Очарованный дембель. Книга 2. Сила басурманская

Пролог

— Для чего, отче, летопись?

— У дерева есть корни, у людей прошлое. Отсеки корни — усохнет дерево. То же бывает и с людьми, если они жизнь своих дедов и отцов не пожелают знать. Человек на землю приходит и уходит, а дело его — злое или доброе — остаётся, и оттого, какое дело оставлено, живущим радость либо тягота и горе. Дабы не увеличивать тягот и не множить горя, живущие должны знать, откуда что проистекает.

И. Калашников, «Жестокий век»

Пролог

Истинный любитель мудрости и слуга знания людского способен трудиться в любых условиях. Такому и небо — кров, и пыльная дорога — светлица рабочая, и серый ослик — скамья. Трясёт, болтает, а плешивенький человек с куцей бородёнкой знай перо в висящую на шее чернильницу макает да пишет, пишет, пишет на драгоценном заморском пергаменте, лежащем на ловко прилаженной столешнице.

Ни капли не уронил, ни единой ошибки не допустил, а почерк ровный, образцовый. Мастера каллиграфии из страны Кидай позавидовали бы. Уж они-то верхом так не горазды.

Отнимет взгляд от пергамента мужичок, пощекочет пером вострый нос, натянет повыше широкие рукава холщовой рубахи и снова в работу. А исхитрись кто заглянуть в грамоту, прочёл бы интересное заглавие: «Свидетельствие о событиях истинных, запечатлённое Неслухом-летописцем во году жары необычайной».

И ниже мелким идеальным шрифтом развернулись бы события удивительные да деяния геройские:

«По обычаю предков почну рассказ честный с благословения богов о витязях Егории да Иване, о страшном чародее Перехлюздии да о Злодии Худиче, Яви алчущем.

Спокойна была Родина наша Эрэфия, Рассеюшкой некогда называемая. Ладом установленным зима весною сменилася, а там и лето хлебородное наступило, и батюшка-солнышко светило всем ласково, ан в заповедном Задолье испоганился чародей мерзкий Перехлюздий, Злебогом совращённый.

Замыслил чёрный волшебник отверзнуть врата Навьи, выпустить Злодия Худича из Пекла. Страшной ворожбе научил Перехлюздия сам повелитель мёртвых. И звёзды сошлися для волхования супостатского, и уже дочитывал чёрный волхв страшное заклятие, когда к костру его выбрели братья-витязи Егорий да Иван, богатыри заезжие, выходцы из мира неведомого. Прервали они речи волшебные, остановили ворожбу смертельную. Надломились печати, богами на врата Пекла наложенные, да выдюжили — не выпустили Злебога-аспида.

Разгневался Перехлюздий, но богатыри сильнее оказались. Устремился колдун, Злодием наущаемый, в светлый Легендоград, дабы объединить усилия с тамошним слугою злебожьим. Но вновь на путях нечисти встали витязи Иван да Егорий. Защитили тамошнюю княжну, ныне княгиню Василисушку, оборонили священного птаха Рарожича. А пока есть святые существа на землице нашей, не бывать Злодию Худичу победителем!

Но не унялся Перехлюздий, направил свои стопы в другое княжество, в Тридевяцкое, и там, в граде Торчок-на-Дыму, вместе с басурманским колдуном Пьером де Моноклем и кикиморою Ненаглядой впустил из Пекла в Явь войско страшное, бесовское! Ворвался к нам жар преисподенный! И вновь, если бы не братцы-витязи, был бы Злебог сейчас повелителем Посюсторони поднебесной.

Помогали же Ивану с Егорием и вещий старец Карачун, и князь Хоробрий Тридевяцкий, и княгиня Василиса Легендоградская со своими дружинушками хоробрыми. А пуще каждого из названных пособлял победе справедливой народ простой, за что я, Неслух-летописец мозговский, низко ему кланяюсь и каждого сии строки читающего призываю к тому же.

А теперь об этих и других событиях поподробнее...»

Мужичок оторвался от письма да так и замер с пером, занесённым, словно сабля, над куцей головой. Дорога, сосновый лес, птицы щебечут не по-осеннему. И жара тоже отнюдь не октябрьская.

Шлёпнула бледная ладонь по высокому лбу, аж слёзы брызнули.

— Ой, Доля моя, Недоля моя! — бабьим голосом воскликнул летописец. — Отстал, как есть отстал!

Он пришпорил серого ослика и вскоре, за поворотом, увидал попутчиков — богатырей заезжих Ивана да Егория.

Часть первая. Лиха беда начало

Часть первая

ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

Глава первая, в коей наши соплеменники продолжают скитания по странному миру, но не бесцельно, а с сугубым умыслом

Безопасность — это самое большое препятствие в реализации мирного плана «Дорожная карта».

Дж. Буш-мл.

— Чёрт тебя дёрнул по поезду пьяным бродить, да ещё и с ключом от всех дверей, — досадливо проговорил Егор Емельянов, качаясь в седле и глядя на брата.

Каурая лошадка-тяжеловоз неторопливо переставляла мохнатые ноги и косилась на нетерпеливого гнедка, на котором восседал Иван, он же Старшой. Парень хмурился. Егор попал в самую точку: если бы не потянуло его на подвиги, то не выпали бы братья-близнецы из дембельского поезда, не заблудились бы в зауральском лесу и не выбрели бы в неведомый мир Соловьёв-разбойников, кикимор-леших, князей-бояр да прочей сказочной живности.

Старшой взбил пятернёй чёрную шевелюру, старательно избегая смотреть на Егора. Ну, прав, куда деваться, только сделанного не воротишь. Затянулся путь двух отслуживших воронежцев домой с военной базы. И затянулся именно из-за Ивана. Но зацикливаться на старых ошибках бесполезно, теперь надо в свой мир пробиться, а там видно будет.

— Дембельнулись так дембельнулись, — продолжил ворчать младший близнец.

Вот ведь диво: разница в возрасте полчаса, а характеры — просто небо и земля. Да и внешне братья не похожи. Иван — статный красавец-брюнет, Егор — светловолосый силач-увалень. Первый удачлив, как бес, второй вечно в аутсайдерах. Старшой умён и хитёр, младший прост и упрям. Близнецы.

— Брось, братан, не сверли, — примирительно сказал Иван, смахивая с погона несуществующую пылинку.

Емельяновы так и путешествовали в армейской форме, лишь иногда переодеваясь в местную. Вот и сейчас оба красовались в дембельских нарядах.

Старший сержант Иван Емельянов пустил по штанинам золочёные лампасы, вшил подплечники, сделал вставку в шеврон, идеально начистил пряжку ремня и классически загнул её углы. В общем, выглядел сущим героем. Ефрейтор Емеля предпринял аналогичные декорационные мероприятия, но его парадка получилась потусклее.

Два всадника-молодца в российской военной форме смотрелись на лесной дороге странно. Лес-то был первородный, дремучий такой... Вот-вот из-за очередной старой мохнатой ели покажется избушка на курьих ножках. Или на поваленном сосновом стволе сядет Соловей-разбойник. Или в ветвях клёна мелькнёт чёрным крылом вещий ворон... Братьям такое не в новинку: они и Бабу Ягу встречали, и Соловья победили, и с птицей-посыльным старца Карачуна знакомы.

— Эй, витязи! — донёсся высокий крик летописца.

Братья обернулись, увидали вдалеке скачущего на ослике мужичка.

— О, блин, а я и забыл про него, — усмехнулся Старшой. — Ну и провожатого навязал нам Карачун.

— Нормальный мужик. С ним нескучно, — немедленно вступился Егор, останавливая кобылку.

Путешествие длилось второй день, и Неслух лишь час назад прервал бесконечные рассказы о княжествах Эрэфии, чтобы заняться, наконец, своими прямыми обязанностями. Мужичок намеревался перенести на бумагу приключения близнецов, пользуясь тем, что у них можно уточнить любые детали. Емельяновы ехали из Торчка-на-Дыму в славное Мозговское княжество, а Неслух-мозгвич вызвался их проводить. Старец Карачун, снарядивший братьев в путь, только порадовался. Тут и юным богатырям наука (хотя какие они юные в девятнадцать-то лет?), и учёному защита.

Пока ослик семенил к близнецам, Иван отметил, что в лесу стало темнее: вот-вот начнутся сумерки. Пора позаботиться о ночлеге.

Вскоре путники присмотрели неплохое местечко возле ручья. От дороги недалеко, а за деревьями их не будет видно. Поляна была удобной, чувствовалось, что ею часто пользуются.

Спешились, осмотрелись.

Иван достал из седельной сумы сломанный допотопный радиоприёмник «Альпинист».

— Убери его на фиг! — запротестовал Егор.

Он отлично помнил подлую магию Перехлюзда. Злой колдун собрал из радио и досок страшное орудие — белиберданку. Её залп принял на себя Емельянов-младший и чуть не сошёл ума.

— Да ладно, братан, я аккуратно, — не без издёвки успокоил Иван. — Ты пойми, если местное чучело придумало, как использовать «Альпиниста», то мы просто обязаны что-нибудь с ним замутить.

Старшой всю дорогу от Торчка-на-Дыму жалел о потере чудотворной газеты. Парень открыл особые свойства предметов из нашего мира. Здесь, в Эрэфии, газета сокрушала дубовые столешницы, значит, и приёмник на что-нибудь да способен.

Раз уж выдался привал, надо покрутить-поэкспериментировать.

Оставив Егора и Неслуха, Иван нашёл удобную кочку, сел и принялся за радио. Конечно, «Альпинист» был суперстарым. Россиянин прочитал: «Сделано в СССР, 1981 год», ниже присутствовал пятиугольничек знака качества. Трещины на пожелтевшем от времени корпусе, грязные ручки, помутневшая шкала. Отсек для батарей пустовал, крышечка потерялась.

«Ну, и где взять батарейки?» — задумался Старшой.

Пощёлкал пальцами по заржавленным контактам, извлекая жалобный звук «бздынь-дынь-дынь!».

Тут-то Ивана и дергануло током. Чуть-чуть. А радио разразилось треском.

Парень отдёрнул руку, треск пропал.

— Опаньки, — выдохнул дембель. — От меня, что ли, питается?.. Хм, не трясёт, значит, разряд маленький...

Недолго поборовшись с трусостью, Старшой решился — приложил указательный и средний пальцы к клеммам. Слегка кольнуло, приёмник затарахтел. Аккуратно повернув «Альпинист» к лесу задом, к себе передом, Иван принялся крутить колёсико. Долгое время ничего не ловилось.

«Да и не должно, — ухмыльнулся парень. — Откуда тут станции?»

И ошибся! Приёмник пискнул, крякнул, и сквозь шум проступил бодрый мотивчик.

Иван чуть не выронил радио из рук, пальцы слетели с клемм, звук пропал.

Осторожно восстановив контакт, Старшой вернул сигнал. На фоне музыки заговорил жизнерадостный голос:

— Для знатной кикиморы из задольского лесхоза передаём песню группы «Хэнде хох».

И заиграло-запело что-то знакомое из школьного детства:

Ты назови его, как меня: Автандил Евграфович Степной-Бирюлькин...

Несколько минут Иван пытался поймать ещё какую-нибудь станцию, но не преуспел. Вернулся на ту, где шёл концерт.

Как упоительны в Рассее вечера, Дворцы, коттеджи и столетние каморки, Балы, забавы да бандитские разборки... Как упоили-то меня вчера! Но верь, товарищ, что взойдет хотя б одна Звезда пленительного длительного счастья, И на обломках или просто на запястьях, Быть может, выколют и наши имена.

— Хватит на первый раз, — удовлетворился дембель, выключил радио и побрёл к попутчикам.

Пока Иван забавлялся с приёмником, Емельянов-младший и Неслух-летописец разбили лагерь: запалили костёр, поставили некое подобие палатки. Лошадей и ослика не рассёдлывали, просто сводили к ручью. Теперь животные, привязанные к ракитовым ветвям длинными поводьями, щипали траву.

После скромного ужина Егор отправился «проведать окрестности». Не поленился прогуляться подальше, к плотной стене кустарника, разделявшей лагерь и дорогу. Не спеша углубился в заросли и... замер, услышав голоса.

— Точно не опоздали? — сипло прозвучал тихий басок откуда-то слева и сверху.

— Точно, — ответил громкий шёпот справа. — Сейчас покажутся.

Егор бесшумно присел, вглядываясь в кроны деревьев, окружённых кустами. Сквозь желтеющую листву просматривались две фигуры. Ясно, что мужчины. Одежда бедная, латаная, на ногах не то рваные сапожки, не то поршни — кожаная обувь, оборачиваемая вокруг ноги наподобие портянки. На головах прильнувших к стволам орешника мужиков виднелись то ли мешки, то ли кули. А может, колпаки. Лиц россиянин не увидел — только затылки.

«Странные какие-то, — подумал ефрейтор Емеля. — Разбойники, может?»

— Что я говорил? — снова зашептал правый. — Наш купчишка.

С дороги донёсся целый букет звуков: глухой стук копыт, дребезжание тележных колёс, мужские голоса и смех. Звуки приближались.

— Пора? — нетерпеливо прогундел обладатель баска и зашевелился.

— Куда, дура?! Готовься.

Оба натянули мешки на лица, прихватили шеи тесьмой, чтобы холщовые маски не падали.

«Сто пудов бандиты, — уверился Егор. — Ага, верёвочку потуже затяните. Остановить, что ли? Хм, а вдруг их не двое?»

— Ну, пора же! — снова не выдержал сидящий слева, заёрзал. — Я сейчас обмочусь...

— Сиди, чучело. Терпи. Ближе подпустим.

— Изверг.

Левый хмыкнул.

Меж тем звуки с дороги стали совсем громкими. Непоседливый совсем извёлся, тихо заскулил. Второй, которого Емельянов-младший счёл бывалым и спокойным, вдруг пронзительно свистнул и ужом соскользнул с дерева. Первый не замешкался, оказался на земле мгновением позже второго. Бросились на дорогу.

Кругом заорали, засвистели. Егор привстал, раздвинул кусты.

Караван был небольшой: две телеги, запряжённые пегими волами да пятеро всадников. Воинов всего трое. Восточные, вон и сабельки кривые повыхватывали. Сам купец, тучный и ярко разодетый, растерянно оглядывался. Со всех сторон к остановившемуся обозу неслись одинаковые разбойники. Бедные серые одежды, мешки на головах, в руках дубьё или клинок. Всего человек десять.

В движениях этих людей было что-то знакомое. Егор припомнил странного попутчика Зарубу Лютозара, которого якобы прислал тянитолкаевский боярин Люлякин-Бабский. Заруба отлично проявил себя в сражении с воинством Злебога и был тяжко ранен. Когда братья Емельяновы покидали Торчок-на-Дыму, Лютозар лежал в коме. Карачун без особого энтузиазма сказал, что жить будет. Егору пришло на ум сходство загадочного бойца с ниндзя. Слегка порывшись в вещичках Зарубы, близнецы сделали вывод, что он и вправду местный аналог японского воина-шпиона.

Да, нападавшие двигались, как Лютозар! Шаги, положение рук... Только неизящно, топорно, будто пародировали его манеру. Емельянов-младший оценил разбойников с точки зрения борца и понял: ребята слабаки, просто берут числом и устрашающим видом.

— Сарынь на кичку[1]!!! — вопили грабители, очевидно, предлагая слугам отступиться от хозяина, но те, как и ефрейтор, не понимали требования.

Схлестнувшись с воинами купца, бандиты стали беспорядочно размахивать дубинами и пугать лошадей криком — авось сбросят всадников.

— Нет, ну и машут, — пробурчал Егор. — Так ведь и поранить кого-нибудь могут.

Он двинулся к месту схватки.

Толстый купец проявил неожиданную ловкость: лихо отбивался небольшой саблей от одиночки-бандита.

Тем временем какой-то ловкий висельник заскочил на переднюю повозку и скинул возницу, схватился за кнут... Емельянов-младший подбежал, не дал угонщику сдвинуть волов, сдёрнул разбойника наземь, догнал кулаком по голове.

Сразу же поспешил на помощь конникам-воинам. Под одним из них споткнулась лошадь, он упал, и нападающие радостно взревели, принялись колотить его дубьём. Егор что есть силы толкнул ближнего лиходея, тот врезался в двух других, все повалились, попав под ноги ополоумевшей кобылки. Ефрейтор успел обменяться с поверженным охранником взглядами. Восточный сабельник был благодарен.

Подхватив уроненную разбойником дубину, Емельянов-младший сошёлся с очередным «мешочником». Грамотно выбив из руки грабителя щербатенький меч, Егор ткнул соперника в солнечное сплетение и добавил плюху по уху.

Купец ранил противника и пошёл на выручку своим бойцам. Злоумышленники почувствовали свою слабость.

— Ходу! — скомандовал главарь.

Бандиты кинулись врассыпную, кое-кто сумел прихватить с обоза отрез ткани или затейливый кувшин. Увалень-ефрейтор придержал за ногу уползающего длинного лиходея, получившего под дых:

— Кто таков?

— Портной! По большим дорогам шью дубовой иглой! — прохрипел разбойник и наудачу лягнул Егора.

Емельянов-младший был невезучим — грабитель угодил ему в лоб. Ошеломлённый парень разжал пальцы, и пленённый преступник, словно ящерица, юркнул в кусты.

А тут и Старшой с летописцем на дорогу вывалились, потревоженные криками и свистом.

— Что случилось?

— Да вот, босяки какие-то на обоз напали, — пояснил очевидное Егор, растирая лоб.

К братьям и Неслуху подъехал расфуфыренный купец. Теперь появилось время его разглядеть. Полный, щёки пухлые, нос мясистый, глаза хитроватые, но умные. Вроде бы, араб. Халат красный, шитый золотом. Сапоги сафьяновые, штаны атласные. Богатый, одним словом.

— Благодарю небо за мудрое течение судьбы, которое вынесло тебя, о могучий и доблестный, к моему терпящему бедствие скромному обозу, — сказал купец Егору. — Я сын несравненной Персиянии. Зовусь Торгаши-Керим, знающие меня люди добавляют Честнейший.

И он изобразил персиянский приветственный жест: приложил пальцы правой руки ко лбу, затем к губам и, наконец, к груди.

— Да не за что. — Ефрейтор пожал могучими плечами. — Я Егор. Это мой брат Иван. А это Неслух-летописец.

Торговец оценил цепким взглядом каждого, восхищённо вскинул пухлые ладони:

— Подлинно свидетельствуют древние: где тебя подстерегает потеря, там ждёт тебя и славное приобретение! Не те ли вы богатыри, которые посрамили не далее как неделю назад войско чёрного зла? А ты, замечательный книжник, не тот ли Неслух, чьи труды украшают не только мозговскую сокровищницу? Я имел несомненное счастье пить из кувшина твоей мудрости. «Слово о полку и горе его», «История государства Рассейского» и «Ещё одно, более короткое и оттого совсем обидное слово о полку»...

— Да, это мои труды, — поклонился летописец. — А эти славные витязи — именно те самые Иван да Егорий.

— Редкостный сплав ума и ратной удали, да на троих, как велит ваш обычай! — то ли польстил, то ли подколол Торгаши-Керим.

К нему подъехал немолодой мужчина, что-то шепнул.

— Мы легко отделались. Пара отрезов да кувшины, — усмехнулся купец и обернулся к троице охранников. — Видит всевышний, я плачу вам не зря, но вас маловато.

Воины хмуро кивнули. Они вышли из короткой схватки почти без потерь. Один получил несколько ушибов, второму слегка рассекли плечо, третий уцелел, правда, разбойничий нож поцарапал бок коняги, но не глубоко.

— Почтенный, — обратился к торговцу Неслух. — Ты и вправду поступил не очень осмотрительно. Места у нас глухие, народ бедный...

— Веришь ли, книжник, в Тянитолкаеве меня успокоили, сказав, что мозговский князь крепкой рукой навёл порядок на дорогах. К тому же эти два воза — лишь часть моего каравана, идущего в Легендоград под водительством наследника. Сам же я отделился, чтобы проторить свой будущий путь в земли Юрия Близорукого. Кто мог предположить, что мой тянитолкаевский знакомец пустит лодку своих советов по мутной реке лжи? — Торгаши-Керим сокрушённо покачал головой.

— А кто тебя ввёл в заблуждение?

— Боялин Станислав Драндулецкий, да покарает его остриё справедливости.

Братья Емельяновы переглянулись. Они оба помнили, что за фрукт этот боялин. Зазвал в гости, опоил, захватил в плен, потом послал Егора воевать с огромным драконом... Редкостный подлец.

Иван подумал: «Странно, купец, вроде, богатый и умный, а повёлся. Неясно, зачем Драндулецкому врать».

— Уже темнеет, — продолжил беседу летописец. — Мы ночуем тут, за зарослями. Если желаете, присоединяйтесь.

Торговец потеребил нижнюю губу. Лиходеи с мешками на головах — надо же было додуматься до такого? — могли и вернуться... Улыбнулся:

— Прервать вязь пути рядом с таким богатырём, как Егор, и почётно и... безопасно. Мы с радостью примем ваше приглашение, мудрейший.

Егор обрадовался. Стоянка предвещала интересные рассказы. Старшой же слегка напрягся: Неслух распорядился без спросу. Нет, Иван вовсе не против, только летописец ему не начальник.

Подогнали повозки на поляну, слуги занялись волами, стражники расседлали своих и купеческих лошадей.

Тем временем Торгаши-Керим Честнейший представил своего пожилого спутника:

— Это Абдур-ибн-Калым, моя правая рука. Знатный учётчик и советник. Человек редчайшей в наши смутные времена грамотности.

Редчайший грамотей повторил персиянский салют, но у купца он был исполнен достоинства, а советник поприветствовал новых людей как-то меленько.

— А Калым — это от выкупа за невесту? — поинтересовался Иван.

— О, нет! — возразил Абдур. — Имя моего отца Калым происходит от слова «галым», то есть учёный, знающий.

— Это что же выходит, «галимый» типа «учёный», что ли?! — удивился Емельянов-старший.

Он мысленно окрестил учётчика Обдури-Калымом. Вроде бы, невзрачный человек в скромном на краски и узоры, но дорогом одеянии, аккуратной чалме. Абсолютно седой, хоть и не слишком старый. Чёрные глаза не потускнели с возрастом, смотрят остро, в лице уйма хитрости, намного больше, чем в пухлой физиономии купца. Возможно, подлинным кузнецом богатств Торгаши-Керима является Обдури.

Расселись у костра, караванщики организовали небедный стол. Уже отужинавшие близнецы да летописец пожалели, что сыты. Зато не отказались от вина и сладостей, которыми столь славен Восток, или по-местному Восход.

Купец блаженно развалился на постеленном слугами-возницами ковре. Неслух-летописец разговорил торговца, и тот сладким, как рахат-лукум, голосом отвечал ему о мудрецах своей страны и обычаях иных земель, о новостях наук и её же признанных ошибках...

Егор слушал, раскрыв рот, а Иван отсел подальше, стал вспоминать дом, родителей... «Вот ведь ерунда какая, поступил в универ, а если тут застрянем надолго, то и к началу занятий не успею», — подумалось Старшому. Он действительно перед уходом в армию сдал экзамены в аграрный. Зачем он это сделал, парень и сам теперь не понимал, да и не об университете сейчас следовало печься. Мать, наверное, уже места себе не находит... Скорей бы добыть всё необходимое для возвращения в свой мир.

Иван вспомнил разговор с Карачуном.

Отгремел пир, посвящённый победе над Злодием, уехала Василиса, про которую Старшому тоже было что вспомнить, и колдун позвал богатырей в один из висячих садов Торчка-на-Дыму. Побеседовать. Сев на скамейку, старец прислонил к ней посох, погладил жилистой рукой длинную тонкую бороду, прищурился, выдохнул сквозь сжатые зубы.

Парни устроились напротив, скосились на лежащий внизу город. Там гуляли.

— Потехе час, а делу время, — изрёк Карачун. — Каждая победа есть начало новой брани. Три дня назад я говорил вам, что вы можете попасть домой с помощью заветных вещей и моей особой ворожбы. Отверзну дверь в ваш мир, так уж и быть. Ну, и неча в праздности прозябать, настал час отправляться за диковинами.

— Вот именно, — подал голос Егор. — А то мамка ждёт...

— Мамка, — повторил волшебник. — Дети вы ещё. Раздобудьте мне живой воды, молодильных яблочек, золотой ключ и перо жар-птицы.

— А меч-кладенец не надо? — язвительно поинтересовался Иван.

— Незачем, — серьёзно ответил Карачун. — Хотя меч Егорию не помешал бы. Да уж как получится. А шуточки ты зря шутишь, Ваня. Беду предвижу, за вас опасаюсь, но иного способа вам помочь не ведаю. Золотой ключ найдёте в Мозгве. Я даже провожатого приглядел. Летописец и книжник.

— А остальные предметы? — спросил практичный Старшой.

Волшебник вздохнул:

— Где яблоки с живой водой да пером, не знаю. Вещий Бояндекс, возможно, что-то помнит. Или на лукоморье поспрашивайте. Не повредит заглянуть к Ерепню. Карту дам.

— Что за Ерепень?

— Да кто их, лешаков болотных, поймёт? — ответил старец. — Пусть подскажут, где чего взять, я сам давно уже за такими мелочами не слежу.

Карачун замолк, слушая шелест жёлтой листвы, чириканье воробьёв и звуки дальней гулянки. Поправил латанное-перелатанное рубище, ткнул пальцем в траву.

— Зимы не будет. Видите, из-под старой сухой молодая проклёвывается? На яблонях почки появляются. Скоро цвести станут. Осенью! Чуете, что жар Пекла сотворил? А кабы мы промешкали, всё сгинуло-сгорело бы дотла. Злодий Худич страшен в мощи своей.

— Ну, мы же его поставили на место, — беспечно сказал Егор.

— Думаешь? — осклабился Карачун. — Дети сущеглупые... Вот вам карта, отправляйтесь немедля!..

Сейчас, при свете костра, Иван в очередной раз рассматривал карту, развернув свиток, врученный старцем. Парень без труда угадывал в её очертаниях часть нашей Евразии. Нашлись какие-то незначительные отличия, но в основном совпадение было. Перед Старшим лежало лесистое Задолье, где начались злоключения братьев Емельяновых в этом мире, западнее располагалось странное Тянитолкаевское княжество, во всём поделенное пополам, севернее него находился славный Легендоград. Тридевяцкое княжество широко раскинулось южнее и восточнее Задолья. Степь. Ещё южнее неведомый картограф написал ёмкое: «Мангало-тартары», за ними — отгороженный огромной стеной Кидай.

Мозговское княжество, куда сейчас направлялись братья и Неслух-летописец, лежало севернее Задолья, на востоке от Легендоградских владений. Ещё севернее, где на нашей карте должна быть Ладога, Иван узрел самое настоящее море, а по изогнутой береговой линии тянулась надпись «Лукоморье». Там, где изгиб был наиболее крут, стояла жирная точка: «Дуб (зелёный)».

Карта рассказывала и о других местах и княжествах, но Старшой сосредоточил внимание на полезных местностях. Мысленно забежав вперёд, Иван прикинул, куда лучше податься после того, как они с братом получат в Мозгве первый ингредиент. Поиски молодильных яблок и живой воды придётся начать либо в Легендограде у вещего Бояндекса, либо двигать к лукоморью. Лукоморье ближе, зато в Легендограде Емельянова-старшего всегда ждёт молодая княгиня Василиса Продвинутая.

«Что-то я постоянно о Ваське своей думаю»... — Иван зевнул, поморгал уставшими глазами. Спрятал карту и лёг спать.

Угомонились и остальные путешественники. Лишь трое охранников по очереди сторожили обоз.

[1] «Сарынь на кичку!» — «Чернь, на нос (корабля)!» Так волжские лихие люди командовали подневольным матросам убраться в сторону и выдать хозяина.

Глава вторая, в коей на пути героев возникает неслабое препятствие, а их старый друг обещает страшное

— Чую, русским духом тут пахнет!.. — насторожилась Баба-Яга и оказалась в этом права, перед тем как быть обманутой во всём остальном.

М. Веллер

Есть на свете Мировое Древо. О нём много в народе сказывают: и первоначалие всему оно даёт, и воплощением бога Рода является, и всякая судьба на нём, аки листочек, висит, пока не сорвётся...

Но мало кто знает, что под Мировым Древом сидит вещий старец Бухгалтерий и ведёт учётную книгу человеческой жизни, где все подсчитаны, все описаны до последней буйной головушки. Книга так и называется — «Главная».

Слева старец пишет добрые дела, и это Актив. Справа рука Бухгалтерия выводит дела злые, и сия половина книги носит имя Пассива.

Спросит кто непонятливый: «Отчего ладное дело по шуйце, а скверное по деснице располагается, когда правая сторона завсегда за добро отвечала?» Так для того и завели такое, чтобы равновесие блюлось!

Давным-давно боги уложили порядок, при котором Актив должен равняться Пассиву. Если же по итогам отчётного срока — а таковым у светлых богов считается эра — баланс нарушается, то к вещему старцу прилетает не менее вещая птица Аудитор, обликом вылитый жареный петух, и клюёт седого Бухгалтерия в темечко.

Дедушке становится больно и обидно, хотя он-то как раз ни при чём — дела творят люди, а он лишь учитывает. Что ж, не все уложения богов справедливы, да вы это и сами знаете.

Примерно такими бреднями забавлял Нестор-летописец Егора поутру, когда путешественники оседлали лошадей и снова двинулись к Мозгве. Иван же коротал досуг в обществе купца Торгаши-Керима — караванщик предпочёл держаться с близнецами. Перед выступлением восточный гость фактически нанял Емельянова-младшего охранником, щедро выплатив задаток золотом. Десять монет сейчас, ещё десять потом. Старшой тихо радовался: раньше им с братом не приходилось получать деньги только за то, чтобы просто ехать рядом с заказчиком.

Торговец же ничуть не обеднел, наоборот, считал, что большой богатырь достался ему дёшево. А ведь Егор-то накануне не продемонстрировал и трети своих возможностей. Не мог же он сокрушать рассеян-разбойников, как некогда победил каменного льва — раскрошил гранитную голову ударом кулака. В этом удивительном мире удаль и сила Емельянова-младшего волшебным образом возросла до сказочного уровня.

Надо признать, что Иван слегка завидовал брату. Конечно, в руках Старшого до недавнего времени была чудесная газета, и именно она переломила ход битвы со Злебогом, а сейчас парень приноравливался к радиоприёмнику, но хотелось-то чего-нибудь сродни Егоровой мощи — без артефактов из нашей реальности. Может, всё ещё впереди?

Путь укорачивается добрым разговором. Торгаши-Керим поведал Емельянову-старшему много любопытного.

— У шаха Исмаила, да продлит всевышний его годы и да преумножит богатства моей Персиянии, есть два сына-наследника Кара-Аббас и Бара-Аббас. Ты напоминаешь мне старшего — Кара-Аббаса. Принц красив и желаем многими девами моей страны и зарубежья. Речи его — музыка, поступки — жесты будущего владыки... — Купец спохватился. — Да будет здоров много лет его величество шах Исмаил!.. А вот младший, Бара-Аббас, к большому сожалению родителя и его верных подданных, угодил в тенёта странного недуга, занесённого нам гнилыми западными ветрами.

— Как это? — заинтересовался Старшой.

— Год тому назад в сиятельную столицу шахства, славный Хусейнобад прибыл посол. «Я явился к тебе, о Исмаил, с дарами и предложением мира. Глава святого Латунского ордена отец Терминарий протягивает тебе руку дружбы». Ненавистные латунцы попортили немало крови нам, персиянцам, но всегда получали достойный отпор. Теперь же мы решили, что западные шакалы смирились с твердыней нашей мощи и подвели коня своего разума под седло благоразумия. Шах, да будет его имя сиять в веках уже при жизни, принял дары и не поскупился на ответные. Но недаром мудрые предупреждают о коварстве латунцев! В числе диковин, привезённых с Заката, был магический кристалл в серой оправе. Младший принц устремил взор в таинственные глубины кристалла и — о, ужас! — застыл перед ним, ссутулившись, словно старый собиратель хвороста! Лишь пальцы, лежащие на узорчатой столешнице, то и дело подёргиваются, а ясные очи мечутся беспокойно, следя за чем-то, живущем внутри проклятого кристалла.

Иван похлопал своего гнедого конька по шее, мол, не торопись. Дембель и персиянец оставили обоз далеко позади, рисковать не следовало.

— Сильная магия, — сказал Старшой для поддержания беседы.

— Остриё твоего разума легко вспарывает грязные завесы, прячущие драгоценную истину, — похвалил Торгаши-Керим. — Сначала досточтимый наш Исмаил повелел разбить злосчастный предмет, но советники отговорили. Маги нашего шаха, да будут его потомки славнее предка, выяснили, что душа бедного Бара-Аббаса переместилась в кристалл, и именно поэтому разбивать его ни в коем случае нельзя. Младший наследник попросту погибнет! Тогда призвали самого сильного дервиша, он спустился с гор, худой, будто кошелёк раба. В глазах сего святого человека горели два огня, а сердце стучало так, что было слышно за сто шагов.

«Это либо из-за перепада давлений, либо из-за какого-то забористого допинга», — сообразил Иван.

Купец продолжил:

— А дервиш лишь бросил взгляд на Бара-Ааббаса и изрёк: «Устрашись, шах, ибо отпрыск твой пребывает в плену у злого духа! Бедный принц Персиянии думает, будто он в страшном лабиринте, заполненном стражниками и ловушками, и должен во что бы то ни стало добраться до прекрасной дочери соседнего шаха». Тогда светлейший Исмаил, да будь он просто здоров для краткости, посыпал главу пеплом отцовского горя: «Спасётся ли Бара-Аббас или погибнет?» На эти слова дервиш откликнулся, выкурив фарфоровую трубку, и в ней был совсем не табак: «Ой-ё, почтенный шах, пути будущего твоего сына неведомы, но духи подсказывают, что нынче он перешёл на третий уровень». Как ни допытывался безутешный родитель, но дервиш так и не объяснил ему, что это за уровни и сколько их всего.

Старшой подумал, уж не игровая ли приставка из нашего мира попала в руки принца. А что? Вполне вероятно.

Пока Торгаши-Керим излагал трагическую историю шахской семьи, караван выехал из леса, пересёк поле и углубился в сосновый бор.

— Красивы ваши земли, — сменил тему купец.

— Оставайся тут, — брякнул Иван.

— Глупа та птица, которой немило родное гнездо, — покачал головой персиянец. — Каждый миг отсчитываю до нового свидания с белокаменным Хусейнобадом. Но у вас тоже красиво, хоть вы и облачаетесь в нескромные одежды дикой необузданности и носите грязные башмаки несправедливого беззакония.

Стало как-то обидно.

— Не прячь тараканов оскорблений в шкатулку красноречия, купец, — вдруг выдал Старшой. — Наша земля, она... разная. Недостатки есть, но мы над ними работаем.

А сам подумал: «Вот брякнул, капец. И Родина моя всё-таки не здесь». Мысль вернула Ивана к проблеме, которая не давала ему покоя в последние дни — что всё-таки это за мир? То ли сказка, то ли карикатура, только какой бы дикой стороной ни поворачивалась к близнецам-россиянам эта реальность, но назвать её чужой язык не поворачивался.

Торговец же одобрительно кивнул, дескать, защищай свой край и дальше.

Постепенно Иван приотстал и поравнялся с младшим братом и летописцем, прислушался к рассказу Неслуха:

— ...Тогда наших предков уважительно звали Заборейцами, а страну величали Забореей.

— Что, типа, всех могли забороть? — широко улыбнулся Егор.

— Нет, молодец. Оттого, что для народов южных мы живём за северным ветром, коему имя Борей.

— Слушай, книжник, — встрял Старшой. — Я давно хотел спросить: почему тебя Неслухом зовут?

Летописец скривился, растёр плешку ладонью.

— Ох, отроче... Я токмо родился, и на второй день дом наш рухнул с великим грохотом и треском. Колыбелька, как водится, была подвешена к матице[1], потому боги сберегли меня и матушку, сидевшую рядом. Я не закричал, не расплакался, и матушка решила, что я глухой. Оттого и Неслухом нарекли. И не слишком-то ошиблись — малый я был пострел пострелом.

— Как же это дом рухнул? — Иван был под впечатлением от истории летописца.

— От всего не застрахуешься, — глубокомысленно выдал Егор.

— Как-как? — не понял слова Неслух.

Старшой улыбнулся:

— А! У вас, наверное, нет такого понятия — страхование.

— Страхование... Стра-хо-ва-ни-е... — Летописец будто бы попробовал это слово на вкус. — Очевидно, это усечённое от «страх хования». «Хование» есть «прятанье». Следовательно, «страхование» — это либо «боязнь спрятать и потом не найти», либо «боязнь того, что кто-то опасный прячется поблизости». А может, это страх быть спрятанным?..

— Темнота, — прокомментировал Емельянов-старший, украдкой наблюдая, как чуть впереди негромко совещаются купец и Абдур-ибн-Калым. Пожилой учётчик то и дело оглядывался на близнецов и Неслуха.

«Блин, не крысятничает ли старик Обдури?» — мелькнула мысль у Ивана, но пухлый Торгаши-Керим чему-то рассмеялся, махнул рукой на советника, дескать, брось молоть ерунду. Это успокаивало.

Мимо не спеша проплывали деревья. Караван миновал пару бедных деревенек. Ветхие маленькие домишки торчали, словно грибы. Путники не останавливались.

Купец долго ёрзал в седле, явно мучаясь каким-то раздумьями, а потом присоединился к близнецам и летописцу.

— Скоро ли Мозгва?

Ответил Неслух:

— С часу на час минуем Крупное Оптовище, деревню-ярмарку. А в столице к вечеру будем, уважаемый.

— Ох, скорей бы, — вздохнул персиянец. — Тяжёл здешний путь. Колёса повозок разрушаются ямами бездорожья, а дух скитальца терзает ожидание: вот, сейчас выскочат из кустов новые мешочники, влекомые быстрой наживой.

— Я им выскочу, — хмуро усмехнулся Егор; он давно уверился в своих силах.

— Мой верный Абдур-ибн-Калым справедливо заметил, что даже во владениях степного Тандыр-хана торговому люду обеспечена полная безопасность. — Купцу было не по себе, и он не сумел скрыть замешательства, напрягся, стал растягивать слова. — Там, у мангало-тартар, посягателя на караван ждут немедленный суд и неотвратимая казнь. А вчерашние грабители, да проляжет их след по засушливым пустыням, ушли целыми. Редкая удача, говорит советник.

Старшой догадался, куда клонит Торгаши-Керим, нахмурился:

— Твой учётчик считает, что мы в сговоре с разбойниками?

Персиянец умоляюще поднял руки. Перед Иваном маячили пальцы-сардельки, щедро обвешанные золотыми перстнями. Понятно, есть за что беспокоиться.

— Не корите моего помощника, витязи! Труды беззаветного служения частенько заливают глаза бедного Абдура едким потом подозрительности.

— Во загнул... — прошептал Егор.

Жирная физиономия купца расплылась в довольной улыбке:

— Недаром Персияния считается колыбелью красноречия.

— А Рассея — родина всего! — неожиданно пылко заявил Неслух-летописец.

Иван усмехнулся, вспоминая популярную присказку:

— И слонов тоже?

— Особенно слонов! — книжник сделал ударение на слово «особенно». — В северных пределах Эрэфии, в вековых льдах, находили огромных мохнатых слонов. Я усматриваю, что в пору большого похолодания слоны бежали в тёплые края, где и облысели, потому что шуба в жару не нужна.

Старшой подумал, что при правильном подборе фактов и грамотном их перевирании можно доказать любую, даже самую несусветную ересь. Вон, умудряются же новые «историки» повернуть так, будто бы монгольского ига не было.

Часа в два дня перед путниками показался предсказанный Неслухом ярмарочный посёлок.

Крупное Оптовище и вправду было немаленьким. Выехав из леса, путники придержали коней перед спуском в долину и узрели бескрайний деревянный городок, занявший большое поле. Домишки были приземистыми, похожими на ангары. В центре стояло большое, в три этажа, здание. На улицах царило столпотворение. Пешие, конные двигались туда-сюда, а на крупных трактах обнаружились самые натуральные пробки. Возницы многочисленных телег орали друг на друга и правительство да досадливо стегали кнутами ни в чём неповинных лошадок. Царила глобальная толчея.

У каждого домика был устроен прилавок, повсюду кипела торговля. Здесь было всё: ковры, горшки, лещи, калачи, ткани, латы, сарафаны, упряжь, сапоги-скороходы и лапти-медленноброды, писало обыкновенное и стирало заповедное, мёд папоротниковый и птичья икра, честность цыганская и хитрость простодырая, глупость книжная и мудрость лубочная... До путников доносился говор горячий, звон монетный, шорох купюрный, стоны прогадавших да смех нагревших руки. Смутные запахи также совращали: тут и сладости, и пряности, и много ещё чего... Истинно русская раздольность сквозила в каждом фрагменте цветастой мозаики, раскинувшейся перед потрясёнными путешественниками.

Загорелись, запылали алчным огнём глазёнки персиянского купца, затеребил бородку Абдур-ибн-Калым. Жажда предаться неуёмному торгу заставила тронуть каблуками бока лошадок, потереть вспотевшие ладошки, судорожно сглотнуть накатившую слюну.

— Эй, эй! Уважаемые! — окрикнул летописец. — Тпру!

— Не стреноживай жеребца рынка ветхими путами властных запретов, — отмахнулся, не оборачиваясь, Торгаши-Керим.

— Нельзя вам туда! — Неслух закусил губу. — Пропадёте!

— Кто, мы?! — Купец расхохотался. — Я прошёл пекло восточного базара, ад западного торжища и чистилище мангальского барахло-продая.

Иван переспросил летописца:

— Барахло-продая?

— Рынок по-тартарски, — поморщился книжник, понукая серого ослика. — Уважаемые! Опомнитесь, не вернётесь же!

Но купец и его провожатые с обозом уже вовсю катили в радушно открытые ворота Крупного Оптовища.

— Остановите их! — призвал близнецов Неслух, и в его блеющем голосе явственно звучала мольба.

— Да что случилось-то? — буркнул Егор. — Мужики на барахолку едут...

Старшой тоже недоумевал, с чего это завёлся летописец. Тот нетерпеливо подстёгивал ослика.

— Как же вы не понимаете? Они же там станут жить-поживать и добра наживать!

— Завидно? — предположил Иван.

— Дурак! — сорвался книжник. — Они туда хотят! Понимаете? Хотят!!!

Братья Емельяновы стали беспокоиться за рассудок Неслуха, но предпочли не отставать.

— Стойте, басурмане безголовые! — неистовствовал учёный.

Караванщики не слышали. Всадники и два возка лихо вкатились в ворота, и летописец издал жалобный вопль:

— Сгинули, черти желтомордые!

Иван проявил жестокость, гаркнул по-военному:

— Отставить сопли! — и мягче, растерянно добавил: — Блин, объяснишь ты нам, в чём дело, или нет?

— Они туда хотели, — заныл Неслух. — Знать, нетути им дороги оттоль...

— Почему? — Егор насел на убивающегося мужичка с другой стороны. — Ограбят, что ли? Так я им там всем...

— Сущеглупые отроки! Кто в Крупное Оптовище по желанию ступит, тот оттуда не воротится.

— Что за хрень? — вырвалось у Старшого.

— Хреновая, — вздохнул книжник, успокоившись и притормозив ослика. — В незапамятные времена здесь жил купчина Купердяй. Умудрялся снегом зимой торговать, да такой оборотистый был, что втридорога продавал. А приобретал-то за сущие копейки! Талант в нём наличествовал, а вот совести не водилось. В младенчестве прочитал чёрную книгу Спекулянда Заморского «Как стяжать богатство, ни куя, ни пахаючи». Познал купеческие секреты. Стал богатейшим человеком, а родную свою деревеньку Малые Оборотцы превратил в огромную ярмарку Крупное Оптовище. Никого не жалел Купердяй, обжуливал и малого и старого... Пока не ободрал, как липку, одного дедка тощего. «Доволен собой?» — спросил обманутый. Купчина ответил, мол, да. «Тогда знай, глупец, что пред тобой сам Кощей! — пророкотал старичок. — Проклинаю тебя и потомков твоих, а до кучи и место сие! Быть здесь вечному торгу, бессмысленной ярмарке и гнилому базару во веки вечные!» Сказал и исчез. А тут теперь вот...

— В смысле? — Егор почесал затылок.

— Всякий, кто Оптовищем прельстится, станет здесь пленником. Отсюда только вперёд ногами уезжают, — проговорил Неслух. — Днём торгуют, ночью мучаются, по дому страдают.

— Чего страдать? Встал да пошёл домой, — сказал Иван и тут же подумал, что они с братом как раз и рады бы «встать да пойти», но не так всё просто...

— Волшебство Кощеево сильно, потому что зло, — наставительно произнёс летописец. — Никому не удавалось покинуть Крупное Оптовище. Ни разу.

Реалист Старшой не слишком поверил книжнику. Его интересовали практические задачи:

— Ладно, давайте объедем этот супермаркет и двинем в Мозгву.

— Погоди, братишка, — вскинулся Емельянов-младший. — Я же нанимался охранять купца! Вот и плата золотишком. Ещё минимум день.

— Хочешь остаться?

— Ну, не по-человечески как-то... С другой стороны, раз туда нельзя, то и плату не вернёшь...

Неслух откашлялся, обращая на себя внимание близнецов, и встрял:

— Кто вам сказал, что в Оптовище нельзя? Вы же туда не хотите. Значит, проклятье на вас не подействует.

Тут Иван решил, что летописец над ними просто издевается: сначала наплёл странную историю, теперь пытается ловко прикрыть враньё про невозвращение.

За воротами близнецы и книжник попали в людской поток и чуть было не потеряли друг друга, а уж персиянцы вовсе канули. До вечера троица путешественников искала Торгаши-Керима и его обоз, и уже в сумерках дембелям Емельяновым и Неслуху повезло: они наткнулись на постоялый двор, где расположились их знакомцы.

Купец снял большую комнату, где и изволил отдыхать, сидя на дорогом ковре и вкушая обильный ужин. Абдур-ибн-Калым находился рядом. Охранникам и возницам богатей Торгаши отвёл отдельную жилплощадь.

— Где же вы пропадали, жемчуга очей моих! — воскликнул грузный торговец, радуясь парням и книжнику, как родным. — Прошу к достархану! Здесь такой рынок! Если и существует купеческий рай, то он воистину носит славное имя Крупного Оптовища.

— Я бы поспорил, — хмуро возразил летописец, пока братья накинулись на еду. — Не Ирий сие есть, но Пекло!

От столь тяжких слов персиянец оторопел, и Неслух принялся сбивчиво излагать байку о Купердяе. Торгаши-Керим постепенно развеселился, а его помощник наоборот приуныл, хитрые глазки потухли, хоть по-прежнему цепкий взгляд и метался от книжника к хозяину и обратно.

— А ведь нам что-то такое говорили нынче, — произнёс Абдур-ибн-Калым, когда летописец закончил пугать иноземцев. — И старуха, собиравшая милостыню, тянула меня за рукав и криком болезненным предостерегала, что...

Купец отмахнулся:

— Всякому людному месту присущи свои легенды, подчас вычурные до немилосердия. В прекраснейшем Хусейнобаде любят вспоминать страшное пророчество, согласно которому, в час, когда будущий лютый падишах станет торговать чёрной кровью родной земли, со стороны заката прилетят бледные стервятники и повергнут несравненную Персиянию в руины.

Близнецы аж поперхнулись. Но довольный итогами дня Торгаши уже рассказывал, какие сделки удалось заключить и чем он займётся наутро. Похоже, персиянец собирался зависнуть в Крупном Оптовище надолго. Зато его учётчик забеспокоился, стал теребить мочку уха, что-то шептать себе под нос, а потом и вовсе покинул застолье.

— А как же Мозгва? — спросил Иван.

— Стольный град стоял многие века, пару дней подождёт, — рассмеялся купец. — А теперь давайте пустим свои ладьи по волнам сладкого сна.

Торгаши-Керим благостно растянулся на ковре, готовясь ко сну. Егор и Неслух расположились на незанятых топчанах.

Иван засёк, как из дома выскользнул помощник купца. «Куда намылился Обдури-Калым?» — озадачился парень.

— Я скоро, — шепнул он брату и вышел во двор.

Фигура учётчика в полосатом халате маячила в конце улицы. Густели сумерки, и Старшой чуть не потерял Абдур-ибн-Калыма. Видать, персиянец проникся бреднями летописца и замыслил побег.

Народ уже разошёлся под крыши, повсюду играла музыка, в трактирах выступали желанные гости Крупного Оптовища — бродячие певцы. От них, по словам Неслуха, местные жители узнавали, что творится в Эрэфии, им заказывали тянущие душу печальные песни о доме...

Помощник Торгаши-Керима топал к воротам, это Иван понял почти сразу. Чем ближе персиянец к ним подходил, тем больше удивлялся Старшой. Сначала, метрах в ста от границ посёлка-ярмарки, плешивый Абдур принялся отчаянно чихать, то и дело останавливаясь и прочищая нос. Потом немолодой учётчик стал спотыкаться. Он пару раз растянулся в пыли, долго простоял, отряхиваясь, затем снова двинулся к воротам. Иван видел, что каждый новый шаг даётся персиянцу со всё большим и большим трудом. Наконец, Абдур-ибн-Калым будто бы натолкнулся на невидимую стену.

«Вот те здрасьте, не брехал Неслух», — подумал парень, наблюдая из-за ближайшего ангара, как учётчик молотит трясущимися руками воздух.

Отчаявшись, помощник купца поднял свалившийся мешок и поплёлся обратно к хозяину. Тяжёлая ноша пригнула сутулую фигурку к самой земле. Побег провалился.

— Верный слуга, ничего не скажешь, — пробормотал дембель, шагнув к воротам. — Дело за малым — проверить, выйдем ли мы с Егором.

Став свидетелем неудачи персиянца, Иван вдруг осознал, в какую западню угодили иноземные купцы. Холодный липкий пот залил спину. Кровь прилила к вискам, в ушах стучал молот пульса. Старшой с удивлением почувствовал сухость во рту, запаниковал: вдруг проявляется магия проклятия? Ощущение было таким, будто на дембеля смотрели миллионы глаз, и каждый зритель желал, чтобы парень оступился или повернул назад.

Хотелось зажмуриться и побежать.

Лишь за воротами Иван смог расслабиться и перевести дух. Он не пленник!

Возвращался, весело насвистывая, но перед глазами всё ещё маячил призрак Обдури-Калыма, колотящего кулаками невидимую преграду.

«Кстати, о таком запирающем заклятии мне рассказывал Колобок! — вдруг вспомнилось Емельянову-старшему. — Может, для наших торгашей не всё потеряно?»

***

За сотни вёрст от братьев Емельяновых, в Легендограде, где княжила Василиса Продвинутая, шёл привычный дождь. Такова судьба этого города — семь погод на дню, не угадаешь ни одну.

С тех пор как близнецы-дембеля покинули Легендоград, здесь почти ничего не изменилось. Княгиня вернулась из похода и плотно занялась делами государства. Легендарный сыщик Радогаст Федорин ловил преступников, а его начальник Еруслан следил за тем, чтобы не мутили волшебники. Народ жил как жил. Гранитные дома, идолы и мосты стояли нерушимо. Медный всадник Путята всё так же простирал десницу к морю, называемому Раздолбалтикой.

В подвале княжьего дворца, в тёмном углу, раздавалось невнятное бормотание и натужное кряхтение. На балке под самым потолком висел странный куль, проткнутый кинжалом и обмотанный многослойной паутиной. Куль шевелился: то бился, то замирал и медленно продавливал сетку, но отступал. Тогда в глухом сыром помещении раздавалось хныканье.

— Жаговорённый ношык... Я шэ шнал это шакляшье, — мучительно шептало существо и снова принималось елозить.

Усилия были тщетны.

Минуты складывались в часы, часы в дни и ночи, а пленник тёмного подвала не ведал, сколько времени прошло с тех пор как злоумышленник, прикидывавшийся слепцом, вонзил в рот бедняги кинжал и заключил нанизанное на клинок существо в липкие прочные путы. Иногда оно начинало ныть, звать на помощь:

— Лю-у-уди!.. Ыван!.. Ыгоый!..

Увы, Иван с Егором давно путешествовали вдали от Легендограда, а местные стражнички-работнички не посещали подвал. На жалобные зовы отвечали лишь крысы да мыши — попискивали тонко-тонко. И вовсе не из сострадания. С голоду.

«Этак я с ума сойду, — размышлял пленник. — Разрушительных заклятий я не ведаю... Не хотелось перегружаться, а придётся».

Он долго не решался пойти на странную «перезагрузку», страшился. И всё же созрел.

— Шабаш! — раздалась волшебная формула, и пыльный мешок разом обмяк.

Послышалось продолжительное шуршание — сквозь маленькие зазоры между паутинками посыпалась мельчайшая крупа наподобие манной. Она падала на каменный пол, образуя неровную кучку.

Во тьме зацокали крысиные коготки. Пасюков привлёк звук. Крысы нюхали порошок, отфыркивались, но не ели. Одна всё же лизнула, замотала головой, расчихалась. Грызуны решили, что здесь, в дворцовых лабиринтах, можно найти и более вкусные вещи.

Но вот из паутины выпала последняя крупица, и кучка шевельнулась, начала будто бы плавиться, хотя жара не было. Пасюки, отлично видевшие в темноте, отпрянули: получившаяся масса стала менять форму и наконец стала шаровидной.

Раздался тихий сдвоенный щелчок — открылись глазки, с чавкающим всплеском отверзся ротик. Из бочков полезли ручки-ножки.

— М-м-ых! Я от бабушки... Ух! Ушёл... Хр-р-р... И от дедушки... Ой!

Перед крысами предстал Колобок — магический Хлеборобот, освободившийся из плена благодаря маннотехнологиям. Два красных уголька-глаза горели, ощупывая окрестности.

— Пшли вон! — звонко крикнул пасюкам волшебный хлебец.

Крысам окончательно изменила их природная наглость, и они разбежались в разные стороны.

— То-то же, — буркнул Колобок. — От вас-то я и подавно уйду. И вообще, я несъедобный.

Он от души почмокал, наслаждаясь тем, что в пустом ротике нет привкуса булатной стали. Побрёл к выходу, шепча:

— Найду Ивана да Егория, изведу! Подло и нагло! Обманом умерщвлю, наветом очерню! Друга сердечного не освободили, предатели!

И то верно, закрутившись в водовороте страшных легендоградских событий, близнецы совсем забыли о Колобке. Потом решили, что он ушёл. Такова его природа — ото всех уходить...

Когда Хлеборобот выбрался на свет, алые глазки погасли и стали нормальными. Если, конечно, допустить, что у разумного каравая бывают нормальные глазки.

Щёки большого, с футбольный мяч, Колобка зарумянились, настроение улучшилось.

— Не-ет, — протянул хлебец. — Отыщу Ваньку с Егоркой, плюну в их бесстыжие очи и пусть живут, сволочи вероломные.

[1] Матица — главная потолочная балка в избе.

Глава третья, в коей благородство граничит с опрометчивостью, а со степей веет отнюдь не мёдом

Тюрьма есть ремесло окаянное, а посему работать здесь должны люди твёрдыя, добрыя и весёлыя.

Пётр I

— Ну, хорошо, застряли персиянцы по самые помидорцы, — сказал Иван, щурясь на утреннее солнце. Он держал за грудки пухлого ото сна Неслуха-летописца, топчась на крыльце постоялого дома, а во дворе уже суетились люди, готовящиеся к торгам. — Но что ж ты, скунс архивный, сразу не сказал, что это не байка?

— Так я сразу... «Остановите, а то поздно будет»... — пролопотал книжник.

Старшой всё ещё находился под впечатлением прошедшей ночи. Он так и не добрёл до постоялого двора. По пути он столкнулся с мужиком, чьё смуглое лицо несло печать нечеловеческой муки и вселенской тоски. А от самого мужика несло суррогатным спиртным.

—Держи меня семеро! Ик! Пьяный я, ноги не держат...

— Пить меньше надо, — неоригинально буркнул дембель.

— Что у трезвого на уме, то у пьяного в животе, — изрёк страдалец и повалился наземь.

Храпеть он начал ещё в полёте.

Емельянов-старший завернул в кабак и стал невольным свидетелем тяжелейшего горя: все как один посетители адски кручинились и даже рыдали, стуча кружками да кулаками по столам. Кое-кто рвал волосы на буйной голове, иные подавленно ревели песни о доме и брошенных семьях...

Так Иван узнал, что каждый вечер почти все обитатели Крупного Оптовища ввергаются в страшнейшую депрессию или хотя бы лёгкий сплин ностальгического толка. Правда, малое число узников этой глобальной тюрьмы-ярмарки отнюдь не горевало, а то и наоборот, радовалось. Позже Неслух пояснил Старшому, дескать, не печалятся новенькие, особо весёлые нравом и слабые умом.

Сейчас же летописец мотал куцей головёнкой и стучал зубами, жилистые руки прижимали к впалой груди торбу со свитками, пером и чернильницей. Дембель выпустил жертву из рук, смущённо проговорил:

— Извини. Наелся скорби.

— Ладно, я с понятием, — тихо ответил книжник. — Лишь бы наш купец не сбрендил, когда ему истина откроется...

Торгаши-Керим как раз вышел на крыльцо. Толстяк был полон сил — он готовился поторговать так, чтобы весь базар всколыхнулся: «Ай да персиянский гость!» Следом плёлся походкой каторжника Абдур-ибн-Калым. Красные печальные глазёнки свидетельствовали, что уж он-то всё отлично осознал. Купец дождался Егора и двинулся в его компании со двора, а учётчик подошёл к летописцу и Ивану.

Неслух сказал, не дожидаясь вопроса:

— Не сбежать. Не улететь. Выход только на погост. Я же предупреждал.

Помощник Торгаши-Керима всхлипнул и поспешил за хозяином.

Старшой стукнул кулаком по дубовым перилам:

— Что за кривой мир? Как тут что и откуда?!

— Будто твой лучше, — едко заметил книжник и очень даже угадал.

Но парень его не услышал, занятый анализом положения:

— Егор, упёртый бык, будет охранять этих перцев весь день. Потом до него дойдёт, что они тут застряли. Придётся уламывать его, а то ведь захочет помочь... А выхода нет, да?

— Нет, — замотал головой Неслух. — Летописи утверждают, что отсюда никто не сбегал.

— Раз — и в Алькатрас, — выдал Емельянов-старший.

— Остерегись, не реки так! Слово сие обидное зело. Алкотрасами в далёких землях величают немужественных пьяниц.

Иван почти привык к местным языковым коллизиям, его обеспокоило другое:

— Слушай, а откуда здесь берётся товар? Куда он девается? Почему это местечко ещё не лопнуло от денег? Как им всем не надоело толкать одни и те же шмотки друг другу?

— Замечательный вопрос, отроче! — обрадовался Неслух. — Давай переместимся в трапезную, присовокупим приятственность знаний к пользе съедобной.

За завтраком книжник развернул перед Старшим картину здешнего устройства.

Жизнь купца, как и любой живой твари, подчинена законам природы. Незнание законов природы никого не избавляет от ответственности. Ответственность за базар, то есть торговлю, особенно тяжкая штука. Это вам не в бирюльки играть.

Легендарный Купердяй свято чтил законы, изложенные в чёрной книге Спекулянда Заморского. Заветная «Как стяжать богатство, ни куя, ни пахаючи» открыла купцу глаза. Обратившись в веру денежную, Купердяй стал поклоняться Идеальной Модели, жить, как Кривая Спроса вывезет, объяснять повышение цен проказами злокозненной кикиморы Инфляции.

Потому-то разгневанный Кощей и проклял купчину по всей строгости рыночной премудрости:

— Да будет в твоей модели «деньги — товар — деньги-с-чёрточкой» вечное равновесие! Да будешь ты хозяйствовать при Прочих Равных Условиях! Да застынешь ты в точке пересечения Спроса и Предложения!..

Много всяких оскорбительных слов произнёс Кощей. Крыл он Купердяя по маркетингу, склонял к лизингу да мерчендайзингу, а под занавес обозвал сволочью волатильной, коей надо секвестировать сбытовой дивизион.

И стало в Крупном Оптовище точно так, как заклял бессмертный старец. Каждый наживал несметное богатство, потом мог в одночасье разориться до грошика, затем снова поднимался, но общая сумма благ оставалась равной. На каждую безделицу находился покупатель. Ветхие товары сменялись новыми, ведь и Торгаши-Керим завёз два воза всякой всячины... А кое-кто приноровился по вечерам оставлять у ворот снедь да кое-какой товарец. Утром таких снабженцев ждали мешочки с деньгами. Местные сидельцы использовали для приёмки длинные багры, а мешочки отлично летают.

Этот своеобразный бермудский треугольник похищал у семей кормильцев — отцов, братьев, мужей, и осиротевшие семьи тщетно пытались вернуть купцов домой. Ни один нанятый колдун не превозмог Кощеевого проклятья даже после того, как сам бессмертный ведун слёг из-за истории с иглой.

— Вот она, подлинная власть... — протянул Иван.

Сытый книжник стал размышлять вслух:

— Откуда власть? Я разумею, от слова «волос». Чья шапка волосатее, то бишь у кого пушнина богаче, да чья бородища гуще — у того и власть. Вон, хотя бы бояр вспомни... Но это понятие человеческое. А есть и высшее владение. Владетель — это тот, у кого всё в лад, всё по Прави великой.

Пока Старшой набирался мудрости у летописца, Торгаши-Керим, Абдур-ибн-Калым и Егор попали в не очень приятную историю.

Как и любой купец, Торгаши попробовал смухлевать. Ему приглянулась сбруя на коня.

— Вот подарок сыну! — воскликнул толстый персиянец, и его помощник тоже зацокал языком.

Хотя Емельянов-младший не разбирался в упряжи, но и он понял: сбруя действительно справная. Крепкая кожа, украшенная стальными, отполированными до зеркала, пластинами, добротное седло, позолоченные кольца, — в общем, мечта джигита. И отличная плётка в придачу.

Человек, продававший упряжь, оказался откровенно слабоумным товарищем. Мужичок не особо молодой, весь какой-то всклокоченный, щуплый, словно недокормленный подросток, в глазах — полнейшее умиление и неестественный задор. Кожура подсолнечная на лоб прилипла, рубаха дырявая да в пятнах... Босяк юродивый.

Опытный Торгаши мгновенно оценил продавца.

— Сколько хочешь?

— А сколь не жаль? — Мужичок вроде бы и прищурился хитро, но в затылке пятернёй поскрёб, выдавая собственную дураковатость.

Купец погладил пузо.

— Вещь хорошая, работа старательная. На первый взгляд, не жаль и золотого. Только сам понимаешь, конь-то в скорости потеряет!

— Как так? — открыл рот продавец.

— Обыкновенно. Пластины стальные, знать тяжёлые. Передняя лука у седла вверх молодцевато загнута, затейливо, конечно, но встречный ветер будет замедлять ход. Плеть — просто загляденье. Сам посуди: станет ли рачительный хозяин усердствовать такой прекрасной плёткой? Побережёт. Отовсюду коню поблажки да отягощения.

— Ох, и верно... — Дурачок даже расстроился. — Не можно такой товар за серебряный продавать.

— Мудро рассуждаешь, — вступил Абдур-ибн-Калым. — Добавлю смиренно, что кожа свежая, сохнуть станет, тесно будет коню. Болеть начнёт... Медного хватит?

— Ой, да берите так! — отчаянно воскликнул мужичишка.

Купец почесал нос, а потом всё же выудил из-за пояса медяк:

— Возьми, добрый человек. Мы бесплатно не покупаем. — И добавил тихо помощнику: — Некрасиво как-то...

— У нас говорят: некрасиво без одежды по базару ходить, — процедил Абдур, сгребая упряжь.

Всё это время Егор сохранял молчание, хотя язык чесался одёрнуть обманщиков.

Стоило товару перекочевать в руки нахальных персиянцев, и будто из-под земли выросли двое здоровяков. Вот эти точно были двойняшками — одинаковые до последней чёрточки лица, до мельчайшей складочки одежды. Простая рубаха с расшитым отворотом, тёмные штаны, лапти, в могучей правой руке — дубина. Дубины, кстати, тоже выглядели, словно клонированные.

— Не по совести! Нарушение правила нумер один! — гаркнули здоровяки дуэтом.

— А вы кто такие? — прищурился учётчик-персиянец.

— Два молодца, одинаковые хоть с начала, хоть с конца! А ныне стража ярмарки, — отрекомендовались они. — Приставлены бороться с кривдою в сделках. Верните товар.

Абдур-ибн-Калым потянул Егора за рукав:

— Будь любезен, огради нас от нападок этих громил!

Ефрейтор засомневался:

— Я подряжался от разбойников вас охранять, а это типа милиция.

— Правильно, парняга, — не без насмешки одобрил левый молодец. — Отойди подале, сейчас здесь будет восстанавливаться справедливость.

— Подождите-ка, любезные. — Торгаши-Керим вскинул руки, демонстрируя ладони. — Мы не хотим драки. Сделка честная, продавец доволен.

Юродивый мужичок и правда излучал волны сумасшедшей радости. Большая монета красовалась на грязной ладошке, словно грязное солнышко.

Один детина подступил к дурачку, забрал денежку.

— Нечестная сделка!

Продавец, словно ребёнок, мгновенно скуксился и заревел.

— Ну вот, обидели юродивого, отняли копеечку, — хмуро прокомментировал Егор, не подозревая, что цитирует классику.

Дембелю не нравились ни торговые методы персиянцев, ни поведение местных «милиционеров». Он принял решение:

— Ну-ка, отдай мужику деньги! — рявкнул Емельянов-младший.

Приказ прозвучал так весомо, что и детина протянул монетку юродивому, и Торгаши полез за пояс за золотым. Тут молодцы опомнились, развернулись к Егору.

— Препятствие наведению порядка! Правило нумер два, — слаженно обвинили они парня и разом подняли дубины.

«Репетировали, наверное», — подумал ефрейтор Емеля, а тело уже начало двигаться. Егор сместился вправо, чтобы уйти от прямой атаки и отгородиться от одного молодца другим. Нападение скомкалось, но ближайший бугай всё же сумел развернуть корпус и довольно метко опустить дубину на голову дембеля.

Егор заблокировал удар, отчего крепкая и с виду свежая дубина переломилась. Дембель пробил правым кулаком в бок «милиционера». Молодец вякнул, хрустнули рёбра.

Второй как раз обогнул соратника и широко рубанул дубиной, целя примерно в плечо ефрейтора. Тот мгновенно схватил только что ударенного бугая за шею и притянул к себе. Дубина угодила в спину «щиту». Сначала рёбра, теперь хребет... Ноги молодца подкосились, и он сполз по Егору наземь.

Оставшийся «милиционер» растерялся. Во-первых, охранник бесчестных купцов слишком быстро двигался и демонстрировал стальную неуязвимость. Во-вторых, бугай пусть и случайно, но ударил напарника! Сам.

Персиянцы, окрестные торговцы и случайные свидетели застыли, ожидая развязки противостояния власти и силы.

— Либо отдай сбрую, либо плати хозяину золотой, — пробурчал Егор пухлому персиянцу.

Торгаши-Керим кивнул и достал жёлтую монету. Тут уж дурачок вовсе просиял от счастья.

— Восстановлена справедливость? — обратился дембель к молодцам. — Претензии есть?

— Нету, — с готовностью ответил стоящий на ногах детина.

А лежащий продребезжал злобненько:

— Дубину сломал. Порча имущества, принадлежащего управе ярмарочной. Правило нумер три.

Отметив про себя, что «милиционеры» впервые заговорили не в лад, Емельянов-младший повёл указательным пальцем, мол, не раскатывайте губу, ребята.

— Лес вокруг. Ещё наломаешь. А то за ушибленную руку спрошу. Спросить?

Детина замотал русой головой. В тот же миг оба стража порядка исчезли.

— Больно руке? — тихо поинтересовался Торгаши-Керим.

— Не-а. Вот камнем бы били, тогда бы поболела... Наверное.

Процессия двинулась дальше. Егор несколько раз, когда на миг смолкал рыночный гомон, слышал, как купец бормочет: «Ну, конечно, хитрость — вежливость купцов. Но попутал же нечистый убогого обмануть. Не узнаю тебя, Торгаши. А ещё Честнейший...»

Остаток дня троица провела в честной торговле и степенном блуждании по посёлку-ярмарке. Прогулялись и Старшой с Неслухом. К ужину все собрались на постоялом дворе.

— Ну что, купец, мы своё обещание выполнили, — сразу взял быка за рога Иван. — Завтра мы с Егором поедем дальше, а ты как хочешь.

Сработала предпринимательская хватка персиянца:

— Мы же договаривались до Мозгвы.

Егор вопросительно поглядел на брата.

— Не согласен, — отрубил Старшой. — Два дня. Мы шли попутчиками. Мы спешим.

— Но разве ваши дела не потерпят пару лишних дней? Я доплачу! — не сдавался Торгаши-Керим.

— Вчера ты говорил то же самое про пару дней, — хмуро заметил Абдур-ибн-Калым.

— Сила проклятья проявляет себя по-разному, — шепнул Ивану летописец, потерев острый нос.

Купец тряхнул пухлыми щеками:

— Два, три, какая разница? Здесь мне сопутствует необычайная удача. Мы были с двумя возами, а нынче у меня уже четыре! Это место просто создано сделать меня богатым!

— Мы отсюда никогда не уедем! — взорвался помощник. — Ни через три дня, ни через неделю!

Абдур-ибн-Калым вскочил с ковра, принялся вышагивать по комнате. Чалма размоталась и волочилась за стариком белой широкой лентой. «Тоже мне невеста», — хмыкнул Емельянов-старший.

— Что случилось? — Егор захлопал глазами. Здоровяк чувствовал: творится неладное, но ничего не понимал.

— Неслух не сочинял про Оптовище, — сказал Иван.

Торгаши-Керим ждал от учётчика пояснений.

— Мой справедливейший хозяин, — заговорил Абдур, слегка успокоившись. — Я прибегну к красоте военного языка. Ещё древние полководцы установили: сзади — это тыл, а то, что впереди нас — это фронт. Так вот, сдается мне, мы в глубоком-глубоком тылу!

— Какой он всё-таки утончённый человек, — восхитился учётчиком Неслух-летописец. — Я бы в их положении прибёг к языку анатомии.

Персиянцы вдруг заговорили разом, да к тому же на своём языке. С каждой секундой градус полемики рос, и дембеля с книжником предпочли выйти на воздух.

Летописец живо выхватил из торбы свиток, расположил его на перилах и заскрипел пером. Старшой наконец-то объяснил Егору ситуацию.

Через четверть часа гортанные восточные крики стихли, оба персиянца молча покинули дом и направились к воротам Крупного Оптовища.

— Пущай самолично убедится, — одобрил книжник, не отрываясь от письма.

— Как мы их бросим? — спросил младший.

Иван рассердился:

— Ты им родственник, что ли? Или они тут по твоей вине оказались? Братан, ты лопушком не прикидывайся. Доброта глупой быть не должна. Неслух их предостерегал? Они не услышали. Вопрос закрыт.

Емельянов-старший знал, что полностью прав, но неуверенность, конечно же, осталась, так работает совесть человеческая. Младший дембель и вовсе отказывался понимать брата. Ефрейтор не представлял, как можно бросить людей, с которыми подружились: «Не по-русски это! Да и денежек с них взяли немало... А персиянцы-то, небось, домой хотят... Прямо, как мы с Ваней!»

Близнец поставил жирную точку:

— Вообще, Неслух дал чёткую вводную, Егор. Отсюда только вперёд ногами. Можешь прибить этих олухов и выноси куда хочешь.

Старшой любил чёрный юмор.

Торгаши-Керим вернулся на постоялый двор совершенно другим человеком. Он не стал унывать, наоборот, купец развёл злую деятельность. Сначала он гонял возниц и охранников, потом отчитал Абдур-ибн-Калыма за пустячный просчёт на последних торгах. Исчерпав поводы злиться на других, толстый персиянец предался самобичеванию:

— Будь проклят тот час, когда я захотел стать купцом! Будь проклят тот день, когда я научился считать динарии! Будь проклят тот год, когда сложились хорошие условия для накопления моего первого богатства! Джинн дёрнул меня ехать в Рассею!

Здесь Торгаши резко осёкся, утёр расшитым рукавом влажные щёки, шмыгнул мясистым носом.

Дембеля, летописец и учётчик ждали, в какую крайность ударится купец в следующий момент. Персиянец полностью справился с нервами и заговорил с невероятным спокойствием:

— Я обязан вырваться из этого варварского узилища. Семья ждёт меня в Хусейнобаде, сын в Легендограде, а богатые прибыли — повсеместно.

— Мы поможем! — заверил Егор, сжимая здоровенные кулачищи, потом смутился, оглянулся на насупившегося брата. — Я. Я помогу. Обещаю.

Иван закатил глаза к потолку, мол, ну что за кретин. Торгаши-Керим шагнул к ефрейтору Емеле, протянул руку, сжал его могучее плечо:

— Спасибо, витязь! Я знал, что ты настоящий преемник древних воинов, о коих помнят в любой земле. Красота твоей души достойна отменной касыды, но я, увы, не поэт. Слово витязя — закон. Верю, ты не нарушишь обещания.

— Попали, — выдохнул Старшой.

— Друзья мои! — вклинился разумник-летописец. — Коварное проклятье молодецкой удалью не побороть. Потребно отыскать ведуна, равного по силе Кощею. А ты, торговый человек, жди и молись, чтобы Ивану да Егорию сопутствовала удача.

— Истинно так, — закивал Абдур-ибн-Калым.

Тучный персиянец отпустил Емелино плечо, прошёлся по комнате. Вернулся, заговорил вполголоса:

— Вы благородные люди, и я открою вам секрет, дабы обратиться с просьбой. Не корысть гнала меня в Мозгву, а прямое повеление самого шаха. Кому как не мне, поставщику всех сладостей в его диван, мог дать своё поручение благословенный Исмаил, да продлится его жизнь многократно! Стыд мне и позор. Я отклонился от цели и вот я посрамлён! Заклинаю вас, юные богатыри, и тебя, мудрейший, доставить князю Юрию два письма.

Купец подошёл к сундуку, стоящий у изголовья его ложа, и достал оттуда драгоценный ларец, исполненный из слоновой кости. Погладив резную поверхность, Торгаши передал его Егору.

— Вручая сей важный груз в твои надёжные руки, я мысленно вижу, как мозговский шах читает письма моего господина.

Церемонно отступив, персиянец подал знак помощнику. Абдур мгновенно извлёк из широкого рукава тугой мешочек:

— Не покупаем вашу преданность этим золотом, но в знак дружбы покрываем ваши расходы.

Иван принял мзду, с удовольствием отметил немаленький вес.

— Завтра утром стартуем.

Не желая участвовать в разговорах, Старшой шепнул брату: «Не пообещай ещё какой-нибудь глупости», прихватил радиоприёмник и вышел.

Уже стемнело, и дневной шум умер, уступив место редким всхрапам лошадей, дверному скрипу и далёким песням о потерянном доме. Дембелю показалось, что где-то звучит знаменитый колымский плач:

Я знаю, меня ты не ждёшь И писем моих не читаешь. Встречать ты меня не придёшь, А если придёшь, не узнаешь...

Вслушавшись, Иван понял, что хотя песня очень похожа, но всё же другая.

Возле харчевни Старшой облюбовал старую беседку. Она пустовала, и парень уселся на скамью. Прижал пальцы к клеммам приёмника. Защёлкало, затрещало, и радио порадовало дембеля развесёлой рекламой:

— Магазин «Мастерок» — все инструменты для стройки. Сезонные скидки на бензопилу «Дружба», шуруповёрт «Любовь» и отбойный молоток «Милосердие».

«Вот-то и вот, — согласился Иван. — Егорово милосердие хуже отбойного молотка».

Тем временем реклама сменилась бравурной музыкальной заставкой, и в тихое Крупное Оптовище ворвался звонкий девичий голос:

— Мы возвращаемся в студию передачи «Письмо кумиру» и продолжаем читать ваши весточки, дорогие радиослушатели. Следующее письмо прислал нам Анатолий. — Тут ведущая оставила бойкую манеру и стала читать напевно: — «Дорогой Морис Борисеев! Раньше я воровал, но, услышав твои песни, я буквально стал другим человеком! Теперь я убиваю. Спасибо тебе. Толян, ИТУ №666, Надым».

Иван усмехнулся, невольно разорвав контакт. Радио смолкло. И вовремя — из трапезной вывалился бородатый неухоженный мужик. Одежды были богатые, да грязные и мятые.

— И ты попался? — Бородач широко распахнул объятья, желая обнять Старшого, как брата по несчастью.

— Э-э! — Парень отодвинулся подальше от горемыки-купца и убрал с колен драгоценный «Альпинист». — Я-то завтра дальше поеду, а ты грабли убери.

Мужик опустил руки, сокрушённо покачал головой:

— Спятил от безысходности, да? — И, пошатываясь, ушёл во тьму.

— Ходят тут, — буркнул Иван, возвращаясь к приёмнику.

Хрюкнуло, засвистело, булькнуло пару раз. Сквозь шум прорезалось знакомое трио:

Как у матушки моей Было восемь дочерей. Ну, не виноватая я, да, я девятая я, Что я косая, кривоногая, горбатая я!..

— Ага, Борьку не включили, чтобы не толкать зека на новые убийства, — догадался Старшой.

Покрутил ручку, пытаясь поймать ещё какую-нибудь волну, но, кроме шелеста, треска да электронных утробных завываний, ничего не наловил.

— Пора дрыхнуть, — постановил Иван.

Он выключил радио, вокруг сомкнулась тишина. Лишь чей-то плачущий голос вопил песню, перемежая её всхлипами нечеловеческой тоски:

— Ой, ты степь широка-а-ая...

***

Когда о степи говорят мангало-тартары, то она непременно выходит «бескрайняя». И то верно — ни конца ей, ни начала. Есть островки гор, где пасутся стада (непременно тучные), есть вены рек (быстроструйных), есть озёра (великие). Веками мечутся по степи тартары. Кто пастух, а кто и завоеватель.

И сказания-то у них всё сплошь на тему «Не зевай, а то облапошат». То герой кого-нибудь обворует, то его ограбят — овец угонят, коня отберут, жену украдут, над самим посмеются. Суровая жизнь — суровые байки.

И люди вырастают в степи тоже суровее некуда.

Таким был и Тандыр-хан, повелитель всея мангало-тартар. Собрав разрозненные племена под свои знамёна, одержав несколько крупных побед над соседями, хан превратил свой народ в идеальную армию. Мощь этой орды уже покорила северный Кидай, Тандыр-хана боялись западные соседи, тартары уже потрепали крайние княжества Эрэфии и обложили кого данью, а кого и словом крепким.

Знойным вечером Тандыр-хан сидел возле своего шатра, крытого белой кошмой. Маленький узкоглазый человечек, сжимающий в сильной руке лучшую армию мира, сейчас бережно держал пиалу с кумысом. Из-под меховой шапки торчали рыжие косички, голый по пояс хан всматривался в степь поверх походных шатров своего войска. За спиной господина всея Тартарии высились изумрудные предгорья Шалтай-Болтая. Там паслись боевые кони.

Напротив хана склонился в почтительном поклоне кидайский учёный, одетый в изящный халат и расшитую бисером шапочку.

«Как баба», — в который раз подумал Тандыр-хан и раздражённо тряхнул головой. Капли кумыса слетели с тонких усов и упали на ковёр — замызганный трофей, взятый у племени автандилов.

Учёный был молод, не больше тридцати лет, хотя возраст кидайцев всегда определить трудно. Скуластое лицо, острый подбородок, оканчивающийся маленькой бородкой, умные не по-кидайски широкие глаза.

— Что говорят шаманы? — скрипучим голосом спросил хан.

Кидаец чуть разогнулся, посмотрел в круглое лицо властелина, не останавливая взгляда на шраме, пересёкшем лоб и левую щёку тартарина.

— Вечное Небо ещё лечит раны, полученные от большого русского Шайтана, — ответил мудрец.

Хан усмехнулся:

— А мне оно не жалуется, Дон Жу Ан.

Наш европеец наверняка удивился бы, услышав имя кидайского учёного, но Дон означало на языке его народа «восток», Жу — «учёный», а Ан — «мир». Родители Дона Жу хотели видеть паренька восточным учёным с мировой известностью. И он не подкачал бы, если бы не мангало-тартары, взявшие его в плен, когда он выходил из Высшего Училища Четырёх Стихий. Многознатец увлечённо читал трактат «Тысяча один способ прервать порочную любовную связь с красавицей ради того, чтобы вернуться к науке» и проворонил нападение орды.

Тандыр-хан ценил учёность, вот и сейчас он ждал от мудрого слуги совета. Дон Жу Ан выказал осторожность, догадываясь, куда клонит хозяин:

— Воистину Вечное Небо могло бы пожаловаться лишь равному по силам повелителю всех тартар. Но природа Неба крепка, оно умеет терпеть.

— Всё-то у тебя сводится к терпению, — проворчал хан. — Кони сыты, овцы целы, батыры алчут боя и добычи. А мы сидим, словно скромные некрасивые женщины, которых никто не сватает!

Дон Жу мысленно отметил, что вождь мангало-тартар заметно поднабрался у него красноречия. Глядишь, и уймётся жаркое сердце завоевателя. Кидаец питал слабую надежду, что когда-нибудь убедит Тандыр-хана убрать саблю в ножны и заняться мирным обустройством огромных владений.

— О великий, — Дон Жу церемонно поклонился. — Твой смиренный слуга усматривает в варварской стране Эрэфии большую слабость, ведь победа над войском Шайтана далась рассеянам тяжело. Потери их велики. К тому же князи слабы как никогда. Покорённые тобой не возвышают голоса и не участвуют в битве с Шайтаном. А в дерзком Легендограде люди поставили над собой девчонку. Мозговский князь всего боится. Торчок-на-Дыму совсем истощён. Ты хочешь захватить Торчок Тридевяцкий?

Хан скривился:

— Пока Торчок под защитой дервиша из дервишей, не черпать мне шлемом воду из их реки!

Кидайский учёный не разделял страхов властелина. Дервишем из дервишей Тандыр называл Карачуна. Судя по всему, тридевяцкий колдун был действительно силён, однако Дон Жу полагал, что хитростью и наукой можно одолеть любого волшебника. Впрочем, кидайца устраивала боязнь хана. Лишний раз не пойдёт на смертоубийства. Утончённый многознатец не любил насилия, ведь оно — разрушитель гармонии мировых созвучий.

— Зато обойти Тридевяцкое княжество и через Тянитолкаев дотянуться до Легендограда я способен, — закончил рассуждения лукавый властитель мангало-тартар.

Он порывисто вскочил на ноги и откинул полог шатра.

— Передай всем, я стану молиться и спрашивать Вечное Небо о грядущем походе.

Хан скрылся из виду, а кидаец хмуро покачал головой и отправился к юртам воинов. Сейчас Дон Жу не сомневался, что духи подскажут Тандыру идти в набег. Ранняя осень прошла в маленькой победоносной войне против гордых баурсаков — западных степняков-скотоводов. Теперь, когда подвластные хану роды откочевали в горы да к лесам, чтобы спастись от суровых степных вьюг и морозов, наступала пора спокойствия.

Должна была бы наступить. Но ход времён исказился, зимы не будет.

Значит, впереди новое долгое лето после нечаянной весны, а потом — жестокая морозная зима. В трактатах древних кидайский мудрец встречал многочисленные свидетельства того, что сразу после тёплого года следует холодный. Если же в установленный Небом закон вмешиваются могущественные силы, последствия бывают стократ опаснее.

Дон Жу Ан неторопливо шагал вниз по пологому склону, скользя отсутствующим взглядом по обширному ханскому куреню. Две сотни юрт. Из каждой поднимался сизый дым, там и тут бегали дети, трудились женщины и харачу — рабы-батраки, захваченные в набегах. Мужчины собирались у вечерних костров, беседовали, смеялись... Да, племенам, вставшим под знамёна Тандыр-хана, жаловаться было не на что. Но через год наступит голод. Об этом знает учёный, знают и шаманы. Вождь тоже большой разумник.

