Обычная Жизнь Дракона: Юность

Глава 28: Писарь

Еще раз благодарю всех, кто поддерживает меня. Без вашей помощи я бы даже не начинал писать эту историю. Эта книга будет с большим уклоном в темное фэнтези. Будет намного больше боевых сцен и сцен с очень противоречивым контекстом. Желаю приятного чтения.

**Песчаник, Писарь Вур’Оалиса**

Тук-тук-тук.

Три четких удара отдались эхом в массиве дубовых врат — звук, который здесь, в каменном чреве горы, казался почти неприличным. Слишком живым, слишком настоящим среди этой тишины.

За дверью щёлкнул засов, и в застекленном окошке размером с ладонь показалась пара глаз.

Они были мутно-серыми и бегали по нам с присущей охране подозрительностью. Я всегда удивлялся этой их черте — даже самый сонный сторож, увидев незнакомца, превращался в сгусток тревоги и цепкого внимания.

«Мы пришли по поручению Владыки». Я достал из сумки туго свернутый в трубку кожаный документ и поднёс его к мутному стеклу.

Серые глаза заскользили по строчкам, почти не мигая. Старательно вычитывая причины визита.

«Поднесите печать ближе к центру» — проскрипел голос из-за двери.

Окошко захлопнулось, затем открылось вновь, и теперь за окном, прижатый к стеклу, поблёскивает странный прибор, напоминающий увесистый монокль. Зрачки охранника метались то к оттиску печати на документе, то куда-то вниз, за пределы нашего обзора, вероятно, сверяясь с каким-то списком.

«Всё совпадает. Разрешаю войти.»

Окошко захлопнулось в последний раз, и за дверьми послышался тяжёлый, механический скрежет — лязг цепей и сухой треск шестерён. Могучие створки врат, скрипя, поползли внутрь, открывая проход.

За ними стоял сам охранник. Он молча вытянул лапку с короткими когтями вглубь зала.

«Архив — там. Над дверью есть надпись, не заблудитесь, — его голос был сухим и быстрым. — Отдайте поручительный документ архивариусу. И поторопитесь, нужно ворота закрывать.»

Мы поспешили внутрь, и за нашими спинами гулко захлопнулась дверь.

Воздух в библиотеке был иным — густым, спёртым, пропитанным запахом старинной кожи. Потолок же терялся в полумраке, а длинные, бесконечные ряды шкафов, громоздясь друг на друга, уходили в темноту, словно ущелья в каменном лесу. На них, как соты, теснились свитки, книги в потрёпанных переплётах и свёртки пергамента, перетянутые шнурами.

Изредка мелькали фигурки других работников, бесшумно снующих по лесенкам с охапками документов. Они двигались с какой-то пугающей синхронностью, словно части единого механизма. В одном из проходов я заметил пучеглазое существо, похожее на жабу в робе, пристально разглядывающее развёрнутый свиток при свете крошечной светокаменной лампы. Оно не обратило на нас никакого внимания — полностью погрузилось в свой мир.

«Жутковато здесь», — шепнула Малинка, поправляя на плече лямку сумки. Её глаза, обычно живые и любопытные, сейчас были настороженно прищурены.

«Это же архив, — фыркнул Блеск, но я заметил, что его хвост нервно подрагивает. — Здесь не жутко, здесь… торжественно. Как в храме, только вместо богов — знания.»

«Или как в склепе», — буркнул я, но тихо, чтобы не нарушать эту звенящую тишину.

Наконец, мы нашли нужную дверь с выцветшей надписью “Архив. Отдел учёта и статистики”.

Войдя, мы оказались в каморке, заваленной стопками бумаг так, что свободного места почти не оставалось. За столом, почти полностью скрытая грудой фолиантов, в кожаном кресле сидела уважаемая Оазис. На её носу красовалась пара изящных очков в серебряной оправе — такая тонкая работа, что я сразу понял: это не местное, привозное, скорее всего, из дворфских земель.

«О-о-о, посетители, — проскрипела она, не меняя позы и лишь приподняв оправу. — Давно к нам никто не заглядывал. Зачем пожаловали?»

«По поручению Владыки», — повторил я заклинание, что решает любую проблему, и отдал ей документ.

Она ловко подцепила его когтистой лапкой и, прищурившись, пробежалась по тексту. Потом взгляд её жёлтых, умных глаз снова поднялся на нас, изучающе скользнул по лицам и снаряжению.

«Садитесь, — буркнула она, указывая когтем на массивный стол посреди комнаты, заваленный, но обладавший свободным местом. — Там, где место есть. Поручение останется у меня. Всё, что по нему положено, я принесу.»

С этими словами она с лёгким стуком откинула подставку для ног, сползла с кресла и засеменила вглубь архива, растворившись в лабиринте полок.

Мы с Малинкой и Блеском уселись за стол и начали опустошать наплечные сумки, выкладывая на стол целые кипы чистого пергамента. Хоть материал и был как будто бы использован раньше, с едва заметными тенями прежних записей и следами старательной чистки, для черновых копий он сгодится.

Блеск, самый молодой из нас, не удержался и провёл пальцем по гладкой поверхности листа, оставляя на ней едва заметный след. «Интересно, что здесь было написано до того, как стёрли?»

«Не гадай, — осадила его Малинка, но без злости. — Мало ли. Может, долговые расписки, может, любовные письма. Не наше дело. Наше дело — новое писать.»

Вскоре вернулась советница, неся в лапах аккуратную, но внушительную стопку деловых свитков. Поставила их на стол с мягким глухим стуком.

«Благодарю вас, почтенная», — сказал я.

«Не за что, дитятко, не за что, — пробурчала она, но не ушла, а облокотилась о стол, пристально глядя на печать Вур’Оалиса на нашем документе. — Значит, вы от Кляксы... Да и печать его владыки при вас. Любопытно... Зачем же ему, скажи на милость, старая статистика? Он же, слыхать, скоро на новое место улетает, дел по горло. А уж что творилось в Зик Траа за последние пятьдесят зим, он, поди, и так наизусть знает.»

Я развёл руками, делая вид, что сосредоточенно раскладываю пергамент. «Не могу знать, почтенная и уважаемая Советница. Издалека лишь слушок припоминаю, будто Владыка хочет, управляя единолично, обогнать Зик Траа во всем. Может, для памяти копии делает, чтобы точные цифры под лапой были.»

«Хм-м... — протянула она, скептически сморщив нос. — Ну ладно, допустим. Тогда ждите от него новых запросов, как только отчёты обновятся. Эх... — она тяжело вздохнула, и её плечи сгорбились ещё больше. — Прибавится работы на мою старую спину. Бесконечная это песня, отчетная.»

Проворчав ещё что-то себе под нос, она снова растворилась среди шкафов. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев, ровным дыханием помощников и тихим шепотом, с которым Малинка зачитывала вслух столбцы цифр, пока мы с Блеском аккуратно переносили их на свежие листы кожи.

Мы продолжили читать первый свиток. Кожа была новой, а чернилами в заголовке — «ОБЩИЙ ОТЧЁТ О НАСЕЛЕНИИ» — написанные аккуратным, каллиграфическим почерком писаря. Это был не просто список цифр, а дыхание целого города, запечатлённое в цифрах за пять Зим.

С 3109 по 3114 Цикл с Возвышения Тиамат.

Блеск заговорил, проводя когтем по колонке итогов. «Смотрите-ка... За пять зим Зик Траа вырос с пяти тысяч хвостов до... двадцати четырёх тысяч двухсот шести! Рост почти в пять раз за два поколения. Оплот уже восстановил свою былую силу.»

Малинка, всегда более внимательная к деталям, тут же уткнулась в состав населения. «Охотников — больше половины города, — пробормотала она. — Лес и степи кормят нас по-прежнему. Но смотри, профессии переработки и добычи еды уже на втором месте. Значит, не только добыть, но и сохранить, приготовить научились в масштабах. А вот это интересно... — её палец остановился на строчке. — Шахтёров и металлистов — две с лишним тысячи. Город уже не просто роет норы, он добывает руду и льет металл. »

«Бойцов всего тысяча двести, — отметил я. — Мало для такой популяции. Значит, Оплот чувствует себя в безопасности. Или экономят на армии, вкладываясь в развитие.»

Строка про «остальные необходимые должности» — всего 875 — заставила задуматься. Управленцы, смотрители, строители, учителя... Мало их, очень мало.

«А вот и те, ради кого всё это затевается, — Блеск ткнул в цифру недееспособных и детей. — Три тысячи триста восемьдесят один рот, который нужно кормить, одевать и... учить. И среди них целых семнадцать Урдов.»

Мы переглянулись. Урды — кобольды с мутацией, дающей им крылья. Вроде бы они должны быть в почете, так как ближе к драконам, чем мы, но все помнят предательство их полубога.

«Интересно, где их держат, — задумчиво произнёс Блеск. — Они же обычно не общаются с кобольдами.То есть наоборот.»

«Не наше дело», — оборвала его Малинка, но в её глазах тоже мелькнуло любопытство.

Магические искусства.

Этот раздел мы читали почти с благоговением. В городе двадцати четырёх тысяч душ лишь двести восемнадцать прикоснулись к тайным силам. Чуть меньше одного процента.

«Сто двенадцать благословлённых колдунов, — прошептала Малинка. — Те, что постигают суть заклинаний через ритуалы и родство с драконами. Семьдесят четыре шамана — говорят с духами земли, ветра и предков. И всего... тридцать два полумага. Артефакторы, боевые заклинатели...»

Цифры были крошечными, но каждая единица здесь ценилась. Магия была хрупким цветком в саду Зик Траа.

«А знаете, — вдруг сказал я, — мне кажется, это правильно. Что их мало. Магия — она как огонь: если развести слишком много костров, можно спалить весь лес. Лучше пусть будет несколько сильных, чем толпа слабых.»

Малинка посмотрела на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказала.

Воспроизводство.

Здесь отчёт становился драматичным. «Устойчивая тенденция роста, — читал я, — но... эпидемия желтковой болезни в 3114-м цикле.»

Жестокий удар по будущему. Пять тысяч триста одиннадцать яиц, заложенных с надеждой весной... и лишь тысяча четыреста два вылупившихся детёныша. Тысячи нераскрывшихся жизней.

«Страшное дело, — тихо сказал Блеск. — Я помню, когда в нашем поселении была похожая напасть. Не с яйцами, с детьми. За месяц треть поколения потеряли. Старейшины потом год ходили чёрные, как уголь, при том что они у нас все белочешуйчатые.»

Но следом шла запись, полная надежды: «Благодаря лечебной директиве эпидемия подавлена. На осень ожидается 4302 яйца, вылупление планируется не менее 3800.»

Переселение.

«Стабильно, — заключил Блеск, изучая последние цифры. — Приток три тысячи двенадцать, отток две тысячи восемьсот пятьдесят четыре. Плюс сто пятьдесят восемь душ в чистом приросте от переселенцев. Город притягивает, но и не держит насильно.»

«А вот это — ключевое, — я указал на заметку карандашом на полях, написанную другим, более небрежным почерком. — После постройки водопровода и канализации наблюдается движение в среде образованных кобольдов к окончательному закреплению в Зик Траа.»

Малинка улыбнулась. «Канализация и водопровод делают жизнь легче. Учёные, инженеры, мастера — те, кто ценит комфорт и чистоту, теперь видят здесь перспективу. А простые труженики кочуют как всегда, туда, где сегодня сытнее.».

Член совета вернулась, постучав когтями по столу, чтобы привлечь наше внимание, и с глухим стуком опустила на край стола новую стопку. Пергаменты были свежее, пахли не пылью, а мелом.

«Доклад о потреблении на одного кобольда, — буркнула она. — Но только за прошлый год.»

Я поднял взгляд от старого отчёта о населении. «А за предыдущие годы нет? Только один год?»

Советница фыркнула, поправляя очки. «Раньше и не считали так подробно. С прошлого года начали, когда Большой Совет увеличил дальность планирования аж до трёх зим вперёд. Вот и пришлось мельчить, всё по полочкам раскладывать и каждую шкурку считать. Да и погода, — она мрачно улыбнулась, — последние циклы непредсказуема. Холоднее становится с каждым поколением. Вот и приходится Совету точно распределять, чтобы до весны хватило.»

Я кивнул и погрузился в изучение новых цифр, пока Малинка и Блеск, высунув кончики языков от сосредоточенности, продолжали переписывать демографические сводки.

Отчёт за 3113 ЦВТ. За полный цикл рабочий потребляет:.

11 ПЖЗ мяса — из них 2 единицы рыбы, 3 — личинок Щиз’урс (без них мясного пайка не собрать).

5 ПЖЗ злаков — основа каждой каши и похлёбки.

6 ПЖЗ овощей, орехов, ягод, сухофруктов — всё, что лес даёт..

12 ПЖЗ хлебопекарных изделий — Основная часть в виде лепешек.

На одежду и обувь — 1 ПЖЗ квадратных ткани, кожи, меха в год, с учётом износа.Без излишеств. Поносил, залатал, дотяни до следующей зимы.»

Далее шли поправки. Охотник или солдат — еды в полтора раза больше, одежды — в два. Логично: больше тратишь сил, быстрее снашиваешь куртку и портки о камни и ветки. Пометка на полях, сделанная корявым почерком: “Иногда потребление одежды может быть увеличено из-за полной непригодности для починки (разрывы, прогар, порча кислотой/кровью тварей). Следует выдавать новую.”

Отдельно — благословлённые колдуны. Еды тоже в полтора раза больше. Одежды как у рабочего, им не до роскоши. Но главное: «Требует постоянного обучения на протяжении жизни.»

А затем шла Заметка.

*«Из-за высокой разнообразности потребляемых магических ингредиентов как в ходе обучения, так и в ходе работы, содержания среднего колдуна по трудозатратам в сравнении с рабочим примерно в 100 раз больше к концу жизни колдуна. Для особо одарённых или талантливых кобольдов стоимость может возрасти ещё выше.»*

«Вот оно что, — тихо сказал я. — Вот почему магов так мало. Не потому, что нет способных. А потому, что город просто не может позволить себе кормить их всех. Каждый колдун — это сотня рабочих, которые на него работают.»

Стук по столу заставил меня вздрогнуть. Советница снова здесь, с очередной кипой документов. «Это — про производство и торговлю, — объявила она. Потом помолчала, её взгляд изучающе задержался на мне. — Кстати... ответите на вопрос?»

«Конечно, почтенная и уважаемая советница, — автоматически ответил я, отрываясь от цифр. — Если смогу.»

Она облокотилась на стол, понизив голос до шепота, хотя кроме нас и полчищ кожеедов в помещении никого не было. «Вы же под крылом Владыки. Что-нибудь знаете про его планы на Сирень? Он же первый из нового поколения Великих, что покидает Зик Траа. Почему?»

В её голосе звучало не просто любопытство, а почти материнская досада. «Здесь у него реализация! Водоснабжение с канализацией — уже треть города снабжена, это его проект. В ремёслах у него грандиозные планы были, цеха новые, станочные залы. Здесь бы он смог развернуться как управленец! А он — в глушь. Да ещё и обязан будет соблюдать минимальный оборот с Зик Траа, как дракон под крылом Госпожи. Хоть и квоты на душу будут меньше, раз они её дети... Но всё равно! Зачем?»

Я вздохнул. Вопрос витал в воздухе с самого начала нашей миссии. «Да не знаю я, почтенная. Вы у Кляксы не спрашивали?»

«Клякса! — советница махнула лапкой. — Она ещё раньше него в Сирень перебралась, вместе с Зарёй. Письмами обмениваемся, посыльными. Пишет, что "всё идёт по плану", "осваиваются". Толком ничего не говорит. Засекречено всё у них там.»

Я почувствовал, как на меня смотрят и Малинка с Блеском. Они притихли, слушая. Нужно было сказать что-то. Но не сплетню.

«Я... слышал слухи, — осторожно начал я. — Но я им не верю. Бред это.»

«Какие слухи?» — её зрачки сузились.

«Будто бы он... проиграл борьбу за распределение ресурсов в Зик Траа. Что его проекты сочли слишком затратными.»

Советница фыркнула, но в её глазах мелькнул интерес.

«Это брехня, — твёрдо сказал я, указывая на отчёты вокруг. — Мы в прошлом году как раз переписывали трудозатраты по его стройкам — те же цеха, станочные помещения. Да, они пожирали ресурсы. Но вы посмотрите на отчёты по перевалочным пунктам на границах! На содержание караванных троп! Цифры там говоря лишь об увеличение вывода изделий. Его проекты — это инвестиции внутрь, в мощь и комфорт города. Они окупаются. Слух с фактами не сходится.»

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пергамента под ладонью Блеска.

«Так что, почтенная и уважаемая советница, — заключил я, глядя ей прямо в жёлтые, умные глаза. — Если хотите узнать правду... обращайтесь напрямую к Владыке. А мы — лишь переписчики. Нам велено копировать факты. Вот мы их и копируем.»

Советница что-то хмыкнула себе под нос, качнула головой и, не сказав больше ни слова, засеменила прочь, оставив нас наедине с тишиной архива.

Экономический отчёт за 5 Циклов.

Здесь уже не билось сердце города, а звенела его монета и скрипели рычаги его машин. Первая же строка заставила меня сесть прямее.

Производство бронзовых сплавов возросло с 120 ПЖЗ до 1340 ПЖЗ в месяц.

Рост более чем десятикратный за пять зим. Цифра была внушительной, почти пугающей в своей масштабности. Зик Траа буквально наводнял мир металлом. Но следом шла Заметка, написанная не сухим языком:

«...около восьми десятых бронзы отправляется на обмен... однако в связи с возрастающей конкуренцией с Зик Аром и Ноб Урзос наблюдается постепенное перенасыщение рынка... что приводит к ухудшению обменного соотношения... стоимость меди при этом растёт... экономическая целесообразность наращивания производства бронзы снижается...»

И вывод, чёткий и ясный: «Необходимо либо найти новые рынки сбыта, либо углубить переработку бронзы (например, для станкостроения).»

«Хм, странно, — пробормотал я себе под нос. Я отыскал крошечную подпись в углу пергамента, нацарапанную игольчатым почерком: «Ёжик».

«Уважаемая советница!» — окликнул я, не в силах сдержать любопытство.

Из-за угла стеллажа показалась её знакомая морда. «Что? Опять что-то не нашли?»

«А кто такой Ёжик, что составлял этот отчёт?»

Она вышла на открытое пространство, прижимая к груди новую охапку потрёпанных шкур. «Ёжик? А, этот... Он в прошлом цикле у нас осел. Сейчас на Счётной палате трудится, даровитый. Как помнится... — её взгляд стал рассеянным, она что-то перебирала в памяти, — раньше с людьми жил. В услужении у какого-то волшебника. Тот, кажись, в стычке с гигантами погиб... Ну, а Ёжик скитался. По разным нашим поселениям мыкался, везде чему-то учился, пока к нам не прибился.»

Она увидела наш немой вопрос в глазах и махнула лапкой. «Но вы уж его самого спросите лучше. Я его дело читала, когда оформляла, могла и перепутать что.»

«Так, — она снова подошла к столу и с лёгким стуком опустила свежую стопку. — Это статистика по боевым отрядам: численность, оснащение, потери за циклы. Скоро принесу сводки по союзам с Великими и драконьим договорам.»

С этими словами она снова скрылась среди архивных каньонов, оставив нас с новой порцией военных тайн.

Я передал Малинке и Блеску очередные листы для копирования и углубился в чтение экономического отчета.

Производство тканей возросло со 341 ПЖЗ до 1 073 ПЖЗ в месяц. Производство кожи возросло с 480 ПЖЗ до 2307 ПЖЗ в месяц.

Рост был стабильным, почти трёхкратным для тканей и почти пятикратным для кожи. Заметка поясняла: «Три четверти всего объема уходит на внутреннее потребление... Рост данной категории производства считается недостаточным и требует увеличения трудозатрат.»

Город богател, и его жители хотели одеваться лучше, а армия — быть экипированной надёжнее. Простого выживания было уже мало.

Производство керамических изделий увеличено за 5 лет в 20 раз.

Цифра поражала. Двадцать раз! От горшков и кружек — к трубам, черепице, кирпичу. Но и здесь нашёлся подвох. Заметка была написана с оттенком явного раздражения:

«С наступления запрета на использование свинцовой глазури трудозатраты... увеличились в 4 раза. Основной причиной послужило требование Владыки и аргумент о вреде свинца, хотя на данный момент нет доказательств этого. Возможность возвращения к свинцовой глазури считается целесообразной.»

«Хм, — я задумался, передавая этот кусок кожи Малинке. — Малинка.»

Она подняла на меня уставшие глаза, в которых плавали цифры и строчки.

«Вот эту часть, — я аккуратно провёл пальцем по абзацу после слов "о вреде свинца", — не переписывай. Пропусти её.»

Она удивлённо моргнула. «Пропустить? Но это же часть отчёта...»

«Я знаю. Но этот отчёт свежий, всего месяц как составлен. Владыка, возможно, ещё не читал его. А автор... этот Ёжик... — я понизил голос. — У него острый ум, он видит проблемы и предлагает решения. Даже если решение спорное. Я хочу порекомендовать его Владыке для Сирени. Там как раз нужны такие головы. Не стоит портить его шансы одной несвоевременной критикой.»

Малинка с сомнением посмотрела на пергамент, потом на меня. «Ну... хорошо, — неохотно согласилась она. — Как скажешь. Но потом проверь, пожалуйста. А то я могу и запутаться.»

Я кивнул. В тишине архива родился маленький, тихий заговор. Не против системы, а за её эффективность. И пока перья скрипели, перенося на чистые листы историю производства и торговли, я уже мысленно составлял рекомендательное письмо для странного кобольда, бывшего слуги людского волшебника. Я передал отчёт Блеску и взял следующий свиток. На этот раз — о том, чем город кормится сам.

Производство еды за 5 лет увеличилось в 11 раз. Больше, чем выросло население. Цифра, от которой в глазах рябит, если задуматься, что за ней стоит: новые поля, новые охотничьи угодья, новые грибные фермы в пещерах.

Добыча мяса, рыбы и личинок — 26 413 ПЖЗ в месяц. Почти половина всего пищевого потока.

Сбор грибов, ягод, кореньев — 12 046 ПЖЗ в месяц. Лес кормит щедро, но не бесконечно.

Но самое интересное — внизу, где шли культурные посадки.

Выращивание пшеницы, ржи, ячменя, репы, свеклы, подсолнечника, жировицы и других культурных растений возросло с 0 два цикла назад до 130 843 ПЖЗ общего урожая за весенний сбор. Планируется урожай до 140 720 ПЖЗ.

Два цикла назад у нас не было полей и сбора урожая. И сто тридцать тысяч уже сейчас. Я видел эти поля вдоль Медлянки — зелёные ленты, вытянувшиеся по берегам, где раньше была только дикая трава да кусты.

Заметка на полях объясняла стратегию:

«Почти вся еда уходит на внутреннее потребление Зик Траа и создание запасов для предотвращения возможного голода. Благодаря тому что Зик Траа начал выращивать культурные растения вдоль реки Медлянка, общий объем закупок овощей и злаков сократился почти полностью. Если получится убедить Совет Великих в целесообразности подсечно-огневого метода, то Зик Траа сможет начать обменивать излишек продовольствия на другие товары. С учетом ужесточения погодных условий, весьма велика возможность увеличения стоимости еды в обмене на другие товары.»

Тот же почерк новичка.

«Блеск, принимай», — передал я отчёт помощнику, который уже протягивал лапы.

Передав бумаги, я взял следующий свиток — от другого счётчика, с другим запахом. Военный.

Общий состав боевых отрядов: 1268 кобольдов без учета охотников.

Цифра скромная на фоне двадцати четырёх тысяч населения, но когда я вчитался в раскладку, стало понятно: это не толпа с дубьём, это профессиональная армия.

Шесть малых групп арбалетчиков — 150 голов. Лёгкие, мобильные, бьют с дистанции.

Две больших группы воинов (загонщики, копейщики, щитоносцы) — 500 голов. Костяк, который держит строй.

Две больших группы лучников, пращников, метателей копий и снарядов — ещё 500 голов. Осада, оборона, изматывание врага до подхода основный сил.

И отдельно, жирной строкой:

Не входящие в группы: колдуны, друиды, шаманы, в том числе шаманы стихий — 118 голов.

Снаряжение.

Здесь отчёт становился почти поэтичным в своей скрупулёзности.

Кобольды ближнего боя — три четверти в кожаной броне с бронзовыми пластинчатыми вставками. Остальные — в простой кожаной, но тоже не голые.

Кобольды дальнего боя — все в кожаной броне, иногда с бронзовыми вставками в районе груди. Логично: им бегать и стрелять, лишний вес ни к чему.

Но самое интересное — маги.

«Кобольды, владеющие магическими искусствами, оснащены в зависимости от роли и углубленной специализации. Начиная от шаманов земли ближнего контакта — в комбинированной броне, зачарованной на объем маны, и до шаманов молнии и колдунов сверхдальнего боя — облаченные в зачарованные тканые одеяния на повышение точности, радиуса действия и дальности заклинаний.»

Зик Траа строил не просто армию. Он строил систему, где у каждого была своя роль, своя цена и своё место в общем механизме.

Политический отчёт.

Заголовок был написан с особой торжественностью. Читая, я мысленно расстилал перед собой огромный пергамент с нанесёнными границами, горами и реками, где каждая цифра и имя были живой силой.

Всего на территории Госпожи Зик’Крианны проживает 17 драконов.

Семнадцать Великих. Семнадцать небожителей, чьё дыхание могло испепелить леса, а благосклонность — вознести поселение к небесам. Их распределение говорило о многом:

6 драконов проживают в Зик Траа. Город был не просто столицей, он был цитаделью, местом силы, где под защитой шести пар крыльев ковалась будущее кобольдов.

Парные логова в Песочном и Мертвоводе — семейные гнёзда, обеспечивающие контроль над трудными регионами.

7 одиночек, разбросанных по другим поселениям (Изумрудное, Каштан, Пирс...) — это были и маяки лояльности, и гаранты стабильности на местах, и, возможно, источник скрытого напряжения. Каждый из них — самостоятельная сила.

«Все Великие настроены нейтрально либо же положительно по отношению к Госпоже Зик’Крианне.» «Общий минимальный оборот составляет третью часть от всей произведенной продукции на подконтрольных территориях.» Довольно интересная форма налога, который обязаны выплачивать драконы под крылом Госпожи. Товаров или драгоценных металлов с драконов не соберешь. Уже давно закрепилась практика, когда драконы под крылом активно обменивают определенный объем своих товаров. Курс обмена в большинстве случаев устанавливает Госпожа и конечно же в пользу Зик Траа. Главное не наглеть.

Далее отчёт спускался с небесных высот на землю, к соседям поменьше.

Крепость гоблинов... каждый месяц выплачивают долг. Не союзники, а должники. Их лояльность измерялась в ежемесячных взносах.

Племена Гноллов... продолжают устраивать набеги. Хищники, которых не пытались приручить, а направили их ярость вовне — на орочьи племена. «Освобождаются от торговых обязательств.» Их плата — кровь чужаков. Удобный и опасный инструмент.

Болотные ящеры... настроены нейтрально... активно участвуют в обмене. Идеальные соседи: не воюют, покупают товары.

Общества трентов, фей, единорогов, дриад... настроены нейтрально либо отрицательно, но не проявляют агрессию. Древние, странные, непостижимые силы природы. С ними не торгуют и не воюют. Их просто старательно обходят стороной, соблюдая негласные границы.

И тут — интересная деталь. «Кластер слизи обитает около Подземья рядом с Укрепом Сирень. Хорошо относятся к переговорщику от Сирени...» Сирень. Снова это Укреп. Даже аморфная слизь налаживает контакт не с метрополией, а с новым, лишь строящимся форпостом нашего Владыки.

Затем отчёт перешёл к самому важному — к другим Драконам-Владыкам, равным или почти равными по статусу нашей Госпоже. Это была уже большая политика.

Имена выстраивались в список, который я мысленно наносил на карту по сторонам света, как грозные геральдические знамёна:

Лаар'арака (запад, река Медлянка) — нейтралитет. Сосед у самых границ, у истоков нашей жизненной артерии.

Векс'фиран (запад, междуречье) — положительно. Союзник. Ценный, но требующий ответных услуг.

Вос'лаар (восток, сердце леса) — нейтралитет. Загадочный и скрытый.

Шир'кваа (юг, река Буйная) — недовольна. Угроза, сдерживаемая пока неизвестными причинами.

Ил'ширакс (дальний восток) — агрессивен. Чёткий и ясный враг. Красная метка на карте. С ним всё просто — он враг, и рано или поздно это выльется в конфликт.

Сар'ноктак (северо-восток, заснеженные земли) — пренебрежительно. Холодное высокомерие. Возможно, опаснее открытой агрессии.У Великих с тем, кто тебя презирает, труднее договориться, чем с тем, кто тебя ненавидит.

Зор'фирана (дальний юг) — неизвестно. Тёмное пятно на карте. Разведка не справилась или дракон намеренно скрывается.

Нок'хейл, Зот'хейла (запад) — положительно. Блок дружественных сил на западе. Возможный противовес другим.

Арук'грах, Ма'ри'грах (юг) — положительно. Ещё два союзника на южном направлении, возможно, сдерживающих недовольную Шир'кваа.

Читая, я ощущал себя не клерком, а стратегом в подземной штаб-квартире. Зик Траа был не одиноким городом. Он был узлом в паутине союзов, нейтралитетов, скрытых угроз и долговых обязательств.

Мы просидели в архиве до глубокой ночи. Точнее, до того времени, которое здесь, под землёй, считалось ночью — когда светокаменные лампы начинали тускнеть, а кобольды, позёвывая, прятали свои длинные хвосты в служебных помещениях.

Советница приходила ещё дважды, каждый раз с новой стопкой документов. Мы переписывали, сверяли, складывали готовые листы в стопки. Глаза устали, пальцы сводило от непрерывного скрипа пера, но я поймал себя на мысли, что не хочу уходить. В этих цифрах, в этих сухих строчках была какая-то завораживающая правда. Правда о том, как живёт город, как дышит, как болеет и как выздоравливает.

«Всё, — наконец сказала Малинка, откладывая последний исписанный лист. — По списку. Сто тринадцать документов. Сто тринадцать копий, упакованы в наши сумках.»

Блеск потянулся, хрустнув суставами. «Никогда не думал, что скажу это, но я, кажется, сыт статистикой по горло.»

Я усмехнулся. «Месяц у тебя будет. До следующего похода.»

Мы собрали вещи, затянули сумки, перетянули их ремнями. Когда вышли из каморки, архив встретил нас той же торжественной тишиной, что и днём, но теперь в ней чувствовалась усталость.

У выхода нас ждала советница. Она стояла, опираясь на косяк, и смотрела на наши гружёные сумки.

«Всё забрали? Ничего не забыли?»

«Всё по списку, Уважаемая, — ответил я.

«Передайте Владыке, — сказала она тихо, — что архив Зик Траа всегда готов служить ему. И что мы... мы будем ждать вестей из Сирени. Хороших вестей.»

«Передам, почтенная. Обязательно передам.»

Ворота открылись так же тяжело, как и впустили нас, и мы вышли в ночь, нагруженные документацией целого города. А за нашими спинами створки сомкнулись, отрезая путь назад.

Мы пошли дальше, и тяжёлые сумки с копиями старых отчётов ритмично постукивали по спинам, отсчитывая шаги назад, в настоящее, где эти цифры должны были превратиться в решения, планы и, возможно, новую историю.

Историю, которую когда-нибудь тоже запишут на пергамент и положат в архив — чтобы через много лет какой-нибудь другой переписчик, ёжась от холода подземелий, переносил её на свежие листы, удивляясь тому, как быстро летит время и как мало, в сущности, меняется мир.

Глава 29: Начало юности

**Сирень, «Дворец» Вур'Оаалиса**

Я полулежал в собственном бассейне, откинувшись на гладкий керамический бортик. Тёплая вода, пахнущая растворёнными в ней маслами, приятно расслабляла мышцы после утреннего облёта владений. Вокруг моей туши, точно муравьи вокруг упавшей ветки, хлопотали слуги-кобольды. Несколько самых ловких тёрли жёсткими щётками мои бока и лапы, старательно намыливая каждую чешуйку. Двое других балансировали на узком бортике, пытаясь дотянуться до спины, и то и дело соскальзывали, едва не плюхаясь в воду. Наблюдение за их усилиями краем глаза оказалось забавным зрелищем.

Прямо сейчас, отдыхая, ко мне всё сильнее приходило убеждённость. Улететь из родового Зик Траа в собственные владения было лучшим решением за последний цикл.

Здесь не нужно было ежедневно вступать в словесные перепалки с родичами на Совете, деля ресурсы или оспаривая право на очередную инициативу. Нынешние владения — Сирень и несколько племён кобольдов в округе — не шли ни в какое сравнение с тем, чем довелось владеть в Зик Траа. Но теперь это было моё. Абсолютно. Никто не сунется без спроса, никто не попытается перетянуть власть на себя.

Глаза довольно прикрылись, и с наслаждением удалось окунуться с головой, смывая мыльную пену. Вода на мгновение сомкнулась над мордой, скрывая мир в зеленоватой дымке. Вынырнув и отфыркиваясь, с плеском, передние лапы опёрлись о край бассейна, полу-выбираясь наружу. Капли воды зазмеились по чешуе, стекая вниз.

— Снег, — раздался негромкий, но внятный зов, — принеси чашу предсказаний и реагенты.

Белачешуйчатая, стоявшая чуть поодаль с охапкой мягких тряпиц, тут же склонила голову и бесшумно исчезла, увлекая за собой двоих помощников. Вернулась она быстро, и передо мной на ровную плитку водрузили тяжёлую чашу из оникса, а рядом аккуратно расставили несколько бутыльков.

В прозрачной воде, налитой в чашу, отражалась драконья морда. Бесспорно прекрасная, если уж быть честным с самим собой.

— Три четверти моей, по восьмой части от гарпии и от совомедведя, — последовало указание и наблюние за действиями Снег.

Она ловко откупорила три бутылька с моей кровью — заблаговременно обработанной и стабилизированной — и вылила в воду. Затем добавила: по половине бутылька из двух других сосудов. Вода слегка помутнела, по ней расползлись алые нити.

Я тем временем освободил лапу от настырных слуг — те предприняли ещё одну отчаянную попытку закончить начатое. Пришлось снова окунуть лапу в бассейн, смывая остатки пены, и лишь затем потянуться к чаше. Короткий импульс маны Искажения и мгновенно высушил лапу, не оставив ни капли влаги. Не люблю, когда вода попадает в реагенты.

