Обычная Жизнь Дракона: Дракончик

Глава 1: Последний День Человека

Благодарю вас за интерес к моему творчеству. А теперь перейдёт к тому, что следует ожидать от книги.

В первой части вы погрузитесь в материально-культурную основу этого общества: его архитектуру, технологии, ритуалы и пантеон богов. Вы познакомитесь с теми, кто стоит у тронов, и с теми, кто служит у их подножия.

Во второй части ритм ускорится. Вас ждут схватки, испытания и преодоление суровых «Исходящих» — обрядов, через которые должен пройти каждый, кто хочет занять своё место в иерархии драконьего рода.

Действие разворачивается в мире, который поклонники «Забытых Королевств» могут узнать, однако для чтения не требуется никаких специальных знаний. Это самостоятельная вселенная, где под слоем эпических битв и магии я попытался затронуть социальные вопросы.

Книга доступна для вас совершенно бесплатно. Отдельное спасибо всем, кто поддерживал меня на Boosty и делился мыслями в Telegram. Особенная благодарность — Илье Лопаеву, чья материальная помощь дала этому проекту дополнительный импульс.

И да, мы стартуем с хорошо знакомого тропа «попаданчества» — но лишь для того, чтобы к финалу полностью его переосмыслить. Добро пожаловать в эксперимент.

Приятного чтения. Приготовьтесь увидеть мир с высоты драконьего полёта.

***

Утро в общежитии пахло предсказуемо: вчерашним перегаром, дешёвым стиральным порошком и надеждой. Сегодня к этому букету примешивался запах свежесваренного кофе и чего-то подгоревшего — Лёха опять пытался жарить тосты на своей электрической сковороде, умудряясь одновременно спать с открытыми глазами.

Я сидел за столом в своей неизменной растянутой футболке с логотипом древней рок-группы. Передо мной лежала раскрытая тетрадь с конспектами по медицинской биотехнологии, но буквы расплывались. Вчерашняя лекция не шла в голову. Мысли липли к другому: когда же придёт стипендия? Макароны кончились позавчера, и сегодня я уже дважды заваривал один и тот же пакетик чая. На третью заварку он отдавал уже не чаем, а тёплой водой с лёгким налётом ностальгии.

— Лёх, тосты горят, — лениво бросил Вован, не отрываясь от телефона. Он сидел на кровати по-турецки, в одних трениках, и его пальцы быстро бегали по экрану. Судя по блуждающей улыбке, очередная девушка повелась на стандартный набор: «Привет, как дела? Чем занимаешься?».

Внезапно тишину комнаты разорвал короткий, требовательный писк. Мой телефон на столе завибрировал, и тут же, словно эхо, ему вторили смартфоны Лёхи и Вована. Мы синхронно уставились в экраны.

Сообщение: «Входящий перевод 3 514,78».

— О, пришла! — Лёха мгновенно проснулся, позабыв про тост. — Стипуха!

Вован отложил телефон с философским видом человека, который только что решил все свои финансовые проблемы.

— Не грант, не выигрыш в лотерею, а обычная студенческая стипендия, — изрёк он. — Но ближайшие два дня мы будем жить как короли.

Я почувствовал, как внутри разливается тепло. Три с половиной тысячи. Не деньги, конечно, по меркам города, но для меня — целое состояние. Я уже видел перед собой не пустую тарелку, а ароматную тушёную капусту с курицей, томлёную в глубокой сковороде, с луком, морковью и щепоткой специй. Простое, почти примитивное желание, но сейчас оно затмевает всё.

— Я в магазин, — бросил я, натягивая джинсы и старую ветровку. — Кому чего?

— Чипсы возьми, — Вован протянул мятую сотку. — И пива, если хватит.

— Лёх?

— А? — тот поднял голову от телефона, где уже, видимо, строил планы на вечер. — Да без разницы. Что найдёшь.

Город встретил меня привычным шумом. Центральный проспект гудел машинами, где-то вдалеке монотонно стучала стройка — возводили очередной жилой комплекс, очередные клетки для таких же, как мы, только с ипотекой. Воздух, прогретый весенним солнцем, был пропитан выхлопными газами, но сквозь них пробивался тонкий, почти забытый аромат распускающихся почек. Я глубоко вздохнул, чувствуя странную лёгкость в груди. Наверное, от голода. Или от предвкушения ужина.

До «Девяточки» было рукой подать — перейти дорогу и пройти немного. Но на перекрёстке пришлось остановиться. Светофор для пешеходов горел красным.

И тут вой сирен разорвал уличный гул. Скорая. Она вынырнула из-за поворота, оглушительно воя, и автомобили перед ней послушно начали жаться к обочинам, открывая коридор. Я смотрел, как зелёная «буханка» с красным крестом проскочила перекрёсток.

Когда стрелка для пешеходов загорелась, из толпы, не глядя по сторонам, на дорогу шагнула девчонка. Лет тринадцати, в огромных наушниках, полностью погружённая в свой мир, где не существовало ни машин, ни светофоров, ни этого города. Из-за угла, набирая скорость, вылетела чёрная «Лойота» — водитель явно решил проскочить на красный, пока скорая не перекрыла движение.

Я увидел всё как в замедленной съёмке. Девчонка, поднявшая голову в последний момент. Её глаза, широко раскрытые, в которых отражалась приближающаяся машина. Искажённое лицо водителя за лобовым стеклом. Визг тормозов.

А потом из-за её спины, словно из ниоткуда, вынырнул мужчина. Он просто рванул руку вперёд, схватил девчонку за капюшон её ярко-розовой толстовки и с силой дёрнул назад, швырнув её прямо на руки стоящим позади людям.

Телефон, выскользнув из её пальцев, с громким треском упал на асфальт и разлетелся на куски. Чёрная «Лойота», взвизгнув покрышками, остановилась буквально в полуметре от места, где только что стояла девчонка.

На секунду всё замерло. Потом водитель, бледный как мел, выскочил из машины и начал что-то кричать, размахивая руками. Девчонка сидела на асфальте, глядя перед собой пустыми глазами.

А я смотрел на мужчину. Тот, кто спас её, стоял, опустив руки. Его лицо, уставшее, с глубокими тенями под глазами, на мгновение повернулось, и наши взгляды встретились. В этом взгляде я успел прочесть: напряжение, мгновенное облегчение и что-то ещё, что-то странное, чему я не мог подобрать названия.

А потом он коротко кивнул, развернулся и, не сказав ни слова, растворился в толпе. Будто его и не было. Только что стоял — и уже исчез.

Девчонка уже вставала с асфальта, кто-то помогал ей собрать останки телефона. Жизнь продолжилась.

В «Девяточке» я быстро собрал свой обычный набор: кочан капусты, куриное филе, пара луковиц, морковь, пакет специй. Всё как всегда. Ничего лишнего.

Выйдя из магазина, я не пошёл напрямую в общагу. Ноги сами свернули в знакомый переулок. Здесь пахло сыростью, кошачьей мочой и старыми мусорными баками. Там меня уже ждали.

Вадим стоял, прислонившись к стене, в своей неизменной чёрной толстовке с капюшоном. Коротко стриженный, с цепким взглядом, он больше походил на охранника из ночного клуба, чем на перекупщика химических реактивов. Но я знал его уже второй год.

— Здорово, Вадим, — кивнул я подходя.

— Привет, Антон. — Он отклеился от стены и протянул мне небольшой, но увесистый пакет из плотной чёрной плёнки. — Как заказывал. Уценёнка, но рабочая.

— Спасибо. — Я принял пакет, чувствуя знакомую тяжесть. — Номер помню, сейчас переведу.

— Погоди. — Вадим вдруг шагнул ко мне и внимательно посмотрел в лицо. — С тобой всё в порядке? Ты какой-то... дёрганый.

— Слушай, а котёнка не хочешь? Наши тут вчера нашли, в мусорке. Маленький совсем, пищит. Жалко.

Я покачал головой. — Не, Вадим, не могу. Общага. Нина Петровна меня быстрее выселит, чем я его покормлю.

— Ну, как знаешь. — Он пожал плечами, сунул руки в карманы и, кивнув на прощание, скрылся в глубине переулка.

Я постоял ещё немного, глядя ему вслед. Странное чувство не покидало меня. Словно сегодняшний день выпал из обычной череды. Словно что-то должно было случиться. Я сунул пакет с реактивами в сумку с продуктами и быстро зашагал к общаге.

В комнате уже царил привычный хаос. Лёха и Вован, раздобыв где-то бутылку дешёвого портвейна, громко спорили, кто круче: Цварценеггер или Шталлоне. Я незаметно проскользнул к своей кровати, задвинул пакет с реагентами подальше под кровать, в самый тёмный угол, и отправился на кухню.

Аромат тушёной капусты с курицей, смешанный с луком и морковью, быстро заполнил общую кухню, а затем просочился и в комнату. Лёха с Вованом, учуяв запах, тут же материализовались в дверном проёме.

— Антон, брат, кормилец! — Лёха сложил руки в молитвенном жесте. — Дай хоть ложечку попробовать! За стипуху же!

— Ага, — поддержал Вован. — Мы тебя потом отблагодарим. Морально.

Я вздохнул, но улыбнулся. Наложил им по полной тарелке, и вечер потёк по привычному руслу: галдёж, шутки, лёгкое алкогольное веселье. Пили не столько ради опьянения, сколько ради ритуала. Ради ощущения, что мы вместе, что мы живы, что завтра будет новый день.

Я чувствовал, как тепло от еды и компании разливается по телу, смывая остатки дневной тревоги.

Когда последний тост был произнесён, а тарелки опустели, все повалились спать. Лёха захрапел почти сразу. Вован что-то бормотал во сне.

Мысли медленно таяли, сменяясь сонной поволокой. И сквозь дрёму я почувствовал странный, едва уловимый толчок в груди. Не больно. Так, словно что-то щёлкнуло внутри. Сердце? Наверное, показалось.

А потом где-то на границе сна и яви я услышал знакомый звук. Дверь. Она открывалась. Бесшумно, но я всё равно уловил это — за год с лишним в общаге научишься распознавать каждый шорох.

Нина Петровна.

Я даже глаз не открыл — зачем? И так понятно. Вечно она шастает по ночам, проверяет, не устроили ли мы тут бордель или подпольную лабораторию.

Шаги. Один, второй. Остановилась. Стоит, смотрит. Я представил, как она сейчас стоит в дверях, поджав губы, и сканирует взглядом наши тумбочки на предмет алкоголя. Бутылка портвейна, кстати, так и стояла на столе — мы забили на конспирацию. Ну и ладно. Штраф всё равно делить на троих.

Тишина. Я уже почти заснул, когда услышал, как она вздохнула. Не осуждающе, а так... устало, по-бабушкиному. И прошептала еле слышно:

— Ох, молодёжь... Спите уже, соколики.

Шаги стихли. Дверь закрылась.

Я хмыкнул про себя. Соколики. Надо будет Лёхе рассказать, он поржёт. А Нина Петровна, оказывается, не такая уж и цербер. Просто бабка, которая не спит по ночам и ходит проверять, не помер ли кто от передоза.

С этой мыслью я провалился в сон. Глубокий, тёплый, без сновидений.

Последнее, что я почувствовал, — лёгкое, почти приятное тепло, разливающееся по груди. Как будто кто-то налил туда горячего чая.

===========================================================================

Антон Мерюков Александрович, 23 года. Причина смерти: Разрыв межжелудочковой перегородки сердца.

Глава 2: Девятый цикл

Мать, существо с мудрыми, но всегда настороженными глазами, лежала в своём логове, окутанном приглушённым светом. Её массивное тело, покрытое чешуёй, казалось частью самого камня — настолько неподвижной и величественной была её поза. Она не просто ждала — она терпела. Для дракона это было не слабостью, а отточенным искусством, веками культивируемым для охоты и выживания. И сейчас оно служило ей в самом важном из ритуалов — в ожидании новой жизни.

Её взор был прикован к центру обширного зала, где на искусно вырезанном каменном постаменте покоилась кладка. Семь яиц, каждое размером с небольшую бочку, лежали в неглубокой чаше, высеченной в камне. От них, точнее от основания постамента, исходило мягкое, пульсирующее свечение — то вспыхивали и гасли красные руны, древние символы, сплетённые в сложные узоры, словно кровь, текущая по венам самой горы.

От рун исходило едва слышное, низкое гудение — оно наполняло воздух вибрациями и теплом, необходимым для развития зародышей. Этим же тёплом дышала и вода, в которую яйца были погружены примерно на треть; она слабо светилась, испуская призрачное, почти эфирное сияние, играя тенями в полумраке пещеры. Это был не просто инкубатор, а мощный артефакт, призванный не только, поддерживать жизнь, но и насыщать её магией.

Для неё это была уже девятая кладка. Девять раз она испытывала это предвкушение, эту смесь надежды и лёгкого безразличия, присущего опытной матери. Она знала каждый звук, каждый крошечный треск скорлупы, каждый признак приближающегося вылупления. И сейчас всё говорило о том, что час настал.

Её мысли скользнули к отцу этой кладки. Чёрный дракон. Угольно-чёрные чешуйки, пронзительный взгляд, невероятная сила и... поразительная хитрость. Ей было интересно, был ли от него толк. Не в том смысле, хорошим ли отцом он стал бы — этот вопрос её не занимал. Её интересовало, насколько ценным оказался его материал, передались ли его лучшие качества потомству. Ведь он был... особенным. Настолько особенным, что потребовались печати и зачарованные кандалы, специально разработанные для чёрных драконов, чтобы удержать хитреца.

«Третий месяц...» — эта мысль, словно эхо, пронеслась в её разуме. Ей до сих пор было трудно до конца осмыслить, как же ему удалось ускользнуть. Он просто исчез, растворившись в небытии, не дождавшись полного завершения ритуала. «Проворный хитрец», — прозвучал её внутренний рокот, лишённый злобы или обиды. Скорее, это было лёгкое раздражение от неудобства, вызванного его преждевременным бегством, смешанное с невольным, глубоким уважением к его исключительным способностям. Ведь преодолеть те сложные печати и зачарованные кандалы было задачей невероятной, почти невыполнимой. Это неоспоримо свидетельствовало о незаурядном интеллекте и проницательности — качества, которые, если они передались потомству, были бы крайне ценным приобретением. А покуда остаётся лишь надеяться на лучшее и... на прагматичность драконьего мира.

«Хорошо, хоть клан Ниа'шара выплатит компенсацию по гарантии», — мысль об этом древнем клане, мастерах по разведению уникальных тварей и устройству выгодных «партнёрств» с ценными кандидатами, скользнула в сознании успокаивающим тёплом. Сбежавший «донор»? Неважно. Контракт покрывал и это — клан брал на себя риски, возмещая убытки. Типичная сделка для нашего круга, где главное — сильное, жизнеспособное потомство, а всё остальное лишь вопрос договорённостей. А результат, судя по доносившимся звукам, был уже готов явиться миру.

Мельчайшая, едва уловимая вибрация пробежала по постаменту, и спустя мгновение — отчётливый, решительный тук — раздался из самого ближнего к ней яйца. Это был не случайный звук, не треск от внутреннего движения, а целенаправленный удар, словно крошечный, но несгибаемый молот настойчиво бил изнутри.

Нейтральные воды мягко светились, подсвечивая скорлупу, и вот, в одном месте появилось нечто вроде щербинки, а затем тонкая, едва заметная трещина, напоминающая молнию. Звук раскола был почти неслышен, лишь лёгкий, сухой хруст, словно ломается тонкая ветка. Мать почувствовала, как по её древнему телу пробегает волна тепла – не магического, а эмоционального, связанного с чудом новой жизни.

Трещина стремительно расширялась, и вот, сквозь небольшое, неровное отверстие, на свет показалась крошечная, но удивительно крепкая, покрытая ярко-зелёными чешуйками лапка. Она была ещё влажной, но уже обладала острыми коготками. Лапка дёрнулась, словно исследуя новый, незнакомый мир, коснулась края скорлупы и, едва появившись, тут же быстро исчезла обратно, будто малыш испугался или решил, что ещё не время.

Отверстие позволяло её острому зрению заглянуть внутрь. Там, где до этого была лишь плотная, непрозрачная скорлупа, теперь открылась темнота, но не абсолютная. Благодаря мягкому, пульсирующему свету логова, она могла различить смутные очертания. И вот, в этой призрачной тьме, на неё уставилась пара ярко-голубых глаз. Больших, круглых, с вертикальными зрачками — в них читалось любопытство, смешанное с осторожностью. Это был первый взгляд на её новое дитя, и на мгновение они замерли, глядя друг на друга сквозь скорлупу.

— Ну же, малыш, — низкий, рокочущий голос матери наполнил пространство, полный нетерпения, но и мягкости. — Что же ты там застыл? Давай, поторопись. Негоже дракону тухнуть в яйце, когда весь мир ждёт снаружи. — В её словах не было злобы, лишь подбадривание.

Голубые глаза внутри яйца моргнули, словно осмысливая её слова. Дракончик ещё некоторое время, казалось, колебался, его взгляд был прикован к её огромным, мерцающим глазам. Затем, словно приняв решение, он начал действовать. Внутренние толчки стали чаще, и крошечные, но настойчивые движения изнутри заставили края отверстия расширяться. Скорлупа крошилась мелкими, острыми осколками, некоторые из них падали в светящуюся воду с тихим *плюх*. Процесс был медленным, но неумолимым, и мать, хоть и подгоняла его, понимала, что каждый дракончик выбирает свой темп, свою первую битву с миром.

Пока первый дракончик, чьи голубые глаза уже, неуклюже расширял своё первое окно в мир, из других частей кладки начали доноситься новые, предвещающие звуки. Сначала это был лишь едва слышный *тук-тук*, затем он усилился, превращаясь в более ритмичные, настойчивые стуки, исходящие от ещё двух яиц, расположенных чуть дальше на постаменте. Нейтральная вода вокруг них чуть заметно рябила от этих внутренних вибраций, и свет, исходящий от рун, казался чуть более насыщенным вокруг этих новых очагов жизни. Я лишь бросила на них беглый, но удовлетворённый взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на первом.

Первая наконец-то справилась. С последним, решительным толчком, её крошечное тело вырвалось из твёрдой корки тюрьмы, разбрасывая вокруг себя мелкие осколки скорлупы и брызги светящейся воды. Она выскочила с такой энергией, словно и не провела долгие месяцы в тесном заточении. Её чешуя была сочного, яркого зелёного цвета, влажная, но уже мерцающая под светом логова. Та самая зелёная лапка, что мелькнула ранее, теперь двигалась с поразительной ловкостью.

Мать, с отточенной практикой, нежно, но уверенно подхватила свою новорождённую дочь за загривок. Её огромная лапа, способная одним движением раздавить камень, была на удивление деликатна. Она подняла малышку к своим глазам, чтобы рассмотреть. Но стоило только когтям, даже так аккуратно, коснуться нежной кожицы загривка, как она удостоилась недовольного, пронзительного шипения от дочери. Звук был крошечным, но полной решимости, словно маленькая фурия уже заявляла о своих правах.

— Ох, не сердись, малышка, — пророкотала мать, и в голосе её послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. — Мне же нужно убедиться, что ты здорова. Негоже дракону быть слабаком.

Она продолжала осмотр, игнорируя протесты. Её взгляд скользил по каждой чешуйке, по форме её лап, по уже проклюнувшимся, но ещё мягким рожкам. Дочь была прекрасна, если не считать лёгкого беспорядка после рождения. На её крошечном, заострённом ушке, чуть подрагивая, висела густая капля слизи, словно крошечная жемчужина, отражающая свет. Мать осторожно смахнула её кончиком когтя. Спинной плавник, который шёл от макушки до самого конца хвоста, сначала распрямился, показывая свою изящную форму, а затем снова прижался к телу, словно малышка демонстрировала свою гибкость или ещё не до конца освоилась со своим новым атрибутом.

Но дочка, казалось, была слишком полна энергии, чтобы спокойно пройти осмотр. Она уже начала крутиться в лапе матери, её крошечные, ещё влажные крылья, похожие на нежные перепончатые веера, размахивались с такой силой, что создавали ощутимые потоки воздуха, мешая матери, рассмотреть её подолгу. Её голубые глаза, такие же яркие и дерзкие, как и её чешуя, горели любопытством и нетерпением.

Мать, вздохнув, словно принимая неизбежное, медленно опустила её на ближайший участок сухого пола. — Сиди смирно, — прорычала она, и голос её стал чуть строже. — И даже не пробуй сбежать. — Она грозно посмотрела на свою дочь, её глаза, обычно полные мудрости, сейчас излучали чёткое, недвусмысленное предупреждение. В ответ на это юная дочь издала звонкий, пронзительный писк, который звучал на удивление мило.

Не успела зелёная в полной мере ощутить свободу, как из глубины постамента донёсся громкий, хлюпающий звук. Это был не треск скорлупы, а лёгкий, но отчётливый удар о воду, сопровождаемый всплеском. Мать перевела взгляд и увидела, что одно из яиц, которое начало стучать чуть ранее, умудрилось развернуться в воде и, похоже, упало боком. И практически моментально, из-под теперь свободноплавающего яйца, выскочил тёмно-фиолетовый дракончик. Он был совершенно не похож на свою проворную сестру. Едва появившись, он сразу же начал кашлять и сморкаться, его маленькое тело содрогалось от усилий. Было очевидно, что вода из инкубатора попала ему в лёгкие во время его бурного и неаккуратного вылупления.

Зелёная сестра, которая только что была отпущена, немедленно перестала вертеться и с явным интересом наблюдала за этим новым хаосом. Её голубые глаза, полные озорства, внимательно следили за барахтающимся братом.

Мать, снова демонстрируя свои материнские инстинкты, быстро, но в то же время нежно взяла своего сына за загривок. Он всё ещё кашлял и издавал хлюпающие звуки, пытаясь выгнать воду из лёгких. Она внимательно осматривала его, наблюдая, как он кривит свой маленький нос и с силой выдувает остатки воды из ноздрей. Его тёмно-фиолетовые чешуйки казались чуть более матовыми и плотными, чем у сестры, а глаза, которые он, наконец, смог широко открыть, были жёлто-красными и пытались сфокусироваться на своей матери.

— Ну что ты такой неряшливый, малыш, — пророкотала мать, и в голосе её звучала смесь укора и лёгкого веселья. — Только родился, а уже успел нахлебаться воды.

Она смотрела в его необычные, огненные глаза, которые, несмотря на недавний стресс, уже демонстрировали удивительную ясность. Он, в свою очередь, не отводил взгляда, словно пытаясь понять каждое слово её рокочущей речи.

Она продолжала свой материнский осмотр, её взгляд скользил по его тельцу. Рожки, только начавшие пробиваться сквозь кожу, были короткими, но уже довольно крепкими. Её внимание привлекли его крылья – они, казалось, были расположены немного ближе к передним лапам, чем обычно, что придавало его силуэту особую, более компактную форму. Это было отклонение от привычной формы, нетипичное для драконов её рода. Мать чуть прищурилась, её древний разум анализировал эти особенности.

— Ну что ж, малыш, — произнесла она, и голос её стал чуть задумчивее. — Похоже, ты не цветной дракон. Ни изумрудной яркости, ни синего благородства. Твой цвет... глубокий, как сумерки. И эти глаза... Похоже, ты унаследовал кое-что от своего отца.

Она аккуратно опустила его на пол, рядом с его зелёной сестрой, которая до этого внимательно наблюдала за братом с чуть насмешливым выражением, теперь подтолкнула его носом, словно проверяя, полностью ли он пришёл в себя. Он в ответ лишь фыркнул, но не стал сопротивляться, пока слишком занятый тем, чтобы полностью отдышаться.

В этот момент взгляд матери упал на третьего, чёрного дракончика, которая сидела чуть поодаль, в нейтральной воде, и внимательно наблюдал за суматохой. Она была самой тихой из вылупившихся, её движения были осторожными, а глубокие, угольно-чёрные чешуйки поглощали свет логова.

— А ты что, Чернушка, — обратилась к ней мать, и голос её стал мягче, — так внимательно рассматриваешь?

Она протянула лапу и также нежно, но уверенно, взяла чёрного дракончика за загривок. В её руках малышка казалась совсем крошечной. Мать поднесла её ближе, и её огромные глаза уставились в глаза своего дитя. И тут её мордашку озарила широкая, редкая для драконихи, но искренняя улыбка.

— Ну хоть у кого-то будут мои глаза, — пророкотала она, издав тихий смешок, больше похожий на внутреннее урчание, обращённый скорее к себе, чем к дракончику. Глаза чёрной малышки были такими же глубокими, такими же тёмно-синими, почти чёрными, как у неё самой, с тем же золотистым ободком вокруг зрачка. Это было редкое, ценное наследие, и она не могла скрыть своего удовольствия.

Она осторожно опустила её на пол, рядом с братом и сестрой. — Чернушка, — добавила она с лёгкой предостерегающей ноткой в голосе, — будь аккуратнее со своими рогами. Они у тебя растут прямо вперёд, и ты можешь случайно навредить другому, если не будешь осторожно.

Её рожки действительно были необычны – прямые и острые, они выступали вперёд, как маленькие кинжалы, даже в таком юном возрасте.

Мать снова заняла свою позу терпеливого ожидания. Ещё четыре яйца оставались на постаменте. Её кладка была далека от завершения, и её инстинкт подсказывал, что эти оставшиеся малыши могут принести ещё больше сюрпризов. Внимание снова полностью сосредоточилось на мерцающих яйцах, готовая встретить каждого нового члена своей семьи.

Через некоторое время, из тени одного из многочисленных проходов, ведущих в логово, неслышно выскользнула крошечная фигурка. Это был кобольд – мелкое, юркое существо с большими, вечно настороженными ушами и острыми, любопытными глазками. Он двигался с поразительной бесшумностью, почтительно пригнувшись и избегая любых резких движений. Его чешуйчатая кожа имела землистый оттенок, сливающийся с камнем, а в одной лапе он нервно сжимал небольшой, тщательно отполированную трость.

Кобольд остановился на почтительном расстоянии, чуть ли не касаясь носом земли, и пронзительно-тонким, но отчётливым голосом произнёс:

— Моя Госпожа, осмелюсь спросить... нам начать готовить первую трапезу? — В его голосе сквозило лёгкое волнение, свойственное слуге, который старается угодить своему могущественному повелителю.

— Да, Торопыга, — пророкотала она, и голос её был низким, но безмятежным, как глубокое подземное озеро. — Можете начинать пускать кровь Хранителю леса. — Она помолчала и продолжила: — Одну порцию сделайте по первому рецепту, одну — по четвёртому. Третью порцию сделайте обычной, а потом добавьте дрожащих грибов и пустой соли. Ничего не перепутайте.

Кобольд Торопыга склонился ещё ниже, его маленькие ушки подрагивали, а глаза округлились от концентрации. — Слушаюсь, моя Госпожа! — пискнул он, и голос его был полон готовности. Повернувшись на крошечных лапках, он стремглав исчез в том же проходе, из которого появился, чтобы немедленно приступить к выполнению приказа.

Как только кобольд скрылся из виду, взгляд матери снова скользнул к месту, где барахтались её уже вылупившиеся дети. И в этот момент огромные глаза уловили картину, которая заставила издать едва слышный, довольный рокот.

Зелёная, ещё недавно отпущенная и, казалось, успокоившаяся, снова прижимала своего тёмно-фиолетового брата к полу. Но то был неигривый тычок — осознанное, триумфальное подавление. Она стояла над ним, передняя лапа крепко прижимала его к холодному камню, а изумрудные глаза горели озорством и дерзостью, будто бросая вызов всему миру — и особенно этому комочку ярости под лапой. Кончик её хвоста подёргивался в предвкушении, спинной плавник гордо выпрямился.

Он лежал под ней, его маленькое тело напряжено, как натянутая струна. На его мордашке читалось возмущение и глубочайшее оскорбление. Его жёлто-красные глаза, широкие и полные праведного гнева, метались из стороны в сторону, пытаясь найти спасение или хотя бы щель для протеста. Он пытался вывернуться, его крошечные лапки неуклюже царапали камень, но хватка сестры была слишком сильна для его ещё не окрепшего тела. Его ноздри раздувались от ярости, а из пасти вырывались лишь глухие, негодующие шипения, смешанные с возмущённым урчанием. Казалось, он был готов взорваться от такого попрания его чести, едва успев появиться на свет. «Как она смеет?!» – казалось, кричала вся его поза, полный неприкрытого негодования. Он был явно несогласен с таким положением дел.

Мать наблюдала за этой сценой, и в её глазах появился едва заметный огонёк одобрения. Эти двое уже начали личную борьбу за доминирование. Это было совершенно естественно и даже желательно. Сильные должны утвердить себя, а слабые — научиться противостоять.

Чёрная сидела чуть в стороне, её тёмные глаза внимательно следили за схваткой брата и сестры. Казалось, она уже анализировала их движения и силу, готовясь к своим будущим играм.

Инкубатор позади них всё так же мерцал приглушённым светом, и в этом мягком сиянии мать снова замерла в терпеливом ожидании. Четыре оставшихся яйца пока молчали, но она знала: их час тоже настанет. Совсем скоро.

Глава 3: Семья

Холодно.

Темнота. Всегда была темнота, но сейчас — холод. Новый. Неприятный. Некомфортно. Нехорошо.

Вибрация. Непривычная. Слабая. Очень слабая. Что-то происходит.

Меняется. Слабая ушла. Теперь сильная. Другая. Непохожая. И не только это. Что-то ещё изменилось. Раньше была просто сильная вибрация, а теперь… теперь добавилось что-то очень важное. То, чего нет. И снова холодно. Некомфортно. Нехорошо.

Эта сильная… она вернёт то, что было. Вернёт тепло. Нужно быть ближе к ней. Попытаться приблизиться.

Что-то мягкое. Тонкое. Мешает. Не нужно. Раздражает.

Вибрация. Своя вибрация. Никогда такой не было. Мягкое и тонкое больше не мешает. Ушло.

Снова раздражение. Теперь твёрдое. Тоже мешает. Снова вибрация. Своя. Нет. Твёрдое не уходит. Раздражает. Другое. Значит, делать нужно другое.

Сильнее. Ничего. Ещё раз. Нужно сильнее. Это важно. Сильнее. Своя вибрация растёт. Да. Чувствуется изменение. Вибрации стали сильнее. Не только свои. Слышны и другие. Ещё сильнее.

Что-то изменилось — и пришла боль. Хуже, чем нехорошо. Хуже, чем некомфортно. Хуже, чем плохо. Очень больно. Не надо. Пусть уйдёт.

С болью пришла самая сильная, чужая вибрация. Она заполнила всё. И боль ушла. Стало тепло. Хорошо. Очень хорошо.

Что-то нужно сделать. Обязательно. Это важно. Очень важно.

Вдох. Первый. И с ним — другая боль. Больше первой. Огромная, раздирающая изнутри. Надо что-то менять. Это невыносимо.

Вибрации. Сильнее. Самые сильные, какие только были. Тело напряглось, все силы — туда.

Первая боль — та, что снаружи, — слабеет. Гораздо слабее. Вторая боль — та, что внутри, — тоже стихает. Кашель. Странный звук. Неприятный. Вторая боль стихает. Первая стихает.

Теперь видно. Почти не больно. Можно видеть.

Первая боль была везде, окружала, но теперь её нет. Не больно. Вторая боль была подо мной, держала, но теперь не держит. Свободно.

Сверху касаются. Что-то огромное. Неприятно. Это не то тепло. Другое. Вверх — зелёный цвет. Огромное, движущееся пятно. Важное. Эта зелёная сущность перемещает.

Снова зелёный, но рядом — два чёрно-синих цвета. И ещё — другой зелёный. Важно. То, ради чего была боль. Это и есть сильные вибрации. Это ОНА.

Но… легче не стало. Снова холодно.

Я ошибался. Раньше было тепло. Спокойно. А теперь — холодно. Не надо было ничего менять.

Огромное зелёное пятно, которое оказалось ЕЙ, опустило меня. Я чувствовал её взгляд, и её голос, низкий, рокочущий, наполнил меня новым ощущением.

— Ну что ты такой, неряшливый, малыш — произнесла Она. — Только родился, а уже успел нахлебаться воды.

Звуки. Таких раньше не было. Слова. И самое удивительное — понятны. Разум, ещё миг назад лишь ощущал, вдруг схватил смысл. Это было… новое. Не просто вибрация — знание.

Глаза — огромные, тёмные, как омуты, — изучали. В ответ — взгляд. Попытка понять.

— Ну что ж, малыш, — произнесла Она, и голос её стал чуть задумчивее. — Похоже, ты не цветной дракон. Ни изумрудной яркости, ни синего благородства. Твой цвет… глубокий, как сумерки. И эти глаза… Похоже, ты унаследовал кое-что от своего отца.

Не все слова понятны, но смысл дошёл. Она говорит обо мне. Оценивает. И главное — довольна. Ощущение, похожее на тепло, но не то, прежнее, из яйца. Другое тепло — изнутри. Хорошо. Важно. Быть принятым Ею.

Она поставила меня на пол. Кашель всё ещё выталкивал Вторую боль — ту, что поселилась внутри вместе с водой. С каждым хлюпающим выдохом становилось легче. Дышать — легче. Боль отступала.

И тут — касание носа. Лёгкое, любопытное — вбок. Поворот, ещё неуклюжий, и вижу её.

Тоже зелёная, как ОНА, но гораздо меньше. Глаза — ярко-голубые. Сразу понятно: слабая вибрация. Та, что была ещё до борьбы. Похожа на Сильную — но другая. Не такая важная. Не такая огромная.

Смотрит. Тоже довольна — но иначе. Менее глубоко, более… непосредственно. Любопытно. Но сейчас важнее — боль. Последний, сильный выдох — и Вторая боль вылетела с кашлем. Свобода.

Теперь можно смотреть на мир. Холодный, болезненный — не то, что было раньше. Но здесь — ОНИ. И это, кажется, важно.

Вторая боль ушла, дышится свободно. Можно рассмотреть ту, что назвал «слабой вибрацией». Зелёная. Такая же маленькая, как я. Взгляд скользит по ней, разум отмечает сходства и различия. Похожа — но другая.

Своя чешуя — тёмно-фиолетовая, ещё влажная. Взгляд переходит к её — ярко-зелёной, сверкающей в свете. Мы разные. Очень.

Она недовольна. Чувство — непонятное, но острое — исходит от неё. Недовольна мной. И вместе с ним приходит другое: надо уделять ей внимание. Больше, чем себе. Странно. Не согласен. Сначала — боль. От неё нужно избавляться. Боль — плохо. Только что избавился — и это было главное. Почему теперь надо отвлекаться?

Взгляд скользит дальше. Сильная вибрация — ОНА поставила рядом ещё одну. Чёрную. Чешуя — цвета самой глубокой темноты. А глаза… глаза — как у Сильной вибрации. Тёмные, глубокие, с золотым ободком. Важно. Эта Чёрная чем-то лучше. Чем Зелёная. Чем я. Новое понимание.

Рога — прямые, острые, торчат вперёд. Могут причинить боль. Раздражает. Но Чёрная просто наблюдает. Не двигается, не недовольна, как Зелёная. Просто смотрит. Странно. Непонятно.

Мир — не только холод и боль. Ещё и сложные чувства. Недовольство. Важность. Раздражение. Только увидел — а уже столько всего, что надо понять.

Внутренняя боль ушла. Теперь можно смотреть на себя. Тело — невероятно интересное. Изучаю его, как ценный артефакт, впервые попавший в лапы. Артефакт? Что это? Откуда-то всплыло слово... Наверно, неважно.

Передняя лапа тянется к чешуе. Касание — и ощущение разливается теплом. Гладкая, твёрдая поверхность, а под ней — упругость, сила. Каждый щиток тёплый, а вместе они создают защиту. Новое, осязаемое. Неудивительно, что ОНА была довольна.

Пальцы — когтистые фаланги — ощупывают голову. Рожки. Маленькие, но уже твёрдые, торчат надо лбом. Пока тупые, но чувствуется: будут расти, станут грозными.

Уши — шевелятся. Ловят каждый шорох. Дёргаются, изгибаются, напрягаются — и по телу пробегают щекочущие волны. Забавно. Приятно — чувствовать контроль над телом.

Передние лапы. Когти — чёрные, острые, изогнутые. Сжимаются — прячутся, разжимаются — выходят. И особенность: большой коготь. Отдельно от остальных, будто наперекор. Когда лапа сжимается, он движется навстречу другим, образуя захват.

Интересно. Шаг. Большой коготь может быть позади остальных — тогда на него основная опора, чувствуется крепкое сцепление с камнем. А можно иначе: когда коготь сбоку, появляется дополнительная опора, и двигаться ловчее, удобнее маневрировать. Очень интересный коготь. В нём чувствуется что-то большее, чем просто шаги.

Теперь хвост. Длинный, гибкий, на конце — скопление фиолетовых нитей. Попытка управлять им. Иногда слушается: изгибается, подыгрывает движениям. А иногда живёт своей жизнью — дёргается, извивается сам по себе, особенно когда внутри вспыхивает новое чувство: раздражение от Зелёной, или любопытство.

Но самое приятное — эти нити. Мягкие, почти шелковистые — и невероятно чуткие. Когда касаешься их — чувствуешь касание. Но и сами они чувствуют: текстуру камня под хвостом, прохладу воздуха. А если хвост случайно задевает лапу — нити ощущают собственные когти. Словно сотня крошечных коготков делает мир вокруг ещё более осязаемым.

Эти фиолетовые нити тянутся от самого лба, вдоль всей спины, словно изящный гребень, и до кончика хвоста, где собираются в пушистый веер. Можно расправлять их — делать объёмнее, и снова сворачивать, прижимая к телу. Новое, удивительное чувство: контролировать то, что так мягко и так чувствительно. Хвост — не просто балансир. Это сложный орган чувств.

Изучение тела захватило целиком. Прохлада чешуи, гибкость ушей, чуткость нитей — каждое ощущение завораживает. Восхищение собой, своим совершенством… Но тут — Зелёная. Отвлекла.

Фыркнула. Короткий, резкий звук — и в нём недовольство. Помнит: в первый раз, когда пыталась привлечь внимание, не уделил. Сейчас глаза сверкают ярко-голубым, и от неё исходит волна раздражения.

Зелёная разминает лапки — быстро, энергично, будто готовится к прыжку. Крылья ловко сворачиваются, прижимаются плотно позади, фиксируются, чтобы не мешать. Хвост ходит из стороны в сторону, амплитуда растёт — маятник, отмеряющий нетерпение. И вдруг — настойчивый, утробный писк, эхом разносится по логову.

Послание доходит. Не требование, не злость. Приглашение. Играть.

И вместе с ним приходит новое ощущение: играть — хорошо. Весело. Это убирает боль. Не только ту, физическую, что была раньше, но и новую — холод, дискомфорт, чувство лишения, что поселились после рождения. Игра может быть решением.

Разум, всегда тянущийся к комфорту, принимает приглашение. Лапки разминаются в ответ, подражая её движениям, чувствуя каждый коготь, каждую подушечку. Крылья послушно фиксируются позади, прижимаются к телу. Хвост начинает качаться — синхронно с её хвостом, создавая общий ритм.

В этот момент фиолетовые нити на хвосте оживают особенно ярко. Ими чувствуется текстура пола: каждый фигурный блок, тонкие швы между ними. Словно чувства расширились, позволяя ощущать мир не только через лапы, но и через этот удивительный, чувствительный придаток. Теперь готов. К первой игре.

Зелёная рванула с места — не просто побежала, а перешла в стремительный, грациозный бег, чешуйки ярко вспыхивали при каждом движении. Но целью была не я. Разум, сосредоточенный на игре, отметил: она бежит на Чёрную.

Чёрная, до этого лишь спокойно наблюдавшая, мгновенно напряглась, словно натянутая струна, начала вставать, готовясь увернуться — но не успела. Зелёная пронеслась мимо с невероятной скоростью и в последний момент, словно в дразнящем жесте, расправила крыло. Кончик, как хлыст, хлестнул по боку Чёрной.

Чёрная замерла, тело дрогнуло от неожиданного удара. В движениях — секундное замешательство, недоумение. А потом, словно осознав, кто следующий, резко повернулась ко мне. Чёрные глаза с золотым ободком уставились прямо на меня — и она рванула.

Но я уже был готов. Лапы, только что размятые, напряжены — и как только она рванула, я метнулся в сторону. Тело, ещё не до конца скоординированное, подчиняется инстинкту. Чёрная всё ещё пыталась задеть — расправила левое крыло, пытаясь перекрыть путь. Цель — задеть, пометить, в этой странной игре.

Увидел это движение. Отчаянный прыжок — небольшой, но резкий — над расправленным крылом. Тело в воздухе, и в этот момент Чёрная, пытаясь достать, направила крыло вертикально вверх. К такому повороту я не был готов. Новое, непредсказуемое движение.

Передние лапы коснулись пола — опёрся, сохраняя равновесие. Задние ещё в воздухе, и я инстинктивно поднял их выше, вместе с хвостом, уходя от поднимающегося крыла. Акробатический трюк — и удалось: не коснулся.

Но не рассчитал силы: прыжок оказался слишком мощным. Кувырок через спину — и быстро вскочил на все четыре лапы. Теперь я бегу быстрее, чем Чёрная смогла оправиться от инерции своего рывка. Игра продолжается, и я в ней — полноценный участник.

Дистанция создана — и Чёрная немедленно переключилась на Зелёную. Я сбавил темп, переводя дыхание, наблюдая. Зелёная, полная энергии, уворачивалась, движения быстрые, непредсказуемые. Но Чёрная, несмотря на свою задумчивость, демонстрировала удивительную тактику: мастерски сокращала углы, неумолимо приближалась. Всё ближе, ближе.

Зелёная, почувствовав, что её зажимают, решилась на риск — резко, отчаянно уклонилась от рывка Чёрной. Почти удалось. Но Чёрная, хитрая, целилась не только крылом — ещё и кончиком хвоста. Хлестнула, задела заднюю лапу.

Зелёная фыркнула — звук, полный досады. Взгляд, горящий озорством, переместился на меня. И она ринулась вперёд. Новая гонка началась.

Большая вибрация отвлеклась, и я воспользовался моментом. Прыгал через её исполинский хвост — внезапное препятствие. Использовал колонны, пытаясь оторваться от Зелёной. Но она неумолима: всё время срезала углы, занимала позиции, вынуждающие делать крюк, сжирая дистанцию и силы.

Понимал: в таком темпе надолго не хватит. Лёгкие горели, лапы начинали ныть. Снова пустил в ход колонны — но теперь, чтобы расширить пространство для уклонения, создать больше вариантов для манёвра.

И в тот миг, когда Зелёная в очередной раз собралась срезать угол, чтобы перехватить, я резко развернулся к ближайшей колонне. Бежал к ней, гася инерцию, готовясь к манёвру. Зелёная мгновенно заметила — глаза сверкнули, она поняла замысел. Экономия энергии на срезании углов позволила ей быстро сократить разрыв и мощно прыгнуть в мою сторону, целясь поймать в воздухе или приземлиться прямо передо мной.

Заметил прыжок. Мгновенное решение: оттолкнуться только правыми лапами, резко сместиться в сторону — проскочить под ней. Риск. Она в полёте, тело раскинулось надо мной. И она тоже заметила — в полёте, без опоры, попыталась опустить хвост, чтобы зацепить, перехватить.

Но удалось уклониться — проскользнул под ней, едва избежав хвоста. Вынырнул и побежал дальше, чувствуя прилив адреналина. Игра в самом разгаре.

Бежал. Лёгкие горели, лапы отбивали ритм по камню. Разум лихорадочно искал Чёрную — хотел переключить на неё внимание Зелёной, чтобы та отстала. Но сколько ни оглядывался, Чёрной нигде не было. Исчезла. А Зелёная неотступно преследовала, и переключить её не удавалось.

Ещё раз удалось уклониться — нырнул в сторону. Но глаза Зелёной горели решимостью: для неё, казалось, не существовало ничего, кроме цели — догнать. Я это чувствовал. И на третьей попытке, когда снова попытался нырнуть под неё, она перехватила.

Столкнулись. Инерция закрутила нас обоих, мы покатились по полу — пятнистый фиолетово-зелёный вихрь. А потом Зелёная, с неожиданной силой, прижала меня к полу. Навалилась, передние лапы прижали мои к холодному камню. Вырваться — бесполезно.

В ответ я, тяжело дыша, фыркнул — требуя отпустить. Но она, казалось, не слышала. Сама тяжело дышала, пыталась отдышаться, но глаза сияли торжеством. Я извивался, напрягал ещё слабые мышцы — бесполезно. Она была сильнее, держала надёжно. Раздражение нарастало, переходя в злость.

Она была поглощена победой — поймала. Её удовлетворение ощущалось, и это раздражало ещё сильнее. Не выбраться. Не получается. Ярость закипала. Вспомнил, как рвался из яйца, как прилагал все силы, боролся — и в награду лишь боль. Теперь снова это чувство: беспомощность, плен.

Я снова требовал — утробно, низко, с рычанием. Но она не слышала, целиком поглощённая победой. Разум работал лихорадочно. Передние лапы зафиксированы. Но задние… задние свободны!

Собрал остатки сил. Задней лапой упёрся в её локтевой сустав — туда, где лапа сгибается. С усилием толкнул. Раздался слабый звук — хватка на левой лапе ослабла. Частично свободен!

Пока она не опомнилась, пока разум обрабатывал неожиданность, я быстро поставил обе задние лапы ей на грудь. Последний, мощный толчок — отбросил её. Она отлетела в сторону, а я освободился.

Вскочил на все четыре. Тело, ещё дрожащее, напряглось. Встал в раздражённой позе, расправил фиолетовые нити — они горели гневом, показывая: игра закончена. Я зол.

И в этот миг, стоя в злости, пытаясь осмыслить первую схватку, я услышал Её. Большую Вибрацию.

Она издала тихий, но отчётливый звук — нежное «Ох!». А затем её рокочущий голос наполнил логово, и я снова понял слова.

— Какие же вы молодцы! — пророкотала, и в голосе чувствовалось… довольство. Не просто одобрение, а почти восхищение.

Она обратилась к Зелёной: — Зелёная, ты молодец, хорошо смогла схватить своего брата! Очень ловко.

И тут же добавила, словно утешая: — Не переживай, малышка, в следующий раз у тебя точно получится.

Затем её внимание переключилось на меня. — И ты, мой фиолетовый, тоже молодец, — голос её был полон гордости. — Смог правильно сгруппироваться и откинуть сестрёнку.

Это было то тёплое одобрение, которого я так жаждал. Злость слегка утихла. Но она и журила: — Но не злись на неё так сильно, она же просто играет.

Ей не нравилась моя злость, и это казалось… странным. Как можно не злиться, когда тебе больно и тебя удерживают?

Она заметила наше истощение: лапы дрожали, лёгкие горели, хвост уже не качался с той же энергией. — Я вижу, вы устали, — произнесла с лёгким удивлением. — Как же у вас это получилось? Вы ведь только недавно вылупились.

Затем издала глубокий, почти довольный вздох. Её огромное тело медленно наклонилось, и лапа — та самая, что когда-то поднимала меня из яйца, — нежно, но крепко взяла нас: Меня, Зелёную и Чёрную. Подхватила, словно игрушечных дракончиков, и притянула к себе, обнимая.

Её тело — огромное, тёплое — пахло знакомо: этот запах теперь связан с безопасностью и Её присутствием. В объятиях было уютно, и я чувствовал, как усталость накатывает волной, унося остатки злости. Это было то тепло, которого так не хватало, то, что я потерял, выйдя из яйца.

— Я не отпущу вас, пока кобольды не приготовят поесть, — пророкотала прижимая нас крепче. — И не вздумайте перечить вашей маме. Я же знаю, что сейчас для вас нужно.

В голосе — непоколебимая уверенность и забота. Не требование, а утверждение факта. Она была Матерью. И она знала. А сейчас мне нужно было только это тепло и покой.

Мать прижала нас к себе. Огромная, тёплая чешуя окутала меня плотным, непроницаемым коконом. Я издал почти неслышный писк — не от боли, а от неожиданности и удивления такой сильной хваткой.

С обоих боков, тоже в материнских объятиях, слышны писки Зелёной и Чёрной. Их крошечные тела прижаты к моему — тепло чувствуется сквозь чешую. Писки разные: у Зелёной — короткий, возмущённый, будто протестует даже сейчас; у Чёрной — тише, почти задумчивый, словно принимает всё как есть.

Мне было тепло. Настоящее, всеобъемлющее тепло проникало в каждую чешуйку, в каждую косточку. Хорошо, комфортно. Похоже на то, что я чувствовал в яйце, но теперь это тепло исходило от Неё.

И в этот момент, окружённый теплом и безопасностью, я понял: выбраться из яйца было не такой уж большой ошибкой. Возможно, это даже правильное решение. Ведь именно здесь, снаружи, я нашёл это настоящее тепло. И это было хорошо.

Так прошло время. Сознание не отсчитывало часы, но ощущение тепла и покоя было неизменным. Всё это время Мама крепко обнимала нас, нашёптывая что-то низким рокотом, который я пока не понимал, но от которого исходило успокоение. Её огромные глаза продолжали неотрывно следить за четырьмя оставшимися яйцами в инкубаторе. Вибрации оттуда становились все сильнее, но сейчас это не раздражало – я был в безопасности, в тепле.

Внезапно в помещение вошли кобольды, узнал их сразу, но не знаю почему. Их было много, двигались они с необычайной серьёзностью, неся большие глиняные чаши. Каждая чаша была такой огромной, что её тащили сразу четверо – маленькие тела напрягались от веса. Они аккуратно поставили чаши на пол, соблюдая почтительное расстояние, и затем также бесшумно удалились.

— Ах, пришло время перекусить, — пророкотала Мама, и голос её прозвучал словно благословение. Она осторожно, но уверенно опустила нас из объятий, высаживая каждого у своей чаши. Меня – к одной, Зелёную – к другой, Чёрную – к третьей. — Ешьте, — произнесла Она, и в голосе не осталось места для препирательств.

Я разглядывал содержимое своей чаши. Большие, аморфные красно-чёрные сгустки словно пульсировали и слабо светились зеленоватым. Среди основной массы виднелись вкрапления бледно-зелёного и фиолетового, похожие на крошечные кристаллы, вплетённые в субстанцию.

Поглядывал на чаши сестёр. У каждой – примерно такие же красно-чёрные сгустки, но с вкраплениями других цветов. У Зелёной, кажется, преобладали ярко-жёлтые и оранжевые, у Чёрной – глубокие, синие и серебристые. Зелёная, не теряя времени, уже активно ела – маленькая мордашка была погружена в чашу, съедена примерно пятая часть. Её энергичность не знала границ.

Опустил нос к чаше, принюхиваясь. Я не знал такого запаха. Не такой, как от камней или от Мамы. Незнакомый. Сложный, насыщенный.

Осторожно взял один из сгустков лапой – мягкий, податливый. Поднёс к пасти, попробовал. Во рту оказалась желеобразная субстанция, необычно приятная на ощупь. Стойкий вкус железа – сильный, чистый. За ним следовали отчётливые нотки орехов, земляные и глубокие, а потом – неожиданная сладость фруктов, свежая и яркая. Ощущался привкус грибов, глубокий и влажный, и всё это было… немного пересолено. Странное сочетание, но сытное и притягательное.

Мы ели, погрузившись каждый в свою трапезу, пока чаши не опустели. Моя опустела, и тело наполнилось новой, глубокой энергией. Чувство было иным – не то, что от игры, а более фундаментальное, связанное с насыщением.

После плотного перекуса нас неумолимо потянуло в сон. Веки тяжелели, движения замедлялись. Мышцы расслаблялись, сознание, насыщенное новыми впечатлениями и пищей, медленно погружалось в блаженное забытье. Мир, хоть и полный новых, порой неприятных ощущений, теперь казался полным тепла и сытости.

Мамин голос – низкий, ласковый – пророкотал над нами, словно мягкий гром. — Моим деткам пора отдохнуть, — произнесла Она.

Я ощутил, как её огромное тело склонилось надо мной. Она снова притянула нас ближе, но на этот раз объятия не были крепкими, сдерживающими. Скорее, бережно, едва заметно сдвинула, устраивая поудобнее, чтобы каждый мог принять самую комфортную позу, прижавшись к её тёплой чешуе.

Мне было хорошо, спокойно, комфортно. Настолько, что все предыдущие переживания, раздражение и боль ушли на задний план. Её тепло обволакивало со всех сторон, проникая в каждую клеточку уставшего тела. Мышцы расслабились до предела, и я чувствовал полную безопасность.

На себе я ощущал её взгляд. Даже сквозь тяжёлые веки чувствовалось: её глаза устремлены на нас. Не давящее, а оберегающее присутствие. Под этим взглядом, окружённый её теплом, сытый, я потихоньку проваливался в сон – глубокий, безмятежный.

Последние слова, что я услышал, прежде чем сознание покинуло меня, были её рокотом: — Осталось немного, и семья будет в полном составе. А пока спите, дети мои.

Слова полны обещаний. Я погружался во тьму сна, зная: когда проснусь, мир станет ещё больше, а тепло – ещё сильнее.

Глава 4: Наследие

**Сон Наследия**

Синий пластиковый кубик уходит на дно тазика. Вода кажется холодной и глубокой, как в маленьком бассейне. Я держу его, чувствуя, как вода приятно холодит пальцы, но стоит разжать ладонь, «бульк!» — и кубик вылетает на поверхность, довольно покачиваясь. Я снова давлю на него, пытаюсь утопить, удержать на дне хоть на мгновение дольше. Но вода не сдаётся. Она выталкивает и красный ромб, и зелёный шарик. Как будто у воды есть свои правила, и ей плевать на мои старания. Это бесит. Но это хотя бы занятие.

— До свидания! — тоненький голос режет тишину группы.

Я оборачиваюсь. Егор стоит у двери и машет рукой. Марина Ивановна, в своём цветастом фартуке с котёнком, улыбается ему своей привычной, усталой улыбкой.

— До свидания, Егорчик.

Дверь закрывается. Снова один. Точнее, мы с Мариной Ивановной. Но она не в счёт, она часть декораций.

Выливаю воду в раковину, смотрю, как она уходит в слив, закручиваясь в воронку. Пластиковые фигурки, мокрые и сиротливые, отправляются на полотенце. Без воды они совсем скучные.

Сажусь в разноцветное кресло. Оно всё в пупырышках, как гигантская мозаика из мягких квадратиков. От нечего делать начинаю ковырять швы между ними. Пальцы скользят, ищут зацепку, но швы крепкие, не поддаются.

Ложусь, раскинув руки. Надо мной — белый потолок. Ни трещинки, ни пятнышка. Время здесь течёт как-то иначе. Оно не движется, а набухает, как тесто, растягивая каждую минуту. Тиканье часов только подчёркивает эту тягучую, липкую скуку. Она накрывает меня тяжёлым одеялом, от которого хочется спать, но спать нельзя: вдруг родители придут, а я сплю? Тогда они увидят... и что? Не знаю. Но нельзя.

Снова шорох бумаг. Марина Ивановна за своим столом. Я уже выучил все звуки в этой комнате. — Антон, — её голос прерывает моё наблюдение. — Твои родители что-то задерживаются. Сегодня же укороченный день. Может, позвонить им? В её голосе — привычная, слегка виноватая тревога. Она уже знает ответ. И я знаю.

Молчу. Смотрю в потолок. Потом закрываю глаза. И мир — этот душный, скучный мир с пластиковыми игрушками и доброй, но чужой воспитательницей — просто исчезает. Остаётся только пустота. И падение.

**Пробуждение**

Что-то толкает в бок, вырывая из сна. Толчки лёгкие, но настойчивые — не отмахнуться. Веки открываются, и мир вдруг обретает небывалую чёткость. Рядом — Зелёная, её лапки так и врезаются в бок. В голубых глазах пляшет энергия, хвост так и мельтешил из стороны в сторону. По всему видно — спать в такое интересное время непозволительная роскошь.

Лапы приподнимают тело с тёплой маминой чешуи. Её тепло по-прежнему дарит покой, но внутри уже зреет желание двигаться. Взгляд падает не только на егозливую сестру, жаждущую игр, но и... на само логово. Оно стало совершенно иным. Детали, бывшие размытыми пятнами, обрели плоть и форму.

Вот фигурная кладка пола — виден каждый камень, его изгибы и оттенки. Вот куполообразный потолок, парящий высоко над головой, а в нём — светящиеся камни. Раньше они казались просто огоньками, теперь же в них чувствуются источники жизни и света. Взгляд замечает не только несколько крупных проходов в глубину пещеры, но и россыпь мелких отверстий в стенах, скрытых прежде пеленой.

Размышления прерывает пронзительный, полный энергии крик Зелёной, похожий на писк:

— ВСТАВАЙ!

Её нетерпение заразительно, но где-то внутри уже закипает лёгкое раздражение.

Тело поднимается на все четыре лапы. Фиолетовые нити на хвосте недовольно вздрагивают. Из ноздрей вырывается короткий фырк.

— За’чем? — слово звучало обрывисто, но подрагивающие уши, торчащие вверх, и взгляд говорят яснее любых фраз. Бесцеремонное пробуждение пришлось не по вкусу.

Уши Зелёной, только что торчавшие пиками, дрогнули и чуть прижались. Она склонила голову набок, разглядывая брата с недоумением: как можно не хотеть играть? Потом, не найдя слов, ткнулась носом ему в шею. Убедившись, что брат жив, здоров и просто вредничает, снова подпрыгнула, призывая мать в свидетели.

— МАМА! — в этом восклицательном писке Зелёной слышится и жалоба на сонного брата, и призыв к высшему авторитету.

Тут же пространство наполняет глубокий, рокочущий голос Матери:

— Это я попросила её, мой дорогой. — Тон мягкий, но непреклонный. — Времени прошло достаточно, и вы уже могли увидеть осколки своего наследия. Расскажите, что там делали?

Зелёная реагирует мгновенно, подпрыгивая на месте от возбуждения.

— Ниэль! — выкрикивает она. — Большой! Вкусный!

Мать издаёт низкий, довольный рокот, похожий на смешок.

