будешь готов, — пропищал неестественно тонкий голосок.

Старший сержант Емельянов, находившийся в прострации, послушался зверушку, просигналил, когда пряжка ремня была обвязана, и вдруг ощутил, что его поднимает неведомая сила.

Проскользив по стене, Иван вцепился в верхний край кладки, подтянулся, перенёс ногу через преграду и — сел.

Разогнулся и поймал затылком потолок пещеры.

— Уй-ё! — Он растёр ушиб.

Выдра, всё это время игравшая роль крюка, верёвки и волшебного подъёмного устройства, стала приводить себя в нормальный вид и потребовала отвязать её от ремня.

— А вниз не надо? — язвительно спросил дембель.

— Здесь невысоко.

Бранящийся Старшой поковырялся и смог-таки распутать собственные узлы.

Проводница вновь стала выглядеть, как выдра. Она спрыгнула вниз. Осветился пол. Да, тут было метра два, и парень легко спустился.

А ещё шагов через сто возникла дверь. Иван дёрнул за ржавую ручку. Заперто.

— Не волнуйся, с тобой отмычка, — подмигнула выдра, истончилась и заструилась под чугунную плиту двери.

Изнутри лязгнуло — зверушка отодвинула засов.

Противнейше скрипнули петли, Старшой просочился внутрь. Здесь горели факелы, и в целом смотрелось чистенько и обжито. На стенах висели какие-то полотнища, вдалеке виднелся просторный зал. Проводница постепенно погасила своё сияние и сказала:

— Добро пожаловать в замок Кощеев.

— Сильна! — Дембель был в неподдельном восхищении.

— Куда двинем?

— Не знаю, я не местный... Но хотелось бы проведать хранилище яйца.

Выдра сделала самодовольную мордочку:

— Пока некоторые дрыхли, я совершенно случайно нашла одно поблизости.

— Дай, я тебя расцелую.

Зверушка отскочила.

— А вот этого не надо. Не время для поцелуев, пока враг угрожает!

«Сплошная польза. Кривляется тоже приятно...» — отметил парень, шагая за выдрой.

Они остановились у входа в зал. Иван аккуратно подглядел. Никого, только какие-то уродливые длиннорукие изваяния неприлично-коричневого цвета.

Дембель хотел было пройти дальше, но тут одна из статуй отмерла и сказала, ударив кулаком в ладонь:

— Скорей бы наша смена кончилась, очень уж поиграться с колодою хочется.

— Да, верно! — ответили несколько голосов, и Старшой облился холодным потом: вот бы сейчас и попался.

Выдра, сидевшая у него под ногами, поманила лапкой, мол, наклонись.

— Чё?

— Хвост через плечо, — прошептала зверушка. — Тебе вон туда, в конце галереи дверь будет. Я сейчас их отвлеку, а ты аккуратненько прошмыгни.

— А если тебя поймают?

— Кто, эти что ли? — насмешливо спросила проводница и стремительно побежала в зал, на самую середину.

— О, крыса! — воскликнул один из големов.

— Дразнится, — пожаловался второй.

— Лови её, братцы! — заорал третий.

До Ивана донеслись топот и звуки возни. Почти сразу начались рассерженные и обиженные вопли — выдра дело знала туго.

Старшой выглянул, улучил момент и пробежал из одного дверного проёма в другой.

Свалка и крики остались позади, дембель приблизился к дубовой двери. Толкнул. Не заперто. Он втёк в прохладный мрак и беззвучно прикрыл дверь за собой.

Комната освещалась лишь двумя узкими бойницами. Иван разглядел какие-то обрывки вуали, колыхавшиеся от сквозняка, и верёвочные лестницы наподобие тех, что были на древних кораблях. В центре комнаты возвышался каменный пьедестал, на котором мерцало сапфировое яйцо, внутри светилась золотая игла.

«Как-то простовато складывается, — проникся сомнениями Старшой. — А с другой стороны, кто обещал, что будет сложно?»

Витязь-диверсант прокрался к пьедесталу, протянул руки к вожделенному трофею и услышал шелест, спускавшийся откуда-то сверху, из-под скрытого в темноте потолка.

«Хрен с ним!» — решил Иван и схватил яйцо.

Тут же ему в руки тугой струёй ударила белая липкая масса. Кисти прилипли к драгоценности и камню, на котором она покоилась.

Дембель глянул вверх и обмер: над ним вверх ногами висела женщина-паук, притом грудастая блондинка, да ещё и с фаллической причёской.

«Крутую деваху Кощей на стрёме оставил», — мелькнула у воронежца мысль, пока он собирался с силами.

Рванулся на мгновение раньше броска паучихи. Руки с добычей отлипли от пьедестала, Старшой кубарем отлетел к двери. Деваха-сторож, метившаяся в грудь вора, промахнулась, потеряла равновесие и, падая навзничь, крепко приложилась спиной о лафет.

Отвратительный паучий зад с сухим треском стукнулся об пол. Словно бамбуковые палочки, застучали мохнатые чёрные лапы.

— Может, рассыпалась? — понадеялся Иван.

Увы, блондиночка лихо перевернулась, встала на семь лап, поджимая восьмую, и обратила к дембелю личико, искажённое гримасой боли. Тем не менее, паучиха медленно пятилась боком, чтобы пьедестал не мешал новой атаке.

— Отдай!

— А ты... полай! — надсадно выдавил Старшой, силясь разлепить руки.

Удалось — одна высвободилась. Он схватился за ручку, распахнул дверь и вывалился в коридор.

Паучиха уже неслась в проём, но Иван, падая, успел дёрнуть дверь обратно. Блондинка со всей дури врезалась в дубовые доски.

Дембелю повезло: он захлопнул дверь только потому, что на коже оставалась липкая паутина и ладонь прилипла к ручке. Если бы он не вырвался, то паучиха попросту сломала или даже оторвала ему руку, налетев на дверь. Только радоваться было рановато, звуки за дверью свидетельствовали: оглушённая охранница пытается подняться и продолжить преследование.

Судорожно отдирая остатки паутины с кистей рук, Иван упустил яйцо. Невероятно большой сапфир покатился по коридору, стучась о каменный пол, Старшой на четвереньках стартовал за ним, а сзади уже распахнула дверь восьмилапая блондиночка.

Витязь совершил вратарский прыжок. Руки сомкнулись на яйце, за спиной стучала тихая дробь паучьих шагов, а впереди — там, куда летел по инерции Иван, — выдра и глиняные амбалы гипнотизировали друг друга, чтобы начать новый тур догонялок.

Емельянов-старший скользнул на животе и груди в зал, гордо держа в руках голубой камень.

— Всем стоять, иначе я приготовлю гоголь-моголь! — истошно выкрикнул парень совершенно глупую, учитывая материалы, угрозу.

Можно было бы разбить его, сломать иголку, и тогда Кощею наступила бы крышка, но крышка наступила бы и дембелю! А пока яйцо у него, охрана будет осторожничать.

Паучиха затормозила у входа в зал.

Глиняные остолопы замерли, буравя тупыми глазами нового фигуранта с голубым предметом руках.

— Батя говорил, надо беречь яйцо, как зеницу ока, — промычал самый толковый.

