Обыкновенные Нелюди. Книга I: «Тень тьмы»

Глава 1. Стипендиат

Псалтирь, 22‑й псалом Давида: “Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной”

Мать складывала рубашки так, будто от этого зависело, доедет он или нет.

Мирон сидел на краю кровати и смотрел, как она в третий раз перекладывает одно и то же. Чемодан был старый, с ручкой, перемотанной изолентой, — батин ещё, с тех времён, когда у них в семье был батя. Вещей влезло немного: две пары брюк, четыре рубашки, свитер, зимние ботинки, купленные на августовской распродаже. На размер больше — мама сказала: надо брать под тёплый носок.

Сверху лёг постер Человека-паука, подарок на двадцать третье февраля от Варвары. Единственной одноклассницы из его прошлой школы, которая решилась его поздравить. Правда, фильм вышел в 2002-м, а на дворе стоял 2007 год. Так что плакат почти ничего не стоил и давно продавался в книжном с огромной скидкой.

— Ручки и карандаши в боковой карман, — сказала она, не поднимая глаз. — И тетради туда же, чтоб не мялись.

— Мам, там всё выдают. Написано в письме.

— Написано. — Она наконец распрямилась, вытерла ладони о халат. — А ты возьми своё.

За окном шёл дождь, мелкий и упорный. В их городке льёт с августа до середины октября без перерыва на выходные. По стеклу сползали разводы угольной пыли. Сколько ни мой, через неделю снова налетит. Шахта работала в две смены, вся улица жила по гудку. Он даже мёртвых поднимал, зато будильник был не нужен.

— Мам.

— Что?

— А почему я?

Она замерла на секунду — коротко, почти незаметно, но Мирон поймал её заминку. Он всегда ловил такие паузы, с самого детства; они были как ошибка в вычислениях, маленькая неправильность, которая портит весь результат.

— Ты олимпиаду выиграл, — сказала она.

— Её сто человек выигрывало. По области. А стипендию дали одному.

Мать села рядом. От неё пахло дешёвым кремом для рук и немного канцелярским клеем, с работы. Она считала какие-то цифры в каком-то отделе. Мирон за двенадцать лет так и не научился объяснять, кем работает мама. «В статистике» — так он говорил, и это снимало вопросы.

— Тебя выбрали, — сказала она. — Понимаешь? Повезло. — Не упусти шанс.

Она произнесла это ровно, но что-то в голосе было не то. Про везение так не говорят. Сквозили врачебные нотки. Таким тоном сухо подчёркивают: вы пока не больны, продолжайте беречься.

— Повезло, — повторил Мирон.

Она встала и закрыла чемодан.

Путь до ж/д вокзала прошёл в молчании: когда ветер бросает в лицо холодную морось, сильно не поговоришь. Путешествие в плацкарте забылось как плохой сон, но это к лучшему. Они с мамой вышли на перроне шумного вокзала. Не столица, конечно, но с их провинцией не сравнить. Поглазеть Мирон не успел, мама нервно и деловито потащила его к привокзальной площади. Дальше всё смешалось: короткое напутствие, щелчок створки за спиной, голос, объявляющий остановки, а за окном — чужой город.

Ворота открылись сами, без сторожа и окрика. Плечи ещё помнили мамины объятия. Она не стала ехать до школы, попрощавшись с ним возле остановки рядом с вокзалом. Автобус, на котором он трясся десять остановок, остановился метрах в двухстах — дальше не пускали, — и Мирон пошёл пешком по гравийной дорожке, вдыхая мокрый запах стриженой травы. Дождя не было. Как по заказу, он кончился, когда они с мамой ехали в поезде. Стояла чудная погода, будто кто-то оплатил абонемент на солнечную осень.

Дорога была длинной, и его постоянно обгоняли машины, из окон автомобилей на него удивлённо смотрели ученики. Они подъезжали прямо к крыльцу. Мирон насчитал пару десятков люксовых авто: тёмные, длинные, с водителями, которые открывали задние двери и потом стояли рядом, не садясь за руль. Родители размеренно и неспешно прощались с детьми. Один мальчик обнимал женщину в белом пальто, а она держала руки на весу, едва касаясь его кончиками пальцев, как будто музейного экспоната.

Мирон перехватил чемодан поудобнее. Ручка треснула ещё в поезде, и теперь приходилось тащить его в обнимку.

В холле пахло воском и деревом. Потолки метров восемь, не меньше, а наверху висела хрустальная люстра. На гранях кристаллов играли переливы отблесков. «Как говорит дядя Андрей: стоит, как крыло от самолёта», — подумал Мирон, задрав голову. «Точно дороже, чем наш дом, даже с сараем и огородом в придачу». Его вывел из ступора строгий голос консьержки.

— Фамилия?

За столом сидела женщина в очках на цепочке.

— Елисеев.

Она провела пальцем по списку, остановилась.

— Стипендиальная программа. Третий этаж, кабинет триста двенадцать. Комиссия ждёт.

Их было четверо. Мирон сел посреди кабинета. Стул стоял отдельно, далеко от стола, так что приходилось повышать голос. Он сложил руки на коленях и молчал.

Ему задали одиннадцать вопросов по математике. Он без запинки ответил на все, включая последний, который был не по программе и, кажется, вообще не имел решения в целых числах, — Мирон сказал об этом вслух, и один из мужчин за столом коротко хмыкнул.

Потом сухой человек с седыми висками открыл его личное дело. Табличка на краю стола звучала лаконично: Председатель. Имя написать не потрудились.

Он читал долго. Мирон смотрел на его пальцы, лежащие на странице, и видел, где именно они остановились: верхняя треть первого листа, там, где анкетные данные.

— Елисеев Сергей Викторович, — прочитал председатель. — Это ваш отец?

— Да.

— Он проживает с вами?

— Нет.

— Вы видитесь?

Женщина слева от председателя подняла взгляд от бумаг. Быстро, на секунду — но подняла.

— Нет, — сказал Мирон. — Он ушёл, когда я родился.

— Понятно. — Председатель закрыл дело. — Хорошо, ученик. Комната сто девять, вторая жилая секция. Занятия с понедельника.

Мирон встал, взял чемодан.

— Скажите… — начал он и сам не понял, зачем спрашивает. — А стипендию только одну дают? На поток?

Председатель посмотрел на него без всякого выражения.

— Стипендию, — сказал он, — дают тем, кого мы считаем нужным здесь видеть. Идите, вас проводят.

Столовая была огромная, с длинными столами на двенадцать человек и белыми скатертями, которые меняли каждый день. Мирон сел с краю, у самой стены, где заканчивался ряд и начиналось окно. Поставил поднос и принялся за французский суп с базиликом. Кухня менялась каждую неделю, с понедельника была «Старосветская директория». До этого ели «Латинскую директорию».

Никто его не трогал. Это было главное открытие первой недели: здесь не били, не отбирали и не обзывали. Его просто не замечали — вежливо, беззлобно, с абсолютной естественностью, с которой не замечают стул или батарею. Он проходил мимо групп, и разговоры не смолкали. Муха, пролетающая мимо, и то вызывала больше внимания, чем он. Когда Мирон здоровался, ему сдержанно кивали, мальчики даже не пытались протянуть руку для рукопожатия.

За соседним столом сидели двое старших — судя по нашивкам, из выпускного потока. Один говорил, второй ел.

— …сестра возвращается. Из Швейцарии. Будет с нами доучиваться.

— Поздравляю, — сказал второй с набитым ртом.

— Это кошмар. Я её терпеть не могу, она мне всё детство испортила. — Пауза, звяканье вилки. — Хотя вообще там мутная история. Говорят, у них в школе нашли нечистую.

Второй перестал жевать.

— Прямо в школе?

— Уборщицей работала. Три года, представляешь? Всех погнали сдавать тест. Даже учеников. Включая тех, у кого родители в первом круге.

— Слушай. — Голос второго изменился, стал плоским и тихим. — Я этого не слышал. А ты не говорил.

— Да ладно тебе…

— Я серьёзно. Будешь такое трепать — получишь венец тишины. Хочешь красный штамп в личное дело? Тебя потом никуда не возьмут, будешь до старости бумажки в статистике перекладывать.

Тишина. Мирон не поднимал головы от тарелки. Ложка двигалась ровно, как заведённая.

— Ладно, — сказал первый уже совсем другим тоном. — Это слухи. Забудь. Никому не говори. — Он напряженно помолчал и добавил — Пожалуйста.

Они оставили тарелки и молча и ушли.

Мирон доел суп, уставившись в одну точку. В голове крутилось незнакомое слово. Нечистая. Тест. Он повертел это так и эдак, приложил к тому, что уже знал про это место, и получил единственный вывод: у них тут своё словечко для таких, как он.

Вывод был неприятный, но ожидаемый и понятный. Мирон умел обращаться с понятными вещами. Он отнёс поднос, вернулся в комнату и сел за уравнения.

Гриша Самохин опозорился в среду, на алгебре, при полном классе.

Он стоял с мелом в руке больше пяти минут и не мог сдвинуться дальше второй строчки. Молодая учительница в строгом костюме ждала с вежливым терпением, от которого пробирал стыд. Класс начал шуршать. Шло распределение. Здесь было принято сдавать тесты и контрольные небольшими группами по пять человек, баллы получали не только ученики, но и команда в целом. За них можно было получить «привилегию». Например, стикеры на школьный портфель.

Задача была проще некуда, но Гриша активно её валил, рискуя попасть в число неудачников с дополнительной программой обучения. Проще говоря, дураков, которым будут объяснять всё по два раза. Здесь такое не прощали, лучше сдохнуть сразу и не мучиться от вечного игнора и надменных взглядов. Претенденты на отдельное обучение уже сидели белее мела, прикидывая, где удобнее повеситься.

Мирон скучал за второй партой у окна. Он видел ошибку с самого начала: Гриша неправильно раскрыл скобки в первом же переходе и упорно тянул проблему всё дальше в лес. Дверь тихо открылась, и заглянул школьный секретарь. Марина Андреевна поднялась и, извинившись перед учениками, подошла к мужчине.

— Минус, — сказал Мирон вполголоса. Просто вырвалось. — Там минус перед скобкой.

Гриша дёрнулся, оглянулся. Посмотрел на доску. Нахмурился.

А потом развернулся к классу и с досадой объявил:

— А, ну да. Я же минус потерял. Извините, Марина Андреевна, у меня голова со вчерашнего не варит.

Он стёр половину доски и за минуту дописал всё до конца — быстро, размашисто, с видом человека, который просто отвлёкся на пустяк. Класс уважительно загудел. Кто-то сзади сказал: «Грыня в ударе».

Мирон смотрел ему в спину и не чувствовал ничего особенного. Ну подсказал, и что? Не заметили — и то хорошо.

Гриша прошёл мимо и на секунду задержал на нём взгляд. Не благодарный. Оценивающий — как смотрят на найденную на улице вещь, прикидывая, пригодится ли.

В конце урока Марина Андреевна распределила группы. Дошла до середины списка, остановилась, подняла глаза от журнала. Посмотрела на Гришу. Потом на Мирона. Потом снова в журнал. Она ещё не запомнила фамилии учеников и нахмурила брови.

— Странно, — сказала она. — Елисеев и Самохин. Это не ошибка?

Класс тихо перешёптывался.

— Вы двоюродные братья? — добавила она, и шепотки стали громче. — У нас нежелательно обучение родственников в одном классе.

Мирон вежливо улыбнулся. А Гриша побагровел и резко вскинул голову, прожигая учительницу взглядом. Шушуканье оборвалось, сменившись гробовой тишиной.

— Смешно, — сказал он.

— Вы просто похожи, как две капли воды, — начала оправдываться женщина.

Марина Андреевна ещё пару минут объяснялась, а потом урок закончился, и всё забылось. Гриша попал в первую группу, Мирона зачислили во вторую.

Реакция одноклассника не сходилась с ситуацией: слишком много злости по мелкому поводу. Провал в логике, который остался в памяти в виде странной переменной в уравнении. Как пауза, которую мать сделала перед словом «повезло».

Лаборантская примыкала к кабинету химии, и дверь закрывалась неплотно.

Мирон задержался после уроков — не по своей воле, его отправили разобрать реактивы за то, что он разбил колбу; правда, это был не он, но объяснять бесполезно и, главное, опасно. Нажить врагов проще некуда. Он расставлял склянки по алфавиту и слушал, как в соседнем кабинете переговариваются двое.

— …Самохины опять продавили своих. Двое в этом потоке.

Женский голос, немолодой. Второй — мужской, ленивый.

— А чему ты удивляешься. Константин Иванович, между прочим, сама знаешь, какую тварь обезвредил. Герой. Даром что посмертно.

— Я не про то.

— И я не про то. У Ивана Ивановича в Ордене вес какой — Совет первого круга как-никак. Плюс фракция прогрессоров в большинстве, понимаешь? Они сейчас что угодно продавят. Хоть кота своего сюда запишут, и никто слова не скажет.

— Тише ты. Вдруг…

Скрипнул стул. Шаги. Дверь между кабинетами захлопнулась плотно, с щелчком.

Мирон стоял с банкой сульфата меди в руках и смотрел на этикетку пустым взглядом.

Самохин. Фамилия была знакомая — Гришина фамилия. Ну и что. В этой школе половина фамилий что-нибудь да значила; тут были дети людей, которых показывали по телевизору. Продавили своего — тоже понятно, тут все свои и все продавленные, кроме, может быть, него.

А вот остальное не клеилось.

Орден. Совет первого круга. Прогрессоры.

Он поставил банку на полку, между серой и сурьмой, и подумал, что второй раз услышал слова, значения которых не знает. Вообще, даже догадок нет.

В октябре в школе был день открытых дверей — на самом деле приём для родителей, с фуршетом в главном холле и струнным квартетом на галерее.

Мирона позвали в числе десяти отличников: постоять на выставке работ, ответить, если спросят. Ему выдали натуральный фрак из школьного фонда, слегка широковатый в плечах. Он посмотрелся в зеркало и почувствовал себя обезьянкой в цирке, не хватало маленькой тросточки и чёрной шляпы-цилиндра.

К его стенду за два часа подошли трое. Двое спросили, откуда он, услышали название городка и покивали с выражением, будто поставили диагноз. Третий не спросил ничего.

Он остановился напротив и стал разглядывать не работу, а Мирона. Высокий, лет пятидесяти, с седой прядью, зачёсанной назад, в костюме и галстуке-бабочке. Разглядывал спокойно, откровенно, будто имел на это право.

— Иван Иванович, — сказал он наконец. — Отец Григория. Вы, кажется, в одном классе.

— Да.

— Мирон, — прочитал мужчина с таблички возле стенда, будто пробуя слово на вес. — А по батюшке?

— Сергеевич.

— Хм. — Он кивнул, но так, словно ответ его не касался. — Как поживает ваша матушка?

Мирон открыл рот и закрыл.

Правильный вопрос был бы: «ваши родители приехали?» Про мать в единственном числе чужой человек спрашивать не мог — он не знал, что отца нет. Разве что видел личное дело. Но с какой стати член родительского комитета читает личные дела чужих стипендиатов.

— Нормально, — сказал Мирон. — Работает.

— Работает, — эхом повторил Иван Иванович. — Ну да. Все работают.

Он ещё секунду смотрел Мирону в лицо — прямо, не мигая, — потом что-то в его взгляде закрылось, будто щёлкнул замок сейфа.

— Успехов вам, — сказал мужчина и пошёл к выходу.

Мирон смотрел ему вслед. Стеклянная дверь в конце холла отражала весь зал: люстры, стенды, спины гостей.

Иван Иванович подошёл к ней вплотную. Мирон перевёл взгляд на отражение — и увидел себя у стенда и отца Гриши в одном сером стекле.

Одинаковая посадка головы и линия плеч. Длинная складка от носа к углу рта, которая у Мирона появлялась, когда он уставал.

Как будто кто-то показал ему его самого через тридцать пять лет.

Дверь открылась, отражение сломалось, Иван Иванович вышел.

Мирон постоял ещё немного и выбросил свои наблюдения из головы. Мало ли похожих людей. Половина мужчин в этом зале выглядят как под копирку: позы, улыбки, положение рук — этому учат с детства, в таких вот школах. Он вернулся к стенду и до конца вечера отвечал на вопросы про свою работу по теории чисел.

Домой его отпустили на выходные в конце октября — первый раз с начала года. Это была привилегия. Можно было взять стикерами. Ему даже хватало на самое дорогое — «ручку лидера», по слухам, там был золотой колпачок. Он выбрал «отпуск с содержанием». Ему выдали чек с отпускными. В мире пластиковых карт он смотрелся как какое-то волшебство. Тиснёный на гербовой бумаге, с красивой печатью. И суммой с пятью нулями. Символ, конечно, подумал Мирон, но было приятно. Мама взяла его в руки и почему-то сказала «спасибо», чуть опустив глаза.

Дом казался меньше, чем он помнил. Так всегда бывает, но всё равно каждый раз удивляет. Мать напекла блинов, дорого-богато, с маслом и мясом, и Мирон ел и рассказывал.

Про столовую со скатертями и про люстру в холле. Про то, что в библиотеке есть закрытый фонд, куда пускают только с восьмого класса. Про Гришу Самохина, и учительницу, пошутившую о том, что они братья.

Мать слушала, подперев щёку, и кивала.

— Там странно разговаривают, — сказал Мирон, доедая четвёртый блин. — Свой сленг. Некоторых называют нечистыми. Я сначала думал, это про таких, как я, ну, кто не из семей. А потом слышал, они говорили, что у кого-то в школе нечистую нашли, уборщицу, и всех заставили сдавать тесты. Даже учеников.

Рука матери, лежавшая на столе, не дрогнула. Она вообще не пошевелилась.

— И ещё, — продолжал он, не глядя на неё, — там учителя болтали про какой-то орден и совет первого круга. И что Самохины кого-то продавили. А отец Гришин на приёме подошёл, спрашивал, как ты поживаешь. Странно, да? Он же тебя не…

— Замолчи.

Он поднял голову. В этот момент где-то внутри заныло, больно и противно. Страх, смешанный с тревогой в горьком настое печали.

Она сидела очень прямо. Лицо было пустым — без тени эмоций, как у человека, который слушает не тебя, а мысли в своей голове и тщательно их скрывает.

— Мирон. Посмотри на меня. — Она подождала, пока он посмотрит ей в глаза. — Никогда. Слышишь? Никогда и никому не рассказывай то, что говорят в школе. Не учителям. Не друзьям. Не соседям по общежитию. Никому.

— Почему?

— Потому что я так говорю. — Голос у неё был чужой, ровный и очень усталый. — Если тебя кто-нибудь спросит, слышал ли ты что-то, — ты ничего не слышал. Сидел с уравнениями. Ты вообще ничего вокруг не замечаешь, вот такой у меня сын. Понял?

— Мам, что происходит?

— Ничего не происходит. — Она встала, собрала тарелки. — Доедай, я сейчас.

Она вышла в комнату и плотно закрыла за собой дверь.

Мирон сидел, глядя на остывающий блин. Он опять расстроил маму, хотя миллион раз клялся так не делать. Не ей. Себе.

Стены в доме были картонные. За дверью щёлкнул старый городской телефон, пылившийся на журнальном столике как раритет ушедшей эпохи. Он работал, но на памяти Мирона никогда не звонил. Мама набирала номер — три, четыре, пять цифр, много, мобильный или междугородний. Потом тишина. А следом её голос, приглушённый, но различимый, если не двигаться.

— …хочу доложить о происшествии.

Пауза.

— Сын передал разговоры учеников. Дословно не воспроизведу, но звучали красные слова. Нет. Нет. Ему двенадцать, я докладываю от его имени.

Пауза длиннее.

— Прошу зафиксировать возможную утечку по каналу школы. Третий поток. Да, письменно оформлю.

Ещё пауза.

— Нет. Нет, он не был участником разговора, только слышал со стороны.

Пауза.

— Понимаю. Я уверена.

Пауза.

— Поняла.

Трубка легла на рычаг.

Мирон очень аккуратно, стараясь не звякнуть, положил вилку на край тарелки.

Глава 2. Тень

Мама вошла через минуту — обычная, домашняя, в фартуке, села за стол и едва слышно выдохнула. Он чувствовал её усталую заботу.