— Ах, моя дорогая, — в голосе улыбка. — Похоже, один из предков по твоей родословной любил лакомиться магическими существами.

Огромные глаза Матери встречаются с моими.

— А ты, мой фиолетовый, что увидел?

Слова даются с трудом, мысли формулируются медленно.

— Воду. — выдыхается после паузы. — Фигуры. Ждал. Очень скучно.

Только это и удаётся выразить.

Мать задумывается, взгляд становится глубже.

— Хм, вроде не похоже на артефактора, — рокот звучит как размышление вслух. — Но ничего, подробности ещё узнаём. Впереди столько совместных лет, малыш.

Массивная материнская лапа поднимается, и словно по волшебству из тени огромного крыла, куда незаметно отползла Чёрная, появляется она сама. Лапа осторожно ставит Чёрную рядом, на пол.

— А ты, моя стесняшка? — голос полон заботы. — Что видела?

Чёрная спокойна и собрана. Тёмные глаза смотрят прямо на Мать.

Чёрная не спешила отвечать. Её тёмные глаза скользнули по Зелёной, всё ещё подпрыгивающей от возбуждения, задержалась на мне, и только потом поднялись к матери. В этом взгляде было только спокойное, чуть отстранённое наблюдение. Она видела нас всех. И, кажется, уже сделала какие-то выводы.

— Наблюдала, — тихо произносит она. Слова чёткие, продуманные, лишние эмоции отброшены. — Призыв. Большой ритуал. Звали Тень.

Морда Матери становится серьёзной.

— Хм, — снова рокот. — Тут всё просто. — Голова поднимается, словно взгляд уходит вдаль. — Скорее всего, воспоминания Дхи'шанны видишь, — поясняет Мать. — Дхи'шанна у тебя по отцовской линии. Вроде жива ещё, только где её носит в мире Тени — неведомо.

Взгляд Матери обводит всех троих — задерживается на Зелёной, на Чёрной, на мне. В нём не просто любопытство, а глубокая, мудрая прозорливость, будто в этих первых проявлениях уже видится будущее.

— Дети мои, — рокочущий голос наполняет пещеру, — Многое хочется показать и многому научить, но есть другие, от кого пока нельзя отвлекаться. — Огромная морда поворачивается к центру, где стоит инкубатор. В нём, в мерцании рун, покоятся четыре огромных яйца. Руны, бывшие ярко-красными, теперь бледнеют, сменяя оттенок на тревожный, подрагивающий оранжевый. — Им скоро потребуется всё внимание.

Голова поворачивается к небольшой, искусно вырезанной в камне двери. Тон повышается:

— Выходите уже, не стойте за дверью.

Дверь открывается, и в проёме появляются трое кобольдов. Они меньше дракончиков, но движения полны проворства, кожа переливается в свете камней.

— Ваши помощники, — представляет их Мать. — Этого, с кожицей цвета осеннего листа и синими глазами, зовут Кварц. Личный помощник Зелёной.

Кварц почтительно кланяется Зелёной, его синие глаза сияют.

— Эту, с причудливой смесью синего и жёлтого на чешуе и карими глазами, полными любопытства, зовут Клякса. Личный помощник Фиолетового.

Пёстрая особа нетерпеливо переминается, ушками подрагивает.

— И эту, с алой шкурой и глубокими фиолетовыми глазами, — личный помощник Чёрной.

Алая выглядит самой спокойной и собранной из троицы.

— А теперь дети мои, следуйте за ними, — завершает Мать. — Им нужно показать вам кое-что очень важное.

Не успевает Мать закончить, как к фиолетовому, виляя хвостом, подскакивает Клякса.

— Молодой Владыка! — пищит она, размахивая маленькой ручкой, жёлто-синие уши скачут вразнобой от нетерпения. — Идёмте же скорее, Владыка! Мы можем не успеть!

Из ноздрей вырывается фырк — ощущается нетерпение, исходящее от этой маленькой, но удивительно энергичной особы.

Следуя за Кляксой, лапы движутся вперёд. Сначала рядом идут сёстры, Зелёная и Чёрная, каждая со своим помощником, но скоро пути расходятся. Кобольды, будто знающие наизусть каждый изгиб, ведут своих подопечных в разные стороны.

Вдвоём с Кляксой минуются огромные массивные врата в глубины материнского логова, где воздух становится плотнее. Затем — бесчисленные повороты в извилистых тоннелях, пока путь не упирается в глухую стену. Тупик.

Взгляд с недоумением останавливается на Кляксе. Тупик ничем не примечателен — гладкая каменная стена, ни трещины, ни намёка на проход. Уши слегка прижимаются, выдавая крайнее недовольство.

— Сейчас, сейчас, Владыка! Еще немножко потерпите, — пищит Клякса, нервно подпрыгивая. Жёлто-синие уши дёргаются так быстро, будто готовы оторваться. Маленькие лапки торопливо бегут вдоль стены, шарят по неровностям камня. Вдруг что-то нащупывается, глаза загораются. Не колеблясь, почти вся маленькая ручка исчезает в едва заметной щели в боковой стене. Секунда — и резко выдёргивается обратно. — Теперь можно идти! — восклицает она и, не медля ни минуты, буквально ныряет прямо в кажущийся тупик.

Лапы подносят тело к стене с недоверием. Сначала нос осторожно касается преграды — ничего, стена неосязаема. Потом, собравшись, вперёд просовывается первая лапа. И тут же — пронзительный холод, не похожий на привычное тепло пещеры. Голова проходит следом, и мир преображается.

Перед глазами — лес. Непомерно высокие деревья уходят кронами ввысь, листва плотная и незнакомая, сквозь неё пробивается мягкий, рассеянный ночной свет. В кронах мельтешат сотни крошечных огоньков — светлячки или кто-то очень похожий, создающие волшебный мерцающий занавес. Шаг, ещё один — тело полностью выходит наружу. Лапы тут же ощущают жестковатую, колючую траву, щекочущую подушечки.

Вокруг — незнакомые кустарники, а на голом камне, лишённом почвы, раскинулся толстый, сочный слой мха, покрывающий его причудливыми узорами. Воздух свежий, пахнет землёй и растениями — совсем не так, как в пещере.

Голова поворачивается к Кляксе, стоящей чуть справа, на грани невидимого прохода. Вопрос вырывается обрывками, разум всё ещё пытается переварить невероятную перемену:

— Где? Я?

Клякса отвечает тут же, с готовностью и без тени смущения:

— В туалетной зоне, Владыка! — Уши снова радостно скачут. — Госпожа наложила в определённом радиусе сильную иллюзию, чтобы никто из посторонних не попал сюда и чтобы вы не заблудились. Если уйти слишком далеко, просто снова вернётесь к этому входу. — Она делает полупоклон. — Буду ждать здесь, Владыка. Госпожа сказала, вам нужно время привыкнуть и... сделать свои дела.

Из моих ноздрей вырываются две тонкие струйки пара. Что ж, можно хотя бы посмотреть, как эта иллюзия работает, — проносится в голове. Странная "туалетная зона", но раз уж здесь, почему бы не изучить границы?

Лапы решительно движутся вперёд, вглубь леса. Толстый слой мягкого, влажного мха устилает землю вокруг массивных стволов, заглушая шаги. Каждое дерево, каждый куст, каждый поворот старательно запоминаются, взгляд внимательно шарит по сторонам. Шаг за шагом, пока внезапно, словно по волшебству, тело снова не оказывается прямо перед Кляксой, терпеливо ждущей у невидимого входа.

— Опять. Здесь. — ворчание полно недовольства.

Эксперимент повторяется ещё несколько раз, каждый раз выбирается новая траектория. В конце концов, примерно удаётся понять, с какого дерева начинается "разворот". Особое дерево с необычно изогнутым стволом. Пройдя мимо него вглубь, где-то через четыре совершенно незнакомых ствола, вдруг снова начинают узнаваться те же деревья, что виделись минутой раньше — ведущие обратно к входу.

Иллюзия, похоже, просто разворачивает путника, заставляя неосознанно идти обратно, думая, что движешься прямо. Бороться с ней бесполезно. Пока что.

Лишь фыркаю и окончательное принимаю смирение. Что ж, тогда хотя бы найти местечко покрасивее, — мелькает в голове.

Клякса, наблюдавшая за всеми экспериментами с невозмутимым, но явно заинтересованным видом, лишь кивает, уши синхронно дёргаются.

**После важных дел**

Когда лапы вновь вынесли меня к Кляксе, та взвизгнула с такой радостью, будто только этого и ждала:

— Молодой Владыка готов знакомиться с другими кобольдами?

Она тряслась от нетерпения, жёлто-синие уши ходили ходуном. Из ноздрей вырвался короткий фырк — внутри ещё теплилось раздражение. «Давай уже, веди», — пронеслось в голове, но наружу вырвалось лишь короткое, приглушённое:

— Веди.

И снова тоннели. Сколько можно? — внутренний стон, пока лапы переступали по бесчисленным изгибам и поворотам. Переходы казались бесконечными, проложенными без всякой логики, словно их создавали наугад. Уже начало закрадываться подозрение: не новая ли это иллюзия, более масштабная, призванная запутать до невозможности? Особенно выбило из колеи, когда Клякса, добравшись до очередного тупика, вдруг развернулась обратно и, пробежав всего несколько шагов по уже пройденному пути, ткнула маленькой лапкой в незаметную выемку. Глухой щелчок — и часть стены бесшумно скользнула в сторону, открывая проход. «Издевается? Или это часть обучения?» — начал скрипеть зубами, но вовремя опомнился.

Наконец, когда показалось, что обойдена половина подземного мира, взору открылись огромные величественные врата. Массивные, из тёмного камня, покрытые витиеватой резьбой, они стояли нараспашку. Вокруг толпилось не меньше пятидесяти кобольдов — фигурки мельтешили в призрачном свете, словно несли охрану. Здесь уже не было той тьмы с редкими светящимися камнями, что царила в глубинах логова. Высоко над головой угадывались смутные очертания ночного неба, но тусклую россыпь звёзд почти полностью перебивал обильный свет, льющийся из самого поселения кобольдов. Пылали факелы, мягко светились биолюминесцентные мхи, вкрапленные в стены, мерцали кристаллы вдоль извилистых улочек, уходящих вглубь.

В одном из дальних переулков, залитых золотистым светом, мелькнула знакомая ярко-зелёная вспышка. Зелёная! С восторженным писком она катала Кварца на своей спине, вихрем проносясь мимо удивлённых кобольдов. Тот отчаянно цеплялся за чешую, пытаясь удержать равновесие, но на мордочке читалось скорее облегчение: «Не упал?!» чем недовольство.

Краем глаза уловил движение в тени у врат. Чёрная стояла там не двигаясь. Её взгляд скользил по мельтешащим кобольдам, по носящейся Зелёной, по Кварцу, который наконец-то сполз с сестринской спины и теперь отряхивался. В глазах не было ни осуждения, ни одобрения — только тихое, глубокое понимание. Она тоже искала. Только своё.

Глава 5: Зик Траа

Мы двинулись по главной дороге, ведущей вглубь селения. Она оказалась полностью замощена фигурной кладкой — не просто хаотично брошенными камнями, а настоящими узорами из отшлифованных плит разных оттенков серого и бежевого. Под лапами чувствовалась их прохладная гладкость, а узоры словно танцевали, пока я шёл. Нити на хвосте скользили по швам между плитами, улавливая рисунок кладки. По обеим сторонам дороги, словно вытянутые исполины, тянулись трёхэтажные дома.

Они были сложены из ровных каменных блоков, аккуратно подогнанных друг к другу. Высотой эти дома не поражали: каждый этаж был довольно низким, отчего они казались приземистыми даже при трёх уровнях, зато в длину они тянулись очень далеко, больше напоминая огромные бараки, чем отдельные жилища. Кое-где виднелись маленькие квадратные окошки, тускло светящиеся изнутри, и совсем крошечные, по росту кобольдов, двери. Из некоторых зданий доносились приглушённые звуки: лёгкий шелест, тихий говор, словно множество маленьких существ занимались своими делами.

Спустя четыре таких бесконечных дома мы с Кляксой вышли на обширную центральную площадь. Она была ещё шире дороги и тоже полностью замощена, но уже более крупными, гладкими плитами. В самом центре площади, возвышаясь над всем вокруг, стояла впечатляющая скульптура: пять драконьих голов, высеченных из тёмного, почти чёрного камня с мерцающими вкраплениями. Каждая голова была повёрнута в свою сторону: одна величественная, другая с оскалом, третья спокойная, четвёртая с хищной улыбкой, а пятая с закрытыми глазами, словно спала. От неё веяло древностью и какой-то необъяснимой силой. На краю площади, ближе к одному из домов, располагался широкий, низкий пьедестал из того же тёмного камня, гладкий и отполированный до блеска, похоже, здесь проводили важные церемонии.

— Что это? — спросил я у Кляксы, не отрывая взгляда от пятиглавой статуи.

Клякса, словно только и ждала вопроса, замахала маленькой ручкой, а её уши заплясали ещё активнее. — Это же статуя нашей Богини Тиамат, молодой Владыка! — затараторила она, явно гордясь своими познаниями. — Здесь Госпожа проводит некоторые ежегодные праздники и важные ритуалы, на которые собирается всё поселение! Ох, вы бы видели, как тут становится красиво и шумно! — Она прищурила свои карие глаза, словно вспоминая что-то чудесное. — Лучше самому увидеть, молодой Владыка, это просто... незабываемо!

Её энтузиазм был заразителен, и я невольно задумался, что же это за ритуалы, требующие такого массового участия. Центральная улица, насколько я видел, тянулась дальше от площади, всё так же щедро мощёная, пока не упиралась в ещё одни, внешние врата этого огромного поселения.

— Высота? — короткий вопрос и кивок в сторону далёких врат. Интересно, насколько массивными они должны быть?

Клякса, кажется, сразу поняла, о чём я. — Ох, да, молодой Владыка! — с радостью ответила она. — Каменные стены там, у ворот, около шести сородичей высотой! Это очень, очень внушительно, особенно когда они закрыты! — Она даже слегка приподнялась на цыпочки, показывая масштаб.

Для меня, конечно, это было не так впечатляюще, как для неё, но всё же говорило о серьёзности их оборонительных сооружений.

Мы сошли с центральной улицы, и перемена оказалась разительной. Стоило свернуть, как гладкая фигурная кладка тут же кончилась, уступая место крупному, хрустящему гравию, а ещё через несколько шагов пошла простая земляная тропа, утрамбованная бесчисленными маленькими лапками. Звук моих шагов изменился: вместо тихого шлепка по камню — мягкий шорох по земле. Этажность домов тоже заметно уменьшилась; я не видел здесь ни одного дома выше двух этажей, но все они были куда скромнее тех, что стояли вдоль главной артерии. Их фасады выглядели проще, камень не обработан, а окна встречались реже.

Да и сами кобольды здесь уже не выглядывали из каждого окошка, не глазели на меня с восхищённым трепетом, как те, на центральной площади. Большинство занимались своими делами, лишь изредка бросая на меня быстрые, любопытные взгляды. Только небольшая группа, десять-пятнадцать кобольдов, упорно следовала за мной гуськом, держась на почтительном расстоянии, но не спуская с меня глаз. Они были тихими и любопытными, но без той навязчивой восторженности.

— Где? — снова спросил я, махнув лапой в сторону менее оживлённых проходов, которые ответвлялись от главной улицы. Меня интересовало, почему такая большая, казалось бы, развитая инфраструктура не кажется полностью заселённой.

Клякса, словно ждала этого вопроса, прижала уши к голове. — Ох, молодой Владыка, — начала она чуть более приглушённым тоном, и в её голосе появились нотки лёгкой грусти, смешанной с интонацией сплетницы, которая делится важным секретом. — Изначально, очень давно, в этом поселении было около пятнадцати тысяч кобольдов! Оно было огромным, живым! Она сделала короткую паузу, словно переживая те времена. — Но после того, как Госпожа пришла сюда... и заняла это поселение вместе с Владыкой... первое время, конечно, всё было хорошо, даже очень! Жизнь кипела, мы все радовались... — Она вздохнула. — Но потом, после бегства Владыки Драа'ктууна... довольно быстро кобольды стали сбегать из поселения. Сейчас, молодой Владыка, население около пяти-шести тысяч кобольдов, и это число до вашего рождения. Я думаю, стоит ожидать, что ближайшие племена снова начнут переселятся сюда. Как-никак, вы — прямые наследники Владыки!

Она слегка понизила голос, оглядываясь по сторонам, словно делясь самой важной тайной. — Хотя должна предупредить, Фиолетовый Владыка, — прошептала Клякса, почтительно склонив голову. — По большей части новые кобольды могут быть более благосклонны именно к Чёрной Госпоже, понимаете? Владыка Драа'ктуун был склонен давать большие привилегии определённым кобольдам. Большая часть из них, почти всё, имели именно чёрную чешую. Это могло приводить к небольшим конфликтам, из-за которых кобольды без привилегий не оставались здесь жить надолго, а вот чёрные кобольды никогда не уходили. После бегства Драа'ктууна большая часть жителей покинула поселение, хоть другие и начали возвращаться, но те были не с чёрной чешуёй. Их количество ещё не компенсировало потерю населения, и поэтому вне центральной улицы располагается много бесхозных домов.

Информация переваривалась медленно. Привилегии. Конфликты. Эмиграция. Мать, Отец Драа'ктуун, Чёрная сестра — всё складывалось в сложную, запутанную картину. Значит, здесь не ждут с распростёртыми объятиями? Придётся конкурировать за их лояльность? Впервые в ответ на скуку и раздражение пришло что-то вроде... вызова. Это место оказалось куда сложнее, чем казалось на первый взгляд.

— Молодой Владыка! — Клякса снова запрыгала, прерывая мои размышления, её голос тут же вернулся к обычному весёлому писку. — Пора бы проверить нашу общую столовую! Как раз скоро будет приём пищи для ночной смены. Там всегда столько интересного происходит, и еды много!

Она проворно повела меня по ещё одному запутанному переулку. Мы подошли к большому, приземистому зданию из грубо обработанных каменных блоков. Никаких украшений, только функциональность. Прямо над дверным проёмом, выложенная ярким, почти сияющим жёлтым камнем, красовалась цифра «4». — Это четвёртая столовая, молодой Владыка! — объяснила Клякса, явно гордясь их системой нумерации. — В Зик Траа их несколько.

Мы зашли внутрь. Дверью в привычном смысле здесь и не пахло: проём прикрывали две массивные, выделанные шкуры каких-то крупных животных, возможно, подземных тварей. Они были толстыми и тяжёлыми, заглушая звуки и сквозняки. Внутри оказался огромный зал, гулкий и пахнущий чем-то жареным и кислым одновременно. Пространство было усеяно длинными, низкими столами, вырезанными из цельных кусков дерева. А вместо стульев на полу просто набросали куски кожи — одни круглые, другие прямоугольные, третьи совсем бесформенные, всех оттенков коричневого и серого. Они выглядели поношенными, но мягкими. Кобольды сидели на них, сбившись в небольшие группы, некоторые уже жевали, другие ждали.

Едва мы переступили порог, один из кобольдов, сидевший у дальнего стола, заметил нас. Его глаза расширились, и он, не раздумывая ни секунды, бросился в другой дверной проём, ведущий, видимо, на кухню или в подсобку. Не прошло и мгновения, как из того же проёма высунулись сразу пять кобольдских голов, а затем и их тела, и вся пятёрка, будто по команде, быстро направилась ко мне, их маленькие ножки быстро перебирали по каменному полу.

— Молодой Владыка, — произнёс один из них, с тёмно-коричневой чешуёй, выходя вперёд.

— Разрешите вас угостить! — Его голос был преисполнен почтения, но в глазах читалось лёгкое напряжение.

Взгляд скользнул на Кляксу — считать её реакцию. Еле заметный кивок, в глазах мелькнуло одобрение. Что ж, почему бы и нет? Голод давал о себе знать.

— Можно, — коротко ответил.

Кобольды мгновенно засуетились. Те, что работали в столовой, быстро взяли в оборот группу кобольдов, увязавшихся за мной гуськом, и вежливо, но настойчиво отвели их в сторону. Не прошло много времени, как центральная часть зала изменилась: несколько длинных столов шустро убрали, а разрозненные куски кожи собрали в стопки. Вместо них рабочие кобольды притащили несколько небольших, но более изящных столиков из отполированного дерева и поставили их вместе, образовав один большой импровизированный стол, идеально подходящий для меня. На пол прямо перед этим столом расстелили большую, толстую и удивительно мягкую шкуру — судя по всему, для меня.

— Пожалуйста, ложитесь, молодой Владыка, — произнёс кобольд синего цвета, явно главный среди них, указывая на шкуру почтительным жестом.

Я грациозно опустился на шкуру, ощущая её приятную мягкость. Рядом со мной тут же устроилась Клякса, явно довольная развитием событий.

Через некоторое время нам вынесли несколько подносов. Первый поднос был полон разных лепёшек: простые, плоские, с вкраплениями зелени, другие — свёрнутые в аккуратные рулеты с мясной начинкой, от которой шёл лёгкий, аппетитный аромат. Ещё были жареные лепёшки, золотистые и пухлые, тоже с начинкой. На другом подносе стояла большая глиняная миска с чем-то наподобие густой, наваристой каши с кусочками мяса — вероятно, тушёного, судя по запаху, — и огромная деревянная миска, до краёв наполненная ярко-красным ягодным компотом, от которого поднимался пар.

— Прошу, угощайтесь, молодой Владыка, — сказал уже жёлтый кобольд, его голос звучал почтительно, но в нём сквозила искренняя радость. — Основное блюдо будет готово немного позже.

Вначале я решил попробовать простую лепёшку с зеленью. Осторожно подцепил её лапой и закинул в пасть. На вкус она оказалась довольно неожиданной: кисло-сладкой, с терпким привкусом трав, который перебивал даже лёгкий солоноватый привкус теста. Неплохо, но странно, — мелькнуло в мыслях.

Затем я переключился на кашу. Своим языком зачерпнул небольшой комочек. Каша оказалась довольно крахмальной, вязкой, а редкие волокна мяса не спасали её однообразный, почти нейтральный вкус. Сытная, но совершенно неинтересная. Так себе, — подумал я, слегка фыркнув.

Следом пошёл мясной рулет, завёрнутый в лепёшку. Он был немного жирнее, с более выраженным мясным вкусом, но всё равно без особой изюминки. Потом я попробовал жареную лепёшку с начинкой. Начинкой оказался сыр, но не выдержанный. Этот был мягким, слегка резиновым, с лёгкой молочной кислинкой, почти без запаха. Он неплохо таял во рту, но оставлял ощущение незавершённости.

Я уже подносил к пасти миску с компотом, собираясь освежиться терпко-сладким напитком, как вдруг из дверного проёма в столовую хлынул поток. Большая группа кобольдов, сотни две-три, начала занимать свободные места за длинными столами. Их шумный гомон наполнил зал, но тут же стих, как только они заметили меня. Как и все кобольды в этом селении, они неотрывно уставились на меня. Их маленькие глаза были прикованы к каждому моему движению, а на мордочках читалось любопытство, восхищение и, возможно, даже благоговение. Странно это, — пронеслось в голове. Но мне было, в общем-то, всё равно. Я уже привык к их взглядам. Клякса, ложкой доедавшая свою кашу и последнюю лепёшку, видимо, тоже была всё равно — она полностью погрузилась в еду, лишь изредка поглядывая на меня, чтобы убедиться, что я всем доволен.

**Тем временем**

В этот самый момент, пока Фиолетовый Владыка осваивался в столовой, группа из восьми кобольдов сорвалась с места и выбежала из столовой номер четыре. Их маленькие лапки отбивали стремительный ритм по каменному полу, а уши прижимались к головам от напряжения. Воздух в коридорах загудел от спешного топота. Путь их лежал к продуктовому складу, и задание было, без преувеличения, срочным: доставить дрожащие грибы, дичь и ферментированные бобы в столовую, и эти блюда должны были стать основным угощением для Владыки.

Они промчались через несколько улиц, мимо спящих домов и тускло освещённых переулков, где воздух был пропитан запахом сырого камня. Добравшись до массивных дверей склада, они распахнули их с сухим скрипом, который эхом разнёсся по гулкому помещению. Внутри царил полумрак, сквозь который проглядывали высокие стеллажи, заваленные мешками и ящиками, а воздух пах смесью сушёных трав и чего-то мясного. Главного кладовщика, кобольда с внушительным брюшком и вечно хмурой мордой, на обычном месте не оказалось. Группа, не тратя времени на поиски, сразу направилась вглубь складской зоны, зная, где его можно найти.

И вот там, среди штабелей припасов, они его и обнаружили. Главный кладовщик стоял, прислонившись к стене, с выражением абсолютной беспомощности на морде, его обычно строгие глаза расширились от отчаяния. А перед ним сидела Зелёная Госпожа. С громким, почти неприличным хрустом она уплетала вяленые кости. Эти кости, — мысленно застонал кладовщик, — предназначались для Зимнего праздника! Их должны были открыть не раньше середины зимы! Рядом с ней Кварц, её личный помощник, стоял, присмиревший и неподвижный, как и остальные кобольды, просто наблюдая, как Госпожа наслаждается внеплановым угощением, не смея и слова сказать.

Кладовщик, заметив прибывшую группу, попытался взять себя в руки, и его голос, хоть и дрогнул, прозвучал довольно твёрдо:

— С какой целью пришли?

— Срочная доставка для столовой номер четыре, расписку позже принесёт уважаемый Тонкозуб, — сказал коричневый кобольд из прибывшей группы.

Четверо из кобольдов, не теряя ни секунды, бросились к ближайшим стеллажам. С кряхтением они принялись тащить большой, массивный деревянный ящик с дрожащими грибами, они так и назывались, потому что каждый гриб походил на студень и слегка подрагивал от малейшего движения. Ещё двое схватили огромную вяленую ногу, которую с трудом волокли по полу, а один, самый шустрый, подхватил небольшую закрытую бочку с ферментированными бобами, от которой исходил резковатый, но, говорят, очень полезный аромат.

Последний кобольд из группы, видимо, самый осведомленный и, возможно, немного не в меру смелый, решил рискнуть и шепнул главному кладовщику, прежде чем уйти:

— В первую столовую, Кладовщик… недавно… принесли сахарные кости.

Он даже не дождался ответа. Бросив на Зелёную, которая на секунду перестала хрустеть, быстрый, нервный взгляд, последний кобольд из группы поспешно ретировался, чувствуя на себе её пристальный, слегка недовольный, но в то же время заинтересованный взгляд. Зелёная Госпожа, услышав про сахарные кости, проглотила очередной кусок, и её голубые глаза сверкнули ещё ярче, а хвост заходил ходуном. Кварц, видя это, лишь покорно вздохнул. Главный кладовщик же обмяк, окончательно осознав масштаб бедствия.

****

Я уже довольно долго ждал основного блюда, и лёгкое раздражение от ожидания и предыдущих не слишком впечатляющих вкусов начинало нарастать. Когда же уже? — вертелось в голове. Ещё через некоторое время, когда я почти потерял терпение, несколько кобольдов, кряхтя, вынесли гигантскую глиняную чашу. Она была такой же, как та, из которой я ел красные сгустки в логове Матери, — огромная, массивная, с шершавыми стенками, до краёв наполненная чем-то ароматным. С видимым усилием её поставили на мой импровизированный стол.

— Приятного аппетита, молодой Владыка, — произнесли кобольды хором и, не дожидаясь ни слова, спешно покинули меня, словно опасаясь задержаться под моим взглядом.

У Кляксы рядом со мной, хоть и намного меньше, чаша была тоже довольно внушительной для её размера. Я заглянул в свою: блюдо оказалось густым, почти пюреобразным, и в нём плавали крупные куски бледных и ярко-зелёных грибов, перемежаясь с длинными, мягкими волокнами мяса. От него исходил насыщенный, землистый аромат. Я осторожно зачерпнул первую порцию языком.

На вкус это блюдо оказалось лучше всех предыдущих. Наконец-то что-то стоящее! — пронеслось в мыслях. Вкус грибов мне нравился: свежий, слегка пряный, они приятно похрустывали. Бобы, хоть большая часть из них уже лопнула и превратилась в подобие каши, придавали супу больше наваристости, добавляя свою, слегка ореховую, но нежную нотку. Мясо было мягким, тающим во рту, прекрасно дополняя грибы.

Еда продолжалась неспешно — каждый новый кусок приносил удовольствие, пока чаша не опустела. Чувство переедания было приятным: желудок наполнился до самого верха, вызывая тяжесть, но не желая портить удовлетворение. «Вот это настоящий пир», — блаженно подумалось. Ещё немного полежал на мягкой шкуре, позволяя пище перевариться. В столовой стало тихо: все кобольды уже закончили свою трапезу и разошлись по делам, оставив лишь приглушённый фоновый шум из дальних углов.

Наконец я встал. Лапы ощутили привычную лёгкость, несмотря на сытость. Я направился к выходу. За мной, сопя, поспешила Клякса — её маленькие ножки работали изо всех сил, и было видно, что после собственной обильной порции ей стало тяжелее ходить. Похоже, не я один наелся до отвала, — подумал я с лёгкой усмешкой.

Утро в поселении наступало незаметно, но вполне ощутимо для его обитателей. Воздух стал чуть прохладнее, а приглушённый гомон, ещё недавно доносившийся из жилых кварталов, стих до едва различимого шёпота. Свет факелов и мерцающих грибов, освещавших коридоры, казался более тусклым, словно и сам готовился к отдыху. Кобольды ночной смены, сытые после трапезы, неспешно расходились по своим жилищам, уступая место тем, кто только начинал день.

Когда я вышел из столовой, мои глаза привычно устремились к входу в мамино логово. И тут я заметил: тех, кто обычно стоял на страже, здесь не было. Ни единой тени, ни одного знакомого силуэта.

Где же они? — подумал я, вспоминая, как эти кобольды неизменно находились на своих постах, словно нерушимый барьер. — Они же вроде охрана?

— Где? — коротко спросил я, махнув лапой в сторону пустого прохода, ведущего к логову.

Клякса, до этого сосредоточенно пыхтевшая, пытаясь угнаться за мной, остановилась. Она взглянула на меня, потом, словно что-то вспомнив, быстро пробежалась взглядом по окружающим домам.

— Ох, молодой Владыка! — воскликнула она. — Наши добровольцы... они уже ушли на ритуал! Госпожа призвала их всех! Про сам ритуал я ничего не знаю, нет-нет, — она замахала ручками, — но Госпожа крайне чётко сказала мне и всем другим помощникам провести новому поколению экскурсию по нашему оплоту Зик Траа! Она даже призвала... летучие глаза, чтобы те следили за порядком.

Клякса нервно оглянулась наверх, будто ожидая, что эти «глаза» появятся из ниоткуда. Я поднял взгляд, но не увидел ничего, кроме привычных каменных сводов. Летающие глаза? Что это ещё за диковина?

Клякса снова посмотрела на меня, её уши беспокойно задёргались. — Думаю, на сегодня будет достаточно! — предложила она, и в её голосе послышалась лёгкая усталость. — Пойдёмте, Владыка, я покажу, где находится ваше личное логово. Вам ведь нужен отдых после такой долгой дороги и... пищи.

Я лишь фыркнул в ответ. Отдых? Я только начал ощущать вкус этого места. Но спорить не стал. Повернувшись, я пошёл за Кляксой, которая проворно повела меня по длинным, извилистым коридорам вглубь поселения, ближе к логову моей Матери. Пока мы шли, её голос снова зазвучал, на этот раз чуть тише, словно она делилась чем-то важным, что нельзя услышать посторонним.

— Владыка, вы же помните, что Госпожа произнесла только моё имя и имя Кварца? — начала она, её тон стал более заговорщицким. — Но не произносила имени той алой с фиолетовыми глазами?

Она остановилась, дождавшись, пока я обращу на неё внимание, и, убедившись, что я слушаю, продолжила: — Её зовут Руби. Она родом из самого Зик Траа. Мы же с Кварцем и другие помощники пришли сюда вместе с Госпожой. Это довольно необычно, понимаете? — Клякса снова понизила голос, её маленькие глазки беспокойно оглядывали коридоры. — Совет Зик Траа каким-то образом смог убедить Госпожу, что именно Руби должна стать помощницей для одного из Чёрных в новом поколении. Это просто... очень, очень необычно. Обычно Госпожа сама выбирает своих помощников, а уж для Чёрных... — Она покачала головой, намекая на какие-то особые отношения.

Мы продолжали путь, минуя множество неприметных дверей и разветвлений, пока наконец не вышли к знакомому широкому проходу. Это был вход в ту самую комнату, где я родился, где стоял инкубатор. Но вместо обычного открытого проёма сейчас его заслоняла массивная, грубо отёсанная каменная плита, плотно закрывавшая вход, не оставляя ни единой щели. Казалось, она была вделана прямо в стену.

— Похоже, Госпожа уже начала ритуал. Не думаю, что сегодня мы сможем лицезреть её, — произнесла Клякса с лёгким сожалением, глядя на плиту.

Внутри шевельнулось нечто неприятное. Сам факт, что где-то происходит важное, интересное, а доступа нет, — это начинало по-настоящему раздражать. Опять эти секреты, эти недомолвки.

Подавив растущее недовольство фырканьем, снова двинулся за Кляксой. Она повела меня по другому ответвлению коридора, который, как я понял, должен был привести к моему личному логову. Каменные стены здесь были менее обработаны, воздух казался чуть более сырым, а тишина гуще, прерываемая лишь мягким шорохом моих лап и лёгким топотом кобольдских ножек.

Внезапно из-за поворота, прямо нам навстречу, вылетела стремительная алая фигурка. Я почувствовал её раньше, чем увидел — пол под лапами передал вибрацию быстрого бега, и нити на хвосте настороженно напряглись. Это была Руби. Её фиолетовые глаза горели необычайным огнём, а чешуя, обычно гладкая и блестящая, казалась взъерошенной от спешки. Она неслась на всех парах, её маленькие лапки едва касались пола.

— Фиолетовый Владыка! — выдохнула она на одном дыхании, почти врезавшись в меня, но вовремя остановившись. Её голос был необычайно взволнован, но при этом предельно чётким. — С отдыхом! — это слово она произнесла словно извиняясь за несвоевременность, но тут же продолжила, не давая мне и слова сказать: — Чёрной Госпоже нужна... помощь!

Я раздражённо фыркнул. Какая ещё помощь? Моё недовольство росло, но слово «помощь» и тревога в голосе Руби заставили прислушаться. Помощь для Сестры?

— Где? — коротко бросил я, готовясь к движению.

Руби кивнула, даже не задумываясь.

— Следуйте за мной, Владыка! — скомандовала она и, не оглядываясь, побежала. Но побежала не туда, откуда пришла, а развернулась и понеслась обратно по коридору, из которого мы только что вышли, в сторону центрального прохода, ведущего к логову Матери. На бегу она нетерпеливо махала нам рукой, призывая поторопиться.

Я удивлённо переглянулся с Кляксой. В её глазах читалась смесь изумления и лёгкой паники: Опять резкая перемена планов? Но выбора не было. Без промедления мы бросились за Руби. Мои лапы вновь загрохотали по каменному полу, фиолетовые нити развевались за спиной, улавливая потоки воздуха из боковых проходов и вибрацию от стен, а Клякса, хоть и явно не ожидавшая такого поворота, старалась не отставать.

Глава 6: История прошлого

Мы бежали вслед за Руби по знакомым каменным коридорам. Её маленькие лапки отбивали почти неразличимую дробь, но моя масса рождала эхо, которое множилось в узких проходах, билось о стены и возвращалось, путая направление звука.

Клякса, несмотря на недавнюю сытость, поразительно быстро семенила рядом. Путь до запечатанной комнаты с инкубатором удалось преодолеть гораздо быстрее, чем в первый раз. Снова промелькнула мысль о массивной плите, закрывавшей вход, и о таинственном ритуале за ней.

Руби, не сбавляя темпа, пронеслась мимо запертой двери и продолжила бежать. В голове уже начал закрадываться вопрос, куда она нас ведёт, когда она внезапно остановилась. Её грудь тяжело вздымалась, маленькие плечи дрожали от напряжения, а из пасти вырывались отрывистые, свистящие выдохи.

— Мы... пришли... — выдохнула она, с трудом выталкивая слова, и подняла дрожащую руку, указывая вверх.

Прямо над нами, в потолке коридора, где-то на уровне третьего этажа обычного дома кобольдов, зияло небольшое отверстие — начало вентиляционного прохода. И из этого отверстия едва заметно торчал тонкий, почти невесомый кончик чёрного хвоста. Он был угольно-чёрным, и на мгновение показалось, что он впитывает в себя тусклый свет камней, а не отражает его. Там моя сестра.

Взгляд опустился на Руби. — Помощь?

Руби, казалось, мгновенно уловила подтекст. Она кивнула, стараясь выровнять дыхание. — Да, Владыка, помощь! — произнесла она чуть громче и отчётливее. — Чёрная Госпожа... она пыталась попасть в комнату с инкубатором через эти воздушные проходы. Но, кажется, в одном из них... она встретила Шеоноров.

Она сделала короткую паузу, собираясь с мыслями, а затем продолжила. Голос её стал серьёзным, почти торжественным, несмотря на одышку: — Шеоноров призвала Госпожа Зик’криана. Это… древние существа. Они умеют накладывать проклятия, одно из которых Сглаз Ии’нгш. Он действует как Ступор, но сильнее.

Руби нервно сглотнула. — Под действием Ии’нгш тело будто каменеет. Жертва видит и слышит всё, но не может пошевелиться ни единым мускулом… проклятие не спадёт, пока продолжается зрительный контакт. Пока Шеонор смотрит на Госпожу.

Она снова попыталась отдышаться, её маленькие лёгкие работали на пределе. — Уважаемый Фиолетовый Владыка, — наконец прозвучало из её уст, это уже была не просьба, а почти мольба. — Не могли бы вы помочь моей Чёрной Госпоже?

Руби перевела дух и посмотрела на меня снизу вверх, ожидая ответа. Я уже не слушал. Мой взгляд был неотрывно прикован к чёрному кончику хвоста, торчащему из отверстия в потолке. Он был абсолютно неподвижен, застывший в неестественном положении. Ни малейшего подёргивания, ни единого сокращения мышц — просто чёрная, безжизненная линия.

Решение пришло моментально. Рывок к стене прямо под вентиляционным проходом. Задние лапы оттолкнулись от пола, когти с хрустом попытались вонзиться в камень. Однако произошло нечто странное. Острые когти, способные прорваться сквозь многие породы, встретили упругое, почти живое сопротивление. Камень не крошился привычно, он выталкивал когти обратно, словно чужая плоть, отторгающая занозу.

Когти пытались углубиться в породу. Камень под давлением крошился, но это ни к чему не приводило — прямо на глазах микроскопические трещины затягивались, а отверстия, только что проделанные когтями, восстанавливались, оставляя поверхность гладкой и невредимой. Эта магия, или что-то ещё, ощущалась холодной и неприступной.

Руби, заметив тщетные попытки, тут же указала лапкой на противоположную стену коридора. — Там, Владыка! Та стена не заговорена! — выдохнула она.

Действительно, на ней виднелись глубокие параллельные борозды от когтей, оставленные, вероятно, сестрой. Очевидно, она тоже нащупала этот путь.

Я переместился на другую стену. Эта оказалась совершенно иной — живой, но грубой. Когти без труда впивались в камень, издавая рвущийся скрежет, каждый раз находя надёжную опору. Карабкаться вверх оказалось привычным и уверенным. Вскоре удалось добраться почти до самого потолка. С этой позиции до вентиляционного прохода оставался добрый прыжок. Напрягая все мышцы, толчок — передние лапы вцепились в край отверстия, и тело повисло.

Сестра, вернее, её неподвижное тело, полностью занимало проход. Плотно зажатая, чёрная чешуя почти сливалась с мраком тоннеля. Удалось разглядеть лишь спину и хвост. Ни единого движения. Слова Руби подтверждались гробовой тишиной внутри хода. Осторожно, но крепко передние лапы ухватились за её хвост у самого основания. Задние упёрлись в стену, отталкиваясь изо всех сил.

На удивление, это оказалось намного сложнее, чем предполагалось. Сестра не поддавалась. Казалось, она вросла в камень, превратившись в огромный неподвижный монолит. Никакой отдачи, никакого движения. Проклятье держало её крепче, чем можно было себе представить. Но сил хватало. С утроенным усилием, чувствуя, как напрягается каждая жила под чешуёй, потянул. Наконец, с мерзким шорохом чешуи о камень, её тело начало медленно подаваться назад.

Внезапно, как только удалось вытащить её достаточно, чтобы её передние лапы освободились из прохода, она резко дёрнулась. Словно оковы спали, тело ожило судорогой. Она тут же зацепилась своими когтями за шершавую стену рядом. Её движения были резкими, паническими. Вместе, немного неуклюже, началось сползание вниз по стене. Камень жалобно скрежетал под нашими когтями. Медленно, но верно, приближались к полу, пока наконец не последовало приземление. Сама стена за моей спиной вновь начала залечивать оставленные раны.

Когда мы опустились на пол, сестра, которая только что была застывшей статуей, теперь стояла, широко расставив лапы и слегка покачиваясь. Её чёрная чешуя казалась матовой и пыльной в полумраке коридора.

— Нормально? — слегка склонив голову, я ожидал её реакции.

Она повернула голову, её глубокие тёмно-синие глаза с тонкой золотой линией возле радужки медленно сфокусировались на мне. Некоторое время она просто смотрела, словно восстанавливая связь с реальностью, а затем медленно кивнула.

— Да. Благодарю.

Взгляд перевёл на узкое отверстие в потолке. Там не было видно ничего, кроме темноты. — Зачем?

— Ритуал. Запах крови. Интересно. — последовал её ответ.

В её голосе не было ни эмоций, ни раскаяния, лишь констатация факта. — Внешность?

— Глаз. Летает.

— Пошли, — бросил я Кляксе, уже повернувшись, чтобы продолжить путь.

Сестра не окликнула, не попыталась остановить. Она всё ещё стояла, покачиваясь, и смотрела в пол. Я не обернулся. Моё логово ждало. Сейчас это важнее.

Мы пошли дальше, и спустя несколько поворотов, когда звук шагов сестры затих где-то позади, я наконец увидел вход в моё новое убежище. Он был неприметным, ничем не отличающимся от множества других проходов, если бы не две массивные, выделанные шкуры каких-то крупных животных, которые, словно тяжёлые занавески, скрывали проём. Они были толстыми и плотными, поглощающими эхо шагов.

Зайдя внутрь, окинул помещение взглядом. Оно было просторным, но совершенно пустым. Единственным предметом обстановки было огромное ложе, наваленное из различных шкур. Оно располагалось в центре, занимая приличную часть пространства, но для меня оно казалось...

— Мало.

Клякса тут же засуетилась: — Не беспокойтесь об этом, Владыка! — заверила она. — К вам лично прикреплено ещё четыре сородича для обслуживания. Их помещение расположено немного дальше по коридору. Я сейчас их позову! И вы сможете запросить всё, что пожелаете!

С этими словами Клякса поспешно удалилась. Я тяжело опустился на ложе из шкур, чувствуя, как они пружинят и оседают под моим весом, и огляделся.

Из плюсов, которые можно было отметить — шкуры здесь оказались значительно мягче и приятнее на ощупь, чем те, что лежали в столовой. Особенно нежно-голубая шерсть, составлявшая верхний слой, была удивительно мягкой и ласковой, она щекотала брюхо сквозь сочленения чешуи. Но всё равно, ложе казалось маловатым — края свисали по бокам.

Пока я лежал, осматривая своё новое, пока что такое скромное убежище, Клякса уже прибежала обратно. И не одна, а в сопровождении четырёх кобольдов, выстроившихся в почтительную шеренгу перед ложем.

Один из них был синий, с блестящей чешуёй, которая переливалась в свете камней. Второй — зелёный, его глаза казались особенно яркими, почти кошачьими. Одна была чисто-белой, её чешуя отливала молочным оттенком, а последняя — чёрной, её чешуя почти сливалась с тенями углов.

Они склонились в глубоком поклоне — движения их были почти синхронны, но каждый чуть запаздывал, словно боялся ошибиться. Затем одна из них, белая, почтительно спросила: — Необходимо ли что-либо нашему Владыке?

— Что? — медленно поднимая голову, я рассматривал их. — Можете?

Белая, видимо, главная среди них, выступила вперёд. Её голос был чистым и уверенным. — Мы можем принести еду, Владыка, самую лучшую! Воду, любые напитки, если они находятся на складах оплота Зик Траа. Мы можем подготовить купальню, с тёплой водой и ароматными травами. Мы можем передавать послания и получать послания от других кобольдов, если у вас будут поручения. Можем также доставлять посылки по вашему желанию. И, конечно, узнавать информацию о любом интересном событии, что будет происходить в Зик Траа — праздниках, собраниях, или даже слухах, которые могут быть полезны.

Она сделала короткую паузу, затем добавила: — Также в будущем, когда Госпожа позволит, мы сможем помогать вам собирать и укомплектовывать команды и группы кобольдов для любых ваших нужд — для исследований, для охраны, для работы. Но сейчас на это стоит прямой запрет Госпожи. Она сама сообщит, когда это будет возможно.

Белая снова склонила голову, а остальные синхронно кивнули. — Так что конкретно желает наш Владыка? — спросила она, её глаза были полны ожидания.

Размышления о возможностях этой небольшой, но явно многофункциональной группы заняли некоторое время. Взгляд скользнул по скудному убранству «логова»: скромное ложе, голые, невыразительные каменные стены, и пол хоть и из фигурных блоков, но совершенно лишённый индивидуальности. Здесь не было ничего, что говорило бы о величии или хотя бы комфорте, достойном дракона.

— Здесь. Скучно. Неинтересно.

Белая, казалось, мгновенно уловила мысль. Она склонила голову, и начался оживлённый шёпот между всеми пятью кобольдами — Белой, Чёрной, Синей, Зелёной и Кляксой.

Их голоса сливались в приглушённый гул, из которого выхватывались обрывки слов и множество имён. Большая часть из них, как удалось подметить, была связана с минералами и драгоценными камнями: Топаз, Лазурь, Кварц, Камень и их сокращения. Но встречались и другие: имена, связанные с растениями вроде Листок или Ветка, с цветом, с анатомией вроде Коленка или Ушко, с характером — Упрямый или Шустрый. Довольно разнообразная культура именований у кобольдов, даже забавное.

Как только их короткое совещание завершилось, вперёд вышла Чёрная. Её голос был низким, но чётким. — В Зик Траа есть два плиточника, Владыка, — начала она. — Чешуйка и Топаз. Они искусны в работе с напольной, настенной и потолочной плиткой. А в архиве нашего оплота работает кобольд по имени Пучеглазик — он обладает выдающимися умениями в области рисования и сможет предложить несколько вариантов оформления для вашего логова, уникальные узоры и фрески. В ткацкой же обитает уважаемая Лазурь. Она занимается росписью по коже и может предложить сделать напольное покрытие из сшитых шкур с оригинальной росписью, чтобы ложе не выглядело таким одиноким.

— Время?

Чёрная немедленно ответила: — Всех мастеров можно собрать за это утро, Владыка. Но чтобы всё спланировать, создать эскизы и подготовить несколько вариантов на выбор, потребуется минимум дня три. Это при условии, что все необходимые компоненты — камни, краски, шкуры — будут в наличии на складах оплота Зик Траа.

Три дня — не так уж и долго. Мысль о том, как это логово может преобразиться, пришлась по душе. — Делайте.

Кобольды ещё немного посовещались, их шёпот стал чуть более воодушевлённым. Синий кобольд, двинувшись вперёд, сделал новое предложение, словно вспомнив о насущной потребности: — Может быть, Владыке нужно подготовить купальню? Путешествие было долгим, и после него всегда приятно освежиться.

Мысли о еде, дизайне, ритуалах… а ведь после долгого пути и волнений тёплая, чистая вода казалась очень привлекательной.

— Можно.

Кобольды снова перекинулись парой слов, и Белая обратилась ко мне: — Мы сообщим вам, Владыка, как только купальня будет готова!

И с этими словами группа из четырёх новоприбывших кобольдов быстро растворилась в дверном проёме, спеша по своим делам.

В помещении остались только я и Клякса. Тишина снова наполнила пространство, лишь изредка прерываемая тихим шорохом, пока Клякса обустраивалась в сторонке. Я снова прилёг на своё ложе из шкур, ощущая под собой приятную мягкость, и стал ждать.

Тишина в логове была глубокой, лишь изредка нарушаемой шелестом шкур под телом. Лежал, переваривая последние события: освобождение сестры, новую информацию о Шеонорах и их «Сглазе», а также планы по обустройству жилища. Мысли хаотично метались, пытаясь уложить всё это в какую-то логичную картину.

— Расскажи, — обратился я к Кляксе, которая тихонько обустраивалась в сторонке, перебирая какие-то свои мелочи.

Она подняла голову, её ушки дрогнули. — Что рассказать, мой Владыка? — уточнила Клякса.

— Себя.

Клякса на мгновение задумалась, а затем её голос зазвучал, наполняя пространство мерным рассказом. — Ну, это будет не сильно длинная история жизни, Владыка, — начала она, и в её голосе послышалась лёгкая грусть по ушедшим временам. — Родилась я в оплоте Х’та Ишу. Это было довольно тёплое место, располагавшееся на континенте Дасс’орс. Наш оплот омывался тёплыми водами, прямо на берегу великого Изумрудного Леса. До того, как мне исполнилось четыре Лета, оплотом Х’та Ишу управляла Синяя Госпожа Ор'каэлиона. Но потом, в результате Четвёртого передела магических источников между драконами, её место заняла Госпожа Зик’криаана. Это продолжалось, пока я не увидела своё двадцать седьмое Лето.

Клякса сделала короткую паузу, словно переживая тот момент заново. — В ту осень на континент Дасс’орс был совершён великий набег орков. Это было ужасно, Владыка. В результате того набега оплот Х’та Ишу больше не существует. Госпоже Зик’криаане вместе с оставшимися силами пришлось эмигрировать на этот континент, Тир’заннур. Мы довольно быстро заняли оплот Зик Траа. С самим оплотом проблем почти не было — благодаря Госпоже мы смогли войти, пока весь оплот спал под воздействием её чар. Основная сложность была в осаде логова прежнего Владыки, но нам удалось справиться.

Она закончила, и в её голосе прозвучала нотка гордости и облегчения. — В этом сезоне я увидела своё двадцать восьмое Лето. А уже в четвёртом месяце этого Лета я узнала, что стану помощницей для будущего поколения… то есть для вас, Владыка.

Клякса посмотрела на меня, слегка прищурив глаза. — Такой ответ вас устроит, Владыка?

— Да.

Её история была, как и ожидалось, достаточно лаконичной, но в то же время раскрывала многое: мир, разделённый между драконами, войны, миграции, особенности захвата территорий. Моя Мать — не просто великая воительница, но и могущественная чародейка, способная усыплять целые оплоты. И, конечно, её роль в моей судьбе, как одного из «будущего поколения».

Снова погрузился в свои мысли. О Зик Траа, новом доме, о его странностях и опасностях. О ритуале, который сейчас проходил где-то в недрах, и о Шеонорах, существах, способных парализовать даже дракона. О континентах Дасс’орс и Тир’заннур, названия которых пока были лишь пустыми звуками, но которые, несомненно, играли важную роль в этом мире.

Размышление прервало отчётливое уведомление от Белой. Её слова звучали ясно: «Купальня теперь готова для вас, Владыка».

Я поднялся со своего нового ложа, ощущая лёгкую тяжесть в теле после сытного ужина и долгих размышлений. Белая, ожидавшая у входа, тут же повела меня, а Клякса, как обычно, семенила рядом.

Прошли по нескольким поворотам и вскоре оказались перед дверью, которая, судя по всему, вела в купальню. Белая распахнула её, и взору предстало помещение, кардинально отличающееся от всего, что довелось видеть до этого. Стены и пол были полностью покрыты ромбической плиткой, отполированной до блеска, отчего казалось, что всё вокруг слегка переливается и играет светом. В центре помещения, вровень с полом, располагался небольшой бассейн. От тёплой воды поднимался лёгкий пар, который тут же уходил в вентиляцию на потолке, не давая воздуху стать слишком влажным. По краям бассейна были аккуратно разложены различные инструменты, словно целый арсенал для ухода за драконом — разнообразные губки, щётки, баночки с чем-то душистым.

— Начинайте купаться, когда пожелаете, Владыка, — произнёс Зелёный кобольд, его голос был тих и уважителен.

Медленно подошёл к краю бассейна, ощущая тепло, исходящее от воды, и погрузился в неё. Она была приятно горячей, обволакивающей, а её поверхность подрагивала от поднимающегося пара. Воздух наполнился нежным, цветочным ароматом — очевидно, в воду добавили какие-то ароматические масла или настои трав. Просто лёг в воду, позволяя ей окутать себя, и почувствовал, как напряжение медленно покидает тело. Отдых, просто отдых. Время шло незаметно, пока наконец вежливо не попросили подняться и выйти из бассейна.

Когда вышел, четыре кобольда уже стояли в готовности. С левого крыла, заняв свои позиции, встали Чёрная и Зелёный, а с правого — Белая и Синий. Они начали с крыльев, осторожно нанося на них мыльный раствор, затем перешли к морде, к уже начавшим расти рогам, которые пока были лишь небольшими выпуклостями на голове, к шее, спине, мощным лапам и, наконец, к хвосту. Их маленькие лапки двигались ловко и эффективно, тщательно промывая каждый участок. После первого намыливания они смыли мыльный раствор, и струйки чистой воды унесли с собой первую грязь.

Затем началась более тщательная чистка. Кобольды принялись удалять кусочки грязи, которые глубоко застряли в складках чешуи. Где-то на крыле ещё оставалась засохшая слизь от яйца, местами в чешуйках застряли ворсинки шерсти от шкур, на которых лежал. Они работали довольно долго, скрупулёзно вычищая каждую мелочь, не пропуская ни одного участка.

Когда крупная грязь была удалена, снова последовало намыливание, но уже другим мыльным раствором. Этот был очень пенистым, и по всему телу образовалась пышная, душистая пена. Затем снова тщательное смывание водой. Когда тело стало абсолютно чистым, кобольды начали осушать его мягкими полотенцами, осторожно промокая каждую чешуйку.

Под конец процедуры кобольды принялись втирать в чешую что-то густое — то ли мазь, то ли жир, используя для этого другие, ещё более мягкие губки. Оно было прохладным и слегка маслянистым, но не липким. Когда процедура закончилась, тело ощущалось необычайно свежим и лёгким.

Обратный путь в логово. По дороге чувствовалось, как вся жировая масса, которую они втёрли, постепенно впитывается в чешую. К тому моменту, как достиг своей комнаты, она полностью впиталась, и чешуя стала удивительно гладкой и шелковистой на ощупь, словно только что отполированный драгоценный камень. Чувствовалась не только чистота, но и какая-то новая эластичность. Пожалуй, это было не так уж и плохо, — подумалось, когда лапы ступили на шкуры.

Войдя в своё логово, сразу же почувствовал приятную тяжесть в веках. Тепло купальни, расслабляющий уход и общая сытость после трапезы — всё это клонило в сон. Тело медленно опустилось на ложе из шкур, наслаждаясь ощущением шелковистой чешуи и мягкостью под собой. Вот бы сейчас просто заснуть, — пронеслось в мыслях.

Но не успел полностью расслабиться, как в логово неслышно вошла Клякса. Её маленькая фигурка двигалась с привычной проворностью.

— Прошу, Владыка, немного потерпеть и не засыпать, — произнесла она, её голос был мягким, но настойчивым. — Нужно ещё перед сном съесть порцию крови Хранителя Леса.

Один глаз приоткрылся, взгляд обратился к ней с лёгким недовольством. — Ещё? — в голосе читалось явное раздражение. Желудок уже ощущался полным, набитым под завязку.

— Да, Владыка, — подтвердила Клякса, немного прижав уши. — Я понимаю, что вы уже ели в столовой номер четыре, но это требование Госпожи. Последний приём пищи перед сном, для укрепления магического каркаса.

— Ладно, — фыркнул, не желая спорить с установленными правилами, тем более, когда речь шла о приказе Матери.

И снова началось ожидание. Вскоре занесли ту же самую, уже знакомую большую глиняную чашу. Она была до краёв наполнена пересоленными кровавыми сгустками, в которых виднелись вкрапления тех же бледных грибов. От запаха уже становилось немного не по себе — он был тяжёлым, металлическим, смешанным с землистым ароматом грибов.

На этот раз есть было гораздо тяжелее. Каждый новый комок казался излишним, вызывая неприятное ощущение переполненности. Уже не радовал ни вкус, ни сытность. Но пришлось продолжать, методично поглощая одну порцию за другой, пока чаша не опустела.

Всё съедено, но радости или удовлетворения это не принесло. Только дискомфорт от переедания, тяжёлая, давящая полнота в животе, будто проглотил камень.

Кобольды, закончив свои обязанности, тихо удалились, оставляя одного. Лежал, чувствуя, как окончательно клонит в сон. Мысли медленно, словно густой сироп, тянулись, перемешиваясь с остатками дня. Об оплоте Зик Траа, таком большом и загадочном. Об этом таинственном Ритуале Матери и об участии в нём Шеоноров. О сёстрах, одна из которых уже проявила свой характер. О предстоящих перестановках в логове, которое, надеюсь, скоро станет более комфортным. И о том, что без этого последнего, вынужденного приёма пищи, было бы куда комфортнее сейчас, без этой тяжести в желудке.

Так продолжалось, пока сознание не покинуло полностью, и не наступил глубокий, тягучий сон.

Глава 7: Неполная семья

**Наследие**

Тишина в классе была натянута, как струна, готовая лопнуть от напряжения. Только шелест переворачиваемых страниц учебников и тихий скрип мела по доске нарушали её. Нина Владимировна, со строгим, но проницательным взглядом, медленно обвела класс, а затем, словно поставив точку в нашем безмолвном страдании, произнесла:

— Два треугольника называются подобными, если их углы соответственно равны и стороны одного треугольника пропорциональны сходственным сторонам другого.