— Угу... — Големы отступили и забыли о забавной стальной выдре.

Иван торжествующе и сурово водил перед собой руками, давая понять, что при малейшей оплошности присутствующих кокнет яйцо.

— Никто не шевелится, — спокойно проговорил Старшой. — Особенно ты, мисс Вселенная Восемь Лап.

Вот так, теперь они у него вот где! Дембель нахмурился. Под пальцами что-то тихонько задзинькало. Он посмотрел на сапфир.

Яйцо стремительно покрывалось трещинами.

***

— Ты чего опять весь такой затюканный? — шёпотом спросил Емельянов-младший у колобка, сидя с ним в берлоге, Неподгадыш спрятал богатыря и каравая здесь, в пустовавшей медвежьей квартире, а сам убежал куда-то дальше.

— Гадкое чувство, Егорий, — ответил Хлеборобот. — Стали сюда подходить, и родилось такое ощущение, будто я разрушаюсь. А ещё... Скипидарья мне успела напророчить очень тяжёлую, но счастливую долю, и чем ближе мы подходим к Кощею, тем я сильнее чувствую — всё сбывается! Но сейчас тревожит кое-что другое. Помнишь, я говорил, что могу рассыпаться в крупу и снова собраться?

— Ну.

— Вот сейчас — будто вокруг есть мои крошки, которые почему-то остались свободными. — Колобок еле заметно дрожал, и богатырь это чувствовал.

— Может быть, это связано с тем, что ты вообще ещё в Мозгве показался мне каким-то маленьким? — проговорил ефрейтор. — Что ты скрываешь?

В темноте послышался вздох.

— Кощей отломил от меня кусок, — признался каравай.

— Так значит, он сделал из тебя сигнализацию! — громким шёпотом воскликнул Егор, и снаружи тут же раздался гулкий голос, приглушённый землёй:

— Сюда! Я засёк их!

— Сиди тут, — велел дембель и кувырком выкатился в овражек, где Неподгадыш и нашёл пустовавшую берлогу.

Пятеро длинноруких уродов сбежались на зов шестого и напряжённо уставились на богатыря, замершего на дне ямы.

— Сдавайтесь, — заявил витязь.

Глиняные воины рассмеялись.

— Глупый человечек!

Тогда он без суеты вынул из ножен меч-кладенец и поманил големов к себе.

Бойцы спрыгнули, окружили воронежца. Долгое мгновение ничего не происходило, а потом ефрейтор начал двигаться, и длиннорукие сильно пожалели, что приняли его приглашение.

Секунд за шесть Емельянов-младший изрубил в капусту якобы не раскалываемых бойцов и рванул вверх, из оврага. Там он столкнулся ещё с десятком глиняных амбалов и занялся ими. Он не видел, что оставленные куски вдруг задёргались и поползли, покатились в темноту берлоги.

— Э-э! Не надо! — пискнул оттуда Хлеборобот, а потом что-то чавкнуло, забурлило и — мигом стихло.

Егор метался по лесу, кроша противников, получая в спину, в грудь, даже пару раз по голове, только сейчас ему было всё равно — аспид-змей передал ему часть своей силы, и не было преграды, которую бы ни преодолел богатырь.

Потом противники кончились, и Емельянов-младший чуть не зарубил Неподгадыша, выступившего сзади, из-за дерева. Меч, направленный Егором сверху вниз, остановился, слегка коснувшись волос на макушке Симеоновича.

Тот ахнул и сел наземь.

— Фу, прости! — выдохнул ефрейтор. — Ты так тихо вышел...

— Я, дурак, решил проверить, подкрадусь ли, — глупо улыбнулся мастер-каверзник.

Подав руку, Егор помог ему подняться.

Послышался наглый топот нового отряда глиняных уродцев, а впереди бежал здоровенный, с невысокую лошадку, только длиннее, серый волк.

— Отрыв башки... — прошептал воронежец. — Вали-ка, прячься, а я их задержу.

Неподгадыш бросился прочь, дембель встал наизготовку, взявшись за кладенец обеими руками.

Волк прыгнул, но не на Егора. В восприятии ефрейтора всё дальнейшее развивалось так медленно, так непоправимо... Серый зверь в высоком полёте миновал ефрейтора и, приземлившись рядом с бежавшим Симеоновичем, чуть толкнул его боком. Неподгадыш упал с ног.

Прокатившись по земле, он остановился, раскинув руки. Волк уже был над ним. Он раскрыл огромную клыкастую пасть и зафиксировал шею тянитолкаевца.

Емельянов-младший зажмурился: «Дурак! Проиграл без боя!»

Время оттаяло. Хищник косился на ефрейтора, сзади остановились глиняные уродцы.

— Брошай мещ! — проговорил волк, не выпуская шеи заложника.

— Не слушай, Егорий, — промолвил Неподгадыш. — Руби их.

Дембель обречённо опустил клинок, потом швырнул его в ближайшего голема. Меч вошёл в брюхо по самую рукоять.

Воронежец поднял руки.

— Гы! У тебя лезвие из спины торчит, — сказал кто-то в строю Кощеевых слуг.

Проткнутый болван завертелся на месте, пытаясь рассмотреть лезвие.

— Тупицы, свяжите обоих, да покрепче! Особенно здоровяка, — велел серый зверь, не убирая лап с груди Неподгадыша.

Кощей, сидевший на небольшом камне, как Наполеон на барабане, сиял, словно ёлочная игрушка.

— Ай да Вятка, ай да сукин сын! Вот и наши богатыри. — Колдун осмотрел могучего Егора, связанного почти в кокон и покоившегося на плечах глиняных слуг, и остался доволен.

Приблизился к Симеоновичу, которому связали только руки, и он передвигался сам. Чародей взял Неподгадыша за голову, зачем-то заглянул в зрачки, осмотрел уши, и разочарованно отпустил.

— Нет, не он... Щуплого к остальным. Здоровяка — на спину волку. Утащишь двоих?

— Унесу. Решил супругу потешить? — прорычал оборотень.

— Ну да. Пусть она хоть недолго попьёт его кровь, а не мою. — Кощей вытащил кладенец из брюха растяпы-голема, уселся на волчью спину. — Добрый меч, давно его не видел, а тут и подержать удалось. Поехали! А вы — охраняйте вход, вдруг второй явится.

***

— Батя сказал, этого сюда, — пробасили откуда-то сверху, и в темноту каменной ямы рухнул куль.

Он глухо ударился о покатую стенку темницы, ойкнул и с отвратительным шуршанием соскользнул на дно.

— Вот же задница!!! — заорал скороход, которому новичок заехал по вывихнутой ноге. — Кхе... Кто ты, добрый человек? Коли ты добрый молодец, стань братом нашим наречённым...

— Неждан, тебе с ногой и мозг вывихнуло? — спросил, ворочаясь, Неподгадыш.

— А, братишка! — обрадовался инвалид, но тут же погрустнел. — Все, значит, попались.

Во мраке зашевелились, закашляли остальные Симеоновичи.

— А что с Егорием? — подал голос Непредохронька.