Коснулся подушечками лапы холодного края чаши и медленно влил в чашу струйку своей маны. Привычный низкий гул наполнил пространство вокруг. Вода забурлила, закрутилась в воронку, и алые нити крови сплелись в сложный, пульсирующий узор. Время узнавать свежие сплетни, которые ещё не случились.

Когда гул стих, а вода вновь стала зеркально гладкой, взгляд впился в застывший на её поверхности рисунок.

Так, сегодня снова заявится недовольная дриада. Эту зануду уже запомнил: вечно ворчит, когда обновляю засеку вокруг Сирени новыми деревьями взамен старых, рыхлых стволов, срубленные ещё со времён получения статуса Ха’ас. Ладно, переживу.

Вижу, мои охотники вернутся позже обычного. Ничего страшного, с ними всё в порядке, просто заплутали.

А вот Хлор опять вляпается в неприятности. Перевёл взгляд на зелёного кобольда, который сидел в углу и сосредоточенно готовил бальзам для чешуи. Неуклюжий, вечно всё роняет. Похоже, Кляксе он нравится. Но не зря ли я перевёл его из кожевников? Отбросив мысль, вновь перевёл взгляд на чашу.

И увидел самое интересное — сестрёнка меня навестит.

Я довольно хмыкнул, но, присмотревшись к узору вокруг сгустка, обозначающего её, удовлетворение сменилось настороженностью. Просто «навестит» — слишком расплывчато. Сестра не из тех, кто является просто так, попить ягодных отваров с печёночным тортиком. Нужно уточнить.

Выпрямил тело, нависая над чашей, и зашептал слова закрепляющего заклинания.

Фен'джун лос нау дии'сэк. Ни лос аал, ни лос фон, ни лос вур — лос дии.

Кровавые нити схватились, превращаясь в аморфный багровый кристалл.

— Снег, Полынь, поднимите, — приказал двум слугам.

Они тут же подскочили с разных сторон, ухватились за края застывшей «паутины» и с усилием приподняли её над чашей, держа на весу.

Своим когтем аккуратно отколол от общей структуры тот самый сгусток, который по привычке ассоциировал с сестрой — он всегда был чуть ярче остальных, с неровными, колючими краями. Отколотый кусок тут же отправился обратно в опустевшую чашу, где глухо стукнул о дно.

— На пергамент — махнул хвостом в сторону стола, и слуги бережно переложили остатки кристалла на кожу.

Снег, не дожидаясь новой команды, уже откупорила очередной бутылёк с моей кровью и щедро плеснула прямо в чашу, поверх кристалла с «сестрой». Вновь коснулся, вливая новую порцию маны. Кристалл мгновенно растаял, смешиваясь со свежей кровью, и вода закрутилась в стремительный водоворот, поднимая алую взвесь. Когда движение замедлилось, узор сложился заново — теперь сгусток, означающий сестру, был в самом центре, и вокруг него пульсировали тонкие линии событий.

Склонив морду ниже, вглядываюсь в узор.

И зачем же летишь ко мне, сестрёнка? Соскучилась? — фыркнул себе под нос, но тут же оскалился, разглядев знакомые очертания.

Раздражает. Опять этот паттерн, который я терпеть не могу. Она хочет играть. И, судя по расположению нитей — плотных, агрессивных, тянущихся от неё прямо к сгустку, который обозначает меня — игра закончится тем, что она набьёт мне морду. Снова.

Нехорошо. Совсем нехорошо. У меня после прошлого раза кость ещё до конца не срослась, а тут она с новыми «сюрпризами». Нам же скоро с Белым кланом знакомиться, демонстрировать силу, танцевать и выпендриваться... а сестрица решила мне косточки пересчитать прямо перед ответственным мероприятием.

Это надо исправлять, но нужны артефакты предсказания другого уровня, чтобы наверняка победить.

А что, если с чашей поколдовать? Можно попробовать найти место, где шансов у меня побольше, и подкинуть ей несколько неудач в битве... Может...

Размышления прервал звонкий всплеск, и фонтанчик воды, полетел прямо к чаше. К счастью, магический барьер на артефакте отбросил капли в сторону, не дав испортить реагенты.

Обернулся на источник шума. Хлор, естественно. Он стоял по пояс в бассейне, растерянно моргая, а вокруг него расплывалось маслянистое пятно от опрокинутого горшка с бальзамом.

Вздохнув, лапа протянулась и одним движением выудила незадачливого кобольда из воды, поставив на пол.

— В следующий раз смотри под лапы, — буркнул беззлобно и снова уставился на чашу, размышляя, как бы половчее подгадить сестре, чтобы она землю пожевала и оставила мою морду в покое.

**Сиреневый лес**

Солнце уже коснулось кромки леса, и мир вокруг начал медленно погружаться в багрянец. Сквозь частокол тонкоствольных деревьев пробивались лучи, окрашивая всё в тревожные, кровавые оттенки. Здесь было бы даже красиво, если бы не знал этот лес так хорошо. Слишком хорошо. Тонкие стволы гнулись под первым же порывом ветра, корни цеплялись за верхний слой почвы, не давая надёжной опоры.

Для кого-то другого — чаща, полная очарования. Для меня — декорация, по которой не разбежаться и не взлететь. Ветви ломались под весом драконьего тела, не давая разогнаться. Грустно. Но выбора нет: встреча будет где то здесь, и мне нужно найти сестру раньше, чем она наткнётся на меня сама.

Закрываю глаза и переключаю сознание на призванного Шеонора.

И тут же к горлу подкатывает тошнота. Всегда так. Этот способ видения мира — чужеродный, противоестественный для меня. Угол зрения чудовищно широкий, цвета стёрты, зато перед мысленным взором разворачивается мешанина из трёх планов реальности сразу: материальный мир, теневой и эфемерный план фей. Картинка накладывается слоями, создавая какофонию образов. Но это необходимо. Шеонор видит так же истинным зрением. Даже если сестра под невидимостью, я должен уловить отблеск её души.

Приказал первому Шеонору подняться и начать исследовать территорию. Сквозь мутную пелену его «взгляда» я искал не тело — душу. Даже под лучшей невидимостью душа сестры должна была гореть для него, как маяк.

Оглядев территорию, которую обозревал первый Шеонор, я убедился — пусто. Переключился на второго. Тошнота усилилась, к горлу подкатил ком. Жаль, что я не могу призвать больше двух. Да и нужно ли? Этой мерзости хватает.

И тут увидел то, что искал.

Сгусток. Небольшая концентрация души, плывущая сквозь стволы деревьев. Словно капля расплавленного серебра в мутном потоке.

Приказал Шеонору подняться выше крон, не терять этот сгусток из виду. Видимо, я нашёл тебя, сестра.

Она двигалась довольно бодро, держа курс в сторону Сирени. Пешком. Странно. Почему не по воздуху? Почему прячется? Хотя… сейчас это неважно.

Прыгнув на ближайшее дерево. Когти с хрустом впились в кору. Перебирая лапами, взобрался почти до самой верхушки, но ствол подо мной стал угрожающе тонким и начал крениться. Дальше лезть было нельзя. Оттолкнулся задними лапами от ветки, уходя в пустоту, и сделал первый мощный взмах крыльями. Воздух упруго ударил в перепонки, подхватывая тело. Я начал набирать высоту и летел на место, который указывал Шеонор. Второй аберрации приказал следовать за мной, прикрывая тыл.

Летел, к счастью недолго. И уже скоро заметил её. Сарин также заметила меня и замерла внизу, среди деревьев. Ну что ж, теперь игра началась.

Я сложил крылья и камнем рухнул вниз, к кронам. Только в последний момент выровнялся, вцепившись лапами в верхушку одного из деревьев. Тонкий ствол содрогнулся, жалобно затрещал и начал клониться под моим весом. Я замер, чувствуя, как дрожит древесина. Ещё немного и дерево не выдержит. Уже приготовился перепрыгнуть, но ствол, скрипнув напоследок, выпрямился обратно. Повезло.

Перебирая когтями и начав скользить вниз по коре, пока не замер на половине высоты. Отсюда открывался вид на небольшую поляну. Трава там была ровной, нетронутой. Ни следа, ни запаха. Но я знал — она там.

— Я рад, Сарина, что ты решила проведать меня, — произнёс, глядя в пустоту. Для верности переключил зрение на Шеонора, висящего прямо над поляной. Его чуждый взгляд видел её идеально. Силуэт, сотканный из серебристого сияния души.

— Но мне больше нравится, когда ты предупреждаешь о своём желании навестить меня, а не подбираешься к моему Укрепу под невидимостью. Тем более… когда уже смеркается.

Тишина. Она всегда любила выдержать паузу, заставить понервничать. Но я видел, как колыхнулся её силуэт.

— Вур, а какой в этом смысл? — её голос раздался из пустоты, ленивый, чуть насмешливый. — Ты всё равно знаешь, что я приду погостить. Зачем эти нудные формальности?

Воздух поплыл, искажаясь, и из невидимости начала проступать она. Сначала — контуры, потом — цвет. Чешуя, зелёная, как молодая листвы, но вся исчерченная старыми шрамами и замысловатыми магическими схемами. Татуировки сплетались в единый рисунок, пульсирующий слабым светом. На её ушах, в закатном свете, блеснули серьги. Драгоценности? Нет, артефакты. Конечно.

— Затем, что вежливость и хороший тон спасают чешую, — ответил я. — Будь на моём месте другой дракон — столько же проблем у тебя созрело бы.

Она приоткрыла пасть, чтобы возразить, но я её опередил:

— Не надо. Я не собираюсь читать тебе нотации. Ты ведь пришла не только за печёночным тортом и супом с куриными сердечками? Рассказывай.

Она фыркнула, выпустив струйку дыма, и подошла ближе к моему дереву. Начала медленно кружить вокруг ствола, задирая голову вверх, ко мне.

— Любитель перебивать других заговорил о вежливости. — Глаза её сверкнули в тени листвы.

— Я повторю вопрос. В чём смысл? Ты же знаешь, что я приду. Почему ты здесь? Один, без слуг, в этом ломком лесу? Мог бы подождать меня в Сирени. Я давно хотела поиграть в настоящем поселении, среди этих построек. Да и твои кобольды… они хоть и не могут навредить нам напрямую, но напакостить — запросто. Подстраховка бы тебе не помешала.

Она уселась прямо на мокрую траву после таяния снега, даже не пытаясь найти место посуше.

— Ну что ты, — оскалился я в ответ. — Я не всеведущий. Просто угадываю то, что может произойти. Но, пожалуй… спасибо за похвалу и трепет перед моими скромными способностями.

Не успел договорить, как мощные задние лапы отбросили её от земли, и она вцепилась в древесину немного ниже меня, начиная карабкаться вверх. Я не стал ждать. Оттолкнулся и перелетел на соседнее дерево, вцепившись в него с противоположной стороны. Мы замерли друг напротив друга. Она — на старом дереве, я — на новом.

— Ты права, — продолжил разговор, оглядывая её тело и пытаясь вычитывать движение. — Я знаю, что произойдёт, но ошибаюсь часто. Мотивов и причин поступков не вижу. Поэтому давай так: ты скажешь, почему хочешь так серьёзно поиграть со мной, а я расскажу, почему мы здесь. Идёт?

Сарин напряглась. Вижу, как её мускулы перекатываются под чешуёй, как она прикидывает возможность нового прыжка. Но я не боялся. В прыжке её легко сбить, столкнуть вниз. Невыгодная для неё позиция. Блефует. Хороший знак. Можно продолжать.

— Этим утром ко мне пришла твоя подружка. С гноллами, — сказал я спокойно.

Она замерла. Интерес. Азарт в глазах сменился холодным расчётом. Я попал в точку.

— Если бы мы начали игру в Сирени, она бы наверняка вмешалась. Помогла бы тебе. У неё клыки длинные, а мозгов… в общем, вы бы спелись. Поэтому здесь у меня шансов больше.

— Шансов? — оскалилась она. Оскал вышел недобрым. — Опять увидел своё поражение? Наверное, уже и гадостей каких-то наготовил. Не любишь ты, Вурчик, играть честно.

Она помолчала немного, перебирая когтями кору, и вдруг выдохнула:

— Ладно. Посланник из Белого клана прилетал в Зик Траа. Сказал, что этой зимой будут Танцы среди молодняка.

— Я хочу попробовать кое-что на реальном противнике. Подготовиться. Отработать связки. Чтобы на Танцах забраться как можно выше и затоптать слабаков в грязь по самую морду.

Воздух вокруг неё снова поплыл. Она уходила в невидимость.

— Ну что ж, — донёсся уже бесплотный голос. — Начнём.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух вибрирует от скрытой в ней силы. Шеоноры с двух сторон транслировали картинку — она уже спустилась, обходя меня слева, прижимаясь к земле.

— Сек'крии лос вут, воб'крии лос нок, фен'джун крии — лос мул!

Предугадав её рывок, выпустил заклинание из моей лапы с опережением. Чувствую попадание, пользуясь преимуществом. Просто отпрыгиваю от ствола и взлетаю.

Крылья ударили по воздуху, вырывая меня из объятий хлипкого леса. Я уходил вверх, прочь от деревьев, прочь от земли, где она могла затаиться. Курс — к озеру. Там открытое пространство. Там мои правила.

— Играл бы по-честному, а не сбегал, как трус! — её голос ,полный ярости, долетел снизу. Она вышла из невидимости, чтобы броситься за мной в погоню. Крылья секли воздух с глухим, тяжёлым гулом.

Обернувшись в полёте, пропуская поток воздуха под крыльями. Краем глаза отметил, как Шеоноры синхронно следят, держа её в фокусе.

— Честно? — крикнул ей, не сбавляя скорости. — Там, внизу, я даже окружением не мог пользоваться — ветки хлипкие. А с твоей невидимостью даже Шеонорам не уследить за мельтешением среди стволов.

Я заложил вираж, уходя левее, к блестящей глади озера.

— Ты сама во всём виновата, — продолжил дразнить её. — Если бы смогла навязать удобный для тебя бой, то это совсем другое дело. А сейчас? Тебе просто нужно лететь быстрее меня и поймать. И всё.

— Я и так быстрее тебя! — рявкнула Сарин. Я почти ощущал, как злость толкает её вперёд. — Если бы не твоё дурацкое замедление! Ты бы уже нюхал землю под моей лапой!

— Не слышу! — крикнул я, специально растягивая слова, дразня. — Ты сильно отстаёшь!

Я знал, что она уже близко. Ещё немного, и она сможет дотянуться до хвоста, даже не используя схемы. Я ощущал её азарт и раскалённое стремление. Пучком нитей на хвосте уже чувствовал, как она почти кусает мой хвостик. Я просто качнул корпус и исказил пространство вокруг кончика хвоста, и её попытка вновь ушла в пустоту.

— А знаешь, что? — выдохнула она, и в этом выдохе уже не было злости, было предвкушение. — Меня разжигает твоя болтовня. Давай что-то сильнее. То, что разозлит меня по-настоящему. Хочу прочувствовать бой. Ощутить цель. И вбить тебя в землю.

Ох, какая же она напористая. Действительно жаждет игры, хочет устроить шоу.

— Я действительно могу заставить тебя злиться, — ответил спокойно. — Но ты точно этого хочешь? Я, скорее всего, причиню тебе этим боль. Настоящую.

— Давай уже! — её голос звенел от нетерпения. — Я не боюсь боли! Я через столько прошла!

— Точно? — я сбавил тон, убрав насмешку. — Я серьёзно. Это другая боль.

— ВУР!

Рык раздался так близко, что я едва не дёрнулся. Прямо у моей задней лапы.

— Ладно, — Пришлось лишь выдохнуть. — Я тебя предупредил.

Эти слова я произнёс уже тихо, сосредоточившись на приближающейся глади озера. Оно было рядом. Времени как раз хватит. Как только начал говорить, чувствуя, как мир вокруг начинает затихать, подчиняясь ритму моего голоса.

— У нас недавно был разговор с Улой. О помощниках. — Буднично начал свою речь.

— Она хотела понять, каково это — потерять своё. Думала, что поймёт, увидит в моих глазах потерю. Ты же знаешь, Клякса самая старая из пятёрки.

Благодаря Шеонору я видел, что сестра поравнялась со мной. Теперь мы летели крыло в крыло. Идеально.

— Но Ула была удивлена, — Я говорил всё тише, но каждое слово пытался произносить чётко. — Когда смерть настигла Кварца. Самого молодого. Самого сильного физически. Чёрная сестра увидела в твоих глазах потерю чего-то ценного. Хоть она считает это случайностью, но, кажется, всё равно поняла.

Я начал снижаться к озеру. Крохотному, наполненному лишь дождями, но открытое пространство и лес с сюрпризами немного позади, подходил идеально. Когти коснулись влажной почвы. Развернулся к пустоте, в которой, я знал, Сарин стоит и ждёт.

— Лишь в одном был с ней не согласен. Смерть Кварца — это не случайность. Не стечение обстоятельств. Она была… ожидаема.

— Ты хотела… — я запнулся, подбирая слова. — Как бы это сказать… Ты создала все условия, чтобы он погиб. Не специально. Но…

— Твой азарт, — продолжил, глядя сквозь неё. — Он всегда толкал тебя на сильных врагов. Но ты была слепа к тем, кто шёл за тобой. Ты дала им лучшую броню, лучшее оружие. Но вы не были командой. Свита просто пыталась не умереть, пока ты наслаждалась боем.

Я видел, как дрогнул воздух там, где Сарин стояла. Она не двигалась, но её душа… её душа слушала.

— Когда приходила новая кровь, ты не учила их. Ты бросала их в бой. Старая кровь уходила, не успев передать опыт. Противники становились сильнее, потери — больше. И всё это компенсировала только ты. Твоя сила. Твоя ярость. Но кобольды… они просто перестали успевать за тобой. Они стали балластом, а не опорой.

Делаю продолжительную паузу и задумчевое выражение на себе.

— И знаешь, что самое горькое? Ты поняла это. Нашла ритуал. Защита, что спасала бы даже от смертельных ран. Нужна была только гидра. И ты повела их. Маленький дракон и горстка кобольдов против взрослой гидры. Но ты же хотела сильных врагов, правда? Ты подготовилась. Но реальность… реальность всегда настигает.

— И вы сражались почти идеально, так как нужно. До того момента, пока рядом не оказался второй сородич. Случайно. В то время цикла такого быть не могло. Но оно случилось.

Я выдерживал тишину, стараясь её продлить.

— И каков результат? Кварц мёртв. Половина группы — там же, на дне. А ты? — я покачал головой.

— Тебя даже не укусили. Ни одной новой раны. Ни одного шрама, гордости, что ты так ценишь. Ты вышла из боя невредимой.

Я замолчал. Внутри меня самого всё сжалось от того, что собирался сказать дальше. Но я должен был закончить и указать на её ошибки.

— Я не про случайность. Пойми. Его смерть была лишь вопросом времени. Если бы не гидра, через цикл — другой зверь. Ты создала среду, где твои слуги не выживают. Я считаю, что на тебе лежит груз ответственности за его гибель. Он умер в результате твоих решений. Твоей жажды. Твоего азарта.

Я попытался найти её глаза. Шеоноры не могли видеть её контуры, только скопление души. Смотрел прямо в ту точку, где, по моим ощущениям, находилось её мордочка.

— Сарина убила Кварца. Не гидра. Ты.

Ничего не изменилось. Внешне. Озеро так же тихо, ветер не шелохнулся. Но внутри меня тревога ползла по венам. Телом ощутил, как нарастает это чувство. И тогда Шеоноры уловили, наконец, движение.

Тишина над озером раскололась. Сестра выпускает в меня вертикальный срез с почти невидимым контуром сжатого воздуха, разрез устремился ко мне. Я не стал тратить ману на сложные трюки. Просто начал шаг в сторону от траектории лезвия и магией искажения создаю небольшой градиент самого пространства, где по направлению ко мне пространство расширяется, а в сторону от меня, наоборот, сжимается, направляя атаку по короткому пути в сторону, а не в меня. Лишь окатив чешую брызгами от мокрой травы.

Но сестра стала быстрее. Горизонтальный разрез вылетел мгновением позже — первый удар был отвлекающим.

Пришлось комбинировать движение: мощный взмах крыльями, резкий рывок корпусом вверх и повторное искажение пространства. Буквально «выскользнул» из плоскости атаки, чувствуя, как воздух со свистом рассекает пустоту под моими лапами.

Я взлетел. Наконец-то преимущество в воздухе.

Но не успел обрадоваться, как сестра вышла из невидимости. Сарина материализовалась прямо подо мной — мышцы её задних лап вздулись от напряжения, и она совершила усиленный магией рывок. Попытался налёту развернуть своё тело, но её когти всё равно сомкнулись на моей задней лапе.

Какая же она жирная, — мелькнула шальная мысль, пока я пытался взмыть выше. Но она уже подтянулась, и теперь обе её передние лапы обхватили мою конечность.

Мы снижались, но по пути я успел отблагодарить её ударом свободной лапой по морде.

Сарин уже стояла на земле, замахиваясь, чтобы впечатать меня в грунт. Я распахнул крылья, создавая сопротивление. Перепонки натянулись, ловя воздух, мешая ей закончить движение.

— Сэк'ди лос Нок, аал Воб… — начал, формируя заклинание ослабления, чувствуя, как мана стекает к когтям.

Сестра даже не дала закончить.

— Воб'крии лос! — коротко бросила она.

Заклинание усиления вливало силу в мышцы. Я почувствую, как её хватка усилилась в разы. Одним плавным, неумолимым движением она переломила моё сопротивление и с замахом вбивает меня в землю.

Глухой удар. Спина встретилась с землёй. Хруст — но не костей. Я угодил на выпирающий корень. Позвоночник прострелило болью, но воздух из лёгких не выбило, зрение не поплыло. Я могу продолжить.

Сестра уже нависла надо мной, готовясь перейти к захвату. Но перед её мордой раскрыл свою маскировку Шеонор.

Она зажмурилась мгновенно. Рефлекс давно выработан против этой аберрации, но этого мне и этого достаточно.

— крии фен'джун дии! — продолжил я прерванное заклинание.

Тёмное, липкое проклятие волной перетекло от моей лапы по её когтям, впитываясь в тело. Я почувствовал, как её хватка обмякла, мышцы потеряли тонус. Ослабление сработало идеально.

— Теперь моя очередь, — С азартом приготовился забрать инициативу в битве.

Свободной задней лапой я ударил снизу вверх по её захвату. Без магического усиления её когти разжались. Она даже не пыталась удержать меня — похоже, осознала, что борьба в лоб проиграна. Сестра неуклюже, словно потеряла контроль над телом, начала пятиться, постепенно теряя равновесие.

Мой хвост, как плеть, ушёл вниз, подцепил её переднюю лапу и потянул в сторону. Сестра рухнула на бок. Не в силах сопротивляться.

Уже вскочив, намереваясь прижать её к земле, закрыть пасть, закончить игру быстро. Но Сорин, лёжа на спине, успела произнести:

— Вок'воб, ваан'тол!

Волна воздуха ударила мне в грудь с такой силой, что меня отшвырнуло. Благо инстинкт сработали, распахнул крылья, поймал поток, трансформировал его в подъёмную силу и ушёл вверх. Снова начав свой полёт.

На поляне, где мы только что боролись, уже никого не было.

Взглядом Шеонора пытался просмотреть территорию. Сквозь какофонию образов и цвета проступили эфирные нити её души. Сестра была уже у кромки леса от озера, прячась за стволами. И тут же почувствовал, как моего проклятия, опутывающие её, лопнули, освобождая от тяжести.

Скорее всего, расходник или припрятала артефакт-очищения. Умница. Может мне противостоять.

Развернувшись в полёте, делая круг над озером, и направился в другую часть леса. Туда, где между деревьями были расставлены мои «сюрпризы». Один на один, без поддержки, биться с ней — неразумно. Пусть прочувствует на своей шкуре, что значит быть подготовленным.

Несколько взмахов, чтобы добраться до дерева. Опустившись в полёте и сложив крылья. Стараясь преодолеть инерцию, зацепился когтями за ствол. Снова этот несчастный древесный треск. Но самое важное, здесь начинаются мои «Хлопки».

Но сестра не заставила себя ждать. На этот раз она решила атаковать с полёта. Вижу, как она пикирует с высоты, сложив крылья, неумолимо приближаясь ко мне.

На этот раз готов встретить её. Вновь расширяю пространство вокруг себя и сжал его сбоку, создавая короткий путь для её движения мимо. Она влетела в область искажения — полёт отклонился в сторону. Но что-то было не так. Сопротивление, трата маны выше обычного… Мысли прервала попытка сестры укусить и схватить моё крыло пастью, за что получила удар по мордашке, пока пикировала мимо меня и врезалась в землю.

Пока у меня есть шанс:

— Аал'крии лос воб, Карш'аан гнис! — С моих когтей сорвался бесцветный шарик и рванул к сестёр.

Но она уже ушла в невидимость, сделала резкий рывок в сторону, и заклинание ушло в землю.

Меня уже раздражает отсутствие быстрых заклинаний у меня. Но вновь долго думать не пришлось, сестра начала действовать.

Сначала в меня прилетела ветка. Даже смешно — я отбил её крылом. Но следом, с той же траектории, летел кусок коры. Кора разлетелась на сотню острых щепок, закрыв мне обзор. Я попытался сфокусироваться, чтобы отразить их всех, но понял — не успеваю. Пришлось закрыть морду крылом, игнорируя мелочь. Больно стало через мгновение, когда в живот прилетело полноценное заклинание, скрытое за этим мусором.

Меня отбросило с дерева. Рухнул на землю и сделав несколько кувырков, всё же остановился, взрыхлив когтями лесную подстилку.

Сквозь звон в ушах увидел взглядом Шеонора сестру, несущуюся ко мне в невидимости… Прямо к моему сюрпризу.

Успев привстать как раз вовремя, чтобы увидеть, как сестра входит в зону аномалии. «Хлопок» просыпается, чтобы тут же его взрывная волна, сконцентрированная в точке, отшвырнуло Сарин в сторону. Она врезалась спиной в дерево с такой силой, что невидимость слетела, обнажив её ошарашенную морду. Дерево жалобно хрустнуло, но выстояло.

Сарина смотрела на меня озлобленно, пытаясь привстать.

Я начал читать новое заклинание.

— Сек'крии лос вут, воб'крии лос нок, фен'джун крии — лос мул!

Она приготовилась уклоняться, но вдруг над её головой раздался треск.

Дерево, в которое её впечатало, странно надломилось. Вертикальный излом. Острый, как копьё, ствол рухнул вертикально вниз, прямо на сестру.

Она заметила это в последний миг и отпрыгнула в сторону, но получила замедления от меня в подарок. Её движения стали тягучими и тяжёлыми.

— Ты что, совсем с ума сошёл?! — заорала она, и в её голосе, искажённом замедлением, звучала не просто злость, а настоящая, оправданная ярость. Она смотрела на место, где только что стояла, и на ствол, который воткнулся в землю.

— Извини, Сарин, — в голосе проскочила вина. — Моя ошибка. Я ещё не контролирую степень неудачи, что накладываю своим предсказанием. Так что будь аккуратна.

Я тут же начал читать новое заклинание, не давая ей времени на раздумья.

— Сэк'ди лос Нок, аал…

Она фыркнула и коротко выкрикнула,

— Воб'крии лос!

И мощным ударом задних лап отправила упавший ствол в мою сторону. Древесная колонна летела прямо на меня.

Уклониться — единственное решение. Я рванул в сторону, одновременно расширяя пространство между собой и стволом. Древесная колонна, словно попав в замедляющий поток, ушла мимо по более длинной дуге, даже не задев крыло. Не останавливаясь, побежал дальше, вглубь леса.

Воздушные разрезы свистели у меня над головой и под ногами. Я уклонялся, петлял между деревьями, изредка подправляя траекторию искажением. Но чувствовал. Она нагоняет.

Уже почти добравшись до нужной поляны, когда краем глаза заметил, как сестра прыгнула на толстый ствол лиственницы. Её задние лапы напряглись, в них влилась мана. Она готовилась к рывку.

Развернулся к ней. Моя серьга из Гарше тускло вспыхнула. Из-под коры ствола, на котором она стояла, мгновенно вырос толстый, цепкий стебель. Он обвил её суставы, примотав к дереву.

Сарина дёрнулась, но стебель держал крепко. Жаль, это ненадолго. У неё была предрасположенность к природной магии, и скоро контроль над стеблем будет перехвачен. Но время выиграл. Её подготовка была сорвана. А теперь нужно бежать

Почти добравшись, почувствовал сгусток маны, летящий мне в круп. Искажение сработало на рефлексе. Я «раздвинул» пространство между собой и заклинанием, отправив его в сторону.

Как же хорошо, что эта магия не требует вербального компонента на начальном уровне.

Выскочил на поляну и заняв подготовленное место. Сестра пыталась добежать до меня, но замедление, которое я наложил раньше, всё ещё действовало, не давая ей догнать меня вовремя.

Хороший момент для заклинания.

— Сэк'ди лос Нок, аал Воб'крии фен'джун дии!

Она попыталась уклониться, но недостаточно быстро. Проклятие впиталось в её тело, не причинив вреда, но оставив метку.

Сарин, не медля, оторвала когтями кусок коры с ближайшего дерева и запустила в меня. Молодец, понимает, что я не просто так стою на этом месте.

Кора ударилась в меня, но «Хлопки» не активировались.

Хорошо. Пусть думает, что я просто стою.

Можно продолжить посылать заклинания:

Витар'крии, лос нау дии'кос!

Дии'воблаан фен'джун'аан хин'криф!

И тут в её глазах мелькнуло понимание. Она поняла, ЧТО Я ХОЧУ СДЕЛАТЬ.

Сарина быстрее меня выкрикнула усиление, рванула вперёд, игнорируя замедление, и буквально тараном рванула через поляну.

Под её лапой сработал первый «Хлопок».

Взрывная волна подкинула её вверх, сбивая траекторию. Она приземлилась на вторую аномалию.

Взрыв.

Её подбросило снова, отшвырнуло вбок.

Её кидало из стороны в сторону, без возможности сопротивляться ударам. Это было жалкое зрелище. «Хлопки», конечно, были лишь слабым подобием тех аномалий из Осколка Тиамат, но взрыв всё равно приходился по всему телу.

Жаль, правда, неудачи закончились. Значит, и мне нужно заканчивать. Судьба не будет подыгрывать вечно.

Пятый взрыв откинул её в сторону, под кусты.

Зу'у лос хин'сэк, зу'у лос хин'сул!

Сот'витар, БРЭН! Хин'бэла лос дии'бэла!

Произнёс последние слова и направил лапу в сторону сестры как… с другой стороны поляны, из-за деревьев, на меня неслась МОЯ СЕСТРА.

Я перевёл взгляд. Там, в кустах, после взрывов, тоже лежала сестра.

Две?!

Удержав заклятие и быстро переключился на взгляд Шеонора. Чтобы проверить. Одна из фигур была пустой. Иллюзия. Без души. Я тут же потерял к ней интерес и сфокусировался на настоящей.

Она лежала, держась за деревянный амулет на ухе, и шептала что-то. Защитное заклинание? Плевать.

Я прекратил удерживать «Корону безумия« и отпустил в неё проклятие.

На полпути сестра замерцала.

Заклинание вошло в неё, и она… пропала.

Сразу же посмотрев на иллюзию и ударив её хвостом, чтобы она развеялась, и приступить к поиску Сарин. Мой лёгкий удар хвостом пришёлся иллюзии в бок. И атака не прошла сквозь неё, я почувствовал, как хвост ударился, чувствовал нитями кончика хвоста её чешую. Это не иллюзия.

— Воб'крии лос! — крикнула Сарин.

Мгновение позже, сестра в ответ сделал быстрый оборот и ударила по мне хвостом, когда я попытался отпрыгнуть. От силы удара тело прокатилось по земле, в ушах звенело. Пытаясь стерпеть боль в бедре, смотрю через Шеонора на место, где только что была иллюзия. Теперь там была она. С душой. Живая. Какая та форма замещения.

— Не знал такого заклинания, — прохрипел я вставая.

Она, фыркая, готовилась к рывку. Третьему за сегодня.

Вновь её задние лапы напряглись от влитой маны. И она одним рывком устремилась ко мне.

Нужно защититься. Искажаю пространство. Сарин влетает в него и чувствую, как мана уходит. Она была тяжёлой. Слишком тяжёлой. Я тратил сил больше, чем должен был. Но тело её наклоняется вниз и влетела мордой в землю, зарылась мордой в грунт, погасив свою же скорость.

Холод разлился внутри. Пустота. Лапы начали неметь.

Я отпрыгнул, пока она приходила в себя, и медленно, с трудом, забрался на дерево.

Она встала, фыркнула и выплюнула сгусток крови, окрасившей траву. Посмотрела на свою лапу — на запястье, где обычно носила украшения, а сейчас там ничего. Снова фыркнула и подняла взгляд.

Мне же было плохо. Сарина с самого начала была слишком тяжёлой. Это не могло быть просто усилением. Она обхитрила меня, нагрузила себя чем-то, что сожрало мою ману, когда пытался воздействовать на неё. Но я не знаю, чем именно.

Обдумать ситуацию, мне не дали.

Сестра рванула ко мне, выкрикнула короткое заклинание и задней лапой, с усилением, просто переломила ствол, на котором я был.

Мне удалось, перескочил на соседнее дерево, но понимал — это конец. По затратам маны я проигрывал вчистую.

Она выдохнула облако газа. Ядовитого, закрывающего обзор. Я полез выше, но она просто скрылась из виду в газовом облоке.

Пришлось выдохнуть своё дыхание. Тёмно-красный туман, он обволакивал меня, создавая купол. Маны уходило много, но это давало защиту от её испарений.

Сарина должна была накопить много остаточного проклятия за бой. Шанс был высок. Можно рискнуть.

Друн'ну лос вок,

Криф'крии лос нок,

Бэла'крии лос ул,

Витар'крии лос вур,

Из тумана вылетели два горизонтальных лезвия ветра. Одно я направил над головой, второе — под брюхом. Они лишь оставили небольшие углубления в коре. Безопасная версия. Но мои силы таяли.

Из газа выпрыгнула сестра, целясь прямо в меня. Я направил на неё лапу, продолжая читать. Одновременно пытаюсь взглянуть Шеонором на неё, но аберрация исчеза, просто был вытеснен из этого мир, как только перестал давать ему ману.

Самовольное отребье, могло само продержаться немного без подпитки.

Мой хвост обвил ветку и сломал её, чтобы запустил ветку в сестру, но она легко уклонилась и летела на меня.

Она уже занесла лапу для удара по морде, когда я закончил заклинание. Я лишь хранил в себе небольшую надежду «Только бы не иллюзия».