Её голос был размеренным, чеканным, каждое слово — аксиома. Затем, понизив тон, но не уменьшая нажима, она добавила почти угрожающе:

— Ещё раз повторяю, записывайте слово в слово, завтра на контрольной я буду снижать оценку, если напишете не полностью.

От этого предупреждения по классу пробежал лёгкий вздох, а ручки заскрипели по тетрадям с удвоенной силой. В тот момент казалось, что эта формула — ключ ко всем загадкам мира, а её неполное знание — прямой путь к вселенской катастрофе.

***

Голос Бааса, хриплый и безумный, создавал в наушниках целый мир хаоса и жестокой философии:

— Я уже говорил тебе, что такое безумие, а? Безумие это точное повторение одного и того же действия. Раз за разом, в надежде на изменение. Это есть безумие.

Его слова эхом отдавались в голове, пока я, погружённый в виртуальный мир, едва слышал реальность. У порога тихо шуршала мама, собираясь; запах её духов смешивался с едва уловимым ароматом свежего воздуха, доносящегося из открытой форточки.

— Мы сейчас в город. Закрой дверь, когда придём, будем сажать картошку, — произнесла она привычным голосом, совершенно не гармонирующим с кровожадными речами из монитора.

— Ага… — еле слышно отозвался я, не отрывая взгляда от экрана.

Настолько сильно был поглощён игрой, что картошка и закрытая дверь казались далёкими, незначительными обрывками.

***

Василий Николаевич стоял у доски, его взгляд горел, когда он обращался к нам, не просто задавая вопрос, а приглашая в глубокое размышление.

— Ребята, давайте подумаем вместе: почему Керасим всё-таки утопил Бубу? Что автор хотел нам показать этим жестоким, на первый взгляд, поступком? Ведь Керасим любил собаку, она была его единственной радостью…

Его руки активно жестикулировали, словно он лепил из воздуха образы и вопросы, заставляя нас чувствовать каждое слово.

— Может быть, Пургенев через эту сцену раскрывает нам что-то важное о крепостном праве, о бесправии человека, который даже в любви не свободен? — он подавал нам идеи, точно нити, за которые можно ухватиться. — Помните, как барыня приказала избавиться от Бубу? Что чувствовал Керасим, подчиняясь — и можно ли назвать это подчинением? Или это… протест?

Каждое слово учителя заставляло думать, пытаясь разгадать эту вечную загадку, чувствуя всю тяжесть выбора Герасима и горечь его бесправия.

***

Голос Бирака, древнего и властного, раздавался из динамиков, наполняя комнату загадочностью и мраком:

— Тебе не доводилось задумываться, а вдруг это больно, когда у тебя вырывают душу?

Эти слова, полные мистической жути, повисли в воздухе. В этот момент сзади раздался голос брата, возвращая меня в реальность:

— Антон, сейчас я закончу и сыграем в Доту.

Я усмехнулся, предвидя знакомый сценарий.

— Ага, снова будешь обвинять всех, что они играть не умеют и сливают катки? — поддразнил его.

— Обязательно! Они же раки, — донёсся его уверенный ответ.

— Я тоже скоро сохранюсь и сыграем, — сказал ему, чувствуя, как мир реальный и виртуальный, серьёзный и шуточный, переплетаются в одну смесь.

***

Полутёмный класс, в котором гудел старенький, но исправный проектор, создавал особую, почти торжественную атмосферу. Лучи света от него рассекали пылинки в воздухе, а на большом, натянутом на доске экране уже светился первый, величественный слайд: возможно, древняя карта, на которой красным контуром были обведены «исконные земли», или же герб, сияющий золотом. Мария Васильевна, наша учительница истории, стояла перед классом не просто преподавателем, а словно дирижёром оркестра, где каждая нота должна была вызвать отклик в наших сердцах. Её фигура была гордо выпрямлена, плечи расправлены, а в глазах горел тот самый огонь, который зажигает в людях искру вдохновения или убеждения.

Её голос, обычно размеренный, теперь набрал силу, наполняя каждый уголок класса.

— Дорогие ребята! Сегодня мы с вами станем свидетелями поистине исторического события. В результате свободного волеизъявления наших братьев и сестёр к нам вернулись исконные земли!

Произнеся это, она сделала короткую, но выразительную паузу, позволяя словам осесть, а затем, с явной гордостью, нажала кнопку на пульте, и на экране сменился слайд. Возможно, на нём появились кадры ликующих толп, знамён или радостных лиц.

— Этот референдум стал триумфом справедливости! После долгих лет разлуки, после страданий и притеснений, наш народ наконец-то воссоединился! — её руки активно жестикулировали, описывая широкие дуги, словно она обнимала этим жестом весь мир, всю его историю. Её глаза бегали по нашим лицам, ища понимания, поддакивания, хотя мы, дети, лишь сидели, поглощая этот мощный поток.

— Скажите, разве может быть что-то важнее единства народа? Ведь сила нашего народа — в единстве! Эти земли политы кровью наших предков, здесь говорят на нашем языке, здесь бьются наши сердца! — её голос набрал ещё больше силы, переходя почти в проповедь. На экране тем временем могли сменяться кадры чёрно-белых фотографий солдат, старинных карт с линиями фронтов или величественных монументов, призванных пробудить в нас «генетическую память».

— Теперь перед нами открываются новые горизонты! Вместе мы будем строить школы и больницы, развивать экономику, сохранять нашу великую культуру! Это ли не повод для гордости? — голос её звучал всё громче, с нарастающим пафосом, заполняя класс эхом триумфа. На слайдах, должно быть, мелькали яркие, оптимистичные эскизы современных зданий, улыбающиеся дети в новеньких школах, бескрайние поля с богатым урожаем, рисуя картину светлого будущего.

— Запомните этот день, ребята! Вы поколение, которое увидело, как крепнет и растёт наша Родина! Как сбывается вековая мечта народа о единстве! — торжественность её тона достигла пика, она почти пела, вдохновляя и возвышая. — И пусть весь мир знает: мы всегда будем защищать своих детей и возвращать то, что принадлежит ей по праву истории!

Это был заключительный, мощный аккорд, после которого она чуть ли не дрожала от переполнявших её чувств, а на экране мог появиться мощный символ или национальный герб на фоне флага.

— Так будьте же достойны этого великого времени! Любите свою Родину, гордитесь ею, и когда вырастете — приумножайте её славу!

Она эмоционально завершила свою речь, стоя перед нами, словно героиня, только что пережившая великое историческое событие. Окинула класс горящим взглядом, давая нам прочувствовать момент величия, который, казалось, изменил мир навсегда. Некоторые ребята сидели заворожённые, другие казались немного растерянными, кто-то ёрзал на стуле, но все без исключения чувствовали вес момента, который, как нам объясняли, отныне навсегда вписан в историю.

**Зик Траа**

Пробуждение пришло через ощущение мягкости шкур под брюхом и непривычной, глубокой тишины. Кляксы рядом не было, и тишина в пустом помещении казалась непривычно глубокой. Чувство полной чистоты и эластичности чешуи, оставленное вчерашней купальней, давало ощущение лёгкости, а неприятная тяжесть после последнего приёма пищи исчезла, сменившись покоем. Но сон не принёс забытья — лишь усилил любопытство. В голове всплывали образы: запечатанная комната с инкубатором, таинственный ритуал, Шеоноры, застывшая сестра. Нужно было вернуться туда.

Поднялся и вышел из логова. Коридоры оплота Зик Траа встретили полумраком и прохладой. Попытался идти по памяти, по тому маршруту, который уже, казалось, хорошо изучил. Один поворот, второй… Но уже что-то пошло не так. Коридор, который должен был вести прямо, теперь изгибался под острым углом. Привычная развилка отсутствовала, вместо неё — глухая стена. Остановился, принюхался, стараясь уловить знакомые запахи, но даже они казались смещёнными, приглушёнными.

С каждой новой попыткой продвинуться вперёд становилось ясно: проходы менялись. Это было не просто «заблудился», это было активно действующее, живое волшебство. Каменные блоки медленно сдвигались, стены то удлинялись, то сокращались, проходы закрывались, а новые, которых раньше не было, открывались. Это было почти незаметно, но неумолимо, словно сам оплот дышал и перестраивался. Моё природное чувство направления, казавшееся таким надёжным, было бессильно перед этой текучей архитектурой. Нарастало лёгкое раздражение, сменявшееся невольным любопытством: как это возможно? Снова промелькнула мысль о силе Матери.

Лишь несколько коротких участков пути удалось узнать: здесь, наверное, вчера лежала Клякса, тут была та трещина в стене, а вот этот участок пола, кажется, не изменился. Остальное было постоянным испытанием. Приходилось ориентироваться по интуиции, по малейшим отличиям в шероховатости камня, по едва уловимым течениям воздуха, пытаясь угадать, куда же в следующий раз повернёт этот каменный лабиринт.

И вот, после долгого блуждания, когда я уже почти смирился с тем, что найти дорогу будет невозможно, передо мной возникла та самая, знакомая дверь. Наконец-то. Подошёл ближе, принюхиваясь к воздуху, в котором теперь чувствовались не только запахи ритуала, но и что-то ещё, более свежее и тонкое.

Дверь была приоткрыта — хотя скорее это были гигантские врата, щель достаточно широка, чтобы можно было заглянуть внутрь. Осторожно просунул морду, и мне открылась картина. В центре инкубатора лежала моя Мать. Её чешуя в полумраке блестела, а мощное тело едва заметно подрагивало от глубокого сна или медитации.

Но не успел сделать и пары шагов, как из глубины камеры раздался низкий, рокочущий голос моей Матери. Он был негромким, но звучал так, словно пронизывал сами камни, заставляя воздух вибрировать. И в нём, как ни странно, не было ни капли удивления — лишь неторопливая, почти ленивая уверенность.

— Иди же ближе, мой малыш. Негоже стоять и ждать. Я желаю познакомить тебя с твоей сестрой и братом.

Замер, а затем, повинуясь её невысказанному приказу, медленно двинулся вперёд. Каждый шаг был уверенным, но по мере приближения к Матери и её новым чадам воздух вокруг становился плотнее, словно насыщенный её древней силой. Инкубатор, где прежде лежали яйца, теперь был абсолютно пуст. Никаких следов, лишь гладкая поверхность. Четыре яйца. Два дракончика. Куда делись остальные? Этот вопрос остался без ответа.

Подошёл к самому краю плиты, откуда исходило тепло, и осторожно опустился, стараясь не нарушить покой спящих малышей. Взгляд скользнул с Матери на двух крошечных созданий, свернувшихся рядом с ней.

Одна из них была невероятно похожа на Зелёную, но её чешуя отливала не травянистым, а скорее мшистым, глубоким бирюзовым оттенком. Её крошечные крылышки были аккуратно сложены, а мордочка казалась такой же острой и энергичной, как у Зелёной. Рядом с ней, свернувшись плотным клубком, спал второй детёныш — мой брат. Его чешуя была причудливой смесью глубокого зелёного и почти угольно-чёрного, местами тёмная, местами светлая, словно тени играли на его теле. Он был значительно крупнее сестры, и если бы не его спящее состояние, можно было бы подумать, что он уже почти достигает моего нынешнего размера, а я, между тем, успел заметно подрасти с момента вылупления. В его чертах, особенно в рисунке чешуи, было что-то, отдалённо напоминающее Кляксу, — делавшее его облик необычайно выразительным даже во сне.

Мать слегка шевельнулась, и её голова повернулась в мою сторону, но глаза оставались прикрытыми, а взгляд, казалось, видел меня насквозь.

— Самой первой была Чёрная, — начала она, и в её голосе прозвучали нотки нежного, но властного воспоминания. — Она… любопытная. Очень. Пыталась дважды увидеть ритуал, даже завязывала глаза, чтобы Ии’нгш на ней не сработал. Хм. Вот это любопытство. Хотя у неё всё равно ничего не получилось, она молодец, старалась узнать что-то новое.

Глаза Матери на мгновение прищурились, и из её пасти вырвался низкий, вибрирующий смешок, который отдавался в камнях.

— Всё же она утолила своё любопытство, но не в желаемой форме. Она первой увидела этих двух малышей, когда я ей позволила.

Её огромная лапа мягко, почти невесомо, опустилась на спинку сначала одного, потом другого спящего дракончика. Она нежно погладила их, и движения эти были неожиданно бережными.

— Как же хорошо, что сейчас их ничего не разбудит, — промурлыкала она, и в её голосе послышалась глубокая, почти собственническая любовь.

— А потом, через полдня, прибежала Зелёная, — продолжила Мать, и её тон изменился, в нём появилась новая, озорная нотка. — Какая же энергичная она. Похоже, из-за первой же игры с тобой она пожелала поиграть и с этими малышами.

Из её глотки вырвался глубокий, раскатистый рокот, похожий на раскат грома. Это был её смех.

— Жаль только, что у них не было шансов в этой игре. Пришлось даже мне делать небольшие усложнения для Зелёной, но ситуацию это не изменило.

В её словах чувствовалась гордость за мощь своих чад, смешанная с неким… контролем.

Её взгляд, казалось, полностью сфокусировался на мне, хотя глаза по-прежнему были прикрыты.

— А теперь пришёл ты, мой милый. Без помощницы… хотя нет, она уже сюда бежит. Хи-хи… — ещё один тихий смешок пронёсся по камере, и я услышал приближающийся шорох маленьких лапок по камню — Клякса спешила ко мне. — Но всё равно из всей троицы ты довольно сносно обращаешься с кобольдами. Весь уже чистенький, накормленный, даже запланировал провести ремонт в своём логове, и всё делают они.

Её смех стал чуть громче, почти откровенно весёлым.

— Так зачем же я завела этот монолог, мой мальчик?

Взглянул на неё, затем на спящих дракончиков, чувствуя, как внутри начинает формироваться нечто новое. Ответ на её вопрос не мог быть простым.

— Может быть, расскажешь, что происходило, пока я спал? — высказал свою мысль, и голос прозвучал спокойнее, чем ожидалось, но в нём читалось любопытство. Мне не нужны были монологи — нужна была информация.

Мать слегка покачала головой, отчего её огромные чешуйки зашуршали.

— Это тоже, мой малыш, но ключевое здесь будет различие. Через семь месяцев, когда вашей первой троице малышей исполнится по половине Цикла, каждому из вас я буду проводить Ритуал Предрасположенности. Этот ритуал помогает определить, в каких областях тот или иной дракончик имеет хороший потенциал.

Она слегка склонила голову, и, хотя её глаза были прикрыты, я почувствовал, как её взгляд пристально смотрит на меня, проникая в самые мои глубины.

— Но я уже и так знаю, какой он даст основной ответ.

Промолчал, ожидая продолжения. Она знала. Значит, её вопрос был лишь проверкой.

Мать продолжила:

— Тебе же говорили, что пока не можешь командовать малыми группами?

— Да, мне говорили что-то подобное, — ответил ей, вспомнив слова Белой.

— Так вот, — в её голосе послышалась лёгкая ухмылка. — Специально для тебя я разрешаю собирать малые группы, не более двадцати пяти голов, но только для целевого использования. Я первое время укажу приоритеты, пока сам не разберёшься, как взаимодействовать с Советом.

Из её глотки вырвался короткий, насмешливый хмык.

Это было неожиданно. Возможность командовать. Это было нечто конкретное, способ действия, а не просто ожидание. Чувствовал, как внутри что-то откликается на это.

— А пока, — Мать снова переключила своё внимание на спящих малышей, и её голос стал ещё более ласковым, почти мурлыкающим, — только взгляни на этих очаровательных малышей.

Её лапа снова нежно легла на спинку дракончика, чья чешуя отдавала болотным мхом.

— Эта малышка ещё до своего рождения отличилась. Смогла во время Ритуала Обмена Жизнью заполучить благословение Тиамат. Под этими красивыми веками покоятся ярко-розовые глаза с пятицветными прожилками.

Мать вздохнула, и в этом вздохе послышалась глубокая, почти неосознанная грусть.

— Эх, хоть это смягчает грусть за безответственные поступки вашего отца. Негоже так поступать.

Внезапно её мощная лапа скользнула с малыша и опустилась на мою голову. Её огромный коготь мягко, почти невесомо, погладил тонкие волосковые нити у меня на загривке. Это было странное, непривычное прикосновение, но в нём чувствовалось глубинное тепло.

— Я не смогла сохранить ещё двоих, — прозвучало из её уст, и в этот раз грусть была явной, осязаемой. — Пять, несомненно, благословенное число, но всё же хочется большего счастья.

Она перестала гладить меня, и её внимание полностью переключилось на крупного дракончика с зелено-чёрной чешуёй.

— А этот малыш родился гибридом. Этот упорный малыш до последнего сопротивлялся нападкам Зелёной. Несомненно, станет в будущем колоссальным вирмом, как жаль, что не сможет познать радость отцовства.

Последние слова о судьбе брата эхом отозвались в камере, пронизывая воздух предчувствием чего-то трагичного.

Мать снова переключила своё внимание на меня. Её огромная голова слегка склонилась, и я почувствовал, как её скрытый взгляд, казалось, проникает в каждую мою чешуйку.

— А ты, мой мальчик, побудь со мной, — произнесла она, и в её голосе не было вопроса, лишь мягкое, но непререкаемое указание.

Она слегка отодвинула одну из своих мощных лап, обнажая участок своей чешуи. Это было приглашение, которое нельзя было отклонить.

Понимал, что в этом ей нельзя перечить. Не знаю, как в других аспектах, но в этом выборе у меня не было. Или, точнее, она оставила только один возможный вариант. Моё место было рядом с ней. Чувствуя это невысказанное притяжение, медленно подвинулся, аккуратно укладываясь на тёплую, мощную чешую своей Матери. Под ней ощущалось глубокое, медленное тепло, исходящее от её огромного тела. Это было не просто физическое тепло, а словно пульсация древней, всемогущей силы.

— Пусть Клякса немного побегает, — хмыкнула Мать себе под нос, даже не открывая глаз, но словно чувствуя её приближение. — Негоже было оставлять Владыку на такой длительный срок.

В её голосе проскользнула лёгкая насмешка.

Лёжа на тёплой чешуе Матери, мог теперь спокойно разглядывать своего брата и сестру.

Сестра, чья чешуя отливала теперь не просто зелёным, а нежным, почти морским бирюзовым оттенком, казалась ещё более хрупкой вблизи. Её рога ещё даже не начали формироваться, оставаясь лишь гладкими бугорками под кожей. Но по всей линии спины у неё виднелись аккуратные, острые костные отростки, похожие на ряд маленьких, но очень крепких шипов, идущих от загривка до самого кончика хвоста. Они казались слишком большими для её крошечного тела, предвещая, что в будущем она будет выглядеть весьма… колюче.

Брат же был значительно крупнее сестры, раза в полтора, если не больше. Он уже почти достигал моего нынешнего размера, хотя я был старше. Его чешуя представляла собой удивительное сочетание глубокого зелёного и насыщенного чёрного цветов, которые переплетались в чёткие, почти упорядоченные узоры, создавая впечатление не хаотичного рисунка, как, например, у Кляксы, а словно тщательно продуманного орнамента. Рога у него тоже отсутствовали, но по всей линии спины у него шли массивные, утолщённые костные пластины. Они делали его тело ещё более широким и плотным, придавая ему вид невероятно громоздкого и неповоротливого, но при этом удивительно прочного создания. В его облике уже читалась будущая мощь того «колоссального вирма», о котором говорила Мать.

Просто лежал, погружённый в глубокое, древнее тепло, исходящее от чешуи Матери. Её тело было огромным, словно живая гора, и каждая её чешуйка отличалась от нашей. Если мои собственные чешуйки и чешуйки моих сестёр имели относительно однородный цвет с несколькими оттенками, то у Матери можно было увидеть настоящий градиент. Основной цвет, глубокий, лесной зелёный, плавно переходил в изумрудный оттенок в середине каждой чешуйки, а к её кончику становился насыщенно-синим, почти сапфировым. И на самой поверхности чешуек, едва заметный, присутствовал тонкий узор, похожий на нежный, морозный иней, но его структура была более похожа на тонкие усики вьющихся растений, таких как горох, — словно миниатюрные побеги переплетались по её древней коже.

Так и лежал, впитывая тепло, рассматривая эти причудливые узоры, размышляя о различиях между нами. Взгляд скользил по спящим брату и сестре, затем по пустой плите инкубатора, которая когда-то была колыбелью для четырёх яиц, а теперь была холодна и безмолвна. Обводил взглядом ровные стены камеры, считал количество проходов, пытаясь найти хоть какой-нибудь дефект в безупречной кладке пола, где фигурные каменные блоки были подогнаны настолько идеально, что между ними не было видно ни единого шва, ни малейшей неровности. Но их не было. Укладка была совершенной.

Тишина в камере была глубокой, нарушаемой лишь нашим общим дыханием. Ни я, ни Мать не произносили ни слова. Под этим потоком тепла и безмолвия незаметно задремал.

Когда вновь открыл глаза, первое, что почувствовал, — лёгкость и свежесть, будто спал не несколько часов, а целые дни.

— С пробуждением, мой малыш, — раздался глубокий голос Матери. — Думаю, тебя ждут дела. Не буду сегодня отнимать у тебя время, и так уже полдень.

Её огромная лапа слегка сдвинулась, освобождая меня, словно давая негласное разрешение подняться. Осторожно сполз с её тёплой чешуи, ощущая, как прохлада каменного пола вновь касается лап. Без лишних слов направился к выходу из помещения, чувствуя, что время, проведённое здесь, было ценным, но теперь пришло время действовать.

— Клякса скоро придёт, подожди её немного, — добавила Мать мне вслед, и в её голосе вновь промелькнул едва уловимый хмык, как будто она наслаждалась чьим-то несчастьем.

Вышел из комнаты, оказавшись в знакомом, хотя и постоянно меняющемся коридоре. Прислонился к стене и стал ждать. К счатью, она свкоре появилась из бокового прохода, задыхаясь и спотыкаясь, вывалилась Клякса. Её маленькое тело было буквально измотано, а глаза лихорадочно блестели. Она едва держалась на лапках, тяжело дыша.

— Простите, Владыка, я больше не посмею оставить вас надолго одного, — пролепетала она, едва выталкивая слова, каждое из которых давалось ей с трудом.

Посмотрел на неё — её состояние было красноречивее любых слов.

— Сильно тебя Мать загоняла? — спросил я, и в голосе не было осуждения, лишь констатация факта.

Клякса едва кивнула, не в силах вымолвить больше.

— Я бежала по этим коридорам с самого утра… я не знаю, сколько, но долго…

Понял. Это было её наказание за то, что она не была рядом со мной. Моя Мать ничего не упускала из виду.

— Я подожду, — спокойно сказал я. — Как придёшь в норму, пойдём по делам.

Терпеливо стоял, наблюдая за ней. Пусть придёт в себя после такого марафона по меняющимся коридорам оплота. Она была измотана, но её преданность не вызывала сомнений. И мне нужны были её советы и помощь.

Ждал, пока Клякса придёт в себя. Её маленькая грудь всё ещё тяжело вздымалась, но уже не с такой отчаянной частотой, а в глазах снова появился осмысленный взгляд.

— Лучше? — спросил я, склонив голову и внимательно наблюдая за ней.

Она кивнула выпрямляясь.

— Да, Владыка. Намного лучше.

В её голосе уже не было надрыва, лишь усталость и вновь обретённая готовность к службе.

— Тогда веди меня к выходу, — произнёс, поворачиваясь. — На этот раз Мать вряд ли помешает идти.

Был уверен, что моё пребывание рядом с ней было частью её замысла, и теперь, когда она отпустила меня, путь будет открыт.

Клякса тут же засуетилась, ловко шмыгнув вперёд. Мы снова двинулись по извилистым коридорам, и я с лёгким раздражением отметил, что они опять изменились. Этот проход, который запомнился как прямой, теперь был перекрыт, а вместо него открылась арка, ведущая в ранее неизвестную нишу. Как только Кляксе удавалось ориентироваться в этом постоянно меняющемся лабиринте? Мой путь к Матери был, казалось, лишь чередой догадок, а пришёл я к ней, по всей видимости, только тогда, когда она сама захотела меня подпустить. Она, должно быть, просто направила меня, когда я блуждал в потёмках своего неведения.

Мы продвигались вперёд, и вскоре начал чувствовать свежий воздух. Затем вдалеке показался не прямой солнечный свет, но рассеянное, приглушённое дневное сияние, просачивающееся через огромные открытые врата оплота. Эти ворота, вчера стоявшие под охраной, теперь зияли пустотой — ни одного кобольда вокруг. Это было странно, но в то же время давало ощущение какой-то новой свободы.

— Нам следует начать с Совета, — сказал я Кляксе, как только мы приблизились к выходу, и из лёгких вырвался первый глоток свежего, незастоявшегося воздуха. — Показывай, где он находится.

Клякса остановилась у самых врат.

— Совет находится рядом с Площадью, напротив статуи Тиамат, в трёхэтажном здании. Но я посоветую вам, Владыка, начать с более мелких дел. Обычно разговор с Советом затягивается на очень долго. Рекомендую, например, посетить Пучеглазика — он ждёт одобрения эскиза уже четыре дня.

Удивлённо моргнул.

— Разве я не вчера выдавал задания? — Задал ей вопрос, чувствуя лёгкое замешательство. Был уверен, что только что проснулся после вчерашнего дня.

Клякса опустила взгляд, её уши слегка прижались.

— Владыка, вы заснули пять дней назад. Уже на следующий день мне и вашей личной обслуге удалось добиться результата от Пучеглазика. Мы не знали, сколько будет спать молодой Владыка, и пытались всё сделать в кратчайшие сроки. И примеров эскизов вышло за это время около пятнадцати, даже со склада мы принесли образцы будущих материалов для вашего логова.

Пять дней. Спал пять дней. Не просто одну ночь, а целую вечность, в то время как мир вокруг продолжал жить, а кобольды, повинуясь моим вчерашним — то есть пятидневной давности — указаниям, усердно работали. Тело было полностью восстановившимся и не было ни малейшего намёка на такую длительную дремоту. Это было… необычно.

— Хм, — задумчиво произнёс я, переваривая эту информацию. Затем, повинуясь внезапно возникшему любопытству, спросил: — А сколько ты спишь?

Клякса слегка вздрогнула от неожиданности вопроса.

— Я каждый день ложусь в полночь и просыпаюсь утром, Владыка, — ответила она, чуть наклонив голову.

— А сколько вообще спят драконы? — этот вопрос теперь действительно волновал. Мой собственный опыт явно отличался от того, что считалось нормой для кобольдов.

— Я не знаю, Владыка. Мне за все свои годы жизни с Госпожой не удалось понять, сколько в среднем она спит, — в голосе Кляксы была искренняя неуверенность.

Ещё одна тема для разговора с Матерью, подумал я. Это хорошо. А то как-то некомфортно было просто лежать и молчать с ней. Теперь есть конкретные вопросы, и это давало некоторое подобие контроля.

— Веди в архив, или туда, где сейчас Пучеглазик находится, — сказал Кляксе, решив, что текущие дела важнее размышлений о природе драконьего сна. Ремонт логова, хоть и не первостепенная задача, но явно был в зоне моей ответственности.

— Да, мой Владыка. Архив находится в логове Госпожи, но близко к нам. Идёмте, Пучеглазик сейчас должен быть там.

Она повела меня назад, вглубь оплота, но уже по другим тоннелям. Пока мы шли, размышлял о том, как же лучше общаться, чтобы избежать таких лишних телодвижений. Идея блужданий по меняющимся коридорам, пусть и интересная с точки зрения магии, начинала раздражать. Наверное, стоит ещё чаще уточнять у Кляксы, что, где, когда и что происходит. И дать ей чёткое указание: предупреждать меня, на случай, если можно сократить путь или если мои действия имеют непредвиденные последствия. Да, это будет необходимо.

Мы подошли к массивным, наглухо закрытым дверям, явно отличающимся от обычных проходов. Клякса осторожно постучалась в них, и тут же в одной из створок открылась небольшая задвижка, обнажая узкую щель под уровень глаз кобольдов. Оттуда раздался сухой, деловитый голос:

— Разрешение на вход?

— Фиолетовый Владыка желает увидеть результаты труда Пучеглазика, — ответила Клякса, её голос был чётким и уверенным.

Створка тут же спешно захлопнулась. Изнутри двери послышался глухой скрежет открывающегося механизма — щелчки тяжёлых засовов, скрежет шестерён. Затем сама дверь, огромная и массивная, начала медленно, с тяжёлым скрипом, открываться, являя взору внутренний проход.

За дверью стоял кобольд с чешуёй цвета земли — тёмно-коричневой, почти чёрной, и пронзительными серыми глазами. Он был плотного телосложения, с широкими плечами.

— Щитолом приветствует вас, Фиолетовый Владыка. Пучеглазик сейчас во втором отделе.

— Веди меня к нему, — ответил я, не теряя времени.

— Конечно, Владыка, прошу, входите. Мне необходимо закрыть дверь, и я сразу же отведу вас к нему, — ответил Щитолом, отодвигаясь в сторону.

Помещение было гораздо просторнее, чем мое логово. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, а по стенам тянулись бесчисленные ряды полок, заставленные свитками, фолиантами и странными книгами. Едва успел сделать пару шагов, как за спиной с громким щелчком захлопнулась массивная дверь. Услышал, как изнутри Щитолом запирает её на какой-то сложный замок, управляя тремя горизонтальными металлическими стержнями, которые с лязгом вошли в пазы.

Как только дверь была надёжно заперта, Щитолом, не теряя ни секунды, развернулся и повёл нас через лабиринт стеллажей. Воздух здесь был сухим и пыльным, пропитанным запахом древней бумаги, выделанной кожи и чего-то едкого — возможно, чернил или реагентов.

Мы быстро добрались до нужного места. Рыжий кобольд, сидящий на стуле за большим, заваленным книгами и свитками рабочим столом, поспешно поднялся, увидев меня. Он был худым, а его чешуя имела яркий, почти огненный оттенок.

— Пучеглазик приветствует вас, Фиолетовый Владыка.

Присмотревшись к нему внимательнее, сразу понял, откуда взялось его имя. Его глаза действительно выпирали из орбит, казалось, значительно больше, чем положено, и веки с трудом смыкались, когда он моргал. Возможно, это было какое-то заболевание или просто генетическая особенность, но выглядело довольно необычно.

— Я готов показать результаты моего труда, Владыка, — повторил он через некоторое время, когда я, видимо, слишком долго рассматривал его. В его голосе чувствовалось нетерпение, смешанное с желанием поскорее приступить к демонстрации.

— Показывай, — ответил я, нетерпеливо взмахнув хвостом, призывая его к действию.

Пучеглазик засуетился, его пучеглазые глаза забегали по столу. Он спешно открыл небольшой ящичек в своём столе и извлёк оттуда две аккуратные стопки листов с рисунками, положив их передо мной.

— Мне за четыре дня удалось сделать двадцать два эскиза для вашего логова, Владыка. Вот здесь шестнадцать вариантов, которые можно сделать в кратчайшие сроки, потому что материалы для них имеются на складах Зик Траа. — Он указал на одну стопку, более толстую. — А вот это шесть вариантов, которые можно сделать, но придётся долго ждать из-за отсутствия материалов, и их придётся закупать у других Оплотов или городов разумных.

Склонился над столом, рассматривая эскизы из первой стопки. Моё драконье зрение, способное различать мельчайшие детали, улавливало каждый штрих. Здесь были и по-настоящему роскошные варианты: стены, инкрустированные драгоценными металлами, узоры из золота и серебра с невероятным количеством мелких, филигранных деталей, которые сверкали даже в тусклом свете архива. Были варианты полностью деревянной отделки, где каждый брусок был вырезан и отполирован до блеска, создавая тёплую, уютную атмосферу. И, конечно, варианты, полностью состоящие из отполированной плитки, имитирующей различные минералы и камни.

Затем перевёл взгляд на вторую стопку. Здесь была настоящая экзотика, явно рассчитанная на драконов с более… своеобразным вкусом. Один эскиз изображал комнату, полностью заросшую странными, биолюминесцентными растениями и флуоресцентными грибами, которые испускали мягкое, мистическое свечение. Другой вариант представлял собой комнату с избытком массивной мебели, некоторые предметы были отделаны золотом, а основные поверхности были ослепительно-белого цвета, что казалось совершенно непрактичным для драконьего логова. И самый странный эскиз — вариант, полностью состоящий из черепов и костей, сложенных в причудливые узоры, создавая жутковатую, но несомненно впечатляющую атмосферу.

Быстро пролистал эти «экзотические» варианты, предпочитая что-то более функциональное и эстетически приятное. Моё внимание вновь привлёк эскиз из первой стопки, который заметил сразу. На нём был изображён пол, покрытый сшитыми шкурами, на которых был нанесён витиеватый узор. Стены были выложены мелкой, искусно обработанной плиткой, создающей потрясающий переход: от основания, где плитка имитировала языки пламени, поднимающиеся из пола, до потолка, где «пламя» плавно переходило в глубокое, чернильно-синее ночное нёбо. А на потолке, на фоне этого «неба», была рассыпана россыпь маленьких светящихся камней, имитирующих звёзды.

— Камни постоянно будут светить или они отключаются? — спросил я, указывая на потолок эскиза.

— Они отключаются при помощи команды, передаваемой через накал маны. Уважаемая Клякса может взаимодействовать с ними и отключать, и включать их по желанию, Владыка.

Это было удобно.

— Хорошо. Когда будет готов этот вариант?

Пучеглазик замешкался на мгновение, перебирая в уме расчёты.

— Три-четыре дня, Владыка. Четверть дня будет занимать сам ремонт, а пользоваться логовом можно будет ещё через полдня, пока не проветрится помещение от запаха клея и строительных смесей.

— Хорошо. Предупредите меня за день до начала работ.

— Да, Фиолетовый Владыка, — с готовностью ответил он, склоняясь в глубоком поклоне, очевидно довольный принятым решением.

— Теперь в Совет, — сказал я, поворачиваясь к Кляксе. Моё логово было в надёжных руках, теперь пришло время заняться делами более глобального масштаба.

Мы снова прошли через массивные врата архива, Щитолом закрыл их за нами с тем же лязгом и скрипом, и двинулись к выходу из логова Матери. Воздух здесь, в сердце её владений, казался тяжёлым, наэлектризованным её мощью. Чувствовал, как с каждым шагом от её присутствия моё собственное сознание становится яснее, более независимым.

— Клякса, а у Матери были ещё дети в Оплоте Х’та Ишу? — спросил у неё, размышляя о только что увиденных малышах и собственном месте в этой сложной семье. Это знание казалось важным.

— Да, мой Владыка, — немедленно ответила Клякса, её маленькая фигурка проворно семенила рядом.

Слегка повернул голову, глазами показывая ей, чтобы она продолжала.

— После того как Госпожа завладела Х’та Ишу, через четыре года я видела шесть дракончиков нового поколения. Три Госпожи и трое Владык. Сейчас одна Госпожа и один Владыка навсегда покинули этот мир. — В её словах проскользнула лёгкая тень скорби, но она быстро исчезла. — Четверо носят имена: Госпожа Драа'вуликса Кк’радд, Владыка Тиа'морракс Зз’урк, Госпожа Зул'аатрикса Кк’усс, Владыка Кк'рууниор Гг’лаан. Они все живут на континенте Дасс’орс. Других Великих по вашему роду я не знаю, — закончила Клякса, явно исчерпав свои знания о моей обширной родне.

Четверо там и четверо тут, и я. Значит, нас девять. А сколько же всего нас? Эта семья, куда больше и запутаннее, чем предполагал. И двое уже «покинули этот мир».

Глава 8: Бюрократия

Мы наконец выбрались из извилистых коридоров логова Матери, и передо мной распахнулось пространство Главной Площади. Здесь было значительно светлее, чем в недрах логова. В центре площади возвышалась огромная, монументальная статуя Тиамат – пятиглавого дракона, чьи головы были устремлены в разные стороны. Камень, из которого была высечена статуя, был тёмным, почти черным, и казалось, поглощал свет, лишь кое-где на чешуе поблёскивали вкрапления золотистого пирита. Мы прошли мимо неё, направляясь к зданию, стоящему прямо напротив статуи – явному признаку его важности.

По мере приближения к этому зданию я осознал проблему. Двери были рассчитаны на кобольдов. Не на меня. Моя мощная драконья шея, широкие плечи и длинный хвост явно не поместятся в эти узкие проёмы. Я не смогу войти туда так, как они. Это было досадное неудобство, но не неожиданное.

Клякса, подойдя к одной из дверей, ловко постучала по ней своим когтем. Почти сразу же дверь слегка приоткрылась, и в щели показалась настороженная мордочка кобольда.

Клякса, не дожидаясь моего указания, быстро заговорила с кобольдом, появившимся в щели двери. Её голос был строг и деловит, лишенный обычной суетливости. "Сообщи Совету, что Фиолетовый Владыка желает видеть членов Совета Зик Траа в полном составе."

Кобольд, выглянувший из двери, сперва посмотрел на Кляксу, затем перевёл свои жёлтые, как янтарь, глаза на меня. Его взгляд задержался на моей внушительной фигуре, и в нём мелькнула смесь благоговения и торопливости. Он спешно нырнул обратно в здание, плотно прикрыв за собой дверь.

Ждать пришлось дольше обычного. Изнутри здания доносился непрерывный шум, словно целый улей потревожили моим приходом. Я слышал множество лапок кобольдов, торопливо поднимающихся по лестницам на верхние этажи, а затем вновь спускающихся вниз. Из крошечного окошка на втором этаже, расположенного над дверью, на мгновение выглянул другой кобольд, его глаза быстро оценили мою фигуру, и он спешно удалился обратно внутрь. Так продолжалось несколько долгих минут, пока наконец массивная дверь не распахнулась, и из неё вышли пять кобольдов, выстроившись в почтительную шеренгу.

Вперёд выступила синяя, её чешуя блестела, словно полированный сапфир. Она была немного выше остальных и держалась с заметным достоинством. "Мы, Совет Зик Траа, приветствуем Фиолетового Владыку," – начала она, и её голос был звонким и официальным. – "Это большая честь говорить с новым поколением Великих." Она продолжила говорить в подобном, высокопарном ключе, перечисляя что-то о величии драконов и их месте в мироздании.

Я терпеливо ждал, пока она закончит свою приветственную речь. В какой-то момент, когда она говорила о важности момента, я поймал себя на мысли: Эх, надоел уже этот "Фиолетовый". Мне определённо не нравилось, как они обращались ко мне, но пока что это было не критично.

"...Чем Совет может помочь Фиолетовому Владыке?" – наконец закончила она, склоняя голову.

"Моя Мать дала мне право набирать малые группы кобольдов до двадцати пяти голов," – произнес я, переходя сразу к делу. – "С целевым назначением. Я желаю услышать подробнее об этом."

Синяя повернулась к своим коллегам, и между ними начался быстрый, тихий разговор, едва различимый шепот. Затем вперёд вышла красная, её чешуя была цвета спелой вишни, а глаза – острыми и внимательными.

"Совет расскажет Владыке," – начала она, её голос был более приземлённым и практичным, чем у Синей. – "Малые группы функционируют внутри Оплота Зик Траа. Например, сейчас в ткацкой работает одна дневная и одна ночная малая группа по двадцать пять кобольдов. Двадцать четыре кобольда являются рабочими группы, а один кобольд – управляющий группой. Столовые рассчитаны на шестьдесят малых групп в день." Она сделала короткую паузу, затем продолжила: "Сейчас на нагруженных объектах работают по четыре смены: утро, день, вечер, ночь. Раньше было шесть, но в связи с эмиграцией Черных, сумеречная и рассветная смены упразднены."

Она взглянула на меня, оценивая, насколько я понимаю. "Средние и большие группы, по сто и пятьсот кобольдов соответственно, работают за стенами Оплота," – продолжила она, и её голос стал чуть более торжественным. – "Госпожа, вероятно, желает, чтобы вы получили в скором будущем титул Ха’асс. Это низший ранг первого круга для управляющего кобольдами."

"Желаете услышать условия для получения этого Титула, Владыка?" – спросила она, очевидно, считая это важной информацией.

"Говори," – ответил я, нетерпеливо взмахнув хвостом. Это было именно то, что мне нужно было знать.

Она продолжила, её голос стал более размеренным, словно она читала из древнего свитка. "Вы родились на Южных землях с холодным климатом, и соответственно, ваш возраст считается по прошедшим Зимам. После первой Зимы Великие учатся летать. После второй Зимы учатся использовать магию. После третьей Зимы получают титул. После четвертой Зимы проходят испытание. А после пятой Зимы получают Имя."

"Титул Ха’асс – это титул для драконов, что управляют кобольдами. Для его получения, после Третьей Зимы вам необходимо научиться управлять тысячей кобольдов и больше. После того, как ваше управление посчитают эффективным, будет Ритуал Тиамат по определению Титула. Также можно обладать более чем одним Титулом, но разница между ними должна быть не больше чем один круг. Например, Великий имеет средний ранг Иллюзиониста первого круга Гг’лаан и низший ранг Налётчика первого круга Зз’урк."

Красная сделала паузу, чтобы убедиться, что я усваиваю информацию, а затем продолжила: "Чтобы повысить свой статус, ему нужно или одновременно поднять оба титула, или сначала поднять титул Налётчика до второго круга, то есть до Кк’виис, а потом уже повышать ранг Иллюзиониста высшего ранга первого круга до Дд’раазил."

Что-то многовато уже становится новых слов, – подумал я, пытаясь переварить этот поток информации о титулах, рангах и кругах. Это была сложная иерархия, в которой мне ещё предстояло разобраться. И я уже перевел Ха’асс как "тот, кто сидит на камне" – это звучит не очень впечатляюще для дракона.

"Совет может предоставить любую малую группу для работы в пределах Оплота Зик Траа," – наконец, закончила она, возвращаясь к первоначальной теме. В её словах чувствовалась готовность к сотрудничеству.

"Расскажите мне доступные варианты," – сказал я, пытаясь упорядочить полученную информацию. – "Мать желает сама выбрать." Меня все больше раздражает контроль Матери. Мне нужно было обдумать всё это.

"Хорошо, Владыка," – Красная, казалось, даже обрадовалась, что ей не придётся ждать моего решения. – "Сейчас Оплот ведет работу в нескольких областях." Она начала перечислять, её голос был чётким и информативным:

"Добыча руды и концентрация руды контролируются добывающими группами. Плавку и литьё, как и ковку, контролируют обрабатывающие группы. Есть также ткацкая, там идёт создание тканей из растительного волокна, тоже под контролем обрабатывающих групп, но уже в другой области, и они не сильно пересекаются. Есть пищевые группы: скоро будет сезон сбора фруктов и орехов, в оплот будут хорошие поставки, и нужно обрабатывать сырьё до готового продукта. Есть строительные группы – ремонт, улучшение зданий и архитектура вместе с коммуникациями – это их ответственность. Обработка древесины, сбор растений и охота, как и разведка, занимаются средние и большие группы, и вам пока что не доступны."

Я кивнул, переваривая эту информацию. Целевое назначение. Каждое из этих направлений имело свой смысл, свою пользу для оплота. И для меня. Мне нужно будет выбрать.

"Хорошо, я услышал Совет," – сказал я, когда она закончила. – "Как разберусь с направлением, мне дадут уже готовую группу или будут собирать новую?"

"Уже готовую," – ответила Красная, слегка помявшись. – "Миграция в оплот идёт, но меньшими темпами, чем мы ожидали."

Я фыркнул. Значит, нехватка кадров. Ещё одна проблема, которую я мог бы решить, когда получу больше полномочий. Я развернулся и двинулся обратно к выходу из Главной Площади, а затем и к логову Матери.

Когда мы отошли на достаточное расстояние от Совета, я обратился к помощнице. "Клякса, как думаешь, если я отправлю тебя к Матери, то она не воспримет это как жест неуважения?"

Клякса замешкалась, её маленькие уши слегка дёрнулись. "Владыка, я думаю, что это возможно," – ответила она, взвешивая каждое слово. – "Великие общаются с Великими. Кобольд может быть использован, чтобы передать информацию. Но если это будет воспринято как нежелание сказать это лично, то могут быть проблемы."

"Эх, ладно," – немного обречённо сказал я. Придётся идти самому. Её слова подтверждали мои опасения. Мать ценила личное присутствие.

Вроде проснулся полдня назад, вроде поспал ещё всё утро. А уже успел набегаться, при этом не бегая, – подумал я, ощущая лёгкую усталость, которая нарастала не от физического движения, а от потока новой информации и постоянного напряжения, связанного с попытками ориентироваться в этом мире. Предстоял ещё один разговор с Матерью, и я уже знал, что он будет насыщенным.

Снова я двинулся в сторону логова Матери, возвращаясь через трёхэтажные бараки, где в тесных проходах виднелись окна и двери кобольдов. Мои лапы ступали по фигурной кладке пола, и, к моему счастью, мои когти не касались её. Это было хорошо, иначе постоянный скрежет раздражал бы меня ещё сильнее.

Пока я шёл, мой взгляд скользил по оплоту. Я замечал множество деталей. Странно, но здесь, в отличие от смутных воспоминаний моего наследия, не было видно открытых стоков для воды. Это означало, что осенью, в сезон дождей, здесь будет довольно грязно, что мне совершенно не нравилось. Вода будет скапливаться, грязь будет разноситься. Это требовало внимания.

Пока я всматривался в эти детали Зик Траа, пытаясь понять его устройство, вдалеке, в одном из узких переулков, мелькнула знакомая фигура. Это была Черная, моя сестра. Она стояла у входа в какой-то проход, склонив голову, словно что-то рассматривала. Она тоже меня заметила. Её голова слегка повернулась, а затем она коротко кивнула мне – жест, которым она, казалось, признавала моё присутствие.

Наверное, нашла что-то интересненькое? – подумал я, вспоминая слова Матери о её любопытстве. Всё равно ходить из точки А в точку Б и обратно не очень интересно. Моя собственная мысль завершилась в решении: вместо того чтобы просто возвращаться к Матери, я мог бы узнать, что заинтересовало мою сестру. Свернув с намеченного пути, я направился к Черной.

Я проходил через трёхэтажные дома, затем миновал район, состоящий уже из одноэтажных строений, где дома казались более приземистыми и суровыми. Расстояние сокращалось, но когда я приблизился достаточно, чтобы обратиться к ней, Черная, не дождавшись меня, резко развернулась и пошла куда-то в глубину переулка.

И она даже меня не дождалась, – фыркнул я в лёгком раздражении. Вот уж действительно, характер.

Я пошел туда, где она недавно стояла, пытаясь уловить её след или понять, что привлекло её внимание. Я прошёл несколько десятков шагов, когда вдалеке, на другой улице, я снова заметил её фигуру. Она двигалась быстро, словно её что-то манило. Я продолжал свой путь к ней, ускоряя шаг, чтобы не отстать. Она вела меня всё дальше в незнакомые районы оплота, пока наконец не вошла в большое, массивное здание.

Над входом в здание, выложенным жёлтым камнем, висел знак: "Склад номер 6". Я вошёл внутрь, и первое, что бросилось в глаза, был кобольд, стоявший в центре помещения. Он был черным, как уголь, но что странно, *толстым*. *Все кобольды, которых я видел до этого, были довольно худые или поджарые под своей скудной одеждой*, – пронеслось в моей голове. Этот же был заметно округлым, его броня на груди была явно велика, обтягивая его, словно набитый мешок. Это было необычно и сразу же вызвало вопросы.

Он, толстый черный кобольд, встретил меня у входа на склад, немедленно склонившись в глубоком поклоне. "Госпожа сейчас в подвале," – произнес он, его голос был низким, почти гулким, и он указал на широкую, настежь открытую распашную дверь, за которой виднелась большая каменная лестница, уводящая вниз, вглубь земли.

Я спустился по ступеням, Клякса семенила позади, и мы оказались в обширном подвальном помещении. Здесь не было темноты; стены постоянно светились от обилия мхов и кристаллов, вросших в камень, заливая пространство мягким, призрачным светом, который играл на поверхностях и отбрасывал длинные тени. Но самое интересное было не освещение, а то, что здесь хранилось и как здесь производили "продукт" для моего потребления.

На полу, в специальных, неглубоких ложбинках, выстланных мягкими шкурами, лежали различные животные. Здесь были огромные, толстые змеи, свернувшиеся кольцами, и крупные олени с ветвистыми рогами, их тела были неподвижны. Рядом с ними покоились экземпляры поменьше: гигантские жуки, чьи хитиновые панцири тускло поблескивали, и волки с потухшими глазами. Было несколько, как мне показалось, разумных образцов – существа, напоминающие кентавров, но с более выраженной, животной верхней частью тела, не такой очеловеченной, как те образы, которые я когда-либо видел в своих наследственных воспоминаниях. А на специальных постаментах, словно россыпь игрушек на ёлке, были подвешены крошечные, эфирные существа, похожие на фей или пикси, их тонкие, полупрозрачные крылышки едва подрагивали. Все они лежали без сознания, их дыхание было ровным и почти незаметным.

К каждому из этих существ были подсоединены тонкие трубки, напоминающие капельницы. По этим трубкам в их тела вливались различные растворы – от абсолютно прозрачных, словно чистая вода, до разноцветных, отблескивающих всеми оттенками радуги. Кобольды, их было не меньше десятка, сновали между животными, сосредоточенно меняя опустевшие капельницы на новые, работая слаженно и бесшумно.

Моё внимание привлекла фигура Черной, она стояла в стороне, склонив голову над одним из кентавров, казалось, внимательно изучая его.

В этот момент ко мне подошел другой черный кобольд. "Я, Отсвет, приветствую Фиолетового Владыку", – произнес он, слегка поклонившись. Он говорил с какой-то излишней радостью.

"Я нескончаемо рад, что Владыка посетил нашу ферму," – продолжил он, широко разводя лапами, словно представляя всё помещение.

"Ферма?" – спросил я, это слово совершенно не вязалось с увиденным.

"Да, Владыка, мы используем в основном кровь для производства продуктов, в частности таких как красная брага, желейный сыр и Кровяные Шарики, которые, Владыка, скорее всего уже пробовал," – объяснил Отсвет, его голос звучал так, словно он рассказывал о великих достижениях.

"Нам нескончаемо радостно, что нас ещё раз посетили Госпожа и удостоил своим визитом Владыка," – Отсвет снова расплылся в улыбке. – "Прошу, позвольте вас угостить." Его слова прозвучали как приглашение, но в его глазах читалась почтительность и некое ожидание.

Я посмотрел на лежащих без сознания животных, на трубки, на растворы, на эту "ферму". Моё любопытство, и возможно, лёгкое чувство долга – ведь эти существа, по сути, работали на мой желудок.

"Ну что ж, попробую ваш... продукт," – ответил я, хотя слово "продукт" в этом контексте звучало особенно странно.

Меня и Кляксу повели в отдельную, довольно просторную комнату, расположенную здесь же, в подвале. Помещение было гораздо уютнее, чем я ожидал: в центре стоял большой, грубо сколоченный деревянный стол, а пол был полностью покрыт мягкими шкурами, заглушающими шаги и создающими тепло. На противоположной стороне стола, уже развалившись на шкурах, лежала Черная, а рядом с ней, свернувшись клубочком, её помощница Руби.

Я, следуя примеру сестры, тоже опустился на шкуры, укладываясь напротив Черной. Её взгляд был таким же ровным и безэмоциональным, как и всегда, её глубокие темно-синие глаза не выражали ничего, кроме спокойного ожидания. Мы просто спокойно смотрели друг на друга, в воздухе не витало ни напряжения, ни дружелюбия, лишь некое пассивное ожидание.

Наконец, Сестра заговорила. Её голос был монотонным, лишенным каких-либо интонаций, словно она просто констатировала факт. "Видел что-то интересное?" – спросила она.

"Видел, слышал, кое-что знаю, кое-что додумал," – ответил я, стараясь подражать её сдержанной манере.

"Расскажешь?" – прозвучало в ответ, с той же ровной интонацией.

"Расскажу. Но и ты расскажи что-то новое для меня", – ответил я, решив установить правила игры. – "Всё же ты меня пригласила, и было бы правильно, если ты первая начнешь рассказывать". Я дополнил, пытаясь придать своим словам лёгкий оттенок логического обоснования.

Она лишь фыркнула. И даже это фырканье было каким-то безэмоциональным, не выражающим ни раздражения, ни согласия, просто звуком.

В этот момент в комнату зашли два кобольда. Они поставили перед нами, драконами, две большие деревянные миски с густой красной жидкостью, а перед нашими помощницами – по небольшому глиняному кружку с тем же напитком.

"О Великие. И уважаемые помощницы, угощайтесь, это Красная брага," – сказал синий кобольд из группы прибывших, прежде чем они оба поспешно удалились.

Сестра, не тратя времени, взяла свою миску одной лапой и начала пить, делая медленные, равномерные глотки. Я немного понаблюдав за ней, взял свою порцию и попробовал напиток. По консистенции он был ближе к киселю – густой, тягучий, но не липкий. Однако вкус был совершенно неожиданным: выражено сладким, с необычной смесью пряностей, которые я не мог определить – они были сложными, незнакомыми. Что удивительно, в нём вообще не чувствовалось железистого привкуса крови, и если бы мне не сказали, из чего его делают, я бы, возможно, и не догадался. Похоже, Сестре нравился этот напиток, если судить по тому, как быстро опустела её миска.

Когда миска Сестры была пуста, она начала свой монотонный монолог, словно продолжая разговор, прерванный появлением кобольдов.

"Хранитель Леса – это магическое существо, имеющее связь с духами леса," – начала она, её голос был ровным, без малейших колебаний. – "Он может использовать магию природного типа. Владеет мелкими призывами по типу светлячков, живых растений. Может управлять растениями и немного терраформировать пространства. Его разум позволяет создавать ловушки, скрытые ямы с ядовитыми шипами и активировать некоторые растения, например, взрывной мох." Она закончила, и в её голосе не было ни тени усталости, ни эмоций, лишь сухая, исчерпывающая информация.

Пока она говорила, к нам уже занесли какую-то закуску.

"Желейный сыр," – сказал уже зеленый кобольд, прежде чем поспешно удалиться.

Сама по себе закуска представляла из себя шесть небольших лодочек, выпеченных из какого-то плотного, несладкого хлеба, каждая из которых была наполнена серо-желтой, густой массой. Закинув одну лодочку себе в рот, я понял, что на деле это вообще не похоже на сыр в привычном понимании. Это была солоновато-кислая, кремовая субстанция с сильным вкусом пряностей, которые снова были для меня незнакомы, но не такими, как в "браге". Мне определённо не хватало сладости в этой закуске.

“Кстати, в логове Матери работает кобольд по имени Пучеглазик. Он проектирует ремонт в моём логове. Я видел его работы. Он довольно неплохо рисует и обладает обширной эрудицией, раз смог создать такое разнообразие вариантов, не похожих друг на друга.”

Я немного задержал взгляд, вспоминая. "Архив, где он работает, закрыт массивными вратами, но, я думаю, тебя туда пропустят без проблем. И сам архив, судя по всему, станет интересным и часто посещаемым местом."

Сестра закончила с Желейным сыром и, без паузы, начала свой монотонный рассказ. "Наша Мать, после ритуала определения предрасположенности, будет учить каждого из нас индивидуально. А после второго Цикла она пригласит своих родственников для более глубокого обучения."

Моё раздражение возросло, и я не стал этого скрывать. "Раз уж разговор пошел о ней... Она временно запретила покидать внутреннюю территорию Оплота Зик Траа и собирать малые группы кобольдов. Но мне разрешила собирать группы. Теперь я вынужден постоянно бегать от Совета к Матери и обратно, чтобы она смогла всё досконально 'проконтролировать'." Я закончил, ощущая нарастающую усталость от этой бюрократии.

В этот момент в комнату вновь зашли два кобольда, неся перед собой новые миски. На этот раз это были те же желейные бесформенные сгустки, но порции были заметно меньше – можно было не беспокоиться о переедании. Кобольды поставили миски и поспешно удалились.

Я попробовал один сгусток. Вкус этих "Кровяных Шариков" заметно отличался от тех, что я ел ранее. Они были менее выраженными, почти безвкусными, и если раньше в них ощущались нотки орехов, то теперь их не было вовсе. Вместо этого оставался отчётливый, железистый привкус крови.

Сестра, казалось, даже не заметила появления новой еды, или просто проигнорировала её. Она продолжила: "Зеленая сестра успела посетить все столовые и заглянуть в каждый угол Зик Траа. Сейчас она спит, но планирует пойти за стены оплота и поохотиться на речных черепах у реки Медлянка."

Моя очередь делиться информацией. "На континенте Дасс’орс у нас есть единоутробные братья и сестры. Двое из них мертвы, четверо живы. Это сестра Драа'вуликса Кк’радд, брат Тиа'морракс Зз’урк, сестра Зул'аатрикса Кк’усс, и брат Кк'рууниор Гг’лаан. Первое слово – это имя, а второе – их титул."

Я закончил свой рассказ о братьях и сестрах, затем мой взгляд скользнул по стенам подвала, и я вспомнил ещё одну деталь, замеченную на поверхности. "Кстати, я обратил внимание, что в оплоте отсутствует ливневка. Осенью здесь будет довольно грязно и мокро. Рекомендую что-то придумать в таком случае, иначе придется каждый раз мыться, если выходить из логова Матери по делам в оплот."

Сестра, внимательно слушавшая до этого, слегка наклонила голову вбок – жест, который у нее, казалось, означал вопрос или размышление.

"Купальни находятся в логове Матери," – пояснил я, предвосхищая ее возможный вопрос. "Обслуживающие слуги рядом с твоим 'логовом' подготовят тебе купальню.

Сестра ещё недолго смотрела на меня своими глубокими, безэмоциональными глазами. Наконец, она нарушила тишину. "Хорошо, было интересно." С этими словами она поднялась на лапы и двинулась к выходу из комнаты. Её уход был таким же лаконичным, как и её речь.