— Сынок, послушай и не перебивай. Тебе это всё не нужно. Это их путь, не наш. Ты получишь то, что положено по праву. Закончишь школу, потом университет, отработаешь положенный срок здесь, рядом со мной, а потом получишь высокую должность. Где-то на окраине, возможно, Азия или Ближний Восток. Внешний круг… — она осеклась. — Не важно. Не делай моих ошибок, останься в тени, слушай и молчи, а что слышишь — забудь. Главное — не наживай врагов, и о тебе забудут раньше, чем захлопнется дверь университета за твоей спиной. А впереди будет ждать счастливая жизнь, которую ты заслужил. — Она нахмурилась, и в уголках её глаз блеснули слезинки. — Я заслужила… Послушай и сделай так, как я тебе говорю. Тень, сынок, запомни.

Мама помолчала и сказала, что подогреет чай. Весь остаток выходных они говорили про то, как он вырос из ботинок, и надо бы уже покупать новые, и хорошо, что взяли на размер больше, значит, до весны дотянет.

Мирон больше не поднимал эту тему. Не потому, что испугался. Просто он видел, какое у матери было лицо, её слёзы, и не хотел увидеть, как она плачет ещё раз. Тень так тень — он и не собирался никуда лезть. Не били и не издевались — уже рай, а на остальное плевать.

В поезде он ехал один и всю дорогу смотрел в окно, складывая в уме пазл: пауза перед словом «повезло». Палец председателя на строчке с фамилией отца. Красный штамп, из-за которого до старости перекладывают бумажки. Совет первого круга и его будущая работа во внешнем круге. Слова «ты заслужил» и отражение в стеклянной двери. Слово «утечка», сказанное голосом, которым его двенадцать лет звали ужинать.

Всё это не складывалось. Догадки, предположения, отсебятина. Для истины не хватало данных.

Понедельник — день тяжёлый. В столовой Гриша Самохин сел напротив него — ничего хорошего это не предвещало.

Поставил поднос, отодвинул апельсиновый фреш, посмотрел на Мирона поверх стакана и сказал без всякого предисловия:

— Слушай. У моей группы в четверг контрольная по физике.

— Знаю.

— Ты пойдёшь.

Мирон не сразу понял, пытаясь найти вопросительные нотки в его голосе, но это было утверждение.

— В смысле?

— В прямом. — Гриша откинулся на спинку и заговорил спокойно, будто объяснял очевидное. — Ты придёшь на контрольную вместо меня и напишешь на десять. Мы с тобой одного роста. — Он поморщился. — Похожи внешне, даже Марина Андреевна сказала при всех эту глупость. — Он неумело щёлкнул пальцами, делая вид, что вспоминает. — Про родственников. Помнишь? Как две капли воды.

Он наклонился вперёд и понизил голос — не потому, что боялся, а потому, что так, по его мнению, говорят серьёзные вещи.

— Слушай, Елисеев. Ты умный, но ты тут никто, и это надолго, можно сказать, навсегда. Тебя не позовут в серьёзные клубы и дома, ни на одну реальную встречу. Не потому, что ты плохой, а потому, что так устроено. — Он развёл руками, честно, почти сочувственно. — А со мной ты будешь ходить везде. С тобой будут здороваться, уважать как моего… — Он задумался, и его лицо исказила улыбка. — Личного помощника. Тебе нужен человек, который тебя проведёт. Считай, я тебя усыновляю в высшее общество.

Он подтолкнул к Мирону нетронутый стакан фреша. Жестом, каким кормят собаку со стола.

— Ну? Что молчишь?

Мирон смотрел на стакан.

Он вдруг подумал, что всё это очень похоже на задачу с одним неизвестным, где ответ виден сразу, а решение придётся расписывать ещё лет пять. «Не наживай врагов», — сказала мама. Мирон решил её послушать.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.

На партах уже лежали листки с вариантами, ученики в группе по очереди поднимали брови в недоумении, разглядывая Мирона, но почему-то молчали.

Он сидел в третьем ряду, в Гришином пиджаке, и чувствовал себя полным идиотом — они поменялись в туалете за пять минут до звонка. Самохин довольно лыбился и говорил: «Слушай, ну вообще один в один», хотя рукава были коротковаты, да и в обмене формой не было необходимости — у всех она была одинаковой.

Физичка встала из-за стола и прошла по классу, раздавая листы для черновика. Дошла до его парты, положила листок, опустила глаза.

И посмотрела прямо на него.

Мирон ждал вопроса в стиле «Елисеев, ты что тут забыл?». Секунда. Может, полторы. Мирон успел увидеть, как в её глазах проскальзывает гамма чувств, совершенно не отражаясь на спокойном лице — как механизм, у которого сняли одну шестерёнку: всё крутится, но привод стоит на месте.

— Работаем, — сказала она в пространство. — Полтора часа.

И пошла дальше по ряду.

Вот и всё. Мирон ждал катастрофы — вызова к директору, звонка матери, красного штампа, из-за которого до старости перекладывают бумажки. А случилось это: секунды заминки и взгляд в сторону.

Он решил вариант за сорок минут. Оставшиеся пятьдесят сидел, вертя ручку, и думал, что правда — товар с подвохом: иногда бесценный, а бывает — даром никому не нужен. Курс плавающий, но в этой школе стабильный.

Через неделю физичка раздавала работы. Дойдя до Гришиной парты, она положила листок с жирной десяткой и сказала, глядя куда-то в сторону:

— Хорошая работа, Самохин. Виден рост.

Гриша, сидевший на своём месте, довольно кивнул.

Дальше было проще, и это оказалось самым скверным открытием.

Он ожидал скандала в любую секунду. Разве учителя будут молчать? А оказалось, что все предпочитали смотреть в сторону.

Завуч не смотрел. Он однажды прошёл по коридору мимо кабинета в тот самый момент, когда Мирон писал за Гришу химию, заглянул в открытую дверь, встретился с ним глазами и пошёл дальше, обсуждая с кем-то ремонт спортзала.

Преподаватели не смотрели. Они ставили галочки в ведомости по списку, здоровались, раздавая листки, и прощались, принимая выполненную работу.

Директор не смотрел. Но это смущало меньше всего. Он в принципе был холоден ко всему, кроме родителей учеников.

На второй год обучения молодая практикантка честно подняла руку на педсовете и спросила, почему у Самохина такой разброс: устные ответы на тройку, письменные на десять. Мирон узнал об этом от неё же — она подошла к нему в библиотеке, ещё не понимая правил, и спросила, в какой группе он сдаёт контрольные, потому что видела его в обеих.

— Я во второй, — сказал Мирон. — Самохин в первой.

Их разговор прервал завуч, возникший за спиной Мирона. За ним угадывалась фигура библиотекарши с перепуганным лицом.

— Мне сказали, вы искали Елисеева и Самохина, — мужчина поправил очки. — Вижу, одного уже нашли. Прошу, отвлекитесь на минуту, у меня к вам есть разговор.

Через два дня практикантки в школе не было. Мирон услышал, что она перевелась ближе к дому.

Гриша полюбил слово «сенсей».

Он подхватил его откуда-то в начале второго года и стал вворачивать при всех, с ленивой усмешкой человека, который щедро делится славой.

— Это мой падаван, — говорил он, кладя Мирону руку на плечо. — Мегамозг! Без него я как без рук.

Все смеялись, казалось, это считали чем-то забавным. Однажды кто-то пошутил, что если Мирон «падаван», то Гриша «сенсей». При чём тут одно к другому — непонятно, но Самохину это понравилось.

Приёмы для родителей стали регулярной пыткой. Мать Гриши — красивая, безупречная женщина. Стабильно в чём-нибудь бежевом, постоянство сравни законам физики. Она стояла в кругу таких же женщин, похожих стилем, манерами и макияжем, как отражения в зеркале, и говорила: «Мой сын в этом году взял максимум по всем профильным». Гриша скромно опускал глаза. Мирон в это время стоял в трёх метрах, у стенда со своими работами, к которым никто не подходил, и слушал, как его последние четыре месяца пересказывают чужим голосом.

Он не злился. Точнее, злился, но недолго — бесполезная эмоция в его ситуации, из неё ничего не следовало. Гораздо интереснее было наблюдать за Самохиным. Бесконечная похвала лилась на него, как поток патоки, приторный и тошнотворный в таких огромных количествах. Но ему совсем не было стыдно или противно.

Парадокс состоял в том, что Гриша искренне верил в собственные десятки.

Не притворялся — верил. Мирон утвердился в этом наблюдении и потом проверял его несколько лет, и оно подтверждалось раз за разом. Гриша не считал, что обманывает.

Он решил организационную проблему: у него есть ресурс, который работает по его плану, значит, результат принадлежит ему. Отец принимает управленческое решение и достигает запланированных целей — почему сын должен поступать иначе?

Гриша как-то сказал:

— Ты думаешь, я не могу. Конечно, могу, просто мне неинтересно. Это всё фигня, — он махнул рукой в сторону школы, — мне другое нужно. — Он не дал Мирону открыть рот и сам задал себе вопрос: — Спросишь что? Масштаб! — сказал Гриша. — Ты в задачках сидишь, а я вижу общую картину. Это разное мышление, понимаешь? Тактика и стратегия.

Мирон посмотрел на «сенсея» и подумал: он верит. На полном серьёзе.

Все годы, проведённые в школе, Мирон следовал словам мамы: слышал и забывал. Конечно, разговоры не закончились ни в столовой, ни в перешёптываниях между учителями. Мелькали странные слова и фразы, он давно свыкся с тем, что редко, но метко обсуждали в коридорах школы. Тревожило не то, что говорили, а то, о чём умалчивали.

Для учеников будто не существовало мира за пределами их семей и проблем. Они не говорили о спорте или музыке, не интересовались фильмами, модными вещами, блогерами — да вообще ничем нормальным для школьников. Это казалось не просто странным — по-настоящему пугающим. Мелькали фразы: «Накануне был бал», «Отличная партия для моего брата», «Сотникова отвергла всех кавалеров». Но Мирон следовал совету мамы и просто забывал. Тени не могут бояться, они просто существуют, даже если их отбрасывают чудовища.

В выпускном классе случился его первый и последний разговор с девочкой из школы. Он приехал на учёбу после летних каникул, в родном городке осталась подруга, с которой он встречался целый месяц. Противоположный пол перестал вызывать дрожь в коленках и приступы заикания, и Мирон сглупил. Почувствовал на себе взгляды блондинки из параллельного класса и решил познакомиться. Девушка сидела в кресле актового зала, слушала речь директрисы, посвящённую первому сентября. Она скучала, накручивая локон на тонкий пальчик, а её глаза то и дело возвращались к Мирону, и они несколько раз столкнулись взглядами.

Он подловил её по дороге к общежитию и помог донести книги, чем знатно напряг вышколенную служанку. Строгую тётку послали родители, чтобы организовать быт дочери в личной комнате. Он знал, как её зовут, — Екатерина Сотникова, — когда-то у них были общие занятия, и имя запомнилось ещё с тех времён.

Девушка говорила мало и односложно, школьные темы быстро закончились, и Мирон решил обсудить новости о британской королеве. Скандал вокруг принца показался неплохим поводом, чтобы перейти от него к лёгкому флирту. Думал ли он в этот момент? Скорее всего, да, но совсем не тем, чем положено. Перипетии Английской короны вызвали у девушки встречный вопрос.

— А вы уже обручены? — Она слегка покраснела. — Простите мой моветон, я не это имела в виду. — И зарделась ещё больше.

— Эмм, как вам сказать… — протянул Мирон, пытаясь включить мозг.

— Простите, это был слишком личный вопрос, — она понуро опустила голову, явно расстроившись. — Ваша семья мне очень приятна. — Она резко сменила тему. — Вы планируете продолжить дело вашего батюшки на поприще науки? Куда будете поступать?

Мирон наконец осознал, что его семья не может быть ей приятна по определению, а «батюшка» вряд ли отличился на поприще науки. Значит, его банально перепутали с Гришей, который в принципе не явился на первое сентября.

Он отчаянно тянул время, как можно пространнее изъясняясь о своих планах на учёбу. Гриша в принципе о таком не задумывался, так что должно было прокатить. Она внимательно его слушала, иногда кивая, а потом выдала такое, от чего бросило в жар.

Катя со свойственной всем ученицам скромностью рассказала, что поедет в Европу и продолжит семейную традицию. Девушка долго и витиевато объясняла, что рада своей судьбе, ведь многие хотят сами выбрать профессию, но не могут, так как должны следовать семейным специализациям, а в её случае интересы полностью совпадали.

Она подняла глаза к небу и с радостью сообщила:

— Не поверите, но стать «ксено-дипломатом» — моя детская мечта… — В её глазах отражались первые звёзды на вечернем небе. — Побывать там… Это так волнительно…

Остатки романтики как рукой сняло. Он только что услышал слова, которые никак не предназначались для его ушей. Кто из них двоих будет с красным штампом, а кому грозят пальчиком — не требовало объяснений.

Он довёл девушку до общежития, плавно переключившись на дивную погоду и прекрасные цвета осени. Быстро распрощался и поспешил в свой корпус в режиме «горим». Мирон неделю сидел в комнате, симулируя аллергию. Тогда всё обошлось, и он зарёкся подходить к кому-то в школе.

Университет ничего не изменил, только усилил. Это было такое же закрытое заведение, как и школа.

Их взяли обоих — Гришу по звонку, Мирона по рекомендательному письму. В приёмной комиссии долго смотрели в его личное дело, но он уже привык и не обращал внимания. Ему дали комнату в общежитии; Гриша снял квартиру с видом на набережную и почти сразу пожаловался, что там полно чаек, которые будят его по утрам. Утро у «заклятого» друга начиналось ближе к часу дня.

Перед началом занятий состоялся их первый серьёзный разговор с мамой. С того вечера на кухне прошло пять лет. Мирон собирал вещи в дорожный рюкзак, доставшийся от Гриши. Половину его гардероба составляли вещи, которые по каким-то причинам не подошли «сенсею»: он раздобрел за лето, и на Мирона обрушился дождь из брендовых обносков. Ношение было обязательным.

— Может, пора всё это обсудить? — спросил Мирон, складывая джинсы от «Армани» с парой не предусмотренных дизайном дырок на колене.

— Ты всё делаешь правильно, продолжай, — ответила мама.

— Но я не понимаю, в чём цель? Престижная работа? Я мог поступить в любой универ страны на бюджет. Сейчас не 2007 год. Есть куча программ для молодых талантов.

— Лев не может стать овцой. — Она присела на край дивана и посмотрела в окно, затянутое дождём и угольной плёнкой. — Можно быть глупым, посредственным или бездарным, таких полно, но никто не надевает рога и не начинает блеять — это оскорбит честь сильных. Главы семей не простят. Ты пока не понимаешь, потерпи до практики. Получишь допуск, и сможем поговорить.

— В школе никому не мешали допуски. — Первый раз в жизни возразил маме Мирон.

— Что позволено Юпитеру, не позволено быку, сынок. Потерпи.

Он сел рядом с ней, сложив руки на коленях. По скулам ходили желваки. Юношеский максимализм и гормоны били в голову, как кувалда, заставляя напрягать волю, чтобы не сорваться на упрёки.

— Думаешь, что это нечестно? — Мама не спрашивала, просто озвучила факт. — Можно рвать жилы всю жизнь, а потом оказаться на дне из-за проблем у родственника. Это тайна, но тебе скажу. Моя девичья фамилия Лисичкина. Проклятие, которое сломало мне жизнь, сейчас ты не поймёшь, но моя сестра не прошла тест. Это чуть не погубило и меня, и тебя. Никто не узнал. Удалось скрыть родство. Я дала тебе будущее ценой всего. Не упусти свой шанс. Пообещай, что дотерпишь до окончания университета, иначе всё было зря.

На её глазах опять выступили слёзы, и Мирон обругал себя. Он клялся, что не допустит, чтобы мама плакала, и не сдержал слово.

— Обещаю, мам, я потерплю, не расстраивайся, пожалуйста.

Схема учёбы осталась той же, изменился объём.

Курсовые. Лабораторные отчёты. Расчётные работы. Три зачётные недели в году, каждая — как маленькая война. Мирон вёл два учебных плана: свой и Самохина, и Гришин был тяжелее, потому что сенсей выбрал направление посерьёзнее — «чтобы солиднее звучало».

В те годы он забыл, что значит спать.

И — здесь была самая странная часть, в которой Мирон не признавался никому, — ему нравилось.

Не Гриша, унижение и бессонница. Нравилась плотность. Задачи, которые группа пилила неделю, он снимал за вечер. Увлекали чужие темы, когда они начали перекликаться и давать знание, которое невозможно получить по отдельности.

К третьему курсу он понял, что переплюнул всех на потоке. Не один из успешных студентов, а самый лучший.

Проблема в том, что официально это был Самохин.

По универу долго ходили легенды про эпизод с центрифугой. Героем эпоса, конечно, был Елисеев.

Гриша зачем-то припёрся в лабораторию по физхимии — редкий случай, обычно он на практикумы не ходил. От слова совсем. А тут вдруг явился — как-то узнал, что зайдёт декан, — и решил «показаться».

Профессор действительно пришёл. Гриша, стоя у стола, тут же принялся объяснять суть эксперимента — громко, уверенно, нёс полный бред, жонглируя околонаучными терминами. А потом схватил пробирку, воткнул её в центрифугу и запустил.

Одну. Без противовеса.

Аппарат взвыл, задёргался и поехал по столу, как живой. Стекло лопнуло. Декан отшатнулся, кто-то вскрикнул, крышку сорвало и вбило в вытяжной шкаф.

В наступившей тишине все посмотрели на Гришу.

— Это моя вина, — сказал Мирон. — Я неправильно объяснил Григорию Ивановичу методику. Мы отрабатывали асимметричную нагрузку на роторе, я должен был предупредить, что образец идёт в паре с балансиром. Прошу прощения.

Он говорил ровно, по-учебному, и на середине фразы сам почувствовал, как складывается конструкция: «отрабатывали асимметричную нагрузку» превращало идиотизм в эксперимент, а Гришу — из дурака в участника чужой ошибки.

Декан пожевал губами.

— Занятные у вас методики, — сказал он. — Уберите здесь.

И ушёл.

Гриша хлопнул Мирона по спине.

— Видал? — сказал он весело. — Дедок взвизгнул, как баба. Надо было снять на телефон…

Мирон собирал осколки в совок и думал, что только что за четыре секунды придумал правдоподобное объяснение, которого не существовало в природе, — и что декан, человек с сорокалетним стажем, ему поверил.

Это был неприятный вывод. Враньё стало рефлексом. Странное чувство, когда не выгораживаешь другого, а будто защищаешь свой авторитет, хотя он чужой.

Однажды он поймал себя на странной мысли.

Ночь за окном, очередная курсовая. Мирон дописал последний абзац, поставил точку и откинулся на стуле. В этот момент он с ужасом понял, что ему плевать на имя. Все успехи сенсея — всё равно его. Когда хвалят написанный Мироном курсач, воспевая гений Самохина, он не видит разницы. Гриша или он — всё одно и то же.

Он посмотрел на титульный лист. «Выполнил: студент группы 214 Самохин Г. В.»

Лучшие вещи написаны под чужой фамилией — более интересные темы, потому что Гриша выбирал их по звучности, которая часто совпадала со сложностью. Мирон давно воспринимал его имя как свой псевдоним. По сути, Елисеев был фоном, отличным студентом, вторым на потоке, но не лучшим. Просто перспективным учёным, одним из многих.

Он сидел в темноте и в первый раз сформулировал мысль, которая роилась в сознании всё это время:

«Меня нет. Есть молодой гений Самохин, но это просто бренд. Сценическое имя, которое заменило Елисеева. Приросло как вторая кожа».

Утром он отдал курсовую, получил в ответ рассеянное «спасибо, бро» и пошёл на свою пару.

Глава 3. Семья Гриши

Ивана Ивановича он видел за все годы четыре или пять раз, всегда мельком.

Последний — на конференции в конце четвёртого курса. Гриша притащил Мирона «говорящей головой», потому что выступать он не собирался, а вот стоять в фойе среди правильных людей — очень даже да.

Иван Иванович приехал ненадолго. Он не поднимался в зал, поговорил с проректором, посмотрел на сына — и на секунду перевёл взгляд на «докладчика».

Сдержанно улыбнулся и коротко кивнул, как хорошему знакомому. Так здороваются, когда человек не чужой, но и не свой.

Он машинально кивнул в ответ, подходить смысла не было — его там явно не ждали.

Это была последняя их встреча в универе. — Потому что Мирон его закончил. За четыре года. Вернее, не он, а Самохин; Елисеев пошёл за компанию, прицепом.