Воблаан'ди — гааш!

Волна паралича пошла в её сторону. Она замерцала, все её тело сковал паралич, Сарин начала безвольно падать вниз и… исчезла.

Снова иллюзия. Мысль пришла слишком поздно. Сверху что-то тяжёлое обрушилось на мою голову. Когти разжались. Я рухнул с дерева и врезался в землю, выбив облако пыли.

Голова раскалывалась. Звон в ушах. Холод пробирал до костей. Зрение плыло, возвращалось, плыло снова. Я попытался встать, но сверху на меня легла сестра. Вся её тяжесть, настоящая, не иллюзорная, прижала к земле.

— Точно хочешь встать? — спросила она. В голосе не было злости. Только усталость и лёгкое ехидство.

Я выдохнул. Маны нет. Сил нет.

— Ладно, — прохрипел я расслабляясь. — Ты победила. Сегодня.

Я чувствовал каждое движение её мышц, пока она устраивалась поудобнее, вминая меня в ещё влажную после таяния снега траву.

— Вот и замечательно! — в её голосе звенело довольство. — В этом цикле уже двадцать на шесть в мою пользу, братик.

Я фыркнул, но оскалился в улыбке.

— Всё может измениться.

Она чуть сильнее сжала меня — когти упёрлись в бока не больно, но весомо.

— Неее, — протянула она, и хватка вдруг стала мягче, превращаясь в объятие. — Ты в этом плане… оплот стабильности. Почти всегда проигрываешь.

Я только усмехнулся. Оплот стабильности, который только что проиграл в двадцатый раз.

— А вообще, — голос её вильнул в сторону задумчивости, — весь этот бой я хотела превратить твою тушку в… не очень целую тушку моего подлого братика. Но когда увидела, как ты распластался на земле… такой маленький, такой беззащитный…

Она сделала паузу и вижу, как её пасть расплывается в улыбке.

— Такой врушка, — выделила она последнее слово с особым удовольствием.

— Решила сжалиться над тобой.

— О, благодарю, — начал я, приподнимая морду, насколько возможно. — Великодушная, самая благородная, самая сильная и хитрая сестра, что я когда-либо мог мечтать.

Она засмеялась, уткнувшись мне в шею.

— Да. Вот такой Вур, мне нравится.

Она приподняла голову с моей шеи. Её улыбка гаснет, сменяясь чем-то более серьёзным.

— Но всё же мне интересно. О чём вы с Улой говорили? Я поняла, что ты врёшь. Однако ты любишь не вымысел, а полуправду. Или что-то вроде коверканья смысла.

Она помолчала, и в голосе сестры проступило что-то, что я редко слышал. Не обида. Не гнев. Что-то более хрупкое.

— Мне всё же было неприятно. Очень. Я хочу знать правду.

Смотря ей в глаза, я специально выдержал паузу.

— А если не скажу?

В ответ она чуть сильнее сжала меня. Не угрожающе — скорее утвердительно. Я фыркнул, показывая, что давление принято, но не сломило меня.

— Ладно, — выдохнул ей в мордочку. — С Улой это правда. Сама понимаешь, чёрные все такие… чудаковатые.

Вижу, как она слушает — внимательнее, чем обычно.

— Я лишь использовал её, чтобы вплести свою часть. Попытался на лету сделать правдоподобно. И, как вижу, мне это удалось. Не так ли?

Сарина замерла. В её глазах, ещё секунду назад пристальных, появилась тень размышления.

— Да… — протянула она наконец. В голосе не было уверенности, но и обиды тоже. Только задумчивость. Она расслабила взгляд, опустила голову обратно мне на шею, уткнувшись носом в чешую. — Может, и мне стоит попробовать биться словами.

— Хорошая идея, — ответил я осторожно, чтобы не спугнуть момент. — Я смогу помочь с этим. Но не думаю, что во время Танцев в клане это сильно поможет. Словами причинять боль близкому намного легче, чем незнакомцу.

Я поднял лапу и положил на её спину. Чешуя под лапой была тёплой, кое-где со шрамами — с её маленькой гордостью.

— А мы вообще сильными будем на Танцах? — спросила она внезапно, когда мои когти нащупали длинный шрам возле позвоночника от матриарха гноллов.

— Сильными, — ответил я, продолжая ощупывать края шрама. — Нас вряд ли заставят танцевать со сверстниками. Скорее с драконами на циклов пять старше.

Мои когти перешли на спинную перепонку, немного порванную в бою. Она уже начинала восстанавливаться, но шрам останется, если не лечить.

— Благодаря ритуалу ускоренного развития Тиамат мы видим своё Наследие дальше, знаем больше, понимаем больше. А без этого ритуала обычные драконы не видят Наследие тех, кто старше, — повторил я очевидное.

— Не такое уж это преимущество, — сказала она, и голос стал сонным. — Более богатые драконята могут и победить нас.

— Мы же не бедные, Сарин, — возразил я, продолжая водить когтями по её спине. — Не каждый может беспрепятственно покупать литературу. Многие мои хотелки реализуются. И учителей… ну, когда я был в Зик Траа. Сейчас сложности, но они быстро решатся.

Она не ответила, только вздохнула глубже. Я почувствовал, как её тело расслабляется, тает на мне, становится тяжёлым и тёплым.

Я перестал гладить. Повернул голову в сторону небольшого озера — оно было спокойным, гладким, отражало Селунэ. Скоро это озеро принесёт мне и слугам много благ. Главное — успеть всё сделать, перед тем как буду хвастаться.

— Меня больше интересует внимание Ха’асов, — сказал я тихо.

Она фыркнула мне прямо в шею.

— Внимание? Станцуй хорошо — и оно будет. Это ко всем титулам относится.

Она подняла голову, и я снова поймал её взгляд. Она смотрела на меня, прищурившись, но не строго — скорее с любопытством.

— Что перестал гладить?

Взглянул на свою лапу, которая лежала неподвижно.

— А что, нравится?

Лапа сама вернулась к поглаживаниям.

— Скорее, ты это ценишь, — ответила Сарин. — Ты довольно контактный. Как к маме, так и ко всей семье.

Она снова опустила голову мне на шею, и голос стал тише.

— Просто продолжай. Игры бывают жёсткими. А играешь со мной только ты. Другие… находят способ избежать.

Она обняла меня крепче, и почувствовал, как её объятие становится почти удушающим — не от силы, а от желания быть ближе.

— Охота после смерти Кварца становится всё более пресной, — продолжала она. — Только игры продолжают быть такими живыми. Давай просто будем продолжать. Это всё, чего я желаю.

Она замолчала. И я продолжил гладить.

Мои когти медленно скользили по её спине, перебирая шрамы, как пергамент, который я выучил наизусть. Она дышала мне в шею ровно, спокойно, и я чувствовал, как её тепло разливается по моему телу, пробивая холод, поселившийся внутри после потери маны. Но не пробивал до конца. Где-то глубоко, в самом нутре, ещё пульсировала пустота. Холод был там, и никакое тепло сестры не могло до него добраться.

Сейчас это было неважно.

— Может, всё же стоит сегодня подать на стол гарпию? — спросил я, чтобы нарушить тишину, но голос вышел тихим.

Она не ответила, только вздохнула.

— А почему бы и нет, — продолжил я за неё. — Будет лапша с птичьими сердечками, да ещё и маной насыщена.

Мой взгляд скользнул по её передней лапе. Там, где обычно не было украшений, теперь виднелся обруч — грубый, но искусный, из костей и зубов. Гнолльские знаки покрывали его поверхность. Я всмотрелся, но не узнал ни одного.

Она не просто так скрыла его. С Шеонором я вижу только душу, а не предметы. А этот амулет она заранее наложила невидимостью. Всё равно не смог бы увидеть. У предмета нет души. Но на нём точно какие-то чары. Скорее всего, запрет на принудительное перемещение.

Я коротко выдохнул и опустил голову обратно на мокрую траву. Влажный холод тронул морду. Взгляд скользнул вверх, к высокому дереву, что росло рядом с Сиренью. На самой вершине, среди ещё голых ветвей, увидел отблеск — линза.

Кобольды из надзорного укрытия. Любопытные, как всегда.

Нужно будет решить эту проблему. В Осколке Тиамат я легко убил разведчика из-за такой же ошибки.

Но сейчас это было не важно.

Я чувствовал дыхание сестры на своей шее — тёплое, ровное, живое. Биение её сердца, которое отдавало в мою грудь. Её крепкие объятия, державшие меня не от боли, а от желания быть рядом. Мою лапу, мерно поглаживающую её израненную тушку, шрамами которой она так гордилась и не желала лечить.

Сейчас это было важно.

Я закрыл глаза и просто дышал в такт с ней. Трава подо мной была холодной, но сверху было тепло.

— Ты замёрз? — спросила она вдруг, голос сонный, почти неразборчивый.

— Немного, — признался я. — Маны мало.

Она только крепче обняла меня в ответ.

— Я согрею, — сказала она просто. И замолчала.

Я продолжил гладить её спину. Она дышала мне в шею. Где-то далеко блестело надзорное укрытие, но я уже не смотрел туда. Я смотрел на небо, на её крыло, сложенное поверх моего, и думал о том, что из всего, что у нас есть, это, наверное, самое главное.

Быть здесь. Быть вместе. Дышать.

И ничего более.

Глава 30: Путь дракона

Расправил крылья на пороге дворца и приподнял морду, чтобы голос разлетелся над площадью. Нервные нити на загривке встали дыбом — сами, от торжественности. Хвост замер над камнем. В такие моменты нельзя показывать ни капли сомнения.

— Ваша мечта может быть исполнена!

Рык прокатился над толпой. Кобольды вздрогнули — от благоговения.

Этот шаблон оттачивался циклами. Короткий. Рабочий. Никакой лишней пафосной шелухи.

— За свою службу и упорный труд каждому будет дарован шанс приблизиться к драконьей сути.

Медленно провёл взглядом по толпе. Сегодня они освобождены от работ. Стоят хаотично: кто-то сжимает лапки перед грудью, кто-то совершает полупоклон, но все смотрят заворожённо.

— Именно в этот день, после жатвы урожая, я объявляю святым и проведу ритуал определения достойных.

Ещё раз убедился взглядом: все в сборе, часовые на постах. Их ждёт вечерний ритуал, отдельный. Но сейчас не о них.

— Войдите же в мою обитель, пройдите ритуал и не посрамите своего Владыку перед Великими, что станут свидетелями возвышения достойных из вас.

Развернулся. Крыло чуть оттопырилось в приглашающем жесте. Слегка поманил кобольдов: следуйте, но без спешки. И шагнул во дворец.

Лапы мерно застучали по брёвнам. Главное — когтями не впиться в древесину. Не хочется потом замазывать следы, а менять бревно и вовсе раздражает: новые пахнут чужеродно. Впрочем, не о том сейчас думаю.

Обогнул чашу, установленную посреди дворца. Благословлённые — те, кого мать одолжила для ритуала, — замерли в почтительных позах, склонив головы.

Ложе из толстых шкур ждало. Не спеша улёгся, и слуги тут же начали ставить столы, расставлять подносы. Лапы вытянулись вдоль тела, когти царапнули шкуру, пытаясь найти привычное удобство.

Оставалось лишь наблюдать за тем, на что нельзя было покушаться в Зик Траа. Мать точно откусила бы хвостик за попытку претендовать на её силу.

Благословлённые тут же принялись командовать толпой. Чётко, без лишних криков. Сформировали очередь перед чашей. Я уже предвкушал, как наслажусь ритуалом, но взгляд перехватила Гораан'лаара.

Подружка Сарины. Драконесса вдвое старше. Она лежала чуть в стороне, сложив небрежно крылья, однако хвост нервно постукивал по деревянному полу — коротко, сухо, как метроном. Глаза, карие и полные претензии, смотрели прямо на меня.

— Вы обещали, что это будет нерелигиозный праздник.

Голос прозвучал с привычным вызовом. Без обращения по имени, без смягчающих оборотов. Непривычно, когда ко мне обращаются так формально и с таким напором. Медленно повернул голову. Переднюю лапу лениво переложил на другую сторону, показывая расслабленное превосходство.

— Я уважаю вольных драконов. И обещание по-прежнему держу.

Уже приготовился объяснять, хотя, по-хорошему, она и сама должна понимать.

— Ритуал определения достойных связан именно с драконом и Наследием…

— И в том числе используется для привязки к богу.

Она перебила, не повышая тона. Много знает. Возможно, я поспешил с выводом, и это раздражает. Я перевёл взгляд с неё на ритуал. Первому кобольду благословлённый уже капал в глаза бесцветную жидкость из чаши. Кобольд замер, потом моргнул, и его отвели в сторону, под наблюдение другого драконьего жреца.

— Ты права, но не полностью. Привязка может идти от бога, но только если он дракон.

— Когда я проходил испытание Тиамат, её осколок был настроен на полное отсутствие влияния драконов, даже кобольды могли нападать. Однако через тот же ритуал определения достойных удалось создать несколько десятков колдунов. Правда, привязал их к Наследию Тиамат, а не к своему.

Пока говорил, у первого кобольда покраснели глаза. Благословлённый закапал лекарство от воспаления и аллергии и отправил неудачника в дальний конец дворца — к столам с едой. Второй кандидат уже шагнул к чаше.

— Суть в том, — продолжил я, чуть поведя крылом в сторону Горааны, — что ритуал задействует именно Наследие, а не божественную силу. Всем драконам это доступно. Даже в мире-близнеце Восс'друн, где нет богов.

Гораана ничего не ответила. Отвернулась, взяла с ближайшего стола кусок мяса и принялась есть. Лапы её слегка опустились — спор закрыт, хоть и не выигран. Да и хвост перестал стучать и обвил заднюю лапу.

Ну что же. Раз тема не развивается, можно насладиться едой, а не рассуждать о тонкостях: почему в осколке Тиамат можно было использовать землю в качестве проводника, а здесь приходится пускать в ход собственную обработанную кровь.

Вен’зикаар, Ула и Сарин уже давно едят. Сарин, кстати, умудряется закидывать в пасть еду и одновременно следить за очередью кобольдов; её глаза бегают, а хвост лениво бьёт по полу.

Передо мной поставили чашу с супом из лапши. Небольшие котлеты плавали в мутноватом бульоне — рубленое мясо орков, перемешанное с жиром и травами. Взял чашу одной лапой, чуть наклонил и одним движением влил содержимое в пасть. Тёплый, пряный, солоноватый. Но вкус средненький: мясо жестковато даже после долгой варки. Чашу тут же подхватила прислуга. Передо мной поставили другое блюдо.

Осенью орки часто заходят в мой лес — ради славы, ради добычи. Жаль, мясо у них жёсткое, годится лишь на фарш и котлеты. К тому же они сопротивляются пленению и часто убивают сами себя. Наверное, это правильно: жизнь в Авернусе несладкая, особенно у Тиамат.

Не обращая внимания на новое блюдо, лапа потянулась к рулетикам из гарпии с овощами. Закинул один рулетик в пасть. Вот оно. Магический привкус. Самый яркий, самый желанный вкус. Он растекается по языку, щекочет нёбо, отдаёт лёгким покалыванием. Прикрыл глаза на секунду, позволяя себе это удовольствие. Обожаю магических созданий. Они владеют и развивают врождённую магию, и она отражается в их органах, мышцах, костях. Не то что орки: большая часть магией не владеют, а чародеи среди них — редкость.

К сожалению, экзотика на столе закончилась. Теперь можно просто набивать желудок. Взял редьку. Хруст. Острый сок щиплет нёбо. Пока жевал, макнул ливерную колбаску в горчицу и отправил в пасть следом. Колбаса мягкая, почти тает, горчица бьёт в ноздри, заставляя выпустить струйку красного дыма. Лапа автоматически тянется к следующему куску — движение отработанное. Стараюсь перевести внимание на ритуал. Пока лапы заняты.

Тридцать пятый кобольд не прошёл. Пока ничего серьёзного, но уже хуже, чем у Тиамат. Там каждый четвёртый становился колдуном, здесь — ни одного. Будем надеяться на случай. Вдруг под конец процессии, один за другим, пойдут достойные.

— А по какой причине именно сейчас совершаются налёты? — спросила Гораана. Коротко, без предисловий.

Мысленно одобрил. Это хорошо: всем нам придётся работать в общей стае, и закрытость только навредит.

Вен’зикаар отложил кусок мяса, вытер лапу о шкуру и взял слово. Он говорил неторопливо. Хвост его лежал спокойно, лишь самый кончик чуть постукивал.

— Понимаешь, если кратко, циклов пятьдесят назад клану Синих Арук’кос удалось совершить большой раскол у орков. — Вен взглянул на низкий потолок, будто что-то вспоминал. — В результате часть орков перешла к оседлому образу жизни и начала формировать городища.

Слушал это уже не один раз. Ничего нового. А вот мясной пирог с ягодным компотом сам себя не съест. Взял пирог — сочный, с хрустящей корочкой. Откусил половину, горячий сок потёк по пасти, я слизнул его языком. Лапа сжала пирог чуть сильнее от удовольствия, а кувшин с компотом из лесных ягод полился в пасть следом.

Вен’зикаар продолжал, не обращая внимания:

— Так вот, с того момента продолжается борьба между городищами и кочевниками. Главное для нас — обсуждать налёты с представителем Арук’кос. Давить кочевников, особенно тех, кто противостоит оркским городищам… — Он слегка запнулся. — Ну, это в основном. Дальше идут тонкости: не все городища лояльны Синим, а некоторые племена, наоборот, поддерживают драконов. В общем, во время налёта всё станет понятно.

— А если всё же мы совершим налёт на союзных орков? — Гораана снова задала вопрос, не давая паузы.

Я закинул в пасть копчёную рыбку — мелкую, сухую, с дымным привкусом. Решил поддержать разговор, негромко, чуть лениво поиграл когтями свободной лапы по краю стола.

— От обстоятельств зависит. Налёты будут в спорных землях. Даже если кто-то выживет и сообщит Арук’кос, нам ничего не сделают. Синие хоть и помешанные на иерархии и правилах, но из-за племён-изгоев не станут заступаться.

Сделал паузу и отпил компота прямо из кувшина. Рыбка всё же суховата.

— А вот если в это время там окажется представитель Арук’кос, то сделают выговор. И всё. Но убивать союзников не рекомендую. Контакт с ними уже налажен, и после Танцев я планирую реализовать свой замысел. Лишние трудности в виде претензий от Синих мне не нужны.

— Что за план? — Сарин подалась вперёд, перестав жевать. Её глаза сузились, смотря на меня.

Я перевёл взгляд на сестру — медленно, чтобы она поняла: вопрос услышан, но ответа не будет.

— Предпочту показать, когда задумка состоится. А то всякое может случиться.

— А мне интересно… — начала Гораана задавать очередной вопрос.

Общение обещает быть долгим. Оставалось лишь быть довольным: разговоры за едой самые плодотворные. Всегда работают.

***

Вскоре большая часть кобольдов уже поела и расселась на кожах, наблюдая из-за ворот за шестерыми достойными, выстроившимися перед моим ложем. Хвосты их подрагивали — кто от волнения, кто от холода. Лапы плотно прижимали к телу.

Пора начинать второй отсев. Короткий жест когтем, и слуги задвигались.

Один из благословлённых достал флакон с кровью — почти не обработанной, лишь слегка законсервированной. Снова капает им в глаза, прямо из флакона, мерно, по три капли каждому. Кобольды моргают, но терпят.

Теперь осталось немного подождать.

— Всё равно мало, — произнесла Ула ровно, без тени разочарования в голосе, хотя по смыслу оно там было.

— На многое не рассчитывал, — ответил ей. — Большинство кобольдов разделено по цветам. Для каждого лучше родство с определённым драконом в хроматическом семействе. Но, увы, похожих на меня, и тем более о родстве со мной, не может быть и речи.

Благословлённые уже начали промывать глаза шестёрке солевым раствором. Главное — найти признаки воспаления. Жрецы склонились над каждым, вглядываясь в глаза и перешёптываясь между собой.

— Достоин… Достоин… Есть отторжение… Достоин. Есть отторжение… Достоин…

Четверо годятся. С двумя нужно будет поработать.

Ну что ж, приступим к речи. Наконец, привстав на ложе, чуть расправил крылья, чтобы тень упала на шестёрку.

— Ритуал определил четырёх достойных и двоих претендентов, прошедших первый отсев.

Лапой дал им знак: развернуться к толпе. К счастью, они поняли. Повернулись, замерли, выпрямив спинки — кто-то гордо, кто-то дрожа. Хвосты поджали.

— Достойные, что пошли по пути драконов: охотница Агата. Кожевник Кривозуб. Загонщик Медь. Воспитатель Песок.

— А также претенденты: плотник Ромашка. Охотница Агата.

Ещё раз окинул взглядом спинки двух одноимённых кобольдов, и с одной и той же профессией.

— Запомните их. Ибо теперь объявляю: у них есть сродство со мной!

Снова пробежался взглядом по толпе. Там затаённое дыхание, зависть, надежда, молитва.

— В предстоящий сезон рекомендую уделить им особое внимание. Даже если у них уже есть партнёр. Общие дети с достойными и претендентами считаются благом.

Слова повисли в воздухе. Кобольды переглянулись: кто-то кивнул, кто-то опустил глаза.

— Остальным советую не падать духом. Вам не удалось стать достойными сегодня, но судьба переменчива. Трудитесь на благо Сирени. Не уходите из нашего Укрепа в другие поселения. Проходите ритуал каждый цикл. У вас есть шанс. Вы можете изменить судьбу и пойти по пути дракона. И, наконец, взлететь — не как урд, не как дракон, а быть драконом!

В их глазах загорелся огонь. Тема становления драконом для них бесценна. Их хвостики невольно шевелились от моих слов.

Я снова прилёг на ложе. Лапы вытянулись вдоль тела, когти расслабленно царапнули шкуру. Скоро должны подать десерт.

— Пока что все свободны. Через треть суток будет ещё один ритуал определения достойных для сумеречной смены. Приходить необязательно, но желательно. Завтра выходной в честь праздника, сможете отоспаться.

Толпа начала понемногу рассасываться. Кто-то уходил медленно, оглядываясь на шестёрку; кто-то бежал, прижимая лапки к груди. Хвосты у большинства были опущены — разочарование, но не отчаяние.

Жестом крыла подозвал шестёрку к себе — лёгкое движение, почти нежное, но властное. Лапа указала подойти ещё ближе.

— Ваше участие в налёте обязательно. Именно во время налёта смогу провести посвящение. А для претендентов будет ещё шанс стать достойными.

Они дружно закивали, в том числе две охотницы Агаты. Обе серьёзные. Нужно будет что-то придумать. В Зик Траа случалась такая же проблема — совпадение имени и профессии. Неудобно. Отчество не подойдёт, отцы и матери равны. Вероятно, стоит поиграть с фамилиями.

Ладно. Отпустил шестёрку взмахом хвоста. Взял со стола кувшин с компотом, отпил прямо из горла. Тёплый, сладкий, с ягодной кислинкой.

Обвёл взглядом присутствующих во «дворце» драконов. Интересно, чем окончится эта авантюра. Когда только построил Укреп, Вен’зикаар немного полетал со мной в спорных землях перед своим налётом. Теперь же мы большой стаей уходим глубже.

Если всё будет плохо… Не думаю, что помощь одной особы, перед которой Вен’зикаар хочет выпендриться, нам пригодится.

**Сирень, Агата Достойная**

Бац!

Тело подбросило с лежанки, сбросив одеяло из шкуры. Сознание вернулось позже, когда лапы уже коснулись холодного пола. Снова этот гонг.

Проморгалась, убедилась, что всё племя проснулось от сигнала утренней смены. В воздухе запахло суетой: кто-то чихал, кто-то ругался на темноту, дети возились под шкурами.

Пора убирать спальное место. Сначала проверила сено под шкурами, немного разрыхлила лапой то место, где отпечатался контур тела. Сено переложила ровнее, чтобы не давило в бока. Накрыла тремя шкурками, на которых сплю, и ещё одной с мехом — моим одеялком. Мех пригладила, проведя ладонью от края до края.

Встала с лежанки, и тело тут же начало терять тепло. Что за напасть! Воздушный канал загоняет уличный воздух прямо в спальню. Напридумывали ерунды, всё тепло пропадает.

Хвост недовольно дёрнулся, уши прижались к голове. Но делать нечего.

Заметила, что отец тоже проснулся. Лежит под шкурой, глаза открыты, смотрит. А должен спать — у него ночная смена была. Значит, хочет внимания. Уши у него чуть приподняты, ждёт.

Но сначала переодеться.

Присоединилась к потоку соплеменников, выходящих из комнаты. Вместе с ними прошла в небольшую кладовку. Кто-то уже успел зажечь свечу; жёлтый огонёк дрожал на сквозняке, бросая тени на стены.

Пробралась в угол кладовки. Нашла свои корзины из лозы: одну большую с одеждой и пустую маленькую. В большую корзину вплетена деревянная табличка с надписью «Агата» и цифрой «семь».

Открыла плетёную крышку.

Лапкой нащупала у себя пуговку-косточку на верхней рубашке. Открепила её и начала разворачивать рубашку в длинный рулон: сначала через плечо, потом торс, другое плечо, снова торс и немного талии. Рубашка превратилась в длинный кусок замши. На уголочке снова вышито: «Агата» и «семь». Кусок замши свернула и положила в большую корзину.

Штанишки также превратились в ещё один длинный кусок замши, который отправился туда же.

Когда начала снимать тканевую рубашку с торса, заметила на маленькой пустой корзине привязанный кусочек зелёной ткани.

Сегодня стирка? Зелёный, значит, ткань для сна. Развернула верхний и нижний рулоны ткани с себя, аккуратно сложила и положила в маленькую корзину.

Холодно. Хоть воздушный канал отключился и печь всё ещё греет, уличный воздух успел остудить комнату. Уши замёрзли, кончик хвоста тоже.

Из большой корзины достала два рулона чистой ткани. Они тут же стали рубахой и портками. Ткань приятно облегла тело, но тепла почти не дала.

Достала из корзины уже не рулоны, а сшитую одежду: кожаную куртку и штаны. Кожа мягкая, но новая, ещё не разношенная. Надевать их оказалось сложнее — не привыкла к такому количеству костяных пуговиц. Аж по два ряда. Пальцы задевали за петли, пришлось затягивать каждую, медленно проверяя.

Но всё же справилась. Достала два тонких рулона ткани и закрыла корзину. Один рулон на левую лапу, другой на правую. Обмотала, закрепила — вот и тапочки готовы. Лапы перестали зябнуть.

Закончив переодеваться, вышла из кладовки и направилась обратно в комнату седьмого племени. Жаль, наше изначальное название «Куртулматские истребители гномов» не оставили. Выдали номер, как всем остальным. Может, если бы мы хоть раз увидели гнома или попросили Владыку…

Мысль перебил кобольд, который помахал лапой и подошёл ближе. Хвост его был задран — приветливо, но настороженно.

— Ты же Агата? Я Камыш, наше племя недавно переселили в это общежитие…

Слова услышала не сразу. Нос сам собой шмыгнул, и запах ударил. Он мной заинтересовался. Уши невольно дёрнулись от неловкости.

— Извини, я сегодня не знакомлюсь.

Сказала и пошла дальше.

Не грубо ли вышло? Не хотелось обижать. Но вчера, во время выходного, столько заинтересованных подходило — больше, чем у меня коготков на лапах. Больше, чем у моих братьев и сестёр коготков.

Меня тоже отвергали до ритуала. Это неприятно. Но Владыка приказал делать кладки только после налёта. Так что все эти мысли — не сейчас.

Вошла в комнату племени. Сразу же подошла к отцу, присела к нему на лежанку. Он привстал, опираясь на локоть; шкура сползла с плеча.

— Ты же знаешь… — начал отец. Голос хриплый после сна, но тёплый. — Мы гордимся тобой. Первая, кто пошёл по пути дракона.

— Но? — сказала за него. Любимое его слово.

— Но я не понимаю. Почему только ты.

Отец сел, подтянув колени к груди. К нему начали подтягиваться остальные члены племени: братья, сёстры, кто-то из соседей по лежанкам. Все замерли, прижав уши, слушали.

— Ещё до переезда Владыка начал делать копии книг. Архив во дворце рос, и я после складской работы заглядывал туда, читал. — Отец понизил голос. — И про ритуал достойных тоже. А после того, как тебя признали достойной, мне удалось расспросить драконьего жреца.

Он привстал с лежанки, опираясь на лапу.

— Я думаю, всё сходится. Никто из нашего племени, кроме тебя, не имеет сродства с Владыкой.

— Значит, нет сродства по крови, — сделал вывод отец. Коготь почесал подбородок. — Владыка переселился недавно. Значит, нет сродства от влияния.

— Может, зависть? — спросил брат Ожог. Он всегда лез с глупостями.

— Не про это, — отрезал отец. — Я беспокоюсь, что это сродство от силы. Владыка не владеет стихиями и лечебной магией. Он повелевает губительными силами. — Отец посмотрел мне прямо в глаза. — Я переживаю за тебя, Агата.

— Или мне просто повезло? — спросила я. Хвост легонько стукнул по лежанке.

— Не знаю, — ответил он. — Вот если бы ты управляла этими силами или была проклята, сразу бы стало видно. Может, удача. Но я переживаю за тебя.

— Да повезло мне, и всё. Не стоит себя изводить.

Отец хотел ещё что-то сказать, но снизу донёсся крик — громкий, на всё общежитие.

— Агата Достойная! Я пришла, чтобы сопроводить вас до склада и отправиться вместе с Владыкой в поход!

Голос разлетелся по этажам, отразился от стен. Отец вздрогнул.

— Уже? — спросил он.

Вместо ответа я обняла его — крепко, прижавшись мордой к плечу. Потом брата. Потом сестру. И ещё одну сестру. И когда наобнималась со всеми, кто не на сменах, снизу снова крикнули, второй раз. Хвост нервно дёрнулся. Третий раз, и звук сапог начал приближаться к лестнице.

***

— Как это мне лук не положен? — спросила кладовщика, едва сдерживая отчаяние. Уши прижаты, хвост стучит по полу.

Кладовщик, старый кобольд, даже не поднял головы. Перебирал какие-то свёртки, раскладывая по полкам.

— Луки и арбалеты — для охотников. Тебе выдал всё, что нужно по списку для достойных.

— Ох, как же приедается это слово! — выдохнула я, сжав лапу в кулак. — День или два ещё нормально, но сейчас мне уже не нравится быть достойной.

— Нравится не нравится, а положено!

— Но я же не владею магией. На что мне эта палка?

Коготком указала на трость среди комплектов одежды и трав. Трость как трость, гладкая, с набалдашником. Бесполезная.

— В инструкции написано: положено. Значит, можешь. Это воля Владыки. Значит, так оно и есть, — утвердил сам себе кладовщик.

Пришлось согласиться. С глупым, но правдивым доводом.

Взяла трость, взвесила в лапе. Лёгкая. Может, пригодится ухажёров отгонять.

Глава 31: Посвящение

**Территория Вур'Оаалиса, Агата достойная**

Повозку мягко покачивало. Под боками лежало несколько слоёв шкур — не роскошь, а необходимость. Владыка распорядился выдать их всем, кому полагалась телега, чтобы долгая дорога не превратила кости в труху. Шаманы получили такие же. Остальные кобольды шли пешком своим ходом.

Приподнявшись на локтях, выглянула наружу, цепляясь коготками за деревянный бортик.

Впереди, в упряжке из толстых кожаных ремней, мерно переступал плотоядный ящер. Его спина, покрытая бугристой чешуёй, ритмично вздымалась и опадала. Рядом, без упряжи, свободно следовали ещё несколько ящеров — эти несли на боках притороченные тюки с припасами и, судя по важному виду, считали себя главным украшением каравана.

Жаль, что нельзя на них кататься.

Взглядом проводила вольных ящеров. Дрессировщик объяснял, что они горделивы. Только если Владыка или Госпожа прикажут слушаться — лишь тогда эти чешуйчатые согласятся нести наездника на спине. А без приказа — найдут удобный кустик и скинут седока подальше от глаз Великих.

Говорят, был случай в прошлом цикле: один кобольд решил, что он хитрее, и залез на ящера, пока дрессировщик отвернулся. Через минуту ящер аккуратно стряхнул его в крапиву. Смешно, но сама бы так рисковать не стала.

Сам караван растянулся длинной цепочкой. Пешие шли по обеим сторонам от повозок. На них была только одежда и оружие — всё основное снаряжение лежало в телегах. Лишь избранным вроде меня и шаманам полагалось место на повозке. Машинально поправила трость, и взгляд зацепился за фигуры, шагающие в отдалении от основной колонны.

Гноллы.

Гиганты ростом под четыре кобольда. Они двигались иначе. Всё своё снаряжение несли на себе: доспехи, оружие, припасы — каждый был сам себе повозкой. Шли по бокам от каравана, почти не смешиваясь с кобольдами. Несколько гиенодонов мелькали ещё дальше, у самой кромки леса. Они то исчезали в зарослях, то появлялись снова — словно не сопровождали караван, а патрулировали свою территорию, на которую мы случайно забрели.

Леса уже поредели, уступив место морю одуванчиков. Цветы колыхались на ветру, но они уже давно не жёлтые и не белые, а полностью лысые.

Ещё дня три, и мы выйдем на луга, где кончаются владения Великих. Там, за границей привычного мира, и пройдёт ритуал посвящения. Мой ритуал. Посвящение в колдуна дракона. Или колдунью?

Поймала себя на том, что улыбаюсь, и тут же прижала уши, заметив движение впереди.

Несколько кобольдов отделились от основной колонны и подошли почти вплотную к платформе Владыки. Той самой, которую тащили аж четыре самки плотоядного ящера — крупные, почти втрое больше самцов, с массивными плечами и ленивой грацией. Платформа была закрыта шкурами, и с моего места не доносилось ни звука. Но сородичи впереди явно что-то учуяли. Их уши развернулись вперёд, хвосты замерли, а позы выражали крайнюю степень заинтересованности.

Там точно что-то интересное.

Думать долго не стала. Спрыгнула с телеги и быстро засеменила вдоль колонны, пригибаясь на всякий случай. Кобольды у платформы стояли плотной кучкой и, судя по выражению их спин, забыли обо всём на свете.

— Чего уши развесили? — прошипела, протискиваясь между ними. — А ну подвиньтесь.

Мне уступили место с явной неохотой, но спорить не стали — Достойная всё-таки. Пристроилась в щели между двумя чужими плечами и замерла, вся превратившись в слух.

Хочу сама услышать. Это намного лучше, чем слухам от остальных доверять. Слухи — они как вода в болоте: пока дойдёт, наполовина уже грязь.