Походу быть.

Остановившись у костра, у которого отдыхали темники[1], кидайский мудрец поприветствовал их и передал ханскую волю.

Водители тандырских полчищ оживились, большинство обрадовалось, и лишь несколько темников не разделили общего ликования. У Дон Жу затеплилась надежда: вдруг разумники переубедят остальных? Но кидаец вновь ошибся.

— Подождите кричать, как дети! — осадил товарищей старый соратник хана Консер-батор. — Следуйте обычаям предков. Вот скажут своё слово духи, тогда порадуемся.

В этот миг Дон Жу Ан возненавидел высокого сухопарого темника, чьи жилистые руки запросто могли бы оторвать умную головёнку мудреца, и скуластое иссечённое ветрами лицо Консер-батора даже не поморщилось бы.

Значит, войско хочет войны. Одно к одному.

«Ты несчастный человек, Дон Жу, — подумалось кидайцу. — Исповедуя мир, ты живёшь на острие самого кровожадного копья этого мира. Способен ли ты сохранять верность пути неделанья, или настала пора менять внутреннюю эпоху твоего духа?»

[1] Темник – командир тумена. Тумен — высшая тактическая единица степного войска, насчитывающая десять тысяч воинов.

Глава четвёртая, в коей перед близнецами предстаёт стольный град Мозгва, а за ним — ещё большие проблемы

В Москве хлеба не молотят, а больше нашего едят.

Русская пословица

Комар приходит в этот мир ненадолго. Жизнь его опасна, ибо подчинена кровавой страсти.

Егор хлопнул себя по потному лбу и тем самым остановил сердце ещё одного насекомого.

— Отрыв башки — октябрь, а комаров пропасть, — сказал он, обмахивая шею своей кобылки-тяжеловоза.

— Карачун предупреждал, что зимы не будет, — откликнулся Неслух-летописец, не отрываясь от рукописи. — Что вам комары? Мошки безвинные. Вот погодите, ещё недовольные медведи начнут из-за растерянности лютовать.

Чёрные от чернил пальцы книжника ловко управлялись с пером и пергаментом. Ослик мелко топал и смиренно горбатился, стараясь не болтать шеей, на которой лежал «стол» Неслуха.

Близнецы представили лютующих медведей и убоялись. Ефрейтор Емеля принялся оборачиваться на воз, катящийся следом. Торгаши-Керим не стал отряжать мозговскому князю две телеги, зато единственную нагрузил так, что она могла перевернуться на особо высоких кочках. Пара волов тащила купеческие подарки не без труда.

Старшой толкнул брата в бок:

— Чего ты всё оборачиваешься?

— А вдруг опять эти клоуны в мешках... — ответил Егор.

— Ну, они со всех сторон повалят, — «успокоил» Иван, в глубине души убеждённый, что разбойники больше к ним не сунутся, ведь Мозгва близко.

Слава прошлых битв бежала впереди близнецов, и встречные обозчики с уважением глядели на великана-Егора. Зато девицы, едущие с купчинами-отцами, больше глазели на статного красавца Старшого.

Братья, пользуясь занятостью неумолкающего Неслуха, разговорились. Они мысленно вернулись домой, в доармейский ещё беспечный период.

— Помнишь, в школе классная заставила меня пойти в кружок физики? — спросил Иван.

— Ну.

— Только не говори, что я не рассказывал, как после лабораторного опыта Николай Анатолич допытывался, что такое удельное сопротивление кожи человека.

— Не помню.

— Короче, лабораторка такая была — прикладываешь руки к электродам и пропускаешь ток.

— Двести двадцать вольт?

— Ага, три тысячи, блин, — саркастически ответил Старшой. — Конечно, маленький! Снимаешь показания с приборов, потом по формулам рассчитываешь сопротивление тела.

— Сурово.

— Нет, фигня, — отмахнулся Иван. — Так физик вопрос задал: что такое удельное сопротивление? Мы все как-то замешкались, а он добро так улыбнулся и сказал: «Сейчас объясню. Вот возьмём кубометр человеческой кожи...» А глаза, заметь, добрые-добрые! Маньяк реально.

— Ну, Анатолич вылитый маньяк, это не новость. — Взгляд Егора затуманился, парень вспоминал коротышку-физика, повёрнутого на своей дисциплине.

— Ты дальше слушай. Он предложил потом мысленно запихать это богатство в куб и пропускать через две противоположные стороны равномерный ток. Вот величина сопротивления и есть удельное значение.

— Отец нашего физика явно в концлагере на руководящей работе был, — схохмил Емельянов-младший.

— Тебе смешно. А ты представь, сколько людей надо было освежевать для науки!

— Наука требует жертв. Человеческих в том числе.

— Да ты нынче в ударе, — одобрил Старшой. — Вряд ли на одном человеке больше пяти литров кожи надето. В кубометре тысяча литров, так?

— Допустим.

— Итого 200 человек!

Егор с опаской посмотрел на близнеца.

— Ты, Вань, сам с этой физикой маньяком стал.

— Да ладно, шучу.

Вот такими беседами скрашивали Емельяновы дорогу.

Миновав пару зажиточных деревень, путешественники выехали на широкий тракт. Вскоре расступился лес, и вдалеке замаячила Мозгва.

Стольный град стоял на семи холмах. Солнце освещало дома и подворья, алым всполохом вычерчивалась каменная крепость. Братья Емельяновы ожидали увидеть кремль, и не ошиблись. Правда, здешний был попроще, чем привычный нам московский.

Кремль возвышался на самом главном холме, а остальные постройки облепляли его, словно грибы. Впрочем, город простирался далеко в стороны, и красностенная крепость уже не казалась главной. Несколько дерзких зданий подпирали крышами сизоватую дымку, висящую над столицей Мозговского княжества. На реке торчал какой-то странный гигантский идол.

— Это что, Перун какой-нибудь? — поинтересовался Иван.

— Нет, сие есть князь Путята, — степенно изрёк Неслух.

Близнецы знали, кто такой Путята. Основатель Легендограда, где Емельяновы попали в адский детектив.

Летописец ударился в размышления:

— Я разумею, мозгвичи не смогли простить Путяте, что он, ихний князь, их покинул. Вот и отомстили через три века, поставив эту крокодилу богомерзкую.

— А небоскрёбы откуда? — спросил Егор.

— Чего-чего?

— Ну, дома высоченные, — пояснил Старшой.

— Дома-то? — Неслух почесал макушку. — Купчины да ростовщики сподобили. Бесятся с жиру, богатеи. Или вон ещё Останковская башня. Построили её из останков древнего ящура в знак крепости княжьей власти. И неча тут хихикать пошленько.

Иван мысленно сравнивал Мозгву с Легендоградом, и получалось, что последний был симпатичнее. Продуманнее, красивее. Мозгва напоминала яркое одеяло, сшитое из цветных лоскутов-райончиков. Купеческие да боярские хоромы соседствовали с лачужными островками, колоссальные здания — с трущобами. Да и сами богатые поселения, очевидно, строились по проекту «кто в лес, кто по дрова». Никакого единообразия. Старшому стало неуютно.

Егору наоборот понравилась пёстрая Мозгва.

— А что это за район? — Ефрейтор указал на скопище одинаковых каменных домов, стоящих далеко от центра.

— Тутанхамовники, — промолвил летописец. — Поселение, отстроенное рабами — выходцами из далёкого Ягипта. Там даже храм их бога есть. Тот-Да-Не-Тот зовут. Я, между прочим, со жрецом знаком. Имхотепом кличут. Чрезвычайной скромности разумник.

«Издевается что ли? — подумал Старшой. — ИМХО[1] – это же из интернетовского жаргона».

— Окрест княжьего городища много всяких поселений, — не унимался Неслух. — Самое ближнее — Кидай-город, там хитрые кидайцы торговлю держат. Или вон Чертяково, сторона нечистая.

Близнецы слушали лекцию, летописец сыпал, как заправский экскурсовод, время летело мухой.

Перед княжьим городищем раскинулась площадь, мощённая чёрным булыжником. В центре высился помост. С него вещали глашатаи, зычноголосые парняги. Первый, коренастый стращал законодательными новинками:

— Слушайте, мозгвичи, волю княжью! Юрий Близорукий велит всем коробейникам бросать разносное торгашество и строить себе нарочитые шатры, с коих и подати легче собрать, и виру спросить, коли покупателя обжулите! Для постройки шатра спрашивайте дозволения в княжеской канцелярии по наведению крыши на торговлю.

Второй глашатай, щуплый, но ещё более громкий, подвизался в социальной рекламе:

— Мозгва — колыбель нашей культуры! Но отчего же в ней так грязно? А оттого, что ведём себя, аки младенцы неразумные! Колыбель колыбелью, а гадь в нарочно отведённых местах!

Тут «социальщик» угодил не в бровь, а в глаз: запахи в Мозгве стояли весьма некуртуазные. Помои выливались на мостовые, тухлый товар валили под забор, за гужевыми животными никто не убирал. Ближе к кремлю, конечно, ситуация улучалась.

Иван пихнул Егора в бок, ткнул пальцем под красную стену княжьего городища. Емельянов-младший остолбенел. Там был мавзолей!

Не такой, как в нашей Москве, но... Мраморная будка без окон и с единственной дверью, над которой начертано: «Кощей».

— Как же это? — выдохнул Старшой.

— Ага, давно лежит, лиходей бессмертный, — закивал Неслух-летописец. — Иглу сломали, тут он и испустил дух. Но вот ведь оказия, сам-то мёртв, а тело его живёт! Моют его, духами умащают, цирюльник особый при нём состоит. Ногти и патлы стрижёт.

— Ждёте, когда проснётся? — усмехнулся Егор.

— Ну, не все. Некоторые. Их цельная ватага. Зовут себя кащенками. Блюдут верность заветам Кощеевым. А есть и кощуны. Эти наоборот про него кощунствуют.

Троица и повозка с дарами направились к воротам городища-кремля. Там стояли два меченосца в полном обмундировании: кольчуги на широких плечах, кожаные штаны с нашитыми на них пластинами-щитками, десницы на рукоятях мечей, в шуйцах — одинаковые щиты с княжьим гербом. На гербе был изображён конный воин, тычущий копьём в змия. Ниже красовался девиз: «Где твоя Регистрация?»

— Регистрация?! — ошалели близнецы.

— Потом объясню, — прошептал Неслух. — Сейчас надо почтительно побеседовать со стражей.

— Стой! — зычно приказал правый меченосец-охранник.

Процессия остановилась.

— Куда прётесь, гости дорогие? — подал голос второй. — Валите отсюда, пожалуйста!

— Посланники шаха Исмаила персиянского прибыли ко двору князя мозговского Юрия, Близоруким прозванного, ибо близ руки его жизнь легка и счастлива. Отвалите, пожалуйста.

Егор и Иван недоумевали, что это за манера такая — хамить друг другу, но вежливо.

— Язык прикуси, милый посланник, — пробасил правый. — Ведь можно и в глаз получить, остерегись, ради всего святого. Есть ли у вас бумага с печатью шахской, или вы оборзели и врёте, как псы смердящие, будьте вы здоровы и многодетны?

Емельянов-младший открыл ларец и продемонстрировал два свитка с большими сургучными оттисками на тесёмочках. Стража удовлетворилась, не утруждаясь рассматриванием печатей.

— Мухой шкандыбайте внутрь, добро пожаловать!

— Не задерживайте движения, помогай вам боги!

Хотя сзади никого не было, летописец попросил близнецов и погонщика вола поторопиться.

Когда ослик книжника поравнялся с охранниками, левый как бы украдкой спросил:

— Слышь, Неслух, а когда это ты заделался шахским послом, старый кочерыжник?

— Потом расскажу, вояка, для потехи торчащий, — пробубнил, не поворачивая высоко поднятой головы, летописец.

В кремле-городище было чисто и опрятно. Аккуратно стояли кружком идолы на специально отведённой площадке, терема смотрелись идеально. Почти как в Легендограде, только не из гранита, а из белого камня.

Но не внутреннее убранство княжьего посада вызывало сейчас подлинный интерес братьев Емельяновых.

— Как вы говорите-то тут! — воскликнул Иван.

— Тсс! — Неслух приложил чернильный палец к губам. — Не так громко. Дело в том, что у нас поветрие на так называемую «полукаретность». То есть, с одной стороны, хочется браниться, как ямщики, а с другой, надо объясняться, аки высокородные Закатные господа. Простой народ по недомыслию лихо добавляет к брани вежливые словечки, а начальство использует «полукаретность» на другом уровне. Дурака не нареки дураком, величай его человеком, коему подвластны иные способы миропознания. Прелюбодея именуй неутомимым искателем хворей весёлых. И так далее. Хотя наш князь не утруждается исполнением принятых у подданных условностей, а при дворе лучше не околачиваться.

У входа в главный терем, на высоком крыльце послов поджидал абсолютно лысый коренастый мужчина в дорогом кафтане, роскошных широких штанах и высоких сафьяновых сапогах. Всё красное, яркое, даже рожа встречающего.

— Сейчас ему на смену появится жёлтый, потом зелёный, и тогда можно будет войти, — сострил Иван.

— А ты откуда знаешь?! — поразился летописец.

— Э... Догадался.

— Какая нелёгкая привела ваши драгоценные ноги в столь неожиданный час? — Лысый изо всех сил изображал дружелюбную улыбку, но у него выходил зловещий оскал.

— Послы великого шаха персиянского Исмаила, — без рюшей отрекомендовался Неслух.

— Слазьте с животных, пожалуйста. А то они тут всё зас... застучат копытами, — процедил красный встречающий. — Ждите.

Он хлопнул в ладоши и скрылся за дверью. Из-за терема выбежали слуги. Они приняли у близнецов и книжника лошадей да ослика.

Минут через десять на крыльце нарисовался мужик в жёлтом. Этот был худым и долговязым, а цвет его кожи навевал неприятные ассоциации с гепатитом.

— Не стоим истуканами, гости долгожданные, поднимаемся сюда, — изрёк он противным фальцетом. — Князь изволит принять вас незамедлительно. Ждите.

Жёлтый смылся, оставив послов куковать на крыльце.

Егор переложил резной ларец из левой руки в правую и застыл, как выключенный робот-разрушитель. Неслух смиренно стоял, перекатываясь с носка на пятку и обратно. Темпераментный Иван принялся прохаживаться по мозаичной площадке.

Спустя четверть часа дверь распахнулась, и на пороге появился распорядитель в зелёном. Вопреки ожиданиям, лицо его было нормально розового цвета. Да и сам он выглядел обыкновенно, правда, держался как человек, знающий себе цену. Манера видна сразу.

— Здравствуйте, уважаемые нечаянно нагрянувшие послы, — дикторским голосом обратился к визитёрам зелёный. — Прошу следовать за мной и посрамлять громкость.

— Чё? — выдохнул Егор.

— Заткнись, — то ли пояснил, то ли велел Иван.

Они проследовали за распорядителем в княжьи палаты. Здесь было богато, а то и роскошно. Только слишком уж эклектично: персиянские ковры соседствовали с костяными поделками с Чёрного континента, кидайский фарфор перемежался медной посудой закатных стран, стены были увешаны оружием и прочим доспехом совершенно разных стилей и народов. Если у князя была телепередача «Поле чудес», то её музей выглядел бы именно так.

В большом зале, где позолота носила характер чрезмерной, а драгоценные ткани были навалены в чрезвычайном беспорядке, возвышался трон Юрия. Сам князь сидел на алой подушке, а рядом с ним стояли суровый воевода и мудрый советник. Причём оба были широки в плечах, статны, хоть и седы. Князь Близорукий прищурился, отчего его круглое лицо сделалось монгольским, поправил на голове приплюснутую соболью шапку, расправил широкие рукава дорогущего кафтана, расшитого жемчугами, и приготовился слушать.

— Исполать тебе, великий княже, — поклонился Неслух. — Ныне принуждён обстоятельствами говорить не как твой верный слуга, а как сопроводитель послов иноземных.

— А то, что имело место в Торчке-на-Дыму, ты видел или в Персиянии испытывал прохладу вод и сладость плодово-овощную? — проговорил Юрий слегка в нос.

— Свидетельствовал событиям страшным и жизнь нашу на долгий срок предопределяющим. Видел подвиг сих двух витязей, оборонивших землю рассейскую от чёрного зла. Слы...

— Погоди, Неслух, рассказывать, что ты там слышал, — скаламбурил князь. — Если это персиянские послы, то не выходит ли, что Эрэфия спасена исключительно их стараниями? Нешто в нашей земле не осталось богатырей?

— Так они наши, наши, князь-надёжа! — горячо затараторил книжник. — Рассеяне.

— И обратно погоди, летописец. — Близорукий нахмурился, поднялся с трона.

Перед близнецами предстал невысокий полный человек с трепещущими ноздрями, который то сжимал, то разжимал кулаки. Губы князя шевелились, и Иван решил, что он считает, чтобы успокоиться.

— Я тя в письмоблюды разжалую, — тихо пообещал Юрий Неслуху, садясь. — Толкуй внятно, не запутывай концов.

— Не вели казнить, вели разъяснение преподнесть, — начал книжник и обстоятельно поведал о братьях Емельяновых, о нападении мешочников на купца Торгаши-Керима да о Крупном Оптовище.

Князь помолчал, теребя себя за мочку правого уха, затем изрёк:

— Эти коты в мешках совсем оборзели. Тут от нечисти некуда деваться, так и люди туды ж, лиходействуют бессовестно, — и обернулся на воеводу.

— Ищем, княже. Разбойники, известные как холщовые коты, будут схвачены, казнены и наказаны, — заверил ратник.

— Что он мелет? — Теперь Юрий апеллировал к мудрецу.

Седовласый советник негромко, но внушительно сказал:

— Человеку меча свойственна недостаточная гибкость языка, великий князь. Главное здесь тщание и рвение, кои присущи нашей дружине, они заменяют ей сообразительность и утончённость. Впрочем, я бы сделал так...

— Ладно, позже, — отмахнулся Близорукий. — Подарки привезли?

— Целый воз, — коротко ответил Иван.

— Куда ж я их... — Юрий стал беспомощно озираться, будто присматривал место для даров прямо здесь, в тронном зале. — Ладно, в хлеву постоят. Грамоты гоните.

Егор передал князю ларец. Юрий взломал печати, развернул один из пергаментов. Зашевелил губами, чуть ли не потея от натуги интеллекта. Затем сдался:

— Эй, Гриня! Гришка!

В зал вошёл зелёный распорядитель.

— Что ты плывёшь, аки ладья? — раздражённо сказал князь. — Шибче. Огласи!

Зелёный взял пергамент и громко зачитал:

— Ассалям аллейкум, падишахши Джурусс Тут-рука-паша! Калям-халям джамиляй касым илрахман...

— Тпру! — оборвал князь. — Так и я могу. А по-нашенски?

Распорядитель взял из рук повелителя Мозгвы второй пергамент, откашлялся и снова принялся декламировать фирменным дикторским голосом:

— Здравствовать тебе, князь Юрий Близорукий! Пишет тебе любящий брат по власти и владыка всех персиян Исмаил из солнечного Хусейнобада, да продлятся мои годы не меньше, чем твои, а твои пусть будут нескончаемы, как волосы моей самой пышноволосой наложницы Зухры, чья джасмыгюль велика и упруга, как боевой барабан кочевника, а люляки пленительны и округлы, будто дыни. Желаю тебе таких же наложниц с прекрасными джасмыгюлями и люляками.

Здесь все несколько озадачились, а воевода позволил себе короткое ржание, присущее военным всех времён и народов. Зелёный продолжил:

— Вождь проклятого латунского ордена, этот ядовитый змей, жалящий сердце твоё и терзающий моё, попрал все границы приличного и ступил на скользкую дорогу беспринципности. О, мне известны притязания латунцев, да покарает их небо, на твои земли и на земли твоих соседей. Досаждали они и нам, мирным персиянцам. Но их закованные в броню шакалы были прогнаны из моего шахства, словно поганые шелудивые псы хозяйской метлой народного негодования. И предводитель их ордена, Терминарий, да станет его имя обозначением бездушного истукана и лютого убийцы, прислал вестников мира. Широта моей души неохватна, как неохватна джасмыгюль моей Зухры. Я поверил коварному дэву[2] в людском обличии. Среди даров оказался адский предмет, зачаровавший моего младшего сына Бара-Аббаса... Но у меня есть и старший — Кара-Аббас! А у тебя есть дочь его лет — несравненная Рогнеда. Пусть мой посол будет сватом. У вас товар, а у нас купец.

— Не доехал ваш купец, заторговался, — едко прокомментировал князь. — Читай-читай.

— Семейный союз да заложит и военное соратничество! Объединённым светлым воинством задушим коварного западного змия! Равный равному, брат брату, отец отцу, искренне твой, Исмаил. Жду ответа, как соловей лета.

Юрий хлопнул себя по коленям, с шумом выдохнул:

— Ну, парняги! Ну, привезли неприятностей на мою эту... джасмыгюль! Нет, Рогнеду-то выдать можно...

— Что?!! — раздался звонкий девичий голос. — Меня за какого-то Карабаса?!

Из-под груды отрезов выскочила девушка. Близнецы загляделись. Густые бровки изогнулись в две почти мефистофельские галочки. Зелёные глаза чуть ли не светились от гнева. Милый носик морщился, рот был полуоткрыт («Губки-то какие», — мелькнула мысль у Егора), щёки румянились. Фигурка была просто блеск.

— Доколе дела государственные подслушивать будешь, девка? — грозно вопросил князь-отец и ударил кулаком по резному подлокотнику трона.

— Подслушивать? Да покуда не разрешишь слушать, — парировала бойкая Рогнеда.

Она тряхнула головой, и за спиной промелькнула толстая каштановая косища длиной пониже пояса. Старшой, которому, как и брату, понравились идеальные «джасмыгюль» и «люляки» княжны, обтянутые изящным сарафаном, буквально растаял от косы. Была у него тайная страсть к длинноволосым девицам. В наше-то время они все норовят постричься короче парней.

— Пред тобою два великих воина, а ты про какого-то Ослоила из Музейнограда и его сынков басурманских! — развила успех непокорная дочь. — Ребята, миленькие, ужель вы самого Злебога видели?

— Самого нет, княжна, — улыбнулся Иван. — А вот его полчища — сколько угодно. Правда, братан?

— А?.. Да... Да-да, — закивал буйной головой широкоплечий Егор.

Тем временем Юрий обратился к воеводе и советнику:

— Вы видали, други, какова гусыня? Отца родного ни во что не ставит!

— Осмелюсь напомнить, княженке Рогнедушке семнадцать вёсен, — тихо проговорил советник. — Я неоднократно предлагал тебе усадить её по правую руку. Пусть набирается опыта напрямую, а не через пыльные тряпки. — И добавил ещё тише: — Посидит, мигом заскучает, сама сбежит.

— Смута в родном доме, — всплеснул руками князь. — Эй, нерадивая! Быть посему, причём с завтрема. А сейчас изыди.

Девушка задрала носик и удалилась, подарив близнецам на прощание долгий заинтересованный взгляд.

— И вы тоже ступайте. — Юрий Близорукий махнул Емельяновым и Неслуху. — Вечером за пиром ужинным дотолкуем.

— Нам бы... — заикнулся было Иван о деле, на которое их послал Карачун, только князь издал то ли рычащий, то ли хрипящий звук, дескать, нишкните, а то рассержусь.

Послы зашагали к выходу из зала, им в спину прилетела тихая реплика Юрия: «Думал, персиянцы прибыли, а тут вот как... Неловко. А котов холщовых вы мне изведите!»

— Почему коты? — спросил за дверью Егор.

— Ну, я тоже о котах подумал, когда увидел улепётывавших от тебя разбойников, — ответил Иван. — Знаешь, углы этих холщовых мешков будто уши торчали.

— Именно так, — подтвердил летописец.

В коридоре путешественников встретил всё тот же зелёный распорядитель:

— Уважаемые гости князя! Существующий у нас уклад дворцового служения требует, чтобы сейчас вместо меня разговаривал человек в красном, затем в жёлтом, а потом вступил бы и я. Опыт подсказывает, что господа гости не любят ждать. Если же мы станем уклоняться от исполнения заведённого порядка, то над нами нависнет угроза справедливого наказания. Делая вам добро, мы стяжаем зло. Ничто не притупляет страх хозяйской расправы, как звонкие жёлтые кругляшки в количестве от десяти и выше.

— Он чё, взятку вымогает?! — протянул Егор.

— Есть у меня пара альтернативных вариантов. Фантастических. — Иван пристально разглядывал мздоимца.

Зелёный поморщился:

— Пять монет.

— Побойся Прави, Влесослав, — подал голос книжник. — Я же мозгвич. Все расценки знаю. Монета с человека. А с меня ты ничего не получишь. Будешь упрямиться, я тебя в летописи помяну как самого жадного и тупого слугу Юрия нашего Близорукого. А могу и иначе... По-доброму.

— Последний путь наиболее утешителен, — нейтральным тоном ответил зелёный.

— В таком разе веди нас, куда велено, а я пропишу тебя в веках.

Щуплый распорядитель так обрадовался, что чуть не потерял привычной вышколенности. Быстро справившись с привалившим счастьем, зелёный отвёл троицу в гостевые покои и растворился в коридорах мозговской власти.

— Скромно, но чистенько, — процитировал анекдот Егор, обозревая комнату.

Серый сводчатый потолок, выбеленные стены, кровати, пара сундуков, стол с лавками, печь, несколько масляных светильников. Окна, «застеклены» полупрозрачной слюдяной плёнкой.

— Да, жить можно. — Иван плюхнулся на кровать.

Неслух-летописец тут же оккупировал стол, и вскоре зашуршали бумаги, зацарапало перо по пергаменту...

Вечером всё тот же зелёный распорядитель препроводил гостей на княжий пир.

В большой шумной зале стоял длинный стол, во главе которого сидел Юрий Близорукий с дочкой и советниками, близ них располагались на скамьях нерядовые дружинники, затем бояре, и совсем уж на выселках — купцы.

Братья мигом заметили, что столешница слегка прогнулась от яств и бочонков с выпивкой. Блюд было навалом, причём если икра, то корытами, если дичь, то косяками, если кабан, то здоровенный, как телёнок. В душном воздухе витали соблазнительные запахи.

— Фига се! — выдохнул Егор. — Это каждый вечер так?

Зелёный усмехнулся:

— Не совсем. Просто нынче праздник. Мы завершили прокладку околесного тракта.

— Чего-чего? — не расслышал из-за гула пирующих Емельянов-младший.

— Мозговского околесного тракта, сокращённо — МОТа! — почти проорал распорядитель. — Теперь каждый может мотаться окрест Мозгвы. Ну и денег из казны промотали, моё вам почтение.

На беду провожатого, когда он говорил последнее предложение, встал князь, и гул голосов мгновенно стих. Поэтому слова о промотанных деньгах были услышаны всеми.

Зелёный позеленел:

— Я, князь-батюшка, это... про Легендоград... Я...

— И что там, в Легендограде? — резко спросил Юрий Близорукий.

— Дык... — Распорядитель ловил ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — У них совсем не как у нас! У нас-то — ух! А у них куда? Или вот ещё тогда... И если бы не ты, князь-опора!.. А Легендоград — это не то место, где могло бы что-то такое, навроде нашего... Слава князю Юрию батюшке! Слава Мозгве-матушке!!!

Пирующие были вынуждены поддержать оратора криком и сдвинуть кружки.

— Ох, ты и хлюст! А уж говоришь, как прирождённый правитель. Ни пса не ясно, но внушает, — уже без злобы сказал Близорукий, поставив кружку на стол. — Ладно, рассаживай послов и пропади с глаз, пока ещё чего не ляпнул.

Емельяновым и Неслуху отвели места недалеко от князя, среди дружинников. Летописец уселся ближе к Юрию, а братья-дембеля попали в компанию усатых разгорячённых дядек в кольчугах. Ратники вели геройский разговор, похваляясь кто собственной удалью, кто подвигами возглавляемой им сотни. Когда меж ними появились одетые в российскую армейскую форму близнецы, бойцы проявили к ним немалый интерес. Особенно к богатырю Егору. На его фоне любой дружинник Близорукого выглядел несколько щупловато.

— Родит земля-то Эрэфии ещё... — протянул кто-то.

— Откуда путь держали? — спросил ближний к Емельянову-младшему витязь.

— Из Крупного Оптовища, — беспечно ответил Егор.

Ратники вылупились на него, как на сумасшедшего:

— Нешто оттуда можно сбежать?

— Мы с братом ещё не такое вытворяли, — сказал Иван.

Тут беседа и сникла. Диковинные богатыри вызывали и недоверие, и опасение. Братья воспользовались моментом — принялись за еду. Неслух-летописец что-то увлечённо рассказывал князю, не забывая закидывать в проворный рот разную снедь.

Тем временем на площадку перед столом выкатились-выскочили два скомороха. Ряжены были смешно — в сшитые из лоскутов одежды, пародирующие боярские. На головах — аляповатые колпаки, намёк на боярские же высокие шапки.

Гибкий парнишка повыше ростом закричал, перекрывая гудящий пир:

— Здравствуй, люд праздный! Здравствуй, князь прекрасный! Вот и мы прибыли, на подъём легки. У нас две беды — дороги да дураки. Сейчас мы расскажем, как по первой беде к вам шла вторая! Давай, Нафаня!

Пухлый и низкорослый балалаечник вжарил:

Ехали мы громко, ехали мы тихо, По пути нам встренулось Лихо. Лихо Одноглазое, испугался сразу я, Здоровое, зараза, хучь без второго глаза...

Из-за ломаного ритма и беспорядочной рифмовки Иван решил, что песня слагается прямо здесь, в режиме импровизации. Потешник задавал себе простенькую мелодию на балалайке и бойко стрелял куплетами примерно с минуту. Этот своеобразный рассейский рэп закончился так:

Я-тко перетрухнул, а Сивояр смикитил: Руки вытер, Лиху глаз поднатянул... Куда? А то вы не догадались! Всё, подайте копейку. Мы старались!

Второй скоморох каждое слово балалаечника сопровождал пошленькой пантомимой. После иллюстрации акта победы над Одноглазым Лихом непритязательная мозговская публика оглушительно захохотала. К ногам шутов посыпались куски еды и монеты. Ничуть не стесняясь, Нафаня и Сивояр собрали выручку и испарились.

Князь велел слегка пересесть. Теперь близнецы оказались рядом с ним. Иван стал ответ держать, а Егор смотрел на красавицу княжну и краснел.

— Ладно, сказывай, какая нужда привела двух знаменитых воинов в моё княжество, — степенно промолвил Юрий Близорукий, блаженно развалившись в кресле.

— По поручению Карачуна ищем разные вещи, — погнал с места в карьер Старшой. — В твоём княжестве, говорят, есть особый золотой ключ.

— Карачун, значит... — Князь погладил тугой живот. — Больно много в Торчке-на-Дыму ведунам воли дали. У меня они все вот где.

Перед носом Ивана помаячил толстый кулак.

Юрий отпил из грубого, зато обильно увешанного драгоценными камнями кубка и продолжил:

— Слыхал, про кого дураки ряженые пели?

— Ну, про Лихо Одноглазое.

— Вот именно. Оно лиходействует, а они про него потешки слагают. Мне отнюдь не до веселья, ведь Лихо разоряет западные пределы наших земель. Поступим, как предки завели. Вы с Егором одолеете одноглазую нечисть, это денёк работы, не больше, а я отплачу вам искомым ключиком.

Старшому не понравилась идея Близорукого. Слишком пустячно выглядит... Дембель показал на дружинников:

— Неужели некого послать? Или у тебя дружина слабая?

Князь заиграл желваками, потом решил говорить начистоту:

— Посылал. И одного витязя, и троих, и отряд. Никто не вернулся. Чтобы Лихо одолеть, доблести и силы недостаточно. А вы, коли Неслух не врёт, как раз умельцы против потусторонней гадины ратиться. Или боязно?

«Ё-моё! — мысленно воскликнул парень. — На слабо берёт! Дипломат...»

— Мы с братом не простачки. Естественно, боязно. Других заданий нету?

Юрий покачал головой.

— Минутку. — Иван быстро ввёл брата в суть сделки, Егор согласился.

— Хорошо, мы берёмся, — ответил князю Старшой.

— Вот и славно. — Главный мозгвич встал и поднял кубок над головой. — Братия! Выпьем же за наших гостей Ивана и Егора, посрамителей колдунов и ведьм, змиев и каменных львов, а также самого Злебога. Ныне же сии витязи взялись землю нашу от Лиха Одноглазого очистить!

— Слава! — грянул всеобщий крик, в котором близнецам отчётливо послышались менее громкие возгласы «Глупцы» и «Песец красавцам».

Хмельное пиво побежало по пищеводам, полетела в распахнутые рты икра, утятина да прочие продукты.

Княжна Рогнеда поникла, а Неслух-летописец и вовсе выглядел, как на тризне.

Егору было всё равно. Иван в который раз поймал себя на ощущении, что вляпался в историю.

[1] ИМХО — русскоязычная калька с английского IMHO (In my humble opinion) — «по моему скромному мнению». Вроде бы, уже лишнее пояснение, только иногда в рунете нет-нет да кто-нибудь поинтересуется.

[2] Дэв — злой дух.

Глава пятая, в коей натянутый лук выпускает стрелу на север, а герои попадают в стопроцентную беду

Она тогда ко мне придёт, Когда весь мир угомонится, Когда всё доброе ложится, И всё недоброе встаёт.

А. С. Пушкин

— У-у-уру, уру, уру... — то ли ворчал, то ли пел шаман, долбя в огромный лёгкий бубен и обходя белый шатёр Тандыр-хана.

За камлающим старцем в вывернутой наизнанку медвежьей шубе шествовали два ученика, дымившие тлеющей паклей из нарочных трав. Воняло ужасно. Наверное, чтобы едкий запах долетел до духов, к которым взывал шаман.

Раскатисто бабахал бубен, звенели обереги на руках, поясе и ногах камлателя.

В шатре третьи сутки безвылазно молился великий хан. Точнее, должен был.

На самом же деле Тандыр не утруждал себя разговорами ни с Великим Небом, ни с духами предков. Это дело шаманов. Он крепко думал, обильно ел и пил, а также хорошенько спал. Шум, производимый камлальщиками, не беспокоил хана, ибо в первый же вечер он изобрёл... беруши. Два кусочка кошмы в ушах — и порядок.

Конечно, не хватало в компанию какой-нибудь жены или наложницы пособлазнительнее, но тут уж пришлось потерпеть — нельзя разочаровывать подданных, искренне верящих, что вождь беседует с духами.

Тандыр-хан в потустороннее верил, только странной верой. Он полагал Великое Небо слишком занятым, чтобы общаться с людьми, даже такими великими, как он — повелитель степей. Не надеясь на сверхъестественные защиту и вразумление, циничный мангало-тартарин решил обойтись собственным рассудком, без духов.

У духов были иные планы.

В последнюю, третью ночь, когда хан метался в постели, обливаясь потом и постанывая, он очутился где-то в тягучей темноте, где было намного жарче, чем наяву.

Мрак клубился у ног, уползая в бесконечную глубину, и вместе с тем Тандыр (почему-то абсолютно голый) чувствовал, что находится в странной юрте. Входной полог был задёрнут, но от него так и дышало неимоверным зноем. Даже не зноем — невидимым пламенем. Языки тьмы лизали мокрое и липкое тело мангало-тартарина, опаливая брови, бороду, тонкие косицы.

Различая оттенки здешнего неестественного мрака, Тандыр-хан ощущал чьё-то присутствие. За пологом кто-то был. Кто-то могучий и страшный. Наконец сотканный из густой черноты полог зашуршал, откинулся, и вождь степняков узрел ещё более тёмную фигуру.

Сначала Тандыр-хану казалось, что перед ним высокий человек, потом силуэт стремительно расплылся, и в очертаниях угадался то ли дракон, то ли ящер. Степняк моргнул. Вновь человек!

Густая тьма не собиралась замирать. Хан видел, как меняется облик незнакомца. То он становился шире в плечах, то шея неестественно удлинялась и принималась змеиться, то возникал хвост, но мгновением позже Тандыру являлся силуэт большого багатура.

Вслух не было произнесено ни слова, но вождь кочевников услышал обращение страшного визитёра:

— Князь степи! Отринь сомнения и выступай против Эрэфии! Я принесу тебе победу.

«Кто ты?» — хотел сказать мангало-тартарин, да не мог разомкнуть потрескавшиеся губы.

Тем не менее, на его вопрос ответили:

— Называй меня своим господином.

Если хан мог, он бы рассмеялся.

— Я — сын Вечного Неба, избранный народами властвовать ими!

Чёрный незнакомец захохотал, и тело Тандыра сотряслось от вселенской дрожи и опалилось ещё более страшным жаром.

— Ты — сын дочери хана и безродного пастуха. — Порождение мрака вновь рассмеялось, чувствуя, что ударило в самое больное место ханской биографии. — Да, я знаю все твои тайны. Я не хочу твоей покорности. Мне нужен гордый волк, а не трусливый шакал. Поведи свой народ к победе.

— А тебе это зачем?

Хитрый степняк не понимал интересов чёрного духа... Шайтана. Да, теперь Тандыр-хан был уверен — перед ним именно Шайтан.

— Месть. Эрэфия должна умыться кровью. Грабь, забирай всё. Мне посвяти смерть.

Алчная улыбка тронула пересохшие губы степняка.

— Почему бы и нет?

— И помни. Я тебе помогу.

***

Неслух-летописец порывался пойти с братьями Емельяновыми за Лихом, но благоразумие победило — негоже книжнику на гиблое дело ходить. Кому велено мурлыкать, не чирикайте.

Наутро после пира братья чувствовали себя великолепно, потому что не злоупотребляли местной брагой, а вот книжник, поговорив с князем, предался пьянству и теперь чувствовал себя мертвецом.

— Ох, соколики... — проскрипел он, не поднимаясь с постели. — Вчера готов был с вами на подвиг ратный, а нынче хоть в гроб ложись. Вы уж там Лиху Одноглазому задайте. А мне бы водички...

Сердобольный Егор напоил Неслуха из резного ковша ключевой водицей. Летописец слегка ожил.

— Ну, рассказывай, что за Лихо такое и где его искать, — велел Иван.

— Мало о нём известно, — признался книжник. — Раньше считалось, что это такой великан с единственным глазом...

— Циклоп, что ли? — блеснул эрудицией Емельянов-младший.

— Нет. «Це клоп» — так малорассеяне о кусачем насекомом говорят. А вот древнегречневые учёные толкуют о некоем «циклопусе». Ему наше Лихо и есть родня. То есть раньше так думали. Позднее в народе пошла молва о высокой одноглазой женщине с косматыми патлами. Вот тут ближе к истине, потому как от Лиха окромя вреда да сглаза ничего ждать не следует. Видел я старинный манускрипт некого Фомы, Не Верящего В Прошлое, где он утверждает, что Лихо происходит из далёкого государства Сектор Сглаза, на земли которого наслали порчу древние колдуны. С тех пор, дескать, ни сна тому краю, ни покоя... Ты, Егорушка, ещё бы мне водички поднёс, во рту пересохло.

Ефрейтор Емеля уважил Неслуха, тот перевёл дух и продолжил:

— Встреча с Лихом сулит людям горе и неудачу. Под Мозгвой оно завелось примерно год тому назад. Весть о нём принесли три бабы, ходившие по грибы. Видели, мол, чучелу патлатую, пальцем в нас тыкающую да глазом зыркающую. Им-то спервоначалу не поверили, только первая баба заболела сильно, у второй дом погорел, а у третьей скотина стала дохнуть. С тех пор Лиха никто не встретил, но несчастья продолжаются, более того, люди пропадают.

— Ага, вояки вчера признались, что много народу исчезло, — задумчиво кивнул Старшой. — Я беспокоюсь насчёт неудачи... Вон, братан у меня и так неудачливее некуда, переживёт. А может, и само Лихо об него обломается. А я-то растерять везение не хочу...

— То-то и оно. Способов одолеть одноглазую нечисть я не ведаю. — Неслух потеребил бородку. — Тут нужна сильнейшая волшба. Хотя колдуны, взявшиеся извести Лихо, тоже пропали. Двое или трое. А то и больше. Я же только что из Торчка, а времени прошло немало.

Распрощавшись с бедолагой-летописцем, братья Емельяновы покинули гостевые палаты, и вышли из кремля. Сев на поданных слугами лошадей, двинулись в путь.

На площади, которую мозгвичи называли Алой, хотя мощена она была чёрным булыжником, кипел торг. Вдоволь наглазевшись на ярмарку Большого Оптовища, дембеля без задержек минули громкие, тесные и оглушающие ароматами базарные ряды и отправились на запад.

В узких улочках царила ругань. Здесь, в пробках, стояли телеги. Спешащие всадники старались объехать заторы по обочинам-тротуарам, рискуя задавить пешеходов. Близнецы пристроились за таким торопыгой и через несколько минут выбрались на широкий тракт.

Здесь дело пошло веселее. Мимо проплывали разнородные дома, Егор глазел на людей, преимущественно девок, и вспоминал красавицу Рогнеду.

— Ты гляди, братан! Реклама! — подивился Старшой, показывая в сторону.

Стену одного из высотных зданий украшала надпись: «В Москву бресть — последнюю копейку несть. Ростовщик Прижимайло».

На небольшой площади, где толклись горожане, покупающие соления-варения у крестьян, братьев ждал круглый и румяный сюрприз — Колобок. Разумный хлебец выкатился прямо под ноги их лошадей, буркнул: «Смотри, куда прёшь!» — и только потом узнал Емельяновых.

— Ах вы, лицемеры предательские! А ну, я вам плюну в глаза бесстыжие! — высоким голоском пискнул каравай и смачно плюнул снизу вверх.

Из ротика вылетели крошки, но до бесстыжих глаз близнецов, естественно, не достали, упали на самого Хлеборобота. От таковой несправедливости он ещё сильнее раздухарился. Ловко подпрыгнув выше седла, даром, что на мяч похож, он врезался в живот Егора. Растерявшийся ефрейтор не среагировал на выпад и согнулся от боли.

— Ты чего? — спросил Иван, на всякий случай готовя правую ногу для футбольного удара, хотя понимал: так можно и с коня шлёпнуться.

— А куда вы подевались, изменщики? — возопил Колобок.

— Подожди. — Старшой потряс вихром. — Ничего не понимаю. Ведь это же ты куда-то смылся. Сам же говорил: «Я от бабушки ушёл, от дедушки... От вас, когда захочу, укачу!» Вот мы и решили, что захотел.

Каравай задумался. Из тельца быстренько вылезла ручонка, почесала макушку. Отрастив вторую руку и пару ножек, хлебный трансформер нехотя произнёс:

— Ну, ладно, ладно. Допустим. Меня мнимый слепец ножом проткнул и запер, а вы и рады забыть друга старого, помощника ценного, сироту круглую... — Волшебное дитя покойных Сусекских-Скреби жалобно захныкало. — Меня крысы чуть не сожрали!

— Откуда нам знать было про слепца-то? — проныл Егор, восстановив дыхание.

— И на что разум человеку даден? — будто бы про себя принялся рассуждать каравай, оставив намёки на плач. — Агнцы сущие... Ладно, в Эрэфии с дурачков спросу не бывает. Прощаю вас, горемык.

— Как же ты освободился? — поинтересовался Иван.

— Вестимо как. Я ж ото всех уйти могу.

Парни рассмеялись.

— Искали хотя бы немножко-то? — всё ещё дуясь, спросил Колобок.

— Да, конечно! — горячо заверил его Старшой.

Хлебец недоверчиво хмыкнул и посмотрел на Егора:

— Так дело было?

— Ну, на самом деле... мы... — Увалень почесал макушку

Иван процедил сквозь зубы:

— Знаешь передачу «Самый умный»? Так вот, ты наоборот самый честный.

Колобок простил братьям и это враньё. Всё же караваю нравились богатыри. Слишком долго Хлеборобот странствовал без цели. Потом его выручил из магического плена Старшой, в котором круглый разумник ясно видел спящего волшебника. Так каравай получил возможность наблюдать за подвигами диковинных парней. Вроде бы, рассеяне, но «не от мира сего». Чудные какие-то. Любопытно.

Емельяновы рассказали про задание Юрия Близорукого, и Колобок вызвался идти с ними.

Вскоре они миновали пресловутый МОТ. Мозговская кольцевая поражала шириной. Князь воистину не поскупился.

Город остался позади, начались деревеньки да поля с рощами. Часа через два дорога привела братьев да каравая к здоровенной надписи, висевшей на дереве.

Надпись была вырезана на дубовой доске. Чувствовалось, делали надолго: «Тракт Мозгва-Легендоград. Путник, стерегись Одноглазого Лиха, кое промышляет в наших краях!» Ниже была прибита стрелка, указывающая вправо: «Объезд через Дверь».

Емельяновы сразу заметили, что кружной путь был свежее, хотя никакой двери не узрели.

— А ты по какому прикатился? — спросил Иван Колобка.

— По длинному. Там, с легендоградской стороны, тоже такая вывеска красуется, народ стращает. Вот будет потеха, коли нечисть одноглазая боится людей не меньше, чем они его.

— Блин, ищи его теперь, — пробурчал Старшой и ступил на заросший травой тракт.

Спутники молча последовали за ним.

Иван размышлял: «Куда бы ни шёл богатырь — всегда его ждут минимум две дороги. Помнится, к Тянитолкаеву путь Соловей Разбойник обрубил. Ловко мы его тогда... И ведь в том же составе действовали, с Колобком. Надеюсь, и в этот раз всё ловко устроится...»

Кстати, о Соловье. Действительно, Емельяновы расчистили дорогу между Легендоградом и Тянитолкаевым. Время путешествия сократилось. Честь и хвала богатырям-героям! Но были люди, которые вовсе не торопились сказать братьям спасибо. Это корчмари. Стоило поганому свистуну исчезнуть, и народ повалил по короткому маршруту, лишая владельцев многочисленных харчевен и постоялых дворов прибыли. Вот и получается, что у любого, пусть и самого добрейшего деяния есть хоть чуточка негативного остатка.

Лихо Одноглазое поселилось в окрестностях легендоградско-мозговского тракта недавно. Объездной путь ещё не успел обрасти гостинными хозяйствами, поэтому здесь близнецы вряд ли ущемляли чьи-то интересы. Оставалось как следует ущемить интересы самого Лиха.

«Значит, это кикимороидальное существо имеет один глаз, насылает порчу, бродит, где попало, — в сотый раз перетряхнул скудную информацию Старшой. — Как его прищучить?» Нет, не торопился гениальный ответ посещать умную голову Ивана.

— Зато, братан, здесь вряд ли встретишь бандитов с мешками на башках.

Егор согласился.

— Между прочим, в Легендограде наслышаны о сих разбойниках, — встрял Колобок. — Там их называют котами в мешках. Дерзкие парняги! И вообще, Егорий, возьми меня на руки. Трава мешает. Сами-то, ишь, на кобылах. О себе только и печётесь.

Ефрейтор Емеля подхватил Хлеборобота, усадил на плечо.

Вверху, в чуть приправленном облачками небе, растерянно курлыкали журавли. Они полетели было на юг, но тайное, неподвластное людям чувство подсказывало, что морозы не придут. Теперь сбитые с толку птицы возвращались домой.

По-прежнему царила жара.

Чем дальше ехали братья, тем тревожней становилось на душе у Ивана.

Вроде бы, и солнце светит, и дорога ясна, никакого тебе бурелома да криков истошных. Птички чирикают, Колобок что-то Егору рассказывает, мир и благоденствие, а вот, поди ж ты, неспокойно.

Старшой считал себя вполне вменяемым гражданином. На навязчивые идеи не жаловался, частой сменой настроений не страдал. Тягучие предчувствия посещали его единственный раз, когда чуть было не погиб Рарожич, вещая птица, живущая в Легендограде. Но в тот момент придавило всех, всё-таки сыграла свою роль магическая мощь Рарожича. А так Иван был типичным оптимистом, предпочитающим действовать, а не раскисать. Почему же сейчас ему не хотелось встречаться с Лихом?

Через какое-то время беседа Емельянова-младшего с караваем сошла на нет. Егор заёрзал в седле, волнение передалось и флегматичному тяжеловозу. Кобылка затрясла головой, принялась всхрапывать. Жеребец Старшого затанцевал, заозирался. Лишь Хлеборобот оставался невозмутимым. Что с него взять — искусственный интеллект.

— Чёрт, такое ощущение, словно Джек-Потрошитель в душе ножичком ковыряется, — хмуро признался Иван.

— Угу. — Егор на всякий случай держался за рукоять кривой сабли, висящей на армейском ремне.

Видок у воронежского богатыря был живописный — форма контрастировала с клинком, спрятанным в добротные дорогие ножны. Подарок Торгаши-Керима.

— Ну, соколики, почуяли Лихо? — хихикнул Колобок.

— Такого у меня даже перед встречей с драконом не было, если мне память не извиняет... — проговорил ефрейтор Емеля.

— Изменяет, — поправил Старшой, и ему странным образом стало спокойнее, ведь не он один разволновался.

— У существ наподобие Одноглазого Лиха такая странная природа, — начал разглагольствовать хлебец, открывая братьям подробности, которых не знал даже Неслух-летописец. — С одной стороны, оно как бы баба. А с другой — мужик. На деле — ни то, ни другое. В смутные времена, когда землю покидали последние боги, здесь случались невероятные вещи. Ляжет человек поспать возле кумира Велеса, утром просыпается человекобыком. Заболеет мальчонка, станут его лечить травами, а он в лешего обратится. Тогда же и шуликуны в большом числе распространились. Откажется мамка от ребятёнка, бросит на морозе, тут силы нечистые и вдохнут в него дух пекла.

— Видали мы твоих шуликунов, — отмахнулся Иван. — Вредные, но вполне управляемые.

Хлеборобот хмыкнул:

— Лихо — это тебе не шуликуны. Это воплощённое в яви горе. Раньше оно привязывалось к человеку и преследовало его до самой кончины. А нонче, сами видите, к целому княжеству присосалось. Народ ропщет, я по пути наслушался. Говорят, тёмные времена грядут. Всякая бяка повылезла, наглеть стала. Вот вы, вроде, прищемили хвост Злебогу, но Лихо, слуга его, вольготно себя на главном тракте Эрэфии чувствует.

— Бросай политинформацию, Колобок, — подал голос Егор. — Лучше объясни, как с ним справиться.

— А я откель знаю? — Каравай захлопал глазками. — Его ж никто ещё ни разу со свету не сживал.

Старшой скривился, хотя и предполагал услышать от Колобка нечто подобное, а Емельянов-младший неожиданно сменил тему:

— Давайте тогда поедим, а то в моём богатырском брюхе уже полдня урчит.

— Что, брат, не терпит природа пустоты? — улыбнулся Иван. — Привал!

Елось как-то механически, без удовольствия. Егор и вовсе подавился, а потом долго и мучительно откашливался. Сказывалось влияние Лиха. Прав был Хлеборобот — враг был силён, поле его воздействия плотно подавляло всякие намёки на радость.

Чтобы развеяться, Старшой в очередной раз наложил персты на клеммы и оживил приёмник. Радио воспроизвело вой и посвист вьюги, на фоне которого происходил разговор ребёнка и некоего дядьки:

— Что же ты, девочка, делаешь в такую погоду одна, да ещё и в лесу?

— Послала меня мачеха за подснежниками. Ты не знаешь, дедушка, где их найти?

— Знаю. Пойдем, покажу.

— А ты, дедушка, Декабрь?

— Нет, милая, Сусанин я. Иван.

Прозвучало нечто тревожное и, в то же время, завершающее из Чайковского. Интеллигентный голос дикторши был мягок:

— Вы слушали радиоспектакль «Подснежники-2. Польская версия». Завтра в это же время — час детектива.

Раздался музыкальный всплеск, настраивающий на авантюру и мокрые дела. Его сменил ритм, неуловимо напоминающий все существующие саундтреки к советским и российским детективам. Суровый баритон прочёл фразу, наполненную скрытым смыслом:

— Следователь Делошвейко задумался: «Так кто же из них — Дубов, Орехов или Мочалов?..»

«Па-бам!» — ударили струнные.

Иван выключил приёмник. И тут какие-то гротескные ужасы.

Колобок затеял рассказывать Егору сказку:

— Свою грустную былину поведу о богатыре печальной судьбы. Звали его Беспросветом. Могуч был герой, статен, да не сложилась его жизнь, как ни крути...

— Ты хоть жилы не тяни! — оборвал его пунцовый после приступа кашля Егор.

Потом подсел к Старшому:

— Что-то я дрейфлю, братишка. Ты же знаешь, я не особо везучий. Сейчас вообще себе не верю. Будто... Ну, ты понял.

Ткнув младшего в плечо кулаком, Иван невесело ухмыльнулся:

— Такая же фигня. Сильна, скотина. Только нам по любому её надо победить, с везением или нет. Бей со всей дури, а там разберёмся.

— По дыне мы могём, — улыбнулся Егор.

Двинулись дальше. Пошли пешком, ведя беспокойных лошадей под уздцы. По-прежнему всё было как обычно, лишь настойчивый внутренний голос упорно уговаривал повернуть обратно. Не пролетело и пяти минут, когда дембелей остановил окрик Колобка, сидевшего в седле Егорова тяжеловоза:

— Тпру, ребята! Слышите?

Емельяновы напрягли слух.

— Ничего... — пробормотал Иван.

— Вот именно. Птицы где?

Теперь братья заметили, что тишина действительно мёртвая.

— Гляньте на деревья, — шёпотом сказал Егор, указывая направо от тракта.

Здесь росли берёзки, ёлки и несколько осин. Все деревья склонили верхушки, ветви вяло повисли, чуть ли не подметая землю. Иголки, листья и трава были жёлтыми. Старшой протянул руку, сорвал пару листьев. Они лопнули с сухим треском и рассыпались в прах. Пыль осела облаком. Штиль. Безмолвие.

— Совсем близко, — выдохнул Иван.

Ефрейтор Емеля вытащил саблю.

Близнецы вывели лошадей из жёлтой зоны, привязали к ветвям. Колобок скатился наземь. Стоило отойти от животных, и те принялись рвать поводья, дёргаться, пытаясь освободиться. Тяжеловоз делал это тихо и сосредоточенно, а Иванов гнедой взбрыкивал и коротко ржал.

— Тихо! — Старшой похлопал жеребца по напряжённой шее. — Боятся, дьяволы. Отпускаем?

Младший кивнул. Хлеборобот заверил:

— Они отбегут и станут ждать, чую, умные.

Стоило развязать поводья, и пара рванула туда, откуда прибыли путники.

Братья молча переглянулись и отправились на встречу с воплощённым горем.

Под ногами хрустела трава. Впереди виднелся кустарник пшеничного цвета. Егор подумал: «Вот тронь его, и рассыплется». Старшой тоже не рискнул касаться хрупких веток. Колобок деловито укатился в глубь зарослей.

Его не было с полминуты, потом вернулся:

— Лучше обойти.

Левее обнаружилась узкая тропинка. Братья старались не задеть кусты, но здоровяк-ефрейтор всё же не вписался. Ветви стали лопаться с почти музыкальным треском. Заросли разрушались по законам эффекта домино: с обеих сторон от парней расчищалось пространство. Жёлтая пыль клубилась там, где только что был кустарник. Затем она опала, и Емельяновы с колобком увидели опушку шагов в десять диаметром. Посредине торчал одинокий пень, а на нём восседала девушка. Она сидела вполоборота к визитёрам и расчёсывала длинные чёрные волосы большим гребешком. Одежда была простой — сарафан, рубаха. Ноги босые.

Девице можно было дать лет четырнадцать. Именно в таком возрасте дамочки прячут лица за волосами, переживая из-за прыщей или собственной мнимой некрасивости. Вот и эта особь слабого пола скрывалась за роскошной смоляной волной.

Незнакомка чуть раскачивалась и пела, отрешившись от этого мира. В монотонном мотивчике смутно угадывались русские народные страдания, девушка старательно «подволакивала» звук «о». Выходило жалостливо:

Ой, пошла в лес одна, Заболела нога. Ой, присела на пень, Просидела весь день. Ой, пора бы вставать, Да никак не встать. Ой, пора бы идтить, Да никак не пойтить...

«Хм, я по этому рецепту мог бы километрами песни сочинять, — подумал Старшой. — Чего она тут делает-то?»

Егор сделал шаг, и под подошвой его армейского ботинка громко щёлкнула старая ветка. Девица вздрогнула и обернулась. Из-за волос зыркнул испуганный правый глаз, половина лица была скрыта. Иван успел отметить, что кожа чистая, без угрей.

— Вы кто? — Незнакомка вскочила и запрыгнула на пень, будто это как-то могло её защитить.

Сразу бросалось в глаза, что девица бережёт левую ногу. В дрожащей ручке, выставленной перед грудью, маячил гребешок, дескать, не подходи, зарежу... или хотя бы оцарапаю. Емельянов-младший посмотрел на свою саблю и стыдливо убрал её в ножны.

— Мы — богатыри русские, — представился Иван.

Каравай деликатно кашлянул. Старшой поспешно добавил:

— Да, и вот Колобок с нами. А ты-то кто?

Близнецы залюбовались не по годам развитой фигуркой, носик и губки тоже были симпатичнее некуда. Да, умеют девчонки заинтриговать. Черноволосая просекла, что перед ней не лихие люди, робость сменилась лёгкой наглостью:

— Я-то? Баба Яга собственной персоной. — Напряжённый голос сорвался.

Иван улыбнулся:

— Нам довелось Ягу встречать, ты не такая.

Девчонка спрыгнула, ойкнула, отдёргивая от земли правую ножку, плюхнулась на пень и разревелась. Лицо совсем спряталось за белые ладони, зато задралась пола сарафана, показывая до коленок стройные ножки.

— Круто, — промолвил Егор.

— Усладушкой величают, — проговорила незнакомка, поправляя сарафан.

Красивый голубой глаз вновь вперился в братьев и Хлеборобота.

— Вот! — обрадовался Старшой. — А мы Иван да Егор. Не кашляй, Колобок, я тебя уже представил.

Помолчали, Усладушка вытерла слёзы.

— Ну, это... А как ты тут?.. — попробовал сформулировать Емельянов-младший, явно запавший на развитую малолетку и оттого совсем смутившийся.

— Шла по дороге, ногу подвернула, — жалобно и одновременно музыкально ответила девушка. — Свернула вот, села на пенёк. А тут вы.

— Куда ты топала-то, когда тут Лихо Одноглазое рыщет? — удивлённо спросил Иван.

— Да я и сама, как видишь... — Услада показала на глаз и добродушно рассмеялась. — С вами спокойнее. А шла я в Мозгву.

— Блин, и что же с ней делать? — озадачился Старшой, повернувшись к брату, который так и пожирал девчонку взглядом. — Лошадей мы отпустили, сами должны найти Лихо...

— Надо вернуться за кобылкой, — выдал решение каравай.

— Не пойдёт. Боятся они этого места. Тут, наверное, наше Лихо долго пробыло, — сказал Иван.

Отмер очарованный Егор:

— Я понесу Усладу до лошадей. Потом вернёмся и поквитаемся с Лихом за... за... В общем, за всю фигню!

«Герой!» — мысленно усмехнулся Старшой, но план поддержал.

— Согласна? — спросили близнецы девушку.

— Да разве ж не жалко вам коняшку? — засмущалась красавица. — Как же вы без неё?

— Нормуль, — успокоил Емельянов-младший, подходя ближе. — Держись за плечи.

Услада крепко сцепила руки на груди Егора, он подхватил её ноги, готовый тащить красавицу хоть до самой Мозгвы.

Сухую поляну покидали торопливо, будто бы избавлялись от чего-то плохого, хотя братья всё ещё чувствовали близость магического врага.

Выбрались на тракт. Иван шёл первым, следом шагал великан-ефрейтор с девушкой за спиной, замыкал экспедицию Колобок.

То и дело оглядываясь, Старшой не забывал высматривать и лошадей. «Скорее всего, пугливые животные дали дёру, — рассуждал он. — Но лучше бы Хлеборобот был прав. И девка эта, в эпицентре гадкой аномалии сидевшая... Дурочка».

Егор запнулся, и Иван вновь обернулся на брата. Здоровяк удержался на ногах, правда, чуть не уронил Усладу.

В этот момент с лица девушки откинулись волосы. Спрятанная половина оказалась уродлива. Серая сморщенная кожа. Порванная щека, за которой белели стиснутые зубы. И самое мерзкое — пустая чёрная глазница.

Зрелище было адское: полууродина-полукрасавица за спиной брата. Ивана аж замутило.

— Брось её! — крикнул Старшой.

— Чё?! — не понял Егор.

Лик Услады исказила злоба. Девушка осклабилась, прошипела что-то, и Иван с ужасом почувствовал, что не может вздохнуть. Захрипел, стал тыкать пальцем за спину младшего, с ужасом наблюдая, как вытягиваются пальцы проклятой незнакомки. Они змеились по груди Егора, словно корни, и пытались нащупать голую кожу, но китель парадки не позволял. При этом девушка не ослабляла, а даже усилила захват, сжимая шею богатыря. Емельянов-младший стал бороться. Вокруг катался и верещал Колобок.

Старшой упал на колени. Голова кружилась от нехватки кислорода. Алые всполохи возникали и пропадали перед глазами парня. Вскрикнул Егор — один из корней-пальцев впился в его руку.

— Ах ты, сучка, — пробубнил ефрейтор Емеля и от всего сердца вмазал рукой вверх.

Боксёрский инстинкт не подвёл, удар достиг цели. Лоб страшной нежити хрустнул, Услада отпустила Егора и шмякнулась навзничь. Он ощутил неимоверную усталость. Ныло «ужаленное» запястье.

Зато Иван наконец-то глотнул спасительного воздуха.

Перекувыркнувшись, девушка оказалась на ногах. Пальцы извивались, тянулись к братьям. На каждом кончике виднелась маленькая присоска. Сейчас Услада потеряла всякую привлекательность — фигура изменилась, раздалась вширь, руки и ноги искривились и удлинились. Грудная клетка стала больше, чёрные волосы седели прямо на глазах изумлённых близнецов и Колобка. Лицо вытянулось, нижняя челюсть сделалась массивней, кожа полностью посерела, а голубой глаз пылал синим пламенем.

— Красотуля, — прохрипел Старшой.

Продолжая расти, Услада раскрыла пасть, полную шевелящихся клыков, и завыла:

— Хотели Лиха? Получите!

— Да мы уже как-то догадались, — пролепетал бледный Егор.

Иван смотрел на шатающегося брата и понимал, что дело швах.

Одноглазое существо прыгнуло на Емельянова-младшего, и в тот миг, когда здоровенные челюсти уже смыкались, чтобы сокрушить шею и голову увальня-ефрейтора, в пасть со скоростью пушечного ядра влетел верещащий Колобок.

Смертоносный выпад Лиха закончился сильным, но безвредным ударом морды в грудь Егора. Парня повалило на стоящего на коленях Ивана.

Само двухметровое чудище гмыкнуло, хватаясь лапами за шею, отступило и бухнулось на узкую задницу. Пальцы заструились в пасть, норовя вытащить, выцарапать каравая, перекрывшего воздух. Задние лапы (а думать о них как о ногах близнецы не могли) заскребли дёрн, собирая острыми роговыми шипами траву.

Движения стали замедляться, глаз глядел умоляюще, затем тварь, кажется, поняла, что ей крышка, и поползла к братьям.

Емельяновы попятились, словно каракатицы, на четвереньках. Погоня продолжалась метров пять, потом Лихо собралось с последними силами и прыгнуло. Стеганули по ботинкам Ивана да Егора болтающиеся, как плети, пальцы.

Не доскочило.

Еле-еле подняв уродливую башку, чудище пристально посмотрело на дембелей, будто проклинало, и окончательно отрубилось.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнул Иван. — Это не потому что я такой суеверный, а потому что ты такое сглазливое.

Лихо не двигалось, лишь подёргивалась одна из задних конечностей.

Егор всхлипнул:

— Колобка жалко. Помер, как герой. Нас спас.

— Точно, — выдохнул Старшой.

Они встали, помогая друг другу, и долго пялились на гадкое патлатое существо.

— Ну, пойдём в Мозгву, — предложил Иван.

Тут шкура на спине чудища вздыбилась огромным горбом. Братья отступили, готовясь к худшему, но синюшная кожа лопнула, и...

— Надо же, V-образное сердце с шестью предсердиями, — пробормотал окровавленный Хлеборобот, стирая проворными ручонками слизь с боков. — Вот уродина...

— Колобочек! Не сожрала! — обрадовался Егор и бросился обнимать каравая.

— Но-но, — не без удовольствия ответил тот. — Я же говорил, что несъедобный.

— Отрыв башки! Спасибо тебе, — умилённо проговорил ефрейтор и упал в обморок.

Глава шестая, в коей затягивается аркан событий, а близнецы удивляются княжескому гостеприимству

Сначала добудьте факты, а затем на досуге можете ими поиграть.

Марк Твен

Южнее Легендограда и Мозгвы стоит славный город Тянитолкаев. Славится он уникальной раздвоенностью. Половину Тянитолкаева обороняет стена, другая защищена глубоким рвом. Дома деревянные и каменные. Дороги тоже.

Люди также делятся на две категории, только не на деревянных и каменных. Половина народа за партию Ослов, а пятьдесят процентов за Слонов. Бояр тут называли боялами, потому что их следовало бояться, да и в других вопросах народ в этом княжестве был изрядно своеобразен.

Близнецы Емельяновы хорошо знали тянитолкаевскую жизнь и нескольких местных. Но сейчас бравые дембеля завязли в лесу между Легендоградом и Мозгвой, а странный разделённый пополам город жил собственной жизнью.

Когда в тёмном небе проявились первые намёки на рассвет, ранние прохожие увидели маленькую сухую бабульку, разодетую в цветастое цыганское платье. На голове буквально пылал алый платок, на шее звенели всяческие бусы да амулеты. Морщинистое остренькое лицо было тревожным. Большие карие глаза кричали о грядущей беде.

Старушку звали Скипидарьей. Она была гадалкой.

Растрёпанная Скипидарья шла по утреннему городу, неся в тонкой руке горящую лампаду. Она бродила почти час, уже рассвело, и огонь выглядел неуместным.

Малец по имени Шарапка, спешащий по поручению хозяина, остановился перед мятущейся вещуньей, поймал её за подол:

— Ты чего, бабушко?

— Человека ищу, дитятко. — Гадалка поймала свободной рукой концы цветастого платка, постепенно соскальзывающего с острых плеч.

— Какого человека?

— А такого, с двумя ушами, чтобы слышал. И разумом, чтобы понял. Беда идёт, погибель неминучая!

Малец испугался непонятных слов одержимой старушки, припустил по улице прочь. Скипидарья не обратила на это внимания и продолжала громко вещать:

— Горе тебе, град располовиненный! Чёрное море потопит тебя в крови, а защитники единственные, судьбою избранные, уже в неизъяснимой беде! Бедный соколик Иван, бедный соколик Егорий! Страшись, люд тянитолкаевский! Беги от погибели неминучей!

Ошалелые прохожие расходились в стороны, стараясь не задеть оглашенную прорицательницу. До сегодняшнего утра бабка пользовалась доброй славой, Скипидарье верили, но нынешняя выходка была чем-то непривычным. Лучше посчитать, что старушка сбрендила.

Через четверть часа к безутешной гадалке подошёл высокий полный боялин с приятным лицом. Из-под высокой куньей шапки выбился рыжий вихор, острый взгляд вперился в вещунью. На вид богато разодетому боялину было не более тридцати лет. Необходимость таскать дорогие вещи тяготила визитёра. В такую жару не в шапках-шубках красоваться. Поравнявшись со старушкой, мужчина вытер лоб и чуть заметно поклонился:

— Здравствовать тебе, Скипидарья.

— Не мешай, Полкаша. — Бабка отвернулась и подняла свою лампаду повыше.

Боялин обошёл гадалку, тронул её за руку:

— Могу ли помочь тебе?

— Себе помоги, — огрызнулась вещунья, отодвигаясь. — Того же Драндулецкого прогони из города... Да поздно, поздно уже!

Старушка опустила лампаду, острые плечи, укрытые платком, поникли. На лице застыла скорбная маска.

— Да что стряслось, бабушка?

Ласковый басок боялина окончательно успокоил гадалку.

— Погибнет славный Тянитолкаев, Полкаша. — В глазах Скипидарьи стояли слёзы.

Боялин взял гадалку под локоток:

— Пойдём ко мне, позавтракаем. Ты мне всё порядком поведаешь. Город наш спасать станем.

— Станем? — по-детски переспросила вещунья, вспоминая яркое видение, которое посетило её этой ночью.

— Безусловно.

Полкан и предсказательница побрели к боярскому терему, а народ судачил потом: «Вот времена настали. Скипидарья с ума спятила, а боялин Люлякин-Бабский её под ручку водит».

***

Лошади нашлись сами — выбрели к дембелям и Колобку, ведь после кончины Одноглазого Лиха исчезло пугающее ощущение беды. Егор был слаб, как младенец. Хлебец катался вокруг и бестолково хлопотал, то есть суетился. Иван поглядел на запястье брата. Ранка безобразно вспухла и почернела. Ефрейтор Емеля продолжал демонстрировать адскую невезучесть.

Он сохранял внешнее спокойствие, но чувствовал себя отвратительно. Во-первых, он перестал управлять телом, пропала сила, которой так гордился. Во-вторых, было страшно. Беспомощность оказалась хуже невозможности говорить. Совсем недавно Егор терял речь, только разве сравнится эта потеря с... А с чем? Вдруг это первые симптомы смерти? Парень хотел жить. Он попытался сжать пудовые кулаки, повести онемевшими плечами. Не удалось. Тогда страх сменился ужасом, но ефрейтору не подчинялось даже лицо! Мышцы словно отмерли, даже бровь не дёрнулась.

— Братка... — сумел выдохнуть Егор.

Старшой спрятал прихваченный у Лиха гребешок, похлопал младшего по руке:

— Молчи, не напрягайся. Слышь, Колобок! Может, надо отсосать яд из раны или ещё что-нибудь сделать?

— Надрежь и выдави гной, — порекомендовал Хлеборобот, продолжая нарезать круги.

Иван пожалел, что нет спирта или хотя бы зелёнки. Последовал совету каравая. Из ранки вытекла тёмная вязкая масса. Запашок стоял, будто кошка сдохла. Да, ефрейтору Емеле в каком-то смысле всё же повезло, ведь Лихо могло впиться в него и другими пальцами, и притом не в руку. Тогда наверняка парень не выжил бы.

— Надо валить в город, — пробормотал Старшой. — Там хоть врачи или, как их, ведуны.

Он попытался оторвать брата от земли. Расслабленное тело казалось неподъёмным. Иван растерялся.

— Заставь лошадь лечь рядом, балда, — сумничал Колобок.

Тяжеловоз беспрекословно выполнил команду Старшого, и ему удалось закатить Егора на спину кобылы. Потом она осторожно встала на мощные мохнатые ноги. Иван привязал к ней близнеца верёвкой, припасённой в седельной сумке.

Взял повод, заскочил на жеребца. Колобок устроился на спине ефрейтора, выпустив из себя несколько ложноножек. Двинулись.

После того, как Старшой вскрыл рану, самочувствие Егора улучшилось. Он ощутил в ватных руках и ногах тепло, задышал глубже, а ещё частично вернулась способность управлять лицом.

Голова ефрейтора Емели покоилась на шее тяжеловоза. Перед глазами, которые так хотелось закрыть, медленно появлялись и исчезали деревья. Картинка убаюкивала. Парень отключился.

— Ты смотри, храпит! — умилился Колобок.

Иван улыбнулся:

— Жить будет.

Ехали медленно, чтобы Егор не сполз. Часа через полтора он очнулся и резко сел в седле. Каравай слетел на дорогу, заскакал, словно мячик, охая при каждом ударе о землю.

— О! Доброе утро! — обернулся Старшой.

— Пывет, — смог выдавить Емельянов-младший.

— Я из-за них дважды в муку распадался, а они! — послышался вопль обиженного Хлеборобота.

Егор попробовал оглянуться, но не преуспел.

— Ну, мы же не специально, — сказал Иван, останавливая лошадок. — Уйми красноречие. Придумал же, «в муку».

— Не придумал! — огрызнулся каравай, отряхиваясь. — Знали бы вы, как это страшно — решиться на рассыпание. Вдруг не соберёшься обратно?

— Подожди, когда мы тебя заставляли рассыпаться?

— Ха! А в Лихе, я, по-вашему, что делал? Цельным куском блуждал? Нетушки, я в крупу и по сосудикам. Загрязнил лёгкие и сердце. Тут супостату и крышечка.

Близнецы поразились изощрённости хлебца. Он же, похваставшись, успокоился. Ловко запрыгнул на круп тяжеловоза.

— Чего ждём? Поехали!

Ефрейтор Емеля потихоньку разрабатывал ватные мышцы — шевелил пальцами, гримасничал. Основные силы уходили на поддержание тела в вертикальном положении. Бледного лица Егора коснулся лёгкий румянец, а спина и вовсе вспотела. «Ничего, я молодой, сейчас оклемаюсь», — подбадривал себя парень, правда, особого прогресса в его самочувствии не наблюдалось. Из ранки по-прежнему сочилась, капая на тракт, черноватая сукровица.

— Точно люди говорят, что всё горе от баб, — почти чисто изрёк Егор.

— Я напоминаю: Лихо не мужик и не баба, — наставительно проворчал Колобок. — Но признаюсь. Мне она, ну, оно спервоначалу тоже весьма приглянулось. Глаз радовало.

— Глаз? — невинно переспросил Иван, и троица рассмеялась, ефрейтор чуть не упал с кобылки.

В Мозгву въехали уже затемно. Егор снова лежал и дремал. Не разбудил его и цокот копыт о брусчатку Алой площади. Эхо разносило резкий стук в темноте, звуки бились в стену княжьего городища да в кощееву усыпальницу, неслись обратно, создавая эхо.

Перед теремом, на освещённом факелами крыльце, братьев встретил вечнозелёный Влесослав:

— Что-то вы быстро.

— Богатырское дело нехитрое, — ответил Колобок.

— А это кто таков? — насторожился распорядитель, заметив хлебца.

— Голова Лиха, — пошутил Иван, вспомнив, как зелёный вымогал взятку. — Ты ему в глаза не смотри от греха подальше.

Влесослав охнул, спрятался за рукавом.

— Так у него два глаза, кажись...

— Один стеклянный, — невзирая на усталость, продолжил врать Старшой. — Всё, позже поговорим. Зови кого-нибудь, Егора ранило.

Спящего увальня-ефрейтора бережно сняли с тяжеловоза, отнесли в гостевую почивальню. Здесь ещё жил Неслух-летописец. Он промыл и перевязал рану, потом подробно расспросил Ивана об очередном подвиге, заверил, что с Емельяновым-младшим всё будет хорошо:

— Выздоровеешь, я помогу с лекаркой. На самом деле, Лихо редко вступало в открытое противоборство с людьми. Вы познакомились с его излюбленным способом, когда сами же и взвалили его себе на шею. Некоторые печальные герои древности так и мыкали горе с Лихом на горбу до могильной плиты. Выбирает, то есть выбирало оно жертв, кои были готовы к страданию. Так что, Егорий, смекай — менять тебе надо отношение к жизни. Вот вы говорите, что за золотым ключом пришли. Он, между прочим, удачу приносит. Ты, Ваня, не жадничай, отдай ключ брату, ты-то и так любимчик Доли.

— Да легко, — усмехнулся Старшой. — Как только Юрий за подвиг ратный расплатится, сразу тебе отдам, братуха.

— Слышь, Неслух, — промямлил ефрейтор. — Ты типа умный, насчёт ключа всё знаешь. А от чего он?

— Тут, ребята, дело тёмное, — нехотя признался в собственной неосведомлённости книжник. — В известных мне летописях он почти не упоминается. Единственный намёк я нашёл в эпическом сказании о некоем Урфинусе Соке, жившем в одной из стран Гнилого Заката. Будто бы у этого Урфинуса было странное подземелье, где он выстрогал деревянное воинство. Заперев вход, он завесил его изображением очага. Сказание заканчивается пророчеством, что явится дубовый воин с длинным носом и проткнёт очаг, отомкнёт золотым ключом дверь, и деревянная дружина выйдет, чтобы поработить людей.

— Редкостная галиматья, — констатировал Иван, не в первый раз мысленно возвращаясь к странностям мира, в котором они с братом очутились.

Разговор зачах, и все заснули. Колобок, опасавшийся за своё здоровье после вторичного применения маннотехнологии, был занят самопроверкой.

Дождавшись ровного сопения трёх носов, зелёнокафтанный распорядитель, сидевший в соседней комнатке, оторвал ухо от нарочитого слухового отверстия и поспешил к Юрию Близорукому. На бегу бормотал: «Вы мне сразу не поглянулись, аспиды!»

Князь сидел в спальне, облачённый в пижаму, кою привезли ему из просвещённых стран Заката, и барабанил пухлыми пальцами по колену. Вообще-то, глава Мозгвы рассчитывал, что богатыри застрянут надолго или даже сгинут, а они вернулись, да ещё так скоро...

Вбежал запыхавшийся Влесослав, бухнулся в ноги:

— Не вели казнить, вели слово молвить!

— Так уж и быть, — скрывая нетерпение, сказал Юрий.

Распорядитель встал и затараторил:

— Одолели-таки! Я не понял, как, но одолели. Лихо, оно страшное. Ранило богатыря, ну, что самый сильный, Егорий. Притащили с собой голову Лиха. Глаза, вроде, два. Один стеклянный. Голова лысая, как коленка... — Тут Влесослав осёкся, взглянув на княжью макушку, на которой играли блики, отброшенные огнями лампад. — Голова-то живая, говорящая. Язык острый. Как бы беды не наговорила, сглазу-порчи не наслала. Лихо, оно сильное. Без тулова-то кто знает? Чтобы горюшка не содеялось... Вдруг? Егория-витязя, рекут, всего лишь перстом коснулось, ан сила богатырская долой! Мягкий куль, а не богатырь. И спит постоянно. Иван даже не дрался, как я понял. Он, чую, совсем не удалой, без брата не воин. У того ранка гноится, сам в седле сидеть не могёт...

Здесь зелёный зашёл на второй круг, и князь поднял руку, останавливая речь слуги.

— Всё ясно, нишкни. Давай-ка подумаем, как поступить...

Пока Близорукий осуществлял мозговой штурм, дембеля да книжник смотрели сны, а всегда бодрствующий Колобок катался по комнате, проверяя свои возможности и память.

На рассвете в покои явились дружинники и Влесослав.

— Иван, Егорий, велено доставить вас пред светлые очи князя Юрия. Оружие не берите, не в поход идём. Ты, Неслух, оставайся. А ты, мерзкий отросток, следуй за нами.

Старшой спросонья озадачился, ведь раньше почётного эскорта стражников не присылали. Потом догадался: «Правильно! Мы же освободители княжества! Уважение оказывают».

Ефрейтор не смог встать самостоятельно, но, когда ему помогли брат и один из дружинников, выяснилось, что на ногах держится. Оделись, Старшой прихватил свой мешок. Всю дорогу Иван поддерживал близнеца, стараясь не упасть, поэтому за изгибами коридоров не следил.

Упёрлись в железную дверь. Распорядитель отодвинулся в сторону, охранники замерли, пропуская богатырей вперёд.

— Милости прошу, — поклонился Влесослав.

Он открыл дверь, братья шагнули к порогу. Прежде чем они поняли, что стоят перед тюремной камерой, их толкнули в спины, и дембеля полетели на каменный пол темницы. Следом залетел Колобок:

— Кто пнул, подлюки?

Бабахнула дверь, лязгнули засовы. Воцарился мрак.

Глухой голос Влесослава пробубнил:

— Сидите смирно, изменщики.

— Капец — попали. — В голосе Ивана звучали растерянность и обида. — Братан, ты как?

— Я зол, — откликнулся Егор. — Помоги сесть.

Завозились, запыхтели.

— Правей давай. Вот. Сейчас будет скамья, сзади, слева, — руководил Хлеборобот, обладающий идеальным ночным видением.

Глазёнки горели алым светом. Каравай был рассержен не меньше ефрейтора.

Уселись, отдышались. В углах шуршали мыши. Где-то капала вода. Тишина. Тьма.

— Когда ж я выздоровею? — сокрушённо спросил Егор.

— Терпи, братан, атаманом будешь, — подбодрил Старшой. — Сейчас найду «Альпинист». Там у него лампочка была — шкалу подсвечивать.

Порывшись в мешке, Иван достал приёмник. Нащупал клеммы, щёлкнул колёсиком-выключателем. Слабо засветилась лампочка, и в сырую каморку ворвалась какая-то передача а-ля «Психологическая консультация по телефону». Мужской голос, который больше походил на бабий, убеждал собеседника не запираться:

— Да ладно, Петя, не стесняйся, здесь все свои. Я, доктор Сопатов, помогу тебе в любой проблеме. Продолжай, докажи, что ты пацан!

— Ну, раз так... Мы встречаемся с Юлей полтора года, но у нас всё никак не дойдёт до этого самого... Ну... — гнусавый голос совсем замялся.

— Вы хотите сказать, близости? — помог психолог-ведущий.

— Во, точно! — обрадовался паренёк. — Близость у нас была, но это так, не близость... Скорей, близорукость...

— Хорошо, я понял. — Диктор перестал мучить гнусавого. — Попробуй вот что. Пригласи Юлю домой, покажи ей свои любимые эротические триллеры. Например, «Вини Пух и все-все-все». Это развлечёт твою подругу и создаст лёгкий интим...

Старшой покрутил ручку настройки и поймал нечто образовательное:

— Мы продолжаем работу клуба «Гавари па руски праффильна, кроссафчег», — с солидной советской интонацией произнесла женщина. — Новое в глаголах русского языка: «выключить — вежливая форма, эйтыключить — грубая». Например: «Эйтыключи, наконец, свою поганую музыку, преступник малолетний!» Повторяю...

— Вань, эйтыключи его на фиг, — взмолился Егор.

Иван вырубил радио:

— Ага, уж лучше в темноте, но без этой пурги.

Колобок захихикал.

***

В то утро, когда Тандыр-хан вышел из белого шатра, темники и шаманы не узнали своего повелителя. Исхудалый обожжённый человек с опалёнными волосами и растрескавшимися в кровь губами мало напоминал круглолицего вождя.

— Воды! — прохрипел хан, а затем долго пил и обливался, унимая зуд покрасневшей кожи.

— Что сказали духи? — с надеждой спросил Дон Жу Ан, склонившийся в почтительном поклоне.

Тандыр отбросил глиняную большую пиалу:

— Эрэфия утонет в крови!

Рёв сотен глоток разнёс по степи ликование мангало-тартарских вояк. Походу быть.

Кидайскому мудрецу осталось лишь признать, что чудес не бывает.

К вечеру с Тандыр-хана стала слезать кожа, будто он обгорел на солнце. Только вот беда, слезало несколько больше, чем обычно. До сукровицы. А на лбу, груди, животе и бёдрах — до крови. Дон Жу подыскал в своём арсенале подходящую мазь и велел ханским наложницам, тем, что посмышлёнее, бережно накладывать белую прохладную кашицу на раны вождя. Тандыр морщился, рычал, но терпел. Кидайское снадобье принесло ему облегчение.

Когда стемнело, к Тандыр-хану пришёл верный друг — начальник лучшего тумена Уминай-багатур. Исполинская фигура заполнила вход в шатёр. Широкоплечий, мощный боец в самом рассвете сил улыбался. Желтоватые зубы будто светились в полумраке шатра. Блестели смазанные жиром волосы, заплетённые в косичку. Виски и макушка были гладко выбриты.

— Хан-опора, я только что добыл белоснежную косулю. Счастливый знак! Прими её печень.

Уминай-багатур выглянул из шатра, принял у слуги медное блюдо со свежим деликатесом. От печени парило, запах сырого мяса донёсся до Дона Жу. Кидаец сделал усилие, чтобы не скривиться. Утончённому мудрецу сыроядение казалось дикостью. Тандыр-хан, напротив, подскочил, словно мальчишка, не обращая внимания на боль ожогов, схватил тёмно-красный кусок, посолил и впился в него зубами.