Мать приехала после звонка. Он сообщил, что выпускается экстерном, всё сдано, защищено и решено. Осталось только получить диплом.

Они пошли гулять по городу — за четыре года Мирон так и не увидел Москву. Весь его мир ограничивался университетскими корпусами и редкими поездками до вокзала и назад. Разок пожил у Гриши и даже ни разу не взглянул в окно на шикарный вид. Всё время ушло на учёбу.

Разговор шёл ни о чём, он рассказывая новости из универа, мама слушала. Её скромное платье и туфли сильно выделялись на фоне столичного лоска. Она прижимала к себе сумку и щурилась от бликов, играющих на стеклянных фасадах домов. В уголках глаз расходились морщинки, подкрашенные намертво въевшейся угольной пылью. Наконец начались серьёзные темы.

— Тебе нужно задержаться до отъезда Григория — Мама взяла его под руку снижая голос — там уже всё решено, он получит место в Европе. Ты вернёшься в наш город, отработаешь обязательный контракт как компенсацию за обучение. Скучно, нудно, но тихо и спокойно. Три года посидишь в статистике, потом получишь предложение о переводе в Китай. Через десять лет сможешь вернуться к науке, если захочешь.

— Эммм, — выдохнул Мирон. — Бог с ним, отработаю потраченные на меня деньги, пусть так, согласен. Это честно. Но потом ещё семь лет перебирать бумажки… Зачем?

— Ваши совместные с Гришей проекты должны забыться, твои успехи бросят тень на его достижения — это лишнее. — Она подняла ладонь, останавливая Мирона, набравшего воздуха в грудь. — А теперь самое важное. Поверь, тебе не нужна наука, посиди на отработке и всё поймёшь. Ты сам откажешься, иначе я воспитала не того человека.

— Зачем я столько лет… — начал Мирон.

— Не говори лишнего, — строго одёрнула его мать. — Ты всё сделал правильно. Просто прими награду и живи дальше.

— Награду за что? Разве лошади, дотащившей хромого бегуна до финиша, положена награда? Всё логично: скакун выиграл олимпийский марафон, но на горбу сидел наездник, — победитель не конь, а жокей, и плевать, что это был забег для людей.

— Да, сынок, положена: дадут овса и не пустят на колбасу, а там посмотрим. Будет день — найдётся и пища. Мир жесток, ты даже не представляешь насколько. Мало кто это понимает, а те, кто знает, мечтают забыть. Если, конечно, они… — мама осеклась.

Она посмотрела на покрасневшего от гнева Мирона и положила ему руку на плечо.

— Так, сынок, мы с тобой слишком далеко зашли. Давай так: ты приедешь домой, отработаешь положенный срок в оплату за обучение. Хорошо?

— Да, согласен, — начал остывать Мирон.

— Вот и хорошо.

Мать поправила ему сбившиеся волосы и обняла его. Они немного постояли и пошли смотреть на небоскрёбы в центре города.

Дипломы вручали в июле. Актовый зал с колоннами, всё пышно и помпезно. Экстерном за четыре года — редкий случай, о нём написали в университетской газете. Заметка называлась «Молодые и быстрые. Выпуск 2016 г.» и была в основном про Гришу: там была его фотография и цитата про то, что «главное — уметь видеть систему целиком». Упоминалось, что «отец, Иван Иванович Самохин, известный меценат и учёный, а также член совета университета и так далее, воспитал сына в убеждении, что талант ничего не стоит без дисциплины».

Мирон проскользнул одной строчкой в перечислении, четвёртым из шести.

Он стоял в третьем ряду, в костюме, который взял напрокат, и смотрел, как Сенсей поднимается на сцену.

Ректор пожал ему руку. В зале хлопали. Гришина мама приложила пальцы к губам жестом из кино. Самохин младший, повернулся к залу с дипломом в руке, и Мирон вдруг увидел его лицо очень отчётливо, как в увеличительное стекло: счастливое, гордое и совершенно спокойное. Ни тени неловкости или малейшего сомнения.

Гриша заслужил. Он правда так думал.

Мирону стало устало смешно. Всё заканчивается. Прямо сейчас. Схема была привязана к учёбе, а учёба — вот, лежит в красной корочке в чужой руке. Скоро ему выдадут такой же диплом, и, возможно, там найдётся носок, как в одной знаменитой книге, и Елисеев будет свободен.

На фуршете подавали шампанское «Кристалл» и «Мадам Клико», были крабы и икра. Правда, его туда не пригласили, всё из расказов Сенсея.

Слова мамы подтвердились через два дня, вечером, в баре. Мирона позвали «отметить по-человечески».

Сенсей был слегка пьян и в редком расположении духа — тёплом, почти доверительном.

— Всё, — сказал он, крутя стакан. — Уезжаю.

— Куда?

— В Европу. Отец пристроил. — Он долго расписывал страну, потом небрежно добавил: — Исследовательский центр. Но там такой уровень… академики в очереди стоят. Мне сразу дают позицию, представляешь? Не стажёром, не лаборантом. Позицию!

Мирон молчал.

— Зарплата шестизначная, — продолжал Гриша, загибая пальцы. — Жильё, машина, всё как положено. Там, говорят, специфика такая, что просто так не попадёшь, у них отбор жёсткий. Отец сказал — только для лучших.

— Поздравляю, — сказал Мирон и понял, что говорит искренне.

— Да ладно тебе. — Гриша махнул рукой, отхлебнул. — Ты не думай, я тебя не бросаю. Как устроюсь, осмотрюсь — подтяну. Ты мне будешь нужен. Займёмся наукой, настоящей, а у меня, сам понимаешь, глаза слипаются от этих расчётов. Я теоретик, мне нужен простор для мысли. Идеи — вот моя сила.

Он засмеялся, довольный формулировкой.

— Слушай, а чем они хоть занимаются? — спросил Мирон.

— Ну… — Гриша сделал неопределённый жест. — Нейроинтерфейсы. Биосовместимые импланты. Что-то на стыке. Там всё, как было на практике, извини, нужен допуск. Приедешь, посмотришь, но работа — огонь!

Он громко заржал, уловив в своей речи какую-то только ему понятную шутку. Мирон посмотрел и не понял. Все практики Гриша провёл на Сейшелах и Бали в окружении девиц и бог знает чего. В первый раз, когда он вернулся из такой поездки, его отправили к семейному мозгоправу. Когда пришлось пожить в его квартире, на глаза попались упаковки от лекарств — там были вещи, которые нормальным людям не выписывают.

— Ты же все практики на островах гудел?

— Было дело, — сказал Гриша и пожал плечами. — Но не только. Я, знаешь, много где поездил — и в Сибири был, и в Южной Америке, Африка, Польша. Куда отец меня только не отправлял. Но это секретно, я сейчас лишнего сказал, так что забудь.

— Да не вопрос. — Мирон пожал плечами.

— Вот и отлично. — Гриша откинулся на диван. — Короче, в пятницу улетаю. А в четверг — гуляем. Я тут одно место присмотрел, тебе понравится. Сначала будет приём у родителей, а потом туда рванём. Только костюм надо надеть.

— У меня нет костюма.

— Будет, — сказал Гриша.

Гриша заехал за Мироном вечером следующего дня. Седан представительского класса и внедорожник с охраной — не хватало только проблесковых маячков на крышах машин. Но это не значит, что их не было. Гриша запретил использовать эту иллюминацию. Не потому, что ему было неудобно или стыдно кататься с такой помпой. Просто он часто ездил с бодуна, и блеск мигалок с воем сирен вызывал у него мигрень.

Машина свернула с шоссе за полтора километра до дома, и Мирон подумал, что здесь никогда не бывает пробок. Потому что дорога частная.

Трасса шла через сосны. Это было странно, но лес смотрелся дорого, как пейзаж знаменитого художника. Всё было неуловимо на своих местах, создавая впечатление холёной и ухоженной природы. Через каждые тридцать метров стоял фонарь. Мирон машинально посчитал столбы: до ворот вышло сорок два. Освещать особенно нечего — дорога прямая, как стрела. Тут ездят несколько машин в день. Пешеходной дорожки не было как явления. Здесь живут люди, для которых ходьба — это спорт, а не необходимость.

— Я тебя высажу у бокового входа, — сказал Гриша, глядя в телефон. — Там встретят, всё объяснят. Ничего сложного, час-полтора, потом свалим.

— Ага.

— Не кисни. — Гриша наконец оторвался от экрана. — Ты пойми, у мамы протокол. Рассадка, списки, всё это… Я тебе как лучше делаю, на тебя должны посмотреть. Чтобы можно было сказать: помните, был такой-то человек. Это важно, когда тебя помнят.

Мирон так и не разобрался, что от него хотят. За время поездки не было ни одного объяснения.

— Я понял, Гриш.

— Вот и отлично. Не ерепенься, и всё пройдёт хорошо.

Машина проехала ворота в живой изгороди, свернула в сторону, объезжая дом размером с небольшой стадион, и притормозила на заднем дворе. Асфальтовый пятачок, фургон кейтеринга и распахнутая дверь в цоколь.

Мирон вышел, а Гриша поехал дальше, к главному крыльцу.

Женщина в наушнике осмотрела Мирона от ботинок до воротника и покачала головой.

— Рубашка не того тона. У нас белый холодный, у вас тёплый. Заметно.

— Кому заметно?

— Всем, — сказала она без всякой иронии.

Ему выдали рубашку из запаса, чёрные брюки, жилет и бабочку. Форма села хорошо, даже слишком: плечи и рукав по мерке, будто шили на него. К этому времени Мирон наконец понял, что происходит. Похоже, Гриша пригласил его на приём в качестве официанта. От этого осознания он пару раз открыл и закрыл рот, порываясь что-то сказать, а потом плюнул. Ругаться с распорядительницей было тупо, а ссориться с Гришей — всё равно что всю жизнь бежать марафон, а потом остановиться в сантиметре от финиша.

Сказать, что Гриша издевается, было неправильно. Просто он очень, очень тупой. Где-то что-то услышал, ни черта не разобрался, но тут же сделал вывод, и все должны бежать исполнять. Мирон называл такие ситуации «моча в голову ударила». Его ненавистный друг очень редко осознавал, что творит, и исполнял полнейшую дичь исключительно по наитию.

— Правила, — сказала женщина, застёгивая на нём последнюю пуговицу рубашки. — Сами ни с кем не говорите. В лицо не смотрите, взгляд на поднос или в район плеча. Обратились — отвечаете коротко: да, сию минуту или нет, не могу знать. Улыбаться запрещено. Пытаются завязать разговор — вежливо отходите. Прошли по залу — стали у стены с остальными, через десять минут — прошли назад. Поднос закончился — вернулись на кухню, взяли новый. Понятно?

— Понятно.

— И не стойте среди гостей. Держитесь у стен.

Она достала пачку купюр и быстро отсчитала пять зелёных банкнот.

— Фиксированная оплата за выход, выработка в конце вечера минус штрафы плюс премии.

Мирон внутренне присвистнул: зарплата шахтёра в его городке, причём с доплатой за выработку. Он взял поднос. Восемнадцать бокалов, стекло тонкое, ножки высокие. Он прикинул центр тяжести и понял, что если резко повернуться, всё поедет.

— Улыбаться правда нельзя? — спросил он. — Или это шутка для новичков?

Женщина посмотрела на него, как на идиота.

— Вас не должно быть, — объяснила она терпеливо. — Улыбка — это значит, что вы есть.

Дальше он два часа был мебелью.

Работа простая и механическая, ничего гениального. Раздражало другое — Мирон не сразу подобрал определение. Он шёл по залу, и люди раздвигались, пропуская поднос, а не его. Руки протягивались, брали бокал и возвращались в разговор, не сбившись с фразы. Мужчина у окна, не глядя, поставил пустой стакан, продолжая рассказывать анекдот.

В школе было почти так же. Только там его сознательно игнорировали — здесь он чувствовал себя призраком.

Мирон поймал себя на том, что злость пропала, оставив после себя безразличие. Ему было плевать на них, а им — плевать на него. В принципе квиты.

Он уже видел мать Гриши, в основном издали. На школьных приёмах, пару раз в универе, всегда в кругу таких же дам.

В своём доме она оказалась другой. Не безупречной, а точной. Как хорошо настроенный прибор.

Женщина стояла у входа в банкетный зал и управляла вечером, почти не двигаясь. Одних встречала лицом, других провожала спиной, и между этим укладывалось всё: кто важен, кто терпим, кто пришёл зря.

Мирон прошёл мимо неё шесть раз и каждый раз слышал обрывки реплик. Он отметил одну вещь и потом полвечера её проверял. За два часа она ни разу не обратила внимания на сына. Он существовал где-то в доме, между группами, и её взгляд всегда соскальзывал с него, как с привычной детали интерьера.

Ивана Ивановича Мирон услышал раньше, чем увидел. От него по залу расходилось оживление, как борозда за килем. Там, где проходил хозяин дома, начинали смеяться чуть громче, чем минуту назад.

Мирон почему-то ждал сухости. А он оказался обаятельным — про таких говорят «душа компании».

Он остановился у фортепиано и обнял за плечи двух молодых мужчин.

— Мои сыновья, — сказал Иван Иванович. — Старший в институте, младший ещё думает. Оба, слава богу, не в меня.

Вокруг засмеялись.

Мирон стоял у стены в тихом замешательстве.

У Ивана Самохина один сын. Это факт. Гриша никогда не упоминал ни братьев, ни сестёр, а на прямой вопрос уверенно отвечал, что он единственный ребёнок в семье.

Мирон посмотрел на парней.

Молодые. Похожи друг на друга. И, если смотреть дольше положенного, неуловимо напоминают Гришу, и, главное, им было лет по девятнадцать или около того. Значит, они родились, когда Самохин уже женился.

И тут же, будто по сигналу, к ним подошла дама в зелёном. Двигалась она так, что мужчины на её пути на секунду замолкали, а потом продолжали говорить громче — под строгими взглядами спутниц и жён.

Её формы и красота тут же стали центром внимания. Самохин повёл взглядом, и гости мужского пола поспешно отвели глаза. Хозяин чётко дал понять: «моё». Женщина обворожительно улыбнулась и стала рядом с парнями. Не надо было быть гением, чтобы увидеть сходство. Красавица определённо была матерью этих ребят.

Потом Мирон перевёл взгляд на хозяйку дома.

Она стояла в шести шагах, разговаривала и улыбалась. Когда прозвучало «мои сыновья», она не сбилась ни на такт — только чуть повернула голову, посмотрела на молодых людей — в глазах коротко блеснуло что-то злое. На лице не дрогнул ни один мускул.

Потом подозвала жестом распорядительницу.

— Мальчикам сока, — сказала она. — И не оставляйте их одних, они скучают.

Это была её месть. Всё, что она могла. Как обидеть парня в восемнадцать лет — прикажи принести ему сока и не оставлять одного, чтобы не нашкодил. Мирон стоял, держал поднос и чувствовал себя так, будто случайно открыл чужую медицинскую карту и увидел не смертельную, но пошлую болезнь.

Через полчаса хозяйка вечера подошла к даме в зелёном. Взяла её за обе руки. Что-то сказала — тепло, доброжелательно, наклонив голову. Как будто они лучшие подруги. Только это произошло не в начале приёма, а в середине, в порядке очереди, где любовница мужа была в конце списка.

— Я заберу, — сказал рядом парень из кейтеринга, снимая с подноса пустые бокалы. И вдруг добавил вполголоса, кивнув в ту сторону дамы в зелёном: — Ей старайся не нести.

— Почему?

— Тебе премия жмёт? За это доплачивают, вот почему, — он кивнул на мать Гриши. — Хозяйка всё видит.

Парень, похоже, посчитал свою миссию выполненной и покатил тележку дальше.

Мирон посмотрел ему в спину. Премия ему не жала, даже наоборот.

С Гришей он столкнулся около девяти, на террасе.

Он сидел в компании ровесников — трое парней и две девушки — и вещал.

— …да нет, вы масштаба не понимаете. Там не просто центр. Туда людей с улицы вообще не берут. Отец сказал: попадёшь — считай, ты в высшей лиге! Пожизненно!

— А какое направление? — спросила девушка справа.

— Нейроинтерфейсы. — Гриша произнёс слово с удовольствием, как произносят название дорогого авто в своём гараже. — Прямая интеграция. Там такие вещи — не поверите. У них материал бесконечный. Никаких квот!

— Как это нет квот? — поднял брови парень в идеальном костюме. — Сейчас материал на расхват. Норма есть у всех.

— А там нет, — сказал Гриша и подмигнул. — Безлимитный пакет, знаешь? Есть «тарифище», а это «одержимыще». — Он еле выговорил последнее слово, чуть не подавившись слюной от усердия.

Компания посмеялась. Девушка, которая только что мило улыбалась, скользнула по Грише взглядом, брезгливо поджав губы, но тут же спохватилась и вернула на лицо восторг.

— Падаван! — заорал Гриша, увидев его. — Стой! Вот, ребята, это тот самый.

Мирон остановился с подносом.

— Мегамозг, — объявил Гриша, обводя рукой. — Мой личный помощник. Я — стратегия, он — это вот всё. — Он покрутил пальцами в воздухе, изображая вычисления. — Я его в Европу заберу, будем работать.

— Здравствуйте, — сказал Мирон.

Компания вежливо покивала подносу.

— Ты чего в форме-то? — спросил один из парней.

— Так помогает, — ответил Гриша прежде, чем Мирон открыл рот. — Молодец: и в бой, и в строй. По всем вопросам. — Гриша перевёл на него взгляд. — Я сейчас поговорю и найду тебя. Есть идея.

Мирон неопределённо качнул головой и поспешил уйти.

«Молодец». Так говорят про послушную собаку: «Молодец, хороший мальчик, дай лапу, беги гуляй».

Боковая дверь вела на неосвещённый кусок заднего двора, отгороженный от главной части шпалерой с плющом.

Мирон вышел в половине десятого — проскользнул в боковую дверь и остановился. Двор тонул в темноте, только у дальнего забора горел одинокий фонарь. Пахло табаком, мокрой землёй и сиренью — странное сочетание. Где-то в глубине дома играла приглушённая музыка. Мирон постоял, вдыхая холодный воздух, и пошёл вдоль стены — просто чтобы уйти от чужих голосов, которые всё ещё гудели в голове.

Кто-то курил на втором этаже, сбивая пепел прямо в приоткрытое окно. Мирон посмотрел на тлеющий за стеклом уголёк сигареты. Похоже, некоторые гости не очень уважали хозяев, а может, какой-то сотрудник спрятался от работы на лестничном пролёте.

Он прошёл под стеной пару метров, чтобы уйти от табачной вони. Дышать чужой копотью не хотелось. Впереди темнел парк с редкими огоньками фонариков. Издалека слышался женский смех. Вечер шёл к концу, и гости разбрелись кто куда, сбившись в небольшие компании. Небо над головой закрывала терраса второго этажа. Мирон сел, прислонив уставшую спину к стене. Плечи с непривычки затекли. Таскать поднос на вытянутой руке оказалось не так просто, как показалось в начале. Шея застыла в вечном спазме, а кисть отдавала покалыванием при каждом движении. Он машинально хлопнул себя по карману с деньгами. Вспомнился старый анекдот про блондинку: «Вижу сто баксов, думала — халява. Нагнулась подобрать, чувствую — отрабатываю».

С террасы на втором этаже донеслись голоса. Кто-то вышел проветриться из банкетного зала. Внезапно он узнал интонации. Отец и мать Гриши.

Глава 4. Прощальный вечер

Они не повышали тон. Просто спокойная беседа, тут вообще не принято кричать. Никогда и ни на кого. Даже ссорились на «вы», оскорбляя не словами, а улыбкой или тоном.

— …не начинай, — говорила хозяйка дома. — Только не сегодня.

— Я не начинаю. Это констатация факта.

— Ты констатируешь это восьмой год.

— Потому что ничего не меняется, — сказал Иван Иванович.

Скрипнуло плетёное кресло.

Мирон не двигался. Уходить было поздно: стоит выйти из-под козырька террасы — и его увидят.

— Ты слышала, как он сегодня разговаривал с людьми? — продолжал Иван Иванович. — Рассказывал Мещерякову про прямую интеграцию. Мещерякову, который эту тему двадцать лет ведёт.

— Он гордится, что едет.

— И в то же время не понимает, куда и зачем. Общается терминами из голливудских фильмов. Чего только стоят «нейроинтерфейсы» с «биоимплантами». Чушь несёт и не краснеет.