Ближайшие кобольды тоже дышали через раз. Никто не шептался, не толкался. Все затаились, ловя каждое слово, что доносилось из-за шкур.

— Сорняк? — голос Владыки прозвучал глухо, но внятно. — Это растение для технических нужд. Кок-сагыз.

Он говорил с лёгким, едва заметным раздражением — так, словно ему приходилось повторять очевидное уже не в первый раз.

А вообще Владыка умеет злиться? Никогда не видел, как он злится. Вроде бы.

Клякса недавно говорила, что Владыка не серчает на нас по-настоящему. Он может посмотреть на сородича как на ошибку — смесь презрения, брезгливости и какой-то задумчивости о смысле существования. Тогда не очень поняла. Клякса сама с трудом подбирала слова.

— Ну и где же ты применил одуванчик? — раздался другой голос, с насмешливой ноткой. — Как припарку на хвостик используешь?

Госпожа Гораан'лаара. Точно она. Только она так говорит — будто каждое слово с коготком.

Нахмурилась. Зачем Госпожа дразнит Владыку? Это же нехорошо. А Госпожа будто специально...

Из-за шкур донёсся короткий фырк.

— Пока нигде. Цепочка всех компонентов ещё формируется. — Голос Владыки стал ниже, с каким-то утробным оттенком. — А вот за дерзость… можно без своего длинного хвостика остаться.

— Замечательно! Тебя давно нужно поставить на место! — Госпожа ответила с вызовом, и в следующее мгновение шкуры на платформе взметнулись. Едва успела пригнуть голову.

Гораан'лаара выпрыгнула наружу одним стремительным движением. Её зелёная чешуя блеснула на солнце. Плотоядные ящеры, запряжённые в платформу, недовольно заворчали и фыркнули.

Ох. Что же будет? Конфликт Великих.

Сердце заколотилось где-то в горле. Почему Госпожа провоцирует Владыку? Зачем ей это? А что сделает Владыка в ответ? В голове пронеслось слишком много вопросов, и ни одного ответа.

— Шпионы недоделанные! — раздался из-за шкур голос Владыки, резкий, как хлёсткий удар хвостом. — А ну брысь на свои места!

Думать много не пришлось.

И я, как и все остальные, быстренько, но без паники ретировалась обратно к своей повозке. Уши ещё горели от услышанного, а в голове уже крутилось: как правильно рассказать сородичам о намечающемся важном событии? Чтобы не соврать, но и не умалить величия момента. Потому что то, что сейчас произошло, — это не просто перепалка. Это что-то большее. Пока не понимала, что именно. Но обязательно пойму.

***

Лапы сами собой прижимались к бёдрам, хвост обвился вокруг щиколоток. Одежду велели оставить в повозке — благословлённые сказали, что ритуал требует обнажённого тела. «Ничего лишнего между тобой и магией Владыки», — объяснил один из них. Спорить не стала. Но сидеть голой на каменном постаменте неприятно.

Воздух в палатке Владыки был тёплым — неестественно тёплым для осени, когда по утрам трава уже покрывается инеем. Покрутила головой, выискивая источник тепла. Ни печей, ни жаровен, ни костров. Только мягкое, ровное тепло, исходящее будто бы отовсюду сразу.

Магия. Точно магия.

Вокруг постамента полукругом стояли благословлённые. Их было пятеро, и каждый держал в лапах какой-то инструмент или сосуд. Один перебирал тонкие металлические стержни, разложенные на бархатной подушечке. Другой баюкал в ладонях кристалл, который тускло пульсировал изнутри. Третий держал чашу с чем-то, что пахло травами и железом. Не знала их имён, но знаю, что они служители из Зик Траа.

А чуть поодаль, у самого края палатки, в тени, лежала она.

Госпожа Ул'Ширинта.

Её чёрная чешуя поглощала свет, и если бы не знала, что она там, то могла бы и не заметить. Она лежала неподвижно, как статуя, и смотрела прямо на меня. Её глаза — тёмно-синие, почти чёрные, с тонким золотым ободком вокруг зрачка — ничего не выражали. Но само её присутствие наполняло воздух чем-то густым и тревожным.

Сама Госпожа Ула будет свидетельницей моего посвящения. Это... замечательно. Да, замечательно.

Сама себя убеждала в этом. Получалось не очень. Но спина выпрямилась, и я постаралась выглядеть достойно.

Шкура у входа в палатку колыхнулась, впуская внутрь порыв прохладного воздуха и его.

Владыка вошёл.

А я замерла.

После стычки с Госпожой Гораан'лаарой прошло всего несколько дней, но это были дни, полные слухов. Говорили разное: что Владыка проиграл, что победил, что они разнесли половину леса, что Госпожа улетела вся искусанная, а Владыка теперь хромает. Правда, как всегда, была где-то посередине — и она отражалась на его теле.

Его левое ухо было откусано наполовину. Неровный край затянулся тёмной корочкой, и представила, как Госпожа сжимала челюсти, пока он вырывался. На шее — три параллельных шрама, оставленных когтями. Хвост, которым он обычно так изящно жестикулировал, теперь нёс на себе отметины укусов. Передняя левая лапа была расцарапана, и один коготь на ней отсутствовал — временно, как я надеюсь.

Он стал ещё красивее.

Мысль пришла сама собой. Не потому, что радовалась его ранам — нет. А потому, что каждая из них говорила: Владыка бился. Он не прятался за спинами слуг, не командовал издалека. Он вышел против Госпожи — и теперь его тело рассказывало об этом каждому.

Главное, что конфликт между Великими улажен. Это хорошо.

Владыка подошёл к постаменту. Его шаги были тяжёлыми, но ровными. Он возвышался надо мной, и приходилось задирать голову, чтобы встретить его взгляд. Его глаза — цвета расплавленного золота и кровавого заката — смотрели прямо в мои.

— Сейчас начнётся твоё посвящение, Агата Достойная.

Голос звучал спокойно.

— Ты готова идти по пути дракона?

Сглотнула. Во рту пересохло. Но ответ уже был готов — он жил во мне с того самого дня, как признали Достойной.

— Да, Владыка!

Он кивнул — медленно, будто взвешивая готовность. Затем поднял переднюю лапу и приложил коготь к моему лбу. Прикосновение было прохладным, твёрдым и неожиданно нежным.

— Когда ты проснёшься, начнётся твоя новая и лучшая жизнь. Я надеюсь, что ты сможешь справиться с новыми обязанностями.

Сделал короткую паузу.

— Удачи, Агата.

Затем его голос изменился, наполнился вибрацией, от которой задрожал воздух.

— Сек'крии лос нок! Зей'крии — му'вок!

И мир погас.

Не стало ни палатки, ни постамента, ни холода, ни тепла. Только темнота — мягкая, обволакивающая, как одеяло из шкур.

**Полевой лагерь, Вур'Оаалис**

Тело Агаты обмякло на постаменте. Её голова безвольно свесилась набок, лапы разжались, хвост, обвивавший щиколотки, расслабленно сполз на пол. Со стороны могло показаться, что она просто уснула, если бы не полная неподвижность и остекленевший взгляд.

— Начать проверку на Тсочаров, — приказал жрецам.

Благословлённые пришли в движение. Один взял Агату за плечи и аккуратно приподнял её голову, фиксируя в нужном положении на подголовнике из свёрнутых шкур. Двое других уже готовили инструменты, кристаллы, сосуды с реагентами. Четвёртый разогревал небольшой пузырёк с первоначальной слизью — та запузырилась и начала источать слабый запах, похожий на смесь мокрой земли и раздавленных ягод.

— Думаешь, она тоже заражена? — раздался голос Улы.

Она лежала в тени, у самого края палатки, и наблюдала. Поза была расслабленной, но сестру я знал слишком хорошо: этот кажущийся покой был обманчив. Она впитывала каждую деталь.

Благословлённые уже зафиксировали голову Агаты. Один начал осторожно мыть её голову тёплым раствором — резкий травяной запах на мгновение перебил все остальные.

— Вероятно, будет пятой из первой волны колдунов. Лишь один оказался чист и склонен к проклятиям.

Ула перевела взгляд с меня на Агату, затем обратно. Её лицо не выражало ничего.

— Один на тысячу и три сотни звучит жалко.

Подавил раздражение. Ула имела право на скепсис, но сейчас нужны были не её оценки, а её информация.

— Не начинай. Самому тошно от этого. Лучше расскажи, что узнала про участников Танцев.

Она чуть склонила голову — соглашаясь сменить тему.

— Мы будем в категории девять и более циклов. С учётом того, что нам почти шесть циклов, все будут больше нас.

— Про участников, сестра. — Выделил последнее слово, возвращая разговор в нужное русло.

Благословлённый тем временем начал первый разрез. Не ножом — заклинанием. Тонкая, едва заметная полоска света скользнула по коже головы Агаты, и края раны разошлись, почти не кровоточа. Второй жрец тут же начал наносить первоначальную слизь на обнажившийся участок.

Ула заговорила отстранённо — так, словно комментировала погоду, а не судьбу будущих соперников.

— Конкретно тебе следует присмотреться к Сот'кве. Она из чёрных. Её дополнительно обучает ведьма, что хороша против заклинаний.

Слушал, не отрывая взгляда от работы благословлённых. Разрез расширялся, обнажая кость.

— А самым опасным для тебя будет Гуагландаор.

Оторвал взгляд от Агаты и посмотрел на Улу. Впервые за весь разговор она привлекла внимание полностью.

Сестра продолжила, и в её голосе проскользнула едва заметная нотка удовлетворения — ей нравилось знать то, чего не знаю я.

— Он не цветной. Ему одиннадцать циклов. Представитель железного семейства. Приёмный дракончик белой матроны Ул'вааны. Так что если решит действовать прямо — быстро подавит тебя.

Кивнул, принимая информацию.

Разрез на скальпе Агаты расширили достаточно, чтобы обнажить череп. Один из благословлённых нараспев произносил слова заклинания и довольно быстро смог разрезать кость, отделив маленький фрагмент от остального черепа. Под ним показалась полупрозрачная мозговая оболочка.

— Теперь, брат, я хочу знать про это заражение, — произнесла Ула.

Её тон был всё таким же отстранённым, но этот приём я знал. Когда сестре действительно интересно, она становится ещё тише и ещё безразличнее с виду.

Сам прилёг, устраиваясь поудобнее на полу. Разговор предстоял долгий, а операция только начиналась.

— Как сама знаешь, я познавал магию искажения — Фэн'Сул. Меня обучал и обучает аберрация Скртх-внгл-шмфгг-фктчвв Грддл-ффтчвв Шпрддл-ффнгл-шмфзг.

Ула фыркнула. Едва слышно, но я уловил. Оценила талант произносить слова, лишённые гласных.

— Всё гадал, почему у него часто менялось имя. В итоге выяснил, что это именно Они. Тсочары. Коллективные аберрации.

Благословлённый закончил подготовку и поднёс кристалл к обнажённой мозговой оболочке Агаты. Та была почти прозрачной, и сквозь неё угадывались извилины — серо-розовые, влажные, пульсирующие в такт сердцебиению.

— По сути, двадцать-тридцать червей, соединённых общим разумом. Просто эти черви любят переползать от одного владельца к другому. Кусочки личности постоянно менялись, и приходится общаться каждый раз с немного другой колонией.

Жрец прижал кристалл к оболочке и произнёс:

— Вок'зей'сар, вок'фен'ваар! Кос'ди лос нау!

Кристалл вспыхнул. Его свет пронизал мозговую ткань, и в глубине, прямо под оболочкой, началось движение.

Я знал, что мы увидим. Но каждый раз это зрелище вызывало смесь отвращения и брезгливости. Тонкие, белесые нити, вплетённые в нервную ткань, зашевелились. Они извивались, сжимались, пытались уйти глубже, подальше от света. Некоторые участки мозга буквально кишели ими.

— Ассимиляция второй стадии, Владыка. Примерно четверть всего мозга. — доложил благословлённый.

Он не стал ждать моего ответа. Смочил обнажённый участок первоначальной слизью и начал осторожно возвращать фрагмент черепа на место.

— А вот конкретно эта штука, — я указал когтем на голову Агаты, — является подвидом Тсочаров. Сами черви намного мельче, но их кратно больше.

Благословлённый прижал кость к остальному черепу и произнёс лечащее заклинание. Края разреза начали срастаться — медленно, но верно. Смотрел на это и чувствовал знакомый укол зависти.

Тоже хочу, чтобы лечение на мне работало. А то приходится полагаться на первоначальную слизь и свою слабенькую регенерацию.

Место первого жреца занял другой. Он склонился над черепом Агаты и начал наносить гравировку, вырезая на кости символы. Драконьи руны ложились одна за другой — чёткие, острые, не допускающие двойного толкования.

— Сейчас задача — подавить их размножение, — пояснил Уле. — Печать от добра и зла. И ещё одна печать против аберраций. Этого более чем достаточно.

Ула перевела взгляд с инструментов на меня. Её глаза чуть прищурились.

— А лечить будешь?

Вздохнул. Вопрос был ожидаемым.

— Хотелось бы. Но на свою хтонь не рассчитываю. Аберрации имеют солидарность по захвату контроля над материальным планом. Буду небольшими фрагментами губить червей. И заново наращивать нервы. Всех разом убить нельзя — Агата забудет себя, а тело разучится дышать.

Гравировка была закончена. А вместе с ней на черепе Агаты теперь красовался символ «Вур», вырезанный на драконьем языке. Поднял правую переднюю лапу и сделал на подушечке небольшой надрез собственным когтем. Тёмная, почти чёрная кровь выступила из ранки. Коготь прижался к вырезанному символу.

Когда кровь заполнила бороздки руны, начал произносить первую фазу посвящения.

Гнис'куп, гораан! Сек'ди фен'аан хин'сэк! Криф'ди лос хин'тор! Воб'ди вок'аан хин'зей!

Нок'сул фен'аан хин'ваар! Хин'друн лос дии'сар! Зу'у лос воблаан! Зу'у лос голт'зот!

Хин'вок лос гнис'му! Хин'криф фен'аан сес'друн! Вура'ди нау хин'тул! Хин'ваар лос дии'гнис!

Кровь тут же высохла, впитываясь в кость. Небольшое пятно вокруг символа начало темнеть, и по черепу медленно пополз чёрный оттенок.

Благословлённый свёл края разрезанного скальпа и начал сращивать кожу и чешуйки лечебным заклинанием. Ткани смыкались быстро, оставляя лишь тонкий, едва заметный шрам. Через несколько дней даже он исчезнет.

Лапу опустил и посмотрел на Улу.

— Меня беспокоит лишь одно. Вторая стадия ассимиляции наступает чуть больше чем за цикл. Значит, заражение было до моего переселения в Сирень. Все заражённые — из разных племён, с разных концов территории.

Сделал паузу, формулируя мысль, которая зрела уже несколько дней.

— Считаю, что на мою территорию посягает какая-то тварь из Подземья.

Ула молчала. Но её молчание было внимательным.

— Не составишь мне компанию по экспедиции вглубь? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И конечно, ты не останешься без подарочков.

Она ответила не сразу. Её взгляд скользнул по Агате, по благословлённым, по инструментам, разложенным на подносах. Затем вернулся ко мне.

— Возможно.

Кивнул ей. Для Улы это почти согласие.

— Только не жди, что буду вытаскивать тебя из каждой лужи с червями. — решила она добавить.

— Я и не жду. Но если лужа окажется слишком глубокой — ты хотя бы посмотри. Ради тебя подвинусь. А тонуть вдвоём, говорят, теплее.

Хоть Ула и не ответила, но как же всё хорошо сложилось. И первую фазу закончил, и сестра поможет. Прекрасно.

Подозвал благословлённого и отдал распоряжения:

— На бёдрах и предплечьях вырезать знаки. По стандартной схеме. И ещё — проверить брюшную полость. На всякий случай. Вдруг этот вид уже на второй стадии переходит на органы.

Благословлённый поклонился и приступил к работе. Я же остался стоять, глядя на свою будущую колдунью. Она лежала неподвижно, но я знал: когда она проснётся, она будет другой. Не просто Агатой Достойной. А моим инструментом и орудием воли. Моей ответственностью.

***

Ну и скукотища.

Снег подо мной давно подтаял, и теперь сквозь него проступала пожухлая трава. Лежал на боку, подперев голову лапой, и смотрел, как Агата пытается зарядить свой посох.

День клонился к вечеру. Солнце уже цеплялось за луга, и свет стал косым, оранжевым, негреющим. От моего дыхания в воздух поднимались струйки пара с лёгким оттенком красного. Красиво, но сейчас было не до красот.

Агата сосредоточенно хмурилась, сжимала посох обеими лапками и пыталась влить в него ману. Чувствовал, как внутри неё вяло шевелится крошечный сгусток силы. Она напрягалась, щурилась, даже хвост её мелко подрагивал от усилия. Но посох оставался холодным и пустым.

После операции она восстановилась быстро. Усиление организма сработало как надо: уже на следующее утро она сидела на своей телеге и задавала вопросы благословлённым. Но талант... талант ей не светил. Она просто не чувствовала ману. Нечем было чувствовать.

— Ещё разок показать? — спросил, приподнимая голову.

Остальные колдуны уже отдыхали в лагере. Слышал, как там трещит костёр и позвякивают котелки. Кто-то смеялся. Кто-то спорил о том, сколько орков мы встретим завтра. Обычный вечер.

— ...Да — голос Агаты прозвучал глухо. Она не подняла глаз.

Привстал. От моего тела остался ровный отпечаток — словно кто-то вырезал драконий силуэт из желтоватого полотна. Перешагнул через эту границу и направился к Агате.

Она стояла, понурив плечи. Посох в её лапках казался чужим — слишком длинный, слишком гладкий, он должен был греть от влитой маны, но оставался пустым.

Остановился перед ней и поднял переднюю лапу. Кончиком когтя легонько надавил на грудь — туда, где под рёбрами, чуть левее, билось сердце.

— Здесь у тебя Нэк'кор. Поджелудочник возле сердца.

Она замерла. Чувствовал сквозь коготь её пульс — частый, взволнованный.

После ритуала у меня была власть над её телом. Не полная — я не мог заставить её плясать или петь, — но достаточная, чтобы вести её мышцы и сосуды в нужном направлении. Начал медленно двигать коготь от сердца к плечу, затем к локтю, к запястью и, наконец, к посоху.

Сначала — расширение сосудов. Чувствовал, как под моим давлением расслабляются стенки артерий, пропуская горячую волну крови. Мышцы сокращались по цепочке — одна за другой, создавая путь. Раз. Два. Простая пульсация, которую тело должно запомнить.

Затем взял крошечный сгусток маны — тот самый, что теплился, — и повёл его тем же маршрутом. От сердца к посоху. Медленно. Так, чтобы каждое сокращение мышц отпечатывалось в её телесной памяти.

Посох начал нагреваться. Чувствовал это даже сквозь её лапки — артефакт наливался теплом, но одновременно сопротивлялся. Увы, производство артефактов в Зик Траа оставалось слабеньким. Даже при прямой передаче маны посох грелся, теряя часть энергии впустую. Но как индикатор для обучения он годился.

Ещё десять движений — и посох был полностью заряжен. Наконечник тускло засветился зеленоватым.

— Говори.

Агата сглотнула и произнесла чётко, почти по слогам:

— Бэла'крии лос гнис!

С набалдашника сорвался небольшой белесый шарик. Он пролетел немного вдаль и беззвучно растворился в воздухе.

Агата смотрела на то место, где он исчез, ещё несколько секунд. Словно ждала, что он вернётся.

— Пробуй зарядить, — скомандовал ей.

Она попыталась. Честно попыталась. Видел, как напряглись мышцы на её руке — она повторяла тот путь, что я показал. Мышцы сокращались. Но мана не шла — она просто не знала, куда ей двигаться.

Прошло несколько бесплодных попыток. Её плечи опустились. Хвост безвольно лёг на землю. Она подняла взгляд, и в её глазах прочитал то, что видел уже много раз: разочарование, смешанное с упрямством.

— Не стоит отчаиваться. Нужно ещё больше практики.

Она не ответила. Только кивнула — коротко, без убеждённости.

— К сожалению, ты не обладаешь способом почувствовать ману. Как и большинство кобольдов. Тебе банально нечем чувствовать.

Говорил правду. Жестокую, но необходимую. Лучше пусть знает сейчас, чем разочаруется позже, когда от её заклинаний будет зависеть чья-то жизнь.

— Нужно просто продолжать. Со временем тело научится направлять ману туда, где ты напрягаешь мышцы. Но ты всё ещё не можешь чувствовать ману.

Она наконец подняла голову. Спросила — тихо, но отчётливо:

— А значит, будет ещё сложнее?

— Да. Таким как ты доступен только ритуальный танец. Тебе придётся читать заклятье и движениями гонять ману в правильной последовательности. Ты привыкнешь.

Посмотрел на посох в её лапках, на тонкие струйки пара, поднимающиеся от нагретого наконечника, и добавил:

— Сейчас главное — научить тело направлять ману в такт движению.

Она хотела что-то спросить, но я уже заметил движение на краю поля. Между деревьями мелькнула знакомая фигура — бежал мой посыльный.

— Владыка, — вдруг произнесла Агата, и её голос прозвучал задумчиво. — Благословлённые... шаманы... Они же не танцуют?

Вздохнул. Ответ был сложнее, чем ей, наверное, хотелось бы.

— У каждого свои особенности. Я, как и все драконы, могу чувствовать ману в теле и направлять её своим желанием. Как и твою ману — потому что теперь ты немножко я.

Она слушала, не перебивая. Её уши развернулись вперёд — ловила каждое слово.

— У остальных свои хитрости. Например, шам...

Не успел договорить. Марганец, кобольд с чешуёй цвета ржавчины, всё же добежал и затормозил прямо передо мной, тяжело дыша, а его хвост нервно подрагивал.

— Владыка! Подготовка завершена! Ритуал готов!

Он выпалил это на одном дыхании, и прежде чем я успел открыть пасть для вопроса, продолжил:

— Госпожа расставила маяки. Контур сформирован. Дичь готова стать жертвой и усилить ритуал.

Перевёл взгляд на закат. Солнце почти село. Небо на западе окрасилось в ярко-красный — хороший знак.

— Ну что ж, — сказал, отстраняясь от колдуньи и отряхивая с боков остатки снега. — Продолжим днём. А пока, Агата, собирайся. Скоро двинемся собирать жатву с орков.

Она подобралась, расправила плечи, и её хвост снова ожил — короткий, решительный взмах.

— Да, Владыка!

Уже развернулся и шёл к своей палатке. За спиной слышался её торопливый шаг и тихое бормотание — кажется, она повторяла про себя заклинание, которое только что произнесла.

Ничего. Научится.

В конце концов, другого выбора не было. Колдуны нужны мне. А им нужен путь дракона. И если ради этого требовалось валяться на снегу, пока новообращённые пытаются зажечь палку, значит, буду валяться.

Но сначала — орки. Ради них всё затевалось. И с ними будет куда веселее.

Глава 32: Жатва

**Вур'Оаалис, ничейные земли**

Войдя в свою палатку, в лишний раз убедился: всё готово.

Здесь, в моей временной обители, cвет давали лишь кристаллы, подвешенные к потолочным балкам. Тени от них плясали по стенам, но не мешали главному.

На полу из толстых шкур, сшитых вместе и пропитанных огнеупорным составом, чернилами были выведены три круга.

Центральный, самый малый, обнимал чашу предсказаний. Рядом с ней уже ждал благословлённый. Его лапки были сложены перед грудью, а глаза закрыты: он заранее вошёл в транс, чтобы не терять времени, когда ритуал начнётся.

Основной круг, самый большой, соединялся с центральным и внешним. Именно в нём было записано само заклинание — не просто слова, а инструкция для маны. Как ей течь. Как формироваться. Как воздействовать на цель. Символы вились один за другим, сплетаясь в цепочку, и каждый знак требовал подпитку.

Внешний круг был разбит на маленькие секции по числу участников. Жрецы, шаманы, мои новоявленные колдуны. Для каждого своё место. Своя роль. Свой крошечный фрагмент заклинания, который они должны насытить собой.

За пределами кругов, у самых стен палатки, стояли гноллы. Они не могли участвовать в ритуале. Но сам их вид добавлял происходящему весомости. Гиены ростом под четыре кобольда замерли неподвижно, и лишь жёлтые глаза блестели в полумраке. Внимание всех — колдунов, шаманов, гноллов — было сосредоточено на мне.

Наконец подошёл к чаше и аккуратно уселся, стараясь не задеть манопроводящие чернила. Коготь уже привычно лёг на край сосуда, туда, где была отметка. Настал мой момент.

— Войдите в круг поддержки.

Каждый занял свою секцию, встал точно в центр крошечного кружка с единственной инструкцией: передать ману в ритуал. Ни больше, ни меньше.

— Аан, начинаем.

Благословлённый открыл глаза и положил лапку на чашу с противоположной стороны, точно напротив моего когтя.

И мы заговорили. В два голоса, в унисон, сливая тембры в единую вибрацию:

Кос'аан дии лос дии'гораан, Кос'аан дии лос дии'хот! Сек'друс фен'аан ласп, Аал кос'аан дии ваар!

Чаша отозвалась мгновенно. Сначала лёгкая дрожь под когтем, затем глубокая вибрация, побежавшая по ободу и вглубь, к самому дну. Смола, что ждала там, начала плавиться. Первая капля оторвалась ото дна и медленно, словно нехотя, всплыла на поверхность. За ней вторая. Потом ещё и ещё, пока десяток тёмных, маслянистых капель не замерли на воде, подрагивая в такт затухающей вибрации.

— Пятьдесят одна, — доложил Аан.

Маловато. Значит, всего несколько нерасторопных семей, что не успели с летних пастбищ собраться на зимовку. А может, изгои. Снег уже падает — должны были давно уйти со спорной земли. В общем, на месте разберусь.

Осталось лишь надеяться, что призывные существа Улы правильно расставили маяки и фильтр на них отсеет орков от скота. Переделывать ритуал из-за пары свиней не хотелось.

— Начинаю ритуал Подавления Движения, — произнёс уже громче, обращаясь к группе поддержки. — Не сопротивляйтесь, когда ритуал начнёт поглощать вашу силу.

И мой голос сам налился низким, утробным рокотом, подходящим для ритуальных слов:

Фал'азур, вок'ну! Гнис'вок, нок'друн! Криф'крии лос ул, бэла'крии лос хейл! Сек'крии фен'аан вут, витар'крии — нок! Воблаан'ди гааш'аан вос'ваан!

Чаша предсказаний перестала вибрировать. Замерла, будто прислушиваясь. Я чувствовал, как мана группы поддержки потекла в круги тонкими ручейками, сплетаясь в общий поток, что тёк к основному кругу, а оттуда ко мне.

Зей'крии лос гнис, гораан'крии лос му! Фен'друн'аан, коси'крии лос джер! Друн'ну коси'ан дии, аал хин'вос лос дии'тул!

В зоне, отмеченной Улой, сформировались три очага. Я не видел их глазами, но чувствовал: три сгустка проклятой маны, три невидимых пузыря, готовых к моей воле.

— Фал'азур'карш — гнис'криф!

И очаги пришли в движение.

В чаше первая капля смолы дрогнула и начала опускаться.За ней вторая. Потом третья. Я чувствовал, как ритуал активно поглощал мою силу и ману кобольдов: из основного круга энергия уходила рывками, и каждый рывок отдавался в висках глухой пульсацией.

Три капли упали на дно. Поглощение маны прекратилось — лишь на несколько мгновений, чтобы дать нам передышку. А потом следующие три капли начали свой путь вглубь.

Так повторялось раз за разом. Ритм был неумолим. Три вдоха, и капли падают. Три вдоха, и новое падение. Я не считал их и просто перестал следить, доверившись течению ритуала.

Когда последняя капля коснулась дна, тишина обрушилась на палатку. Даже гноллы, кажется, перестали повизгивать.

— Марганец, — окликнул гонца, стоящего у входа.

— Здесь, Владыка.

— Передай остальным Великим: ритуал прошёл успешно. Потрачена лишь третья часть маны. Пусть начинают свою часть плана, а я продолжу наблюдать и погружать в ступор тех, кто освободится от проклятья.

Гонец поклонился и скрылся за пологом. Я проводил его взглядом и окинул группу поддержки.

Колдунам было нехорошо. Уши приуныли, плечи поникли, а один из них, Песок, казалось, едва стоял, опираясь на посох. Оно и понятно: столько сил уходит. Ритуалы Фалазура часто требуют нейтральную ману, и в одиночку мне ни за что не совершить подобное. Даже дичь, что сейчас держат гноллы для жертвы в качестве подстраховки, не смогла бы компенсировать.

Фалазур.

Мысль о нём пришла сама собой и задержалась, как гость, которого не звали, но и выгнать нельзя. Может, стоило бы пообщаться с ним. Вдруг у этого бога есть специализированные заклинания, работающие только на проклятой мане? То, что не потребует выжимать колдунов досуха.

Но желания не было.

Фалазур стал хоть и косвенно, но виновником недавней ярости драконов. Эффект Мифаля сработал на всю планету. Множество драконов мертвы. Моя мать убила двоих дракончиков из прошлого поколения, своих собственных детей, моих единоутробных брата и сестру.

Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Не сейчас.

Сейчас оставалось только делать любимое занятие. Сидеть на крупе ровно. Наблюдать. Следить за тем, как очаги проклятия ползут по отмеченной территории, как орки падают один за другим, не в силах пошевелиться, и как мы готовится собирать жатву.

А не вспоминать события, что произошли до моего рождения.

***

Ступая лапами по хрустящему снегу, фыркал от ночного воздуха: морозного, колючего, пахнущего гарью и скотом. За спиной, в такт моим шагам, двигалась процессия — все, кто ещё держался на ногах после ритуала. Снег скрипел под десятками лап, но мой шаг был самым громким.

Впереди, в ложбине между двумя пологими холмами, горел большой костёр. Его пламя вздымалось выше орочьих палаток и отбрасывало на склоны пляшущие тени. Это был не наш костёр. Вернее, теперь уже наш.

Свиньи визжали на всю округу. Их гнали сразу с двух сторон: кобольды и гноллы пытались собрать разбредшийся скот в одно стадо для подсчёта и дележа. Получалось не очень. Кабаны, помеченные орками ещё весной, не желали слушаться новых хозяев и с истошным визгом бросались то в одну, то в другую сторону, опрокидывая зазевавшихся погонщиков. Гноллы рычали. Кобольды шипели. Свиньи визжали громче всех.

Подойдя ближе к кострищу, замедлил шаг.

Бывшие хозяева лагеря были аккуратно уложены на шкуры вокруг костра. Орки лежали неподвижно, глядя в небо остекленевшими глазами. Но не все. Некоторые были со сломанными руками и ногами; конечности вывернуты под неестественными углами, но поза сохраняла ту же мертвенную неподвижность.

Орочьи палатки всё ещё стояли на своих местах. Никто не стал их сносить или жечь: незачем. Лагерь ждал моего прихода, как ждёт хозяина брошенный дом.

А у костра, вальяжно растянувшись на захваченных шкурах, скучали драконы.

Вен'зикаар лежал, положив голову на передние лапы, и лениво провожал взглядом каждую пробегающую мимо свинью. Его полосатая зелёная чешуя тускло блестела в свете костра. Сарина сидела чуть поодаль и методично облизывала когти, с таким видом, будто только что доела что-то вкусное. Гораан'лаара полулежала, обвив хвостом груду орочьих щитов, и смотрела в огонь. А Ула, как всегда, в тени, у края света, почти невидимая.

Похоже, они уже давно съели сторожевых вепрей, и теперь им было нечем заняться. Скучающие драконы — зрелище почти такое же тревожное, как драконы голодные.

— Наконец-то, — вымолвил Вен'зикаар и встал в полный рост. Его тело развернулось надо мной, и он, как старший по статусу, расправил крылья, не угрожающе, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь лидер.

Пусть красуется, он много отдал за это право. И за шанс повыпендриваться перед своей желанной. Когда она присоединится к нам, точно удивится, что Вен после дележа почти ничего не получает.

Я остановился у края кострища и указал крылом на орков-инвалидов.

— Это те, что не были в зоне действия ритуала?

— Да. Сарин'лорааза со своими гноллами приволокли их.

Вен кивнул в сторону моей сестры. Та на мгновение перестала облизывать когти и посмотрела на меня с выражением, которое я расшифровал как «да, это я такая молодец, и ты мне должен».

Пришлось в уме вычеркнуть этих орков из своей доли. Жаль. Но правила дележа были оговорены заранее: кто захватил, того и добыча. А Сарина, судя по довольной морде, захватила достаточно, чтобы не переживать.

Вен'зикаар продолжил, теперь уже громче, обращаясь ко всем собравшимся:

— Как лидер стаи, я начинаю делёж. Согласно договору, Вур'Оаалис начнёт первый отсев.

Он закончил своё заявление, прекрасно видя, как остальные уже переминаются в нетерпении.

Кобольды Вена начали подносить ко мне орков. По одному.

Первого положили передо мной. Он застыл в нелепой позе: смотрел через плечо, будто обернулся на чей-то окрик за мгновение до того, как проклятие сковало его тело. Ноги связаны. Руки связаны. Рот заткнут верёвкой, врезавшейся в углы губ. Грудная клетка едва поднималась; дыхание было поверхностным, как у существа, погружённого в глубокий транс.

Я положил коготь ему на спину. Закрыл глаза.

И начал искать.

Погрузился восприятием глубже, под кожу, под мышцы, под кости: туда, где должна была пульсировать душа. И почти сразу нащупал её: вязкую, липкую нить, вплетённую в самую сердцевину его естества. Моё проклятие. Оно обвивало душу орка, как паразитическая лоза, проникшая в каждую трещину, в каждый изгиб.

Я пожелал вернуть своё.

Первая ниточка дрогнула и оторвалась от души пленника, потянувшись ко мне. За ней вторая. Третья. Десятки тончайших волокон одна за другой цеплялись за мой коготь и перетекали обратно, возвращаясь к творцу. Они впитывались в мою чешую, проходили сквозь плоть, вливались в кровь и там, в глубине, переваривались обратно в ману.

В чём-то это было приятнее даже хорошей еды. Не вкус, а ощущение возвращения. Как будто потерянная часть тебя наконец-то вернулась домой.

Орк громко вдохнул. Его грудная клетка вздыбилась: первый полный вдох за долгое время. И тут же он закашлял, захлёбываясь воздухом и верёвкой. Его быстро оттащили в сторону и поставили на колени.

Следующего уже положили передо мной. Кобольды Вена работали слаженно, как муравьи: убрать отработанного, поднести нового, зафиксировать.

Ну что ж. Придётся хорошенько подкрепиться своей же силой. Я опустил коготь на спину второго орка и снова закрыл глаза.