— Сражался, как шизый сокол. Я схоронился промеж корнями, вокруг эти, длиннорукие, ходют. Вдруг один орёт, мол, нашёл! И совсем скоро набежали лиходеи, а он выскочил, как заяц с-под куста, скачет, как цеп по гороху, вертится, как зуй, и столь вертляв, что в него и в ступе перстом не угодишь. Меч сверкает, будто серебряные струи расплёскиваются, а Егорий крутится, как карась в полынье, как вихрь по дороге... В общем, взяли его, — всхлипнул Неподгадыш. — Из-за меня взяли. Сам Кощей к себе в башню повёз.

— Не сберёг ты друга нашего, — вздохнул Непредохронька. — Все мы не сберегли.

— Теперь на Ивана надёжа, — промолвил Невытерпешко. — Жалко, мы вряд ли узнаем, чем теперича всё дело урядится.

Повздыхали о великом деле, которое провалили. Подвели, как говорится, землю-матушку, Рассею-красавицу.

— Аз есмь малыя и великия нужды справить желающ! — вдруг заявил Акакий Дураков сын.

— И он тут, — простонал Неподгадыш. — Как вас-то взяли, братия?

— Обошли или засадою ждали, — сказал Невсрок.

— Слушай, Невсрок, но отчего случилось, что мы с тобой впросак попали? — спросил Незван.

— Не знаю, — буркнул удачник. — Вон, Акакий нашу добрую дорогу сглазил.

— Устыдись, рванина! — заверещал любимым бабьим голосом книжник. — От меня никакого вреда никому не бывало.

— Пользы тоже, — просипел Незван. — Вы как хотите, а я думаю, выбираться надо.

— Что, аки червь поползёшь с такими путами-то? — злобно спросил горе-учёрный

Незван усмехнулся:

— Вот как ты начнёшь справлять под себя малыя и великия нужды, мы тут все от тебя аки черви расползёмся.

В темноте раздался хохот Симеоновичей и обиженное сопение Дуракова сына.

— Ладно, давайте серьёзнее, — призвал Неподгадыш. — Невытерпешко?

— Ась?

— Есть ли у тебя хоть чуть-чуть пламени в запасе?

— Хм... Тут близко какое-то будто бы солнышко спящее. Я потихоньку из него жар пью. На пару верёвочек ужо накопилось.

— Тогда действуй.

Рядом с умельцем держать жар и холод лежали Невсрок и Непредохронька. Долго ворочались, Невытерпешко прицеливался, потом на пару мгновений стало светло, ойкнул Невсрок и сдавленно прошипел:

— Есть! Только до задницы-то не надо было пламя делать...

— Прости, не рассчитал. Какой-то жар ядрёный получается.

Снова заворочались, полыхнула вторая алая вспышка, Непредохронька отчитался: удачное попадание.

Потом освободившиеся долго орудовали пальцами и зубами, а у Непредохроньки осталось ещё и на подсветку. Он держал указательный палец, словно свечку, и на кончике горел маленький ровный огонёк. Наконец все освободились.

— Подсвети-ка, Непредохронька, — попросил Неподгадыш, подойдя к стене.

Глубина ямы составила примерно два с половиной человеческих роста.

— В два ряда, на плечи, как в детстве на баню лазили, чтобы за девками подглядывать, — предложил Неждан.

— Молодец, — одобрил мастер уловок. — Давай, братия, становись, кто потяжелей, к стенке. Остальные — полезли.

— А я? — пискнул Акакий.

— Ну, куда ж нам без тебя, мудрейший, — поклонился Неподгадыш.

Три минуты, и верхние вытянули оставшихся внизу.

— Что дальше? — прошептал Незван, и его голос чуть не оглушил Симеоновичей и книжника.

— Нишкни, анчутка! — прошипел Непредохронька, которому досталось больше всех, ведь он стоял рядом с громогласным братцем.

Невытерпешко поспешно задул пламя на пальце. Прислушались, не идут ли потревоженные стражники. Тем, видимо, было всё равно.

— Слава богам, — нарушил напряжённое молчание Неподгадыш. — Я думаю, нам следует глянуть, что это за «солнышко спящее» наш Невытерпешко чует.

— Аз есмь с тобой всецело согласный, хотя придерживаюсь совершенно противоположного мнения, — заявил Акакий. — А ну-тка сие окажется вещь страшная и неусыпно охраняемая?

— У тебя отговорки, как у нашего Егорки, — заметил Недогляд.

— Это ты не подумав, — осудил Неждан. — Егорий никогда не юлит.

— Ну, братцы, я не его имел в виду, это ж присказка.

— Всё, хватит балагана, — повысил голос Невытерпешко. — Веди, Непредохронька, но не спеши. Нам супротив местной охраны не сдюжить.

Команда успешно прокралась за спинами заболтавшихся глиняных стражников, затем умелец запасать мороз и огонь уверенно ткнул горящим пальцем в неприметный боковой проход. Минут пятнадцать шли глубже и глубже, пока не упёрлись в стальную запертую дверь.

— А ведь оно там, — удручённо проронил Невытерпешко.

— Только зря ноги трудили, — проныл книжник.

На него шикнули, и он отошёл подальше, ожидая, пока упрямые сыновья пекаря не натешатся собственной глупостью перед обратным походом.

— Затейные клёпки. — Невытерпешко ткнул пальцем в гайку. — Ну-ка, посвети.

Непредохронька поднёс огонёк.

— А её крутили недавно, вот царапины и пыль стёрта, — протянул Невсрок.

— Дайте посмотреть! — Неподгадыш протиснулся к преграде, бросил взгляд на гайку и аж заплясал с видом спасителя человечества. — Ох и толковый же я вор, братишечки вы мои!

— Сказывай толком, — велел Невытерпешко.

— Когда Кощей мне голову тискал, да в бельма заглядывал, я этими самыми руками, только на пузе связанными, в карман его плаща залез, — похвастался мастер каверзы. — И что я там накопал?

Неподгадыш выудил из-за пазухи золотой ключ.

Приложил к гайке. Подошло идеально.

— Ай да плут! — Симеоновичи потрепали брата по голове, одобрительно похлопали по спине, обняли и взялись за дело.

Открутили обе гайки, отворили дверь.

Огонёк на пальце Невытерпешко вспыхнул аж до потолка.

— Уймись ты, — пробормотал парень и уменьшил напор пламени.

— Вещь! — уважительно сказал Неждан, созерцая сапфир.

Недогляд, топтавшийся сзади, поднялся на цыпочки, чтобы рассмотреть, что там такое нашли братья в тёмной каморке, и схватился за глаза:

— Ой, олелько-боленько!

— Ты чего? — спросил за всех Невсрок.

— Чуть не ослеп! — страдальчески произнёс востроглазый. — Плохое место, скорее отсюда!

— Ладно-ладно, — пробормотал Неподгадыш. — Только вот яйцо Кощеево возьмём. Да, братия?

— Конечно!

Мастер уловок и воровства опасливо зашёл в комнатку, но никакого зла не случилось, тревога не зазвенела и, вообще, было тихо, как в гробу. Подойдя к странному продолговатому предмету, на котором стоял сапфир с золотой прожилкой, Неподгадыш обернулся:

— Точно оно?