Пауза. Звякнул бокал об стеклянный столик.

— Он твой сын, — сказала она.

— Я его… — запнулся Иван Иванович. — Хорошо. Мой сын, пусть так… Это ничего не меняет.

Голос стал холодным и отстранённым.

— Он дурак, Лена. Прости, но это правда. Я не говорю, что Гриша плохой. Глупость, как сила природы, не имеет мотива, просто существует. И с этим ничего нельзя сделать. — Иван сделал паузу и добавил: — У меня нет для него привилегии и не будет.

— Прошу… — Голос женщины налился плохо скрываемым страхом. — Не надо…

Мирон перестал дышать.

— Решение не изменится, — сказал Иван Иванович. — Это не предмет для обсуждения. — Он понизил тон. — Возможно, Сотниковы дадут ему привилегию. Я — нет. — Он сделал паузу и продолжил другим тоном: — Всё решено, место хорошее, ему там понравится, должность под стать его дипломам. Которые он не заслужил.

Тишина.

Мирон почувствовал, как мокнет спина под рубашкой.

— Поэтому ты лишаешь его законного права… — Она осеклась. — Ты же знал.

— Как и ты. С первого года. — Иван Иванович скрипнул креслом. — А что было делать? Запретить? Тогда он вылетает из школы, и это становится публичным позором. Чужая голова лучше, чем совсем никакой. Вопрос не в дипломах. Ты прекрасно это понимаешь.

Долгая пауза. Где-то в глубине дома играл рояль.

— Смешно… — протянул Иван Иванович. — Костя всегда был намного умнее меня, мы будто поменялись детьми.

— Возьми его к себе, он подтянется…

— Ноократия, — перебил её Иван. — Власть умных, ты это понимаешь? Или на тебе тоже природа отдохнула? «Виват прогресс» — это не красивые слова, а формула выживания всего нашего вида. Мы на дне. Некоторые нас даже разумными не считают. Толку от стараний Сотниковых ноль. Мы просто не способны понять технологии, даже базовые вещи. Столетия направленной селекции, а в результате — «это». Homo stultus. Помнишь латынь? Не хмурься. Переведу: «Человек идиот».

И засмеялся — коротко, без всякого веселья.

— Вот тебе и вся картина мира, Лена. Один с фамилией, другой с подносом. Хотя ты всё равно не поймёшь. Ричард прав — нужен принципиально другой подход.

Мама Гриши сменила тему. Похоже, решила брать мужа измором. Или придумала что-то своё. Они проговорили ещё пару минут, но уже ни о чём, — на террасу вышли гости, и компания потянулась в зал.

Мирон сбежал. Он стоял в служебном коридоре, между тележками с грязной посудой, и держал поднос обеими руками. В голове было очень тихо и ясно. Так бывает, когда данных слишком много, и мозг просто грузит всё в архив воспоминаний с пометкой «разберусь потом…».

Конечно, Иван Самохин всё знал и распорядился не мешать.

Что хуже всего, ему было жалко Гришу.

Он честно попробовал этого не чувствовать. Перебрал восемь лет: «мой падаван», «мегамозг», «молодец», стакан фреша, подвинутый через стол жестом, каким кормят собаку. Всё это никуда не делось и по-прежнему было гадко.

И всё равно оставалось: наверху сидел человек и между двумя глотками спокойно объяснял жене, что их сын — «Человек Идиот». Ни злости, ни горя. Только раздражение от неудачного вложения.

Восемь лет Мирон ненавидел Гришу за то, что тот берёт чужое. Сейчас он впервые подумал, что Гриша хватает всё, до чего дотягивается, потому что своего у него нет ни грамма. Даже семьи. Он неудачный проект. Ошибка многолетней селекции. Как породистая собака с изъяном. При этом с подносом стоял именно Мирон. Он прислонился к стене и думал. Что лучше: быть кем-то в мире, где умные разводят людей как животных, или быть никем при власти дураков?

Ведь интеллект не равно доброта, даже наоборот, а глупость — не значит зло. Ум заменил человеку когти и клыки, превратив слабого степного охотника в высшего хищника, покорившего планету. Это оружие невиданной мощи. Огонь, меч, порох, деление ядра атома — результат работы «разума». Высшей формы ума.

Мирон покачал головой. «Ноократия». Власть умных — это даже логично, но почему ему, как одному из самых сильных, так мерзко от этой мысли? Он пошёл собираться. Вечер закончился. Нужно было сдать мокрую рубашку и поднос.

Мирон переоделся в своё, отдал форму женщине с наушником, получил конверт с оплатой, которую не просил, и пошёл на стоянку. К машине Гриши никто не вышел. Он постоял, чувствуя себя лишним среди люксовых авто, и двинулся пешком на выход.

Гриша сидел на каменном парапете у въезда. Без пиджака, галстук в кармане. Курил, хотя это была невероятная редкость.

— О, — сказал он. — Ты ещё тут.

— Да.

— Садись.

Мирон сел. Пахло так же: табак, сирень и мокрая земля. Будто кто-то распылил этот запах из огромного освежителя. Из далёкого особняка доносилась приглушённая музыка.

Гриша молчал, глядя на подъездную дорожку. Его лицо застыло фарфоровой маской. Не пьяное и не самодовольное, а просто пустое.

— Слышал? — спросил он.

— Что?

— Ты стоял под террасой. — Гриша сбил пепел. — Я тебя видел, когда курил на лестнице у окна.

Мирон не нашёлся, что ответить.

— Да ладно, — сказал Гриша. — Мне вообще всё равно.

Он затянулся и сразу закашлялся, некрасиво, до слёз.

— Он всегда так, — сказал он, отдышавшись. — Может, и при мне. Ему без разницы. Один раз при гостях сказал, что я фамилию не тяну. Я потом три дня…

Он не закончил.

— Всё равно, — повторил он. — Пусть говорит.

Мирон смотрел на свои ботинки.

— Знаешь, что смешно? — сказал Гриша. — Я же в Европу… Не просто так еду. Я там сделаю. Понимаешь? По-настоящему серьёзные вещи, сам. И вот тогда посмотрим, кто дурак.

— Гриш.

— Что «Гриш»? — Он резко повернулся, и в голосе прорезалась злость — не на Мирона, а в целом. — Думаешь, я не понимаю? Всё понимаю. Я не дурак. — Он махнул рукой. — Плевать. Через два года приеду, и он у меня будет по-другому разговаривать. Совсем…

Мирон молчал.

Ему впервые за восемь лет хотелось сказать что-нибудь настоящее. Он даже начал подбирать слова.

И не подобрал.

Потому что единственное настоящее, что тут можно было сказать, звучало так: «Он прав, ты дурак, но это действительно не твоя вина».

Гриша затушил сигарету о камень и встал.

— Ладно, — сказал он уже обычным своим тоном, легко. — Сейчас прикажу ехать и гуляем.

Он хлопнул Мирона по плечу и пошёл к дому.

Мирон пару секунд посидел на парапете.

Поднялся и осмотрелся, просто так, без причины. Дом светился всеми окнами, будто декорация к фильму про богатых, которые тоже плачут. Как говорят злые языки: рыдать в «Бентли» лучше, чем смеяться в маршрутке. Может, и так — Мирон не знал: у него не было «Бентли».

Он постоял ещё минуту и пошёл назад на стоянку.

Квартира Гриши занимала весь верхний этаж и выглядела так, будто в ней никто не живёт. Мебель стояла по местам, на кухонном острове лежала пустая ваза, в холодильнике нашлись минералка, четыре банки энергетика и половина торта неизвестной давности.

— Костюм на кровати, — крикнул Гриша из ванной. — Меряй, не стесняйся.

Чехол с обновкой выделялся сдержанным стилем и названием бренда, который носят президенты. Мирон расстегнул молнию, посмотрел на бирку и застегнул обратно.

Цена была в евро. Он перевёл в уме и получил четыре года работы на шахте. Причём не одного человека, а всей смены. Пересчитал ещё раз, потому что первый результат показался ошибкой.

Костюм сел идеально. Не «хорошо смотрится», а по мерке: плечи, длина рукава, обхват шеи. Значит, кто-то знал его размеры. Все.

Гриша вышел из ванной в таком же произведении искусства и встал рядом.

В зеркале отразились фигуры одного роста, казалось, что зеркало выдало два отражения одного и того же человека. Но это на первый взгляд. Чуть присмотреться — и тут же в глаза бросались мелочи. Похожи, но не до степени полного сходства.

— Красавцы, — сказал Гриша с удовольствием. — Слушай, ну реально один в один. Учительница была права.

— Откуда размеры?

— Ателье пробило по старому заказу. Я тебе на вручение диплома шил, помнишь? Ты не взял, гордый.

Мирон не помнил. Или помнил, но иначе: как носился по городу раненым зверем со скромным бюджетом и искал, где арендовать парадную одежду. Потому что Гриша сказал: костюм не бери. Как всегда, ничего не объяснив, а потом выключил телефон и пропал на очередной попойке.

— Не тупи, — по-хозяйски сказал Гриша, поправляя ему воротник двумя пальцами. — Сегодня мы братья. Веди себя нормально, ладно? Не надо вот этого «здравствуйте, извините». Ты со мной, значит, свой.

Он отступил на шаг и оглядел результат.

— Всё, поехали. У меня к тебе будет дело.

Они вышли из подъезда. Ночь была тёплая, но ветер с реки приносил сырость. Гриша шёл впереди, на ходу застёгивая пиджак. Машина ждала у тротуара, двигатель работал. Мирон сел на заднее сиденье и прикрыл глаза. Город светился по обе стороны — витрины, фонари, окна.

Клуб назывался одним слогом и прятался в подвале старого доходного дома. Вход со двора, дверь без вывески и трое в чёрном, один из которых молча кивнул Грише, как постоянному клиенту.

Внутри было темно, дорого и очень громко. Кирпич, латунь, низкий потолок, диваны в нишах. Мирон посчитал по головам ближайшую половину зала и сбился на семидесяти.

Их посадили справа от танцпола. Через минуту появилась бутылка в ведёрке, которую никто не заказывал.

— Тут мой человек в баре, — объяснил Гриша, разливая. — Всё схвачено.

Мирон отпил и поставил бокал. Играло что-то без слов, с тяжёлым низом, от которого дрожала столешница.

— Значит, дело, — сказал Гриша. — Сейчас Кристина придёт.

— Кто?

— Ну, девушка моя. Ты видел на приёме, в синем.

Мирон не видел.

— Короче. — Гриша наклонился ближе, перекрикивая музыку. — Я с ней заканчиваю. Всё, финиш, улетаю. Там мне этот балласт не нужен. Но она нормальная вообще-то, и я не хочу вот так: «привет, я уехал, пока». Некрасиво.

— Скажи честно.

— Так неинтересно, — ехидно улыбнулся Гриша.

Он допил, налил ещё.

— Смотри, какая тема. Ты её встретишь вместо меня и просто болтаешь. Мы же одинаковые, свет тут дурацкий, она сначала не поймёт. А я подхожу — и такой: ага, вот вы как. И всё, дальше уже она виновата. Разошлись красиво, все довольны.

Мирон посмотрел на него.

— Это очень глупый план.

— Почему?

— Потому что она тебя видела час назад и меня тоже. Как можно нас перепутать? Это нереально для близкого человека. Если бы ты с ней лет пять не виделся, тогда может быть…

— Перепутает.

— Гриш. Допустим, перепутала. Что дальше? Ты обвинишь её в том, что она разговаривала с человеком за столом?

— Я обвиню её в том, что она мне изменила, — сказал Гриша с достоинством.

— Со мной. Сидя. В общем зале. При тебе.

— Ты не понимаешь, как это работает.

Мирон открыл рот и закрыл.

Он понимал, как это работает. Ровно поэтому и спорил. Но у Гриши в голове была своя механика, где события подчинялись не логике, а его желанию, и в этом выдуманном мире он выходил победителем, потому что не представлял другого финала. Мирон почувствовал страшную усталость. Не физическую, а моральную.

— Я не буду.

— Ты серьёзно?

— Да.

Гриша откинулся на спинку и посмотрел на него долгим взглядом.

— Слушай, — сказал он спокойно, почти ласково. — Я тебя восемь лет поддерживал. Одевал, возил, людям представлял. Ты у меня жил, когда в общаге ремонт был.

— Три дня.

— Три дня, — согласился Гриша. — А теперь ты не можешь три минуты посидеть за столом?

Он не повышал голоса и не выглядел обиженным. Просто выложил счёт — спокойно, как озвучивают сумму, которую нужно закинуть на карту за посиделки с девочками в ресторане.

И Мирон вдруг с полной ясностью понял: если он сейчас откажется, ничего не произойдёт. Ни скандала, ни угроз. Через две минуты Гриша заговорит о другом, а Мирон весь вечер, и завтра, и потом будет чувствовать, что остался должен. Погулял за чужой счёт и не стал платить.

Мирон поставил жирную точку в своём внутреннем монологе. Это последнее одолжение, на этом всё.

— Три минуты, — сказал он. — И я ухожу.

Гриша просиял.

Мирон откинулся на диван и впервые за вечер позволил себе осмотреться.

Низкие кирпичные своды давили, но рассеянный свет смягчал атмосферу, превращая подвал в пещеру. Здесь хотелось говорить тихо и близко. Латунные абажуры на цепях бросали размытые тени, скрывая лица в полумраке. Мирон подумал, что это удобно. Здесь никто не видит, усталость, враньё или страх.

Зал делился на ниши — глубокие, с огромными кожаными диванами. В каждой сидели свои. Мирон видел затылки, руки, бокалы. Люди говорили, но звук скрывала громкая музыка: тяжёлый бас из колонок отсчитывал такт. Он странным образом не мешал слышать собеседника, но не давал подслушать чужой разговор.

Публика была дорогая. Никто не кричал, люди двигались медленно, без спешки, лёгкая улыбка, небрежный кивок, расслабленная поза. Мужчины в пиджаках без галстуков, женщины в платьях, ткани не блестят, а мерцают. Бархат, шёлк, тонкая кожа. Никто не смотрел по сторонам — только на своих.

Двое у дальнего столика беззвучно смеялись, только губами, просто обозначая эмоцию, не более того. Мужчины не искали взглядом женщин, а девушки ничем не привлекали внимание. Здесь у всех и всего было достаточно, никто ничего не желал.

Гриша ушёл к бару через десять минут. Мирон видел его спину — широкую, уверенную, чуть расслабленную. Он разговаривал с барменом, потом с кем-то из гостей, и опять с барменом.

Мирон посмотрел на часы. Девушка задерживалась. Он взял бокал и отпил — просто чтобы чем-то занять руки. Вино показалось слишком сладким. Он скучал и считал: людей в зале, сколько вышло и сколько зашло. Привычка, от которой он не мог избавиться. Считать всё, что видишь, чтобы голова была занята и не думала о лишнем.

Кристина пришла через двадцать минут.

Мирон её узнал — она действительно была на приёме, в компании, которой Гриша представлял Мирона на террасе. Потом стояла у окна и весь вечер смотрела в телефон. Даже один раз взяла у него бокал, коротко кивнув. Сейчас она была в чёрном, с убранными волосами и усталым лицом.

Гриша прятался у бара и уже знатно накидался.

Она подошла к нише, увидела Мирона и остановилась.

— Привет, — сказал Мирон.

Секунда. Девушка нахмурилась.

— Привет, Мирон. Где Гриша?

— У бара. — Он неопределённо махнул рукой.

— Я поняла. — Она села подчёркнуто напротив, взяла чистый бокал. Мирон налил шампанского, и Кристина немного отпила.

— Что на этот раз?

— В смысле?

— Он всегда что-нибудь придумывает, когда собирается сделать гадость. — Кристина поставила бокал. — В прошлый раз подговорил официанта сказать, что моя карта заблокирована. Просто посмотреть на моё лицо. Ему было смешно.

Мирон молчал.

— Не хочешь — не говори, — сказала она. — Я, кажется, поняла.

Она глянула в сторону бара. Гриша стоял там спиной, картинно облокотившись, и слишком часто оглядывался.

— Одинаковые костюмы, — сказала Кристина, покачивая бокал в руке. В этом жесте было что-то хищное. — Это чтобы я вас перепутала?

— Да.

— И ты согласился.

— Да.

Она посмотрела на него — с чем-то похожим на сочувствие. Это было хуже обиды или злости.

— Знаешь, — сказала она, — я бы тебе отомстила, но слишком хорошо знаю Гришу. Мне тебя даже жаль. Он тебя не отпустит. — Она произнесла по слогам: — Ни-ко-гда. Но запомни: собаки живут намного меньше людей.

— Кристина. — Мирон спокойно посмотрел ей в глаза.

— Это не угроза, а факт. — Она встала. — Однажды он бросит палку на проезжую часть. Не со зла. Просто потому, что придумал себе, что всё обойдётся. — Она сделала паузу. — Не обойдётся.

Девушка развернулась и пошла к бару.

Дальше всё случилось быстро.

Мирон видел это поверх голов: Кристина подошла к Грише, что-то сказала — три или четыре фразы, коротко. Гриша сначала улыбался, потом выражение лица стало меняться: ухмылка сползла, сменившись идиотским ступором, а через него проступила злость. Он начал говорить, размахивая рукой с бокалом и загибая пальцы перед её носом.

Кристина дослушала. Сняла с шеи цепочку, положила на стойку рядом с ним и пошла к выходу.

Гриша поймал её за локоть.

Она обернулась и сказала ему что-то в лицо — негромко, но по тому, как повернулись окружающие, стало ясно, что она попала в точку.

Гриша завёлся и что-то заорал, дёргая её за руку. Девушка сморщилась от боли, а он оттащил её к крайним столам, продолжая кричать.

От толпы отделился парень.

Высокий, лет тридцати, в чёрной водолазке, без всякой позы. Он подошёл, положил ладонь на Гришину руку и что-то сказал. Кристина вырвалась, но не стала бежать или истерить, просто кивнула незнакомцу и спокойно ушла.

Гриша остался стоять с бокалом.

Мирон видел его лицо в зеркальной стене за баром — секунду, между двумя вспышками света. Оно было точно такое же, как несколько часов назад у ворот. Пустое.

А потом Гриша повернулся к парню в водолазке и заговорил.

Слов Мирон не разобрал, но интонацию узнал сразу. Так разговаривают с обслугой.

Парень спокойно ответил.

Гриша шагнул ближе и повторил громче. Музыка как раз провалилась в паузу, и обрывок долетел до ниши:

— …ты вообще знаешь, кто я такой?

Люди начали оборачиваться.

Мирон снял пиджак и положил на диван.

Если сейчас начнётся, одежду жалко. И только поправляя рукава рубашки, поймал себя на том, что уже встал и идёт.

Он знал, как это бывает. За последние годы так было раза четыре или пять. Гриша заводится, щёлкает пальцами, появляются двое в костюмах, и всё заканчивается. Кого-то вежливо провожают до двери. Всё остальное остаётся за кадром. Мирону в этой схеме отводилась роль наблюдателя. Не помогать. Просто быть.

Он шёл к бару и думал: постоять пятнадцать минут, чтобы через десять минут Гриша не сказал «а ты, значит, в стороне».

На середине зала его обогнали трое неприметных мужчин в одинаковых костюмах.

Не Гришины — его охрана стояла у бара, он их видел. Эти трое шли от дальних столиков, ровным шагом, и смотрели на спину парня в водолазке.

Мирон замедлился. Схема была неправильная. Везде и всегда охрана была только у Гриши. Он догнал всех в холле. Тут было тише — двери гасили басы. Гриша стоял в центре, разгорячённый, с расстёгнутым воротником.

— Ты влез не в своё дело, — говорил он. — Тебя вообще кто спрашивал? Отдыхай, пока разрешают.

— Ты держал женщину за руку, — сказал парень. — Она сказала «отпусти». Я подошёл.

— Она моя!

— Тебя попросили отпустить.

— Слушай, ты. — Гриша сделал шаг. — Ты хоть понимаешь, какие у тебя проблемы и с кем говоришь?

Парень посмотрел на него сверху вниз, спокойно и очень внимательно, будто разглядывал ценник на товаре со скидкой.

— Понимаю, — сказал он. — С племянником Самохина.

Мирон, стоявший в трёх метрах, почувствовал, как у него кровь отлила от лица.