Работа предстояла долгая. Но приятная.

***

Шестьдесят три орка стояли на коленях перед нами.

Их выстроили в три неровных ряда, плечом к плечу, и в свете костра их кожа казалась медной патиной. Связанные руки были стянуты за спинами так, что локти почти соприкасались. Рты были заткнуты. Вместо криков и проклятий раздавалось только глухое, беспомощное мычание, сливавшееся с треском костра.

Они смотрели на нас. Кто-то с ненавистью. Кто-то с ужасом. Кто-то с пустотой, которая страшнее и того, и другого.

Сейчас им повезло. Благодаря мне у них появился шанс.

Осталось лишь дать им выбор. Но сдерживать свою мимику становилось всё сложнее. Прилив хорошего настроения от переизбытка маны, распирал грудь изнутри и настойчиво пытался растянуть мою морду в довольный оскал. Мне было так хорошо, что хотелось подвигаться. Расправить крылья. Потоптаться на месте. Может быть, даже поиграть: догнать кого-нибудь, повалить в снег, прикусить загривок. Но орки не знают эмоций драконов. Оскал их испугает. А испуганный орк делает глупости. Глупости приводят к смертям.

Нужно продолжать изображать спокойную морду.

Я замер на несколько мгновений. Взглядом медленно обвели строй пленников, и каждый, на ком задерживался взгляд, вздрагивал. Хорошо. Пусть чувствуют вес момента.

И наконец изрёк фразу, даря им выбор. Голос прозвучал низко, размеренно, и орочий язык, грубый, гортанный, сам ложился на драконью гортань:

— Га-ТОЛЬ зур ам КАГХ! Лат мак ТХАК ур ГА-раг. Га-ТОЛЬ зур ам РУК! Лат мак ТХАК ур СНА-га агх ур ТХРУМ. Мак ТХАК!

Несколько орков тут же замычали в свои верёвки, усиленно, отчаянно, словно пытались перекричать друг друга, не имея голоса.

Надеюсь, они меня поняли. Плохо выученный орочий служит не лучшим инструментом для судьбоносных заявлений. После гоблинского мне было откровенно лень сильно вникать в чужие языки, тем более в их дарактан. Подсказок больше давать нельзя: договор с остальной стаей это прямо запрещал. Значит, пусть соображают быстро.

Кобольды Вена приволокли первого орка и сняли верёвку с его рта.

— Мак ТХ...

Но я не успел договорить. Потому что орк перебил.

— Лат голь драгх! Ур гаш лат — гаш голь! Лат снáга ур кагх, нар драгх! Мак тхак снáга? Тху ам лат! Мак тхак гáраг? Тху ам лат агх ур кагх гáраг! Тхрум ур Грýумш граль лат драгх! Граль ур лат агх гáраг! Мак тхак тхрум ур Грýумш! Тху! Гáраг лат, голь! Лат голь др...

Хлёсткий удар оборвал тираду.

Тупой стук бронзы о кость, и орк рухнул лицом в снег. Над ним стоял кобольд Вена, втрое меньше жертвы, и его хвост с бронзовым наконечником ещё покачивался после удара.

Меня даже удивило не жалкая попытка оскорбить и словесно проклясть меня, дракона, что буквально переваривает проклятия, а то, как этот малыш сумел одним ударом вырубить орка... А нет. Орк уже начинает приходить в себя, мычит, пытается поднять голову. Ему тут же затыкают рот. Всё равно впечатляет.

Любителя проклинать от имени Груумша уволокли в правую сторону от меня, туда, где уже готовили место для жертвоприношения.

На его место поставили следующего.

И мне наконец-то удалось произнести фразу целиком:

— Мак ТХАК!

— Мак тхак гáраг, — ответил орк. Голос его был ровным. Почти спокойным.

И его тоже уволокли вправо. Как и пятого. Десятого. Двадцать пятого. Даже последний орк-самец, или мужчина, выбрал стать жертвой ритуала. Когда притаскивали детей, вернее подростков, они тоже выбирали смерть.

— Мак тхак! — вновь и вновь повторял я одну и ту же фразу.

— Снá-га готх, тхрум ур мак нар снá-га? — наконец получил вопрос, который так долго ждал.

Его задала... наверное, орчиха. Сложновато определять их пол. Даже с учётом груди. Неважно.

— Зог агх гатх нар гроль! — ответил и дал знак благословлённому.

Жрец достал свёрнутый свиток из зеленоватой кожи и развернул его перед орчихой. Полотно, сшитое из нескольких кусков, засветилось, и по нему побежали дьявольские символы, багровые и золотые, складываясь в текст.

Орчиха сама прикоснулась к договору. Сама начала читать.

Даже если бы не умела, всё равно поняла бы. Письменность дьяволов устроена хитро. Не зная их языка, разумный всё равно поймёт текст, нужно лишь знать свой родной. Даже некоторые животные способны прочесть написанное; пусть смысл ускользнёт от них, но сам договор не даст подписать себя, если его не понять.

Я смотрел, как она читает, и видел момент, когда её взгляд замер. Надолго. Пункты о нарушениях. Пункты о последствиях. О том, что бывает с теми, кто нарушает контракт, подписанный душой.

— Тхрум! — произнесла она.

Свобода души. Она выбрала жизнь.

Мой кобольд подошёл к ней, развязал руки. Достал нож. Орчиха не дрогнула, когда лезвие полоснуло по ладони. Несколько раз сжала раненую руку, тёмная кровь побежала быстрее, и приложила ладонь к дьявольскому контракту.

Внешне ничего не произошло. Ни вспышки, ни звука.

Но я чувствовал.

Её душа обрела незримую связь с Девятью Адами. С Тиамат, по чьим правилам был составлен контракт. И, что самое важное, со мной. Тонкая, но неразрывная нить протянулась от её души к моему, и теперь я был её господином на материальном плане. Она стала моей собственностью.

Ей тут же развязали ноги. Отвели в левую сторону от меня. Благословлённый тут же принялся лечить ее рану.

Замечательно. Вот ради чего я отказался от большей части добычи.

Сам отпечаток ладони на контракте вызывал трепет. Он горел алым, пульсировал и мог поддерживать до сотни подписей. Я был намерен за этот налёт заполнить его целиком. И если потребуется, обменять у Тиамат ещё.

Следующая орчиха разочаровала. Не подписала. Но уже скоро каждая третья начала подписывать договор.

Когда очередь дошла до детей, я перестал считать. Скорее, грезил. Грезил тем моментом, когда кто-нибудь из них нарушит контракт, и я получу гораздо больше, чем его земная жизнь. Гораздо, гораздо больше.

И даже не особо обращал внимание, как мои новые орки слева и обречённые орки справа зазывали к себе детей, тех, кто был слишком мал, чтобы сделать собственный выбор.

**Немного позже**

Лёжа на своём ложе, взглядом осматривал прибыток с первого налёта в своей жизни.

В палатке стояли одни лишь орчихи. Да детвора. Мелкие боящиеся даже посмотреть на меня. Самые смелые бросали короткие взгляды исподлобья и тут же отводили глаза, натыкаясь на мои.

Также их личные палатки и скот теперь мои. Разные породы свиней, от клыкастых боевых кабанов, которых орки гоняли в бой, до жирных пятнистых свиноматок. Скудновато.

— Заря, — позвал, не поворачивая головы. — Ты же видишь проблему.

— Да, Владыка. Вы не сможете наладить воспроизводство орков.

Затем добавила:

— И язык. Они говорят только на орочьем.

Подтвердила. Умница.

— Верно. Поступим так. Прикрепи к ним кобольдов, что работали или работают воспитателями. Сначала обучим их йипьяку, потом драконьему. Но сформировать структуру общества будет сложнее. Хоть у них и так гаремные семьи, но если на одного орка придётся куча орчих — тоже не считаю это благом.

— Есть ещё идейки? — вновь её проверяю.

Заря призадумалась и начала повиливать хвостиком. Я знал этот признак. Сейчас что-то предложит.

— Можно... через Зик'криану связаться с дроу и у них закупить орков.

— Так действительно можно. Но дроу часто шпионят через рабов, поэтому Мать использует их только для жертв. Хоть и можно это ограничить через дьявольский контракт, но даже полная власть над одной душой не стоит секретов, что должны оставаться внутри Сирени.

Заря кивнула, без разочарования, просто принимая аргумент.

— Поступим так. В следующих налётах попытаюсь уделить внимание именно оркам. Может быть, что-то и получится.

Заря поклонилась и продолжила разглядывать мой прибыток.

А я погрузился в размышления. Всё же только у меня не фиксированная доля. Как хорошо выступлю перед орками, столько и получу. У остальных доля от их усилий: сколько захватил, столько и твоё. А мой улов зависит от языка, от подачи, от того, сумею ли задеть нужную струну в их душах.

Ладно. Нужно попрактиковаться. Может, и получится получать больше.

Может быть даже, послушать истории моих новых орков об их мифологии? Узнать, каких знаков они ждут от своих богов? И в будущем, перед следующим налётом, дать стоянкам ложные знамения, дескать, сам Груумш велел подчиниться драконам.

А что? Можно попробовать.

Хвост снова скользнул по шкурам, на этот раз с довольным, предвкушающим движением.

Да. Определённо можно.

**Вур'Оаалис, ничейные земли**

Стук топоров о древесину стал за три дня привычным. Орчихи работали споро: валили молодые берёзки, обрубали ветви, таскали брёвна к кострищу. По силе они лишь слегка уступали оркам, и наблюдать за их трудом было приятно, потому что в движениях не было ни суеты, ни страха, только угрюмая сосредоточенность тех, кто понял: новая жизнь уже началась, и лучшее, что можно сделать, это занять работой. С небольшим приказом от Владыки, конечно же.

Правда, половину приходилось использовать для выпаса свиней, ведь только орчихи и справлялись с этой задачей. Гноллов свиньи боялись до визга: едва гиеноподобная фигура приближалась к стаду, кабаны начинали метаться. А кобольда могли и съесть, особенно крупные породы, молочные или ездовые, смотрели на мелких ящерок с гастрономическим интересом. Одна такая попытка уже была.

Сарин лежала на пригорке, положив голову на передние лапы, и провожала взглядом очередную берёзку, которую орчиха с глухим стуком отправила в кострище.

— Всё же хорошее место, — высказалась она с тоской. — Жаль лишь, что пора возвращаться назад.

— Мы и так больше месяца бегаем по степям, — отозвался я и указал крылом на гноллов, как раз выходивших из пещеры с полной тележкой гуано. — Хоть местечко Ула подсказала: и ручей есть, и лесок, и пещера с летучими мышами.

Селитра, гуано, щёлочь — всё, что нужно для обработки шкур и сохранения мяса. Сарин это знала. Но, как выяснилось, думала она сейчас о другом.

— Я вот и хотела тебя спросить, — внезапно начала сестра, и в её голосе появилась та самая интонация, которая обычно предвещала либо спор, либо сделку. — Как с помощью селитры хранить мясо, мне известно. Но Ула активно пытается выменять у меня кое-что важное, а взамен рассказать рецепт пороха. Как раз таки вроде селитра там используется. Вот и хочу спросить. А в чём же вообще разница между гремучкой и порохом?

Я перевёл взгляд с того, как гуано заливают кипятком и пропускают через ткань, чтобы получить щёлочь, на сестру. Её голубые глаза горели искренним любопытством, и хвост чуть подрагивал, явный признак того, что она действительно заинтересована.

— Гремучка относится к алхимическим смесям, — начал пояснять. — Её главный недостаток в том, что для взрыва нужен относительно большой объём. Я, например, с этой целью изготавливаю полые стрелы для баллист с фитилём. Но это и есть главный недостаток. Громоздкость. Толк только при обороне. Да ещё антимагия может подавить реакцию взрыва.

Сарин слушала, чуть склонив голову.

— А вот пороху, если он не магический, на магию всё равно. Там реакция полностью материальная. И в придачу лишь небольшая порция способна к взрыву. Это даёт возможность создавать пороховые орудия.

Я подвёл итог мини-лекции и посмотрел, как в щёлочь добавляют древесную золу и уже готовятся после реакции слить основу для выпаривания и убрать мел со дна котлов.

— Раз штука такая крутая, почему у тебя нет пороха? Или орудий? — продолжала настаивать сестра. — Видно же, что рецепт тебе знаком.

Сам даже призадумался. Ответ требовал честности, а перед Сарин это было безопасно.

— Если кратко, то ещё не настало время для пороха. Сейчас у нас что популярно в дальнем бою? Луки, арбалеты и снаряды к ним. Перед боем проводят ритуалы зачарования оружия, для увеличения точности, дальности и мощности выстрелов.

— А что может предложить пороховое оружие? Зачарования для него пока мало. Только недавно, циклов сорок назад, начали развивать для них зачарования.

— Можно, конечно, сделать пороховые артефакты, но и здесь та же проблема. Слишком дорого и мало развито направление. Зачем делать пороховой артефакт, если за те же усилия можно сделать десять арбалетов? С той же дальностью, точностью и силой? Так ещё болты будут сами цель находить.

Сарин нахмурилась не от недовольства, а от того, что в голове у неё щёлкали какие-то шестерёнки.

— То есть сделка будет не в мою пользу?

— Только если ты переедешь от Матери, сможешь добывать все компоненты, а потом сбывать порох. Например, Серафине. У этой красной как раз появляются пороховые войска. Так что сможешь выгодно обменять порох на сыр, масло и мясо.

— Хм, — только и произнесла Сарин.

— Вот примерно это и рассказывай Уле, — добавил ей подсказку. — Понижай ценность информации, если она спорная. Даже мне пока недоступны все компоненты пороха. Но само по себе знание ценное, только уточняй у неё каждый, абсолютно каждый этап создания и все условия. А то она может сказать: «Смешай это, и всё получится». А ты потом без хвоста останешься.

Сарин фыркнула, но было видно, что совет приняла. Пусть играются. Обеим будет полезно.

— Ладно, я, кажется, поняла, — сказала она и тут же задала новый вопрос: — Раз сегодня ты такой болтливый, скажешь, зачем ты своих орков гоняешь молиться и просить просьбы у пантеона?

— Ты о фигурках драконьих богов в моей палатке?

Сестра кивнула.

— Я хочу сделать интересную систему иерархии у орков. На каждой статуэтке есть символ, который срабатывает, если бог обращает туда своё внимание, и в таком случае…

Но резкий холод в левой лапе прервал меня.

Опустив взгляд, замечаю: на чешуе лежит небольшой кристалл, похожий на кварц, только чёрный, матовый, источающий слабое, но узнаваемое ощущение пустоты. Тень. Призывное существо Улы успело коснуться меня и положить кристалл.

Опять она меня дразнит. Одно лишь прикосновение такой тени вытягивает жизнь, медленно, капля за каплей, а она ещё и внимание так привлекает. Хвост ей оторвать за это надо. При случае.

Я взял кристалл и прижал к голове. Закрыл глаза и сосредоточился.

Постепенно вместо темноты закрытых век начала проступать серая картинка. Сначала нечётко, только размытые контуры, пятна света и тени. Но чем больше вглядывался, тем яснее проступало изображение.

Под небольшим холмом, у речушки, стояло множество палаток. Орки. Не семьи, а лагерь. Большой масштаб. Очень много. Может, больше тысячи орков.

Я разглядел ездовых вепрей в специальных загонах, тотемы шаманов, дымящиеся жаровни. И тотем бога: высокий, вытесанный из цельного ствола.

И самое тревожное: мы были в том месте недавно.

Я открыл глаза и фыркнул, привлекая внимание сестры. От моего дыхания в воздух поднялось облачко красноватого пара.

— Ты же грустила, что налёт заканчивается, да, Сарин?

Она насторожилась. Мой тон ей был знаком.

— Ну, теперь будет весело! За нами начал охоту боевой клан.

**Бронзовый дракон Аркуриан, в облике орка Тазгол**

Холодный воздух покалывал лёгкие при каждом вдохе, мелко, настойчиво. Я бежал уже долго, и тело, отзывалось на каждый шаг. Мышцы гудели, сердце молотило где-то у самого горла, а по спине под кожаной курткой тёк пот, липкий, непривычный.

Но в этом и была суть. Каждая младшая раса уникальна, и к каждой нужно привыкать. Орки выносливее людей, их лёгкие глубже вбирают воздух, их ноги твёрже стоят на земле. Но даже орку требуется время, чтобы освоиться в собственном теле, а уж тому, кто стал орком.

Впереди, на фоне серого неба, уже показались первые палатки кланового лагеря: тёмные конусы из шкур, дымящие в морозный воздух. А от них, разбрызгивая снег, навстречу мне уже бежала фигура.

Тхагг.

Я узнал его по развороту плеч, широких, чуть сутулых, какие бывают у бывших копейщиков. Он бежал быстро; его шаг был шагом воина, а не вестника беды. И всё же что-то в его движениях заставило меня ускориться.

— Тхагг! — крикнул ему навстречу. — Мой Малвун, я нашёл следы налёта! Мне нужно к вождю!

Он помахал рукой, не останавливаясь, не сбавляя шага.

— Тазгол! Малвун! — ответил, лишь когда между нами осталось несколько шагов. Его глаза горели. — Бежим к вождю! Мы нашли больше чем следы!

И не добегая до меня, развернулся и побежал обратно, через плечо бросив:

— Живее!

Мне оставалось лишь рвануть следом.

Мы влетели в лагерь. Внешние палатки мелькали по сторонам, и я видел лица: орчихи, что выглядывали из-за кожаных пологов, дети, что замирали с пучками хвороста в руках, старики, что поднимали головы от работы и провожали нас взглядами. В воздухе пахло дымом, мокрой шерстью, потом и железом. Где-то справа хрюкали ездовые вепри; их загоны были полны, и звери чуяли напряжение.

Мы пробежали мимо тотемов, грубо вытесанных столбов с ликами духов и богов, увенчанных черепами и перьями. Один из шаманов как раз подсыпал в жаровню перед тотемом Груумша травы, и дым стал гуще, а запах был горьким, как полынь. Ритуал уже начат.

Я не сбавлял бег, пока не достиг палатки вождя, самой большой, с вышитым на шкурах знаком клана Яростного Ветра: три изогнутые линии, расходящиеся из единого центра, словно ураган, увиденный сверху.

Не дожидаясь разрешения, вслед за Тхаггом шагнул внутрь.

Тепло ударило в лицо. Жаровня в центре палатки горела ровным, почти бездымным огнём, и в его свете я увидел вождя.

Крагг Одноглазый сидел на груде шкур, скрестив ноги, и его единственный глаз, жёлтый, как у старого волка, смотрел прямо на меня. Вокруг него полукругом сидели шаманы и друиды: кто-то с бубном, кто-то с пучком трав, кто-то с чашей, в которой ещё побулькивало тёмное варево. Их лица были спокойны, но в воздухе висело напряжение, такое, какое бывает перед грозой.

— Тазгол! — произнёс вождь, и его голос был камнем брошенным в воду. — Пей и садись рядом.

Жена вождя, Зурка, уже протягивала мне миску: тёплое свиное молоко, густое, пахнущее мускусом.

Я взял миску, выпил одним долгим глотком. Молоко обволокло горло и провалилось в желудок. Затем сел рядом с Краггом.

— Я видел следы налёта, — сразу начал доклад.

— Знаю, — перебил он. — Духи нашептали шаманам. Шарак и Хакк стали птицами и ринулись ввысь.

Он помолчал, и его единственный глаз на мгновение прикрылся.

— Осквернителей матери земли много. Я буду созывать ближайшие семьи помочь.

Тяжёлая рука легла мне на плечо, тёплая, мозолистая, та самая рука, что держала топор в битве при Трёх Холмах и не дрогнула.

— Малвун клана Яростного Ветра, твой лук поможет своей семье?

В палатке стало тихо и шаманы перестали перешёптываться.

— Я помогу своей семье, — ответил сразу.

И тогда вождь улыбнулся. Морщины вокруг его глаза разошлись лучами, и в этой улыбке было больше тепла, чем во всех кострах лагеря вместе взятых. Шаманы закивали. Друиды заулыбались. Даже молчаливая Зурка, стоявшая в углу палатки, чуть склонила голову.

— Ты настоящий Малвун! — утвердительно сказал вождь, и его рука сжала моё плечо крепче. — Клан гордится тобой.

Глава 33: Летуны

**Аркуриан, облик орка Тазгол**

КРРРАГХ! Предатель!

Вопль прозвенел над стоянкой. Я сразу же вскочил с лежанки. Тело сработало само: правая рука метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, левая нога ушла назад, разворачивая корпус боком к противнику. Классическая защитная позиция: уменьшенная площадь поражения, вес на задней ноге, готовность к рывку.

Лишь потом пришло пробуждение.

Осознание накатило следом, как и понимание, что кричали снаружи. В палатке было темно и тихо. Никто не ломился внутрь. Дыхание частое, поверхностное, постепенно выравнивалось. Кинжал всё ещё оставался в руке. Пришлось опустить его и размять пальцы, всё ещё сжимавшие рукоять с излишней силой. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один.

Вялый после сна, но уже собранный, я откинул полог и вышел наружу, следуя на шум гомона и лязг железа. Ночной воздух обжёг лицо, проясняя остатки дрёмы. Через несколько палаток, у главного костра, уже собралась толпа.

Пришлось проталкиваться сквозь плотное кольцо спин и плеч, чтобы замереть на внутреннем краю круга.

Нарг и Урук. Двое орков, освещённых пламенем костра. Боевой круг был очерчен сам собой: просто расстояние, которое никто не решался пересечь.

Нарг атаковал. Его копьё ушло вперёд глубоким выпадом, целясь в грудь Урука. Тот принял удар грамотно: не стал гасить его намертво, а увёл в сторону, позволяя наконечнику соскользнуть по краю щита. Сам при этом остался в полуприседе, боком к противнику, выставив щит вперёд.

— С самого начала! — проревел Нарг и сделал ещё один выпад.

Урук снова увёл копьё щитком, экономно, без лишних движений. Опытный боец. Не тратит силы на блок, когда можно просто изменить угол атаки противника.

— Нав... — попытался что-то сказать Урук, но Нарг не слушал.

Он опёрся рукой о землю и сделал подсечку. Урук сразу отпрыгнул. Нарг, не теряя инерции, прямо из приседа описал копьём широкий полукруг, пытаясь задеть соперника наотмашь, и плавно поднялся в атакующую стойку.

Сразу было видно: они дерутся с разными целями. Нарг вкладывал в каждый удар всю злость: широкие замахи, глубокие выпады, ни намёка на экономию сил. Он хотел убить, и его намерение читалось в каждом движении. Урук же, напротив, не атаковал вовсе. Только защищался. Отводил удары, уходил, уклонялся.

— Я слышал вас! Тебя и Зогга! — прокричал Нарг, обводя взглядом толпу. Его глаза горели яростью пополам с одержимостью. — Они подсыпали сушёную белену в котлы! Они почти начали жечь белену вместе с другими благими травами!

Свободной рукой он указал на Зогга, стоящего в толпе. Сам Зогг не отрицал. И не подтверждал. Просто смотрел.

— Ты слаб духом, Нарг! — ответил на обвинение Урук. — Драконье поветрие одурманило тебя!

Пальцы сами потянулись к лицу. Протёр сонные глаза, провёл ладонью по лбу, стирая остатки дрёмы, и тяжело вздохнул.

Зло снова нашло путь в чьё-то сердце посреди ночи. Это утомляло, даже не столько тело, сколько сам разум, саму способность надеяться. Каждый раз одно и то же: недоверие, подозрения, проклятия, проникновение в сны и отравляющие разум. И орки, вместо того чтобы держаться вместе, опять режут друг друга.

— Зогг не отринул мысли предателей! — продолжал Нарг. — Он совратил тебя, приковал твою свободу к земле, к городищам! Твой дух стал подстилкой для драконов, как и его дух!

Он перевёл дыхание и выкрикнул вызов:

— Пусть кровь покажет истину! Я, Нарг, сын Крагга, вызываю на смертный бой предателя Уруга, сына Могнара!

Толпа отступила, уступая место для боя. Смертные поединки случались в клане нередко: усталость, подозрения и проклятия делали своё дело.

Резкий треск разрядов заставил обернуться. Грум стоял у края костра, и между его пальцев уже плясали искры.

И сразу же вспышка ослепила меня. Звук, похожий на удар молнии, ударил по ушам, и на мгновение мир превратился в белое пятно. Когда зрение вернулось, Нарг уже бился в конвульсиях на земле, а между пальцев шамана Грума ещё гасли искры.

— Свяжите его, — приказал Грум уставшим голосом. — Принесите ко мне в шатёр. Совет шаманов решит его судьбу.

Он не стал дожидаться выполнения команды. Развернулся и сутулясь пошёл обратно в сторону своей палатки. Пришлось проводить его взглядом и двинуться следом. Всё равно скоро выходить на охоту за маяками, а так хоть получится проснуться окончательно.

Шагая за Грумом, огибая палатки, и в очередной раз оглядывался по сторонам, убеждаясь в том, что уже было замечено раньше: без тепла и заботы орчих, без визга малышей, гоняющих друг друга между шатрами, лагерь стал угрюмее. Взрослые воины умеют сражаться, но не умеют создавать уют. Без женщин и детей лагерь превращается в казарму.

Ученик Грума, стоявший у входа, заметил нас и поспешил отодвинуть шкуру, пропуская учителя. Удалось проскользнуть следом, пока полог не опустился.

Внутри было тепло и густо пахло травами. Взгляд сразу заприметил местечко рядом со старой, но ещё крепкой шаманкой с седыми косами и вечно недовольным выражением лица. Это была Мурга. Туда и пристроился, на шкуру.

— И нашего малвуна почём зря будят! — запричитала она, провожая взглядом Грума.

Тот молча добрался до своей лежанки, тяжело опустился на неё и прикрылся шкурой, всем видом показывая, что сейчас его лучше не беспокоить. Это было понятно: ночные разбирательства выматывают хуже марша.

Мурга положила руку на моё плечо и принялась цокать языком и качать головой. Но её внимание быстро переключилось: полог шатра откинулся, впуская двоих орков, которые волокли связанного Нарга. Они молча опустили его рядом с ней, у костра, и так же молча вышли. Мурга отпустила плечо, приложила ладонь уже к груди связанного и зацокала громче, настойчивее.

— Скверные корни в душе Нарга, — произнесла она наконец. — Его уже только глубокий сон успокоит. Моё очищение не справится с этой липкой заразой.

Она поднялась и начала собирать сушёные травы, закреплённые свиными жилами на потолке шатра. Двигалась уверенно, без суеты, видно было, что проделывала это сотни раз.

— Вот я всё гадаю... — она покачала головой, всё ещё глядя на связанного Нарга, потом перевела взгляд на меня. — Почему у тебя такой сильный дух, Тазгол? Я чувствовала, как они пытаются проникнуть. Но твоя воля — как скала. Ни один корень не закрепился. Даже вождь уже не может так противиться. Наверное, сама мать Лютик родила тебя с сильным духом?

Она принялась перетирать травы в ступке, смешивая их с настойкой. Главный компонент — сон-трава, что погрузит Нарга в кому.

— Тазгол был бы рад быть полубогом, но, увы, я родился обычным орком. Таким же серым, как каждый, а это значит, что каждый может развить в себе такой же дух. Груумш нас сотворил из одной глины.

Мурга склонилась над Наргом. Её пальцы пробежали по воздуху, сплетая короткое заклинание, и челюсть связанного послушно разжалась. Она влила готовую смесь ему в рот, провела ладонью над горлом, вынуждая сделать глотательное движение, и только после этого повернулась ко мне.

— Всё смотрю на тебя и убеждаюсь, что глина была с разных мест, хоть и такой же серой, — сказала она, снова присаживаясь рядом, и наконец перестала цокать.

Такие намёки, пусть и добродушные, становились опасны. Лучше перестраховаться.

— Мне скоро выходить на охоту за маяками, — пытаюсь сменить тему. — Что было, пока я спал?

Мурга помрачнела. Она повернула голову в сторону дальней лежанки и замерла так на мгновение, прежде чем заговорить.

— Горгал и Молок что-то нашли. Но что-то откинуло Горгала, и тени забрали маяк.

Она указала длинным ногтем на лежанку. Там, под грубой шкурой, угадывались очертания тела.

— Горгал истёк кровью. Мои настойки и дух жизни не помогли ему. Корни мешали. Но утром огонь освободит его дух от пут, и он вернётся к Груумшу.

Пальцы сами потянулись к переносице. Пришлось зажмуриться на мгновение. А когда веки снова разомкнулись, взгляд упёрся в неподвижного тело Горгала. Вот он — ещё один. Ещё одна душа, отравленная этой дрянью. Один проклинает. Другой призывает тени. Третий проникает в сны и нашёптывает такой бред, что орки умудряются в него верить, и верить истово, до дрожи из за скверны в душах. И вся эта мелюзга, весь этот сброд из колдунов и шаманов, что идёт за драконами, даже не понимает, с кем имеет дело. Для них орки просто дичь. Просто ресурс.

— Будем надеяться, вождю удастся привлечь жрецов. Пусть попробуют очистить орочий дух от этой заразы, — сказал без особой веры в собственные слова.

Мурга кивнула. В её глазах читалось то же, что и у меня внутри: надежды слишком мало, тоже времени.

**Совет клана**

Полог в палатку вождя ещё колыхался за спиной последнего из собравшихся, а тишина уже стояла такая, какой бывает только перед бурей. Внутри собрались: вожди, шаманы, старшие охотники и я. Все, кто принимал решения.

Крагг сидел у самого костра, и пламя рисовало на его лице глубокие тени, делая шрамы рельефнее, а единственный глаз — темнее. Он долго молчал, перебирая пальцами край шкуры, на которой сидел. Потом поднял голову и высказал то, что вертелось на языке у каждого:

— Трусы и слабачьё эти чешуйчатые крысы!

Полено в костре треснуло, выбросив сноп искр в подтверждение слов.

— Всё так, вождь, — поддержал Грум. — Они не только заставляют гнить траву под снегом, так ещё и закапывают отравленные корнеплоды. Мы потеряли десяток вепрей, прежде чем поняли, в чём дело. Так мы далеко не уйдём.

Грум умолк, но по тому, как шаман теребил свои пальцы, было видно: это не всё. Что-то ещё грызло его изнутри.

— Нужно решать, вождь, — пришлось мне взять слово. — У нас два пути. Либо мы отходим в сторону ради травы и рискуем не догнать налётчиков. Либо режем всех не ездовых и не боевых вепрей. Тогда крупы для скота хватит на неделю.

— Тазгол, — Мурга подалась вперёд, и её голос прозвучал с лёгкой укоризной. — Мы ведь можем просто отправить часть скота назад, к стоянке детей и женщин. Зачем резать всех подряд?

Этого вопроса следовало ожидать. Мурга всегда думала о тех, кто не мог постоять за себя сам. Это делало её хорошей шаманкой, но иногда мешало видеть картину целиком.

— Мурга, я не уверен, что они просто так бегут. Драконы гордецы. Они должны были принять бой. Но вместо этого бегут к своим лесам, не принимая сражения. В их орде четыре зелёных дракона. Четыре! Если они отступят без боя, то станут посмешищем для других драконов. А значит — добычей. Поэтому они что-то замышляют.

Взглядом обвёл собравшихся. Лица были хмурыми, но никто не перебивал.

— Если мы отправим скот обратно, то ослабим себя дважды. Во-первых, потеряем мясо, которое может понадобиться здесь. Во-вторых, отправим часть воинов в сопровождение, а каждый клинок сейчас на счету.

Крагг кивнул, но ничего не сказал. Он всё ещё ждал.

Ситуация вырисовывалась всё более неприятная. Два молодых дракона: Мир'калиса и Вен'зикаар. Почти молодая Гораан'лаара. Ещё юный, тот, кого орки прозвали Шрамом. И откуда-то взявшийся дракон подземья, о котором раньше не было ни слуху ни духу. Пять. Пятерых драконов оркам не пробить обычным железом, даже если это юнцы. Придётся использовать ритуалы усиления, выкладываться до дна, тратить резервы шаманов.

Под уже начинающийся спор о дальнейших действиях, полог палатки откинулся, и вошёл Зогг. Жрец Шаргааса двигался бесшумно, несмотря на грузное телосложение, и пока остальные оборачивались к нему, он уже зачерпнул миску молока из общего кувшина, выпил одним долгим глотком и сел рядом с Краггом. Всё это — под наступившую тишину. Зогг умел входить.

— Интересные у меня вести, воины Груумша, — начал он.

— Говори, — кивнул Крагг.

— Летунам хоть и удаётся сбрасывать урны с элементалями, но толку всё меньше. Они заранее готовы к нам. Мы пытались поджечь их лагерь, они уже ждали. Мы пытались сбросить мелочь с высоты, они выставили посты. С каждым разом всё тяжелее.

Зогг помолчал, давая остальным переварить услышанное.

— Но это ещё не всё.

Он поднял ладонь, предупреждая вопросы.

— Похоже, у них есть ещё один дракон в стае. Мои летуны заметили следы изгнания наших духов. Не развоплощения, а именно изгнания. Из их шаманов только матриарх гноллов способна на такое, но её отвлекали: наши парни увели её на другой конец лагеря. Мы думаем, что за тенями, которые кошмарят нас по ночам, стоит именно этот новый дракон.

Крагг вздохнул — тяжело, всем телом.

— Нужно ещё хотя бы один клан позвать, — произнёс он и потёр переносицу. — Шесть драконов это уже много. Будь Большой Топор не на другой части степей, мы бы быстро расправились со стаей.

Зогг снова привлёк внимание.

— Это ещё не всё.

На этот раз в его голосе появилось что-то новое: не тревога, но мрачное удовлетворение разведчика, который нашёл ключ к загадке.

— Летуны нашли причину их отхода. Это конвой: телеги, забитые металлом под охраной гоблинов и хобгоблинов. Идущие навстречу стае.

— Может, это вольные гоблины? — спросила Мурга озадаченно. — Не может же быть, чтобы в стае были кобольды, дрейки, гноллы, гиены, гиенодоны, да ещё и гоблины?

— У них бронзовое снаряжение, — сказал Зогг.

Эти слова закрыли все дальнейшие вопросы. Бронза. Для орков, использующих железо, этот металл давно стал безошибочным индикатором. Раз бронза, значит цветные. Раз цветные оснащают своих слуг, значит это не просто стая. Это организованная сила с тылом и ресурсами.

А вот такое разнообразие сил зла укладывалось в картину, хоть и тревожную. Но дрейки… Именно дикие дрейки выбивались из этого сброда. В отличие от своих разумных собратьев, эти примитивны и неразумны. И они здесь не обитают. Вообще на всём континенте. Их присутствие означало только одно: в дело вовлечены силы, действующие за пределами Речных Земель.