— Ой-ё, вкусно! — проговорил он, вытирая рот и щёки рукавом дорогого персиянского халата. — Отведай и ты, друг мой Уминай!

Багатур, радуясь тому, что хану пришёлся по нраву подарок, присоединился к трапезе. Вождь обернулся к Дону Жу:

— А ты чего сидишь? Держи! — и кинул ему маленький кусочек.

Кидаец помимо воли поймал печень, да так и остался сидеть с вытянутыми руками. На тонком лице проступило отвращение. Мангало-тартары заржали, даже слуги украдкой улыбнулись.

Тандыр-хан знал о чистоплюйстве учёного и любил над ним подтрунивать.

— Завидная охота, Уминай-багатур! — похвалил вождь. — Я подарю тебе любой урусский город из тех, что мы завоюем.

Темник удалился, слуга забрал у Дона Жу кровавый кусок и последовал за хозяином. Хан глотнул кумыса, развалился на ковре.

— Не держи зла, мудрец. Белая косуля! Верное знамение.

«Какие духи тебя терзали в шатре, Тандыр? — подумал кидаец. — Вижу, что не белые...»

***

Солнечные лучи проникали в тронный зал мозговского князя через большие окна и вычерчивали на устланном персиянскими коврами полу неправильные четырёхугольники. В косых столбах света гуляла пыль.

На троне сидел Юрий Близорукий, а перед ним стояла, уперев руки в боки, Рогнеда.

— Почто героев-избавителей запер? Лепо ли на добро изменою отвечать? — Звонкие слова жалили уши не выспавшегося князя, будто иглы.

— Цыц, охальница! — рявкнул Юрий. — Какие они избавители? С Лихом совладал дружинный молодец Теребило.

— Теребило?! — почти на ультразвуке взвизгнула княжна. — Да на него самая последняя деревенская девка не смотрит, самый завалящий лопух его на кулачках одолеет, а уж Лихо его соплёй перешибёт!

— Чудеса случаются, — отрубил отец. — Смутьяны голову окаянную в Мозгву притащили, а моя дщерь их оправдывает!

— Какую такую голову? — Девушка вскинула густые бровки.

— Вестимо, Лиха Одноглазого. Один глаз стеклянный, второй настоящий. Сама говорящая, по полу катается. Где это видано, чтобы в стольный град такую нечисть привозили?

Рогнеда всплеснула руками:

— Не может быть!

— Сама не проверяй, я тебя знаю, — строго воспретил князь. — Обо всём расспросишь Влесослава. И не касайся его. Мало ли, на нём уже сглаз какой либо порча.

По иронии судьбы, зелёный распорядитель расхворался. Хворь его носила характер нервический, ибо он, наобщавшись с «головой Лиха», перетрухнул. Некоторые впечатлительные натуры страдают болезнью, в народе именуемой медвежьей.

Потому-то княжна долго не могла найти этого очевидца, хотя посетила все помещения терема, разумеется, кроме мужского нужника, а её отец получил косвенное подтверждение версии о злом умысле близнецов Емельяновых. Опасен Лихов кочан, раз Влесослав от одного его взгляда занедужил.

Сами же подозреваемые сидели в полной темноте и занимались прогнозированием с планированием.

— Вот выздоровею, дверь эту вышибу, а потом вытрясу душонку из этого Влесослава. И с князя, — пообещал Егор.

Колобок невозмутимо намекнул на возможность неблагоприятного развития болезни ефрейтора:

— Я-то по любому отсюда уйду. Если что, я за вас отомщу. Во-первых, ославлю этого Близорукого за недальновидность. Во-вторых, попорчу ему жизнь мелкими пакостями. Тут мне ровни не сыщешь. В-третьих, сживу со свету зелёного холуя. Нет, спервоначалу расскажу людям, кто превозмог Лихо.

— Ты бы сбежал. Спервоначалу, — не без издёвки отчеканил Иван. — Может, помог бы нам сбежать. Попали так попали, блин.

— Как-как ты сказал? — всполошился каравай.

— Ну, устроил бы побег, раз такой ото всех уходящий, — повторил мысль Старшой.

— Эх, сейчас бы пожрать, — вздохнул Егор.

— На всякий случай напоминаю... — начал Колобок, но Иван перебил:

— Да несъедобный ты, несъедобный, блин!

— Вот! — Глазки Хлеборобота вспыхнули так, что близнецы слегка испугались. — Блин!

— Что блин? — Емельянову-старшему надоел бесплодный разговор.

— Ползи к дверям, сиделец, — распорядился каравай. — Просунешь меня под дверь.

Иван нащупал круглое плоское образование, напоминающее лаваш, и принялся запихивать его в щель. Получилось не сразу — первый блин, как водится, собрался комом. Но потом дело пошло ловчее, и изобретательный Хлеборобот покинул сырые стены узилища.

Братья остались наедине.

Жесточайше заурчал пустой живот Егора.

— И почему мы всё время попадаем за решётку? — спросил ефрейтор Емеля.

— Рецидивисты, — усмехнулся Старшой.

Голодные дембеля стали ждать, что предпримет Колобок.

Каравай вернул себе привычную форму и осторожно покатился в поисках помощи. Разумник рассудил: кроме Неслуха-летописца у богатырей друзей нету. Поиски гостевой палаты заняли у Хлеборобота почти два часа, при этом он исхитрился не попасть на глаза ни слугам, ни охране.

Книжника в покоях не оказалось.

Колобок несколько растерялся. Где обретается Неслух? Наверняка в хранилище книг. Княжий городище большой, можно долго кататься, да так и не наткнуться на летописца.

Тпру! А вдруг его тоже в темницу бросили? Дескать, много времени с подозрительными людьми провёл, сам изменником заделался.

Была и третья возможность — книжник у князя. Всё-таки учёный человек редкость, таких беречь надо. Допросят и отпустят. Ну, там, батогами приголубят. А он ещё преданнее служить станет, с перепугу-то.

Хлеборобот решил проверить последнюю вероятность и покатился к тронному залу.

Пока Колобок шнырял по терему, он успел подслушать об аресте Ивана и Егора. Болтали охранники возле входа.

— А тех двоих за что посадили?

— Они сказали, мол, мы Лихо Одноглазое убили.

— Ну, соврали и ладно. Мож, слабоумные.

— Э, нет, друже. Кабы Теребило вчера не прикончил Лихо, тогда бы какой спрос? А тут, нате вам, чужую славу заграбастать хотели. И что-то там с головой произошло, ан никто точно не знает, что именно.

— Ну-тка, каков народ нынче пошёл бесстыжий!

Каравай тихо двинулся к залу, гадая, кто такой Теребило, и какая гнида сочинила навет на братьев Емельяновых. «Да тут непаханое поле предположений, — размышлял круглый разумник. — Например, Влесослав. Очень недобрый человек, от такого жди подлости. Или сам князь не захотел расставаться с золотым ключом. А если это кто из здешних приспешников Злодия, то всё становится проще и сложнее одновременно. Поди, выведи на чистую воду слугу Злебожьего, пока он сам не раскроется!»

За глубокими раздумьями колобок чуть не попался. Дверь тронной залы распахнулась, выскочила гневная княжна Рогнеда. Щёки девушки пунцовели, красивое личико было искажено. Она пронеслась, высоко вздёрнув носик, и чуть не пнула каравая. Роскошная коса болталась из стороны в сторону, еле поспевая за хозяйкой.

Хлеборобот глянул в залу. Никого, кроме Юрия.

Колобок увязался за стремительной княжной.

— Прячет тятенька его, что ли? — на ходу бормотала Рогнеда, сжимая и разжимая кулачки. — Эй, люди!

Вовремя закатившийся под лавку колобок увидел, как на зов будущей княгини прибежали слуги.

— Найдите мне Влесослава! Жду здесь! — Девушка подкрепила приказ, топнув ножкой.

Все бросились исполнять волю княжны, а она уселась на лавку и принялась ждать.

Через полминуты что-то зашевелилось у неё под ногами, шелестя подолом.

— Брысь! — беззлобно прикрикнула Рогнеда, и тут из-под неё выкатился каравай.

Княжна мигом побелела.

— Ты тут откуда?..

— Хотелось бы ответить, дескать, из тех ворот, что и весь народ, но врать не привычен, — весело сказал Колобок.

— А ты порчу не нашлёшь?

— С какой радости?!

— А сглаз?

— Нет, конечно.

— А разве ты не голова Лиха Одноглазого?

— Нет, я сам по себе. — В доказательство каравай отпочковал от румяных бочков две ручонки и помахал ими княжне.

Девушка взвизгнула и подняла ноги на лавку.

— Дикая какая-то, — удручённо прокомментировал Хлеборобот.

— А глаз у тебя не стеклянный?

— Куда котится Эрэфия? Слабоумные наследницы... Оченьки мои настоящие, не стеклянней твоих.

— А разве не ты с Иваном да Егорием прибыл?

— Я.

— Так ты не голова Лиха Одноглазого?

— Довольно! — нагло прикрикнул каравай. — Аз есмь колобок, Хлебороботом именуемый. Он же ушедший ото всех. Он же поскребённый по сусекам. Хотя последнее есть ложь.

Княжна нервно хихикнула, но успокоилась.

— Верить ли тебе?

— Сама решай, — буркнул непоскребённый. — Токмо витязей славных, Злебога посрамителей, незаслуженно в темницу бросили.

— Вот и я не верю, что Теребило сподобился на подвиг ратный, — вздохнула Рогнеда. — Он хоть и сильный, но малодушный. Постоянно тягает железяки тяжёлые, вырастил на себе мышцы, ажно смотреть противно. Каждую жилку видать, каждый сосудик. Поперёк себя шире.

— Ого, такому, небось, девки проходу не дают? — подзадорил каравай, стараясь вытянуть из девушки как можно больше сведений о самозванце.

— Опомнись, любезный! — расхохоталась княжна. — Таким страхолюдом младенцев пугать, чтоб не бузили. Мало того, что он бык быком да на лицо ужасен. Ко всему груб, аки самый распоследний мангало-тартарин.

Колобок стал подозревать Рогнеду в предвзятости. Со всех сторон плохим выходил Теребило.

— Авось хоть военным делом славен? — предположил Хлеборобот.

— Я ж говорю, трусоват. — Девушка надула губки. — Мощь при нём, выучка ратная, а в свершениях богатырских не замечен. Даже от потешных боёв уклоняется. Странный какой-то. Судачат-де, он кроме себя никого не любит, оттого и бережёт.

— Вот оно что, — протянул каравай. — Хорошо. Пришлые витязи Иван да Егорий совсем не таковы, правда?

Княжна закивала:

— Воистину иного поля ягоды. Особенно чернявенький. Этот просто красавец. — Девушка спохватилась. — Чувствуется, большой герой!

— Иван, стало быть, — расплылся в улыбке Колобок. — А Егорий?

— Большой-то? Видно, что человек надёжный, силы немерянной. Только Ваня кра... внушительнее, да.

Хитрец нащупал слабое место Рогнеды и нанёс победный удар:

— Да, Иван — он такой. На него даже легендоградская княгиня Василиса глаз положила!

Ушки девушки густо покраснели, глазки округлились, рот несколько раз открылся и закрылся, будто не подобралось слов. По примеру отца княжна принялась загибать пальчики, колобок с интересом наблюдал за этим ритуалом. На восьмом она полностью совладала с собой.

— Я полагаю, надо витязей спасать, — ровным тоном сказала Рогнеда.

— Именно! Обелить очернённых, вызволить запертых!

— А как?

Девушка и каравай долго глядели друг на друга, пока Хлеборобот не промолвил:

— Ну, ты же умная. В любом разе не глупее Василисы.

Подстегнул так подстегнул! Княжна соскочила с лавки и принялась мерить коридор шагами.

— Вестимо, не глупее. Уж я-то придумаю, уж я-то не посрамлю... Вот! — Она замерла, тыча перстом в белый потолок. — Пусть народ узнает, что Теребило врёт!

— Каким образом?

— Я скажу. Вот прямо сейчас, пока тятенька просителей всяких принимает, на Алую площадь выйду и скажу, — постановила Рогнеда.

Вообще-то, в данный момент она должна была сидеть подле отца и вершить государственные дела, но подслушивать было интереснее, да и скучное занятие уготовил ей Юрий: торчишь с умным видом у всех на виду, решения какие-то принимаешь. Ни отвлечься, ни пошалить, всё-таки людские судьбы от тебя зависят. Вот, вчера помучилась полдня и поняла, куда просилась.

— Айда! — махнула девушка колобку и отправилась на площадь.

Хлеборобот последовал за княжной. Она без особых проблем отделалась от стражи, просто к Рогнеде и караваю присоединились четверо охранников.

Забравшись на помост, девушка окинула взором кипящую ярмарочную площадь и на мгновение оробела. Но симпатия к чернявенькому Ивану и природное упрямство пересилили нерешительность.

— Мозгвичи и гости столицы! — крикнула княжна.

Девичий голос утонул в гомоне, будто и не было.

Рогнеда топнула, чуть не сломав каблучок о неровные доски помоста.

— Люди, слушайте меня!!! — ещё громче призвала она.

Бесполезно.

Сжав кулачки добела, княжна завопила что было сил:

— Насилуют!!!

Базарный шум и гам мгновенно стих, сотни голов повернулись в сторону помоста. Любопытные глаза уставились на Рогнеду.

— Ну вот, совсем другое дело, — пробормотала девушка и приступила к существу вопроса.

Глава седьмая, в коей судьба дембелей качается на весах, а пыль стоит столбом

Если по сценарию мне надо будет много целоваться, то мне можно и не платить.

Орландо Блум

Сияющий Теребило стоял по правую руку от трона Юрия Близорукого. Помощники князя находились чуть сзади. Седой советник сцепил пальцы перед собой и озабоченно жевал нижнюю губу. Суровый воевода смотрел в пол и изредка подёргивал плечом, отчего позвякивала тяжёлая кольчуга.

Владетель Мозгвы поднялся и обратился к толпе бояр да дружинников, толпящихся в зале:

— Многие из вас уже слышали последнюю новость, но я просто обязан огласить её всем и каждому. Вчера дружинник Теребило победил разорявшее наши окрестности Лихо Одноглазое. Теперь тракт на Легендоград свободен. В знак признания заслуг Теребилы жалую ему шубу, конскую голову золота и звание сотника.

Люди явно удивились, зароптали, а герой расцвёл, демонстрируя кривые зубы.

— Приветствуйте избавителя Мозгвы! — раздражённо велел князь.

Толпа неровно прокричала здравицу.

Шкафообразный Теребило с челюстью, похожей на утюг, и кривоватым носом-ледоколом шагнул вперёд:

— Ну... это... Благодарствую.

Распахнулась дверь, вбежал посыльный, закричал с порога:

— Не вели казнить, княже! Там княжна Рогнеда к народу обратилась. Говорит, дескать, какие-то Иван да Егорий Лихо одолели, а Теребило их славу присвоил, ибо сами богатыри израненные да слабые.

Лицо Юрия Близорукого пошло красными пятнами. Мнимый герой стал растерянно озираться, мол, мы так не договаривались. Воевода досадливо сплюнул. Советник-мудрец подступил к князю и что-то зашептал ему в ухо. Юрий сначала мотал головой, потом нехотя закивал.

Бояре и дружинники возмущённо загомонили. Кто-то смеялся над Теребилой, другие поражённо обсуждали поступок Рогнеды.

Наконец Близорукий поднял десницу. Установилась тишина.

— Хмурится моё сердце, когда нарушаются уложение Прави эрэфской, — сказал Юрий. — Дочь моя вспыльчива, но в уме ей не откажешь. Я не сомневаюсь в Теребиле, но и в Рогнеде не должен. Так ли?

— Да, да!

— Ежель есть спорщики, то пусть правота выяснится в поединке.

— Чё же мне — княжну мутузить? — пробубнил Теребило, оборачиваясь к пасмурному воеводе.

В передних рядах откровенно заржали над гением, князь закатил глаза.

— Пусть наш дружинник вызовет любого из двоих претендентов на суд меча, — закончил Близорукий.

— Мы так не... — заныл было здоровяк, но воевода успел положить руку на его плечо, заставляя заткнуться.

— Не будем оттягивать решение сего вопроса. — Князь плюхнулся на трон. — В полдень на дворе перед моим теремом. Никаких зевак. Дружина, бояре, мы и спорщики. А сейчас все свободны!

Народ потянулся к выходу.

Юрий процедил сквозь зубы:

— Кто-нибудь приведите строптивую девчонку. А ты, бугай, либо выбей дух из поединщика, либо умри. Иди готовься. Бранибор, объясни этому тупому куску мяса, кого лучше вызвать.

Воевода будто лимон лизнул, но поклонился князю, потащил Теребилу прочь из залы.

— Чего ты мне насоветовал? — спросил Близорукий мудреца, когда они остались наедине.

— Княже, мне жаль, что ты не позвал меня ночью для обдумывания рассказа Влесослава, — спокойно начал советник.

— Погоди, — остановил его Юрий. — Эй! Подать сюда Влесослава! Давай дальше.

В дверях нарисовался и тут же исчез слуга, а мудрец продолжил:

— Путь, избранный тобой, таит великую опасность разоблачения. Теребило бестолков. В темнице сидят два самых известных богатыря Эрэфии. Ранее ты говорил, что пообещал им за Лихо золотой ключ. Витязи исполнили твоё условие, умертвили чудище. Теперь ты не хочешь держать слово.

— Не береди!

— Что ж, ныне Теребило может одолеть кого-то из них, если они так плохи после встречи с Лихом. А второй?

— Ну, и второго... того. — Мозговский князь заёрзал, как уличённый в хулиганстве школьник.

— А где же справедливость? — Советник прищурился.

— Не могу я отдать ключ, он слишком важен, ты же знаешь! — вспылил Близорукий. — Он должен остаться у нас!

— Дай его на время. Парни надёжные, судя по их деяниям.

— Боги мои! — страдальчески простонал князь. — И это мой мудрец!

Стали ждать Рогнеду, не говоря больше ни слова. В пустом зале слышалось жужжание пары мух. «Уже ноябрь начался, а мухи живы. Природа сошла с ума», — с грустью подумал Юрий.

Вошла княжна.

— Я тебя собственноручно выпорю, — пообещал владетель Мозгвы.

— Непотребством больше, непотребством меньше, — со спокойной дерзостью сказала дочь.

— Захлопни рот, непутёвая! — заорал Юрий. — Нынче же твоих богатырей... А это кто?!

Следом за княжной двигался колобок, и из-за подола его не было видно, теперь же, когда девушка остановилась, каравай выкатился к подножью трона.

— Это Хлеборобот, — представила Рогнеда.

— Дурёха! Голова Лиха! Беги от него, богомерзкого!

Близорукий был в ужасе, советник же рассматривал колобка с нескрываемым любопытством.

— Прости, княже, только сия диковина никак не может быть головой Лиха, — изрёк мудрец.

— Почему? — Юрий пустил петуха.

— По двум причинам. Во-первых, не видно никакой шеи либо отверстий и среза. Во-вторых, я читал об этом существе в научном трактате древних супругов-многознатцев Сусекских-Скреби.

Хлебец ловко отрастил ручки, захлопал в ладошки:

— Вот! Приятно встретить учёного человека в этом вертепе мракобесия и предрассудков! Позвольте узнать ваше имя, мудрейший!

— Розглузд. — Советник удостоил каравая лёгким поклоном.

— Проходной двор, — почти прошептал Юрий, держась за сердце. — Так это тебя Влесослав за башку Лиха принял?

— Очевидно, меня. Ваш распорядитель зело суетливый тип. Не от ума оно, не от ума.

Розглузд тихо рассмеялся. Рогнеда улыбнулась.

— Что ты лыбишься? — спросил князь у дочери. — Заварила кашу. Моё имя доброе под удар подставила. Какая слава пойдёт о Мозгве после путаницы с лихоборцами?

— Не я её начала. — Девушка упрямо насупилась.

— Стало быть, не ты её закончишь.

***

Близнецов Емельяновых вывели на внутренний двор княжьего терема. Если фасад был идеально белым, то задняя часть дворца носила следы изрядной потасканности и небрежения. На некогда молочной стене расплылись чёрные подтёки, до окон первого этажа всё было заляпано грязью. Вонь стояла несусветная. Тут и гниющая требуха, и вылитое кислое молоко, и много чего ещё, выплеснутого из ночных ваз.

Иван поддерживал Егора. Ефрейтора качало, как на палубе при шторме, но, выбравшись из темницы, он почувствовал себя намного лучше. Рана перестала гноиться, чёрный цвет почти отступил, опухоль уменьшилась.

— Эх, братка, я сейчас, наверное, даже ложку не поднял бы. А хотелось бы... — пожаловался Егор.

— Думаешь, расстреляют, не накормив? — вяленько сострил Старшой.

Центр двора представлял собой замощённую неровным камнем площадку. Её обступили кольцом бояре да дружинники во главе с воеводой, внутри прохаживался хмурый князь. Рогнеда топталась рядом, прижимая к лицу кружевной платок. Возле крутился колобок.

При приближении братьев в сопровождении охраны круг разомкнулся, люди пропустили Емельяновых внутрь.

Каравай подкатился к дембелям:

— Привет узникам!

Старшой отыскал глазами Неслуха-летописца. Его вытащили из книгохранилища, чтобы он мог достоверно описать нынешнее событие. Мужичок робко махнул богатырям в знак поддержки.

Егор глядел на Теребилу. Быкообразный боец стоял, широко расставив ноги и положив ручищи на большой меч. Сапоги, кожаные штаны, безрукавная кольчуга.

— А, качок, — презрительно усмехнулся ефрейтор Емеля. — Я таких на ковре в считанные секунды раскладывал. Горы мускулов и реакция, как у забора.

Здесь Егор пригорюнился, вспомнив: отпусти его брат, и он упадёт без всякого боя.

Юрий Близорукий жестом убрал Рогнеду с круглого пятака и произнёс короткую речь:

— Есть две стороны, утверждающие, что одержали победу над Лихом Одноглазым. Это наш добрый воин Теребило и пришлые парубки Егорий да Иван. По обычаю доброй Эрэфии, если кто-то захочет повиниться, признав свою ложь, то Правда воцарится бескровно. Иначе же быть ристалищу!

— На букву «д», — добавил Иван.

— Что ты сказал? — Князь понадеялся, что близнецы отступятся.

Старшой повысил голос:

— Я говорю, у нас с тобой был договор. Мы с братом побеждаем Лихо, а ты отдаёшь нам золотой ключ. — Старшой заметил, как охнула удивлённая и рассерженная Рогнеда. — Мы свою часть соглашения исполнили, Егор чуть дуба не врезал. Гони ключ. А этого истукана я впервые вижу.

Народ посмеялся над Теребилой.

— Я бы рад, ан где доказательство вашей победы? — спросил Юрий.

Иван усмехнулся:

— Надо было трупешник притащить, да, братан? А что, князь, слово богатырское в твоей Мозгве ничего уже не значит?

— Значит, — недобро улыбнулся Близорукий. — Но есть ваше слово и слово Теребилы.

Великан почесал макушку и изрёк:

— Э... Да!

— Да ладно, землячок, тебя там и рядом не стояло, — отмахнулся Старшой. — Не позорься, признай враньё.

Прежде чем качок успел сморозить какую-нибудь глупость, вклинился Юрий, поправляя соболью шапку-блин:

— Слово супротив слова. Этот спор разрешится поединком!

— Эй, а если свидетели есть? — подал голос Хлеборобот.

— Ты, что ли?

— А то! Я всё наблюдал, как говорится, изнутри. — Колобок подмигнул братьям.

Князь помахал перстом:

— Нет, странное существо без тулова, свидетель должен быть человеком.

— Иди ты в сопло! Притеснение по расовому признаку! — возмутился Иван, понимая, что драться с эрэфским бодибилдером придётся именно ему, Егор-то беспомощен.

Каравай тихо пробормотал близнецам:

— Давайте отступимся и признаем себя лжецами.

— Ещё чего! — Егор чуть не упал. — Правда восторжествует.

— Ну, моё дело предложить, — тоном умывшего руки адвоката сказал колобок.

— Нет больше свидетелей? — насмешливо поинтересовался Юрий.

За кругом началось какое-то движение.

— Княже, княже! Княжна Рогнеда! Нашёлся, нашёлся Влесослав! — наперебой кричали слуги, тащившие под руки распорядителя. Зелёный кафтан был расстёгнут, штаны кое-как натянуты на бёдра.

Бояре да дружинники пропустили процессию в круг.

— Ты где прятался, змей подколодный? — рявкнул Близорукий.

Тут Влесослав узрел Хлеборобота, вырвался и под общее ржание убежал, поддерживая сползающие штаны и вопя:

— Голова! Голова!

— Чего это он? — спросил Егор.

— Голова болит, наверное, — выдвинул гипотезу Иван.

Князь свистнул, прекращая веселье:

— Быть бою. Кого ты выбираешь, Теребило?

— Это... Того, который поздоровее. — Богатырь указал ручищей на покрытого испариной, шатающегося ефрейтора Емелю.

Дружинники и несколько бояр засвистели. Только слепой не увидел бы плачевного состояния Егора.

— Дайте этого щегла мне, я сотру его в муку! — воинственно заявил колобок, спровоцировав очередной приступ хохота зрителей.

У Юрия окончательно испортилось настроение. Поединок, задуманный как торжество ратной Прави на земле, превратился в скоморошье представление.

— Довольно! Будешь сражаться с черноголовым, — в бешенстве сказал князь, зажимая трепещущие от негодования ноздри, и отступил с пятака, встал рядом с дочерью.

Рогнеда чуть не упала в обморок от страха за Ивана.

Старшой передал чуть не плачущего Егора дружинникам.

— Запомни, братка, — наставлял ефрейтор. — Бей в дыню. Понял? В дыню бей!

Иван странным образом «поплыл». Он почти не слышал советов Егора и ободряющих криков толпы, потом с отстранённым удивлением обнаружил тяжёлый меч в своих руках. Кто-то добрый развернул дембеля к сопернику. Старшой обвёл людей взглядом. Промелькнули заинтересованные, весёлые, предвкушающие, угрюмые, самодовольные лица, тревожная мордашка летописца, недобрый оскал князя и огромные зелёные, полные ужаса глаза Рогнеды.

Затем Иван узрел противника, и наваждение пропало. Вернулись звуки, мерзкий запах, ощущение времени. Мысленно пожелав всё-таки вернуться к маме, Емельянов-старший перехватил меч поудобнее и шагнул вперёд.

Зрители завопили громче. Но и крики толпы не заглушили ударов крови в висках дембеля. По спине бегал мерзкий холодок, дрожали руки. Непросто выходить против местного Мистера Олимпия, да ещё с огромным клинком наперевес.

Теребило взревел как теплоходный гудок и обрушил на Ивана чудовищный удар. Парень уклонился, нырнул вправо и, отмахнувшись, попал мечом по руке супостата. Лязгнул о булыжник, высекая искры, клинок «бодибилдера», кошкой кувыркнулся невредимый Старшой.

Увы, меч Ивана был непростительно туп. Даже царапины на предплечье Теребилы не оставил. Впрочем, у соперника был такой же. Воронежец пожалел о сабле Торгаши-Керима, оставленной в гостевых покоях. О том же подумал и переживающий за брата Егор.

Теребило осклабился и ринулся в новую атаку. Он действительно работал медленно, только не дай бог попасть под его раздачу! Меч гудел, словно пропеллер тяжёлого бомбардировщика, огромные мышцы перекатывались, качок пыхтел похлеще паровоза. Просто терминатор, а не дружинник.

Пока что Ивану удавалось вовремя уходить, и, хотя Теребило начал уставать, эта пляска не могла продолжаться долго.

Подобно молодому мастеру кун-фу из гонконгского фильма, обезьянничающий Старшой припомнил наставление брата: «Бей в дыню!»

Он улучил момент, пропустил колющий удар мимо себя, крутнулся, сокращая расстояние до соперника, и от души сунул рукоятью меча в лицо Теребилы. Угодил в нос.

Качок уронил свой меч, попятился и уселся на задницу.

Иван совершил пижонское вращение клинком и тяпнул противника по макушке. Плашмя. Громила ойкнул и схватился за голову.

— Ну, примерно так, — проговорил Старшой в полной тишине и пошёл к брату.

По законам жанра, Теребило утёр кровавые сопли, зарычал и начал подниматься, чтобы кинуться на спину победителю, но услышал властный голос воеводы:

— Сиди уж, срамота мясная.

Грянули приветственные крики.

Близнецы обнялись.

— Молоток, братка! — повторял Егор, слабо хлопая брата по спине. — Я ж этот контингент знаю: дал по мурлу, он и скуксился.

— Моя школа! — пищал, подпрыгивая, колобок.

Побеждённый Теребило поднялся и побрёл долой из круга.

К Емельяновым подошёл глава Мозгвы.

— Слушайте все и запоминайте! — Юрий скосился на Неслуха. — Может, помедленнее, чтобы записал? Нет? Ну, ладно. Я искренне рад, что боги не дали утвердиться Кривде Лукавой, а защитили мечом Ивана Правду! Одолевшие Лихо Одноглазое богатыри — сердечные гости нашего града. Да будет в их честь нынче пир!

— Нет, ну сто пудов они каждый день бухают, — сказал Егор.

— Соколы мои, я и сам не особо верил Теребиле, только горе тому правителю, который не поддержит своего подданного, верно? — Главный мозгвич подмигнул и пошёл во дворец.

— Князь, а ключ? — Старшой удержал уходящего Юрия за рукав.

— Витязи вы мои любимые, — проникновенно произнёс Близорукий. — Мне бесконечно стыдно, токмо нет у меня никакого ключа.

— А уговор? — ошалел Иван.

— Вечером потолкуем, за чаркой. Вам бы отдохнуть. Томились в застенке по навету злобному, так изведайте подлинного гостеприимства. Остальное вечером, вечером.

Братья переглянулись и подумали одинаково: «Прощай, дорога домой!» Всё стало незначительным, даже победа над Лихом и уж тем более над Теребилой. Прочие ингредиенты можно было не собирать — бессмысленно. Егору стало хуже, тело словно налилось свинцом. Старшой чувствовал себя чуть лучше.

Место князя заняла его дочь.

— Добрые молодцы, не хмурьтесь. Помогу! Встретимся в вашей светлице. — И тоже упорхнула.

Придя в гостевые покои, притихшие близнецы как следует пообедали, почти не слушая восторженных речей колобка и торопливого скрипа пера Неслуха-летописца.

После трапезы книжник оторвался от работы и сказал:

— За Мозгвою есть деревня Мутищи. Подле живёт ведьма-травница. От меня ей поклонитесь, вот это письмо передадите. Она Егория враз излечит. — Неслух вручил Ивану мелко исписанный свёрток.

— Грамотная ведьма? — усомнился Старшой.

— Эге, ты удивишься, но в мире встречаются и не такие диковины, — хитро прищурился летописец. — Для примера, умные богатыри. Но редко.

Княжна Рогнеда пришла часа в три дня, когда Емельяновы дремали, колобок глазел в окно, а неутомимый книжник заканчивал описывать бой с Теребилой.

Скрипнула дверь, и близнецы проснулись. В покои просочилась княжна в красном сарафане и богатом платке на плечах. Платок был запахнут, девушка придерживала его рукой.

Иван мгновенно вскочил на ноги.

— Золотой ключ ищете? — Голос красавицы дрожал.

— Да. Нам Карачун велел, — пролопотал Старшой, боясь надеяться на чудо.

— Он у меня.

— А батя твой сказал, что у вас нету, — озадачился Егор, приподнявшийся на постели.

— Лежи уж, — велела Рогнеда. — У тяти нет, потому что спокон веку ключ хранится у женщины. Раньше у матушки моей, до неё у бабки и так далее. Обычай.

Помолчали, уважая обычай.

— Но вы верните, ладно?

— Конечно, — заверил Старшой, готовый сигать до потолка от радости.

Девушка стала разворачивать платок.

Иван и Егор рассчитывали увидеть большой золотой ключ для навесного замка наподобие символических «от города». Ошиблись. На ладошках княжны сиял жёлтым светом с красным отливом рожковый гаечный ключ.

На четырнадцать и двенадцать.

— Он что, типа из нашего мира? — пролепетал Старшой, прикидывая, что если ключ не местный, то наверняка обладает великой магической силой.

Подал голос Неслух:

— Согласно древней летописи, это точный двойник железного ключа, вылитый в оттиске от настоящего. Подлинный был расплавлен в чане стали, коя пошла на мечи, когда великий князь Олег Офренович собирался воевать Старьград.

Подробности давно минувших дел Ивана не интересовали. Что ж, Карачун велел принести золотой ключ, вот он. Дембель принял из рук Рогнеды реликвию.

— Мы вернём, — повторил обещание он.

— Отвернитесь все, — велела княжна.

Егор, колобок и книжник улыбнулись и выполнили приказ. Иван приготовился к получению поцелуя. Лицо Рогнеды приблизилось к лицу воронежца.

— Вернёте? Поскорее бы, — прошептала девушка, потом отступила на шаг и на секунду приподняла подол сарафана.

Кроме стройных ножек и крутых бёдер прыткий Старшой успел разглядеть не лишённый изящества золотой пояс целомудрия. Вместо замка его запирал болт, ввинченный в гайку. Иван был готов поклясться: двенадцатого размера.

Рогнеда стыдливо чмокнула витязя в щёку и убежала. Только коса мелькнула.

***

Вроде бы, и погода в степи мирная, солнышко светит, облачка плывут, а вдруг с юго-востока почернеет небушко, словно буря поднимается. То не тучи сизые наплывут, не ветры буйные налетят — пыль стеной встаёт. Скачет мангало-тартарская орда. Несутся лихие всадники, за ними топает тяжёлая кавалерия, а там и обозы с пешими бедными воинами. Впереди рыщут разъезды, перехватывают любых встречников, допрашивают, а потом грабят да в расход. Не нужны завоевателям лишние свидетели.

Молодых мужчин, правда, зовут с собой. Отказался — умри.

Разные скорости у подразделений ордынских, но войско не растягивается. Если впереди хутор какой или застава — лёгкая кавалерия пересаживается на свежих заводных лошадок и делает быстрый набег. Потом ждёт.

Не зевают степные жители. Увидят тёмную стену — и врассыпную. Встреча с мангало-тартарами, ясное дело, не к добру.

Хребет земли содрогается под ногами непобедимой орды. Во главе полчища едет алчный Тандыр-хан. Девять высоких бунчуков, увенчанных хвостами лошадей, красуются, подчёркивая избранность хана Вечным Небом. Вечерами воины плещут на древки кумысом, поют протяжные песни, поклоняясь величию рода Тандыра, вспоминая его щедрого отца Достар-хана и прочих предков. Священные знамёна-бунчуки символизируют Мировое Древо, давшее жизнь всему сущему, в том числе избранному роду вождя мангало-тартар.

Тандыр-хан сидит на большом помосте, расстеленном на нескольких возах, которые тащат десятки волов. Позади вождя — белый шатёр. Впереди, где-то за горизонтом — Эрэфия, чья судьба уже решена. Хан смотрит раскосыми глазами на качающиеся навершия бунчуков и думает о разном. О странном покровителе, сотканном из тьмы и жара. О глупых городах, что падут пред мощью мангальского войска. О страшном старце Кемульдык-аксакале, дервише дервишей, известном как Карачун. О своём советнике.

Здесь Тандыр-хан с сожалением вздыхает. Печаль его вдвое сильнее обычной. Во-первых, Дон Жу Ан попросил отпустить его в свободный одиночный поход. И вождь дал согласие. Во-вторых, кидайского советника следовало умертвить, как только он выступил из ханского куреня. Но вождь не стал отдавать нужный приказ.

«Размякло моё сердце, — думает Тандыр, теребя одну из рыжих косиц. — Главный поход моей жизни совпадал с её закатом. Пусть же осень моих лет будет такой же долгой и тёплой, как нынешняя».

Снова и снова мысли вождя мангало-тартар возвращаются к Дону Жу: «Хочет побеждать малой кровью, обещает открывать мне врата эрэфских городов без боя. Глупый человек, хоть и мудрец! Стоило ли поднимать тумены ради простой поездки за богатствами, накопленными урусами? Борьба и победа стоят любой добычи. Кидай разжирел на коврах знаний и в цветниках наслаждений. Дон Жу всего лишь сын своего умирающего народа... Хотя, если пара особо укреплённых городов сдадутся без осады, я не стану спорить».

Смеётся хан своим мыслям, пьёт свежий кумыс, наведывается в белый шатёр к любимой жене.

Если уж путешествовать, то первым классом.

***

Утреннее солнце оживляло красные стены княжьего городища. Братья снова сидели в сёдлах, а колобок устроился рядом с Егором. Ефрейтор Емеля еле-еле, но сам забрался на тяжеловоза.

В воротах стоял похмельный Неслух-летописец и махал богатырям вслед:

— Будете в Мозгве — заходите!

На вчерашнем пиру Иван поворчал, дескать, негоже обманывать богатырей, потом соврал князю, что поищет Карачуну другую занятную вещицу, раз ключа нет, и отправился спать. Егор-то вообще к столу не пошёл — здоровье.

Посмотрев на ярмарку, раскинувшуюся на всю Алую площадь, Хлеборобот принялся канючить:

— А давайте на прощание по рядам пробежимся! Ну, пожалуйста!

Куда деваться? Спешились, повели коней.

Мелькали товары, наряды, лица. Бешеная смесь запахов кружила голову, а через миг отрезвляла. Крики зазывал, брань обсчитанных, ор торгующихся слились в бесконечное «А-а-а-о-о-о-ы-ы-ы!». В такой толпе держи ухо востро.

Внимание близнецов привлёк вихрастый парень с лотком на шее. Торговец был в меру высок, статен и симпатичен лицом. Девкам симпатичен, естественно. Иван не обошёл вниманием ум и хитрецу в глазах, а Егор отметил взглядом опытного борца, что парняга ловок в драке. Движения, обманчивая неуклюжесть... Впрочем, лоточник мог ломать комедию, если был вором.

— Бусы, бусы! Налетай, бородаты! Налетай, кто безусы! Подари девке, подари жене! Не будет чаять души в тебе! — выкрикивал парень, шагая по ярмарке. — Кольца да перстни! От жадности не тресни! Не нравится? Так и ладно! Два купишь, третий бесплатно!

Тут он столкнулся с каким-то не особо богатым коренастым купцом, и Егор увидел, как ловкие руки, скрытые лотком, срезали с пояса купчины кошель.

— Куда прёшь, нищебродь? — вспылил коренастый.

— Прости, мил человече, зевнул. — Лоточник изобразил неподдельное раскаяние.

Обворованный и вор разошлись в стороны.

— Ну-ка, пойдём, — сказал ефрейтор Емеля и потянул брата к парню.

Приблизившись к лоточнику, Егор взял его за плечо:

— Верни деньги.

Парень обернулся, уставился светло-серыми глазищами на здоровяка-дембеля:

— Какие деньги? Я тебя не знаю, долгов пред тобою не делал!

— Не кривляйся, а то в дыню получишь, — проинформировал воришку Емельянов-младший. — Кошель, срезанный с пояса, хозяину верни. Мухой!

— Правильно, братец! Не тот вор, кто ворует, а тот, кто ворам потакает! — горячо заверил ефрейтора лоточник и вдруг резко присел, вырываясь из захвата.

Конечно, Егор был ещё слаб и упустил парня, но справа, куда метнулся торговец, возник Иван.

Одеты близнецы были одинаково, лоточник всё понял, перестал дёргаться.

— Что за дурачки? Вроде, не стражники, — как бы про себя озадачился ловкач. — Давайте разделим кошель пополам? Деньги, скажем, я возьму, а мешковину вам?

— Нашёл дебилов, — ответил Старшой.

— Да, это я туповат! Стукни по голове молотом, не отзовется ль золотом? — Торговец постучал себя по лбу. — Ну, правда, напополам, а?

— Я ж это не ради наживы, а для истины, — вымолвил оскорблённый Егор, и Иван, давно знавший брата, понял, что сейчас начнётся рукоприкладство.

— Да разве ж я тать?! — возопил лоточник, делая покаянное лицо. — Тот вор, кто любит проезжих гостей, да из-под моста их встречает. А я?

— А ты, брат, речист, да на руку нечист, — вступил выжидавший за спиной торговца Колобок.

Парень оглянулся и подивился. Каравай погнал обличительную речь как по писанному:

— Вы видали этого знатного купца, карманной слободы тяглеца, серебряных и золотых дел волочильщика? Люди молотить, а он замки колотить. Люди работать, а он по фене ботать. Люди трудиться, а он в кошелях возиться. Эх, ребятки, это такой землемер, что подушку из-под головы отмежует.

— Не до жиру, быть бы живу, — вяло открестился лоточник.

— Дай вору хоть золотую гору — воровать не перестанет! — не унялся Колобок.

— Да наоборот! — в отчаянье воскликнул тать. — Хоть в латанном, да не в хватанном!

— Чья бы корова мычала, — укорил хлебец. — Назвался груздем, сейчас сядешь в кузов. Надел треух, так не будь вислоух. Хоть роди, да подай! Вынь да положь!

На протяжении этой странной словесной дуэли Старшой наблюдал за обворованным купцом. Тот, как ни странно, спохватился, принялся топтаться чуть поодаль, то высматривая кошель на земле, то вглядываясь в прохожих. Колобок не ослаблял напор, хотя пословицы уже были невпопад:

— Та же щука, да под хреном! Кто смерти не несёт врагу, тот перед Родиной в долгу! Козел хорош, да на беса похож! Заработанный ломоть лучше краденного каравая!

— Да заберите, подавитесь! — сдался лоточник и бросил добычу в пыль.

— Эй, кто кошелёк потерял? — заорал Иван, тайно рассматривавший вариант экспроприации денег, но посовестившийся.

Купец прибежал, как служебный пёсик, долго благодарил за находку, но не дал ни копейки. Торговец под шумок растворился в толпе.

— А про краденый каравай — это ты про себя, что ли? — поинтересовался Старшой у Колобка.

— Да нет, в целом... Но каковы хлюсты! Один стянул, второй «спасибом» отделался!

— Угу, прикольный результат, — сказал Егор.

— Прикинь, а если слово «результат» прочитать наоборот, то получится «тать-лузер»! — сделал неожиданное открытие Иван.

Брат оценил. Хлеборобот не понял.

— Но каков нахал! — с оттенком одобрения сказал Колобок.

— Кто же он такой? — задумчиво протянул Егор.

— Это офеня.

— Кто-кто? — спросил Старшой.

Колобок поглядел на него снизу вверх, как на тёмного:

— Офеня. Ходебщик, разносчик, кантюжник, щепетильник[1], коробейник, мелочной торгаш вразноску-вразвозку...

— Погоди-погоди, — прервал Иван. — Ладно, коробейник. Это я и без тебя догадался. А почему офеня?

— Никто не знает. Они сами врут, что был такой народ офенский, кто-то говорит, что это выходцы грецкого града Афины, а я думаю, не всё ли равно, — рассудил Хлеборобот.

Пройдя ярмарку насквозь, парни закупили в дорогу еды да питья. Сев на лошадок, двинулись по извилистым улочкам Мозгвы к деревне Мутищи.

Первое задание Карачуна было выполнено, и братья смотрели в будущее с оптимизмом.

Знали бы они, с каким чувством на них смотрит само будущее...

[1] Торговец «щепетильным», то есть мелким, вмещающимся в щепоть, товаром.

Часть вторая. Дубина народной войны

Часть вторая

ДУБИНА НАРОДНОЙ ВОЙНЫ

Глава первая, в коей дороги братьев расходятся, а заключение персиянских купцов обретает новый смысл

Разговор с самим собой может быть превращен в настоящее удовольствие. Этот голос может даже не быть вашим собственным. Если он не ваш, спросите его, что он делает в вашей голове.

Дж. О'Коннор, Дж. Сеймор

Три дня и три ночи лечила ведьма Егора заговорами да травами. На четвёртое утро вышел богатырь из старенькой избушки, свистнул молодецким посвистом, крикнул молодецким покриком:

— Братишка! Ты где? Ефрейтор Емельянов снова в строю!

Стог, стоявший за домиком, зашевелился, и оттуда выглянули две головы — Ивана и травницы с говорящим именем Котёна. В свободное от врачевания время эта молодая, не без цыганской кровушки, жгучая брюнетка делила со Старшим сеновал. Надо же где-нибудь спать, пока в хате болезный обретается.

— Да ты времени не теряешь! — рассмеялся Егор, пока брат натягивал порты.

Котёна вообще пренебрегла одеждой, прошлась до дома нагишом, заставив ефрейтора почувствовать, что он действительно полностью здоров.

— Хороша, да? — Иван похлопал брата по плечу.

— Сто пудов, — согласился ефрейтор Емеля.

Травница приготовила сытный завтрак. Егор налегал на щи, обильно заедая их пышным хлебом.

— Откуда фшё эфо? — спросил он, аппетитно чавкая.

— Известно откуда, хлеб и капуста из Мутищ, остальное сама собрала да сварила, — ласково ответила Котёна.

Иван любовался девушкой. Лёгкость, с которой она жила — лечила брата, закрутила со Старшим роман, — подкупала. Воистину, Емельяновым не приходилось встречать более открытого человека. Котёне было многое дано, но она не кичилась умениями, принимая их спокойно и обыденно. Иван вспомнил, как в первый же день она пристыдила его:

— Почему ключ ещё в твоём кармане, а не у Егория?

А ведь ни в письме Неслуха, ни в первом разговоре с Котёной о ключе и обещании Старшого передать его брату речи не велось. Добытый предмет тут же перекочевал к больному.

Когда же Иван впервые мысленно прикинул шансы затащить ведьму на сеновал, та рассмеялась и велела потерпеть до вечера. Вечером Старшой не разочаровался.

Днём позже Котёна на миг пригорюнилась и выдала:

— Ты хитрый слишком. Вот брат твой... Он надёжнее.

На все страхи и тяжкие думы Ивана у травницы были ответы-намёки. За трое суток она успела высказаться почти по всем волновавшим его темам, хотя большую часть времени провела у постели Егора. Емельянов-младший бредил, окуриваемый дымом специальных трав. Девушка вливала в его приоткрытый рот отвары, втирала мази в поражённую руку. И ни разу Старшой не увидел Котёну уставшей. Выскочит из избы, подмигнёт, пробежится к берёзке, обнимет на полминуты и снова — будто неделю отдыхала.

Сейчас Егор уплетал вторую плошку щей, а Иван задумался над мимолётным обещанием Котёны: «Не изводись понапрасну, станешь таким же сильным, насколько силён твой брат, только на другом поприще».

— Станешь-станешь, — подтвердила травница, прочитав мысли Старшого.

— А что, не обижают в Мутищах? — поинтересовался ефрейтор Емеля.

— Нет, богатырь, — по обыкновению улыбчиво ответила Котёна. — Меня, конечно, боятся из-за моего дара. Народ всегда опасается недоступного простому разумению. Но все знают, что моя сила кончается за версту от этого домика. Потому хожу спокойно, покупаю и вымениваю нужные вещи и еду. Зато к дому ни один лиходей за версту не подойдёт! Только по крайней нужде ко мне люди наведываются.

Днём Егор колол дрова, потом братья подремонтировали домик, вечером сходили на озеро, купали лошадей, мылись сами, а затем сели ужинать.

Котёна положила ручку на ладонь Ивана:

— Ну, красавец писанный, нынче греть тебе стог в одиночестве. И не ревновать! Иначе лечение останется незавершённым. Завтра распрощаемся.

Часом позже Старшой валялся на сене, глядя на светлое от звёзд небо, и удивлялся тому, что ни ревности, ни каких-то этических затыков не испытывает. Даже о Рогнеде и Василисе не вспомнил. Во владениях жгучей ведьмы было заведено именно так, а не иначе. Парень принял правила игры.

Спалось великолепно.

Егору и Котёне тоже. Правда, чуть-чуть в другом смысле, но это уже их личное дело.

Солнце ещё не выглянуло из-за деревьев, а близнецы и травница уже прощались. Сейчас ведьма вела себя с Емельяновыми, как сестра. Обнялись.

Котёна поцеловала богатырей каждого в лоб, и в тот же миг ребята забыли самое деликатное из того, что с ними произошло в гостях у ведуньи. Словно не было ни ночей Ивана на сеновале, ни последних часов Егора. Как корова языком слизала. Сильна Котёна!

Ничего не заметившие дембеля сели на коней. Колобок, которого не было заметно все четыре дня, выкатился из можжевеловых кустов и виртуозно заскочил на Егорова тяжеловоза.

— Спасибо, — сказал ефрейтор.

— Прощай, — добавил Старшой.

— Удачи, — ответила красавица. — Ах, да! Там, на пути, увидите капище, не торопитесь проезжать, поклонитесь кумирам.

— Нам нельзя, мы крещёные, — нахмурился Егор.

— Ну, не кланяйтесь. Просто побудьте немного. Обещаете?

— Ладно.

Травница кивнула и скрылась в домике. Она не любила расставаний.

— Где ты крутился? — спросил Егор каравая.

— Я её боюсь. Страшная ведьма, заставляет поступать, как ей хочется, — признался Хлеборобот, тыча ручкой назад, туда, где осталась Котёнина полянка с избушкой.

Двигались на северо-запад, дорогу выбирал Иван. Сегодня братья ощущали себя посвежевшими, будто как следует отдохнули где-нибудь на юге. Чистый лесной воздух, постиранная ведьмой форма, приятно пахнущая травами, лёгкость в голове. Полчаса ехали молча, слушали пение просыпающихся птиц, каждый думал о своём. Потом Старшой хлопнул себя по колену:

— Давайте решать, как действовать дальше.

— А что решать? Карачун всё разложил по полочкам, — пожал плечами Егор. — Чухаем к лукоморью. Там подскажут, где остальные предметы.

— Пока ты лечился, я думал, как бы нам ускорить возвращение домой, — сказал Иван, любуясь голой рощей. — По всем раскладам, надо разделиться.

— Иди ты! — вырвалось у младшего, но он задумался.

Меж тем, полностью облетевшие берёзы, на которых стали набухать свежие почки, закончились, и братья выехали к подножью невысокого холма с плоской макушкой. Наверху была древняя кумирня.

— Давай, брат, уважим Котёнка, постоим у идолов, — предложил ефрейтор Емеля.

— Сам же говорил, что крещёный, — усмехнулся Старшой.

— Мы ж не молиться. Типа как в музей.

— Лишним не будет, — добавил Хлеборобот.

Спешились, поднялись на холм. Площадка оказалась круглой, обильно заросшей травой. Сейчас трава высохла и слегка шелестела на ветру. Девять высоких резных столбов торчали из земли, а в центре покоился огромный обтёсанный на манер стола камень. Кумиры, почерневшие от времени, мрачно глядели деревянными глазами, хмурились, наклонившись внутрь круга.

Странно, но близнецы ощутили полное умиротворение. Ни души. Во все стороны — то ли осенний, то ли весенний лес. Лишь в небе зависла одинокая птица. Егор решил, что это сапсан.

Вдруг ближайший к братьям и колобку бородатый идол шевельнулся, оборачиваясь, словно живой, и проскрипел, старательно ворочая вырезанными в древесине губами:

— Иван да Егорий?

— Д-да, — дуэтом выдохнули Емельяновы, а струхнувший каравай пискнул на всякий пожарный:

— Я не с ними!

— Пляшите, вам весточка.

Кумир выпрямился, вперив взор в камень-алтарь. На пыльной поверхности заискрились огоньки, потом они поднялись разноцветным вихрем, и перед дембелями возник полупрозрачный старец. Жилистый, в ветхом рубище, с посохом в руке.

— Карачун... — протянули опять-таки дуэтом близнецы.

— Если вы смотрите эту весточку... — Колдун закашлялся.

— ...то меня уже нет в живых, — припомнил голливудское клише Иван.

— ...то Котёна передала мою просьбу, — продолжил старец, поглаживая тонкую бородёнку. — Не имея беспечности оставить вас без призора, я слежу за вашими деяниями. Жаль, нету мгновенной связи. Настоятельно советую здесь же разделиться и отправиться за разными составляющими. Это сбережёт столь недостающее нам время.

Старшой оглянулся на Егора, мол, слушай, что умные люди рекомендуют, если брату не веришь.

— Конечно, вы сомневаетесь. Получится ли порознь? Как обойтись без братской помощи? Иван боится за невезучего Егория. Силач Егорий опасается за любителя ввязываться в неладное Ивана. Поймите: каждый из вас готов к самостоятельному походу. Егорий, тебе посоветую направить стопы к Ерепню, в болота Отрезанского княжества. И как можно скорее появись в Тянитолкаеве. А ты, Ванька, дуй в лукоморье. Друг о друге узнаете, не волнуйтесь. Верьте в удачу, и она будет с вами. Ищите нужные для возвращения вещи, не забывайте помогать людям. Боги вознаградят! Всё. — Старец отвернулся от Емельяновых, низко поклонился кумирам. — Спасибо, пращуры.

И исчез.

Близнецы постояли в безмолвии. Иван чесал лоб, Егор — затылок.

— Прикинь, голограмма, прямо как в «Звёздных войнах», — выдал наконец ефрейтор.

— Нашёл, чем грузиться! — укорил Старшой, хотя сам думал абсолютно о том же.

Хлеборобот обошёлся без комментариев. Он в последнее время вообще вёл себя странно.

Вернулись к лошадям.

— Как-то это неожиданно, — пробормотал ефрейтор Емеля.

— Зато вполне объяснимо, — сказал колобок. — Если хочешь ускорить возвращение, то подели дела.

— Позавтракаем? — предложил Иван.

Насобирали сушняка, развели костёр, хотя он не был нужен. Достали из мешков лепёшки, баклажки со слабым хмельным мёдом. Котёна собрала.

— Как там в сказке было? — Егор поскрёб макушку. — Нож втыкали в дерево. Чья сторона поржавеет, тот в беде.

Старшой угрюмо хмыкнул:

— Опять ты пессимизмом страдаешь. Братан, ты реально начинай бодриться. «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт». Ну-ка, повтори десять раз слово «неопозитивизм»!

— Незопо... Тьфу ты! — Емельянов-младший рассмеялся, расправляя широкие плечи.

Посидели, рассмотрели карту, определив маршруты, потом договорились, что встретятся в Тянитолкаеве. Иван подстраховал брата, отрядив ему в спутники колобка. Точнее, каравай сам вызвался:

— Я так смекаю, ум хорошо, а два лучше, поэтому я с Егорием.

Близнецы обнялись и отправились каждый своей дорогой. За их расставанием следил лишь неприметный ворон. Удостоверившись, что дембеля разделились, птица совсем по-человечьи кивнула и, распахнув широкие крылья, полетела на юг, в Торчок-на-Дыму.

***

Не зря, ох, не зря уважил старушку Скипидарью Полкан Люлякин-Бабский!

Успокоившись, прорицательница выдала ему зловещее предсказание: в считанные дни у стен Тянитолкаева возникнут мангало-тартарские полчища, и вряд ли спасётся древний град, хотя есть надежда... Когда её не было?

Боялин оказал гадалке уважение, покормил, успокоил, а затем послал верного Малафея проводить старушку. Сам же крепко задумался.

Полкан несколько лет шёл к лидерству в своей партии. Теперь он был единоличным лидером ослов. Боялин стремился взять под контроль тянитолкаевскую думу. После политического поражения Станислава Драндулецкого, который пленил и так позорно упустил братьев Емельяновых, боялское собрание стало полной вотчиной Полкана. Для чего Люлякин-Бабский делал карьеру? Конечно, он хотел занять место нынешнего князя.

Пятидесятипятилетний Световар был ещё силён. Ему удавалось держать боял на равном расстоянии от престола, но в те странные дни, когда в Тянитолкаеве появились витязи Иван да Егорий, князя не было в городе. Световар ездил на встречу князей. Когда же он вернулся, то узрел: политическое равновесие нарушилось — Полкан стал вторым лицом Тянитолкаева.

Князю доверял народ, ему была верна и дружина. Так ведь и Полкан пользовался уважением. Кода же Люлякин-Бабский женился на дочери из семьи, состоявшей в партии слонов, амбициозный боялин получил сторонников и в противоборствующем ослам лагере.

И вот получалось, что всё зря. Растил-растил яблоню, но вот налетит ураган и вырвет её с корнем.

Конечно, боялин не допускал мысли об отказе от своих планов на княжение. И о бегстве речи быть не могло. Над княжеством всё ещё нависала угроза войны с Немчурией из-за ненароком оскорблённого посла, только что такое Немчурия против мангало-тартарской орды?

— Как же невовремя! — воскликнул Полкан, наполняя кубок вином. Вино помогало думать. — Будь у меня год...

Да, за двенадцать месяцев Люлякин-Бабский сместил бы Световара. Боялин желал власти, но сейчас он чётко осознавал: нужно объединять вечно расколотый надвое Тянитолкаев. Лучше быть вторым в спасшемся городе, чем первым в разорённом.

Не допив вина, Полкан отправился к князю.

Световар протомил боялина полтора часа, Люлякин-Бабский сидел в светлице для ожидающих. Сначала он злился, всё-таки не слуга, а лицо, с коим князю следовало бы считаться. Затем понял: его специально выводят из себя.

«Говорят, Юрий Близорукий мозговский считает пальцы, чтобы смирять гнев. Попробую и я», — решил боялин.

И помогло. Поэтому Люлякин-Бабский вошёл к Световару с ясной головой.

Владетель Тянитолкаева сидел за резным столом, справленном сарацинскими резчиками, и занимался архиважнейшим делом — играл в бирюльки.

Перед ним высилась куча разных по размеру и форме бирюлек, кои следовало аккуратно растаскивать в стороны, не тревожа соседние предметы. Для выуживания бирюльки следовало пользоваться проволочным крючком. Световар корпел над изящными, безделушками и даже высунул язык. По древней тянитолкаевской традиции, в игре участвовали фигурки двух видов — деревянные и выточенные из слоновой кости.

Полкан мысленно усмехнулся: всё же бирюльки — игра не для одного участника. О том же подумал и князь:

— А, привет, боялин! Не угодно ли сразиться?

— Почему бы и нет? — со скучающим видом ответил Люлякин-Бабский, удовлетворённо отмечая, что рука Световара дрогнула. Князь ожидал иной реакции, стало быть, способ Юрия Близорукого действовал!

Подсев к столу, Полкан взял лежавший с краю крючок.

Пятидесятипятилетний князь внимательно посмотрел в широкое лицо боялина. Люлякин поразительно напоминал Световара в молодости. Сейчас владетель Тянитолкаева похудел и осунулся, ведь власть изматывает человека, если он действительно работает, а не почивает на лаврах. К тому же, князь болел почечным недугом. Колики донимали его уже лет десять, и лекари лишь умаляли хворь, не в силах её искоренить.

Световар сгрёб со стола бирюльки в большой кисет, потряс, высыпал посредине. Полкан за это время успел разглядеть сухие руки с сизыми прожилками, нехорошего цвета мешки под княжескими очами и морщины, исчертившие лицо Световара вдоль и поперёк. «К этому ли стремлюсь?» — подумалось Люлякину-Бабскому.

— Считай, — велел хозяин Тянитолкаева.

— На золотом крыльце сидели: князь, княжич, кочевряг, кочевряжич, сапожник, портной. Кто ты будешь такой? Не молчи, не молчи, говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей.

Боялин вышел добрым и честным, счёт окончился на Световаре. Оба удовлетворились результатом. Князь легко оттащил от кучи первую бирюльку в форме кувшинчика.

— Зачем пожаловал? — Световар приладился к следующей фигурке.

Полкан дождался, когда крючок зацепится, и сказал ровным голосом:

— Орда идёт на Тянитолкаев.

Князь аккуратно вытянул бирюльку, поднял глаза на соперника.

— Извини, что ты сказал? — И принялся за третью фигурку.

Боялин медленно сосчитал пальцы на руках и повторил.

Крючок в пальцах Световара дрогнул, сдвигая сразу четыре бирюльки. Право хода перешло Полкану, и он быстро выудил из кучи маленькую деревянную скалочку.

— Откуда сведения? — Князь навис над столом.

Люлякин-Бабский мастерски подцепил костяную чурочку-бочонок. Счёт сравнялся.

— Из надёжного источника. Мангало-тартары уже в пути.

Пока боялин вытаскивал из рискованной позиции третью бирюльку, Световар глядел на него, не мигая и потирая подбородок с ямочкой.

— Они не ходят в походы осенью, — проговорил князь.

— Разве это осень? — парировал Полкан, примериваясь к четвёртой фигурке.

Тут ему не повезло — она сорвалась с крючка и толкнула соседнюю.

— Так кто тебе принёс эту лживую весть? — Князь, желая отыграться, нанизал на крючок самую верхнюю бирюльку-тарелочку.

— Скипидарья.

Световар невольно прыснул, роняя уже приподнятую тарелочку на кучу. Посыпалось, как при горном обвале. Князь отбросил крючок, ударил по столу кулаком:

— Что ты мне юродивого строишь?! Верить гадалке? В таких вопросах? Ты бы ещё гривенный подкинул для проверки.

— Она никогда не ошибается.

Конечно, Световар знал о вещунье и её непогрешимости, только предпочитал держаться подальше от волшебства и пророчеств. Он верил: почти все задачи можно решить без магии. Личности наподобие бабки Скипидарьи вызывали у Световара опаску.

— Вот что, Люлякин, — произнёс князь, свирепо рассматривая порушенную кучу бирюлек. — Я не Драндулецкий и твоим бредням не очень-то поверю. Играй честно... Не отвлекай меня пустыми разговорами. Теперь же я занят.

Боялин молча встал и пошёл к выходу. У двери он обернулся и хмуро сказал:

— Не ошибись, князь-надёжа. Готовься к войне. И клянусь тебе, перед лицом страшного врага я стану тебе лучшим помощником.

Световар проводил Полкана взглядом, выбрался из-за стола и, прихрамывая на правую ногу, отправился к воеводе.

Разумеется, князь не был тупицей. Следовало встряхнуть дружину, побряцать оружием. Например, отдать приказ о всеобщих потешных учениях. Так, на всякий случай.

***

Чем дальше уезжал Иван от Мозговского княжества, тем суровее и непролазнее становились леса. Здешний ландшафт напоминал Карелию. Высокие сосны качались и скрипели, внизу рос папоротник, всё чаще приходилось огибать россыпи больших камней, скалы и холмы. Здешние валуны облепил мох, из расщелин тянулись к свету кривые берёзки.

Воздух, влажный и прохладный, был идеально чистым. Хвойный аромат, казалось, обладал целебными свойствами. То и дело попадались шумные речушки, точившие древние камни.

Старшой не мучил гнедого быстрой ездой, да тут и не разгонишься.

За двое суток, которые Иван провёл в пути, ему не встретилось ни одного человека, зато он насмотрелся на непуганых животных — оленей, лосей, кабанов, а однажды ему посчастливилось увидеть рысь. Звери не проявляли к дембелю никакого интереса, но он спал тревожно, постоянно просыпаясь и подкладывая ветви в огонь.

Укрывался куньим плащом, полученным ещё в Тянитолкаеве от Полкана Люлякина-Бабского. Днём эта тёплая вещь покоилась, притороченная к седлу. Еды хватало, воды вокруг было в достатке.

На третий день стало вовсе одиноко, и Иван потянулся к приёмнику «Альпинист».

— Студия полезных советов продолжает свою работу, — бодрился моложавый женский голос. — Вы хотите научиться цыганскому танцу? Вас прельщает грация жгучих дев, задорно трясущих обнажёнными плечами? Нет ничего проще. Берём в каждую руку по мощному мобильному телефону, включаем виброзвонок, и — поехали!!!

Радио зашлось размашистыми аккордами «Цыганочки» с выходом.

Иван с грустью вспомнил о Котёне. Эта и без мобильников отжигала нечеловечески.

Тут мысли Старшого обратились к четырём дням, проведённым в гостях у травницы. Это время позволило парню спокойно поразмышлять над давно беспокоившим его вопросом: «Что это за мир?»

Куда бы ни наведывались братья Емельяновы, жизненный уклад, отношения между людьми, события и рассказы о городах и древних героях ну никак не тянули на историческую достоверность. Иван ощущал себя в бредовой компьютерной игре. Видимо, Кэрролловской Алисе было так же тяжело со всеми этими картами, Шляпниками и белыми кроликами.

Привыкший к действию Егор не мучился теорией, он просто не замечал иррациональностей этого мира, принимал всё, как есть. Однажды он сказал брату: «Не парься. Главное — домой вернуться». Абсолютно верно, только мозг-то не отключишь, а разум Старшого был слишком любопытен и критичен, чтобы игнорировать необъяснимое.

Ещё до победы над полчищем вторгшихся из Нави в Явь жрайков Иван практически выстроил стройную гипотезу об этом мире. Он предположил, что волшебная действительность, в которой существовала Эрэфия, является своеобразным плодом сознания, например, россиян. Детям читают сказки, и они силой воображения овеществляют всех этих Лих Одноглазых, Кощеев, Ягих Баб и прочих богатырей-бояр.

Мудрствующий на стогу Котёниного сена дембель пошёл в своих рассуждениях дальше и даже припомнил несколько любопытных деталей. Местные сетовали на окончание эры настоящих богатырей, радуясь близнецам как вестникам возвращения легендарной силы рассейского оружия. Ещё Иван слышал новость о некоем юном волшебнике, летающем на метле и воюющем с чёрным колдуном Мордоворотом. Вот уж куда прозрачней намёк на английскую книжку! А сами жрайки? Старшой был готов поклясться: в наших легендах не было четвероруких красноглазых монстров, увешенных лезвиями. Всё это чужое, наносное...

Но были и необъяснимые Рарожич и Злебог, то есть герои древних славянских мифов. Здесь Иван сделал вывод, что древнее основание сказочного мира сопротивляется экспансии иностранных историй в сознание россиян. Иначе почему по местным лесам не бегают Вуди-дятлы и прочие Микки Маусы?

— Да, тут уже целая тема для диссертации, — пробормотал воронежец, объезжая небольшой овраг с дном, устеленным сухими сосновыми иглами. — Причём по психиатрии. А я — объект изучения.

Ему пришло на ум, что все его и Егора приключения могут быть продуктом элементарного бреда. Как начались местные злоключения? С падения из вагона. «Вдруг я, катясь с насыпи, тупо свернул шею и попал в кому, — предположил Старшой, непроизвольно ёжась. — Теперь валяюсь под каким-нибудь кустом, и мне глючится всякое...»

Иван заставил себя отказаться от этой пессимистической версии. Она непродуктивна. Лучше думать о чём-нибудь позитивном.

В местной реальности есть предметы из нашего мира. Они обретают волшебную силу. У Старшого была чудо-газета, повернувшая исход битвы со жрайками в пользу людей. Сейчас в мешке болтается приёмник «Альпинист», от которого пока мало проку, но он просто обязан появиться. Это плюс.

Сами близнецы Емельяновы неплохо выступили в многочисленных схватках и переделках. Егор сокрушает кулачищем камни, Иван тоже был не промах, пока газету не сжёг. Впрочем, чертовка-Котёна напророчила: «Станешь сильным ведуном». Тоже плюс.

«А может, этот мир и вовсе начнёт исполнять нашу с Егором волю?» — вдруг подумалось парню.

Опровергая это самонадеянное предположение, на лоб Ивана упала увесистая сосновая шишка.

— Уй-я! — Обиженный дембель потёр место ушиба. Назревала немаленькая гуля.

Жеребец решил, что прикрикнули на него, и ускорился. Пришлось успокаивать.

Было около полудня, когда вековые сосны раздались в стороны, и Иван очутился на берегу моря. Горизонт прятался в синеватой дымке, ходили суровые, посеребрённые пеной волны. Ветер бил в лицо, сразу стало зябко, а соль на губах Старшой почувствовал задолго, ещё в лесу.

К широкому песчаному берегу следовало спуститься с довольно крутого обрыва. Дембель проследил за тёмно-жёлтой полоской и слева узрел отмеченный на карте Карачуна дуб.

Это был неоспоримый исполин. Мощный, древний, с огромной кроной. Зелёный. Иван понял, что к морю спускаться не нужно — древо росло не у воды. Ещё стало очевидно: дуб далеко.

Старшой тихо выругался и поехал над обрывом по жёлто-зелёной траве. До гиганта добрался за пару часов. Спешился, оставил жеребчика пастись возле подлеска. Направился под сень гиганта. Сейчас парень смог оценить подлинные размеры дуба. Великан — это слишком хлипкое слово для описания могучего дерева. Достаточно было того, что упавшие по осени жёлуди пришлось обходить, пустая скорлупа сгодилась бы под просторное жильё.

К дубу действительно был прикован кот. Несомненно, учёный. Чёрный, с белой полоской под носом, сам крупнее обычной мурки раза в четыре. Хотя рядом с деревом он казался муравьём. Гремя золотой цепью, мохнатый зверь чинно топал в сторону Ивана и напевал:

Ах, у илистого брега,

Ах, у яркого огня,

Ох, уехала телега,

Ох, у юного меня...

Дембель засмеялся. Мохнатый пошляк явно наслаждался произведённым эффектом и голосил свои куплеты, обозначая сильные доли взмахами пушистого хвоста.

Цепь натянулась, и кот отправился обратно. Старшой отметил, что певун чёрной масти вытоптал глубокую тропинку полукругом, а цепь протёрла землю от дуба к тропинке в мелкую пыль, и теперь между котом и могучим стволом не росло ни травинки.

Песня кончилась, зверь завёл рассказ, явно прерванный ранее:

— ...А бумеранг молвит человечьим голосом: «Не бросай меня, Иван-царевич! Я тебе ещё пригожусь». Не послушался Иван-царевич, бросил да пошёл восвояси. А в наказание через несколько мгновений превратился в Ивана-дурака. Тут и конец сказке. Ходите, детки, в каске.

Кот прочистил горло и завёл новую басню. Старшой поразился: «Ай да Пушкин!.. Всё как есть написал!» Дембель решил действовать и побежал к предречённому великим поэтом животному.

— В некотором царстве, не в нашем государстве... — разглагольствовал кот.

— Эй! Привет! Помоги мне, пожалуйста!

Черныш скосил зелёный глаз на визитёра и, не сбавляя прогулочного шага и не меняя тона, продолжил распевно говорить:

— ...Жил богатырь, красавец и просто хороший парень... Как тебя зовут?

— Иван, — ответил Старшой, подстраиваясь под ритм ходьбы.

— Прелестно, просто полёт мысли и пир разнообразия, — проворчал кот. — Пусть будет Иван. И вот пришёл Иван к лукоморью, поклонился дубу зелёному, поглядел на цепь... Нравится?

— Что?

— Цепь, балда, — фыркнул прикованный зверь.

— Нет, — отмахнулся дембель.

— Может, тебе нужен дуб?

— Да на фиг мне твой дуб?! — вспылил Иван. — Я по делу.

— И пришёл он не просто так, а по делу, — продолжил кот. — Не за цепью, не за дубом, а за... Зачем припёрся?

Старшой поймал на себе настороженный взгляд.

— Совета спросить. Не знаешь, где можно добыть живой воды?

— Вот как? — удивился цепной мурлыка. — Ладно. И говорит Иван человеческим голосом: «Совета спросить. Не знаешь...»

Тут цепь снова натянулась, кот развернулся и запел:

Посею лебеду на берегу,

Посею лебеду на берегу,

Мою крупную рассадушку,

Мою крупную, зелёную.

Только, как я ни стараюсь, у меня

Вырастает лишь высока конопля,

Моя крепкая рассадушка,

Моя крепкая, зелёная.

Весь путь к противоположному концу кошачьей тропки Старшой мечтал о сне. Глаза слипались, пару раз парень зевнул так, что чуть не заработал вывих челюсти. Дело, вроде бы, не в скуке, которую навевала песня, просто Иван устал.

Зверь развернулся и сказал:

— «...Где можно добыть живой воды?». И стал Иван клевать носом на ходу, а кот смеётся: «Эх, богатырь! Я же не простая мурка, а самый настоящий Баюн, потому и в сон тебя клонит». Удивился Иван и спрашивает... Спрашивай!

— А почему ты тут околачиваешься?

— Сам ты околачиваешься, — огрызнулся кот. — Я осуждён богами на вечную охрану дуба. Прикован, приворожен, и нет мне покоя ни ясным днём, ни тёмной ночью. Иду направо — песни из меня лезут, налево — сказки говорю.

— За что осудили? — провыл зевающий Старшой.

— «А за то меня обрекли на вечные муки, — отвечает Баюн, — что усыплял всех подряд и кушал. Кого не мог сожрать, того понадкусывал. Сказали, что не по Правде жил. Ты, кстати, отдались от меня шагов на пять. Я хоть себя и сдерживаю, но того и гляди тебя сон сморит, а там уж я за себя не отвечаю».

Иван с вялой поспешностью отошёл.

— Так вот... — продолжил было учёный котяра, но тут снова закончилась тропинка, и Старшой прослушал очередную порцию песенного творчества.

— Ну, просто фестиваль кошачьей песни, — проворчал дембель, когда Баюн на мгновение смолк, поворачивая обратно. — Ты не мог бы остановиться, передохнуть?

— Не положено! — гаркнул четвероногий тоном швейцара. — Так вот, подумал-подумал кот и решил помочь богатырю неразумному. «Иди, — говорит, — Иван в Дверь».

— В какую дверь?! — Дембель стал озираться, ища неприметный вход.

— У, темнота! Город такой. Дверское княжество знаешь?

— Нет.

— Отсель на юго-запад пойдёшь. Я недоговорил: «В Двери отыщешь живую воду, у волхвов поспрошай». Понял? Ещё вопросы есть?

— Понял. А как насчёт пера жар-птицы?

— «А как насчёт пера жар-птицы?» — спрашивает обнаглевший от доброты Баюна богатырь. «Это труднее, — отвечает вещий кот. — Последним хозяином жар-птицы числится персиянский шах. А так, чтобы просто перья где-то хранились...» — Голова Баюна резко дёрнулась, потому что цепь в очередной раз натянулась, и усатый почапал налево, голося во всю кошачью глотку: — «Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что мужик!..»

Старшой выдюжил и этот концерт.

— Фу! — отдышался через пару минут хвостатый. — «Не слыхал я, чтобы просто где-то перья хранились», — закончил свои речи кот, тут и сказочке конец, а кто ещё будет меня отвлекать, тот заснёт и не проснётся».

— Спасибо, — поблагодарил Иван и отправился к коню.

До ушей дембеля долго ещё доносились обрывки мурлыкающей речи:

— Ударилась царевна оземь и говорит, плача: «Горе мне горькое, так и буду ударяться, ведь на то я и есть на свете царевна Нестояна!..»

Старшого клонило в сон даже на большом расстоянии от Баюна. Вдруг рядом с парнем упал сухой, размером с «ГАЗель», жёлудь, и дрёму как рукой сняло. Емельянов порадовался, что дубовый орешек не спикировал на лоб, как давешняя шишка. То и дело глядя наверх, Иван побежал из-под кроны.

Плох тот богатырь, кого жёлудем прибило.

***

Персиянский купец Торгаши-Керим имел неоспоримый талант. За неделю жизни в Большом Оптовище он многократно умножил своё состояние и скупил гостиный двор, устроив там свой склад. Там, где некогда останавливались телеги путешественников, теперь аккуратными штабелями лежали штабеля горшков, тканей, ковров, амфор, шерсти, бутылей с вином, ящиков с копчёной насухо кониной, ларей, набитых бусами, кольцами, браслетами и прочей утварью.

На персиянца трудились не только неутомимый помощник Абдур-ибн-Калым, но и толковые купцы, чьи товары скупил Торгаши и предложил работу. Главному же своему помощнику-земляку он сказал так:

— Человек слаб, ибо следует своим страстям и легко попадает в расставленные судьбой капканы. Человек силён, ибо даже в капкане у него есть хоть немного жизненного пространства. Уподобимся же юному дереву, которое в дремучем лесу стремится перерасти более старых родичей, мой дорогой Абдур! Я задумал то, чего не удавалось ни одному пленнику этой коварной деревни-базара. Мы скупим всё!

Умник учётчик по-своему оценил высокую цель хозяина. Он не услышал в словах Торгаши надежду. Купец надумал, что, подорвав саму суть Крупного Оптовища как вечного места для торга, он уничтожит древнее проклятье и освободит узников. Хитрый Абдур-ибн-Калым не заглядывал в стратегические дали, ему понравилась идея быть первым.

Оба персиянца взялись за исполнение плана с завидным рвением.

Однажды утром Торгаши-Керим проснулся хмурым и обеспокоенным.

— Не спеши, Абдур, — сказал он помощнику. — Сегодня начнём чуть позже. Я поведаю тебе о неприятном сновидении, кое встревожило мою душу.

Учётчик, уже одетый и готовый к торгам, поклонился и приготовился слушать.

Торгаши неторопливо умылся, накинул любимый расшитый золотом халат, натянул атласные шальвары, обулся в сафьяновые сапоги. Затем персиянцы сели на ковре и выпили чаю.

Пухлые щёки и мясистый нос купца раскраснелись. На лоб выступил пот. Сказывалась полнота — Торгаши-Керим страдал одышкой.

Седоголовый Абдур следил за купцом чёрными хитрющими глазами, на лице учётчика отразилась тревога. Впрочем, Торгаши не был уверен, что чувства помощника искренни.

— Знай же, единственный мой друг и соплеменник, — торжественно начал купец, — нынче мне привиделся тяжёлый сон из тех, в которые веришь, словно в явь. Я нашёл себя в самом тёмном месте этого мира. Чернота была осязаемой, вязкой и втягивающей. Я понял, что тону в этом бесконечном мраке, хотя в то же время ощущал близкое присутствие стен. Ко всему всё моё существо пробирал зной, будто за стеной бушевала геенна огненная. Удивительно, но мои глаза могли различать оттенки черноты, и я узрел перед собой дверь. «Открой!» — приказал мне глас, звучащий без звука. Я убоялся и помотал головой. Думается, хозяин гласа не привык к непослушанию. Меня обдало волной нового жара, и от воспоминания о предыдущем зное повеяло прохладой. Выйди из оазиса в полуденную пустыню, и ты поймёшь мои ощущения.

Купец дождался кивка Абдура-ибн-Калыма и продолжил:

— Голос гремел всё сильней: «Встань на мой путь! Я — тот, кому подвластна смешная ворожба, заклявшая твоё узилище! Стань моим верным слугой, и я сделаю тебя повелителем тысяч!» На мгновение в чистые воды моих помыслов заплыла хищная рыба гордыни. Я шагнул к двери, коснулся её рукой, но сейчас же отдёрнул, ибо тьму, сгустившуюся над моей душой, вспорол яркий луч совести. «Прости, неведомый и всесильный дэв, — сказал я, не открывая рта. — Видит небо, я далеко не праведник, только всё же стараюсь водить свой караван дорогами истины». Ярость и пыл ответа чуть не сжёг моё существо: «Ты жестоко раскаешься, раб! Изыди!» В тот же миг я очнулся в страшном смятении чувств, потный, будто работал в горячей шахте, и силился уснуть час или два. Сердце стучало, словно кузнечный молот, слёзы текли из глаз. Я скорбел о милом Хусейнобаде и корил себя за страсть наживы...

Персиянцы смотрели друг на друга, потом Торгаши-Керим спросил:

— Правильно ли я отверг посулы и угрозы злобного дэва?

— Это просто сон, — улыбнулся тонколицый Абдур-ибн-Калым и уставился на свои ладони, покоящиеся на коленях. — Но ты поступил верно, хозяин.

Глава вторая, в коей младший брат попадает в опасную трясину, а старшему достаётся куда круче

Наезжал Егорий на стадо звериное, На стадо звериное, на рыскучее: Нельзя было Егорию проехати, Нельзя было подумати.

Апокрифическая былина «Егорий Храбрый»

Демобилизованный ефрейтор Егор Васильевич Емельянов девятнадцати годков отроду, невзирая на исполинскую силищу и многочисленные победы над супостатами, всё же был ещё пацан пацаном. Настоящий мужчина, если уж признаться откровенно, в душе остаётся мальчиком до самой пенсии.

До расставания Егор плыл, куда потянет Иван, сейчас настало время самостоятельных решений. Ефрейтор отнюдь не был безмозглым хвостом Старшого, просто именно в этом мире брат ориентировался и поступал значительно успешнее, чем он.

Двигаясь на юго-восток, Егор миновал пару деревень, перебрался вброд через несколько речушек. На дорогу до Отрезанского княжества парень потратил три дня. Погода была по-прежнему жаркой, но по ночам ефрейтору, как и Старшому, добрую службу служил плащ из куницы. В отличие от Ивана Емельянов-младший не боялся спать в лесу, потому что его охранял неутомимый колобок, готовый разбудить при первых признаках опасности.

От Хлеборобота вообще была сплошная радость: он и сигнализацией служил, и скуку развеивал разговорами да побасенками.

В Отрезанском княжестве сначала царило лиственное редколесье, потом начался густой бор, соответствующий российской Мещёре. Впрочем, Егор этой подробности не знал. Наткнувшись на затерянную в лесах охотничью деревеньку, жители которой ходили на пушного зверя, оленя и дичь, ефрейтор уточнил дорогу к болотам. Мужики-добытчики посмотрели на гостя, как на слабоумного, но промолчали.

— Я Ерепня ищу, — виновато пояснил Егор, прочитав в глазах охотников свой диагноз.

— Чур меня, чур! — призвали в помощь пращуров мужики и поспешили скрыться в домах.

Пожав здоровенными плечами, дембель поехал дальше.

Углубившись в дебри, он чуть не переломал ноги кобылке-тяжеловозу. Здесь же встретил медведя.

Зверь сидел совсем как человек, сгорбившись и положив переднюю лапу на колено задней. Вид у него был удручённый и растерянный, будто он думал: «Ну что за осень такая? Где зима-то?»

Увидев конника, медведь нехотя поднялся.

Егор не заробел. Он полностью восстановил силы после болезни, в чём убеждался каждое утро, занимаясь гимнастикой. Фактически парень был абсолютно уверен, что поборет огромного медведя и не вспотеет. Лошадь прянула ушами, но, почуяв спокойствие наездника, решила не дёргаться.

Несколько секунд ефрейтор и зверь глядели друг другу в глаза. Потом мишка махнул лапой, дескать, а ну тебя, и ушёл куда-то за бурелом.

— И почему это животные разумнее человека? — Емельянов-младший усмехнулся, вспомнив, что в похожей ситуации многие люди почему-то норовили втянуть его в драку.

К вечеру четвёртого дня начались болота. Егор объезжал озерца и камышовые заросли, гадая, где можно найти пресловутого Ерепня.

Воображение рисовало этакого замшелого лешего, похожего на обрубок дубового ствола, с ветками-руками да корнями-ножищами. Настораживало имя. Видимо, Ерепень слыл любителем повыпендриваться и посвоевольничать. С таким не забалуешь. Лешие ведь способны и заморочить, заблудить путника.

— На самом деле лешака можно вызвать, — поделился знаниями колобок. — Покричи его, только повежливее.

Дембель принялся орать, всё яснее понимая, что ищет иголку в стоге сена. Не дожидаясь темноты, разбил лагерь в сухом пролеске.

Неестественное потепление, вызванное Злодием Худичем, свело природу с ума. Ноябрьские комары роились вокруг Егорова костра, в лицо лез наглый гнус, а в ближайшем затянутом тиной пруду квакали сотни лягушек, вошедшие в неурочный брачный период.

Флегматичная каурка обмахивалась длинным хвостом и жалась ближе к дыму, хотя и чихала. Колобок рекомендовал найти полыни и бросить в костёр. Дембель осмотрел окрестности. Полыни не было. Зато перед самым закатом подул ветер, и мошкару с комарьём прибило к траве.

Егор отправился к озерцу умыться и случайно услышал голос. Кто-то рассказывал сказку:

— Жила-была принцесса-лягушка в грязном болоте. И захотела она замуж. Вышла в чисто поле, выстрелила из лука. Попала стрела к Ивану-царевичу. «Женись на мне, Иван-царевич! — и прыг ему на руки. — Дай-ка я тебя поцелую». Поцеловались, закрутило их, ударился Иван-Царевич оземь и обернулся царевичем-лягухом. И жили они недолго и несчастливо, зато быстро отмучались в один день. Жаба задавила.