Глава 5. Скорая

Гриша не заметил слов. Он вообще не слышал и не видел. Его глаза застилали ярость и алкоголь. Годы безнаказанности отучили его воспринимать что бы то ни было всерьёз.

— Значит, понимаешь, — сказал он и щёлкнул пальцами.

Двое за его спиной шагнули вперёд.

И тут же, без паузы, парня в водолазке закрыли трое из зала. Они не спешили и не сжимали кулаки. Просто встали.

К ним подошёл администратор — молодой, в жилете, с бабочкой.

— Господа, — сказал он быстро. — Господа, я вас очень прошу. У нас камеры. Давайте без этого, тут люди.

— Я устал от этого шума, мы уже уходим, — сказал парень в водолазке.

— Спасибо за то что были сегодня нашим гостем! — Обрадовался администратор.

— Я буду решать, когда и куда тебе идти. — Гриша задумался. Глаза блеснули пьяным азартом. — Пошли поговорим.

Администратор открыл рот, но Гриша уже шёл к выходу, и все двинулись за ним.

Мирон потом много раз возвращался в эту точку и каждый раз упирался в одно: администратор всё сделал правильно. Он развёл их за двадцать секунд. И этими же двадцатью секундами вывел на улицу, где не было камер.

На стоянке было темно и сыро, вдалеке выли сирены и играла музыка. Огромный город никогда не спал.

Фонарь был один, над входом в клуб. Машины стояли плотно, между ними оставался проход шириной в пару метров.

Сначала говорили. Долго, минут десять, стоя друг напротив друга: «спокойно», «давайте разъедемся», «ты сейчас извинишься». Мирон пристроился рядом с чьим-то внедорожником и слушал. В какой-то момент поймал себя на том, что ему не страшно. Это было похоже на разборки во дворе за котельной, только костюмы дороже.

Потом кто-то кого-то толкнул.

Дальше всё понеслось вскачь. По асфальту заметались тени, фигуры мелькали перед глазами. Мирон отпрыгнул от кулака, летящего прямо в лицо. Рядом пролетела нога, и он ушёл назад, разрывая дистанцию. Между ним и дракой оказалась машина, и к нему тут же потеряли интерес. Возня, хрип, звук, с которым тело идёт спиной в крыло внедорожника. Сработала сигнализация — одна, вторая, потом третья, и вой пошёл вразнобой, перекрывая голоса.

Мирон вжался в стену и увидел Гришу.

Он был в середине. Лез вперёд, размахивая руками, и что-то кричал про отца.

А потом хлопнуло.

Звук оказался совсем не как в кино — короткий, плоский, будто лопнула доска. Выстрелы. Искры из ствола пистолета в чьей-то руке. И ещё несколько хлопков.

Один из Гришиных охранников сел на асфальт — аккуратно, будто устал. Второй согнулся и завыл. Низко, на одной ноте, а затем бросился в сторону.

Кто-то заорал:

— Уходим! Уходим!

Все рванули в разные стороны, и Мирон тоже.

Он оглянулся один раз, уже на бегу. Гриша нёсся к арке впереди всех, припадая на ногу. Людей было слишком много — похоже, пока была драка, из клуба подтянулись зеваки. Мирон развернулся к арке.

Сводчатый проход вывел его на улицу. Ехали машины. У светофора стояла пара с пакетами из круглосуточного. За углом, в тридцати метрах, играла музыка из подвала.

Мирон остановился, упёршись ладонями в колени.

Сердце било в горло. В боку кололо. Он выпрямился, огляделся и понял, что вокруг никого — Гриша, охрана, парень в водолазке. Все куда-то делись.

Надо было вызвать скорую мужику, на стоянке. Который так и остался сидеть на асфальте.

Мирон полез в карман и понял, что телефон остался в пиджаке, который так и лежит в клубе на диване.

Он посмотрел вдоль улицы. Под ногами блестела дорожка из мелких капель. В свете неона и вывесок они казались чёрными. В нос ударил характерный запах крови. Память подбросила сцену с пропадающим на одну ногу сенсеем.

Гриша не мог далеко уйти — он даже ходил редко, не то что бегал. След свернул в первый же переулок. Мирон пошёл вдоль чёрных капель. Сначала шагом. Потом быстрее. Крови только казалось немного; чтобы так наследить, она должна хлестать потоком.

Переулок был длинный и кривой, застроенный старыми домами с проходными дворами. Ни одного фонаря — только далёкий свет с улицы и жёлтые окна на четвёртых этажах.

— Гриш! — позвал он вполголоса.

Тишина. Где-то за домами наконец завыла сирена — далеко. Просто случайный звук. Под ногами темнела редкая дорожка, будто кто-то шёл и разливал за собой воду из бутылки.

Он прошёл ещё метров сорок, ориентируясь по следам. Свернул за угол и оказался в квадратном дворе-колодце. На парковке стояли две машины, а за ними — мусорные баки.

Из темноты у стены послышался короткий стон.

Гриша сидел у стены, привалившись плечом к водосточной трубе.

Он был белый как мел, с блестящим от пота лбом. Ноги вытянуты. Одна ладонь прижата к правому бедру, чуть выше колена.

— О, — сказал он, увидев Мирона. — Ты чего так долго?

Мирон присел на корточки.

— Ты цел?

— Да ерунда. — Гриша попытался усмехнуться, вышло криво. — Об арматуру зацепился, когда бежал. Там штырь торчал, представляешь? Прямо как назло.

Мирон посмотрел на его руку.

Между пальцами струилась кровь. Не капала, а шла ровным тёмным потоком. От ладони вниз, по ткани брюк, расползлось огромное пятно. Оно доходило до колена и продолжало расти.

Под ногой натекла лужа. В темноте она казалась зеркальной, отражая кусок окна с четвёртого этажа.

— Убери руку.

— Зачем?

— Убери.

Гриша послушался.

Дырка в брюках была маленькая, с рваными краями, величиной с ноготь. Из неё било толчками — коротко, сильно. Раз, раз, ещё раз.

У Мирона внутри всё встало на место, как в задаче, когда видишь ответ раньше, чем закончил считать. Толчками — значит, артерия. Средняя треть бедра, внутренняя поверхность. Бедренная.

Он схватил Гришину руку и вернул на место, придавив сверху своей.

— Держи. Крепко. Изо всех сил.

— Да ты чего…

— Молчи.

Мирон свободной рукой полез в карман, вспомнил, что телефона нет, и сказал вслух, спокойно и раздельно:

— Гриша. Дай телефон. Быстро.

— Зачем?

— Скорую.

Гриша дёрнулся.

— С ума сошёл?

— Гриш…

— Ты с ума сошёл. — Он заговорил очень быстро, и от этой торопливости у Мирона похолодели ладони. — Скорая — это регистрация. Это огнестрел, понимаешь? Огнестрел — они сразу ментов. Меня в протокол, а через двадцать минут это будет у отца на столе.

— У тебя пробита артерия.

— Да какая артерия! Я нормально хожу.

— Ты не идёшь, а сидишь.

— Я сел, потому что устал! — Он мотнул головой, и Мирон увидел, что глаза у него бегают. — Слушай. Слушай меня. Сейчас приедут менты, они уже едут, я слышал сирену. Они всё оформят. Там двое наших, никуда не денутся. И вот тогда я скажу, что меня зацепило. Случайно. Я потерпевший, понимаешь? Потерпевший — это нормально. А если я сам вызову скорую, спросят, почему убегал.

— Гриша, ты это сам придумал и сам себе поверил. Какие потерпевшие? Ты умираешь.

Слово вышло само. Мирон услышал его со стороны и понял, что сказал правду, — до этой секунды он ещё как-то держал её на расстоянии.

Гриша засмеялся.

— Ну ты драматург.

Он поёрзал, устраиваясь удобнее, и поморщился.

— Слушай, конец июля, а холодно как. — Его взгляд расфокусировался. Кровь отлила от головы чуть не отправив его в обморок.

Мирон стянул с сенсея пиджак. Один в один как его собственный, оставшийся в клубе.

Рванул рукав по шву. Ткань не поддавалась, пришлось надорвать зубами. Скатал жгутом, обмотал Гришину ногу выше раны. Затянул. Потом ещё раз, сильнее, упершись коленом.

Гриша очнулся и вскрикнул.

— Ты что творишь!

— Жгут.

— Больно, идиот! Это костюм за…

— Терпи.

Кровь замедлилась, но не остановилась. Мирон надавил ладонями сверху, всем весом, и почувствовал под руками толчки — слабые, частые.

— Гриша. Слушай очень внимательно. У тебя перебита бедренная артерия. Не задета — перебита. У тебя есть минут десять. Скорая едет от Первой городской, это восемь, если повезёт. Дай телефон.

— Нет.

— Гриша.

— Я сказал нет! — Он рванулся, и Мирон едва удержал руки на месте. — Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, куда я послезавтра лечу! Ты знаешь, чего стоило туда попасть? Отец говорил — только для лучших, только по личной рекомендации, там проверка такая, что… — Он задохнулся, глотнул воздух. — А тут будет: драка в клубе, стрельба, огнестрел. И всё. И отец скажет: «Вот, я так и знал»

Гриша смотрел на него снизу вверх, со злостью и страхом. Телефон лежал во внутреннем кармане пиджака. Мирон понял это на середине фразы. Мобильный чуть не выпал, когда он отрывал рукав.

Слушать этот бред дальше не было смысла. Экран засветился, показал время — 01:52 — и запросил код.

Конечно, Мирон его знал. Четыре единицы. Однажды он сказал Грише, что это идиотизм, и услышал в ответ: «Краткость — сестра таланта». Объяснять разницу между «просто» и «кратко» не имело смысла. Его бы никто не стал слушать.

Палец лежал на экране.

— Не смей, — сказал Гриша.

Мирон поднял глаза.

— Я вижу, что ты надумал. Не смей. Я тебе запрещаю.

И Мирон замер.

Вот здесь. Образ застрял и долго не выходил из головы. Возвращал в этот момент. Тёмный двор, мусорные баки, отражение чужого окна в луже крови. Он на коленях, с чужим телефоном в окровавленной руке. Четыре цифры, которые он знает наизусть. Восемь секунд до вызова.

И крик «Не смей».

Он не мог его нарушить.

Это звучало смешно, если проговорить вслух: взрослый человек, двадцать лет, диплом с отличием, стоит над умирающим и не может нажать четыре единицы, потому что ему запретили.

Но именно так работает привычка. Замираешь, когда тебя просят остановиться. Поднимаешь голову, если обращаются. Отвечаешь на приветствие. Не думая, просто: так заведено. Слушать и делать то, что сказали. Не наживать врагов. Это тоже был рефлекс, въевшийся в разум с детства. Тело замерло раньше, чем голова успела возразить.

Мирон держал телефон и не двигался.

Одна секунда. Две. Три.

Потом он дёрнулся всем телом, будто его толкнули, и заорал:

— Гриша, я вызываю!

— Не ори на меня, — сказал Гриша обиженно. — Ты вообще на меня не ори.

Он попытался сесть прямее, и его повело.

— Ой, — сказал он удивлённо. — Что-то я…

Он привалился к трубе.

— Слушай, я посижу, ладно? Что-то ноги. Устал.

— Гриша. Гриша, посмотри на меня.

— Да смотрю я.

Глаза были открыты, но взгляд упирался в район плеча.

— Слушай, — сказал Гриша совсем другим голосом, спокойным и деловитым. — А ты завтра приезжай. Часам к двенадцати. Я тебя провожу.

— Куда провожу?

— Ну, в аэропорт. Ты же меня провожать будешь. — Он помолчал. — Или я тебя. Не помню.

И закрыл глаза.

Мирон набрал код.

Экран сменился иконками приложений, мгновенно, будто ждал.

Он смотрел на разблокированный телефон и очень отчётливо понимал, что мог сделать это пару минут назад. Пин-код не изменился за это время. Ничего не изменилось, кроме одного: теперь Гриша не мог сказать «не смей».

Он набрал номер.

— Скорая. Что случилось?

— Огнестрельное ранение бедра, повреждена артерия. Жгут наложен, кровь идёт. Мужчина, двадцать лет, без сознания.

— Адрес.

Он не знал адреса.

Мирон вскинул голову, подсветил экраном табличку на стене — название улицы было, номера не было. Он рванул в арку, прочитал вывеску на углу, назвал перекрёсток, потом кричал в трубку, что во дворе, третья арка от угла, там баки, я выйду и встречу, приезжайте, пожалуйста.

Бежал обратно, давил ладонями. Потом считал и снова давил. Крови вокруг было очень много. Тёплая, это оказалось самым невыносимым. Теплее, чем воздух.

— Гриш, — сказал он в какой-то момент. — Ты держись, ладно? Мы им скажем, что ты мимо шёл. Что тебя вообще там не было. Слышишь? Тебя там не было, я скажу, что ты меня встречать вышел. Никакого протокола не будет.

Гриша не ответил.

Скорая приехала через одиннадцать минут.

Мирон встречал её в арке, махая руками, потом стоял в стороне, пока двое в синем работали. Быстро и молча. Доктор выпрямился, посмотрел на часы и что-то сказал санитару.

— Что? — спросил Мирон.

Врач повернулся к нему.

— Когда началось кровотечение?

— Я… не знаю точно. Минут двадцать назад. Может, больше.

— Жгут кто накладывал?

— Я. — Он кивнул на обрывок рукава.

— Правильно наложил, — сказал он. — Только не туда. Тут через мягкие ткани не пережмёшь, надо было выше, к паху. Ну и двадцать минут.

Он стянул перчатки.

— Это очень много, парень. Три минуты без жгута, пять, если с твоим рукавом от пиджака. Даже с военной затяжкой из пластика не больше пятнадцати минут, а у тебя даже бинтов не было. Он мёртв, извини. Ты ничем не мог помочь.

Полиция приехала ещё через двадцать.

Двор наполнился людьми, огнями мигалок, треском раций. В окнах верхних этажей зажигался свет, кто-то высовывался посмотреть, потом жильцы потянулись во двор — в халатах и тапках на босу ногу. Кто-то принёс Мирону воду в стакане, и он выпил, не заметив.

Он сидел на бордюре, и его трясло от холода или нервов. Рубашка была мокрая насквозь. Мирон подобрал с асфальта Гришин пиджак с оторванным рукавом и натянул на плечи.

Тело накрыли и не увозили — ждали кого-то. Мирон смотрел на свои руки. Кровь подсохла и стала коричневой, стягивая кожу. Он думал очень чётко. Гораздо адекватнее, чем ожидал.

Первое: сейчас его спросят, кто он и что здесь произошло.

Второе: на стоянке у клуба лежат двое с огнестрелом, там было человек семь, дело будет не рядовое. Гришин отец узнает через полчаса.

Третье — и вот здесь Мирона пробрала дрожь.

Он единственный свидетель. Последний, кто видел Гришу живым. У него есть телефон. При этом вызвал скорую через десять минут после начала кровотечения.

Он очень ясно понял, что у него спросят: почему сразу не позвонил?

И Мирон ответит: Гриша сказал мне — не смей.

И Иван Иванович посмотрит на него и через паузу скажет: а ты, значит, послушался?

И будет прав.

К нему подошёл молодой полицейский с планшетом в руках.

— Свидетель? Документы есть?

Мирон не думая сунул руку во внутренний карман пиджака и нащупал паспорт. Не было решения или расчёта, анализа, выбора между вариантами — ничего из того, что он умел делать быстрее всех на потоке.

Просто пальцы вынули кожаную книжечку с тиснением из чужого кармана и протянули полицейскому. Следователь раскрыл, посмотрел на фотографию, глянул на Мирона. Бледного как смерть, с мешками под глазами и следами крови на лице.

— Самохин Григорий Иванович?

— Да.

— Кем приходитесь погибшему?

— Друг. Однокурсник.

— Как его зовут?

— Елисеев. Мирон Сергеевич.

Он произнёс своё имя вслух и почувствовал, как оно стало строкой в отчёте.

— Где документы погибшего?

— В клубе остались. Там пиджак… Где мы сидели, он на диване сложен.

Следователь записал.

— Родственники у него есть?

— Мать, — сказал Мирон. — В провинции.

И это была вторая вещь, которую он не мог себе простить. Но разум уже был занят другим. В голове шёл таймер. Сейчас приедет Гришин отец, и всё закончится. Финт с документами дал отсрочку на полчаса, и одновременно его окончательно закопал. Иван Иванович не будет смотреть в паспорт. Он глянет на Мирона и спросит: «Где мой сын?»

Самохин-старший не стал ехать. Всё решилось по звонку.

Полицейский вытянулся по струнке с телефоном в руках. Его рука нервно ерзала, порываясь отдать абоненту честь. С Мирона даже не взяли подписку о невыезде и номер телефона. Просто посмотрели испуганными глазами и спросили, нужно ли его куда-то довезти. Он отказался.

Он вышел на улицу и поймал машину. Уже светало. Дворники мели тротуар. Проехал первый троллейбус, пустой и освещённый изнутри. Таксист глянул на его рубашку, но промолчал. За ту сумму, что Мирон пихнул ему в руку, можно было доехать до другой страны, не то что в соседний район. Самохин всегда таскал в бумажнике запечатанную пачку купюр. Зачем? Теперь не узнать.

Он назвал адрес Гришиной квартиры и откинулся на спинку.

Телефон зазвонил на Садовом.

Мирон достал его из кармана и посмотрел на экран.

«Папа».

Он смотрел на эти четыре буквы секунды три. Потом провёл пальцем и поднёс к уху. Но не успел ничего сказать.

— Слушай меня внимательно.

Голос был тихий. Ровный, без всякого нажима, хуже чем крик.

— Ты перешёл все границы. Мне звонили в три ночи. Потом в полчетвёртого утра из Британии. Стрельба на стоянке, двое в морге, трое в больнице, дело в производстве. Ты не понимаешь, что натворил. Первое. Елисеев мёртв. Мне нужно сообщить его матери. Замешана наша семья. Пусть он и не из внутреннего круга, он был членом Ордена. С правом посвящения. Это наш человек. Второе. Погиб охранник семьи Хопкинсов. Мирай уже подняла на уши пол-Лондона. Мне придётся это объяснять.

Мирон открыл рот, понимая, что не сможет достоверно скопировать манеру речи Гриши. Да и голоса у них не очень похожи.

— Мне не нужны твои оправдания, — продолжил Иван Иванович. — Ты перешёл все границы. Вопросы с МВД уже решены.

Пауза. В трубке шуршали бумагой.

— Утром ты улетаешь. И чтобы духу твоего здесь не было. Не показывайся мне на глаза, иначе сильно пожалеешь. И запомни: следующую свою историю ты будешь разгребать сам. Я больше не участвую.

— Я…

— Всё.

Гудки.

Мирон опустил телефон на колено.

Мимо проплывали дома с потухшими окнами. Таксист включил радио, потом выключил.

Иван Иванович не спросил, где Гриша и что с ним. Цел ли он. Ни слова сожаления о погибшем однокурснике. Он вообще не задал ни одного вопроса. Просто закрыл тему.

Мирон посмотрел на рассвет за окном и понял, что только что получил разрешение исчезнуть.

Аэропорт был полупустой.

До посадки оставалось сорок минут. Мирон сидел у окна, вымытый, побритый, в чистой рубашке из Гришиного шкафа, с одной сумкой в ногах. Заграничный паспорт лежал во внутреннем кармане, приглашение — рядом. Он был Григорием Ивановичем Самохиным уже шесть часов, и за это время его никто ни о чём не спросил.

За соседним столиком мужчина лет пятидесяти работал за ноутбуком, рядом лежал телефон.

Мирон встал и подошёл.

— Простите. — Он перешёл на английский. — Помогите мне, пожалуйста. Могу я позвонить с вашего телефона?

Мужчина оглядел его — осунувшееся лицо, прямая спина — и молча протянул мобильный.

— Спасибо.

Мирон набрал номер, который знал с детства.

Гудки шли долго. На седьмом она взяла.

— Алло?

Он закрыл глаза.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Григорий Самохин. Я друг вашего сына.

Пауза.

Она длилась на секунду дольше, чем нужно. Ровно на одну — Мирон её услышал так же ясно, как восемь лет назад услышал заминку перед словом «повезло».

— Да, — сказала мать. — Слушаю вас, Григорий.

— Я звоню… — Он сглотнул. — Сегодня ночью произошёл несчастный случай. Мирон погиб. Я был рядом, вызвал скорую, но не успели.

Тишина в трубке.

— Понятно, — сказала она.

Голос ровный. Совершенно спокойный — так говорят по работе.