Я лишь вздохнул, наблюдая за ней. Эта встреча оставила смешанные чувства. Повернувшись к Кляксе, которая всё это время смиренно сидела рядом, я спросил: "Ну как, вкусно было?"

Маленькая ящерка просияла. "Да, Владыка! Красная брага – мой самый любимый напиток. Она бодрит, и в ней нет белой смерти."

"Белая смерть?" – переспросил я, это название звучало интригующе и тревожно.

Клякса замешкалась, подыскивая слова. "Это... ну, когда... эм... например, переспелые ягоды оставляешь в сосуде и забываешь о них, то тогда они превращаются в одну массу. И если кобольд её съест, то ему становится на время хорошо, но если её часто есть, то кобольд может перестать дышать. Вот нам говорили, что это происходит из-за белой смерти, что попадает как-то в сосуд с этими ягодами," – закончила она объяснять это странное явление.

"Кажется, я понял, о чём ты говоришь," – сказал я Кляксе, мысленно подмечая, что для кобольдов спирт, похоже, весьма вреден, даже смертелен. Это было важное знание о физиологии.

"Что же, идем в Логово Матери," – декларировал я наши дальнейшие действия, поднимаясь. "Надо узнать, что она для меня запланировала."

Мы встали и двинулись к нашей цели, оставляя позади странную "ферму" и недоеденные Кровяные Шарики.

Глава 9: Взгляд со стороны

Тину реки взрывали веером брызг. Зеленая, больше похожая на злобную игрушку, нежели на живого дракона, с ликованием гонялась за древними речными черепахами. Её добыча не шла в пищу — окровавленные панцири с раздробленными костями внутри аккуратно складывались в зловещую пирамиду на берегу.

На дереве, чьи ветви сплетались в естественную смотровую площадку, замерли две эльфийские тени. Лэриан и Келебрим. Их лица, обычно спокойные и величавые, искажала холодная гримаса отвращения.

"Зеленый. Не ест. Собирает", — пальцы Лэрина сложились в отточенные, яростные жесты, не требующие звука. Его взгляд скользнул по пустому месту вокруг дракончика, где воздух дрожал и звенел, коля кожу невидимой иглой. "Аберрации. Кругом. Летающие глаза. Духи подтвердили."

Келебрим кивнул, его собственные пальцы ответили с ледяной точностью: "Стражи. Порождения Хаоса. Чистое зло." Их собственная маскировка, дарованная лесом, казалась здесь ненадёжным покровом против этих искажённых сущностей. Лишь шепот духов-хранителей, струящийся в сознании, предупреждал об их перемещениях, рисуя картину невидимой, бдительной сети.

"Гнездо скверны. Двигайся", — приказал Келебрим беззвучным движением руки.

Они отступили от реки, бесшумные как совиные перья, и вскоре перед ними показался Оплот. Но не как город, а как гнойник на теле леса. Воздух вонял гарью и пережжённым металлом. Однако стены... Стены были каменными, и сложены на удивление крепко, вопреки всему остальному.

"Смотри, — жесты Лэрина были язвительны. — здания крошатся, ворота кривые. Упадок. Суетятся, как слепые щенки."

"Им не хватает рук. Или ума. Хорошо", — ответил Келебрим, но его взгляд уже зацепился за фигуру, сидящую на низком каменном выступе у дымящихся печей. Фиолетовый дракон.

Тварь с неестественным, глубоким окрасом ядовитого цветка что-то чертила на земле когтем, и кобольд-надсмотрщик, замирая, ловил каждое движение. Фиолетовый что-то прошипел, и карлик бросился исполнять приказ.

"Не хроматик. Цвет... чуждый", — констатировал Келебрим, нахмурившись.

"Зло бывает разным. Смотри, как пресмыкаются!" — палец Лэрина дрогнул от ненависти.

В этот момент в их сознании, подобно капле ледяной росы, упал голос духов: «Хранитель. Спит. Логово. Дракон.». Эльфы переглянулись.

Наблюдение продолжилось. Лэриан, чьи глаза видели суть ремёсел, сделал едкий жест: "Плавят олово с медью. Получают бронзу. Но стража? Кожа, кость, камень. Лишь бляха у одного. Где доспехи? Где оружие?"

"Может, для обмена? — взгляд Келебрима вернулся к Фиолетовому. — Или для войны, которую мы не знаем."

Они замерли, оценивая. "Угроза? Ничтожна, — жест Лэрина был презрителен. — Для зачистки: Говорящий с Ветром, Говорящий с Огнём, два отряда лучников. Без учёта выводка и матери"

"Слишком мало данных. Выводок? Двое? Трое? С учётом статуи Тиамат на площади — больше. Ждём." — охладил его Келебрим.

Солнце клонилось к закату. Пирамида из черепах достигла угрожающих размеров. К реке, крадучись, вышла группа из десяти кобольдов-охотников, заняв позиции наблюдения за Зелёной. Вскоре к воротам Оплота пошел Белый кобольд, важной походкой направляясь внутрь.

И тогда появился Он. Фиолетовый вышел из города и, изменив манеру движения, бесшумно карабкаясь по стволам и перепрыгивая с ветки на ветку, словно тень, устроился на мощном суку над рекой, наблюдая за сестрой.

Зелёная заметила его, вильнула хвостом и с проворством белки вскарабкалась к нему. Началась странная, тихая игра в догонялки среди крон, полная сложных прыжков и манёвров.

"Каковы шансы? — пальцы Лэрина сжались, будто сжимая лук. — Противной стрелой. В голову. Они ещё малы."

"Самоубийство, — ответил Келебрим без тени сомнения. — С Фиолетовым пришло ещё десять охотников и слуги. Аберраций уже двадцать. Шанс убить обоих — шестьдесят процентов. Цена — наши жизни. Мы здесь ради разведки. Конклав требует точных сведений. Продолжаем наблюдение."

Напряжение нарастало. К реке с грохотом притащили гигантский котёл. Кобольды, теперь уже более семидесяти, сгрудились вокруг, начиная готовить черепах. Картина «упадка» сменилась картиной странно организованной активности.

И тут Келебрим жестом указал в сторону Логова. «Активность. Ещё двое».

Из тени пещеры выползли ещё два дракончика. Один — ещё один Зелёный. Второй... Эльф замер. "Гибрид. Зелёного и Чёрного. Мать-чудовище не ограничивает себя."

В этот момент под мантией Келебрима слабо, но отчётливо завибрировал амулет. Холодный ужас сковал его. "Нас видят. Сквозь маскировку. Чувствую взгляд," — его жесты стали резкими, отрывистыми.

Лэриан побледнел. «Духи шепчут... Чудовище. Выходит из Логова».

Больше не было нужды в жестах. Взглядов было достаточно. Одна мысль, общая и ясная: Бежать. Немедленно.

Две тени сорвались с места и растворились в сгущающихся сумерках, оставляя за спиной набирающее силу, непонятное и оттого вдвойне страшное зло. Разведка была окончена.

…

Сверху было все видно как на лапе! Абсолютно все! Моя сестренка, Зеленая, внизу пыхтела и шипела, пытаясь повторить мой трюк с деревьями. У нее это выходило смешно и неуклюже — совсем не так грациозно, как у меня. Она больше напоминала свалившегося с гнезда птенца-переростка, чем благородного дракона.

Вот она снова не рассчитала силу прыжка — бум! — и врезалась пузом в толстый ствол дерева. Раздался хруст коры и недовольный визг. Мне оставалось только фыркнуть от смеха, наблюдая, как она, обиженно урча, медленно сползает вниз, оставляя на дереве глубокие, сочащиеся смолой царапины. Вот так тебе! Теперь знаешь, кто здесь лучший древолаз?

Но моему ликованию пришел быстрый конец. Внезапно знакомые, глубокие вибрации прошли по земле, отозвавшийся даже в дереве, на котором я сидел. Что-то ОЧЕНЬ большое и тяжелое зашевелилось у Логова. Я повернул голову, и мое игривое настроение тут же улетучилось.

Из темного проема в скале, затеняя собой угасающий день, вышла Мать. Ее громадная тень легла на половину долины. Рядом с ее мощными лапами копошились двое других — мой брат, еще одна бирюзовая сестра. Для полного сборища не хватало лишь Черной, но та всегда сама по себе, и сейчас, наверное, скрывается где-нибудь или размышляет о вечном.

И тут же, словно назойливая мошка, в моей черепушке зазвенела мысль: "Нужно подойти. К Матери. Сейчас же." Она чесалась где-то внутри, настойчивая и неоспоримая. Раздражает.

Придется спускаться. Допрыгнуть до стен Оплота по деревьям не выйдет — все стволы рядом с ним давно вырубили кобольды, оставив голую, унылую поляну.

"Ну что ж, — подумал я, уже готовясь к спуску, — посмотрим, что на этот раз: я быстрее добегу или Зеленая все-таки меня поймает?"

Расчет, толчок, полет! За три длинных, мощных прыжка, отталкиваясь от упругих веток, я стремительно спустился с яруса на ярус и спустился на мягкую землю. Зеленая, оказывается, даже не думала ждать, пока я приземлюсь. Увидев мой маневр, она уже неслась на перехват, пыля лапами и злобно поскуливая. Азартная совсем!

Я рванул к Оплоту. "Как же здорово, что могу поворачивать уши назад!" Теперь я не просто бегу, я еще и отлично слышу, на каком расстоянии от моего хвоста топает моя не в меру ретивая сестра. И это расстояние катастрофически сокращалось. Я хотел было начать петлять между деревьями, чтобы сбить ее с толку, но тут же сообразил: она же умная, она уже раскусила, что я бегу к Матери. Петли только время отнимут и силы. Оставалось лишь одно — бежать напролом, напрягая все мышцы в задних и передних лапах, пытаясь выжать из них еще немного скорости.

Получалось у меня это, надо признать, скверно. Она всегда была быстрее.

В голову пришла дурацкая идея: а что, если попробовать своим пучком нитей на кончике хвоста подцепить с земли булыжник и швырнуть его ей в морду? От неожиданности она бы точно затормозила!

Но я тут же отмел эту затею. Глупость редкостная. Чтобы как следует прицелиться и бросить, мне пришлось бы если не остановиться, то хотя бы развернуться. Это верная смерть для моей и так уже проигрышной гонки. Никак не поможет, только позорно проиграю. Оставалось только бежать и надеяться на чудо.

А дальше стало совсем невесело. Лес кончился. Мы выскочили на голую, утоптанную площадку перед стенами Оплота, где не спрячешься даже за травинку. Здесь она могла сделать свой коронный рывок. Толковые идеи куда-то все испарились. Оставалось лишь надеяться на реакцию. Мне такой расклад не нравился. Совсем.

Я отсек все лишнее. Весь мир сузился до трех вещей: гулко стучащих по земле лап, свиста воздуха в легких и этого навязчивого, приближающегося топота сзади. Нужно было уловить его ритм, поймать тот самый момент...

И я его поймал! Ее бег был как музыка, хоть и угрожающая. Тук-тук-пауза-тук-тук. Толчок задними лапами — в этот момент она летела, не касаясь земли. Потом удар передних, снова толчок... Цикл. Я считал эти циклы, вживаясь в ее ритм. И ждал одного — сбоя. Иного звука от задних лап, который означал бы не толчок для бега, а мощный, решающий прыжок на мою спину!

И он послышался! Более сильный, резкий, с характерным скрежетом когтей о землю.

Сейчас!

Я всей своей массой, используя правую переднюю и заднюю лапы как опору, резко рванул влево. Одновременно прижал крылья к спине, стараясь сделать себя меньше.

И не зря! Я почувствовал на правом бедре резкий, обжигающий удар — скользящее касание ее когтистой лапы. Больно! Но, слава моим рогам, это было лишь касание, а не полноценная хватка! Сзади донесся громкий, недовольный визг и тяжелый звук падения — шлепок о землю и несколько кувырков.

Я рискнул оглянуться на полном ходу. Так и есть! Сестра, вся в пыли, с позором кувыркалась по голой земле, но уже с рыком поднималась на лапы. Не теряя ни секунды, я рванул вперед, набирая драгоценную дистанцию. Пронесло... в этот раз.

Ох, уж эти ее игры. Почему-то ее "игривость" всегда создает для меня тотальное напряжение.

Вот и ворота Оплота. Я влетел внутрь, сбавил шаг и, тяжело дыша, побрел к центральной площади, где, как темная гора, возвышалась Мать. Опасность миновала, можно было перевести дух. Я устало плюхнулся на каменные плиты неподалеку от нее, чувствуя, как дрожь от адреналина бежит по лапам.

Через мгновение подбежала и Зеленая, вся перемазанная в пыли. Она сердито плюхнулась рядом, избегая моего взгляда.

Я склонил голову и осмотрел бедро. Да, так и есть. На темной чешуе была неглубокая, но заметная царапина, из которой сочилась тонкая струйка темной крови. Я фыркнул ей прямо в морду и выразительным движением глаз указал на свою новую «отметину».

"Я это не хотела" — пробурчала она, отводя взгляд, ровно за секунду до того, как мощный, низкий голос Матери накрыл площадь, не оставляя места для оправданий.

Ее голос, низкий и вибрирующий, подобный подземному гулу, накрыл всю площадь, заставляя камни под ногами слабо отзываться. Даже воздух казался гуще и тяжелее.

"Дети мои, — начала Мать, и ее огромная голова медленно поворачивалась, обводя нас своим пронзительным, всевидящим взглядом. — Сегодня… поистине великий день!"

Ее глаза, горящие как расплавленный самородок, ненадолго остановились на каждом из нас, и я невольно выпрямился под этим взглядом, забыв про царапину на бедре. А потом ее взгляд устремился куда-то выше, на крыши окружающих зданий. Я машинально последовал за ним и увидел: на самом высоком, трехэтажном строении, словно темная статуя, лежала наша сестра, Черная. Она не спускалась вниз, но была здесь, наблюдала. Мать кивнула ей почти что с одобрением.

"Вы — новое поколение, — продолжил ее рокот, и в нем слышалась неподдельная, гордая мощь. — Те, кому я подарила жизнь. Но с жизнью приходит и бремя. Ваше бремя в этом мире… как драконов. Бремя, что придется нести всю жизнь, до самой смерти. И даже после…"

Я перевел взгляд на грубые стены Оплота, на суетящихся в стороне кобольдов, которые затихли и замерли в почтительных позах.

"Бремя?" — не удержался мой брат, его голос прозвучал робко и несмело на фоне Матери.

"Да, мое дитя, — ответила она, и в ее голосе появились нотки теплоты, словно она ждала этого вопроса. — Как драконы, мы обязаны наставлять на истинный путь низшие виды. Взгляните на них." Она величественным движением головы указала на стайку кобольдов. "Эти существа, что зовут себя кобольдами, были лишь жалкой насмешкой этого мира! Никчемные, бесполезные твари, влачившие гнетущее, жалкое существование в грязи и темноте. Они не жили — они выживали, будучи не больше чем кормовой базой для любого, кто сильнее."

Ее слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Мать показывала нам, кем они были до нас.

"Но мы подарили им Пламя! — ее голос гремел, полный силы. — Не просто огонь … а Огонь, что горит в их душах! Мы дали им смысл! Смысл жизни — служение нам, драконам!"

Она сделала паузу, давая нам осознать масштаб этого дара.

"И за служение драконам — ВСЕГДА воздается! — провозгласила она. — Взгляните! Они перестали быть жалкой добычей, вылезли из своих вонючих нор. Мы даровали им крупицы знаний — и они воздвигли укрепы, оплоты, цитадели и… однажды воздвигнут целые клан-города! Мы дали им огонь— и они научились добывать, плавить и ковать металл! С нашим огнем в сердцах они разожгли Великие Горны, что дышат теперь глубоко под землей, в самых потаенных кузнях! Ради служения нам, они познали величайшую культуру — культуру Драконов! Научились считать и писать… не для себя, а для нас! Они смогли доказать, что достойны… достойны служить нашему роду!"

Ее речь эхом раскатилась по площади. Это было не просто объяснение. Это была истина, фундамент мира, каким его видела Мать.

Я слушал, но часть моего внимания была прикована к кобольдам. Они толпились по краям площади, их глаза, широко раскрытые, буквально сияли обожанием и фанатичной преданностью. У самых ближайших, казалось, вот-вот глаза вылезут из орбит от восторга, а по пастям текла слюна. "Что-то это сильно смахивает не на обращение к нам, а на пропаганду для кобольдов, — пронеслось у меня в голове. — Осталось только прокричать. За всё хорошее против всего плохого!"

И тут же ее глаз, огромный, темно-голубой, с горящим золотым ореолом, резко, метнулся в мою сторону и зафиксировался на мне. Взгляд был настолько пронзительным и тяжелым.

"Мам... а ты что, мысли читать умеешь?" — подумал я, внутренне офигевая от внезапности и от возможностей, которые это предполагало.

Она не проронила ни слова. Просто медленно, с невозмутимым величием, отвела взгляд, будто отмахнувшись, и продолжила, как ни в чем не бывало.

"...И самое главное — мы даровали им смысл жизни! Служение нам, драконам!" — ее голос снова загремел, обращаясь уже ко всей площади, и кобольды завыли от восторга.

Потом ее тон снова сменился, став более личным, обращенным только к нам, ее выводку.

"Дети мои, — сказала она, и в ее голосе появились стальные нотки. — Как драконы, вы должны нести свое бремя и принять служение существ, что желают идти по истинному пути с нами. Но вам также будут встречаться глупые и недальновидные создания, что отказались от истины. Они будут плести козни против вас и ваших слуг."

Она сделала эффектную паузу, давая нам прочувствовать важность момента.

"Дети мои, когда двое из вас нарушили мой запрет и покинули Оплот, — ее взгляд скользнул по мне и Зеленой, — я была... довольна вами."

Довольна? Я ожидал много, но не это.

"Вы правильно поступили, начав исследовать границы дозволенного! Это в нашей природе! — провозгласила она. — Но, к сожалению, за вами наблюдали те самые существа, что противятся нашему пути. Вы еще не можете увидеть все оттенки этого мира и поэтому не смогли разглядеть сквозь их жалкую маскировку. Эти существа называют себя эльфами. Жалкий народец, некогда бывший великим, а ныне доживающий свои последние дни."

"Сейчас мне следует закончить очень важные дела, — объявила Мать, и в ее голосе послышалась странная, почти торжествующая нота. — И вы, дети мои, пока что даже не представляете, как много сделали... простым фактом своего вылупления."

От этих слов по спине пробежал странный, холодный восторг. Что мы такого сделали? Мы просто родились...

"Когда я вернусь, мы устроим грандиозный праздник во всем Оплоте! — пообещала она, и ее громадная тень начала двигаться, готовясь к взлету. — А насчет эльфов... не переживайте. Мне как раз по пути. И я уже давно не ела свой любимый... десерт."

Она не стала разбегаться. Мощные мышцы задних лап сжались, как тиски, и потом — толчок! Одним стремительным, почти неестественным движением она совершила высокий прыжок, взметнувшись в воздух так высоко, что на мгновение заслонила собой солнце. Ее тень накрыла весь Оплот. Где-то в четыре раза выше самой высокой кобольдской постройки она зависла, расправила свои исполинские крылья и, подхваченная восходящим потоком, полетела навстречу заходящему солнцу, превращаясь в силуэт, а затем и в крошечную точку.

"Не забудьте съесть черепашек, негоже еде пропадать!" — донесся с неба ее последний, уже приглушенный расстоянием рокот.

"Черепашки?" — пропищал мой брат, ошарашенно глядя в небо. Вопрос, конечно, был адресован ей, но ответа уже не последовало.

Я тяжело вздохнул и подошел к своим новоявленным брату и сестре. И тут же пожалел об этом. Они резко сгруппировались, будто перед атакой. Брат, тот что уже немного больше меня, развернулся ко мне боком, прикрывая собой сестру, которая выглядывала из-за его спины. В их позах читался чистый, животный страх.

Я перевел взгляд на Зеленую, которая смотрела на эту сцену с любопытством. "Зеленая, ты совсем их загоняла?" — спросил я, уже догадываясь об ответе.

"Да я немножко, — ответила она, виляя хвостом и явно не понимая проблемы. — Почти так же, как мы с тобой в тот раз играли!"

Я сдержал еще один вздох, на этот раз полный обреченности. "Этот "почти" настолько сильно отличается от нашего прошлого раза, что теперь они нас за угрозу считают." — констатировал я. Отличное начало для знакомства.

Ну что ж, раз уж Мать наказала не терять еду, а заодно и разобраться с этим бардаком... "Ладно, — буркнул я, стараясь говорить помягче. — Идите за нами. Как раз столовая группа начала готовить тех черепашек, что Зеленая наловила. Там и разберемся, что за "игры" имеются в виду". Я кивнул в сторону дымящегося котла.

Потом поднял голову к крыше, где все еще лежала сестра. «И ты, Черная! — крикнул я. — Тоже к нам присоединяйся! Мы тебя уже два дня не видели!»

Ответом мне было лишь многозначительное молчание. Ну и ладно.

Я фыркнул уже откровенно, с раздражением, и побрел обратно к выходу из Оплота, к реке, где варилось наше "угощение". В голове крутилась одна мысль: "Еще проблем прибавилось, и каждую нужно решать".

Глава 10: Одолеть соперника

Вечерний воздух , прогретый за день до состояния печки, наконец начал остывать, отдавая тепло подступающей с юга прохладе. Мы растянулись на шкурах — вся наша пестрая, шумная семья. Подо мной лежала грубая, но толстая шкура какого-то крупного зверя, уберегая брюхо от колючей травы и холодной земли. От костра, где кобольды возились с гигантским котлом, тянуло дымом и аппетитным, густым запахом варева. Рядом, переваливаясь с боку на бок от нетерпения, копошилась Зеленая. Её энергия буквально вибрировала в воздухе, нарушая вечерний покой.

"Эй, сестра", — позвал я её, поворачивая голову. Чешуя зашуршала по шкуре. "Можешь рассказать, как ты играла с нашей новенькой сестрой и братом?"

Зеленая мгновенно встрепенулась, её голубые глаза вспыхнули азартным огоньком.

"Мы просто играли в догонялки! — выпалила она, виляя хвостом, который поднимал облачко пыли. — Прямо как с тобой в тот раз! Только..." — её энтузиазм слегка поугас, — "только им Мама помогала. Делала мне препятствия, усложняла погоню... а ещё сделала так, что младших было целых восемь штук!" — она фыркнула, явно обиженно таким нечестным, по её мнению, преимуществом. "Восемь! Это же несправедливо!"

«Мать и на такое способна», — мысленно отметил я, с уважением к магическим талантам нашей Матери. Игривость — не та черта, которую я бы за ней подозревал.

"Так в чем конкретно вам не понравилась игра?" — перевёл я взгляд на двух других «участников» тех игр.

Брат-гибрид, тяжело дыша, лишь глухо промычал: "Больно... Уставал..."

Его массивная грудь медленно поднималась и опускалась, будто даже воспоминание о той беготне отнимало силы.

Бирюзовая сестра, сидевшая с невозмутимым видом, добавила коротко, чётко выговаривая слова: "Она. Снова. Снова. Ещё раз."

Картина вырисовывалась вполне ясная. Наша Зелёная сестра не знала слова «стой» и не рассчитывала силу, загоняя их буквально до полусмерти в своих бесконечных, безудержных догонялках.

В этот момент до меня донесся странный аромат. Сладковатый, пряный, с оттенком чего-то цветочного и вызывающе. Источником его была Бирюзовая, мирно лежащая рядом со мной. От запаха слегка кружилась голова. «Ещё одна странность в нашей разношёрстной семье», — мелькнула у меня мысль.

Вмешательство кобольдов с котлом прервало наши разборки. Нам подали похлёбку — густую, наваристую, с кусками нежного черепашьего мяса, зерном и овощами. Порции в больших, хоть и уже не казавшихся мне бездонными, мисках дымились соблазнительно.

Я видел, как младшие всё ещё напряжены, их взгляды скользили по нам, полные не столько страха, сколько робкой неуверенности. Надо было смягчить эту тишину. Я повернулся к Зелёной, намеренно повысив голос, чтобы все слышали.

"А знаешь, пока ты тут гонялась за всем, что движется, я управлял кобольдами из ткацкой, — начал я, делая вид, что хвастаюсь. Моя сестра тут же насторожила уши, заинтересованная темой. — Они ткут из всего подряд. Не только из растительного волокна, есть у них материал… похожий на высушенные и сплетённые жилы. Прочный, почти как тонкая кожа, но гибкий."

Я плавно перевёл взгляд на младших, видя, как они прекратили ковыряться в мисках и прислушиваются.

"А сегодня был в плавильной мастерской, — продолжил я, уже обращаясь ко всем. — Там жарко, пахнет огнём и гарью. Кобольды смешивают олово с медью. По-разному. Получается бронза — то тверже, то мягче. Большую часть слитков отправят на склад. Наверное, для оружия или инструментов."

Чёрная сестра перестала жевать, её тёмные глаза, казалось, впитывали каждое слово, анализируя информацию. Бирюзовая смотрела на меня с ленивым любопытством, а Брат-гибрид просто слушал, его тяжёлое дыхание стало ровнее.

"С ними… интересно, — сказал я, подбирая слова, чтобы объяснить им сложность общения. — Но говорить сложно. Большинство… мычат на своём диалекте. «Есть», «нести», «копать». Управляющие — те получше. Их язык больше похож на наш. Они могут понять «принеси десять слитков» или «увеличить температуру». Но спроси их о чём-то сложном… Упрутся взглядом и молчат. Интересно, о чём они думают в этот момент?"

И тут, к моему удивлению, эстафету подхватила Зелёная. Она выпрямилась, её хвост замер в предвкушении рассказа.

"А я знаю, где лучше есть! —начала она, и в её голосе прозвучала неподдельная готовность поделиться важным знанием. — Первая столовая! Там дают жареное мясо с хрустящей шкуркой. А пятая — фу! — она сморщила мордочку. — Одна каша, серая и безвкусная. Не ходите туда."

Она говорила с ними на их языке — языке простых потребностей и впечатлений.

"А на складах, — её глаза блеснули азартом, — иногда попадаются большие грызуны. Такие, с длинными зубами. Сырые — неплохо, но жареные… хрустят так приятно! — она щёлкнула зубами для наглядности. — В северной части есть сушильня. Там мясо вешают, и оно сохнет, коптится дымом. Пахнет… сильно. Но потом его можно долго хранить."

Она на мгновение задумалась, её взгляд упал на остатки черепашьего супа, и она фыркнула с легким презрением: "Черепахи… скучные. Пару раз ударишь — и всё. Уже не двигаются. Но хоть вкусные. В этом их польза."

Я смотрел на неё и видел, что это не просто болтовня. Она делилась опытом. Она тоже пыталась уменьшить напряжение, помочь им адаптироваться. Было ли это осознанием её прошлой гиперактивности или внезапно проснувшимся инстинктом старшей сестры — я пока не знал. Но это работало.

Чёрная, тем временем, доела свою порцию. Она не сказала ни слова, лишь медленно облизнулась, её пронзительный взгляд скользнул по мне, потом по Зелёной, и она издала короткий, одобрительный звук, похожий на тихое шипение углей. Она всё слышала. Всё понимала. И, похоже, наш семейный совет её вполне устраивал.

Теплота похлёбки и монотонный гул голосов сделали своё дело. Мои веки налились свинцом, а мысли начали путаться. Вчерашняя бессонная ночь, проведённая в попытках упорядочить в голове планы, давала о себе знать. Вокруг котла всё больше оживлялись кобольды, накладывая себе щедрые добавки, их писк и смех сливались в один спокойный гул. Огромные, уже обглоданные панцири черепах и неразделанные туши потащили вглубь оплота, на засолку и в кладовые. Я с трудом поднялся, кости приятно ныли от усталости.

"Я пойду", — бросил я в пространство, не особо надеясь, что меня кто-то услышит в общем гаме.

Моё «логово» встретило меня знакомой прохладой и тишиной. Я рухнул на свою любимую шкуру — ту самую, с невероятно мягкой голубой шерстью, которая так приятно щекотала брюхо. Я уже начал проваливаться в долгожданное забытьё, как шкура у входа шевельнулась, пропуская внутрь знакомую фигурку.

"Владыка, это всё, что вы просили у Совета", — пропищала Клякса, почтительно протягивая мне несколько аккуратно свернутых листов плотной, шероховатой кожи.

Я лениво взял их. Это была та самая статистика и планы, которые я требовал. Интерес проборол усталость. Развернув листы, я принялся вчитываться в аккуратные, выведенные чернилами строки. Цифры и факты слагались в трезвую, безрадостную картину нашего дома.

НАСЕЛЕНИЕ: На 3 109 Цикл с Возвышения Тиамат: 5 417 кобольдов. *На конец 4-го месяца лета: 5 672 кобольда.* Ожидаемый рост: до 9 000 к следующему году. Причина: весенняя миграция, распространение вести о новом поколении Великих, повторное вступление в Белый Клан Исиль'валакру. Мои глаза скользнули дальше, выхватывая ключевые цифры: Взрослых, дееспособных: 3 897 Детей: 1 042 — «Целый тысячный резерв, который пока только рты», — мелькнула мысль. Недееспособных (покалеченные): 733 — «Иждивенцы. Но и их чем-то кормить надо». Смертей с начала цикла: 261. — «Не абстракция, а реальные потери. Болезни, несчастные случаи, может быть, стычки на границах.» ЭКОНОМИКА: Переполнены: бронза, ткань, олово, растительные заготовки. Дефицит: медь, овощи, зерно, железо, кобольды (!), военное снаряжение. Острый дефицит: механики (12 из 125 необходимых). — «Вот оно. Без них все эти слитки бронзы — просто бесполезные куски металла. Некому ковать, некому чинить. Кобольды вроде любят ловушки, но их я толком и не видел». Проблемы с поставками: местные советы винят "стаи волков". — «Слишком удобное оправдание. Возможно, просто нажимают, чувствуя нашу слабость». План: балансировка запасов после повторного вступления в Клан и снятия эмбарго. — «Всё упирается в политику. Вся наша экономика висит на волоске от решений других». ВОЙНА: Воины: 325 кобольдов (1 средняя + 5 малых групп).* — «Капля в море для защиты таких стен». Охотники: 1500. — «Хорошая цифра. Но это не армия». Шаманы: 31. Благословлённые: 14 (все дети). — «Надежда на будущее. Но не на сейчас». Проблема: износ оборонительной инфраструктуры. ОСНОВНЫЕ ЗАДАЧИ ЦИКЛА: Снять эмбарго. Восстановить стены. Сбалансировать склады. Подготовиться к Осеннему сезону спаривания. — «Увеличить популяцию. Самый простой способ решить проблему нехватки кобольдов». Я откинулся на шкуру. Цифры танцевали перед глазами, складываясь в единую, безрадостную мозаику. Оплот был не крепостью, а больным организмом: с опухолями перепроизводства, анемией в виде дефицита и трещинами в самой своей основе.

"Всё, Владыка?" — тихо спросила Клякса, всё ещё стоявшая в почтительном поклоне.

"Всё", — выдохнул я, отпуская листы. "Иди. Спать."

Она исчезла так же бесшумно, как и появилась. Я остался один с тяжёлым грузом этих знаний. Теперь я видел не просто стены и кобольдов. Я видел систему. Хрупкую, шаткую, и полностью зависящую от одного-единственного события: вступления в Белый Клан. И от меня, самого «нового поколения», ради которого всё это и затевалось, теперь зависело, рухнет ли эта система, или же нам удастся её удержать.

...

Всё моё тело пело от восторга. Прыжок. Мускулы сжались в тугую пружину и вытолкнули меня с ветки в пустоту. Свободное падение. Ветер свистел в ушах, вырывая из глотки короткий, ликующий рык. Чем выше забираешься, чем дольше летишь вниз — тем слаще этот миг полёта, когда земля несётся навстречу. Падение. Глухой, сочный хруст подо мной. Моя масса легко сломала хребет этому жалкому серому тщедушине. Он даже взвизгнуть не успел. Прекрасное чувство. Прыжок в сторону. К следующей добыче! Вон тот, помеченный страхом, рвётся прочь. Всего пара мощных толчков лапами — и мои челюсти сомкнулись на его тощей шее. Ещё один хрустящий, упругий щелчок, такой приятный на зубах. Трепет в моей пасти затих. Сзади доносится шум — кобольды тоже вступили в игру, добивая запутавшихся в сетях. Хорошая засада получилась. Бросаю обездвиженное тело и несусь дальше, в гущу бегущей стаи. Слабаки! От одного моего запаха шерсть у них дыбом встаёт. Быстрое ускорение, прыжок. Мои когти — острые и безжалостные — легко распарывают шкуру, швыряя очередного волка на землю. Его предсмертный вой обрывается новым, точным укусом. Скучно. Стали такими ломкими после того, как я на прошлой неделе разорвала их вожака. Никакого сопротивления. С неохотой поднимаюсь и тащу эту добычу к общей куче. От запаха крови уже слегка кружится голова — не от голода, а от азарта.

"Какой улов, Кремень?" — бросаю я своему серому помощнику, оскаливаясь в самодовольной ухмылке.

Кобольд, швырнув очередную тушу на телегу, выпрямился и почтительно склонил голову.

"Девятнадцать туш, моя Госпожа. Семь угодили в ловушки, ещё дышат. Итого — двадцать шесть волков. Грузим мёртвых, живых — в клетки. Охота выдалась удачной."

Я фыркаю, обводя взглядом окрестности. Кусты тут же замирают, и из них доносится испуганный визг — ещё одна стайка удирает прочь.

"Сколько ещё нужно изводить этих щенков? — в голосе моём звенит искреннее разочарование. — Почему путь от Зик Траа до Глинки всё ещё считают небезопасным? Я уже всю шерсть с них сотрясла!"

Кремень вздыхает, вытирая окровавленные лапы о штаны.

"Моя Госпожа, после прошлой зачистки местные стаи почти вывелись. Но соседние тут же приходят на их место. Продолжать надо, пока они не начнут чуять смерть в этом воздухе и обходить стороной."

"Мало они понимают! — рычу я, бью хвостом по земле, поднимая облако пыли. — С первой же зачистки должны были понять — здесь они не хозяева, а дичь!"

"Мы с вами в прошлый раз убили всех матёрых вожаков, — терпеливо объясняет Кремень. — Только они по-настоящему умны, только они метят границы, которые другие стаи уважают. Запах простых волков соседи игнорируют. Нужно время."

"Знаю я! — огрызаюсь я. — Вчера же этому новому «вожаку» лапы переломала. Долго ли ещё сестра с ним возиться будет? — в голосе прорывается нетерпение. — Я уже хочу настоящей добычи! На кого-нибудь большого! С рогами! Кого нужно догонять и валить!"

Кремень пожимает плечами, разводя лапами.

"Бирюзовая Госпожа всё ещё трудится над своей... сигнальной системой. Я не ведаю, сколько это продлится."

"Медленно! Невыносимо медленно всё это!" — восклицаю я. Энергия так и рвётся наружу, требуя новой цели, нового прыжка, нового хруста.

"Погрузка готова?" — срываюсь я на нём.

"В основной массе", — кивает он.

"Замечательно. Пошли. Остальные сами догонят."

И, не оглядываясь, я пускаюсь в путь к оплоту. Эти слабаки и так разбегутся от одного моего запаха. Охота окончена.

...

Двери Оплота распахнулись, едва часовые на стенах завидели наши знакомые силуэты. Но едва я переступила порог, как в нос ударил тот самый густой, сладковато-приторный запах. Запах мускуса, пота и чего-то ещё, от чего мои ноздри сами собой слипались от отвращения. Этот вонючий смог сезона размножения! Как же он мне мешает! Не хочу тут находиться ни секунды дольше необходимого. Быстрым шагом, стараясь дышать реже, я направилась к одному из складов у восточной стены. Рядом — обрабатывающий цех для добычи, там и сгрузили наш улов.

"Все собрались?" — бросила я Кремню, окидывая взглядом кобольдов, возившихся с разгрузкой.

"Так точно, Госпожа. Все телеги внутри, клетки с живыми зверьми в загоне."

"Отлично. Заканчивайте здесь. Завтра — снова на охоту. Эти волки сами себя не переловят", — прокомментировала я для всех собравшихся, уже разворачиваясь к выходу.

Теперь можно было идти к себе. Подальше от этой вони. Я почти бежала по главной улице, стараясь не задерживать дыхание, когда мой взгляд скользнул по центральной площади. И я снова вспомнила.

Как только начался этот дурацкий сезон, какая-то вертихвостка из западного квартала сумела умыкнуть у меня моего Кварца! Ах, как он упрашивал, как клянчил всего лишь «недельку»! Ну и что? Неделька? Уже одиннадцатый день проходит, а его до сих пор и видно не было! Если бы другие помощники — у Фиолетового, у Чёрной — тоже так пропадали, я бы, может, и не злилась так. Но нет, Клякса и Руби на своих местах, работают. А мой — шляется! Вот вернётся, я ему это припомню. Как же они все тупеют в это время! Совсем мозги выветриваются от этого запаха.

Пока я ворчала сама себе, мои лапы на автомате принесли меня к моему логову. Я уже собралась зайти внутрь, но остановилась. Одиночество, скука... Может, лучше к Маме? Решила я. У неё всегда пахнет нормально — камнем, теплом и силой. И может быть, я смогу пожаловаться на этих дурацких волков и выпросить себе задачу посерьёзнее. Мама как-то хвалила эльфов, говорила, они на удивление вкусные и азартно убегают. Надо будет расспросить поподробнее.

Дорога к покоям Мамы с каждым разом казалась всё короче. Даже эти вечно меняющиеся тоннели, которые должны были запутать врага, уже не сбивали меня с толку — ноги сами знали дорогу.

"Мама!" — радостно крикнула я, едва завидев в конце зала её величественную зелёную фигуру, и бросилась вперёд.

"Рада тебя видеть, дочь моя", — её низкий, тёплый рокот наполнил зал, а мощная лапа мягко встретила меня и прижала к тёплой чешуе её бока. Я тут же уткнулась носом в её складку, вдыхая знакомый, успокаивающий запах.

"Когда уже этот дурацкий сезон у кобольдов закончится? — выпалила я, не отрываясь от неё. — От них воняет на весь оплот!"

Мама издала негромкое урчание, похожее на смех.

"Он длится пятнадцать дней для обычных пар. Может затянуться, если это два корня. Твой помощник, Кварц, ведь не носит на шее ожерелья с корнем?"

"Нет", — фыркнула я. "Он не носит никаких украшений. Что такое «два корня»?"

"Обычно у кобольдов два раза за цикл бывает такой сезон, — начала объяснять Мама, и я притихла, слушая. — Каждый раз они стараются найти нового партнёра, ориентируясь в основном на запах. Если запах друг друга нравится — будут вместе один сезон. А «два корня» — это другое. Если паре нравится не только запах, но и общение, они могут, по традиции одного из своих богов, вырезать узор, разделить его пополам и носить на себе. Такие кобольды стараются быть вместе всегда, а в сезоны размножения не ищут других. Хотя... бывает, не всегда получается быть рядом в нужное время, и тогда они могут провести сезон с кем-то ещё. Но в итоге они всегда возвращаются к своей половинке."

Я переваривала эту информации. Всё это казалось немыслимо сложным и глупым.

"Так что... мне ещё пять дней ждать, пока Кварц наиграется?" — спросила я с тоской.

"Да, дочь моя", — ласково пророкотала Мама, проводя когтем по моему загривку. "Наберись терпения."

"Как же это долго! — вырвалось у меня, и я с силой шлёпнула хвостом по каменному полу. — Прямо как возиться с этими дурацкими волками! Мама, а я уже могу на менее немощную дичь охотиться? На кого-нибудь, у кого кости похрустывают громче?"

Мама слегка покачала огромной головой, и в её глазах мелькнула искорка привычной усталой усмешки.

"Сама же знаешь, что твой брат продавил в Совете свой план по «благоустройству» Оплота. А в него входит и изготовление этих... керамических желобов, что должны отводить дождевые воды. Пока дорога до Глинки — наш главный путь для глины."

"Да я знаю! — взорвалась я. — Из-за него теперь я прочищаю дорогу до Глинки! Первые несколько раз это было здорово, новое место, новая охота! Но не каждый же день мне истреблять эти бесполезные комки шерсти! Они даже бояться перестали, просто бегут, как подкошенные!"

"Хочешь попробовать сопроводить караваны между поселениями, как твой двухцветный брат?" — спросила мама, и в её рокоте послышались игривые нотки.

"Нет! — фыркнула я с таким отвращением, словно она предложила мне есть ту самую кашу из пятой столовой. — Это ещё скучнее! Я хочу дичь! Крупную! Сильную! Чтобы было за кого зацепиться!" — я уже прямо жаловалась, как маленький дракончик, тычась мордой в её лапу.

"Конечно, можешь", — наконец сдалась мама, и моё сердце ёкнуло от надежды. Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. "Сразу после того, как твоя сестра разберётся, как делать те самые метки для волков, чтобы они обходили дороги стороной."

Моя надежда рухнула. Я издала стон, полный самого драматического отчаяния, на которое была способна.

"А если прям так сильно хочется размяться, — продолжила мама с лёгкой ухмылкой, — проси своего брата. Он вроде никогда не был против ваших... игр."

"Я бы с радостью! — взвыла я. — Но как только я начала его часто побеждать, он начал подговаривать кобольдов и расставлять ловушки там, где мы собирались играть! Это нечестно! Он не дерется, он... строит козни!"

"Так учись, дочь моя", — её голос прозвучал спокойно и мудро. "Ломай его планы. Обезвреживай ловушки заранее. Устраивай ему такие же."

"Я так и делала! — возразила я. — В следующий раз я взяла Кварца и группу кобольдов, и мы всё обезвредили! Но это сработало только один раз! Потом он уже на моих кобольдов стал ставить ловушки! Я ему мешала, его кобольдов отвлекала, даже Бирюзовую сестру просила помочь! Работает только один раз, а потом он сам применяет это против меня! Сейчас только если начать игру внезапно, там, где он не готов, — можно победить. Но его теперь так просто не достать, эти кобольды чуть ли не облизывают его с рогов до самого кончика хвоста!"

"Значит, не можешь вызвать его на честную игру?" — подытожила мама, и в её взгляде читалось любопытство.

"Да!" — выдохнула я, побеждённо обмякнув.

"Хорошо, моя малышка", — пророкотала она и принялась гладить меня по загривку, от чего моё раздражение стало понемногу таять. "Только на третий год вы сможете самостоятельно пользоваться магической энергией... Но можно же пользоваться магией и тому, кто ещё не овладел этим искусством."

Я замерла, всем существом вслушиваясь в её слова.

"Правда?" — прошептала я, и в голосе прозвучала надежда, которую я уже почти похоронила.

"Да, дочь моя. Тауматургия может тебе помочь. А конкретнее — его ответвление, артефакторика. Существует множество магических вещей, что могут самостоятельно активировать запечатанные в них заклинания. Только тебе придётся изучить некоторые ритуалы для эффективного пользования ими. Ты желаешь этого?"

"Да, мама! Я хочу пользоваться магией!" — я выпрямилась, и мои крылья нервно задрожали от возбуждения. Эльфы, волки, брат — всё отошло на второй план перед таким предложением.

"Хорошо", — Мама медленно и величественно поднялась. Камни под ней слегка заскрежетали. "Идём, малышка. Тебя ждёт первый урок ритуалистики."

"Да!" — я подскочила и тут же бросилась догонять её мощную, удаляющуюся к выходу фигуру. "Я буду пользоваться магией!"

Мы углубились в таинственные катакомбы нашего логова, оставив позади скучные мысли о волках и кобольдах. Впереди меня ждало нечто гораздо более интересное.

Глава 11: Подготовка

Монолитный камень пола был неприятно прохладным. Я ерзала, пытаясь устроиться поудобнее в центре начерченного круга. Рядом, излучая привычное могучее тепло, восседала мама.

"Лежать на холодном – не сильно приятно", – пробурчала я себе под нос. – "Мои шкуры куда лучше".

Мама проигнорировала моё ворчание. Вместо этого её низкий, вибрирующий голос заполнил зал.

"Хорошо, мое дитя. Чтобы понять, как пользоваться артефактами, тебе сначала нужно узнать, что такое магия. Ты же видела в своём наследии органы добычи? Да и на охоте прекрасно знаешь внутренний мир животных".

"Да, мама, я всё видела!" – тут же отозвалась я, гордо выпрямившись. Воспоминания о вспоротых когтями брюхах и теплых внутренностях были такими же яркими и ясными, как будто это было вчера.

"Замечательно. Ты могла увидеть кишки, печень, почки, сердце, легкие… Все они важны для жизни. Но есть нечто, что отличает обычных животных от магических. Что это?"

Я на мгновение задумалась, перебирая в памяти все свои трофеи. "Не знаю… Они сильнее? Вкуснее?"

"Душа, моя буйная. Душа", – поправила меня мать, и в её голосе прозвучала лёгкая улыбка. – "Чем сильнее душа существа, тем сильнее его магия. А теперь самый главный вопрос. Что такое душа?"

"Ну… Она невидимая? Живёт внутри?" – предположила я, чувствуя, что вопрос куда сложнее, чем кажется.

"Так вот, на этот счёт есть множество гипотез. Когда станешь старше, сама выберешь, какая тебе нравится больше. Но я предпочитаю… более приземлённую".

"Какую же?" – не удержалась я, и моё любопытство мгновенно перевесило дискомфорт от холодного пола.

"Она завязана именно на органах. Вспомни стайных волков. Чем они отличаются от обычных? Способностью формировать огромные стаи. Но у них есть недостаток – очень слабая душа".

Я кивнула, припоминая тех тощих, вечно голодных тварей. Сила – в стае, поодиночке они ничто.

"Именно из-за слабых магические органы их душа почти не развиты", – продолжала мама. – " Конкретно у волков магия сконцентрирована в небольшом скоплении ткани в мозге. Это называется Зи’аастрия".

"Зи’аастрия? Это что?" – моё воображение сразу нарисовало какой-нибудь светящийся шарик.

"Они отвечают за формирование и связь с душой. Грубо говоря, это её материальный проводник. Сами по себе они выглядят как обычная мозговая ткань, но стоит насытить их манной…" Мама сделала драматическую паузу, и её глаза сузились. – "...как они вспыхивают арканным светом. Дочь моя, обычно: чем больше объем и разнообразие магических органов, тем сильнее душа. А уже через душу существо и взаимодействует с магией".

"Только через душу? А она какая у нас? Сильная?" – не выдержала я, перебивая маму. Мысль о том, что внутри меня есть что-то столь могущественное, заставляла чешую на загривке непроизвольно подрагивать от нетерпения.

"Очень сильная", – её голос пророкотал с несомненной гордостью. – "Но знай: влиять на магию можно не только душой. Существуют органы, что минуют её и взаимодействуют с потоками напрямую. Впрочем, это уже тонкости. Если же не вдаваться в дебри, то это почти исчерпывающие способы владения магией. О том, что магией можно влиять на магию, я умолчу – это и так очевидно".

"Ага", – кивнула я, стараясь уложить в голове все эти новые понятия. Я уже внимательно слушала.

"А теперь – самая приятная часть!" –говорила мама, и в её интонации появились нотки торжественности. – "Мы, драконы, обладаем самым большим количеством, а главное – качеством магических органов среди всех материальных существ. Даже не умея сознательно пользоваться магией, даже будучи запечатанной, ты уже обладаешь невероятной для своих размеров душой. И я буквально вижу, как она накапливает в твоём организме сырую ману".

"Печать? Значит, я уже могу пользоваться магией?" – воскликнула я, и сердце ёкнуло от внезапной надежды.

"Нет, способность самостоятельно использовать магию запечатано до трёх лет. Ты принадлежишь к великолепному виду зелёных драконов в хроматическом семействе, и для раскрытия дара требуется особый ритуал".

"Не могу?" – моё воодушевление рухнуло, сменившись горьким разочарованием. Хвост бессильно шлёпнулся о камень.

"Самостоятельно – нет. Но есть обходные пути: магические предметы и… определённые хитрости", – сказала мама, и в её глазах мелькнула искорка. – "Ты уже накопила достаточно сырой маны. Ты можешь использовать её, полагаясь на готовые схемы".

"Значит, всё-таки могу?" – надежда снова вспыхнула, заставив меня подняться на лапы.

"Да. Не сама, но можешь. И прямо сейчас я тебе это покажу. Светляк!" – её голос, властный и громкий, эхом разнёсся по залу. – "Неси негативные и трансмутантные чернила!"

Красный кобольд, будто его и ждали, тут же рванул с места и скрылся в боковом проходе, чтобы почти мгновенно вернуться с двумя банками в руках – одна с чёрной, густой жидкостью, другая с зелёной, которая словно светилась изнутри.

"Это специальные магические чернила для нанесения временных знаков", – пояснила мама. – "Светляк, нанеси на лапу Зелёной Госпожи знак воли, знак иссушения и малую схему созидания тумана. Сформируй общую печать".

"Слушаюсь, моя Госпожа", – кивнул кобольд и робко приблизился ко мне.

"Моя Госпожа… какой лапой вы желаете творить туман?" – спросил он, почтительно склонив голову.

"Эм… Левой?" – ответила я, не особо уверенная в своём выборе.

"Разрешите приступить, моя Госпожа?" – снова спросил он.

"Разрешаю" – уже увереннее ответила на просьбу.

Кобольд пристроился у моей лапы. Его движения были быстрыми и точными. Сначала кисточка, обмакнутая в зелёные чернила, вывела на чешуе сложный завиток. Затем чёрные чернила легли поверх, добавляя угловатые, резкие линии. И снова зелёные – завершающие штрихи. От прикосновения кисти щекотно.

"Готово, моя Госпожа", – доложил Светляк и мгновенно отступил в сторону, растворившись среди других слуг.

"Теперь ты можешь использовать магию, дочь моя", – промолвила мама. Её взгляд был тёплым и ободряющим. – "Постарайся почувствовать в себе нечто новое. То, чего раньше не было. Можешь ощутить это и прикоснуться к этому?"

"Эм… Не знаю", – честно призналась я, сосредоточенно копошась в своих ощущениях.

"Просто сосредоточься. Ты быстро найдёшь это", – подбадривала меня мама.

Я закрыла глаза. Внутри всё было как обычно: лёгкий голод, желание поохотиться, поиграть, дать Кварцу подзатыльник… Я бы ещё долго перечисляла, если бы моя левая лапа не начала вдруг дико чесаться. Это было новое, навязчивое и очень конкретное ощущение. Я машинально сконцентрировалась на нём – и из чешуи на лапе тут же вырвался поток яркого, желтоватого света, превращающийся в клубящийся, светящийся туман.

"Молодец, дочь моя! Всё правильно! – голос матери прозвучал одобрительно. – "А теперь просто управляй этим чувством. Приближайся к нему… и отдаляйся".

"Интересно!" – вырвалось у меня. Я с восторгом наблюдала, как мои мысли напрямую влияют на реальность. Стоило мне мысленно почесать левую лапу, как туман становился гуще и ярче. Я взмахнула лапой – и светящаяся дымка послушно последовала за движением, повисла в воздухе призрачным облаком и лишь через несколько минут медленно начала рассеиваться. Стоило мне отвлечься – и поток тумана прекращался. Это было потрясающе!

"Молодец! Я тобой довольна!" – пророкотала мама, и от её похвалы по спине пробежали приятные мурашки. – "А теперь внимательно слушай. Видишь этот завиток? Это знак воли, нанесённый трансмутантными чернилами. Он позволяет тебе чувствовать схему на своей чешуе и управлять ею силой мысли. А эти угловатые линии – знак иссушения, негативные чернила. Он принудительно вытягивает из тебя сырую ману и питает ею схему создания тумана. Всё гениально и просто!"

"Мне нравится, мама! – воскликнула я, не в силах скрыть восторг. – Но как это поможет против брата? Я ослеплю его этим туманом?"

"Этим туманом брата не ослепишь, – усмехнулась мать. – Разве что какого-нибудь эльфа, если вложишь очень много сил. Нет, эта схема – всего лишь игрушка для тренировки, пока кобольды будут наносить на тебя настоящие схемы усиления. Я планирую сделать четыре. Этого будет вполне достаточно, чтобы одолеть твоего брата".

"Смогу победить? – спросила я, и в голосе прозвучали нотки сомнения. – Но это же будет нечестно? Он ведь не владеет магией…"

"Моя милая и такая благородная! – с лёгким смешком произнесла мама. – Не волнуйся. Использовать магию для победы – абсолютно честно. Если твой брат ещё не научился этого делать – это его проблемы. Тем более, твоя чёрная сестра уже вовсю балуется этим искусством".

"Сестра уже умеет?!" – я широко раскрыла глаза от удивления.

"Да, и относительно недавно. Причём сама, через Пучеглазика всё выведала. Могла бы и меня попросить… – в голосе матери послышалась лёгкая досада. – Иногда отстраненность чёрных довольно неразумна. Но сейчас не о том. Перед тем, как тебя усилят, нам нужно узнать твой коэффициент преобразования сырой маны. Просто выжми из этой схемы всё, что можно, заполни туманом всё помещение. Я всё подсчитаю".

"Хорошо!" – согласилась я и, закрыв глаза, сосредоточилась на странном зуде в лапе. Я представила, как из него бьёт настоящий фонтан света, и зал начал стремительно заполняться густым, золотистым туманом, пока он не стал похож на светящийся суп.

"И не забудь потом ОЧЕНЬ хорошо поесть! – добавила мама, и её голос прозвучал уже из-за стены тумана. – Ты ещё плохо впитываешь ману извне и в основном вырабатываешь её сама. Так что после такой траты тебя ждёт жуткий голод. Готовься!"

…

Воздух в плавильном цеху был густым и едким, привычной какофонией из запахов сажи, древесного угля и перекалённого металла. Но сегодня к ним примешивался новый, едва уловимый аромат – лёгкий, керамический. Исходил он от новеньких желобов, аккуратно выстроенных в ряд. Идеально одинаковых.

Как же я намучался с той оловянной эмалью, – пронеслось в голове. – Обжечь керамику с углём – полдела, «естественная» эмаль получается, но для постоянного потока воды её не хватает. Только и делай, что чини.

«Мой Владыка!» – доклад Беззубика, одного из механиков, выдернул меня из размышлений. – «Готовы начать по плану: переход с оловянно-свинцовой керамики на оловянно-борную. Будем замещать партиями».

«Хорошо. На всё – месяц, – отчеканил я. – И не забудь повторно напомнить малым группам о награде за перевыполнение нормы».

«Так точно, мой Владыка!» – кобольд почтительно кивнул.

«Доклад принят. Свободен» – отпускаю я кобольда.

И слава драконам, что алхимики докопались до альтернативы, – с облегчением подумал я, провожая его взглядом. – Мысли о том, что я сам же ел и пил из посуды со свинцовой глазурью, не вызывают восторга. Лучше уж борную соль выменивать у соседних драконов, чем травиться.

Взгляд скользнул на новые литейные формы. Алхимики в придачу к бору, поделились ещё одним любопытным рецептом – эмаль на основе пепла Жгучей Росянки. Растение, конечно, магическое и плотоядное, но пока мелкое и для кобольдов безопасное. Главное преимущество – пепельная эмаль почти не расширяется от нагрева, а значит, не трескается. Формы из такой керамики прослужат дольше, да и отливаться в них будет куда качественнее – слитки гладкие, без шероховатостей. Куда лучше тех грубых металлических, что мы закупали раньше. Пора наращивать объёмы выпуска нашей главной «валюты» – бронзы.

«Мой Владыка!» – меня снова выдернули из мысли, на этот раз голосом Зари. Серая ящерка с алыми глазами, чья полезность в моём «штабе» уступала разве что Кляксе.

«Говори», – разрешил я.

«Алхимики завершили обучение молодняка по производству печного кирпича. Малая группа сформирована, завтра приступают к работе».

«Разрешите вопрос, Владыка?» – осмелилась она.

«Разрешаю», – снова дозволяю ей говорить.

«Почему вы уверены, что нам хватит рабочих рук? Кобольды прибывают, да, быстрее плана Совета. Но шахтёры и так едва справляются с добычей олова. Мы увеличиваем плавильные мощности, но кто будет поставлять руду?»

Мысленно вздохнул. Заря была ценна именно тем, что умела думать и задавать правильные вопросы. Но даже от инициативы иногда устаёшь.

«Верно. Планы скорректированы в сторону увеличения населения, – ответил я. – И главный «вербовщик» в этом деле – мой младший братец. Сам того не ведая, этот романтик, разъезжая с караванами, своей улыбкой до ушей ломает последние сомнения тех, кто лишь подумывал о переезде в Зик Траа. Одно дело – слухи о новом поколении, и совсем другое – увидеть его во плоти. Так что он молодец, – заключил я, – хоть и не скрою: если темпы миграции сохранятся, придётся урезать объёмы продукции, которые мы получаем от подконтрольных поселений. У всего есть обратная сторона».

Да и пусть лучше бродит по окрестностям, подальше от Бирюзовой, – ехидно добавил я про себя. – Та и так регулярно «дарит» мне сюрпризы, отвлекая моих кобольдов от работы своими внезапными «хочу». Чтобы ещё и брат у неё на подхвате оказался – нет уж. Лучше пусть караваны сопровождает.

«Тогда мне понятно, Владыка», – кивнула Заря.

«Кстати, вчера Светляк обмолвился, что наносил магические схемы на чешую Зелёной Госпожи», – добавила она как бы между прочим.

Она и так побеждает меня в этих соревнованиях. Тринадцать на двадцать один… Счёт удручающий, – с горькой усмешкой констатировал я про себя, мысленно видя довольную рожу сестры. – Похоже, решила добить окончательно. Не насытится, пока не будет у её ног поверженного и униженного брата.

Что ж, придётся составить действительно изощрённый план. И припасти парочку… сюрпризов, – в голове уже начали выстраиваться схемы, просчитываться варианты. – Будет неприятно, сестрёнка. Очень неприятно. Магия – не единственный способ побеждать.

«Есть ещё что-то значимое?» – спросил я, возвращаясь к Заре.