— Это всё, Зогг? — спросил Крагг.

Жрец кивнул.

Вождь расправил плечи, не вставая, но даже так казался выше.

— Тогда слушайте моё решение. Мы зарежем не боевой скот. У нас не будет времени на охоту. Я проведу Марш Ильневала, быстрый, без обозов, на износ. И мы догоним их до того, как они объединятся с конвоем.

Услышанное не оставляло времени на раздумья. Конвой идёт навстречу стае, и если они объединятся, нам будет сложно. Но в памяти у меня начинает всплывать картина прошлого: ночное небо над Южным Пиком, тени на фоне луны, свист ветра в ушах. Тогда сработало. Может, сработает и сейчас.

— Зогг, сколько летучих мышей у твоего клана? — спросил вождя клана Ночи.

— Десятка два осталось. Может, к утру ещё потеряю.

— Можешь сделать одного ведущего летуна, который покажет путь? А остальных займут наши шаманы, друиды и громилы. Возможно ли высадить нас рядом с конвоем гоблинов?

Зогг прищурился.

— Перехват? Хм, возможно. Только не более одного здоровяка на летуна. А остальных можно и по двое.

Отлично. Что-то похожее было в битве за Южный Пик. Только вместо гигантских летучих мышей были грифоны, но логика та же.

Вождь поднялся. Пламя костра на мгновение окрасило его лицо в багровый, и в этом свете он казался выкованным из меди.

— Решено! Мы защитим наши земли! Не дадим слизнякам грабить, убивать и набираться сил для очередного налёта! Мы не отступим!

Он обвёл собравшихся взглядом, каждого по очереди, и в этом взгляде была та самая тяжесть, что заставляет воинов подниматься и идти в бой даже тогда, когда надежды почти не осталось.

**Ничейные земли**

Холодный ветер уже полночи выбивал тепло из тела. Степи проносились внизу, размытые скоростью и темнотой, совсем как в истинной форме, когда тело было иным и небо подчинялось каждому движению. Но сейчас приходилось полагаться на другое. Летучая мышь летела куда тише: крылья рассекали воздух без свиста, без гула, и в этом заключалась единственная надежда.

Весь отряд летел на свет, а сами факелы гоблинов нашлись слишком легко.

Стоило вглядеться в россыпь огней внизу, как по спине пробежал холодок, и причиной тому был не ветер. Факелов была куча. Не десяток, не два. С высоты уже различались три круга наземных светильников: где-то алхимические, с неестественно зелёным оттенком пламени, где-то на кристаллах, горящих ровным, немерцающим светом. В докладах такого не значилось.

Попытка найти взглядом товарищей ни к чему не привела: ночь висела над степью плотная, как шерстяное одеяло. Слишком темно.

— Э́т-ит, ну́р-рэн та:н. [Мой глаз, ночным стань.]

Слова сорвались с губ едва слышным шёпотом, и мир перед глазами обрёл краски. Тьма отступила, сменившись серебром. Теперь стали видны летуны: силуэты, разбросанные по небу на разной высоте. Орки на их спинах, кажется, совсем не переживали: сидели спокойно и ждали сигнала.

Пришлось взять за плечо дрессировщика, привлекая внимание.

— Дай сигнал. Это ловушка, — голос пришлось сдерживать.

Тот понял. Мышь издала четыре тонких цока, условный сигнал. Остальные летуны его приняли, но вместо того чтобы последовать приказу, лишь начали снижаться дальше от лагеря, за пределы светового круга. Импровизируют. Не по плану идём. Ладно, пусть справляются. Задача у меня другая.

Два хлопка по плечу. Дрессировщик повёл мышь вниз, достаточно низко, чтобы свет не раскрыл нас. Теперь оставалось только ждать, когда наземные силы начнут.

А мне лишь наблюдать за врагом.

Под нами гоблинойды копошились внизу, как муравьи в разворошённом муравейнике. В кожаном все, но на груди у каждого пластина. Может, деревянный лист. Может, бронза. Скорее второе: бронзовая пластинка, вшитая в нагрудник.

Хобгоблины выглядели внушительнее. У них была отлитая кираса, нагрудник и спинная пластина, подогнанные по фигуре, и шлем с ремешком.

Прищуренный взгляд оценил работу: отлить кирасу, достаточно тонкую, чтобы не мешал вес, — это уже не кузнечное дело. Здесь нужна тауматургия. И если цветные поставили на поток магическое литьё для своих прислужников, это требовало внимания. Серьёзного. Надо будет рассказать своим.

Взгляд выхватил телеги. Там было всё: бочки с горючкой, какие-то изделия из металла, даже разборная баллиста; её станина лежала на отдельной повозке, укутанная в промасленную ткань. От такого снаряжения любой гарнизон позавидовал бы.

Снизу уже начали выходить гоблины. Сотня? Больше. Десяток хобгоблинов в кирасах. В главной палатке мелькнул военачальник: полностью в латах, даже руны есть.

Это ловушка. Нас ждали.

Ещё один хлопок по плечу — сигнал к отходу. Мышь зацокала. Я ожидал, что остальные летуны начнут набирать высоту, но они не взлетели. Их силуэты, едва различимые в ночном зрении, были в небольшой подлеске. Скорее всего, уже накладывают чары ускорения элементалем ветра. Готовятся к наземной атаке.

Подлетев ближе к лесу, почти к самой кромке, снова дали сигнал отступать.

Но орки решили иначе.

С диким рёвом — «За Груумша! За Груумша!» — громилы попёрли вперёд. Их топоры уже горели в свете вражеских факелов, и земля дрожала под их шагом. За ними пошли шаманы: духи ветра и огня срывались с их ладоней, круша первые ряды гоблинов. Друиды обращались на бегу: один стал совомедведем и с ходу смял двоих гоблинов, другой — тигром, полоснул когтями по чьему-то горлу и исчез в темноте.

Идиоты. Какие же идиоты. И мы вместе с ними.

Пришлось продолжать. Мышь полетела на снижение к телегам.

Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти. Лук сам лёг в ладонь, как старый друг, которого не нужно просить дважды. Проверенный артефакт, прошедший со мной не один бой. Дерево, потемневшее от времени и пота, хранило тепло моих рук. Тетива, сплетённая из сухожилий болотного змея, едва слышно загудела, стоило лишь провести по ней пальцем. Этот лук ещё ни разу не подводил, и сегодняшняя ночь не станет исключением. Стрела легла на тетиву. Наконечник направлен к горшкам с горючкой у дальней телеги.

— Йо́т-кэл, ве́ти! [Огненная стрела, лети!]

Огонь лизнул наконечник, липкий, вязкий, не желающий гаснуть даже на ветру. Тетива ушла назад, до упора, и с дополнительной вспышкой послала снаряд в цель. Следующая стрела уже натягивалась, когда огненный снаряд врезался в невидимую преграду и рассыпался снопом искр.

Барьер.

Ну что ж, «как неожиданно».

Мышь развернули, мы готовились прикрывать отступление, но орки уже давно увязли в схватке. Крики, лязг, рёв друидов — всё смешалось в единый гул. Тетива ушла, и стрела со вспышкой пронзила шею хобгоблину, замахнувшемуся на шамана. Тот рухнул лицом в грязь.

Им требовалось пространство. Небольшой взрыв расчистит путь.

Руки сами натянули стрелу, а уста зашептали заклятие:

Йо́т-ит, го́л-ит, за́р-ит, а:зу́ри! [Мой огонь, мой камень, моя молния, проснитесь!]

Кел-ит, та:н го́л-йот-зар! [Стрела моя, стань камнем-огнём-молнией!]

Ве́ти, кел, ве́ти, гхет то́р-ак ксар! [Лети, стрела, лети и рази его плоть!]

А́к-ки, го́л-зар, а́к-ки! [Испепели, камне-молния, испепели!]

Лук задрожал в руках. Наконечник раскалился добела, и тетива загудела, как натянутая струна. Мурашки покрыли тело — не от холода, не от страха. Резкий разворот, и выстрел ушёл назад, за спину мыши.

Бахх!!

Ударная волна швырнула мышь в сторону, и мир закрутился: небо, земля, небо, земля. Но дрессировщик клана Ночи справился — выровнял зверя, удержал в воздухе. А когда зрение прояснилось, из облака дыма вылетел дракон. Сбитый с толку, но целый.

«Шрам». Имя, которое дала ему орочья разведка, всплыло в памяти мгновенно. Молодой дракон, сообщали они. Опасный, но предсказуемый. Обычный юнец, возомнивший себя неуязвимым. С такими уже приходилось встречаться.

Вот только разведка ошиблась.

Это была не дракон. Это была юная драконесса. По всему телу, россыпь схем на цветном диалекте, и каждая пульсировала, отзываясь на ману хозяйки. Невидимость. Устойчивость. Регенерация. Прилив сил. Сопротивление проклятиям. И... взрывам? Вот же ж.

Она специально подготовилась, и её улыбка, едва заметная, на грани насмешки, говорила о том, что моё удивление не осталось незамеченным.

Драконесса встряхнула головой, отбрасывая остатки дыма. Теперь это был не сбитый с толку противник. Это был хищник, который только что показал, кто здесь на самом деле ведёт охоту.

И, судя по её улыбке, охота ей нравилась.

Все лишние мысли отпали. Пальцы натянули пустую тетиву. Если повезёт сейчас, мир вздохнёт легче, освободившись от порождения Тиамат.

Ксар, кса:р-ит, го́лрэн са́:рак! [Руби, мой клинок, каменную чешую его!]

Йот, а:з-ит, вет та:р! [Гори, мой клык, не ведай пощады!]

Ве́ти, ве́ти, а:р-кха ве́ти! [Лети, лети, высоко лети!]

Гхет ксар ха́рнак драк! [И порази сердце дракона!]

Лук дрожал, и на пустой тетиве начали проступать очертания стрелы, призрачной, сотканной из магии.

Йо́ти, са́нг-ак, йо́ти! [Гори, кровь его, гори!]

Кса́р-ит фа́:ри и́:р-ак са́нг-ак! [Мой клинок, найди жилу крови его!]

Зар, ксар гхол! [Молния, руби и круши!]

Па́:ри драк, а:р-кха а:р-са́х! [Пади, дракон, с высоты в низину!]

Она уже что-то поняла. Её тело в воздухе перестало быть просто целью и превратилось в сжатую пружину. Крылья изменили ритм: вместо плавных взмахов, короткие, резкие толчки, гасящие инерцию и готовые в любой момент бросить её в сторону. Гребень на загривке встал дыбом, а хвост нервно хлестнул по воздуху, словно пробуя пространство на вкус. Она не просто ждала. Она читала мой выстрел, и в её позе, в этом хищном изгибе шеи, сквозила невероятная, почти оскорбительная уверенность. Драконесса улыбнулась, будто приглашая сделать этот выстрел и посмотреть, что из этого выйдет.

А:з-ксар-ут, та:н а:з! [Твой наконечник, стань клыком!]

Си:л-ут, та:н ир-и:р! [Твоя тетива, стань змеиной жилой!]

Ве́ти-ут, та:н ну́р-тар! [Твой полёт, стань последним вздохом тьмы!]

Я ощутил напряжение всем телом. Резко оборвал напев. Моя рука дёрнулась в сторону.

— Го́л-корт, а:ри! [Скала-защита, явись!]

Ничего толком разглядеть не удалось. Снова удар, снова небо и земля поменялись местами, а когда дрессировщик выровнял мышь, к юной драконессе уже присоединилась Мир'калиса. Две тени в небе, два хищника, и обе смотрели прямо на меня.

Взглянув вниз, увидел ожидаемую картину Здоровяки уже убиты: тела грудой лежали у опрокинутой телеги. Некоторые шаманы спешили к лесу, но оттуда выпрыгнула черная драконесса, с друидом в пасти. Тряхнула головой, отшвырнула тело и исчезла в тенях.

Ладно. Поражение — это нормально. Не первое, не последнее.

Рука схватила орка клана Ночи за плечо.

— Улетаем! Используй стимулятор! — кричу ему прямо в затылок.

Он цокнул, заворчал что-то, но полез в сумку. Достал бурдюк и прямо в полёте начал поить мышь. Та засопела, задергала ушами.

Пустая тетива натянулась вновь.

— Па́:к-ир-ак, ма́:р-рэн та:н! [Его крылья, земляными станьте!]

Луч света сорвался с лука и мгновенно достиг Мир'калисы. Повреждений нет, но мах крыльев замедлился. Хорошо. Ещё.

— Ма́:р-рот, па́:к-ак гхо́л-ли! [Глас земли, сломай его полёт!]

И снова.

— Па́:к-ир-ак, ма́:р-рэн та:н! [Его крылья, земляными станьте!]

Этим и предстояло заниматься весь полёт: бить по крыльям, замедлять, не давать приблизиться. Дрессировщик уводил нас обратно, к спасительной темноте, время от времени нашёптывая мышке «прощай».

Тетива натянулась снова, но преследовать нас не спешили. То ли боялись засады, то ли не хотели отдаляться от лагеря. Зато в стороне, над самым лесом, мелькнули два тёмных силуэта. Гигантские мыши уносили своих седоков прочь от бойни. Значит, не все остались на земле. Кому-то всё же удалось вырваться.

Пусть. Сегодня битва проиграна, но бой ещё не кончен.

**Совет клана**

Крагг обвёл взглядом поредевший совет и тяжело вздохнул. Клан Ночи ушёл. Зогг отказался продолжать путь: его летуны были измотаны, а сам он потерял семерых разведчиков за одну ночь. Слишком много для жреца Шаргааса, чтобы продолжать бой.

— Я понял, — произнёс вождь негромко, и слово это прозвучало тяжелее любого приказа.

Он помолчал, глядя в угли костра, и в этом молчании каждый слышал одно и то же: мы остались одни.

— Кремень успеет присоединиться к нам, — продолжил Крагг, — с громовыми копьями, мы сможем держать расстояние, а дальше примем бой.

Голос его звучал устало, но не сломленно. Так говорит воин, который знает цену поражения, но ещё не готов её заплатить.

— Грум.

Шаман поднял голову.

— Я, вождь Яростного Ветра, разрешаю провести усиленный ритуал битвы.

Все знали, что это значит. Усиленный ритуал не просто благословение перед боем. Он выжигал слабость, притуплял боль, наполнял мышцы силой, которой не должно быть в смертном теле. И забирал своё. Всегда забирал. Кто-то из воинов не проснётся после такого ритуала. Кто-то поседеет за одну ночь. А кто-то уже никогда не сможет держать оружие.

Но выбора не было. И Грум это понимал. Он ничего не ответил. Просто кивнул, коротко, скупо, как и положено тому, кто проведёт этот ритуал.

Крагг поднялся и на мгновение он показался выше, чем был: пламя костра выхватило его силуэт, отбросив на стену палатки огромную тень. Потом тень исчезла, и остался просто орк. Усталый, израненный, но не сломленный.

Он шагнул к выходу и задержался у полога. Повернулся ко мне.

— Тазгол, Малвун клана Яростного Ветра. — Единственный глаз встретился с моим взглядом. — Я собираюсь отправиться к Груумшу. Разделишь со мной сладость битвы?

Посмотрел на него и позволил себе улыбнуться. Слегка, краешком губ.

— Разделю.

Крагг улыбнулся в ответ, и улыбка его была шире, ярче, чем когда-либо прежде. Так улыбаются перед битвой, которая будет стоить того, чтобы о ней пели песни.

Он откинул полог и вышел в ночь. Взгляд проводил его, и в груди шевельнулось что-то давно забытое. Не страх. Не сожаление. Скорее гордость.

Где-то там, в темноте, враг готовился к последнему броску. Шесть драконов. Армия прислужников. Магия, против которой не было почти ничего, кроме веры и ярости.

Но здесь, в этой палатке, только что прозвучали слова, которые не требовали перевода ни на один язык. Слова, ради которых воины всех рас поднимаются и идут в бой.

Я разделю с тобой сладость битвы.

Глава 34: Переговоры и Бог

**Аркуриан, облик орка Тазгол**

За спиной опустился полог палатки Грума, отрезав тепло жаровни и запах сушёных трав. Снаружи ждал холод: не тот, что кусает щёки, а тот, что забирается под рёбра и лежит там весь остаток ночи.

Мурга вышла следом и встала рядом, молча, но так, что между нами осталось ровно полшага.

Первые несколько шагов она молчала. Молчание у Мурги было особым: не пустым, а наполненным.

— Уже завтра, — заговорила она наконец. Голос низкий, с хрипотцой после совета. — Завтра мы сможем защитить наши земли. Всем нам требуется отдых. А тебе особенно.

— Задача у меня не из лёгких. — Мои слова дались с заминкой. — Но именно Малвун сможет её осуществить. А вот отдых именно тебе не помешает.

Она цокнула языком: коротко, сухо. Этот звук помнился сотни раз: у Мурги был один цок для раненых, другой для глупцов и третий, для тех, кто слишком много о ней беспокоится. Сейчас был третий.

Мы шли возле центра лагеря, посматривая за чужой работой. Вьючные вепри, понурые и усталые, сгружали у костров большие валуны, серые, в прожилках кварца. Орки-шаманы тут же брались за работу. Костяные зубила с глухим стуком вгрызались в породу, выбивая узор. Неглубокий. Точный. Каждый желобок шёл по линии, заранее размеченной углём.

До сих пор удивительно: оркам сподручнее создать маленький инструмент-артефакт, который не сломается о камень, чем обменять шкуры на стальные резцы у городищ. С костяным артефактом работа идёт медленнее, но само зубило держит дольше своего стального аналога. А главное, оно уже здесь. Не нужно ждать каравана. Не нужно торговаться. Магия заменяла им кузни: не лучше и не хуже, просто иначе.

Когда валун покрывался резьбой, желобки заполняли смесью глины и особой земли, той, что стала «ближе к плану Земли» после ритуала Сродства с Камнем. Шаман чертил вокруг валуна круг призыва.

Слова звучали низко, гортанно, и воздух над камнем начинал дрожать, как над раскалённой поверхностью. Когда малый элементаль соглашался на воплощение, валун осторожно, с молитвами, поднимали на блочной системе и укладывали на груду таких же.

Пока эта груда мало что напоминала: просто нагромождение резных камней. Но было ясно: к утру здесь будет стоять Хор, каменный защитник, способный выдержать первый удар.

Драконы выдерживали оборонительную стратегию. Тактика у них будет та же: держать дистанцию, выматывать, не подставляться. Но, поняв, что мы их почти догнали, в спешке смогли соорудить укрепления. И нам нужно будет проломить оборону. Вот если бы мне тогда удалось сжечь баллисты…

Мурга вдруг замерла и запрокинула голову к небу. Факельный свет обтёк резкие скулы и сетку морщин.

— Вроде за нами вновь наблюдают.

Вместо ответа пальцы привычно пробежались по ненатянутой тетиве. Рукоять сама легла в ладонь. Тело помнило то, чему разум уже не придавал значения. Но резко остановил себя от порыва натянуть тетиву и всё же ответил Мурге.

— Не сомневаюсь в твоих словах. Но не нужно переживать. Сейчас все тотемы заряжены, куча духов смотрит за нами. Все и так на взводе. — Голос сам собой понизился. — Пусть хоть вся молодая стая сейчас влетит в лагерь, вряд ли они выживут. Да и не будет такого. Поведение у них иное. Так что просто выспись. Это самое важное.

Она ничего не ответила, только прижалась плечом к моему. Коротко, почти незаметно. От неё пахло дымом, сушёной полынью и тем особым теплом, которое бывает у шаманов, когда они проводят слишком много времени рядом с духами. Это тепло притягивает и даже вызывает лёгкий аппетит.

У моей палатки она остановилась ровно на расстоянии вытянутой руки и посмотрела в глаза.

— Утром... — Она запнулась и цокнула. — Утром я одарю тебя, Тазгол.

Шагнула ближе и добавила, почти шёпотом:

— И не хмурься так. Если после битвы присмотришь себе ещё пару орчих, я не стану ревновать. Воину нужен дом. И очаг. И те, кто его хранят.

Выдержал её взгляд, поняв, что Мурга начинает брать меня в оборот. Она улыбнулась: сухо, по-старушечьи, но глаза смотрели молодо. Развернулась и ушла, не дожидаясь ответа, только снег скрипел под её сапогами.

Мне осталось лишь вздохнуть на её требования.

Откинув полог, шагнул внутрь, впуская стылый воздух, который лизнул щёку и тут же отступил, сдаваясь теплу тлеющих углей.

Лук привычно опустился на лежанку, следом в очаг полетели дрова. Сухое дерево занялось не сразу, но вскоре по углам дрогнули тени, и по палатке поплыл живой запах горящей коры.

Наконец рухнул всем телом на мех. Солома под лежанкой отозвалась шуршанием, мышцы медленно отпускало, веки налились тяжестью. Снаружи ветер гнал по земле снег, и шум этой метели переплетался с треском дров.

Но ещё не время дать телу отдых. Привстал, и пальцы скользнули под край шкуры, в колкую солому, нащупали холод металла: два предмета, вернее, один сборный.

Первую часть поставил на веточный пол, и тяжёлый свинцовый цилиндр глухо стукнул о дерево. По боковой поверхности змеилась густая вязь рун на маледикте. Большинство из них означало простое накопление проклятой маны, а последний ряд был хитрее и при выполнении условия разлагал накопленное на составляющие, передавая их дальше. Сам по себе цилиндр интереса не вызывал: сплав, не чистый свинец. Цветастый наверняка целую гору таких болванок сделал, чтобы наполнить сокровищницу и делать первые неуверенные взмахи в сторону драконьей магии.

Но по-настоящему занятным было другое.

Вторая часть. Пальцы сами начали вертеть толстый золотой диск. Поверхность сплошь покрывали руны, язык незнаком, перевод не даётся, но назначение очевидно: преобразовать разложенную ману во взрыв. Просто и смертельно. А перевести хотелось: где-то уже видел похожие знаки, у того самоцветного дракона, когда он хвастался коллекцией и показывал иллитидские штуки. Да, точно. Значит, диск либо их работы, либо сделан по образцу. В любом случае чужая магия в чужих лапах. Сейчас в моих…

— Нравится артефакт?

Голос раздался с другого конца палатки, искажённый, но различимый.

Перевёл взгляд: небольшой камень посланий. Отродья уже обошли сигнальный контур, и раз так безнаказанно проникают в палатку, значит, контур надо усиливать.

— Хочешь назад свою побрякушку, цветастик?

Я демонстративно повертел золотой диск в ладони. Если тень, принёсшая камень, всё ещё здесь, она это увидит. Другая рука легла на рукоять кинжала.

— Непременно верну. — Голос из камня звучал сухо, но без враждебности. — Но сейчас я желаю говорить с тобой.

— И что же хотят сказать поработители орочьего народа?

Сарказм вышел легче, чем хотелось бы. В самый раз.

— Не думаю, что орки, вторгшиеся в наш мир со своими богами и сами начавшие порабощать другие народы, вдруг заслужили всепрощение. Не стоит. — Голос ненадолго смолк, а затем продолжил: — Время действия камня ограничено. Лучше выслушай.

— И что тебе надо?

— Ты же знаешь, какая сейчас эпоха у нас?

— Последствия Войны Врат. — Пожал плечами, хотя камень вряд ли передавал жесты. — Но это никак не касается вас.

— Да не про орков спрашиваю.

Вздох, долгий, слышимый даже через искажения.

— Эх, зачем ты продолжаешь это? Ты давно раскрыл себя при попытке перехвата гоблинов. Не нужно быть одарённым, чтобы понять, каким образом орк вдруг знает металлический диалект, да ещё эти извращён... — Голос запнулся, подыскивая слово. — «Специальные заклинания против драконов в облике гуманоида».

Он выдохнул и продолжил уже спокойнее:

— Я сам отвечу на свой вопрос. Сейчас для всех нас идёт Оборот Великого Цикла, уже одиннадцатый. Звучит не очень складно, но важно другое: эта эпоха основана на пророчестве. Пророчество тебе разжёвывать не нужно?

Уже хотел послать его, но осёкся: он что-то предлагает, а не просто треплется. Ради болтовни цветастик не стал бы так напрягаться.

— Замечательно. — Голос в камне потеплел на тон. — Тогда слушай. В эту эпоху появился шанс продолжить жить без вражды друг с другом. Различия между нами колоссальны, но можно найти общее. Ты же не любишь хаос? И тех же демонов?

Я кивнул и желал ответить, но он опередил.

— Мы тоже не любим, — продолжил он, не дожидаясь слов. — Моя сестра после захвата власти у гноллов быстро заставила их перестать поклоняться демон-лорду Йеногу. Перейти к поклонению Гореллику. Сейчас он полубог, но когда-то создал их.

Значит, видит меня. Но как? Камень передаёт только голос, а тень, что принесла камень, по-прежнему не видна.

— А если твою душу гложет желание освободить орков от рабства, не стоит. Они получат свободу после выполнения условий. Даже можно договориться, чтобы все стали свободными. Так готов выслушать наше предложение?

— Говори.

Примерно понял уже, к чему он клонит. Старая песня хроматиков.

— Мы предлагаем раздел территории и влияния. Ты принимаешь истинный облик, и мы помогаем тебе взять полную власть над кланом Яростный Ветер. Благодаря поклонению силе в их культуре это сделать несложно. Есть множество разумных металликов, что таким образом встали на правильный путь и повели за собой низшие расы.

Он на мгновение замолчал, ровно на вдох, и продолжил:

— Просто нужно будет согласовать территорию: куда нам запрещено делать налёты, но можно вести торговлю. А в остальном сам направляй жизнь и развитие низших. Подумай над предложением. Иначе во время битвы умрут многие твои орки, которых ты так ценишь. Хоть они и готовы отдать жизни за земли, которыми не владеют.

— Нет.

Слово упало раньше, чем успел его взвесить, но взвешивать было нечего.

— Хм. — Послышалось из камня. Затем, более отдалённо, явно не мне: — Я выиграла пари, с тебя десяток.

Значит, спорили на меня. Как на зверя в яме. Ну что ж, пусть.

Хроматик вновь вернулся ко мне, почти буднично:

— Ну хоть обоснуй свой ответ.

— Что здесь объяснять? — Чуть склонил голову, разглядывая камень как забавного жука. — Ты желаешь, чтобы я предал и помог подавить орков. А потом вы бы безраздельно порабощали, убивали и приносили жертвы. Я бы покрывал вашу бойню. Благородно. Прямо балладу слагай.

Камень молчал.

— Мне незачем становиться тираном, как некоторые из моего рода. — Голос сам понизился. — Моей целью всю жизнь было приносить расам свободу от гнёта. Свергать тиранию, именно то, чем вы так гордитесь. Завтра будет бой, там и решится ваша судьба. И твоя, Вур'Оаалис. Ты не сможешь её изменить.

Молчание затянулось; я уже думал, что камень отключился, но нет, он ответил.

— Решил всё же защищать низших? — Голос звучал иначе. Без насмешки. Почти устало. — Всё же возлагал большее на тебя...

Снова тишина. Ещё бы драматическую паузу, вообще театр.

— Тебе знаком мир Сул Вур? — спросил он наконец. — В нём было похожее противостояние драконов. Хал и Иль. Одни помогали, жертвовали всем, чтобы помочь местным народам. Другие изменяли мир под себя и меняли народы во благо себе. В итоге хорошие победили. Общими силами плохие были истреблены.

Голос стал суше, будто читал лекцию.

— Наступило затишье. Около поколения низших. А потом народы взялись за хороших. В основном из страха. Истребить их было несложно: после всех потерь и жертв, что понесли драконы, отпор они дать не смогли. Они же всё делали во благо не драконов, и лишь слабели.

Ну и вечер. Сначала камень, теперь лекция о судьбе драконов. Осталось только, чтобы он запел колыбельную.

— Понимаешь? Ты создаёшь мир для других. Не для драконов. Будет мир орков, людей, эльфов, кого угодно из низших. Весь ваш род стремится к этому. Вместе с Бахамутом. Ты помогаешь даже Груумшу! А скольких металликов он истребил, когда орки ещё могли призывать богов на материальный план...

Он замолчал, а когда заговорил снова, в голосе проступила скука:

— Печальная у вашего Отца и рода судьба. Ты же Аркуриан?

Не успел ответить, он продолжил сам:

— Как ты уже понял, воззвание орков к Груумшу подняло наш конфликт повыше. Теперь ты знаешь много про меня, а я — про тебя. Ожидай во время битвы небольшой подарок. Хоть орочий бог и застилает мой взор, вам это не поможет.

Он помедлил мгновение и добавил:

— Кстати, твоя игрушка слушала весь наш... мой монолог.

Треск камня, и тишина. Палатка снова наполнилась только звуком огня и ветра снаружи.

Наконец поднялся с лежанки, подошёл к дальнему углу, где лежал камень: на боку свежая трещина, заряд кончился.

Хм. Странная стая: по силам лишь немного превосходят, и вдруг предложение, да ещё и пари у них было. Поведение у этих хроматиков вновь своеобразное.

Ладно. Сейчас Мурга.

Вернулся к лежанке, взял свинцовую часть артефакта, вставил золотой диск в пазы до щелчка, соединил. Взрыва не будет: полностью разряжен. Другой рукой снял с пояса небольшой кожаный мешочек и кинул на пол. Тот раскрылся сам собой, увеличившись впять раз, распахнул свою утробу. Внутри зазияла чёрная пустота, как всегда бывает у пространственной сумки.

Я бросил артефакт в эту темноту, и он не издал ни стука, ни эха, будто провалился в бездонный колодец. Затем потянул за кожаный ремешок, и мешок послушно сжался обратно, до размеров кулака.

Откинул полог и шагнул наружу. Холод ударил в лицо, злой, отрезвляющий, ветер швырнул в глаза колючую снежную крупу. Я не стал медлить. Следы Мурги ещё не успело занести: тёмные вмятины на снегу, ведущие к её шатру.

Пусть она не знает ни одного драконьего диалекта. Сам факт. Сидела снаружи. Слушала.

Я ускорил шаг. Снег скрипел под сапогами, и в этом скрипе мне слышалось одно: утреннего дара будет мало.

Одаривать придётся прямо сейчас. И не только одаривать.

**Шарак, орочий громила**

Вновь рукой стряхиваю снег с плеча. Потом с головы. Ладонь мокрая, холодная. Отряхиваю ещё раз, и ещё. Не люблю снег. Он холодный и кусается. Как те мелкие зверьки в лесу, что кусают за пальцы, когда суёшь руку в нору. Только зверьки мягкие, а снег мокрый. И много. Слишком много. Падает, падает, падает. И всё на меня.

Смотрю на руку. Мокрая, серая, холодная. Вытираю о шкуру, но она всё равно холодная. Тогда опускаю палец в снег. Он мягкий, податливый, входит легко, как в кашу. Потом палец упирается во что-то твёрдое. Земля. Мёрзлая, как камень. Пробую ещё, чуть дальше, но палец скользит и не идёт, так что оставляю. Снег сам падает обратно в ямку и засыпает её, как будто ничего и не было. Сижу, жду. Ковырять снег надоело.

Взгляд сам ползёт туда, где на холме засели эти. Враги. Далеко-далеко, но когда скажут идти, будут близко. Я знаю, так всегда: сначала далеко, потом близко, потом рубить.

Разглядеть толком не могу. Снег залепляет глаза, лезет в нос, и всё, что я вижу, это белая муть да зелёное пятно перед деревяшками. Туман, что ли? Не наш туман. Плохой знак? Не знаю. Может, и не плохой. Всякое бывает.

Деревяшки у них это частокол. Видел такой у городищ, когда мы ходили дань собирать. Там тоже были деревяшки, и там тоже было высоко. Вроде невысокий, но когда подходишь, становится выше, и я так и не понял почему. Смотришь с холма, вот он, по грудь, а подходишь, уже выше тебя. Может, они его поднимают, пока идёшь? Хитрые. Я бы так не придумал. Или, может, это не они поднимают. Может, это просто так кажется. Когда долго идёшь, всё становится больше. Устаёшь, и мир растёт. Наверное, так.

А смогу ли я через него перепрыгнуть? Вроде не должен, но если разбежаться... Нет, нельзя разбегаться. Там, за частоколом враги и ещё что-то, чего я не вижу, но чувствую. Нехорошее. Обычно, когда чувствую нехорошее, оно потом кусает. Значит, узнаю, когда подойду. Так правильно: сначала узнаю, потом буду думать. А то надумаю чего, а оно вон как обернётся.

Ветер от них. Не наш ветер. Пахнет чем-то железным и жжёным. Как после кузни. Значит, у них есть кузня. Значит, они не просто сидят.

— Эй! Шарак! — кто-то окликает меня.

Голос знакомый, но не тот, что бьёт по голове, значит, можно не бояться. Поворачиваю голову, к лагерю, откуда голос. Вижу, идёт ко мне шаман, тот, что с бубном ходит и траву жжёт. Грум? Грун? Не помню. У них имена все похожие, грум-грум-грум, как барабан.

Идёт, ноги в снег проваливаются, поднимает их высоко, чтобы не застревать. Смешно смотреть. Я так не хожу, я просто иду, и снег подо мной ломается.

— Мы идём?! — Кричу шаману сразу самое важное, потому что если идём, надо вставать, а если не идём, можно дальше сидеть. Сидеть хорошо.

— Нет! — кричит он мне в ответ.

Потом подходит ближе и продолжает тише, но всё равно взволнованно.

— Ты избран советом племён! Не вождём, не мной, а всеми. И теперь ты станешь проводником воли Груумша. Понимаешь, что это значит?

Я не понимаю. Но киваю, потому что если совет избрал, значит, так надо. Совет знает. Совет всегда знает.

Он протягивает руку и раскрывает ладонь. На ладони шпилька, костяная, длинная, тонкая, с острым концом. Снежинки падают на неё и тают, капельки воды блестят на кости.

— Груумш выбрал тебя, — говорит шаман. — Не вождя, не меня, тебя. Потому что ты можешь, потому что ты выдержишь, потому что ты его.

Он касается пальцем моего лба, чуть выше глаза.

— Его глаз.

Потом кладёт ладонь на плечо, сжимает.

— Его рука.

Потом тычет пальцем мне в грудь, туда, где стучит.

— Его гнев.

— Ритуал простой. Возьмёшь шпильку, выколешь глаз, отдашь его Груумшу. И он войдёт в тебя. Будет смотреть твоими глазами, направлять твою руку. Понимаешь?

Смотрю на шпильку, потом на шамана, потом опять на шпильку.

— Я? Кто? А это зачем? — вопросы сыплются сами, их много, больше, чем пальцев на руках.

Шаман вздыхает. Не громко, не зло, просто устало, как вздыхает тот, кому приходится повторять одно и то же в сотый раз.