— Мне очень жаль, — сказал Мирон. — Он был…

— Не вините себя, Григорий. — Она перебила его мягко, но точно, так останавливают собеседника, когда человек говорит лишнее. — Я уже в курсе. Мне звонили из полиции. Я в Москве, только что опознала сына. Вы очень добры, спасибо, что позвонили, — продолжала она тем же тоном.

Он молчал.

— Григорий, — сказала мать. — Можно вас попросить?

— Да.

— У вас, наверное, остались фотографии. С вручения дипломов. Мирон говорил, что вы были вместе на церемонии.

— Да. Есть.

— Пришлите мне, пожалуйста. У меня почти нет его взрослых снимков. — Пауза. — Запишите адрес, я продиктую по буквам. У вас есть чем?

Мирон посмотрел на стол. Ноутбук, стакан и его конверт с посадочным талоном.

— Есть.

Она продиктовала электронную почту. Медленно, по одной букве, дважды повторив цифры. Адрес был незнакомый. Мирон писал ручкой, взятой со стола владельца телефона. Мужчина смотрел на него неодобрительно.

— Записали?

— Записал.

— Спасибо, Григорий. — Она помолчала. — И вот ещё что. Не пишите ничего лишнего. Просто фотографии. Мне сейчас тяжело читать соболезнования, вы понимаете.

— Понимаю.

— Хорошего вам полёта, — сказала мать.

И положила трубку. Мирон вернул телефон, поблагодарил и сел на место. Взгляд пробежал по адресу. Пятнадцать символов, собачка, домен, которого он раньше не встречал.

Он смотрел на них, пока не объявили посадку.

Она сказала: «Хорошего вам полёта».

Мирон сложил талон вчетверо, спрятал во внутренний карман — к чужому паспорту — и пошёл к самолёту.

Глава 6. Работа мечты

Табличку держал водитель в белых перчатках. Не картонку, а плоский чёрный экран, на котором ровными буквами светилось: «Г. И. САМОХИН». Мирон шёл к нему через зал и всю дорогу ждал, что произойдёт хоть что-нибудь: окликнут сзади, тронут за локоть, попросят пройти в комнату без окон. Ничего не произошло.

— Добро пожаловать, — сказал водитель по-русски, с мягким акцентом. — Багаж?

— Вот. — Мирон показал сумку.

Водитель посмотрел на сумку немного дольше, чем нужно, и вежливо уточнил, где остальное. Мирон сказал, что придёт позже. Сумку он собрал за час до вылета из Гришиного шкафа: пять рубашек, двое брюк, бритва, зарядка и ноутбук. Всё остальное осталось в квартире — четыре чемодана, с бирками транспортной компании.

Машина оказалась представительского класса. От аэропорта ехали почти час: сначала по шоссе, потом вдоль реки, дальше в холмы. Мирон смотрел в окно и заставлял себя дышать. Ровно, вдох, выдох. Пауза. Дыхательная гимнастика, которую выучил, чтобы справляться с эмоциями.

Он повторял чужую биографию в уме. Не потому, что боялся проверки, — он и так знал её лучше, чем Гриша, — а потому, что это было единственное занятие, которое не давало думать об остальном. Список публикаций: одиннадцать, из них четыре в приличных журналах, и все написаны им. Дипломная работа на сто двадцать четыре страницы. Тема Гришиной кандидатской, которую Мирон так и не начал, придумана на кухне, в три часа ночи, между двумя чашками чая.

Он ехал занимать место, к которому имел куда больше отношения, чем покойник. Мысль должна была успокаивать, но спокойнее не становилось. Мирон закрыл глаза и сразу увидел двор, баки и чёрную лужу с отражением окна. Сжал руки, дышал и считал столбы вдоль дороги.

Ворот не было. Дорога просто уходила в лес, потом упиралась в шлагбаум с будкой, через несколько километров — ещё один. На первом посту водитель показал пропуск, на втором из будки вышел человек в форме. Мирон заметил малиновый погон через плечо. Почему-то один. Постовой обошёл машину кругом и наклонился к заднему окну.

Стекло опустилось, военный достал аппарат размером с мобильный телефон и направил на пассажира. Мирон смотрел в ответ. Сердце пропустило удар. Он понял, что это сканер биометрии. Они с Гришей, конечно, похожи, но хватит ли сходства для проверки программой распознавания? Охранник кивнул и махнул рукой, стекло поехало вверх.

Комплекс открылся сразу за поворотом: три корпуса из светлого бетона и стекла, посаженные в долину так, что снаружи не видно ничего. Газоны, фонтан, парковка мест на сто, заполненная едва на четверть. Мирон вышел из машины и первым делом посмотрел вверх — три этажа, ну, четыре, если считать технический.

Он развернулся, прикинул площадь основания корпусов, посчитал объём и получил число, которое его не устроило. Слишком большая парковка для здания в три этажа. Слишком много вентиляционных выходов на крыше — он насчитал одиннадцать только на ближнем корпусе, а для трёх этажей хватило бы четырёх, и то с запасом. И асфальт на подъезде к дальнему корпусу был другой: толще, с бетонным основанием, с широким радиусом поворота, — такой кладут под тяжёлый транспорт.

Мирон отметил это и убрал в память. Не потому, что страдал подозрительностью, — просто у него так работала голова, и он ничего не мог с этим поделать с раннего детства.

Его встречала женщина лет сорока с планшетом и бейджем. Очень «офисная» дама; казалось, она сошла с рекламного плаката юридической компании.

— Господин Самохин? Ирена, отдел персонала. Как долетели?

Дальше был час бумаг в светлом кабинете с видом на газон. Ирена говорила по-английски, легко и дружелюбно, и подкладывала документы один за другим. Мирон читал, она не торопила — наоборот, кажется, отметила про себя, что он вникает, и это ей понравилось.

Трудовой договор. Соглашение о конфиденциальности на девять страниц. Согласие на медицинское обследование, согласие на обработку биометрии, соглашение о неразглашении, отдельное — о неконкуренции, ещё — о правах на результаты интеллектуальной деятельности.

— Стандартный пакет, — сказала Ирена. — У нас закрытая тематика, поэтому бумаг больше, чем обычно.

Мирон дошёл до пункта о сроке договора и остановился.

— Здесь не указан срок.

— Да, договор не предполагает возможность перевода в другое отделение. — Она улыбнулась так, будто это какая-то невероятная поблажка.

— А испытательный период?

— Два месяца. — Она приняла деловое выражение лица. — Не беспокойтесь, это формальность. Время на вашу адаптацию в коллективе.

Она произнесла это тем тоном, каким говорят приятное. Мирон подписал «Г. Самохин» — росчерк, который отрабатывал много лет в универе. Вышло ровно.

— Так, и последнее. — Ирена подвинула к нему пластиковый контейнер. — Телефон, пожалуйста.

Мирон поднял глаза.

— В смысле?

— Личные устройства сдаются на хранение, вот квитанция. — Она положила рядом бланк. — Возврат в любой момент по заявлению, если вы покидаете периметр больше чем на сутки.

— А связь?

— Через кабинки в административном корпусе. Правда, доступ открывается после испытательного срока. — Ирена снова улыбнулась. — У нас все через это проходят. Некоторые потом говорят, что стало легче жить.

Мирон посмотрел на контейнер. Телефон Гриши лежал у него в кармане, и там была почта, галерея с фотографиями с вручения дипломов и адрес, переписанный в заметки с посадочного талона.

— До завтра можно? — Мирон неловко улыбнулся, чуть опустив глаза. — Не успел поговорить с девушкой перед отлётом, хотел ей вечером позвонить…

— Конечно. Так у многих, — она понимающе покачала головой. — Выпишу вам временное разрешение. Завтра сдадите.

Он вышел из административного корпуса и увидел человека, который его привёз. Мужчина так и стоял всё это время возле машины. Как только Мирон показался из здания, перед ним тут же распахнули дверь авто. Водитель замер, протягивая ему конверт, в котором оказался брелок с единственной кнопкой.

— Меня зовут Максимилиан, — представился мужчина. — Назначен вашим личным шофёром. Буду рад вам служить, господин Самохин. Нажмите кнопку, если я вам понадоблюсь.

Мирон кивнул и сел на заднее сиденье.

Квартира была в трёх километрах от лабораторий, в небольшом жилищном комплексе на склоне. Целый городок всего для ста человек. Мирон прошёлся по ночной улице, разглядывая маленькие магазинчики и ресторан рядом с домом. Соседей через стену не было, здесь у каждого был свой этаж. Триста квадратных метров, панорамное окно во всю стену, кухня, в которой можно потеряться. Мирон обошёл свой новый дом минут за пятнадцать, зачем-то заглядывая в каждый шкаф. Везде пусто, но чисто. В холодильнике нашлись бутылка воды и корзина с фруктами, шоколадом и почему то сыром. Всё это сопровождалось открыткой с тисненной золотом надписью: «Добро пожаловать».

Он сел на пол в гостиной, спиной к стене, потому что диван был слишком чистый. За окном темнело, в долине зажигались огни рабочих корпусов. Ирена назвала сумму оклада в самом начале разговора, между делом, как называют часы работы столовой, и Мирон услышал, и ничего не произошло.

Он ждал какой-то эмоции, но в душе было пусто. Облегчение, торжество, хоть что-нибудь. Шестизначная зарплата, квартира, служебная машина. Никаких чувств. Просто число, которое он машинально перевёл в шахтёрские зарплаты и сбился на третьей сотне.

Через полгода он сможет купить самолёт, настоящий, а через пять лет можно построить для него аэропорт, собственный.

Он достал телефон и долго смотрел на экран, потом набрал номер, который знал наизусть, и нажал вызов. Гудки шли долго. На седьмом она взяла.

— Здравствуйте, Григорий.

В голосе не было вопросительных ноток. Он открыл рот и не смог издать ни звука. Мама знала номер, который Гриша купил для «серьёзных дел» и не давал даже Мирону. На сим-карте для «корешей» не был подключён роуминг, и она сдохла, как только самолёт покинул страну.

Из аэропорта он ей звонил с чужого телефона.

— Вам не нужно ничего объяснять, — сказала мать ровным голосом.

Мирон помнил разбитую вазу в мусорном ведре. Осколки стыдливо прикрыты смятыми бумажками, вырванными из тетради. На его детские потуги напридумывать с три короба она всегда говорила: «Не объясняй. Чем врать, лучше промолчи». Он понял: если разговор и будет, то не сейчас. Главное, мама знает, что он жив.

В трубке стояла тишина; только на том конце ехала машина или что-то ещё — не разобрать.

— Тело Мирона отправят в наш город. Не вините себя, это несчастный случай. — Она тут же добавила: — Григорий?

Он молчал. Его похоронят в родном городке. На кладбище придёт несколько соседок, может быть, кто-то из друзей, которых он не видел пару лет. Точно будет Варвара. Они часто общались в соцсети. Постер с Человеком-пауком так и остался в его вещах под кроватью в общаге. Он возил его за собой, так ни разу нигде и не повесив. Сначала было жалко, потом неуместно.

Мирон молча положил трубку. Потом долго сидел на полу, держа телефон обеими руками. Слёз не было. За всё время ни разу не получилось, и сейчас тоже не вышло — наверное, это тоже что-нибудь означало.

Он открыл ноутбук в одиннадцатом часу. Фотографии с вручения дипломов лежали в облаке — сто двадцать штук. На одной они были вдвоём с Гришей. Ещё на шести — его было видно с краю. Мирон выбрал три.

Открыл почту и десять минут смотрел на пустое поле письма. Потом проверял каждую фразу, как контрольную в школе: не по смыслу, а по тому, как это прочтёт посторонний.

«Здравствуйте. Был в дороге. Высылаю фотографии.

Помню о вашей просьбе. Подумаю, как будет время. В ближайший месяц точно буду занят.

Г. Самохин»

Он перечитал написанное. «Краткость в духе Григория», — как говорили учителя. Мирон отправил письмо и закрыл ноутбук. До кровати было очень далеко идти, и он лёг спать на диване.

Утром он стоял возле дома и пытался понять, в какую сторону идти на автобусную остановку. Потом вспомнил и нажал кнопку на брелке.

Первый день на работе был похож на мини-экскурсию. Ему выдали белый халат и провели по объекту. Гидом выступал доктор Ян, лет пятидесяти, с чёрными густыми бровями и повадками рассказчика со стажем. Он говорил быстро, много и с удовольствием.

— Корпус А — административный, вы там были. Корпус В — аналитика, ЯМР, масс-спектрометрия, всё новое, поставили в прошлом году. Корпус С — наш основной, ваша вотчина. Тематика у нас разная, но в основном направление — металл-нейронный контакт, если совсем грубо. Пытаемся изучать по мере сил. Честно скажу, медленно и печально, но движемся, и это уже успех. Знаете, в чём была главная проблема?

— Отторжение, — сказал Мирон.

Ян обернулся на ходу, и на секунду взгляд стал очень внимательным.

— Именно. Пятнадцать лет бились лбом.

— А сейчас?

— А сейчас решили проблему. — Он произнёс это так буднично, что Мирон не сразу понял. — Имплант стабилен на протяжении всего цикла. Мы не публикуемся, поэтому вам дико слышать. Привыкайте.

Мирон шёл за ним и пытался уложить услышанное. Если это правда — не журналистская, а настоящая, — это даже не Нобелевская премия, здесь нужно переписывать учебники.

— На каком материале? — спросил он. — Гистологию смотрели? Через сколько уходит глиальный рубец?

Ян остановился. Пауза длилась примерно секунду.

— Рубец, — повторил он.

— Ну да. Глиоз вокруг электрода, разрастание астроцитов. Основная причина деградации контакта.

Ян смотрел на него с вежливым недоумением, будто Мирон вдруг заговорил о рецепте бабушкиных пирожков.

— Григорий Иванович, — сказал он мягко. — У нас нет глиоза и никогда не было. Я говорю о выгорании искры. Имплант провоцирует аномальную активность, альфа-аллеи дают импульс, и всё, конец. Мы это называли спонтанным отторжением, хотя оно тут ни при чём. Просто искра схлопывалась по аварийному протоколу. То есть мы столкнулись с предусмотренным функционалом, можно сказать, некоей спасательной системой для носителя. Это, кстати, и есть наше открытие. — Он будто понял, что сказал что-то лишнее, и поправился: — Простите, «открытие» — громко сказано. Знаю позицию вашего батюшки по этому поводу. Назовём это гипотезой.

У Мирона похолодела кожа на затылке. Ни единого знакомого слова: «искра», «альфа-аллеи», и главное — что значит «нет глиоза»? Это как вообще? Всё равно что сказать: «Какой двигатель?.. У машины его никогда и не было. Они всегда на святом духе ездили». А он должен был это понимать. Хотя… Гриша и понимать несвязанные вещи.

— Я имел в виду другое, — сказал Мирон, оттопырив губу, и понёс околесицу: — Двухтысячные. Там же в основе всё равно контактная площадка.

Ян несколько секунд смотрел на него, как на дебила, а потом кивнул.

— Да, конечно, коллега. Двухтысячные… Дикие времена. А что в тысяча пятисотом творилось… Жуть. — Он пошёл дальше, и Мирон поплёлся за ним, чувствуя, как рубашка липнет к спине. — Зато сейчас у нас выживаемость сто процентов. — Ян переключился на более простую тему: — Понимаете? Сто. А два года назад выбраковка доходила до девяноста.

— Девяноста, — повторил Мирон.

— Девяноста! Вот такой путь мы прошли. Хотя материала, конечно, извели прилично. Ну, кто не бил посуду, тот не готовил.

Он засмеялся собственной шутке, и Мирон засмеялся тоже, потому что молчать было бы странно.

Лаборатория, в которую его определили, была на втором этаже корпуса. Восемь человек, все моложе тридцати, кроме заведующего. Мирона представили, ему пожали руки, покивали, сказали пару вежливых слов. Одна девушка — Ханна — спросила, откуда он, и, услышав ответ, сказала: «О, здорово» и вернулась к монитору.

Никакого любопытства. Ни одного вопроса о том, чем он занимался раньше. Мирон, готовившийся к допросу с пристрастием, обнаружил, что зря, и к обеду понял, почему.

Его задача была пустышкой: обсчёт серий, сведение таблиц, подготовка отчётных форм. Не унизительная — вполне приличная, — но абсолютно рутинная и ничего не значащая. Такое дают человеку, которого взяли на работу по звонку. Мирон сел за стол, открыл первую серию и через сорок минут сделал недельную норму. Он посмотрел на результат, посидел, решил, что это перебор, и оставшуюся часть дня старательно тормозил в две колонки с цифрами.

Несколько дней он старался не выделяться, а потом понял, что это бессмысленно. Не потому, что за ним кто-то следил или интересовался его персоной, — как раз наоборот. Мирон всем был до лампочки. Что есть, что нет. В принципе он мог делать всё что угодно, и максимум, что могло случиться, — Ханна посмотрит и скажет: «О, ты пришёл на работу голым и с клоунским париком на голове, здорово», — и отвернётся к монитору.

В среду в столовой к нему подсели.

Мирон обедал один и слушал общий фон — привычка, оставшаяся со школы: кто с кем встречается, скандалы, интриги, расследования. Фон был странный. Говорили о погоде, ремонте на дороге к городку, сериалах — много и охотно, смеялись. И ни слова про работу. За три дня ни одной фразы про эксперимент, статью, у кого что не получается. Мирон просидел в университетской столовой четыре года и знал, что учёные говорят о работе всегда, даже когда клянутся, что не будут. Здесь — нет.

— Григорий Иванович? — сказал женский голос по-русски. — Можно к вам?

Мирон поднял голову, и вилка застыла в руке.

Рядом с его столиком стояла знакомая блондинка.

Почти пять лет прошло, он узнал её раньше, чем память выдала сцену: осенний вечер выпускного класса, стопка книг, служанка в трёх шагах позади, разговор про британскую корону, который он затеял, чтобы перейти к флирту.

Слова, отдающие эпическими проблемами: «ксено-дипломат», тихий восторг, взгляд, устремлённый в вечернее небо, — «побывать там…» — и звёзды в её глазах. После того вечера он неделю просидел в комнате, изображая аллергию, и год обходил всех девочек в школе, под стеночкой.

— Можно, — сказал он.

Она поставила поднос и села.

— Екатерина Сотникова. Мы с вами в школе учились, я из параллельного класса. Вы, наверное, не помните.

Мирон посмотрел на неё поверх стакана и очень отчётливо понял, что происходит. Она пришла к Грише. Тем вечером она разговаривала с сыном известного учёного, интересовалась планами его семьи и с кем он помолвлен. Последнее, что ему сейчас нужно, — встретить кого-то, кто видел Самохина в лицо и знал Мирона в школьные годы. Пусть даже шапочно.

— Не помню, — сказал Мирон. — Извините.

— Ничего страшного, — Катя улыбнулась без всякой обиды. — Вы тогда были очень занятой человек.

Дальше был неожиданно лёгкий разговор. Катя говорила как мастер светского пустословия, без тени попытки перейти на личное: спросила про перелёт, квартиру, обсудила корзину фруктов — ей прислали такую же, только с киви, которое она терпеть не могла. Кроме того, она не представляла себе, что сама будет что-то чистить и нарезать.

— Я здесь на практике, только приехала. Я слышала, вы экстерном закончили?

— Да.

— Ужас какой. — Она отпила из стакана, как оратор перед речью. — Буду с вами откровенна, чтобы не возникло недопонимания. Меня сюда устроили родители. Как только узнали, куда вы едете работать. Практику можно было проходить в более подходящем месте, но выбрали это. Догадываетесь зачем?

Мирон понятия не имел.

— Мой отец лет десять мечтает породниться с Самохиными, — продолжала она. — Меня, разумеется, никто не спрашивал. Я не собираюсь их радовать, но ссориться не буду — знаете, как это бывает: начнутся звонки, разговоры, «дочка, не позорь свою фамилию детским упрямством». Предлагаю вам дружбу. Обедать вместе, общаться. Всем спокойно, никаких звонков с вопросами ни вам, ни мне. Не думаю, что моя поездка осталась без согласования с вашим батюшкой.

— Дружба по расчёту, — сказал Мирон.

В мыслях крутился другой сценарий: как он тихо сливается от этой девицы, но Мирон его отбросил. Она права. Похоже, всё давно решено, и если с ним начнутся проблемы, одним звонком может не обойтись. Если он попадётся на глаза маме Гриши… По коже пробежали мурашки..