Аккуратно раздвинув сухостой, парень увидел большую лягушку, сидевшую на камне. Перед ней из мутной воды торчали мордашки головастиков. Мелюзга заметила дембеля и ринулась на глубину. Рассказчица повернулась к Егору, возмущённо квакнула: «Подслушивать нехорошо!» и бултыхнулась в воду.

Наверное, она долго тренировалась, потому что поднятые ею обильные брызги прилетели точно в лицо воронежца. Оставалось лишь утереться.

— Отрыв башки, — прокомментировал Егор.

Утром парню повезло. За следующим прудом обнаружилась старая дорога. На высохшем дереве висел полуистлевший указатель: «До Ерепня рукой подать».

Через полчаса дорога исчезла, уступив место болоту. Ефрейтор направил тяжеловоза в воду. Было неглубоко. Добравшись до ряда криво торчащих деревьев-гнилушек, Егор очутился на большой почти сухой поляне, в центре которой было круглое озерцо, где цвели поразительной красоты лилии. Здоровенные, пахучие, они качались без всякого ветра. Ефрейтор спрыгнул с лошади, дотянулся до ближайшего бутона, тот ответил тихим звоном. С фиолетовых лепестков поднялась какая-то пудра и осела на воду.

Аромат успокаивал, захотелось посидеть на бережку, но парень решил не терять времени даром и двинулся вперёд. Он продрался сквозь старый камыш, ведя тяжеловоза под уздцы, и попал на затопленное пространство. Было по щиколотку. Не желая топтаться по воде, Егор раздражённо проговорил:

— И где же искать этого Ерепня?

На поверхности болотной жижи появился пузырёк воздуха, стал расти, вымахав до полусферы метрового радиуса. Ефрейтор Емеля увидел в мутной плёнке своё расплывчатое отражение, а затем пузырь лопнул, забрызгав форму и лицо Егора.

Стерев торфяную грязь рукавом, дембель узрел на поверхности болота компьютер. Простой, бытовой. Монитор на десктопе. Ни клавиатуры, ни мыши. Коричневая жижа стекала с него вязкими волнами. Из всех щелей сочилась рыжая вода.

Когда монитор мигнул и на нём проступила картинка, Емельянов-младший ошалел полностью. Брови, глаза, острый нос, рот... Схематичный лик, похожий на смайлик или детский рисунок.

Лик ожил — демонически нахмурил брови, прищурился, уголки чёрточки-рта загнулись вниз.

— Гмык-гмык, буль-буль! — услышал Егор.

Потом из решёток, находящихся на передней панели монитора, выплеснулась вода, ещё раз булькнуло, и зазвучал скрипучий механический голос, не скрывающий раздражения:

— Чего тебе, человече? Почто потревожил?

— Ерепня ищу. — Обалдевший дембель не сразу понял, насколько абсурдно выглядит со стороны разговор с болотным компьютером.

— На кой он тебе?

— Помощь требуется.

— Нажми эф-один, — сказал компьютер, и смайлик на мониторе заулыбался.

— Очень смешно, — буркнул Егор.

— Ладно, не дуйся, здоровяк. Я и есть Ерепень. А если совсем правильно, то Ерепентиум Первый.

Ефрейтор чуть не сел в камыш:

— Так ты что, из России?! Ну, из нашего мира, да? Как же ты тут очутился?

— Меня лешак похитил, — проскрипел Ерепентиум. — Они большие мастера красть были, лешие эти.

Егор принялся оглядываться:

— А сейчас они где?

— Извели их. За всякие опасные вещи из нашего мира. Мой-то до последнего меня прятал. Я тогда ещё неразумный был. Камень на сто шестьдесят шесть мегагерц, винт на двадцать гигов. Монитор семнадцать дюймов, как видишь.

Емельянов-младший оценил некогда серый, а ныне грязного зелёного цвета ящик, показывающий «лицо» Ерепентиума. «Как эта рухлядь работает?» — в который раз удивился дембель.

— Люди добрались до лешего на этой поляне, — продолжил компьютер. — Три предательские заговорённые стрелы в спину. Он накрыл меня своим телом и утопил. Трудно поверить, но его живительная сила передалась мне. Я обрёл волю.

«Полный дурдом, — постановил Егор. — Он не заржавел, где-то берёт энергию и болтает, как живой... Наверное, цветочки с предыдущей поляны всё-таки галлюциногенные».

— Цветочки ни при чём, — заверил Ерепентиум, заставив дембеля содрогнуться. — Тор-р-р-р-р-р-р-р-р-р...

— Завис, — разочарованно констатировал парень.

Компьютер погасил монитор, крякнул, потом пикнул динамиком и пошла загрузка. Через три минуты, за которые дембель успел помолиться всем компьютерным богам о спасении души болотного ЭВМ, вновь зажглась схематичная мордашка.

— Кхе, бывает. Потому и Ерепентиум. На чём я остановился?.. — Здесь отчётливо похрустел жёсткий диск. — Вот. История событий... Да, цветочки ни при чём. Меня торф от ржавчины спас, недаром после войны через многие десятки лет в болотах находят идеально сохранившееся оружие. А я-то и вовсе магическая сущность. Из природы энергию беру, так и существую. Вон, как твой сфероидный спутник.

— Ты и мысли читаешь? — прошептал ефрейтор Емеля, подумав: «Песец мозгам, я сбрендил».

Монитор подмигнул, и вместо большого лица-смайлика появилась надпись: «Песец мозгам, я сбрендил».

Колобок захихикал, Егор внутренне запаниковал: кому хочется, чтобы копались в его мыслях? — а Ерепентиум строго произнёс:

— Нет, непечатные мысли я показывать не буду. Да и не мысли это были. Так, вопли.

Экран снова улыбнулся. Дембель постарался успокоиться, но в голове постоянно вспыхивали гениальные вопросы «Как же это?!» и «Ну, ни хрена же себе, а?».

— Природа, мужичок, — штука уникальная. Вокруг нас с тобой сплошные живительные токи, соки и прочие потоки. Всё в этой жизни соткано из информации. На мне скончался один из последних леших. Матрица его знаний волшебным образом прописалась в моей памяти. Я осознал себя личностью. Мне стало тесно, я научился запасать информацию в корнях деревьев, в системах, которые образуются дёрном, во льду, когда он есть. Я даже в торфе могу формировать ячейки.

— Одиноко, поди? — предположил ефрейтор.

— Как писал поэт, не ржавею, не скриплю, не плачу, — ответил Ерепентиум, заметно смягчаясь.

Воронежец вдруг загорелся надеждой:

— А связи с домом нету?

— У меня, представь себе, со всем миром связь. Не сразу, конечно, установилась. Как-никак, встроенный модем, только с оборванными проводами. Я про него и забыл, а через тридцать лет и три года вдруг, чу! — знание ко мне стало поступать извне. По проводу, в болотную тину опущенному. Стали мне весточки небумажные, а электронные слетаться со всех концов неведомого мира. Писали много. Люди разные, интересные: Дион, Ларссон, Круз, Джон Дик, Арабелла Админ, Клавдия Почечуйгород. Чаще неведому виагру предлагали, кто-то звал изучать американский английский язык, покупать жильё в Москве, а то и самому рассылками заняться. Ну, я всем отвечал честь по чести, благодарил, вежливо отказывался... Общение, оно ж и железяке приятственно. Потом пришла анонимная аглицкая депеша «Прочитай меня», а в ней хворь поганая!

«Вирус», — смекнул Егор.

— Проболел я год, не меньше. Вызвал бобра, он отгрыз провод. Осталась мне связь внутри Эрэфии и иногда за её пределами. С Бояндексом беседуем. Он как бы мой антипод. Я ожившая машина, а он омашиненный живчик.

Увальню-ефрейтору подумалось, что всякий одинокий человек и даже прибор, если его посетят, болтает без умолку, ибо накопилось.

— Ты прав, извини, — осёкся Ерепентиум, и парню сделалось стыдно.

— Это ты прости. Я не догоняю, как можно вызвать бобра и прочее...

— Ну, ты меня умиляешь! — В скрипе голосового генератора послышалась усмешка. — Вам, людям, свойственна иррациональная вера в чудеса и гибкость психологической подстройки. Прими правила игры. Ты в волшебном мире. Здесь всё живое связано незримыми каналами. Слыхал когда-нибудь об амазонском лесе?

— Ну, есть такой.

— «Ну, есть такой», — передразнил компьютер. — Амазонский лес, по некоторым исследованиям, является единым сверхорганизмом. Так это или нет, я не знаю. Но то, что вокруг нас с тобой, — точно единый сверхорганизм. Я это изучил изнутри. Здесь всё взаимосвязано — от жука, который сейчас ползёт по твоей левой штанине, до Рарожича, разговаривающего с княгиней Василисой.

Егор оторвал взгляд от чёрного усача, деловито взбирающегося по его ноге, и выдохнул:

— Так ты и про Рарожича знаешь?!

— Я много о чём знаю. И на твой мысленный вопрос о брате тоже могу ответить: всё у него хорошо. Он повидался с Баюном, теперь скачет на юг. Теперь давай обсудим то, за чем ты пришёл.

— Мне эти... молодильные яблоки надо.

— Молотильные?

— Угу, холодильные, блин, — съязвил дембель. — Молодильные. С омолаживающим эффектом.

— Есть и такие под луной, — поэтично ответил компьютер. — А почему я тебе должен пособлять?

— Я пытаюсь домой вернуться, — жалобно сказал Егор.

— Это туда, где моих братьев используют в качестве бездушных счётных машинок?

«Ну, вот, ерепениться начинает, — подумал парень. — Чем бы его пронять?»

— Ничем ты меня не проймёшь, бугай, — продолжил брюзжать компьютер, и дембель треснул себя по голове за неудачные мысли.

Последний жест Емельянова-младшего рассмешил Ерепентиума.

— Помогло?

— Был бы ты живым, я бы тебе в дыню врезал, — ровным голосом заявил воронежец.

— А я и есть живой, невежа!— Нейтрально-грязный экран покраснел, приняв разъярённое выражение смайлика. Из скобочки-рта выросли зубки. Десктоп затрясло.

Из сырой земли выскользнула пара корней и ловко оплела ноги Егора. Ещё несколько ловких плетей вылезли и замерли, словно кобры, готовящиеся к смертельному броску. Дембель порядком сдрейфил: это не с человеком или чудищем бороться. Лошадка почувствовала боязнь хозяина и отступила от кромки воды. Чтобы не сесть на мокрый мшаник, пришлось отпустить уздцы. Каурка скрылась за камышами, увозя молчуна Хлеборобота.

Тем временем Ерепентиум распалялся, доказывая, что лешие были ребятами поганенькими:

— Неблагодарный белковый юзер! Чтоб тебе пусто было! Чтоб у тебя FAT слетел! Был бы ты вежливым, я бы тебе запросто поведал бы, мол, растёт у нас, в Отрезанском княжестве, на самом его юге, чудесный яблоневый сад. Так нет же, мы царь зверей, венец интеллектуального развития, растудыть тебя в com-порт! И неважно, что сад охраняет женщина-богатырша. Ты её всё равно никогда не увидишь, ибо тут, в торфянничке, и останешься! Прощайся с ж-ж-ж-ж-ж-ж...

Стоило Ерепентиуму зависнуть, и корни, которые уже начали тянуть сопротивлявшегося Егора в мягкую землю, остановились, замерли, словно испугавшиеся змеи. Ефрейтор рванул что есть силы ногу, обрывая обвившее её древесное щупальце, потом высвободил вторую.

Выскочив из камыша, парень запрыгнул на тяжеловоза сзади, как на гимнастического коня, чуть не превратив колобка в оладышек. Стукнул каблуками в крутые лошадиные бока:

— Выноси, каурая!

Тяжеловоз стартанул с энтузиазмом скаковой кобылы. Комья торфа и брызги подлетали выше головы Егора, он свистел, то и дело оглядываясь, не опомнился ли злобный Ерепентиум.

Через две минуты начался кромешный ад. Ветви редких деревьев норовили зацепить и сбросить седока. Корневища, угрями выныривавшие из жижи, ловили мохнатые ноги лошади. Живность от птиц до последних гадюк да ужей кинулась наперехват.

— Твою ма-а-ать!!! — вопил ефрейтор Емеля, колобок тоже верещал нечто некультурное.

Отмахиваясь саблей от бесстрашно кидающихся на голову сычей и куликов, Емельянов-младший ухитрялся отхватывать особо толстые корни, тянувшиеся к ногам тяжеловоза.

Потом лошадь провалилась по шею в воду, но, на счастье ефрейтора, это была не трясина. Здесь пришлось отбиваться от назойливых змей. Одна куснула-таки парня в бок. По жёлтому «воротнику» на шее Егор понял, что это был уж.

Каурка выбралась на твёрдый участок, гонка возобновилась. Несколько раз воронежец чуть не вылетел из седла, однако сегодня ему чертовски везло.

Через полкилометра болотные атаки на улепётывавшего дембеля ослабли, ещё через сотню метров ад прекратился вовсе. Емельянов-младший предпочёл не останавливаться.

Когда же, проскакав мокрым и грязным около часа, он сделал привал, то первым делом нащупал золотой ключ в нагрудном кармане и прошептал:

— А ведь пруха!

Потом были костёр, растирания, бег, приведение лошади в порядок и обильная трапеза, подчистившая почти весь запас.

Каравай, к которому грязь, похоже, не липла в принципе, задумчиво катался окрест, потом нарисовался к костру и глубокомысленно изрёк:

— И почему это все мерзавцы сначала расскажут, что делать, а уже после приступают к убиению врага?

— А ты чего это при Ерепентиуме как в рот воды набрал? — поинтересовался Егор.

— Мы с ним без слов общались, — пояснил колобок. — Потрясающая сущность! Он укоренился в Яви, пронизав все её слои. Этим Ерепень напоминает легендарное Мировое Дерево, коему поклоняются или поклонялись раньше все народы. Что бы ни произошло — он обязательный свидетель. Вот чего я действительно не понимаю, так это того, как он запоминает всё подряд в таких объёмах. Считай, он получает ежемгновенные слепки всего мира. Где он их хранит? Загадка!

— Ну, архивирует, наверное. — Ефрейтора не слишком занимал информационный парадокс Ерепентиума.

— Хорошо, что он может бузить только у себя дома, — разглагольствовал Хлеборобот. — Иначе не ушли бы.

Тут каравай, естественно, был прав.

***

Старший сержант Иван Васильевич Емельянов чётко следовал инструкциям Баюна и держал курс на юго-запад. Пару дней он ехал абсолютно без приключений, благо, кругом был дремучий лес. Ни зверьё, ни люди не докучали витязю, лишь погодка слегка испортилась — небо стало заволакивать облачной пеленой.

Дембель прикинул, и у него получилось, что погода меняется вполне логично. Неестественная жара привела к большим испарениям речных и озёрных вод, влага стала скапливаться над землёй, вот тебе и дымка. Если Иван что-то понимал в природоведении, то вскоре следовало ожидать дождей.

Пока же стало чуть прохладнее, но температура царила воистину летняя.

Испытывавший скуку Старшой то и дело включал радио. Правда, он не мог долго выдерживать напор маразма, исторгавшегося из громкоговорителя.

— В эфире — программа «Скандалы недели», — провопил противный голос, то ли мужской, то ли женский. — Слушайте в сегодняшней передаче. Дед Мазай и зайцы. Интервью с самым пожилым рязанским кондуктором. — Здесь коротко бабахнула музыка. — Роман Чукчелович натёр кровавые мозоли, пересчитывая своё состояние для журнала «Форбс». — Снова жахнула фанфарная отбивка. — Смех сквозь слезы. Проблемы сидения на канцелярской кнопке. — Врезало очередное «Па-бам!!!». — И, наконец, согласно опросам, большинство секретарш до сих пор путают понятия IQ и ICQ.

Слушать этот бред в подробностях Ивану не захотелось.

Иной раз в неведомой студии случалось интервью:

— У нас в гостях Пётр Иванович Бабло... Знали бы вы, дорогие слушатели, сколько ему пришлось отстегнуть нам своих тёзок, чтобы попасть в эфир!.. Пётр Иванович, скажите...

Дембель выключал приёмник, не дожидаясь разговора.

Но чаще всего радио транслировало песни. Их было много, одна глупей другой, и Старшой с ужасом заметил, что некоторые особо навязчивые мелодии и слова стали крутиться в его голове, как их ни прогоняй.

Верхом маразма стал услышанный парнем кусок концерта по заявкам:

— Егор Емельянов передаёт близнецу Ивану пламенный привет и в знак того, что у него всё нормально, просит нас поставить песню «Ништяк, браток».

Ни Старшой, ни ефрейтор не являлись фанатами шансона, и Иван серьёзно обеспокоился: не попал ли младший в очередную каталажку? Впрочем, песня оказалась оптимистической.

Удручало полнейшее непопадание откровений радио в ход событий. Дембель постоянно вспоминал о сожжённой газете, которая помогала ему пророчествами. «Альпинист» упорно не шёл на сотрудничество. Воронежец почти уверился в бесполезности приёмника, но не торопился выкидывать сумасшедший прибор.

Если в начале путешествия Иван спал вполглаза, опасаясь ночного нападения, то день ото дня он проявлял всё большую беспечность. Да и можно ли всё время быть начеку? Свежайший ароматный воздух способствовал здоровому глубокому сну.

Однажды ночью такой сон был нарушен громким сообщением:

— Экстренная новость! Криминальный беспредел продолжается. Наскоро спрятанное жирное тело обнаружено в утёсах! Повторяем...

Старшой вскочил на ноги раньше, чем проснулся. Откуда вещает тревожный баритон?! Ответ обескураживал: из-за походного мешка, где вечером Иван оставил радио.

Оно работало! Оно предупреждало об опасности!

— Буря? — пробормотал дембель. — Скоро грянет буря?

Кругом было тихо, пламя костра поднималось строго вверх. Никаких порывов. Небо тёмное, но без предчувствия дождя.

Жеребец, привязанный чуть в стороне от стоянки, всхрапнул и затопал копытами. Старшой наклонился, вынул из-под мехового плаща прихваченную из Мозгвы сабельку. Она была не такая богатая, как подаренная Торгаши-Керимом Егору, так ведь не на конкурс красоты выбиралась...

— Положь оружие, витязь, — донёсся из темноты твёрдый негромкий голос, делая долгие паузы между словами. — У нас тут лук.

«Не один, значит. Чёрт, маячу тут, как дурак, на свету», — с досадой подумал Иван, бросая саблю на плащ.

— Ты к костру-то присаживайся, да чтоб руки видать было, — продолжал командовать голос, и в долгой расстановке фраз чудился некий акцент.

— Да ладно, выходи, я мирный, — хмуро сказал Старшой, опускаясь перед огнём.

— Ага, сей же час, ищи юродивого. — В ночи раздалось хихиканье. — Где второй-то?

— Какой второй? — не понял дембель, он был подавлен тем, что его застали врасплох.

— Ну, громкий такой. Явно не ты. Про утёсы что-то.

Честно признаться, Иван находился в глубочайшем ступоре. Воронежец перепугался. Пожалуй, он впервые осознал, насколько он уязвим без Егора. Урок выдался жестоким — невидимый лучник мог запросто остановить путешествие Старшого на полдороги. Навсегда. А мы, как известно, все слишком молоды, чтобы умирать. Тем более, столь бесславно, по беспечности.

— Это конь говорил, — на автомате соврал Иван.

— Издеваешься? — в вопросе прозвучало раздражение.

Парень почти ощутил, как в грудь впивается калёная стрела. В кровь попала солидная порция адреналина, и дембель очнулся:

— А что? Типичный богатырский скакун. Верный друг и советчик.

— Пусть что-нибудь скажет.

— Он тебе не попугай просто так болтать, — огрызнулся Старшой.

— Эй, конь! Будешь молчать, я твоего хозяина застрелю.

Жеребец вновь всхрапнул, чувствуя на себе внимание чужака. Тот истолковал реакцию скакуна по-своему:

— Не очень-то вы дружны, как я посмотрю.

— Случается, что ссоримся, — пожал плечами Иван.

— Ты кто таков есть-то?

— А ты?

— Хм, у кого лук?

— А у кого доблесть в глаза врага глядеть? — произнёс дембель и удивлённо подумал: «Во, я отмочил!»

— Борзо, но справедливо, — согласился голос.

На свет костра выступили трое: человек с луком, одетый побогаче пары детин, стоявших по сторонам. Лучнику было лет тридцать. Одевался он в кожаные штаны да рубаху с нашитыми медными пластинами. На покрытом затейливым узором поясе висел меч. Лицо незнакомца было угловатым, тонким, белобрысые волосы беспорядочно топорщились.

Здоровяки помахивали топорами и буквально пожирали Ивана чёрными бешеными глазами. Одежда была похожа на боевые шмотки лучника, но пластины выглядели хуже. Ни чеканки, ни узорочья. На головах — рогатые шлемы. Из-под них вились тёмные лохмы.

«Викинги?!» — обалдел Старшой.

Визитёры тоже оценили воронежца. Дембельская форма произвела должное впечатление.

— Так кто ты? — переспросил белобрысый.

Вдохновлённый страхом парень среагировал мгновенно:

— Я — князь Иван... Задольский.

Очень кстати на ум пришёл заброшенный край, откуда начались здешние мытарства Емельяновых. Там сроду не было княжеств, потому что место считалось диким, а то и гиблым.

После объявления титула во взглядах викингов существенно добавилось уважения. Белобрысый глянул на спутников, повернувшись к Старшому в профиль. Дембель засёк странную форму уха — оно чуть заострялось в верхней части. «Эльф?!» — мысленно воскликнул Иван.

— Отчего же высокородный конунг путешествует в одиночестве? — поинтересовался настырный лучник.

— Охотился и заблудился, — не моргнув глазом, выдал распространённую сказочную версию парень.

Как ни странно, эта глупость вполне удовлетворила северян.

— Я — Эльфенсон Патлатый, младший конунг всех кочеврягов. Как ты понимаешь, предок моего рода — сам Слондр Стриженый.

Старшой припомнил, что Слондр являлся одним из двух легендарных основателей Тянитолкаева. Тамошняя партия слонов назвалась тоже в честь Стриженого конунга. Кочевряги слыли суровыми воинами и жестокими морскими грабителями. Свидание с остроухим потомком Слондра ничего приятного не сулило.

Эльфенсон подтвердил худшие опасения Ивана:

— Раз ты один, конунг далёкого Задолья, а нас трое, то, по законам вольных кочеврягов, твоё скудное имущество переходит к нам. Ты можешь оказать нам сопротивление, тогда мне всё-таки придётся поупражняться в стрельбе из лука. Выбирай: глупая доблесть или мудрая трусость?

Здоровяки лыбились, демонстрируя щербатые оскалы. Белобрысый тоже был доволен собой.

— А сами-то вы что тут делаете? — спросил Старшой, чтобы потянуть время.

— Охотимся. Неподалёку река, где нас ждёт струг. Хочешь стать нашим гостем? Клянусь Иггдрасилем[1], за тебя щедро заплатят на невольничьем рынке.

Троица расхохоталась.

— Ты поступаешь несправедливо, — промолвил дембель, ощущая несвойственную себе ярость. В эти мгновения Эльфенсон Патлатый стал первейшим врагом Ивана.

— Эх, людишки Эрэфии, — покровительственно протянул конунг. — Привыкли взывать к своей Правде. А Правда проста: тот прав, кто сильнее. Саблю тоже отдашь.

— Забирайте, — сказал дембель, отступая от костра.

Один из громил собрал его вещи, второй взвалил седло на гнедка, белобрысый плюнул себе под ноги:

— Ты плохой конунг. За говорящего коня я бы дрался до смерти.

Грабители скрылись в темноте.

Воронежец осмотрел полянку. Ни коня, ни плаща, ни сабли, ни мешка с припасами, картой да деньгами. Лишь сумасшедший «Альпинист», не замеченный кочеврягом-верзилой.

— Да я богач, — пробормотал опозоренный парень.

В следующий миг им овладела нечеловеческая ярость. Блондинчик обязательно будет наказан. Позже, конечно. Сейчас важно закончить миссию по сбору ингредиентов.

Как же легко три дикаря-северянина грабанули посрамителя Злодия Худича, победителя Соловья-Разбойника, грозу всех дев! Стыд, конечно, не дым, но глаза почему-то слезились.

Самопровозглашённый князь Иван Задольский просидел до утра, подкладывая в костёр ветки. Когда небо начало светлеть, Старшой подхватил ненавистное радио и отправился в Дверь.

***

Несколько дней из головы Абдур-ибн-Калыма не шёл рассказ хозяина о сновидении.

Учётчик и советник купца не меньше Торгаши-Керима хотел освободиться из коварного Крупного Оптовища. Хотя, казалось бы, зачем?

К неполным шестидесяти у него не было семьи. В юности, когда он поступил на службу к отцу Торгаши, учётчик женился, но вскоре прогнал жену, ибо её женский разум пребывал в садах беспечности, а ненасытные щупальца праздных желаний выуживали динарии из кошелька Абдура с непростительной скоростью.

Он призвал супругу обуть скромные туфли рачительности, на что получил ответ: «Я выходила за помощника купца не для того, чтобы вести быт дервиша». Учётчик вспыхнул: «Отправляйся в дом отца!»

С тех пор Абдур-ибн-Калым не искал спутниц жизни, предпочитая изредка наведываться к порочным женщинам. К тем, что подешевле.

В родном Хусейнобаде помощника купца ждал большой богатый дом и немаленькое богатство, за которым следовало присматривать. Абдур испытывал подлинные страдания, когда оставлял столицу Персиянии на несколько месяцев, ведь с накопленным состоянием могло произойти недоброе.

Интересно, что учётчик не стремился отделиться от Торгаши и начать своё дело. Во-первых, лучше синица в руках, тем более, весьма жирная синица. Во-вторых, ему не нравились риск и необходимость совершать затраты. Когда ты работаешь на хозяина, все расходы несёт он.

Трудно объяснить, каким образом такая мелочная скупость ослепляет вовсе не глупых людей. Остаётся лишь смириться с этим фактом.

Абдур-ибн-Калым, изнывающий от невозможности вернуться в Хусейнобад к своим динариям, каждый вечер прикидывал, что он ответил бы чёрному духу из сна Торгаши-Керима, и неизменно приходил к выводу: «Я бы поторговался».

И судьба дала учётчику шанс. В душную ночь, когда не спасали открытые настежь окна, помощник купца долго ворочался без сна и, стоило ему провалиться в дрёму, очутился в месте, где царила кромешная тьма.

Здесь всё было так, как описывал Торгаши-Керим. Жар Пекла, казалось, прожаривал потроха худого Абдура, седые волосы того и гляди могли вспыхнуть. Из-за двери раздался зов, и ликующий учётчик распахнул её, не колеблясь ни секунды.

В проёме высился чёрный дэв со змеиным хвостом.

— Покорись моей воле, и я осыплю тебя златом, — пророкотало в голове персиянца.

Абдур-ибн-Калым потёр потные руки:

— Хотелось бы уговориться точнее...

Дэв засмеялся, обдавая учётчика волнами адского жара:

— То речь не сосунка, а делового человека! Я сильно удивлюсь, если ты останешься разочарованным.

[1] Иггдрасиль — Мировое Дерево скандинавов, мифический ясень, являющийся основой мира.

Глава третья, в коей Егор ведёт себя, как отчаянный рыцарь, а Иван отдаёт последнее

Если вы дурак и ничего не помните, то заведите себе записную книжку, вот такую, как у меня.

Безвестный офицер

Переночевав в лесу, Емельянов-младший и колобок взяли курс на юг.

Егор, качаясь в седле каурки, вспоминал свой сегодняшний сон.

А снилась ему армия. Капитан Барсуков, человек мифической тупости (какое подразделение обходится без этих ангелов мщения здравому смыслу?), проводил инструктаж на случай ядерной войны.

— Солдаты! Слушайте внимательно, потом буду спрашивать, — громыхал он, вышагивая утиной походкой в узком помещении, где находилась пресловутая «красная кнопка».

Егор никогда не был наяву в таком диспетчерском пункте, но воображение заполнило его сон мигающими огонёчками, здоровенными пультами, обсыпанными тумблерами и кнопками, а также здоровенной, в целую стену, картой мира, наподобие той, что установлена в ЦУПе.

Что делал его взвод в совершенно засекреченном месте, ефрейтор не понимал. Да-с, простые охранники у «красной кнопки». Сон есть сон.

— Итак, мы находимся, ёшта, практически на главном ядерном объекте страны. На острие, так сказать, Армагеддона. Здесь вы отдадите свой неоплатный долг Родине! — Капитан Барсуков остановился, вытащил из кармана замызганную бумажку. — Именно отсюда рядовые пишут письма домой вроде этого: «Дорогие папа и мама. Я живу хорошо, просто замечательно. А здоровье у меня не важное: то лапы ломит, то хвост отваливается», ну, и так далее.

Егору и его сослуживцам стало жутко. Лишь Иван беспечно глазел по сторонам. Емельянов-младший знал, что везучий хитрец обманет и радиацию.

Убрав трагическое письмо, капитан постучал холёным пальцем по большой красной кнопке, торчащей в центре пульта:

— Вот она, кнопусечка. Нажмёшь её — и пиндык Америке. Поэтому никогда её что? Не нажимайте!

Стоило Барсукову коснуться запретной кнопки, и карта ожила. За Уральскими горами вспыхнул красный огонёк, замигал, и с медленной неотвратимостью стал двигаться над Россией, вторгся на территорию Европы, вальяжно пересёк Атлантику и ярким салютом разлетелся над Соединёнными Штатами Америки.

Жёлтая территория США побледнела и уступила место синей глади мирового океана.

Всё это время командир нёс наставительную околесицу, испытывая явное вдохновение.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться! — помимо воли вырвалось у Егора.

На одутловатом щетинистом лице Барсукова проступило адское недовольство:

— Ну, ёшта!

— А что у вас с картой?

Командир обернулся и аж присел:

— Ё-моё! Хрен с ней, с картой. Вот что теперь с Америкой?

На этом трагическом для миллионов штатовцев моменте сон Егора оборвался. Теперь, рассекая утренний туман мужественным лицом, ефрейтор думал о доме. Армейские грёзы неумолимо напомнили о том, что в Воронеже ждёт мать...

— Не кручинься, богатырь! — подбодрил его Хлеборобот. — Мы от Ерепня ушли, а от остальных врагов и подавно укатимся.

Болтовня колобка утешала слабо, дембель несколько часов предавался упадническим настроениям, благо, погодка способствовала. Пасмурное небо с низко висящим маревом, густой, пахнущий застоялой водой туман... Дорога, на которую выбрался тяжеловоз, терялась в молочном паре уже через десяток метров. Тишина стояла непередаваемая — ни тебе птиц, ни людей.

Лишь к полудню подул слабый ветер, и туман чуть-чуть поредел. Ещё через час вдалеке замаячила столица княжества.

Во время оно, в дни Шайтан-орды, всяк кочевник, лезший на Мозгву, своим долгом почитал сжечь Отрезань. Она потому и Отрезань, что задумывалась как форпост, отрезающий басурмана от великого княжества Мозговского. Но разумность затеи, по древнему рассейскому обычаю, проиграла глупости воплощения. Собираемые на постройку каменной крепости средства успешно разворовывались, и вместо неприступных стен отрезанцы возводили деревянный городище. Зато мостили центральные улицы булыжником и устраивали фонтаны не хуже бахчисарайских, да вот на второстепенных улицах безраздельно царила грязь с большими лужами. В дождливые сезоны Отрезань становилась подлинной рассейской Венецией.

Стыдно признавать, только первая стройка длилась около века, многократно прерывалась массовыми запоями зодчих да рабочих, недостачами из-за хищений дерева, смертями ответственных лиц. Общее разгильдяйство достигало небывалого уровня, и криво сложенные башни рассыпались на брёвна, поставленные на болотистом грунте строения давали осадку по самую крышу, в стенах обнаруживались щели ширины «проходи, гостем будешь».

Первая волна ордынцев почти не задержалась, спалив Отрезань до последней ложки, которая, естественно, тоже была деревянной. Стены и дома восстановили. Новую утварь выстругали. И так после каждого набега. Благо, княжество всегда славилось отличными лесами.

Каждый здешний мужик носил за поясом топор, отчего остальные рассеяне звали отрезанцев косопузыми. Местные любили предаваться безделию пьянственному и ничегонеделанью праздному. Отношение к собственному городу сделало отрезанцев вечными временщиками. Зачем каждодневно трудиться, если завтра придёт мангало-тартарин и спалит созданное? Мы уж лучше потом один раз поработаем, чем постоянно вкалывать.

Но сражались примерно, хотя и обречены были на неравный бой. Над вратами Отрезани по сей день висел щит с девизом: «Я-де Русь, потому что дерусь!»

Подъехавший к городу Егор оценил надпись по достоинству.

— Куды едешь? — спросил чахлый охранничек, поставленный к воротам, видимо, для проформы.

— Туда. — Ефрейтор Емеля махнул на юг, который был за Отрезанью.

— Проезжай. — Щуплый дядечка с копьём удовлетворился, даже не взглянув на колобка.

Дембель попал за стену и обалдел от обилия того, что в наше время называется социальной рекламой, а чуть раньше именовалось пропагандой да наглядной агитацией. Большие щиты, висящие на домах и торчащие возле дорог, призывали, остерегали, сообщали, возмущались и совершали прочие сильные поступки:

«Люби свой город, и стар, и молод!»

«Не лузгай семечек прилюдно, не плюйся кожурой верблюдно!»

«Отрезань — родина великого леля Осени!»

«Мангало-тартарин не пройдёт!»

«Посольству Отрезани требуются грибы с глазами, а то на слово никто не верит».

«Пастух, береги огороды соседския. За козла — ответишь!»

«Хороший степняк — мёртвый степняк».

«Задумки князя — победа Эрэфии!»

Был также указатель «В Мозгву! В Мозгву! Работать!», но ещё больше впечатляла горящая синим пламенем надпись: «Прячьте лучины да кресала от отроков неразумных!»

Отрезанцы, а особенно дородные отрезанки, фланировали по улицам чётко посредине, будто не было встречных прохожих. Когда же две такие барышни сходились, то дорогу уступала менее наглая, либо сторонились обе. Далее случался обязательный обмен репликами:

— Расшеперилась, кошёлка!

— Дома сиди, жирдяйка!

Здесь не было принято спешить, и Егор измучился, еле-еле топчась по изрытым колеями улицам. В центре, где всё замостили булыжником, движение более-менее оживало, но и тут следовало аккуратно объезжать практически никогда не пересыхающие лужи.

В центре города, только всё равно как-то наособицу, возвышался кремль, окружённый крутым валом и деревянной стеной. Видимо, здешний князь рассчитывал удержать свой терем, даже если падёт весь град. Либо прятался от граждан, некоторые из которых имели внешность отъявленных висельников, так что немудрено.

Зато девки были одна красивее другой, а третья и вовсе Мисс Вселенная.

Ефрейтору понравилось, что Отрезань оказалась весьма зелёным городом, если так можно говорить осенью. Повсюду стояли сады, вдоль улиц росли деревья, правда, почти облетевшие.

Посреди этого медленно утопающего в бескрайнем тумане хоровода тополей, домов и прохожих случилось происшествие, вернувшее Егора к нормальному течению времени.

Впереди, метрах в пятидесяти, катилась бричка. Возница-бородач подгонял пару чалых пегих лошадок, пассажиркой сидела какая-то дамочка, ефрейтор не смог её разглядеть из-за расстояния и тумана.

Вдруг из подворотни выскочили уже знакомые Емельянову-младшему мешочники. Теперь они действовали без свиста и улюлюканья, и на тихой безлюдной улочке это было идеальной тактикой.

В мгновение ока рядом с ямщиком очутились двое с кинжалами, ещё пара разбойников заскочила к женщине, третья двойка остановила кобылок.

Егор подзадорил тяжеловоза и бросился на выручку незнакомке.

— Что случилось? — Колобок не видел происшедшего, мешали голова и шея лошадки.

— Сейчас здесь будет основательная драка с обязательным нанесением телесных повреждений различной степени тяжести, — пообещал дембель, вытягивая саблю из ножен.

— Чего?!

— Месилово!

Коты в мешках заметили скачущего к ним богатыря. В Егора полетели ножи. Один он отразил клинком, второй задел его плечо, ещё два просто пролетели мимо. Сидевшие с пленницей бандиты привстали и метнули ещё по ножу. На этот раз ефрейтор не смог отбить атаку, но, к ужасу разбойников, оба снаряда попросту отскочили от богатырской груди.

Нападавших взяла оторопь.

— Ходу, братцы! — крикнул главарь.

Лиходеи нырнули в подворотни, один из них потащил за собой дамочку за руку.

— Брось! Не до неё!

Мешочник исполнил команду буквально — оттолкнул пленницу, еле скатившуюся с брички и топавшую каблучками по мостовой. Девушка — а подъезжающий Егор уже видел, что это не бабушка — упала на камни, пачкая белое платье в грязи.

— Держи воров! — верещал на всю Отрезань Хлеборобот.

Холщовые коты растворились в тёмном тумане боковых улочек. Остались Егор, колобок, плачущая на дороге девушка и бородатый извозчик на облучке. Мужик держался за бок, пальцы были испачканы в крови.

— Жив, борода? — спросил каравай.

— Кажись, просто царапнули.

Егор спешился, склонился над обиженной разбойниками девицей, стараясь не пялиться на стройные ножки, и даже поправил задравшееся платье.

Девушка отняла личико от ладошек, и ефрейтор Емеля мгновенно влюбился. Ну, точнее, не влюбился, а почувствовал некую болезненную страсть, кою очень часто испытывают молодые люди к очень красивым девушкам.

Огненно-рыжие волосы, приятное личико, веснушки, а возле рта — родинка. Егор потерялся в светлых, но на редкость глубоких глазах спасённой путницы, и лишь колобок вернул дембеля в сознание:

— Не стой истуканом, помоги сударыне!

— А, чёрт! — спохватился ефрейтор и ловко поднял девушку на руки.

Она и охнуть не успела, потом спохватилась:

— Спасибо тебе, добрый молодец! Оборонил!

— Да я чё, я ничё, — засмущался богатырь, ощущая, как горят его щёки. — Только я чё-то не пойму, чё им надо было?

Девица утёрла рукавом последние слёзы и кокетливо улыбнулась:

— Ты меня на ноги поставь, будь другом.

От смущения Егор чуть не уронил рыжую наземь. Поставил.

— Это ради виры, — подал голос извозчик. — Лихой люд измыслил подлое дело — воруют детей купеческих, а от родителей требуют денег. У нас за последнюю седмицу это, почитай, третье нападение было. Кабы не ты, витязь, пришлось бы Драгомилу Реализаровичу раскошелиться.

— Нишкни, балабол! — нахмурила светлые брови купеческая дочка. — Батюшка говорит: деньги — навоз, нынче нет, а завтра воз. А вот позора девичьего не обобралась бы, пока тятя из путешествия не вернулся бы! Как тебя зовут, спаситель ты мой могучий?

— Егор.

— А я Милонега. Странствуешь?

— Можно и так сказать. На юг еду.

— Тогда будь нашим гостем!

Ефрейтор прикинул, что ночевать всё равно где-то надо, а уж если как-нибудь столковаться с Милонегой Драгомиловной, то вообще будет здорово. И купец очень кстати в отъезде.

— Только я завтра того, уеду.

— Жаль! — пылко воскликнула девушка, дотронулась до дембельского плеча, и Егора как током ударило. — Тебе у нас понравится.

«Многообещающе!» — отметил Емельянов-младший, похлопывая лежащий в кармане счастливый золотой ключ.

— А это кто? — Милонега заметила колобка.

— Хлеборобот я, — буркнул каравай. — Я думал, вы обо мне и не вспомните, голубки. Воркуйте, воркуйте.

Колобок отвернулся. Повисла неловкая пауза.

— Поедемте скорей! — Девушка поднялась на цыпочки и чмокнула ефрейтора Емелю в щёку, отчего его бросило в жар.

Следуя за бричкой на тяжеловозе, Егор предвкушал нескучный вечер в обществе рыжей сударыни: «Кажись, сговорчивая... Надо же, уже целуется... Милонега Драгомиловна... Мало того, что милая два раза, так ещё и перспективная нега в конце имени!»

Купеческая дочь всячески укрепляла уверенность дембеля в назревающем бурном романтическом приключении. Демонстрируя классический солнечный темперамент, девушка вертелась, осыпала парня бесконечными вопросами и щебетала, щебетала, щебетала:

— Вот подружки обзавидуются!.. А ты женатый? Вот здорово! Ты такой сильный, как они тебя испугались!.. Но ты же не страшный... Одежда потешная. Жаль, маменька в деревне. Хотя отчего же жаль? Наоборот! А не тот ли ты богатырь Егорий, который вместе с Иваном... Ты?! Вот так притча! Теперь я тебя никуда не отпущу! Точно говорю, девки будут локти кусать! Какой ты весь здоровенский! Неутомимый витязь, спаситель прекрасных дев...

Дом купца, конечно, не был княжеской хороминой или боярским теремом, но по богатству уступал им самую малость. Слуги подхватили раненого извозчика, увели на задний двор, ловкий парнишка принял у Егора кобылку, а Милонега крепко взяла дембеля за руку и потащила внутрь.

В сенях девушка прильнула к могучей груди ефрейтора.

— Отдохни, перекуси, в баньку сходи, а вечерком видно будет, — продышала купеческая дочка прямо в ухо Егору, снова лобызнула его в щёку и упорхнула, оставив гостя на попечение слуг.

Когда стемнело, к распаренному, нежащемуся на кровати дембелю пришла чернавка:

— Хозяйка очень ждёт тебя, богатырь.

Может, тон сказанного или какой-то намёк в словах заставил Егора ошалеть окончательно. «Очень ждёт» звучало так призывно...

Чернавка проводила воронежца до двери и удалилась. Пришло время решительных действий. Весь день томившийся всяческими альковными фантазиями парень решил брать крепость прямым штурмом. Он скинул мягкие порты и рубаху, выданные слугами, и остался нагишом.

«Вот, сейчас войду и скажу: “О, прекраснейшая из дев!” и так далее», — подумал Егор, распахивая дверь.

— О, прекраснейшая... Издеваетесь, что ли?!

Милонега Драгомиловна была не одна. С ней стояли подружки. Четыре пары округлившихся глаз уставились на ефрейтора Емелю в костюме Адама.

— Везёт тебе, Милка, — завистливо выдавила крайняя слева девка и убежала вон из светлицы.

Остальные предпочли просто отвернуться, но отчего-то не слишком торопились.

Красный, как рак, дембель выскользнул обратно в полутёмный коридор.

В общем, дембель ночевал в одиночестве и уехал рано утром. Чернавка собрала еды в дорогу, а на вопрос о купеческой дочке сказала:

— Попрощаться не получится, богатырь. Милонега Драгомиловна ночует у подружки.

«Позорище-то какое, — сокрушался, качаясь в седле, Егор. — Просто отрыв башки. Ловелас хренов».

***

Родина кочевника — степь. Дом степняка — юрта или шатёр. Пора в путь — разобрал, приехал на новое стойбище — собрал. В общем, где кинул пожитки, там и жилище.

Народная мудрость толкует юрту как символ мироздания. Когда разбираешь дом, наступает хаос. Установка юрты олицетворяет воссоздание гармонии и порядка. Поэтично и философски, однако. Если бы ещё кочевники не были столь воинственны.

Тандыр-хану нравилось наблюдать за сборкой юрт. Вот нукеры бережно снимают с повозки и устанавливают жерди. Вокруг возводится решетчатый остов, опирающийся на них, крепится круговое навершие, а там уж дело доходит до тёплой кошмы.

Сегодня повелитель орды распорядился сделать двухдневную остановку на отдых. Хан был доволен: взяв несколько мелких городов и деревень, мангало-тартары собрали неплохую добычу. Часть стад и награбленные ценности уже отправили домой, в степи. То-то порадуются оставшиеся там сварливые жёны. Слабая растянутая внутренними раздорами Эрэфия обеспечит кочевому государству Тандыр-хана несколько лет сытости и процветания.

Но вождь не привык тешить себя сытным бытом, он не глупая баба, стремящаяся к тёплой неге. Тандыр, всю жизнь проходивший в простых нарядах воина и пастуха, стремит свой мысленный взор дальше на Закат, туда, где суша рано или поздно сдаётся Последнему морю.

Великая степь перемелет слабых белолицых воинов, сделает самых глупых из них безропотными харачу, сильные станут наёмными бойцами, идущими в бой первыми, а женщины сделаются рабынями и наложницами лучших мангало-тартар.

Каждую ночь Тандыр-хану снится чёрный господин, он утверждает: весь мир падёт к ногам немолодого рыжеволосого кочевника, нужно лишь следовать за тёмным духом.

Хан отвлёкся от дум, когда все юрты были уже установлены. Запылали костры, запахло жарящимся мясом. Эрэфийцы вырастили кочевникам жирную и вкусную скотину.

Вечером Тандыр прогулялся по лагерю, разбитому лучшим туменом. Его начальник Уминай-багатур сопровождал хана. Вождь гордился Уминаем, как отец гордится сыном, но темник был старшим сыном Полбеды-батыра — лучшего друга, кровного брата Тандыр-хана. Самому ему Вечное Небо подарило сыновей позже, и они, в силу младости, ещё не ходили в походы. Уминай-багатур радовал сердце повелителя степи, в его тумене был установлен суровый порядок, а сам здоровяк снискал заслуженное уважение каждого воина.

У одного из костров собрались сотники. Они пили кумыс и слушали напевные сказания шамана. Степной ведун по обыкновению носил безрукавную шубу, вывернутую мехом наружу, а на шее гремели многочисленные обереги, отгоняющие злых духов.

Тандыр-хан чуть усмехнулся в жидкую бороду, ощущая, насколько слаб этот всклокоченный человечек по сравнению с тёмным Шайтаном, сулившим вождю мангало-тартар полную победу над миром. А было время, Тандыр прислушивался к глубокомысленному бормотанию этого шута и даже боялся слов, слетавших с тонких губ шамана. Небо ли говорило его устами? Сейчас хан уверился, что верхним богам нет дела до людского рода.

Шаман перебрал струны конских жил, звучный кильмандар запел раздольную степную песню.

— В самой сердцевине мира возвышается холм Кок-Тюбе, чьё имя означает «Священная небесная Гора», — торжественно изрёк шаман, не открывая глаз. — На его вершине растет могучий тополь Байтерек. Главное древо нашего мира ветвями обнимает небесный свод, а корни Байтерека пронизывают землю и пьют Нижние воды.

Узловатые пальцы пробежались по струнам более настойчиво, и мелодия зажурчала, словно упомянутые ведуном воды. Костёр метал алые отсветы на лица замерших сотников. Тандыр-хан мысленно обратился к шаману: «Старайся, буйный. Пусть мои воины идут в бой вдохновлёнными».

Из темноты возник сухой жилистый Консер-батор, шепнул хану:

— Отойдём, хан-опора, есть хорошие новости.

Вождь с сожалением покинул костёр, ведь в рассказе шамана вот-вот должен был появиться былинный багатур Чоногис, объединивший под своей рукой степь. Тандыр отождествлял себя с Чоногисом и оттого любил эту песнь.

Уединившись с Консер-батором в своём шатре, хан махнул, мол, говори.

— Мой тумен в двух переходах от малорассейской столицы, на третий день мы её возьмём.

Войско Консера, выдвинувшееся раньше основных сил орды, уже несколько суток совершало ночные переходы, днём отсыпаясь. Охранные разъезды тщательно следили за тем, чтобы его не засекли случайные крестьяне или дозорные малорассеян. Такой способ передвижения всегда позволял застать противника врасплох. Не будет осечки и ныне.

— Хорошо, — улыбнулся вождь мангало-тартар. — Предай всё огню, отправь обоз домой, и иди к Тянитолкаеву. Я не думаю, что Эрэфия сможет собрать большое войско, однако дальновидному и Небо помогает, так ведь, друг мой Консер-батор?

— Воистину так, — с достоинством поклонился старый боевой товарищ.

Он встал и удалился.

Тандыр-хан посмотрел ему вслед и с горечью поймал себя на мысли, что завидует темнику. Они были ровесниками, но сухопарый Консер-батор сейчас сядет в седло, прихватит с собой пару заводных лошадей и будет скакать ночь и день, чтобы соединиться со своим туменом. Сам же властитель степи слишком обрюзг для таких гонок.

«Старость приходит к каждому по-разному, — вздохнул Тандыр. — Мои дела слишком велики и многочисленны, чтобы я старился, как простой пастух. Это неправильно».

Сама собой возникла идея спросить молодости у всемогущего Шайтана.

***

У ограбленного кочеврягами Ивана было полно имущества: бешеный «Альпинист» под мышкой, в правом кармане пара местных медяков да взятый у Лиха гребешок, а в левом злополучная «выдра» — универсальный ключ ото всех вагонных дверей. С него и начались злоключения близнецов Емельяновых. Дембель не раз порывался выкинуть «выдру» вместе с приёмником, но что-то его сдерживало. Конечно, не чувство наподобие слепой скупости Абдура-ибн-Калыма. Просто жалко. Железнодорожная отмычка кармана не оттянет, а радио, вроде бы, стало проявлять функции сигнализации.

Заорало оно поздновато, но Иван справедливо рассудил, что вряд ли он смог умно распорядиться несколько большим временем, чем у него было. Вообще, горе-богатырь извлёк массу уроков из ночной встречи с Эльфенсоном Патлатым и его не менее вихрастыми подручными. Сейчас же ему следовало довести начатое до конца.

Он дошёл до деревеньки, где наколол одинокой старушке дровишек, за что получил не изысканный, зато сытный обед и подсказку, как быстрее добраться до Двери.

К вечеру армейский ботинок усталого, голодного и злого старшего сержанта Емельянова ступил на пыльную мостовую Двери.

Город со столь странным названием вообще не был обнесён крепостной стеной. На ум Ивану пришло словосочетание «двухэтажная деревня». Оно точно и исчерпывающе описывало Дверь.

В начинающихся сумерках кричали унылые зазывалы. Вся их реклама была кое-как зарифмована и качеством напоминала провинциальные ролики, расхваливающие товары и заведения любого современного города.

— Обходит разбойник, сторонится вор. Лишь честным открыт постоялый наш двор! — гордо взывала к правде дородная женщина, стоящая на крыльце гостевого дома.

— У нас вкусней, приди, проверь! Не лезь в окно, пройдём-ка в «Дверь»! — скандировал парнишка возле харчевни, носящей название города.

— Заём, заклад, если не подфартило! Возьми деньжат у Мухаила! — эти гениальные стихи голосил изнурённый мальчонка с бутафорскими денежными мешками в руках.

Старшой глянул на радиоприёмник, потом остановил зазывалу, спросил:

— И где найти твоего Мухаила?

— Рядом с княжим теремом евонная хоромина, чудак-человек. Кто не знает Мухаила, будь он неладен!

Значит, в центре, смекнул Иван. Ломиться к местному ростовщику было поздно. Дембель пошёл на постоялый двор, где потратил последние два гроша.

Перед сном он попробовал включить радио на расстоянии, но злополучная конструкция из пластмассы и металла осталась мёртвой. «Ну и продам!» — укрепился в мысли парень.

Утром новоиспечённый бомж Емельянов проснулся в хлеву, где ему отвели уголок на сеновале. Гордость, естественно, была уязвлена, только супротив обстоятельств не попрёшь — по оплате и апартаменты.

Намедни утомлённый воронежец не рассмотрел город, поэтому, покинув гостиный двор, глазел на утреннюю Дверь, как баран на новые ворота.

Двухэтажный город утопал в вязком и влажном тумане. Влага оседала на жёлтых листьях деревьев и капала, словно дождь. Под каждым деревом темнели мокрые пятна. Несмотря на сонный туман, люди спешили по своим делам, торговцы открывали лавки, лоточники приставали к барышням, крестьяне пытались сбыть свежее молоко лодырям-горожанам. В считанные минуты пространства, залитые полупрозрачной пеленой, населил народ. Смутные фигуры, приближаясь к Ивану, обретали вполне конкретные очертания. Хмурый мясник, продавец булок, вымазанный в муке, девка-чернавка, двое башмачников, перекидывающих друг другу новый сапог, будто мяч, хитроглазый пострел-посыльный проходили мимо дембеля и вновь растворялись в водянистом мареве.

Прохлады не было, в мире всё так же царил жар, просочившийся из Пекла.

Старшому наскучило рассматривать однотипные домишки и скудные подворья, он выспросил дорогу к княжьему терему и двинулся в центр Двери. Иван рассудил, что следует попытать счастья с Мухаилом, а уж затем идти к местному князю. Парень знал о своей славе победителя Злебога, но совершенно не представлял, как можно конвертировать её в деньги.

По дороге выяснилось неожиданное: ростовщик Мухаил оказался, в некотором роде, градообразующим мужиком. На улице Иван услышал много нелестного в его адрес. Достаточно было того, что полное имя ростовщика звучало как Мухаил Гадцев сын.

— Да от тебя работы дождаться, как от Мухаила милостыни! — в сердцах воскликнул заказчик, выходящий из лавки скорняка.

— Гадцев меньше дерёт! — неистовствовал покупатель, торгуясь с кузнецом.

Воронежскому дембелю оставалось лишь удивляться, насколько ненавидимым может быть человек, если его имя стало нарицательным.

На одной из площадей Емельянов-старший увидел помост, с которого давали представление уличные актёры. Сегодня там кривлялся единственный скоморох в колпаке да маске, вооружённый гудком. Следует заметить, что гудок представлял собой трёхструнное подобие скрипки, по струнам которой играющий наяривал смычком. Дембель озадачился, ведь он с детства думал, что гудок — это дудка, но в небольшой толпе несколько раз восхищённо повторили:

— Гляди-тка, как гудит[1] благолепно, озорник!

Скоморох, уперший инструмент в колено, ловко наигрывал простенькую задорную мелодию, привлекая к себе праздный люд. Когда же собралась изрядная толпа, шут отбросил смычок и стал щипать струны, имитируя вдохновенную игру на гуслях. Лицу он придал выражение одухотворённой торжественности, голосу — глубину былинного вдохновенного сказителя:

Ай во славном во городе во Двери Жил-коптил небушко злющий аспид-змей, Злющий аспид-змей Мухоилушко – Дюже мелочный страхоилушко. Он ведь, Мухаил, денег не куёт, да всегда взаймы, Гадцев сын, даёт. Задолжал ему добрый скоморох Кирша-сирота, мирный человек.

Не себе он брал, а дитятеткам — Безотцовым голодным воробушкам. Гадцев сын всё-то ждал-пождал Да гонца прислал: «Отдавай рубли!» Кирша отвечал: «На-тка, отбери! На честную брань утром выходи!» И на ту-то на драку — великый бой —

Выходил силён-могуч богатырь Молодой Мухаилко Гадцев сын. Во кольчужке-то во соломенной, С вострым мечом — стилом купеческым, А и щит-то у него — долговая книжея, А и шлем-то у него — кунья шапочка. Под носом — сопля богатырская, Малахитова возгря исполинская.

Мухаил могуч, аки крепкый дуб: Голова блином испроломана, Ноги резвыя сеном изломаны, А брюхо кишкою пропорото. «Отдавай долги! — мерзко проорал. — Оба рублика да копеечку! Я от сердца рвал, пояс затянул, Заморил жену — Приблуду Путятишну!»

«Ах ты, лихоим! — Кирша отвечал. — Получи-ка фигу заморскую, Кукиш с маслицем, шиш гороховый, Дулю крепкую, скоморошую! А жена твоя Приблуда Беспутишна Не тобой, доходягой, заморена, А тринадцатью полюбовниками — Ейных хворей весёлых виновниками!»

Весь честной народ потешается, Мухаила рогатым поддразниват, Не стерпел Гадцев сын, разобиделся, Захлебнулся слюнями да возгрями. Все ростовщики волосёнки рвут, Плачут канюком, воют волками, Не ревут лишь тринадцать полюбовников, Да жена его Приблуда Путятишна.

Пародия на былину пришлась людям по вкусу. Народ хохотал, бросал на помост медные денежки. Крепко сбитый скоморох проворно кланялся, попутно собирая улов.

Насладившись представлением, Иван побрёл к дому ростовщика.

Хоромина Мухаила оказалась четырёхэтажной и беспардонно возвышалась над скромным трёхэтажным теремом князя. У здоровенной дубовой двери, на завалинке, сидел скучающего вида охранник, вдвое крупнее Емельянова-младшего. Старшому стало интересно, где растят таких Голиафов. Детина млел то ли от тепла, то ли от желания спать.

Иван подошёл к входу.

— Куды? — лениво, через нижнюю губу спросил стражник, приоткрыв свиной глаз.

Увидав страдательное розовое око, Старшой определил, что детина мучается с похмелья.

— К Мухаилу, — ответил дембель.

— На кой?

— Денег взять.

— Все токмо брать. Хоть бы кто сам возвращать, — проворчал охранник. — А я потом ходи, выколачивай...

Из окна второго этажа высунулась плешивая голова с сизыми от щетины обвислыми щеками:

— Проси внутрь, Дубыня! Ты там поставлен не лясы точить. — Голова исчезла, но до Ивана долетело брюзгливое ворчание. — Дармоед, жрёт, как бык, так ещё и посетителей распугивает, бугай тупоголовый.

В узком коридоре дембеля встретил босой мальчишка. Он провёл потенциального заёмщика на второй этаж и впустил в комнату, где Старшого ждал Мухаил Гадцев сын.

Итак, он был плешивым мужиком пятидесяти двух лет, немного толстоватым, обрюзгшим и близоруко щурящимся. Чёрные с проседью брови непрерывно двигались, впрочем, как и всё нервическое лицо ростовщика. Восточный наряд, расшитый блестящей нитью, придавал Мухаилу определённое сходство со знакомыми Ивану персиянцами.

— Добро пожаловать. — Хозяин улыбнулся приторной улыбкой сутенёра.

— Здрасьте, — сказал дембель, подавая ростовщику руку.

Волосатая лапа Гадцева сына дрожала и изрядно потела, Старшой еле переборол желание немедленно вытереть руку.

— Прошу. — Мухаил махнул в сторону дивана.

Комната была роскошной, а диван являлся подлинным сокровищем. Обтянутый благородным атласом, он удачно вписывался между резным столиком и комодом красного дерева. Пройдя по дорогущему ковру, Иван сел на диван. Ростовщик устроился на изящном стуле с мягким сидением и спинкой.

— Что вас привело в мой скромный дом, молодой человек, и чем я могу помочь? В меру своих скудных сил, разумеется.

Лицемерная улыбочка стала бесить дембеля. «Такой товарищ действительно может вывести из себя целый город», — подумалось Старшому.

— Ну, я путешествую и... неожиданно столкнулся с затруднениями, — сказал он. — Мне советовали... Мозговский ростовщик Прижимайло советовал обратиться к лучшему ростовщику княжества, то есть к вам.

Лесть — штука приятная. Да воронежец так кстати вспомнил имя, прочитанное на плакате в Мозгве. Вялые сизые щёки Гадцева стянулись к самым ушам. «Просто упырь-именинник», — мелькнула мысль у воронежца.

— Что ж, вас не обманули, — проникновенным бархатистым голоском выдохнул Мухаил, составляя достойную конкуренцию коту Баюну. — Я помогаю нуждающимся и поддерживаю оступившихся.

Здесь Гадцев сын выдержал паузу, видимо, ожидая сочувственной похвалы, но Иван упорно не проявлял дипломатичности. Ростовщик кивнул себе и продолжил в более деловом ключе:

— Как вы понимаете, молодой человек, я жду возврата и стараюсь обезопаситься от разочарования. Моя деятельность не является благотворительной, я мастер сделок. Всякий раз, когда я ссужаю благородным людям, а я без лишних слов вижу перед собой отнюдь не простого человека, мне желательно заручиться неким залогом того, что вложенные средства не только вернутся в срок, но и принесут мне определённую, пусть символическую, но прибыль. — Мухаил понизил тон, готовясь сообщить тайну тайн. — Знаете ли вы, что деньги де-ше-ве-ют!

— Да что вы говорите! — Старшой изобразил вполне правдоподобное удивление.

— Не сойти мне с этого места! — поклялся ростовщик, порываясь встать со стула.

Тут с Мухаилом приключился конфуз — прострелило спину. Гадцев сын охнул и схватился за бок, откидываясь на мягкое. Что ж, иногда боги этого мира не попускают Кривды.

— Болею, — скорбно пояснил ростовщик, каракатицей сползая-таки с сидения.

Он прошёлся по комнате, прислушиваясь к резким уколам, пронизывающим позвоночный столб.

— Не молчите, — выдавил Мухаил.

— У меня есть вот это. — Иван показал радиоприёмник.

Скрюченный Гадцев, стоявший вполоборота к посетителю, скосился на «Альпинист» и удивлённо вскинул бровь:

— Вещица не из Яви?! Откуда она у вас, молодой человек?

— Досталась в наследство, — соврал Старшой.

— И что она умеет?

— Говорит, играет музыку, трещит и булькает, — погнал, словно рекламный агент, Иван. — Светится в темноте, две вертящиеся ручки, одна из которых двигает по шкале красную пимпочку, э... Ещё разговоры разговаривает и музыку...

— Довольно, довольно! — прервал Мухаил, поднимая трясущуюся руку. — Вы повторяетесь. Покажите.

Дембель ловко просунул пальцы к клеммам и врубил радио.

Для начала оно хитро поиздевалось над безлошадным витязем:

— О новинках в правилах дорожного движения, — официозно произнесла женщина. — Отныне пешеход должен быть оборудован аптечкой, исправными поворотными сигналами, а в зимнее время — шипованной обувью. Регулярно проходите пех-осмотр, проверяйте развал-схождение и норму це-о! Главное — пешеход должен иметь права на хождение по территории Эрэфии.

Иван поспешно повертел колёсико и поймал другую волну:

— ...Продолжаем чтение стихов Александра Сергеевича, — раздался мягкий бас диктора, и полилась очаровательная музыка пушкинской поэзии, искажённая идиотизмом «Альпиниста»:

Шалун уж обморозил пальчик, Ему и больно, и смешно, А мать как даст ему в табло!.. Да призадумалась, а сыр во рту держала...

Глядя, как глаза Гадцева затягивает маслянистая плёнка алчности, Иван гадал, какую бы сумму зарядить. Близкое присутствие дорогого предмета вернуло ростовщика в строй. Спинная боль была на время забыта, Мухаил потёр потные руки.

— Вещица затейливая, — сдержанно сказал он. — Очень даже. Но на ценителя. Проку в хозяйстве не принесёт, сами понимаете, молодой человек. Но из Потусторони. Давно ли в Явь попала?

— Не знаю, — честно ответил Старшой. — Сохранилась отлично.

— Но года, года на ней! — воскликнул Гадцев сын, как бы сопереживая посетителю, дескать, если б новая, уж ты бы о-го-го!

— Тем лучше. Антиквариат, — пожал плечами Иван.

Ростовщик схватился за висящий на шее оберег в форме ладошки:

— Не произноси магических слов!

«Дебил, блин, суеверный», — решил дембель, но успокоил хозяина дома:

— Простите, вырвалось.

— Вот и здорово, вот и хорошо, — пробормотал Мухаил. — На два месяца. Пять золотых. Дал бы больше, только денег совсем-совсем нет.

— Как можно?! — Старшой демонстративно убрал приёмник за пазуху. — Пятнадцать были бы низкой ценой! Только деньги нужны — ужас!

— Пятнадцать?! — сипло продышал Гадцев сын. — Разоритель! О, племя молодое, ненасытное! Стервятники в овечьих шкурах! Решили пустить по миру старого Мухаила? Какая вам в этом честь?

— Нужда делает человека зверем, — афористично оправдался Иван. — Десять.

— М-м-м! Н-ну, хорошо! Я возьму взаймы у супруги. — Мухаил стремительно зашагал из комнаты. — Никуда не уходите. Приблудушка! Горлица моя!..

Дембель чуть не заржал в голос. Ишь ты, Приблудушка. Всё, как скоморох сочинял.

Через две минуты ростовщик вновь сидел перед Старшим и сжимал в волосатых кулаках по пять монет. Мухаил расстреливал парня дробью слов:

— Поймите меня правильно, молодой человек. Ударить по рукам — это святое. Однако долг платежом красен, а ведь бывает, ищи потом ветра в поле, я не вас имею в виду, вы же понимаете. В то же самое время, бережёного бог бережёт. Я ни в коем случае не грешу на вашу совесть, однако память человеческая несовершенна. Где я найду вас через месяц?

— Через два, — уточнил Иван таким тоном, что Гадцев сын не рискнул спорить.

— Ах, оговорился, — залебезил он.

— Меньше чем через два месяца я сам приду и выкуплю свой предмет, — чугунным тоном гипнотизёра Кашпировского отчеканил Старшой. — Если же я не успею, то знай: сия вещь принадлежит князю Задолья Ивану.

Мухаил впитывал информацию с приоткрытым ртом и не мигая, что делало его похожим на заснувшего окуня. Дембель протянул ему приёмник, получил деньги, и состоялся склизкий удар по рукам.

Гадцев сын всю дорогу до выхода рассыпался мелким бисером, внутренне ликуя: теперь на его долговом крючке будет не только местный князь, но и какой-то там задольский высокородный лопушок.

Иван удалялся от дома ростовщика, а тот стоял на пороге и чесал за ухом:

— Надо же, оказия — в Задолье объявился князь. И ведь не врал, бестия, я-то жулика за полверсты чую.

Затем Мухаил цыкнул на лодыря Дубыню и спустился в подвал. Здесь штабелями лежали тонны берестяных грамот со свидетельствами слов и дел, а также с расписками должников. Гадцев сын не только ссужал деньгами, но и занимался постоянным сбором сведений обо всех, подобно древнему старцу Бухгалтерию, о коем поминалось выше.

Аккуратно внеся данные Ивана Задольского в свежую грамоту, ростовщик надёжно запер заложенный радиоприёмник в сундук. Гадцев сын был очень мнительным человеком, он страшился включать колдовскую диковину, ведь от волшбы не жди добра. Затем Мухаил отправился к супруге. Приблуда Путятишна должна была порадоваться сегодняшнему успеху и в очередной раз убедиться, что деньги правят правителями мира сего.

***

В тихий знойный вечер, когда Крупное Оптовище отдыхало от яростных дневных торгов, Торгаши-Керим и Абдур-ибн-Калым расположились на ковре и играли в бабки.

Сегодня везло учётчику. Его броски были точнее. И хотя на кон ставилась сущая мелочь, купец не преминул пошутить:

— Этак, друг мой, за один вечер всё моё состояние перейдёт в твои ловкие руки!

Абдур засмеялся, и его смех не понравился Торгаши-Кериму. Нечто злобное промелькнуло в неестественных всхлипах помощника. Глазки недобро блеснули, но затем купец уверился, что ему померещилось.

Зелено вино и дружеская игра отлично воровали время вечернего безделья, и расслабленный Торгаши не сразу услышал тонкий писк комара. Затем писк стал громче, настойчивей, он терзал уши, превращаясь в визг. Испуганный купец оглянулся на распахнутое окно.

В комнату влетел гигантский, с собаку, комар. Толстый хобот трепетал, будто вынюхивая добычу. Магнетический взгляд огромных фасеточных глаз поверг Торгаши-Керима в оцепенение. Грузный купец повалился набок и увидел застывшими в одной точке очами, как страшное насекомое-переросток приблизилось к сидящему истуканом Абдуру-ибн-Калыму, залетело ему за спину и вонзило жало выше ключицы учётчика.

Абдур распахнул глаза, и они стремительно остекленели, заполнились белым, будто не было ни зрачка, ни тёмной роговицы. Бледная старческая кожа помощника купца приняла тёмно-голубой оттенок, губы посинели.

Торгаши-Керим по прозвищу Честнейший силился подняться, чтобы помочь другу и преданному работнику, но не смог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Лишь дрожали пухлые пальцы, да текла слюна из онемевшего рта.

Кровопийца вынул жало с громким хлюпающим звуком. Теперь он пищал ниже, а фасетки горели алым огнём. Перелетев через неподвижного Абдура, комар оказался рядом с полуживым от ужаса Торгаши.

Купец почувствовал запах крови и понял, что сейчас с ним расправятся так же, как с учётчиком.

Но комар лениво и грузно поднялся почти к потолку и, судя по затихшему в ночи писку, улетел.

Осознав, что спасся, Торгаши-Керим закричал — и сел в постели, протирая глаза.

Была туманная ночь. Горела благовонная лампадка. Тончайший тюль волновался, словно кто-то только что вылетел в окно. А может, это был ветер.

Купца колотило. Он утёр потное лицо рукавом роскошной ночной рубахи кидайского шёлка и посмотрел в дальний угол комнаты, где спал Абдур-ибн-Калым.

Даже в полумраке было видно, что постель учётчика пуста. На валике-подушке чернело пятно.

[1] «Гудеть» в древности означало «музицировать».

Глава четвёртая, в коей два богатыря меряются силами, а ещё один претерпевает чудесное превращение

Вот так всегда – на самом интересном месте!

М/ф «Возвращение блудного попугая»

На берегу великолепного озера шелестел старый камыш, качались обвислые и оголившиеся ветви ив, а откуда-то из высокой травы цвиркала неведомая Егору птичка.

Дембель потратил целый день, добираясь до южного предела Отрезанского княжества, и теперь вглядывался в туманную дымку, блуждавшую над озёрной гладью. В центре озера темнел остров. Парень не мог разглядеть подробности, но ему растолковали жители ближайшей деревеньки, что там его ждёт волшебный яблоневый сад.

В принципе, Емельянов-младший уже въехал на запретную землю. Издревле люди обходили окрестности озера стороной, потому что из поколения в поколение передавалась сокровенное знание: заповедное озеро охраняет великая богатырша Белая Лыбедь.

Ефрейтор Емеля сразу решил, что имя воительницы ведётся от красивых птиц. Он и сейчас видел трёх лебедей в одном из дальних затонов.

Богатыршу никто не встречал уже несколько веков, и этот факт вселял немаленькую надежду. Егор как-то не планировал драться с дамой. Он вообще не представлял себе женщину-витязя, притом такую, какую народ боится много лет.

Начало смеркаться. Воронежец задумался: переправиться на остров сейчас или дождаться утра? Тяжеловоз не тянулся к воде, скорей, наоборот, лошадка воротила морду, фыркала и трясла густой гривой.

— Ладно, каурка, намёк понял, — пробормотал ефрейтор.

Колобок спрыгнул наземь, стал рыскать по берегу, словно мелкий пёсик, изучающий новую территорию.

— Чего вынюхал? — поинтересовался Егор, спрыгнув с кобылки.

— Не знаю, — буркнул Хлеборобот. — Вокруг никого, так что можешь ходить без порток.

— Поганец!

— Ладно, не серчай, — улыбнулся каравай и снова нахмурился. — Вроде бы, отличное место, но беспокойно как-то.

— Перестраховщик. — Парень сказал это, скорей, чтобы самому подбодриться, а не колобка уязвить.

Подойдя к кромке воды, дембель наклонился и едва не зачерпнул прозрачной влаги, как вдруг озеро вспыхнуло. Ефрейтор стокилограммовым зайцем отпрыгнул от оранжево-алого огня. Выросшее до человеческого роста пламя погасло.

— Жгучее! — Воронежец потёр руки, стряхивая опалённые волосики.

Потом отломил длинную сухую травину, приставными шагами приблизился к озеру. Протянул добытый прутик. Снова возникло мгновенное возгорание. Бросив запылавший щуп, здоровяк-дембель ретировался.

— Отрыв башки, — протянул он, потирая макушку.

Каурка и колобок с интересом следили за эволюциями воронежца.

— Ага, чуяло моё сердечко, — с явным удовлетворением прокомментировал Хлеборобот.

— Вот тебе и шерше ля фам, — тихо сказал парень и сел на корточки.

Помолчали.

— Прикинь, колобок, а лебеди-то не сгорели! — сделал открытие Егор.

— Ударься оземь и обернись прекрасным лебедем, — предложил каравай.

— Ты-то хоть не подкалывай, мне брата хватает, — добродушно хмыкнул дембель.

Тем не менее, сад, к которому так долго шёл Емельянов-младший, вдруг сделался недосягаемым.

— Что же делать? — Ефрейтору казалось, что миссия безнадёжно провалена.

Хлеборобот живенько отрастил ножки и принялся вышагивать по песчаному бережку, следя за тем, чтобы не очутиться близко к озеру.

— Насколько я знаю, — важно проговорил колобок, — есть несколько способов перейти через огненную воду. Во-первых, мост. Не прерывай. Мост, разумеется, волшебный. Известно, что в стародревние времена богатыри-герои махали нарочитым платочком и мост возникал сам собой. Другие герои дожидались лунного света, из которого и появлялась переправа. Третьи знали заветное слово.

— Нету у меня ни платочка, ни слова, — буркнул Егор. — Типа, случайно дома забыл.

— Правильно, не падаешь духом, — одобрил попытку пошутить Хлеборобот. — Есть и второй способ — перелететь. Дошли свидетельства о трёх помощниках: коне богатырском, огромной лягушке и орле-вороне.

Дембель с сомнением поглядел на тяжеловоза, потом на колобка. Усмехнулся:

— Ну-ка, квакни, орёл.

— Поддел, — признал Хлеборобот. — Остаётся дождаться лунного света.

Встали лагерем подальше от опасного водоёма, развели костёр.

Трещали дровишки, по округе разносился запах дыма. Егор пожевал лепёшку, запил припасённым в Отрезани медком.

Через час небо потемнело, но из-за облаков и тумана ефрейтор не дождался ни луны, ни звёзд. Не всякая теория быстро проверяется практикой.

— Слышь, румяный грамотей, — недовольно окрикнул дембель колобка, шуршащего в камышах. — Что делать будем? Пасмурно уже несколько дней и вряд ли распогодится.

Каравай выкатился из зарослей, отдуваясь и сплёвывая мелкую соломку.

— Никакого подземного хода... Да, небо не радует. Ладно, ложись спать. Утро вечера мудреней.

Перед отбоем Егор проверил, не исчезло ли впотьмах свойство воды к возгоранию. Ничего подобного. Даже как-то ярче пылало. Отличная штука это озеро. Вот бы такие по всей границе России. Никто бы не пролез.

Устраиваясь на ночлег, Егор думал о двух вещах: «Уж Ванька-то что-нибудь придумал бы. Куда мне до него? А вообще, было бы здорово, если бы Хлеборобот отмочил что-то такое сказочное, и утром появилась переправа. Типа, как Василиса Премудрая. Лягушек из Молдавии и Туркмении позвала, они мост и забабахали за ночь».

Увы, утро ничем ефрейтора не порадовало.

Всё тот же туман, ни одного моста и виновато улыбающийся колобок.

Хотя Егор заранее знал, что совершает бесполезное дело, он всё же оседлал каурку и двинулся вокруг озера. Мало ли, повезёт.

Тишина, справа лес, слева водичка. Просто мир во всём мире.

Благодушную полудрёму дембеля нарушил непонятно откуда взявшийся в лесах Отрезани степняк-кочевник. Он вылетел на вороном коне из-за деревьев и остановился перед ошалевшими ефрейтором, колобком и тяжеловозом.

Сначала Емельянов-младший с завистью оценил коня. Вот это был настоящий былинный богатырский скакун-резвец. Скорость, с которой он появился на берегу, была неестественной, а уж торможение ещё волшебнее. Как лист перед травой. Если бы не мускулы, гуляющие под блестящей шкурой, то Егор решил бы, что жеребчик стальной. Сильный, аж дымящийся от энергии, конь сверкал агатовыми очами и испускал пламя из ноздрей.

«Слишком много пиротехники», — подумал парень, скосившись в сторону озера.

И только потом внимание воронежца переключилось на седока. Степняк был ничуть не мельче Егора. Такой же могучий, широкоплечий, только разодет, как в фильме «Монгол». Круглое скуластое лицо с далеко расставленными глазками-щёлками и носом-картошкой, бунчук на верхушке шлема, мощная грудь, прикрытая чеканными пластинами, — вот что запомнил ефрейтор в первую очередь.

Кочевник, разгорячённый скачкой, явно удивился, но быстро справился с оторопью. Выхватив саблю, степняк осклабился, и что-то подсказало дембелю, что сейчас будет драка.

Егор выхватил свой клинок. Поединщики съехались. Сверкнула сталь, раздался звон, посыпались искры. Богатыри посмотрели на сабли. Оба лезвия отлетели, не выдержав удара.

Отбросив бесполезные рукояти, Егор и кочевой витязь сблизились стремя в стремя и принялись бороться, осыпая друг друга ударами тяжеленных кулаков. Обмен затрещинами и взаимные зацепы продолжались около минуты, затем лошади, у которых оказалось больше благоразумия, чем у всадников, разошлись в стороны.

Витязи обменялись презрительными взглядами и стали растирать ушибленные места. Степняк сорвал с головы шлем и, морщась, погладил стремительно опухавшее ухо — одна из оплеух дембеля погнула головной убор. Лысая голова с длинной чёрной косицей покраснела от напряжения.

Сам Егор сплюнул кровь и проверил зубы. Обошлось.

Кочевник показал, мол, давай спешимся. Спрыгнули. Сошлись. Емельянов-младший был чемпионом области по боксу, и его соперник очень скоро почувствовал силу воронежского кулака. Впрочем, ефрейтор тоже вынужден был признать ратные умения противника. Спасала армейская форма, которая волшебным образом гасила мощь ударов. Кольчуга азиата с пластинами словно под прессом побывала, но тоже спасала хозяина от молотобойных атак дембеля.

Навязав Егору ближний бой, степняк поднырнул ему под руки и сцепил свои ручищи на спине соперника. Тот моментально наклонился и захватил поясницу кочевника. Теперь поединщики боролись, пыхтя, как два паровоза.

Повезло степняку. Он провёл подсечку и обрушил ефрейтора наземь, вышибая дух. Крепкий Егор провернулся и увлёк противника за собой, норовя воткнуть его головой в берег. Бычья шея кочевника выдержала!

Богатыри энергично месились, кувыркаясь на сухой траве.

Колобок, задумавший помочь Емельянову-младшему, попал под копыто вороного и затих, расплющенный в лепёшку. Конь не сошёл с каравая, проявляя себя сущим академиком, а не лошадью.

От души лягнув друг друга, витязи раскатились в стороны и тут же ринулись в новую атаку. Глухие звуки ударов, сдавленные стоны и звонкие проклятья оглашали округу ещё минут пять, затем шатающиеся богатыри расползлись на четвереньках каждый к своей лошади, уселись и, тяжело дыша, скрестили яростные взгляды.

— Ну, ты здоров, — пропыхтел Егор, старательно делая вид, что ему совсем не больно, хотя тело ломило, как после путешествия по гигантской мясорубке.

— Твоя тоже большая багатура, — ответил степняк, также крепясь изо всех сил.

— Я ж каменного льва... этим кулаком... в крошки, — не то хвастаясь, не то удивляясь крепости противника, промолвил дембель.

— Моя ударял мать-земля, великий степь от гор до моря трясся, конь нога падать.

— Ладно брехать-то, — усмехнулся и тут же поморщился ефрейтор Емеля. — Я-то не в крошки, конечно, и не всего льва... Только голова реально раскололась.

Кочевник погрозил парню пальцем и погладил себя по лысине, стирая пот.

— Степь не трясся, трясся округа. Конь не валялся, падала человека. — Богатырь помолчал. — Пьяная человека.

— То-то же.

Раздался писк — колобок давал понять, что ему не комфортно под копытом вороного чудо-коня. Дембель показал на расплющенного каравая:

— Хлеборобота пусть отпустит.

Степняк выкрикнул гортанную команду, жеребец освободил пленника. Колобок вернул себе сферическую форму и, обиженно бормоча, покатился к Егору.

— Ой-бай, Баурсак-бала! — всплеснул ручищами азиат, и глаза его загорелись детским задором.

— Тпру, ретивый, я несъедобный! — буркнул каравай.

— Моя не кушать, моя радовать себе ликом легендарной багатуры! Бабушка часто поведал моя маленькое «Повесть о настоящем чебуреке». Любимый сказк!

Хлеборобот загордился. Не каждая булка становится легендарной, не каждая.

— Уминай-багатур. — Кочевник ударил себя в грудь и ойкнул.

— Егор, — представился дембель. — Хороший у тебя конь.

— Э, Джагор! Это лучший конь мира! — пылко заверил воронежца багатур. — Сам Тандыр-хан, сын Достар-хана, дарил за полный победа в большой багатурский праздник. Скачкым, из лука стрельбым, борьбым, аркан ловым, шапка подхватым-привозым, девка похищим... Первей всех Уминай был! Тумен поход водил! Лучший воин.

— Угу, ещё забыл упомянуть, что чемпион по скромности, — сострил колобок.

— А что ты тут делаешь? — спросил Емельянов-младший.

— Тандыр-хан призывай моя шатёр, угощай пловом-мясой, говорил: «Седлай волшебный воронец, скачи на Отрезань конец, молодцеватый яблок хватай! Хан-опора становись молодой, ой-бай!» День-ночь летел Уминай, и вот на Отрезань я край.

— Да тебе песни слагать, — оценил дембель.

— Джагор-багатур, моя первый акын родной улус мангало-тартар, — похвалился степняк.

Егор смутился:

— Ну, я тоже пел. В школьном хоре. Пока за драку не выгнали.

Как-то незаметно недавние соперники сдружились на почве взаимного уважения. Ефрейтор не знал, что полчища Тандыр-хана идут на Тянитолкаев, а хитрый Уминай не стал проводить политинформацию. Не зря же вождь кочевников доверил столь ответственное задание именно молодому темнику.

Вскоре богатыри сидели бок о бок. Емельянов-младший коротко поведал о том, как попал с братом в Эрэфию, и теперь собирает для Карачуна всякие предметы, а затем обрисовал ситуацию с огнём. Стали кумекать, как преодолеть преграду.

— Может, твой конь перепрыгнет на остров? — с надеждой поинтересовался Егор.

Прикинув расстояние, могучий степняк покачал головой:

— В середин бултых.

Подал голос «Баурсак-бала»:

— А конь твой огня не боится или только мирных граждан копытом топтать годен?

— Не боится! Не боится! Чёрный конь скачет в огонь! — оживился Уминай-багатур. — Я сидеть седлом, попадай на остров!

— Ты сидеть на попе ровно, а то сгоришь, — отрезвил нового друга ефрейтор.

— А вот я в огне не горю и в воде не тону, — отрекомендовался каравай.

— Настоящий чебурек! — возликовал кочевник, а дембель без слов отправился к каурке за сумой для яблок.

— Куда попёрся? — окликнул Хлеборобот.

— За мешком. — Егор остановился.

— Темнота, он же сгорит.

Воронежец поскрёб за ухом.

— А как же тогда?..

— В себе принесу.

— Тандыр-хан три велел приносить, — подступил к колобку Уминай.

— Ну, и мне три захвати. Влезут?

— Не дрейфь! — Каравай подмигнул.

Степняк расседлал жеребца, пошептал ему что-то на ухо. Емельянов-младший посадил на сильную конскую спину Хлеборобота, дал последний наказ:

— Ты их это, не переваривай, а то помолодеешь. Поглупеешь, опять же.

— Не учи учёного.

Стоило воронку ступить в воду, и озеро вспыхнуло. Конь скрылся в языках пламени подобно Терминатору. Богатыри устроились на берегу и стали ждать, глядя на полыхающий водоём.

— Не сгорит Баурсак-бала? — после паузы всполошился кочевник.

— Кремень парняга, — авторитетно промолвил россиянин, втайне волнуясь похлеще Уминая. — Притом с антипригарным покрытием.

Помолчали ещё.

— Ты великая багатура, и я большая витязя, — сказал через некоторое время мангало-тартарин. — Будем братайся? По-нашенски, андой будешь моим, а я твоим.

Егор крепко пожал протянутую лапищу:

— Такого здоровяка лучше числить в братьях, чем во врагах.