— А стал бы Кощей при себе ключ от чего-то другого носить?.. А видом-то не яйцо ли?.. — загалдели Симеоновичи.

— Хорошо-хорошо, убедили. — Он вздохнул и решительно взял сапфир в правую руку.

И тут маленькая выпуклость, на которой лежало яйцо, тихонько щёлкнула, внутри странной штуковины пикнуло, и зажглись какие-то красные палочки, замигали меж ними две пары точек.

— Слышь, парубки, тут чего-то затеялось... — тихо промолвил Неподгадыш, поспешно выбегая за дверь.

— Эй, чернильница! — позвал Недогляд, считая белёсые пятна, причудливо растекавшиеся перед глазами. — Иди, скажи хоть, что за гадость мы нашли, глаза б мои её не видели.

Книжник, кряхтя, прошёл сквозь расступившихся Симеоновичей и наклонился над мерцающей дурой. Жиденькая бородёнка затряслась, учёный обратил к спутникам испуганное лицо.

— Дубины вы стоеросовыя, тазики худыя, яйцекрады рукоблудныя! — возопил плешивец. — Сие есть колыбель самого Ядрёни Матрёнского! И вы её запустили! Прощай, зелёная травушка! Прощай, голубое небушко!..

Акакий принялся рвать на себе волосы и раскачиваться, словно бабка-плачея на поминках.

— Толком объясни! — одёрнул его Непредохронька.

— Видишь сии знаки красныя? То есть цифирь басурманская, от персиянца идущая. И она уменьшается, мгновенья считаючи. Как тут станет шесть кругляшков, так народится былинный Ядрёня Матрёнский, огнебог противоестественный!

— Слушайте, мужики, этот суеслов много чего рассказывал, — встрял Неждан. — Может, он снова пи-ло-ма-те-ри-а-лизм изобретает, а мы уши развесили!

— Нет, сельский чурбачище! — Глаза Дуракова сына горели праведным гневом. — Аз припадал к великой книге пророчеств самого дона Армагеда! И там о Ядрёне более всего написано было!

— Как её остановить? — упавшим голосом выдавил Неподгадыш.

— Э... Там сказано, что погасить богопротивную колыбель способен лишь витязь из иного мира! — вспомнил Акакий.

— Так. Нам нужно живо освободить Егория, — постановил Непредохронька.

— И как мы это содеем? — Невсрок почесал макушку.

— Поторгуемся. — Неподгадыш повертел перед носами братьев сапфиром.

— Тогда бегите, я потихоньку сам дойду, — сказал хромой скороход, люто жалея о своей болячке. Как бы он сейчас пригодился!

— Чернильница! — окликнул Недогляд. — Сколь твоей цифири басурманской осталось?

— Менее чем на часок, — промямлил Дураков сын.

— Всё, братия! — Воскликнул Неподгадыш. — Неждан, Акакий и ты, Недогляд, выходите, не торопясь, а остальные — за мной!

Пятеро Симеоновичей побежали по тоннелю. Невытерпешко светил, не жалея огня.

Вскоре они вылетели в широкий замковый коридор и сразу столкнулись с толпой охранников — глиняные уроды обнаружили опустевшую яму и теперь искали смывшихся пленных.

Противники застыли друг напротив друга.

— Вперёд! — пробасил голем.

Размахнувшись, он врезал кулаком в рыло стоявшего чуть позади болвана. Тот ответил тычком в бок. И получил ещё раз.

Незван не выдержал и рассмеялся. Он хохотал громоподобно, и раскаты смеха носились по каменным лабиринтам, отражаясь и усиливаясь. Симеоновичи упали, подкошенные болью, закрывая уши и катаясь по полу.

Развеселившийся тянитолкаевец резко замолк. До него дошло, чтó он творит с окружающими. Забыв о глиняных стражниках, он кинулся помогать братьям и извиняться. Некогда было страдать, поднялись, уставились на молчаливых длинноруков.

— Чё это они? — шёпотом спросил Незван.

Теперь было достаточно и такого звука — големы рассыпались в пыль.

— Силён, брат, — неестественно громко похвалил контуженный Неподгадыш. — только постарайся больше не орать. Лучше я по-тихому предъявлю нашу добычу.

— А ему что предъявишь? — Непредохронька показывал в дальний конец коридора, из которого на Симеоновичей катился большой, выше человеческого роста, каменный шар.

***

Не успел Иван Емельянов налюбоваться причудливыми трещинками, как сапфировое яйцо высыпалось из его ладоней, и осколки мелко забарабанили по полу. Упала и освободившаяся из драгоценного плена золотая игла.

Зал взорвался движением: отмерла паучиха, прыгнув на Старшого, ломанулись к нему и големы. Выдра юркнула стальной стрелой к игле.

В следующий миг воронежец летел, сшибленный с ног Арахнидой, големы столкнулись с паучихой, а волшебная зверушка сомкнула лапки на золотом трофее.

Ещё через миг дембель протаранил самого дальнего длиннорукого охранника и остался его в каменных объятьях, хозяйка замка и врезавшиеся в неё бойцы отпрянули друг от друга.

— Тпру! — крикнула проводница Ивана, беря иглу на излом. — Все понимают величину угрозы?

— Не трогайте её! — Арахнида отчаянно заломила руки. — Отдай мне иголочку, крысонька.

— Иди ты в пим дырявый, я выдра, — нагло заявила шантажистка. — Ну-ка, остолоп, выпусти Ваню! А то...

— Выпусти, выпусти! — запричитала паучиха.

Старшой подошёл к стальной спасительнице, взял у неё золотую безделицу.

— Давайте договоримся, — обворожительно улыбнулась супруга колдуна.

В этот момент в залу вбежал серый волк.

Иван обмер: кроме Кощея на спине хищника лежал связанный Егор! А в самом волке дембель узнал знакомого оборотня!

— Вятка?! Ты — с этим?!..

Волк понуро уставился в сторону.

Бессмертный чародей зааплодировал:

— Прекрасная встреча, подлинные чувства! Отдай иголку, юнец!

Бросив кладенец на пол, колдун слез с оборотня, властно протянул раскрытую ладонь к Старшому, повторил:

— Отдай, мальчишка!

Игла начала выскальзывать из потных пальцев Ивана. Кощей явно приколдовывал.

— Иди-ка ты в сопло! — Воронежец пропел почти чистым тенором знаменитую фразу:

— Что наша жизнь?.. Игла!

И переломил золотую безделицу.

— Дурак, это не та! — прошипела Арахнида, заваливаясь на бок.

Восемь мохнатых лапок задёргались в конвульсиях, глаза закатились, вывалился язык.

— Какая отвратительная смерть, — поморщился Кощей. — Но всё равно, спасибо тебе, богатырь, оставил счастливым бобылём!

Колдун кивнул глиняным слугам, растерянного дембеля схватили за руки.

— Ну, вот и все в сборе, — удовлетворённо сказал хозяин замка.

Он с удовольствием разглядывал нового пленника. На общем чёрно-белом фоне Иван алел, от него исходила чистая чужеродная мощь. Не так много, как от колыбели Ядрёни Матрёнского, но тоже немало. Даже больше, чем от его могучего братца.