— У нас с вами нет причин друг друга ненавидеть, — продолжила Катя.

Мирон посмотрел на неё. Симпатичная, ухоженная и, судя по всему, умная. Последнее было опасно — настолько, что у него засосало под ложечкой. И вместе с тем альтернатива — мычать в трубку, подражая тембру голоса Гриши. Это безумие. Звонка в такси хватило с головой.

— Хорошо, — сказал Мирон. — Давайте так. Только на «ты», иначе я буду чувствовать себя батюшкой.

Катя засмеялась. Они ещё немного посидели и разошлись каждый в свою сторону.

Вечером он завёл блокнот — обычный, из канцелярского магазина в городке, за евро восемьдесят, купленный по дороге домой вместе с хлебом и молоком. На первой странице написал:

“Угрозы:

1. Не знаю базовой терминологии. — Не говорить на профессиональные темы.

2. Не знаю тонкостей общения между семьями. — Ничего не обсуждать, только слушать.

Он перевернул страницу и стал выписывать слова, которые слышал за неделю, но не понимал:

«материал», единица измерения — штуки. Имеет циклы и степень свежести;

«объект», похоже, то же самое, что и «материал». По возможности уточнить;

«искра» — имплант. Выгорает, связан с «альфа-аллеями»;

«выбраковка» — два года назад было девяносто процентов, сейчас ноль.”

Посмотрел на последнюю строчку, подумал и приписал ниже, мелко, будто от этого написанное становилось менее реальным: «Материал = живой. Животные? Образцы тканей?»

Он вспомнил одиннадцать вентиляционных выходов и бетонное основание под асфальтом на дальнем подъезде. Загадки множились, ответов не было. Мирон протёр глаза — день выдался длинным и тяжёлым. Он щёлкнул электрочайником и вспомнил, что не купил кофе, а за окном была темень и идти никуда не хотелось.

Он выругался про себя, закрыл блокнот и убрал его в вентиляционную нишу над плитой. Посидел ещё немного, разглядывая стол слипающимися глазами. Сказал себе: не лезь, это не твоё дело — и пошёл спать.

Глава 7. Нечистые

Неделя прошла незаметно, между столовой, короткими разговорами с Катей и рутиной в лаборатории. Подруга по расчёту стала завсегдатаем за его столиком; как ни странно, ему это даже нравилось. Его мучил вопрос, что в лаборатории забыл ксено-дипломат. Но тут не принято обсуждать работу, и он молчал от греха подальше. Последний день перед выходными не задался.

В пятницу он познакомился с Дитером. Тот работал в аналитике, на вид лет тридцать, курил на террасе и оказался единственным сотрудником на объекте, который сам заговорил с Мироном. Если не считать Катю и единственный вопрос от Ханны.

— Новенький. Из России. Как вам тут?

— Красиво.

— Красиво, — согласился Дитер и выпустил дым в сторону. — Долго мечтал сюда попасть. Такой путь… Даже не верится. Пришлось тему докторской поменять. С нуля всё начал, три года убил.

Мирон присвистнул, изображая впечатление, и спросил, где тот работал до этого. Они десять минут поболтали. Оказалось, Дитер из Мюнхена, какой-то местный университет. Слух резануло его следующее откровение.

— Я ведь изначально из внешнего круга — после университета работал на Востоке: Сирия, Ирак. Интересно, конечно. — Он сказал это таким тоном, каким говорят: «Дыра ещё та». — Деньги хорошие, — продолжил Дитер. — Заслуги учли. Получил «привилегию», так бы сюда не попал. Вот думаю, может, семью создам… Лет через пятьдесят.

— А почему не сейчас? — ляпнул Мирон и внутренне себя обругал. Какое его дело.

— «Привилегии» мало, — пожал плечами Дитер, будто это всё объясняло. — Лет сорок поработаю ещё, а там посмотрим.

Мирон понял, что его так зацепило: «привилегия». Дитер упоминал это слово, но спрашивать такое у него же было безумием. Вместо этого прикинул в уме: если мужчине тридцать, то через пятьдесят лет будет все восемьдесят. О какой семье речь? В таком возрасте дойти до туалета — уже подвиг.

— Вы оптимист, — улыбнулся Мирон, стараясь свернуть разговор. — Я не надеюсь, что в восемьдесят лет буду думать о создании семьи.

Дитер докурил, аккуратно затушил сигарету в урне-пепельнице и взглянул на него. Не зло, а с какой-то усталой жалостью к дураку. Мирон чуть не завыл от собственного идиотизма. У него уже есть семья, Грише Самохину не надо ничего создавать. Его собеседник говорил не о браке и детях, а об аналоге дворянского рода.

— Знаете, — сказал Дитер, — когда я добился перевода, очень переживал, что в Ираке осталась вся моя команда. Должен вам сказать: гениальные учёные… Дело, конечно, благородное — применять передовые достижения для спасения жизней, делать мир лучше. Безопасность, удобство, технологии, как говорится.

— Да, конечно, — Мирон покивал, чтобы не молчать.

— Но применять и создавать — это разные вещи, — продолжил Дитер. — Понимаете? Если бы им выделили материал… Хотя бы немного. Сколько пропадает идей, решений, открытий, наконец. Но нет, квота и точка. Не положено. Всё идёт на вот такие комплексы, — он неопределённо покрутил пальцем в воздухе, — ну и на фабрики, конечно. Темпы производства — наше святое. Вот и получается: материал горит, а результата… — Он запнулся. — В общем, я рад, что тут трудятся такие сильные и молодые гении, как вы. Сюда бы ещё с десяток специалистов вашего уровня и… Ну, вы поняли.

Дитер повернулся и пошёл к двери, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Профессор Ян поражён вашим талантом. Кстати, «Менгеле» о вас спрашивала. Вы бы зашли к ней, Хелен Верте, если не знаете.

В понедельник Мирон опаздывал на согласование в корпус Б и решил срезать через подземный переход. Ему говорили, что так короче минут на семь, и он даже запомнил, где лестница вниз, но не запомнил, что переходов два и что они расходятся в разные стороны.

Он понял ошибку метров через сто. Лифт, к которому он вышел, был грузовым — огромный, с рифлёным полом и потёртостями от тележек. На панели светилась одна-единственная кнопка вниз, рядом — считыватель для карты допуска. Мирон развернулся, чтобы идти обратно, и услышал шаги.

Звук был странным. Кто-то синхронно шагал: никаких разговоров, шарканья, неровного топота. Слитный марш, как на параде.

Они двигались колонной по одному.

В самом конце — один сопровождающий в синем комбезе. Он плёлся, засунув руки в карманы, и выглядел расхлябанным и уставшим. А впереди — двенадцать человек в одинаковых серых робах: мужчины и женщины, разного возраста, обритые коротко и небрежно, будто машинкой и без насадки. Шли ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга, глядя прямо перед собой. Наручников не было, руки свободные, спина прямая.

Мирон прижался к стене, ощущая иррациональный страх. Так пугает маленькая девочка с красным шариком, на ночном кладбище. Здесь всё было намного хуже.

Первый человек в колонне прошёл мимо. Мирон на него посмотрел, как на любого встречного, автоматически, чтобы кивнуть. На мгновение ему показалось, что это ожившая восковая фигура. Лицо было замершим. Совершенно: без тупости, заторможенности или сонной одури — как у куклы. Словно пластик, в принципе не способный на мимику. Только это был человек. Глаза чуть заметно слезились, грудь вздымалась в такт дыханию. Кожа на висках шелушилась, а губы выглядели обветренными.

Мужчина не повернул головы. Он вообще не заметил, что у стены кто-то стоит. Второй человек тоже прошёл мимо, третий, и все двенадцать.

С ним поравнялся сопровождающий в комбинезоне. Планшет под мышкой, кислая мина на физионимии, обычный человек. Он взглянул на Мирона, увидел белый халат и бейдж, коротко кивнул и пошёл дальше. Колонна свернула за угол, и шаги стали затихать — всё так же ровно, без единого сбоя ритма.

Мирон стоял у стены и слушал.

Мимо прошли двое из аналитики — он знал их в лицо, хотя не помнил имён. Один говорил другому:

— Я ему говорю: ставь на понедельник, у меня в среду покер, я обещал. А он: регламент. Какой регламент, я тебя умоляю, у нас все сроки плавают.

Они прошли ровно в тот момент, когда колонна ещё была видна в конце коридора. Ни один из них даже не глянул в ту сторону.

Мирон догнал их у лифта.

— Извините. А что это?

— Где? — спросил тот, что с покером.

Мирон кивнул в сторону коридора.

— А. — Мужчина нажал кнопку вызова. — Нечистых переводят. Камер не хватает. В зоне содержания вечный ремонт, вот их и гоняют туда-сюда.

Он сказал это ровно с той интонацией, с какой сказали бы «пробы понесли» или «расходники негде хранить».

— Что, простите?

Второй, помоложе, обернулся к Мирону с любопытством.

— Ты новенький?

— Вторая неделя.

— А, ну понятно, — усмехнулся тот. — Ты не беспокойся, эти твари своё отбегали, фактор подавлен, опасности никакой. Их вообще можно не замечать, честное слово. Первое время дёргаешься, потом привыкаешь.

— Мне не то чтобы страшно, — осторожно сказал Мирон. — Просто не ожидал их тут увидеть.

— Так их и не должно быть в переходе. — Мужчина пожал плечами. — Подъёмник на минус втором опять встал, водят через нас.

Приехал лифт. Они вошли, и разговор закончился сам собой.

Мирон стоял у стенки кабины, смотрел на цифры и очень старался выглядеть задумчивым, а не обалдевшим.

Он прошёл по тонкому льду и понял это только сейчас, задним числом. Григорий Иванович Самохин, сын человека из Совета, работник закрытого объекта, не может спрашивать «а кто это был?». Он должен знать это с детства, как знают, что чай наливают в чашку. Мирона спасло только то, что он оговорился и спросил «Что это было?», а потом додумался прикрыться удивлением от места, а не от самого явления.

Ещё он понял вторую вещь, и она была хуже первой. Он знал слово «нечистые» — слышал в школе, пару раз от друзей Гриши. Когда они стали чуть старше, этот термин вымарался, как исчезают «взрослые» слова из лексикона детей, когда они понимают, о чём идёт речь. К десятому классу никто не говорил такое вслух. Зато появилось другое определение — «материал». Сейчас эти два понятия со щелчком встали на место, и картина наконец сложилась.

Вернувшись в лабораторию, Мирон сел за стол и стал делать вид, что работает.

Он держал в голове список слов, которые собрал за последнее время, и теперь добавлял в него новые. Писать было некуда, поэтому он просто повторял их про себя, как стих, который нужно выучить наизусть: «материал», «объект», «искра», «выбраковка», «цикл», «нечистые», «одержимые», «чистые», «этаж», «отправка», «квота», «фактор».

«Этаж» произносили странно. Говорили «на этаже» — и всегда это означало не свой, а какой-то другой, конкретный, который все знают. «Отправку» упоминали дважды, оба раза в связи с графиком, и оба раза разговор при его появлении не обрывался, а просто перетекал на другое, естественно, как вода обтекает камень.

«Квоту» сказал Дитер на террасе, про Ирак. А ещё он говорил о том, что им не давали «материал» и они только применяли технологии для блага людей. То есть «материал» — это «нечистые», работа с «материалом» — технологии для людей. «Нечистые» и люди — это разные вещи. Одни служат благом для других.

Мирон разложил всё в памяти, пытаясь выстроить связи: слова складывались в систему и обретали смысл. Всё сходилось только при одном допущении.

Нечистые — это не люди.

Вечером он достал блокнот и выписал новые термины и выводы. Открыл новую страницу, задумался, потом назвал новый раздел «Семьи». Ниже — короткий список.

“Привилегия: имеет количество. Её может не хватать. Нужна для создания семьи. (Земли? Процент от общего бизнеса? Акции? Часть квоты на материал?) Неизвестно.

Дитер — мало привилегии. (Аналог безземельного рыцаря?)

Иван Самохин — есть лишняя привилегия, но он не желает тратить её на Гришу.

Сотниковы — могут потратить привилегию на Гришу. (Какое условие? Женитьба на Кате?)

Предположение — Сотниковы тратят привилегию на Гришу, а взамен получают родство с Самохиными. (Влияние в Совете первого круга? Титул для будущих детей?)

Вывод: Гриша — «Инфанта», бесприданный наследник. Это его выдают за Катю, а не наоборот.”

Мирон закрыл блокнот и в первый раз в жизни пожалел, что не курит.

Следующие дни слились серой пеленой: утро, дорога на работу, графики, обед и снова графики, потом дом. Он узнал, что Хелен Верте — директор комплекса, и, конечно же, никуда не пошёл. Ничего хорошего от встречи с человеком по прозвищу «Менгеле» не ожидалось. Мирона никто не вызывал, а следовать совету Дитера он не хотел. Доктор тихо его ненавидел горячей классовой ненавистью. Это не требовало доказательств. Слушать его советы — чистое безумие.

К концу месяца обеды с Катей стали привычкой, а потом ритуалом.

Они садились у окна, в углу, где меньше народу, и говорили обо всём, кроме работы. Катя оказалась прекрасно образованной и при этом совершенно не занудной: она знала всего понемногу, слушала не хуже, чем говорила. Мирон, который восемь лет ни с кем нормально не общался, обнаружил, что может болтать часами.

Она с интересом расспрашивала про его учёбу в универе, простая и нейтральная тема: про биоинженерию «для чайников» и математику в биологии. Задавала простые вопросы, на которые приятно отвечать. В её присутствии Мирон переставал держать оборону, и это было так непривычно, что первые недели он ловил себя на приступах паранойи. Казалось, что она к чему-то подводит и сейчас задаст какой-то каверзный вопрос, который он не предполагал.

Потом отпустило.

Она была симпатичной; для девушки из его городка это означало кучу усилий, чтобы выглядеть чуть лучше, чем позволила природа. В мире Кати опция «писаная красавица» шла бонусом к фамилии; нужно быть лошадью Пржевальского, чтобы армия косметологов не справилась с задачей. Над внешностью девочек работали с раннего детства. Он отметил её привлекательность ещё в школе, а теперь она сидела напротив, поправляла волосы, смеялась над его сухими шутками — и Мирон вдруг обнаружил, что смотрит на неё дольше, чем нужно.

Он сказал себе, что это глупость, и сам не поверил.

Ханна из лаборатории начала говорить «твоя Катя». Мирон один раз попробовал поправить, получил в ответ «ну да, ну да» и больше не пробовал.

В понедельник к ним зашла Хелен Верте.

Она появилась без стука, в белом халате поверх серого костюма, с планшетом в руке. Лет сорок пять, светлые волосы забраны назад, в меру накрашена, с аккуратным маникюром. Никакого вида безумного учёного — обычная деловая дама, таких полно в каждом институте, по две на кафедру.

С её появлением в комнате изменился фон. Не то чтобы стало тихо — просто восемь человек одновременно начали работать чуть аккуратнее.

— Добрый день. Мне нужны сводки по пятой серии.

Заведующий поднялся навстречу, подал папку. Она просмотрела не присаживаясь, задала два коротких вопроса, получила ответы, кивнула.

И увидела Мирона.

— Вы новый сотрудник.

— Да.

— Самохин, — сказала она, не заглядывая в планшет.

— Да.

Хелен подошла к его столу. Мирон встал.

— Хелен Верте, исполняющая обязанности директора комплекса, курирую исследовательские программы. — Руки она не протянула. — Как вам у нас?

— Осваиваюсь.

— Осваивайтесь. — Она посмотрела на его монитор. — Что считаете?

— Сводку по третьей.

— Покажите.

Мирон развернул к ней экран.

Она смотрела секунд двадцать. Потом сказала:

— У вас четвёртая колонка пересчитана.

— Да.

— Формой это не предусмотрено.

— В исходной форме ошибка нормировки, — сказал Мирон. — Там делят на среднее по группе, а группы разного объёма. При «N» меньше пяти получается смещение до восемнадцати процентов. Я пересчитал по взвешенной, старые значения сохранены в скрытом столбце.

Он говорил спокойно и уже на середине фразы понял, что делает.

По-русски говоря, выпендривается. Первый раз за всю жизнь — просто потому, что перед ним стоял человек, который смотрел в экран и понимал, что там написано.

Хелен молчала.

— Восемнадцать процентов, — повторила она наконец.

— На малых группах. На больших почти незаметно.

— Кто разрешил вам менять форму?

— Я её не менял. Просто добавил колонку.

Она смотрела на него очень спокойно и внимательно. Примерно так же, как Иван Иванович восемь лет назад, и Мирон почувствовал, как потеет под халатом. Похоже, отсутствие Гриши очень плохо на него влияет; он как узник, сбежавший из тюрьмы, совсем слетел с резьбы от чувства свободы. А её нет, это та же тюрьма, просто дворик для прогулок побольше. И надзирателей не один, а сто.

— У вас в личном деле, — сказала Хелен, — одиннадцать публикаций.

— Четыре в рецензируемых. — Он мысленно отвесил себе оплеуху и заорал: «Заткнись, идиот!». Но было поздно.

— Я читала две. — Пауза. — Хорошая выкладка по импедансу контакта, особенно вторая часть. Мне понравился приём с эквивалентной схемой. Как теоретическая работа студента внешнего круга. Конечно.

Мирон помнил эту писанину. Он набросал эту чушь на четвёртом курсе, за десять дней, в основном ночами, и приём с эквивалентной схемой придумал в четыре утра, когда уже ничего не соображал.

— Спасибо.

— Там есть одно место. — Хелен чуть склонила голову. — Вы даёте поправочный коэффициент в третьем разделе и никак его не обосновываете. Просто как факт. Откуда он?

Мирон открыл рот.

Он помнил откуда. Просто подогнал под эксперимент — так делают все. Обосновывать показалось лишним. Написал «принимая во внимание геометрию контакта» и надеялся, что рецензенты не прицепятся к работе студента.

Хелен прицепилась.

— Из геометрии, — сказал он.

— Из какой именно геометрии?

И вот здесь Мирон почувствовал, как под ним поехал пол. Не в прямом смысле, так бывает на устных экзаменах, когда понимаешь, что ты в углу и все ходы ведут к мату.

Он умел придумывать ответы быстрее, чем большинство людей задаёт вопросы. Но Хелен вела разговор не как коллега, а как оппонент на защите: ровно, вежливо, по одному вопросу за раз. Следующий будет вытекать из его ответа, и через четыре хода станет очевидно, что автор притянул факты за уши, чтобы избежать лишней работы.

— Из отношения площади торца к площади боковой поверхности, — сказал Мирон. — Мы работали с цилиндрическими электродами. Коэффициент эмпирический, он не переносится на другую геометрию. Строго говоря, я должен был это написать в тексте. Признаю, не написал.

Он сам не понял, зачем добавил последнюю фразу.

Хелен смотрела на него ещё секунду.

— Не написали, — согласилась она. — Это заметно.

Она повернулась и пошла к двери. На пороге остановилась.

— Мне нужен человек, который умеет делать правильные выводы, — сказала она в пространство, ни к кому не обращаясь. — Здесь таких мало. Продолжайте.

Дверь закрылась.

Мирон сел.

Ханна за соседним столом сказала вполголоса, не поворачиваясь:

— Поздравляю. Ты её впечатлил, может, получишь место.

— Почему ты так решила?

— Она с тобой разговаривала. — Ханна наконец обернулась. — Четыре минуты. Со мной — один раз, десять секунд, когда я упустила папку в коридоре. Спросила, из какой я семьи. Мне казалось, что меня отправят назад в Швейцарию, обошлось.

— Что теперь будет?

— Не знаю, — честно сказала она. — Я бы не радовалась. — Ханна помолчала, покрутила ручку в пальцах и положила её на стол. — Минус третий этаж — это очень престижно. Но… Я лучше буду здесь.

Она вернулась к монитору, и разговор на этом кончился.

В среду ассистентка из административного корпуса попросила разнести подписанные ведомости по четырём кабинетам. Мирон взял папку, посмотрел список и пошёл по этажам.

Три адреса нашлись сразу. Четвёртый отсутствовал. Он прикинул нумерацию кабинетов и понял, что это где-то внизу. Спустился на цокольный этаж, прошёл коридор до конца, увидел двери с номерами от 03.01 до 03.10 и понял, что 04.12 здесь нет. В торце обнаружилась лестница, а на этаж ниже — дверь, которую кто-то оставил приоткрытой, подперев огнетушителем.