Обнялись, треснули хмельного мёда, оставшегося у дембеля.

Через полчаса огонь погас, только, как ни вглядывались побратимы в дымку, ничего не увидели.

Спустя минут десять озеро снова зажглось, а ещё через полчаса из горючей воды выбрался волшебный конь, несущий на спине раздобревшего и расплывшегося, словно старая повариха, колобка. Взор Хлеборобота был блаженным и томным, как будто каравай в сауне побывал.

Витязи подскочили, встречая разведчиков.

— Гы, яблочный пирог, — не сдержался ефрейтор Емеля.

Хлебец обиделся и с пушечной силой плюнул в парня яблочком. Снаряд бабахнул в лоб Егора и разлетелся в брызги. Богатырь охнул, плюхаясь на задницу.

— Шам ты яблофный фырох! — высказался каравай.

Смеющийся степняк помог дембелю встать, потом бережно снял колобка с коня.

Хлеборобот выложил на песок шесть яблок. Плоды были один к одному — красные, наливные, размером с девичий кулачок.

— Правильно я седьмое прихватил, — похвалился каравай. — Брал на счастье, а сгодилось и дурака поучить.

Ефрейтор не обиделся, радёхонек, что пресловутые яблоки — вот они, в руках.

— Ну и что там? — спросил он, тыкая в сторону острова.

— Приплыли. Сад. Зелёный и не думает облетать. Рядом дом. В дому спал кто-то, храп стоял, аж листочки трепетали. Возле дома конура. Пёс брехливый. Я яблочко сорвал, псу бросил. А его будто не кормят никогда! Накинулся, сшамкал. Бац! В щенка превратился. Нам того и надобно. Набрали, вернулись.

— Добытчик! — Егор сжал колобка в объятьях.

— Эй! Полегче, увалень! — возмутился Хлеборобот. — Ну и денёк! То копытом плющат, то фруктом начиняют, а тут и...

А тут и ударил гром, разбежались от острова молнии, как бы намекая на то, что кража не прошла незамеченной.

Леденящий душу вой накрыл побратимов, каравая и лошадей. Озеро вспыхнуло само собой, но теперь пламя поднялось выше человеческого роста и окрасилось малиновым цветом.

— Хана, ребятки, попалили нас, — не своим голосом вымолвил Егор, тщетно нащупывая саблю.

***

Тянитолкаевский боялин Станислав Драндулецкий практически угробил свою политическую карьеру. Он пока что оставался предводителем партии слонов, но готовился к переизбранию как человек, загубивший репутацию.

Виной краху Станислава были близнецы Емельяновы. Почему он принял их за немчурийских послов-шпионов? Драндулецкий проклинал тот день, когда узнал о приходе Ивана да Егория в Тянитолкаев.

Станислав принадлежал к старинному роду боляков. Больша, располагавшаяся западнее рассейских княжеств, дала миру воинственных мужчин и красивых женщин. Раскосый Драндулецкий был азартным политиком, считавшим Тянитолкаев второй родиной.

Блестяще образованный, музыкально одарённый, утончённый в одежде и манерах, боялин просто обязан был стать князем.

Если бы не хитрец Полкан и эта неизвестно откуда свалившаяся парочка.

Проклятый Егор одолел дракона, пока Драндулецкий удерживал Ивана в заложниках, а там и Старшой удрал, прихватив колобка. «Немчурийцы» оказались рассейскими богатырями, народными любимцами, прославленными героями. Кто держал спасителей Эрэфии в казематах? Он, боялин Станислав.

Теперь он сидел дома, исполняя на лютне нечто скорбное и попивая специально выписанное из-за границы парижуйское вино. Как всегда, изящно одетый и пахнущий самым модным на Закате ароматом, Драндулецкий морщил длинный нос, когда тонкие пальцы изредка бренчали мимо нот.

Князь Световар, разумеется, принял его версию о том, что никаких казематов не было, а, наоборот, из благодарности за его, Станислава, гостеприимство силач Егорий прогнал поганого ящера, разорявшего окрестности Тянитолкаева. Здесь всё прозрачно: Световару не хотелось усиления боялина Полкана Люлякина-Бабского, только правду не скроешь.

Так, в сорок лет, в самом расцвете сил, заканчивается политическая жизнь.

Можно было подумать, что Драндулецкий сдался. Серьёзная ошибка. Несгибаемый боялин держал паузу, обмозговывая, как вернуть положение.

В один прекрасный день Станислава побеспокоил слуга:

— Ваше боялство! К вам посетительница.

— Кто такова? — прогундел лидер партии слонов.

— С востока барышня. Вся в чёрном. Говорит, жена Торгаши-Керима.

Драндулецкий вспомнил купца, проезжавшего мимо Тянитолкаева. Желая пограбить персиянца, Станислав усыпил его бдительность, дескать, дороги Эрэфии безопасны. Торгаши успокоился, а боялин кинулся к знаменитому городскому разбойнику Зарубе Лютозару. Увы, главного висельника Тянитолкаева не было дома, и затея с нападением на купца оказалась на грани срыва. Через день совершенно случайно Драндулецкий подслушал в трактире разговор заезжих лихих людей. Предложив им сделку, Станислав полностью сдал Торгаши-Керима. «Обманете — найду. Но учтите, вы обо мне не ведаете, я вас не видел», — сказал боялин им на прощание. «Не изволь сумлеваться! — ответили разбойники. — Мы налетим, аки вихрь, и сгинем, будто морок. Нас никто не опознает, мы будем в холщовых мешках». С тех пор не появились ни Торгаши-Керим, ни изобретательные барыги. Ищи-свищи их теперь, глупо получилось.

Вынырнув из неприятных воспоминаний, Драндулецкий поморщил длинный нос, допивая парижуйское зелье.

— Жена так жена. Заводи, — решил боялин. — Да, и Первыню мне позови.

В комнату вплыла фигурка, с ног до головы укрытая плотной тёмной тканью.

Станислав знал о сарацинском обычае прятать женщин под паранджами. Утончённый любитель красивой одежды, изысканных манер и закатного образа жизни, боялин не понимал, какое сумасшествие стоит за странными восточными порядками. Мужики боятся, что их дам уведут более привлекательные соперники, вот и прячут? Или у них все бабы ужасны на лицо?

Ничто не привлекает к женщине так сильно, как это делает тайна. С этой точки зрения полностью задрапированная гостья была ходячей загадкой. Боялин ощутил небывалый азарт охотника за дамскими сердцами.

Встав навстречу посетительнице, Драндулецкий изящно поклонился, тряхнув кружевными рукавами.

— Я несказанно счастлив созерцать в своём скромном жилище столь неожиданную гостью.

— Наслышанная о радушии белого господина, оказанном моему дражайшему супругу, прошу принять это. — Персиянка извлекла из складок одежды и протянула боялину свиток, скреплённый сургучной печатью.

К разочарованию Станислава, посетительница не продемонстрировала ему даже пальчики и запястье.

Сглотнув слюну, а потом распечатав и развернув бумагу, Драндулецкий прочитал:

«Исмаил-шах приветствует тебя, незнакомый друг Персиянии!

Мой славный посол Торгаши-Керим мог попасть в беду, и я велел его старшей супруге последовать по его стопам, дабы передать мозговскому шаху дополнение к письму, отправленному с верным Торгаши. Ты достойно обошёлся с моим подданным, незнакомый друг Персиянии, потому-то благочестивейшая Гюльнара и вручила моё послание именно тебе.

Помоги дружбе Эрэфии и Персиянии ещё раз. Как можно скорей донеси до ушей шаха вашего главного халифата страшную весть: мангало-тартарин подступает к пределам Эрэфии. Сделай это, да покроет твои расходы золото, кое передаст тебе Гюльнара».

Усилием воли сдержав довольную ухмылку, Драндулецкий церемонно промолвил:

— Вам неимоверно повезло, ибо вы пришли к единственному человеку, могущему и обязанному вам помочь.

— Хвала небесам! — тонко воскликнула персиянка и попятилась к двери. — Я тотчас же возвращаюсь на родину со счастливым известием!

— А золото... — как бы невзначай напомнил Станислав вкрадчивым тенорком.

Гостья сокрушённо заохала, и из-под одежды появился увесистый мешок. Рука Драндулецкого ощутила приятную прохладу золота. Позвякивало музыкально и многообещающе.

— Где ты остановилась, хм, прекрасная Гюльнара?

— Там, в платном пристанище путников.

— Будь моей гостьей, — улыбнулся боялин, принимая самый обольстительный вид и тон.

Увы, чары, легко распространявшиеся в среде тянитолкаевских женщин, на иностранку не произвели должного эффекта. Чувствовалось, что не зря её назвали благочестивейшей.

— Спасибо, господин, но я должна вернуться. Поспеши и ты. Письмо шаха Исмаила, да продлятся его годы, весьма важно.

Боялин повёл рукой по коротким волосам.

— Тогда исполни мою маленькую просьбу, умоляю тебя, — почти прошептал Станислав, закусывая нижнюю губу. — Открой личико.

— Не оскорбляй меня, — холодно ответила Гюльнара и ушла.

Драндулецкий досадливо щёлкнул пальцами и поспешил к другой двери. Там, в задней комнате, его уже ждал Первыня. Молодой дружинник поприветствовал боялина и поправил упрямый каштановый вихор, торчащий над высоким лбом. Скуластое лицо выражало готовность служить.

Станислав поморщился. Ему не нравился исходящий от парня запах. Здесь витала смесь пота, проливаемого во время ежедневных тренировок, и амбре, испускаемого кожаной робой, поверх которой Первыня носил кольчугу.

— Друг мой, сейчас от меня вышла женщина. Персиянка в глухом наряде. Проследи, вызнай, где остановилась, расспроси, с кем она. Всё, поспешай!

Дружинник коротко кивнул и затопал к выходу. Звякнули защитные пластины, нашитые на штаны. Замелькали старые, но крепкие сапоги с высокими голенищами.

Оставшись в одиночестве, боялин уселся за столик, открыл мешок. Благородно блестящее золото подняло настроение, а неудача, постигшая ловеласа в самом начале флирта, забылась. Следовало правильно распорядиться сведениями, полученными от посланницы персиянского шаха.

«Кому война, а кому и мать родна, — припомнил пословицу Драндулецкий. — Пусть мозговский князь узнает о набеге. Моя задача — использовать знание здесь и сейчас. Идти к Световару? Да ну его во все стороны! Я стану спасителем Тянитолкаева. Я буду его князем!»

Была маленькая проблемка: Станислав не терпел насилия и боялся умереть, а война, как известно, мероприятие, богатое на это дело... Поджав губы, Драндулецкий выругал себя за мягкотелость. Правильно организовав ополчение, он останется в тылу, а то и за городскими стенами. Или за валом. Тут уж надо смотреть, откуда пожалуют мангало-тартары. Дикая орда встретится с хищным умом боялина-избавителя. Станислава Великолепного. Да, да, да!.. За это следовало выпить.

Драндулецкий наполнил кубок, потянулся к отложенной на атласную подушку лютне.

В комнату вбежал запыхавшийся Первыня.

— Сбёгла! — Он потряс тёмными тряпками. — Зашла за угол и как сквозь землю провалилась!

— Друг мой, ты пьян? — нахмурился боялин.

— Трезвее покойника!

Дружинник уронил тряпьё на пол. По сарацинскому узору Станислав узнал паранджу Гюльнары. Ловка, чертовка персиянская!

По этому поводу тоже следовало выпить, причём как можно скорее.

***

Шагая к обиталищу волхвов, Старшой раздумывал, верно ли он поступил, начав называться князем Задолья. Ложь, изобретённая под страхом быть расстрелянным, оказалась удачной. Иван откопал в завалах памяти словечко «ребрендинг». Да, он увёл из-под позорного удара доброе имя одного из братьев-богатырей, о которых говорила вся Эрэфия, и не стал измазывать его в связях с Мухаилом Гадцевым сыном.

Но как страдало самолюбие! По всем раскладам выходило, что следовало принять неравный бой с кочеврягами. И пасть смертью храбрых. Если белобрысый Эльфенсон выглядел тщедушным, то два бугая с топорами никак не тянули на проходимое препятствие. Переступил через гордость, остался жив. Лучше бы погиб! А мамка? А брат? Вот невезение. Нет, это точно Лихо сглазило!

Мысли бегали по кругу, кусок в горло не лез. Оно было кстати: следовало экономить.

На окраине Двери Старшой увидел молельный холм, на котором высились идолы. У подножья теснились землянки, где жили волхвы.

Дембель как раз прошёл мимо стайки юных жрецов-учеников и услышал за спиной:

— Именем Цаментия-Ногодержителя, силою Спотыкалия-Носодробителя, мощью Столбыни-Чарогонителя заклинаю тебя — остановись!

Старшой невольно остановился, борясь со смехом. Очень уж нелепо прозвучало заклятье.

— Вот видите! — возопил паренёк в рубище вроде того, что дембель видел на вещем старце Карачуне. — Получилось!

— Нет, друг, тебе ещё учиться и учиться, — произнёс Иван и подмигнул. — Я и сам великий чародей. Обладаю даром убеждения.

— Как это?

— Убеждаю любую девчонку, чтобы даром.

— Иди ты! — не поверил будущий волхв.

— Как скажешь. — Старшой зашагал дальше.

— Видали, какая власть моя над ним крепкая? — донеслось до его ушей, но дембель решил, пусть щуплый маг покуражится, нельзя же уподобляться Эльфенсону с подручными.

Постучавшись в дверь первой же землянки, Иван услышал:

— Коли добрый человек, то входи!

Голос звучал глухо, как из погреба. Впрочем, так оно и было.

Дверь со скрипом открылась.

Подслеповато щурящийся со света дембель узрел единственную комнату с топчаном да сундуком у стены да столом и короткой лавкой в центре. На столе горела неяркая лампада. Волхв, невообразимо древний старичок, что-то писал, шевеля губами.

Подойдя ближе, Иван увидел, что голова волхва абсолютно лишена волос: ни бороды, ни бровей. Кожа обтягивала тщедушное тело, хоть в кабинет анатомии дедка пересаживай. Одежда жреца представляла собой какое-то сомнительное тряпьё.

— А подскажите, пожалуйста... — начал дембель.

Старик оторвался от рукописи и спокойно произнёс:

— Вот, предречённый богатырь пожаловал. Ну, присаживайся, Ваня, станем кумекать, как живую воду тебе обресть.

Присев на топчан, Емельянов-старший понял, кого напоминает ему обитатель землянки. Был такой человек в Индии — Махатма Ганди. Смуглолицый дед, даром что русак, сильно на него походил.

— Карачун тебе... — Тут волхв закашлялся сухим трескучим кашлем. — Карачун тебе привет шлёт. Велит поспешать. А то ещё в Персиянию надобно успеть.

— Зачем? — удивился Иван.

— За пером жар-птицы, несомненно.

Дембель хлопнул себя по лбу, ведь кот Баюн говорил ему примерно то же самое.

— А ближе негде взять, получается?

— Получается. Всё вам, молодым, ближе, быстрее, короче, а ещё лучше сразу, — проворчал жрец. — Беспечность, стяжательство, лень... Времена смутные настают, Ваня. Тьма разливается над Рассеей. Собраться бы в могучий кулак, ан каждый в свою сторону тянет. И с разумами творится страшное. Вот возьмём слово живое, народное, в песнях и былях проявляемое. Странный в наши дни пошёл сказитель. Слагает непотребные побасни. Вот, додумались какие-то лиходеи, типун им на язык, до былины о двух пастухах-богатырях, в далёкой заморской стране живущих. Так эти пастухи якобы на девиц не глядели, а токмо друг на дружку. Тьфу, срамота! Как же в былине-то этой было...

Здравствуй, витязь черноглаз, Борода из ваты! Отыщи заветный лаз У горы горбатой!

Иван Емельянов терпеливо ждал, когда иссякнет поток старческого брюзжания. Безволосый жрец осёкся, подобрался весь, отчего стал похож на обиженную черепаху, потерявшую панцирь.

— Отвлёкся не в ту степь, да, — сказал волхв. — Даже именем не назвался. Ты прости, богатырь. Космогоний я.

— За звёздами следишь?

— Да ну тебя! Из землянки-то?! — беззубо рассмеялся старик. — Космогоний, потому что в молодости, до ухода в волхвы, постригал народ честной. На Закате сирюльником бы кликали, а у нас достаточно того, что я патлы с космами стриг да вшу с блохой гнал.

«Значит, лысый парикмахер», — усмехнулся воронежец. А Космогоний вернулся к важному:

— За живой водой надобно идти в Потусторонь. Откель живая вода в Яви-то? Твоя нога уже ступала на Навьи земли, когда вы у реки Смородины неравный бой со жрайками Злодиевыми приняли. Но тогда вход был чёрный, богопротивный. Я же тебя проведу к светлому, Велесом оставленному. Готов ли?

— А куда деваться? — Иван пожал плечами.

Старец встал из-за стола, приблизился к дембелю, сказал:

— Тогда айда.

Космогоний неожиданно хлопнул парня по лбу. Звук получился на удивление звонкий, только Емельянову было не до этого — он вдруг почувствовал боль во всём теле!

Кости, мышцы, органы сжимались, кожа втягивалась. Дембель бухнулся на стремительно истончающиеся колени, затем рухнул навзничь, борясь с конвульсиями. Всё внутри перестраивалось, перекраивалось, но боли уже не было. Просто неприятные ощущения.

Распахнув глаза, Иван наблюдал, как схожим образом неведомая сила ломает самого Космогония. Старец уменьшался, дёргаясь, будто пляшущий пьяница-скоморох. Из его тела лезла серая шерсть. Волхв стал совсем мизерным, зашевелил розоватым носиком, растопырил ушки, захлопал очами-бусинками. Маленький полупрозрачный хвостик колотил по утоптанной земле. Лапки переминались, усы шевелились в такт носику.

«Мышь?!» — ошалел дембель и закричал, объятый ужасом:

— Пи-и-и!!!

***

Отчего-то в последние дни Неслух-летописец часто обращался в думах к Малорассеянии — государству, лежащему юго-западней Эрэфии. Копаясь в книгохранилище Мозговского княжества, Неслух то и дело натыкался на ветхие рукописи малорассейских авторов.

Он и сам имел тамошние корни и знал о дальней родне. Руки сами собой развернули один из потемневших от времени свитков. Неслух зачитался, разбирая древнюю вязь:

«Малорассеяне — давние родичи великих. Жаль, но дороги двух народов разошлись, но люди полагали, что их вины в том нет, а главными разлучниками явились алчные до богатств и охочие до власти князья-барыги.

История общего предка малых и великих рассеян начинается с прихода трёх братьев-володетелей — Кия, Шара и Лузы. Они выстроили города Киевец, Шаровец и Лузовец. Лузовцу как-то очень скоро не повезло, закат Шаровца тоже был стремителен, а вот Киевец остался на радость людям и на кручину вражьим ордам.

Эти события относятся к былинным временам единой Рассеи, в кои блистали стародавние богатыри Илья, Добрыня и Алёша, свершая подвиги ратные — не чета нынешним.

После всякого расцвета грядёт созревание и последующее увядание...»

— Неслух! — раздалось под сырыми сводами подвального книгохранилища.

Летописец вскинул голову, тревожно заплясал огонёк лампады.

— Неслух! — повторился зов.

— Кто тут? — хрипло откликнулся книжник.

— Князь тебя зовёт. Прибыл посол персиянский. Освидетельствуешь его, как водится, письменно для потомков. — Служка явно забавлялся, считая работу летописца ненужной.

Летописец с почтением свернул свиток, утвердил его на нужной полке и отправился в тронную залу.

Здесь уже сидел Юрий Близорукий с обязательными воеводой да мудрецом-советником. Небольшая боярская толпа шушукалась чуть в стороне.

— Наконец-то, — процедил князь. — К нам прибыл настоящий персиянский посланник, а ты где-то путаешься.

Неслух пробормотал что-то покаянное и занял дальнюю скамью со столом, на котором можно было писать. От внимания книжника не ускользнул укол, которым Юрий заочно удостоил Ивана и Егория, назвав нынешнего гостя настоящим.

В этот момент в залу вошёл посол — щуплый немолодой человек в роскошном восточном одеянии. Летописец, естественно, узнал помощника персиянского купца. Куцая бородёнка вздрагивала при каждом шаге ног, обутых в туфли с острыми, загнутыми вверх носами. В руках персиянца красовался ларец слоновой кости. Неслух припомнил, что поделка, переданная братьям-богатырям, была поскромнее.

Церемонно поклонившись князю, посланник заговорил не очень приятным голосом:

— Салам алейкум, падишахши Джурусс Тут-рука-паша!

Летописцу бросились в глаза неуклюжесть и неестественная бледность гостя. Персиянец поднёс ларец Юрию. Вместо очередного письма, которое ожидали увидеть мозгвичи, он был набит драгоценностями от золотых изделий до самоцветных камней.

Бояре из тех, кто поглазастей, так и ахнули. Князю тоже понравилось. Воевода Бранибор сохранил привычную суровость, советник Розглузд нахмурился, спрятал взгляд.

Обернувшийся князь спросил:

— Чего?

— А будет ли послание? — Тонкие, похожие на бамбуковые палочки, пальцы Розглузда прочертили в воздухе воображаемое письмо.

— Послание должны были передать так называемые богатыри Иван и Егор. — Персиянец склонился ещё ниже. — Вручили ли они тебе грамоты, о сиятельный падишах мозговский?

— Да.

— А принесли ли к царственным ногам твоим три воза скромных подарков?

Юрий снова оглянулся на Розглузда, тот сказал:

— Был только один воз.

— О, горе мне! — возопил посол. — Не внял я внутреннему голосу, прельстили меня речи усыпительные! Взнуздав ишака излишней доверчивости, не приехать к золотым стенам истины!

Неслуха будто по голове ударили. Он совершенно не мог взять в толк, почему учётчик врёт о трёх возах. Книжник хотел встать и свидетельствовать в защиту близнецов-витязей, да возможно ли? Его обязанность — запечатлевать сказанное в этой зале. Позже, позже...

— Как твоё имя, гость? — участливо поинтересовался Близорукий.

— Торгаши-Керим, — не моргнув глазом отрекомендовался Абдур-ибн-Калым. — Люди прозвали меня Честнейшим.

Здесь Неслух аж посадил кляксу на пергамент. Это была первая за последнее десятилетие помарка летописца-каллиграфа. «Непотребство! — внутренне бунтовал книжник. — Наглый подлог!»

Лже-купец стал говорить громче:

— Клянусь небесами, этот достойный собиратель мудрости, — посол указал на Неслуха, — помнит меня совсем иным. Бодрым, румяным, дородным. Ныне я обретаюсь в печальном теле своего старого друга и помощника Абдура-ибн-Калыма. Благодаря его самопожертвованию я смог освободиться из проклятого посёлка-ярмарки.

— Растолкуй, — подал голос Розглузд, буравя персиянца пытливым взглядом.

— Великому мужу, стоящему у плеча падишаха Джурусса, известно, что древняя волшба Большого Оптовища распространяется только на живых. Некий странствующий колдун и многознатец по имени Мракотуха, принятый мной со свойственным нашему народу радушием, обмолвился, что есть страшный способ избавиться от ярмарочного плена. Сильнейшие маги способны перенести душу одного человека в тело другого, только что умершего. Мы легли спать, но и я, и мой верный Абдур не могли сомкнуть глаз, цепляясь за надежду, кою нам даровал Мракотуха. Утром учётчик и друг оросил эти самые туфли слезами и сказал: «Милый мой хозяин! Ты знаешь, я давно болею временными помутнениями разума, и сей недуг овладевает моим духом всё сильней и сильней. Я чувствую приближение тяжелейшего приступа. Ты моложе меня. У тебя есть дети. У меня нет ни твоих лет, ни наследников. Пусть волшебник исторгнет из меня жизнь, вынесет моё тело за пределы этого треклятого плена и вдохнёт в него огонёк твоего разума». Пусть небо упадёт на землю, а земля налетит на небосвод, если в этом мире есть человек более великодушный, чем мой бедный Абдур-ибн-Калым! Мы долго спорили, но он убедил меня. Мракотуха осмотрел моего друга и согласился с ним: болезнь могла полностью поработить его дух. Колдун совершил обряд. И вот я стою перед вами и скорблю о несчастном Абдуре.

В зале воцарилось молчание, бояре прикусили языки. Неслух не поверил ни единому слову посла, воевода и князь выглядели изумлёнными, а мудрейший Розглузд даже шагнул, вроде бы, высматривая признаки перехода души в тело.

— Я слыхивал немало удивительных историй, и хотя твоя не самая поразительная, она не может не волновать, — высказался Юрий Близорукий и обратился к советнику: — А кто этот Мракотуха?

— О нём иногда говорят в народе, княже. Дескать, своевольный и страшный ведун. Может поступать, как угодно Прави, а иное деяние учудит на потребу Кривде лукавой. Редко судачат об этом человеке. Мало кто его встречал.

— Да... — Юрий побарабанил ладонями по подлокотникам трона. — Развелось в Эрэфии всякого... Ты, посол, отдыхай. Позже потолкуем. На пиру.

Персиянца увели в покои, бояре стали расходиться. Неслух-летописец так и сидел с поднятым над пергаментом пером и уставившись задумчивым взором вслед гостю.

— Эй, книжник! — окрикнул его князь. — Остекленел, что ль? Всё записал?

— Да-да, — пробормотал Неслух. — В самом лучшем образе. И топором не вырубить...

Глава пятая, в коей Иван борется со страшным зверем, а Егор тоже совершает своего рода подвиг богатырский

Крокодил зверь водный... Егда имать человеки ясти, тогда плачет и рыдает, а ясти не перестаёт; а егда главу от тела оторвав, зря на неё, плачет.

«Азбуковник»

Потемневший небосвод раскалывали трещины молний, беспрерывно грохотало, пробирая Егора и Уминай-багатура до самых косточек. Озеро горело, словно разлившаяся нефть, а ветер норовил добросить языки жаркого пламени до отступивших к лесу витязей.

— Уходить будем! — прокричал мангало-тартарин. — Конь скачи, добыча увози!

Ефрейтор Емеля собрал три молодильных яблока в седельную суму и оценивающе взглянул на каурку-тяжеловоза: вынесла кобылка из болот, может быть, и сейчас поможет.

Кочевник сгрёб свои яблоки за пазуху, вскочил на воронка.

— Анда-побратим Джагор, увидим себя потом-тогда! Большой удачи твоей!

— И тебе, нерусь могучая! — ответил воронежец, перекрывая голосом раскаты грома.

— Поехали, тугодум! — пискнул колобок.

Богатыри поскакали в разные стороны. Жеребец Уминай-багатура стартовал, словно гоночный болид, только его и видели. Кобылка, несшая Егора и Хлеборобота, проявила старание, но, разумеется, скорость тяжеловоза не вдохновляла.

Дембель оглянулся на озеро, мелькающее между деревьями. Над островом взлетела огромная белая птица. Широкие крылья сияли на фоне сизых туч, играя алыми отсветами водного огня.

Птица покружилась и направилась за ефрейтором, паря, словно самолёт-истребитель. Расстояние между убегающим и преследователем стремительно сокращалось. Подгоняя каурку, Егор уже понимал, что не оторвётся. Колобок ощущал то же самое.

Снова вспыхнула молния, и ефрейтор успел почувствовать нависшую над ним тень. Гигантская птица обогнала беглецов, заложила вираж.

— Лебедь! — крикнул каравай.

Спасали деревья — ширококрылая преследовательница не могла снизиться. Оставалось лишь пользоваться выгодой положения. Егор гнал конягу глубже и глубже в лес, но птица не отставала, крича грозно и пронзительно. Каурка испуганно ржала, в ушах ефрейтора звенело от лебединых воплей, колобок злобно грозил небу кулачком.

Погоня продолжалась около двадцати минут, пока измождённый тяжеловоз не сбавил ход. Остановив лошадку под сенью высоких сосен, Емельянов-младший спешился. Зашли в кусты, замерли.

Птица не улетала. Длинная шея изгибалась вниз, и острые глаза высматривали вора. Заметив спрятавшихся похитителей, лебедь сделала рискованный, почти чкаловский манёвр: развернула тело на девяносто градусов, чтобы не цеплять крыльями деревьев, и устремилась к земле.

Егор и каравай уповали на то, что преследовательница расшибётся, но она крепко ударилась оземь, закувыркалась кубарем, теряя перья, и за время торможения обернулась женщиной в белой понёве до пят.

Поднялась, как ни в чём не бывало. Глядевшие на неё из зарослей воры узрели очень высокую, в полтора Егоровых роста богатыршу-блондинку. Её фигура не была мужиковатой, скорей, лебедь-оборотень могла бы стать героиней картины живописца Кустодиева. Очень богатая телом дама.

Притом весьма молодая. Дембель дал ей лет семнадцать. Симпатичное лицо в обрамлении спадающих на плечи волос несло печать неугасимого гнева.

Да, белокурая, пышущая здоровьем, разъярённая великанша.

— Ух ты, какая... — выдохнул парень, впервые в жизни испытав комплекс маленького мужичка, оказавшегося рядом с высокой женщиной.

— Да, девка — кровь с молоком, — оценил Хлеборобот.

— Ну, то, что сейчас будет море кровищи, я уже вижу. А где молоко? — прошипел дембель.

Отсидеться не удалось.

— Выходи, тать! — велела девушка низким грудным голосом. — Али трус?

— Ты же меня не сдашь? — прошептал заробевший Хлеборобот.

— Скажешь тоже, — укоризненно буркнул Егор. — Я замутил, мне и отвечать.

Он выбрался из кустов, встал перед великаншей. Неужели снова драться? Тело ломило после встречи с Уминай-багатуром. Хорошо хоть, побратим успел сбежать.

— Хм, а ты ничего. Миленький... — промолвила, прищурив глаз, блондинка-переросток.

Чего-чего, а вот такого дембель не ожидал. «Миленький». Дамочкин гнев мигом прошёл, она кокетливо заковыряла землю большим пальцем ножки, одно плечико само собой ушло назад, длиннополая рубаха сбилась набок, обнажая второе плечо.

— И зачем тебе яблочки, воришка? Ты ж ещё молоденький... — Богатырша сделала шаг вперёд, склоняясь к ефрейтору.

Парень сглотнул комок, застрявший в горле.

— Ну, Карачун велел.

— Вот как?! Помню, помню старого ведуна. — Расстояние между девушкой и ефрейтором сократилось ещё на шаг. — Он древним был, ещё когда я с братишками под стол пешком ходила. Помнится, Кий его даже дразнил как-то.

Воронежец попятился, но упёрся спиной в колючие ветви.

— Оробел, что ль? — Ещё шаг, лукавый взор из-под опущенных ресниц. — Как звать-то?

— Егор.

— Егорка, значит. А я Лыбедь.

В сознании дембеля крутился глупый анекдот про слониху и муравья. Тем временем Лыбедь приблизилась к Емельянову-младшему вплотную. Большая рука дотронулась до его щеки неожиданно мягко и ласково.

Богатырша глубоко дышала, и растерянного ефрейтора, таращившегося прямо перед собой, посетила неуместная мысль: «Вот это подушки безопасности!»

— Ну, иди к мамочке, — прошептала Лыбедь.

Егор никогда так не целовался. Через минуту губы разомкнулись, и ошалевший парень собирался было перевести дух, но великанша сгребла его в охапку, легко оторвала от земли...

— Погостишь, отработаешь покражу. Долг платежом красен. — Она зашагала к озеру.

— А как же конь, колобок? — растерянно спросил дембель.

— Подождут, — нетерпеливо бросила Лыбедь. — Вон, как раз поляна подходящая.

Спустя минуту Хлеборобот глядел вслед гигантской лебеди, уносящей в клюве парня.

— Может, лучше бы сразились? — неуверенно пробормотал каравай.

***

Мышь видит мир совсем иначе, нежели человек.

Розовохвостый Иван Васильевич Емельянов семенил за плешивым мышонком Космогонием и поражался величине стола, сундука и прочих предметов землянки, вдруг ставшей необъятной.

«Лишь бы обошлось без кошек», — пульсировала мысль в голове дембеля.

Зрение странным образом обострилось. Темнота не смущала. Звуки тоже изменились, теперь Старшой слышал малейшие шорохи. А уж запахи! Иван ни разу не чувствовал столько запахов одновременно!

Космогоний нырнул в норку, воронежец последовал за ним. Подземный ход петлял, то сужаясь, то расширяясь, и дембель потерял счёт минутам, стараясь не упустить провожатого из виду.

Бешеная беготня закончилась почти вертикальным спуском. Два мышонка долго скользили, подскакивая на неровностях и пища от страха.

Бухнулись в воду, и Старшой на собственном опыте выяснил, что мыши умеют плавать. Жрец грёб к очередному тёмному туннелю. Выбрались на каменный берег, возобновили гонку. Запыхавшийся дембель завидовал прыти проводника — старик Космогоний ни разу не сбавил скорость.

Пещера расширялась, и над головами бегунов принялись пищать и шелестеть крыльями летучие мыши. Что-то задевало шкурку Ивана, царапали по сырым камням когти. Дембель целиком отдался движению: стараясь не потерять след жреца, перебирал лапками в бешеном ритме.

Вдруг писк и шелест кончились, и Старшой врезался в остановившегося Космогония. Темнота нисколько не рассеялась, зато теперь дембель почувствовал, что находится не в пещере, а на открытом воздухе. Совсем близко каменный пол обрывался. Снизу поднимался мощный поток ветра.

Волхв обернулся к Ивану, поднял переднюю лапку и что-то пискнул, но этот звук утонул в шуме непрерывного шквала. Воронежец ощутил ломоту в своём мышином тельце, увидел смутную фигурку жреца. Она увеличивалась и изгибалась.

Пережив обратное превращение, Старшой долго лежал на спине, дыша, словно астматик. Камни впивались в мышцы, зато это были человеческие мускулы! На Емельянове вновь была форма, в карманах привычно ощущались мелочи.

— Как же это... — прохрипел дембель. — Пока был мышью, ни формы, ни ботинок... А тут — опа! — и снова на мне.

Рядом заворочался Космогоний.

— А ты, Вань, хотел тут нагишом оказаться?

— Ну, не знаю. Как-то правдоподобнее было бы.

— А ты не стесняйся, поясни, где тебя сейчас обманывают, — засмеялся жрец.

Парень покумекал и решил, что чудо — оно и есть чудо. Нечего всякие теории про него городить.

— Хорошо, — сказал волхв. — Мы у края Яви. Дальше тебе одному надобно идти.

— Куда?! — испугался Старшой.

— В Потусторонь. Отыщешь водяного, это легко. Отсюда близко. Мне же пора.

Вскочив на ноги, Иван стал водить руками, ища хоть какой-нибудь ориентир.

— А как же я...

— Вперёд, только вперёд.

— С обрыва?!

— Это тебе кажется, что здесь обрыв, — Космогоний говорил громко, чтобы перекрыть ветер. — Надо сделать лишь шаг. Всё, прощай.

— Подожди! А обратно-то? — спохватился дембель.

Теперь голос волхва зазвучал как бы через силу и становился всё выше и выше, будто он дышал гелием:

— Не сомневайся, вернёшься. Вернёшься...

— Космогоний! — Старшой шарил руками вокруг себя, но кроме неровной каменной поверхности ничего не обнаружил. — Вот поганец!

Некоторое время дембель сидел, обхватив колени, и раздумывал, что делать дальше. Вариантов было ровно два: либо ждать неизвестно чего чёрт знает сколько, либо последовать совету странного лысого жреца.

Иван привык действовать, поэтому встал, подобрался к краю, сделал три глубоких вдоха, потом ещё... и ещё...

— Да греми оно всё медным тазом! — выкрикнул Емельянов-старший и сиганул в мощный воздушный поток.

Когда-то, ещё учась в школе, парень видел передачу про спортсменов-экстремалов, тренировавшихся над здоровенным вентилятором. Ветер позволял парить орлом и выделывать всякие кренделя. В принципе, дембель рассчитывал воспользоваться опытом этих спортсменов, но сумасшедшая реальность подкинула Ивану очередной сюрприз.

Перед прыжком Старшой растопырил руки и ноги, зажмурил глаза, но вместо борьбы с восходящими потоками воздуха почти сразу столкнулся... с землёй.

Отчаянного экстремала приняла мягкая ярко-зелёная трава. Чем-то она напомнила парню ковыль, но низенький и нежный. Запах у неё был точно такой, какой дембель помнил с детства, когда ездил на лето в деревню — богатый насыщенный аромат свежей зелени и тёплой земли. Подняв голову, парень зажмурился от яркого света. Здешнее Ярило жарило похлеще того, что было в Яви. Глаза привыкли, воронежец рассмотрел поле. Во все стороны. Будто бесконечное. Даже как-то жутковато стало, но мгновенно вернулось спокойствие. Чувствовалось, что здесь не должно случиться ничего плохого. Ну, не то это место, не для лихих дел. Кривда просто невероятна. Странная уверенность ободрила Ивана.

Не такой, совсем не такой видел Старшой Потусторонь в прошлый раз. Голая, вытоптанная в пыль земля, вместо солнца — чёрная дыра, всасывающая свет, и полчища четырёхруких монстров. Ещё была пламенная река Смородина.

Дембель встал на ноги и разглядел-таки на горизонте реку. Только не огненную — настоящую.

— Ладно, допустим, Навь имеет несколько уровней, — пробормотал Иван, отряхиваясь. — И уж если мне сказали искать водяного, то, видимо, надо топать к воде.

Зашагал к реке.

Интересно, что вокруг не было ни кустика, а впереди, за синей полоской, высилось воистину исполинское дерево, по сравнению с которым дуб, охраняемый котом Баюном, казался простым саженцем. К восхищению дивным гигантом подмешивалось расстройство: судя по всему, путь должен занять чуть ли не весь день — слишком далеко росло дерево.

Но Потусторонь жила по собственным законам. Через полчаса Емельянов-старший уже стоял на берегу. Тень огромной кроны падала даже сюда, хотя, по прикидкам парня, ширина реки составляла не меньше двухсот метров. Мировое Древо, а Иван был уверен, что это оно, обосновалось на острове. Возле мощного ствола лежал здоровенный камень. Больше на островке суши ничего не было.

— Негусто, — отметил дембель. — Никаких предпосылок к развитию туристического бизнеса. И ни одного водяного, блин.

Он спустился с небольшого возвышения к кромке воды. Бережок был песчаным, почти белым. Иван, ополоснув руки, удивился скорости течения. Редкая горная речка могла бы похвастаться такой мощи потока. А тут равнина! Впрочем, здесь всё было особенным.

Сев на песок, воронежец откинулся на травку. Небо было голубое и высокое-высокое. Парень зевнул раз, другой и вскоре задремал.

Ему приснился капитан Барсуков. Бывший командир имел суровую мину лица и тяжёлый, как жизнь дневального, взгляд. Иван стоял перед Барсуковым на плацу, радуясь, что находится на территории части, а не в какой-то там Потусторони.

Было морозно. Серое небо роняло на плац крупные хлопья снега. Кругом царила абсолютная тишина, какая случается именно в безветренный снегопад.

Капитан Барсуков пожевал губу, покачался, перекатывая ступни с каблука на носок и обратно. Иван терпеливо ждал, когда командир разрешится речью.

— Ну, ёшта, старший сержант Емельянов, — разверз рот капитан, — допрыгался кузнечиком стрекозлиным?

Рыло Барсукова нависло над парнем, буравя его взглядом вечно похмельных глаз. Дыхание тоже выдавало питейное хобби командира. Да и вообще, вояке следовало бы чаще дружить с зубной щёткой.

— А что случилось, товарищ капитан? — аккуратно поинтересовался Иван.

— Он ещё спрашивает! — не по уставу взвизгнул Барсуков, стирая с лица налипшие снежные хлопья. — А ты в курсе, что сейчас, согласно календаря, июль?

— Июль?! — Воронежец даже не заметил речевой ошибки капитана. — Так это... Ядерная зима, что ли?

— Нет, ёшта, не ядерная. А межмировая. Ты, поганец, допустил в Эрэфии внештатное потепление. Это привело к сверхсрочному похолоданию на территории Российской Федерации и прилегающих к ней государств вплоть до распоследней Гватемалы. Ты хоть понимаешь, какую общечеловеческую катастрофу ты учинил?

— Так это ж не я! — обалдел парень, непроизвольно делая шаг назад.

— Смирна!!! — гавкнул командир. — Это ты своей мамке в первом классе мог такие оправдания рапортовать: «Это не я описался, это меня описало!» Ты — служащий вооружённых сил. И ответ будешь держать по всей строгости военного времени.

Парень начал замерзать, но когда услышал следующую реплику Барсукова, его стало колотить ещё и от страха.

— Старший сержант Емельянов! Трибунал приговаривает тебя и твоего брата, которого мы ещё выявим и обязательно поймаем, к высшей мере наказания — казни!

— Эй, не имеете права! — запротестовал Иван. — Я демобилизованный!

Капитан был непреклонен:

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Из ближайшего к плацу барака вышел палач. Голый по пояс мускулистый мужлан в красном колпаке, скрывающем лицо, нёс на плече огромный топор и напевал примерно следующее:

У меня на топоре Надпись: «Счастье детворе». И ещё он при ударе извлекает ноту «ре»...

Старшого, который и насмотрелся всякого, и сам мышью успел побывать, не слишком удивила адская смесь армейской реальности и явно средневекового персонажа. Палач смотрелся посреди зауральской базы, словно Белоснежка в публичном доме. Это непостижимым образом успокоило дембеля. Ну, не может быть настоящей такая казнь!

Внимание Ивана притягивали сапоги на меху. Заплечных дел мастер чувствовал себя комфортно, и парень, чьи зубы уже начали колотить чечётку, ему позавидовал.

— Последнее желание есть? — спросил капитан Барсуков.

— Унты бы сейчас... — Приговорённый Емельянов показал на ноги палача дрожащим пальцем.

Капитан пожал плечами, дескать, воля казнимого закон. Здоровяк положил топор на заснеженный асфальт и снял сапоги. Старшой торопливо натянул их, избавившись от холодных ботинок.

Ногам стало тепло, Иван заулыбался, но тут некое чувство опасности вдруг выдернуло дембеля из сновидения, и он резко сел, одновременно осознавая себя на берегу реки Смородины, а не на военной базе.

Распахнув глаза, Старшой мгновенно понял, почему его ногам сделалось тепло. Дело в том, что они по колено лежали в раскрытой зубастой пасти.

Иван закричал и совершил беспрецедентный прыжок, которому позавидовал бы любой акробат. В ту же секунду верхняя челюсть неведомого хищника резко пошла вниз, и зубы громко клацнули.

— Ни хрена себе, крокодил, — прошептал дембель, каракатицей ползя в поле.

Поведя плоским вытянутым рылом, чем-то напоминавшим лик капитана Барсукова, пресмыкающееся обиженно заурчало и двинулось за Старшим. И проворно, надо признать, двинулось!

Короткие лапки разогнали длинное тело до леденящей кровь скорости. Шипящая крокодилья пасть раскрылась. Иван неуклюже перекувыркнулся и бросился от зверя. В миллиметре от дембельской задницы щёлкнул захлопывающийся рот.

Припустив ещё веселей и почувствовав, что хищник чуть отстал, воронежец принялся лихорадочно копаться в памяти, извлекая знания о крокодилах. Водное пресмыкающееся не особо славилось сухопутными подвигами. Вскоре зелёно-коричневый убийца должен был устать. Но это в нашем мире! Здесь же, подле Мирового Древа, где действовали иные законы, крокодилы вполне могли оказаться чемпионами по бегу.

К счастью Емельянова-старшего, пресмыкающееся действительно выдохлось и остановилось. Притормозил и парень. Теперь, после испытанного ужаса, его взяла какая-то первобытная злость. «Сначала грабят, потом чуть ноги не сжирают... Тварь я дрожащая или кто? — закипал Иван. — Вон, по ящику была передача с мужиком из Австралии. Так он этих крокодилов и в хвост, и в гриву! Всё, чемодан, тебе кранты!»

Хищник глядел на него масляными глазками. Ножки притомились, аллигатор уложил брюхо на траву.

— Знаешь чего, морда крокодилья? — процедил Старшой. — А иди-ка ты в сопло!

На продолговатом рыле проступила сдержанная озабоченность. Иван увидел под глазом рептилии большую слезу. Это сильнее распалило гнев:

— Поздно плакать, бревно на ножках. Сейчас я тебя буду убивать.

Парень стал обходить крокодила полукругом справа, что встревожило хищника, но он предпочёл подождать. «Метра четыре в длину. Редчайшая особь», — прикинул дембель, приближаясь к хвосту чудища.

Крокодил задёргался, стал против часовой стрелки разворачиваться мордой к Ивану. Охотник ускорился, стараясь держаться возле хвоста. Хищник тоже подсуетился, и Старшой был вынужден отпрыгнуть подальше.

Замерли.

А потом дембель повторил обходной манёвр. Сценарий проигрался ещё раз. На третий Иван крепко схватил уставшее пресмыкающееся за хвост, и началась борьба. Крокодил постарался извернуться так, чтобы достать парня, но при всей своей гибкости потерпел анатомически обусловленную неудачу. Тогда хищник принялся вырываться. Старшой едва не упустил аллигатора, и только непонятно откуда взявшееся первобытное упрямство удесятеряло силы богатыря.

В эти секунды, растянутые в часы, Иван-крокодилоборец уподобился лермонтовскому Мцыри. Он пламенел, рычал, как рептилия, как будто сам он был рождён в семействе пресмыкающихся[1].

Обозванный чемоданом хищник пополз к воде.

— Паникуешь, морда? — пропыхтел дембель, упираясь пятками в землю.

Аллигатор задёргался из стороны в сторону, чуя, что его вполне успешно тащат от берега. Тут Старшому и удалось перевернуть противника на спину. Оказавшись на лопатках, крокодил тут же потерял всякие преимущества, да к тому же впал в оцепенение. Такова была реакция его, пресмыкающегося перед человеческой мощью, организма.

Одержав победу, Иван успокоился и даже слегка ужаснулся собственному азарту. Естественно, он не собирался вспарывать белёсое брюхо речного гиганта. Но надо было что-то делать. Емельянов-старший стоял возле осоловело водящего лапами крокодила и решал, как поступить. Идей не возникало.

Как всегда в таких случаях, решение проблемы поступило со стороны.

— Эй! А ну не замай Музгарку! — донёсся от реки какой-то булькающий крик.

В воде по колено стояло существо, которое Старшой сразу окрестил саламандрой. Была такая книжка писателя Чапека — «Война с саламандрами». Иван её читал.

Абсолютно лысый чешуйчатый человек тёмно-бирюзового цвета был примерно того же роста, что и дембель. Шея у саламандры отсутствовала. Меж пальцами виднелись полупрозрачные перепонки, фигура была тонкая, но мускулистая. Лик с приплюснутым носом и рыбьими глазами был страшен по определению, только сейчас рассерженный саламандр ещё и скалил поистине щучьи зубы.

Зловещую картину портила лишь сбившаяся набок ушанка наподобие той, что носил почтальон Печкин. С обвислой шапки стекала вода, усиливая комизм. Правда, смеяться как-то не тянуло.

Иван выпустил из рук крокодилий хвост и отступил:

— Он первый начал. Я дремал, а он мне ноги чуть не отхватил!

Чешуйчатый вышел на берег, зашлёпал ластообразными ногами к питомцу. Склонился, напрягся, перевернул тушу в правильное положение. «Чемодан» отмер, зашевелился, приходя в сознание.

— Музгарушка, — ласково протянул ластоногий.

Крокодил по-собачьи прижался к ноге хозяина, как бы жалуясь на визитёра. Коричнево-зелёный хвостище при этом ходил ходуном. Ну, просто не аллигатор, а вылитый пёс!

Человек опять наклонился, потрепал зверя по голове:

— Беги, Музгарка, домой.

Рептилия прочапала к воде и скрылась, вильнув хвостом на прощание.

— See you later, alligator! Такого надо с поводком и в наморднике, — то ли схохмил, то ли серьёзно заявил Старшой.

— Ну, сорвался с привязи, — виновато ответил чешуйчатый, но тут же сменил тон. — Ты кто таков? Чего в Посюсторони делаешь?

— В Потусторони, — исправил дембель.

— Это она для тебя Потусторонь. Кто таков, спрашиваю!

— Иван.

— Вот так просто, «Иван»? — разочарованно проговорил тёмно-бирюзовый.

— Богатырь.

Рыбьи глаза критически оценили парня.

— Хлипковат.

— Да удал, — тренькнул Старшой, затем быстро понял, что не хочет испытывать воинское мастерство чешуйчатого, и добавил: — Между прочим, князь Задолья.

— О! — Незнакомец-ихтиандр тут же сменил тон на уважительный. — Так с того бы и начинал, князь Иван! А меня Саламандрием величают.

Емельянов еле сдержал усмешку — надо же, угадал с Чапеком!

— С чем пожаловал, княже? — почтительно спросил Саламандрий.

— Вот, водяного ищу.

— А на кой ляд я тебе сдался? У меня нету ничего. Моя заводь с краю.

Взгляды дембеля и чешуйчатого встретились, и Старшому стало ясно: быстрого решения по живой воде не светит.

***

Окончательно разочаровавшись в князе Световаре, Полкан Люлякин-Бабский затеял послать гонцов в Мозгву и Легендоград. Следовало заручиться поддержкой Юрия Близорукого и Василисы Велемудровны. Если в юной легендоградской княгине боялин не сомневался, то по поводу мозговского правителя имел серьёзные опасения. Тороватый и осторожный князь мог и не дать дружину.

Биться с мангало-тартарами в одиночку, да ещё с таким руководителем, как Световар, означало проиграть ещё до начала сражения. Полкан побродил по городу, объехал его вокруг и понял с непередаваемой словами остротой, что Тянитолкаев, наполовину защищённый рвом и валом, а с другого края забранный деревянной крепостной стеной, не выдержит серьёзной осады.

«Почему мы не едины в своих чаяньях? — вопрошал себя боялин. — Видно, прокляли нас всемогущие боги, даровав эту двойственность. Воистину, тянитолкаевцы не слоны и ослы, а просто большие дуралеи!» Потом гнев Люлякина-Бабского переметнулся на кочевников: «И чего им в степях своих не сидится? Мы же им и так исправно обозы с данью шлём ежегодно! Поганые алчные черти! Чтоб вам пусто было!»

Смирив бессильную злобу, боялин обрёл трезвость мысли. До Мозгвы было дальше, чем до Легендограда, поэтому первым делом Полкан снарядил посла Юрию. Люлякин-Бабский вызвал к себе верного Малафея.

Юноша-посыльный прибыл, как всегда, вовремя.

— Слушай внимательно, Малафей, — произнёс боялин, вертя в руках свиток. — Ты у меня самый ловкий да разумный, посему дело тебе поручаю огромной государственной важности.

Конопатый костлявый парень кивнул, проникаясь ответственностью.

— К тебе приставлю трёх молодцов из охраны. Будешь за старшего. Это письмо доставишь лично князю мозговскому Юрию. Не помощнику. Не советнику. Не воеводе. Князю. Из рук в руки. Надо будет, кричи петухом, чтобы пропустили. Надо будет, бей челом об пол — до свадьбы зарастёт. Надо будет, помри, но свиток сей вручи князю. Уразумел?

— Всецело.

— Не умничай, — поморщился Полкан. — Никому о моём поручении не говори. Сейчас выйдешь из терема и на коня. Но сам пойми: грядёт война с кочевниками, и Тянитолкаеву позарез нужна помощь Мозгвы. Нельзя нам поодиночке орде поганой противостоять. Уразумел?

— Да, боялин. — В голосе Малафея звучали тревога и подлинный ужас.

— Не дрейфь, отроче, прорвёмся.

Люлякин-Бабский потрепал парня по плечу, вручил письмо и благословил в путь.

Неспокойно было на сердце Полкана, и не зря: через два дня раненый в плечо и ногу Малафей приполз к резному крыльцу терема.

— Передайте боялину, нас перехватили какие-то лихие люди в мешках, — пролепетал парень и лишился чувств.

Так бесславно закончилась попытка Люлякина-Бабского заручиться поддержкой сильного мозговского соседа.

У Станислава Драндулецкого наоборот дела пошли в гору. Он тоже снарядил караванчик к Юрию Близорукому, но, в отличие от Полкана, возглавил посольство сам. Кроме того, боялин-слон просчитал шаги своего заклятого конкурента и через доверенного человечка нанял разбойников. Они и перехватили Малафея. Парень успел уничтожить свиток и насилу убежал от лиходеев, благо было темно.

Станислав приготовил дары. Естественно, они не сравнились бы с сокровищами Персиянии, так никто и не требует от соседей слишком богатой взятки. Разве не в одной Эрэфии живём?

С точки зрения князя Световара, всё было не так просто. Он, будучи единовластным правителем Тянитолкаева, не очень-то хотел попасть в зависимость от Мозгвы, зная, что подчинённая Юрию Отрезань платит не только мангало-тартарам, но и князю Близорукому.

Совсем недавно Световар встречался с другими князьями, были там и володетель Двери, и вождь Отрезани, не приехали лишь Юрий и Велемудр Ненапряжный из Легендограда, то есть представители двух самых сильных эрэфийских княжеств. Так ведь Велемудр погиб, оттого и не прибыл. А уж что творилось в те тёмные дни в Легендограде!

Чем помогут мелкие князья? Станут ли? Световар не ждал чудес. Кланяться Юрию тоже не хотелось. Была надежда на Василису Велемудровну. Уж она-то, недавно ничуть не сумняшися снарядившая дружину аж до Торчка-на-Дыму, в стороне не останется. Только она привела из битвы со Злодием Худичем потрёпанную рать.

Страшнее всего было то, что князь Тянитолкаева раздумывал над всеми этими вещами как об отвлечённой проблеме, он-то не верил в близость кочевой орды. Именно поэтому весть о разорённой Малорассиянии ударила, как гром среди ясного неба.

Оборванные люди прискакали на взмыленных конях, сбивчиво поведали о падении Киевца. Дескать, тьма тьмущая степняков, как смерч, смела всякое сопротивление. Лютый Тандыр-хан приказал мужчин-воинов истреблять, остальных гнать в полон.

Световар схватился за седеющую голову. Угроза набега мгновенно превратилась из умозрительной проблемы в реальную беду.

«Благо, дружина два дня во всеоружии», — порадовался князь, но тут его тоже ждало лёгкое разочарование. Ратники, с присущим им отвращением к учениям, собирались крайне слабо, а о крестьянском ополчении никто и не позаботился. Меж тем, Световар ждал больших учений и чётко велел согнать всё боеспособное население в отряды.

Кроме дружинников поднялись лишь четыре деревеньки, принадлежавшие Полкану.

Стоило людям узнать о надвигающемся полчище, и отношение к сбору изменилось. Теперь каждый стремился вооружиться и защитить семью, дом, ну и заодно князя с боялами.

Люлякин-Бабский всячески доказывал собственную готовность к боям. Он жёстко руководил партией ослов, за пару дней превратив партию в подобие армии. Каждый осёл, как это смешно ни звучит, знал свой манёвр.

В стане слонов всё развивалось значительно медленнее. Станислав Драндулецкий уехал в Мозгву, и в отсутствие главы партии бояле погрязли в спорах. Когда к ним пришёл Полкан с предложением объединиться, они отказались, ведь ходить под рукой осла претило любому слону.

По улицам каждый день бродила растрёпанная Скипидарья. В тонкой руке гадалки по-прежнему горел светильник.

— Горе тебе, град незащищённый и расколотый! Одумайся, люд тянитолкаевский, встань под одно знамя!

***

Колобок-разумник отогнал тяжеловоза к ручью и начавшим по-весеннему зеленеть кустам, с большим трудом расседлал, а потом вернулся на берег огненного озера.

Через двое суток воды расступились, и по скользкому донному илу в мир прибрёл шатающийся Егор Васильевич Емельянов. Вид у него был, словно ему пришлось всё это время физически работать. В каком-то смысле, так оно и получилось.

Богатырь похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Ремень болтался свободно, мешковато выглядел китель. За спиной, на перевязи, болтался немаленький меч. Неверные ноги вынесли дембеля на берег, озеро сомкнулось.

Ветер донёс до каравая молодецкий перегар.

Хлеборобот хотел высказать спутнику всё, что накипело, но ефрейтор Емеля остановил его, подняв руку ладонью вперёд.

— Позже, — просипел парень. — И так еле отпустила.

Лошадка нашлась там, где её оставил колобок. Егор с третьей попытки закинул седло на крутую спину, кое-как затянул подпруги, влез, чмокнул каурку в шею и сказал:

— Шеф, гони в Тянитолкаев.

Презрительно фыркнув, кобылка потопала на запад.

[1] Разумеется, пресмыкающиеся — это класс, но ведь Михаил Юрьевич писал: «Как будто сам я был рожден / В семействе барсов и волков...», явно не имея в виду биологическую систематизацию.

Глава шестая, в коей Старшой оказывается между Сциллой и Харибдой, а Егор принимает участие в ДТП

А теперь наберите полные лёгкие воздуха...

М. Задорнов

Водяной оказался товарищем кручёным, скользким и попросту мутным. Очевидно, в нём боролось несколько желаний. Первое — сбежать поскорей от витязя, явившегося из мира живых, и не мучаться. Второе — поболтать хоть с кем-нибудь, посплетничать, а то и похвастаться. Всё-таки, быть главным по Смородине и почётно, и доходно, только куда этот доход девать-то? Третье — а вот любопытно, чего пришёл? Ну, и ещё желания были, конечно. Так, по мелочи.

Огорошив Ивана отповедью о «моей заводи с краю», Саламандрий шлёпнул себя по лбу перепончатой рукой и стал зазывать Старшого в гости, на дно речное.

— Да ну тебя, — насторожился дембель. — Я больше полутора минут под водой не протяну, да и с крокодилом твоим на его территории встречаться не тянет. Вдруг он матч-реванш устроит?

— Музгарка-то? Не думай плохого! Он учёный у меня. Я ему: «Фу!», он под корягу. А коли боишься, я его на цепь посажу. Пусть по цепи походит.

— ...Кругом, — добавил Иван, глядя на Мировое Древо и вспоминая кота Баюна.

— Да хучь и кругом. А насчёт воды тоже никаких препон не видится. Нешто ты не слыхал быль о купце Садко? По нашему приглашению любой воздуходышащий вполне вольготно себя на дне почувствует.

У Емельянова-старшего было мало вариантов. Живую-то воду надо добывать.

— Ладно, сажай крокодила на цепь, если не врёшь.

Через пять минут Саламандрий вынырнул, сияющий, словно бирюзовый самовар, выжал ушанку, подмигнул Ивану рыбьим глазом:

— Айда, гостюшка дорогой, в чертоги подводные. Рыба свежую икру мечет, русалки баньку топят. Осьминога послал за элем кочевряжским, в утопших кораблях хранящимся.

— Подожди, — насторожился Старшой. — Откуда в реке осьминог? И откуда в Нави корабли?

— Вот ведь пескарь премудрый! — усмехнулся Саламандрий. — Смородина есть первоначальная река, всем рекам Яви жизнь дающая. Отсель можно в любой водоём попасть, был бы навык волшебный. А у домовитого водяного в услужении не только осьминоги состоят. А кого ж ещё за элем послать, окромя восьмилапого холопа, чтоб два раза-то не бегати? Всё, хватит вопросов, сам сейчас всё узришь. Ныряй! Чего за пряжку ухватился? Прямо в одёже!

И дембель решился.

Сделав пару шагов, он изящно прыгнул к Саламандрию. Открыл глаза. Чистейшая прозрачная вода позволяла видеть дно и плавающих вдали рыбок. Управитель Смородины тоже полностью погрузился, и только сейчас парень заметил, что бурное течение словно обходит стороной его и водяного.

Хозяин выдохнул воздух, проводил пузыри задумчивым взором и сказал:

— Не задерживай дыхание, всё будет хорошо.

Звук, конечно, исказился, но Иван не мог понять, как вообще возможно говорить под водой. Связки не должны колебаться! Меж тем, запас кислорода подошёл к концу. Всё существо Емельянова-старшего противилось идее выдохнуть. Дембель попробовал вынырнуть, и тут его схватил за ноги ловкий Саламандрий. «Развели, как последнего лоха!» — с горечью подумал парень. После непродолжительной борьбы он сдался. Приготовившись захлебнуться, воронежец вдруг осознал, что дышит!

— То-то, а то — ишь! — попенял водяной и поплыл в глубь реки.

Иван последовал за ним.

Дно было устлано белым благородным песком. Длинные листья трепыхались, словно флаги на ветру. Разноцветные рыбки ходили кто поодиночке, кто пёстрыми косяками. Старшой чувствовал: попади сюда какой-нибудь учёный-биолог, и у него случится инфаркт — настолько непохожими на привычных для нас речных обитателей были здешние особи. Впрочем, между большими ярко-розовыми телескопчиками и окрашенными во все цвета радуги барбусами курсировали и щуки с окуньками. Чуть позже мимо промчался жёлтый в оранжевый горошек сом.

— Такое даже наркоманам не приглючится, — прокомментировал дембель.

Дно Смородины резко ушло вниз, и Саламандрий устремился в этот «Марианский жёлоб». У парня не было выбора, он тоже направился во тьму. Почти сразу же зажглись десятки маленьких огоньков. Рыбки-светлячки проводили хозяина и гостя к подводному терему явно кораллового происхождения. Стоило к нему приблизиться, и он осветился волшебным голубоватым светом. Иван залюбовался. Из ворот выплыли две роскошные длинноволосые девушки, правда, с рыбьими хвостами. Зелёный оттенок кожи не портил впечатление от прелестей русалок, симпатичные личики излучали радость и интерес.

— Пригоженький, — промолвила красноволосая.

— Кто бы спорил, — поддержала обладательница синей гривы.

Старшой решил, что здесь не обошлось без сумасшедшего визажиста.

— В баню, вертихвостки! — скомандовал Саламандрий, хлопая одну из русалок по тому месту, где у обычной девушки персияне находили джасмыгюль.

Обстановка терема была до неприличия роскошной. Правда, мебель справили из мраморного камня, дерево либо всплыло бы, либо сгнило. Мозаики заменяли полотна картин, на многочисленных полках покоились подводные сокровища. У хозяина был вкус: драгоценные предметы располагались по эпохам, без смешения стилей и стран происхождения. Впрочем, Иван не был ценителем древностей.

Миновав длинные коридоры терема, русалки и Саламандрий с дембелем выплыли на внутренний двор. Дорожки здесь были засыпаны крупным жемчугом. По краям, возле конур, сидели цепные лобстеры. В большой золотой клети лежал давешний знакомец — крокодил. Почуяв парня, хищник зарычал.

В центре двора высилась огромная стеклянная или хрустальная колба. Внутри неё неведомый архитектор организовал большую воздушную мансарду. Поднырнув под толстую стену, четвёрка попала в колбу через специальный лаз.

Здесь, на мягкой траве, стояли деревянная банька и уютная, увитая плющом, беседка. Дневной свет падал из горлышка колбы. Старшой прикинул, что диаметр круглого островка составляет не меньше полутора сотен метров. Российским олигархам такое и не снилось.

Пахло тут, будто в деревне: зеленью, нагретой землицей и чуть-чуть древесным дымком.

— Будь как дома, Ваня, — провозгласил Саламандрий. — Похожий колокол, говорят, был у самого Александра Македонского, только где он теперь?

Дембель оторвал взгляд от белёсого дыма, вертикально поднимавшегося из банной трубы, посмотрел на русалок. На твёрдой земле девушки чудесным образом обзавелись стройными ногами вместо хвостов, только цвет кожи и волос остался радикальным.

Потом была подводная баня на берёзовых полешках. Водяной сказал, что ему присылают дрова из Яви. Иван уже ничему не удивлялся. Веники, жар, холодный эль, богатый стол, шаловливые и развесёлые подружки-русалки. Что ещё нужно для отличного отдыха в Потусторони?

Распаренный Иван с удовольствием уплетал икру, сушёную рыбу и запивал это всё древним кочевряжским пивом. Парень уже рассказал Саламандрию свою запутанную историю и даже заикнулся про цель визита. Повелитель Смородины отмахнулся:

— Сперва примем дорогого гостя по всем правилам, а уж потом и о делах побулькаем.

— А сам-то ты как здесь оказался? — спросил Старшой.

Вопрос необыкновенно обрадовал водяного. Биография чешуйчатого была длинной и начиналась вообще не с него.

Чудесные существа возникают разными путями. Часть так называемой нежити была создана богами такой, какой сейчас и есть. Да и не нежить тоже. Взять того же вещего кота Баюна или заповедную птицу Рарожича. Их природа никогда не менялась, они пришли в жизнь готовенькими.

Другие создания сделали себя сами. Ошибившийся в пропорциях зелий колдун, возгордившаяся ведьма, хотевшая сравняться с небожителями... Вот баба Яга, к примеру.

Некоторым просто не повезло. Сказывают бабки, будто давным-давно случилась престранная история. Залезли парень с девкой в стог сена. Стали бороться да миловаться, и вдруг в самый ответственный миг парень как закричит! Подруга его испугалась: «Что с тобой, ненаглядный?» А он из того места, каким принято сидеть, вынимает большую швейную иглу. Сам чуть не плачет.

Девка-то ручками белыми всплеснула: «Ай да прелесть! Дай мне её!» Парень отвечает, мол, в меня воткнулась, мне и принадлежит. Подруга будто белены объелась — кричит, дерётся, душит ненаглядного. Так и порешила в беспамятстве. Схватила иглу и сбежала из деревни в глубокие пещеры.

А игла-то, говорят, непростая. Будто голос какой из неё слышится и надписи непотребственные проступают. Но девка-то безграмотная была, так что читать не умела.

Теперь стала хранительницей иглы, всю пещеру паутинной вышивкой забила.

Похожая судьба и у водяных. Конкретный Саламандрий отправился купаться по пьянке и утонул. Стал заштатным тритонишкой пруда, где смерть свою нашёл. Покручинился, побесился да стал порядок в пруду наводить. Тамошний водяной заприметил толкового утопленничка, двинул по карьерной лестнице. Вскоре дали отдельную запруду, потом озерцо, там и реку пожаловали, дело добралось и до моря.

На всех постах Саламандрия поджидал успех. Везде его хозяйство процветало, порядок он создавал идеальный, учёт налаживал точнейший.

За неполные три сотни лет водяной снискал уважение и зависть коллег. Но утопленники если и завидуют, то не пылко. Зато хладнокровное уважение трезвей слепого человечьего будет. Будучи весьма молодым водяным, Саламандрий достиг вершины карьеры — совет водяных представил его кандидатуру в новые хранители матушки-реки Смородины.

Как представил? Да убили повторно. В Навь же только усопшие попадают.

Нет, всё-таки не из зависти, не надо!

Здесь, в Смородине, и трудится пару тысяч лет. Навёл образцовый порядок: рыбы мечут икринка к икринке, водоросли растут специально оформленными рядами, воды текут в срок и в полном объёме (он даже огромный гроссбух показал, где всё записывается!). Через это и в мировом океане Яви порядка больше стало. Так и существует.

— А чешуя и перепонки? — спросил Иван.

— Отросли. Человеческий организм ко всему адаптируется, особенно после смерти, — острозубо улыбнулся Саламандрий.

— Кем же ты при жизни был?

— Бухгалтером на большом шарикоподшипниковом заводе, — вздохнув, промолвил водяной. — Там у меня всё в ажуре было. Каждая шайбочка на своём счету! Без наряд-заказа ни на миллиметр к складу! Согласуйте с директором! Процент переработки низок! План в срок! Дебет десятого счёта перепроверить! Как недостача по шпонкам в размере четырёхсот двадцати трёх рублей шестидесяти семи копеек?! Все без премии, пока не найдётся!!! Эх, разбередил ты, Ваня... Меня за принципиальный подход к бухучёту и финконтролю коллеги Плюшкиным прозвали.

Отчего-то дембель подумал, что зануду-бухгалтера перед купанием подпоили тоже коллеги.

— В каком году утонул? — поинтересовался парень.

— В тысяча девятьсот семьдесят восьмом...

«Это хорошо, что он до перестройки не дожил, — подумал хмельной Иван. — Он, наверное, повесился бы, когда завод развалился».

— А как там, в Яви? Идеи Троцкого живут и побеждают?

— Троцкого?! — У дембеля даже икра изо рта посыпалась, и педантичный Саламандрий собрал её на листок, служивший салфеткой.

— Ясен пень, Троцкого. Не Ленина же!

Несмотря на принятый алкоголь, голова Старшого заработала, как часы: «Если водяной не прикалывается, то выходит, что реальностей, из которых люди попадают в этот сказочный бедлам, минимум две!»

— Да, не Ленина, — произнёс дембель. — Давай хлопнем.

Саламандрий ещё долго потчевал Ивана, они так и уснули за столом. Вышколенные водяным русалки да тритоны уложили их на мягкие постели. Старшого в воздушном колоколе, а начальника Смородины под водой.

Утром гостя и хозяина заботливо отпоили рассолом от морской капусточки. Парень морщился, но глотал йодистую жидкость.

— Заодно щитовидка будет в порядке, — приговаривала богатая бюстом русалка.

Потом был роскошный завтрак в беседке, грозивший перерасти в очередную попойку, но Иван мужественно отверг хитрые предложения Саламандрия «дёрнуть ещё по кружечке кочевряжского эля».

— Там, — Старшой ткнул пальцем в потолок стеклянного колокола, — мой братишка. Он ждёт. А дома — мамка. Я бы с тобой с удовольствием загудел на недельку-другую, только, сам понимаешь, нечестно это будет.

— Вот ты как, — вздохнул водяной, и его бирюзовая чешуя стала ещё темнее. — Да ладно, я не деревяшка железная, всё разумею. Мать — это святое. Давай о деле.

Зелёная рука отодвинула бочонок с элем в сторону, Иван приступил к главному:

— Я тебе уже говорил, что Карачун велел собрать несколько чудесных вещей, иначе домой не вернёмся. Мы с Егором уже нашли золотой ключ, он должен отыскать молодильные яблоки, а на мне ещё два пункта обязательной программы — перо жар-птицы и живая вода. Добрые люди подсказали, что если уж у кого она и есть, так это у тебя. Помоги, будь другом.

Старшой посмотрел на Саламандрия, внимательно разглядывающего межпальцевые перепонки, и добавил:

— Только такой влиятельный водяной, как начальник Смородины, способен раздобыть редчайший вид воды.

Тёмно-бирюзовый ихтиандр крякнул и налил-таки себе эля. Выпил, уставился на дембеля. Парню стало не по себе.

— Кто, если не ты, могущественный управитель главного... — начал было дембель, но его прервал поморщившийся Саламандрий:

— Хватит подлизываться, Ваня. Вот она течёт, — он махнул куда-то за спину.

Ничего, кроме прозрачной стеклянной стены, за которой сновали юркие рыбки, Старшой не увидел.

— Чего пялишься? — проворчал хозяин. — Бери, черпай хоть вёдрами, мне не жалко. Смородина и есть живая вода. Корни Мирового Древа поит. Я-то, старый карась, думал, тебе чего сложного подавай.

— Так если тут целая река живой воды, то это бы на всех хватило... — прошептал поражённый простотой решения Иван.

Поскучневший Саламандрий вдруг рассмеялся:

— Если бы у бабушки была некая часть тела, она была бы дедушкой. Мы с тобой находимся в той части Нави, где бывают лишь боги. Как там у ромеев древних было? Кесарю кесарево...

—...А слесарю слесарево, — закончил воронежец расхожую присказку. — Мне ведра не надо. Мне бы пару пузырьков...

— Как знаешь. Ты, кстати, искупавшись в Смородине, зело здоровым стал. Некоторое время на тебе всё зарастать будет, а уж хворь до самой старости не коснётся.

«Прямо как вечная аптечка в компьютерной игре-стрелялке», — отметил Старшой, всё ещё не веря в удачное решение проблемы с живой водой.

— Пузырьки-то имеются? — небрежно бросил речной управитель.

— Не-а.

— Хреново! У меня тоже.

Иван озадачился, но просиял:

— Тогда бочонок из-под эля возьму!

— Хм, ты не подумай, что мне жалко. — Рыбьи глаза заморгали, чешуйчатое лицо приняло виноватое выражение. — Бочонок элем пропитался, а водица этого не любит. Мигом испортится.

Дембелем овладело беспокойство:

— Ну, а этот, осьминог твой, ничего не сможет раздобыть? Бутылку или флакончик...

— Нет, у него мелочи между щупалец вываливаются. — Водяной встал из-за стола и прошёлся по беседке. — Знаю местечко. Тут недалеко. Но пойдёшь один.

Тон и рубленая речь Саламандрия чертовски насторожили Старшого. Мутное создание что-то недоговаривало.

— Погоди-ка, — медленно произнёс парень. — А в чём подрезка?

— Чего?! — Пучеглазый водяной заморгал.

— Где темнишь? — строго спросил Иван.

— Вот ведь приметливый, — с досадой сказал чешуйчатый, садясь на лавку. — Там у меня, значит, колода. Под колодой живёт тварь. Муренией Ильиничной кличут. У неё пузырьков — что у дурака махорки. Она в прошлой жизни очень больная была, так её в Навь прямо с лекарствиями и закинуло. Но она через это ядовитая.

— А говорил, что у тебя порядок, — подколол Емельянов-старший.

— Отдельные недостатки встречаются, — признал Саламандрий. — Работаем!

— Так она змея?

— Почему ты так решил?

— Ну, раз подколодная... — смутился дембель.

— В целом ты прав. Змея. Но жаба, — загадочно выразился водяной. — Каракатица, в общем, медузная. Ну что, поплыли?

Прислушавшись к своим ощущениям, воронежец констатировал, что похмелье миновало. Выбора не было — не с пустыми же руками возвращаться!

Второй переход на подводное дыхание дался Ивану значительно легче первого, Саламандрию даже не потребовалось его притапливать. Плыли долго, около часа. Движение замедлял неповоротливый дембель, а хозяин Смородины, оснащённый ластами и перепонками, терпеливо двигался в четверть силы.

Подводная одиссея закончилась в тихом затоне, где сплошной завесой плавал зеленовато-бурый ил.

— Удачи тебе, витязь! — Саламандрий подтолкнул парня к мутной взвеси. — Я тя тут подожду.

— А чего же это я без оружия? — опомнился Старшой.

— Юродивый, что ль?! Попроси и беги! Её не одолеешь! Мурения Ильинична знаешь какая? У-у-у...

«Зашибись, — мысленно негодовал Иван, погружаясь в затхлую заводь, — погибну в протухшей болотине».

Дышать стало трудно, хотя дембель чувствовал, что ил не слишком забивается в нос. Поблуждав минутку-другую, воронежец совсем было отчаялся встретить грозную подколодную тварь, но тут впереди показалось что-то тёмное. Старшой подплыл и обнаружил колоду. Нырнув под неё, он упёрся руками в склизкую шершавую поверхность. Выпуклая, холодная, она наводила на грустные думы.

— Затонувший батискаф? — предположил парень.

— Сам ты батискаф! — раздался голос. Он одновременно квакал и гундел.

Поверхность пришла в движение, и перед Иваном возникла тыквообразная голова. Первым делом богатырь обратил внимание на причёску. Вместо волос беспрестанно шевелились полупрозрачные щупальца наподобие тех, что были нарисованы в учебнике биологии — кишечнополостные, гидроиды. Потом Старшой вперился в огромные, выпученные ещё сильней, чем у Саламандрия, глазищи. Будто очки вросли в лицо. Мясистый нос не вызвал никаких ассоциаций, а большой рот с толстыми шамкающими губами был просто отвратителен. Плюс бородавка на лбу.

По бокам и плечам парня мазнули склизкие щупальца.

«Медуза Горгона, да и только. А ещё на какую-то тётку из наших политиков похожа», — резюмировал Иван.

— Тебя муж прислал? — брюзгливо спросила Мурения Ильинична.

— Э... Я не замужем, — сморозил растерявшийся дембель.

— Издеваешься?! — возопила «медуза», и ноги Ивана сжало мощное щупальце.

— Нет! Пошутил, — попробовал выкрутиться парень. — А чей муж-то?

— Мой, остолоп! — Воронежца дергануло вниз и стало мотать из стороны в сторону в такт словам, исторгающимся изо рта. — Этот тиран, этот сатрап, этот угнетатель и диктатор! Река должна быть свободной! Где это видано, чтобы водоросли росли рядами, а рыбы плавали строем? К чему этот сплошной учёт?.. Как тебя зовут, ставленник кровавого режима?

— Иван. — Он был рад, что Мурения перестала его болтать, как колокольчик.

— Отлично, ты не отрицаешь, что являешься частью карательной машины ненавистного Сколопендрия!

— Нет-нет, отрицаю! — запротестовал Старшой. — Я сам жертва чешуйчатого произвола!

— Вот как?! — Давление щупальца на ноги ослабло.

Дембель принялся отчаянно импровизировать, интуитивно подражая самой Мурении Ильиничне:

— Он, душегуб и водокрут, взял в заложницы мою любимую! «Отправляйся, — говорит, — к этой твари подколодной, к этой жабе змеиной, к...»

— Так и сказал?

— Да!

— Узнаю муженька. Продолжай.

Молитвенно сложив руки перед грудью, Иван проникновенно зашептал, будто актёр провинциального театра:

— Вы, и только вы меня спасёте! Всего два пузырька — и невинная девушка освобождена! Пусть я останусь в пучине, но зазноба вернётся в мир. Два пустых пузырька. Жизнь бедной крестьянки. Юной невесты. Марусеньки...

Теперь воронежец почувствовал ногами скользкое дно. Щупальце исчезло.

— Красивая, небось? — как-то ревниво спросила Мурения.

— Увы, увы, — сориентировался парень. — Природа не одарила её красой. Чуть-чуть горбата, самую малость косовата. Зато она — ни в чём не повинная жертва водяного, чья перепончатая лапа держит свободу за горло!

— Ага, это ты точно выразил, — поощрила «Горгона».

— Неужели вы, деятельный борец против авторитаризма и лжи, не поможете моей прекрасной Елене? — патетически воззвал к Мурении дембель.

— Обожди-ка! — насторожилась размякшая было подколодная тварь. — Она же минутку назад была Марусей.

— Марусей?! Э... Правильно! Она же сиротка из далёкой страны, где девушки носят двойные имена. Хуанита-Хулия, к примеру. А Маруся, которая Елена, она никто иная, как Мария-Елена! — Старшой был явно в ударе.

В ораторском запале он поскользнулся-таки на иле, поднялись облака мути, и Ивана развернуло, словно в замедленной съёмке. Правая рука угодила в донную грязь. Парень почувствовал что-то твёрдое. На всякий случай зачерпнул. В пригоршне осталось четыре то ли камушков, то ли ракушек.

Выпрямившись, воронежец ненавязчиво завёл руку за спину, глядя на Мурению Ильиничну кристальным взором.

— Взываю к чувству солидарности, присущее всем свободолюбивым борцам с произволом. Спасите мою девушку!!!

«Медуза» почмокала губами.

— Конечно же, молодой человек, разумеется, и неоспоримо истинно то, что об удовлетворении вашей просьбы не может быть никакой речи!

От неожиданности Иван, ощупывавший гладкие камешки, выронил два из них из руки.

— Но почему?! — спросил он супругу Саламандрия, справившись с разочарованием.

— Потому что с тиранией можно бороться только неповиновением, — торжественно изрекла она, потрясая перед лицом дембеля щупальцем, сжатым в подобие кулака. — Кому, как не мне, томящейся в добровольном заключении женщине, мне, ссыльной правозащитнице, понимать в таких вещах больше, чем вам, юным жертвам репрессий. Иди и страдай за нашу идею!

Сразу несколько щупалец упёрлись в грудь Старшого и с нечеловеческой силой вытолкнули его из мрачного затона.

Вылетая на чистую воду, Иван блаженно улыбался — его кулак надёжно сжимал два аптечных пузырька из-под таблеток. Стеклянные, с плотными резиновыми пробочками.

— То, что доктор прописал! — Дембель продемонстрировал Саламандрию добычу.

— Ну, как она? — нетерпеливо отмахнулся от пузырьков водяной.

— Страшная. — Парня буквально передёрнуло.

— Любовь зла, — пролепетал чешуйчатый.

— Но не до такой же степени.

— Не отвлекайся. Как она, что там? Не болеет ли?

Теперь воронежец понял: Саламандрий неподдельно беспокоится за жену!

— Хм... Вид здоровый, бодра. Ворчит, но крепится.

— Поплыли домой, расскажешь по дороге.

За время пути к чудесной колбе Емельянов-старший пять раз повторил беседу с Муренией Ильиничной и набрал в пузырьки чистой смородинной водички.

Сели в беседке, дерябнули на радостях эля.

— Я ж её, жабу ненаглядную, ещё в Лох-Нессе приметил. С первого взгляда любовь была. Все кувшинки мира для неё. Хор белуг выписал... Как они ревели, ты бы слышал! Наливай, друже Иван.

Гудели долго. Потом хмельной дембель засобирался обратно в Посюсторонь.

— Слышь, Сколопендрий!

— Саламандрий!

— Да-да. Салом. Андрий. Мне пора. Туда. К брату.

— А выпить?

— Уже.

— А за милых дам?

— Трижды поднимали. Один раз даже не чокаясь.

— Чёрт! А меня уважаешь?

— Глубоко и всецело. Только пора. Мне. Обратно.

Водяной царственным жестом осенил собутыльника.

— Пора значит проваливай.

— Куда?

— А иди в баню! — Надувшийся Саламандрий уронил бирюзовую голову на стол.

— Не ругайся! — осерчал дембель.

— Дурында, я не ругаюсь. Я дорогу указываю.

— Ты чё, серьёзно? — Парень посмотрел на русалок. — Он серьёзно?

Красноволосая и синегривая синхронно кивнули, будто специально тренировались.

Воронежец икнул, деликатно прикрыв рот рукой.

— Девочки, не поминайте лихом.

Он поцеловал прелестниц-русалок и нетвёрдой походкой направился к бане.

Зашёл. С нарочитой аккуратностью, свойственной всем подпившим людям, запер за собой дверь. Потолкался в предбаннике и даже в парилке. Никакого намёка на Посюсторонь.

— Шутник, блин, — процедил Иван, распахивая дверь бани и собираясь как следует отматерить Саламандрия.

В хмельные глаза дембеля ударил солнечный свет. Он выбрался наружу, дверь со скрипом закрылась.

Вокруг ютились землянки, впереди возвышался славный град Дверь.

— Там дверь, а тут Дверь, — скаламбурил Старшой.

Повернулся, взялся за ручку, потянул. Никакой бани. Лишь старый лысый волхв, работающий за столом.

— Наконец-то! — обрадовался Космогоний. — Заходи. Ох, как тебя шатает, пьянчуга...

***

В первые дни дочка Юрия Близорукого, тайно одолжившая золотой ключ Ивану, старалась не попадаться лишний раз на глаза отцу. Но потом княжне Рогнеде стало вовсе скучно, и она снова попробовала поприсутствовать на ежедневном княжеском приёме просителей, челобитчиков, дароносцев, спорщиков, мытарей и прочих посетителей.

— Что, вертихвостка, прознала о сегодняшнем госте? — вместо приветствия выдал отец.

Советник Розглузд и воевода Бранибор улыбнулись. Девушка нахмурила густые брови:

— Что ещё за гость, батюшка?

— Из Тянитолкаева, голубушка. Боярин, или, как у них принято говорить, боялин. Станислав Драндулецкий. Завидный жених.

— Сразу — нет! Одного имени достаточно, — отрезала девушка, усаживаясь на резной стул, установленный рядом с княжьим троном, и оглядывая присутствующих.

Персиянец Торгаши-Керим, чей вид стал ещё болезненнее, занимал место чуть в стороне — между толпой бояр и тронным постаментом. Все смолкли, раздавались лишь шорох боярских одежд, шмыганье носов и скрип пера по пергаменту — в углу строчил мозговскую историю Неслух-летописец.

— Эй, Влесослав! — гаркнул Юрий и поправил приплюснутую соболью шапку.

В залу просочился распорядитель в зелёном кафтане.

— Слушаюсь, княже!

— Давай сюда посла. Чего ему надобно, пень его знает!