— Я буду медленно пить вашу силу. Столетьями, — поделился планами Кощей Бессмертный.

— Захлебнёшься, — пообещал Старшой.

Вдруг в сумеречном зале резко посветлело. Емельяновы обалдели — в окно впорхнул Рарожич! Теперь колдуну придётся тяжко!

— Вот это праздник! — воскликнул сын Злебога. — Сам явился!

Он поднял меч-кладенец и, не торопясь, направился к вещему птаху.

Выдра взвизгнула Ивану «Лови!», подскочила, преображаясь в подобие серпа, и отрубила глиняную руку, сковывавшую десницу воронежского витязя.

Он поймал серп, в несколько взмахов освободился, подбежал к Вятке, полоснул верёвки Егора.

— Беги к Кощею! — крикнул ефрейтор. — Я сам!

Старшой, не раздумывая, кинулся спасать Рарожича. Тот пока умело уклонялся от мощных атак чародея, обдавая его слепящим и жгущим серую кожу светом. Лик злодея покрылся волдырями.

Серп вытянулся, приняв форму кинжала, Иван прыгнул и проткнул Кощею бок. Бессмертный взревел, но не столько от боли, сколько от раздражения, мол, кто тут мне мешает? Наотмашь ударив дембеля, он откинул его к набегающим големам.

Выдра осталась в боку колдуна. Теперь она вгрызлась во внутренности Кощея, полностью исчезла в его теле.

— О! — взвыл от настоящей боли чародей, припав на колено.

Рарожич жёг противника, распахнув крылья. Голова и шея Злебожьего сына стали дымиться.

Кощей стиснул рукоять змея-аспида и, рубанув снизу вверх, отсёк Рарожичу правое крыло.

Вещий птах рухнул на пол.

— Нет!!! — закричали Иван, схваченный глиняными уродами, и Егор, только что порвавший последние путы.

В мир стремительно вливался чернильный мрак.

Содрогающийся от проделок выдры колдун кое-как встал над раненым Рарожичем и резким взмахом отрубил ему голову.

В то же мгновение тьма стала полнейшей, отовсюду пыхнуло чудовищной жарой. Ветер сорвал крышу над залом, и тонущие в безысходности Емельяновы, а также ликующий Кощей поглядели в небо, на солнце, еле угадывавшееся сквозь чёрную пелену.

— Сын! — раздался голос. — Всё вышло, как я предвидел! Смерть глупой птицы сорвала последнюю печать!

Раскаты хохота были подобны грому, и недавний смех Незвана по сравнению с ликованием Злодия Худича был не громче мышиного писка.

Длинная змееподобная тень стремительно проплыла по небу, открылась пасть, и горошина солнца исчезла в утробе повелителя Пекла.

Затем раздался непередаваемый, всепоглощающий вопль боли, и муку эту претерпел Злебог.

Небо взорвалось светом. У Емельяновых появилась краткая надежда, но свет померк, и остался лишь тёмно-серый мрак. Со всеми оттенками.

— Вот они, Сумерки богов, — восхищённо промолвил Кощей Бессмертный. — Папашу немного жалко, но он знал, на что идёт.

Чародей с покрытым ожогами лицом оторвался от созерцания пустого неба, приблизился к опустившим руки дембелям, за которыми стояли големы.

— Ну, ребята, какие будут последние желания, раз уж вы имеете честь беседовать с новым повелителем Пекла, которое пришло в проклятую Явь? Неплохое семейное дельце мы тут обстряпали, верно? — Кощей игриво подмигнул, водя кладенцом возле шеи Ивана.

В зал ввалились Симеоновичи, подпираемые огромным шаром. Шар толкал их вперёд и, кажется, бормотал что-то уговаривающее.

Потерявшие волю к сопротивлению, раздавленные вселенским проигрышем близнецы Емельяновы взглянули на прибывших не менее удручённых друзей. Беззащитные, жмущиеся друг к другу, как сироты...

Тем не менее, плачущий Неподгадыш вытащил из-за пазухи сапфировое яйцо, показал Кощею.

— Верни всё, как было, гадина! — срывающимся голосом сказал Непредохронька.

Новый хозяин Яви нахмурился:

— А вот это уже не смешно.

Он протянул руку, и яйцо пулей выскочило из ладоней мастера-каверзника. Сейчас Кощей не сдерживал магический напор, ведь речь шла о его собственной жизни. Трудно быть богом, чья смерть находится в руках какого-то мелкого воришки.

— Вы все умрёте, — объявил чародей, купаясь в жарком воздухе. — Но медленно.

— Нет, мы погибнем быстро, меньше чем через час, — трагично улыбнулся Невсрок. — Колыбель Ядрёни Матрёнского просыпается.

— Как?! — Бессмертный даже выронил кладенец, а яйцо, конечно, осталось в его обожжённой руке. — Вы, олухи, его разбудили?!..

— Ага, — столь же безысходно, как и брат, улыбнулся Неподгадыш. — Правда, не мы... Это ты неудачно положил яйцо на колыбель.

Смешки Симеоновичей перемежались скорбными всхлипами. Кощей заскрипел зубами в бессильной злобе.

— Безмозглые твари...

Лающим смехом зашёлся и стоявший в стороне Вятка.

— Да, хозяин, доигрался ты. Может, сдержишь обещание, вернёшь мне человечье обличие?

— Был уговор через год, — отмахнулся колдун. — Не судьба, оборотень, не судьба.

Волк изготовился к прыжку.

— Не надо, зверь, ты нам ещё пригодишься, — пролепетал Неподгадыш. — Дело в том, что я превозмог науку кражи. Не спрашивайте секрета, но яйчишко-то пустое!

Сын покойного Злебога поднял сапфир над головой, всмотрелся, стараясь извлечь из небесного сумрака максимум помощи. Похоже, проклятый вор не врал...

— Всего доброго, Кощей, — промолвил Неподгадыш и сломал золотую иглу.

Древний маг успел нанести мстительный удар. Каверзника отбросило на каменный шар, отчётливо хрустнули кости.

Кощей вспыхнул, мигом испепелился в мельчайшую угольную пыльцу. Выдра звякнула о мрамор и юркнула под ноги Ивану.

Неподгадыш лежал бесформенной массой.

Братья разрыдались, упав перед ним на колени.

— Приятно знать, что погибнешь, сначала ухайдакав соперника, да? — горько усмехнулся Вятка.

Каменный шар пришёл в движение. Он откатился в сторону и вдруг навалился на стоявших в ступоре глиняных уродцев. Поглотив их с утробным вздохом, шар перевернулся, и Емельяновы увидели перед собой здоровенную копию колобка. Те же глазки, ротик, нос пуговкой, только огромный.

— В этот мир пришёл не только дьявол, но и сам Зураб Церетели, — грустно заметил Старшой.

— Не теряй времени, Ваня! — заявил шар. — Это я, Хлеборобот. Тащите колыбель сюда!

— А почему ты такой... большой и грязный? — вяло поинтересовался Егор.

— Блин, очнитесь же вы! Ну, забрал я у этих глиняных истуканов то, что принадлежит мне. Но только оно связалось с чем-то ещё. Пришлось присваивать всё. Тащите сюда колыбель!