Она на секунду задумалась, перебирая в памяти ворох новостей. "Северные поселения всё чаще замечают эльфов-разведчиков. С юга начали мигрировать лютоволки, вытесняя ослабленных стайных волков. В архиве по запросу Госпожи собирают литературу по гоблинскому языку. Клякса… не в восторге от вынужденного отпуска по беременности. Караван с приобретёнными плотоядными ящерами должен прибыть через месяц. И… сегодня на охоте погибли два кобольда". Новости сыпались из неё как из рога изобилия – разномастные и разновеликие.

«В запросе Матери указывалось целевое использование этой литературы?» – уточнил я, мгновенно выхватывая самое важное.

«Нет, Владыка» - ответила она.

Значит, Мать присматривает кого-то из нас для визита к гоблинам, – пронеслось в голове. – Союзники, конечно, своего рода феодальная марка… Своими продуктами не делятся, но войска для патрулирования наших границ предоставляют исправно. Не рановато ли для нас? Или она считает, что мы уже готовы?

«Это всё на сегодня?» – дополнительно спрашиваю Зарю

«Вроде всё. Остальное – мелочи, не стоящие вашего внимания, мой Владыка».

«Хорошо. Тогда следующая задача: сегодня вечером собери группы, обычно задействованные в наших с Зелёной… развлечениях» – даю ей задание на день.

«Поняла вас, мой Владыка», – кивнула Заря, всем своим видом показывая, что уже мысленно составляет списки прошлых групп.

Что же приготовить для моей дорогой сестрицы? – размышлял я, оставшись наедине с гулом цеха. – Что-то особенное. То, чего она ещё никогда не видела. Нужно ясно дать понять этой наглой выскочке, что даже с магией она не сможет одолеть меня одним лишь наскоком. Сила – это не только грубая мощь. Это расчёт. Это подготовка.

И её поражение будет именно таким – продуманным и безоговорочным.

Глава 12 : Игры Незримой Тени

Солнце, пробиваясь сквозь густой полог Древнего Леса, раскаленными лучами рассыпалось по поляне. Воздух, густой и сладковатый, был напоен ароматом сотни трав: терпкой полынью, мятной прохладой мяты-стрекуши, пыльным запахом корня жизнереза и тонкими, почти парфюмерными нотками серебрянки. Именно за этим богатством мы и пришли.

Я сидел на краю поляны, прислонившись спиной к шершавому стволу многовекового дерева, и наблюдал. Наблюдал за тем, как кипит работа. Десятки кобольдов, согнувшись, двигались по участку, словно хорошо отлаженный механизм. Одни, вооруженные короткими бронзовыми серпами с черными лезвиями, аккуратно срезали нужные стебли и листья. Другие, «сортировщики», тут же подхватывали урожай и несли к большим, грубо сшитым полотнищам, расстеленным прямо на траве. Там третья группа, кобольды с ловкими пальцами и прищуренными от концентрации глазами, перебирала растения, отсеивая случайный сор, увядшие листья и складывая все в аккуратные плетеные корзины, дно которых было выстлано влажным мхом — чтобы не завяли по дороге.

От корбин тянулась цепочка к телегам. Вот где заключалась главная головная боль и гордость Оплота одновременно. Двухколесные, довольно неуклюжие повозки были оснащены величайшим изобретением местных умельцев — шариковыми подшипниками. Точнее, нагло украденной технологией у гномов. Шары были отлиты из бронзы и вручную, насколько хватало терпения у кобольдов, отшлифованы. Результат был предсказуем: ход у телег был неровным, они вечно виляли, а при малейшей нагрузке начинали издавать душераздирающий скрежет, визг и грохот, словно протестуя против самой идеи движения. Ко всему прочему, их нужно было постоянно смазывать животным жиром, запах которого смешивался с травяным ароматом, создавая неповторимый «букет».

Беззубик, механик и мой главный по снабжению, стоя рядом, с гордостью и одновременно с болью в глазах смотрел на это зрелище.

"Неровно едут телеги, да, Владыка?" — пробормотал он, словно угадав мои мысли. Его голос был сиплым.

"Крайне неровно", — согласился я.

"Но лучше, чем было! Раньше колеса на оси просто так крутились, заедало постоянно, ломались оси… Теперь хоть едут. Прогресс!"

Я лишь хмыкнул в ответ. «Прогресс, пахнущий тухлым салом.»

Вся эта масштабная операция по сбору трав, согласованная с Советом, расписанная по документам, с привлечением сотни кобольдов — все это было лишь фоном, дорогой декорацией к главному спектаклю. Спектаклю, в котором мне отвели роль наживки. Я, одинокий и такой уязвимый дракончик, вдали от стен Оплота, подставивший свой шикарный, по моему скромному мнению, круп под удар. Идеальная мишень для того, кто жаждет этого удара больше всего на свете.

Я всеми силами старался выглядеть расслабленным, погруженным в наблюдение за работой, но все мое существо было напряжено струной. Я ждал. Ждал, когда на меня набросится моя не в меру азартная сестричка.

И тогда я уловил его. Едва заметный, запах. Нежный, цветочный, с примесью острой полыни. Ее запах. Но… что-то было не так. Обычно она, охотясь, заходила строго против ветра, чтобы ее аромат уносило от меня. Сейчас же легкий бриз дул как раз со стороны, откуда доносился запах. «Грубая ошибка? Или тонкий расчет? Может, она хочет, чтобы я почуял этот знакомый аромат, принял его за неосторожность и расслабился, а в это время сама подберется с другой стороны? Или это вовсе не она, а какая-то хитрая приманка?»

Мои уши, повернутые назад, уловили едва слышный шорох — кто-то крайне осторожно ступал по траве. Я медленно, с видом полнейшего безразличия, повернул голову. Никого. Но мой острый взгляд сразу выхватил на сочной зелени едва заметную вмятину, а затем еще одну — цепочку примятой травы, ведущую прямиком ко мне. «Невидимость. Классика».

Я снова отвернулся, делая вид, что ничего не заметил. Сердце застучало чаще. «Я бы сейчас сильно нервничал, если бы не долгие часы, проведенные над свитками по элементарной магии, и опыт из "наследия". Я знал теорию и практику ее маскировки. Она не идеальна. Она искажает свет, но не массу. И сейчас я видел ее приближение».

Но нужно было играть свою роль. Я изобразил глубокую задумчивость, разглядывая, как один из кобольдов-смазчиков, с отчаянным видом, бежал с дымящейся кружкой вонючего жира к очередной скрипящей телеге. «Просто будь маленьким, расслабленным дракончиком, — твердил я себе. — Идеальной добычей. Или для сестры, или для охотников за монстрами». Последняя мысль заставила меня непроизвольно оглядеть кромку леса. Орки из ближайших кланов иногда наведывались сюда за «великими трофеями» для своих ритуальных поединков. Кто убьет самого опасного зверя — тот и главный. Мы с сестрой определенно подходили под категорию «опасных».

Она была уже близко. Я почувствовал, как воздух сгустился, зарядился энергией готовящегося прыжка. Мое тело, до этого расслабленное, взорвалось действием. Я резко сгруппировался и совершил резкий кувырок вперед, отталкиваясь от земли всеми четырьмя лапами.

В тот же миг раздался резкий щелчок спускового механизма. Веревка, на которой я сидел, словно змея, умчалась к ближайшей сосне. С ветки с грохотом сорвался массивный противовес — мешок с камнями — и рванул вверх, поднимая из зарослей папоротника тяжелую, грубо сплетенную сеть. Мой кувырок был рассчитан так, чтобы сеть прошла буквально в сантиметре от моего хвоста.

Я приземлился на лапы, развернулся и увидел великолепное зрелище. Сеть, взметнувшись, захлестнула пустое, на первый взгляд, пространство. Но это пространство отчаянно забилось, исказилось, и через мгновение иллюзия рассеялась. В сетях, словно редкая рыба, барахталась моя сестра. Ярко-зеленая чешуя ее блестела на солнце, глаза горели яростью и обидой. Она метнула на меня взгляд, полный чистого, немого возмущения.

И тогда по ее боку пробежала волна — чешуйки вспыхнули изумрудным сиянием, сложившись на мгновение в сложный, неестественно правильный узор. Воздух вокруг нее затрепетал и, с легким шипящим звуком, сеть просто… распалась. Ее не разрезали — она рассыпалась на множество аккуратных, мелких кусочков, которые опали на землю, словно сухие листья. Никакого видимого лезвия, лишь сконцентрированная воля, выпущенная через узор на коже.

Сестра, освободившись, не стала медлить. Она приземлилась на все четыре лапы, оттолкнулась и устремилась ко мне, набирая скорость с невероятной быстротой. Я уже бежал, прокладывая путь ко второй линии обороны.

«Что меня дико раздражало, так это то, что она не неслась за мной сломя голову. Нет, она бежала, постоянно поводя головой, сканируя окружение, ее глаза выискивали малейшую аномалию на земле, среди деревьев. Ее природная агрессия была обуздана холодной, хищной расчетливостью.»

«Ну ничего, — подумал я, резко меняя направление и заскакивая за огромный валун, — считай себя умной и осмотрительной. Нет идеальной тактики и сейчас ты заплатишь за свою осторожность временем.»

Я вел ее глубже, в самую чащу, где плотность моих «сюрпризов» была максимальной. Она шла, явно чувствуя ловушку, но азарт гнал ее вперед. Я рванул к старому ясеню и начал быстро взбираться по его стволу. Сестра, не долго думая, последовала за мной, но с некоторой опаской, осматривая каждую ветку перед тем, как на нее наступить. Это и была ее ошибка.

Пока она оценивала прочность сука под левой передней лапой, ее задняя лапа ступила на, казалось бы, безобидную поляну поросли у подножия дерева. Но это была не просто трава. Это была жгучая лоза — растение, которое при малейшем давлении выпускало облако едкой, раздражающей пыльцы.

Раздался легкий хлопок, и воздух вокруг ее лапы наполнился оранжевой дымкой. Сестра фыркнула от неожиданности и отпрянула, но было поздно — пыльца уже щипала ее глаза и ноздри.

Воспользовавшись ее замешательством, я взобрался на заранее подготовленную площадку на мощном суку ясеня. Там лежали мой импровизированный арсенал: несколько мешочков из тонкой кожи, туго набитых порошком, и пара болласов — три камня, обвязанные прочной веревкой.

"Получай, сестренка!" — крикнул я и швырнул в нее один из мешочков.

Ослепленная и чихающая, она все же уловила движение и резко рванула в сторону. Мешочек пролетел мимо, ударился о ствол и разорвался, окутав все вокруг едкой желтой пылью. Теперь она сидела в самом эпицентре облака, ее тело сотрясали мощные, неконтролируемые чихи.

"А-а-апчхи! Ты… Пчхи!… Мелкий!… Апчхи!"

«Вот сейчас был ее звездный час». Я раскрутил боллас и метнул его в центр желтого облака. Камни, жужжа, понеслись в цель. Раздался глухой удар и довольное урчание. «Я попал!» Болас обвил ее шею и одно крыло, сковывая движения. Но радость моя была недолгой. Последовал еще один всплеск магии — на сей раз узор вспыхнул на ее плече, и веревка болласа просто истлела, превратившись в пепел.

"Апчхи! Я этот порошок… Пчхи!… Заставлю тебя весь день… АПЧХИ!… Нюхать, ты… ПЧХИ!… ящер недоделанный!" — прочихала она, с яростью вытирая слезящиеся глаза.

"Сама ты недоделанная!" — огрызнулся я, уже спрыгивая с дерева и готовясь к бегу. "Гоняешь своего брата и отвлекаешь от работы кобольдов! Фу такой быть!"

"Еще и мораль читаешь!" — прошипела она в ответ и рванула за мной, ее чихи теперь сочетались с рычанием.

Я снова взобрался на дерево, на этот раз — на старый дуб, где у меня была вторая позиция. Она, наученная горьким опытом, карабкалась осторожнее, но неотступно. Я добрался до нужной ветки — толстой, сухой, которую мы с кобольдами аккуратно подпилили у основания.

Вместо того чтобы просто обломить ее, я принял устойчивое положение. Мои задние лапы, с выпущенными острыми когтями, впились в кору ствола так глубоко, что я ощущал под ними твердую древесину. Я крепко ухватился за роковую ветку передними лапами и, с низким рыком, рванул ее на себя, перенося весь вес тела назад.

Раздался громкий, удовлетворяющий хруст. Ветка обломилась. Инерция и сила моего рывка опрокинули мою верхнюю часть тела назад. Мир на мгновение перевернулся. Я повис на своих задних лапах, вцепившихся в ствол, вниз головой, как гигантская летучая мышь. Мои крылья рефлекторно распахнулись, чтобы стабилизировать положение, а в передних лапах я теперь держал тяжелое, неповоротливое бревно.

Этот неожиданный маневр дал мне идеальный угол атаки и момент невероятного рычага. Используя инерцию своего падения и мощь мышц спины, я, все еще вися вниз головой, совершил замах и швырнул сорванную ветку вниз, прямо на сестру.

Она, увлеченная погоней, увидела угрозу в самый последний момент — не сверху, а почти сбоку. Попытка уклониться была молниеносной, но все же запоздалой. Ветка угодила ей не по голове, к счастью, но пришелся смачный удар по плечу и спине. С глухим ударом она потеряла равновесие и свалилась с дерева, тяжело шлепнувшись на мягкую подстилку из прошлогодней листвы.

Я так и остался висеть на несколько секунд, вверх ногами, наблюдая за результатом своего броска, прежде чем ловко подтянуться, перехватился передними лапами за ствол и спрыгнул вниз.

Она лежала, отряхиваясь, с выражением крайнего возмущения на морде. "Деревом-то за что меня бить!??" — проревела она, с трудом поднимаясь.

"Это тебе за прошлый раз!" — крикнул я в ответ. "Сама научилась ловить мой хвост, когда я собирался по тебе попасть! Вот теперь и радуйся! Хвоста не будет, зато будет дубинка! Еще спасибо скажи, что по голове не целюсь!"

"Ага! Сейчас прям ночной лизать твои лапы с благодарностью!" — она отряхнулась окончательно, и в ее глазах снова загорелся азартный огонек. "Вот как поймаю тебя, и будешь этим заниматься весь вечер!"

"Удачи с поимкой!" — бросил я через плечо и рванул прочь, к поляне, где остались мои кобольды.

Пока бежал, не мог отделаться от раздражения. «Я старался, выдумывал новые ловушки, комбинировал их, а она… Увидев что-то один раз, она больше никогда не попадалась на это снова. Ее способность к обучению была пугающей.»

«Вот если бы она так же чудовищно училась не совершать ошибки при нападении, а не только попадаться в ловушки, меня бы уже давно не было в живых», — с горьковатой усмешкой подумал я.

Я снова взобрался на дерево, на последний рубеж, откуда открывался вид на поляну. И мое сердце упало. Картина, которую я увидел, была далека от идеальной. Там, где мои кобольды должны были подготовить финальный сюрприз — яму-ловушку, прикрытую листьями, — теперь толпились другие кобольды. Кобольды из ее группы. Они уже успели обезвредить моих работников — те сидели поодаль, связанные по рукам и ногам, с крайне несчастным видом. «План рушился на глазах.»

Я спрыгнул в центр поляны. Сестра уже была рядом. Она остановилась на опушке, оценивая обстановку. Увидев своих товарищей, она торжествующе щелкнула языком. Она знала, что ловушка обезврежена.

"Ну что, братец? Кончились фокусы?" — прокричала она и ринулась в атаку.

Я сделал вид, что отступаю к центру поляны, к тому самому месту, где должна была быть яма. Она бежала, уже предвкушая легкую победу. И в этот момент я крикнул изо всех сил: "Агата! Давай!"

Земля на большом участке поляны, где находилась сестра, внезапно перестала быть твердой. Она забулькала, затряслась и превратилась в жижу. Не просто в грязь, а в густую, вязкую, липкую трясину. Сестра с громким, чавкающим звуком погрузилась в нее по грудь. Ее рывок моментально остановился. Она замерла в полном изумлении, пытаясь вытащить лапу, но густая жижа не отпускала.

"Трое!" — донесся сверху, с ветвей, слабый, уставший голосок.

«Трое. Это было плохо. Малых элементалей земли для стабильной работы такого заклинания нужно было пятеро. Значит, двоих элементалей кобольды сестры рассеяли. Магия, поддерживающая трясину, будет недолгой и неглубокой.»

Я взобрался на свое дерево и схватил последний боллас. Но на этот раз не простой. На одном из камней была выведена грубая, но работающая руна утяжеления. Я раскрутил его и метнул в сестру, стараясь попасть так, чтобы веревка обвила ее тело.

Пока боллас летел, она, все еще находясь в трясине, снова активировала свои рисунки. Чешуя на ее спине вспыхнула ярким светом. Она сконцентрировала энергию и совершила невероятный прыжок прямо из трясины, словно выстреленная из катапульты. Густая грязь с чмоком отпустила ее, и она, описав в воздухе дугу, не только избежала болласа, но и на лету ловко перехватила его лапой!

Она приземлилась на твердую землю на краю трясины, вся перепачканная липкой грязью, но с победным огнем в глазах. Не останавливаясь, она сделала круговой разворот и, раскрутив боллас с неожиданной для нее силой и ловкостью, швырнула его обратно в меня.

Этот бросок был куда страшнее моего. У меня не оставалось времени на уклонение. Камень, тяжеленный от руны, пришелся мне прямиком в морду. Мир на миг погрузился во тьму и звон. Я потерял равновесие и свалился с ветки, тяжело рухнув на землю.

Прежде чем я успел прийти в себя, на меня сверху навалилась знакомая тяжесть. Она прижала меня к земле, вся перемазанная, пахнущая болотом и победой.

"Очередная победа, мой дорогой братец!" — она заявила, ее голос звенел от восторга.

Боль пульсировала в скуле. Я был в ярости и в восхищении одновременно. "Научись хотя бы бросать боллас правильно!" — просипел я, пытаясь вырваться. "Камень не должен бить цель, целью должна быть связанная веревка!"

"Не важно, как правильно, — парировала она, слегка ослабляя хватку, но не отпуская. — Важно, что работает!"

"Надо уметь пользоваться! Если бы я во время игры получал травмы, то не играл бы с тобой! По голове же тебя не бью!"

Она замолчала на секунду, и ее взгляд стал чуть менее диким. "Ладно, — нехотя проворчала она. — Больше не буду. Честное драконье."

«От ее слов стало легче.» "Вот и хорошо. Где ты вообще нашла еще шаманов? Вроде я собрал всех, кто не на задании?"

"Обсидиан сегодня вернулся с военным отрядом, когда ты уже ушел в лес", — ответила сестра.

"Везет же тебе. Сейчас бы лежала в грязи с утяжелением в придачу". — Я посмотрел на нее с новым интересом. "Этот трюк с перехватом… Это благодаря твоим рисункам?"

Ее глаза сразу же загорелись. "Да! Это вообще здорово!" — она подпрыгнула на мне, сбрасывая с себя последние куски ила. "Я бы хотела показать тебе еще один, он атакующий, но думаю, тебе не будет приятно."

Я фыркнул, потирая ушибленную морду. "Конечно, не будет. Не думаю, что есть много желающих почувствовать атакующее заклинание на себе."

"Вот только представь, как нам будет весело играть, когда и ты будешь использовать магию!" — ее воображение, видимо, уже рисовало эпические картины. "Только представь! Грандиозная битва, падают деревья, горит трава, в нас летят камни, сжатый воздух… а кто знает, вдруг скоро можно будет взять целое дерево и кинуть его в тебя!"

"Спасибо, — сухо ответил я. — Деревьями в меня кидать не надо. Да и не думаю, что ты сможешь поднять эти многовековые громадины. Мы же в Древнем Лесу. Может, деревья поменьше, на окраинах, ближе к лугам орков…"

"Да и магия у меня будет не скоро. Как думаешь, почему я вдруг дал тебе такое колоссальное преимущество? Магия — все же великое искусство. Я пытался так же, как и ты, через схемы пользоваться ею, но увы. Конкретно у меня идет конфликт со схемами, как мне отвечал Оазис".

Она наклонила голову, ее взгляд стал изучающим. "Может, у тебя орган какой-то есть? Мама говорила, что они на многое влияют. Ты ж у нас мутантик. Должно быть, у тебя куча всего нового".

"Ты про теорию Зах’наррора? Может быть по этой причине. При ритуале предрасположенностей узнаем, что у меня есть. А до этого целую зиму нужно прождать".

"Побыстрее бы нам было пять лет!" — вздохнула она, и в ее голосе впервые прозвучала не игривая, а почти мечтательная нота. "Хочу уже свое имя! Мне не нравится, что мама делала ритуалы ускоренного развития. Были бы сейчас вопящими дракончиками и не знали бед. Вот почему нельзя сместить дату дарования имени пораньше, когда делают такие ритуалы? Всем бы было лучше."

"Вот Тиамат это и скажи, — усмехнулся я. — Может, она и перенесет даты на такие случаи".

"Что-то жить мне хочется больше, — она поежилась. — Я от прихода Исиль’валакрю была под впечатлением, когда она была у нас во время церемонии принятия в Белый клан. Больше нашей Мамы раза в два, и вся увешанная всевозможными побрякушками! Жаль, правда, что неразговорчивая была."

"Ну, это ко всем белым драконам относится. Они не любят разговаривать прямо как мы сейчас. А теперь не могла бы ты окончательно перестать на мне лежать? Мне как бы нужно развязать моих кобольдов и продолжить собирать травы. Солнце уже клонится."

Она спрыгнула с меня с легким, почти невесомым движением. "Ладно. Было весело!" — сказала она, и ее хвост весело завилял. "Жду с нетерпением нашей следующей игры!"

"Да, — я выпрямился и посмотрел на нее. — В следующий раз я догоняющий."

"Ладно, я пошла, — она уже развернулась, чтобы бежать к лесу. — Мне еще несколько раз осталось стайных волков перебить, и можно будет приступать к лютоволкам!"

"Удачи тебе." — И я пошел к своим несчастным, связанным кобольдам, чтобы наконец-то заняться тем, за чем, собственно, и пришел в этот лес.

Она скрылась среди деревьев, оставив после себя лишь запах болота и безудержной энергии. И я поймал себя на мысли, что, несмотря на боль в морде и сорванную миссию, я тоже ждал следующей игры.

Глава 14: Бремя короны и тепло очага

Воздух в совещательной зале был густым и тяжелым, пропитанный дымом от свечей и запахом старого пергамента. Он смешивался с едва уловимым, но всегда присутствующим ароматом каменной пыли. Я растянулся на огромном ковре из шкур — не том роскошном, что стелился в моей личной опочивальне, а на более простом, рабочем, — и чувствовал, как прохлада камня сквозь него приятно холодит брюхо.

Передо мной, сидя на низких, резных табуретах, расположились члены Совета. Лазурь, ее чешуя отливала темным, глубоким синим цветом, и казалась почти черной в тусклом свете светящихся мхов, вмурованных в своды потолка. Рядом с ней — Плоскорыл, его приплюснутая морда и широко расставленные, умные глаза были сосредоточенно устремлены на разложенные перед ним свитки. Оазис, Тихий Глаз, Однокрыл... Их лица, такие разные, были объединены одним выражением — усталой, но непоколебимой концентрации.

Мы совещались уже несколько часов. И я благословлял ту неизвестную силу, что уговорила Мать выделить нам эту комнату в самых недрах ее логова. Здесь, в каменном чреве горы, царила вечная, неизменная температура. Не то что снаружи.

Мысль о том, чтобы выйти сейчас в Оплот, вызывала у меня почти физическое отвращение. Да, мой керамический водоотвод, проложенный с таким трудом осенью, худо-бедно справлялся с талыми водами. Но сама идея ступить на обледеневшие, продуваемые ледяными ветрами улицы, видеть, как мои кобольды, кутаясь в жалкие тряпки, дрожат от холода... Нет. Лучше уж здесь, в этом каменном утробе, решать их судьбы, будучи самому в тепле и безопасности. Мысль была эгоистичной, и я это осознавал. Но она была честной.

«...взамен мы выдаем бронзу, в основном, клану Ниа'шара и белому клану Исиль'валакру, — размеренно, словно отбавляя шаги, говорила Лазурь. Ее голос был низким и немного хриплым — Иногда приезжают независимые торговцы. На прошлой неделе дроу, тот самый, что был месяц назад, увез весь заказ. Две телеги, запряженные их гигантскими пауками...»

Она с легкой гримасой произнесла последние слова, и по зале пробежал сдержанный смешок. Вид гигантских пауков, входящих в ворота Оплота, явно произвел на всех неизгладимое впечатление.

«Госпожа не соизволила проинформировать Совет о деталях сделки, — продолжила Лазурь, — но поскольку взамен мы не получили ни ресурсов, ни монеты, можно предположить, что оплата была произведена авансом или речь идет о выполнении некоего долгового обязательства. Вес заказа составил двести Пластин Желтого Змея».

В зале послышался одобрительный гул. Двести ПЖЗ. Цифра внушительная. Я невольно мысленно прикинул свой собственный вес — четырнадцать с половиной пластин. Сестра, та вообще разъелась до шестнадцати, обжора. А тут — целых две сотни чистой, отлитой бронзы.

Но мое внутреннее ликование тут же было омрачено привычным, грызущим червем недовольства. «Двести это слишком много, — подумал я. — мы производит в месяц лишь триста восемьдесят. Это ещё после осенней разгонки литья бронзы, как раз когда брат способствовал хорошей миграции рабочей силы. Но аппетиты росли быстрее, чем возможности. И корень всех проблем упирался в одно и то же.».

Дефицит кобольдов. Вечная, и столь же раздражающая проблема. Казалось, сколько ни строй, ни оптимизируй, рабочих рук вечно не хватает. Они гибли от болезней, замерзали зимой, уходили в бесконечные отпуска по травмам... Иногда мне казалось, что я управляю не оплотом, а гигантским решетом, сквозь которое постоянно просачивается самый ценный ресурс.

«Перейдем к плану развития на следующий период, — заявил Плоскорыл, постучав костяшками пальцев по столу, чтобы привлечь внимание. — Основная идея Владыки, одобренная на прошлом заседании, — создать универсальный инструментально-оружейный цех».

Он развернул перед собой большой свиток с чертежами — моими чертежами, конечно. Механики мне помогали, и они даже сделали основную работу, процентов этак 80, но у меня были самые ценные 20 процентов.

«На первом этапе, до конца зимы, нам необходимо наладить массовое производство инструментов, — начал он, водя указкой по схеме. — Не только для наших нужд. Мы проведем разведку и изучим потребности союзных рас на нашей и соседних территориях. У нас — гоблины и гноллы. Гноллы у нас кочуют ближе к оркским степям, до них сложнее всего добраться. У наших соседей-драконов ассортимент шире: огры, тролли, даже несколько поселений людей. А на землях Белого Клава и вовсе есть семь крупных анклавов драконорожденных. Это не считая независимые подземные народы — дуэргаров, дроу и прочих... существ».

«Таким образом, — продолжил Плоскорыл, — нам требуется цех, способный производить: кирки, топоры, пилы, столярный инструмент, кожевенные инструменты, ножи, иглы, шилья... Всякую мелочевку, но в больших объемах и разного калибра, под разные расы». Он перевел дух. «На тех же мощностях, по совместительству, мы наладим выпуск военных расходников: бронзовые шары для пращей, пробивные наконечники для стрел, метательные иглы, легкие метательные топорики. То, что быстро расходуется и не требует сложной ковки. Не говоря уже о том, что эти самые бронзовые метательные топорики считают у орков валютой для обмена.».

Оазис, обычно молчаливая, на этот раз хмыкнул. «А броня? Бронзовые кирасы хотя бы для старшей стражи?»

Я покачал головой, прежде чем Плоскорыл успел ответить. «Не сейчас, Оазис. Технически мы можем, но трудозатраты неоправданны. На одну кирасу мы могли бы отлить несколько сотен стрел, а стрелы сейчас нужнее. Мощности пока что у нас не те, чтобы начать производство цельных доспехов. Может быть, мелкопластинчатые будут или кольчуга, но не скоро.». Я произнес это с сожалением. Мне и самому хотелось увидеть своих кобольдов в сверкающей бронзе, а не в кожаных доспехах.

«Вторая часть плана, — подхватил Плоскорыл, — станкостроение».

На этот раз гудение Совета стало громче и заинтересованнее.

«Кобольдов всегда мало, — констатировал я, поднимаясь на локти. — Любой труд надо облегчать и ускорять. Представьте: на кухне стоит простейшая овощерезка с механическим приводом. Или мясорубка. Это высвободит пару помощников повара, которых можно перевести на более важные задачи. В идеале... — я сделал паузу, давая им прочувствовать масштаб замысла, — в идеале мы должны прийти к централизованному приготовлению пищи. Строим одну большую, эффективную кухню-завод. А готовую еду развозим по столовым Оплота в термоизолированных контейнерах».

Я видел, как у них загораются глаза. Они понимали.

«Но для этого, — я снова оборвал их начинающийся восторг, — нужны другие мощности. Новая литейная. Совершенно новые чертежи, рассчитанные на большой объем и минимальный брак. И источник энергии... — Я задумался. — Бирюзовая, кстати, наигралась со своими плотоядными ящерами и начала их дрессировать. Силу такого ящера можно использовать для привода простейших механизмов. Тестомес, например... И пока что не придется строить водяные мельницы. Ящер, пожалуй, дешевле и мобильнее, чем строить новое водяное колесо или ветряк».

Я поймал себя на том, что говорю почти что сам с собой, думаю вслух. Совет внимательно ловил каждое слово.

Лазурь взяла слово, поднявшись и расправив свой темно-синий плащ. «Таким образом, общий план таков: строительство новой литейной, создание цехов по производству инструментов и военных расходников, с последующим развертыванием цеха станкостроения. — Она посмотрела на меня, и я кивнул. — Расчеты по трудозатратам, материалам, срокам и этапам, включая вопросы отопления новых цехов и перераспределения рабочей силы, будут представлены комиссией механиков на следующем собрании через неделю, то есть через десять дней. Также предлагается сформировать специальную расчетно-конструкторскую группу из механиков для доработки и модификации предоставленных Владыкой эскизов. Этот вопрос мы вынесем на отдельное заседание».

Она закончила и села, смотря на меня.

Я медленно перевел взгляд с одного члена Совета на другого. Видел в их глазах усталость, но также — азарт, интерес и готовность к работе. Этот план был амбициозен. Почти безумен для нашей текущей ситуации. Но он был нужен. Как глоток свежего воздуха.

«План утверждаю, — сказал я, и в зале повисла тишина, будто только что приняли судьбоносное решение. — Приступайте к исполнению».

«Благодарим вас, Владыка», — хором ответили они, и в их голосах впервые за весь день прозвучали не только уважение, но и энергия.

Плоскорыл откашлялся, сигнализируя о переходе к следующему вопросу. Его выражение лица снова стало озабоченным. «Теперь к неприятному. Жилищный кризис и его последствия».

Я снова опустился на ковер, приготовившись слушать. Самое интересное было позади, теперь начиналась рутина.

«В связи с аномально холодной зимой и участившимися случаями обморожения, две недели назад было принято решение о временном переселении жителей из общежитий с худшими печами и тонкими стенами в более надежные здания, — начал он, сверяясь с записями. — Цель — провести срочный ремонт: утепление мхом, усиление печей».

«В результате, — продолжил Плоскорыл с тяжелым вздохом, — нормы заполнения общежитий были превышены... в четыре раза. В общежитии номер двадцать три произошла вспышка болезни. Лекари диагностируют «ледяную чахотку» — тяжелую форму простуды. Все здание помещено на карантин. Из-за этого, а также из-за перевода части кожевников на ремонтные работы, выполнение плана по пошиву кожаных изделий отстает на треть».

По зале прошел недовольный ропот. Кожа была нужна для всего: для одежды, обуви, доспехов, упряжи.

«Я считаю, подобная ситуация может повториться в любом другом переполненном общежитии, — заявил Плоскорыл. — Поэтому я вношу предложение: на следующем заседании рассмотреть вопрос об увеличении штата лекарей и алхимиков Оплота как минимум на четверть. Наши текущие мощности не справляются».

«Предложение принимается к рассмотрению, — кивнул я. — Что с переселенцами?»

«Большинство кобольдов не желают возвращаться в старые бараки, пока ремонт не будет завершен полностью, — ответил Плоскорыл. — И, надо сказать, их можно понять. Есть и хорошие новости: благодаря помощи Бирюзовой Госпожи и ее... питомцев, — он с некоторым усилием выговорил это слово, — сроки ремонта удалось сократить с месяца до двадцати трех дней. Осталось ждать всего три дня. Если сдача объектов будет идти неравномерно, рекомендую переселять постепенно, по мере готовности каждого здания».

«Поступайте так, — подтвердил я. — Следующий вопрос?»

Плоскорыл снова погрузился в свои свитки. «Продовольственная безопасность. Рост населения».

Я чувствовал, как накатывает усталость. Эти бесконечные цифры, проблемы, дефициты...

«Как мы все знаем, — начал он, — осенняя миграция превзошла все ожидания. Вместо запланированных девяти тысяч душ на конец следующей весенней миграции, в Зик Траа уже сейчас постоянно проживает восемь тысяч триста двадцать шесть кобольдов».

Восемь тысяч ртов, которые нужно кормить каждый день. Восемь тысяч тел, которые нужно согревать зимой.

«Это привело к закономерному увеличению числа охотников до четырех с половиной тысяч, — продолжал Плоскорыл. — Пока, благодаря сокращению популяции средних хищников — за что отдельная благодарность Зеленой Госпоже, — с дичью проблем нет. Более того, истребление волков и рысей должно привести к увеличению популяции мелкой дичи в будущем».

Он замолчал, давая эту обнадеживающую информацию усвоиться. Но я знал, что это лишь прелюдия.

«Однако, — и его голос вновь стал тяжелым, — поскольку мы не проводим рейдов на соседние враждебные территории и не имеем регулярного трофейного дохода, мы не можем позволить себе полагаться на удачу и милость природы. Зима может затянуться. Весна — оказаться поздней и голодной. Может случиться падеж дичи. Поэтому я, совместно с советниками Оазис, Лазурь, Однокрыл, Черныш и Узкоглаз, выношу на ваше рассмотрение предложение».

Он выдержал драматическую паузу.

«Провести закупку у клана Ниа'шара партию маток Щис'урз в количестве семьдесят две штуки. Для организации ферм по разведению кормовых личинок».

В зале взорвался. Критики не было. Было молчаливое, гнетущее недоумение.

«Ниа'шара... — первым нарушил тишину Тихий Глаз. — Они же подняли цены на этих червей на две трети после потопления их флота! Это грабеж!»

«Это гарантия того, что мы не будем есть собственных мертвецов будущей весной, если зима не отступит! — парировал Плоскорыл, впервые повысив голос. — Ящеры Бирюзовой Госпожи не пасутся на снегу! Охотники не могут бесконечно добывать мясо! Личинки Щис'урз — это мясо. Они едят отходы, опилки, гнилье! Они — страховка от голода!»

Спор разгорался. Одни кричали о неподъемных тратах, другие — о необходимости выживать любой ценой. Я слушал их, и в висках начинало стучать. Эта была та самая грязная, серая, неприглядная работа. Выбирать между пустой казной и пустыми желудками.

Голоса вокруг стихли. Они смотрели на меня. Ждали вердикта.

«Закупайте, — тихо сказал я. — Закупайте маток. И найдите способ заставить этих червей быть хоть немного вкуснее. Алхимики должны над этим работать.».

.Плоскорыл кивнул, без тени торжества, лишь с гримасой решимости на своем приплюснутой морде.

Совещание было оконено. Члены Совета стали спокойно собирать свои свитки и расходиться, погруженные в мрачные мысли. Я остался лежать на ковре, чувствуя, как каждая мышца моего тела ноет от усталости, не физической, а какой-то глубинной, психической.

Когда за последним из них закрылась дверь, я издал долгий, тяжелый вздох. «Ухх...» — вырвалось у меня само собой. Эмоции, сдерживаемые во время совета, хлынули наружу: досада от того, что планы идут неидеально, раздражение от вечной нехватки ресурсов.

Я медленно поднялся и потянулся, чувствуя, как позвонки неприятно хрустят. Пора было возвращаться в свое логово. В свой уголок. В свое личное пространство, которое я с таким трудом обустраивал эти месяцы.

Дорога по бесконечным, похожим друг на друга коридорам логова Матери прошла в молчаливом раздумье. Я почти не обращал внимания на знакомые повороты и ответвления, мысленно продолжая прокручивать цифры и проблемы.

И вот я толкнул носом тяжелую, обитую мягкой тканью входа в свои покои.

Контраст был разительным. После аскетичной, прохладной залы для совещаний мое логово встречало меня волной тепла, уюта и... своего, особенного запаха. Сладковатый аромат полированного дерева сундучков, терпкий дух выделанной кожи свитков, едва уловимый запах ладана, который любила жечь Клякса.

Я с наслаждением растянулся на своем ложе. О, это ложе! Оно было моей гордостью, моей крепостью, моим убежищем. Больше всего на свете сейчас я хотел просто утонуть в его мягкости.

Я прижимался щекой к прохладному, шелковистой ткани наволочек — новеньких, с вышитым сложным орнаментом, который только сегодня утром закончила расшивать швейная мастерская. Их было целое множество — и большие квадратные, на которые можно было облокотиться, и маленькие думки, чтобы подложить под крыло, и огромная, длинная валиковая подушка, огибавшая чуть ли не половину ложа, как верный страж. И на всех — изящная вышивка в виде звезд и созвездий.

Как же было хорошо. Я чувствовал, как напряжение постепенно покидает мое тело. Сначала — могучие мышцы шеи, потом — крылья, расправленные и расслабленные на мягкой шкуре. Затем — спина, поясница, мощный хвост, который я с наслаждением вытянул во всю длину, чувствуя, как каждое мышечное волокно на нем отдыхает. Наконец, расслабились лапы. Я лежал пластом, ощущая, как тепло моего тела растекается по мягкой голубой шерсти огромной шкуры, служившей мне основой ложа. Чешуйки на брюхе приятно пощипывало от контакта с прохладным шелком, а спина утопала в нежности меха и пухлых подушках.

Да, за полгода мое скромное логово преобразилось до неузнаваемости. Пустая, голая камера превратилась в... дом. Настоящий дом. Пол был застелен тем самым сшитым ковром из шкур с витиеватым узором, который когда-то выбрал по эскизам Пучеглазика. Стены, прежде грубые и холодные, теперь были облицованы мелкой, искусно подогнанной плиткой, которая у самого пола изображала языки пламени — алые, багровые, золотые. Чуть выше пламя угасало, переходя в темно-синюю, почти черную глазурь, усыпанную мерцающими вкраплениями светящихся камней — искусственных звезд моего собственного, маленького неба.

В углу стояли аккуратные деревянные сундучки и полки — мои скромные архивы. В основном там хранились свитки с чертежами, отчеты, карты, а также — что было куда ценнее — личные дела кобольдов. Не просто списки, а подробные досье: характеристики, навыки, достижения, провалы, семейное положение, связи. Информация — вот настоящая валюта власти.

Рядом, в своем собственном углу, обустроилась Клякса. Два ее скромных сундучка с пожитками, маленькая лежанка с одеялом и подушкой... Ее личное пространство.

Я лежал с закрытыми глазами, мысленно перебирая всех этих кобольдов, пытаясь выстроить их в голове в стройную систему. «Если так подумать, — размышлял я, — то всю мою свиту можно условно поделить на три круга. Верхний — управленцы, мастера, механики. Второй круг — более-менее толковые, перспективные. И третий, самый большой — просто рядовые кобольды, винтики системы. В общем, может, кобольдов двести шестьдесят, не больше.».

Мысль была трезвой, немного циничной, но необходимой. А потом я мысленно выделил из этой массы другую группу. «А вот тех, кто лоялен лично мне... наберется от силы сорок. И в основном — это как раз «винтики». Простые рабочие, которым я чем-то помог, или которые просто верят». — Я мысленно усмехнулся. — А все эти черночешуйные... как и предупреждала Клякса, они все как к магниту тянутся к моей загадочной сестре. Интересно, чем она их так привлекает?»

И тут я вспомнил о самом приятном из сегодняшних дел. О том, что могло хоть немного сгладить неприятный осадок от совета.

«Клякса», — позвал я, не открывая глаз.

Почти немедленно с другого конца логова послышался легкий шорох, а затем быстрые, семенящие шаги. «Да, мой Владыка!» — ее голос прозвучал бодро, хотя я слышал в нем ту же усталость, что и у меня.

«Вчера моя сестра, наконец-то, наловила тех норок, о которых я просил, — сказал я, поворачивая к ней голову. — Они сейчас в загоне номер два. Возьми носильщиков, упакуй штук шестнадцать самых бойких и живеньких и отнеси Черной сестре. От моего имени. Скажи, что это подарок в благодарность за помощь в том деле с хищениями на складах. — Я сделал паузу, вспоминая ее манеру поведения. — И главное — доставь их живыми. Ты же знаешь, она... любит играться с едой перед тем, как съесть».

«Я все поняла, мой Владыка! Я сейчас же все сделаю!» — ее голос зазвенел почти что детской радостью от поручения, и я услышал, как она разворачивается и чуть ли не бегом бросается к выходу.

«Удачи!» — крикнул я ей вслед. И мысленно добавил самому себя: И не старайся так усердно изображать лихорадочную деятельность. Я знаю, что как только я перестану слышать звук твоих лапок, ты сбавишь шаг и пойдешь своей обычной, неторопливой походкой.

Эйфория от отдыха начала понемногу рассеиваться. Я вспомнил, что не ел с самого утра. Желудок предательски заурчал, напоминая о себе. «Точно, надо было Кляксу еще и в столовую отправить, чтобы мне что-нибудь перекусить принесли, — подумал я с досадой. — Ладно, позову ту четверку из личной обслуги. На то они и личная обслуга».

Я уже собирался подняться, чтобы позвать их, как мой взгляд упал на огромную, длинную подушку, обнимавшую край ложа. Она была такой мягкой, такой уютной... А усилия, чтобы подняться, казались сейчас титаническими. Я глубже уткнулся носом в прохладный шелк и закрыл глаза. «Пять минут, — пообещал я сам себе. — Всего пять минут, и я встану...»

...

Одно движение, и теплые, стеганые перчатки из мягкой кожи плотно облегают мои лапки. Поправляю на мордочке маску — тоже стеганую, с прорезями для глаз и ноздрей, чтобы дыхание не замерзало. Поверх всего — моя гордость, кожаная куртка на шерстяной подкладке, с капюшоном, отороченным мехом степного зверька. Под ней — еще одна, плотная туника. На ногах — теплые штаны, простеганные шерстью и уплотненные кожей на коленях и пятой точке, и, наконец, ботиночки на толстой подошве, тоже на меху. Неудобные, громоздкие, но без них на улице — верная смерть.

И завершающий штрих — мой любимый чехольчик для хвостика, с росписью, повторяющей узор моей собственной чешуи, такие же жизнерадостные желто-синие зигзаги. Его мне еще осенью подарил Хлор. И самое драгоценное — закрепленный на внутренней стороне куртки маленький, камень тепла. Благословение шаманов. Как же хорошо, что Совет по настоянию Владыки утвердил их выдачу всем курьерам и наружным работникам в эту стужу. С ним дышится хоть чуточку легче.

«Изумрудка! Я пошла!» — кричу я ящерке, что отвечает за хранение одежды в нашей части логова.

«Я здесь до полуночи, уважаемая Клякса! Потом меня сменит Лапка!» — доносится ее голос из-за стеллажей с одеждой, пока я уже направляюсь к выходу.

Я иду по знакомым коридорам, минуя величественные залы, предназначенные для Великих. Мне туда не надо. Мои дороги — это бесчисленные служебные ходы, лазейки, потайные двери, известные только нам, кобольдам. Вот и одна из них — неприметная дверца, как раз моего роста. Отодвигаю тяжелую занавесь из шкур, прикрывающую ее с нашей стороны, и выскальзываю наружу, под безразличные взгляды кобольдов из охраны, замерзших у своих постов.

Чудовищно холодный воздух бьет в лицо, вышибая из легких остатки тепла одним махом, словно молотом по наковальне. Ненавижу зиму. Ненавижу ее лютой, животной ненавистью. Это время голода, болезней и смерти. Время, когда слабые и старые уходят, чтобы больше не вернуться.

Мои утепленные ботиночки громко шлепают по утоптанному снегу на расчищенных улицах. «Почти очищенным» — это я, конечно, погорячилась. Снег идет почти не переставая, и даже уборка по четыре раза в день — капля в море. Мои сородичи, кутаясь в свои жалкие плащи, без устали работают лопатами и скребками, отбрасывая белые массы с дорог и крыш. А безжалостное небо лишь посыпает их труд новыми и новыми хлопьями.

Владыка не ставил мне жестких временных рамок. Он вообще редко это делает. И я... я не думаю, что он будет против, если по пути я на пару минут заскочу в ясли. Ненадолго. Просто взглянуть. Он... он сам как-то раз сказал, что понимает важность семьи. Он даже отправил меня в отпуск, когда я была беременна, хотя я умоляла остаться и работать. Может, поэтому Заре удалось так высоко подняться в его глазах за время моего отсутствия? — эта мысль, как заноза, сидит во мне. — А потом, когда я вернулась, ее карьерный рост будто замер. Интересно, она сама не хочет со мной соревноваться? Или ее устраивает нынешнее положение? С ней надо бы поговорить. Но не сейчас. Сейчас — дети.

Я сворачиваю с главной улицы, и мой взгляд цепляется за группу белочешуйных кобольдов на крыше одного из общежитий. Они счищают снег длинными скребками, и каждый из них привязан прочной веревкой за пояс. А внизу, по периметру здания, натянута яркая, покрашенная в предупреждающий цвет ткань — чтобы никто не прошел под крышей во время уборки. Работа опасная, нервная.

Это еще одно нововведение Владыки. После того как он в прошлогодних отчетах нашел записи о несчастных случаях — сорвавшихся с крыш или задавленных внезапно сползшей массой снега — он приказал установить какие-то «снегозадержатели» и ввести такие вот правила. Сначала все ворчали — лишние хлопоты. А теперь... теперь те, кто работает на крышах, молча благодарят его. Его забота иногда проявляется в таких странных, практичных вещах.

Прохожу мимо здания Совета — мрачного, молчаливого в этот вечерний час. Еще пара поворотов, и вот он — мой ориентир. Ясли. Большое, даже монументальное здание из камня, больше похожее на крепость, чем на место для детей. Но это и есть крепость. Крепость тепла, безопасности и будущего нашего Оплота.

Открываю тяжелую дверь, и меня окутывает волна влажного, густого, почти осязаемого тепла. Воздух густой, пахнет травяными настоями, чистой шерстью и детьми. Снимаю с себя верхнюю одежду, вешаю на крючок в прихожей — здесь нет такого роскошного гардероба, как у Владыки, каждый следит за своим. Остаюсь в легкой тунике. Иду по коридорам, стуча коготками по отполированному каменному полу.

Прохожу мимо двери в инкубатор. Наверное, сейчас там всего пара яиц. В такое суровое время лишь «два корня» — самые преданные пары — решаются заводить потомство. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, к кабинету управляющей яслями.

«Добрый вечер, Искорка!» — осторожно выглядываю в ее кабинет.

Старая, вся в морщинах-складках, седая ящерка с добрыми глазами поднимает на меня взгляд от свитков. «И вам добрый, уважаемая Клякса. Что привело?»

«Ищу своих малышей. Седьмая спальня, Солнышко и Лагуна».

«А, ваши двойняшки! — ее лицо расплывается в улыбке. — У них сейчас вечернее занятие в мастерской кожевника. Должны скоро закончиться. Проходите в комнату номер девятнадцать, рядом с большой кухней».

Благодарю ее и, уже припрыжкой, спускаюсь вниз. Сердце забилось чаще от предвкушения. Прохожу мимо кухни, откуда доносится аппетитный запах тушеных корнеплодов и каши для работников яслей. Нахожу нужную дверь. Из-за тяжелой занавеси доносится низкий, спокойный голос — Огонек, кожевник, что-то рассказывает. Осторожно заглядываю. В комнате полукругом сидят два десятка детенышей, уставившись на взрослого кобольда, который показывает им, как скоблить шкуру. Рядом, прислонившись к стене, стоит их воспитатель, Сапфир. Он замечает меня первым, его глаза расширяются на мгновение, а потом он едва заметно кивает и поднимает лапу, показывая семь коготков. Потом он демонстративно отворачивается, делая вид, что не заметил моего присутствия.

Я отскакиваю от двери и прижимаюсь к прохладной стене в коридоре, стараясь заглушить довольное хихиканье. Отличный план! Они пойдут в седьмую спальню, а я подкрадусь сзади и схвачу их!

Ждать, конечно, пришлось дольше, урок всегда затягивается. Но ожидание только подогревало мой азарт.

Вот наконец дверь скрипнула, и из нее гуськом, под присмотром Сапфира, повалили малыши. Я затаила дыхание, прижавшись к стене в тени. Как только хвост последнего кобольчонка скрылся за поворотом, ведущим в спальный корпус, я бесшумно выскользнула из своего укрытия и на цыпочках пошла за ними.

Сапфир, шедший позади всех, обернулся и, увидев меня, просто закатил глаза с таким выражением, будто это происходило уже в сотый раз. Он сделал вид, что у него внезапно зачесалась спина, и отвернулся, давая мне прекрасную возможность.

Еще пара шагов... и я делаю рывок! «Кого это я тут поймала?» — восклицаю я, хватая с двух сторон Солнышко и Лагуну и прижимая их к себе.

Они взвизгивают от неожиданности, но через секунду, узнав меня, их визг сменяется восторженными криками: «Мама! Мама!»

«Скучали по мне, мои зверюшки?» — спрашиваю я, осыпая их мордочки быстрыми поцелуйчиками.

«Очень!» — выдает Солнышко, а Лагуна уже молча вцепилась в мою тунику, утыкаясь носиком мне в грудь.

«Тогда мы не будем терять ни секунды!» — объявляю я и, подхватив обоих — о, вы стали такими тяжелыми! — несу их в их спальню.

Спальня седьмой группы — это большое помещение, где вдоль стен стоят низкие деревянные платформы. На каждой — большой матрас, набитый сухим мхом и травой, а сверху — грубоватые, но чистые шерстяные одеяла. Нахожу их лежанку — они спят вместе, — и опускаюсь на нее сама, устраиваясь поудобнее и усаживая детей рядом.

«Ну так, рассказывайте! Что тут без меня творилось?» — начинаю я допрос.

«Вчера учились шить и правильно говорить!» — выпаливает Лагуна.

«И сегодня учились как правильно говорить!» — не отстает Солнышко.

«Сегодня рассказывали, как мездрить, дубить и что-то еще делать с кожей, — подхватывает Лагуна, сморщив носик. — Было интересно, но не сильно понятно».

«На следующей неделе обещали показать, а не рассказывать!» — с надеждой в голосе добавляет Солнышко.

Я смеюсь, гладя их по спинкам. «Покажут, обязательно покажут. Огонек — лучший кожевник в Оплоте. А может, мне вам лучше сказку рассказать?» — предлагаю я, чувствуя, как сама расслабляюсь в этой уютной, детской атмосфере.

«Да!» — хором отвечают они.

«Какую?» — спрашиваю у своих детей

«Расскажи, как было на Дасс’орс! Как ты жила в большом-пребольшом оплоте!» — упрашивает Солнышко, ее карие глазки горят любопытством.

«Хорошо, мои радости, — соглашаюсь я, устраиваясь поудобнее и прижимая их к себе. — Жила-была в теплых краях, в оплоте Х’та Ишу, одна маленькая, но очень любопытная ящерка...»

И я начинаю рассказ. О том, как к нам однажды пришел целый караван из далеких земель. О купцах с их диковинными товарами и картами, на которых были нарисованы невиданные звери и города. О фокусах — и магических, и ловких, основанных лишь на обмане зрения. О том, как моя подруга научилась фокусам с монеткой. О специях, от которых щипало язык и кружилась голова. О джинне, что танцевал для толпы, исторгая из себя кольца дыма.

Я рассказываю им об артефактах, которые они везли: о сапогах, что позволяли парить в воздухе, как дракон; о клинке, что мог прорезать сталь, не чувствуя сопротивления; о сосуде, из которого бесконечно лилась чистая, прохладная вода; о уголке, что горел, не сгорая, тысячу лет; о летающем ковре, на котором можно было умчаться в небо вместе с сородичами.

Я чувствую, как тела моих дочерей постепенно тяжелеют, расслабляются, дыхание становится ровнее и глубже.

«...а одна ящерка, — шепчу я уже почти что сама себе, — вернулась из далекого-далекого похода в Подземье. И чтобы впечатлить своего возлюбленного, она использовала древний свиток... и создала целый рой светящихся бабочек! Они переливались всеми цветами Радуги.»

«Радуги?» — сонным, едва слышным голоском выдает Солнышко, уже наполовину во сне.

«Да, моя умница, — тихо отвечаю я, гладя ее по головке. — Как радуги. Когда закончится эта зима, вы сами ее увидите. После дождя, когда солнце выглянет из-за туч, на небе появляется огромная, разноцветная арка. Красная, оранжевая, желтая как Солнышко, зеленая как Лагуна, голубая, синяя... и фиолетовая». Я замолкаю, давая им представить это.

«А Великие... какого цвета?» — бормочет Лагуна, уже почти во сне, прижимаясь своей зеленой мордочкой к моему боку.

Вопрос застает меня врасплох. И прежде чем я успеваю осознать, что говорю, слова сами вырываются наружу, тихие, наполненные благоговением, которое я обычно стараюсь скрывать.

«Великие бывают... всех цветов. Нет такого оттенка, которого нельзя было бы найти на их чешуе. Но я... я служу самому прекрасному из них. Его чешуя — это не просто «фиолетовая». Это сама суть ночного неба, пойманная и выкованная в живом металле».

Я закрываю глаза, и он встает передо мной во всем своем величии.

«Когда он движется, по его боку пробегают отсветы — то цвета спелой сливы, то темного, глубинного аметиста, то самого глубокого ультрамарина. На солнце его чешуя играет оттенками лаванды и ириса, а в тени она темна и таинственна, как самая древняя загадка... Его формы... его линии... они одновременно могучи и изящны, как течение полноводной реки. Каждый мускул под этой чешуей движется с грацией, скрывающей необузданную силу... Его рога — это не просто выросты, это венец, корона из кости... А его крылья... Когда он расправляет их, они затмевают солнце не грубой массой, а величественным, переливающимся сиянием, словно затмение, окаймленное фиолетовой короной... Кожистая перепонка натянута туго, как парус, и сквозь нее просвечивает... таинственный свет... А его глаза... В них пляшет огонь из самого сердца мира, и когда он смотрит на тебя, кажется, ты видишь в них свое отражение, танцующее вместе с этим пламенем, ты чувствуешь...»

Я обрываю себя на полуслове. Тишина. Глубокое, ровное дыхание. Я открываю глаза. Солнышко и Лагуна спят. Крепким, безмятежным, детским сном. Рядом, на соседних лежанках, другие дети и несколько родителей, пришедших навестить своих чад, смотрят на меня широко раскрытыми глазами, завороженные.

Я просто смотрю на них. На моих дочерей. Солнышко, моя желтая красавица, с такими смешными, милыми ушками и маленькими рожками, и с моими же, карими глазами. И Лагуна, моя зеленая тихоня, прижимающаяся ко мне своей мордочкой, с ее алыми, как у Хлора, глазами. Как их маленькие хвостики, даже во сне, обвивают мои лапы...

Я не могла пошевелиться, боясь нарушить этот хрупкий миг абсолютного, безоговорочного счастья.

Время текло, а я просто лежала, обняв их, вдыхая их детский запах — сладковатый запах, чистоты и сна. Дремота медленно, но неумолимо сковывала и мое сознание. Я боролась с ней, из последних сил желая продлить этот миг, запомнить его навсегда — тепло их тел, ритм их дыхания, ощущение полного, безмятежного покоя.

Но в конце концов, разум стал сдаваться. Я медленно, миллиметр за миллиметром, высвободила свои лапы, на которых они лежали. Потом, затаив дыхание, освободила ноги от их цепких хвостиков. Поднялась. Накрыла их одеялом, заправив его получше. Потом, не в силах уйти сразу, снова наклонилась и прижалась мордочкой сначала к Лагуне, вдыхая ее запах, пытаясь впитать его в себя навсегда. Потом — к Солнышке, задерживаясь на секунду дольше.

И только тогда, украдкой смахнув с глаза какую-то влагу, я тихо, на цыпочках, вышла из спальни.

В гардеробной мне пришлось одеваться почти вслепую. Руки сами делали свою работу, застегивая пряжки, поправляя маску. Я вышла на улицу, и ледяной воздух снова ударил в лицо, но на этот раз он не показался таким уж враждебным. Он был просто... холодным. Он освежал разум, прояснял мысли. Пришло время делать то, что должно быть сделано. Как и каждый из нас, я должна была выполнить свой долг.

Я шла по улицам, почти не глядя по сторонам, погруженная в свои мысли, пока ноги сами не принесли меня ко второму загону. Открыла дверь, вошла внутрь.

«Доброй вам ночи, уважаемая Клякса», — раздался из темноты спокойный голос управляющего загоном, Щитоносца.

«И вам доброй ночи, Щитоносец. Поручение от Фиолетового Владыки. Нужно упаковать и доставить к Черной Госпоже шестнадцать живых норок. Носильщики с вас».

«Будет исполнено», — кивнул он и скрылся в глубине помещения, чтобы вернуться с парой помощников.

Ожидание показалось вечностью. Пока они копошатся в зоне содержания. Наконец, они вернулись, неся между собой прочный деревянный ящик с решетчатой крышкой. Изнутри доносилось тревожное шуршание и писк.

«Все готово. Оставьте расписку, и можете отправляться к Госпоже», — сказал Щитоносец, протягивая мне уже готовый бланк.

Я быстро расписалась — «Клякса, от имени Фиолетового Владыки» — и вернула ему. «Идемте, — кивнула я носильщикам. — Госпожа в это время обычно бодрствует».