Влесослав исчез за дверью и через полминуты вернулся, ведя долговязого да длинноносого боялина. Жилистый посетитель держался по всем правилам этикета, принятого в закатных странах. Одежда Станислава была роскошна, недаром он выписывал её из Парижуи. Короткий ёжик волос, тонкие, словно порхающие в воздухе, пальцы... В задних рядах бояр тихонько захихикали, передние с трудом сдерживали улыбки. Экий павлин припожаловал, из Немчурии проще приезжают!

Рогнеде Драндулецкий решительно не понравился — слишком надменный и нескладный, хоть и ловко скрывается. Стоило ему приблизиться, и до княжны долетел аромат изысканных духов. Девушка полагала, что духами должны пользоваться лишь женщины, поэтому рейтинг Станислава упал ещё ниже.

— Исполать тебе, князь мозговский Юрий. — Поклон гостя был по-парижуйски затейлив.

Княжна сморщила носик, услышав пошлый боялский тенорок. Ещё противнее ей стало, когда она почувствовала на себе оценивающий липкий взгляд Драндулецкого. У него только слюни не потекли.

Близорукий слегка кивнул:

— Приветствую, посол. Как поживает князь Световар? Так же крепка его рука и остёр ум, как сие было долгие годы?

— Так, да не так, великий княже, — ответил Драндулецкий и все ахнули.

— То есть? — Юрий сжал губы.

— Беда идёт на наши земли. Мангало-тартары затеяли набег. Они стремительно и неотвратимо приближаются к Эрэфии. Сегодня меня догнал доверенный человек и передал ужасную новость — Тандыр-хан предал мечу и разграблению Малорассеянию.

Люди загомонили, воевода и советник обменялись многозначительными взглядами, княжна прикрыла рот ладошкой, князь откинулся на спинку трона, как после крепкого удара. Неслух, внимательно обозревавший залу, отметил, что персиянец ничуть не переменил позы, а узкое лицо его осталось задумчиво-невозмутимым.

Книжник многое бы отдал, чтобы перемолвиться парой слов с Торгаши-Керимом, чудесно переместившимся в тело учётчика, но летописцу никак не удавалось встретить посла вне стен тронной залы. Впрочем, сейчас было не до этого.

— Можно ли доверять твоим сведениям? — ровным голосом спросил Юрий Близорукий.

— Думаю, ты скоро сам всё услышишь на улицах Мозгвы, княже, — промолвил Станислав.

— Чего хочет Световар?

— Ничего.

Князь изумился:

— Зачем же он прислал тебя, боялин?!

— А он и не присылал, — глядя в глаза Юрия, ответил Драндулецкий. — Я сам как глава самой сильной тянитолкаевской партии обращаюсь к тебе за помощью. Световар недооценивает опасность. Совместно с тобой мы обороним Тянитолкаев и не пустим супостата к Мозгве.

— Вот, значит, какая у вас там саквояжия, — протянул князь, имея в виду, разумеется, дипломатию.

Возникла пауза.

— Прости, достопочтенный, — подал голос персиянец и даже поднялся с лавки. — Поведай, прошу тебя, откуда ты узнал новость о нашествии кочевников?

Признаться, боялин Станислав обрадовался этому вопросу, ведь теперь он мог козырнуть перепиской с самим персиянским шахом. Он произнёс обыденным тоном:

— Я получил письмо из Хусейнобада от шаха Исмаила.

— Вот как! — воскликнул восточный посол, вскидывая руки в почти молитвенном жесте. — Сам солнцеликий шах, да продлится срок его проживания на этом свете, пишет тебе письма?! Воистину, ты муж мужей и самый уважаемый человек Тянитолкаева. Правда, итоги прошлой нашей встречи произвели на меня совсем иное впечатление.

Все заинтересованно слушали речи бледного покачивающегося персиянца, а советник Розглузд даже подогнал его:

— Так ты, Торгаши-Керим, знаком с боялином?

— Небо тому свидетель, земля тому порука! — Седобородый человечек символически умыл лицо ладонями. — Когда мой караван пришёл в земли Эрэфии, мы остановились в Тянитолкаеве, и меня принял этот человек. Он оказал мне славное гостеприимство. Я спросил его, есть ли разбойники на ваших дорогах? И он, смеясь, успокоил меня, клянясь, что падишахи ваших земель давно очистили пути торговцев от лихого люда. Будучи строгим хозяином своих скудных средств, я не стал тратиться на дополнительную охрану. И чуть было не поплатился за доверчивость. На караван напали странные разбойники в холщовых мешках, и если бы не богатыри Иван да Егор...

Драндулецкий сначала обалдел от наглости персиянца, ведь он-то отлично помнил тучного Торгаши-Керима, а вот худосочный бледный старец, свидетельствующий против Станислава, и вовсе показался ему незнакомым. Лишь в конце обвинительной речи боялин припомнил помощника купца.

Юрий обернулся к воеводе:

— Эх, Бранибор! Когда же ты изведёшь котов в мешках, а? Перед соседями стыдно!

Ратник потупился. Станислав воспользовался заминкой и перешёл в контрнаступление:

— А известно ли тебе, княже, что перед тобой не купец Торгаши-Керим, а его слуга? Уж не извёл ли он своего хозяина и не прикидывается ли нынче тем, кем сроду не был?

— Хорошая попытка, боялин, — сказал советник Юрия Розглузд. — Ты действительно видишь тело учётчика Абдура-ибн-Калыма, но в нём зиждется дух персиянского купца. Чем ты докажешь, что не подсылал к каравану разбойников?

— Не возводи напраслину, мудрец! — Глаза Драндулецкого сузились до двух тонких щёлочек. — Правда велит доказывать вину, а не невиновность.

Строчащий со скоростью стенографиста Неслух-летописец вздохнул: хоть он и не верил ни одному из посланников, но тут тянитолкаевский боярин был прав. Негоже заставлять гостя обеляться. Слово против слова, так получается.

— О, мне достаточно того, что меня зачем-то обманули, — проблеял персиянец. — Я не подозреваю достопочтимого Станислава в злом умысле. Но если он дал мне совет, пустив скакуна своего разума по лугам беспечности, то я необыкновенно удивлюсь, когда падишах Джурусс даст ему дружину.

Седобородый опустился на лавку. Глаза Станислава забегали. Юрий переглянулся с Розглуздом. Близорукому нравилось звучание его имени в устах персиянцев — Джурусс. Оно обращалось к славной древней Рассее. Ко всему прочему, в речах посла было много логичного.

Воевода шагнул поближе к трону, но промолчал. Тут персиянец снова вскочил:

— А скажи, пожалуйста, о, горячий горожанин Тянитолкаева, кто доставил тебе письмо жемчужноокого шаха Исмаила, да будет усыпана розовыми лепестками его долгая-долгая жизненная дорога?

— Ко мне приходила жена Торгаши-Керима, то есть твоя... Гюльнара.

— Ай-ай-ай. — Персиянец покачал головой. — Среди двенадцати моих жён и пяти наложниц нет Гюльнары. Ты, верно, перепутал имя. Такое бывает с чужестранцами. Я вот никак не могу запомнить: Станидур ты или Страхослив.

Бояре заржали, Рогнеда залилась звонким смехом. Улыбнулись и князь с двумя верными помощниками.

Драндулецкому стало жарко и холодно одновременно. Из-за проклятого персиянца он проигрывал переговоры по всем статьям, более того, всё, что казалось ему самому ясным и лёгким, теперь усложнилось и грозило новыми капканами.

— Я точно помню, что её имя начинается на «Гюль», — промямлил боялин, теребя ставший тесным кружевной воротник.

— Увы, достопочтенный, у меня нет ни Гюльнары, ни Гюльчитай, ни даже легендарной Гюльбарии, кою якобы собрали из листьев некие дети.

Станислав окончательно сорвался:

— Чёрт с ним, с именем! Вот оно — письмо! — Он выхватил из камзола свёрток. — Личная печать Исмаила!

— Да, похожа, — признал седобородый. — А что написано?

— «Исмаил-шах приветствует тебя, незнакомый друг Персиянии!» — начал Драндулецкий, и когда он дочитал, все смотрели на него с нескрываемой иронией.

— Извини, уважаемый, но мой властелин никогда не обращается к тому, кого не знает. А даже если бы и писал, то эта бумага могла сменить владельца, причём разными способами. Только распространилась бы на нового хозяина добрая воля моего шаха Исмаила, пусть здравствует он многие лета?

Воевода наклонился к уху князя и зашептал. Юрий Близорукий дослушал, встал с трона, скрестил за спиной руки.

— Я многое узнал сегодня и, хорошенько подумав, отвечу на твою просьбу, тянитолкаевский боялин, отказом. Я допускаю вероятность того, что мозгвичи могли бы помочь братскому княжеству. Но когда за помощью приходит плут, от него невольно ждёшь подвоха. К тому же, мы не знаем, идут ли степняки именно в Тянитолкаев. Может, они обтекут его и выскочат через Задолье к нашим стенам? А если они пройдут, как не раз бывало, через Отрезань? Я не могу сейчас отправить дружину в рискованный поход. Посмотри на это всё моими глазами и ты согласишься. Удачи тебе.

Станислав Драндулецкий деревянной походкой покинул залу. Боялин ощущал себя мальчишкой, которого выпороли перед сверстниками за мелкое воровство и отправили домой за отцом.

Последним, что он запомнил, была не злая, но всё же издевательская улыбка на прекрасном личике Рогнеды. Станислав хотел бы намотать её косу на руку, и... Здесь Драндулецкий себя одёрнул. Мелкая месть девчонке не соответствовала глубине ямы, в которую он сейчас угодил по вине персиянца и глупого мозговского князька.

«Эх, вернуться бы сюда в другое-то время», — подумалось боялину, пока он бессильно скрипел зубами.

***

Сначала Ефрейтор Емельянов болтался в седле и дремал, изредка вскидывая голову, чтобы через несколько секунд вновь провалиться в беспокойный сон, затем вовсе перестал реагировать на ход тяжеловоза. Легендарный силач испытывал богатырскую усталость. Конечно, это была не та болезненная немощь, которая приключилась с Емельяновым-младшим при встрече с Лихом. Просто у Лыбеди Белой давно не было гостей.

Колобок сидел на крупе каурки и беспрестанно ворчал, насупив продолговатые припёки, заменявшие ему брови:

— Тоже мне, бабский угодник... Кутила беспробудный... Я тут, понимаешь, а он...

Мерный топот лошадиных копыт и ворчание Хлеборобота усыпляли лучше всякого снадобья.

Лесная дорога петляла, огибая заболоченные низинки, сосны тянулись в хмурое небо. Падала мелкая морось, но холодно не было.

Над деревьями скользила по воздуху большая птица: богатырша никак не могла проститься с ненаглядным Егорием и провожала его, паря и иногда жалобно вскрикивая. Лебедь — птица грустная.

Во второй половине дня лес заметно поредел, начались поля, покрытые молодой лиственной порослью. Дорога заметно расширилась и почти перестала петлять. Но как раз один из немногочисленных поворотов таил опасность. Из-за берёзовой рощи прямо на тяжеловоза, дембеля и колобка вырулила бегущая на всех парах изба.

Соломенная крыша пылала, словно олимпийский огонь, мощные куриные лапы отмеряли гигантские шаги, в боковом окне торчала всклокоченная голова бабы Яги.

— Помогитя! Спаситя!!! — кричала старуха, вцепившись в подоконник.

Испуганная каурка встала как вкопанная и вперилась бешеными глазами в надвигающуюся избу. Та же неслась в неимоверном угаре, спятив окончательно и во всех отношениях бесповоротно.

Каравай заверещал, толкая ефрейтора Емелю в спину:

— Просыпайся!

Но богатырский сон потому-то и назван богатырским, что сражает наповал. Егор даже не шелохнулся. Зато отмерла лошадь. С неприличной для тяжеловоза прытью она метнулась прочь с дороги, и дембель рухнул на землю, увлекая вниз Хлеборобота.

Брякнувшись, Егор очнулся, с перепугу подскочил в боксёрскую стойку — сработал рефлекс, выработанный на секции.

Бах! Бах! Бах! Он посмотрел туда, откуда доносился топот куриных ног и обмер. Изба была в нескольких шагах!

В этот момент ефрейтора и колобка накрыла большая тень, летящая навстречу избе. Белая Лыбедь грянулась оземь, превращаясь в женщину, кувырком подняла себя на ноги и встретила набегающее жилище ударом ладоней.

Раздался треск, загрохотали падающие внутри предметы.

Изба остановилась, словно в стену врезалась.

Полыхающая крыша полетела дальше — над застывшими Егором и Хлебороботом — и ухнулась на дорогу. Яга приложилась головой о стену и, вякнув, затихла. Куриные окорока подкосились, изба отшатнулась от могучей богатырши и — села.

Брякнуло, как в рухнувшей посудной лавке.

Лыбедь даже не шелохнулась. Только босые ноги по щиколотку ушли в глинистую накатанную землю.

— Вот это женщина, — восхищённо пролепетал колобок. — Коня на скаку остановит, горящую избу — тоже...

— Отрыв башки, — согласился ефрейтор Емеля.

Высвободив ступни из плена, Лыбедь обернулась, откинула белые волосы с лица, поспешила к парню, заключила его в стальные объятья:

— Ты цел, Егорушка?

— Д-да... — просипел воронежец откуда-то из груди богатырши.

Знойная блондинка отстранилась, принялась ласково гладить лицо дембеля.

— Вот, как сердечко чуяло! Больно ты усталый ушёл... Ведь отговаривала же... Беспечный мой.

Хлеборобот наблюдал эту сцену, открыв рот.

Скрипнула дверь. В проёме избушки показалась стоящая на четвереньках Яга — мерзкая на лицо старуха. Морщинистая, вся в бородавках, да ещё и бельмо на правом глазу. Редкие седые волосёнки торчали в стороны, как у дикобраза-мутанта. Поглядев на горб, а потом на красный, с огромной бородавкой, нос, дембель зажмурился от отвращения.

— Ты что же, карга безумная, мне чуть богатыря не зашибла? — накинулась на бабу Ягу Лыбедь.

— Ишь, ишь, ишь! — скороговоркой заговорила костеногая, демонстрируя единственный зуб. — Сама карга! Кабы молодильные яблочки не жрала, небось, страшней меня бы была!

— Ты всё одно старше, каракатица!

— А ты дурней!

— А ты... А ты... Жаба бородавчатая!

— Курица белокурая!

— Ведьма бельмоглазая!

— Дылда одинокая!

— Ты-то больно мужиками обросла!

Между спорщицами выкатился колобок:

— Девочки, не ссорьтесь!

Взаимные выпады прекратились.

Егор почесал макушку, спросил тихо:

— Так это... Сколько ж тебе лет, Лыбедь?

Хлеборобот закатил глазки: «Ну, лопух, я же ему рассказывал, что богатырша древняя!»

— Знаешь, милый... — Взор исполинской блондинки не предвещал ничего хорошего. — Это не я от тебя, а ты от меня еле уполз. Так что молчи, салага.

Крыть было нечем.

— Ну, извини. Я как-то вот... — смутился ефрейтор Емеля.

— Чего уж, — сказала Лыбедь, обошла парня и догорающее сено, обернулась птицей и улетела.

Дембель побежал за ней:

— Подожди! Ну, прости!

Не вернулась.

Сзади мерзко захихикала баба Яга.

— Простофиля ты по женской части, — жестоко, но справедливо оценил колобок.

Егор пошёл к ведьме, грозя ей пальцем:

— Это всё из-за тебя!

Произнеся эти слова, ефрейтор тут же осознал их лживость. Рука опустилась.

Испуганная Яга вползла в глубь избы.

— Ты, того, не балуй, витязь. Старость надобно уважать.

Окинув мимолётным взглядом интерьер, парень невольно хмыкнул. Лавка, сундук, стол, утварь — всё было перевёрнуто и перемешано в адском беспорядке. Ступа торчала из незакрытой печи, рукоять метлы переломилась, несколько кувшинов превратились в мелкие черепки. Вместо крыши виднелось моросящее небо да торчали рёбра потолочных балок.

— Как же я теперь? — запричитала ведьма.

Она уселась на полу, принялась собирать осколки, шевеля носом и цыкая зубом.

— Перестелешь солому, и все дела, — буркнул дембель. — Ты лучше скажи, какого чёрта ты на пылающей избе гоняла с превышением скорости?

— Да, с запечным Искром поссорились. Он мне красного петуха-то и подпустил. Это у нас с ним давняя вражда. А изба заполошная понесла от страха, не остановить. Думала: всё, прощай, жильё. Я из-за таких, как Искр, из Задолья-то и уехала в Легендоград, а вот вернулась, и всё по новой.

— Кстати, зачем вернулась? — поинтересовался каравай, вкатываясь между ног Егора в избу.

—А, тамошние сыскари обуяли. — Старуха отвернулась, затискала пальцами нос. — Этот ихний Федорин и начальничек евонный Еруслан. Там у них вечно преступления, а наказывать некого. Вот они за меня и взялись...

— Давай уж начистоту, — произнёс Емельянов-младший. — Чего натворила?

— А почему сразу «натворила»? — вскинулась Яга. — Ничего я не делала. Просто времечко грядёт такое, что лучше из княжеств в Задолье сбежать. Орда идёт. Сильная и безжалостная.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил Хлеборобот.

— Я ж, милки, посвящена многих тайн. У меня ж одна нога здесь, другая там.

— Где?

— В Нави мёртвой, вот где. Оттого и костяная.

— Ладно, как в Тянитолкаев проехать? — Егор перешёл к полезной конкретике.

— Эта дорога и выведет, если у тебя ума нет. На погибель едешь. Чтой-то мне твоё лицо знакомо, хотя и смутно...

— Мой брат вместе с Радогастом Федориным из твоего горба топор вынимал.

— Ах ты, и точно! Ну, кажись, я плохих слов о сыскарях не говорила... Не серчай, если что не так. Привет брату.

Распрощавшись с бабой Ягой, невесёлый дембель поехал дальше. Вот тебе и место встречи — Тянитолкаев. А что делать, если набег действительно состоится, а Иван опоздает?

— Поторопимся, что ли? — пробормотал Егор и хлопнул ладонью бок тяжеловоза, мол, раскочегаривайся, каурая!

Глава 7, в коей Иван попадает на концерт, а Егор путешествует по знакомым ему местам

Лучше быть молодым навозным жуком, чем старой райской птицей.

Марк Твен

Как любит говаривать легендоградский следователь Радогаст Федорин, скоро сказка сказывается, нескоро дело шьётся. Иван Емельянов проспался, выслушал занудную лекцию Космогония о вреде пьянства, подкрепился нехитрой пищей волхва-отшельника и ощутил себя готовым к дальнейшим подвигам.

— Ты потерял уйму времени, — не переставая, брюзжал жрец. — Между прочим, тебя не было в миру целых три дня. А в Персиянию путь неблизкий.

Дембель собрал в кулак волю, чтобы не нагрубить лысому старику, очень похожему в полумраке землянки на тёмно-зелёного Саламандрия. Поблагодарив Космогония, Емельянов-старший вернулся в Дверь. Здесь он купил резвого коня серой масти. На него ушла половина денег, которые парень выручил за радио.

Набрав провианта и присмотрев среднего качества меч, дембель выдвинулся в далёкую Персиянию. Путь лежал на юг, примерно на Тянитолкаев.

Где-то к полудню Иван выехал на берег широкой реки. За ней раскинулись поля, а на горизонте виднелся лес. Если бы не пасмурная погода, пейзаж вселил бы в душу дембеля бесконечную радость, какую испытывает любой россиянин, видя золотое раздолье. Но низкие тучи заполняли воздух прохладной сыростью и предчувствием затяжного дождя, северный ветер также не добавлял оптимизма.

«Наверное, потепление, вызванное Злодием, закончилось», — подумалось парню. Он поёжился, хотя холодно не было. Так, авансом.

Спуск к воде был не слишком крутым, вдоль берега тянулись заросли ивняка и ракиты. Напротив одной из проплешин Емельянов-старший увидел костерок, у которого сидел, чуть покачиваясь, человек.

— Ну, хоть не одному обедать, — сказал себе Иван и поехал к страннику.

Сидевший у костра заметил приближающегося дембеля метров за сто. Встал навстречу. Перед Старшим был явный китаец или, как называли здесь, кидаец. Скорей, молодой. Полы тонко расшитого халата запылились на дорогах Эрэфии, сверкала бисером шапочка. Восточный человек широко расставил ноги, из-под полы торчали носки мягких матерчатых туфель. На широком поясе, исполненном из той же материи, что и халат, висел короткий кинжал.

Подъехав к костру, Иван рассмотрел лицо незнакомца. Широкие скулы сходились к неожиданно острому подбородку, не такие уж и узкие глаза глядели с проницательным интересом. Маленькая бородка топорщилась на ветру, макушку покрывала расшитая бисером шапчонка.

Пожитки путешественника умещались в небольшой мешок, расшитый ничуть не хуже халата.

Дембель остановил коня и поприветствовал иноземца:

— Здравствуй, друг! Можно с тобой посидеть?

— Дорога слишком длинна, а время отдыха чересчур коротко, чтобы проводить их в одиночестве, — ровно и почти без акцента ответил незнакомец после короткого поклона. — Добрая беседа веселит нрав и приносит пользу. Садись, достопочтенный, сделай одолжение скромному Дону Жу Ану.

Воронежец спешился, прихватил седельную суму с провиантом, опустился возле огня. Кидаец поклонился ещё раз и устроился на циновке.

От костра пахло чем-то умиротворяющим и настраивающим на философский лад.

— Меня Иваном зовут, — запоздало отрекомендовался Емельянов-старший. — Есть хочешь?

— Почту за честь разделить твою трапезу и скрашу её вином, коего ещё достаточно в моей горлянке. Но не тот ли ты герой, слава которого велика и молниеносна? Не тебя ли величают во всех концах света Сунь Бздынем?

— Сунь Бздынем? Что это значит?

— Воин, разящий врага пергаментным мечом.

— Ёмкий язык! — хохотнул дембель, доставая лепёшки и сыр. — Да, был у меня бумажный меч, если так можно окрестить газету. Теперь приходится без него... Угощайся!

Дон Жу с достоинством принял еду и выудил из мешка горлянку с вином. Несколько минут трещал костёр, чавкали два рта да булькало в двух глотках. Далёкая птица обозначила тоскливым криком завершение трапезы.

Кидаец созерцал необъятные поля на противоположном берегу, а Иван пялился в костёр.

— Известно, что человек способен бесконечно наблюдать за тремя вещами, — со вздохом промолвил Дон Жу, одёргивая широкие рукава.

Старшой блеснул эрудицией:

— Ага, за горящим огнём, текущей водой, и как работают другие люди.

— Воистину многие знания открыты перед тобой, славный И Ван! — восхищённо воскликнул кидаец. — И объединив перечисленные тобой три вещи, мы придём к выводу, что самым идеальнейшим зрелищем является пожар. Не оттого ли при пожаре собираются столь многочисленные толпы зевак?

Дембель признал, что никогда не рассматривал известную мудрость с такой неожиданной точки зрения:

— Капец, это ты ловко! Я бы не дотумкал...

— Многие открытия совершаются позже, чем нам хотелось бы, достопочтенный И Ван, — великодушно заметил Дон Жу. — Но не будем кутаться в ветхие одежды самоуничижения! Ложная скромность отравляет энергию ци и ведёт к поражению. А ты, я не сомневаюсь, держишь свой благословенный небом путь на войну.

— На какую?

Кидаец еле заметно приподнял бровь.

— Неужто тебе неведомо, что могущественный Тандыр-хан ведёт свои тумены на земли Эрэфии?

— Нет.

— О! Видят все семь великих небес, я поторопился с умозаключениями, когда сопоставил направление твоего пути и события, грядущие на юге, — покачал головой Дон Жу.

— Блин, я вообще не в теме, — пробубнил Старшой, прикидывая, насколько война может сломать его планы.

— Если провидение уготовила тебе иную задачу, нежели оборона этих прекрасных земель, — кидаец обвёл рукавом открывающийся перед ним вид, — то лучше обойди степи и Тянитолкаевское княжество стороной.

«А Карачун-то жук, — подумалось Ивану. — Велел нам с Егором встречаться в Тянитолкаеве, а братишке вовсе сказал поторопиться! Конечно, младший тут вроде боевой машины для убийства, супергерой. А если его ухлопают? Иди-ка ты в сопло, Карачун!»

В этот момент бабахнул гром, и закапал дождь.

— Зашибись, сейчас вымокнем, — удручённо произнёс Емельянов-старший.

— Не унывай, доблестный И Ван, — подмигнул Дон Жу.

Он извлёк из мешка флейту и стал играть, прикрыв глаза. Мелодия выходила не очень оптимистическая, скорее наоборот. Дембель усмехнулся: «Полная гармония — будем мокрые и печальные». Он тоже смежил веки и понёсся по волне кидайской музыки.

Чуть хрипловатые долгие ноты будто бы создавали гулкий туннель вокруг двух путников, и в какой-то миг Иван ощутил, что капли не падают. Он вытаращился на Дона Жу. Тот самозабвенно играл, а в мире бушевал дождь. Воронежец убедился: туннель действительно существует! Его невидимые своды обтекала вода. Полоска убегала куда-то за реку, где дождя не было вовсе.

Кидаец медленно поднялся, приоткрыл глаз. Подмигнул, показал кивком, мол, бери шмотки и дуй за мной. Старшой понял. Сгрёб мешок Дона Жу, свою суму, прихватил коня. Спокойно шагая к реке, восточный путешественник не прекратил игры, а наоборот задудел громче и пронзительнее. Зачарованный дембель топал за музыкантом, словно крыса из немецкой сказки. Где-то через десять минут Иван глянул под ноги и обалдел: кидаец вёл его по невидимому мосту, висящему над рекой.

Емельянов-старший обернулся на жеребца. Конь был в своеобразном трансе, иначе он бы с ума спятил от такого перехода.

Лишь Дон Жу играл и шёл, чуть покачивая головой в такт протяжной мелодии.

— Ну, ты даёшь! — сказал дембель, когда замолкла флейта.

— Да, это моя любимая песня. Она напоминает о весне в Поднебесной. — Спутник Ивана забрал свой мешок и спрятал инструмент. — А этот нехитрый образчик колдовства впечатлит редкого колдуна. В школе, где я обучался, невидимые строения учат возводить с пяти до двенадцати лет.

У жеребца постепенно прошёл транс, и он затравленно оглядывался по сторонам, стараясь быть поближе к Емельянову-старшему.

— Не торопишься ли ты? — спросил дембеля кидаец.

— Уже нет, — хмуро проговорил Иван, предвкушая объезд войны.

— Тогда давай устроим стоянку и побеседуем.

Путешественники вновь развели огонь, еле насобирав сушняка. Вино скрашивало досуг, а пространные речи Дона Жу оказались весьма познавательными:

— Я был при дворе степного императора Тандыр-хана. Несколько лет я служил ему в качестве советника и представляю, какие жестокие времена придут в эту страну. Варвары неуёмны. Я приложил все свои силы и знания, чтобы смягчить нрав владыки кочевников, но меня ждал крах. Ему чужды идеи мягкого захвата и постепенного государственного строительства. Тандыр-хан встал на путь саранчи, тогда как крепкую державу следует создавать с помощью муравьиного долготерпения.

Кидаец прервал речи, чтобы приложиться к горлянке, Старшой подкинул веток в костёр.

— Некоторое время назад я покинул степного вождя, пообещав ему открывать ворота здешних городов. Я хотел мира, И Ван. Мне мнилось, что сдача без боя обойдётся твоему народу меньшими потерями. Однако я испытывал сомнения в собственной правоте. Тогда я воскурил специальные благовония, переносящие дух молящегося в облачные чертоги Небесного Императора. Там мне было дозволено приблизиться к светлейшему владыке на сто жэнь[1]. Отбив тысяча один поклон, я наконец посмел чуть приподнять глаза. Поражённый красотами дворца, твой скромный собеседник забыл задать вопрос, но, хвала Всесущему, услышал ответ. «Ты пытаешься кормить таоте! — сказал мне Самый Младший Помощник Небесного Императора, и я как наяву представил прожорливое чудовище, о котором велась речь. — Нет особой разницы в том, подадут ему еду на блюде, или он съест её сам». На этом аудиенция была окончена, я очнулся в лесу и со слезами счастья молился несколько часов подряд.

Прервав рассказ, Дон Жу помолчал, отдавая должное тому чудесному путешествию. Иван же уяснил, что перед ним опаснейший диверсант, который изменил свои террористические планы в результате случайной укурки.

— Позже я вспомнил множество доказательств собственной неправоты. Меня вдохновил пример легендарного героя Цзян Цзи Цзиня, прославившегося быстротой своего звонкого меча и умением пить много рисовой водки, разбивая чашки. Известно, что кроме перечисленных неоспоримых талантов Цзян Цзи Цинь обладал блестящим искусством убеждения. Однажды он уговорил подосланных к нему убийц покончить с жизнью. Цзян Цзи Цинь не обнажил меча, подсылы сами вспороли себе утробы и скончались в страшных муках.

— Ты предлагаешь уболтать кочевников? — спросил дембель.

— Увы, они не ведают пользы слова, оставаясь людьми дела. Степняки чрезмерно вознеслись. Попирают твердыни, созданные трудом многих народов, уничтожают таблички, запечатлевшие мудрость иноземных учёных, свергают чужих богов и оскверняют искусство. Горе порабощённым народам, ибо их глаза выколоты, а уши залиты густым варом. — Дон Жу сокрушённо поцокал языком. — Помогая Тандыр-хану, я откармливаю чудовище. И оно рано или поздно обратит свой алчный взор на благословенный Кидай. Мангало-тартары уже вторгались в пределы Поднебесной, но были вынуждены повернуть коней обратно. В следующий раз они придут более сильными и жадными.

— Чем ты можешь помочь?

— Ты прав, достопочтенный И Ван! Хватит речей, пора от недеяния переходить к свершениям. Тебе я помогу советом. Тянитолкаеву делом. Правда, могу и не успеть. Поторопимся! — Мудрец вскочил на ноги, взмахнув широкими полами, как заправский монах Шаолиня. — Ты, вроде бы, собрался в Персиянию. Лучше бы Сунь Бздынь оборонял Тянитолкаев, однако я знаю пути долга. Делай, что считаешь необходимым. В любом случае тебе нужен не этот конь, а настоящий перевозчик, способный быстро домчать куда угодно. Слушай, что необходимо предпринять...

***

Через сутки после случая с горящей избой и обидой богатырши Лыбеди ефрейтор Емельянов подъехал к Тянитолкаеву. Егор не узнал город. Где деревянное забрало и ров? Теперь его окружала высокая, метров шесть, стена. Она ярко светилась на показавшемся из-за облаков солнце, словно её только что выбелили.

Как любой древний город, Тянитолкаев стоял на возвышении. Оборонительная обновка добавила праздника — на макушке холма будто корона появилась.

Приблизившись к воротам, дембель с удивлением констатировал: это не мел, а естественный цвет стены. Цвет-то естественный, а вот материал нет! Сначала Егор решил, что это пластмасса, только откуда она здесь?

Недоумевавший не меньше воронежца колобок спрыгнул с лошади и подкатился к укреплению вплотную. Пощупал специально отращённой ручкой идеально гладкую поверхность, ахнул:

— Да это же кость! Вроде слоновой.

— Это же какой должен быть слон?! — нахмурился увалень-ефрейтор.

Путники миновали белые резные ворота.

Сразу за обновкой обнаружилась деревянная стена. Здесь, между старым и новым входами, стояла пара стражников.

— Здорово, служивые! — бодро поприветствовал их каравай. — Давно укреплением обзавелись?

— Утром само появилось, — ответил ратник помоложе. — А вы кто таковы? Не мангало-тартары ли?

— Эх, неблагодарен люд местный! Пред тобой богатырь Егорий, совсем недавно прогнавший отсюда дракона. Ну и я с ним. Зови меня Хлебороботом.

Дружинники всмотрелись в лицо Емельянова-младшего, спохватились. Припомнили и колобка. Боялин Станислав Драндулецкий, случалось, хвастался караваем, красуясь в окне своего терема с ним в руке. В те минуты боялин декламировал слова из какой-то иноземной вертепной постановки, обращаясь к Хлебороботу как к черепу.

— Напрасно Скипидарья нас стращала! — обрадовались стражники. — Вон оно как везёт-то. Перед рассветом стена воздвиглась, а к полудню лучший богатырь Эрэфии вернулся! Проезжайте скорее.

В городе чуть ли не пировали. Радость от обретения надёжного костяного заслона перемешивалась с тревогой: откуда стена, и не исчезнет ли она так же внезапно, как и появилась?

Егор направил кобылку к дому гадалки Скипидарьи. Это здание было знакомо парню: чёрные стены, глухие ставни с космическими узорами, крыша, увенчанная острым шпилем. Над дверью висела резная доска, на которой были вырезаны две женские фигурки. Дева олицетворяла жизнь, а карга с косой в руках ей как бы оппонировала.

Спешившись, ефрейтор Емеля позвонил в колокольчик. Через полминуты дверь открылась, но вместо ожидаемой бабки воронежец узрел пацанёнка Шарапку, слугу Полкана Люлякина-Бабского.

— Дяденька витязь Егорий! — радостно пискнул малец.

— А ты чего здесь? — деловито спросил колобок, пока Егор стоял в немом ступоре.

— Бабушка Скипидарья захворала, вот боялин меня и отрядил за ней ухаживать.

— Что с ней? — вымолвил дембель.

Шарапка затараторил в своей манере:

— Извела себя, не ест, не пьёт, дяденька. Говорит, видения не отпускают, кончину Тянитолкаеву пророчит, жуть! Вчера прямо на площади без чувств упала, добрые люди подняли, сюда принесли. Вот боялин и... Иди, мол, сделай всё для неё, она же такая одна. Вот, дяденька витязь, я при ней. Утром очнулась вот, простонала: «Стена — это хорошо». Снова без чувств, а потом служанки от боялина пришли с едой-питьём, рассказали про стену-то. Вон оно как, да?

На пороге нарисовался трёхголовый варан — зверюшка гадалки. Величиной с бассета, он ловко ухватил одной из пастей пацана за штанину и поволок внутрь. Маленькие крылышки трепетали, роговые наросты на хребте качались из-за работы мускулов.

— Шарап! — донёсся из глубины дома слабый надтреснутый голос Скипидарьи. — Давай его сюда, что ты на пороге?..

Егор, колобок и служка прошли в затемнённую комнату, служившую ведунье и приёмной, и спальней.

— Явился? Авось теперь сдюжим. — Обрадованная гадалка лежала в постели, порываясь сесть.

— Лежи, бабушка, — захлопотал Шарап. — Не торопися. На-тка, попей лучше.

Бледная иссохшая Скипидарья приняла маленькую деревянную утицу с ключевой водой, сделала несколько глотков. Ефрейтор смотрел на морщинистое личико и седые прядки, на большие глаза, которые утратили былой магнетизм и живость, как-то впали, потускнели. Сейчас огонёк лишь теплился, но когда вещунья отняла ковш от тонких губ, привычный повелительный взгляд снова обрёл мощь.

— Ты уж оборони, Егорий, — прошептала старушка. — А я пока отдохну. Тяжко мне было. Брат-то твой... молодец... добрый... Ваня... как...

Последние слова Скипидарья произнесла совсем неразборчиво — сон сморил.

Трёхголовый ящер тихонько зашипел, дескать, пошли все вон от хозяйки, и свернулся калачиком на коврике возле кровати. Посетители вышли.

— Вы к боялину идите, то-то он обрадуется, — сказал Шарапка.

Спустя четверть часа взмыленный Полкан Люлякин-Бабский принял дембеля и каравая у себя в тереме. Егор наблюдал за неестественно активным боялином. Тот перекатывался по комнате, будто Хлеборобот, отмахивая себе ритм пухлой рукой. Из-под высокой собольей шапки тёк пот.

После слов приветствий и взаимной приязни Полкан перешёл к делу:

— Беда, Егорий, сущая беда. Город с ума спятил. Никто не ведает, откуда стена костяная, но раз гадалка, дай-то ей здоровья, её приветствует, то нам же лучше. Кочевники близко, друг ты мой могучий! Князь Световар время теряет, неумело собирая ополчение. Драндулецкий, будь он неладен, отличился. Сам съездил в Мозгву. Хотел подмогу привести, а его выставили ни с чем. Теперь воду мутит, мол, сами не справимся. С тобой будет легче.

Люлякин-Бабский остановился перед Емельяновым-младшим, положил руку на его плечо:

— Надо ехать в Легендоград. Василиса Продвинутая должна помочь. Ты же у неё правой рукой и заступником был. Съездишь? Заодно и Скипидарью бы увезти... Нельзя такую потерять, а я боюсь, что Тянитолкаев не сдюжит.

Вот так Егор — добрая душа — не пробыв в городе и дня, выдвинулся в Легендоград.

Вечерело. Рядом с каурой, на которой восседали дембель и колобок, катилась крытая повозка. Внутри лежала ведунья, а подле неё сидел Шарапка. Молчаливый угрюмый кучер управлял двойкой лошадей.

Ехали быстро, ведь подхода орды Тандыр-хана ожидали со дня на день. Когда почти стемнело, путники нагнали троих пеших парней, тащивших за плечами коробы. Заслышав приближающийся обоз, хлопцы стали махать, дескать, подвезите. Егор сбросил скорость, принуждая возницу придержать лошадок.

— Привет, масыги! — поприветствовал колобок странников. — Надоело обтыривать тянитолкаевских лохов?

— Дули там яманные, костёр клёвый.

— Тпру! Говорите по-русски! — велел дембель.

— Это всё те же офени, у них свой язык, — пояснил Хлеборобот и коротко расшифровал разговор.

«Масыгами» и «обзетильниками» коробейники-плуты называли себя. «Мас» — это «сам», прочитанный наоборот. А «обзетить» на их хитром языке означало «обдурить», «обмануть». Словечко «лох» Егор знал и так.

Фраза о «яманных дулях» переводилась как «Мужики простоватые, город хороший».

— Так бы и сказали, — надулся воронежец.

— Привычка, — улыбнулся один из коробейников, долговязый парень лет двадцати пяти в нелепом колпаке.

Остальные двое были с непокрытыми головами, но одежда на всех не отличалась разнообразием: короткие холщовые порты с рубахами в цветастых развесёлых заплатах, лапти поверх серых онучей.

— Куда путь держите?

— В Легендоград, а может, и в Дверь. Не подвезёте, люди добрые?

Почесав макушку, ефрейтор Емеля решился:

— Можем подбросить, только, чур, не это... не обзетить там.

— Грешно, поханя! Мы за добро злом не башляем[2]!

Дальше покатили с пассажирами. Колобок перебрался к ним в повозку, и понеслась беседа на кантюжном языке.

— Зеть-ка, стибуха полутёмная[3]. А пащенок-то не еённый внук?

К счастью, дембель этой птичьей речи не слышал из-за топота лошадей, скрипа повозки и хлопанья матерчатых стен. Меж тем наступила ночь, луна немного посветила да и спряталась за облака.

Каравай выбрался к кучеру, окрикнул Емельянова-младшего:

— Егорий! Не ропа ли кимать?

— Чего?

— Спать не пора?

— Сейчас привал сделаем! — прокричал богатырь. — Только если ещё раз ты мне что-нибудь не по-нашему тренькнешь, я тебя в мелкие бутерброды изрублю, понял?

— А что такое бутерброды? — заморгал Хлеборобот.

Рычанье было ему ответом.

Встали на поляне, неподалёку от дороги.

Непоседы-офени вызвались найти воксарей, больше известных как дрова, и вскоре в лагере бодро запылал костёр.

За пару часов, которые Егор провёл в обществе масыг до сна, он несколько раз ловил себя на мысли, что находится либо среди иностранцев, либо коротает время с уголовниками-рецидивистами, ботающими исключительно по фене. В принципе, ефрейтор уловил главное: многие словечки босяков-коробейников семнадцатого-девятнадцатого веков перешли в блатную музыку двадцатого.

Вызнал Емельянов-младший и причину исхода щепетильников из Тянитолкаева. Не то, чтобы юсов в костре было мало, а просто светила неслабая дермоха. Вольные обзетильники трущами быть не собирались. Позже колобок перевёл и этот пассаж: денег в городе было много, но близилась драка, и ходебщики в солдаты не стремились.

Короче, Егор устал от трескотни этой троицы сильнее, чем когда у него самого было расстройство речи.

Долговязый, который был явным лидером группы, тщательно избегал разговора с ефрейтором и даже не глядел в его сторону. Это настораживало. И Емеля вспомнил! Мозговский воришка-коробейник! Вот, значит, как мотает судьба мелких преступников.

— Слышь, длинный, — тихо окликнул его Емельянов, когда все стали расходиться на боковую. — Я тебя узнал. Чем ты промышляешь, мне не интересно. Главное, чтобы с нами был честным, иначе — в дыню. Сечёшь?

— Да. — И добавил себе под нос: — Не было бы счастья, да несчастье помогло. И как мы повстречались?

Утром лапотники почему-то не захотели ехать с обозом, сказав, что у них есть дела в ближайшей курёхе, сиречь деревне.

— Небось, ты погнал, — упрекнул парня Хлеборобот. — А с ними весело.

— Тебе разговорчики, а мне каждый раз кошелёк проверяй, — буркнул дембель.

Двигались по короткой дороге, которую близнецы Емельяновы в своё время очистили от Соловья-разбойника, поэтому в Легендоград добрались засветло.

Егор ломанулся к старому знакомцу — Радогасту Федорину. Следователь обрадовался гостю, быстро понял его проблему, отвёл к своему начальнику. Еруслан устроил встречу с княгиней Василисой Велемудровной по прозвищу Продвинутая.

— Рарожич предупреждал, что придётся давать подмогу, — сказала княгиня, зевая — ведь дело шло к полуночи. — Вещий птах советовал не отказывать, хотя это и опасно. Сам знаешь, западные соседи из латунского ордена только и ждут, когда бы ударить по нашему княжеству. А я давно жду посла от Световара, так что завтра утром выступишь с нашей тьмой[4] в Тянитолкаев.

— Спасибо!

— Как там Иван, почему не он приехал? — спросила девушка.

Егор посмотрел на чернявую красавицу и в который раз по-доброму позавидовал брату — любит его Велемудровна-то!

— Он, княгиня, сейчас по Эрэфии скитается, ищет волшебные вещи всякие. Нам домой путь надо открывать.

— Да-да, знаю, — еле слышно проговорила она. — Вот и славно...

— Ещё у меня есть просьба.

— Всё, что угодно, для моего спасителя и славного героя.

Дембель даже зарумянился от такого обращения.

— Я привёз больную старушку. Вещунью Скипидарью. Устроить бы...

— Разумеется! Мы здесь наслышаны о её даре. Не волнуйся.

Спустя несколько часов Емельянов-младший повёл легендоградских воинов на битву с мангало-тартарами. Шли ужасающе медленно, потому что на сей раз полдружины составили пехотинцы-лучники.

«Лишь бы не опоздать», — мысленно твердил Егор, то и дело натягивая вожжи своей каурки. Лошадь чувствовала спешку хозяина и проявляла несвойственную тяжеловозам прыть.

— Вот прикол, — шептал беспокойный дембель. — Совсем недавно был вшивым ефрейтором, а сейчас возглавляю немереную кучу народа. Тут бы всякие капитаны Барсуковы мигом свои фуражки сожрали. Как там тот же Барсуков любил шутить? «Ефрейтор Емельянов, ну что вы за дубина народной войны?» Будто Толстого читал.

— Чего ты там бормочешь? — Колобок очнулся от каких-то глубоких дум.

— Говорю, неотвратимо занесена над супостатом нашим дубина народной войны.

— Это ты красиво загнул, — одобрил Хлеборобот. — Наверняка не сам придумал.

***

Послушайте сказки народные, и вы поймёте, с кем имеете дело. Педантичные и зачастую угрюмые немчурийцы сложили истории о храбрых и находчивых портняжках, странных деспотах-королях, работящих золушках. Рассеяне, люд беспечный, но душевный, прославил дураков, которые неизменно оказывались умней мудрецов, воспел сиротку, у которой кроме коровы никого нет, а также развёл целый зверинец хитрых, глупых, честных, сметливых, щедрых и жадных животных.

Есть сказки и у мангало-тартар.

Степняки веками складывали истории о том, как один грабит другого, угоняя чужое стадо в свой курень. Хитрый обманывал простака. Отец выгонял из дома сына, которому снилось, что он станет ханом. Сильный отбирал жену слабого. В общем, суровый быт диктовал жестокие сказки.

Нет, безусловно, в большинстве этих историй побеждала справедливость. Но расправа правого над неправыми иной раз заставляла усомниться, нужно ли торжество обиженного.

Тандыр-хан испытал унижение в юности. Когда скончался его отец, дядьки отобрали у племянников и золовки улус Достар-хана. «Вы потеряете богатство сиятельного хана, — сказали они. — Враги разорят ваши стойбища и угонят вас в рабство».

И действительно, зачем ждать, когда что-то предпримут враги. Лучше всё сделать самим.

Молодой джигит не простил родичей. За пять лет он вернул себе улус, потом отобрал их богатства. Многие расстались с жизнью. Потому что есть справедливость в степи!

На склоне лет Тандыр-хан стал всё чаще вспоминать юность и борьбу. Хитрость и умение повести за собой людей подтолкнули его к большим завоеваниям. К моменту, когда Тандыр принял титул повелителя степи, он перестал быть просто ханом. Он уже не был человеком. Подобно маленькому снежку, который становится основой большого кома, катящегося с горы, Тандыр стал ядром воинственной степи.

Кто-то называл его небесным бичом, которым боги хлещут зарвавшиеся племена и народы. Кто-то считал богом его самого. Разве мог простой человек провозгласить кочевникам: «Идите за мной, и мы вычерпаем своими шлемами Последнее море!»

Последним степняки называли море, омывавшее гнилой Закат.

Сейчас хану не хватало мудреца Дона Жу Ана. Кидаец много раз заговаривал с ним о том, что будет, когда бунчуки мангало-тартар поднимутся над всем миром.

В словах Дона Жу содержался немалый смысл. Когда Тандыр-хан станет повелителем сущего, в родные степи перестанут приходить обозы с отнятым у слабаков добром. Да, будет дань. Но не потому ли повелитель кочевников затеял нынешний набег, что увидел своих соратников нежащимися в добытой роскоши? Не разжиреет ли великий народ-завоеватель подобно волку, которого вдруг стали кормить сами бараны?

Кидаец предлагал брать противника без боя. Этим он приближал час, когда сильный хищник превратится в покладистого обрюзгшего толстяка. Здесь хитроумец либо был неправ, либо нарочно заводил хана в паучьи сети лжи. Поняв это, властитель степи захотел собственноручно переломить хребет мудрецу и оставить его в сырой яме подыхать. На всякий случай. Не принято, собравшись в поход, оставлять за спиной врага или глупца.

А Дон Жу Ан всё же не был глупцом. Он говорил о мирном устройстве завоёванных стран. Здесь кидаец подсказал много дельного. Только всякое стремление удержать всё, как есть, ведёт к проигрышу. Любой порядок норовит превратиться в мешанину. Значит, задача Тандыр-хана не поддерживать, а устанавливать порядок.

Он подчинит себе всех. Если надо, то дважды.

Удивительно, что мангало-тартарский властелин рассуждал так же, как персиянский купец Торгаши-Керим. Этот погоревал-погоревал о пропавшем Абдур-ибн-Калыме да продолжил завоёвывать необъятное Крупное Оптовище.

И персиянец, и главный кочевник верили, что, утвердившись над чем-то огромным, подмяв под себя всё доступное пространство, они вырвутся на новый уровень.

Тандыр-хан после победы над миром был готов воевать даже с небесным воинством. Этим он и подходил Злебогу — чёрному Шайтану. Но Тандыр старился, тяжелел на подъём. Потому-то повелитель Пекла и подсказал ему, где взять молодильные яблоки.

В день, когда верный Уминай-багатур вернулся с тремя наливными плодами, войска мангало-тартар узрели чудо — из белого ханского к ним вышел молодой статный джигит. У старых соратников небесного бича защемило сердце: они вспомнили несправедливо ограбленного сироту.

Рыжие косички из-под шапки-малахая. Юное лицо, обезображенное шрамом. О, это след кнута одного из вероломных дядьёв. Тот самый юноша, у которого осталась лишь ветхая юрта, чалая кляча, кнут... да мать с братьями и сёстрами.

Перед кочевым воинством на ханском помосте стоял живой символ, воплощение многократно повторившихся сказок — недооценённый глупыми врагами одиночка, коему суждено подмять под себя если не мир, то половину.

— Верные мои дети! — Голос хана звенел, подобно тетиве доброго лука. — Вечному небу угодно, чтобы наш народ поставил на колени остальные племена. В меня вдохнули вторую жизнь. Всех возьмём, станем править!

— Слава Тандыр-хану! — взревела толпа.

Прилетевший с востока ветер трепал белые бунчуки. Берегись, Эрэфия.

[1] Один жэнь равен двум с половиной метров.

[2] Поханя — хозяин, а слово «башлять», то есть платить, осталось в русском языке после офеней.

[3] Смотри-ка, старуха полумёртвая.

[4] Десять тысяч воинов.

Часть третья. Закадычный враг

Часть третья

ЗАКАДЫЧНЫЙ ВРАГ

Глава первая, в коей Старшой слушает душещипательную историю, а Тянитолкаев становится точкой встречи многих сил

Всё ясно. Вы слишком добрый. Вам надо рассердиться.

М/ф «Месть кота Леопольда»

Иван Емельянов сделал всё, как надоумил кидайский мудрец. Поехал по заветной тропинке, нашедшейся именно там, где указал Дон Жу. Добрался до развилки затерянных дорог и поросшего мхом камня. Оттёр лицевую сторону, прочитал:

Направо идтить — мёртвым быть.

Прямо идтить — коня убить.

Налево идтить — к девкам прийтить.

Мёртвым быть не хотелось, а к девкам наоборот. Дембель не без угрызений совести направил жеребчика-серка прямо. Лошади читать не обучены, тот и побрёл.

Предсказание кидайца сбылось: лес стал темнее, дремучее, хотя небо распогодилось, и в кои-то веки выглянуло солнце. Конь заволновался, чуя неладное. Наконец, путник очутился на хмурой полянке, где спрыгнул наземь. Привязал коня к ветке покрепче, стараясь не смотреть в большой печальный глаз, с укоризной косящийся на него. Взял походный мешок с куньим плащом и отправился дальше пешком.

Серок жалобно поржал, причём сделал это тихо, и Старшой чуть не заплакал, обзывая себя сволочью. Потом дембель углубился в бурелом, голос коня стих. Пятью минутами позже Ивану почудился громкий, почти человечий крик, но как парень ни силился, ничего больше не услышал.

Звериная тропа вывела Старшого к небольшому озеру. Здесь воронежец сделал привал. Развёл костёр, искупался, перекусил. Солнце снова спряталось в тучи, день подходил к концу.

— А не ошибся ли я? — в который раз спросил себя дембель, глядя на слегка рябую водную гладь. — Может, узкоглазый прикололся? Чёрт его знает, китайский юмор. Оставил коня, забрёл неизвестно куда...

— Отличный, кстати, конь, — прозвучал низкий урчащий голос.

Иван вскочил, развернулся, выхватывая из ножен меч. На границе леса стоял неправдоподобно большой волк. Серый хищник с бурыми подпалинами на груди глядел на Старшого немигающими глазами. Дембель взгляда не отвёл. Около минуты противники стояли, не шелохнувшись, потом волк удовлетворённо моргнул, открыв пасть, высунул язык и как бы улыбнулся. Задышал часто, как собака, которой жарко.

Оценив клыки и подивившись размерам матёрого зверя, по высоте не уступавшему пони, Иван чуть опустил клинок.

— А и правильно, — сказал волк. — Спасибо за лакомство. Я сытый и благодарный, можешь прятать меч.

«Не соврал желтолицый», — запоздало отметил парень.

— Так ты серый волк, — суперинтеллектуально начал он.

— Нет, я белый зайчик, — съязвил хищник. — Вы, Иваны, народец глуповатый.

— Откуда меня знаешь?

— А ко мне Еремеи не ходят. — Волк сперва сел, а потом с глубоким вздохом улёгся, медленно дав передним лапам скользить вперёд. — Царевич?

«Скажу, что нет, он или дураком обзовёт, или вовсе задерёт», — подумал дембель и сказал:

— Я, вроде как, этот... князь задольский.

— Ваня, кому ты лепишь? — Серый осклабился ещё сильнее и сощурил ставшие смешливыми глаза. — У нас в Задолье сроду князей не было. Городов-то нет!

— Будут, — спокойно ответил Старшой.

— Вот это правильно, — одобрил хищник, шириной улыбки посрамляя знаменитого чеширского кота. — Так убедительно врёшь, что даже верится. Нет, ты мне действительно по нраву, князь! Куда поедем?

— Персияния, Хусейнобад, дворец Исмаил-шаха.

Волк вытянул губы трубочкой, будто хотел присвистнуть.

— Да, далеко... Я имею в виду, далеко пойдёшь. Предыдущие всё «туда, не знаю куда» да «к Елене Премудрой» заявляли, будто я им всезнайка. А ты всё точно знаешь. Похвально.

— Ну, так что, повезёшь?

— Всенепременно. Завтра с утра тронемся. — Волк зевнул, демонстрируя ужасную пасть. — А сейчас — баиньки, спите, зайки-паиньки.

Серый заурчал короткими приступами. Видимо, смеялся.

Устроившись у костра, дембель попробовал заснуть, но не смог. Попробуй отключись, когда в десятке метров лежит волк-переросток.

Иван поворочался, посопел, услышал голос лесного зверя:

— Что, не спится? Понимаю и даже не обижаюсь. Ясно, что верить большому мясоеду не очень хочется. Только я же не простой волк, а волшебный. И потом, от тебя рыбой тянет просто бессовестно сильно, а я рыбу не люблю. У нашего брата нюх острый, оттого и мучаемся.

— Это я у водяного гостил, — буркнул парень.

— Ну и дружки у тебя, — осудил хищник. — Ладно бы с лешим...

— Я и Стоеросыча знаю.

— Ух ты, ловок! — Услышав имя задольского лешего, серый проникся к Ивану ещё большим уважением. — Ладно, расскажу тебе сказку заповедную. От самого Баюна. Вмиг захрапишь.

— У Баюна был несколько дней назад. — Старшой лёг на спину, заложил руки за голову.

— Брешешь, поди!

— А оно мне надо?

— Вроде как нет, но от вас, людей, всего можно ожидать, — промолвил зверь. — Ты думаешь, чего я сам-то не сплю?

Посмеялись.

Если не смотреть на монстра, он вдруг оказывается интересным собеседником. Волк разговорился, и через несколько минут перед Иваном развернулась история жизни серого хищника.

Представьте себе здоровенного детину, сына древнего витязя да богатырши. В стародавние времена люди-то большими были, не чета нынешним щуплым человечишкам. Детину Вяткой нарекли, рос, как положено, не по дням, а по часам. Другое дело, что не в родителей удался: хворый, слабенький по тогдашним меркам — в пять лет подкову согнуть не мог.

Конечно, матушка стала водить Вятку к бабке-травнице. Та отваров надавала, велела мальчонке приходить каждый день по росе босым к ней для лечения. Заметила в парне тягу и способности к зелейничеству, значит. Так в богатырской семье появился знахарь. Мудрость природную на лету схватывал, грамоте обучился, книжек у колдуньи-то — что травы в поле. Здоровье тоже поправил, только силы могутной да удали молодецкой всё одно не появилось.

Тятя горевать стал, хмуриться, серчать из-за каждой мелочи. Вятка терпел, потому как уважение к старшим никто не отменял. А тут и пора влюбляться пришла. Девка в селе созрела у соседа-кузнеца — загляденье. Брови густы, очи круглы, щёки румяны, коса до пола, телом ладна, статью выгодна. Богине доброй судьбы посвящена, Долею наречена.

Вятка попросил батюшку сосватать красавицу. Тот накрепко отказал, дескать, такая девица только хороброму богатырю предназначена, а не слабосильному бездельнику. Видно, отец желал подвигнуть сына на подвиг ратный, на укрепление духа.

В ту пору мимо их деревни проезжал богатырь Воила свет Святогорович. Он и посватался к дочке кузнеца. Кто ж такого выгодного жениха упустит? Кузнец согласие дал. А Долюшка-то сама любила Вятку. Вместе, почитай, выросли, он её иной раз в лес брал, о травах знанием делился, а то и книжку какую пересказывал из тех, что любой девке в душу западают, ибо всё-то там о милых сердцах да тяжких невзгодах.

Вот и сами попали в невзгодушку.

Закручинился Вятка: как зазнобу отстоять, отвадить заезжего витязя? К мудрым спискам бабкиным припал. Ядов-зелий не искал, ведь не по совести. Хотел найти способ сравняться с Воилой удалью богатырской. И нашёл.

В трактате заморского чародея дона Армагеда, известного своими страшными предсказаниями, был рецепт, который колдун узнал от рассейских волхвов.

Колдун мог обрести немалую силу, став волкудлаком — оборотнем, перекидывающимся в волка. Обряд был несложный, всего-то требовалось воткнуть двенадцать боевых ножей в осиновый пень, сказать заветные слова да перекувыркнуться. Дон Армагед в свойственной ему манере предупреждал, что будущему волкудлаку следует трижды подумать, прежде чем становиться на путь оборотня. Тут и убить могут, и нож из пня изъять — как обратно в человеки превращаться? Вечным серым хищником пробегаешь.

Долго думать юному влюблённому было нельзя, ведь свадьба скоро. Он наворовал в деревне боевых ножей (у бати с мамкой лишь пять было), срубил в глубине леса осину потолще, чтобы все клинки воткнулись, и совершил обряд. Полночи дождался, слова шепнул, кувыркнулся. Потемнело небо — луна затмилась, ибо Вятка учинил сильную волшбу. Встал парень на четыре лапы, тряхнул пепельной гривой. Взвыл громко и протяжно, аж в окрестностях всякая птица смолкла, в родной деревне собаки заскулили, а люди, хоть и не услыхали песни оборотня, пригорюнились.

Пробежался по родным местам волк. Совсем иначе всё выглядит, звучит и пахнет. Будто в одночасье прозрел и прочими чувствами обогатился. Ночь оленей в охотку гонял да прыжками земли мерил. Утром вернулся к пню, перекувыркнулся, стал добрым молодцем. Вроде, и росточком такой же, и плечи не шире, чем вечор были, а ощущает в себе силу первобытную, горы сворачивающую. Ударит камень — крошится, топнет ногой — с сосен хвоя облетает, чихнул нечаянно у околицы — плетень в щепы.

Так и пришёл к кузнецу. Поклонился:

— Отдай за меня Долюшку.

— Не для птенца растил, для шизого сокола, — ответил кузнец. — Выкуешь себе меч — поговорим.

Отец девушки отправился в дом, а Вятка к мехам. Раздул, разжарил печь. Взял прут, схватил молот, жахнул по наковальне. И — тишина. Кузнец на лавке сидит, усмехается.

Входит юный травник:

— Прости, сосед, но меча я сладить не могу.

— Что, молот тяжёл?

— Молот-то, можа, и лёгок, да наковаленка у тебя слаба — раскололась.

Не поверил кузнец, глянул и забранился, дескать, как ты, неразумный, неразбиваемое разбил?!

— А вот, тюкнул слегка, — засмеялся Вятка, пруток стальной в узел завязал, хозяину протянул. — Распутай или дочку за меня, богатыря, отдай.

Отец мучиться не стал, развязывать-то всегда тяжелее. Прогнал парня:

— Ты, колдун зловредный, к моему жилищу больше ни на шаг! Знамо дело, у старухи-травницы гадостной премудрости выучился, теперь себя богатырём подложно назвал! Не видать тебе Доли.

Обиделся Вятка, бросился в лес, перекинулся в волка. Отказ кузнеца сердце жжёт, вот и несут неудачника-жениха ноги прочь. Бегал, не разбирая дороги, почти три дня. Потом опомнился, повернул к дому. Проблуждал, конечно, ведь пути не помнил.

Прибрёл к заветному пеньку, а там — ни одного ножа.

Всё.

Прав был суровый книжник Армагед, дон который. Вечным волком стал Вятка. Над пустым пнём до спинных мозолей накувыркался, а в человеки не возвратился.

И какая притча! Никто из ворогов его не выслеживал, никто тайной зависти не питал. Добрый он был паренёк и безобидный. Просто мальчишки в лесу играли и нашли ножики. А какой пацан этакий клад упустит?

Побродил по округе, повыл с тоски. Люди заволновались: матёрый битюг окрест обретается, надо стада спасти да самим оборониться. Тут ещё Вятка с дуру ума показался Долюшке. Хочет слово к ней молвить — рык да скулёж из глотки исторгается. Перепугал только.

Кузнец облаву собрал. Собаки на такого великана даже голос не возвысили, а от людей оборотень легко убёг. Не рвать же их, в самом деле.

Долю, горевавшую по пропавшему Вятке, увёз Воила свет Святогорович. Деревня успокоилась. Волкудлак стал по свету скитаться, скотиной промышлять да диким зверем питаться. Одичал безмерно, озлобился. Человек быстро без себе подобных звереет.

Через три года встретился ему на лесной поляне великий чародей. Серый ликом, пахнет нежитью, сам худой да жилистый. Ощерился Вятка, шерсть на холке поднял, попятился, ибо силу в путнике почувствовал необоримую.

— Стой! — приказал волшебник, и волк не смог и когтем шелохнуть. — Да ты оборотень! Давнишний, как я погляжу... Слугой моим будешь. За это дам тебе речь.

— Кто ты? — впервые за три года промолвил человеческие слова зверь.

— Кощей, кто ж ещё? — усмехнулся маг.

Так получил бывший травник-целитель способность говорить. Только колдун-то ему тёмные звериные черты ещё больше сделал. Да так ловко чары навеял, что волкудлак будто бы по своей воле страшные Кощеевы распоряжения исполнять стал.

Бессмертный волшебник до самого своего поражения использовал Вятку в своих тёмных делах. Многих добрых людей со свету оборотень сжил. Когда же Кощей угодил в усыпальницу, волк сбежал и снова скитался в глухих лесах, постепенно сбрасывая наведённые злые чары. Осознав, каким душегубом он был, оборотень бросился со скалы и так проведал, что действительно вечен.

Полежал-полежал да ожил. У Кощея-то смертушка хотя бы в игле была спрятана, а Вятка вовсе неубиваемый оказался.

Поистязал себя, муками совести поизводился и положил себе искупить страшные лиходейства добрыми делами. Трудно было, конечно, но за несколько столетий приноровился. Витязям пособлял, старцам светлым тоже. Многих хороших людей спас.

Вот так и до встречи с Иваном, князем задольским, довековал.

— Да, врагу не пожелаешь, — протянул Старшой, выслушав печальный рассказ Вятки-оборотня.

— Угу, — согласился, помолчав, серый хищник. — А ещё стал я большую беду чуять задолго. Перед наступлением нынешней жары, когда Преисподняя чуть не отверзлась, у меня такая тоска, такая боль приключилась, будто у души моей грешной есть зубы, и все они разом заболели. Потом отпустило. А сейчас вот опять — ноет...

— Наверное, из-за кочевников. Идут на Эрэфию.

— Говори лучше «Рассея», — попросил волкудлак. — От степняка не жди пощады. Думаю, прав ты. Горя принесут немало, окаянные. Ладно, давай всё же поспим. Завтра путь-дорога.

Теперь Емельянов-старший отключился без всяких опасений.

Проснулись задолго до рассвета. Дембель загасил костёр, собрался.

— Готов? — спросил хищник.

— Всегда готов.

Иван сел на серого волка, будто на коня. Поехали.

Несколько минут зверь бежал борзой рысцой, Старшому лишь оставалось приникнуть к пушистой, пахнущей псиной шее, чтобы не оставить глаза на каком-нибудь сучке. Потом хищник набрал поистине магическую скорость, но через час сбавил ход и застыл. Мохнатые бока ходили ходуном.

— Хм, — сказал волк. — То ли я постарел, то ли у тебя в мешке неподъёмная ноша. Признавайся, богатырь, что везёшь.

— Да ничего. — Парень спешился, принялся показывать вещи волшебному спутнику. — Еда, питьё, два пузырька живой воды. Плащ вот. И всё.

— Ну-ка, сядь. Мешок пока не бери.

Зверь прокатил Ивана по полянке.

— Так, что в карманах?

Старшой пожал плечами:

— Мелочь всякая. Чуток денег, безделушки типа ключа-«выдры». Ну, ещё гребешок.

— Гребешок?

— У Лиха Одноглазого забрал.

— Давай посмотрим, что за гребешок такой.

Иван извлёк на свет костяную расчёску.

— Вот оно что! — обрадовался волк. — Он и тянет.

— Коня не тянуло, я тоже ношу и не жалуюсь, — с сомнением сказал дембель.

— Он же волшебный.

— Ну и что?

— Ха, я тоже, — усмехнулся серый. — А ты волшебный?

— Ну, некоторые девушки в определённых обстоятельствах этот факт признавали.

— Пошлить изволишь, князь, — промолвил зверь.

— Суровая армейская школа общения. — Парень щёлкнул пальцем по шеврону. — Ладно, фиг с ней, гребешок-то что умеет?

— Если я не ошибаюсь, он превращается в стену. Воткни — и вот она, выросла.

«Вот как? — Старшой задумался. — Просто спрятать будет расточительно. Вдруг никогда не вернусь. А что же сделать-то?»

— Слышь, Вятка, а далеко отсюда Тянитолкаев?

— Несколько минут бега.

— Выдержишь?

Зверь понял задумку дембеля и одобрительно кивнул:

— Сдюжу. Оно и мангало-тартарам гостинец неожиданный, да?

На рассвете старший сержант Емельянов торжественно воткнул гребешок перед воротами столицы Тянитолкаевского княжества и еле успел отпрыгнуть. Из земли, словно зуб из десны, стала подниматься молочно-белая стена. Скорость и бесшумность её роста пугали. Потрогав новое сооружение, Иван остался доволен.

А весь Тянитолкаев остался в непонятках.

***

Легендоградское войско растянулось на несколько километров. Узкая лесная дорога не предполагала прогулки настолько больших компаний. Зато стало ясно, что мангало-тартары сюда не сунутся — здесь и коней не прокормишь, и застрянешь, как в пробке.

Егор поделился этой догадкой с легендоградским воеводой, провожавшим дружину до границы Тянитолкаевского княжества.

— Всё верно, — кивнул тот, сняв шлем и взъерошив вспотевшие волосы. — А ещё сказывают, у степняков есть большие осадные машины и помост, на котором установлен шатёр их владыки. Так что им сюда путь заказан, не пролезут. Если от Тянитолкаева не отбить, то на Мозгву полезут. Если князь не глупец, то просто обязан послать хоть какую-то дружину на помощь вашему Световару.

— Никакой он не наш, то есть, не мой. Я просто брата жду, — пробурчал Емельянов-младший, и спокойно вёзшая его каурка вопросительно подняла голову. Пришлось успокаивать.

Воевода Волобуй повернулся и всмотрелся в лицо ефрейтора.

— Я понимаю, ты богатырь, заступник, снискатель бранной славы. Только не могу уразуметь, зачем тебе эта война, если ты не эрэфиец?

Как ни странно, дембель впервые задумался над этой проблемой. Некоторое время собеседники, ехавшие чуть впереди авангарда, слушали лишь топот бесчисленных копыт и командные окрики сотников. Где-то далеко позади ратники пели бравую песню. Ни слов, ни мелодии разобрать не представлялось возможным, да и откуда в строю мелодия-то?

— В общем, Волобуй, мне будет трудно объяснить, — начал Егор. — Но у меня чувство, будто бы я здесь не чужой. На одном языке говорим, очень вы на нас похожи. Конечно, разница огромная... А словно и нету её. Вот.

Воевода знал, что близнецы Емельяновы иномирцы, а резонов ефрейтора-богатыря не понял.

Дружина шла день и полночи, потом несколько часов отдыхала, затем двигалась до самого вечера, пока не достигла пограничного камня, на котором с одной стороны было высечено «Тянитолкаевское княжество», а на другом — «Легендоградские пределы».

— Здесь расстанемся, — с грустью сказал Волобуй. — Княгиня Василиса велела вернуться.

— А ведь хочется кочевника побить, — подначил Егор.

— Не трави душу. Дом остался почти без дружины. А за нами неусыпно следят соглядатаи латунского ордена. Ждут, басурмане, как бы ударить поподлей. Нам, когда мы в Торчок ходили, сильно повезло. Потом разведка донесла, что мы вернулись вовремя. Ихний отец Терминарий уже почти выдвинул полки на Легендоград. Рыцари собирались долго. А сейчас якобы сидят, готовые выскочить по первому зову. Чувствую себя, словно птица, которая птенцов в гнезде оставила, а пока за едою летала... Короче, прощай, витязь. Желаю тебе и победы достичь, и воинов моих сохранить.

— Спасибо, удачи тебе.

Воронежский богатырь и легендоградский воевода пожали друг другу руки. Волобуй наблюдал, как входят во владения Световара его ратники. Дружинники салютовали ему, он держал руку поднятой. Потом двинулся навстречу арьергарду.

Невзирая на серьёзные опасения, Егору удалось найти общий язык с тысяцкими. Опытные командиры не впадали в детство, стремясь показать восемнадцатилетнему пришлому богатырю, кто в армии хозяин. Они просто исполняли приказ княгини, которой присягнули на верность, кстати, в присутствии братьев Емельяновых. Младшего же они уважали за силу и скромность, к тому же он спас Василису. Да и отчаянную рубку со Злодиевыми жрайками все отлично помнили.

Дембель сначала робел, потом как-то освоился.

Ещё когда войско выступило из Легендограда, Егора поразило то, сколь тщательно и точно выверяли свои действия тамошние командиры. Десять тысяч человек напоить-накормить, о лошадях не забыть, ручьи-речушки не растоптать, наладить дозоры, разбивать-снимать лагеря, — все эти задачи решались чётко и в срок. Как там говорил один великий полководец? Каждый солдат должен знать свой манёвр. Легендоградцы знали.

Такая согласованность вселяла уверенность, что враг будет разбит.

Емельянов-младший привёл дружину в Тянитолкаев, когда мангало-тартарам оставалось до него два дневных перехода.

***

Молодая кровь кипит, она требует действия, её веселит хороший кумыс и быстрая скачка на добром коне по бескрайней степи. Здесь, в редколесье, Тандыр-хану джигитовать не хотелось. Что за прелесть в нарезании петель по рассейским буеракам с обязательными деревьями да кустами. То ли конь поломает резвы ноги, то ли местный охотник, от кочевников схоронившийся, стрелой в спину догонит.

Посему повелитель степей наверстывал хмельным кумысом, уединением с пленницами и созерцанием многочисленных казней, которые мангало-тартары устраивали с маниакальной частотой.

— Уминай-багатур! — воскликнул Тандыр-хан, пируя с темником тёплым пасмурным вечером. — Я отдаю тебе Тянитолкаев.

Он обнял по-свойски лучшего витязя:

— Вот, верный мой Уминай-батыр, раньше мы с твоим отцом были ровесниками и побратимами, а теперь я будто вернулся в тревожную молодость. Ты напоминаешь мне своего славного родителя — Полбеды-багатура. Эй, шаман! Спой про мою первую юность!

Потный зачуханный человечек в неизменно вывернутой наизнанку шубе схватил звучный кильмандар и объявил:

— Сказание о деяниях славных, коему название «Тандыр-хан и три нукера»!

Забренчал нехитрый инструмент, началась одна из любимых песен повелителя степи. Здесь в эпической манере разворачивалась история того, как Тандыр возвращал себе власть и богатства, отнятые родичами. Низкородные друзья оказались лучше единокровных богачей.

Жили конюх Полбеды, средний братец Отбалды, младший братец Безузды, — все красивы, молоды. К ним явился хан Тандыр, вай, в халате много дыр, Но отчаянный батыр покорит однажды мир. Старший отпрыск Достар-хана ляжет поздно, встанет рано, И для друга ни барана не жалеет, ни варана, Ни верблюда, ни овечки, ни подпруги, ни уздечки, Ни браслеты, ни колечки. Оцените, человечки! Стали думать и гадать, как почтить Тандыра мать, Как бы родичей поймать, как богатства отобрать: «Сколь коней у нас?» — «Четыре!» «Сколь мечей у нас?» — «Четыре!» «Луков сколь у нас?» — «Четыре!» «Вай, везенье, посмотри! А могло бы быть и три! Мы на гибель обалдуям мировой пожар раздуем И отсель грозить мы будем нехорошим этим людям, Ведь Ткачи-хан, Повари-хан, сват Тандыра Бабари-хан Не хотят ему отдать, что успели отобрать...»

Далее шаман-сказитель подробно перечислил имущество улуса Достар-хана, и до непосредственной расплаты дело в песне дошло только к утру, когда героическому эпосу внимали лишь самые крепкие слушатели, не побеждённые сном.

Герой сказания храпел на ковре, удивительно точно попадая в такт нехитрой, похожей на конский топот, музыке.

Завтра вечером Тандыр-хан посмотрит на стены Тянитолкаева, а нынче можно было и расслабиться.

Правда, под самое утро бичу степей приснилась знакомая тёмная комната. Шайтан был в гневе:

— Я указал тебе путь к молодости не для того, чтобы ты забылся в оргиях. Всё можно вернуть.

Хан почувствовал одышку, тяжесть и рыхлость тела, от которых избавился, съев яблочко. «Я снова состарился! — ужаснулся кочевник. — Или мне привиделся друг Уминай и наливные плоды?»

Чёрный Шайтан неистово расхохотался:

— Знай мою силу. Следуй своим целям. Утопи эту землю в крови!

Нестерпимый жар Пекла хлестнул обнажённое тело Тандыр-хана, и он проснулся, ощупывая потное лицо.

Нет, нет, нет. Никаких морщин. Руки? Да, это руки юноши, а не старой развалины.

Злоба на Шайтана переметнулась на Эрэфию.

— Утоплю, не сомневайся, — прошептал хан, сжимая кулаки.

Глава вторая, в коей братья Емельяновы гнут свою линию, а в мире случается страшная катастрофа

— Они убили Кенни! — Сволочи.

М/ф «South Park»

Дорога от Тянитолкаева к Хусейнобаду заняла ровно один день.

Многое повидал Иван на пути в Персиянию. Обогнал огромную, с крепкую избу, улитку, на ракушке которой красовалась гордая надпись «Всё своё ношу с собой». Встретил мизерного пацанёнка в компании гномоподобного мужичка. Это были Мальчик-с-пальчик и его Дядька-с-руку. Волк промчал Старшого мимо вечно голодного Объедалы и всегда похмельного Опивалы, по окрестностям Тмутаракани и Светблошарии, а также вдоль того самого Днепра, на середине которого стаями гибнут глупые птицы, рискнувшие перелететь великую реку.

Восточные страны с их цветастыми базарами и монотонными пустынями пронеслись очень быстро, потому что волшебный оборотень бежал с постоянным ускорением. Если в начале этой бешеной скачки зверь перескакивал препятствия, удивительно мягко приземляясь после затяжных прыжков, то к концу путешествия он запросто удерживался на поверхности рек и озёр.

Достигнув Хусейнобада, волк обежал город несколько раз, сбрасывая скорость. Наконец Иван слез с мощной спины.

— Ну, ты, Вятка, автомат! — Парня качало, голова кружилась, к горлу подкатывал ком тошноты.

Теперь Старшой приблизительно представлял, что испытывают пилоты «Формулы-1». Весь путь слился для дембеля в длинный пёстрый тоннель. Торможение далось особенно трудно: когда оборотень двигался прямо, Иван мог фокусировать взгляд на каком-нибудь дереве или пригорке, находящемся впереди, а «кольцевая трасса» лишила парня ориентира. Укачало.

Серый хищник деликатно ждал, пока воронежец не придёт в себя. Емельянов-старший подышал, походил нетвёрдой походкой и стал изучать место, куда попал. Путешественники остановились в роскошном пригородном саду. Мудрый Вятка не хотел красоваться перед стражей или случайными прохожими. За цветущими деревьями и высокими пальмами виднелся Хусейнобад.

Он был настолько свеж и великолепен, что вдоль белых стен летали звёздочки. Правда, Иван потряс головой, и яркие точки исчезли. Всё-таки они были следствием гонки, а не чудесной частью городского устройства.

Столица Персиянии смотрелась так, будто перенеслась сюда из какого-нибудь фильма-сказки. Воздушные замки стремились к небу, каждая башня оканчивалась золотым шпилем или шатром, оборонительная стена выглядела неприступной, но не утяжеляла общее ощущение от города. Линии, сходящиеся где-то за лёгкими облаками, светлые цвета домов, собранность строений в единое целое создавали впечатление того, что Хусейнобад парит над высоким холмом, а не опирается на него. Вокруг раскинулись зелёные поля и сады, вдалеке начинались светло-жёлтые берега пустыни.

— Я тебя тут подожду, — промолвил волк, направляясь к журчащему за розовыми кустами ручью.

— Ага, пойду, поразнюхаю, — ответил Старшой, ибо не знал, что сказать.

Он закинул мешок за спину и пошёл к воротам. До них было километра три. За время прогулки дембель раздумывал, как он добудет перо жар-птицы. Мысль о дорогом подарке он отмёл ещё возле Тянитолкаева, ведь персиянского владыку Исмаил-шаха вряд ли можно удивить дорогой диковиной. Купец Торгаши-Керим рассказывал, дескать, тут всё есть. Да и дары, посланные князю Юрию, не оставляли сомнений — здешние богатства неисчислимы.

«Значит, будем импровизировать. Дуракам везёт», — решил Старшой. Мысли переметнулись к младшему брату. Иван пожелал Егору удачи, ведь увальню так её не хватало!

У ворот стояли четверо стражников, изнывавших от вечернего зноя. Все были босыми, в огромных серых шароварах, подпоясанных широкими красными кушаками, в руках держали сабли. Бронзовые торсы блестели, словно бойцов отлили из бронзы. Скромные серые чалмы защищали головы от закатного солнечного жара.

— Назовись, путник, — мягко, но настойчиво попросил начальник четвёрки.

— Князь задольский Иван, — с достоинством сказал Старшой. — Это в Эрэфии.

— Отчего же ты пеший и без свиты, урусский падишах? — теперь в голосе главного угадывался лёгкий сарказм.

— Охотился, заплутал, коня волки загрызли, — коротко изложил легенду дембель и подумал: «Как ловко наглая ложь сочетается с робкой правдой!»

— Любите вы, уруссы, поохотиться... — Охранник потёр щетинистый подбородок. — Зачем пожаловал, князь?

Звание прозвучало как издёвка. Старшой отметил, что и за рубежом каждый, получивший хоть толику власти, начинает чувствовать себя императором вселенной.

— Коня купить, — хмуро проговорил Иван.

— Так у высокородного мужа водятся денежки? — Глаза начальника стражи алчно заблестели.

— Может получиться, что ты сейчас хамишь тому, у кого есть разговор к вашему Исмаилу, — сказал дембель, сдерживаясь. — Смотри, как бы за жадность не пришлось ответить.

Бойцы потянулись к сабелькам.

— Это налог, чужеземец.

— Сколько?

— С тебя золотой.

Мимо полемизирующих Ивана и охранников неспешно проехал восточный богатей на дорогом верблюде.

— А с него почему не взяли?

— Не твоё дело.

— Да, не такое про вашу страну Торгаши-Керим рассказывал, — подосадовал Старшой, потом его осенила шальная мысль, и он повторил укор погромче.

Персиянец на верблюде услышал имя и резко остановил животное.

— Ты знаешь Торгаши Честнейшего? — Лицо наездника выражало крайнюю степень заинтересованности.

Стражники мгновенно выстроились в живую стену между ездоком и воронежцем.

— Да, мы познакомились в Рассее... Ну, в Эрэфии. А потом я передавал его послание Мозговскому князю.

— А что стряслось с самим купцом?

Этот человек привык повелевать, отметил Иван, вглядываясь в глаза богача. Немолод, зато энергичен. Волевые черты, не утерянная стать. Ездит один, верхом. Кто же это?

Дембель с нарочитой рассеянностью махнул на охрану:

— У нас на родине принято радушно принимать гостя, а уже потом выспрашивать, не будь я князь Задолья.

Цепкий взор ощупал армейскую форму Ивана, наездник сделал какие-то выводы и представился:

— Хаким аль-Муталиб, шахской милостью, визирь. Будь моим гостем.

Представившись, Иван с благодарностью принял приглашение. Он раздвинул плечом притихших охранников и пошёл рядом с верблюдом визиря. Приходилось следовать правилам восточной игры: будь почтительным, красноречивым и терпи всячески подчёркиваемое неравенство. Единственное, чего не мог понять дембель, как же такой важный в государстве человек ездит один? Старшой задал этот вопрос и услышал негромкий смех:

— Ты тоже, князь, без свиты странствуешь.

Врать мудрецу — последнее дело, Иван сказал честно:

— Я князь без княжества, уважаемый Хаким аль-Муталиб, а вы стоите у трона великого правителя.

— Истинно так. Но тогда кому я кроме него нужен? — Визирь сделал жест, словно закрывающий тему.

Емельянов-старший стал глазеть по сторонам. Хусейнобад оказался городом контрастов. Целые кварталы убогих мазанок сменялись крепкими домами с дворами, обнесёнными высокими каменными заборами. Впереди сверкал белоснежный дворец шаха, зеленели запретные для простолюдинов сады. Чем ближе к дворцу, тем роскошнее дома. У входов в такие жилища скучали наёмники-охранники. Картина напомнила Ивану Дверское княжество с его Мухаилом Гадцевым сыном. Затем возникла мысль, что во всех древних городах одно и то же — чем ближе к центру, тем помпезнее. Впрочем, будто сейчас по-другому.

Прохожих почти не было. Изредка в боковых улочках дембель примечал женщин, семенящих с кувшинами на плечах. Некоторые носили паранджу, другие просто покрывали голову платками. Мужчины ходили в халатах, правда, слуги, таскавшие корзины со снедью, довольствовались широкими штанами.

Здешняя жара должна была доконать Ивана, но армейская форма чудесным образом холодила тело. «А что? — подумал воронежец. — Если она от удара защищает, то почему бы и не от зноя?»

Меж тем, визирь и его гость добрались до дворца. Ребята у ворот выглядели значительно круче городских стражников, но Хаким сделал лёгкий кивок, и суровые мулаты потеряли интерес к Старшому.

Проследовав за верблюдом визиря по мозаичной дорожке через практически райский сад, дембель очутился у изящного крыльца. Испуганные жирные павлины с изрядной ленцой уковыляли куда-то за угол. Слуга усадил верблюда на колени, и Хаким спустился наземь.

Конечно, советник шаха прибыл к одному из второстепенных входов, но и он поражал роскошью. Над дверью потрудились искусные резчики, и теперь можно было долго рассматривать сюжетцы из животного мира. Свод сладили камнетёсы, облицовку стен выполнили из благородного мрамора.

Внутри роскошь зашкаливала за все возможные пределы. Ковры, золото, изящные вазы, немного мебели из красного и чёрного дерева… Всё это чудесным образом не превращалось в склад ценностей, а создавало некую общность, своеобразный экзотический стиль «восточный олигарх».

Хозяин и гость омыли руки благоуханной водой, сели на ковры возле низкого столика, опёрлись на покрытые тонкой вышивкой подушки. Визирь принялся угощать Старшого диковинными персиянскими яствами и красным вином. Больше всего Ивану понравился шербет, поданный после «серьёзной» пищи.

За время трапезы дембель не торопясь рассказал о встрече с Торгаши-Керимом, совместном путешествии в Мозгву и ловушке, в которую угодил купец в Крупном Оптовище. Закончил парень тем, как они с Егором передали шахское послание Юрию Близорукому.

Хаким внимал гостю, лишь изредка уточняя детали. Потом произнёс:

— Если твоими устами говорила правда, а я вижу, что ты не лжёшь, то нужно возблагодарить небо, которое послало бедному Торгаши таких спутников. Воля Исмаил-шаха, да продлятся его годы обильно, достигла ушей Джурусса. Об этом будет доложено повелителю. Тебя вознаградят. Чего бы ты хотел?