— А смысл? — проныл Иван.

— Будем из меня новое солнышко делать! — выпалил Хлеборобот. — Мне бабка Скипидарья предрекла светить всегда, светить везде! А вы, как она пророчествовала, закинете меня на небеса. Вот и покумекай, пока за амулетом метнёшься.

В глазах Старшого затеплился огонёк любопытства.

— Ну, может, и выгорит, — скаламбурил он. — Вятка, поможешь?

Волк рыкнул нерешительно:

— Постараюсь.

Бывает бег обречённого. Бывает, что приговорённый доигрывает последнюю в своей жизни игру и хочет, чтобы хотя бы она, раз не жизнь, закончилась в его пользу.

Оборотень летел галопом по тёмным коридорам, а в руке наездника светилась стальная выдра. Волк чуть не затоптал Акакия, Неждана и Недогляда, сидевших в прострации на холодных камнях: стоит ли беспокоиться о простуде, когда до атомного взрыва остаются считанные минуты?

Перепрыгнув через апатичную троицу, Вятка внёсся в комнатушку с колыбелью. Иван глянул на таймер. Десять минут.

— Ладно, случается, негры-баскетболисты забивают победный гол во время финальной сирены, — пробормотал он, взваливая на волка ядерный заряд.

— Жжётся, — пожаловался серый зверь.

— Тогда жми на полную! — крикнул Старшой, черпая силы в весёлом гневе.

Дембель сердился на Кощея, на предателя-оборотня, на брата, который не додавил Кощея, на распустивших сопли Симеоновичей, на глупого Рарожича, на уничтожившего солнце Злодия... «А поганый крокодил типа солнце проглотил», — вспомнил что-то такое из детства Иван, и разозлился на своё детство тоже. И на выдру, которая «выдра». И на себя. На себя особенно. Он втянул себя и брата в историю, шлявшись по дембельскому поезду и наловив приключений. Он обидел княгиню Василису и княжну Рогнеду. Он провалил последний поход. Похоже, он погубил целый мир. Просто бездарно.

С этой мыслью он и прибыл на Вятке в залу, где ждали Егор, колобок и хнычущие Симеоновичи.

Каравай отрастил из бока лапищу, схватил Ядрёнину колыбель и зашвырнул её в ротище.

— Теперь доставьте меня на небо, — сказал он и рыгнул.

— Ну, хорошо. — Старшой принялся вышагивать по зале. — В одной грустной книжке солнце запускали при помощи катапульты. У нас меньше семи минут. Мы не успеем её построить. Зато у нас есть гибкая и сверхпрочная выдра, и суперсилач Егор.

— Что ты предлагаешь? — нетерпеливо спросила зверушка.

— Ты становишься пращой на длинных верёвочках.

— Маленькая я... Хотя... — Выдра покрутила головкой, метнулась к мечу-кладенцу, дотронулась до заговорённой стали. Клинок размяк и начал вливаться в её тело.

Емельянов-старший повернулся к близнецу.

— Брателло, ты будешь пращником и метателем молота одновременно.

— А ты — фантазёром с самой непродолжительной карьерой, — вяло отмахнулся ефрейтор Емеля.

Иван подбежал к брату и несколько раз врезал ему по щекам.

— Жить хочешь, неудачник? Тогда разозлись и действуй! — заорал, словно лютый прапорщик, Старшой. — Вспомни, почему ты впервые вырвал дуб с корнем! Потому что разъярился. Как ты заколбасил змея Волоса? Ты был зол. Каменный лев, сотни врагов... Гнев! Я тебе скажу, что не разъярившись, новое Ярило не запустишь! Живо встал и действуй, маменькин сынок!!!

— Чё?!! — Егор оттолкнул близнеца, схватил услужливо подползшую стальную пращу, одним взмахом обернул ею колобка-переростка.

Симеоновичи, раскрыв рты, следили за этим дурдомом. Даже хныкать забыли.

— Готов, мать твою Кюри? — рявкнул ефрейтор Хлебороботу.

— Да!

— А тебя не разорвёт взрывом?

— Нет же, Егорий, я перерожусь, так Скипидарья сказала, не теряй времени!

— Так ты не погибнешь?..

— Нет, болван! Крути меня, лопух!!! — каравай верно понял рецептуру Ивана и подмигнул ему. — Прощайте!

Емельянов-младший стал раскручивать длинную пращу, сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее вращая огромного колобка по круглому просторному залу.

Пели стальные шлейки, гудел в воздухе глиняно-кобальто-хлебный сфероид с атомным зарядом на борту. У колонн стояли и сидели завороженные Иван, Симеоновичи, оборотень Вятка... Ветер поднялся просто смерчеобразный.

— Давай!!! — выкрикнул Старшой, когда шар, выдра и Егор превратились в неразличимо вращающееся гудящее облако.

Ефрейтор качнулся на носках, чуть поддёрнул руки и разжал пальцы.

Колобок взмыл вверх, задев стену замка и пробив в ней полукруглый паз. Богатырь потерял равновесие и с нечеловеческой скоростью заскользил по полу, врезался в бездыханную Арахниду Берендеевну. Очень кстати. Паучиха была всмятку, оглушённый Емеля — цел и невредим.

По полу зазвенел металл. Стальная выдра рассыпалась от сверхнапряжения. К ногам Ивана прискакал, поблёскивая, железнодорожный ключ, с которого всё и началось.

Дембель наклонился, подобрал имущество.

Текли секунды, таяли минуты...

— Наверное, не получилось, — жалобно протянул Невытерпешко, не видя колобка в сумрачном мареве.

И тут шарахнуло.

Далёкая ядерная вспышка осветила землю, заставив наблюдателей ослепнуть на несколько минут.

Пока все тёрли слезящиеся глаза, очнулся Егор. Глянул в круглый колодец зальной стены. В небе сияло невыносимо яркое румяное солнце. Жить хотелось, пить хотелось, домой хотелось, ещё хотелось спать и — обнять всё живое на свете.

— Отрыв башки... Ну, прямо, как новое!

Эпилог

Ползёт мужик по пустыне. Воды нет, силы на исходе. Натыкается на древний кувшин. Распечатывает, ожидая найти питьё. Из горлышка валит дым и появляется джин: — Спасибо тебе, странник! За то, что ты освободил меня, я исполню любое твоё желание. — Хочу попасть домой. — О, это легче лёгкого! Пойдём! — Эй, я хочу быстро! — Тогда побежали!

Анекдот

Отдыхали и отсыпались остаток дня, ночь и ещё сутки. Переломанный Неподгадыш пришёл в себя, его обвязали шинами, и он стал похож на деревянного робота. Остальные чувствовали себя лучше.

— Куда теперь? — спросил оборотень.

— В Торчок-на-Дыму, к Карачуну, — ответил Иван. — Поможешь нам с раненым?

— Конечно.

Ни волк, ни Старшой не заводили разговора на тему службы Вятки у Кощея.

Правда, Егор буркнул:

— Это ты меня ловко без боя прихватил. С боем у тебя ничего бы не вышло.

— Знаю. Потому поступил так, как поступил.