Мы снова вышли на холод. Дорога обратно в логово Матери прошла в молчании. Снова гардеробная, снова бесконечные коридоры. Вот и знакомый вход в логово Черной Госпожи. Я остановилась, откашлялась и сказала в щель между шкурами, стараясь, чтобы голос звучал уважительно, но не громко: «Это личный помощник Клякса, с поручением от Фиолетового Владыки».

Шкура отодвинулась, и в проеме возникла Руби. Ее алая чешуя казалась почти черной в полумраке. Она молча отступила, пропуская нас с носильщиками внутрь.

Логово Черной Госпожи было... другим. Более аскетичным, чем у ее брата. Минимум мебели, никаких украшений. Воздух был прохладным и пахнет старым камнем, сухими травами и чем-то еще, металлическим, что ли.

Сама Госпожа лежала в центре на простой каменной плите, покрытой шкурами. Ее угольно-черная чешуя поглощала свет, а большие, темно-синие глаза с золотым ободком были устремлены на нас, безразличные и изучающие.

Я сделала несколько шагов вперед и низко поклонилась. «Владыка благодарен вам за помощь в деле о хищении складских запасов и желает преподнести вам этот дар».

Я знаком подозвала носильщиков. Они опустили ящик, открыли крышку. Внутри, на соломенной подстилке, копошилась связка норок. Их лапки и мордочки были аккуратно связаны тонкой веревкой, так что они представляли собой единую, шевелящуюся «гроздь» меха и страха.

«Примете ли вы этот дар?» — спросила я, затаив дыхание.

Она медленно, почти лениво перевела взгляд с меня на ящик, потом обратно на меня. Ее взгляд был таким тяжелым, что мне захотелось отступить.

«Принимаю», — произнесла она наконец. Ее голос был ровным, низким, абсолютно лишенным эмоций, как поверхность черного озера.

Я снова поклонилась, уже ниже, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. И, не дожидаясь больше ни слова, я подав знак носильщикам следовать за мной, поспешно ретировалась.

В туннелях я отпустила носильщиков, поблагодарив их за труды, и побрела одна в направлении логово Владыки. Мне нужен был сон. Завтрашний день принесет новые силы. А сегодня... сегодня после встречи с детьми во мне осталась какая-то странная, щемящая печаль.

Ткань в логово Владыки была слегка приоткрыта. Я тихо проскользнула внутрь. Воздух здесь был теплым и уютным, пахнет ужином, который он, видимо, уже съел, и его собственным, сладковатым драконьим духом. Он спал, растянувшись на своем роскошном ложе, его дыхание было ровным и глубоким. В полумраке его фиолетовая чешуя действительно казалась темной, как ночное небо.

Я на цыпочках пробралась к своему уголку, к своей скромной лежанке. Прилегла и завернулась в одеяло. И позволила мыслям и воспоминаниям накрыть себя с головой.

Вспоминала своих детей, тех, кто не пережил испытания этого мира. Их имена, их запах, как они смеялись... Потом мысли переключились на Солнышко и Лагуну, на их счастливые, сонные мордочки. Они — первые, кто родился уже здесь, на этой земле. Они — будущее. Наше будущее.

Сознание начало медленно уплывать, погружаясь в теплые, уютные объятия сна. Последнее, что я помнила — это чувство... не то чтобы счастья. Скорее, глубокого, усталого удовлетворения. Я сделала все, что должна была сделать сегодня. И завтра сделаю снова.

Глава 15: Зимний праздник

Воздух на главной площади Оплота Зик Траа был густым. Он сочетал в себе блики зеркального купола, защищавшего нас от нескончаемого снегопада, и плотное, почти осязаемое тепло тысяч тел, смешанное с ароматами пиршества. Запах жареного мяса, томленых кореньев, пряных трав и сладковатых лепешек создавал невидимый, дурманящий кокон. Этот купол, колыхавшийся подобно мыльному пузырю, был впечатляющим зрелищем. Сила Матери, служившая ему опорой, ощущалась кожей как легкое, постоянное покалывание — напоминание о том, кто является истинной хозяйкой этого места. Снежинки, долетая до прозрачной поверхности, не таяли, а словно растворялись в ней, украшая магический барьер мельчайшими искорками.

Я растянулся на мягких шкурах, заняв стратегически важную позицию неподалеку от одного из длинных столов, ломящихся от яств. Моя чешуя, лениво поглощала отсветы факелов и светящихся мхов. Передо мной стояла огромная, выдолбленная из цельного куска дерева миска, до краев наполненная сосисками.

«Неплохо. Цивилизация потихоньку прорастает даже здесь. Не только драконью мощь кую, но и быт налаживаю. Жаль только, с сыром беда. Та дракониха с Востока, что держит в страхе человеческие поселения, держит уже нас за дойных коров. Цены на свою молочную продукцию заламывает чудовищные. Однажды мы найдем способ это изменить. Возможно, стоит поискать альтернативы среди местной флоры.»

Мой взгляд скользнул к Зеленой сестре. Ее ярко-изумрудная чешуя, обычно сияющая, сейчас была испещрена свежими шрамами. Три полосы — одна толстая, от грудины до середины шеи, другая поменьше и третья, почти зажившая, — красноречиво свидетельствовали о ее недавней схватке с совомедведем. Она, использовав свою способность к маскировке и подавлению запаха, умудрилась пробраться в логово зверя и… сгрызть его прямо там. Правда, получилось это не с первого раза, и косолапый успел хорошенько пройтись по ней когтями. К счастью, регенерация драконов — вещь удивительная, и шрамы со временем сойдут. Сейчас она, не стесняясь, пожирала гигантскую запеченную лопатку какого-то животного, с хрустом перемалывая кости. Ее свита, сидевшая рядом, с гордостью поглядывала на свою госпожу. Череп того самого совомедведя уже красовался рядом с ней — трофей, добытый дорогой ценой.

Напротив, в тени огромной статуи Тиамат, расположилась Черная сестра. Ее угольная чешуя, казалось, впитывала в себя весь свет, создавая вокруг нее ореол тьмы. В отличие от обжорства Зеленой, ее трапеза была ритуалом. Она неторопливо, со смачным щелчком черепа, поглощала живых, мелких, похожих на белок, зверьков, запивая их густой, темной кровью из большой чаши. Ее действия были отточенными, почти медитативными. Но за этим спокойствием скрывалась работающая, как часовой механизм, голова. Я вел негласную кадровую войну. Черночешуйчатые кобольды, лояльные именно ей, как грибы после дождя, появлялись на ключевых должностях. Когда подобную попытку провернули в моей литейной , я быстро пресек это, устроив сестренке «воспитательную беседу». Одно дело, если бы у них были заслуги, а так — серая, ничем не примечательная масса, и сразу в мастера? Кобольды должны быть на своих местах не по праву чешуи.

Я потянулся за новой порцией еды — на этот раз мои когти ухватили печеночный торт. Я воссоздал его по образам, всплывающим из памяти предков, и повара превзошли сами себя. Нежный, слоеный, с легкой горчинкой и послевкусием пряных трав. Я чувствовал, как с каждым съеденным куском по моему телу разливается приятная тяжесть. Эффект ритуала уже начинал действовать.

Внезапно на площади воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом световых кристаллов. На центральный пьедестал, где возлежала наша Мать, поднялся Плоскорыл, член Совета. Его приплюснутая морда была серьезна, а голос, усиленный магией, прокатился по площади, достигая самого дальнего уголка.

— О, Великие, удостоившие нас своим присутствием на нашем скромном празднике! — начал он, и в его интонации слышалась неподдельная, хоть и несколько показная, торжественность. — Мои сородичи, сумевшие пережить самые лютые морозы этой зимы!

«Самые лютые? — усмехнулся я. — Надеюсь, он прав. До конца зимы осталось чуть больше месяца, и пик холодов должен быть позади. Но в этом мире климат — вещь непредсказуемая.»

— Сегодня свершится величайшее событие в этом жизненном цикле нашего оплота! — продолжал оратор. — Мы проведем священный ритуал почитания Великой Тиамат! Госпожа уже даровала нашей обители четырнадцать Благословенных! Наш Оплот крепчает, и я верю, что скоро, мы вновь обретем утраченный статус Колыбели для нашего народа! А теперь — наслаждайтесь зрелищем! Вы заслужили это своим честным трудом!

Пока Плоскорыл вещал, я наблюдал за своим младшим братом. Он заметно подрос, его вес уже перевалил за 25 Пластин Желтого Змея — весьма внушительно для… годовалого дракона? Календарная система все еще приводила мой разум в замешательство. Сегодня, по местным меркам, у всех был «день рождения». От роду мне всего семь с половиной месяцев, но здесь это считалось завершением целого «цикла» в шестнадцать месяцев. Странная система.»

Братик, несмотря на свою возросшую мощь, всю зиму активно помогал кобольдам в окрестных поселениях: то дичь опасную одолеть, то с строительством помочь. Он даже обзавелся парой зачарованных сережек — одна для сопротивления холоду, другая, для предчувствия опасности. Сейчас он с аппетитом уплетал тушеное мясо из большого котла, но в его глазах читалась не радость, а легкая тревога. Видимо, его тесное общение с простыми кобольдами научило его эмпатии, и предстоящее зрелище его не слишком радовало. Он ловил мой взгляд и чуть заметно мотнул головой, словно говоря: «Опять это». Я ответил ему таким же едва заметным движением крыла: «Таков порядок. Принимай».

Началось представление шаманов. Оно было больше развлекательным, чем сакральным. Они жонглировали сгустками пламени, призывали мелких духов, принимавших причудливые формы, и показывали фокусы с элементалями. Особенно выделялся Оазис, чей элементаль природы принял облик хтонического дерева-куста, извивающегося словно живой. Его ветви-щупальца рисовали в воздухе сложные символы, которые на мгновение вспыхивали изумрудным светом прежде чем рассыпаться. «Жаль, у меня нет истинного зрения, — подумал я. — Посмотрел бы на его подлинную, духовную форму. Когда-нибудь научусь. В наследии есть обрывки знаний об этом, но пока все еще рано.».

Вся основная работа по подготовке ритуала была завершена три дня назад. Шаманы потрудились, чертя на площади сложнейшие печати и руны. Мать пожелала увеличить масштаб ритуала, и пришлось даже часть охотников переквалифицировать в собирателей. На это ушла уйма времени, и даже это не уберегло неопытных от гибели. В лесах завелась какая-то форма зимней слизи, пожиравшая перегной под снегом. Именно новички-собиратели стали ее жертвами, когда пытались откопать волшебные коренья. Что интересно, ни один опытный добытчик не пострадал. Все списали на развитую интуицию стариков, но мне эта версия казалась сомнительной. «Надо будет самому как-нибудь съездить, посмотреть на эти слизней. Я сильно сомневаюсь, что охотники, ведущие свою работу в той же местности, могли так легко умереть. Если, конечно, лень не одолеет меня.»

Представление длилось почти час и, наконец, подошло к концу. Наступила кульминация. Тишина стала гнетущей.

На площадь вышли Благословенные — те самые дети, рожденные прошлой весной. На их хрупкие плечи ложилась основная тяжесть ритуала. Они выглядели одновременно трогательно и жутко в своих комично маленьких одеяниях драконьих жрецов и с надетым черепом какого-то щенка. Их тела были расписаны сложными узорами, а у пояса каждый носил ритуальный нож, казавшийся игрушечным в его руке.

Одна из девочек, которую звали Закри (упрощенная форма имени нашей Матери), вышла вперед. Для этих детей не было большей чести, чем иметь имя, созвучное их прародительнице. Ее голос, чистый и высокий, разрезал морозный воздух, выкрикивая слова древнего текста:

— Сар'таан, Витар'ак! Гораан! Гораан Кип'нэт! Ма'ри Тиамат! Дракка'ак! Му'ри Брэв'Сэк! Хин'сул фалиик ди'нэт, хин'фир'кран кип'дии! Ди'киш, ди'бэла, ди'крифа — хин'зей! Хин'зей'ваар! Джер'эк'фрикиль вот'аан хин'тур, аал ди'нэт лос хин'глаан! Гааш'аан вииф! Фэн'рик'аан вот! Вор'пал'аан фэн'джун! Кип'бэла фор'хин, дракка'ак! Воп'наан! Воп'наан! Вэдрай, Ма'ри! Фэн'джун лос хин'джун!

Текст, заученный до автоматизма, звучал неестественно из уст ребенка. Драконий язык, особенно хроматический диалект с его гортанными звуками, был для них сложен, но они справлялись . Это было одновременно и восхитительно, и пугающе. Их глаза горели не детским огнем, а фанатичным блеском полного растворения в вере.

Затем началось шествие. На площадь стали выводить жертв. Сначала животных: лютоволков, оленей, огромных кабанов. Они были связаны и обездвижены, их глаза застилал ужас. За ними потянулась колонна разумных. Орки с тупой покорностью во взгляде, дроу с лицами, застывшими в маске безразличия, люди — их лица были бледны, гоблины-нарушители договора, и даже дварфы, что было редкостью. Эльфов, как я и предполагал, не было. Мать, судя по всему, съедала их быстрее, чем пополнялись запасы. На телах всех разумных были выжжены магические печали, заставлявшие их покорно двигаться к месту казни. Так закупка рабов была как раз кстати, и алхимики поработали на славу, превратив их в послушных овощей. Иначе паника была бы неминуема.

Зрелище было отталкивающим и завораживающим одновременно. Благословенные, с лицами, застывшими в гримасе фанатичного рвения, принимались за работу. Они подводили жертву к подножию статуи Тиамат, выкрикивали короткую фразу и с недетской силой вонзали ритуальный кинжал в живот несчастного. Работа была грязной, неопытной — это было не точное умерщвление, а настоящее выскабливание внутренностей в попытке добраться до сердца. Кровь хлестала на камни, на их руки, на их личики. Когда окровавленный комок мышц, что раньше звался сердцем, наконец извлекался, ребенок поднимал его над головой, выкрикивал заключительную молитву, опускал на мостовую и с силой пронзал кинжалом.

Тело оставляли там, где оно упало. С каждыми пятью жертвами к работе подключался новый Благословенный, и конвейерная лента набирала обороты.

Я наблюдал за реакцией родни. Черная сестра была в полном восторге. Ее уши были насторожены, а темно-синие глаза с золотым ободком жадно бегали от одного умирающего тела к другому, словно она впитывала каждую каплю страдания. Она даже слегка облизнулась, и ее тонкий, черный язык на мгновение мелькнул в свете факелов. А вот братик явно нервничал. Он отводил взгляд, его крылья подрагивали. Он пытался сосредоточиться на еде, но его челюсти сжимались медленнее и с меньшим энтузиазмом.

Это был закон, возведенный в абсолют. Сильный пожирает слабого. Мы были сильными. И этот ритуал был демонстрацией нашей силы перед высшими силами. Чтобы выжить, нужно было играть по их правилам. «В наследии предков есть рассказы о богах, требующих агнцев на алтаре. Принцип тот же, только масштаб иной. И агнцы… разнообразнее».

Я машинально отправил в пасть еще одну порцию «пяк» — подобие пельменей с мясом. И тут мой взгляд упал на первое принесенное в жертву тело лютоволка. С ним творилось нечто странное. Оно… усыхало. Плоть теряла объем, шкура обтягивала кости, кровь на камнях темнела и словно впитывалась в плиты. Через несколько минут от мощного зверя остался лишь сморщенный, почти мумифицированный остов. «Значит, ритуал работает. Жертвы принимаются. Энергия уходит к Тиамат. Жутковато, но так выглядит поглощение тела и души.»

Когда последняя, двухсотая животная жертва была принесена, и к ней присоединилось до двухсот семидесяти разумных, площадь начала напоминать адский конвейер. Воздух гудел от монотонных заклинаний и хлюпающих звуков. Гора тел росла.

И вот наступила развязка. Закри, стояла по колено в крови, задрала голову к небу и проревела, и её голос сорвался в исступленный визг:

— КИП'НЭТ! ГОРААН! ХИН'ФИР'КРАН ЛОС ААН! МА'РИ ТИАМАТ! ДИИ'ВОК НАУ! ДРАККА'AK, ГОРААН ДИИ'НЭТ! ВИИФ! ХИН'ГЛИК! ХИН'СЭК! ДИИ'ВОК ХИН'ЗЕЙ'ВААР! ГХААШ'ААН ДИИ'СУЛ! ФААЛ'ААН ХИН'ВУ'ТА! ДИИ'НЭТ ЛОС ХИН'ГЛААН! ДИИ'БЭЛА ЛОС ХИН'ТУР'Р! ТИАМАТ! ВОК! ВОК! ВОК!

С последним криком «Вок!» она вонзила кинжал в сердце последнего дварфа. На площади воцарилась в прямом смысле мертвая тишина.

Все трупы, все четыреста семьдесят жертв, одновременно зашевелились. Не живые шевеления, а странные, сухие подрагивания. Плоть на глазах теряла влагу, сжималась, крошилась. Кости трескались и рассыпались в прах. Через несколько минут на площади, где секунду назад лежала гора тел, не осталось ничего, кроме темного, маслянистого налета на камнях, который быстро испарялся, и столбов легкого, зловещего дыма, поднимавшегося к куполу.

Мы ждали. Все замерли в напряжении. Даже Мать приподняла свою огромную голову, ее глаза горели сосредоточенным огнем.

И Она пришла.

Это был не звук. Это было давление на разум, на душу, на саму реальность. Оно сжало виски, заставило кровь стынуть в жилах и на мгновение перехватило дыхание у тысяч кобольдов.

«Я СЛЫШУ ВАС.»

Голос был низким, как грохот обрушающейся горы, и он исходил сразу ото всюду. В нем не было ни тепла, ни милосердия. Только бесконечная мощь.

«ВЫ, ПРИПОЛЗШИЕ С ЧУЖИХ ЗЕМЕЛЬ…» — зазвучал другой голос, шипящий и полный яда. «ВЫ ДОКАЗАЛИ ЭТОМУ ЖАЛКОМУ СЛИЗНЮ ФАЛАЗУРА, ЧТО ИСТИННАЯ ВЛАСТЬ ПРИНАДЛЕЖИТ СИЛЬНЕЙШЕМУ.»

«ОН НИЧТОЖЕН!» — прорезался третий голос, ледяной и острый. «ЕГО УДЕЛ — БЕЖАТЬ С ПОДЖАБЫМ ХВОСТОМ И ПРЯТАТЬСЯ В ТЕМНОТЕ, КОТОРУЮ ОН САМ ЖЕ И ПОРОДИЛ!»

«ЭТА ЗЕМЛЯ — ВАША ПО ПРАВУ СИЛЫ.» — прогремел четвертый голос, глубокий и пламенный. «ВЫ ПРИСОЕДИНИЛИСЬ К КЛАНУ. ЭТО — МУДРО. ДАЖЕ СИЛЬНОГО МОГУТ ЗАГРЫЗТЬ МЕЛКИЕ ТВАРИ, ЕСЛИ ОН НИКЧЕМНЫЙ ОДИНОЧКА.»

«НО СИЛА ТРЕБУЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ.» — заключил пятый голос, властный и не допускающий возражений. «Я ЖДУ. ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ЦИКЛА ВАШЕ ПОТОМСТВО ДОЛЖНО ЯВИТЬ МНЕ СВОЮ МОЩЬ. ВЫ ДОЛЖНЫ ДОКАЗАТЬ, ЧТО ДОСТОЙНЫ ЖИТЬ ЗДЕСЬ И ПРОДОЛЖАТЬ СВОЙ РОД. ВЫ ПОЛУЧИЛИ МНОГО МОИХ ДАРОВ И РИТУАЛ БУДЕТ ТЯЖЕЛЫМ. НЕ РАЗОЧАРУЙТЕ МЕНЯ. СЛАБАЯ КРОВЬ НЕ ИМЕЕТ МЕСТА ПОДЛЕ МЕНЯ!»

Давление исчезло так же внезапно, как и появилось. На площади на мгновение воцарилась абсолютная тишина, а затем ее разорвал оглушительный рев Матери. Она поднялась во весь свой исполинский рост, затмевая собой даже статую Тиамат.

— ТЕРРИТОРИЯ ТЕПЕРЬ НАША! — ее рык был полон триумфа и ярости. — ЕШЬТЕ! ПЬЙТЕ! ПОГЛОЩАЙТЕ СТОЛЬКО, СКОЛЬКО СМОЖЕТЕ! КАЖДАЯ КРУПИЦА СТАНЕТ ВАШЕЙ СИЛОЙ! НЕ УПУСТИТЕ ЭТОТ ДАР! ЗАВТРА ЭФФЕКТ ИСЧЕЗНЕТ, НО СИЛА ОСТАНЕТСЯ!

Жрецы снова затянули свои гимны, но их уже никто не слушал. На площади начался пир. Но я уже смотрел не на еду, а на сестер и брата. Нас ждало испытание. Не стандартное, а какое-то особое, выдуманное самой Тиамат. И от его исхода зависело наше будущее в этом мире. Слова богини отозвались во мне тревожным эхом: «Ритуал будет тяжелым».

Я снова потянулся к еде, на этот раз к огромному блюду с запеченными корнеплодами. «Интересно, а сколько я уже съел? — мелькнула мысль. — Наверное, уже половину собственной массы. И это еще не предел. Тело требует больше, оно чувствует эту уникальную возможность».

Я забросил в пасть еще один печеночный торт, на этот раз с явными нотками грибов. «Хм, здесь явно другой рецепт. Уже экспериментируют с вариациями? Неплохо.»

Так я и продолжал свою молчаливую, ненасытную трапезу, лишь изредка поглядывая на родню. Мой взгляд задержался на Матери. Она, казалось, была центром этого пиршества, черной дырой, поглощающей все вокруг. Кобольды беспрестанно подносили к ней гигантские котлы с тушеным мясом, целые туши животных, бочки с похлебкой. Она заглатывала все это с невозмутимым видом. «Здесь, наверное, пятая часть всей еды достанется матери. Было бы комично, если бы драконы раздувались, как воздушные шарики. Но наша природа мудрее. Вся еда, что превышает лимит, уходит на генерацию маны, на укрепление плоти, на рост. Сегодня мы не просто едим — мы становимся сильнее».

И тут я снова почувствовал этот взгляд. Настойчивый, неотрывный. Я медленно повернул голову и встретился глазами с Бирюзовой сестрой.

Она сидела поодаль, окруженная своей немногочисленной, но фанатично преданной свитой. Ее чешуя отливала глубоким, болотным цветом, а большие глаза, были прикованы ко мне. В них читалось не просто любопытство, а какое-то странное, оценивающее внимание. Она не ела с жадностью Зеленой и не поглощала живьем, как Черная. Она медленно, почти церемонно, перебирала лапкой какие-то засахаренные фрукты, но ее взгляд был полностью сосредоточен на мне.

«Опять она. И что ей от меня нужно? — с легким раздражением подумал. — Общаться с ней — сущая пытка. Ее манера речи… А ее свита… смотрят на нее, как на воплощение божества, и на меня — как на недостойного соперника. Если бы не ее уникальный дар и те странные способности, что она проявляет, я бы давно перестал обращать на нее внимание. Но талант есть талант. И, возможно, ее стоит в чем-то потерпеть. Или даже сделать небольшой жест доброй воли, чтобы приручить.»

Я демонстративно отвернулся, сделав вид, что полностью поглощен котлом с ароматным рагу из дичи. Но ощущение ее взгляда, упорного и тяжелого, оставалось со мной, как легкий ожог.

Я медленно потянулся к миске с «пяк». Теперь каждый кусок имел значение. Это была не просто еда. Это было топливо для предстоящей битвы за выживание. И я был намерен заправиться по полной. Я чувствовал, как энергия из пищи вливается в меня, наполняя мышцы силой, а разум — решимостью. Каким бы ни было испытание, я был готов. В конце концов, я умею находить решения.

Глава 16: Предопределение

Тишина моего логова была абсолютной, нарушаемой лишь тихим потрескиванием светящихся мхов, вмурованных в своды, и ровным, едва слышным шипением паров ароматических масел, что струились из курильниц. Воздух был густым, насыщенным запахом ладана, верескового воска и чего-то терпкого, металлического — запахом моей собственной, неповторимой сущности.

Я стояла напротив огромного, отполированного до зеркального блеска щита из закаленного серебра — трофея, добытого с большим трудом у одного из кланов дварфов. В его холодной глубине на меня смотрело самое прекрасное создание, которое я когда-либо видела. И это была я.

Мои глаза, два бездонных бассейна жидкой крови, пылали в полумраке собственным, зловещим светом. Они были обрамлены безупречными линиями мощной, идеально сложенной челюсти. Ни один зуб, острый как обсидиановый клинок, не выступал за ее безукоризненный контур. Утонченный нос с придавал моей морде хищное изящество. Но истинной гордостью была моя чешуя. Она не просто была черной. Она была абсолютной пустотой, поглощающей свет. Ни бликов, ни отсветов — лишь идеально матовая, бархатистая тьма, обволакивающая каждую изгибающуюся линию моего тела. Она была шелком и сталью, ночной прохладой и обещанием небытия.

Я медленно, почти с нежностью, провела когтями левой передней лапы по одному из своих рогов. Они, два саблевидных кинжала, устремленных вперед с безжалостной целеустремленностью, были само совершенство. Их бежевый оттенок, контрастировал с угольной гладью чешуи, создавая потрясающую гармонию. Но вчерашняя охота… Мне пришлось осквернить их, вонзив в жалкие, потные тела тех орков. Глупый, ничтожный скот. Они родились в грязи и немощи, и их удел — пасть от когтей или зубов тех, кто сильнее. Возможно, в своем ограниченном понимании, они должны были быть даже благодарны. Умереть от лапы такой безупречной особы, как я — разве это не высшая форма признания их жалкого существования? Их смерть, пусть и мгновенная, была для них честью.

С легким вздохом, выражающим скорее досаду, чем сожаление, я опустила лапу в небольшой алебастровый кувшин, стоявший на низком каменном столике. Мои когти подхватили порцию густой, янтарной мази, пахнущей медом и горькими кореньями. Я начала втирать ее в основание рогов, медленно, с почти ритуальной тщательностью продвигаясь к самым кончикам. Каждое движение было выверено, каждая секунда этого ухода — священнодействием.

Мой совершенный слух уловил легкий, но навязчивый звук. Тук-тук-скреб. Тук-тук-скреб. Это были когти. Чьи-то когти, неуклюже и раздражающе громко стучавшие по отполированному каменному полу моего логова. Мое ухо дернулось от неприязни.

В проеме, затянутом тяжелой тканью из теневого шелка, возникла знакомая, жалкая фигурка. Это недоразумение в облике ящера, один из моих «верных» слуг.

«Госпожа… У меня есть послание», — прошипел он, почти касаясь носом пола в низком поклоне.

Я медленно, с подчеркнутой неспешностью, повернула к нему голову, давая ему прочувствовать всю тяжесть моего взгляда. Мои кровавые глаза сузились.

«Говори», — прозвучал мой приказ, холодный и ровный.

«Завтра… К нам прилетит Уль’ксисс».

Отец. Наш великий и неуловимый родитель почтил нас своим вниманием. Мысль об этом вызвала странную смесь предвкушения и раздражения. Как же это было бы с его стороны очаровательно… и абсолютно предсказуемо. Он всегда являлся с одним — втянуть меня в очередную свою грандиозную, безрассудную авантюру, сулящую больше славы, чем реальной выгоды.

Я снова отвернулась к зеркалу, словно отогнав назойливую муху. Моя лапа вновь потянулась к кувшину — на сей раз с мазью для чешуи. Его содержимое сократилось ровно наполовину.

«Скажи Ксаркссу начать поиски троллей. Свободен», — отсекла я, не глядя на него.

«Да, Госпожа», — последовал шипящий ответ, и я вновь услышала ненавистный стук когтей, удаляющихся к выходу.

Ярость, горячая и стремительная, вспыхнула во мне. «Когти выше поднимай!» — мой рык прокатился по логову, заставив содрогнуться даже воздух. — «Хоть у вас иной страх и вы не ведаете страха как мы, но я, клянусь моими рогами, научу тебя всем его оттенкам, если ты продолжишь своим топотом осквернять покой моего логова!»

Стук немедленно прекратился, сменившись почти неслышным шуршанием. Что ж, для этих ящеров и это — достижение. Теперь, наконец, можно вернуться к самому важному. К поддержанию моего удивительного, безупречного совершенства.

...

Шершавый, словно напильник, но бесконечно нежный язык скользнул по моему боку, поднялся вдоль шеи и смачно, с легким чавканьем, облизал половину моей морды. Все мое тело вздрогнуло, пронзенное приятной дрожью, и я тут же проснулся. Сознание вернулось ко мне, затуманенное остатками теплых, бессюжетных снов. Я лежал, развалясь на мощной лапе Матери, чувствуя под щекой приятное тепло ее изумрудной чешуи.

«С пробуждением, мой дорогой», — ее низкий, рокочущий голос, похожий на отдаленный гром, наполнил логово, согревая изнутри. Она слегка приподнялась, дав мне, моему брату и сестрам возможность удобно сползти с ее исполинского тела. — «Пришло время провести ритуал. Первой пойдет младшая дочка».

Ее взгляд, тяжелый и полный скрытого смысла, скользнул по Бирюзовой сестре. Та, не проронив ни слова, лишь кивнула и грациозной, почти танцующей походкой последовала за удаляющейся громадой Матери. Мы остались вчетвером в внезапно опустевшем логове.

«Ну ты и соня», — тут же нарушила тишину Зеленая, ее голубые глаза сверкали озорством. — «Мы же всего пару часов назад вернулись, а ты уже храпел, словно загнанный ящер».

Я лениво потянулся, чувствуя, как приятно хрустят позвонки. «А почему бы и не поспать? Тепло, комфортно, да еще и на такой роскошной лежанке… Гораздо приятнее, чем выслушивать твои упреки».

«Наверное, это так», — она фыркнула, и дымок вырвался из ее ноздрей. — «Но от этого соней ты не перестанешь быть. Вроде бы целый день что-то делаешь, важное, нужное, а по итогу — большую часть суток просыпаешь. Не драконья это черта!»

«Может, лучше скажешь, где у нас водятся тролли?» — резко сменил я тему, не желая вдаваться в философские споры о природе драконьего сна.

Зеленая на мгновение задумалась. «Хм… Ближе к холмам, на спорной территории между кланом Хейл’гашс и владениями красных. Может, еще у гоблинов посмотреть, но не уверена. А тебе зачем?» — в ее голосе прозвучало неподдельное любопытство.

«Да так, один рецепт вспомнил», — ответил я, стараясь, чтобы мои слова звучали максимально небрежно. — «Крем из троллевого жира. Хотелось опробовать, но, видимо, придется отложить это удовольствие».

«И как? Хороший рецепт?» — ее интерес, казалось, только возрос.

«По памяти — весьма. Правда, его использовала одна молодая черная дракониха… но думаю, для других видов он тоже будет полезен». Я заметил, как из своего угла на нас обратила внимание Черная сестра. Ее темные, почти черные-синие глаза с золотым ободком были теперь прикованы к нашей беседе.

«А может, есть что-то поинтереснее на уме?» — вмешался мой брат, его массивная, узорчатая голова склонилась набок. — «Например, что вообще будет на этом ритуале?» — он явно пытался увести разговор в более безопасное русло.

«Ритуал несложный», — раздался ровный, безэмоциональный голос Черной. Она начала свой монолог. — «Но крайне энергозатратный. По итогу мы узнаем наши сильные и слабые стороны. Вид нашей маны и предрасположенности к магическим искусствам. Также станет ясно, какие мутации мы носим в себе… это, впрочем, будет более актуально для нашего Фиолетового брата».

Мы продолжали обмениваться мнениями, перескакивая с темы на тему. Говорили о новых трофеях Зеленой, о слухах, что ходили среди кобольдов. Эта бессвязная болтовня была своеобразным ритуалом, скреплявшим нашу странную семью.

Вернулась Бирюзовая, сияющая таинственной, довольной улыбкой. Вслед за ней Мать позвала Черную, и та бесшумно скрылась в глубине логова.

«Ну, и как все прошло?» — с нетерпением спросил Брат, едва сестра оказалась рядом.

«Ничего существенного, милый братец, — её голос был сладким, как переспелый плод, и столь же приторным. — Нас взвесили, измерили и провели сей ритуал предопределения. Нет нужды суетиться. Я осталась... вполне удовлетворена содеянным».

Меня будто что-то кольнуло внутри. Её манера разбавлять речь древним драконьим диалектом. Эта ее уверенность, это превосходство… Над этим стоит поразмыслить.

«Может, расскажешь, в чем твоя сила, сестра?» — не унимался Брат.

«Сие есть тайна, — она загадочно прищурила свои разноцветные глаза. — Как и глаголила мне матушка. Лучше да пребудет оно в тайне. Сей же совет даю и вам, мои милые. Не тщитесь выставлять свою мощь напоказ. Силу можно возжелать и в бою... но есть особенности, кои не определить даже в самой яростной схватке. Пусть сия тайна пребудет сокровенной для каждого».

Мы болтали еще какое-то время, пока не вернулась Черная и не ушла Зеленая. У меня зародилось подозрение, что мать вызывала нас не в случайном порядке, а следуя некоему, лишь ей ведомому плану.

«Мой милый брат, — внезапно обратилась ко мне Бирюзовая, нарушив наступившее молчание. — Ты же зришь, чего я возжелала. Так отчего же оное желание не движется далее?»

«Ты о закупке дополнительной партии плотоядных ящеров? С рекомендацией о разных племенных линиях?» — уточнил я, хотя прекрасно знал ответ.

«Именно того я и вожделею, брат». — подтверждает она.

«Хорошо», — кивнул я, собираясь с мыслями. — «Повторю. Совет действительно горит желанием удовлетворить твое ходатайство. Ящеры, прошедшие твою дрессировку, доказали свою эффективность. Часть ручных перевозок уже переведена на их силу. Механики, вдохновленные твоим успехом, трудятся над созданием станков, использующих их мощь. В будущем Оплоту без них не обойтись».

«НО?» — она вставила это слово с такой скоростью, что я едва не поперхнулся.

«Но у нас попросту недостаточно товара для обмена, — вздохнул я. — Как ты сама ведаешь, Оплот закупил маток Щис'урз для страховки от голода. Вдобавок, из-за дороговизны продовольствия зимой и усложнения охоты, мы ныне пребываем в долгу. А долг, сестра, всегда надлежит возвращать. Да еще и с приличной надбавкой».

«Одна самка стоит примерно двадцать пять рабов-орков среднего качества. Самцы дешевле, всего три раба. Но, как я помню, ты возжелала именно разводить их?» — Уточняю уже известную информацию.

«Всё верно, брат». — подтверждает вновь.

«Значит, тебе нужно двенадцать самок из разных племенных линий и шесть самцов. Учитывая, что весна — сезон их размножения, цена взлетает. Вместо трехсот восемнадцати рабов, выходит четыреста десять, а то и четыреста шестьдесят. Накопить нужный эквивалент мы сможем только к следующему циклу».

«Мой милый брат, — начала она, и в её голосе зазвучали нотки сладкой, но едкой укоризны. — Неужто не зримо, сколь разумно их приобрести? Две самки и самцы, окупили себя всего за полцикла. Сие есть истина. Они принесли более пользы, нежели отняли у Оплота. А твои слова... я буду вынуждена определить как пустое оправдание, и сия мысль печалит меня вконец».

«Ты совершенно права, сестра», — поспешил я парировать. — «Ящеры окупаются быстро. Но только в том случае, если их приобретают без долговых обязательств. В долг они окупятся лишь через пять циклов. Разумнее подождать. Как раз к лету новая литейная начнет выпускать излишки снаряжения, которые можно будет пустить на обмен, и мы быстрее расправимся с долгом».

«Или продать того элементаля природы в Озерном и купить ящеров», — холодно вставила Черная, не отрывая взгляда от нас.

«Нет!» — вступился Брат, его голос прозвучал с неожиданной горячностью. — «Стража нельзя продавать! На той территории слишком опасно, поселение не выживет без его защиты».

В этот момент вернулась Мать и жестом позвала меня. Зеленая, выйдя из ее покоев, тут же присоединилась к кипящим страстям.

«Если кратко… мы посмотрим, что можно сделать», — бросил я на прощание, направляясь к Матери. — «Я понимаю твое желание и не намерен ограничивать потенциал твоих способностей. В этом цикле, возможно, удастся закупить лишь часть, к середине весны. Основную партию — только в следующем».

Я уже отдалялся, но намеренно приподнял уши, чтобы уловить продолжение.

«А о чем говорили?» — послышался голос Зеленой.

«Просто два выпендрежника меряются своим словарным запасом», — отрезала Черная.

«Сестра не выпендривается!» — тут же вступился Брат. — «Кстати... а что такое «эквивалент»?»

«Милый мой братец, — начала Бирюзовая, и я представил ее сладкую, снисходительную улыбку. — Внемли. В нашем контексте сие значит общее количество всех благ, что Оплот может сотворить и обменять...»

Но я уже был слишком далеко, чтобы разобрать остальное.

...

«Вставай на весы, мой дорогой», — указала Мать на массивные бронзовые чаши, отлитые, к моей небольшой гордости, в моей же литейной.

Я ступил на прохладный металл. Стрелка отклонилась.

«Вес — двадцать одна Пластина Желтого Змея. Хорошо. Теперь подойди ко мне, нужно измерить длину».

Я подошел, и она приложила к моему носу конец веревки с зарубками, протянув другой конец к кончику моего хвоста.

«Длина — двадцать пять ПЖЗ. Расправь крылья».

Я послушно распахнул свои перепончатые крылья, ощущая, как воздух ложится на их поверхность. Мать измерила размах.

«Размах — тридцать два ПЖЗ». Последнее измерение — от лапы до макушки. «Высота — тринадцать ПЖЗ. На этом все. Можешь вставать в центр круга».

Я занял место в центре сложной схемы, начертанной на полу. Пятиконечная звезда, на концах которой лежали тускло мерцающие кристаллы.

«Хорошо, сейчас может быть неприятно. Просто стой и не выходи из круга, ты меня слышишь?» — в ее голосе впервые прозвучала тревога.

«Да, я понял», — кивнул я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

«Начнем».

Мать издала низкий, гортанный рокот, и слова древнего заклинания наполнили зал, ударяясь о стены и возвращаясь эхом.

Фэн'джун лос нау ди'криф

Му'сэк вит воб, аал му'сул вит гора

Ди'ваар фэн'рик'аан вот зор'ва

Аал Тиамат'гораан ни лос мул

Как только последний звук сорвался, кристаллы на концах звезды взвыли. Пронзительный, высокочастотный писк, который, казалось, впивался иглами прямо в мозг. Я стиснул зубы. Мир поплыл перед глазами, силуэт Матери расплылся в цветном мареве. В ушах стоял оглушительный гул, заглушающий все остальные звуки. Дышать стало тяжело, грудь сдавило невидимыми тисками.

«Терпи. Это недолго», — голос Матери пробился сквозь какофонию, словно из-под толстого слоя воды.

И тут же, так же внезапно, как и началось, все прекратилось. Писк умолк, кристаллы погасли. Я стоял, пошатываясь, пытаясь вернуть себе равновесие. Зрение медленно возвращалось.

«Все хорошо. Можешь полежать, там в углу есть мягкая шкура», — сказала Мать и… уставилась в стену. Ее взгляд был пустым, отсутствующим.

Я доплелся до указанного места и рухнул на шкуру, чувствуя, как дрожь медленно отступает от конечностей. Я просто лежал, а Мать все смотрела в каменную глыбу, словно читала на ней неведомые письмена.

Прошло несколько долгих минут. Наконец, она медленно перевела на меня взгляд. «Ну, нормально. Теперь слушай меня внимательно».

Я приподнялся на локтях, готовясь к самому важному.

«Начнем с потенциала к магии», — начала она, и ее голос вновь обрел привычную властность. — «Мутации и магические органы у тебя сформированы так, что тебе просто суждено овладеть Карш'Сул — магией проклятий. Чуть меньше, но тоже весьма значителен твой потенциал в Фэн'Сул — магии искажений. Но это, мой мальчик, не самое интересное».

«А можешь рассказать подробнее?» — попросил я, чувствуя, как внутри загорается искра любопытства.

«Всему свое время», — она мягко, но твердо отклонила мой вопрос. — «Самое интересное — это твой потенциал к объединению этих двух ветвей. Скажем так, это… слабоисследованное направление. Оно зовется Криф'Нок. Как ты мог догадаться из названия, эта ветвь стремится к небытию. Понимаешь?»

«Нет», — честно признался я.

«Ну, это нормально», — она странно ухмыльнулась. — «Не буду лишать тебя радости первооткрывателя. Думаю, ты сам во всем разберешься, когда начнешь постигать азы Карш'Сул и Фэн'Сул. К сожалению, я не смогу научить тебя Криф'Нок. Я и сама-то с трудом припоминаю, что это вообще такое». Она сделала театральную паузу. «Так что тебя ждет дорога, полная сюрпризов!» — ее рокот перешел в раскатистый, громовой смех, от которого задрожали стены.

Интересно, она пытается воодушевить меня или просто потешается? По моей растерянной морде было ясно, что ее смех лишь усиливает мое непонимание.

Когда она успокоилась, ее лицо вновь стало серьезным. «Так. Еще у тебя есть небольшой, но стабильный потенциал в Кос'аан Вур — прорицании. Ну, на этом с магией все. Переходим к мутациям и магическим органам. Пока все понятно?»

«Не особо», — вздохнул я. — «Литература в архиве — в основном о духах, элементалях, много чего о контроле и феях. Про Негативный План — лишь обрывочные сведения, и это дезориентирует. Скажи честно, я… я сильный? Если сравнивать с другими?»

«Ну, у меня самой, к примеру, потенциал к Сэк'Сул, Витар'Гораан, Криф'Вур и моя гордость — Воб'Сул. То есть к магии природы, иллюзий, ветра и усиления. Конкретно Воб'Сул легко определить — видишь золотой ореол вокруг моей радужки?»

«Да. И у Черной сестры он тоже есть». — легко вспоминаю ее внешность.

«Вот и молодец, что подметил. Воб'Сул всегда выдает себя этим знаком. А в архиве нет литературы по Негативному Плану просто потому, что у меня самой нет к нему ни малейшей склонности. Но не волнуйся, учителя и нужные фолианты быстро исправят этот пробел. Жаль, конечно, что лично я не смогу направлять тебя на этом пути… Но видеть первые шаги своих детей в магии — это такое счастье!»

«А что насчет сравнения?» — не унимался я.

«Сравнивать тут сложно. Три основных потенциала и один побочный… для дракона это считается скромным набором». В ее глазах мелькнула тень чего-то, похожего на сожаление. — «Например, у твоей сестры с благословением Тиамат к ее изначальным четырем основным и трем дополнительным прибавилось еще пять основных и пять дополнительных от самой Богини».

«Девять основных и восемь дополнительных?!» — я не смог сдержать панический возглас. — «Это как? Я что, немощный? Сколько вообще существует направлений, если возможно иметь сразу семнадцать?!»

«Не беспокойся, с тобой все в порядке!» — поспешила успокоить меня Мать. — «У тебя мощная компенсация за счет положительных мутаций. Потенциал — это лишь то, что ты изучаешь определенную ветвь быстрее и можешь достичь в ней большего. Самое главное в потенциале — это возможность перешагнуть предел волшебника. Ты же читал, что любое существо, имеющее ресурсы, знания и усердие, может стать волшебником и освоить почти любую ветвь? Но волшебник, как бы он ни старался, упрется в потолок. Эльфы называют это «запретом на заклинания десятого круга».

«Значит, можно овладеть всеми? Так сколько их?» — уточняю у матери

«Теоретически… да», — она сказала это с нескрываемым сомнением. — «Просто на моей памяти, когда я вылупилась, было известно сто сорок шесть ветвей с их ответвлениями. Сейчас — под сто семьдесят. И в каждой постоянно придумывают новые заклинания. У тебя просто не хватит времени, чтобы все изучить. Пока будешь осваивать одну, откроют еще пять. Так что гнаться за количеством — не лучшая идея». Она посмотрела на меня с внезапной нежностью. «Ах, да, чуть не забыла. Дополнительный потенциал — это то, что ты можешь изучить хорошо, но не преодолеешь потолок волшебника. У тебя это прорицание».

У меня слегка закружилась голова от этого водоворота информации. «Что-то мне уже сложновато все это разом понять».

«Не волнуйся. Ты будешь заниматься этим всю жизнь. Даже белые драконы, которых многие считают… ограниченными, способны на удивительные озарения в своих областях. Правда, обычно в почтенном возрасте, но и это уже достижение. Так, я отвлеклась. Теперь о мутациях».

«Вроде готов слушать. Только, прошу, объясняй подробнее и помедленнее». — прошу у мамы

«Хорошо, мой милый. Есть веские причины, почему не стоит создавать потомство с драконом другого вида. Одна из них — высочайший риск мутаций, часто смертельных. Без ритуалов и подготовки половина кладки может погибнуть еще в яйце». В ее голосе зазвучала знакомая печаль. «Такое потомство несет в себе больше мутаций. И хороших, и плохих. К твоему счастью, выбирая отца для кладки, я приняла множество мер предосторожности. Один из ритуалов Тиамат попросту не позволяет проявиться смертельным мутациям. Да и я, когда… заполучила вашего отца, провела множество обрядов для вашей защиты. Но ваш отец…» — ее голос внезапно стал резким, с явным раздражением. — «…сумел улизнуть, когда я была на завершающей стадии. Из-за его безответственности два очаровательных малыша так и не увидели этот свет».

Она тряхнула головой, словно отгоняя дурные воспоминания. «Но хватит о грустном. Теперь о тебе. У тебя, мой милый, семнадцать положительных мутаций, две отрицательных и больше ста дефектов. Не пугайся дефектов — они малозначительны, и в жизни ты их даже не заметишь. Главное — положительные и отрицательные. Начнем с хорошего. Две положительные мутации мне известны».

«Одна из них — это Витар'Криф, твоя грива из нервных нитей». Она нежно провела когтем по нитям, что тянулись у меня от загривка до кончика хвоста. «Они связаны с твоим спинным мозгом, и ты, как наверняка заметил, можешь ими управлять».

«Да. Даже могу поднимать небольшие предметы скоплением нитей на хвосте».

«Замечательно! Но основное предназначение Витар'Криф не в этом. Он дает тебе псионический потенциал. Это не магия, мой мальчик. Псионика черпает силу не извне, а из внутреннего источника самого существа. Эта мутация часто встречается у потомства глубинных и самоцветных драконов. У меня есть пара знакомых гитиянок, так что твои способности не пропадут даром».

«Литературу по псионике тоже, наверное, стоит приобрести», — машинально заметил я.

«Обязательно», — кивнула она. — «Теперь о другой мутации — Карш'Сэк. У тебя проклятая кровь, а точнее, одна из вариаций костного мозга скверны. Я почти уверена, что твой потенциал к магии проклятий проистекает именно отсюда».

«Это хорошо?»

«Вполне. Такая кровь усиливает наложенные тобой проклятия и открывает более легкий путь в магию крови. Остальные пятнадцать положительных мутаций мне незнакомы. Я не углублялась в тонкости магии жизни. Думаю, в этом тебе сможет помочь только твоя… богоизбранная сестра».

Я почувствовал себя болванчиком, в которого просто загружают информацию.

«Теперь о печальном», — голос Матери стал тише и серьезнее. — «У тебя две отрицательные мутации. Одна — плохая. Другая… это отсутствие того, что есть у всех».

«Как это вообще?» — с неуверенностью спросил.

«У тебя неприятная особенность. В тебе нет органа, вырабатывающего сырую ману. Такие органы есть у всех драконов и многих разумных рас. Но ты… не способен ее производить. Что это значит?» — она предвосхитила мой вопрос. — «Ты не сможешь пользоваться магическими схемами, как твоя сестра. Оазис пыталась тебе помочь, но безуспешно. Схемы не работают, потому что не могут поглотить модифицированную ману. А в тебе только она и есть — проклятая и искаженная. Сырой, исходной, из которой все создается, — нет».

«Значит, все мои попытки… все эти часы, потраченные на схемы… Все впустую». — С разочарованием от бесполезности своих усилий сказал.

«К сожалению, это не самое страшное», — ее голос

.«Главная твоя проблема — мутация, которая лишила тебя органов, позволяющих дракону извергать дыхание. Почти все драконы обладают этим оружием. Я могу выдыхать несколько видов газа. Твой отец... плевался кислотой. Но основная опасность исходит от Тиамат».

«Что за опасность?» — спросил я, и мое сердце заколотилось.

«Скажем так...» — Мать отвела взгляд. «Она не считает настоящими драконами тех, кто не может извергать хоть какой-нибудь элемент. Взять, к примеру, наших союзников — клыкастых драконов. Раньше у них была проблема: они не имели дыхательного оружия. И в один момент Тиамат решила, что это неправильно».

«Что она сделала?» — обеспокоенно спросил.

«Она нашла несколько... достойных клыкастых драконов и даровала им дыхание. Остальных... она велела уничтожить. Теперь все клыкастые драконы имеют дыхательное оружие».

В помещение воцарилась тишина, густая и давящая.

«Значит... она убьет меня?» — слова вырвались сами.

Мать закрыла глаза на мгновение, а когда открыла, в них была бездонная, древняя печаль. «Возможно. Но... у тебя есть шанс». Она сделала паузу, подбирая слова. «Существует один ритуал. Он может создать... простенькую модификацию тела. В твоей ротовой полости появится множество мелких органов, и ты... ты сможешь пускать себе кровь прямо в пасть. А там... если добавить магию крови, учитывая, что твоя кровь проклята... это может быть отдаленно похоже на дыхательное оружие». Она сказала это с таким откровенным сомнением, что у меня похолодело внутри.

«То есть... как я понял...» — я сглотнул ком в горле. «Нам нужно обмануть богиню драконов, переделать меня так, чтобы я... плевался собственной кровью?»

«Не плевался!» — поправила она с внезапной горячностью. «Это больше похоже на разбрызгивание. А с магией крови ты сможешь управлять этим облаком. Так что технически... это можно назвать газовым дыхательным оружием с эффектом проклятия». Она снова помолчала. «И обмануть Тиамат мы не сможем. Она — богиня. Ее невозможно обмануть. Тебе нужно будет блестяще пройти ее испытания, когда она будет дарить тебе Имя на пятом цикле. И просто... надеяться. Надеяться, что она сочтет тебя достойным и пощадит».

«Мне нужно пройти ее испытания и надеяться на милость?» — мои крылья бессильно опустились. «Это звучит безнадежно, мама».

Она мягко обняла меня своей мощной лапой, прижимая к своей чешуе, а затем нежно лизнула мне нос.

«Не отчаивайся, мой малыш. Я верю в тебя. Ты сильнее, чем думаешь», — прошептала она.

«Значит, подготовка к получению Имени — теперь самое важное», — пробормотал я, уткнувшись мордой в ее шею. «А у моих сестер и брата... таких проблем нет? Они в безопасности?»

«Твои сестры пройдут испытание, пусть и усложненное. А твой брат... не будет его проходить вовсе. Тиамат просто даст ему имя».

«Что?» — я отпрянул, не веря своим ушам. «А так можно было?»

«Твой брат — гибрид. Он бесплоден. Испытание Тиамат — это не только дарование имени, но и подтверждение права продолжить род. Твой брат получит только имя. Не думаю, что стоит завидовать такому... уделу». В ее словах слышалась безмерная горечь.

Она встала, и ее тень снова накрыла меня. «Пойдем. Мы задержались. Твой брат уже ждет».

Я послушно поплелся за ней, но мой разум был хаосом. Тревога, холодная и липка. Я не хотел умирать. Я понимал, что должен бороться, готовиться, стать сильнее. Но сомнение — огромное, всепоглощающее — съедало меня изнутри. Впереди был путь, озаренный зловещим светом испытания Тиамат, и отступать было некуда.

Глава 17: Крылья и Кровь

Ветер свистел в ушах, яростный и ледяной, вырывая из груди остатки тепла. Я прижимал к себе Искру, чувствуя, как её маленькое тельце мелко дрожит, несмотря на плотную зимнюю одежду. Мои собственные мускулы были напряжены, но не от холода — от могучей, неумолимой хватки, что держала меня. Лапа Матери сжимала меня с такой силой, будто я был не дракончик, а хрупкая ветка, которую вот-вот унесёт ураган. Каждый взмах её исполинских крыльев, с гулким хлопком рассекавших воздух, отдавался глухим гулом в моих костях и бросал нас всё выше и выше, к бледному, безразличному небу.

«Милый, ты сегодня полетишь в Окраину?» — громоподобный рокот Матери обрушился на меня, заглушая вой ветра. В полёте она говорила ещё громче, её голос был подобен раскату грома, рождающемуся прямо над головой.

«ДА!» — проревел я в ответ, вкладывая в крик всю мощь своих лёгких, чтобы он не утонул в воздушной стихии.

Я почувствовал, как мышцы её лапы напряглись по-другому. Мощные взмахи сменились точными, выверенными движениями, стабилизирующими полёт. Мы замерли в небе, будто подвешенные на невидимой нити. Затем хватка ослабла, и Мать медленно, с осторожностью, отодвинула меня от своего горячего бока. Холод обрушился на меня с новой силой, заставляя чешую на животе непроизвольно сжаться.

Пора. Я расправил свои перепончатые крылья, чёрно-зелёные, словно крыло гигантской стрекозы, пойманной в смоле. Кожа на них натянулась, тонкая и упругая, и я ловил рвущийся поток. Он бил в перепонку, наполняя её, пытаясь вырвать из моих крыльев. Это было неприятное, тревожное ощущение — будто твоя собственная плоть вот-вот не выдержит и лопнет по швам. Надеюсь, с возрастом эта дурацкая чувствительность пройдёт, и я перестану бояться, что ветер превратит мои крылья в клочья

Вот он — нужный уклон, струя воздуха, что неслась в сторону цели. Мать, почувствовав мою готовность, разжала когти.

На мгновение меня охватила паника, знакомое чувство падения, но почти сразу же его сменила знакомая эйфория. Невесомость. Я не летел, я парил, будто пушинка, подхваченная могучей рекой. Земля внизу поплыла, превратившись в лоскутное одеяло из лесов, болот и редких поселений.

«Через пять дней будем доедать Хранителя Леса. Не опаздывай», — донёсся сзади уже удаляющийся рокот Матери. Я видел её , стремительно уменьшающуюся, устремлённую обратно к каменным стенам Зик Траа.

А я тем временем планировал, подчиняясь течению воздушной реки. Мой путь лежал далеко, на южную окраину наших владений.

«Тебе не холодно?» — спросил я свою помощницу, стараясь говорить громко, но без крика.

«Холодно, Владыка, но не так, как в первый раз», — её голос был приглушён ветром, но я уловил лёгкую дрожь в нём.

«Вот и хорошо» — машинально ответил.

Мы скользили вниз, и ветер становился теплее и гуще. Он наполнял лёгкие, и я наконец мог дышать полной грудью. На земле, среди камней и стен, этого ощущения не было — там дыхание всегда было стеснённым, будто я вечно носил невидимые оковы. А здесь... здесь я был свободен. Пусть и ненадолго.

Внизу проплыло Озерное, где в центре, словно игрушечный, стоял каменный страж. Потом мелькнула Глубинка с её лабиринтом пещер. Когда же вдали показались знакомые топи Болотницы, я начал корректировать курс. Опустил правое крыло, поднял левое, закладывая плавный поворот. Делал это медленно, осторожно, чтобы не поймать воздух нижней частью крыла и не сорваться в штопор. Бегать по болотам мне уж точно не хотелось.

Вот он, долгожданный горизонт — небольшой, поросший чахлым леском холм, торчащий посреди бескрайнего болота, словно корабль-призрак в зелёном море. Моя цель. Но высоты для прямого подлёта не хватало. Придётся садиться заранее.

Я выбрал относительно сухое местечко рядом с гигантским, полумёртвым деревом, чьи корни, подобно спутанным змеям, образовывали естественный барьер против топи. Теперь самое сложное — приземление. Я начал работать крыльями, создавая обратную тягу, чтобы погасить скорость. Воздух с шумом вырывался из-под перепонок, замедляя мой полёт. Одной лапой я крепче прижал к себе Искру, другой и обеими задними приготовился к удару о землю.

Касание. Глухой удар, отдача, встряхнувшая всё тело. Лапы на мгновение провалились в мягкую, податливую почву. В этот раз было легче, чем в прошлые разы, но неприятные ощущения от резкого перехода от невесомости к грубой земной тверди никуда не делись.

Я отпустил Искру, и она, пошатываясь, отступила на шаг, отряхивая свою одежду. Сами мы начали неспешный путь к подножию холма.

«Владыка, разве летать — это не чудесно?» — спросила она, и в её голосе я услышал не только подобострастие, но и искренний восторг.

«Конечно, это здорово!» — выдохнул я, всё ещё находясь под впечатлением от полёта. — «Хоть я ещё и не летаю по-настоящему, но во время планирования... мне больше всего нравится дышать. Здесь, у земли, ощущения совсем другие — словно пьёшь, но никогда не можешь напиться досыта».

«А мне нравится вид с неба, Владыка», — призналась Искра. — «Ощущения не такие, как когда просто забираешься высоко на гору».

Пока мы шли, нас, без сомнения, уже заметили. С вершины холма навстречу спускалась небольшая группа кобольдов.

«Итак, за эти пять дней нам нужно забрать из поселения учителя по магии деформации, — начал я, переходя к делам. — И с отрядом охотников пройтись ещё по семи поселениям, всё время охотясь на дичь. Не убивая её, а беря живьём, для маток Щис'урз. Это всё?»

«А как же самое приятное?» — укоризненно покачала головой Искра, и её синяя чешуя заблестела на солнце. — «Нам нужно ещё собирать дары от поселения. Желательно, магические предметы и ингредиенты»

«Само собой, — фыркнул я. — Это и напоминать не нужно. Но всё же золото и серебро... благородные металлы приятнее будут.»