— Затем, что так надо, — говорит он. — Груумш смотрит на нас сверху. Он видит всё. Но у него один глаз. И ему нужны другие глаза. Чтобы видеть везде. Чтобы направлять нас в битве. Ты будешь одним из них.

Он берёт мою руку. Разжимает пальцы, вкладывает шпильку. Кость холодная, гладкая, и пальцы сами сжимаются вокруг.

— Давай, — говорит он и отходит на несколько шагов. Останавливается. Стоит, скрестив руки, смотрит на меня так, как вождь смотрит на воина перед первым боем.

Держу шпильку и смотрю на неё. Острый конец блестит, в нём отражается снег и моё лицо, кривое, потому что шпилька кривая.

Выколоть глаз. Свой глаз, тот, которым смотрю, тот, который сейчас моргает и слезится от снега.

Подношу шпильку к лицу, к правому глазу, близко-близко. Остриё замирает напротив. Вижу его, тонкую костяную иглу, которая сейчас войдёт в меня, вижу, как оно дрожит. Или это дрожит моя рука? Наверное, рука. Шпилька не может дрожать, она мёртвая, кость. А я живой, и мне страшно.

Опускаю шпильку и смотрю на шамана.

— Шаман... — начинаю я, и голос идёт тихо, как будто сам не хочет выходить. — А если я не хочу? А если больно будет? А если...

Шаман смотрит на меня долго. Снежинки падают ему на лицо, тают на щеках, и вода каплет с подбородка. Он не вытирает. Потом говорит.

— Ты громила. Большой, сильный. И это всё правда, и это всё хорошо, потому что так и должно быть. Но ты забыл одну вещь, а она важнее остальных. Ты живой. — Он делает паузу, смотрит мне в лицо долго, как будто проверяет, доходит ли. — Громилы умирают молодыми, потому что идут первыми и не боятся смерти. Они знают, что Груумш смотрит на них, и от этого становятся ещё смелее. Они падают, и он забирает их к себе. А ты стоишь здесь, передо мной, живой. Он тебя бережёт. Ты ещё нужен ему. Значит, ты справишься. Это не мои слова, запомни. Это Его.

Он делает шаг ко мне, снег хрустит под ногой, потом ещё один, и кладёт руку на плечо, тяжёлую, тёплую.

— Будет больно, — говорит он, и голос у него ровный, спокойный, как будто он рассказывает о том, что видел сотни раз. — Так больно, что ты забудешь, зачем согласился, и позабудешь своё имя. Но Груумш не отпустит тебя в эту темноту. Он вернёт тебя. — Он смотрит на моё лицо, на глаз, который ещё цел, и в его взгляде нет жалости, только какое-то знание. — Потом боль уйдёт, как уходит всё. Глаз не вернётся, но там, где он был, будет Груумш. Он будет видеть то, чего не видишь ты, и знать то, чего ты не знаешь. Ты станешь его рукой, его глазом. Понимаешь?

Снова киваю, медленно, тяжело, как будто голова налилась камнем. Шея напряглась, в висках стучит.

— Хорошо, — говорит шаман. — Теперь делай.

Он отходит на прежнее место, скрещивает руки, ждёт.

Снова подношу шпильку к правому глазу. Остриё замирает напротив зрачка.

Зажмуриваю левый глаз, правый оставляю открытым, чтобы видеть, чтобы знать, чтобы не промахнуться.

И вонзаю.

Сначала ничего, только давление, твёрдое, чужеродное, как будто палец вставил в ухо и давлю, давлю, давлю. Потом что-то поддаётся, что-то лопается, и тогда приходит боль.

Боль вспыхивает белым, ослепительным, ярче солнца, ярче костра, ярче всего, что я видел. Мир исчезает, остаётся только эта боль, острая, режущая, живая. Она пульсирует в голове, в виске, в горле, растекается по лицу, по шее, по груди.

— А-А-А-РГХ!!!

Крик вырывается сам. Горло напрягается, грудь сдавливает. Голос со стороны, чужой, звериный, страшный, но это я.

Шпилька входит глубоко, проходит насквозь. Чувствую её внутри, холодную, чужую, неправильную. Она в глазу, в голове, в теле, как будто кто-то воткнул нож в самую середину меня и оставил там.

Тяну медленно. Шпилька поддаётся, что-то хрустит, что-то мокрое течёт по щеке. Горячее. Кровь. Моя кровь.

Шпилька выходит, и на конце комок. Кровавый, мягкий, дрожащий. Глаз. Мой глаз. Шпилька разрезала его почти на две части, но он не выдержал, развалился, и кусочки повисли на кости, мокрые, тёплые.

Смотрю на свою руку, красную, блестящую, дрожащую, и на шпильку, и на то, что на шпильке, и не понимаю, всё ли сделал правильно.

Боль не уходит. Она пульсирует. Глаз видит красное. Красное и белое, белое и красное, и больше ничего. Мир качается, ноги стоят, но как будто на воде.

— Глаза у тебя мягкие, — говорит шаман. — Одним движением не вышло.

И тянется ко мне, к моему лицу. Пальцы касаются того, что осталось, того, что торчит из глазницы.

Он дёргает. И я слышу, как что-то рвётся внутри. Как мокрое. Как живое. Не хочу это слышать, но слышу.

Боль возвращается, ещё сильнее, ещё ярче, как будто второй раз воткнули. Хочу закричать снова, но не успеваю, потому что что-то меняется.

Воздух становится плотным, тяжёлым, как перед грозой, как перед бурей. Дышать трудно, как будто кто-то сел на грудь.

И голос.

— Услышь же своего творца!

Голос везде. В небе, в земле, в голове. Он не звучит, он есть. Как ветер, как камень, как кровь во мне. От него дрожат кости, от него дрожит снег под ногами.

— Ты моё орудие!

Боль уходит, просто исчезает, как будто её и не было. Остаётся только тепло. Разливается по телу, по мышцам, по костям. Приятное, сильное, чужое, как будто кто-то вливает в тебя горячую воду, и вода идёт везде, в руки, в ноги, в голову.

— Аа? Что? — спрашиваю я, глупо, наверное, но не понимаю. Что происходит? Кто говорит? Зачем?

— Эххх...

Голос вздыхает, долго, тяжело, как шаман, когда объясняет что-то третий раз и всё равно не понимаешь.

И удар.

По голове, сверху, как будто гора упала на плечи. Сначала ничего, потом тяжесть. Огромная, невыносимая. Ноги слабеют, колени подгибаются, земля качается и начинает приближаться, снег летит навстречу.

Падаю лицом в снег. Снег холодный, мокрый, он забивается в нос, в рот. Не могу дышать. Хочу встать, не могу, руки не слушаются, ноги не слушаются, всё тело становится чужим, тяжёлым, как будто налилось камнем.

Потом приходят образы. Много. Слишком много. Цвета смешиваются. Красный, зелёный, чёрный, белый. Всё крутится, крутится, крутится. Крики. Лица. Оружие. Кровь. Смерть. Жизнь. Всё сразу. Всё вместе. Каша. Каша в голове.

Видел драконов. Много драконов. Они летели. Они жгли. Они умирали. Видел орков, которые бежали от них. Они кричали, и крик был такой, будто их режут. Потом увидел себя. Маленького. Слабого. Глупого. И тогда пришёл он. Груумш. Одноглазый. Огромный. Он смотрел. Он видел. Он знал. Всё.

А потом приходит сила. Откуда-то из глубины, из живота, из костей, из крови. Тёплая, густая, тяжёлая, она наполняет меня всего, до краёв, до предела. Как будто что-то открылось внутри. Чувствую, что могу сломать дерево, раздавить камень. Это странно, это страшно, это хорошо.

Встаю резко, и снег летит с меня. Мир качается, но я устоял, ноги держат, руки держат, всё хорошо.

— Вопросы? — голос знакомый. Тот, что бил по голове. Тот, что дал силу. Но я не сразу понимаю, кто это. Может, шаман? Нет, шаман далеко. Может, вождь? Нет, вождь не умеет так говорить.

Потом понимаю. Груумш. Это он.

— Нет! — говорю Ему. — Понял. Ты Груумш. Ты бог. — Я показываю пальцем в небо, потом на себя. — Я рубить. Чешуйчатых. Вот этих. — Я машу рукой в сторону холма. — Убить зверя. Не надо бить. Я понял.

Голос замолкает, ждёт. Может, ещё ударит? Нет. Не должен.

— Завяжи глаза, — говорит он. — И жди следующей команды.

Голос становится тише, но я знаю, он рядом. Чувствую его, как тепло от костра, как тяжесть оружия в руке. Он в пустоте, там, где раньше был глаз. Теперь там он.

Я многое понял. Глаз это не просто глаз, это дверь. Груумш открыл её и вошёл, а теперь я его дом, его оружие, его глаз.

Ко мне подходит шаман, протягивает что-то, берёт мою руку, кладёт в ладонь. Кровавый комок. Мягкий, тёплый, дрожащий. Мой глаз.

— Ешь, — говорит шаман.

Беру с ладони шамана кусочек себя. Отправляю в рот, проглатываю, не жуя. Просто, как зерно, как всё, что нужно есть быстро.

— Мне надо завязать глаза, — говорю шаману.

Он лезет в сумку, достаёт кусок кожи.

Опускаюсь на одно колено, иначе шаман не дотянется. Я большой, он маленький, так правильно.

Шаман прикладывает кожу к моему лицу. Сначала закрывает пустую глазницу, потом здоровый глаз. Оба. Кожа ложится плотно, хорошо, затягивает узел на затылке, туго. Ничего не вижу, но вижу всё.

— Глаза завязаны, — говорит шаман. — Груумш не смотрит как мы. Он видит всё сразу. Скажи мне, что ты видишь.

Поворачиваю голову, сначала на врагов, потом на своих, потом на шамана. И вижу их. Не глазами, чем-то другим. Как будто внутри зажгли свечу, и она светит не наружу, а внутрь. И через это свечение я вижу всё. Как будто смотрю сквозь воду. Всё немного плывёт, но видно дальше. И глубже. Вижу не только то, что снаружи. Я вижу, что внутри. У шамана внутри что-то тёплое. Не знаю, что. Но оно есть.

— Всё, — говорю шаману. — Как будто повязки нет. И оба глаза видят.

Вижу холм, вижу частокол, вижу зелёный туман, вижу врагов за туманом, вижу их оружие. Всё вижу, всё знаю, всё понимаю, как будто всегда знал, как будто всегда понимал. Просто раньше не замечал.

— Это хорошо, — говорит шаман. — Условия ритуала соблюдены.

Он обходит меня, наклоняется, поднимает шпильку со снега и убирает в сумку.

— Теперь ты не мой. Не вождя. Не совета. Ты его. — Шаман поднимает палец к небу. — Груумша. Что он скажет, то и делай. Другим не кланяйся. Даже мне. Даже вождю. Если ослушаешься его, он отвернётся. А если отвернётся… лучше тебе никогда не умирать. Понял?

Сам же шаман развернулся и идёт обратно, к остальным. Снег скрипит под его ногами, всё тише, всё дальше, потом стихает.

А я остаюсь стоять. Потом сажусь на снег, и снег подо мной хрустит. Чешу затылок, долго, усердно, вспоминаю. Нет. Знаю. Я третий, должно быть ещё двое. Где они? Не знаю. Может, такие же громилы, как я. Может, обычные орки. Не знаю. Интересно, им тоже было страшно? Наверное, да. Груумш всех пугает, когда входит.

А мне что делать? Чешу затылок ещё усерднее, думаю. Медленно, тяжело, как всегда.

Приказ был ждать, ждать команды. Значит, буду ждать. Сяду и буду смотреть на врагов, на холм. Больше делать ничего нельзя и ничего не нужно, только ждать.

За спиной лагерь. Слышу, как точат железо. Долго, с визгом. Кто-то ругается. Кто-то смеётся. Обычные звуки. А раньше отсюда я их слышал? Не помню.

Сажусь ровнее, и снег подо мной подтаивает. Становится холодно, но не очень, потому что Груумш греет изнутри, как костёр в животе, как солнце в груди. Хорошо, тепло, правильно.

Взгляд туда, на укрепления врага. Далеко, но скоро близко, я знаю, Груумш сказал, Груумш знает.

— Как же здесь воняет предательством, — говорит мне бог. Только мне.

Не отвечаю, но соглашаюсь. Предательством пахнет, и я это тоже чую, только не понимаю откуда. Нюхаю воздух. Ветер с холма. Пахнет железом, дымом, чем-то ещё. Не предательством. Но Груумш говорит — предательством. Значит, так и есть. Я не спорю. Просто не понимаю. Ладно. Пойму, когда увижу.

Жду приказа. Больше ничего.

Снег всё падает. И мне всё равно. Пусть падает. Я жду.

Глава 35: Штурм

Сижу на снегу. Жду. Глаза завязаны, но вижу. Не глазами, чем-то другим. Как будто внутри зажгли свечу, и она светит не наружу, а внутрь. Через это свечение вижу всё. Холм. Частокол. Зелёный туман. Врагов за туманом. Их оружие. Всё вижу. Всё знаю. Как будто всегда так было.

Снег подо мной подтаивает. Становится холодно, но не очень. Груумш греет изнутри. Как костёр в животе. Как солнце в груди. Хорошо. Тепло. Правильно.

Жду. Больше делать нечего. Ждать и смотреть на холм. Скоро далеко станет близко. Потом рубить. Так всегда.

— Я слышу тебя.

Как будто кто-то стукнул по хребту изнутри, и звук разошёлся по всему телу. От затылка до пяток. Груумш. Он всегда рядом. В голове. В груди.

— Даже когда ты молчишь. Особенно когда ты молчишь.

Запах бьёт в нос. Старый, как от шкуры, которую слишком долго держали у огня. Морщусь, кручу головой, но запах не проходит. Он внутри. Как и голос. Так пахнет недовольство бога? Или предупреждение. Или и то и другое. Непонятно.

— Не нюхай воздух. Предательство не пахнет. Оно гниёт в кости.

Хочу спросить, что это значит. Не успеваю. Перед глазами вспышка, короткая, как удар, и в затылке появляется чувство чужого присутствия. Как будто кто-то стоит за спиной и дышит в шею.

Чья-то ладонь застилает взор, но вижу не тьму, а нечто иное. Ночь, снег, костёр, вокруг огня спят орки. Над каждым своё: у одного дымка, у другого искры, у третьего тени ходят под веками. Всё это тянется, как след на снегу, который можно увидеть. Сила ведёт от одного к другому, и показывает: охота, женщина, страх, мясо, снова охота. Потом разворот к Груму. Спит у самого огня, и над ним ничего. Не дымка, не искры, не тени. След обрывается, как будто затоптали. Тянусь туда, где у других видно сны, и натыкаюсь на гладкое. Не темнота, не стена. Ровное, как выгоревшая степь, где не осталось ни травинки, ни запаха. Грум дышит. Грум спит. Снов в нём нет.

— Ни одного, — говорит Груумш, и это не объяснение, а название тому, что сила заставила нащупать.

Сны? При чём тут сны? Не понимаю. У всех есть сны. Я вижу сны. Или не вижу. Не помню. Может, и вижу, только забываю утром. Как все.

— Сны это важно? — спрашиваю, а сам пытаюсь сообразить как тут оказался и где нахожусь.

Удар. Не сильный, как ладонью по затылку. Больно, но не до звёзд в глазах. И тут же запах, горький, как полынь. Груумш недоволен.

— Хватит трепаться. Я покажу.

Рука вновь закрывает взор. Тяжёлая, как камень. Мир расплывается. Снег под ногами тает, но не от тепла. Просто исчезает, как будто его и не было. Холод уходит. Ветер стихает. И вместо него приходит запах. Дым. Шкуры. И ещё что-то. Что-то, от чего горло сжимается.

Открываю глаза. Костёр в центре. Тени пляшут на стенах. Только что-то не так. Слишком тихо. Слишком пусто.

На шее тяжесть. Амулет. Пытаюсь притянуть его рукой, но рука не слушается. Маленькая. Серая. Пальцы короткие, пухлые. Детские. Не понимаю, что происходит. Где я? Почему я маленький? Где Груумш?

Амулет поддаётся мои ручкам. Тяну к лицу, разглядываю узор. Крашеные нити. Красные, чёрные, белые. Знакомый орнамент. Пальцы сами тянутся к нитям, гладким и тёплым, и я чувствую, что вот-вот вспомню что-то важное.

Шкура на входе расходится. Свет от костра падает на лицо женщины. Мама.

Горло сжимается. Хочу сказать что-то. Получается только мычание. Она улыбается, широко. Подходит. Берёт на руки. Прижимает к груди. От неё пахнет дымом.

— Всё хорошо, — говорит мать. — Всё хорошо, малыш.

Она садится на лежанку, укачивает меня. Я чувствую, как её сердце бьётся под моей щекой. Быстро. Слишком быстро.

— Не спится тебе? — спрашивает она. — Мне тоже.

Взгляд сам поднимается к её лицу. Улыбка на месте. Слёзы. На её лице высохшие дорожки. Но она улыбается. Но глаза красные, опухшие. И в них что-то такое, чего не могу понять. Хочу спросить. Язык не слушается.

— А давай погуляем? — говорит мать. — Ночная свежесть быстро сон нагонит.

Её взгляд скользит по углам шатра. Замечаю корзины. Много корзин, сложенных в углу, накрытых шкурами. Как будто она собиралась. Давно.

Мать встаёт, кладёт меня обратно на лежанку. Ветер залетает в открытый вход. Тёплый, пахнущий травой.

— Я сейчас соберусь, — говорит она. — А пока береги подарок от папы.

Из сумочки на поясе достаёт браслет. Широкий, металлический, с выбитыми словами. Вкладывает мне в руку. Пальцы сами сжимаются. Тяжёлый. Холодный. Но быстро становится тёплым.

Мать смотрит на меня. Улыбка дрожит, как будто вот-вот сорвётся. Потом отворачивается, идёт к корзинам, начинает что-то складывать.

А я смотрю на браслет. Слова выбиты глубоко, так, чтобы не стерлись. Я не умею читать. Но помню. Яростный ветер не пользуется ими. Только Дети земли. Племя, где я был рождён. Но браслет нельзя снимать. Что это значит? Груумш?

Мысли становятся кашей. Слишком много запахов. Слишком много теней. Слишком много того, что я должен помнить, но не могу.

Мать возвращается. Берёт меня. Заворачивает в лежанку. Ловко, она делала это сотни раз. Привязывает к спине. Оставляет место, чтобы руки могли двигаться. Чтобы я мог теребить браслет.

— Вот так, — говорит она. — Нам придётся долго гулять.

Выходит из шатра. В лицо бьёт тёплый ветер. Ночь. Пахнет травой, полынью, сладким клевером. Я пытаюсь оглядеться. Вижу палатки племени. Тёмные силуэты. Огни костров. Везде трава, высокая, до пояса взрослому. Но был же снег. Помню снег. Помню холод. Помню, как пальцы немели. Когда это было? А это было? Не помню.

Мама идёт к загонам. Находит больших ездовых вепрей. Они спят на траве. Будит нескольких. Не с первого раза. Один фыркает, другой недовольно хрюкает. Но встают. Она скидывает на их спины кожаные сумки. Вепри послушно идут за ней. Как будто знают дорогу. Или просто привыкли следовать.

— Всё будет хорошо, малыш, — говорит мать. — У нас начинается долгая прогулка. Или даже приключение. Столько красивых мест хочу тебе показать.

Я не вижу её лица. Привязан к спине. Но слышу улыбку в голосе. И что-то ещё. Что-то, от чего горло сжимается. Страх. Она боится. Но не хочет, чтобы я знал.

Пальцы теребят браслет. Слова под подушечками отдаются в голове, как удары сердца. Яростный ветер. Дети земли. Мать. Дом. Всё смешалось.

Мысли текут медленно, как река перед водопадом. Не успеваю их поймать.

Чья-то рука накрывает глаза. Меня выдёргиваюта, как из тёплой воды. В нос бьёт холод. Снег. Мороз. Зима.

Взгляд сам падает на руки. Большие. Широкие. Усеянные шрамами. Мои руки. Взрослые. Напротив частокол. За ним враги. Глаза. Много глаз. Чешуйчатые карлики, зелёные карлики, пмы. Все смотрят на меня.

— Помнишь ли ты этот сон? — голос Груумша тихий, как будто издалека.

— Не знаю. Это был сон? Как взаправду всё видел.

Пауза. Потом вздох. Груумш недоволен. Или устал. Или и то и другое.

— Не помнишь.

Рука снова накрывает глаза. Мягко, как будто бог ведёт меня. Показывает дорогу. Образы приходят не по одному, а сразу, потоком. Отец, большой и широкоплечий, смеётся, а потом падает, и кровь на снегу. Первая охота, заяц, маленький, но я горд. Новое племя, чужие лица, но принимают. Смерть матери, которую я не вижу, только руки, слишком бледные. Первая битва, топор в руке, кровь на губах, вкус металла. Потом ещё. И ещё. Сезоны сменяются. Снег, трава, снег, трава. Я меняюсь. Расту. Шрамы, много шрамов. Каждая история. Каждая боль.

Отец. Охота. Племя. Мать. Битвы. Всё сразу. Не успеваю понять. Не успеваю почувствовать. Просто смотрю, как будто чужая жизнь. Но моя.

— Я вижу свою жизнь, — говорю богу.

— А это были только сны, — отвечает Груумш. — Ты их быстро забываешь. Но именно в тот момент, когда началась погоня за зверями, сны стали показывать всю твою жизнь. И даже больше.

Новый образ. Резкий, как удар. Мать на коленях. Перед ней вождь Яростного ветра. Большой. Страшный. Замахивается. Бьёт. Мать падает. Я маленький. Стою рядом. Ничего не могу сделать. Только смотрю. Только запоминаю.

Другой образ. Меня бьют мальчишки. Больше. Сильнее. Отнимают добычу. Зайца, которого я поймал. Уносят. Смеются. Я лежу в грязи. Смотрю в небо. Оно серое. Как моя жизнь.

Я взрослый. Стою перед племенем. Вождь мёртв. Я новый вождь. Мать рядом. Улыбается. Её больше не бьют. Меня больше не бьют. Никто не смеётся. Никто не отнимает. Теперь это место дом. Теперь не нужно бояться. Не нужно бежать.

Груумш даёт всё сразу. Как откровение. Не успеваю осмыслить. Только чувствую тяжесть. Слишком много. Голова гудит.

Это правда. Это было. Я помню. Я стал вождём. Я спас мать. Я всё исправил. Слёзы текут по лицу. Но не от боли. От облегчения. Всё было не зря. Всё было правильно.

— Нет.

Образы пропадают, и падаю на колени в снег, не понимая, где верх и где низ. Голова раскалывается, тошнота подступает к горлу, всё кружится, и могу только стоять на четвереньках.

— Ты быстро забываешь сны, — говорит Груумш. — Но последние не твои. Змея творец. Я покажу её.

Рука ложится на глаза, и снова погоня. Снег, следы, азарт, и в этом азарте что-то не так. Дни путаются. Гоню зверя, а передо мной мелькают лица, которых там не было: мать, отец, мальчишки, вождь. Всё это впихивается, как чужая рука впихивает в мешок то, что не влезает. Мешок трещит, но держит. А рядом, в этой погоне, кто-то есть. Кто-то смотрит. Лица не видно, только чувствуется взгляд, как чужое дыхание в шею, когда стоишь на охоте и знаешь, что за тобой наблюдают. Не Груумш.

Появляется рука с длинными когтями и пронзаем меня. Она что-то делает прямо под кожей, не оставляя ран. Под рёбрами становится тесно, меня наполняют, как мешок, и это не вылить, не вытряхнуть. Чешется под кожей, хочется содрать, стереть, выцарапать. А рядом, за спиной, кто-то стоит и дышит в шею. Холодно. Противно. Оборачиваюсь, но там никого, и всё же чувствуется, что смотрят, что кто-то наблюдает, как в меня посадили что то, как врастает.

А потом приходит запах. Не дыма и не пота, а чего-то сладковатого, тошнотного, как от мяса, которое слишком долго лежало в тепле. Запах не снаружи, он внутри, в самых костях. Морщусь, но запах не проходит. И среди этого запаха чуются свои, те, кто должен пахнуть племенем, дымом, потом, но пахнет неправильно. Как будто часть запаха вырезали. Как будто они стоят рядом, но их нет.

Длань выдергивает меня и падаю в снег. Я вернулся. Бог вернул меня. Сложно мыслить. взгляд плывёт. Не понимаю что происходит.

— Предатели есть, — говорит Груумш. — Но поражает не это. Поражает скорость. И тот, кто её дал. Посмотри за частокол.

Даже если бы я не хотел, взгляд сам поворачивается к вражеским укреплениям. За частоколом, вдоль всей линии, стоят баллисты, а между ними теснятся сотни глаз, что смотрят на меня без ненависти и без страха, холодно и внимательно, как смотрят на вещь, которую уже решили забрать. Я вижу чешуйчатые морды, вытянутые и плоские, вижу зелёные лица с кривыми зубами, вижу гиен, чьи спины горбятся под тяжёлыми доспехами, и вся эта масса чужой плоти и металла. Просто ждёт.

— А вот так? — говорит Груумш, и взгляд, помимо моей воли, уставился в одну точку, которую до этого не замечал: внутри частокола, на второй насыпи в самом центре, сидит Зверь в окружении чешуйчатых коротышек, и все они находятся внутри круга. Проводят ритуал, но самое жуткое не Зверь и не круг, а столбы, что стоят вокруг них по краю насыпи.

Это толстые, вкопанные в мёрзлую землю брёвна, обмотанные ремнями и жилами, и к каждому столбу привязан орк, руки вывернуты за спину, ноги стянуты, головы запрокинуты или бессильно опущены на грудь. Они ещё живы, и вижу как вздымаются их рёбра, как шевелятся губы, беззвучно произнося что-то, и по коже пробегает дрожь, когда чешуйчатые коротышки в кругу поднимают руки.

Бог ведёт мое внимание на моё тело. Под кожей, где-то у самого сердца, что-то шевелится. Медленно, лениво, как червяк в тёплой земле. Чувствуется, как оно прогрызает ход, как размягчает то, что должно быть твёрдым, и от этого внутри становится пусто и податливо, как в гнилом дереве. Хочется вырвать это, выцарапать, но оно уже глубоко, и пальцы не достанут. А потом вижу червя: маленький, без глаз, без воли, с одним только голодом, который грызёт и грызёт, потому что не может не грызть. Прячется за мной, за мыслями, за желаниями, и Груумш смотрит на него и не может достать, потому что червь внутри, а не снаружи.

— Вот этот Зверёк ударил по твоей душе, — говорит Груумш. — Я буду жечь скверну, но задену и тебя. Примерно так.

Сразу же правое плечо начало дёргаться. Само. Как будто кто-то схватил изнутри и тянет. Резко. Неожиданно. Хочу удержать его левой рукой. Хватаю. Сжимаю. Держу. Плечо бьётся под ладонью, как пойманный зверь. Тянет изнутри, рвётся наружу, и я держу. Сжимаю сильнее. Пальцы впиваются в кожу. Ногти впиваются в мясо. Больно.

А потом приходит оно.

Не боль. Боль я знаю. Боль это когда топор по пальцу, когда стрела в плечо, когда копьё в живот. Это всё было. Это всё проходило. Это всё можно терпеть.

Это другое. Это как будто в тебя залезли. Не снаружи. Изнутри. Как будто кто-то взял раскалённую кочергу и вставил её в плечо. И медленно. Очень медленно. Проворачивает.

Крик поднимается из груди. Рвётся наружу. Не выходит. Застревает в горле. Как кость. Как будто кто-то сжал глотку изнутри и не пускает. Не могу дышать. Не могу кричать. Только хрип. Тонкий. Противный.

Тело выгибается. Само. Не по моей воле. Спина выгибается дугой. Ноги подгибаются. Колени в снег. Лицо в снег. Снег холодный. Мокрый. Забивается в нос. В рот. Не могу дышать. Не могу кричать. Только чувствовать.

Боль идёт дальше. С плеча на грудь. Как будто кочергу провернули глубже. Под рёбра. В лёгкие. В сердце. Сердце бьётся. Быстро. Слишком быстро. Как будто хочет вырваться. Как будто ему тоже больно. И оно колотится. Колотится. Колотится. Пытается вырваться из груди. Пытается убежать. Но не может. И от этого ещё больнее.

Потом на живот. Как будто кишки скрутило в узел. Как будто кто-то взял их и тянет. И тянет. И тянет. И они рвутся. Медленно. По одной. Я чувствую, как они рвутся. Как будто внутри что-то лопается. Что-то мокрое. Что-то живое.

Ноги. Как будто кости выкручивают из суставов. Медленно. По одной. Как будто кто-то взял стопу и проворачивает. И сустав хрустит. И связки рвутся. И это всё внутри. Под кожей. Которую не разрезали. Которая цела. Но под ней всё горит. Всё рвётся. Всё умирает.

Лицо уже мокрое. Слёзы. Текут сами. Не от боли. От чего-то другого. От того, что что-то умирает. Что-то, что было со мной всегда. Что-то, что я не замечал. Что-то, что теперь рвётся. И я чувствую, как оно уходит. Как будто из меня вынимают что-то важное.

Я не знаю, сколько это длится. Время исчезло. Осталась только боль. И пустота. И чувство, что меня вынимают из меня. Как будто я, это шкура, а внутри ничего нет. И кто-то вытряхивает меня. Вытряхивает всё. Всё, что было. Всё, что есть.

Я хочу умереть. Впервые в жизни. Я хочу, чтобы это прекратилось. Любой ценой. Я готов отдать всё. Руки. Ноги. Глаза. Всё. Только чтобы это прекратилось. Только чтобы перестало рвать. Только чтобы перестало жечь.

Но оно не прекращается. Оно идёт дальше. Глубже. Туда, где я сам. Туда, где нет слов. Нет мыслей. Нет ничего. Только я. И боль. И они смешиваются. Я и боль. Боль и я. Уже не понять, где кончается одно и начинается другое.

Я кричу. Но крик остаётся внутри. Как будто я кричу в пустоту. Чувствую только огонь. Только то, что горит. И горит. И горит.

Потом резко. Всё перестаёт болеть. Сразу. Без перехода. Только что горело. Только что рвалось. Только что умирало. И вдруг. Ничего. Пустота. Тишина. Снег под щекой. Холодный. Мокрый.

Слёзы продолжают идти. Но уже от облегчения. Тело расслабляется. Руки падают. Ноги вытягиваются. Дыхание возвращается. Медленное. Тяжёлое. Как будто я долго бежал. Как будто я долго умирал. И теперь живой.

— Посмотри на плечо.

Сила поворачивает мой взгляд. Левая рука. Вся в крови. И только теперь понимаю. Плечо. То, которое держал. Я разодрал его сам. Пальцами. Ногтями. Пока держал, пока не отпустило. Кожа висит лоскутами, мясо наружу, и кровь течёт, заливает руку, капает на снег.

На плече начала появляться кровавая корка. Толстая. Тёмная. И сразу она отпадает сама. Как будто ей надоело держаться. Под ней кожа. Розово-серая. Новая.

Вновь рука застилает взор. Вижу свое тело и что-то меньшее, глубокое, сокровенное, и в этом сокровенном узкая щель, через которую едва проходит свет. Она слишком мала, чтобы вместить всю силу, которая хочет войти. И рядом рука. Огромная, покрытая шрамами, держит меня, не даёт рассыпаться, не даёт уйти. Видно, как рука сжимается сильнее, когда что-то рвётся внутри меня, и как раны закрываются сами, но не исчезают. Вижу свою отрубленную ногу, она лежит на снегу, а тело стоит, и кровь не идёт, и это неправильно, но так надо.

Меня вышвыривают из видения на снег. Лёжа пытаюсь понять. Хоть сейчас, один раз. Что хочет показать бог? Пока рука здесь, смерть не придёт? Я неуязвим? Стоит ей разжаться, и всё?

— Неуязвимость? — говорит Груумш, и это не вопрос, а усмешка. — Забавно. Ты ею не обладаешь. Просто не умрёшь, пока я смотрю. И не почувствуешь боли.

Вот теперь понял. Не бессмертный. Просто не умираю. Пока он смотрит. Пока он рядом.

— Понял, — говорю, пытаясь справиться с кашей в голове. — Не дать меня рубить.

Смех. Короткий. Тихий.

— Следи, — говорит Груумш. — А сейчас вставай. Пришло время.

Послушно встаю медленно. Тело слушается. Голова гудит. Всё происходит быстро. Слишком быстро. Не успеваю понять, как уже стою на снегу.

Тум!

Земля дрожит. Подбрасывает. Не сильно. Но неожиданно. Ноги не держат. Падаю на колени.

Тум!

Ещё раз. Ближе. Сильнее. Снег осыпается с веток. Птицы взлетают.

Тум!

Поднимаю голову. Взгляд сам находит наш лагерь и вижу это. Колоссальная груда камней. Отдалённо похожая на силуэт орка. Но рук больше. И нет головы. Каждый шаг как удар сердца. Медленный. Тяжёлый. Неумолимый.

Тум!

Оно выходит из лагеря. Идёт в сторону частокола Зверей. Минуя меня. Не замечая. Или не желая замечать. Я уже просто лежу в снегу. Смотрю, как оно проходит. Как земля дрожит под его ногами.

И где-то в глубине, под рёбрами, под кожей, под всем, что есть я, что-то шепчет. Не голос. Не запах. Не звук. Просто чувство. Улыбка. Как будто Груумш улыбается.

Земля ещё дрожит, когда я пытаюсь оторвать лицо от снега. Руки вязнут, колени скользят, и никак не могу найти опору. Хочу встать. Тело слушается плохо, как будто я не до конца проснулся.

И тут чужая рука хватает меня за плечо. Не бог. Бог тянет иначе изнутри, за затылок, за позвоночник. А это снаружи. Пальцы широкие, хватка грубая. Меня дёргают вверх, помгая встать на ноги, и я наконец вижу, кто это. Тхагг.

— Шарак! — кричит он мне в лицо, и я вздрагиваю от звука собственного имени. — Вождь сказал это твоё.

Он суёт мне в одну руку топор. А в другую руку верёвку. Другой её конец уходит к ездовому кабану, который стоит рядом, роет снег копытом и косится на меня маленькими глазами.

Я опешил. Не потому, что не ожидал оружия. Просто всё это происходит слишком быстро. Только что я лежал в снегу, не мог встать, а теперь у меня в руках топор и повод, и Тхагг уже подталкивает меня к кабану.