Симеоновичи не были против компании бывшего противника. Сильный враг лучше слабого друга.

По округе бродили неприкаянные глиняные воины — колобок переварил, разумеется, далеко не всех.

В Тянитолкаевское княжество отправились рано поутру. В мире снова царил зной, причём посильнее прежнего. Иван ломал голову, почему закрылись врата Пекла. Остались без хозяев? Колобок-солнце запер? В конце концов, дембель сдался, ведь главное, что всё кончилось благополучно. Остальное — дело десятое.

Шли неторопливо, экономя силы. Вятка взял на себя функции проводника и в отличие от Акакия Дуракова сына справился великолепно — через три дня экспедиция вышла к прекрасному граду, стоявшему на холме.

Ярусы висячих садов смотрелись немного по-осеннему: неестественный зной сушил землю и листья, выгорали и поля. Отчаянно зеленел только молодой и сильный дуб, венчавший вершину торчковского холма.

Город встретил героев ликованием. Тут уж постарался Карачун, объяснив, что за катастрофу пережил мир, и кто спасители. Были народные гуляния, был роскошный пир у местного князя Хоробрия. Симеоновичи смущались, воронежцы отнеслись к празднику привычно, ведь не первый такой, хотя заварушка-то выдалась самая опасная на их памяти. Зато Акакий купался в лучах славы. У пиломатериализма появился неслабый шанс на воплощение в жизнь. Вятка отсиживался в богатых покоях, выделенных героям.

Брага лилась рекой, которая впадала в озёра медовухи и моря зелена вина. Провизия елась не менее масштабно. Песни голосились одна другой веселей... Наконец, наступило похмельное утро.

Однажды в школе, на уроке химии, Ивану Емельянову пришла на ум мстительная шутка. Он предположил, что Менделеев двадцать лет подряд каждую ночь видел во сне свою знаменитую таблицу элементов, но наутро не мог её вспомнить, потому что после неё ему всегда снилась изобретённая им же водка. Много водки.

В общем, не любил Иван химию. А по утрам и спиртное ненавидел.

В таком вот мрачном состоянии его и застал паренёк лет семи. Пролепетал, смущаясь и заговариваясь:

— Там, эта, он, эта, где дуб посадил, того, ну, эта, ждёт. Вас, того самого, он. Ну, старец который.

Спустя полчаса Старшой, Егор, тянитолкаевская семёрка и оборотень поднялись на макушку холма.

— Привет, Баюн! — помахал Иван.

— «Здравствуй, Иван, — отвечает ему кот, позорно позвякивая ржавой собачьей цепью. — Ты, я гляжу, снова не царевич, а дурак?..» — в своей фирменной сказительской манере изрёк чёрный зверь и вернулся к прерванной побасне.

Вещий Карачун ждал витязей на скамейке и кормил своего ворона. Птица гордо восседала на навершии посоха и с царским достоинством собирала со стариковской ладони кусочки хлеба.

— Ну, будет, — ласково промолвил волшебник, и ворон, махнув Емельяновым крылом, улетел.

— Привет, Карачун, — сказал Иван.

— Здорово, коли не шутите. — Седовласый старец обратил сухое морщинистое лицо в сторону гостей. — Всё принесли?

— Ага.

Старшой приблизился и выложил на скамейку перо жар-птицы, три молодильных яблочка, золотой ключ, добытый Неподгадышем, и поставил пузырёк с живой водой.

— Получи и распишись.

Карачун вопросительно изогнул брови, но дембель предпочёл не расшифровывать неудачную шутку. Пожав плечами, волшебник взял молодильное яблоко, потёр о рукав серого рубища и надкусил. Затем смачно.

— Как там Лыбедь? Я ведь её вот такой помню. — Старец показал рукой рост себе по плечо.

— Миленько, — выдавил Егор, вспоминая, что он смотрелся рядом с белокурой богатыршей — охранницей яблоневого сада, словно подросток.

— Ключ уже не нужен, — заявил чавкающий маг. — Если бы вы его не посеяли, Кощей остался бы в хрустальном гробу... Но всё хорошо, что хорошо кончается. В общем, этот кусочек золота оставьте себе.

Старшой взял ключ и передал Неподгадышу, всё ещё обвязанному шинами:

— Твой трофей, ты и владей!

Карачун доел яблоко, взял пузырёк живой воды.

«С яблоками всё ясно, хотя по дедку не видно омолаживающего эффекта, — подумал Старшой. — А вот если он ещё и воду выпьет, то я обижусь...»

Но ведун бодренько поднялся, почти не опираясь на посох, прогулялся к огромной бочке, стоявшей рядом с дубком. Вылил драгоценную влагу в бочку, размешал всё посохом.

— Ну-ка, Егорий, подмогни! Полей-ка деревце!

Увалень-ефрейтор подошёл, взялся могучими руками за верхний край и дно. Аккуратно полил юное Мировое Древо.

Бочка ещё не опорожнилась, а дубок вдруг раздался вширь и устремился вверх, стали расти ветви, огрубела кора, мощные корни проступили из земли, словно огромные вены. Собачья цепь, петлёй обвязанная вокруг ствола, быстро натянулась, подтащила Баюна к дереву, и кот вдруг оказался в положении повешенного.

— Старый, ты что, белены объелся?! — отчаянно промяукал зверь, дико вращая зелёными глазами.

— Ох и я, голова садовая! — всплеснул руками Карачун, роняя посох.

Баюна вздёргивало всё выше и выше, пока петля не расширилась до самого ошейника, и ржавая цепь не лопнула. Кот брякнулся к подножью дуба, ставшего пусть меньше, нежели Мировое Древо, росшее в Потусторони, но зато больше любого дерева в Рассее.

— Чуть не убил, черенок трухлявый! — накинулся на волшебника Баюн.

— Ладно, не кипятись. — Старец поморщился, с притворным гневом замахнулся на чёрного зверя. — Я же обещал, будет тебе чин по чину золотая. Князь Хоробрий уже заказал.

Карачун повернулся к тихо смеявшемуся Вятке, будто только что заметил:

— А, оборотень! Давно не виделись. Ответ тот же. Нету ножей в пеньке — нету дороги обратно к человеческому обличью. Кощей-то, небось, обещал перекинуть в парня?

— Обещал.

— А клялся?

— Ну, не сказал бы... — Волк и сам понял, что прогадал.

— Живи, как на роду написано, — подытожил Карачун. — Лучше бы, конечно, тебе остаться вот с ними, с Симеоновичами. А вам, ребятушки, низкий поклон. Оборонили мир от зла.

— Минуточку, а мы?! — уронил челюсть Иван Емельянов.

— Он ещё спрашивает! — Колдун стукнул посохом оземь. — Отчего, думаете, вас боятся все предсказатели? Оттого, что ваши нездешние крепкие нити судеб тянут за собой всё жизненное полотно. Всё порваться могло. Понимаешь или нет?

— Не волнуйся, понимаю. Я два года провёл там, где круглое носят, а квадратное катят, — вспомнил армейскую остротку Иван.