«И будут потом лежать под вашим ложем, сами знаете, что ничего не купите за злато, — парировала она с лёгкой улыбкой. — А вот магические предметы, как ваши серёжки, — и смотрятся престижно, и польза есть. Может, если поторопимся, то за четыре дня всё сделаем и на общий ужин успеем»

«И зачем только Фиолетовый так сильно продвигает эту идею о еженедельном общем ужине? — с нескрываемым сомнением проворчал я. — Хочет похвастаться новыми рецептами?»

«Повысить свою репутацию Великие всегда хотят, — голос Искры стал деловитым. — Но я думаю, что скорее всего это вынужденная мера. Области влияния в Оплоте начинают пересекаться. Каждый Великий считает, что он лучше знает, как управлять Зик Траа. Конечно, с молчаливого согласия Госпожи. Этот общий ужин, как я полагаю, служит просто дополнительным поводом для общения и... определения границ влияния. Вы же помните два месяца назад тот конфликт?»

«Ты про тех орков и как после этого чуть не возникла потасовка у кобольдов?» — припомнил я.

«Совершенно верно, Владыка. После успешного рейда орков, как и положено, ввели в кому. Для всех было сюрпризом, что один из их жрецов смог придумать мощный стимулятор и, притворившись пленным, подгадал момент, чтобы освободить своих сородичей. Хоть удалось сбежать лишь двенадцати оркам из тридцати девяти освобождённых, но было убито много наших сородичей. Что соответственно привело к большому спору между группировками Великих — одна обвиняла другую в некомпетентности, в допущении этой ситуации. Я даже слышала, были намёки на продвижение интересов... прошлого Владыки Зик Траа»

«Ну, это же было между кобольдами, — нахмурился я. — Так при чём здесь мои сёстры и брат?»

«В том-то и дело, что сама возможность такого спора между группировками говорит об окончательном разделе сфер влияния. — Искра сделала многозначительную паузу. — Места для свободного роста больше нет. Начинается конкуренция, и каждая группа будет стараться усилить себя и ослабить оппонента. Сами же знаете, что чем ближе кобольд к Великому, тем яростнее он будет действовать для продвижения его интересов, часто по своей инициативе. И он безошибочно узнаёт таких же» — Объясняет Искра.

«Может, вернёмся к моему вопросу? — слегка раздражённо почесал я ушко. — А то мы уже в словесные дебри уходим. И, кстати, перестань говорить так, будто я чем-то отличаюсь от своей семьи. Я для тебя тоже Великий».

«Конечно, Владыка! — тут же поправилась она, слегка склонив голову. — Я ни в коем случае не хотела вас оскорбить. Просто я ещё не договорила. Ваши сёстры и брат делят Зик Траа между собой. Фиолетовому нужен еженедельный совместный ужин, чтобы общаться, координировать действия, определять границы и точки соприкосновения сфер влияния, дабы избежать острой фазы конфликта. Споры будут, но не думаю, что они перерастут в кровопролитие. А вы, Владыка... вы просто отличаетесь тем, что вам не нужно ничего делить. Вы растёте вширь. Уже треть всех поселений знает лично вас».

«Эхх, — вздохнул я. — Все что ли синие кобольды увлекаются политикой?»

«Не все. Есть исключения», — парировала Искра с лёгкой ухмылкой.

«Один кобольд из ста — это не исключение. Вы все синие помешаны на этом. Ладно, — махнул я мордочкой, видя приближающихся охотников и местных старейшин. — Охотники с Советом подходят. С политикой разберёмся позже».

Искра тихо вздохнула, с совершенной ясностью понимая, что они прямо сейчас политикой и занимаются.

...

Ветер, что всего час назад ласкал мою чешую и наполнял лёгкие свободой, теперь казался колючим и злым. Он яростно бил в распахнутые крылья, пытаясь вырвать их из моих рук, вывернуть суставы. Я летел, вернее, меня метали, как камень из пращи, в сторону очередного поселения кобольдов.

Мысленно я снова и снова прокручивал унизительную сцену в логове Матери. Ритуал полета, а точнее нанесения схем. Замысловатые узоры, нарисованные магическими чернилами на тонкой коже крыльев моих брата и сестёр. Они должны были стать проводниками, ключами, открывающими путь к настоящему полёту. А я... я смотрел, как магические чернила растекаются и гаснут на моих перепонках, не оставляя и следа. Альтернативно одарённый. На деле это означало лишь то, что во мне не было той сырой маны, что питала эти схемы. Брат с сестрами уже вовсю реяли в небесах, как подобает драконам, а меня по-прежнему швыряли с места на место, как обременительный груз.

Ладно, хватит киснуть. Есть и приятные моменты. Язык самопроизвольно провёл по нёбу, вспоминая вкус. Хранитель Леса. Его мясо, пропитанное магией и жизненной силой, было самым восхитительным, что я когда-либо пробовал. Даже сейчас, спустя дни, воспоминание о том сочном, тающем во рту куске вызывало обильное слюноотделение. Жаль, порции были так скудны... Эх, ещё бы разок...

Впереди, в дымке, показались знакомые очертания Глинки. И моё любимое дерево для приземления — огромный, старый исполин, весь ствол которого был испещрён глубокими бороздами от моих когтей. Несколько резких, тормозящих взмахов — и я впился когтями в древесину. Острые, как кинжалы, когти с хрустом вошли в кору, и по инерции я проехал вниз по стволу, оставив очередные, ещё более глубокие шрамы. С грохотом спрыгнув на землю, я направился к поселению.

Подойдя к массивным, но до сих пор не достроенным воротам из грубого бруса, я, не задумываясь, обошёл их сбоку. Частокол, который должен был окружать поселение, всё ещё был лишь в планах. Стены я решил возводить с запасом, рассчитывая на будущий рост. Скоро мне снова понадобятся новые рабочие руки, и где их взять? Для Зик Траа это не острая проблема, а для таких вот маленьких «Глинок» — головная боль.

На меня снова уставились десятки глаз. Кажется, этот восторженный взгляд кобольдов будет преследовать меня вечно. Я направился к центру поселения, к зданию местного совета. Дорога была грунтовой, и я с сожалением подумал, что потом придётся отмывать лапы от липкой грязи.

Да и сами кобольды здесь выглядели... проще. Меньше одежды, больше потёртостей. Хотя лето ещё не вступило в полную силу, и по утрам стоял прохладный воздух. Даже запах от местной столовой был не таким насыщенным и аппетитным. Может, я просто избаловался Хранителем? Хотя нет, приоритет снабжения здесь был ниже, и кухня была соответствующей — скуднее, проще. Впрочем, проходящие мимо кобольды выглядели сытыми и довольными. Значит, всё делается правильно.

Впереди, на площади, я заметил Зарю. Моя правая лапа в этом поселении. Она уже мчалась ко мне, её серая чешуя ярко выделялась на фоне.

«Нашлось что-нибудь, достойное моего внимания?» — спросил я, когда она, запыхавшись, остановилась передо мной.

«За эти три дня ничего особо важного не случилось, Владыка, — начала она свой доклад. — Только одно обрушение печи, где пострадал керамист и пятеро его помощников. Но проблему быстро решили — из Зик Траа прислали замену, а пострадавших отправили на лечение туда же»

«Какого возраста помощников сейчас берут? Старше?» — уточнил я.

«Всё верно, Владыка. Работа помощника керамиста довольно тяжёлая, так что берём молодняк от двух циклов, чтобы они успели полностью обучиться этой профессии к своему третьему циклу»

«Как раз совершеннолетними становятся и проходят ритуал, — кивнул я. — Были проблемы с дичью?»

«Всё спокойно, Владыка. Большая охотничья группа ведёт активную работу в этом регионе, так что проблем с нападением животных нет. Как раз к концу лета успеем возвести оборону».

«План исполняется? Задержек не будет?»

«Даже лучше! — лицо Зари расплылось в улыбке. — Строительные отряды с плотоядным ящером и механики смогли с опережением сдать две печи для кирпича».

«Хорошо. А как молодые механики? Удаётся им разобраться в работе водяной башни и каналов?» — спросил о уже давно назревшим проекте.

«Да, Владыка! — её глаза загорелись. — Они уже смогли воспроизвести уменьшенную модель из книги Балина Железноброва. Хотя, — она понизила голос, — сильно возмущались, что гномы лучше в этом разбираются»

«Замечательно. — Я был доволен. — Если случится что-то важное, можно найти меня в шатре Харракс. Попусту не тревожить»

«Конечно, Владыка! — она вытянулась по струнке. — Я исполню полностью свои обязанности как член Совета Глинки и решу все мелкие проблемы»

Я кивнул и, развернувшись, пошёл прочь. Продвинуть Зарю на эту должность было верным решением. Ей — радость, мне — больше времени на действительно важные дела.

Шатёр Харракс стоял поодаль от основных построек, большой и тёмный, сшитый из шкур непонятных существ. Воздух вокруг него был тихим и неподвижным, будто вымершим.

Раздвинув тяжёлую завесу из кожи, я вошёл внутрь. Воздух был густым, пропитанным запахом сушёных трав, дыма и чего-то затхлого.

«Большой змей снова хочет учиться?» — раздался из полумрака низкий, шипящий голос. Харракс восседала на своём ложе в дальнем углу. Её тёмно-зелёная, почти чёрная чешуя сливалась с тенями. Только глаза, жёлтые и узкие, как щёлочки, были ярко видны. Она смотрела на меня, не двигаясь, лишь кончик её длинного хвоста медленно и ритмично постукивал по земле.

«Будь твои предсказания столь же туманны, как болотный туман, ты бы до сих пор гадала для своего племени на потрохах лягушек», — парировал я, с насмешкой оскаливаясь и удобно располагаясь на шкуре.

Там, вровень с землёй, стоял малый жертвенник — вырезанный из цельного куска тёмного дерева резервуар, наполненный чистой, почти чёрной водой.

«Снова день хмурый для змея?» — прошипела она.

«Ты мне скажи. Можешь же узнать», — бросил я вызов.

И она начала. Её голос приобрёл монотонный, напевный оттенок, слова текли, переплетаясь в странные, загадочные образы.

«Цветок зацвёл, корнями рушит камень. Раздор среди ростков, а сам Цветок растёт. Оставлен росток на собственный прокорм, Лишь раса служит утешеньем, но будет отдана корням.

Росток желает стать цветком, росою хочет он напиться. У низенькой травы забирает он расу, бесстрастен он к траве. К земле всё ближе он, чтоб прорасти корнями. Мхи осталось лишь схватить, потребовав с них воду.

Всё ближе он к земле, пока другие всё дальше к солнцу. Желает он стать краше и отдаёт корням расу. Но понимает он, что корень общий. С росою краше становиться цветок.

Цветок растёт среди поляны, среди таких же, как и он. Всё меньше обращает думы цветок к своим росткам. Настанет день и потребует сполна всю воду, что он дал. Ростки дадут, но лишь полностью созрев.»

Я слушал, отрешённо наблюдая за игрой света на поверхности воды в жертвеннике. Когда она закончила, я позволил себе лёгкую ухмылку.

«Неплохо. По сравнению с твоими первыми попытками, это прорицание очень... конкретное. Ты же ещё не знаешь деталей нашей семьи. Уже смогла настроиться на меня? Или использовала какое-то усиление?» — начал я интересоваться.

«Глаз Ночи в этот раз помог», — ответила она, и в её глазах мелькнула искорка чего-то, что я счёл за удовлетворение.

«А, ты о полнолунии, — догадался я. — Надо бы и мне в следующий раз с тобой в полнолунии попрактиковаться. Даже смогла, хоть и не сильно конкретно, предугадать мои следующие действия. Хотя с «раздором» ты не угадала — мы это просто соревнованием называем. Но всё же... не зря тебя выбрал среди кандидатов».

Похвала, даже такая сдержанная, заставила её чуть выпрямиться.

«Так теперь я желаю погадать. Давай начнём», — сказал я, поудобнее устраиваясь у края жертвенника.

«Конечно. Ученик», — прошипела она, поднимаясь. Полностью выпрямившись, её гребень задевал потолок шатра и я с лёгкой досадой отметил, что она всё ещё была выше меня. Пришлось напомнить себе, что сравнивать себя с кобольдами — пустое занятие.

Она направилась к ряду небольших клеток, стоявших у стены. Их было четыре. Сначала она расставила их полукругом вокруг деревянного жертвенника — бурый заяц-русак с длинными ушами, юркая выдра, огненно-рыжая лиса и небольшой, но яростный сокол. Существа метались в тесноте, чувствуя исходящую от места и от Харракс древнюю угрозу.

Сначала — заяц. Она открыла клетку, её цепкая рука молниеносно схватила животное за загривок. Он затрепыхался, но было бесполезно. Она крепко сжала его голову, не давая вырваться, и одним резким, точным движением опустила её на один из восьми заостренных деревянных шипов, торчащих из борта жертвенника. Раздался тихий, но отчётливый хруст. Тело зайца обмякло, не успев даже дёрнуться в судорогах.

И тут же я увидел, как алая струйка крови из раны потекла по специальному желобку, вырезанному на поверхности шипа. Этот желобок вел к самому резервуару. Капля за каплей, а затем ровной струйкой кровь зайца влилась в прозрачную, неподвижную воду жертвенника, расплываясь призрачным багровым облаком.

Следующей была выдра. Та же безжалостная эффективность. Хруст. Ещё один ручеёк крови пополз по желобку своего шипа и слился с водой, добавляя в общую картину новые оттенки. Затем лиса. Её рыжая шкурка на мгновение вспыхнула в тусклом свете, прежде чем её кровь, густая и тёмная, влилась в растущую кровавую палитру жертвенника.

Когда очередь дошла до сокола, тот, почувствовав свободу на мгновение, отчаянно рванулся в клетке. Харракс, не меняя выражения, всё так же хладнокровно извлекла его. Но птица, в последнем порыве, успела ударить крылом, и брызги из резервуара оросили её перья. Она всё равно совершила ритуал — хруст, струйка крови, вливающаяся в воду. Но Харракс на мгновение замерла, её глаза сузились. Попадание посторонних ингредиентов могло снизить точность. Но гадать всё ещё можно было. А может... она сделала это нарочно? Слишком опытная она была, чтобы допускать такие ошибки. Я отогнал паранойю. Что будет, то будет.

Закончив, она вернулась на своё место и уставилась на меня, ожидая. Я протянул правую переднюю лапу над центром жертвенника, над той самой водой, что была теперь окрашена кровью четырёх жертв. Острый коготь указательного пальца легко рассек кожу. Я наблюдал, как алая капля моей собственной крови набухает на кончике когтя, переливается в тусклом свете и, наконец, падает, чтобы встретиться с кровью животных. Этого было достаточно. Я убрал лапу.

Харракс протянула свою длинную, покрытую чешуйками руку и коснулась края резервуара. Дерево под её пальцами начало слабо вибрировать, издавая едва слышный гул. Вода заколебалась. Пять видов крови — четыре жертвенных и моя, хозяйская, — начали перемешиваться, но не хаотично. Вибрация направляла их, заставляя одни потоки уходить вглубь, другие оставаться на поверхности, третьи сталкиваться и образовывать причудливые, не желающие соединяться узоры. Казалось, сама древесина жертвенника направляет этот танец жизни. Вибрация прекратилась, сменившись ровным, низким гудением. Объёмный, трёхмерный рисунок из крови застыл. Можно было начинать чтение.

Это был ритуал прорицания на ближайшие сутки. Первое и самое важное — найти себя. У каждого прорицателя был свой ключ, свой уникальный символ, обозначающий его в этом кровавом хаосе. Мой — небольшое пятно слева от центра, из моей же крови, со спиральным хвостиком, уходящим вглубь.

От него и шёл отсчёт. Вот, например, символ Зари — приплюснутая капля из крови выдры, смешанная с моей. Она находилась на некотором расстоянии от моего символа, что означало событие в будущем. Расстояние примерно в три-четыре десятых суток — значит, вечером. Вероятно, она побеспокоит меня с каким-то вопросом.

В целом, система была неудобной — приходилось держать в голове сотни закономерностей и трактовок. Но точность у меня уже была приличной, около восьмидесяти процентов на сутки. Оставалось только запоминать новые узоры и сверять их с реальными событиями, оттачивая мастерство.

«Сокол и заяц. Ночью. Будет неприятное событие, — голос Харракс вырвал меня из размышлений. Она указывала на сгусток, где кровь птицы и зайца сплелась в агрессивный, колющий узор. — Символ схож с охотой, но направлен на тебя»

«Да, похоже, — согласился я, оценив расстояние. — Где-то через пять десятых суток. Думаешь, будет нападение животных?»

«Может быть», — подтвердила она, и в её тоне я уловил лёгкую неуверенность, что было для неё обычным явлением.

«Тогда надо поставить несколько разведчиков с маскировкой и подготовить загонщиков. Будет неприятно, если мы спугнём их и изменим прорицание». Я снова погрузился в изучение кровавой карты. «Хм, дождь ещё вечером будет. Неприятно».

...

Звук летнего ливня был оглушительным. Сплошная стена воды, обрушивающаяся с небес, поглощала все остальные шумы, превращая мир в монотонный, барабанящий грохот. Хорошо, что дождь был тёплым. Эта мысль слабо утешала, пока я лежал, вжавшись в мокрую ветку дерева на окраине Глинки.

Просто ждать. Самая скучная часть любой засады. Клетки для дичи были расставлены, сети и верёвки натянуты. Загонщики, укрывшиеся в домах и за деревянными баррикадами, были наготове. Оставалось дождаться сигнала от разведчиков.

Жаль, с Зарей я не угадал. Вечером ко мне пришла не она, а её сын, с каким-то дурацким прошением о переводе в Глинку. Зачем он обращался ко мне, а не к своей матери, я так и не понял. Ну да ладно. Значит, с нападением дичи я точно не промахнулся. Хотя... погоду и ту непристойную ситуацию с двумя влюблёнными кобольдами (что, впрочем, для них было нормой) и одну травму при валке леса я предсказал верно. Так что нужно быть начеку.

И я ждал. Под монотонный аккомпанемент дождя. Внизу, в «Глинке», тускло светились окна печей — ночная смена продолжала работу, не подозревая о возможной угрозе.

И тут сигнал. Резкий, отрывистый карк вороны. Два раза. Затем ещё один. Поток крик орла и снова ворон. Я насторожился. Это был не сигнал о дичи. Это был сигнал о реальной опасности, о нападении.

Я стремительно спрыгнул с дерева, с грохотом приземлился в грязь и помчался к воротам поселения. Мне не нужно было отдавать приказы — система работала. Кобольд-часовой у печей что-то крикнул, и ночная смена мгновенно бросила работу, разбегаясь по заранее определённым укрытиям. Я видел, как отряды загонщиков, до этого сидевшие в переулках, бросились к складу, чтобы сменить рабочее снаряжение на боевое.

С севера донёсся двойной крик сокола, а затем ещё два карканья ворона. Значит, угроза идёт оттуда.

Я сам сменил позицию. Вспомнив трюк своей Чёрной сестры, я вскарабкался по грубо отёсанной стене одного из общежитий на крышу. Мои когти с лёгкостью впились в древесину. Устроившись в тени высокого дымохода, я стал невидим для чужих глаз. Поселение регулярно отражало атаки хищников, и кобольды могли справиться и без меня.

С северной стороны, за стеной дождя, уже было видно движение. Тёмные, низкие фигуры, много фигур. Они выстраивались в некий порядок. Хорошо. Пусть готовятся. Чем дольше они будут собираться, тем больше времени у Глинки на подготовку.

Я видел, как со склада вынесли дополнительные луки, арбалеты и связки дротиков, раздавая их жителям, которые тут же занимали позиции в окнах и дверных проёмах. Главное — делали они это в тени, не выдавая своего присутствия. Двое кобольдов с тяжёлыми мешками высыпали на грунтовую дорогу, прямо в грязь, «чеснок» — отлитые бронзовые шипы с четырьмя остриями. Примитивно, но эффективно против пехоты. Жаль, мало сделал.

И вот чужаки пошли в атаку. Первая группа, состоящая из десятка существ, рванула к поселению. Кобольды замерли, затаившись. Когда нападавшие приблизились, выскочив из-за недостроенного частокола, под светом светящихся мхов, вкраплённых в стены, стало ясно — это не звери.

Гоблины. Верхом на волках. Худые, злобные твари в коже, с кривыми клинками в руках. Среди них я заметил одного матёрого лютоволка, крупнее остальных. Едва они ворвались на улицу, как из окон и дверей в них полетели стрелы и болты. Стрельба была не идеальной. Из пятнадцати наездников свалился лишь один, да и то потому, что под его волком подломилась передняя лапа, и он кубарем полетел на землю.

Стало ещё хуже. Добежав до первых домов, гоблины не стали замедляться, а просто перепрыгнули через участок, усыпанный «чесноком». Их волки были проворными. Очень плохо, они не должны были заметить шипы. Но хоть один наездник, попытавшийся перепрыгнуть, получил болт в бок и рухнул прямо на шипы.

Основная группа наездников оказалась на центральной площади. Они метались, явно что-то ища, пока по ним вели беспокоящий огонь. А с севера уже бежала вторая группа — пешие гоблины, вооружённые луками. Они, не сбавляя темпа, открыли ответный огонь, целясь точно в тёмные проёмы окон. Их «тёмное зрение» было не хуже, чем у кобольдов. Неприятно.

Я старался не шевелиться, сливаясь с тенью. Но вот несколько наездников, прочесав ближайшие улицы, начали приближаться к моему укрытию. Их волки настороженно завороча носами, улавливая мой запах. Становилось ясно — их цель был я.

Я , прижавшись к самому краю крыши, чтобы быть невидимым с одной стороны. Как только первый наездник завернул за угол, его волк тут же поднял голову и, зарычав, уставился прямо на меня. Но было поздно. Я повторил трюк, летучей мыши, — задними лапами зацепившись за край кровли, и повис вниз головой. Моя пасть раскрылась и сомкнулась на шее ошалевшего гоблина с глухим, чавкающим звуком. Я с силой сжал челюсти, чувствуя, как хрящи хрустят, и тут же, отпустил, забравшись обратно на крышу, прежде чем волк успел вцепиться мне в горло.

Но теперь я себя выдал. Остальные наездники, заслышав шум, ринулись к зданию. Ну что ж, побегаем. Я пустился вплавь по мокрым, скользким крышам, перепрыгивая с одной на другую. Заметив, что пешие гоблины, преодолевшие «чеснок», начали следить за моими прыжками и стрелять на опережение, мне стало не до смеха. А всадники и вовсе обнаглели — они спешились, и их волки, сами начали запрыгивать на низкие постройки и преследовать меня уже на моей территории. Скверно.

Я заметил внизу, на одной из улиц, группу загонщиков с щитовиками, построившихся в линию. Пора отступать. Разбежавшись, я совершил мощный прыжок на крышу следующего здания, но в момент толчка почувствовал острую, жгучую боль в правой задней лапе. Я приземлился на скользкую черепицу, поскользнулся и, не удержав равновесия, с грохотом проломил ветхую кровлю и рухнул вниз, на землю, ударившись спиной о что-то твёрдое.

Я с трудом перевернулся, после жёсткого удара о землю. Вся спина горела, а в правой задней лапе, куда вонзилась стрела, вся онемела. Сквозь туман в глазах я увидел, как мои загонщики, выстроившись в плотный полукруг, бегут ко мне, прикрывая щитами и направляя в сторону врага острия рогатин.

«Ко мне!» — хрипло крикнул я, пытаясь встать на три лапы и чувствуя, как мир плывёт.

И в этот момент, делая первый неловкий, шаг к строю кобольдов, я наступил левой передней лапой во что-то острое. Сначала это было просто давление, странное и твёрдое сквозь грязь, а затем — вспышка белой, обжигающей боли, которая затмила даже боль от стрелы.

«А-А-АРГХ!»

Непроизвольный рёв вырвался из моей глотки. Я дёрнул лапу, но боль лишь усилилась, стала рвущей. Я посмотрел вниз. Из моей лапы, прямо между пальцами, торчал грязный, бронзовый шип. «Чеснок». Совй же собственный, чёрт побери. Четыре острия, и одно из них теперь глубоко во мне. При любой попытке сдвинуть лапу шипы-крючья внутри раны раздирали плоть ещё сильнее.

В этот момент четыре волка, преследовавшие меня, один за другим спрыгнули с крыш, окружив нас с флангов. Их глаза, смотрели на меня, на мою искалеченную лапу, чувствуя лёгкую добычу. А следом подбежали и гоблины — штук двенадцать, с кривыми клинками и луками наготове. Мы стояли друг напротив друга в грязном, залитом дождём переулке, и напряжение витало в воздухе, гуще воды. Они видели мою слабость.

Но гоблины, не решались атаковать плотный строй загонщиков. Они переглядывались, что-то гортанно крича. Их взгляды бегали от наших щитов и рогатин к трупам своих сородичей на площади, а затем снова ко мне. К нам уже бежало подкрепление — ещё два отряда загонщиков. У гоблинов оставалось только четыре волка, и их уверенность таяла на глазах.

Первый гоблин, видимо, понял это. Он что-то прокричал, развернулся и бросился бежать. Как по команде, за ним побежали остальные.

«Но-груки!» — прохрипел один из последних, обернувшись и плюнув в нашу сторону. Он свистнул, подзывая волков, и те, рыча, но послушно, бросились за своими хозяевами.

Двое гоблинов, отступая, наступили на «чеснок» и попадали. Ещё один получил арбалетный болт в спину. В итоге сбежать удалось лишь девяти гоблинам и четырём волкам.

«Выпендрёжник, — проворчал я, глядя им вслед. — Сам назвал своих слабаками и тут же смылся»

Я посмотрел на свою переднюю лапу. Из неё торчал бронзовый наконечник стрелы с отвратительным загнутым шипом. Больно. Вытаскивать это будет удовольствие ниже среднего — рискуешь вырвать солидный кусок мяса. Придётся идти к кузнецу, чтобы он спилил этот крюк.

«Победа!» — крикнул один из кобольдов, и этот крик подхватили десятки глоток, сливаясь с шумом дождя.

Я увидел, как к нам приближается ещё один отряд загонщиков, а рядом с ними — Плотоядный Ящер, огромная, покрытая бугристой чешуёй рептилия, в три раза больше меня. Кличка, как помню, у неё Небо. В её зубах болталась окровавленная туша того самого лютоволка. Рядом щитовики несли тело гоблина.

«Это командир, Владыка!» — сказал лидер группы загонщиков.

«С мёртвых много не узнаешь, — пробурчал я, глядя на тело. — Нужно будет отправить его в Зик Траа. Там, возможно, опознают. Скорее всего, это одна из фракций гоблинов из той крепости на севере». Я обратился уже ко всем собравшимся: «Посчитайте потери и трофеи! Завтра утром проведём ритуал сожжения для погибших! Раненых — к лекарям! Пленных гоблинов обезоружить и привести ко мне!»

Пока кобольды разбегались выполнять приказы, я остался стоять под дождём, глядя на свою раненую лапу. Мысленно я вернулся к прорицанию. Событие такого масштаба, и я перепутал его с нападением дичи? Ладно, с меня взятки гладки, я только учусь. Но Харракс... К ней у меня теперь были серьёзные вопросы. Если полное отсутствие боевых действий рядом с её шатром ещё можно было списать на мощные защитные заклятья, то как она могла проворонить такое?

И ещё одна мысль, твёрдая и ясная, сформировалась у меня в голове. Да, настало время нанести ответный визит этим гоблинам. Мать точно будет не против. Возможно, даже поможет. Пора мне с этого мха забрать как можно больше расы.

Глава 18: Долгий путь к Гарше

Мой позвоночник потрескивал в такт равномерной, но от этого не менее раздражающей, качке. Я перевернулся на спину, подтягивая к боку поближе прохладную шелковую подушку, набитую лебяжьим пухом и сушеными травами. Воздух под навесом моих передвижных покоев был густым и теплым, пропахшим древесной смолой и кожей. Но сквозь все эти запахи пробивался назойливый, ежесекундный стук – проклятые, разбитые подшипники в осях этой великолепной, но шумной платформы. Я мечтал о тишине своего логова, о каменной прохладе и ничем не нарушаемом покое.

Лениво свесив голову с ложа, я уставился в проплывавшую мимо даль. За крупами двух массивных плотоядных ящеров с мощной мускулатурой, впряженных в упряжь, расстилалось самое настоящее чудо – Сад моей Матери. За этот цикл она совершила невозможное. Сам Оплот Зик Траа начал меняться на глазах, прорастая живыми корнями, распуская живые листья, и начал дышать.

Гигантские, словно небоскребы, деревья были опутаны паутиной магических лиан. Они переливались цветами , мерцали изнутри, а некоторые даже сами тихо шумели. Воздух дрожал от концентрации магии. Мои сестры и брат, использовали эту живую сеть как тренировочный полигон. Они с визгом носились между стволов, уворачиваясь от внезапно оживающих и стремящихся их обвить ветвей-хлыстов. Это был не полет, но уже не просто прыжки – это была впечатляющая, инстинктивная акробатика.

Согласно докладам сборщиков, только в этом цикле вокруг Оплота появилось двадцать три новых вида магической флоры. «И это только начало», — как говорила Мать. Но самым интересным экземпляром, по ее словам, был не хищный цветок-пожиратель и не древесный стрелок, а невзрачный, на первый взгляд, мох. Вернее, нечто среднее между мхом и грибом. Он уже опоясывал основания деревьев нежным, бархатистым ковром изумрудного цвета. Мать объясняла, что его мицелий уходит невероятно глубоко, и все теплое время года этот симбионт накапливает в себе солнечную и магическую энергию, чтобы зимой, по ее воле, начать разогревать землю Оплота. Пока ненадолго, но с каждым годом его сила будет расти. Это знание успокаивает: прошлая суровая зима была не аномалией, а нормой. Оплот просто лишился магии моего Отца, его защитного тепла. И если у нас, драконов, были такие проблемы, то как выживали мелкие поселения вроде Глинки? Большинство из них, наверное, пряталось под землей. Надо будет разузнать.

Хлоп! Громкий, сочный звук удара о плотную древесину заставил меня повернуть голову. На сцене жизни разыгралась знакомая драма: младший брат в пылу погони за Зеленой не рассчитал траекторию и врезался в ствол дерева, вцепившись в него. На мгновение он замер, ошеломленно моргая, но затем, с глухим ворчанием, отряхнулся и снова ринулся в бой, его крылья яростно взметали воздух. Ну что ж, упорство – тоже качество.

Я снова уставился в даль, пытаясь игнорировать окружающий хаос. Мать намекала, что те, кто обитает на Южном полюсе, «затевают нечто нехорошее». Сложно было представить, чтобы Белые с таким примитивным понятием о времени, могли выстроить сложный план. Но факт оставался фактом: готовиться к глобальному похолоданию следовало уже сейчас. Для меня, будущего властителя собственного удела, это было вопросом первостепенной важности. Я не собирался мерзнуть в собственном логове.

Платформа снова мелко задрожала, на сей раз от слабой, но отчетливой вибрации. Значит, Скирит'ар где-то рядом. Как по команде, из-за угла платформы возникла его худая, черная фигура. Абишай почтительно склонил голову в мою сторону, его желтые, вертикальные зрачки метнулись по сторонам, оценивая обстановку, а затем он проследовал к своему заветному сундуку, что стоял в тени навеса. Открыв массивный замок, он положил туда трупик певчей птицы и двух еще теплых кроликов. Сегодня вечером, на привале, он будет проводить свой ритуал, выжимая из душ несчастных тварей звонкую дьявольскую монету, что так ценится у дьяволов.

Мой взгляд задержался на нём. Он просто сел и тоже начал смотреть в даль. В отличие от своих более разговорчивых сородичей , Скирит'ар был молчалив. Возможно, он вспоминал свою прошлую, гуманоидную жизнь? Ведь все Абишаи когда-то были людьми, эльфами, гномами… Принеся клятву Тиамат, они обрели новое воплощение в Аду. Быть может, он просто скучал по чему-то, и его тишина была красноречивее любых слов.

Над головой снова пронеслась тень, сопровождаемая ликующим криком Зеленой. Да, летать – это великое благо. Мне же приходилось довольствоваться лишь планированием с ветки на ветку и ждать, пока станет доступен мой «альтернативный путь». Мысленно я снова вернулся к Летнему Празднику, когда Тиамат ниспослала нам, этих дьяволов-наставников. Мне достался один. Бирюзовой Сестре – целых десять! Было от чего почувствовать легкую, едкую зависть. Десять Абишаев! Это была уже не свита, а маленькая армия. Каждый из них обладал сопротивлением к немaгическому оружию, и один такой дьявол мог запросто перебить два-три десятка кобольдов. Если, конечно, те не были подготовлены и не имели запасенных боевых масел, зажигательных смесей или оружия со стихийными чарами. Мысль о необходимости вооружить свою будущую дружину именно так остро и встала в моей голове.

А в целом, сама мысль, что Тиамат знает о нас всё, до последней чешуйки, была неприятной и тревожащей. Наверняка, все дело в ее Ритуале Предрасположенности. Возможно, стоило…

— Эй! Бескрылый, чего киснешь в своем шатре, как мокрая курица?!

Мысленный поток был грубо оборван громогласным криком брата. Он парил прямо над моей платформой, его зелено-черная чешуя блестела на солнце, а в глазах плясали искорки.

«Бескрылый»?! В уме я уже представил, как срываю с него эти горделивые крылья и использую их для веера. Такое прозвище нужно было пресекать на корню, демонстративно и жестоко. Мысленная команда – и браслет на моем левом запястье слабо вспыхнул багровым светом. Знакомая, острая, почти приятная боль пронзила лапу. Из-под застежки браслета выступила и потекла тонкая струйка теплой крови.

Моя кровь двигалась к кончику когтя. Я чувствовал, как моя внутренняя энергия, мана проклятий, сгущается в ней. — Сэк'ди лос Нок, аал Воб'крии фен'джун дии! — мои слова прозвучали негромко, но с металлической твердостью, каждый слог был наполнен силой .

Брат, почуяв опасность, не растерялся. Он не стал уворачиваться – его гордыня не позволила бы. Вместо этого он, почти не шевеля губами, сформировал перед собой прозрачный, переливающийся купол щита. Но он поторопился. Мое проклятие не было снарядом, это была волна, искажающая пространство вокруг цели. Багровая пелена на мгновение окутала его защиту, и купол, издав звук, похожий на хруст ломаемого стекла, рассыпался на тысячи сверкающих осколков. Проклятие настигло его.

Эффект был мгновенным и наглядным. Его крылья, еще секунду назад мощно вздымавшие воздух, затрепетали в разнобой, словно у подстреленной птицы. Глаза брата расширились от панического недоумения. Он стремительно потерял высоту, беспомощно барахтаясь в воздухе. Ему удалось лишь слегка скорректировать падение, прежде чем он с глухим стуком бочком ударился о толстый сук, а затем тяжело рухнул на мягкую, поросшую мхом землю.

Несколько секунд он просто лежал, отходя от удара. Потом, с трудом подняв голову, он прохрипел слова заклинания очищения. Его тело озарилось яркой, святящейся аурой, которая на миг выжгла из него липкую паутину моего проклятья. Со вспышкой света он освободился, вскочил на лапы и, отряхнувшись, взлетел, стараясь придать своему голосу прежнюю браваду:

— Жалкие фокусы, Фиолетовый!

Но я уже видел в его глазах не только злость, но и тень уважения, смешанную с осторожностью. Я мысленно хмыкнул. «Фокусы»? Интересно, как он обошел ограничение на магию? Схемы на чешуе? Артефакт? Или нечто иное? Вопрос требовал изучения.

Пора было переходить к активным действиям. Я медленно поднялся с подушек, сладко потянувшись, выгнув спину дугой и расправив свои перепончатые крылья. С наслаждением похрустел позвонками. Затем, не спеша, вышел на край платформы и, оценив расстояние, мощно оттолкнулся, чтобы приземлиться на ближайший прочный ствол. Отсюда открывался вид на весь наш караван. Гигантская, медленно ползущая змея из почти тысячи кобольдов, тяжело груженных телег, платформ и плотоядных ящеров. И все это великолепие было вынуждено неделю плестись по лесным дебрям из-за отсутствия нормальных дорог.

Я встретился взглядом с братом, который пристально и зло смотрел на меня с соседнего дерева. Что ж, пришло время показать ему, как сильно я его «люблю». Надеюсь, он правильно поймет язык этой любви – язык укусов, ударов хвостом и прочих проявлений братской игривости. С этими мыслями я ринулся навстречу ему, ловко перепрыгивая с ветки на ветку. Высоко он все равно не улетит – в открытом небе мое следующее проклятие достигнет его без труда, а падать с большой высоты, было крайне неприятно.

...

Под вечер, когда солнце уже касалось верхушек деревьев, наши взоры предстали цель нашего путешествия – крепость Гарша. Высокие, грубые бревенчатые стены выглядели уродливым наростом на остатках древних, циклопических каменных укреплений, оставшихся от гигантов. Гиганты давно пали, и их наследие растаскивали и обживали нахлебники, с которых давно пора было трясти куда больше, чем они платили.

Два огромных огра в медных, покрытых зеленой патиной кирасах, лениво и без особого интереса наблюдали, как наша процессия втягивается в распахнутые ворота. Внутри царила не просто бедность, а удушающая, многовековая грязь. Деревянные постройки кривились друг на друге, между крышами были натянуты выцветшие и прожженные шкуры и тряпки. Бревна, из которых были сложены стены, в нижней части подгнили и почернели от вечной сырости, но, судя по всему, для местных обитателей это не было проблемой. Сама дорога под ногами была не просто грунтовой, а представляла собой жирную, вонючую жижу, в состав которой, если принюхаться, входило отнюдь не только чернозем.

Продвигаясь вглубь крепости, мы наконец вышли на обширную площадь, упиравшуюся в главное строение – донжон. Сооружение представляло собой массивную бревенчатую башню, к которой по углам прилепились четыре более мелких башенки, а перед входом зияли тяжелые дубовые ворота, обитые кованым железом.

Наша свита начала формировать на площади полукруг, и я, не утруждая себя церемониями, снова улегся на свои подушки в позе благородной усталости, готовясь наблюдать за спектаклем.

Из донжона, наконец, вывалилась делегация хобгоблинов. Я прикинул в уме: общее население крепости около пяти тысяч гоблинов, значит, хобгоблинов не больше трехсот пятидесяти, иначе они передерутся за контроль над серой массой. Сама серая масса уже начала собираться на площади, забираясь на крыши, толпясь в переулках. Никакой опасности я не чувствовал. Наш караван состоял из боевых отрядов, плотоядных ящеров, Абишаев, против которых их шаманы вряд ли бы что-то смогли сделать, и модифицированных кобольдов Матери. Шансы были целиком на нашей стороне, да и открытой враждебности с их стороны я не видел.

Хотя… их символизм и уродливая, облезлая статуя их бога, Маглубиета, вызывали у меня легкое напряжение. Впрочем, статуя Тиамат в нашем Оплоте тоже порой навевала не самые радужные мысли, так что, вероятно, это был общий эффект от присутствия столь мощных религиозных артефактов.

— О, Великие! — начал речь на ломаном, но понятном драконьем языке главный хобгоблин. Он был облачен в добротную бронзовую кирасу и какой-то странный бронированный подол-юбку. — Мы приветствуем вас в наших скромных владениях! Прошу, располагайтесь в нашей обители! Мы примем вас как наших почетных гос…

БА-БАХ!!!

Он не успел договорить. С небес, словно падающая звезда, обрушилась Мать. Ее приземление сопровождалось оглушительным грохотом и облаком пыли, поднявшимся на добрых десять метров ввысь. Когда пыль осела, стало видно, что она придавила лапами нескольких зазевавшихся гоблинов, от которых остались лишь мокрые пятна на камнях.

— Продолжай! — ее голос пророкотал, заполнив собой всю площадь, заставив содрогнуться стены и задрожать гоблинов.

— Да… — уже не столь уверенно начал главарь. — Вы, наши почетные гости… прошу, располагайтесь в нашей обители.

— О, благодарю за гостеприимность, — с сладкой, как мед, и ядовитой, как цикута, вежливостью произнесла Мать. — Но я также хочу обсудить наш с тобой… договор.

— Он исполняется в полном соответствии, еще со времен, когда эту территорию контролировал Драа'ктуун! — заверил главарь, стараясь держаться уверенно. — Мы полностью исполняем все пункты!

— В таком случае, ты, конечно, готов выплатить компенсацию за его нарушения? — задала она вопрос, в котором сквозила сталь.

— Вы говорите об «Автономах»? — переспросил Глиб, делая удивленное лицо. — Они сейчас в темницах и ждут суда за создание параллельной иерархии!

— А может, ты ответишь мне, куда пропал лидер этих «Автономов»? — ее голос зарычал, и по спине гоблинов пробежала дрожь. — Почему хоть и небольшая фракция внезапно растеряла все свои силы и лидера, позволив тебе так легко задавить их остатки?

— Мне… мне это неизвестно, — попытался увильнуть.

— Гнашка, — имя прозвучало как приговор, — напал на три поселения кобольдов. В одном из них находился мой сын. В результате Гнашка мертв, а выжившие «автономы» разбежались. Какую же ответственность понесет твоя обитель, если уже за одно такое нападение тебя должна ждать смерть, а, Глиб?

— Э-э… — хобгоблин замешкался, его глаза забегали в поисках выхода. — После нападения… группировка «Автономов» была официально изгнана! Сразу, как только они совершили набег и нарушили договор! Обитель не несет ответственности за глупцов, нарушивших установленные правила! Более того, еще не зная об их преступлении, я предусмотрительно обезвредил оставшуюся группу «Автономов» для вашего суда!

— Даже больше! — продолжил он, почуяв, что нашел нить. — В качестве знака солидарности, я хочу принести глубокие извинения, что мои сородичи доставили вам такое неудобство! Хотя обитель и не несет за это ответственности, я хочу одарить вас, дабы загладить вину расы моих кузенов!

— Гхор денч Кзади! — рявкнул он на своих подчиненных. Те ринулись в донжон с такой поспешностью, что один из них споткнулся.

«Хозяйка»? Про себя я удивился. Оказывается, они величают мою Мать столь почтительно. Интересный поворот. Хотя, изучение гоблинского языка, пожалуй, было не самой полезной тратой времени – их главари и так, хоть и коряво, но изъяснялись на драконьем.

Вскоре из донжона начали выносить и с грохотом раскрывать перед Матерью сундуки и ящики. Молчаливая пауза, которую она выдерживала, нервировала Глиба сильнее любого крика.

Если присмотреться, внутри был настоящий разнобойный хлам. В одном сундуке – серебряные и золотые украшения, но в основном медные безделушки. В другом – куски металла с вырезанными рунами; зачем-то кто-то отрывал их от доспехов и складывал отдельно. Монеты… их было подозрительно мало для поселения, живущего грабительскими набегами. Или я просто переоценивал богатство местных орков? Откуда у них вообще монеты? Орки в основном ведут обмен скотом. Хотя у эльфов достаточно монет.

И наконец, притащили стенд с артефактами. Но в целом, картина была удручающе скудной.

— Вы – марка, — голос Матери был обманчиво спокоен. — Почему же вы предоставляете такие… скромные дары? У вас были циклы, чтобы накопить целое состояние. Ресурсы, кроме боевых отрядов, мы с вас не требовали.

— Мы закупаем у Зик'Траа оружие! — начал оправдываться Глиб. — Много уходит на это! С каждым циклом Зима становится все тяжелее, все больше сил уходит на подготовку, условия все жестче, из-за этого мы не можем так часто устраивать набеги! Это не говоря уже о том, что «автономы» украли часть сокровищ! Это… это большая часть того, что есть в обителе!

— Мало… Очень мало, — заключила Мать, и в ее тоне прозвучала ледяная разочарованность. Затем она повернула ко мне свою величественную голову. — Милый, на тебя же напали. Выбери, что тебе приглянулось.

Я взглядом позвал Скирит'ара. Абишай бесшумно возник рядом. Следуя за мной, я подошел к груде сокровищ и начал неспешный осмотр. Что выбрать? И сколько можно? Если взять золото и серебро, оно станет аккумулятором для моей маны в логове, и я стану сильнее… циклов через пятьдесят. Нужно что-то, что принесет пользу здесь и сейчас. Значит, рунные обломки и артефакты.

— Владыка, я вижу два проклятых предмета, — тихо прошипел Скирит'ар.

— Бери, — скомандовал я.

Он ловко извлек из груды небольшой, покрытый ржавчиной ножик и кусок железной брони с руной.

— Еще, — сказала Мать. Что ж, раз она не против, почему бы и нет?

Кольца? Не налезут. Серьгу, как у брата? А почему бы и нет? Нужно продумать свой выбор.

— У тебя есть магическое зрение? — спросил я у Скирит'ара.

— Да, Владыка.

— Тогда возьми несколько интересных серег.

Абишай взял одну, маленькую, с тусклым изумрудом. — Остальные не столь ценны, — пояснил он.

Я снова окинул взглядом эту кучу хлама. Драконьи руны не интересовали – литературы по ним в Оплоте хватало. И вдруг я заметил их – две массивные, грубо высеченные руны гигантов.

— Возьми две руны гигантов, что… — начал я.

— ОДНУ! — как топором, разрубила мою просьбу Мать.

— Да. Одну интересную, — поправился я.

Скирит'ар, не проявляя эмоций, взял кусок брони с одной из рун.

— У Обители есть шаман или колдун, что специализируется на проклятьях, порче, хвори или скверне? — обратился я к Глибу.

Тот на мгновение задумался, затем рявкнул своим подчиненным: — Драг Закр нат! Шлек-туш гхор далк! Несколько хобгоблинов бросились исполнять приказ.

— Скоро будет, — отрапортовал Глиб.

Я развернулся и, не глядя на него, направился к своей платформе. Скирит'ар последовал за мной, и вскоре я снова возлегал на своих подушках.

— И что же мне досталось, Скирит'ар? — поинтересовался я.

— Владыка, ваша сокровищница обогатилась клинком, накладывающим на жертву проклятие кровотечения, — начал он своим монотонным голосом. — Кровь жертвы не свернется, пока проклятие активно. А также куском железной брони с руной «Маледикта». Пока сложно сказать, что именно она делает, требуется ритуал определения. Но я вижу в ней аспекты истощения, и, что важно, сама руна выбирает носителя в качестве жертвы. Судьба бывшего владельца, вероятно, была короткой и печальной. Руны гигантов мне незнакомы. А в серьге заключено заклинание природного типа. Без ритуала раскрытия не узнать его сути.

Пока он докладывал, я наблюдал за выбором родни. Бирюзовая набрала примерно столько же, сколько и я: несколько артефактов и золотых украшений. Зеленая тоже взяла магические предметы, но чем дальше, тем меньше оставалось чего-то стоящего, и ее слуги прихватили еще и немного серебра. Черная же проигнорировала блестяшки – она забрала себе пленных гоблинов-«автономов». Интересный ход. Брат же, нагрузил своих кобольдов артефактом и доброй половиной оставшегося золота и серебра.

Теперь гора «сокровищ» и вовсе походила на помойку. Золота почти не осталось, артефакты были откровенным мусором, а руны, так и лежали нетронутыми. Я сомневался, что это утолит аппетит Матери.

— Замечательно! — ее голос вновь прогремел над площадью. — Инцидент с гоблинами-изгоями можно считать исчерпанным. Но прежде чем расположиться в крепости, я задам один вопрос.

Прямо у ног Глиба из каменной плиты пророс и стремительно взмыл вверх гибкий росток. Достигнув уровня его глаз, его верхушка распустилась, обнажив идеальную, мерцающую сферу. Артефакт излучал ровный зеленый свет.

— Этот артефакт излучает зеленый свет на правду и черный – на ложь, — пояснила Мать. — Положи на него руку.

Глиб, сжав зубы, повиновался. Его ладонь легла на прохладную поверхность сферы.

— Ты подписывал договор с дьяволом о содействии в освобождении Крепости Гарша от власти драконов или нечто подобное по сути? — голос Матери был холоден.

— Я не заключал сделок с дьяволами об освобождении гоблиноидов! — четко и громко произнес Глиб.

Сфера мгновенно вспыхнула черным, неестественным светом. Этот свет был не просто отсутствием цвета – он был активной, поглощающей все вокруг тенью, что работала как свет.

— Krif'Vok! Fen'dii… Нет! Это правда! — завопил он в панике. — Nau drun! — закончила Мать.

Из-под земли, с невероятной скоростью, выстрелил гигантский, заостренный шип. Но произошло невероятное – Глиб выжил. В последний момент его тело дёрнулось в сторону, отброшенное синим всполохом магического щита, который тут же рассыпался снопом искр. «Зис снага!» — успел прохрипеть он, но это были его последние слова. Второй шип, выросший тут же, пронзил его насквозь, пройдя через грудную клетку и выйдя из шеи. Шип продолжал расти, поднимая его бездыханное тело вверх, пока оно не возвысилось над площадью, как жуткий трофей.

Мы внимательно наблюдали за этой развязкой. Я проанализировал произошедшее: сам он не уклонился. Его вытолкнул сломанный щит. И заклинание Матери сработало дважды. И его последние слова: «Это ловушка». Этот день приобретал новый, особо пикантный оттенок.

— Нат зис преаск! — ее рык прокатился по площади, заставляя гоблинов падать на колени. — По Дарг-Дог, вож кхуд-накх! Кхаз хак! Зис Кзади лов, йел вож-накх денч-дак! Грук-мад так Кзади-лов? Блик гак!

Наступила гробовая тишина, которую через мгновение нарушил один из хобгоблинов, выступив вперед: — Так вож-накх! Кзади-лов денч-дак!

Вслед за ним еще четверо повторили его слова.

— КХАЗ! — проревела Мать, и все пятеро претендентов обнажили оружие.

«Ну вот, — подумал я, устраиваясь поудобнее, — начинается шоу». Я был готов наблюдать за кровавым спектаклем, но меня прервали.

— Туг-хук Закр, Кз'адак? — раздался скрипучий голос рядом с платформой. Я опустил взгляд и увидел старого, высохшего, как вяленая рыба, гоблина в потрепанных кожаных лохмотьях, опиравшегося на резную трость. Его глаза, однако, горели острым, живым интеллектом.

— Гх, — подтвердил я его вопрос.

— Гах тур-нат краш вок дол-дак? — он показал тростью на другого гоблина, помоложе, с огромным, набитым всяким хламом рюкзаком.

— Зуг, краш, — разрешил я и скомандовал им подниматься.

Они взобрались на платформу и, робко поклонившись, устроились поодаль, прямо напротив безучастно наблюдающего Скирит'ара.

Теперь можно было вернуться к шоу. На площади осталось трое претендентов. Двое, судя по всему, объединились против третьего – того самого, что был облачен в полный комплект бронзовой чешуйчатой брони. Я узнал ее – в нашей литейной таких сделали всего восемь. Но его доспехи были еще и покрыты свежими гоблинскими знаками, что делало его серьезной проблемой для менее обеспеченных конкурентов.

Богатей, как я мысленно его окрестил, сделал резкий выпад своим двуручным мечом. Его цель отпрыгнула назад, уклоняясь от острия, но в этот момент булава второго нападающего уже свистела в воздухе, целясь в голову богатея. Тот с невозмутимой эффективностью перевел взмах своего клинка, целясь в кисть противника. Лезвие со скрежетом ударило по древку, срубив булаводержцу палец, но отклонить удар полностью не удалось – булава все же достигла цели, врезавшись чуть ниже наплечника.

Да, отсюда было видно, что его левая рука теперь висела плетью. Чешуйчатая броня не справлялась с дробящими ударами, особенно по конечностям. Богатей, не выразив ни малейшей боли, сменил хват и теперь держал свой меч за лезвие, готовясь использовать навершие как молот. Логично – противник в шлеме, а добить нужно быстро.

Первый хобгоблин с вновь бросился на богатея. Тот, даже не глядя на него, выполнил размашистый полукруг и со всей силы ударил навершием в голову атакующего. Тот не носил шлема. Раздался тошнотворный хруст, и его тело бесформенным мешком рухнуло на землю.

Второй хобгоблин, видя это, снова замахнулся. Богатей снова сделал полукруг, но на сей раз бил не по противнику, а прямо по его оружию. Удар был точен – булава, выскользнув из окровавленной руки, с глухим стуком упала в грязь. Хобгоблин, не растерявшись, с ревом бросился на богатея, повалил его на землю и начал молотить кулаками по его голове, сбив ему шлем.

Но богатей, лежа под противником, судорожно изловчился и схватил его за горло. Его свободная рука вдруг вспыхнула слабым зеленым светом, и он просто вдавил большой палец в глотку нападавшего, пробивая гортань. Хобгоблин затрепетал в агонии, пытаясь вдохнуть. Богатей сбросил его с себя, поднялся, подобрал свой меч, пинком сбил шлем с головы захлебывающегося противника и добил его ударом навершия в висок.

Тело перестало дергаться. Победитель, тяжело дыша, поднял свой окровавленный меч и проревел, обращаясь к толпе:

— Так вож-кхуд виз грук-зуг! Так Газлоу! Зис-лов Гарша — так-кхуд! (Я новый вождь, рождённый в бою.! Я – Газлоу! Эта крепость Гарша – моя!)

Толпа гоблинов и хобгоблинов, после секундной паузы, подхватила: — Вож-кхуд! Вож-кхуд!

— Дети мои, — раздался спокойный голос Матери, перебивая крики гоблинов — Располагайте лагерь рядом с крепостью. Вам предстоит еще сделать полный круг по моим владениям. А я пока побуду здесь еще немного.

Спорить с гигантским драконом, только что продемонстрировавшим свою магию, неразумно, особенно если она твоя мать. Наша процессия быстро собралась и начала так же неторопливо выдвигаться из крепости, чтобы разбить лагерь в прилегающем лесу.

...

Я с наслаждением перевернул мягкие, уже прогретые моим телом подушки на прохладную сторону. Летняя ночь была душной, и прохлада казалась единственным спасением. Бирюзовая, конечно, могла бы помочь с ее ледяным талантом, но у нас все еще была запечатана магия. Да и просить ее стать живым кондиционером было бы бесполезно и унизительно.

Наконец-то можно было спать. Лагерь был возведен по классической схеме трех колец: центральный, где расположились мы, дракончики, Абишаи и командный состав; второй – с походными кобольдами, снабжением и ремонтными мастерскими; и внешний, где стояли основные боевые отряды.

Я устроился поудобнее, чувствуя, как прохлада подушек приятно холодит мою чешую. Сейчас, сейчас я погружусь в долгожданный сон…

На платформу с громким стуком приземлилась Зеленая сестра, от чего вся конструкция жалобно накренилась. «Эх, — с тоской подумал я, — не видать мне крепкого сна сегодня».

— Интересные сокровища взял? — без всяких предисловий спросила она, усаживаясь рядом и положив лапы на край ложе.

— Ну, сойдет, — буркнул я. — Два артефакта на разборку. Мне нужны только схемы их зачарования. Так что по факту – сережка с заклинанием и кусок металла с руной великана. Ну, и эта парочка, — я лениво ткнул когтем в сторону двух гоблинов, которые сидели, прижавшись друг к другу, и с круглыми глазами смотрели на Зеленую.

— Интересно, — протянула она. — Ты что, собираешь себе межрасовую группу поддержки? Болотная ящерица, Абишай, гоблины… еще этот, хтонь которая, Хщкщз*? — она скомкала невыговариваемое имя.

— А, ты про аберрацию. Оно называет себя Скртх-внгл-шмфгг Грддл-ффтчвв Шпрддл-ффнгл. Это его полная идентификация. Оно просто каждый раз перемешивает слоги, но если произносить их все, оно понимает, что к нему обращаются.

— И как ты это выговариваешь? — с искренним изумлением спросила Зеленая.

— Если обращаться к этому неправильно, оно просто не воспринимает тебя и не сможет ничему научить. Пришлось научиться.

— Да, офигенный у тебя сброд, — фыркнула она. — А вот у меня классный магические предметы! Как получу доступ к магии, я с тобой хорошенько наиграюсь! О, еще бы найти что-то похожее на тот артефакт, что определяет правду!

— Это не тот артефакт, что определял, где ложь и правда., — раздался спокойный голос Черной сестры, которая так же бесшумно вспрыгнула на платформу, отчего она снова качнулась.

«Да блин, я спать хочу, не надо делать собрание у меня!» — мысленно я возопил, с обреченностью понимая, что лягу сегодня намного позже. Мой уютный уголок стремительно превращался в проходной двор.

— А что же это? — не унималась Зеленая, поворачиваясь к Черной.

— Это просто светящийся шар, что может светиться любым светом по желанию владельца, — с невозмутимостью ответила Черная, усаживаясь поудобнее и обвивая своим хвостом мою ногу, как будто так и надо.

«Я спать хочу, а не участвовать в спонтанном собрании!» — мысленно взвыл я, с обреченностью понимая, что лягу сегодня намного позже. Я посмотрел на новых гоблинов; те, казалось, готовы были провалиться сквозь доски от страха, глядя то на меня, то на мою разномастную родню. Они, вроде бы, даже драконьего не знали, так что даже представить не могу, что творилось в их головах.

— Это что значит? — не унималась Зеленая. — Мы так и не узнаем, лгал он или нет?

— Это уже не важно, — ответил я, все еще надеясь, что они все уйдут. — Мать хотела его смерти. Это было предрешено. Неважно, как повернулся бы разговор, она изначально планировала поставить другого лидера в Гарше.

— А почему просто не убить сразу? Без этого спектакля? — поинтересовалась Зеленая.

Инициативу снова перехватила Черная, с желанием блеснуть интеллектом. — Наверное, изначально так и думала сделать. Но этот лидер, Глиб, был выбран гоблиноидами еще при Отце и договор мог дать определенную защиту. Теперь Мать просто расставляет на ключевые посты своих «любимчиков». Ты же видела его броню, да еще и с чарами? И магию он мог использовать. Мать заранее его подготовила и вооружила. Остальные претенденты и половиной его преимуществ не обладали.

— О чем говорите? — раздался голос брата, который приземлился рядом с платформой, так как места на ней уже катастрофически не хватало.