— Мне ничего не нужно, только перо жар-птицы, — радостно сказал Иван.

Глаза визиря округлились:

— О! Нынешняя юность надувает паруса неоправданного стяжательства! Ты просишь много. Не знаю, возможно, излечи кто бедного принца, тому бы и позволили... Нет, я вижу, ты просто не разумеешь, чего просишь.

«На кой чёрт я сюда пёрся?» — подавленно спросил себя Емельянов-старший и вдруг вспомнил историю сына Исмаила. Затеплилась надежда.

— Торгаши-Керим рассказывал про диковину, которая захватила разум принца Кара-Аббаса.

— Не Кара-Аббаса, а Бара-Аббаса, — поправил визирь. — Воистину белый шакал Терминарий совершил преступную подлость. Возмездие, вот что его ожидает.

— Это как бы ваши тёрки, — отмахнулся Иван. — Я могу попробовать вылечить принца.

Хаким аль-Муталиб откинулся на подушки, выпил немного вина из пиалы, отёр несуществующие усы. Сейчас он имел вид мудрого кота, отдыхающего в пору сытости.

— Послушай, чужестранец. Пастух не чинит сапог, а сапожник не повелевает войсками. Мужчина не рожает, женщина не властвует народами. Лягушка не летает, цапля не плавает у морского дна. Ты назвался князем. Какой же ты лекарь?

— А ему не нужен врач! — заверил дембель. — Всё проще.

— Ты колдун?

— Нет.

— Тогда не губи себя, оставь праздные речи об излечении бедного Бара-Аббаса.

Парню стало странно:

— Так попытка же не пытка...

— Хм, не в этом случае. Наш сиятельный повелитель принял стольких шарлатанов и лже-врачевателей, что теперь у соискателя на должность придворного целителя есть лишь две дороги: либо в чертоги уважения и богатства, либо на плаху палача Масрура. Посмотрим лучше на танцовщиц.

Хозяин хлопнул в ладоши, и в комнату вбежали три стройные девушки с музыкантом. Неприметный мужичок принялся лихо терзать некий неизвестный Ивану струнный инструмент, а танцовщицы подарили пирующим несколько зажигательных минут. Гибкость и красота девушек, звон поясов, увешанных монетами, мелькание рук и порхание прозрачных платков отвлекли дембеля.

— Танец живота, однако, — произнёс он, поедая взглядом ловких очаровашек.

— Гостью угодно танец живота! — резко проговорил визирь.

Девушки упорхнули, уступив место не очень молодой тёте. Тётя была отнюдь не худенькой. Удивлённый парень даже подосадовал, что его слова не так истолковали. Но танцовщица начала вытворять животом невообразимые вензеля, при этом она не потеряла ритма музыки, притопывала, поводила плечами, а утроба, воспитанная годами тренировок, сжималась, распускалась, гуляла причудливыми волнами. Может быть, это было за гранью чувства прекрасного, но поражало. Тем не менее, воронежец вернулся к проблемам.

«Не, мне без головы возвращаться нельзя, — подумал Старшой, — но и без пера тоже».

— А можно хотя бы посмотреть на принца-то? — спросил он.

Хаким промолчал, и Иван стал подбирать аргументы:

— Ясно, что нельзя. Но у нас говорят, если сильно хочется, то можно. Ну, неужели визирь, нашедший лекаря, не достоин уважения? Я просто проверю свою догадку. А?

— Ложись спать, князь. Утром поговорим.

Лицо шахского мудреца осталось непроницаемым, дембелю оставалось лишь надеяться, что его доводы возымеют хоть какой-нибудь эффект.

Блаженно растянувшись на мягкой перине, парень строил планы: «Если не удастся вылечить принца, придётся заняться банальным воровством. Болтаться ночью по незнакомому дворцу? Сомнительно. Я же не ниндзя какой-нибудь... Эх, сюда бы Зарубу Лютозара. Этот, кажется, везде пролез бы. А птичку наверняка охраняют, раз простое упоминание так напрягло Хакима. Странно». Постепенно мысли разбежались, перепутались, и дембель заснул.

Иван, разумеется, не догадывался, да ему и не нужно было, что визирь шаха Исмаила находился в постоянной подковёрной борьбе с другими вельможами. Хотя за последние годы он укрепился на почти недосягаемых высотах, в последнее время интриги обострились — подросло новое поколение царедворцев. К тому же, Хакиму нравился юный Бара-Аббас. Просто по-человечески. Наследником всё равно считался Кара-Аббас.

Молодой чужестранец чем-то понравился визирю. В основном, тем, что специальный магический кулон, висевший на шее Хакима, нагрелся всего раз. Это означало одно — задольский князь честен во всём, кроме собственного чина. Никакой он не князь. Хотя все государства начинались с удачливых проходимцев, рассудил персиянец. А честный проходимец — редкость.

Поэтому часа в три ночи Ивана разбудили и привели к визирю.

— Пойдём, — сказал тот и пошёл в покои младшего сына шаха.

Стража послушно расступалась перед главным слугой Исмаила, и вскоре Хаким привёл Емельянова-старшего в огромную спальню.

«Упаковано по высшему разряду», — оценил местную обстановочку Иван.

За пуфиками, вуалями, пёстрыми коврами, заваленными дорогим оружием, он не сразу заметил принца, полулежащего у дальней стены. Шахский сын покоился на атласных подушках, сжимая в руках небольшую серую коробочку. К ней был прикован остекленевший взгляд бедняги. А сам малый производил приятное впечатление. Худой только, аж мослы из-под кожи синеют. Купец, кажется, говорил, что местные маги еле-еле поддерживают в теле младшего наследника Персиянии остатки жизни.

Изредка впалые глаза Бара-Аббаса оживали, начинали метаться, а побелевшие от напряжения пальцы давили кнопки устройства. Подойдя поближе, Старшой убедился, что описанный Торгаши-Керимом «кристалл в серой оправе» есть не что иное, как переносная компьютерная игра с экранчиком.

Что ж, ещё один блудный предмет из нашего мира.

Дембель, не обращая внимания на женщин-служанок и стражников с визирем, подсел к молодому персиянцу. Экран был пуст. А Бара-Аббас что-то там видел. Магия неместных вещей отличалась буйным разнообразием, но Иван полагал себя компетентным товарищем. Как-никак, газета, потом радиоприёмник... Опыт-то есть. А тут — растерялся, уставившись в погасший прямоугольник игры.

Чем дольше вглядывался Старшой, тем светлее становилось жидкокристаллическое поле. Наконец, парень узрел фигурку, бегущую по коридорчику. Герой игры перепрыгнул провал в полу, а палец Бара-Аббаса даже не дёрнулся. С потока упали какие-то предметы, Иван не смог разглядеть — подвёл угол обзора. Пришлось придвинуться к принцу ближе.

Теперь фигурка стала отчётливой, герой в шальварах и чалме был вполне узнаваемым. На его пути возник здоровый, хоть и рыхловатый стражник в красном одеянии. Пузатый метнул пару кинжалов, потом изготовил к бою кривую саблю.

Мгновенно завязалась схватка. Герою было нелегко. Герой находился на грани истощения жизненных сил. Когда размен сабельными ударами достиг практически неразличимой глазом стадии, Старшой сделал три открытия.

Во-первых, в критической ситуации пальцы Бара-Аббаса задёргались-таки.

Во-вторых, Ивану захотелось помочь принцу Персиянии, и он даже протянул руки к игре.

В-третьих и главных, дембель вдруг понял, что ему тяжело отвлечься от разворачивающейся на экранчике драмы.

Он попробовал отвернуться. Тщетно.

Убрать руки от игры. Они лишь приблизились.

Закрыть глаза. Не смог.

— Попался! — крикнул Старшой, но даже не разомкнул губ.

«Ах ты тварь! — бунтовал разум парня. — Засасывает!»

Страшное дело: Иван уловил абсолютно нереальное ощущение перемещения в мир игры. Он видел весь процесс как бы со стороны. Вот он сидит рядом с Бара-Аббасом и тянет руки к серой пластмассовой коробке. А вот он уже словно перетекает внутрь экрана и возникает в жарком мрачном коридоре, чуть позади принца. Этот глючный процесс растянулся в довольно долгое и мучительное действо, зато и в бою наступил полный стоп-кадр. Старшой услышал голоса:

— Мам, я ещё чуть-чуть!

— Ой, в школу опоздал... Ну и чёрт бы с ней.

— Ладно, высплюсь завтра.

— Ну, последние пять минут, и — всё!

Реплики звучали непрерывным колокольным звоном. Стало тревожно, даже страшно. Дембель совершил адский духовный рывок и непонятным образом вытянул себя «оттуда», будто Мюнхгаузен из болота. Правда, потом Иван так и не понял, что за спасительная косичка это была.

Всё ещё пьянея от затягивающих чар, Старшой разлепил губы и почти прокричал Бара-Аббасу само собой пришедшее на ум заклинание:

— Зыко! Дай сыгрануть, а?

Младший шахский сын вздрогнул, протянул игру воронежцу:

— На, только недолго.

Серая ловушка перешла из рук в руки. Бара-Аббас обмяк и завалился набок, но дембелю было не до него — сила втягивания внутрь проклятой коробки увеличилась в разы, и, хотя внешне у Ивана не дрогнул ни один мускул, где-то в сознании началась жесточайшая борьба. Во внутреннем мире Старшой упирался в края экрана, а его засасывало, тащило, ввинчивало. Прямоугольник приобрёл очертания разверзнутой пасти. Чудовище готовилось проглотить ум парня, а толстый недобитый охранник краснел и колебался, словно язык.

«Когда же у тебя батарейки сядут? — отчаянно вопросил Иван. — Хм, должна же она от чего-то питаться... Может быть, как радио, от пользователя?»

Визирь и слуги наблюдали, как Старшой бесконечно медленно наклонился к полу, уложил игру на ковёр и попробовал отнять от неё руки. Пальцы не слушались. Тогда дембель просунул между рук ногу, наступил армейским ботинком на край пластмассового капкана и стал распрямлять спину.

Иван воспринимал эту ситуацию иначе. Давление на его виртуальное тело стало нестерпимым, и ему пришлось упереться руками и ногами, чтобы не кануть в тёмный провал пасти-экрана.

Сопротивление мощной стихии не могло продолжаться вечно. Парень уставал. Наступил миг решающего рывка.

— А-а-а! — Пальцы соскользнули, Старшой отпрянул от игры, саданулся затылком в стену.

Удар смягчился ковром. Ловя звёздочки, дембель взял стоявшую рядом низкую широкую вазу, видимо, служившую Бара-Аббасу горшком, и обрушил её на коварную китайскую поделку.

Хорошо прокалённая глина победила. Дух Ивана напоследок обдало нестерпимым жаром, и вконец ослабевший дембель вдруг подумал, что в конце знаменитой игры пользователя ожидает вовсе не прекрасная принцесса, а врата ада.

— Чудо, чудо! — лепетали женщины-няньки, окружившие шахского сына. — Сиятельный принц очнулся!

— Напоите его, — велел визирь. — И великого гостя тоже.

Емельянов-старший позволил заботливым персиянкам ухаживать за ним, как за больным. Тело не желало двигать не то что руками-ногами — пальцами и веками! Говорить тоже было нечеловечески лень. Дембель безмятежно улыбнулся и незаметно заснул.

***

Легендоградская рать во главе с Егором Емельяновым прибыла в Тянитолкаев вовремя. Перед стенами города как раз стали появляться наглые разведывательные отряды кочевников. Их, конечно, прогоняли, но они возникали снова и снова.

Егор расположил войско возле тянитолкаевский стен, а сам вместе с тысяцкими поехал к боялину Люлякину-Бабскому. Полкан выскочил навстречу ефрейтору, и они двинули в княжий терем.

Световар, уставший и угнетённый, принял делегацию незамедлительно. Стареющий властелин Тянитолкаева не скрывал радости: подкрепление вселило в него надежду.

— Заводите своих хоробрых за стену, станем к осаде изготавливаться, — сказал князь после приветственных речей и вручения верительной грамоты от Василисы.

— Зачем запираться в городе? Надо дать им бой на открытой местности, — предложил Егор, тысяцкие тоже зашептались.

— Степняков в два раза больше, — сказал Световар. — Их три тьмы, а нас полторы, если считать с братьями-легендоградцами.

— Неужели вы не могли собрать хотя бы десять тысяч бойцов?! — Удивлению ефрейтора не было предела.

— Мы насилу пять созвали! А уж доспех и оружие...

— Отрыв башки! Получается, не Легендоград вам помогает, а наоборот.

— Ну, у них и город богаче, и народу больше, — уныло проговорил князь, и Емельянов-младший понял, что он оправдывается.

Решение Световара не устроило ни тысяцких, ни Егора, ни Полкана. Однако торчать в поле означало подставиться под калёные стрелы кочевников, а те славились лучной стрельбой. Поэтому бойцов стали заводить в Тянитолкаев. Улицы мгновенно заполнились народом, стало тесно, начались перебои с водой. О еде и говорить не стоило. Правда, через несколько часов легендоградская дисциплина дала о себе знать — толпы схлынули, возле колодцев были организованы посты, командиры наладили отношения с княжескими помощниками, и даже появилась снедь.

Ефрейтор Емеля, ни черта не смысливший в снабжении и организации постоя, отсыпался в тереме Люлякина-Бабского. Потом он перекусил и разговорился с колобком:

— Что-то ты в последнее время какой-то не такой.

Хлеборобот вздохнул совсем по-человечьи:

— Знаешь, я после двух превращений в муку будто портиться стал. Ох уж эти маннотехнологии! Устаю, сомневаюсь в собственном разуме... Меня даже в сон клонить начинает! Меня, самое бодрое в мире существо!

— Так в чём дело? Поспи, — посоветовал Емельянов-младший.

— Боюсь, — признался каравай. — Ощущение, будто снова в порошок рассыпаешься. Я привык давать себе отчёт в своих действиях.

Вернулся домой боялин, устало опустился на скамью, стянул кунью шапку.

— Согласия нету, — пожаловался он. — Я выхожу просителем помощи, Световар под знамёна поставил пять тысяч витязей. Один другого смешнее — вчера пахарь, нынче воин. А тут ещё Драндулецкий, пиявку ему на нос, воду мутит. Чуть ли не половину собранных князем бойцов вроде бы присягнули Станиславу. Дескать, мягок и слаб Световар, не желаем, аки овцы загнанные, гибнуть. Думаю, Драндулецкий либо сам к твоим тысяцким побежит, либо подошлёт людишек. А то и к тебе сразу. Что станешь делать?

— Мы с легендоградским воеводами выступим на стороне князя, это и в послании её было, ты же слышал сегодня.

Полкан кивнул. Он не стал рвать дружину на части и окончательно принял сторону Световара. Боялин рассчитывал перехватить инициативу у князя, который демонстрировал досадную нерешительность. Оборона Тянитолкаева требовала более жёсткого и деятельного руководства. Держась в тени, Люлякин-Бабский, хоть и чувствовал уколы совести, но всё чаще задумывался о маленьком аккуратном покушении. В конце концов, он — боялин — затратил на подготовку к войне куда больше сил и средств, чем Световар.

— Ладно. — Полкан положил ладонь на стол. — Авось Станислав одумается. Тут ещё приключилось: к князю пожаловал восточный басурманин ажно из Кидая. Говорит, был при Тандыр-хане. Жил в Многоглаголии.

— Где?

— Мы так называем степи, где мангало-тартары обретаются. Они же на разных языках бают, хоть и понимают друг дружку преотлично, — пояснил Люлякин-Бабский.

— К тому ж, если они собираются вместе, то крику пустословного — хоть уши варом заливай, — добавил колобок.

— Хм, а верно, — усмехнулся боялин. — Так этот кидаец изъявил желание биться на нашей стороне. Мы ему, ясен свет, не особо поверили. Потом он поклонился и сказал, что недавно встретил богатыря Ивана, чей брат должен находиться здесь. Хочет передать привет и потолковать, да. Почтительный такой, аж стыдно становится. Пришлось пригласить. Вот, Егорий, скоро придёт.

Ефрейтор и Хлеборобот оживились. Парню хотелось услышать про близнеца, а каравай ждал от встречи с кидайцем новых знаний.

Дон Жу Ан прибыл в дом Полкана часа через два, когда его уже не ждали. Боялин оказал гостю почти княжеский приём, и беседа прошла за столом, хотя восточный человек почти не притронулся к пище и браге. Так, из вежливости. Егор быстро убедился, что чужеземец действительно знаком с Иваном. Дон Жу обмолвился, что помог Старшому переправиться через реку, а вот упоминание о княжеском титуле немало удивило ефрейтора.

— Твой блистательный брат принял его совсем недавно, но я вижу прекрасное будущее нового княжества. Успех и развитие. Я гадал тремя дозволенными небом способами и находил благоприятные знаки.

— Учись, деревня, — пробурчал колобок. — Брешет, конечно, но как складно и уважительно!

— О, безногое хлебное существо, имеющее язык, не уступающий в остроте разуму! — церемонно обратился к Хлебороботу кидаец. — Я бы поостерёгся недооценивать знамения, присылаемые из небесных чертогов нам, простым смертным. Если бы орех моей воли точил червь стяжательства, я бы обязательно вызвал тебя на спор. Но в больших выигрышах скрыты большие потери, к тому же ты не располагаешь внушительным имуществом.

— Ага, прямо-таки калика перекатный, — расхохотался боялин.

— Ты тоже круглей некуда, — огрызнулся колобок и вернулся к теме. — Негоже гадать. Наши ведуны и вещуньи точно предрекают.

— Это верно. Но горе тому, кто усомнится в истинности чужого пророка, ибо своими соседями пророк бывает бит, однако на удалении он видится как народное достояние.

— А давайте-ка спать. — Люлякин-Бабский сладко зевнул.

Дон Жу покачал головой:

— Ох, что вы за народ лентяйский — рассеяне! Как седмицу называете? Неделя! В честь выходного дня.

— Ты бы покрутился с моё, не так бы сейчас учил, — пробурчал Полкан.

— Твои труды достойны всякого уважения, сиятельный хозяин, приютивший скромного слугу познания. Я приношу тебе сто одно кидайское извинение. Ваша брага несколько сильнее напитков моей родины. Моими устами говорил хмель. Если ты не против, мы бы посидели ещё.

— И то дело... Не засиживайтесь.

Грузный боялин встал с лавки и удалился на боковую, а восточный человек проникновенно обратился к Егору:

— Прошу тебя, витязь, выслушай мои робкие речи с надлежащим вниманием. Отдай должное опыту. Может статься, этот город не выдержит натиска кочевников. Эти люди знают толк в ратном деле, многие премудрости открыл им и твой смиренный собеседник. Тандыр-хан взял верх над сильными противниками, беспрестанно у них учась. Эрэфия не стяжала опыта обороны от кровожадной и отлично отлаженной хищной своры. Я не пытаюсь сломить твою волю, поверь. Главное, держи в голове способ отступить. Не проигрывают лишь те, кто не ввязывается в бой.

— Не боись, Дон Жу, — подмигнул колобок. — Егорка со мной. А я от бабушки ушёл, и далее по списку, не станем к ночи поминать.

Емельянов-младший растёр макушку. Нахмурился:

— Гниловатый разговор, ребята. Мне он не нравится по двум причинам. Надо людей спасать и врага гнать поганой метлой, это раз. А во-вторых, как ты сбежишь, если город осадят? Ну, через стену костяную я тебя, так уж и быть, переброшу. А дальше? Переоденешься степным Хлебороботом?

Не умел отступать ефрейтор, да и не чувствовал нужды. Надо будет — схватит бревно и разгонит сколь угодно многочисленные силы соперника. А с Уминай-багатуром, если тот подвернётся, у них побратимство.

Короче, вперёд, Тянитолкаев!

***

Боги любят выдумывать жестокие наказания. Греческий Зевс бессрочно распял одного из земных царей на огненном колесе, он же придумал забаву с Прометеем, орлом и печенью. Скандинавский хитрец Локи был осуждён небесными родственниками похожим образом: змей постоянно плюёт ядовитой слюной в его глаза. Кот Баюн получил кару в виде бесконечного путешествия по цепи с непременными песенками-сказочками.

В тот вечер море волновалось пуще обычного. Высокие волны пенились и с разгона обрушивались на берег, словно песок был в чём-то виноват. Холодный ветер трепал крону дуба, разносил по округе солёные брызги и увязал в стене соснового леса. Низкие тяжёлые тучи, казалось, задевали крону древнего исполина, под которым, не ведая устали, шагал взад-вперёд Баюн. Звон цепи и голос кота утопали в морском шуме.

Налево певец и направо сказитель невозмутимо прогуливался, игнорируя отвратительную погоду.

— ...Пожалела жена Федота и говорит: «Послушай, Федот, неважное ремесло у тебя зверя бить. Я знаю куда прибыльней. Добудь хоть сто рублей у товарищей, и бежим в соседнее княжество!..»

Дуб защищал Баюна и от ветра, и от солёной влаги. Собирался дождь, но и он был бессилен против мощной листвы.

Кот как раз заканчивал очередную сказку:

— ...И стали они жить-поживать, мед-пиво попивать, а потом втянулись, понесли вещи из дому, воровать начали, попрошайничать. Тут и сказочке конец, и начинается суровая быль уголовного кодекса. Странная историйка, но уж за что купил, за то и продал.

Сверкнула молния, воздух сотрясся громовым взрывом. На землю упала стена ливня. Спокойный голос Баюна утонул в новых шумах, лишь изредка пробиваясь сквозь небесный рокот и вселенский шелест:

— ...А в полночь скинула царевна-лягушка шкурку и стала ещё отвратительнее без шкурки-то!..

Темнота. Всполохи молний. Ручьи дождевой воды, ищущей путь к морю. Непрерывные холодные струи, разбиваемые в пыль жесточайшими порывами ветра.

Даже обладающий идеальным ночным зрением кот не смог увидеть, как из леса выступили какие-то люди с лицами, спрятанными под холщовыми мешками. Мокрая ткань облепила головы, и уголки мешков обвисли, словно дворняжьи уши. Шестеро лиходеев не обращали внимания на ливень. Добежав до сухого, закрытого кроной дуба участка, они перешли на шаг, растягиваясь в шеренгу. Пара центровых несли длинную двуручную пилу. Остальные вертели в руках дубьё да мечи.

Наконец Баюн заметил незваных гостей и испугался. Шерсть зверя вздыбилась, он выгнул спину коромыслом, зашипел, совсем как дворовая мурка.

Мешочники остановились. Кот успокоился, заговорил, елейно растягивая слова:

— В какой стране, не упомню, когда, не стану врать, жили-были развесёлые морские разбойники Слепой Пью, Глухой Ем и Немой Курю...

— Не слушайте его! — крикнул крайний лиходей, вожак. — Усыпит! Вперёд!

Шестёрка двинулась к Баюну. Кот понял, что дело швах. Он поднялся на задние лапы и стал отступать к стволу, собирая в передние золотую цепь. Молния высветила картинку: стоящий с цепью наперевес чёрный зверь, а вокруг — безликие разбойники с оружием и пилой.

В полной тьме картинка ожила. Первый лиходей получил цепью по ногам и рухнул, завыв, второй промазал и поломал дубину оземь, третий задел мечом хвост быстро двигавшегося Баюна, ещё один испробовал остроту кошачьего когтя. Везение сторожа дуба закончилось, когда вожак наступил на цепь.

Кот упал, зашипел, перекувыркнулся, получив дубиной в бок и замер, увидев над собой вожака, поднимающего меч.

Казалось, клинок двигался медленно, и времени полно, но когда проворный Баюн начал изворачиваться, покидая место, куда целил разбойник, коту стало мучительно очевидно — опоздал.

Чавкнула расходящаяся плоть. В землю рядом с местом неравной схватки рубанула ярчайшая молния. Гром оглушил бандитов, кто-то даже упал.

— Приступайте!!! — проорал вожак, высвободил клинок и утёр рукавом кровь, идущую из уха.

Ливень унялся. Теперь небо просто плакало, провожая Баюна в места, где текут молочные реки и водятся толстые вкусные мыши.

Глава третья, в коей продолжаются всеобщие злоключения, но сдаваться ни в коем случае нельзя

— Это — дело деликатное, — сказал Холмс. — Документы находятся в кабинете Милвертона. Заперты в сейфе. А кабинет примыкает к спальне. Но у него, как у всех толстяков, не жалующихся на здоровье, прекрасный сон.

Артур Конан Дойл

Любят иной раз журналисты о ком-нибудь сказать разухабистым штампом, мол, а наутро он проснулся знаменитостью. Вот Иван Емельянов действительно проснулся знаменитостью и героем, правда, произошло сие ближе к вечеру.

Умственная, или, если позволительно будет так выразиться, духовная борьба отняла больше сил, нежели физическая работа. Дембель долго не открывал глаза, потому что чувствовал: пока не восстановился и надо поспать ещё. Но внутренний голос всё-таки скомандовал не разлёживаться, и парень нехотя расклеил веки.

Над ним колыхался лёгкий балдахин, сквозь него виднелась стена с восточным узором и резное распахнутое окно. В комнату проникал тёплый ветер, пахло благовониями.

Рядом сидел на корточках темнокожий слуга. Иван зашевелился, и он сорвался с места, засеменил к выходу. Внесли чашу для умывания, соки и фрукты-ягоды. Старшой отметил, что теперь его переселили в апартаменты побольше и побогаче вчерашних.

Визирь пожаловал в спальню дембеля, когда тот вовсю лакомился сладкой хурмой и виноградным соком.

— Приветствую тебя, задольский князь! — начал Хаким.

— Доброе утро.

— Воистину доброе, хотя близится закат. Моё сердце ликует, ибо сегодня ты будешь лицезреть мудрейшего Исмаил-шаха, да переживёт он своих ещё не родившихся врагов. Он желает лично благодарить величайшего лекаря, вернувшего ему сына.

«Тут мы ему пёрышко и закажем!» — мысленно порадовался парень и спросил сияющего визиря:

— Как Бара-Аббас?

— Хвала провидению, почти здоров! Слаб и вял, но улыбается. Всех узнаёт, с царственным батюшкой, мир ему, говорил и пролил живительную росу радости на иссохшее от горя отеческое сердце. Шах благодарил меня, покорного раба, за то, что я нашёл верного кудесника. А благодарность тебе не знает никаких границ. Толпы врачей жаждут услышать твой секрет из первых уст. За минувший день ты стал подлинным героем Хусейнобада, поздравляю!

— Да, надо поступать в мединститут, — тихо прикололся Старшой.

— Что?

— Ну, как-то это всё неожиданно.

— Привыкнешь. А пока не тушуйся и пожинай плоды трудов своих. Пойдём к шаху.

Как и следовало ожидать, по сравнению с чертогами персиянского владыки все виденные Иваном княжеские залы оказались сельскими сараями. Юмор ситуации заключался в том, что с персиянского «сарай» переводится как дворец.

Уловив эту ассоциацию, дембель совершил подлинное открытие: ещё вчера он незаметно для себя легко перешёл на новый язык, будто знал его с детства. «Вот бы такое умение да в наш мир», — подумал Емельянов-старший.

На высоком ложе возлежал Исмаил-шах. Чалма с огромным рубином, покрытый узорами халат, атласные штаны и туфли с загнутыми носами навевали воронежцу воспоминания о мультфильмах про Аладдина. Шах молодился, хотя и чувствовалось, что он стар. Издали — парня подпустили метров на двадцать — круглое смуглое лицо казалось гладким, в бородке и усах явно белела седина. Исмаил улыбался. Пальцы рук ходили волнами по упругим подушкам, отчего многочисленные перстни и кольца блестели, словно ёлочные украшения. Иван тайно усмехнулся: «Вроде, взрослый мужик, а понавесил на себя, как подросток, обокравший ювелирную лавку».

Иван старался не делать резких движений, потому что приметил в боковых стенах специальные ниши, в которых стояли лучники. Вот так чихнёшь ненароком, а они проявят сверхбдительность.

Сокровища, которые окружали парня, мало его интересовали, потому что у одного из окон он увидел золотую клетку, висевшую на серебряных цепях. Внутри сияла птица медного цвета. Она походила на павлина с высоким хохолком. Свечение перьев было приглушённым, совсем не чета яркому пылу, исходившему от вещего Рарожича. Главное, что цель путешествия находилась в считанных шагах.

— Мы посыпаем лепестки благодарности на твою светлую голову, чужестранец! — напыщенно произнёс шах. — Ты вернул нам сына и вселил спокойствие в дом, где вершатся судьбы Персиянии. Твоё имя прославляется на всех площадях страны. Верный Хаким рассказал нам о тебе, князь лесного края, и о колодце временной нужды, в который ты угодил. Проси, чего хочешь!

Старшой помолчал, подбирая слова, ведь здесь им придавали особое значение не для передачи смысла, а с точки зрения красоты.

— Великий государь! Лучи счастья греют моё лицо, ведь я сумел помочь самому принцу Бара-Аббасу. Просьба моя будет скромной, и прошу не только за себя, но и за брата своего Егора да великого волшебника по имени Карачун. Подари мне одно-единственное перо жар-птицы.

С лица Исмаила мгновенно стёрлось благодушное выражение. Пухлая верхняя губа задёргалась, брови сползлись к переносице.

— Ты требуешь неисполнимого, князь без княжества. Я дарую тебе ларец. Это очень богатый подарок, сработанный древними рассеянами. Довольствуйся им и не помышляй о запретном. Тебя спасает твоё утреннее деяние.

Шах отвернулся в знак того, что аудиенция окончена. Два чернокожих невольника поднесли к ногам дембеля резной деревянный ящик с крышкой. Ящик представлял собой модель дома, тонкая резьба покрывала ставни, конёк и намеченные брёвнышки потешной поделки. Сверху торчала ручка. Тёмно-жёлтое дерево явно обрабатывалось неким лаком.

Скептически посмотрев на дом-чемодан, Иван собрался спорить, но визирь, стоявший рядом с ним, прошептал:

— Не перечь, благодари и проваливай. Иначе передумает! И заклинаю тебя, дождись меня, не открывай ларец!

Сказав вялое «спасибо», парень взял подарок и ушёл в свои покои.

— Ну, ящик так ящик, — хмуро рассудил он. — Дают — бери, бьют — беги.

Однако проблема пера жар-птицы не разрешилась. Осталась лишь слабая надежда, что благодарный Хаким аль-Муталиб принесёт нужный предмет тайком от жадного повелителя Персиянии.

Вопреки ожиданиям, визирь вернулся в сумрачном расположении духа.

— Прости, князь, но тебе надлежит срочно покинуть Хусейнобад. Твоя непочтительность, но, пуще того, просьба оскорбили Исмаил-шаха, да будут его лета долгими, как течение речных вод. Он готов простить твою дерзость, если стража не отыщет тебя в городе завтра утром.

— Слушай, а какого чёрта вы так боитесь расстаться с одним маленьким пером? — вспылил Старшой.

— Ужель ты не знаешь, что жар-птица приносит счастье, а разве можно его делить на перья?

— Кретинизм, — вынес вердикт Иван. — Больно она помогла вам, когда Бара-Аббас попался в игрушку.

Хаким покачал пальцем:

— Разве твоё появление не свидетельство большой удачи?

Дембелю стало ясно, что фанатиков не переспорить. Не менее очевидной стала необходимость временно отступить.

— Ладно, выведи меня из города, — пробурчал он, — но сначала объясни, что за гроб еловый мне всучил твой хозяин.

— Не лей чернила неблагодарности в подносимую чашу гостеприимства, чужанин, — с укоризной сказал визирь. — Дар Исмаил-шаха, будь он трижды здоров, бесценен! Ларец-городец ему название! Ты сетовал, что являешься князем без княжества. Теперь ты волен сам выбрать место для своей столицы и там открыть этот «гроб», да избавит тебя небо от привычки произносить необдуманные речи. Тотчас выстроится волшебный город тебе под владение, людям под житие.

— Круто, — почти не шутя, оценил Емельянов-старший. — Ты меня извини, Хаким, если я был грубым и... всякое такое. Я не со зла.

На том и расстались. Молчаливый слуга проводил парня до ворот сумеречного Хусейнобада, дембель пошагал, таща подарок, к живописному садику, где расстался с волком.

По саду тёк сладкий аромат — беспрерывно цветущие растения создавали волшебный запах, гулявший волнами. Добравшись до розовых кустов, Иван остановился, не зная, как искать серого хищника. Вятка показался сам, бесшумно выйдя из-за стройных яблонь.

— А побольше футляр для пера ты не мог подыскать? — спросил волк, улыбаясь зубастой пастью.

— Ни пса не выгорело. Похоже, все государственные хозяева не любят платить по счетам. Сначала князь Юрий ключа не дал, теперь Исмаил перо зажал, — удручённо признал Старшой и пожаловался в подробностях.

Оборотень выслушал и поинтересовался:

— Что ты намерен делать?

— Заняться воровством с проникновением на охраняемую территорию.

— У тебя есть должная сноровка?

— Пожалуй, нет. А у тебя?

— Меня собаки почуют, — сказал Вятка. — Давай поступим мудро. Сегодня соваться во дворец не надо. Завтра потратим день на твоё обучение. А сейчас — поспим.

В укромном месте, которое облюбовал волк, Иван разбил лагерь и улёгся. Он долго не мог заснуть, всё-таки не каждую ночь собирался на грабёж. При той охране, что он видел во дворце шаха, кража становилась невозможной. Ну, ночью её должны были частично убирать. По идее. Но кто этих восточных людей разберёт?

Поздним утром дембель проснулся в состоянии мутной безнадёги, какое бывает, когда отдыхаешь несколько дольше положенного. Волк начал инструктаж, который плавно перерос в совместный мозговой штурм. Подельники обговорили все детали, начиная с внешнего вида Старшого и заканчивая тем, где его будет поджидать оборотень.

Завечерело. Иван облачился в местную одежду, которую загодя вытребовал у слуги визиря, уходя из города, и собрался на дело.

— Запомни, — сказал волк напоследок. — Дёргай перо и выбирайся. Ни птицу, ни клетку не тронь — чревато.

— Чем?

— Точно не знаю, но должна же быть какая-то защита от воров. Всегда так бывало.

Пожав плечами, парень пошагал к воротам. Стража не обратила внимания на ссутулившегося «слугу», и он ступил на пыльные улицы Хусейнобада.

Старшой понимал, что торопиться не следует, но нервишки сдавали, и ноги сами несли дембеля к дворцу Исмаил-шаха. Мысленно одёргивая себя, Иван лихорадочно пытался успокоиться. А успокоиться лихорадочно — невозможно.

«Хватит, — велел себе воронежец. — Охрана в этом их сарае — мама, не горюй. А что делать? Действовать!»

И дембель взялся за дело. Сначала он укрылся в тени высокой сливы и около получаса наблюдал за стеной и воротами дворца. Потом, убедившись, что стража ходит туда-сюда с интервалом в две минуты, и присмотрев удобное место для несанкционированного подъёма на стену, подождал ещё. Сумерки совсем сгустились, улочка обезлюдела, Иван в очередной раз проводил взглядом пару бугаёв-охранников и стартовал.

Карабкался бодро, но на полпути к верхнему краю стены удобные выступы закончились. Смирив энтузиазм, Старшой стал просчитывать следующие ходы с гроссмейстерской точностью. Он где-то читал, что безопасное лазание предполагает постоянную опору на три точки. «Да, с такой высоты не хватало ещё упасть на пятую», — сострил в уме парень.

А время-то бежало, и неторопливый подъём действительно грозил обернуться быстрым спуском, ведь у стражников были луки. Иван наплевал на правило трёх точек, оступился и повис на пальцах рук.

Снизу донесся стук медленных шагов. Охранники беседовали о чём-то весёлом, постоянно хохоча и тыкая друг друга в бока.

Емельянов-старший стиснул зубы. Пришлось замереть, не пытаясь искать ногами опору. Пальцы стремительно уставали, к голове прилила кровь, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Персиянские головорезы остановились почти под висящим дембелем. Он прохлаждался метрах в четырёх от земли. Ни на бугаёв, ни мимо падать не хотелось. Иван зажмурил глаза так крепко, что ему показалось, будто веки заскрипели громче зубов. Медленно стал нащупывать ногой маломальский выступ. Нашёл со второй попытки. Сделалось легче, только проклятые стражники не уходили. До ушей Старшого долетали лишь отдельные слова:

— Отверзла... Тихо-тихо... И тут как!.. Ха-ха-ха!

Наконец, один из охранников спохватился, напомнил второму, чем они заняты, и смехачи скрылись за углом.

Парень продолжил восхождение, цепляясь за трещины в гладкой стене скрюченными от судорог пальцами. Процесс превратился в самоцель, Иван не обращал внимания ни на редкие крики птиц, ни на дальний топот ног, ни на женскую брань, доносившуюся из окон ближайшего дома. Достигнув края, ополоумевший от монотонных усилий и постоянного стресса дембель кулём перевалился через прохладный бортик шириной в кирпич.

Брякнулся на каменную поверхность, запоздало испугался: вдруг высота большая. А было-то не больше метра — Старшой очутился на площадке, с которой можно было вести оборонительные действия в случае осады: постреливать, лить кипящую смолу, отбрасывать лестницы. Самое гадкое, что сейчас, в мирное время, здесь тоже оказался воин-часовой. Он услышал звук плюхнувшегося тела и заспешил к Ивану.

— Чудо! — громко прошептал воронежец, тыча в чёрное небо дрожащим пальцем. — Истинно говорю тебе!

Стражник растерялся и не стал поднимать тревогу. Странный человек, похоже, упал с небес!

— Ты откуда?

— Оттуда! — подтвердил догадку бойца Старшой.

— И... не ушибся?

Иван улыбнулся: ему явно достался полнейший лопух.

— Я разбит, — простонал парень. — Помоги мне, добрый человек...

Наклонившись к дембелю, часовой получил сокрушительный удар ниже пояса. Емельянов не имел права соблюдать рыцарский кодекс, ведь обессиленный лазанием человек заведомо проигрывает здоровяку-сабельщику.

Не дав шансов опомниться, Старшой приложил рухнувшего на колени охранника головой о стену. Звук удара заставил воронежца испугаться: а ну как стена не выдержит? Голова всё же была послабее. Чалма смягчила удар, но страж затих, распластавшись рядом с Иваном.

Диверсант-грабитель размотал чалму и, как мог, связал часового. Пальцы ломило, зато работа разогнала в них кровь. Площадка освещалась факелами, расставленными с интервалами в десять шагов. Старшой приглядел тёмную нишу и оттащил поверженного противника туда. Не на дороге же его оставлять.

Потом парень крался по лестнице вниз, один раз затаившись и пропустив мимо себя охранника, слонявшегося по площадке, похожей на верхнюю. Дорога к главному чертогу прошла без неприятностей, разве что чуть не наступил на хвост сонному павлину. Внутри сарая было тихо и мрачно.

Отодвинув лёгкий полог, Иван засунул голову внутрь. Стараясь не дышать, тщательно вслушивался в шелест лёгкого сквозняка, пока не засёк царапанье. «Когти о клетку», — подумал дембель. Вдохновлённый догадкой, он вполз в прохладу шахской залы, скользнул по мраморному полу и оказался на ковре с высоким ворсом. Здесь лазутчик остановился. Стало странно, что охраны совсем нет. Сначала Исмаил и Хаким ужасаются просьбам о пере, а теперь, как в анекдоте, — заходи, кто хочешь, бери что хочешь...

Где-то тут ловушка.

Старшой снова затаился, всматриваясь в тёмные углы, но никакого движения не засёк. Пусто, действительно пусто! Клетка с жар-птицей была накрыта плотной материей, и свет пробивался еле-еле. Этакое тусклое привидение, висящее над полом.

Ещё всегда случается, когда надо затаиться, какой-нибудь зуд или нестерпимое желание посетить туалет. У Ивана сильно чесалось бедро. Дембель с особым остервенением поскрёб его пятернёй. Впрок.

Потом встал, прокрался к клетке, готовый в любой момент метнуться в сторону и вниз. Никого.

Приподнял покрывало, сощурился, ослеплённый сиянием птицы. Глаза постепенно привыкли, парень наконец-то разглядел объект своей охоты. Вот они — перья в ассортименте! Снова зазудило бедро, прямо там, где располагался карман. Раздражённый воронежец сунул туда руку и самозабвенно почесал. Потом выдернул кисть из кармана и... раздался оглушительный звон.

По мраморному полу запрыгал выпавший из кармана злополучный ключ-«выдра».

Жар-птица вопросительно каркнула, Старшой накинул на клетку покрывало, присел, ожидая тревоги. Кроме беспокойного шевеления птицы и страшного сердцебиения у лазутчика не было слышно ни звука.

— Как нарочно, — прошептал дембель, сгребая ключ и пряча его обратно. — Цыпа, цыпа...

«Цыпа» успокоилась, Иван опять поднял покрывало. Расстояние между золотыми прутьями было маленьким, в пару пальцев. Парень просунул большой и указательный, пташка заинтересовалась шевелящимися «червячками». Открыв клюв, она резко клюнула палец лазутчика.

— Ай, скотина! — невольно воскликнул Емельянов-старший и засунул палец в рот.

Птица чуть отпрянула и озадаченно уставилась бриллиантовыми глазками на Ивана.

— Пигалица, — обозвал её пострадавший, обходя клетку, чтобы дотянуться до оперения сзади.

Узница стала двигаться от парня по кругу. Дембель остановился, остановилась и жар-птица. Охотник двинулся, отмерла и жертва. Через некоторое время Старшой понял, что участвует в бесконечном топтании. Ускорился. Забегала и пигалица.

Ситуация требовала смены тактики. Осмотрев дверцу клетки, Иван обнаружил семь засовов, семь замочков и семь печатей-пломб. Солидная упаковка.

Открыть засовы ума много не надо, сорвать пломбы тоже можно, но что делать с навесными замками? Стоп, а почему именно дверца? Парень уверенно взялся за прутья и легко разогнул их в стороны. Жар-птица забеспокоилась, заклекотала, хохлясь.

— Тихо, бройлер. — Дотянувшись до узницы, Старшой ухватился за первое попавшееся перо, свисавшее с крыла, и потянул на себя.

Пигалица упёрлась, завертелась, захлопала свободным крылом. Сильная, размером с индюшку, она стала биться в прутья, вырываясь. Дембель проявил цепкость и настойчивость, но пришлось побороться. Птица атаковала, осыпая руку похитителя дробью ударов. Клюв молотил по рукаву кителя и ничего, кроме щекотки, не провоцировал. Топчась и пыхтя, Иван вырвал-таки вожделенное перо. Локоть парня угодил в отогнутый прут, тонкое золото не выдержало, проволочка слетела с креплений и полетела к полу. Теперь Старшой не допустил бряканья металла о мрамор, перехватив пруток в считанных сантиметрах от пола.

«В хозяйстве пригодится», — хмыкнул вор и сунул золото в карман. Потом дембель вернул покрывало на место, определил добытое светящееся перо за пазуху и пошёл к ближайшему выходу.

Аккуратно выглянув из-за полога во двор, парень остался доволен: нет ни одного охранничка, плюс недалеко от места подъёма на стену.

— Спасибо этому дому, — шепнул Иван и побежал, пригнувшись, к лестнице.

Позже Старшой понял, что на вынесенное золото сработало защитное заклятие, но сейчас он лишь успел отсчитать два «Дзинь!», и дворец шаха наполнился воем сирен. Вспыхнул магический свет: ярко загорелись стены. Отовсюду ломанулись стражники.

Грабитель-неудачник бросился наверх. Там его ждали трое полусонных злобных персиянцев. Он оказался в очень невыгодном положении: один и без оружия против трёх сабель. Кинувшись обратно, Иван попал в компанию пятерых разъярённых охранников. Завязалась борьба: воины не размахивали саблями, опасаясь посечь своих. Старшому удалось дать одному по оскаленным зубам, второму в солнечное сплетение, уйти от кулака третьего, пнуть в голень четвёртого, а пятый, оставшийся позади, хладнокровно догнал вора рукоятью сабли по темечку.

Мир вспыхнул разноцветным фонтаном огонёчков, и дембель отрубился.

Очнулся он быстро, но за это время лазутчика успели его поднять под белы ручки и обшарить. Золотой пруток поблёскивал в ручище огромного бородача — начальника стражи. Сирену уже уняли, сияние стен приглушили. Бородач наклонился и тихо прорычал, обдавая лицо Ивана смрадным дыханием:

— Белый дьявол посягнул на святая святых. Белый дьявол умрёт. А сейчас в яму его!

***

В страшную ночь расправы с котом Баюном вещий старец Карачун очнулся в скромной постели, держась рукой за грудь. Сердце колдуна словно иголка пронзила. Перехватило дыхание, на лбу выступила испарина, волшебник засипел лечебное заклятье.

Предметы тёмной каморки Карачуна будто бы удалялись, оставаясь на местах, стук дождя в подоконник и редкие раскаты грома приглушились, растворившись в громких ухающих ударах сердца ведуна.

Он справился с болью, привёл тело в порядок. Потом старец долго лежал на спине, восстанавливая ровное неспешное дыхание. Из прикрытых глаз текли слёзы.

— Добрались-таки, асмодеи, — прошептал Карачун, слушая, как над Торчком-на-Дыму бушует гроза.

Над Легендоградом тоже разгулялась стихия. Ворчали громы, молнии непрерывно освещали низкие тучи, а дождь, подгоняемый ветром, обрушивался на гранит и мостовые, норовя расколоть древние камни.

Гадалка Скипидарья, которая в последние дни шла на поправку, вдруг поднялась с кровати и заголосила, испугав дремавшего Малафея:

— Горе тебе, земля рассейская! Вороги тя опоры лишили!

Подскочивший паренёк стал укладывать старушку обратно, но Скипидарья впала в неодолимое исступление и угомонилась лишь к утру.

Гибель заветного дуба и кота-стражника аукнулась не только ворожеям и колдунам. Дверской меняла Мухаил Гадцев сын был разбужен диким напористым голосом, исходившим из подвала, где в числе прочих богатств хранился радиоприёмник «Альпинист». Магическая вещица ожила и около минуты вещала скорбным голосом, подкрашенным эхом. Близнецы Емельяновы легко узнали бы старинную школьную переделку классики:

У лукоморья дуб спилили, Кота на мясо изрубили...

Ростовщик Мухаил и его супруга, разумеется, такого стихотворения слыхом не слыхивали, поэтому им просто было страшно. Они долго просидели под одеялом, прижавшись друг к другу и считая проблески молний — в Дверское княжество также пришёл сильный ливень.

Тандыр-хан выбрался из шатра, разбуженный тревожными голосами охранников и истеричным блеяньем шамана. «Шайтан с ними, с песнями. Казню подлеца», — решил повелитель степей.

Шаман тыкал грязным пальцем вверх, на гордо поднятые ханские туги. Девять бунчуков, сделанных из белых конских хвостов, были чернее ночи. У помоста собралась немалая толпа воинов.

— Плохое знамение, вечное небо отвернулось от нас! — голосил колдун, чуть ли не выпрыгивая из шубы, вывернутой мехом наружу. — Большие бедствия! Мор скота, поражение в бою, проклятье предков!

— Заткните его, — процедил сквозь зубы Тандыр.

Стражники не без опаски подхватили шамана под руки и закрыли ему рот ладонью. Крики сменились мычанием, потом охранник вскрикнул — колдун изловчился и укусил его за неплотно прижатую кисть.

— У раскопанной могилы стоишь, хан! — продолжил предрекать шаман, тряся патлами. — В кошму завёрнутый, курган готовь.

Главный мангало-тартарин подбежал к возмутителю спокойствия, выхватил у одного из стражников саблю и всадил её в брюхо колдуна.

— Истеричная баба!

Степняки ахнули, не веря глазам. Шаманы были неприкасаемы, убить слугу неба — небывалая дерзость. Веками они находились под защитой веры. Хан совершил страшный и смелый поступок.

— Видите, я стою пред вами, и не последовала небесная кара! — обратился он к бойцам. — Шаман отступил от заветов богов, и моя длань его наказала. Бунчуки перекрашены. Это сделали или изменники, или вражеские колдуны. Никто не сломит наш дух, мы не привыкли поддаваться на дешёвые уловки соперников. Идите за мной, и мы сожмём этот мир в своём кулаке!

Хан продемонстрировал, каким образом состоится захват мира. Найдя в первом ряду притихших воинов Уминай-багатура, он велел:

— Тщательно проверь, не постарался ли это какой-нибудь неразумный подсыл. Дозор, стоявший этой ночью у моего шатра, допросить и вырезать. Дознаваться без пощады. Исполняй!

Так Тандыр-хан ещё больше укрепил авторитет, став в глазах орды выше вольных наместников неба. Ещё он старался поверить, что бунчуки стали чёрными по воле тёмного шайтана, являвшегося хану во сне. Но всё же в глубине души повелитель кочевников люто боялся, ведь в словах шамана была правда предков — дурное предзнаменование, не поспоришь.

Испугался и обитатель Потусторони Саламандрий. С рассветом он поднялся к поверхности реки Смородины, чтобы порадоваться новому дню, и увидел, как на Мировом Древе вянут листья. Рыбьи глаза водяного выпучились так, что чуть не вывалились из орбит.

— Вот те на! — Саламандрий прикрыл зубастый рот перепончатой лапой. — Это какое же непотребствие живые там, в своей Яви, содеяли?!

***

Шумела, гудела Мозгва. В народе ходили ужасающие слухи, по которым получалось, что мангало-тартары вот-вот появятся из-за восточных холмов. Люди метались по городу, закупая соль, муку и лучины с кресалами. Не обошлось без грабежей с погромами.

Стража тщетно пыталась навести порядок. Начался исход горожан на север. Толпы беженцев из Тянитолкаевского княжества вовсе огибали Мозгву и шли дальше. Князь Юрий Близорукий не терял хладнокровия. Они с воеводой Бранибором давно собрали всех, способных держать оружие, и занялись учениями да укреплением стен. Княжий городище очистили от паникующей толпы, здесь всё было по-деловому.

Недаром в древности городище называли Кромешником. Издавна власти любят от народа красной стеной заслониться, а людишки, знай, собирайся на Алой площади выслушать очередную волю повелителя или поглазеть на казнь. И не забудь шапки снять.

Оторванная от жизни княжна Рогнеда даже не заметила изменений в настроениях Мозгвы.

У главного терема был роскошный балкон, на котором княжна сидела в окружении миловидных подружек. Как всегда, девчонки обсуждали парней, попутно рассматривая прохожих.

— А я ещё раз повторяю, все мужики сволочи! — настаивала рыжеволосая бестия, вероятно, не единожды обманутая ловкачами-серцеедами.

Княжна отыскала взглядом в толпе толстого щетинистого мужика и тронула подружку за рукав:

— Ну почему же все? Вот посмотри на того. Какой он маленький, пухленький, розовенький... Да какая же это сволочь, это же свинья вылитая!

Девки заливисто рассмеялись, привлекая к себе всеобщее внимание, ведь когда человек слышит смех, он почти всегда сначала решает, что ржут именно над ним.

Не оглянулся лишь сутулый худой Неслух-летописец. Он был настолько поглощён делами и тревожными мыслями, что попросту не заметил девичьего веселья.

Сейчас книжник спешил в хранилище, в очередной раз получив отказ от встречи с советником Розмыслом. Неслух-летописец никак не мог её добиться, хотя оно и понятно: одно дело, когда ты нужен власти, и совсем другое, если власть занадобилась тебе.

К тому же, последние события вынуждали государственных мужей трудиться без отдыха, готовясь к битве с полчищами хана Тандыра. Книжнику оставалось лишь заниматься складированием богатств хранилища. Князь Юрий велел спрятать древнее наследие в недоступных простым смертным подземельях. Неслух почти не покидал своих подвалов. Он работал с утра до позднего вечера, а ночью дописывал летопись, внося последние новости:

«В год большой жары, оставленной Злебогом, в месяце грудне[1], мангало-тартары вторглись в земли Малорассейския и Эрэфийския. Разоривши Киевец и его города, Тандыр-хан привёл к стенам Тянитолкаева две тьмы воинов и осадил его.

Ещё одна тьма под водительством Консер-батора обогнула заповедное Задолье и встала под Отрезанью.

Чудесная костяная стена, возведённая вокруг Тянитолкаева, сдерживает ворога. Горожане успешно обороняются, прячась за ней и питаясь припасами. Воды также хватает — в Тянитолкаеве есть глубокие колодцы...»

В одну из таких ночей Неслух услышал за спиной шорох. Затрепетал огонёк лампадки, заставляя тени исказиться и хищно потянуться в тёмные углы каморки. Летописец тряхнул куцей бородёнкой, вернулся к рукописи.

Шорох повторился, пламя светильника заплясало, норовя вовсе погаснуть. Книжник повернул плешивую голову к сводчатому коридору. У входа стоял посланник Персиянии, выдающий себя за Торгаши-Керима.

Иссиня-белый лик визитёра исказила гримаса злобы. Чалма сдвинулась на затылок, несвежие седые волосы, свалявшиеся в сосульки, торчали в разные стороны. Абдур-ибн-Калым ощерился, демонстрируя пару длинных клыков.

— Мать честная! Упырь! — воскликнул книжник и вскочил на ноги.

— Я голоден. А ты что-то подозревал, — шипящим голосом промолвил посол и, расставив руки, зашагал к Неслуху. Широкие расшитые золотой нитью рукава сейчас напоминали крылья летучей мыши.

Летописец затравленно повертелся, хотя знал: бежать некуда, он в самом конце подвального хранилища. По бокам — полки да сундуки. Сзади — стол и стена.

Лже-Торгаши отрывисто захохотал, неестественно запрокидывая голову.

— Сначала ты, позже князь и его несносная дочь. Хозяин будет доволен.

— Её хоть не тронь. — Пересохшее горло першило, Неслух сбился на хрип.

— Встав на путь силы, нельзя стелить под свои стопы ковры милосердия, — прошипел упырь.

Рука летописца, беспорядочно шарившая на столе, наткнулась на какую-то бумагу.

«Вот, прожил среди пергаментов и умру, обороняясь свитком», — подумал книжник с необъяснимым спокойствием.

В этот миг Абдур с нечеловеческой прытью подскочил к мозгвичу, схватил его за плечо и голову и с размаху вонзил клыки в худую шею. Неслух лишь успел прикрыть её взятой со стола бумагой.

Торжествующий умрун вдруг всхлипнул, оттолкнул жертву, вопя, словно недорезанный поросёнок. Летописец оказался на столе, полетели стопки древних манускриптов, свитков, табличек, мелких пожелтевших от времени листов. Один из них угодил в лампаду, вспыхнул, упал к другим, рождая пожар.

Шею книжника истязала острая боль, а по телу неотвратимо разливалось онемение. Видимо, в слюне упыря содержался какой-то яд.

Сам персиянец упал на колени, хватаясь за рот и грудь. С ним происходили стремительные метаморфозы: лицо истлевало, зубы потемнели и осыпались на пыльный пол, руки сохли, на них проступили сосуды и жилы. Издав последний хрип, посол так и застыл, будто выточенная маньяком-резчиком скульптура чёрного дерева.

Неслух медленно терял сознание. Он смог приподнять голову и поглядеть на чудесную бумагу, которая одолела упыря. Это была тонкая книжица, сделанная очевидным умельцем. «Не из нашей Яви, — мелькнула мысль в гаснущем разуме мужичка. — Как же я её раньше не встречал?.. И буквы такие ровные, ох, не человеком писанные...»

Силы оставили мозгвича. Он выронил проткнутую двумя клыками реликвию. Она упала на пол. Свет разгорающегося пожара осветил алыми всполохами обложку дешёвого издания середины девяностых: «Библия для детей».

Как она попала в этот совершенно нехристианский мир? Наверное, так же, как и радиоприёмник, компьютер Ерепентиум и масса других вещей. Могла ли она изменить его? Конечно, но сейчас она погибала в огне вместе с наследием мозговского книгохранилища и Неслухом-летописцем.

[1] Грудень — старое название ноября. Считается, что в этом месяце земля смерзается в комья (груды), отсюда и название.

Глава четвёртая, в коей Егор дерётся, как лев, а Тандыр-хан капризничает, как ребёнок

Читатель, представь себе, что ты идиот; а теперь представь себе, что ты конгрессмен; впрочем, я повторяюсь.

Марк Твен

Мангало-тартары встали под белоснежными стенами Тянитолкаева. Море кочевников волновалось, пестрили меховые шапки, блестело оружие, вдалеке виднелся остров — ханский помост.

Тянитолкаевцы молча взирали на степное воинство. Вот и пришла война в княжество.

Егор Емельянов тоже взошёл на стену, присвистнул:

— Типа, как на рок-фестивале.

В вечернем воздухе носилось предчувствие очередной грозы, каких за последние дни пролилось немало. Кочевники разбивали лагерь. Вскоре запылали огни костров, в тяжёлое небо стали подниматься струйки сизого дыма. Многотысячная орда непрерывно шумела: ржание коней, окрики, лязг доспехов смешались в бесконечную шумовую завесу. Передовые дозоры хозяйски объезжали город по периметру, изредка постреливая из луков в защитников Тянитолкаева.

Настроение ефрейтора мгновенно упало. Тандыр-хан привёл большую орду, и, по мнению дембеля, у защитников города шансов не было.

Спустившись по костяным ступенькам, Егор прошёл между домами и старой городской стеной. Здесь тоже толпились ратники. Древние строители Тянитолкаева не рассчитывали на такую загрузку.

«Это ещё повезло, — усмехнулся дембель. — А если бы, как у нас, каждый третий приобрёл по автомобилю? Тут бы война началась гражданская».

Внимание ефрейтора привлекла группа очень похожих друг на друга парней. Все русоволосые, с открытыми лицами, носы картошками. Можно было бы по-пушкински сказать, мол, равны, как на подбор, только подвела комплекция: от стройного до плотного и от щуплого до мощного. Ребята, сразу видно, тянитолкаевские, из самодеятельного ополчения. Оружия на всех не хватило, лат тоже, и эти хлопцы в крестьянской одежде запаслись дубьём. Емельянов-младший невольно вспомнил фразу графа Толстого и капитана Барсукова о дубине народной войны

— Братья, что ли? — спросил дембель парней.

— Они самые, Симеона-пекаря сыны, — ответил самый скорый парубок. — Я Неждан, а это Незван, Неподгадыш, Невсрок, Недогляд, Невытерпешко и Непредохронька.

— Да, батька у вас действительно пекарь, — засмеялся Егор. — И честный к тому же. Что умеете?

— А всё. Я быстро бегаю, скороход, стало быть. Незван кричит, аж птицы мрут налету. Неподгадыш ловкие пакости горазд сочинять, хитроумию обучен. Невсрок везде успевает в самый последний миг, такая в нём везучесть. Недогляд зрит на многие вёрсты, дай только дерево или башню повыше. Невытерпешко умеет лютый мороз и страшную жару пережидать, а Непредохронька ловкий да сильный борец, его приёмов не предугадаешь.

Парняга шпарил, будто продавец подержанных автомобилей, а дембель гадал: врёт он или нет?

— Ну-ка, кто тут Непредохронька? — спросил ефрейтор. — Быстро нападай, побори меня.

Из нестройного ряда Симеоновичей выступил коренастый малый, раза в полтора меньше Егора.

— Готов? — спросил Непредохронька.

— Давай!

Разрекламированный братом борец сделал пару шагов, стремительно качнулся влево, заставляя воронежца сместить центр тяжести, потом резко изменил направление движения, прихватил руку противника за запястье, заломил. Дембель непроизвольно припал на колено, а Непредохронька уже вовсю намечал удары: свободной рукой в гортань и глаза, а ногой в то место, куда бить, вроде бы, нечестно, зато весьма эффективно.

Отбарабанив раз по пять в каждую точку, Симеонович отступил, выпустив болевой захват.

— Довольно?

Обескураженный Егор кивнул. Непредохронька был чертовски быстр. И быстрота его базировалась не столько на каком-то чуде, сколько на точном попадании в моменты расслабленности, несобранности и удивления соперника. Увалень-дембель рассчитывал на потешную борьбу, а малый чётко предугадал успешную атаку. «Отрыв башки, — подумал Емельянов-младший. — Я всё равно его сильнее, но он по любому ловчее».

— Молодец, — сказал он, поднимаясь. — Ну а ты, Неждан, раз такой быстрый, сгоняй за водичкой. Пить хочется.

Чудеса продолжились. Такое Егор видел только в кино: фигура скорохода как бы растаяла, от неё мгновенно пронёсся полупрозрачный шлейф, и через пару секунд многократно размножившийся Неждан «собрался» напротив дембеля, протягивая ему утицу.

Приняв ковш, ефрейтор Емеля заглянул внутрь. Там было пусто.

— Ой, по пути расплескалась, — стушевался Неждан.

— Да и ладно. Перехотелось, — сказал воронежец. — Чьей дружины будете?

— Под боялином Драндулецким ходим, — невесело ответил скороход.

— А чего же это он при ваших талантах вас тут, у стены, маринует?

— Э...

Встрял Неподгадыш:

— Знаешь, богатырь, у нас в Эрэфии даровитых людей — хоть коси. Только почему-то не нужны бываем.

Симеоновичи активно закивали, тряся русыми чубами. Ненужность порядком их достала.

— А со мной пойдёте? — спросил Егор. — Я бы от таких друзей-дружинников не отказался. Вместе любого врага одолеем.

— А и пойдём! — воскликнул Неждан.

— Да! Айда! Доколе? Ага! — заговорили разом братья.

— Точно!!! — раздался оглушительный крик, и один из Симеоновичей смущённо закрыл ладонью рот.

— Незван, что ли? — Ефрейтор Емеля поморщился, прочищая пальцами заложенные уши, будто это могло помочь от акустического удара.

Кто-то пихнул крикуна локтем в бок.

— Он самый, — извиняющимся тоном сказал скороход. — А с боялином неурядицы не будет?

— Решим, — заверил дембель.

В импровизированную ставку Легендоградского войска он вернулся с пополнением.

Ближе к полуночи Егора позвали на военный совет. В княжьем тереме собрались лидеры боял, воевода и командиры помельче, а также Егор, Дон Жу и сам Световар.

Все сидели, лишь Станислав Драндулецкий курсировал размашистым шагом от окна до своей лавки. Наклоненное вперёд длинное тело, острый нос и привычная «расфуфыренность» наряда делали его похожим на беспокойную птицу.

— Сядь, боялин! — сказал князь.

Драндулецкий фыркнул, но всё же внял просьбе Световара. Да, князь отнюдь не велел.

Зашевелился Полкан Люлякин-Бабский:

— Ты, Станислав, это... Брось народ мутить. Нам бы сейчас единым кулаком быть, а получается скверное. Твои люди опричь всех держатся, в городе слух идёт, что вы перебежать хотите...

— Что?! — оборвал речи своего вечного соперника Драндулецкий. — Напротив! Моя дружина рвётся в бой, а не желает отсиживаться за невесть откуда взявшейся стеной!

— Дружина у нас одна, — тихо, но твёрдо промолвил Световар. — И подчиняется она князю, то есть мне. А ты своих хоробрых напрасно с толку сбил. Отрезвись, боялин.

— Сами проспитесь, неразумные! — воскликнул Станислав и поднялся, чтобы уйти.

— Погоди, — покачал головой владетель Тянитолкаева. — Нам вместе надо держаться.

Лидер партии слонов молча удалился.

— Зря ты его отпустил, князь, — хмуро изрёк Полкан.

— Льзя ли внутреннюю усобицу начинать? — с болью спросил Световар. — Пусть думает. А ты чего молчал, Егорий?

— Ну, а я чё? — смутился дембель, не зная, как объяснить своё неприятие в адрес Драндулецкого. Не рассказывать же, как боялин шантажировал их с братом, когда возле Тянитолкаева завёлся дракон.

Князь встряхнулся:

— Полно уж, давайте ещё раз обсудим оборону...

Отчитался воевода, пару слов промычал Емельянов-младший, дал несколько советов Дон Жу. По его словам получалось, что утром кочевники начнут полномасштабный приступ. Но дружина была готова.

Под конец военного совета князь признался, что попробует перед боем договориться с Тандыр-ханом о мире. Никто не поверил в успех этой затеи. Затем командиры разошлись.

Глубокой ночью Егора разбудил Неждан:

— Наш боялин вышел за ворота!

Ефрейтор Емеля вскочил спросонья на ноги и чуть не пришиб скорохода:

— Что?! Вышел и вышел, я-то тут при чём?

— Я говорю, Драндулецкий вывел на степняков войско! — почти прокричал испуганный Неждан.

— Какое войско? — Дембель никак не мог прийти в себя.

— Ну, пару тысяч своих бойцов.

Быстро одевшись, Емельянов-младший поспешил к городским воротам. Там выяснилось, что Станислав действительно выдвинул полки на супостата и даже ошеломил не ожидавших такой наглости дозорных, смял передние ряды шатров, где и завязалась битва.

Егор залез на стену. Отсюда было видно, как добившегося небольшого успеха боялина теснит тёмная масса кочевников. Рассвет только собирался, поэтому в туманной мгле можно было разобрать лишь мельтешение огней да сотни криков: боевых кличей, воплей боли, резких команд. Лязг, звон и топот. Всё это приближалось, и голоса тянитолкаевцев становились всё обречённее.

«Придурок самонадеянный, — оценил боялина Драндулецкого дембель. — На что надеялся? Прорваться в ставку хана? Пробить кольцо и сбежать? Ничего не понимаю».

На самом деле, Станислав хотел достичь именно ханского шатра. Чреда неудач подтолкнула боялина к совершенно мальчишеским поступкам. Сначала остался один, потом и вовсе погубил и себя, и своих дружинников.

Город быстро охватила паника. К воротам спешили в беспорядке бойцы из разных сотен. Командиры пытались навести порядок, однако накал всеобщей растерянности лишь возрастал.

— Наших бьют!.. За князя-батюшку!.. Куда лезешь, твою матушку!.. Ату басурманина! Ворог в городе!!!

Возле Егора появился Полкан Люлякин-Бабский.

— Где твои легендоградские?

— Где разместили, там и стоят, — ответил ефрейтор.

— Добро. — Боялин обратился к толпе: — Одумайтесь, черти! По местам! Ворота закрыли?

Его голос увяз в остальных звуках.

Тем временем дружина Драндулецкого дрогнула и побежала под защиту костяной стены. В потёмках рассеяне смешивались со степняками, ржали раненые лошади, там и тут раздавался бешеный смех мангало-тартар.

— Ворота закрыли? — повторил Полкан и стал спускаться к толпе.

Емельянов-младший поспешил за боялином, но панически отступавшие люди Драндулецкого уже навалились на закрытые ворота и принялись молотить, мол, открывайте!

Кто-то стал поднимать засов, другие не давали, давка стала нестерпимой, и дембель с Люлякиным-Бабским завязли в плотной человеческой массе. Ворота с трудом открылись, и в расширяющуюся щель ринулись остатки двухтысячного войска, внося на себе обезумевших от крови кочевников.

У входа началась резня. Бегущие люди падали под ноги друг другу, увлекая товарищей под копыта степных лошадок.

— Ворог в городе! — теперь уже не врал истошный крик.

Егор продирался к воротам, а Полкан буквально висел у него на плече, упираясь:

— Стой! Себя погубишь! Иди за бойцами Василисы!

Кто-то стрелял в мангало-тартар, кто-то отчаянно рубился, не давая пройти дальше, большинство же неслось в глубь Тянитолкаева. Люлякин тянул ефрейтора к стене.

Парень понял, что это начало падения. Покидая площадь перед воротами, он, кажется, увидел высокого широкоплечего Уминай-багатура, разящего рассеян направо и налево.

Следующие часы слились для Егора в одну вязкую битву. Он отдал распоряжение легендоградской дружине выбить врага за ворота, но ордынцы хлынули на улицы Тянитолкаева, как вода. Вооружённые толпы стремительно растекались всё ближе к княжьему терему. Ближе к центру мангало-тартары, сломившие сопротивление у ворот, схлестнулись с легендоградцами.

Емельянов-младший рубился неистово. То и дело он словно вгрызался в ряды степняков, оставляя позади основные силы. Долго драться со всеми сразу ефрейтор не мог, поэтому он дожидался своих на месте. Однажды Егор попробовал вернуться, но бойцы расценили это как сигнал к отступлению, дрогнули и сдали несколько отвоёванных шагов. Рядом с ним неизменно оставались лишь семь Симеоновичей. Новые хоробры демонстрировали необыкновенную сплочённость и отвагу.

Где-то справа держали оборону тянитолкаевцы во главе с князем. Две тысячи легендоградцев остались на стенах. И не зря. С рассветом кочевники не только усилили напор, входя в город через ворота. Собранные загодя осадные устройства заработали на полную мощность. Сначала катапульты метали камни, но на костяной твердыне не появилось ни царапинки. Потом в ход пошли башни с лестницами. Шедевры кидайской военной мысли катились на больших деревянных колёсах, а на площадках стояли бойцы. Оборонявшиеся видели, что башни толкают пленные рассеяне. Пленными же прикрывались и передовые отряды степняков. Как противостоять такому заслону?

На стену явился Дон Жу Ан. Он достал флейту и вдохновенно заиграл. Мелодия была одновременно грустной и светлой. Кто-то из ратников подступил к кидайцу:

— Ты-то хоть душу не вынимай!

Но на критика зашикали. Люди видели, что брёвна, из которых были сколочены осадные орудия, стали рассыпаться. Башни оседали прямо на ходу. Колёса подворачивались, приставные лестницы развязывались. Атакующие валились на головы кочевников.

Тандыр-хан получил доклад от тысяцких, ведь глазастые воины рассмотрели, кто играет на флейте. Взревел:

— Как?! Кидаец на чужой стороне?! А ведь обещал поднести мне эрэфийские города без боя. Убейте изменника!

В Дона Жу полетели стрелы, кидайца принялись закрывать щитами, но чуть-чуть опоздали — одна впилась под левую ключицу волшебника-музыканта. Его бережно снесли вниз и переправили ко дворцу. Там были входы в два секретных лаза. Через них женщины, старики и дети покидали Тянитолкаев. Длинные подземные ходы заканчивались севернее города, за холмом, заросшим деревьями. Здесь кочевников не было, и люди, не останавливаясь, брали курс на Мозгву.

А тем временем защитники сдавали врагу переулочек за переулочком. Степняки теряли сотни людей, но напирали с возрастающей мощью. Несколько осадных башен остались целы, и бои закипели на костяной стене, потом случилась жесточайшая сеча на втором, старом, ограждении. Эрэфийцы проигрывали. К вечеру кольцо мангало-тартар сомкнулось вокруг княжьего дворца.

Внутри оказалось слишком мало бойцов. Несколько сотен ушли через тайные ходы вслед за мирным населением. Эвакуация продолжалась под прикрытием лучников из легендоградского резерва.

Последним к дворцу спешил Егор со своими семерыми помощниками. Если точнее, то они несли израненного богатыря на себе. Симеоновичам тоже немало досталось, но они всю битву провели как бы под защитой неистового ефрейтора. Емельянов-младший повергал степняков в трепет, рубясь, словно машина смерти. В конце концов о «шайтан-багатуре» доложили темнику Уминаю. Он прибыл на улочку, где отступавший воронежец оставил после себя горы поверженных тел, но было поздно: парень обессилел и упал на руки семерых братьев.

Несмотря на то, что лицо Егора заливала кровь, Уминай-багатур узнал побратима. Вороной жеребец темника рвался в погоню, но витязь укротил его нрав. Конечно, догнать маленький отряд, несущий богатыря, не составляло труда, значительно сложнее переступить через клятву.

Уминай проводил ефрейтора взглядом и поскакал в сторону большого дома, стоявшего недалеко от дворца. Там давал свой последний бой князь Световар. С ним оставалось десятка три дружинников.

Мангало-тартарский лук — величайшее оружие. Он сделан из нескольких частей, каждая из своей породы дерева, кости и рога, и всё это намертво скреплено животным клеем. У лучшего темника Тандыр-хана был самый хороший лук, пробивающий кольчугу с двух сотен шагов.

Во всяком случае, кольчуга князя Световара хозяина не спасла.

Защитники дворца также скрылись в подземных туннелях, взорвав его специальным серым порошком, выданным им накануне Доном Жу.

Древний град, основанный легендарными полководцами, пал. Правда, Тандыр-хан, ждавший исхода сечи в шатре, испытал крайнее разочарование, узнав, что пленных практически не оказалось.

***

Иван сидел на дне каменного колодца. Сверху, оттуда, где виднелся мутный круг отверстия, капала вода. Капли разбивались о холодный пол тюрьмы, и гулкий стук отдавался в больной голове парня.

На затылке запеклась кровь, а волосы свалялись в сухие сосульки. Коварный удар персиянского стража рассёк кожу. Было холодно. Хотелось пить. Узник собрался в комок, и как-то даже потеплело.

— Где ж перо? — бормотал он. — Вроде бы, они не отбирали...

Пошарив по груди и пузу, Емельянов-старший ничего не почувствовал. Потерял?

Пальцы никак не могли расстегнуть китель, но дембель справился. Из-за пазухи пробился свет. Отлично, перо наличествовало. Застегнувшись, Иван провалился в небытие. Изредка он просыпался, глядел наверх. Круглое пятно стало светлей, потом засияло вовсе нестерпимо, затем потускнело.

Иногда парня посещала мысль: вот-вот придёт визирь или ещё кто-нибудь, и его освободят. А может, казнят. Но никто не тревожил пленника, лишь однажды Старшому показалось, что на краю его колодца сидит ворон. «Вот, уже падальщики собираются», — вяло подумал дембель и вновь отключился.

В какой-то момент ему спустили воду в кувшине и чёрствую лепёшку. Воду Иван выпил, а хлеб не лез в горло.

Когда пятно наверху стало чёрным, воронежец догадался, что жернова персиянского правосудия вертятся медленно, и сегодня он останется в этом каменном мешке. «А ведь долго здесь протянуть нереально», — с затаённым ужасом констатировал парень.

Потом протянулись ещё одни вязкие сутки.

Он не чувствовал времени. Сквозь дрёму пробивались далёкие звуки: карканье, чей-то свист, гортанные неразборчивые реплики охранников. Вдруг что-то заставило Старшого скинуть апатию. Он очнулся и скорей почувствовал, нежели увидел спущенную верёвку.

— Это я, Вятка, — раздался сверху глухой бас. — Обвяжись, богатырь.

Через пять минут Иван очутился наверху. Два охранника лежали ничком, на дворе, еле освещённом двумя факелами, было тихо. Волк терпеливо ждал, пока дембель не выпутается из импровизированной перевязи.

— Ну и видок. Краше в гроб кладут, — оценил оборотень. — С вами, витязями, всегда так, как с дитятями. Вечная история. Говорил тебе, клетку не тронь? Эх... Насилу нашёл тебя, горемыку. Садись на спину, неча тут...

Старшой кулём улёгся на Вятку, вцепился в серые лохмы, и волк потрусил, оставаясь в тени, к выходу из шахского дворцового комплекса.

— Кто здесь? — раздался возглас охранника.

— Держись, — скомандовал оборотень и припустил.

Для Ивана так и осталось загадкой, как он не слетел со спины хищника, ни пока тот петлял меж деревьев, ни в момент, когда волк разбежался, рысью промчался по ступеням и сиганул с высокой стены, куда с таким трудом забрался вчера дембель. Не брякнулся парень и при приземлении.

В саду, уже ставшем своеобразной базой для Старшого и Вятки, зверь сбавил бег и внёс вконец ослабевшего богатыря в пышные заросли розовых кустов.

— Видал глаза стражника, мимо которого мы проскочили по лестнице? — осклабился оборотень.

— Я только твою холку и видел, — ответил Иван и мгновенно заснул.

Ранним утром дембеля разбудило пение птиц. В саду было прохладно, но солнце быстро нагревало благословенные земли Персиянии. Рядом со сладко потягивающимся парнем чихнул волк:

— Гадкая пыльца. Пора бы отсюда сматываться, пока стража не начала прочёсывать округу.

— Думаешь, будут?

— Чудак-человек! Если в шахстве случается побег, то виноватых люто наказывают и ищут преступника. Вор должен понести кару. Закон неотвратим, иначе как уважать власть?

— Ладно, ещё пять минуток, и валим. — Млевшему Старшому хотелось продлить восхитительное чувство ничегонеделания.

В мелодичный щебет экзотических птиц вмешался родной до боли раскатистый возглас:

— Кар-р-р!

Распахнув глаза, Иван увидел над собой крупного ворона, качавшегося на ветке яблони.

— Царствуй, лёжа на боку, — сказал птах. — Кар-р-рачун шлёт привет. Говорит, коли добыл живой воды, езжай к лукоморью, Баюну помощь нужна.

— Нет, ну, ловко старик распорядился! — рассерженно воскликнул дембель. — Я ему что, паровоз игрушечный — кругами болтаться?

Ворона этот бунт не удивил:

— Карачун велел напомнить, что за путь домой витязям гоже сделать кое-что и для нашего мира.

— Так и сказал? — нарушил молчание оборотень.

— А, Вятка, здрав будь. Нет, он выразился короче: «Пусть поработает, лентяй».

— Прямо даже не знаю, кто из вас умнее, ты или Карачун, — проворчал Старшой. — Что ещё?

— Просил поторопиться и говорящую диковину, которая с тобой была, обязательно с собой иметь, — ответил ворон. — Ради всего святого, сказал, поспеши, ибо мир в опасности. Вот... Встретитесь с братом в Мозгве.

Он оттолкнулся от ветки и улетел.

— Зашибись. — Иван поднялся на ноги. — Сидит в своём Торчке-на-Дыму, командует.

— Полно те, вещий старец Карачун просто так ничего не делает. Мне вот в последние дни как-то по-особенному тяжко на сердце. Чую, происходит страшное.

Оценив подавленный вид волка, парень решил промолчать. Сходил к арыку, умылся.

— Я вот что хотел спросить, — сказал он Вятке, вернувшись. — А ты откуда старца знаешь и птицу его?

— Когда я от Кощея ушёл, пытался найти волшебника, который снял бы волчьи чары. Так и познакомились.

— Не помог, значит...

— Есть запретная ворожба, — промолвил серый хищник. — Поехали, а то я уже чувствую приближение стражи.

Емельянов-старший выглянул из кустов. Из ворот Хусейнобада рядами выходили воины. Дембель достал из зарослей мешок и ларец-городец. Спохватился:

— Слушай, Вятка, а как ты потащишь меня, сундук этот, да ещё и перо? Гребешок-то тяжёлым оказался.

— Ларец не очень лёгок, я проверил, пока тебя не было. Но унесу. А с пером сейчас выясним. Грузись и садись.

К счастью, перо жар-птицы было невесомым, и волк легко набрал скорость.

Вновь перед глазами Ивана всё замелькало, вытягиваясь в бесконечный пёстрый туннель. Правда, чуть медленней, чем раньше.

Потом было несколько часов пути, а в лесах Задолья Вятка сбавил бег, остановился, пропыхтел:

— Всё, богатырь, отдыхаем. И я был бы тебе век благодарен, если бы ты уже избавился от этого ларца. Сил нету его тащить.

Старший сержант Емельянов слез с Вятки, снял злополучный ящик, и взмыленный оборотень удалился в чащу, спать.

«Если визирь не соврал, то следует подыскать место и просто открыть вещицу. Что ж, пришло время», — рассудил Иван.

Через час он сидел на холме, глядя на речку, текущую внизу, и на дремучие леса, обступившие её берег.

Сзади тоже толпились высокие сосны, справа раскинулись поля, а слева зеленели заливные луга, изрезанные многочисленными старыми руслами, превратившимися в продолговатые озёра.

— Как там было? «Здесь будет город заложён». — Старшой похлопал ларец-городец по резной крыше.

Известно, что когда Екатерина Вторая путешествовала по России, её подданные, желая показать, что всё хорошо, строили целые деревни из картонных домиков. Теперь, когда по стране ездит президент, эти домики ремонтируют и подкрашивают.

Но ни одна потёмкинская деревня не сравнилась бы с подарком Исмаил-шаха.

Стоило приоткрыть ларец, как он ожил и стал раскладываться, словно какой-нибудь заокеанский киношный трансформер. Обалдевший дембель успевал лишь отступать вниз по склону, а деревянная диковина разрасталась, извлекая из себя всё большие детали. Одновременно конструкция поднималась и расширялась, словно на дрожжах.

Внутри ритмично щёлкало, стукало, поскрипывало и шуршало.

Древняя поделка вызывала подлинное восхищение, и, невзирая на грандиозность этого живого конструктора, Иван почувствовал себя мальчишкой.

Минут через двадцать на холме стоял волшебной красоты город. Дома, исполненные из дерева, имели резные наличники, затейливые коньки да ажурные ограды. Главный терем — многоэтажный дворец — устремился острыми шатровыми крышами к небу. Последней воздвиглась высокая мощная стена. Бревно к бревну. Загляденье.

— Сгорит к чертям, — с сожалением промолвил Старшой, только сейчас осознав, что стоит у подножья холма.

Зачарованный процессом, парень не заметил, как оказался в самом низу.

Высокие ворота отворились, и к дембелю вышли люди: красивые девки, статные парни, ладные мужики, бабы, пышущие здоровьем. Все держались с достоинством, всяк был опрятен, русоволос и голубоглаз. Они выходили и выходили — десять, сто, тысяча таких разных и в чём-то одинаковых.

Не дойдя до Ивана пяти шагов, толпа остановилась. Передние поклонились в пояс. Мужик с пышными усами протянул Старшому деревянный ключ:

— Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет, приди княжить и володеть нами.

Речь мужика была округлой и внушающей доверие, голос глубокий, только Ивану показалось, будто здесь мало жизни. Ну, словно провинциальным театром немножко потянуло. С другой стороны, разве торжественные мероприятия когда-нибудь отличались полной искренностью?

Приняв ключ, дембель повертел его в руках, соображая, что делать дальше. Толпа заволновалась. Усатый спросил тихонечко:

— Согласен ли?

— Согласен, конечно! — отмер Старшой.

— Имя-то твоё как, княже?

— Иван. — Он протянул ладонь мужику, тот не понял, чего от него ждут.

Возникла очередная неловкая пауза.

— Слава князю Ивану! — провозгласил усач.

— Ура! — подхватили новоиспечённые задольцы.

Кричали красиво, на три хоровых голоса. Иван озадачился: «Репетировали, что ли?»

Приветственный крик смолк, снова воцарилась тишина. Ноябрь ноябрём, а стало слышно, как жужжит пчела. Бедная труженица проснулась не в срок и теперь летала над молодой травой, ища цветы. Старшой глянул под ноги, покачал головой: одуванчики только собирались цвести.

Народ снова стал нервно топтаться.

— Так мы, может, работать станем? — неуверенно поинтересовался усатый.

— Точно! Познакомились, и славно, — согласился парень. — А я пока город осмотрю. Ты останься.

В компании мужика дембель обошёл свои владенья и выяснил, что стены и дома не сгорят.

— Видишь ли, княже, дерево можно подготовить к строительству тремя способами, — как по писанному докладывал усатый. — Вымачивать несколько десятков лет в реке, это раз. Пропитывать нарочным составом, это два. Ну, и третий способ — заклинание. В нашем случае применён четвёртый.

— Какой? — поторопил обстоятельного рассказчика Иван, шагая к главному терему.

— Совокупный, то бишь все три способа вместе. Сей град ни спалить, ни разрушить.

— Во, а как тебя зовут?

— Куда?

Дембель круто развернулся, всмотрелся в лицо провожатого. Странно, не шутит!

— Имя, говорю, у тебя есть?

— Имя? А что это? — Мужичок выглядел сдержанно-озадаченным.

«Раскладной сумасшедший дом», — подумал Старшой и терпеливо переформулировал вопрос:

— Когда ты общаешься с соседями, они тебя как-нибудь называют?

— Ах, вот ты про что! Безусловно, — усатый кротко улыбнулся. — Уважаемый.

— А ты их как величаешь?

— Вестимо, как — уважаемыми.

— Значит, вы все уважаемые, — подытожил парень, возобновляя ходьбу.

— Иных у нас не держат, — гордо сказал мужик.

— Хорошо. А у города название есть?