— Молодец, тщеславием не прельстился, — кивнул Карачун. — Конечно, вы с Егорием содеяли для Рассеи и мира столько дел, сколько за долгие века не набралось бы. Сидит теперь в своём пекле Кощей Злебожич, зубками щёлкает. Хотели они с папашей своим в трёх мирах править, да ныне один почил, а второй за семью печатями томится. Знаете, как трудно было эти печати снова на врата наложить? Ну, теперича греет косточки, и шут бы с ним... А героев вы нам каких воспитали? Сыновья пекаря у нас теперь долгие годы страх на любого басурманина будут наводить. Так что благодарю и вас.

Волшебник поклонился до земли.

— Да это... Мы не специально, — смутился ефрейтор Емеля.

— А теперь не пора ли вам домой? — спросил Карачун.

— Пора, — согласился Иван. — Но сначала пара вопросов.

— Любознательный, милок? — Чародей прищурился. — Валяй.

— Ты с самого начала всё знал?

— Конечно, нет! Я ж говорил, с тех пор как вас Злодиев слуга сюда вытянул случайно, предсказать далеко наперёд ничего нельзя было. Хорошо хоть Скипидарья колобка вразумила, сильна провидица.

— А Рарожич? — встрял Егор. — Его-то зачем?..

Старик проковылял обратно к скамейке, опустился со вздохом.

— С ним два пути было. По одному он бы вам помог, и тогда Злодий не вырвался бы из Пекла. Но восстановить печати, пока на врата давил вошедший в силу Худич, я бы не смог. Мы бы вернулись к положению, когда Злебог строил козни против святынь, а мы пытались их оборонить, ну, как вы оживляли того же Рарожича... Не самый плохой путь, верно? А второй заключался в том, чтобы выпустить повелителя Пекла, дать ему проглотить Ярило, как уже бывало в глубокой древности... Я уже не помню, когда же это... — Глаза Карачуна словно заволокла пелена, губы шевелились в беззвучном шёпоте, вещий старец предался воспоминаниям.

— Кхе-кхе, — прокашлялся в кулак Иван Емельянов.

— А! Ну, да. — Колдун расправил плечи. — Получалось, что, проглотив солнце, Злодий и его погубит, и сам сгинет. И он, заметьте, об этом знал. Оттого и сынка своего приготовил к безраздельному царствованию. А слабого, ещё не воспринявшего всей мощи нового повелителя Пекла запереть в его вотчине куда как легче, нежели матёрого родителя. Рарожич отлично понимал, на какую жертву идёт, и чтó его смерть принесёт нашему миру.

— Так, а как же без него теперь? Раньше сразу давило ощущение, будто всё пропало...

— Давило-то не оттого, что Рарожич помирал, а оттого, что Пекло сильнее приоткрывалось. А как вещий птах в силу входил, тогда печати крепли, врата приоткрытые снова захлопывались. Рарожич, он, почитайте, главной печатью был.

— Стоп, а если бы у Злодия с Кощеем всё получилось? — спросил Егор.

— Вообще-то, такое было наиболее вероятным, зато с вами был всюду успевающий Невсрок, удачник Иван... Да все вы молодцы! — произнёс Карачун. — Как рекут древние? Кто не дерзает, тот не пьёт зелена вина! Благодаря вашему совместному подвигу Рассея получила несколько золотых столетий. Я всматривался в нити судеб. Нас ждёт сильная, цельная страна со счастливым народом и не самыми глупыми укладами. И пока вы не стали считать себя героями, равными богам, прощайтесь-ка с тянитолкаевцами и валите-ка туда, откель свалились на мою седую голову!

Братья Емельяновы обнялись с Нежданом, Незваном, Невытерпешко, Неподгадышем, Непредохронькой, Недоглядом и Невсроком. Старшой попрощался с Вяткой. Оборотень ткнулся мокрым носом в ухо воронежского витязя и промолвил:

— Спасибо.

Иван не понимал, за что, но, в принципе, было не столь уж важно, ведь Карачун стал с нелепой торжественностью размахивать пером жар-птицы, творя заклинание, наводившее мост между реальностями.

Перед волшебником стал колебаться и темнеть воздух, потом вдруг открылась большая, не меньше двух метров в диаметре дыра. Проход был готов.

В нём клубился призрачный дым, и блуждали всполохи огня.

— Токмо вам надо лететь во всю прыть, со всех ног, — наставительно промолвил Карачун. — Ну, прощайте, витязи!..

Братья Емельяновы бежали во всю мощь своих богатырских организмов. Тьма, клубящаяся вокруг, становилась гуще и тяжелей.

— Уж не к новому ли Злодию нас послали? — пропыхтел Иван.

Но Карачун открыл проход вовсе не в Пекло. Через несколько мгновений давление мрака ослабло, и вдалеке забрезжило серое пятно — выход из странного тоннеля меж реальностями. Пробежав ещё шагов сто по упругой тёмной поверхности, близнецы вдруг попали на скользкий качающийся пол.

Чернильная вязкость исчезла, и дембеля осознали себя на крыше движущегося поезда. Ударил в лица ветер, заставляя глаза заслезиться. Поскользнувшись на сыром металле, Иван плюхнулся и распластался, чтобы не скатиться вниз, на насыпь. Сверху на Старшого рухнул Егор. Сипло ругнувшись, Иван скосил глаза. Вокруг чадило туманом утро, мимо проносились деревья. Под насыпью чернела грязная дорога с белёсыми окошками подмёрзших луж. Чуть дальше начинался густой лес.

Прощай, сказочная Рассея, и здравствуй, родное Приуралье.

Ефрейтор Емеля заворочался и аккуратно встал на четвереньки, позволяя близнецу вздохнуть полной грудью.

— Смотри! — крикнул Старшой, тыча пальцем куда-то против хода поезда.

Егор успел заметить катящегося по насыпи здоровяка, потом увидел сиганувшего... Ивана.

— Ты?!

Выпрыгнувший из вагона близнец кувырком устремился к дороге и весьма удачно врезался в кучу сена. Иван, который валялся на крыше вагона, вдруг рассмеялся:

— Ты понял, братишка? — заорал он, перекрывая стук колёс и свист ветра. — Карачун вернул нас туда, откуда мы начали путь!

Егор уселся и помог Старшому подняться. Их двойники давно скрылись за кустами, подступившими к насыпи. Над лесом поднимался одинокий столб дыма. Где-то там колдовал чёрный волшебник Перехлюзд.

— Отрыв башки, — проговорил ефрейтор, но сжавшийся от холода Иван его не расслышал.

— Что, будем спускаться к двери? — громко спросил он. — Ключ есть, чего мёрзнуть?

— Сейчас, дай отдышаться, — сказал Егор.

Обернувшись к противоположной от дыма стороне, близнецы почтительно замерли. В километре от них высился поросший молодыми чахлыми сосёнками холм, на вершине которого стоял исполин-дуб. От корней по стволу и ветвям до самой макушки древнего гиганта пробежалось изумрудное сияние, а из-за кроны вылетела пылающая алым огнём птица, очертила широкую окружность, и вновь скрылась за густой листвой.

Братья-дембеля вопросительно переглянулись.

— Ты это видел? — Егор мотнул буйной головой в сторону дуба.

— Показалось, — заявил Иван, доставая из кармана «выдру».

Январь-июль 2008 года.