Скорее всего, просто принимали груз или кто-то выходил покурить. Обычная человеческая небрежность, из за которой сыпется любая система безопасности.

Он посмотрел на ведомости в руках, перевёл взгляд на стену с надписью «Этаж минус один» и толкнул дверь.

Глава 8. Кабинет 2-14

Коридор внизу был точно такой же, как все остальные: тот же линолеум, лампы и двери в ряд. Только комнаты без номеров, а в стенах между дверями окна — широкие смотровые панели от пояса до потолка.

Он прошёл мимо первой, коротко взглянув по сторонам; в мыслях крутилось, что нужный кабинет где-то дальше, и уже сделал два шага, когда мозг всё-таки обработал картинку.

Мирон остановился и вернулся.

За стеклом была комната метров восемь, серые стены, будто специально оставили без отделки. В центре стояла кушетка, на которой лежал человек, пристёгнутый ремнями. Голову держал мягкий фиксатор. От затылка уходил жгут проводов к стойке с аппаратурой.

Он был в сознании. Мирон понял это не сразу, только когда заметил, что глаза открыты и двигаются — быстро, влево-вправо, будто мужчина что-то читал.

Рядом стояли двое в халатах. Один смотрел в монитор, второй держал в руке пульт и, глядя на часы, нажал кнопку.

Тело на кушетке дрогнуло.

Ремни держали, поэтому выгнулось только то, что могло: грудная клетка поднялась, руки вывернулись в запястьях, пальцы растопырились, а потом сжались так, что побелели костяшки. Рот открылся.

Стекло не пропускало звук. Мирон видел, как человек кричит, но не слышал.

Секунд пять. Потом кнопку отпустили, и тело упало обратно и обмякло.

Второй что-то отметил в планшете, не поднимая головы.

Первый посмотрел на часы, подождал, кажется, десять секунд.

И нажал снова.

Мирон не помнил, как оказался на лестнице.

Он пришёл в себя уже на площадке между этажами, вцепившись в перила обеими руками, и очень внимательно разглядывал собственные пальцы. Потом понял, что не удержит рвотный позыв, и побежал наверх к туалету.

Его вырвало дважды. Он умылся, вытер лицо бумажным полотенцем и глянул в зеркало. Оттуда на него смотрел бледный человек в белом халате с бейджем на груди. В коридоре кто-то смеялся — обычно, как над шуткой в обеденный перерыв, когда рассказывают, что учудил домашний кот.

Мирон постоял ещё минуту, поправил бейдж и разгладил папку с ведомостями.

«Ты же не дурак, всё понял, ещё неделю назад», — сказал он одними губами. В голову лезли рациональные объяснения. «Мало ли что бывает в медицине. Электросудорожная терапия существует и применяется, при ней фиксируют, и со стороны она выглядит именно так». Он ещё раз умылся и опёрся на край рукомойника, опустив голову. «Есть сотни причин, по которым человек может лежать пристёгнутым». Он повторил это дважды, аккуратно застегнул халат и пошёл в административный корпус. У него не было допуска на минус первый этаж.

Ассистентка перепутала цифры: «ноль один двенадцать» вместо «ноль четыре двенадцать». Мирон просто отдал ведомость назад, сообщил, кого она гоняла по этажам в поисках несуществующего кабинета, и попросил у пунцовой от стыда девушки больше не беспокоить его поручениями для практикантов.

Вечером он сидел на полу возле окна, подпирая спиной холодное стекло; мысли текли вяло и неохотно. Он выкладывал условия по одному и смотрел, что из них следует.

Условие первое: это не срыв двух садистов. Камера — проектное решение. Кто-то её утвердил, согласовал смету, построил, принял работу, подписал акт, и таких комнат в коридоре десять.

Условие второе: персонал знает. Все. Ян со своим «материала извели прилично». Двое у лифта, для которых слово «нечистые» — аналог животного. Дитер, мечтавший сюда попасть. С злой констатацией факта: «Материал горит».

Теперь самое неприятное. Вывод: в Ордене нет случайных людей. Свои школы, университеты, внешний круг, внутренний круг — его готовили к работе на организацию всю жизнь, как и всех, кого он знает. Сюда нет входа с улицы: абсолютно все работают поколениями — родители, потом дети и дети их детей. Он тоже сын сотрудницы, это ясно как день. Просто уровнем ниже. Внешний круг.

Ему не по статусу здесь находиться. Внутренний круг — это для элиты; его удел — работа в какой-нибудь компании, принадлежащей Ордену. Сидеть, перекладывать бумажки где-то в Китае и читать отчёты о продажах новой зубной пасты или лекарств, — да без разницы чего, одним словом, применять уже полученные технологии во благо людей. Мама сказала: «Поверь, тебе не нужна наука, посиди на отработке и всё поймёшь. Ты сам откажешься…» Она была права. Ему не нужна такая наука.

Мирон прижался затылком к стене.

Разумный человек в этой точке делает следующее: собирает вещи, едет в аэропорт, покупает билет и улетает. Не геройствует, просто уходит.

Он честно проиграл эту версию до конца и упёрся.

Куда может пойти Самохин? Назад в Россию? Даже если так, как уехать из комплекса? Просто сказать водителю: вези меня в аэропорт. Без пропуска он просто не выедет отсюда. Выписывать отгул — это невозможно на испытательном сроке и чётко прописано в трудовом договоре. Бежать через лес непонятно куда? Смешно. Но даже если так и он доберётся до соседнего города, что дальше?

У него не было доказательств. Вообще ничего. Если завтра пойти в полицию и сказать, что в закрытом центре пытают людей… Что дальше? Это даже звучит как бред. Нет даже видеозаписи. Кто будет слушать мужика, вылезшего из чащи? Отправят в дурку, и дело с концом.

Мирон поднял голову и посмотрел в тёмное окно.

Сначала — разобраться. Просто понять, куда он попал, потому что нельзя решать задачу, у которой не выписаны условия. Всё остальное — побег, помощь, геройство — потом, если вообще будет это потом.

Он поймал себя на спокойствии. Это испугало. Полдня он не мог есть, а сейчас думал ясно, по порядку, потому что нашёл, чем занять голову. Так у него было всегда: когда непонятно, нужно просто расписать всё по полочкам, сложить переменные и решить уравнение. Всё просто.

Мирон встал, достал блокнот из ниши над плитой и открыл на чистой странице.

Включил чайник и понял, что опять забыл купить кофе. Чертыхнулся, сунул блокнот в карман, и пошёл в магазин. Впереди была длинная ночь, а завтра нужно начать с расхода реактивов: заявки проходят через их лабораторию, склад общий, он может считать, не вызывая вопросов.

Утром на его рабочем столе лежал конверт с логотипом комплекса. Внутри оказался один лист, распечатанный на принтере.

“Г-ну Г. И. Самохину.

Прошу зайти в кабинет 2-14 в четверг, в 15:00, для уточнения нескольких деталей вашей дипломной работы.

Х. Верте.”

Кабинет оказался маленьким и почти пустым: стол, два стула, шкаф с папками, окно во двор. Фотографий не было, как и цветов в горшках. Никаких привычных атрибутов обжитого пространства, даже стакана с кофе на столе. На стене висел один-единственный лист в рамке — распечатанный на принтере график без подписи и пояснений. Кривая шла вверх, потом резко ломалась и падала почти в ноль.

— Садитесь, — сказала Хелен, не поднимая головы.

Она выложила перед собой две папки. Верхнюю Мирон узнал вверх ногами по первой странице. Личное дело.

— У меня двадцать минут. Тратить их на вежливость не буду, вы не возражаете?

— Не возражаю.

— Хорошо. — Она открыла вторую папку. — Ваша дипломная работа. «Металл-нейронный контакт при длительной имплантации». Сто двадцать четыре страницы. Я прочла её вчера вечером.

Мирон промолчал.

— Целиком, — уточнила Хелен.

— Спасибо.

— Это не комплимент. — Она перевернула лист. — Первый вопрос. В четвёртой главе вы описываете серию из сорока измерений в течение восьми месяцев. На чём вы их делали?

Он назвал длинное название установки, добавив первые три цифры инвентарного номера; последние две он честно не помнил. Хелен сделала пометку в блокноте.

— Второй вопрос. Страница шестьдесят один, выброс на двенадцатой неделе. Три точки выпадают из ряда, вы их оставляете и никак не комментируете. Почему?

— Потому что это артефакт. — Мирон подался вперёд. — Там на двенадцатой неделе меняли партию буфера. Значит, дело в реагенте, а не в измерении. Убрать три точки было бы удобнее. Я решил, что честнее оставить.

— И не написать об этом.

— Там написано в приложении. Таблица четыре, вторая колонка. Мелким шрифтом.

Хелен перелистнула несколько страниц, нашла и посмотрела. Потом снова сделала пометку. Пауза длилась секунды три. Хелен коротко кивнула и вернулась к папке.

Дальше было не двадцать минут, а сорок.

Она шла страница за страницей, методично, как идут по чек-листу: нормировка в третьей главе, выбор модели в пятой, почему именно эта аппроксимация, откуда взялась константа в формуле на девяносто второй странице. Вопросы были короткие и точные, и ни на один нельзя ответить, не написав работу самому.

Мирон отвечал. Спокойно и уверенно, потому что помнил всё до запятой, и с каждым ответом ему становилось тревожнее.

Он понимал, что делает эта женщина. Квалификацию проверяют иначе: дают задачу и смотрят, как решаешь. Хелен проверяла авторство — она всерьёз допускает, что диплом писал не тот, кто указан на обложке. В принципе она права. Григорий Самохин его даже не читал.

Наконец она закрыла папку.

— У меня больше нет вопросов.

— Хорошо.

— Работу написали вы.

Хелен произнесла это как заключение, без интонации, будто зачитала результат анализа крови.

— Да, — сказал Мирон.

— Я в этом сомневалась.

— Почему?

Она откинулась на спинку стула — первое неделовое движение за сорок минут.

— Потому что ваше личное дело мне прислали за две недели до вашего приезда. С сопроводительной запиской. Там сказано: обеспечить сотруднику комфортные условия и посильную нагрузку. Это стандартная формула, означает: ничего от него не ждите и не создавайте проблем.

Хелен чуть наклонила голову.

— За двадцать лет я получила одиннадцать таких записок. Восемь человек не знали содержание собственных работ. Двое ответили частично. Вы объяснили всё.

— И что стало с восемью?

— Ничего. — Она пожала плечами. — Они прекрасно работают. Хорошие кабинеты, зарплата, все довольны. Здесь это никому не мешает.

Мирон подумал, что это самая честная характеристика Ордена, которую он слышал за всё время.

— Никому, кроме меня, — добавила Хелен. — В комплексе нужны учёные. Их везде мало, а здесь особенно: сюда идут за статусом, а не за задачами.

Она положила ладонь на закрытую папку и сменила тему без всякого перехода.

— Вам знаком Мирон Елисеев?

Мирон почувствовал, как стало зябко, и порадовался, что сидит.

— Да, это мой друг.

— Я навела справки и хочу кое-что уточнить.

Она открыла блокнот, пролистав несколько страниц.

— В школе вы менялись с ним местами на тестах и экзаменах?

— Да. — Мирон посмотрел ей в глаза.

— Вы сказали правду. — Она закрыла блокнот. — Я надеялась на честный ответ. Именно поэтому разговор идёт здесь, а не в другом месте. В институте эта практика продолжилась?

— Да.

— И здесь вы с ним решили провернуть то же самое?

— Нет.

— Почему? — Она прожигала его холодным взглядом.

— Во-первых, это невозможно, а во-вторых, Мирон не смог бы потянуть рабочие задачи. Я планировал привлечь его позже к посильной работе.

Маска Хелен на долю мгновения треснула: из-под невозмутимости проступило непонимание, но она тут же вернула себе самообладание.

— Потрудитесь объяснить.

— Что? — Мирон чуть поднял брови. — Я же честно вам ответил. Да, я тянул Мирона в школе и помогал в университете, хотел взять к себе после того, как устроюсь. Что нужно объяснить? — Он отклонился, позволив себе улыбку озарения. — Кажется, я понял, о чём вы говорите. Сына великого Самохина тащил на горбу малообразованный парень из деревни? Некий Ломоносов нашего времени. Я правильно понял ваш намёк?

Хелен проняло; она выглядела слегка ошарашенной.

— Но зачем вы ему помогали?

— Зачем я помогал своему лучшему другу? — пожал плечами Мирон. — Возможно, он и не блистал умом, но зато был прекрасным человеком, светлым и добрым. Земля ему пухом, я до сих пор не могу поверить, что его больше нет.

— Как нет? — Хелен отчаянно пыталась вернуть самообладание.

— Мирон умер, вы не знали? Не так давно. — Он перешёл в атаку. — Позвольте вопрос. Вы считаете селекцию неэффективной?

— Нет, она эффективна. — Хелен собралась. — Я сама из девятого поколения. — Она закрыла блокнот. — Спасибо за откровенность, Григорий, и приношу вам соболезнования по поводу кончины вашего друга.

Она встала, давая понять, что разговор закончился.

— С понедельника я забираю вас с проекта Яна. Будете считать на мою программу, ваш заведующий получит уведомление.

— Хорошо.

— И последнее. — Хелен взяла папки под мышку. — Ян передал мне ваш вопрос про глиоз. Он его не понял. Я поняла.

Мирон стоял и молчал, потому что любое слово было приговором.

— Вы спросили о том, чего у нас нет и быть не может, причём так, будто это основная проблема отрасли, — сказала она. — Для человека вашего происхождения это очень странно. Я пока не решила, что это значит. Возможно, вы слишком долго занимались чистой теорией.

— Возможно.

— Начнём со следующей недели. В понедельник, девять утра. Не опаздывайте.

Он не позволил себе выдохнуть или утереть пот со лба даже в лифте. Мирон очнулся за рабочим столом и с трудом понял, что уже час пялится в график, который не имеет никакого отношения к его работе. Рядом кто то поставил стаканчик с лекарством, в нос ударил густой запах валерьянки. Мирон поднял глаза и встретился взглядом с Ханной. Девушка покачала головой и пошла к своему рабочему месту. Весь отдел смотрел на него с пониманием и жалостью, но никто ничего не сказал.

Стресс был такой, что двое суток как в воду канули; вторник и среду Мирон прожил будто на перемотке. Он вынырнул из состояния ступора в четверг, по дороге на работу, и понял, что с него хватит.

В отдел кадров он пошёл с заготовленным предлогом про медицинскую страховку.

Ирена обрадовалась ему, как родному: налила кофе из личной кофемашины, десять минут объясняла, что покрытие включает стоматологию и психологическую реабилитацию, а вот лазерная коррекция зрения — только после трёх лет стажа.

— Спасибо. — Мирон отставил чашку. — И ещё один вопрос, если можно. Чисто теоретический, для понимания.

— Конечно.

— В случае травмы на работе договор расторгается?

Ирена сверкнула той же милой улыбкой, с которой рассказывала про стоматологию.

— Если травма привела к летальному исходу… — Она участливо подалась вперёд. — Не переживайте. В случае серьёзных проблем со здоровьем у нас есть очень хорошие медицинские учреждения. В экстренном случае можно воспользоваться «привилегией». — Она тут же уточнила: — Конечно, на это должно быть разрешение главы вашей семьи.

Мирон поблагодарил, вышел. В голове сложился простой вывод: «Выхода нет». Формулировка ему не понравилась, но другой не находилось. Несколько дней прошли в тяжёлых раздумьях. Но чем больше он анализировал, тем лучше понимал. Из Ордена увольняют только на тот свет. Эта мысль застряла в голове, как назойливая мелодия, и не хотела никуда уходить.

Вечером Катя ждала его у крыльца в пальто и с сумкой, разглядывая пустую парковку.

— У меня водитель заболел, — сказала она, увидев Мирона. — Грипп. Машину обещали через два часа. Два часа, представляешь? Я не хочу сидеть в пустом здании и смотреть на уборщиков.

— Подвезти?

— Если тебе не трудно.

Мирон нажал кнопку на брелке. Максимилиан подогнал машину через минуту. Катя села, устроила сумку на коленях и всю дорогу рассказывала, как в её университете один преподаватель ставит оценки по знаку зодиака.

Апартаменты практикантов находились в противоположном конце городка. От его дома пятнадцать минут пешком или минуту на машине. Он хотел спросить, какой у неё корпус, но она его опередила.

— Хочу зайти в магазин, — сказала девушка, указав на вывеску у дороги.

Мирон попросил водителя остановить, посмотрел на часы и отпустил машину. Он подождал Катю на тротуаре и кивнул в сторону ресторана в торце его дома.

— Зайдём?

— С удовольствием, — сказала девушка.

Они просидели до закрытия. Расходиться не хотелось. Катя достала из сумки коробку конфет и спросила:

— У тебя кофе есть?

Квартира ей понравилась. Она обошла её всю, оценила вид из панорамного окна, заглянула на кухню и вынесла вердикт, что триста квадратных метров без повара, гувернантки и хотя бы одной горничной — это издевательство.

Потом достала из сумки бутылку вина.

Мирон посмотрел и мысленно подвёл итог по Катиному водителю: грипп у него был того же рода, что и аллергия на пыльцу у Мирона в выпускном классе. Он твёрдо решил извлечь хоть какую-то пользу из этих посиделок, а потом отправить девушку домой.

— У меня и бокалов-то нет, — честно сказал он.

— В шкафу над мойкой, — ответила Катя. — Тут во всех квартирах одинаковые наборы.

Она оказалась права.

Первый час он потратил впустую.

Мирон подводил разговор осторожно: в первую очередь его интересовало, как свалить из этого прекрасного места, не вызывая подозрений. Не все же наследники пашут в лабораториях.

Проблема была в том, что для Кати всё было очевидным, как расписание уроков. Люди не объясняют друг другу, что с утра встаёт солнце. Спроси такое, и тебя начнут подозревать в идиотизме.

Вино кончилось наполовину, когда он сообразил зайти с другой стороны.

— Когда ты сказала, что у тебя заболел водитель, вспомнилось, как Миша Королёв пытался уехать на такси из нашего дома. — Он повторял Гришину историю, которую тот рассказывал при Мироне. — Так вот, он установил приложение на телефон, а в адресе написано: лес такой-то, и всё. Нашей резиденции не то что на картах нет — её даже на спутниковых снимках затирают. Так вот, один бедняга не посмотрел и взял заказ…

Мирон пересказывал историю за историей: про охрану, которая отвезла на свалку стриптизёршу, которую спрятали в праздничном торте и забыли. Вспомнил, как мать Гриши решила сама дать чаевые какому-то официанту в ресторане и запуталась в нулях, да так, что отправила парню что-то около миллиарда. А когда ей позвонили из банка, даже не стала слушать, и сказала, что мальчик заслужил.

Катя смеялась и под конец очередной байки торопливо вставила:

— О, у нас похожее было! Только с водителем.

Дальше пошло само. Нужно было только задавать темы.

Она рассказывала охотно, с деталями, перебивая сама себя, и Мирон слушал, подливал вино и делал то, что умел лучше всего: анализировал, выделяя из смешного суть.

История про то, как отец забыл о часовых поясах и позвонил «Рыжему» в четыре утра, чтобы тот отменил какое-то решение, потому что «в понедельник он может собирать свои вещи и возвращаться в подворотню, из которой его достали». А в Вашингтоне уже понедельник, случился страшный переполох. Один генерал даже армию по тревоге поднял, правда, его потом за это выгнали. Мирон осторожно уточнил, кто такой Рыжий. Катя удивилась, что он не в курсе, потом назвала фамилию — и Мирон едва не поперхнулся, потому что этого человека знал весь мир и показывали в новостях через день.

Потом была история про таможню. Их семья летела куда-то на Рождество, Кате было лет восемь, и она впервые увидела, как проходят контроль обычные люди: очередь, сканеры, ленты с багажом. Она искренне не поняла, зачем они всё это делают, и спросила у матери, за что их наказали и что за книжечки у них в руках. Тогда мама объяснила ей, что такое паспорт.

— Ты никогда не видела у родителей паспорт? — спросил Мирон как можно небрежнее.

— Гриша. — Катя посмотрела на него поверх бокала. — У первого круга не может быть паспорта. Семьи сами определяют юрисдикцию на планете. Ты вообще о чём?

— Да я не о том. Я про внутренние документы.

— А, ну это есть, конечно. Но они же не для того, чтобы показывать черни.

Мирон кивнул и налил ей ещё.