— Чудными вещами ты себе головушку светлую забиваешь, княже, — участливо произнёс усатый. — Город, он и есть город, чего тут ещё городить?

— Живёте в такой красоте, — Иван обвёл рукой резные дома, — а воображения ни грамма! Значит так, уважаемый. Будешь моим помощником. Приказываю довести до моих подданных, что отныне наш город наречён... наречён... Ларцом!

Старшому стало стыдновато, ведь его воображение ушло не так уж и далеко.

Взойдя на высокое крыльцо княжьего терема, воронежец по-хозяйски осмотрел округу и остался доволен. Внутри его ждала отменная трапеза. Служанка-красавица была чутка, предупредительна, но как-то по-особенному холодна.

Сытому дембелю пришла в голову мысль, что девизом местных могло бы быть единственное слово: сдержанность. Они будто не испытывали эмоций, а лишь обозначали их. Это настораживало.

Тем не менее, Ивану здесь положительно нравилось. За время прогулки по Ларцу он не встретил ни одного праздного горожанина. Все работали, причём с максимальным старанием. С такими подданными можно горы свернуть.

***

— Я возвысил тебя в глазах нашего народа! — неистовствовал Тандыр-хан, и его слова увязали в плотных стенах шатра.

Уминай-багатур понуро стоял, слушая несправедливые упрёки властителя.

— Где пленные, где жертвы Вечному Небу? Не этого же приносить. — Тандыр кивнул в сторону связанного и валяющегося у входа боялина Драндулецкого. — Где тело изменника Дона Жу? А почему ты, лично ты, упустил их главного багатура?

«Уже донесли», — подумал темник.

— Хан-опора, их главный багатур — мой анда-побратим.

— Что?! — Рука Тандыр-хана, сжимавшая кнут, поднялась, и Уминай с неожиданной для себя прохладой решил: если помолодевший повелитель степи осмелится его ударить, придётся сломать ему хребет.

Тандыр, видимо, прочитал что-то такое в потемневших глазах друга, опустил кнут.

— Когда ты успел связаться с белым шайтаном?

— Когда добывал тебе яблоки. Если бы не он, ты бы сейчас по-прежнему был на пороге старости.

— Вот как? Рассказывай.

Хан уселся на ковры, и Уминай-багатур поведал ему историю знакомства с Егором.

— Его всё равно убьют, — заключил главный кочевник. — Ты прощён.

Темник удалился, а Тандыр сжал в руках кнут и сломал его о колено. Уминай хороший воин, славный багатур, любимец мангало-тартарского войска, но он должен умереть. Что же сотворится со степным государством, если его лучшие люди станут брататься с врагом? Разочаровал, крепко разочаровал хана бывший друг.

Ордынцы метались по захваченному городу, вывозили награбленное, ведь жители убежали, всё побросав. Горели обломки княжьего дворца, полыхали деревянные кварталы. Ночные, залитые кровью улицы постепенно пустели. Кочевники грабили столь же стремительно, сколь и воевали.

Первое эрэфийское княжество пало к ногам великого хана, только он отчего-то не испытывал радости. Чёрный шайтан из снившейся Тандыру комнаты будет недоволен.

Глава пятая, в коей Старшой творит чудеса, а к Зарубе Лютозару приходит Карачун, только в позитивном смысле

Мы не убиваем животных, мы сокращаем их численность, чтобы они не умерли от голода!

М/ф «South Park»

Проснувшись в собственной княжеской почивальне, Иван Емельянов не стал разлёживаться, выскочил из постели и вскоре уже завтракал. Парное молоко, лепёшки и мёд. Что ещё нужно для идиллии? Только парень не собирался задерживаться в новом доме. Он крепко поразмыслил над словами ворона-посыльного. Если Карачун хочет дополнительных услуг, то он их получит. Лишь бы потом отправил его и Егора домой. К коту, так к коту. Да и радио дембель хотел выручить из волосатых ручонок Мухаила Гадцева сына. Но сначала — в Крупное Оптовище. Брат, давший Торгаши-Кериму обещание помочь, был прав: нельзя людей бросать в беде, а у Старшого как раз появился план освобождения персиянского купца.

Оставив город на попечение усатого помощника, Иван вышел в поле. Моросил дождик, то и дело налетал ветер. Парень позвал серого волка. Хищник выбежал из леса:

— Не ждал тебя так рано. Обычно витязи прохлаждаются в обретённых королевствах не менее недели.

— Сейчас некогда, — буркнул дембель. — Я видел сегодня плохой сон. Мир на грани смерти. Надеюсь, время оттянуться в собственном княжестве ещё будет.

— Что за сон?

— Я был в каком-то тёмном коридоре и чувствовал себя совершенно погано. Я так себя чувствовал только однажды, когда слуга Злодия Худича чуть не убил Рарожича.

— Кого? — Вятка вопросительно склонил голову набок, напоминая смышлёного пса.

— А, ты не знаешь, — спохватился Старшой. — Это такая вещая птица, потомок Рарога. Он, типа, хранит гармонию этого мира или что-то в том же духе. Вот его в Легендограде, где он прятался, смертельно ранил прихвостень Злебога.

Иван поймал себя на мысли, что на полном серьёзе рассказывает оборотню о волшебных родственниках, считающихся в нашем мире мифологическими существами. Нет-нет, но парню вдруг начинало казаться, будто он сумасшедший, чья реальность выстроена на детских сказках. Он в очередной раз отогнал ненужные думы и привычно влез на мощную волчью спину.

— К лукоморью? — уточнил Вятка.

— Нет, в Крупное Оптовище.

Без деревянного ящика оборотень бежал резвее, и Старшой очутился возле деревни-ярмарки через час.

Сегодня здесь было как-то тихо, с возвышения, где остановился волк, виднелись полупустые улицы Оптовища. В прошлый раз здесь творилось форменное столпотворение — размерам толкотни поразились даже Емельяновы, прошедшие пекло российского общественного транспорта, Армагеддон маршруток и апокалипсис автомобильных пробок.

— Что же случилось? — пробормотал Иван и, оставив серого хищника на опушке, отправился к воротам.

В деревню вошёл не без трепета: вдруг зачарованный торг сочтёт гостя своим и не выпустит? Успокаивало одно — дембель прибыл не для коммерции.

Придя на постоялый двор, где обретались персиянцы, Старшой сначала решил, что по ошибке попал на склад. Остановил какого-то грустного мужичка, спросил:

— Подскажи, будь другом, где найти Торгаши-Керима?

Прохожий поглядел на парня с сочувствием:

— И ты туда же? Ну, удачи. Иди дальше по этой улице, узришь высокий дом. Он тут один такой. Новый. Персиянец там живёт, будь он неладен.

Мужичок сплюнул на дорогу и побрёл дальше. Через некоторое время озадаченный Иван пришёл к пятиэтажной бревенчатой пародии на дворец Исмаил-шаха. Очевидно, скучавший по родине купец нанял работяг, которые справили ему деревянную подделку. Вместо павлинов по двору важно вышагивали индюки. Три скучавших парубка изображали охрану.

— Где Торгаши-Керим, земляки? — поинтересовался Старшой.

— У себя. — Самый младший вяло махнул в сторону дворца.

Дембель беспрепятственно попал внутрь, удивляясь, на кой тут болтаются три крепких стража. Купец сидел на коврах, в светлой просторной комнате, чем-то напоминавшей злополучную залу с золотой клеткой. Правда, у Торгаши не водилось жар-птицы, да и вместо прозрачных пологов и колонн были нормальные стены. Не те в Эрэфии широты, чтобы устраивать открытые залы.

— О! Славный витязь! — обрадовался хмельной персиянец, поднимая золотой кубок. — Будь моим гостем. А где твой славный брат?

— Пришлось разделиться. — Иван плюхнулся напротив пухлого хозяина. — Я вот в Персиянию мотался. Тебе привет от визиря. От Хакима аль-Мутабора.

— Муталиба, — поправил благоговеющий от новости купец. — Что же ты молчишь? Рассказывай!

— Исмаила вашего тоже видел, — как бы походя продолжил Старшой. — Я его сына вылечил, а папаша, сволочь, маленькое пёрышко зажилил. Странный вы народец.

— Побойся небесного гнева, юноша! Великий шах, да не закончатся его дни на моём веку, самый щедрый человек вселенной! Поведай о молодом Бара-Аббасе!

Парень рассказал о своих успехах в Хусейнобаде, а когда жадное любопытство персиянца полностью удовлетворилось, задал свой вопрос:

— Давно пьёшь?

— Сегодня с утра. А так третий день. Кажется. — Торгаши-Керим акцентированным движением руки завладел кувшином и налил браги себе и дембелю. — Выпьем за далёкую родину.

Повод каждому пришёлся по душе, выпили. Старшой закусил терпкую жидкость рахат-лукумом, выдержал паузу, раздумывая над тем, что и сильный духом персиянец в конце концов сломался, и продолжил расспросы:

— А где твой помощник?

— Злокозненные дэвы утащили, я думаю, — хмуро проговорил купец. — Ночью исчез, постель в крови осталась. Я отчаянно испугался, веришь-нет? Иногда неведомое вторгается в мирное течение обыденной жизни, словно клинок дамасской стали, пронзающий кусок свежего сыра.

«Чёрт разберёт этих восточных хитрюг, — подумалось парню. — Намекает, что порешил учётчика, что ли? Типа проворовался или ещё почему-то...»

— Я, дражайший мой заступник и брат величайшего богатыря, самый несчастный человек в мире! — переключился на свои проблемы Торгаши-Керим. — Впору осыпать главу пеплом и уйти безвестным бродягой, но не могу, не могу покинуть узилище обречённых...

Толстяк поворочался, устраиваясь удобнее, а дембель представил эту грузную фигуру безвестным бродягой и улыбнулся.

— Не смейся, юноша. Видит бескрайнее небо, я старался. Мне отчего-то пришло на ум, что стоит лишь остановить местные торги — и древнее колдовство разрушится, Крупное Оптовище перестанет держать купцов. И что?

— Действительно, и что? — Иван закинул в рот несколько орешков.

— Когда вы с братом отбыли, я решил стать самым богатым, вернее, единственным богатым человеком на этом базаре. Я знаю премудрость торговли. Как видишь, успех мне сопутствовал. Теперь здесь всё моё. Совершенно всё, разумеешь ли ты?

Емельянов-старший аж подавился. Прокашлявшись, он хрипло спросил:

— Как такое возможно?

— В подлунном мире нет ничего невозможного, витязь, — изрёк персиянец грустную мудрость. — Покушай плова, не стесняйся. И вообще, давай выпьем.

Подняли тост за отсутствие невозможного. Дембель по-восточному руками принялся за плов.

— Заключив множество удачных сделок, я стал нанимать толковых, но проторговавшихся людей. Он работали на меня. Кто-то не снискал удачи, таких я увольнял. Иные достигали прекрасных высот, но всё скапливалось на моих складах. В то же время я стал отказываться от продаж тех товаров, которые имели большой спрос. Цены поднимались, тогда я получал большую прибыль. И вот я единственный торговец. Остальные потеряли свои богатства. Только проклятье не исчезло! Я не смог выйти за ворота.

Хлопнули за крушение надежд.

— Ты решил, что делать теперь? — Парню стало любопытно, как собирается поступить единственный богач Крупного Оптовища.

— Безусловно. Я умастил свои ноги елеем славы, добившись того, чего никто не смел достигнуть в этой деревне. Цель состояла в другом, но я не лишён тщеславия. Однако собратья по несчастью вверглись в тёмные настроения. Не для уязвления остальных я старался. Да и убьют ещё... Нельзя допустить непотребства. Потому-то я объявил, что завтра утром каждый получит поровну. Я отдаю заработанные сокровища. Не отговаривай меня, всё уже готово.

Поступок Торгаши-Керима заслуживал уважения. За то и выпили.

«А я неслабо накушался», — констатировал Иван и перешёл к делу. Если на трезвую голову он испытывал сомнения относительно изобретённого недавно плана, то сейчас дембель был готов свернуть горы.

— В общем, я знаю, как тебя освободить.

Персиянец насторожился:

— Не терзай моего сердца пустыми посулами, витязь!

— Да ладно, расслабься. — Подгулявший воронежец усмехнулся. — Дело верное. Я тут живой водичкой разжился. Смекаешь?

— Нет.

— Ну, ты тормоз, хоть и купил тут всех. Мы тебя убиваем, выносим и оживляем!

Торгаши-Керим захлопал округлившимися глазами:

— Не верю, что твоими устами говорит злонамеренность, но ты меня пугаешь.

— Да я сам себя в последнее время пугаю. — Старшой нахмурился, покопался в мешке, извлёк пузырёк с живой водой. — Вот она... Только ты прав, конечно, глупость я сморозил. Добровольно себя укокошить никто не пожелает.

— Почему же? Тут каждый об этом хоть раз, да задумался, — тихо промолвил купец. — Давай-ка за чудодейственную силу жизни.

Бражка закончилась, и персиянец крикнул слуге, чтобы тот принёс ещё. Вскоре собутыльники продолжили.

— Будем беседовать о благословенных краях, откуда мы родом, — постановил Торгаши-Керим.

Разговор продолжился до поздней ночи, Ивана сморил сон, когда плачущий купец декламировал сто первую касыду о прелестях персиянок и доблести персиянцев.

Под утро дембель проснулся по вполне естественному зову организма: сколько ни пей, а расстаться с жидкостью придётся. Сказав развалившемуся на спине купцу: «Я щаз», Старшой на заплетающихся ногах выбрел из дома.

Вернулся, посмотрел на хозяина мутным взором. Алые лампадки освещали одутловатое лицо. Что-то не понравилось парню в этом лице, и через мгновение стало ясно: синюшный цвет! Тут же бросилось в глаза отсутствие дыхания, ведь огромный арбуз живота вообще не двигался!

Мгновенно протрезвевший Иван таращился на мёртвого Торгаши-Керима и слушал похмельный шум в голове. Рядом с телом валялись кубок и перстень с открытым тайничком — изумруд, отодвинутый в сторону, говорил о многом.

— Ах ты, в сопло тебя... — выдохнул Старшой. — Я ж сам пожалел о своём дебильном плане, а ты...

Накинув на плечо мешок, дембель подступил к грузному купцу. Предстояло поднять и дотащить до ворот деревни огромного толстого мужика. Первая же попытка спровоцировала дичайшую головную боль, будто парню шило в висок воткнули. Одолев тошноту, он снова подступился к трупу. Посадил, затем в три приёма взвалил его на спину и, превозмогая боль, потащил Торгаши, как санитарка раненого.

Пошатывающийся и пыхтящий Иван не заметил ни спящих часовых, ни случайных ночных прохожих. Один из них узнал купца, похлопал парня по плечу:

— Ты его... того? Насмерть? Давно пора, братуха. Этот павлин всех унизил и разорил. Вот тебе деньжат, выпьешь.

В карман армейских штанов перекочевал небольшой кошель.

У ворот Старшой был готов лечь и умереть рядом с персиянцем: слишком тяжёл, да к тому же мягкий, как мешок. Через несколько шагов Иван свалился в пыль, слегка смоченную росой, и забылся на несколько секунд. «На фиг так напиваться? — казнил он себя, очнувшись. — Ещё чуть-чуть, и копыта откинул бы». Неистово колотилось сердце, дыхание прерывали судороги, голова буквально раскалывалась.

Постепенно дембель пришёл в подобие нормы, перекатил мертвеца на спину. Достал флакончик. Прошептал:

— А вдруг не сработает?

Гадать было бессмысленно. Он раздвинул дрожащими пальцами чёрные губы персиянца, накапал в рот воды.

Тело купца дёрнулось, будто по нему пропустили разряд тока. Торгаши-Керим жадно вдохнул и — ожил.

— Фурычит! — Ликующий Старшой слизнул капельку с горлышка пузырька и почувствовал стремительное выздоровление. — Отличненько, и головка не бо-бо, и персиянец очухался, и ещё полтора пузырька осталось.

— Где я? — жалобно простонал купец.

— На свободе с чистой совестью.

Парень помог Торгаши-Кериму встать.

— У, шайтанское село! — Персиянец погрозил пухлым кулаком Большому Оптовищу. — Но я же... Яд...

— Я же про живую воду не сочинял, — укоризненно произнёс Иван.

Над деревней-ярмаркой начинались утренние сумерки. Зачирикали птички, где-то в Оптовище горланили петухи.

Воронежец извлёк из кармана добровольно пожертвованные деньги. Неизвестный спонсор оказался щедрым — десять золотых на дороге не валяются.

— А как же мой караван? — пролепетал купец, осматривая халат и домашние туфли.

— Хочешь вернуться?

— Нет, что ты! — Толстяк даже отбежал подальше от ворот и обречённо остановился. — Но у меня нет ни копейки денег!

Старшой по-нашенски махнул и протянул мешочек персиянцу:

— На, держи.

— Спасибо, витязь! Воистину великое сердце следует за звездой щедрости! Но я не смею принять этот дар. Я обязательно отдам, не будь я Торгаши-Керим по прозвищу Честнейший!

— Ладно, будь здоров, Честнейший. Я тороплюсь, — сказал дембель и зашагал к лесу.

— А мне куда? — чуть ли не захныкал купец.

— Шут тебя знает. Будь осторожен. Кочевники с набегом явились. Вроде бы, у Тянитолкаева были. Так что не напорись.

— А ты?

— Ну, как сказал один мудрец из Кидая, я знаю пути долга.

— Когда же мы встретимся?

— Блин, я-то откуда знаю? — вскипел Иван. — Не свидимся, считай, что денежки подарены.

— Да будет твоя жизнь сладкой, а враги твои мёртвыми! Брату привет! — кричал вслед Торгаши-Керим.

Емельянов-старший зашёл в лес и позвал Вятку. Волк появился быстро, и гонка продолжилась.

Серая стрела пронеслась мимо Мозгвы и взяла курс на север. Несколько часов непрерывной скачки — и вот оно, лукоморье.

Побережье северного моря было не узнать. Тёмные волны вставали выше трёхэтажного дома, хлестали берег с неистовой силой. Пена кипела, смешиваясь с песком, мокрый холодный ветер наотмашь бил в лицо. Гигантского дуба не было — его утащило штормом. На месте дерева виднелся здоровенный пень. Неизвестным вандалам пришлось потрудиться, ведь ширина пня внушала уважение. Золотой цепи не обнаружилось. Дело выглядело как грабеж.

Спешившись, Иван растерянно глядел на поруганное место. Оборотень фыркнул, прочищая нос:

— Кошка сдохла, не иначе.

Старшой побежал между огромными желудями к пню. Возле полукруглой тропинки, которую протоптал Баюн, чернела бесформенная куча. Теперь и дембель почувствовал специфический запашок.

Да, это был кот. Чёрный. Белая полоска под носом. Шерсть клоками, отвратительная рана в груди. Иван достал пузырёк с остатками живой воды и задумался, куда лить.

Наконец, решился и капнул в рану, остальное вылил в приоткрытый зубастый рот.

Отверстие в груди мигом затянулось, шерсть вздыбилась, обретя блеск, Баюн задышал глубоко и шумно, как меха гармони.

— Во, блин, кот Баян, — прокомментировал парень.

Зверь подскочил на лапы, выгнулся, зашипел, словно классическая разозлённая мурка.

— Ас-с-спиды!!!

— Но-но, спокойно, Котовский! — Старшой попятился. — Что тут случилось?

Баюн пришёл в себя, дико заозирался, утихомирился. Потом ощутил отсутствие цепи на шее, оглянулся на дуб и безутешно взвыл, упав на брюхо и царапая когтищами сырую землю.

— Да что стряслось-то? — повторил вопрос дембель.

— Они уничтожили Мировое Древо! — жалобно промяукал кот.

— Был я у твоего Древа неделю назад. Оно же в Потусторони растёт.

— Что бы ты понимал! — убивался Баюн. — Мой дуб был здешним воплощением жизненной силы... Эх, пропадай теперь Явь... Жизненные соки утекут, разумеешь ли ты это, богатырь тупоголовый?

Мозги Ивана зашевелились, закрутились шестерёночки, и парень твёрдо сказал:

— Так, отставить истерику, чучело мохнатое. Меня к тебе прислал Карачун. Значит, старый колдун знает, что здесь стряслась беда. Я тебя оживил? Оживил. Теперь думай, на кой это Карачуну.

— Ну, не ведаю, — прохныкал кот. — Дуб, он нужен, а я?..

— Ты тут что делал?

— Охранял.

— Да-с, успешненько, как я погляжу, — пробормотал Старшой.

— А от тебя псиной несёт, я ж молчу, — огрызнулся Баюн.

— Кто хоть тебя ухайдакал?

— Лиходеи какие-то. На головах мешки или кули. — Он непроизвольно выпустил когти.

— Холщовые коты, стало быть.

— Охолощённые, — процедил сквозь зубы чёрный зверь и направился к пню.

Воронежец не мешал.

Кот потёрся о кору, заскочил наверх. Тщательно по-кошачьи брезгливо обнюхал срез. Спрыгнул, явно довольный результатами:

— Не боись, Иван, Мировое Древо не погибнет. Чую кошачьим нюхом, старик Карачун не даст этому миру умереть.

Старшой пожал плечами:

— Не знаю, чего ты там вынюхал, а мне кажется, он просто сидит в своём Торчке и ни хрена не делает, только командует, блин.

***

Вещий старец Карачун занимался многими делами. Например, ухаживал за лежащим без сознания воином Зарубой, раненом в страшной битве со слугами Злодия Худича.

Заруба Лютозар был человеком с тёмным прошлым, более того, он являлся главным и страшнейшим преступником ныне разорённого Тянитолкаева. Однако поход с близнецами Емельяновыми изменил цели Зарубы. Бандит, в совершенстве владевший восточным искусством убивать, сражался на стороне защитников Торчка-на-Дыму. Расплата была тяжкой: сознание Лютозара блуждало в тёмных лабиринтах, а тело не умерло. Карачун терпеливо поддерживал его жизнь, надеясь, что в один прекрасный день воин очнётся.

И такой день наступил.

При Зарубе постоянно сидела ловкая мышь Гамаюн — большая любительница поточить лясы. Потому-то братья-дембеля её с собой и не взяли. Коматозный Лютозар, естественно, не возражал против её словоохотливости, Гамаюн вволю трепалась да бренчала на маленьких гусельках, горланя песенки. А почему бы не поработать сиделкой, если вещий старец кормит отборным зерном?

Как-то после обеда Карачун работал в саду и вдруг услышал радостный писк бегущей к нему мыши:

— Очнулся! Воспрял! Очувствовался! Пришёл в себя! Опомнился! Возродился! Ожил! Возвернулся в сознание! Очухался! Оклемался! Выкарабкался!

— Нишкни, верещун! — строго прикрикнул старец. — Сказывай толком.

— Заруба глаза открыл, вежды разомкнул, оченьки отворил! Слово молвил, реченьки повёл, заговорил, в конце концов! — Мышь схватила передней лапкой полу Карачуновой хламиды и нетерпеливо потянула, мол, айда.

Колдун поспешил к больному. Лютозар и верно ожил. Он даже успел сползти с кровати, но на большее сил уже не хватило.

— Куда ты! — беззлобно сказал ведун.

Он поднял почти невесомого исхудавшего мужика, уложил обратно в постель.

— Не суетись, всему своё время. Нынче начну отварчики тебе давать, через день-другой бегать будешь. Не бегать, так ходить. Сейчас тебе допреже всего пить надобно.

— Долго я?.. — просипел Заруба.

— Чуть меньше месяца. Но за это времечко многое, конечно, пропустил. Друзья твои, Егорий да Иван, сейчас по миру мечутся, один против кочевников сражается, второй и вовсе делами Злодия занят. Ну, то есть, подчищает его непотребствия. Тихо-тихо, ты всё одно опоздал. Но ты себя ещё покажешь, не смей сумлеваться. Пока вот мне поможешь. Я тут город в порядок приводил, чёрные полосы с лица Торчка-на-Дыму убирал. Помнишь, их ещё Злодиев раб Пьер де Монокль огнём начертал?

Лютозар моргнул, дескать, помню. Карачун присел на край кровати.

— Нелегко было. А теперь, веришь ли, деревце ращу. Но не простое, мировое. Дубок. А его разве так просто дадут пестовать? Неусыпный призор требуется. То тля наползёт, то червь корешки точить начинает, или вон, галки дурные чуть не поломали надысь. Чует погань чёрная, что не дадут ей лёгкой поживы. Скорей бы Ваня сюда прибыл с водичкой... Что, спишь уже? Ну, спи, поправляйся... А ты, пискунья, не вздумай мне бойца будить.

***

В отличие от задольского Ларца Отрезань не была защищена от огня. Да и когда бы горожанам позаботиться о капитальных оборонительных сооружениях, если их палили раз в несколько лет? Большинство отрезанцев успели уйти в леса, угнав скотину. Ценности тоже были увезены, так что мангало-тартарам осталось не так много.

Старательный и безжалостный темник Консер-батор велел сразу же поджечь стены города, сражение было отчаянным, но коротким. Завладев Отрезанью почти без потерь, Консер-батор дал войску отдых и повёл его к Мозгве.

Правда, седому кряжистому полководцу пришлось туго: дорога была разбитой и слякотной. Так жара, устроенная Злодием Худичем, спровоцировала трудности орде, которую он же и подтолкнул к разорительному походу.

Погода же оставалась прежней: низкие тучи, влажный воздух, затяжные мелкие дожди, иногда превращающиеся в мельчайшую морось. Кочевники замучились тащить по извилистому тракту осадные орудия. Кони то и дело оскальзывались, и Консер-батор велел идти пешком. Мокрых, по уши в грязи степняков подгоняла вперёд лишь железная дисциплина, держащаяся на страхе. Тумен разбит на тысячи, тысячи на сотни, сотни на десятки. Сбежит один воин — казнят девять оставшихся. Сбежит десятка — вырежут сотню. Но такого никогда не случалось. Каждый следил за своими товарищами по оружию. Все понимали, что, сбегая, обрекают на смерть тех, с кем вчера делил еду и славу. Тандыр-хан любил повторять по этому поводу, что самое сильное правительство — это то, частью которого ощущает себя каждый. Жесточайшая круговая порука цементировала войско, как ничто иное. Ни нажива, ни какая-то идея не способны удержать участников набега вместе. Столь же чётко делилась добыча. Сначала посылка в родной улус, хану, потом каждый получает своё. Знай своё место, будь верным и стяжаешь богатство, но чуть позже, чем командиры.

Только не до добычи сейчас тумену Консер-батора. Хитрая Отрезань почти ничего не оставила, а впереди — лишь заболоченная дорога и призрачная возможность поделить славу в Мозгве с основными силами Тандыр-хана.

Беглецов в армии темника не было, зато сдавшихся, переставших бороться с негостеприимной эрэфийской дорогой набралось десятка два. Их милосердно умертвили командиры. Лошадей распределили между самыми сильными и отличившимися бойцами.

Консер-батор не сомневался: в итоге он будет лучшим воеводой, нежели молодой выскочка Уминай. Просто сейчас полоса его неудач. Долгая и чавкающая.

Глава шестая, в коей Иван сражается за радио, а князь Юрий за нравственность дочери и за Мозгву

Беспечных лохов стан сонливый Тревожит меткой острогой...

Ф.Н. Глинка

Хотя Иван прибыл к лукоморью в полдень, ему пришлось задержаться в компании расстроенного и подавленного Баюна на весь день. Затем кот наконец-то взял себя в лапы и принял решение: коль скоро Карачун хотел его оживления, значит надо двигать к старцу.

Емельянов-старший распрощался с чёрным сказителем и певцом. Тот потопал на юг, а дембель вернулся к Вятке. Переночевали в лесу, а наутро волк понёс задольского князя в Дверь. Настало время вернуть радиоприёмник.

«Ох, и редкостный же я кретин, — бранил себя парень, прижимаясь к холке быстрого оборотня. — Отдал Торгаши-Кериму все бабки, у самого пара золотых. А ростовщику должен десять монет.

Придя к четырёхэтажным хоромам Мухаила, Иван остановился у здоровенной дубовой двери. Здесь, как и в прошлый раз, его встретил млеющий от безделья Дубыня.

— Куды?

— А ты совсем не меняешься, — заметил Старшой. — Всё тот же поросячий цвет похмельных глаз.

— Чи-и-иво? — Стражник встал во весь немаленький рост, сжал пудовые кулачищи.

— Тпру, залётный. Зови Мухаила.

— На кой?

— Заклад вернуть.

— Все токмо возвращать. Хоть бы кто взять, — проворчал охранник. — Нету его, у князя.

— Надолго? — обеспокоился дембель.

— А то он мне отчитывается. Князь ему должен, вот он и ходит раз в седмицу напоминать. Иной раз допоздна сидят. Так напоминаются за княжий счёт, хозяин аж песни поёт.

— Давай, я его подожду.

— Жди, мне-то что с того.

Иван сделал шаг к двери.

— Куды? — всполошился Дубыня.

— Ждать.

— Нет, мил человек, ждать жди, а в дом не ходи.

Старшой разозлился:

— А ты не пожалеешь, когда от хозяина влетит?

— Мне влетит, только если что-то пропадёт, — безразлично проговорил стражник.

«Нет, с этого чурбана взятки гладки, — решил дембель. — Потопчусь тут».

Пооколачивавшись возле Гадцева дома с полчаса, парень отправился на постоялый двор. Там и пища была, и ночлег на случай, если встреча с ростовщиком отложится на вечер.

Отобедал, прогулялся до хором Мухаила. Хозяина всё не было. Тогда Иван затеял навестить отшельника Космогония, но потом передумал и отправился на главную площадь Двери. Для этого было достаточно обойти дом ростовщика, хотя парень не ждал особо интересной программы.

С самого начала Старшой заметил изменения в настроениях дверян. В отличие от прошлого раза сегодня не было зазывал-рекламщиков, люди ходили хмурые, все делали вид, что торопятся или слишком заняты, но ощущение тревоги скрыть не удавалось. Наверное, вести о набеге мангало-тартар заставляли горожан думать о будущем. Погода тоже не предвещала солнышка. Было по-прежнему тепло, и ветер дул с юго-востока, но сплошная облачная пелена навевала мысли о полнейшем беспросвете.

Тем не менее, на площади оказалось людно. Здесь велась какая-никакая торговлишка — столь же куцая, сколь куце смотрелась сама Дверь, которую Иван окрестил двухэтажной деревней. Меж рядов тихих торговок всякой снедью хаживали расписными красавцами лотошники-щепетильники. Дембелю вспомнилась встреча с одним плутом, срезавшим кошель у купца в Мозгве.

Были здесь и нищие. Семеро калеченных сидели в сторонке и просили подаяние. С ними рядом стояла женщина с грудным ребёнком на руках. Видимо, беженка из Тянитолкаева или вдова. Похлопав себя по бедру, Иван понял: не до благотворительности.

У обшарпанной стены княжьего городища, хотя городища как такового тут не было, просто дворик, стоял помост, на котором на потеху столпившейся публике кривлялся долговязый шут. Старшой подобрался ближе.

Скоморох разыгрывал представление, нацепив на обе руки по тряпочной кукле. Правая изображала девушку с косой, сплетённой изо льна, да малюсенькой корзинкой, левая обозначала волка в кике — женском головном уборе.

— Бабушка, а почему ты не отбрасываешь тени? — пищал лицедей за девушку.

Волк подбирался к вопрошающей красавице, а шут пробасил:

— Это потому что я давно отбросила копыта!!!

Толпа ахнула.

— Вот такие гнилые басни ходят в далёкой Парижуе, люд честной! — Скоморох спрятал руки за спину. — Коли не понравилось, то не стой, не ной. Коли люба сказочка, подай четвертной!

Длинный и с виду нескладный артист с гротескным красным носом и намазанным на щеках румянцем сделал сальто назад, прошёлся по помосту колесом и бухнулся на «шпагат». Зрители захлопали, заулюлюкали. К ногам ловкача полетели монетки.

«Кажется, я с ним встречался, — подумал Иван. — На пиру. Он и ещё один, коренастый. Нафаня и этот... Как же его?.. Сивояр!»

Отличная память — повод для гордости, только практической пользы имя скомороха не принесло. Сивояр, и ладно. Тем более, шут собрал выручку и испарился.

Пошатавшись без дела ещё час, дембель вернулся к резиденции Мухаила. В хитрой голове воронежца возник наглый план возврата приёмника.

Дубыня всё так же дремал на завалинке. Даже позы не сменил.

— Ну, явился? — гаркнул Старшой, подкравшись к млеющему бугаю.

— А? Что? Нет! Да! Нет! — затараторил спросонья Дубыня.

— Чего ты брешешь, остолоп! — раздался голос сверху.

Как и в день знакомства, ростовщик выглянул из окна второго этажа. Иван помахал плешивому Мухаилу:

— Привет, процентщик!

— Не злословь! — замахал тонкой ладонью Гадцев сын, считавший любое незнакомое слово страшным ругательством волшебного свойства. — Проходи, э... князь дорогой! Ну и денёк нынче, сплошные князья... А ты, буйвол ненасытный, не спи в карауле. Ты мне тут всю еду сожрал, питьё выдул и воздух выдышал!

Мальчишка провёл парня по узкому коридору и крутой лестнице. Приём состоялся в том же роскошном кабинете, где один только диван тянул на произведение мебельных искусств. Щетинистые обвислые щёки Мухаила тряслись, когда он пожимал руку Старшого. Дембель уселся на диван и украдкой вытер пот, доставшийся ему с ладони ростовщика.

— Тебе понадобился дополнительный заём? — вкрадчиво спросил Гадцев сын.

— Хм, наоборот. Я бы хотел вернуть себе вещицу.

— Заклад?! — удивился Мухаил. — Вот уж не думал, не гадал, что ты так скоро расплатишься.

— Князь я или кто? — сыграл надменность Иван.

Ссутулившийся ростовщик стал похож на горбуна-гнома, который не хочет делиться сокровищами своих пещер. Руки, сложенные перед грудью в некое подобие крылышек курочки-гриль, беспрерывно трепетали. Мухаил готовился считать прибыль и в то же время кумекал, как бы обставить дело так, чтобы бесценная вещица не из Яви осталась в его распоряжении.

— Все ли денежки при тебе, княже? — проблеял процентщик. — Ты только не подумай, что я-де не верю, так ведь у вас товар, у нас...

— Делу время, Гадцев, — грубо оборвал Старшой, не скрывая антипатии к Мухаилу. — Ситуация критическая, и если ты подвергнешь затяжке наш коммерческий форум, то я применю адекватные санкции! Сиюмоментно!

Мигом потеряв лицемерную улыбочку, ростовщик впал в страшное оцепенение:

— Адек... ватные?.. Са-санкции?..

— Сиюмоментно, — мрачно повторил дембель.

Мухаил не понял ни слова, но ледяная убедительность и стальной взгляд задольского князя обезоруживали. По разумению Гадцева сына, за одну реплику Иван умудрился наслать на бедную плешивую голову процентщика не менее семи адских бедствий. Мир катился к краю пропасти, на дне которой ждали острые колья и ядовитые змеи. Это был полный конец.

— Тащи сюда радиоприёмник, шкура! — рыкнул Старшой, подражая хрипам Владимира Высоцкого. — Транзистор, эф-эм-ресивер, электроприбор!

Последнее заклинание полностью сломило скупердяйский дух ростовщика, и он поспешил в подвал.

— Вот так, — удовлетворённо протянул дембель, оставшись в одиночестве.

Через минуту по лестнице затопали башмаки Мухаила. Запинающийся процентщик нёс многострадальный «Альпинист».

— Извольте...

— Врубай! — гаркнул парень.

— Ш-ш-што? — судорожно выдохнул Гадцев сын.

— Включай! Ручку крути, якорь тебе в сопло! Вон ту, круглую.

Ростовщик принялся трогать дрожащими пальцами ручку настройки. Чуть не выронил прибор от волнения. Радио, естественно, молчало.

— Ничего не понимаю. — На глазёнки Мухаила навернулись слёзки.

— Опаньки! — плотоядно ухмыльнулся Иван. — А вот это дело пахнет дефектом и, соответственно, рекламацией.

— Молю тебя всеми богами, перестань изрекать слова силы, княже. — Гроза всех заёмщиков пал на колени, протягивая пластмассовую коробочку дембелю.

Старшому сделалось неловко, мол, не перегнул ли я.

— Чего ты мне его суёшь? — понизил он голос до проникновенного. — Ты хоть понимаешь, чучело средневековое, что теперь не будет ни амплитудной, ни частотной модуляции?

— Понимаю... То есть, нет, — промямлил уничтоженный по всем статьям процентщик.

— То-то и оно. — Взяв «Альпинист», парень пошёл к выходу.

Мухаил робко крикнул вслед:

— А деньги?

— Во, точно! — Иван хлопнул себя по лбу. — Штрафные санкции! Сколько у тебя в карманах?

— Десять золотых, только...

— Давай сюда.

Вернувшись к ростовщику, Емельянов-старший отобрал у него мешочек, припасённый в глубоком кармане восточного халата.

— Впредь не обдирай нуждающихся, иначе что?

— Са-санкции?

— Молодец, сам всё отлично знаешь.

Несмотря на полную победу, дембель чувствовал себя, будто в канализации искупался. Из дома Гадцева сына он проследовал обратно на площадь, подошёл к семерым нищим и каждому дал по монете. Женщине с грудничком оставил три. Так легендарный жадина Мухаил стал благотворителем.

Иван, скомкано ответив на благодарности нищих, поспешил прочь. Вечерело, площадь почти опустела, и парень остановился возле помоста, желая проверить работоспособность радио. Вдруг он был так убедителен, что «Альпинист» отказал?

Накрыв клеммы пальцами, Старшой услышал знакомые трески-всхлипы и поймал новостную передачу. Бодрый мужичок докладывал скороговоркой привычный бред, прерываемый тревожными музыкальными акцентами:

Мальчик, игравший с ножницами, случайно принял иудаизм.

Мозгвичи, боящиеся собак, учредили первый в стране клуб служебного собакофобства.

Мангальский мастер горлового пения ошибочно попал в книгу рекордов Гиннеса как обладатель самой длительной отрыжки.

Участились кражи чего угодно и где угодно. Будьте бдительны, ничего не оставляйте без присмотра, всё прячьте и везде будьте осторожны.

— Глупость какая-то, — буркнул Старшой, разорвав контакт, сунул приёмник под мышку и отправился на постоялый двор.

Однако не так всё оказалось глупо, как думал парень. Он не заметил, что за ним пристально наблюдал некто долговязый с коробом на шее. Стоило воронежцу пойти с площади, и щепетильник оставил свой товарец коллеге, а сам заспешил следом за Иваном.

Через квартал от княжьего терема длинный приблизился к расслабившемуся дембелю вплотную.

На углу он схватил говорящую диковину, вырвал её и припустил в переулок.

— Ах ты!.. — воскликнул Старшой, бросаясь в погоню за грабителем. — Стой, гнида! Убью!

Бежалось отвратительно. Во-первых, мешал меч, стучащий по бедру. Парень взял его в руку. Во-вторых, в подворотнях, через которые неслись вор и преследователь, было грязно и мусорно — того и гляди, переломаешь ноги. В-третьих, похититель радио оказался ловкачом и скороходом.

Тем не менее, Иван не отставал и даже сокращал расстояние. Кроме того, он узнал грабителя. Это был скоморох.

— Сивояр! — крикнул дембель. — Я ведь тебя из-под земли достану!

Услышав своё имя, лиходей запнулся и потерял ещё несколько драгоценных мгновений. Погоня продолжилась во дворах каких-то безлюдных трущоб. Полуразрушенные домишки свисали над бегунами. То и дело приходилось перепрыгивать через завалы гнилых досок. Здесь царили запахи прения и сырости.

Старшой чувствовал: упускать радио нельзя, ведь Карачун неспроста велел иметь его при себе. Чем быстрее кончится свистопляска с исполнением заданий старца, тем быстрее братья Емельяновы окажутся дома. Эти соображения придали Ивану второе дыхание, и он практически настиг скомороха-щепетильника, которому в условиях завалов длинные ноги только мешали.

Похититель заскочил в какой-то ветхий дом. Дембель без раздумий метнулся за ним. Пробежав по коридору, долговязый свернул в боковую комнату, запнулся и растянулся с диким грохотом.

Запыхавшийся Старшой склонился над вором, валяющимся на куче поломанных деревяшек и какой-то сомнительной ветоши. К счастью, приёмник остался цел — грабителя развернуло при падении.

— Ну, Сивояр... — Иван держался за покосившийся дверной косяк. — Что же ты, сволочь, не у тех крадёшь?

Обнажив меч, дембель приставил его остриё к вздымающейся груди скомороха.

— Но-но, я самого Зарубы Лютозара человек, — попробовал наглеть вор.

— Заруба далеко, — криво усмехнулся парень, слегка прокалывая одежду и кожу Сивояра.

— Я... Я не виноват! — тонко взвизгнул он. — И на старуху бывает проруха, я понимаю. Но без вины виноватого не казни, прояви милосердие, витязь. Я тебя помню! И брата твоего. Мы с ним вместе из Тянитолкаева ехали, славный масыга.

— Кто?!

— Ну, человек хороший. А диковину твою мне пришлось прихватить из-за Нафани. Он, злодей окаянный, нас всех с ума свёл, запугал, аки пащенков беспорточных! — Глаза обзетильника буквально лучились правдой, но Старшой актёришке не верил. — Он и холщовую банду замастырил!

— Котов, что ли? — уточнил дембель.

— Их самых! Было от него толку, как от козла молока, но вдруг вошёл во вредную мудрость, сколотили мы с братвой ватагу, а потом за нами много кто повторил. Слава пошла, будто нас много и везде успеваем. Народ под Мозгвой вообще запугали.

— Ну-ну, продолжай своё чистосердечное признание. — Старшой промотивировал Сивояра лёгким уколом меча.

— Ай! — пискнул скоморох, коробейник и по совместительству участник банды. — Я всё расскажу! Нафане мало грабежа, ему и не для наживы вовсе, как оказалось! Он хотел людей в отчаянье ввергнуть. Я тебе больше поведаю. Нафаня, он... Ну, будто бы ему кто волю свою сообщает. Я тогда убёг от него и сообщников, да только на днях снова тут свиделись. С великого дела, говорит, вернулись.

— С какого дела?

Сивояр сглотнул, уставившись поверх плеча Ивана.

— Ну, он у меня за спиной, — устало промолвил дембель. — Я сейчас обернусь, ты вмажешь мне между ног, и понеслась махаловка, так?

— Так, — прошептал зло улыбающийся щепетильник. — Только он и правда сзади.

Старшой никак не успел среагировать на последнее откровение Сивояра.

На голову парня обрушилось что-то тяжёлое, и он плюхнулся без сознания рядом с долговязым.

***

Тучи сгустились над строптивым Мозговским княжеством. Сначала занедужил Юрий Близорукий, потом по сёлам волной прошёл небывалый падёж скота. В народе судачили, дескать, завелась в округе бешеная кикимора, она коровок-лошадок и попортила. Только кто ж эти слухи проверит? Кикиморы ведь невидимые.

А в день, когда волхвы пришли к Юрию и сказали, что пал славный град Тянитолкаев, на самой высокой башне княжьего городища зажёгся странный огонь. Горело алым, а в серёдке чернела огромной чечевицей тьма. Красный глаз зыркал в разные стороны, рычал утробно, пробуждая в людях странные желания и неприличные мысли. Так продолжалось ровно сутки. Потом жуткий пламень потускнел и погас, оставив после себя клуб чёрного дыма и крик, услышанный всеми мозгвичами:

— Должок за тобой!

Некоторым причудилась в дымовой туче сухая рука, грозящая когтистым пальчиком.

Волхвы взывали к богам, но в небесной канцелярии было занято. Верховный жрец Перуна, здоровый мужик Ставр, плакал пуще дитяти, ибо во сне ему якобы явился сиятельный громовержец и предрёк страшную гибель Мозгве, Эрэфии и, чтобы никому не было обидно, всему свету.

Как сказал бы Егор Емельянов, отрыв башки.

Но пуще всех знамений напугало князя полное отсутствие в Мозгве иноземных купцов. Сбежали все — от хитрых восточных гостей с их бесконечными диковинами до суровых кочевряжских торговцев, сбывающих награбленное в морских походах. Это уже было приговором.

Юрий Близорукий расхаживал вокруг трона, потрясая листом бумаги и яростно загибая пальцы свободной руки. Испытанное средство от гнева не помогало — князь явно сбивался со счёта, и это ещё больше его распаляло.

— Блудливая кошка! — возопил властитель Мозгвы. — Что это за грамотка, я тебя спрашиваю!

Краснощёкая Рогнеда стояла, потупив взор. Пальцы нервно теребили каштановую косищу. Князь плюхнулся на трон и принялся в десятый раз перечитывать написанное на листе:

— «Я сымаю с тебя, краса моя и ненагляда, сарафан, целуя тя в червлёныя губки и обымая крепкимя объятьями. Потом расплетаю косу... — Тут княжна резко, как бы пряча с глаз отца, откинула её за спину. — Неспешно, одну за другой, высвобождаю ленты, потом мои руки опускаются ниже...» Тьфу, срамота!

Юрий отбросил бумажку, словно нечто отвратительное, например, свежераздавленную жабу.

Стоявший в стороне советник Розглузд деликатно прокашлялся, выступил из полумрака на свет.

— Княже, не убивайся понапрасну. Сие есть разновидность подмётных писем, кои пришли к нам с гнилого Заката. Такими грамотками обмениваются молодые люди, то бишь молодой человек и девушка, дабы возжечь запретный огонь желания. Забава сия не носит большого вреда и называется прелюбодействием по переписке. Понарошку, стало быть.

— Ты мне брось поганку мою выгораживать! — Близорукий саданул кулаком о подлокотник трона. — Сегодня понарошку, а завтра в подоле крошка! И ведь, аспид, не подписывается... Кто таков?

Рогнеда дёрнула плечиками, мол, не выдам.

— В подвале запру, — пригрозил отец. — Нет, в Кощеевой усыпальнице оставлю!

Княжна молчала. Советник приблизился к князю, поднял лист. Проговорил тихо:

— Дозволь, я этим сам займусь, князь-опора. Подсыла вычислю, он признается, чьё писмецо. А дочь не заставляй дружка выдавать. Мало чести в предательстве.

— Она, змеюка, меня предала! Совесть презрела! — Юрий спрятал лицо в пухлых руках.

— Нынче об ином печалиться надобно, — с мягкой настойчивостью промолвил Розглузд. — Враг идёт. Мозгва нуждается в твоём крепком руководстве. Забудь пока об этой неурядице.

Княжна наградила седовласого советника взглядом, полным благодарности. Близорукий снял соболью шапку-блин, утёр с лысины пот. Водрузил убор на место, погрозил дочери пальцем:

— Изыдь в светлицу. Оттудова носа не высовывать, записок не передавать и не принимать, без мамок-нянек не сидеть. А ты, мудрец, найди охальника. Я ему сыму сарафан, я ему покажу, как руки ниже опускать, — голос князя стих до неразборчивого бормотания.

Девушка убежала к себе, чтобы броситься на подушку и как следует проплакаться. Государственные мужи вернулись к важным делам.

— Да, да, — закивал князь. — О первостепенном давай... Нет, ну какова бестия?! В такое тёмное время... Дитя нерадивое! Всё, всё.

— Бегут мимо нас и из разорённого Тянитолкаева, и из сожжённой Отрезани. Сегодня прибыли к тебе остатки дружины тянитолкаевской во главе с богатырём Егорием.

— С каким ещё Егорием?

Розглузд видел, что Юрий отлично понял, о ком речь. Недоразумение с головой Лиха подпортило князю немало нервов.

— Около четырёх тысяч легендоградцев, — продолжил доклад советник. — Хорошая помощь нам будет, княже.

— И чёрт дёрнул Тандыр-хана сюда припереться! — воскликнул Близорукий, не подозревая, насколько буквально следует понимать это выражение.

Грудь обручем сдавила ноющая боль. Она не отпускала главного мозгвича несколько дней кряду. Стоило заволноваться чуть сильней обычного, и она усиливалась. «Сведёт меня в могилу Рогнеда, — посетовал мысленно князь. — А тут ещё кочевник близится. И знамения тяжкие, безысходные... И летописи, мудрость вековая да свидетельства деяний наших славных предков погорели. Что же деется? И почему — я? Почему именно на меня это всё навалилось?»

— Юрий. — Розглузд положил руку на его плечо. — Тебе нехорошо?

Близорукий сухо рассмеялся:

— Нет, мне просто великолепно! Я болею, друг мой...

Распахнулась дверь, и в залу вихрем внёсся воевода Бранибор.

— От Отрезани двигается тьма ворога. Это к неполным двум, которые идут из Тянитолкаева.

— А у нас что есть? — слабым голосом спросил князь, откинувшись на спинку трона.

— Полторы тьмы. Ежели с легендоградцами. — Седовласый воевода поправил ворот рубахи, торчащей из-под кольчуги. — Прими их начальника.

Юрий махнул: давай.

— Егорий! — позвал Бранибор.

Вошёл Емельянов-младший. Голова и кисти рук в пропитанных кровью повязках, сам бодрый и готовый к бою.

— Как же это тебе тело не искромсали? — спросил властелин Мозгвы вместо приветствия.

— Меня форма бережёт, — ответил ефрейтор. — Вон, только башку и кисти смогли достать, черти. Что, князь, дадим отпор басурманам? Ты, говорят, Тянитолкаеву помочь отказался. Теперь сам принимай помощь.

Метко попал пришлый богатырь — грудь, где полевее, заныла ещё сильней, и Юрий, как ни хотелось отринуть руку дружбы, протягиваемую, считай, легендоградской малолетней княгиней, вяло сказал:

— Благодарю от лица всех мозгвичей за братское или сестринское, уж и не знаю, спомошествие. Окажем последний бой супостату. Думаю, за МОТом.

— Конечно, — подхватил Розглузд. — Надо выбрать место подальше от города.

— С нашими-то стенами, — невесело хмыкнул Бранибор, имея в виду их полное отсутствие.

***

Навскидку можно вспомнить три значения слова «лох». Во-первых, знакомое нам просторечное обозначение недалёкого человека, потенциальной жертвы мошенников. Во-вторых, на севере рыбаки промышляли лоха, о чём сохранились упоминания даже в поэзии. В-третьих, мало кто знает, что существует дерево с таким трёхбуквенным именем. Большое такое, узколистное, раскидистое.

Очнувшийся на неровном земляном полу Иван Емельянов, естественно, не чувствовал себя ни рыбой, ни деревом. Но первое слово, которое он услышал, было именно «лох». А попало оно в уши парня из обрывка разговора разбойников Нафани и Сивояра:

— Надо было чётче работать, а ты опять устроил переполох!

— Кто лох? Я лох?! — гундел долговязый. — Вот тебе странная штуковина не из нашего мира, и вот тебе богатырь. Один, промежду прочим, из двоих, кто сейчас самый известный в Эрэфии. А этот, — Иван почувствовал тычок в рёбра, — ещё и князем заделался, как я на ярманке нонче слышал.

— Ботай на кантюжном, — велел главарь. — Вдруг он откемарился.

— Зеть, масыги, какая манатка[1], — подал голос кто-то из подельников известной Старшому парочки. — Небось юсов отслюнявят, масья не горюй! И шерсно затейное, я такого отродясь не трогал.

— Ты хирги-то[2] прими, всё потом, — скомандовал Нафаня.

— А чего ты, чего ты? — взвился голос бандита. — Ради масыг стараюся!

— Ишь, закурыщал ворыхан[3], — тихо проговорил Сивояр, и бандиты заржали.

Старшой почти ничего не понял из интеллектуальной беседы грабителей. Более того, парень всерьёз заопасался: а не приключилось ли с ним недуга наподобие того, как Егор стал путать слоги в словах. Ведь от удара по голове мозгам лучше не становится.

Распахнув глаза, Иван застонал от боли в затылке.

— Вот, что я говорил? Очухался! — обрадовался главарь.

— Отхандырился дулец, — прокомментировал раскосый висельник, тот, что минуту назад заинтересовался армейским кителем.

— Да, отгулялся, — кивнул Нафаня, а дембель тем временем оценил количество врагов.

Получилось семеро. Сивояр всё ещё тискал в руках приёмник. Прикинув шансы на спасение, воронежец пришёл к неутешительным выводам. А не скрывающий злобного ликования начальник бандитов приготовился выступить перед пленным с речью:

— Слушай сюда, витязь. Я знаю, кто ты. И собираюсь тебя кокнуть. И не просто так, а из высшей мести. Из самой чистой — божеской. Это я дубок ваш спилил. И котяру со свету сжил тоже я. И знаешь почему?

— Потому что ты идиот, — предположил Старшой, в котором стремительно закипал ни с чем не сопоставимый по силе гнев.

Нафаня не знал слова «идиот» и вообще не обратил внимания на ответ пленника. Главного холщового кота разбирало желание той самой исповеди, на которые так падки мерзавцы, собирающиеся умертвить жертву.

— Я предстаю пред моим Учителем. Он жесток, он очень жесток. Ты умрёшь быстро, я не искушён в муках. Хотел бы я, чтобы тобой занялся лично Учитель, но ему некогда. Он открыл мне свои тайны. Скоро вам всем очень непоздоровится. Вы умрёте. Все. А я и такие, как я, останемся у трона нашего Учителя. Он уже отворяет двери в Явь. Тук-тук-тук!

Бешенство Ивана достигло высшей точки, но он всеми силами сдерживал желание заорать на одержимого лиходея. Зато ожил радиоприёмник в руках Сивояра. Тот аж выронил его при первых щелчках и свисте. Но ничего, «Альпинист» не разбился. Хрустнуло, запищало фантастическими космическими помехами, и официозный баритон авторитетно заявил:

— Слушайте передачу «Хищный оскал милосердия». Начало шестого сигнала соответствует концу мерзавцев вашего региона.

Возникла пауза, а потом трущобы заполнил истошный женский визг. Он был сверхгромким, очень высоким и попросту ужасным. Этот звук первобытного ужаса заполнял собой всё: воздух, ветхие стены, тела бандитов. Холщовые коты схватились за уши, падая на колени, и тоже завопили, но их голосов не было слышно из-за трансляции волшебного радио.

Иван слышал визг, но он странным образом приглушался, будто дембель попал в невидимую звукоизолированную комнатку. Оставалось лишь наблюдать за муками разбойников. Из их ушей и носов текла кровь. Кто-то валялся на захламлённом полу и царапал лицо, кто-то, как Сивояр, отключился в первые секунды адской передачи. Нафаня силился подняться, не обращая внимания на шок, и дотянуться, раздавить ненавистный приёмник.

Дамочка прокричала, как и было обещано, шесть раз. После последнего сигнала не шевелился даже бесноватый Нафаня.

— Готов, — констатировал дембель, и его голос потонул в давящей на барабанные перепонки тишине.

Парень поднял радио, расстегнул испачканный грязью и кровью китель и бережно засунул «Альпинист» за пазуху.

— Ничего так музычку послушали, — прошептал Старшой, покидая трущобу, ставшую местом магической бойни. — А Карачун — хитрый бес. Я с повтором этой замечательной передачи любое войско одолею.

Иван беззвучно смеялся, борясь с головокружением. Стены то и дело били его по бокам. В голове было пусто и раскатисто, как в пустой цистерне.

На языке медицины это называется последствиями контузии.

[1] Рубашка (афенск.).

[2] Руки (афенск.).

[3] Запел петушок (афенск.).

Глава седьмая, в коей всё и решается, а может, и не всё

Народ, который поет и пляшет, зла не думает.

Екатерина II

Народ бежал с юга Эрэфии под защиту Мозговского княжества. Часть ходоков шла севернее, кто-то ютился в столице. После падения Отрезани и Тянитолкаева Мозгву наполнили раненые и покалеченные ратники и простые люди. Улицы заполнились телегами со спасаемым добром, бранились возницы, плакали дети, орали издёрганные отчаявшиеся бабы.

На Алой площади разбивали шатры, беженцы селились хоть где-нибудь, но поближе к последнему сильному государю разрозненной Эрэфии.

Наконец, всеобщее сумасшествие вторглось и на тихий двор княжьего городища. По терему забегали девки, устраивающие раненых бояр да знатных дружинников из сожжённых городов. Прямо на мостовой жгли костры, чтобы кипятить воду и варить пищу в больших котлах. Под нужды больницы Юрий отдал большую часть здания, остались лишь тронная зала и покои Рогнеды.

Девушка наконец-то увидела подлинную реальность, царившую всё это время за красными стенами городища. Стоны раненых, ругань черни и плач бессильных служанок, старавшихся обиходить увечных, смешивались с запахами смерти и боли. Тут же раздавались солёные шуточки чуть оклемавшихся или, что ещё ужаснее, обречённых на гибель. Чистенький терем вмиг превратился в грязный проходной двор.

Рогнеда крепко испугалась. Она никогда раньше не видела эту сторону жизни. Княжне было дурно, она чуть в обморок не падала. Но не заохала, не слегла с вымышленным недугом. Девушке стало совестно. Все эти беспечные разговоры с подружками, глупые срамные письма, праздное ничегонеделание, когда... Рогнеда вознегодовала на себя. До слёз. До прокушенной нижней губёнки.

Переодевшись в самое скромное платье, спрятав каштановую косищу, Рогнеда Юрьевна отправилась туда, где томились раненые. Чернавок не хватало, и княжна действительно помогла. Перебарывала отвращение — делала перевязки. Надрывалась — таскала воду. Умоляла кричавших терпеть, сидела возле трясущихся от страха и лихорадки мужиков, которые два дня назад могли подковы гнуть, а сегодня еле-еле удерживали слабые руки в ладошках девушки.

По терему пролетела весть: «С нами княжна, самолично трудящаяся над нашим обиходом». Это заставляло раскисавших бойцов собирать остатки бравады и не ударить в грязь лицом, когда высокородная девушка станет им помогать.

Розглузд, управлявший этим адом, узнал о поступке Рогнеды и удовлетворённо подумал, что у Юрия выросла-таки достойная дочь. Разумеется, никто не собирался останавливать порыв княжны, и она трудилась, пока хватало сил.

Ночью её, спавшую в одежде, разбудил князь Близорукий. В доспехах и при мече.

— Прощай, дитятко, — прошептал коренастый Юрий, заключая дочь в крепкие объятия. — Коли не вернусь, будь справедливой к мозгвичам. А проиграем сражение, беги в Легендоград. Не останься на поругание басурманам.

— Что ты такое говоришь, батюшка? — Слёзы текли по щекам Рогнеды. — Возвращайся с победою...

Отцова кольчуга холодила грудь княжны, а внутри лютовал мороз: а ну как родитель не вернётся?

Князь ушёл, не оглядываясь.

Ещё до рассвета мозговская и остатки легендоградской дружины пришли на заранее выбранное воеводой Бранибором поле. Место будущей сечи во всех отношениях было выгодным эрэфийцам. Рать остановилась на возвышении. Мангало-тартары шли с юга и юго-востока, поэтому им придётся подниматься к рассейским полкам. По сторонам будущий театр военных действий ограничивали кулисы леса, что делало невозможными обходные кавалерийские манёвры.

Передовые разъезды кочевников сразу заметили противника. Тумен Консер-батора появился первым, следом подтянулись полтора тумена во главе с Тандыр-ханом. Сегодня небесный бич сам сел на коня. По правую руку от хана ехал тайно приговорённый Уминай-багатур. Чёрные бунчуки качались в такт. Тысячи всадников надвинулись на подножье огромного холма, где встали защитники Мозгвы.

Накануне к легендоградцам, уцелевшим тянитолкаевцам и мозгвичам добавились три тысячи дверян и ещё пара тысяч отрезанцев и выходцев из других местностей. Таким образом, Эрэфия выставила две тьмы против двух с половиной тартаро-мангальских.

Воины Консер-батора, хоть и отдохнули накануне, были вымотаны переходом. Пришедшие из Тянитолкаева степняки имели куда лучшую форму — тамошний путь оказался не в пример лучше отрезанского. Старый темник подъехал к хану и молодому конкуренту.

— Невыгодное положение, — сказал Уминай-багатур.

— Вижу, — процедил повелитель степи. — Но мы всё равно растопчем их тяжёлой кавалерией. Она рассечёт этих крестьян надвое. Ты, Консер-батор, разгромишь правое крыло. Я сокрушу левое. Ты, Уминай, лучший мой воин и отчаянный полководец, пойдёшь посредине. Пусть лучники не жалеют стрел, а наша орда да уподобится тени огромного орла, терзающего уруссов. Передайте мою волю каждому.

Тотчас от ханского отряда отделились десять всадников с золотыми пластинами на шеях и понесли приказ войску.

В стане защитников Мозгвы тоже готовились к сражению. В центре, под знамёнами княжеств-участников, собрались Юрий, Бранибор, Егорий и тысяцкие. Дон Жу лежал с горячкой в Мозгве — рана воспалилась, к тому же кидаец потерял много крови. Колобка Емельянов-младший уговорил остаться при больном. Очень уж беспокоил его в последние дни Хлеборобот: замкнулся, стал задумчивым. И куда делся прежний балагур?

Близорукий выступил перед войском с приличествующей случаю речью. Говорил медленно, десятники передавали слова князя по цепочке, отчего казалось, будто над ратью разлетается бесконечно длинное эхо.

— Послушай, Егорий, — тихо проговорил Бранибор, склонившись к уху парня. — Смиренно прошу тебя об одном. Коли будешь слово напутственное молвить пред войском нашим объединённым, не произноси словес наподобие «Не дрогнем, соколики, Мозгва за нами!» Ведь отрезанские, дверские да легендоградские мужички как есть разбегутся. Не любят у нас Мозгву.

Обескураженный ефрейтор кивнул. Он вообще не собирался разглагольствовать перед многотысячной толпой мужиков, которые через считанные минуты станут умирать за родную для них землю. «А я-то что тут делаю?» — в очередной раз спросил себя Емельянов-младший. И вновь почувствовал странную сопричастность с рассеянами.

Его толкнули в спину. Егор очнулся от раздумий и увидел, как воевода показывает ему, мол, твоя очередь.

Парень выехал из строя, развернул кобылку-тяжеловоза к соратникам. Сотни глаз пожирали ставшего легендарным защитника Легендограда, Торчка-на-Дыму и Тянитолкаева; человека, не раз побеждавшего всякую нечисть от каменных львов до Лиха Одноглазого; посрамителя самого Злодия Худича. Ефрейтор никогда не ощущал за собой этого шлейфа славы. Он просто рубился. Сейчас он вдруг почувствовал, что предстал перед этим воинством не случайно, ведь чем он хуже любого из своих новых друзей Симеоновичей? Собравшись с мыслями, богатырь громко сказал единственную фразу:

— Давайте им покажем!

И потряс кулаком над головой.

Тысячи голосов слились в едином приветственном крике. Басили дружинники-ветераны, кричали ломающимися голосами юнцы-крестьяне. В этот час не было княжеств, был единый народ, и чувство всеобщности переполняло каждого ратника силой и верой в то, что вместе они одолеют любого супостата.

Егор похлопал себя по нагрудному карману, ощущая тепло золотого ключа. Пусть он принесёт удачу.

От мангало-тартарского войска отделился нукер с белым платком в высоко поднятой руке, приблизился к нерушимо стоявшим рассеянам.

— Эй, урусса, спускайся к наша!

Мужики засмеялись над кривой речью переговорщика.

— Мы вас не звали, — ответил князь Юрий. — Так что давайте-ка вы к нам.

Дружина захохотала повторно.

— Тогда по древнюю обычаю предком выставляй своя багатура против наша лучшая!

— Его-о-орий! — грянули ратники, а дембеля будто холодной водой окатили.

Он понял, что сейчас выйдет против побратима. Не выйти нельзя. А биться с тем, кого считаешь другом?

Снизу заорали кочевники:

— Уминай!

Темник-багатур чувствовал себя преданным. Он же говорил Тандыр-хану, что Джагор его анда! И вот оно, тихое решение бича степей.

— Привези нам голову их батыра! — Жестокие глаза хана жгли Уминая, словно пламя Пекла.

Витязь отвернулся и понуро двинул чудо-коня навстречу ефрейтору Емельянову.

Воронежец так же медленно спускался к побратиму.

Остановились, избегая встретиться взглядами.

— Привет, братка, — сказал Егор.

— Здыравствувай, Джагор, — неловко ответил кочевник, не догадываясь, что в нынешней ситуации пожелание здоровья звучит особенно цинично.

— Что делать будем?

— Моя хан послал воевай твоя, знаючи, что мы анды, — промолвил Уминай. — Я твоя биться не моги.

— Я тоже.

Спешились, обнялись. Оба войска растерянно зароптали.

— Давай тогда рубиться каждый против своих врагов, — предложил дембель. — Прямо тут.

Он обнажил меч, сделал несколько шагов к орде и очертил линию.

— Молодца! — одобрил багатур, поворачиваясь к ополченцам и проводя черту саблей.

— Ты там наших не сильно... — начал было Емельянов-младший, но понял, что говорит глупость.

— Удачи, Джагор.

Витязи снова очутились в сёдлах, разъехались каждый к своей черте и демонстративно стали ждать начала боя.

Ни рассеяне, ни тартары ничего не поняли. Первым сориентировался Тандыр-хан:

— Вперёд!

Качнулась тёмная волна кочевников, заорали закалённые степными ветрами глотки, стала разгоняться тяжёлая конница.

Тут-то Егор и понял, какого дурака свалял: «Наши-то стоят на позиции и вниз не двинутся, а кочевники, вот они. Я же один против них остался, отрыв башки! Даже Симеоновичи сзади остались...»

Когда до первых кавалеристов оставалось метров пятьдесят, воронежец чётко осознал, что из сегодняшнего сражения он не выйдет — вынесут.

«Не смей думать о поражении», — приказал себе парень и изготовился к бою.

***

Пробуждение Емельянова-старшего протекало под истошный, переходящий в вой, собачий лай. Щёки натирало что-то шершавое и влажное. В ноздри ударил запашок под названием «Тридцать лет без зубной щётки».

Иван вякнул, отмахиваясь от неизвестного раздражителя. Голова разламывалась, тело было ватным. Занемевшая спина ощущала какие-то довольно острые неровности.

— Просыпайся, Ваня! Сейчас меня собаки придут рвать!

Узнав голос оборотня, Старшой расклеил веки и обнаружил себя в каком-то захолустном сарае без крыши и части стен. Серые сумерки превращали мир в нечто угрюмое и мутное.

— Чё я тут делаю? — прохрипел дембель.

— Хотел бы я знать, — проворчал волк. — Если бы от тебя за версту не несло кровищей, я бы решил, что ты напился и спишь в трущобах. А так вообще не знаю, что и подумать.

Витязь начал вспоминать, ворочая пересохшим языком во рту.

— Кровь не моя. Холщовых котов... Боже мой! Я убил семь человек!

Осознание ужасного деяния выдернуло Ивана из апатии. Он рывком сел, быстро встал на четвереньки, и в следующий миг его стошнило.

Как ни странно, полегчало. Старшой поднялся, увидел радиоприёмник и чуть его не раздавил армейским ботинком, вымещая злость. Потом опомнился: адский прибор ещё понадобится, да...

Заливистый собачий лай приближался.

— Ты самый отвратительный богатырь, которому я когда-либо помогал, — заявил Вятка. — То в яму за воровство попадёшь, то на помойке какой-то застрянешь. Садись скорей!

Иван безропотно сгрёб «Альпинист» в охапку, взгромоздился на оборотня.

— Только мне на постоялый двор надо. Там этот... мешок. Живая вода, то, сё.

Волк вздохнул:

— Валяй! Давай, ещё там устроим переполох.

— Кто лох? Я лох? — повторил чужую шутку Старшой.

Серый хищник рванул на постоялый двор. Редкие прохожие шарахались в стороны, кричали «Ату его!», но оборотня это нисколько не заботило. Он шёл по отчётливому следу дембеля, прорысил через трактир, взбежал по лестнице и вломился в снятую Иваном каморку. Парень сгрёб свой скарб, и Вятка стрелой вылетел на улицу прямо через окно.

Слабый воронежец едва не шмякнулся о стену, но обошлось — некое волшебство всегда удерживало его «в седле», не подкачало и сейчас.

Богатырь и серый хищник покинули взволновавшуюся Дверь под аккомпанемент собачьего лая. До самых далёких окраин почётный эскорт, точнее, форменная свора пыталась догнать волка, только он бежал всё быстрее и быстрее, пока вовсе не слился для стороннего наблюдателя в серую ленту, низко стелящуюся над дорогой.

Во время недолгого пути до Мозгвы Старшой балансировал на грани яви и бреда. Он опомнился только в тереме Юрия, куда оборотень беспардонно ворвался, пугая девок и раненых мужиков.

На пути волка возник колобок.

— Стоять, хищник!

Вятка притормозил, и Хлеборобот узрел Емельянова.

— Смотрите, кто прибыл!!! Где ты шлялся? Тут такое творится!

— Где Егор? — прохрипел дембель.

— За Мозгвой, — сказал каравай. — Сеча там. Решающая.

— Ванюша! — К парню выбежала Рогнеда, но увидала оборотня и обмерла, застыв в нелепой позе.

— Привет, красавица. — Старшой приложился к ковшику с водой, стоявшему подле лавки с каким-то раненым вихрастым бородачом. — Потом поговорим. Вятка, жми на юг!

Волк ругнулся неразборчиво, дескать, нашли извозчика, и развернулся. Прыткий колобок запрыгнул Ивану на руки. «Ладно, не выбрасывать же», — постановил парень.

Хлеборобот весело верещал, испытывая наслаждение от скачки, а дембель собирал волю в кулак. Похоже, настало время перейти от приватных прослушиваний приёмника к массовым. Перед мысленным взором воронежца плавали и кружились хороводом картинки: Нафаня, рвущий собственные уши, Сивояр, заливающий кровью грязный земляной пол заброшенной хаты, алые потёки на старых стенах, скрюченные тела семерых обзетильников...

Оборотень остановился на опушке леса, в стороне от двух армий.

— Мать честная, — протянул колобок. — А что там Егорий творит?

Старшой посмотрел туда, куда указывал хлебной ручонкой каравай. Ровно в центре поля начинающегося боя находился Емельянов-младший, причём в компании не менее рослого и широкоплечего ордынца. Брат обнялся с кочевником, потоптался и сел на каурого тяжеловоза. Степняк вскочил в седло чёрного жеребца.

— А! Это же Уминай-багатур, — обрадовался колобок. — Они с Егорием побратались.

— Семья разрастается, — буркнул Иван.

Тем временем богатыри разъехались, правда, недалеко, и замерли. Потом медленно колыхнулась орда, возник нарастающий ор, затопали тысячи лошадиных копыт. Кочевники во всю прыть неслись на замершего ефрейтора.

— Э, чё за на фиг? — промолвил Старшой и без колебаний достал радио из мешка.

Пальцы легли на клеммы, щёлкнуло колёсико включения, и над полем брани разнёсся взрывоподобный глас диктора:

— Тпру!!!... с-с-ское радио! Всё будет хорошо!

Иван отнял пальцы от «Альпиниста» поражённый произведённым эффектом.

Покрытые бронёй мангало-тартарские лошади и лёгкие скакуны синхронно встали на дыбы, сбрасывая седоков, истошно заржали и в дьявольском испуге понесли в противоположную сторону от рощи, возле которой обосновались Иван, волк и колобок.

Напрасно кричали и тянули поводья степняки, они в считанные мгновенья остались без главного козыря — кавалерии.

Ряды рассеян заволновались, но устояли. Несостоявшиеся поединщики Егор и Уминай также не шелохнулись.

А вот мангало-тартары испугались. Не бывало такого, чтобы верные четвероногие друзья не слушались хозяев. Массовых бегств вообще никогда не случалось. Каждый воин припомнил и дурные знаки вроде почерневших бунчуков хана, и страшные деяния повелителя степей наподобие лютой казни шамана. Многотысячное войско головорезов и убийц непроизвольно подалось назад.

Позорно упавший с коня Тандыр-хан поднялся, рывком выдернул из ножен кривую саблю и пошёл на врага:

— За мной, сучьи дети, покарай вас великое небо! Шайтан! Где ты, когда ты так нужен?!

Крик грозы народов словно выдернул кочевников из оцепенения. Бойцы трясли головами, поднимали опустившееся оружие, шагали нестройно за предводителем.

Тандыр-хан не оборачивался. Он перешёл на бег. Сейчас вокруг не было ни орды, ни защитников Мозгвы, ни чёрного страшного дэва, бросившего бича степей в самый сложный момент. Алые всполохи заполнили зрение разъярённого тартарина. В центре маячила фигура Уминай-багатура и второго витязя, который был не в счёт.

— Предатель! — заорал Тандыр-хан, вкладывая в это обвинение всю свою тёмную душу.

Степняки припустили за повелителем. Но даже не возвращение боевого духа полчищ испугало рассеян и Ивана, наблюдавшего эти события со стороны. За спиной хана возник чёрный вихрь, разрастающийся и обретающий форму исполинской фигуры. На вершине, там, где угадывалась голова, зажглись два красных огня.

С востока набежали тёмные тучи, сильнейший ветер ударил в лица изготовившихся к обороне рассеян, а на землю стремительно полился мрак. Это преображение произошло настолько молниеносно, что дрогнули самые закалённые дружинники.

Старшой судорожно попытался вернуть контакт, но как назло дрожащие пальцы промазали. Со второй попытки радио ожило, но Тандыр уже поравнялся с Егором!

Блеснул ярким всполохом меч ефрейтора, бабахнул гром, брызнули снопом искры, и тяжёлое тело Емельянова-младшего, как пушинка, отлетело к ногам эрэфийцев.

Но и Тандыр-хан, хоть и остался на месте, вдруг качнулся и развалился пополам — от плеча до бедра.

Напряжённый Вятка расслабился, а Хлеборобот закрыл глазки ручонками.

Тёмный вихрь со свистом распался, в мир стал возвращаться свет.

Степняки увидели смерть вождя и взревели в жажде мести.

Приёмник в застывших руках Ивана грянул залихватскую заставку и погнал галопирующую песню:

Тандыр-хан, Тандыр-хан, Что ж ты бросил коня, Это ж мясо, кумыс, требуха, А тебя в свою очередь кинул шайтан И твой конь под седлом чужака!

Более идиотской и неподобающей глупости Емельянов-старший и вообразить не мог, но он не прервал трансляции, потому что в стане врага случилось странное: все как один кочевники принялись отплясывать, побросав оружие.

Никто не мог остановиться, и это было чуть ли не позорней потери лошадей. Боевой задор мигом пропал, уверенность испарилась. Звенящий голос певца продолжал нести околесицу про хана и лошадей, а темп песни нарастал и нарастал, заставляя ордынцев притопывать да прихлопывать резвее.

К моменту, когда композиция превратилась в сущий рэйв, степняки стали валиться с ног и дёргаться в такт лёжа. Танец выродился в кислотную эпилепсию.

— Вот вам клубный расколбас, — мстительно процедил Старшой, не прекращая концерта.

— Самогуды! — уважительно оценил колобок и заспешил за Иваном, бегущим к брату.

Возле Егора уже были ратники и спешившийся Уминай.

— Живая багатура! — раздался ликующий голос кочевника, да так громко, что перекрыл радио.

Темник обратился к подбегающему Старшому:

— Будь милосердная, отпускай моя народа не пляши-толкись!

— «Милосердная», — передразнил дембель. — Скажи спасибо, что я вам не поймал передачу «Хищный оскал милосердия».

Но приёмник выключил. Адского десятиминутного танца хватило с лихвой. Из двадцати пяти тысяч степняков на ногах остался лишь Уминай-багатур, которого радио пощадило, видимо, из-за побратимства с правильными людьми.

— Коняз Джурусс! — воззвал могучий темник.

Юрий выступил вперёд.

— Мая виниться перед своё улус за твоё войным. Наша уйти и вернуть вся добыча. Никакой дань, вечный дружба. Анда, прощай, ты великий батыр!

Бесстрашный кочевник поклонился рассеянам в пояс и побрёл к стонущим соплеменникам. Вороной жеребец величественно шёл следом.

Емельянов-младший поднялся на ноги, близнецы обнялись.

— Что-то Злодий совсем ослаб! — прокричал Старшой.

— Ты где шлялся? — спросил Егор, хлопая брата по спине.

— Да я как Фигаро фигарил! — вспылил Иван. — От Лукоморья к Задолью и обратно, даже в Персиянии был! Так на самолётах не летают, как я на сером волке перемещался, кстати.

— Всё добыл?

— И даже больше, — рассмеялся Старшой.

— И мы с колобком яблочек напарили. Если бы не он, до сих пор бы я там загорал.

Хлеборобот важно надулся, будто своей поездкой на коне Уминай-багатура спас мир.

— Ну, теперь в Торчок-на-Дыму. К Карачуну. Все заказанные вещи в сборе. Пускай отправляет нас обратно домой, — потёр руки Иван.

К Емельянову-младшему подбежали Симеоновичи:

— Ну, ты велик боец, Егорий! А мы даже мечей не успели обнажить. Да, Неждан?

— А то!

— Ух!

— Да ладно, мужики, будет и на вашем веку драка, — засмеялся ефрейтор.

Иван обернулся к роще, нашёл взглядом серого хищника, стоящего возле берёзок. Помахал ему. Волк с достоинством кивнул и неторопливо скрылся за деревьями.

Вокруг стоял гвалт. Уцелевшая рать славила заезжих богатырей, князей, ну, и себя, конечно. Как говорится, себя не похвалишь...

А пока все отправились в Мозгву. Предстояло отдохнуть и как следует отметить странную победу над кочевниками.

Братья наскоро пересказывали друг другу подробности своих мытарств. Когда Старшой дошёл до разборки с Нафаней и его подельниками, Егор удивился:

— Так это офени котами в мешках оказались?!

Встрял колобок:

— Тоже мне, новость! Если бы ты тогда, у костра, когда мы из Тянитолкаева в Легендоград ездили, наш разговор слушал, ты бы всё давно знал.

Ефрейтор Емеля подхватил каравая и потряс могучей рукой:

— Издеваешься, оладий гадкий? Я вашу феню не понимаю! А тебя сейчас в первом же мозговском подворье свиньям скормлю.

— Я несъедобный! — напомнил Хлеборобот.

— Ничего, свиньи и не такое жрут.

***

Вечером счастливый князь Юрий наградил близнецов и поблагодарил от всей Эрэфии. Закончил пламенную речь вопросом:

— Чего ты желаешь пуще всего, Егор?

— Кушать, — честно ответил ефрейтор Емеля, и княжий терем чуть не обрушился от хохота.

— А ты Иван?

— Хочу вернуться в Россию, — сказал задумавшийся о доме Старшой.

Люди часто слышат то, что хотят, а не то, что произнесено. С этого исторического момента по Эрэфии пошёл слух о молодом задольском князе, который хочет вернуть Рассею.

И был пир на весь мир. Такой, что даже колобку налили. Обрадованного Юрия Близорукого вынесли из-за стола чуть ли не первым. Поднимали здравицу князю задольскому Ивану, потом богатырю Егорию, затем всем, кто не дожил до победы, а там уж пили за тех, кто дожил, и так не менее семи кругов. А уж братались-обнимались каждый со всяким и наоборот. Хлеборобота зацеловали чуть ли не в муку. Самые хмельные дружинники порывались откусить от румяного бока, но каравай отвечал им ясно какими словами.

Во всеобщей праздничной суете никто не заметил, а кто заметил, тот был пьян и не вспомнил, что Старшой и княжна Рогнеда покинули пиршественную гридницу вместе. Парень и девушка уединились в почивальне, и княжна после долгого поцелуя прошептала в красное и горячее ухо Ивана:

— Ключ при тебе?

— Блин! — протянул Емельянов-старший. — У братана. Я сейчас, мигом!

Он оставил надувшую губки красавицу и бросился к Егору. Увалень-ефрейтор всё ещё сидел за столом и размахивал кружкой в такт боевой песне, исполнявшейся пьяным собранием а капелла.

— Ключ дай! — крикнул Иван, нетерпеливо тряся рукой перед носом близнеца.

— А слово волшебное забыл? — улыбнулся Егор.

— Засранец! — прорычал Старшой.

— Ладно, чё ты?

Ефрейтор Емеля поставил кружку и запустил пальцы в нагрудный карман. Затем похлопал себя по всем карманам. Потом посмотрел под лавкой и столом. Посмотрел в темнеющие от гнева глаза брата:

— А я и правда того... Ну, в смысле, засранец...

Эпилог

Ну, это я при жизни был весёлый.

В. Вишневский

Колобок медленно катился по Алой площади. На душе у него было сумрачно, более того, он боролся. Его волю подчинило чёрное нечто, которое заставляло совершать постыдные поступки. Попытки прогнать чужака из сознания проваливались, караваю удавалось лишь обороняться, чудом сохраняя свою личность.

Незримый поединок длился и длился в странном месте, сотканном из тьмы разных оттенков. В то же время это была кромешная тьма, от которой шёл печной жар. Впереди виднелась то ли дверь, то ли заслонка. Она распахнулась, и внутри узилища, где томился отбивающийся от чужой воли каравай, создалось некое присутствие. Кто-то страшный и всемогущий дышал зноем.

«Зачем я пил? И почто заснул?» — корил себя отчаявшийся Хлеборобот.

«Да, ты жестоко ошибся!» — прогремел густой голос, и дух колобка съёжился ещё сильнее. Слова летели отовсюду, каждое впивалось в разум, словно дикая пчела. Каравай закричал, пытаясь удержать себя целым, ведь его душа начала рассыпаться, как в своё время тельце превращалось в крупу. Следующий приступ маннотехнологий Хлеборобот боялся не пережить.

Внешне же всё оставалось спокойным — катится себе колобок по мостовой, и никому дела не было.

Добравшись до каменной усыпальницы, каравай проскользнул мимо спящих и пьяных по случаю победы часовых и очутился внутри. Тусклый свет лампад падал на хрустальный гроб. В нём покоился Кощей.

Худое серокожее существо с большой головой, похожее одновременно на субтильного мужчину и пришельца из космоса, лежало, сложив иссохшие руки на груди. Глаза были закрыты, крючковатый нос сморщился, словно сухофрукт. На Кощее была полуистлевшая, некогда богатая одежда.

Колобок открыл ротик, конвульсивно содрогнулся, и на мраморный пол выпал золотой ключ. Он зазвенел, но беспечная охрана даже не шевельнулась.

Отрастив ручонки, каравай поднял ключ и принялся за дело. Он медленно отвинтил четыре хрустальных гайки, крепившие крышку к гробу. Болты провалились внутрь, к недвижимой мумии. Приложив немалые усилия, Хлеборобот сдвинул прозрачную плиту, открыв лик покойника.

В глубине усыпальницы стояли золотые вёдра с водой — дань глупой традиции держать под рукой всё запретное. Чего ещё ждать от людей, которые доверили ключ девушке?

Находящийся под властью чужой воли каравай принялся таскать воду маленькой серебряной утицей к Кощею и плескать прямо на его лицо. Влага впитывалась, будто в губку. Когда колобок перенёс где-то полведра, веки древнего злодея дрогнули и поднялись.

Колючий, как шило, взгляд упёрся в потолок усыпальницы.

Утица выпала из ручек Хлеборобота.

— Х-хых, — выдохнул Кощей, шевеля тонкими хрустящими пальцами.

Сдвинув крышку ещё больше, лиходей уселся, обозревая обстановку своего узилища. С одежды поднялось облачко пыли.

Встал, выбрался из гроба, чуть не упал, поскользнувшись на гладком мраморе. Нетвёрдой походкой пошёл к вёдрам, пнув по пути оцепеневшего каравая. Колобок шмякнулся о стену, сполз на пол. Дёрнулся, сбрасывая наваждение.

— Я от бабушки... — сипло прошептал Хлеборобот, глядя на высокого Кощея, пьющего воду прямо из ведра.

Каравай стремглав покатился к выходу.

— Куда? — спросил, не оборачиваясь, злодей, и беглец врезался в невидимую преграду.

Осушив все три вёдра, Кощей Бессмертный хлопнул в ладоши и проскрипел с пришепётыванием:

— Ну что, покойнички, покувыркаемся?

Август-декабрь 2007 года.