— Ну не тупи! — Он хватает меня за локоть, разворачивает, усаживает на кабана. Спина у зверя тёплая, широкая, и я чувствую, как подо мной перекатываются мышцы. — Пшёл!

Кабан дёргается вперёд, и едва успеваю схватиться за верёвку, чтобы не свалиться. Снег летит в лицо, мир качается, и слышу за спиной голос Гобы:

— Удачи, Шарак! Я во второй волне! Главное не тупи!

Его голос тонет в скрипе снега и хрюканье кабана. Оборачиваюсь, но вижу только сородичей, которые идут за мной. Много. Все идут в ту же сторону, к холму, к частоколу, и снег под нами стонет.

Всё идёт слишком быстро. Не успеваю думать. Вообще редко успеваю думать, когда всё вот так.

— А теперь взгляни на топор.

Слушаюсь бога и смотрю. Топор как топор. Лёгкий, боевой, с узким лезвием и короткой рукоятью, обмотанной кожаным лоскутом. Ничего особенного. Такие видел. Такими рубил.

— Кинь его в сторону, — говорит Груумш.

Ладно. Думать не моё. Замахиваюсь и швыряю топор вперёд. Он летит далеко, кувыркаясь в воздухе, и врезается в снег где-то впереди, поднимая белую пыль. Кабан подо мной дёргается от неожиданности, и я чуть не сваливаюсь.

— Пожелай, чтобы он вернулся к тебе.

Меньше думать, больше делать. Понятно.

— Топор, вернись ко мне! — кричу я вперёд.

Но ничего. Снег падает, кабан идёт, сородичи за спиной молчат. Топор лежит где-то там, в белой глубине, и не думает возвращаться.

— Оххх… — Груумш вздыхает так, как вздыхают наставники, глядя на бестолкового ученика. — Вытяни руку. Раскрой ладонь. И представь, что топор возвращается к тебе. Не кричи. Просто представь.

Делаю. Вытягиваю руку, раскрываю ладонь, смотрю на пустое место, где должен быть топор. И представляю. Как рукоять ложится в пальцы, как тяжесть тянет руку вниз, как лезвие блестит от снега.

Свист.

Топор летит в меня быстрее, чем я успеваю понять. Я резко отдергиваю руку и уклоняюсь, и лезвие проносится рядом, врезается в снег за спиной. Сородичи позади меня мгновенно ощетиниваются. Вижу, как щиты поднимаются, как оружие выходит на готове, как кто-то выдыхает ругательство.

— Это я! Не враг! — кричу им, оборачиваясь через плечо.

Лица на мгновение смягчаются, но глаза всё ещё настороженные. Отворачиваюсь и снова вытягиваю руку. На этот раз подавляю страх. Не дёргаюсь. Просто жду.

Рукоять влетает мне в ладонь. Лёгкая, тёплая, как будто она всё это время ждала. Сжимаю пальцы и чувствую, как топор лежит в руке так, как должен. Правильно.

Но всё равно отворачиваюсь от взглядов сородичей. Мне стыдно. Как будто я только что показал себя глупцом перед всем племенем.

— Смотри на врага, — говорит Груумш. — На Зверя.

Взгляд послушно поднимается. И вижу то же, что видел раньше, но теперь ближе, и от этого всё кажется больше и страшнее. Частокол. За ним враги. Много врагов. Чешуйчатые карлики, зелёные, гиены. А в центре, на второй насыпи, в кругу Зверь. Большой. Чешуя блестит от снега. Вокруг него столбы, к столбам привязаны орки. Наши. Живые. Я вижу, как вздымаются их рёбра, как шевелятся губы.

Зверь смотрит в землю. Странно. Как будто не видит меня. Как будто ему всё равно.

— Он видит тебя, — говорит Груумш. — Видит через тварей. Я запретил тебе на них смотреть.

Ну, бог сказал нельзя. Значит, нельзя. Вопросов нет.

— Стена падёт, — говорит бог — Ты убиваешь Зверя. А потом держишься до прихода второй волны.

Вторая волна. Тхагг. Он сказал, что во второй. Значит ждать его.

Мы всё ближе к частоколу. Кабан подо мной устаёт. Чувствую, как его мышцы напрягаются, как он проваливается в снег и вытаскивает ноги с трудом. Он уже не бежит, а прорывается. Снег летит в лицо, забивается в нос, в рот. Я наклоняюсь вперёд, вгоняю себя в его спину, чтобы не свалиться.

А впереди колосс. Это тяжесть шагов. Теперь он ближе, и теперь вижу его всего.

Он собрано из камней. Между ними нет глины, нет ничего, что скрепляло бы их снаружи. Они просто стоят друг на друге, и в щелях между ними вижу пустоту. И в этой тьме что-то держит камни вместе. Что-то, что не хочет, чтобы они рассыпались.

Головы у него нет. Вместо неё, плоский скол. Из плеч растут руки. Не две. Много. Я считаю и сбиваюсь. Они торчат в разные стороны, разной длины, одни согнуты в локтях, другие вытянуты, третьи висят вдоль тела, как плети. Каждая заканчивается кулаком. Или обрубком. Или чем-то, что похоже на кисть, но с слишком большим числом пальцев.

Ноги у него толстые, как стволы старых деревьев. Каждый шаг не движение, а падение. Он заносит ногу, и на мгновение кажется, что он не удержится, что вся эта груда обрушится вперёд и рассыплется по снегу. Но он удерживается. Опускает ногу. И тогда земля отвечает. Тум. Я чувствую его уже не ушами, а больше своими костями.

Он идёт медленно. Так медленно, что можно подумать, будто он спит. Но в этой медленности есть что-то, от чего по спине тянет холодом. Он не спешит, потому что ему некуда спешить. Он идёт, и всё, что перед ним, уже принадлежит ему. Частокол. Враги. Земля. Всё это просто ждёт, когда он до него дойдёт.

И когда он поворачивается всем телом, чуть-чуть, в сторону частокола. Вижу как камни на его плечах сдвигаются. Медленно. Тяжело. С сухим скрежетом, который слышу даже сквозь хрюканье кабана и скрип снега. Камни трутся друг о друга, и в щелях на мгновение вспыхивает что-то красное. Как уголь, на который подули. Потом гаснет.

Оно не живое. Я это понимаю. Но оно и не мёртвый. Что-то третье. Что-то, что двигается, потому что так надо. Потому что его послали. Потому что за ним смотрят. Оно идёт к частоколу, и вижу, как враги за стеной смотрят на него. Много глаз. Холодных. Ждущих.

— Он не один, — говорит Груумш. — В лагере ещё двое.

Двое. Значит, три таких махины. От частокола места не останется. Они же в два, а то и в три раза больше стен врага. Вроде. Враг ещё далеко, сравнить сложно, но эта груда камней точно больше.

— Нельзя все силы направлять, — говорит бог. — У врага два войска.

Два войска. Это много. Наверное. Не знаю.

— Видишь за частоколом вьючных животных? — спрашивает Груумш. — Гиенодонов? Тех же дрейков?

Смотрю. Таких я не видел. Только Зверь, да мелкая чешуя с гноллами и зелёными карликами.

— Вот именно, — говорит бог. — Основные силы сейчас в стороне и ждут момента для удара.

Мы начинаем забираться на основание холма. Я подгоняю кабана лезть вверх. Другие сородичи делают то же самое. Позади нас идут остальные. Идут пешком. Много. Больше, чем врага за стеной.

Вижу, как с холма спускается дымка. Сначала она тонкая. Но становится гуще. Потом она начинает закрывать снег, и снег под ней исчезает, как будто его и не было.

— Не яд это, — говорит Груумш. — Завеса, хоть и магической природы.

Назло, дым всё выше и выше, пока полностью не скрывает наши тела. Я вижу не глазами. Но остальные? Оборачиваюсь, а позади кто-то сбивается, начинает уходить в сторону.

— Сюда! — кричу им. — Следуйте за мной! Я вижу…

И тут же кабан падает в снег, вбивая меня туда же. И сразу же начинает визжать, как резаный. Его же не режут. Встаю со снега и пытаюсь поднять кабана, пока есть время, иначе подведу остальных . Но как только он встаёт, кабан не может сдвинуться, а задние копыта истекают кровью. Откапываю снег, вижу: на копыта намотана какая-то металлическая нить с шипами. Она впилась в мясо, и кровь идёт по ней, капает на снег.

— Брось. Не трать время. Орки сбиваются с пути. Иди вперёд и зови их за собой.

Бог знает лучше, и я пошёл вперёд. Оставив его.

— Вытащи металл из спины.

Выполняю команду и рукой пытаюсь нащупать что-то на спине. Но не выходит. Лишь чувствую, что спина мокрая. Потом смотрю на руку, и она вся в крови. Не сразу понимаю, что это моя кровь. Вновь щупаю спину, пока не нахожу что-то. Оно сидит глубоко, между лопатками, и когда тяну, оно выходит с сопротивлением, как будто не хочет отпускать. Но с силой вырываю из себя.

Смотрю на штуку. Это как три наконечника стрелы, что смотрят в разные стороны и соединены вместе, только полностью из металла. Не железо. Обхватываю штуку и сгибаю весь наконечник пальцами в одну сторону. Откидываю её от себя. Теперь плохая штука не опасна. Но нужно звать остальных сородичей.

— За мной! Под снегом ловушки! — кричу остальным, но сам вижу сквозь туман, они начинают теряться. Нехорошо.

— Сюдааа! Следуйте на мой голос! — кричу остальным и пытаюсь догнать Большой ходячий камень.

Пока не наступаю на что-то и вновь не падаю. Рука сама находит металл, что пронзил пятку. Он входит снизу, сквозь подошву, и вырываю его. это уже привычно. Но я злюсь. Вышвыриваю штуку подальше и встаю. Бегу по следу колосса, он оставляет тропу почти без снега. Это облегчение. Ноги находят твёрдую землю, и я бегу быстрее.

И тут вижу со стороны частокола летит снаряд. Летит низко, ровно, и я успеваю проследить его взглядом. Он идёт в грудь колоссу.

Колосс не уклоняется. Одна из его рук та, что торчит из левого плеча, поднимается. Камни на плече сдвигаются с сухим скрежетом, и в щелях вспыхивает красное.

Пальцы, или то, что у него вместо пальцев, смыкаются на верхнем камне плеча. На одном камне. Рука дёргает, и камень выходит из гнезда с таким звуком, как будто из дома выдернули стену.

Колосс разворачивается всем телом. И кидает.

Камень уходит не в снаряд. А летил в снег перед колоссом. Я не успеваю понять, зачем. А потом понимаю.

Бах!

Вспышка. Белая. Яркая. Как будто в снег воткнули кусок солнца.

А потом приходит тень.

Она накрывает нас сразу, всех, кто шёл за мной и рядом. Не от колосса. От того, что поднялось в воздух. Снег, лёд, обломки камня, чёрная земля из-под снега. Всё это висит над нами, медленно опускаясь, как будто не хочет падать. И в этой тени я вижу лица сородичей. Они смотрят вверх. Кто-то поднимает щит. Кто-то просто замирает.

А впереди, колосс уже снова идёт. Ровно. Тяжело. Тум. Тум. Тум. Как будто ничего не было. Он сбил снаряд перед собой.

И вновь. Вижу, как он замахивается, как баллисты дали залп, как снаряды летят все разом.

Бах! Бах! Бах!

Яркие вспышки появляются перед колоссом, а потом он начинает падать.

Нужно быстрее добежать до него, вижу как их машины целятся и в нас, а только колосс начал вставать. Ещё немного и догоню.

И падаю в снег, и тот же металл в ноге. Рукой нащупываю, что та же штука пробила мне грудь. Она входит между рёбер, и когда вырываю её, из раны брызжет кровь, тёмная и густая, и чувствую, как она течёт по животу, тёплая. Но я уже привык. Вытаскиваю все штуки, встаю и снова бегу. За вставшим колоссом.

Бах!

— Сюда! — кричу оркам, но замечаю, что многие лежат на земле. Один сидит, держится за бок. Другой лежит на спине и смотрит в небо. Третий пытается встать, но падает. Живые. Но раненых слишком много. А ездовых кабанов не замечаю. Плохо.

— Всё нормально. Просто беги к Хору.

Бог сказал, я сделал.

Бах!

Чем ближе к колоссу, тем громче взрыв. Я бегу как только получается.

Бах!

Кусок гиганта от взрыва откалывается, и камень летит. Крошка попадает в лицо, но камни летят дальше позади меня, упав всей массой на соплеменника. Я слышу, как он вскрикивает, и как крик обрывается. Я не оборачиваюсь. Не могу помочь. Бегу дальше.

— Быстрее.

Бегу как могу, поднимаю ноги как можно выше. Металл пронзил мои ступни, но не падаю, могу бежать дальше. Ещё немного. Колосс почти в стене. Ещё чуть-чуть, и я буду рубить Зверя.

И тут я вижу, как прямо в лицо летит чёрная точка. И всё вокруг застыло. Только мой взгляд в точку.

Сначала я не понимаю, что это. Просто точка. Маленькая, чёрная, далёкая. Но она растёт. Медленно, слишком медленно. И вместе с ней приходит звук. Не свист, не гул. Что-то другое. Как будто воздух вокруг меня стал плотным, как вода, и я тону в нём.

Тело не двигается. Совсем. Пытаюсь дёрнуть рукой, ногой, головой, но ничего не слушается. Мышцы напряжены до боли, до треска, но стою, как вкопанный, и смотрю, как точка летит мне в лицо.

И тут приходит страх. Не тот, что был раньше, когда я падал в снег или когда металл входил в тело. Это другое. Это холод, который поднимается откуда-то из живота, из самого нутра, и растекается по всему телу, сковывая горло, грудь, руки. Не могу вдохнуть. Не могу выдохнуть. Воздух застревает где-то в горле, и слышу только собственное сердце. Оно бьётся быстро, слишком быстро, как будто тоже хочет убежать, но не может.

Я не хочу умирать. Не так. Не от куска металла. Не здесь, в снегу, когда до Зверя осталось всего ничего.

— Жаль, не могу тебя наделить даром скорости, — говорит Груумш, и его голос звучит где-то далеко, как будто из-под воды.

Я не отвечаю. Не могу. Горло сжато. Просто смотрю на точку и чувствую, как паника поднимается выше, к голове, затапливает мысли. Не может пошевелиться, и в меня летит смерть.

— На мгновение уберу эту способность. Всё равно не хватает реакции для уклонения.

Паника накрывает меня целиком. Чочу кричать, но не могу. Хочу бежать, но не могу. Хочу упасть, но не могу. Тело не слушается. Я заперт в себе, и точка всё ближе. Груумш! Не надо! Не бросай! Я не хочу так! Не хочу!

— Да выживешь ты, — говорит Груумш, и в его голосе нет ни тепла, ни насмешки. — Как воткнётся, вытаскивай и беги вновь.

И сразу же точка набирает безумную скорость.

Болт входит. Голова сама запрокидывается назад. Резко. Так, что я вижу небо. Серое. Пустое. Потом подбородок задирается выше, шея выгибается, и я падаю. Спиной в снег. Не чувствуя ни боли, ни холода. Только тяжесть в черепе и гул, который расходится от лба к затылку.

Лицо мокрое. Не понимаю, почему. От крови или от слёз. В голове шумит, как будто там всё ещё летит этот болт. Слышу, как колосс рушит частокол. Чувствую, как снег подо мной пропитывается кровью. Тёплой. Моей. Вижу, как небо надо мной серое.

Я жив. Я всё ещё жив.

— Хватит созерцать. Вставай!

Голос бога заставляет меня встать. Рука тянется ко лбу и нащупывает металл. Тяну и вытаскиваю болт. Он весь красный, в моей крови. Другой рукой пытаюсь нащупать дырку в себе, но не могу, только лицо всё мокрое.

Поворачиваю голову и вижу, как колосс упал. И тут же вижу орков. Несколько сородичей догоняют гиганта и начинают карабкаться на него. Колосс не встаёт. Это плохо.

Что-то в груди тянет меня вперёд. Не мысль. Тело. Я встаю и бегу к ним.

— Тотемы врага всех элементалей в Хоре изгнали.

И тут же взгляд насильно разворачивается в сторону. Смотрю сквозь частокол на деревяшку. Кривая, тёмная, вся в резьбе, торчит напротив Зверем, и от неё тянет холодом, как от круга.

— Начни с этого.

Добегаю до груды камней. Хватаюсь за выступ, подтягиваюсь, и камень режет ладони, но это ерунда. Лезy выше, и тут же стрела входит в спину. Не глубоко, но достаточно, чтобы замер на мгновение, прижавшись к камню. Чувствую, как древко торчит между лопаток. Не оборачиваюсь. Лезy дальше. Вторая стрела входит в бедро, и нога на мгновение отказывает, но держусь на руках, подтягиваюсь, перекидываю тело через край. Рядом уже лезут другие. Орки опережают меня, спрыгивают внутрь укрепления, и слышу, как они падают на ту сторону, как хрустит что-то под ними, как кто-то вскрикивает.

Стрела входит в торс. Не больно. Просто толчок, как будто кто-то ткнул пальцем. Смотрю вниз, древко торчит из груди. Вторая входит рядом. Тоже не больно, но теперь это раздражает, потому что они мешают двигаться. Вытаскиваю обе, и наконечники красные, а дыры уже закрываются, кожа стягивается, как будто ей надоело быть разорванной. Третья входит в плечо. Злюсь. Хватаю древко, выдёргиваю вместе с куском мяса, и на снег летят красные брызги.

Встаю на краю. Внизу враг. Много. Гноллы с копьями, чешуйчатые карлики и зелёные с кривыми зубами. Ещё стрела входит в шею. Другая в живот. Не успеваю их вытаскивать. Просто прыгаю на их с тела колосса.

В воздухе замахиваюсь топором. Гноллы внизу направляют на меня копья, и вижу, как наконечники смотрят в мою сторону, как они ждут. И тут всё замедляется. Не как в прошлый раз, когда стоял и не мог двинуться. Теперь иначе. Я вижу каждое копьё, каждое лицо, каждое движение. Вижу, как одно копьё идёт мне в живот, и не успеваю уйти, но успеваю повернуться так, чтобы оно вошло вбок, а не в середину. Чувствую давление. Потом ничего.

Падаю на гнолла. Топор опускается ему на плечо, лезвие проходит сквозь мясо, сквозь сухожилия, сквозь кость. Как оно вязнет на мгновение, а потом проваливается дальше, в грудную клетку, и там застревает в чём-то мягком. Гнолл воет. Я дёргаю топор, и он выходит с чавканьем. На лезвии кровь. Впервые не моя. Все ускоряется. Гнолл падает.

Хватаю древко копья, что торчит из живота, и толкаю его дальше. Чувствую, как древко проходит сквозь меня, как оно выходит из спины, и это неприятно, но не больно. Просто странно.

— Уже привыкаешь к силе? Это хорошо, — говорит Груумш.

Сразу же другое копьё пронзает мне грудь. Хватаю древко, рублю топором, и дерево лопается, как сухая ветка. Вытаскиваю наконечник из себя, разворачиваюсь и рублю гнолла. Пёс в последний момент отпрыгивает назад, и топор проходит по воздуху, но я успеваю задеть его по морде, и он с визгом уходит вглубь. Его место занимает другой. Слева, справа, в грудь, копья входят одно за другим. Рублю их оружие, и щепки летят в стороны, а потом рублю одного гнолла, и топор входит ему в бок, проходит сквозь рёбра и застревает в кишках. Я дёргаю, и кишки вываливаются на снег, дымясь. Другой пёс отпрыгивает быстрее, чем я успеваю достать его.

И тут рядом со мной приземляется соплеменник. Орк, которого я не знаю, но он свой. Он рубит, я рублю, и мы стоим спина к спине, и его плечо прижимается к моему, и это тепло, это жизнь, это то, за что стоит держаться.

А следом удар мне в голову. Пошатываюсь назад, ударяюсь затылком о камни колосса, но не падаю. Рукой достаю стрелу из глазницы. Наконечник красный. А ведь глаз был здоровым. И ещё один соплеменник приземляется рядом, прыгая с колосса.

— Заживёт, — говорит Груумш. — Толкай телом противника. Дай остальным место.

Напрягаю ноги и бегу на врага. Копьё входит в плечо, но я иду вперёд. Рублю древко, и лезвие проходит сквозь дерево, а потом удаётся отсечь кисть псу. Копьё входит в колено, стрела пронзает грудь. Рублю копьё, рублю пса, и топор входит ему в шею, и лезвие проходит между позвонками, хрустит хрящ, а голова наклоняется в сторону.

Ещё стрела в голову, и меня опрокидывает немного назад. Ещё копьё пронзает живот. Ещё и ещё. Я рублю их оружие, меня пронзают, иду вперёд. Сородичи приходят на помощь, и их становится больше.

Гнолл топором рассекает мне грудь. Лезвие проходит по коже, она расходится, обнажается мясо, но я игнорирую это и рублю в ответ. Мой топор входит глубоко в его плоть, проходит сквозь ключицу и застревает в позвоночнике. Дёргаю, и он выходит с куском кости.

В моём торсе всё больше стрел, не успеваю вынимать металл, но колют меня меньше. Соплеменники приходят, помогают, и их руки подхватывают меня, когда я спотыкаюсь.

И тут сила направляет мой взгляд выше. Баллиста. Большая, деревянная, нацеленная на нас. И я вижу, как она разворачивается в сторону, где стоят мои. Вижу, как натягивается тетива. Вижу, как заряжающий поднимает снаряд. И что-то во мне закипает. Напрягаю руку и отправляю топор в машину. Он врезается в плечо баллисты, дерево лопается, механизм разваливается, плечо машины падает на землю. Топор возвращается в ладонь, и рукоять тёплая, как будто она живая.

Продолжаю рубить врага. Ещё стрела в глазницу. Бесит. Кидаю топор в чешуйчатого карлика, и он вбивает его мелкое тело в частокол, пробивает насквозь, и карлик висит на стене, как тряпка. Одно желание и оружие вновь летит в мою ладонь.

Иду вперёд, ближе к Зверю. Гноллы всё меньше мешают, но карликов становится больше. С ними легче. Они маленькие, они не успевают уклониться. Я рублю и рублю их. Топор входит в одного, рассекает его почти пополам, и внутренности вываливаются на снег. Ещё стрелы вонзаются в меня. Мелочь пронзает живот копьём, опираясь на землю, пытается опрокинуть меня, но я просто рублю древко, а потом карлика. Лезвие проходит сквозь его череп, и кость лопается, мозг брызжет в стороны.

Идти дальше всё легче.

Бах! Взрыв высоко. Смотрю наверх. Огненные шары наших шаманов летят сюда, но не долетают, взрываются по пути.

— Иди дальше, — говорит Груумш.

Бог знает лучше. Ещё и ещё рублю чешуйчатых карликов. Топор входит в одного, в другого, в третьего, и каждый раз лезвие проходит сквозь чешую, сквозь мясо, сквозь кости.

Вижу сначала свет. Яркий, белый, он застилает всё, и не вижу уже ничего, кроме этого света. Потом удар. Как будто кто-то схватил меня изнутри и выкручивает. Мышцы сжимаются сами, руки сводит, пальцы скрючиваются, челюсти стискиваются так, что зубы скрипят. Не могу вдохнуть. Грудь сжата, горло сжато. Падаю на колени, и снег подо мной шипит, плавится. Но так же быстро всё прекращается. Тело отпускает. Я хриплю, втягиваю воздух, и он обжигает лёгкие. Это была молния? С насыпи в центре. Встаю пробиваюсь именно туда.

Кидаю топор в карлика, что уже второй раз попадает мне в голову. Топор проходит насквозь, и карлик падает, а оружие возвращается.

Сила указывает, куда смотреть. Через частокол ко мне летит шар из металла. Свист. Тонкий, высокий. Успеваю поднять голову, и вижу, как шар падает немного дальше меня. Ничего не происходит. Я рублю и продолжаю рублю, и…

БАХ!

Меня опрокидывает назад. В ушах звенит. Лежу в грязи, всё тело усеяно осколками металла, и они режут кожу, но не глубоко. Встаю. Там, где был бабах, всё свободно, враг лежит и стонет на земле. Иду ближе к Зверю. Потом ещё и ещё шары металла падают с неба. Свист, тень, взрыв. Свист, тень, взрыв. Я привыкаю. Знаю, что делать. Идти дальше.

— Кремень развлекается с новой игрушкой, — говорит Груумш, и в его голосе слышится улыбка.

Бог доволен. Это хорошо. Иду дальше. Топор вновь прилетел в ладонь.

Бах! Ещё взрыв, открывающий мне путь дальше. Я иду вглубь. Копья пронзают спину. Карлики рубят ноги, но я рублю их сильнее. Топор входит в одного, и лезвие застревает в кости, мне приходится дёргать, чтобы вытащить. Всё дальше и дальше, уже взбираюсь на насыпь, и тут удар по голове.

Всё мое тело летит назад и падает придавливая карликов. Голова кружится, но встаю. Вижу, ко мне идёт доспех. Нет, это большой гоблин в жёлтых доспехах. Золото? Нет, такой же металл, как и всё оружие здесь. Он идёт медленно, уверенно, и его шаги оставляют глубокие следы в снегу.

Замахиваюсь и кидаю в него топор. На лету он щитом ударяет по топору, и моё оружие опрокидывается в сторону, падает в снег. Одно желание и топор вновь прилетает ко мне. Гоблин уже подошёл. Замахивается палицей, и я хватаю его руку в замахе. Чувствую, как мышцы напрягаются под доспехом, как он пытается продавить, и держу. Хочу рубануть его, но чувствую удар в колено и падаю.

Привстаю, и тут же гоблин бьёт ребром щита мне по горлу. Голова запрокидывается, и я вновь вбит в землю. Пытаюсь встать, но вокруг карлики с чешуей и зелёные карлики пронзают меня копьями и не дают подняться. Один входит в плечо, другой в бок, третий в бедро. Дёргаюсь, пытаюсь прорваться и встать, но их слишком много.

Большой гоблин замахивается палицей и бьёт по голове. Снова и снова и снова. Я чувствую, как кости черепа трещат, как что-то внутри головы смещается, из носа течёт кровь. Не больно, но тошнит, всё кружится. Пытаюсь встать, но получаю ещё удар. Ещё. Ещё. Палица опускается методично, как молот, и я уже не считаю удары. Просто лежу и жду, когда это закончится.

Вновь всё замедляется. Удар палицей приходится на голову, и слышу хруст своих костей. Вижу, как гоблин замахивается снова, как его рука идёт медленно, как палица опускается. И в этой тишине Груумш спрашивает:

— Ну так тебя забьют. Что делать будешь?

В голове каша. Не получается думать. Мне надо рубить. Умирать не надо.

— На этот раз удача будет на твоей стороне.

Всё снова ускоряется. Ещё и ещё удар по голове. Моё зрение размывается. Я всё хуже и хуже вижу. Ещё и ещё удар. Пока что-то не падает мне на живот.

Всё вокруг сразу разбегается. Я привстаю и…

БАХ!

Темнота. Потом приходит тошнота, встаю. Всё кружится. Весь мир вверх дном. Тяжело стоять. Оглядываюсь. Вокруг меня куча тел лежит и стонет на земле. Моё желание и топор вновь у меня в руке. И тут же с земли начинает вставать гоблин в доспехах. И карлики начинают подходить.

Большой гоблин сильный. Сложно сражаться. Но мне не надо биться.

Я бегу к насыпи, толкаю и рублю карликов. Топор входит в одного, в другого, и лезвие проходит сквозь них, как они лопаются, как внутренности вываливаются на снег. Взбираюсь вверх. Нужно делать быстро, пока не догнал меня гоблин.

Вижу столбы с привязанными орками. Вижу Зверя и карликов в круге. Они что-то бормочут.

Вот оно. Столб, что надо сломать. Бог показывал. Бегу к нему. Уже хочу взмахнуть, и всё тело останавливается. Взглядом замечаю карлика, он показывает на меня палкой.

— Сейчас поправим. Главное тотем сруби, — говорит Груумш.

Вновь могу двигаться и снова останавливаюсь. Ещё один карлик указывает палкой на меня. Чувствую прилив силы, и вновь могу двигаться, и сразу прыгаю в сторону. Успеваю. Третий чешуйчатый указывал на меня палкой. И тут я понимаю. Они останавливают меня. Каждый раз, когда я подхожу к тотему, они останавливают меня. Значит, нужно убрать их. Всех.

Замахиваюсь топором и чувствую тяжесть в плечах. Тень застилает мне солнце, а потом приходит давление в плече. Рукой пытаюсь схватить того, кто стоит на моих плечах, но он так же резко прыгает в сторону.

Вижу это большой чёрный карлик, или уже не карлик. Чешуйчатый, с двумя мечами и хвостом. У маленьких карликов нет хвоста, значит этот особенный, как тот гоблин.

Замахиваюсь для броска топора, но не чувствую топор. Смотрю на свою руку, а её нет. Она лежит срезана под моими ногами, пальцы ещё сжимаются, кровь хлещет на снег, и снег под ней становится красным. Я смотрю на неё и не понимаю. Пытаюсь сжать пальцы, которых нет. Чувствую, как что-то тянет в пустоте, как будто рука всё ещё там, но её нет.

Большой карлик говорит мне что-то непонятное.

Моё желание и топор выскальзывает из мёртвой руки и прилетает в целую, левую руку.

Разворачиваюсь к тотему, замахиваюсь и бью по нему. Моё тело перестаёт двигаться, и топор ещё не пронзил древесину. Вновь чувствую кто-то стоит на плечах. Сразу прилив силы от бога, и, возвратив движение, пытаюсь задеть топором большого чешуйчатого на плечах, а он лишь спрыгивает в сторону.

Я не могу. Не дадут сломать тотем.

Взгляд переходит на Зверя. Замахиваюсь топором и вновь не могу двигаться, а движение всего вокруг всё больше замедляется. Я вижу, как большой карлик медленно бежит ко мне.

— А ты любишь рисковать. Всё же решил завалить его? — спрашивает Груумш.

Да, я хочу. Тотем мне не дадут сломать. Убью его, и останется меньше Зверей. Он смотрит в землю под собой. Есть шанс.

— Ох, видел бы, сколькими глазами он на тебя смотрит, — смеётся бог.

И передо мной возникает новый образ. Вижу, как бросаю топор. Но он уходит в сторону. Вижу, как рублю Зверя, но оружие не может его задеть. Я рублю его, точно попадаю, но всегда промахиваюсь. Не понимаю, почему. Вижу, я попал ему в крыло, но мой топор просто отскочил от чешуи. Зверь цел, а лезвие топора помято. И тут наконец понимаю. Моё оружие не может убить Зверя. И сразу же образ пропадает.

Я понял. Груумш. Ты всегда делал чудо. Я много раз должен был умереть и встретить тебя после. Но я жив. Сражаюсь. Я хочу помочь племени спасти пленённых.

— Могу. Будь он один, я бы не смог помочь, но всё же это целая стая драконов. Просто брось топор в него, остальное сделаю сам.

Время начинает ускоряться, но очень слабо. На меня карлики указывают палкой, но я медленно продолжаю бросок топора. Карлики сделал что-то, но не остановил меня. Сам топор наполняется силой. Он начинает светиться ярче золота. Чем больше держу топор, тем он светлей. Я отпускаю рукоять, и он медленно стал кружиться и лететь к Зверю.

Я вижу, как медленно большой чёрный карлик прыгает, но не на меня. Он прыгает в сторону топора. Вижу, как топор медленно летит, два клинка карлика встречаются с топором, но просто проскальзывают, и топор летит дальше.

Тут же, медленно, Зверь поднимает взгляд с земли на топор. Я вижу, как его взгляд полностью сосредоточен на оружии, а потом медленно вижу, как зрачок из змеиного всё больше расширяется, чем ближе топор, тем шире зрачок у дракона. Всё его тело напряглось, вижу, он хочет отпрыгнуть в сторону. Поздно.

И тут тело само бежит вперёд. Топор медленно вонзается в грудь дракона. Я вижу, как лезвие проходит сквозь чешую, как оно пробивает её, как чешуйки разлетаются в стороны, как топор входит в плоть, и из раны брызжет кровь, тёмная и густая. Вижу, как грудь дракона разрывается, как рёбра ломаются, как топор застревает в грудине, и как кровь льётся на снег. Я тем временем пробегаю мимо чёрного карлика и подоспевшего гоблина. Тело само несётся. Вхожу в круг, карлики уже перестали бубнить и шарахаются в стороны. Слева вижу большого гнолла, что направил лапу в мою сторону, и искры летят между пальцами.

Слышу вопль-рык зверя.

— Успеешь, — говорит Груумш.

С центра круга делаю рывок. по моей воле, топор выходит из плоти Зверя, ложится в ладонь. Я замахиваюсь. Зверь больше меня, но не сильно. Один удар, нужно отрубить шею. Опускаю топор, и движение ещё сильнее замедляется.

Медленно опускается топор. И тут я вижу, как что-то летит позади Зверя. Что-то красное. Быстрое. Всё почти не двигается, и успеваю разглядеть: длинное, прямое, с острым наконечником, который светится изнутри. Не металл. Что-то другое. Как будто кусок застывшей крови, в которой всё ещё бьётся жизнь.

Копьё входит Зверю в спину.

Вижу, как чешуйки разлетаются в стороны, брызжет тёмное кровь, наконечник проходит сквозь плоть, сквозь рёбра, сквозь что-то, что хрустит и ломается. Вижу, как грудь Зверя выгибается вперёд, из неё вырывается окровавленное острие. Зверь не кричит. Он просто замирает.

А потом копьё идёт дальше.

В меня.

Копьё прибивает меня к земле. Всё стало двигаться как обычно.

Вы…и!! Н… М… ..А… С..Л..!!!

Я чувствую боль. Чудовищную боль в животе. Не такую, как от копья или стрелы. Это другое. Как будто внутри что-то разорвалось, как будто кишки скрутило в узел и дёрнуло. Смотрю вниз и вижу: древко прозрачное, красное. Оно торчит из меня, и оно уходит глубоко, и чувствую его внутри, чувствую, как оно прошло сквозь живот и вышло из спины, пригвоздив меня к земле. Хватаюсь за древко и пытаюсь вытащить, но оно не идёт. Дёргаю сильнее, и боль вспыхивает так, что перед глазами темнеет. Пробую ещё раз, и ещё, и каждый раз боль разрывает живот, и кровь течёт по бокам.

Вижу, как падает Зверь на землю с пробитой грудью насквозь. Пытаюсь встать, но красное копьё не даёт. Я упираюсь руками в снег, подтягиваю ноги, и копьё прибивает меня обратно. Ещё раз. Ещё раз. Каждый раз оно не даёт. Вижу, как большой гнолл подбегает ко мне. Лапа застилает мой взор. И приходит тьма.