Я просто хотел поспать. С громким, театральным вздохом, понятным на всех языках мира, я закрыл глаза, с полной уверенностью, что эта ночь станет для меня очередной долгой и бессонной.

Глава 19: Цена Крови и Холод Пробуждения

Тепло. Сейчас мне тепло. Густое, обволакивающее, почти живое тепло, пропитанное тяжелым, сладковатым запахом, который проникает куда глубже в ноздри. Это не то тепло, что исходит от шелковых подушек или меховых шкур моего ложа. Это тепло жизни, насильно извлеченной наружу и собранной в одном месте. Запах крови был не просто легким фоном; он был вездесущим, властным, и причина тому очевидна.

Мой взгляд скользнул к месту, где несколько кобольдов в ритуальных одеяниях вели очередного гоблина. Тот шел покорно, пошатываясь, его глаза были застекленены, разум уплыл далеко-далеко в царство дурмана. Его заставили встать на колени у края углубления. Одни слуги обмотали его ноги веревкой, закрепленной на механизме под потолком, другие отвели его голову назад, обнажив шею. Позади него возникла фигура Благословенного кобольда. В его руке блеснул узкий, фигурный нож. Он не стал целиться или мешкать — одно быстрое движение, и лезвие прошлось по горлу, стараясь задеть все крупные сосуды.

Раздался не крик, а лишь тихий, булькающий хрип. Гоблин начал задыхаться, его легкие наполнялись его же кровью, но тело, лишенное воли, не сопротивлялось. Его сознание, укутанное дурманом, вероятно, уже парило где-то в иных мирах, не ведая о конце. Благословенный сделал отрывистый жест рукой. Кобольды у стены дружно налегли на ворот, барабан со скрипом начал наматывать веревку, поднимая обмякшее тело вверх, к потолку. Это была блочная система, чья единственная цель — позволить каждой капле драгоценной жидкости стечь вниз, в желоб, а оттуда — в гигантское углубление в полу. В мое личное, алое озеро, где я и лежал, наблюдая, как новый ручей жизни — или ее окончания — прибавляет объема и высоты кровавому приливу.

— Замечательно, еще один, — раздался спокойный, знакомый голос, — и до чего же дешево обходится на этот раз твое распечатывание. А возможность совместить его с модификацией тела… выглядит невероятно удачно. Не правда ли, мой милый? — Мать наблюдала за мной с того возвышения, где она возлежала, ее гигантская голова была склонена в мою сторону, а в глазах плясали искорки интеллектуального интереса.

Я медленно перевел взгляд с залитого кровью пола на нее. Отражение в багровой глади показывало мне искаженное, фиолетовое существо с горящими от внутреннего напряжения глазами. — Действительно ли… жизни этих разумных, — начал я, тщательно подбирая слова, — настолько «дешевы»? Я понимаю, если бы десяток-другой. Но этот жертвенник… он вместит в себя более сотни душ. Неужели это выгоднее, чем покупка эссенций, концентратов или специализированных камней маны? — Я делился с ней сомнениями.

— Намного дешевле, мой милый, — ее голос обрел приглушенный, вибрирующий рокот. — Жизни этих существ ничего не стоят. Посчитай сам. Возьмем того гоблина. Сначала его нужно зачать и родить. Нужна еда и безопасность для матери. Потом — растить. Еще еда, и еще, и еще, пока он не окрепнет. Потом его перестают кормить — он сам добывает пропитание. Проходит время — и его племя забирает у него часть добычи. Общество его кормило, потом он кормил себя, а затем стал кормить общество. Никто не вкладывал в него знания ремесла, сложные учения. Его цена — лишь еда, тряпье для прикрытия наготы, мимолетное внимание сородичей и еще немного еды, чтобы прожить еще один день.

Она сделала паузу, давая мне осознать это. — Большая часть его жизни, в сухом остатке, это еда. Но откуда берется еда? Он собирает ягоды, коренья, охотится на дичь, что питается травой и теми же ягодами. А основа всего? Что это? — Она риторически задала вопрос и сама же на него ответила. — Каждое утро ты видишь Великий Огонь. Его тепло — дар всему живому. Но усвоить его могут, по большей части, растения. Они впитывают тепло, растут, плодонося. Дичь ест растения — цепочка продолжается. Тепло Великого Огня передается вверх, пока не рассеивается, не возвращается в землю, чтобы дать силу новым росткам. Можно подсчитать, сколько этого тепла забрало это существо. Не так уж и много.

Ее тон сменился, стал более острым и насмешливым. — А вот сложные магические компоненты — это иной уровень. Чтобы создать реагент, способный распечатать твою силу, нужна целая общественная цепочка. Те, кто растит, те, кто учит, те, кто кормит учеников… И в каждом кристалле маны, что создаст такой маг, будет заключена не только часть его личного тепла, но и крупица этой гигантской общественной сущности, что его породила. Это колоссальные усилия, колоссальная концентрация энергии.

Мать с легким пренебрежением махнула когтем. — Для нас же проще принести в жертву этих разумных, чья жизнь вращается вокруг простого цикла «поел — продолжил род». Покупать же столь сложные продукты, в которые вложены титанические усилия… это расточительство. Да, некоторые наши воины гибнут, добывая души, но это все равно дешевле. Это простая истина: их жизнь ничтожна.

И тут её взгляд стал пристальным, пронзительным, голос обрел металлическую твердость. — А вот твоя! — она вперилась в меня, и я почувствовал, как что-то сжимается внутри. — Это иное дело. Ты даже не представляешь, сколько сил было потрачено лишь на твое зачатие. Сколько ещё уйдёт, чтобы взрастить тебя достойным членом общества. Будет потрачено невероятное количество тепла Великого Огня. И эта жертвенная сотня — лишь песчинка, что сэкономила нам ресурсы для иных целей. Но помни, милый, — её тон вновь смягчился, став почти поучительным, — не всегда ценность равна количеству поглощённого тепла. Порой тепло, заключённое в одной форме, проигрывает по качеству теплу в другой. Но не будем углубляться в эти дебри.

Резервуар был наполовину полон. Я снова уставился на свое отражение в кровавой глади, которая поднималась все ближе.

— Можно начинать добавлять следующий ингредиент, — объявила Мать. — Начинайте насыщение крови проклятой маной.

К краю чаши приблизились две знакомые фигуры. Скирит'ар, мой учитель-абишай, и Закр, учитель-гоблин. Они встали на противоположных концах и, низко склонившись, коснулись поверхности крови ладонями. В момент соприкосновения по багровой воде побежала слабая, зловещая рябь, куда более упорядоченная, чем беспокойные волны от падающих сверху жертвенных струй.

— Предрасположенность поистине прекрасна, не так ли, мой милый? — снова завела беседу Мать. — Воздействие маны, что соответствует твоей природе, причиняет тебе куда меньше вреда. Будь ты красным драконом, огонь и жар вулкана были бы для тебя целебной ванной, источником силы. Тебе пришлось бы лежать в жерле, распечатывая свою мощь. Правда, какой-нибудь старший сородич вряд ли бы пустил тебя, пришлось бы довольствоваться лесным пожаром, рискуя стать гигантским жарким. Но ты же не красный, да, мой малыш? — заключила она с откровенным сарказмом.

«Да, мать обожает поговорить, — пронеслось у меня в голове. — Большинство кобольдов для нее не интересны, знакомые драконы далеко, на другом континенте. А мы, ее новое потомство… мы для нее и проект, и развлечение, и собеседники. Скорее всего, я не сильно уверен в правильности этой мысли, но пока для меня это основной вариант. Но все равно нужно быть аккуратным, она чувствует эмоции, но не сами мысли. Как мне изначально показалось в тот раз на площади… тогда я действительно испугался»

— Нет, я не красный, — ответил я, уже ощущая, как густая жидкость подступает к моей шее.

— Какой ты у меня сообразительный, — не унималась она, но тут же сменила тему. — Большая часть крови уйдет на создание нового органа для тебя, малыш. Ты уснешь на время ритуала. За этот месяц твои слуги насытят кровь проклятой маной, которая будет медленно впитываться в тебя, переполняя твою магическую систему, пока не случится… небольшой взрыв. Взрыв, что разорвет замкнутую петлю маны и откроет ее для внешнего мира. И тогда ты сможешь пользоваться ею, как истинный дракон. — Она словно подбадривала меня перед сложной операцией.

— Правда, — сделала она небольшую оговорку, — ты будешь постоянно терять часть маны, что рождает твоя душа, отдавая ее миру. Так ты сможешь насыщать свои сокровища. И, конечно, есть тебе придется больше — часть силы будет постоянно утекать.

Она вновь сфокусировала взгляд прямо на мне.

— А теперь, мой драгоценный сын, — ее голос стал повелительным и четким. — Полностью погрузись на дно и сделай вдох. Выпусти весь воздух из легких и вдохни кровь полной грудью. Ритуал не даст тебе задохнуться.

Я, повинуясь, медленно опустил голову и шею на дно, лег и замер в ожидании. Инстинкты вопили, приказывая не выпускать воздух. Но время шло. Я не был черной сестрой, способной дышать под водой. Вскоре в груди возник спазм, и первый пузырь воздуха с позорным клокотанием вырвался из пасти. За ним хлынула первая порция крови в легкие. Я ждал боли, паники, агонии… но ничего этого не последовало. Даже жжение в легких быстро утихло, сменившись странным, леденящим онемением. Воздух покидал меня сам, без моего участия, замещаясь густой, теплой жидкостью. «Странный ритуал… — последней вязкой мыслью пронеслось в голове. — Как же сильно он влияет на ощущения…»

— Увидимся через месяц, милый, — слова Матери донеслись до меня сквозь толщу крови с удивительной, сверхъестественной четкостью.

И тогда пришло самое странное ощущение — будто все внутренности перекрутили в тугой узел, а затем резко отпустили. За этим последовала не просто тьма, а полное, безразличное небытие.

…

Холод. Первое и единственное, что я ощутил, придя в себя. Это был не зимний холод, не мороз, щиплющий чешую. Это был внутренний, выскобляющий холод, пронизывающий кости, плоть и самую душу. Холод пустоты, одиночества, лишенности. Он был глубже любого отчаяния.

Я с трудом приподнялся, мои лапы дрожали, тело не слушалось. Жертвенник был пуст, лишь черная, засохшая, отслаивающаяся пленка покрывала его стены и дно. Я медленно, с огромным усилием, пополз вверх, цепляясь за шероховатый камень. Последним отчаянным рывком я вывалился из ямы на холодный пол и рухнул на него, судорожно дыша. В ушах звенело, в глазах стояла серая пелена.

И тут я услышал мерный, неторопливый стук когтей о камень. Повернув голову, я увидел в проходе фигуру Скирит'ара. Он стоял, бесстрастно наблюдая за моими попытками подняться.

— С пробуждением, Владыка, — его голос был сухим и безэмоциональным. — Я наблюдаю у вас третью степень магического истощения. Прошу, проследуйте за мной в ваше логово. Зак’крианна сейчас отсутствует в Оплоте.

Мне потребовалась вечность, чтобы подняться и поплестись за ним. Обычно эти коридоры пролетали за мгновения, теперь же они тянулись бесконечно, расплываясь в моем помутненном зрении. Каждый шаг отзывался во всем теле глухой болью и леденящей слабостью. Наконец, мы добрались до знакомой шкуры. Скирит'ар приподнял ее, и я, почти падая, вполз в своё логово и рухнул на ложе.

Холодно. Даже шкуры и подушки, обычно такие уютные, казались ледяными и не давали ни капли тепла. Я свернулся клубком, пытаясь согреться, но дрожь проходила глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа.

— Я уже распорядился, чтобы ваша прислуга приготовила пир, Владыка, — доложил Абишай, стоя у входа. — Ваш запас маны был полностью исчерпан за время ритуала. Не тревожьтесь. Для низших существ это верная смерть. Вам же требуется лишь обильная трапеза. Очень обильная.

«А я… а я могу только лежать здесь и замерзать, — с горькой иронией подумал я. — На большее я не способен. Разве что придумать систему автоподогрева для лежанки… Но и это сейчас не поможет мне».

…

Хруст разламываемых на зубах костей и насыщенный вкус оленины на время отвлекли меня от мыслей. Полусъеденная туша лежала на массивном каменном подносе передо мной, пока я одной лапой методично направлял тонкий поток маны в небольшой, но сложный жертвенник. Харракс готовила главный ингредиент для сегодняшнего урока. Сегодня мне предстояло впервые попытаться увидеть не ближайшие сутки, а, хоть и в искаженном виде, основные вехи целого грядущего цикла.

Я провел острием когтя по своей лапе, на этот раз глубже, чем обычно. Темная, почти черная кровь тут же выступила из разреза. Харракс, не проронив ни слова, подставила чашу из полированной черной кости. Струйка крови потекла по моей чешуе и заструилась в сосуд. Когда ее набралось достаточно, она отнесла чашу к своему рабочему столу, заставленным склянками, порошками и инструментами. Центральное место занимал круг зачарования, куда она поместила чашу. Мою кровь предстояло модифицировать в два-три этапа, чтобы превратить ее из просто жидкости в проводник судьбы.

Я перевел взгляд на свою лапу. Кровь все еще сочилась из пореза. «Сэк'ка!» — прошептал я простое заклинание гемостаза. Кровь на поверхности мгновенно свернулась, образовав темный струп. Жаль, что заклинание лишь останавливает кровотечение, но не залечивает рану.

Я снова потянулся к оленине, оторвал ребро с хрустом и принялся методично перемалывать кости. С того ритуала магия буквально сочилась из меня, требуя постоянной подпитки. Это было неудобно — тратить столько времени на еду, но был и плюс: мой рост ускорился. Впрочем, брат и сестры росли так же быстро, так что преимущества, кроме разве что перед не-драконами, я не видел, а сравнивать себя с ними было глупо.

Харракс наконец закончила подготовку. С чашей в руках она уселась напротив меня, по другую сторону жертвенника. Пока я продолжал наполнять резервуар маной, она начала тонкой струйкой вливать мою измененную кровь в кристально чистую воду жертвенника. Под воздействием магической вибрации жидкость начала преображаться. Кровь растекалась, образуя причудливые узоры: полупрозрачные багровые облака, четкие, как паутина, нити, участки, где она отсекалась от воды, создавая новые, более темные оттенки.

Со скрипом, я начал поворачивать нижнюю часть жертвенника, пока одна из выбитых рун не встала точно в направлении, где даже сквозь толщу скал находилось Великое Пламя. Другие руны, высеченные на вращающихся каменных кольцах, были подвижны. Я провернул руну Луны, поставив ее в противоположную реальному положению светила позицию, а руну Цели развернул прямо на себя. Все просто. Это был не самый сложный ритуал, точность будет неидеальной, но для начинающего прорицателя — более чем достойно.

Когда последняя капля крови была влита, я прекратил постоянную подпитку и послал в жертвенник мощный импульс маны, примерно на треть превышающий необходимый. Мой контроль все еще был слаб, и лучше дать с запасом — здесь избыток не нарушит стабильности.

Жертвенник ответил легким гудением. Руны на кольцах сами сместились на несколько градусов, тонко настраиваясь. Затем вибрация усилилась, перемешивая кровь и воду в единый, бурлящий коктейль, и так же внезапно прекратилась.

Вода замерла, и в ней проявился сложный, трехмерный рисунок. — Фен'джун лос нау дии'сэк! Ни лос аал, ни лос фон, ни лос вур — лос дии! — я произнес слова заклятья.

Содержимое жертвенника мгновенно кристаллизовалось. Я аккуратно извлек из него застывшую мозаику — переплетенные сгустки крови, превращенные в твердые, переливающиеся паутинки, облака и сгустки, застывшие в причудливых формах. Теперь эту хрупкую структуру предстояло изучать.

— И как же раньше прорицатели обходились без стабилизации рисунка? — спросил я, обращаясь к Харракс.

Та фыркнула, ее змеиные глаза сузились. — Позапрошлая ведьма нашего племени гадала по текучей форме. Постоянно меняющийся узор дает большую точность. И позволяет увидеть, когда в судьбу тыкается пальцами другой прорицатель.

Она тем временем разложила на столе листы тонкого пергамента и начала обводить контуры кристаллического узора, слой за слоем. — Но нам это пока не нужно. Ты еще зелен. Переменчивость судьбы и способы ее изменить принесут тебе лишь язву и бессонницу. Пока что.

— Например, как твоя судьба? — вклинился я, глядя на ее согнутую спину. — Ты предсказала себе невесть что, исказила свой путь. И к чему пришла? Преднамеренные недомолвки, как в Глинке. Знала же, что гоблины придут за мной. И все ради чего? Чтобы твоя сладкая картинка «хорошей судьбы» имела шанс исполниться на каплю росы больше?

Я сделал паузу, давая ей прочувствовать укол. — Ну и что? Стоило того? — спросил я прямо, наблюдая, как ее рука на мгновение замерла.

— Моя благая судьба стала крепчать с того дня, как мне выпала честь учить тебя, — прошипела она, не поднимая головы. — С тех пор она лишь набирает силу. Мой рок ослабевает. А за свою дерзость я до сих пор не упокоена. Значит, я все делаю правильно.

— И в придачу получила о себе такое лестное мнение, как: «Алчная дура, что мчится за миражом, плюя на всех вокруг», — я «порадовал» ее новым прозвищем.

— Мой ученик станет таким же, — парировала она, все так же склонившись над пергаментом. — Все прорицатели похожи. Как воин жаждет славы, а кузнец — идеальной стали, так и прорицатель гонится за той самой мечтой, что сам же и завернул в одежды судьбы. Однажды и ты предашь того, кто рядом, решив, что это ради его же блага. Все мы на это способны.

Она ткнула заточенным пером в только что нанесенный узор. — Тем более, что Жестокий Бог уже присматривается к тебе. Горя, бед и несчастий в твоем цикле я пока не вижу, но пятно его внимания — густое и тяжелое. Будь готов. Он будет испытывать тебя.

— Это, наверное, к получению титула, — начал я, сопоставляя ее слова со своими планами. — Как раз следующим летом. Мать уже договорилась с надсмотрщиком из Белого Клана. Осталось только подготовиться. — Я принялся мысленно перебирать свои планы. Мой проект для тысячи кобольдов был простым, но надежным, с упором на досрочное выполнение. Не стоило слишком беспокоиться, даже если Тиамат начнет давить. Но подготовиться, конечно, стоило. — Нужно столько сделать… А самое лучшее время было упущено, наверное, шесть тысяч циклов назад, когда Тиамат, Бахамут и Груаглотор еще были просто драконами, пока двое не стали богами, а третий не сдох, и его семейство теперь каждый раз выбирает себе нового Груаглотора. Тогда было проще. А сейчас… и сложнее, и холоднее. Буквально.

Глава 20: Знакомство

Дневной свет, теплый и живой, ласкал мою спину, играя на фиолетовой чешуе переливающимися бликами. Он был не просто освещением; он был частью того великого преобразования, что захватило Зик Траа. С каждым циклом изменения становились все более глубокими, из тонких изменений превращаясь в настоящую революцию ландшафта. Сила Матери не просто присутствовала в Оплоте — она въедалась в самый камень, в почву, в воздух, перестраивая поселение на свой лад, заставляя его дышать.

Я ожидал сбора своего отряда кобольдов на центральной площади, и это место было самым ярким свидетельством метаморфозы. Здесь уже не осталось ни пяди голой земли или серого камня, не тронутой жизнью. Все было затянуто бархатным ковром мхов, усеяно упругой травой и причудливыми полевыми цветами. Но это была не хаотичная поросль заброшенного места. Это был продуманный, живой гобелен. Корни, толстые и упругие, как стальные канаты, не просто оплетали старую каменную кладку дорог и зданий — они вгрызались в нее, обвивали, проникали в мельчайшие трещины, слышно было, как поскрипывает и немного осыпается древний раствор между камней.

Мать уверяла, что ничего не рухнет, что все прочно сцеплено в единую, новую структуру, где корни стали живой арматурой. Стены домов, опутанные цветущими лианами, выглядели не разрушающимися, а скорее… ассимилированными. Это был странный, органический тип архитектуры, где функция прочности перекладывалась с мёртвого камня на живую, пульсирующую магией растительность.

Прокручивая в памяти обрывки наследия, я пока находил мало зеленых драконов среди своих предков, черных было намного больше. Но уже этого было достаточно, чтобы понять универсальный принцип: логово дракона — это не просто дом, это продолжение его сущности. Красный дракон жил бы в оплавленном лавой аду, синий — в астрально-геометрическом дворце из песчаника. Материнская же сущность была сущностью роста, жизни и древней, неспешной силы. И Зик Траа послушно отражал это, медленно, но неотвратимо превращаясь из крепости в сад.

И этот сад, начавший цвести в мое третье лето, был не просто скоплением растений. Это было обещание. Воздух, густой от ароматов цветущих лиан и пряных трав, был напоен магией, которая казалась теплее солнечных лучей. Сквозь листву пробивался зеленоватый свет, а под ногами шелестела не просто трава, а самый настоящий живой ковер, мягко пружинящий под лапой. Поселение просыпалось, и его пробуждение было тихим, безмятежным и невероятно мощным. Я стоял в эпицентре этого цветущего преображения.

"Клякса, скольких ещё ждать?" — моё нетерпение прозвучало в рычащем подтексте, который кобольды учились распознавать как признак легкого раздражения. Я смотрел на суетящиеся фигурки, подсчитывая их взглядом. "Мне нужна целая тысяча кобольдов, и при этом всего лишь жалкая двенадцатая часть населения Оплота! Я не ожидал, что мой план споткнётся о неторопливость каких-то опоздавших."

Моя помощница, чья энергия обычно била через край, замерла, и её большие, подвижные уши совершили мгновенное путешествие от бодрой торчком стойки до почти горизонтального положения вины.

"Владыка, те, кто задерживается… это как раз группы из ближайших поселений," — её голос прозвучал чуть тише, но она тут же взяла себя в руки, выпрямилась и начала докладывать с привычной скоростью. "Осталось всего 125 кобольдов. А именно: малая группа из Озерного, две — из Рощи и ещё две — из Поляны. Мы, по большому счёту, исчерпали все способы их ускорить на этом этапе."

Она сделала крошечную паузу, её нос дрогнул, а затем, с внезапной решимостью, она предложила: "Если вы не желаете терять время здесь, мы можем начать предварительную организацию похода. Вывести собравшиеся группы за стены Зик'Траа и разбить полевой лагерь. Это отвлечет вас от утомительного ожидания."

Идея была подобно глотку прохладной воды в знойный день. Она не решала проблему, но давала ощущение движения, прогресса. "Здравая мысль," — кивнул я, и в моём голосе вновь появились нотки одобрения. Я видел, как её уши снова задрожали, на сей раз от явного облегчения.

Развернувшись к собравшейся массе кобольдов, я привлек их внимание не криком, а низким, властным позывным рыком, который заставил замолчать все разговоры и мгновенно приковал к себе сотни пар глаз.

"Внимайте!" — мой голос прокатился по площади, и даже листья на окрестных деревьях, казалось, замерли. "Все группы, входящие в Строительный Караван до Норы, немедленно начинают финальный сбор и организуют полевой лагерь у внешних стен Зик'Траа! Ответственность возлагается на Инея и Грома, лидеров больших групп!"

Эффект был мгновенным и почти музыкальным в своей слаженности. Замершая перед этим картина ожила, превратившись в бурлящий муравейник. Мирно дремавшие в тени плотоядные ящеры были одним рывком подняты на ноги и подведены к пустым ещё повозкам. Мои взгляд задержался на двух самцах, которых запрягли в мою роскошную платформу. Они напряглись, принимая вес. «Может, добавить третьего? — мелькнула у меня мысль. — Самцы ведь в два раза мельче самок, а вьючными работают только они… Ладно, разберусь с этим позже. Пока что эта парочка, пыхтя и перебирая лапами, справлялась.»

Неспешно, с грацией, которую я уже успел в себе воспитать, я подошёл к платформе и, легко оттолкнувшись, взмыл на неё, чтобы с достоинством рухнуть на груду мягчайших подушек. Отсюда, с высоты моего импровизированного трона, открывалась прекрасная возможность наблюдать за слаженным хаосом. Я видел, как кобольды, начали выстраивать бесформенную ещё массу в стройные колонны будущего каравана.

Моя платформа заняла почётное место в центре формирующейся процессии. Позади выстроились обозы: первый, набитый до отказа инструментом — кирками, пилами, ломами; второй, чей груз отдавал сладковатым запахом масла и металла — бронзовые полуфабрикаты. За ними потянулись ещё два, от которых тянуло аппетитными ароматами вяленого мяса, копчёной рыбы и сушёных кореньев — провиант на весь поход. С водой проблем не предвиделось — маршрут большую часть пути пролегал вдоль ленивой, широкой реки Медлянки. «Хотя, — подумал я, — стоит сделать небольшие запасы для визитов в те самые отдалённые поселения. Тысяча рук может и не хватить, особенно если я хочу не просто уложиться в срок, а сделать всё досрочно».

Пока мои живые «тягачи» медленно везли меня по улицам Оплота, я ловил на себе взгляды его обитателей. Их глаза, полные смесью любопытства и некоего подобия надежды, провожали нашу колонну. Было… приятно. Лесть, даже немая, всегда грела душу. Хотя я и делал вид, что полностью их игнорирую, возлежа на своих подушках с видом пресыщенного владыки.

Когда мы миновали главные ворота и выехали на простор, работа закипела с новой силой. Иней и Гром, два лидера больших групп, принялись за организацию лагеря с такой отточенной эффективностью, что это зрелище можно было назвать почти искусством. Иней, стремительный и громогласный, расставлял часовых и размечал периметр, в то время как Гром методично руководил разгрузкой обозов и установкой походных павильонов. Я видел эту картину уже не один десяток раз, но сегодня она казалась особенно отточенной. Это был лучший способ скрасить томительное ожидание тех самых, заплутавших где-то в дубравах недотеп. Смотреть на рождающийся на пустом месте мини-город было куда интереснее, чем считать трещины от корней растений на площади.

...

Под сенью гигантских деревьев, чьи кроны смыкались в непроглядный живой свод, закат был невидим. Но его алое дыхание все же пробивалось сквозь миллионы листьев, окрашивая сумрак леса в багряные и золотые пятна, будто кто-то разбросал по мху и папоротникам горящие самоцветы. Воздух, еще не остывший после дня, был густ и сладок от запаха хвои, влажной земли и цветущих ночных трав.

Я наблюдал за этим из своего шестого по счету полевого лагеря на пути к Норе. Ощущение было знакомым до тошноты. Эта черепашья pace по бездорожью, где каждый корень норовил зацепить колесо, а каждая рытвина казалась пропастью, — настоящее испытание для терпения. Два привала. Еще два этих бесконечных дня тряски в медленно ползущей платформе, в то время как цель была так близка по меркам дракона. Я мог бы добраться до нее за день, ну, с учетом отдыха — за два неспешных, величественных полета, если бы полетел сразу из Зик Траа. Вместо этого я был прикован к земле, как нянька к неповоротливому младенцу, вынужденный приглядывать за караваном.

Мысленно я вздыхал. Даже если бы весь мой отряд состоял из урдов, этих крылатых кобольдов, большую часть грузов все равно пришлось бы тащить по земле. Проклятая логистика. Жаль, что в моем распоряжении нет летающей крепости облачных гигантов — такой артефакт решил бы все проблемы. Но такие штуки не валяются под каждым кустом.

Размышления прервало осознание: мы уже вплотную подошли к границам владений Матери. Где-то совсем рядом должно было быть Изумрудное, логово того молодого Зеленого дракона. Идея, внезапная и соблазнительная, как вспышка молнии, озарила мой ум. "А не слетать ли к нему с визитом? Почему бы и нет? Хоть какое-то разнообразие в этой рутине."

Я поднялся с ложа, потянувшись, как кот, чувствуя, как позвонки издають удовлетворенный хруст. Спрыгнув с платформы на мягкий, пружинящий мох, я принялся за тщательную разминку. Сначала я расправил крылья, ощущая, как натягивается перепонка между упругими костяными спицами, затем сделал несколько плавных взмахов, разгоняя застоявшийся воздух. Потом прошлись по спине и лапам волны мышечного напряжения — я выгибался, потягивался, встряхивал хвостом. Тело, затекшее от долгой неподвижности, благодарно отзывалось на каждое движение.

"Я полетел. Расслабляться не стоит — здесь территория не очищена от хищников среднего калибра," — предупредил я подошедшую Кляксу, мой голос прозвучал собранно и немного взволнованно от предвкушения.

Она кивнула, ее большие глаза выражали понимание и долю тревоги. Я обошел лагерь взглядом, оценивая расположение часовых, и затем нашел то, что искал — могучее дерево с относительно чистым, без густых нижних ветвей, стволом. Подойдя к нему, я оттолкнулся от земли мощным прыжком, вонзив когти в кору. Взбираться вверх было делом нескольких мгновений. Забираясь все выше, ствол становился тоньше, а ветви — чаще и хрупче. Ближе к вершине дерево уже с трудом выдерживало мой вес, податливо прогибаясь. Я нашел устойчивую развилку, отдышался и приготовился.

Вместо того чтобы лететь сквозь чащу, я избрал более безопасный путь. Сделав мощный толчок, я ринулся в сторону, в открытое пространство над изгибом реки Медлянки. Несколько взмахов крыльев, рвущих воздух с глухим шумом, подняли меня над водой. Я набрал высоту, наслаждаясь простором и видом на серебряную ленту реки внизу. Холодный поток воздуха обжигал морду, смывая остатки дремотной апатии. Это было чистое, ничем не омраченное ощущение свободы.

Лишь когда я оказался достаточно высоко, чтобы перемахнуть через макушки самых высоких деревьев, я развернулся и направился вглубь леса, держа курс на предполагаемое местонахождение Изумрудного. Прямой взлет из гущи леса был бы безумием — слишком много слепых зон, слишком много веток, готовых сбить с курса или, что хуже, повредить крыло. А так… Сперва река, дающая пространство для маневра, а затем — стремительный бросок к цели. Гораздо безопаснее и куда приятнее.

Я летел дальше и глубже в самое сердце леса, оставляя за спиной последние алые полосы заката. Небо над деревьями превратилось в бархатный полог, усеянный холодными бриллиантами звезд, а власть над светом перешла к Луне — вернее, к ее призрачному, отраженному сиянию, которое едва пробивалось сквозь гигантские ветви, создавая на земле узорчатый ковер из лунных бликов и черных, как смоль, теней.

Мои крылья, напрягаясь до дрожи, с силой рассекали прохладный ночной воздух. Даже с поддержкой магии, которая тонким потоком струилась по жилкам перепонок, облегчая вес и добавляя мощи взмахам, полет нельзя было назвать легкой прогулкой. Я чувствую, как горят мощные грудные мышцы, каждый пучок волокон работал на пределе. Они были огромны, но мне все равно казалось, что этого недостаточно. В памяти всплыли обрывки знаний о тех редких умельцах, что могли парить, почти не полагаясь на ману. Говорили, они были фанатиками, считавшими, что чем меньше магии, тем чище и истиннее полет. Мне их аскетизм был непонятен; для меня магия была такой же естественной частью тела, как и мышцы.

Хотя и с магией мне приходилось быть настороже. Не зря я для взлета всегда отходил подальше от кобольдов. Мой порок — отсутствие в моей сущности нейтральной, или, вернее, первозданной маны — заставлял меня питать крылья своей собственной, проклятой и искаженной силой. И я еще не научился дозировать ее с идеальной точностью. Слишком сильный импульс — и после одного взмаха в воздухе вокруг меня оставалась лишь тишина, а мелкие ночные насекомые, мошки и гнус обращались в прах, опадая на землю. Было бы крайне нехорошо, если бы в этот момент рядом оказался кобольд. Ненароком наложить на слугу проклятие или, того хуже, неконтролируемо исказить его плоть — перспектива неблагоприятная.

Наконец, я набрал достаточную высоту. Отсюда, с этой драконьей позиции, было легко выследить поселения. Кобольды не жаловали открытый огонь, предпочитая ему тусклый, но надежный свет люминесцентных мхов, призрачное сияние грибов и мягкое свечение специально обработанных световых камней. В ночи их поселения выглядели как россыпи изумрудных и бирюзовых искр, упавших на черный бархат земли. Изумрудное не было исключением.

Впереди, под темным океаном крон, я заметил характерное скопление зелено-голубых огоньков. В сгущающихся сумерках это было видно. Я скорректировал курс и направился туда. Вскоре очертания поселения проступили четче, и я различил небольшую площадь, свободную от построек. Сделав широкий круг, я начал снижаться. Приземление — всегда самый сложный маневр. Задние лапы приняли на себя удар о твердую утоптанную землю, и я почувствовал знакомую, отдающую в позвоночник встряску. До сих пор сложновато к этому привыкнуть.

Выпрямившись, я отряхнулся и замер, окидывая взглядом округу. Из темноты, из-за углов хижин, на меня смотрели десятки пар горящих любопытством глаз кобольдов. Мне нужно просто ждать.

Его логово оказалось не пещерой в скале, а чем-то вроде огромного грота, вырытого в земле. Свод его держался на переплетении могучих корней, образующих живой, дышащий каркас. К этим корням были подвешены сотни мелких безделушек: цветные стеклышки, поблескивающие в лунном свете, костяные фигурки, перья и кусочки металла. Легкий ночной ветерок шевелил их, рождая тихий, мелодичный перезвон, похожий на музыку невидимых духов леса.

К счастью, ждать пришлось недолго. Вскоре из прохладной тьмы логова навстречу мне ленивой, покачивающейся походкой вышел хозяин. Его внешность была поразительно похожа на мою Зеленую сестру — тот же острый гребень, тянувшийся от узкой головы до кончика хвоста. Но его окраска была куда интереснее: два оттенка зеленого — темный, как хвоя, и светлый, как молодая трава, — шли по его телу тонкими, контрастными полосками, словно постоянно боролись друг с другом за превосходство. И он был огромен. Раз этак в четыре больше моей сестры, его мускулистое тело дышало силой и уверенностью взрослого, пусть и молодого, дракона. Ему как помню, было всего семнадцати циклов. Недавно достигший половой зрелости, он покинул территорию родителей и теперь обосновался здесь, на землях под крылом моей Матери.

Я дождался, пока он приблизится на расстояние, с которого наш диалог не превратился бы в крик. Собравшись с мыслями, я начал первым, как того требовали правила вежливости гостя, пусть даже и на территории своей матери.

"Сартан, вит'джер'ек Вен'зикаар. Зу'у лот астрол му фаал," — мои слова прозвучали ровно, с легким, почти неуловимым наклоном головы, что на Языке Истинных означало уважительное, но не подобострастное приветствие. Я дал понять, что пришел с миром, но не как проситель.

Хозяин Изумрудного замедлил шаг, его полосатые мускулы плавно перекатились под чешуей. Он не ответил наклоном, лишь слегка приподнял кончик хвоста — знак внимания и готовности слушать.

"Сартан, вит'джер'ек," — его голос был глубже, пронизан легкой хрипотцой. "Фен'джун вит'ну? Восар'ан му друн'ко?" — Он сразу перешел к сути, не тратя слов на пустые церемонии. Его вопрос о цели моего визита прозвучал нейтрально, но в положении его крыльев я уловил легкую напряженность. Чужая молодежь на его территории, да еще и отпрыск местной владычицы — это всегда потенциальная проблема.

«Нет времени на светские беседы, что ж», — промелькнуло у меня. Я решил быть столь же прямым. "Желаю познакомиться с тобой," — ответил я прямо, опуская сложные драконьи обороты, чтобы говорить яснее. "Мой караван недалеко остановился. Это отличный шанс узнать лучше нового дракона на территории Матери. «Я мог бы вовсе проигнорировать его, пользуясь своим положением сына Хозяйки, но выпендриваться с самого начала — верный путь нажить себе недруга, а не потенциального союзника.»

Вен'зикаар издал негромкое, похожее на урчание ворчание и тяжело опустился на землю, устроившись с демонстративной небрежностью. Однако даже сидя, он возвышался надо мной, и я не сомневался, что это был осознанный жест доминирования.

"Ну что ж," — проскрипел он. "Приятно с тобой познакомиться, безымянный. Мое имя ты знаешь. Твой караван довольно просто заметить, особенно когда твои охотники идут за дичью. Тебе же, вроде, всего 3 цикла? Направляешь получать титул?" — В его вопросе сквозило легкое снисхождение, словно он говорил с юнцом, но в глазах плясали искорки интереса. «Безымянный» — не оскорбление, но напоминание о моем пока еще низком статусе.

"Все верно, Вен'зикаар," — подтвердил я, не дав ему уловить и тени досады. "Я веду караван, чтобы получить титул Ха’ас. Хотел бы у тебя узнать, как ты получил свой титул Кк’виис и почему пожелал поселиться на территории моей Матери." — Лучший способ парировать снисхождение — проявить уважение к достижениям собеседника и задать умный вопрос.

"Значит, за знаниями прилетел," — прошипел он, и в его тоне послышалась тень удовлетворения. "Ну что ж, слушай меня внимательно, «Сидящий на камне». Сначала я получил титул Зз’урк за десять успешных рейдов без потерь. А уже на свой двенадцатый цикл улучшил титул до Кк’виис за рейд на городище орков. Столько добра успел забрать с собой, что слугам было тяжелее унести все, чем устраивать сам набег." — Он говорил с откровенным, ничем не прикрытым самолюбованием, и его хвост с легким стуком бил по земле, выдавая удовольствие от воспоминаний. "А поселиться здесь было довольно несложно. Прошлый владелец земель сбежал, а его место заняла Зик’крианна, твоя мать. Почитаемый бог сменился с Фалазура на Тиамат. Мне она намного ближе, чем самовлюбленный лицемер. Часть его поклонников, как и ожидалось, сменила место обитания, а мне было легко договориться с Зик’крианной. Да и местечко удачно нашел — тут лететь до гноллов недалеко, а с ними устраивать набеги одно удовольствие."

«Интересно. Он прагматик. Ценит эффективность и удобство. Это хороший знак.»

"Ты же после получения титула связывался с Тиамат?" — спросил я, переводя разговор на самую волнующую меня тему.

"Да, как многие рекомендуют, я получил от нее подтверждение," — кивнул он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. Он медленно провел им по моему телу, будто пытаясь разглядеть что-то под чешуей. "В твоем случае связь с ней может быть… неоднозначной. Хоть ее и называют покровительницей мутантов, она очень радикальна в своих взглядах. Когда свяжешься с ней, она может как прибить «дефектное отродье», так и сильно заинтересоваться «новой игрушкой» в родословной. В общем, не будь слабым, когда она смотрит на тебя. Пока что только это поможет."

Его слова отозвались тревожным эхом во мне. "Моя мать говорит не быть слабым перед ней, и ты тоже так советуешь," — отметил я, собираясь с мыслями. "Я только помню историю с Клыкастыми драконами, как она радикально очистила их род. Есть еще тому подтверждения?"

"Ну…" — он задумался, и его взгляд снова, более осознанно скользнул по мне, задерживаясь на браслете. "Ты же из «усиленных»? Вроде мозгов у тебя больше, чем нужно для такого возраста. Зик’крианна довольна щедра к своему потомству. Я сомневаюсь, что кого-либо из вашего поколения она убьет." — В его голосе прозвучала тонкая, едва уловимая нота… зависти? "Но бывают разные родители. Некоторые, не столь дальновидные, решаются не тратиться чрезмерно на потомстве. Особенно это заметно на одичавшем континенте Зор'Друн, из-за Мифаля Драконьей Ярости. Местные драконы там так деградировали, что начали терять социальные аспекты и превращаются просто в хищников. Хоть из-за жесткой конкуренции они поодиночке и стали сильнее, но их иногда просто потрошат как дичь какая-нибудь маленькая группа разумных с поддержкой бога. Печальная картина. Неудивительно, что твоя мать, будучи изначально далеко от Мифаля, решила переселиться еще дальше."

Он вернулся к моему вопросу, собравшись с мыслями.

"В этих диких землях, населенных по большему счету людьми, драконы из нашего семейства не сильно вкладываются в молодежь. Поклонников Тиамат там становится меньше из-за того, что она уже откровенно многих дракончиков начинает убивать из-за антисоциального поведения. Многие от ее чрезмерных действий сторонятся и переходят к более мягким богам, например, среди хроматических даже мягкотелая Тамара набирает популярность. В общем, не будь слабым, умей общаться, и Тиамат не убьет."

"Благодарю за ценную информацию," — сказал я искренне. Теперь моя очередь предложить что-то стоящее. "Со своей стороны, рекомендую присмотреться к крепости Гарша. Цикл назад там сменился лидер, и из-за нарушения договора теперь они обязаны закупать военное снаряжение только в Зик Траа. В придачу мать повесила на них огромный долг, который нужно оплачивать каждый цикл. Советую заглянуть к ним и попытаться договориться о совместных набегах. Они нуждаются в добыче и будут готовы на многое, чтобы погасить долг."

Глаза Вен'зикаара вспыхнули хищным, заинтересованным блеском. "Долг? Интересно… Зелень!" — он резко повернул голову и прокричал одному из кобольдов, стоявших поодаль. "Принеси листы дальней связи!"

Кобольд побежал по всей видимости на склад, откуда немного позже вышел со стопкой бумаги, испещренной бледными рунами.

"Это," — ткнул Вен'зикаар когтем в стопку, — "зачарованные бумажные листы. Я уже давненько их изготовил. Эта стопка привязана ко мне. Просто напиши на ней сообщение и сожги. В течение дня я пойму, что было написано. Можешь как пригласить меня, так и передать интересную информацию."

Кобольд почтительно протянул мне стопку. Я поднял лапу и, сосредоточившись, направил в когти крошечный разряд маны искажения. Грязь на них тут же высохла, покрылась паутиной трещин и осыпалась, обнажая чистую поверхность. Удовлетворённый, я принял дар, не рискуя его запачкать.

"Хм, негативный спектр маны," — тихо, словно про себя, заметил Вен'зикаар, внимательно наблюдая за мной. Затем громче добавил: "Приятно было с тобой познакомиться, «Сидящий на камне». Думаю, от нашего общения мы оба получим пользу."

"Приятно было пообщаться," — ответил я, чувствуя, как между нами установилась хрупкая, но прочная нить взаимовыгодного интереса. "Еще увидимся, Вен'зикаар." Заканчиваю наш диалог, который себя исчерпал.

Я отступил на несколько шагов, расправил крылья и, оттолкнувшись от земли, начал медленный, но уверенный взлет. Он не был таким ослепительно быстрым, как у Матери, но в нем уже была сила и контроль. Я поднимался все выше и видел, как Вен'зикаар сначала провожал меня взглядом, а затем, лениво потянувшись, направился обратно в свое логово — по всей видимости, продолжать спать. Логично: рейды обычно устраивают осенью, когда запасы у жертв накоплены, а летом — отдыхают или тренируются.

Я летел обратно к своему полевому лагерю, сжимая в лапе стопку зачарованной бумаги. Прохладный ночной воздух обдувал раскаленную от усилия чешую. «Все же чем больше знакомств, тем лучше, — размышлял я. — Всегда может пригодиться тот или иной дракон». Впереди меня ждала Нора. Как туда приеду, нужно будет основательно заняться поселением. Ведь Нора, скорее всего, станет моим домом, когда после получения имени я покину Зик Траа и возглавлю собственный удел.

Глава 21: Под черным крылом

Тёплый свет ласкал холм, и на его склонах разворачивалась картина. Передо мной, словно живой, дышащий организм, кипела работа. Десятки, сотни фигурок — моих кобольдов — сновали меж стволов, и воздух гудел от их голосов, звона топоров и скрежета пил.

Одни, уперевшись лапами и напрягшись всем телом, валили многовековые стволы. Деревья с глухим, торжественным стоном ложились на поросший папоротником склон, чтобы обрести новую жизнь. Другие, ловко орудуя бронзовыми тесаками, очищали стволы от сучьев, и терпкий аромат свежей смолы смешивался с запахом влажной земли.

Уже виднелись первые, грубые, но невероятно прочные контуры будущего. Везде, где был выровнен грунт, змеились выложенные из камня фундаменты. Здесь — для просторных складов, где скоро будут храниться плоды наших трудов. Там — для большой столовой, где будет собираться вся община. Чуть поодаль, в самом солнечном и защищенном месте, закладывалось основание для яслей. И, конечно, уже угадывалось место для кухни — сердца любого поселения, откуда будет разноситься дразнящий запах горячей пищи.

Это был не хаос, а прекрасная, всеобъемлющая суета. Слабый вечерний ветерок доносил обрывки команд. Каждый знал свое дело. Каждое движение было частью одного великого замысла. Я стоял и смотрел, и чувствовал гордое удовлетворение. Но эту прекрасную картину портила одна большая проблема.

Большой, отполированный до матового блеска коготь Сек'фиры с обманчивой нежностью скользнул по тонким чувствительным нитям на моей гриве. Он медленно, почти лениво прошелся от самого основания черепа, вдоль шеи, до спины. Чешуя на его пути непроизвольно приподнялась, а по всему телу пробежала мелкая, противная моей воле дрожь.

"Хватит дразнить меня, Сек'фира!" — вырвалось у меня с рычащим, сдавленным от возмущения.

Гигантская черная драконица не отдернула лапу, а лишь замедлила ее движение, словно наслаждаясь моей реакцией, и только потом нехотя отстранилась.

"Ну что ты такой недотрога?" — ее голос прозвучал сладковато-игриво, но в желтых, как расплавленное золото, глазах плясали колкие искорки.

"Недотрога?" — я фыркнул, отступая на шаг, но тут же почувствовал, как мой хвост наткнулся на что-то упругое и неподатливое. Она незаметно обвила своим хвостом мои задние лапы, мягко, но недвусмысленно преградив путь к отступлению. — "Ты меня уже больше месяца ковыряешь! Как какую-то диковинную раковину!"

"А что мне еще остается?" — она стремительно, с змеиной пластикой приблизила свою морду к моей, и я снова почувствовал едкий, разъедающий запах старой кислоты и дыма. Ее горячее дыхание обожгло мне щеку. "Управленец из тебя ниочемный." — ее коготь снова поднялся, на этот раз будто бы для того, чтобы подчеркнуть ее слова, рисуя в воздухе перечень моих промахов. — "Площадь застройки взял слишком большую... Никаких алтарей для быстрого восстановления маны... Особенная проблема у тебя с продовольствием..."

Она продолжала говорить, и ее хвост медленно пополз выше. "Может, как организатор переработки материалов, из тебя нормальный, но в остальном — беда полная. Ты слишком сильно рассчитываешь на обмен... Становишься зависимым от чужой воли. Не сильно похвальное стремление."

"Да все у меня получается! — я попытался вырваться, но ее хвост лишь слегка сжался, напоминая о своем присутствии. — Что нагоняешь краски, как будто я для всех слуг готовлю общую могилу!"

"Именно могилой она и станет!" — ее голос прозвучал резко и властно. Она снова приблизилась, и теперь я был практически заперт между ее мордой и ее же хвостом. — "Ты возводишь поселение до статуса Укрепа. Это неминуемо привлечет внимание орков... А осада? Что будешь делать, если орки будут копать тоннели?"

"Да что на тебя нашло? — я уже начал голосовать громче. — Сама же видишь, только недавно закончили сооружать общий дом! Поумерь свою паранойю, Сек'фира! Сейчас лучше эльфов стоит опасаться!"

"Ты недооцениваешь орков, малыш, — она произнесла с мнимой жалостью, но ее взгляд был голодным и изучающим. Ее лапа, лежавшая на земле, медленно сдвинулась, и один из когтей легонько, почти ласково уперся мне в грудь. — Достаточно лишь одного любопытного глаза, и он сразу побежит рассказывать увиденное своему племени. А там гонец оседлает боевого вепря и поскачет к соседнему роду, и так – снова и снова. Поверь мне на слово, за жалкий месяц все городища орков, все крупные кланы будут знать, что в Орихалковом лесу возведено укрепление кобольдов. И что вероятнее всего, управляет им дракон. — Ее коготь слегка надавил, будто вбивая каждое слово. — Ты хоть знаешь, как сильно у их молодняка зудит одно место, от желания поднять свой статус за счет твоей юной головы?"

"Ты ставишь не те приоритеты, малыш, — продолжила Сек'фира, ее голос стал слаще, но коготь на моей груди нажал чуть сильнее. — Эльфов уже давно прижали к их святыне. Отряд лучников – вот их максимальная угроза. Один-единственный маяк обнаружения – и эти лесные крысы не рискнут даже шорох сделать, уж больно они боятся подохнуть вдали от своих деревьев-нянек."

Она сделала паузу, давая мне прочувствовать всю глубину своего «превосходства».

"Маяк обнаружения? У меня даже артефакторов нет, а ты про магическую инфраструктуру говоришь! — возмутился я, чувствуя, как ее хвост все так же похлопывает меня по боку. — Тут тем более нужен уже инженер, а не механик. Только одна эта бандура стоит сил больше, чем сделать десяток таких Укрепов, как я сейчас строю!"

"Ох, нашел проблему, — она фыркнула, и ее коготь, лежавший у меня на груди, легонько поскреб по чешуе, заставляя меня вздрогнуть. — Обучаешь несколько прорицателей, и они наблюдают за обстановкой рядом с поселением. Вариант дешевле."

Она посмотрела на меня, видя, как я пытаюсь что-то добавить, и ее хвост внезапно обвил мою шею, не сдавливая, но полностью лишая меня возможности отстраниться.

"Даже не начинай спорить, малыш, еще не дорос, — ее голос стал тихим и шелестящим, словно чешуя, трущаяся о камень. — Ты не первый, кто хотел по-своему, а потом стал трофеем." Ее раздвоенный язык медленно, почти ласково скользнул по ее собственным губам, и в ее глазах вспыхнул голодный, хищный блеск. "Вот я недавно смотрела за одним перспективным малым. Но он тоже не слушал меня. Его поселение было немного ближе к лугам орков, чем твое. Теперь и поселения нет. И его черненькая головушка висит над троном главы клана Большого Топора."

Она замолчала, пристально вглядываясь в меня, словно пытаясь запечатлеть каждую черту моей морды.

"Так что давай." — Ее хвост, до этого обвивавший мою шею, наконец ослабил хватку, но лишь для того, чтобы его кончик принялся медленно водить взад-вперед по моей спине, будто закрепляя урок. Ее голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений. — "Не выпендривайся, а делай в своем плане дополнительные работы. Сначала — создай засеки против кавалерии орков. А потом — строй сеть укреплений в несколько стен, с глубокой сетью снабжения под землей и с механизмами изоляции тоннелей. Тебе нужно сделать так, чтобы при штурме твоих главных стен именно орки оказались в окружении."

Она помолчала, давая мне осознать весь объем работ, а затем ее голос приобрел оттенок почти что скучающего разочарования.

"Хоть они, к несчастью, редко бывают тупыми... — она вздохнула, и ее коготь снова лег на мое плечо, на этот раз тяжело, будто возлагая на меня груз ее собственного опыта. — Обычно молодежь, захватившая власть, тупая и не смотрительная. Но в основном они собирают набег, рассчитанный на успешный штурм. Так что, даже следуя моим советам, ты лишь выиграешь время, чтобы попросить помощи у сородича."

Ее взгляд стал отстраненным, словно она вспоминала что-то личное. "Орки, желающие убивать драконов, чертовски осторожны. Что меня бесконечно печалит... — ее хвост на мгновение замер, а затем снова задвигался, продолжая гладить меня. — А вот когда они режут друг друга... им совершенно плевать на стратегию. Жаль, что такую ярость они направляют не на нас."

"Да понял я, — буркнул я, отводя взгляд. — Делать еще больше обороны. Да еще как-то скрывать это, чтобы они пришли с меньшими силами. Я не иллюзионист, будут с этим проблемы."

До чего же она противоречивая, — думал я, чувствуя, как ее хвост все еще водит по моей спине. — Только что твердила, что мой план и так слишком громоздкий, а теперь нагружает его втрое. И ведь ее, эту нахлебницу, я еще кормить обязан! Выгнать бы ее — и все съестные запасы были бы с избытком...

"Вот видишь." Прежде чем я успел опомниться, ее лапа мягко, но с железной, неоспоримой силой взяла меня за подбородок и повернула мою голову, заставляя встретиться взглядом с ее горящими, как расплавленное золото, глазами. Расстояние между нами исчезло. Я видел каждую чешуйку вокруг ее ноздрей, чувствовал исходящий от нее жар.

"У тебя, Сладкий, хорошо головушка работает, — прошипела она, и ее дыхание, пахнущее дымом и кислотой, овеяло мою морду. — Нам предстоит еще многому научиться."

Слово «нам» прозвучало как первый шаг в изощренном танце, где она вела, а мне оставалось лишь следовать. Ее взгляд говорил яснее любых слов: я был уже не просто дракончиком, а ее новой, многообещающей... игрушкой.

***

Я с глубочайшим удовольствием вытянул шею и лапы, растягивая каждый мускул, и с наслаждением рухнул на свое ложе, вобравшее в себя знакомый, успокаивающий запах дерева и моей собственной чешуи. Без Сек'фиры в Норе дышалось по-другому — вольготнее, полной грудью. Я лениво повел взглядом по внутреннему убранству нашего общего дома. Брусчатые стены, пахнущие смолой и древесной стружкой, и невероятно высокий потолок, который пришлось сделать исключительно для того, чтобы гигантская черная драконица чувствовала себя свободнее.

Раздражает, — мысленно проворчал я. — С ней я вынужден быть неизменно гостеприимен, внимателен, почтителен. А она — всего лишь мой надзиратель, та самая, что держит мой титул у своего когтя. Я громко и с отвращением фыркнул, выпустив струйку красного дыма в прохладный воздух.

"Клякса!" — позвал я, не скрывая легкого раздражения.

Пришлось подождать лишь несколько мгновений, прежде чем из прохода (двери мы пока так и не поставили, ограничившись занавеской из шкур) появилась знакомая юркая фигурка.

"Да, Владыка!" — энергично подбежала она, ее большие подвижные уши трепетали от любопытства и готовности. "Что-то нужно?" — сразу перешла к сути, как я и любил.

"Какой прогресс сейчас?" — спросил я, чувствуя, как удовольствие от отдыха сменяется привычной рутиной. "Нам нужно поторопиться, пока Сек'фира не прилетела с проверкой в конце недели. Она слишком много ест, — добавил я уже про себя, — приходится переводить малые группы в охотники, чтобы восстановить запасы. Это чертовски замедляет стройку."

Клякса, не теряя ни секунды, начала свой доклад, выпрямившись и подобрав хвост: "Идет процесс переселения кобольдов из общего дома в общежития ниже холма. Первый, главный контур стен построен, частокол плотно выстроен, почти готовы крыши для всех башен, ворота полностью функционируют."

Она сделала крошечную паузу, чтобы перевести дух, и продолжила, сверкая глазами: "Шаманы уже к концу недели закончат с тотемами противодействия и вобьют их внутри контура стены. Это предотвратит возможность подкопа под частоколом."

Ее энтузиазм слегка поугас, и уши немного поникли: "Против летающих противников, к сожалению, у нас мало средств защиты. Только шаманы могут сбивать воздушные цели на достаточном расстояние. В ближней дистанции арбалетчики могут, но... вы сами знаете, воздушные наездники обычно сбрасывают снаряды вниз, а не спускаются внутрь стен." "К остальным стенам еще не приступали, сейчас Нора сосредоточена на производственных постройках. Так как ясли и столовая с кухней уже готовы, то мы уже производим небольшие партии трав для обмена."

"Ближе к главному," — мягко, но настойчиво прервал я ее, давая понять, что общая картина мне ясна, все же каждый свой день здесь провожу.

"Конечно, Владыка!" — она замотала головой. "Доклады первых разведчиков о проходе в Подземье полностью подтвердились. Вход защищает колония плазмойдов: всякие слизни, студенистые кубы, матери слизи и другие порождения Джуиблекса. Похоже, это одна из точек экспансии слизи на поверхность."

Плохо. Очень нехорошо, — мое настроение мгновенно ухудшилось от мыслей. Изначальный план был ясен: построить Укреп и начать добычу редких ресурсов из подземелья. А теперь... Против целой колонии нужно либо придумывать что-то серьезное, простым нападением их не выкурить, всех перебей, через неделю снова появятся, но уже с адаптациями против нас, либо пытаться договориться, хотя вряд ли эта жижа позволит нам пройти. Она может общаться, но, скорее всего, просто пошлет нас куда подальше на своем бульканье. Попытаться, конечно, можно, но шансов мало. Мы для них чужаки.

"Не нужно так печалиться, Владыка! — тут же встряла Клякса, заметив мою задумчивость и пытаясь меня подбодрить. — Можно развивать поселение и без уникальных ресурсов!"

"Да, ты права, можно, — согласился я, — но для этого нужен уже другой уникальный ресурс — рабочая сила. Можно, конечно, закупать партии ресурсов по контрактам для последующей обработки, но нужны именно кобольды. Много кобольдов. Строительный отряд покинет Укреп после его возведения и вернется по своим поселениям, рабочей силы останется мало. За два цикла здесь соберется максимум 500 кобольдов. Да и то, если я буду сюда их перенаправлять."

Я тяжело вздохнул. "Остаются только два варианта. Либо решить проблему с проходом в подземелье. Либо строить здесь военное общество для набегов. Нужно все это обдумать... Хотя, знаешь что, Клякса?" — в моем голосе внезапно прозвучали нотки вызова и любопытства. "Попробуй сама решить проблему с колонией слизней. Мне интересно посмотреть, как ты подойдешь к этой проблеме."

Клякса замерла на месте, ее уши встали торчком, а глаза расширились от неожиданности и вспыхнувшей в них искры азарта. Она на секунду задумалась, переваривая поставленную задачу, а затем твердо и уверенно сказала: "Я поняла, Владыка! Сделаю все возможное и постараюсь сделать даже больше, чем могу!"

"Замечательно. Сделай свой вариант плана, можешь себя в нем не ограничивать. А пока что — свободна."

"Все сделаю в лучшем виде!" — бросила она и, развернувшись с такой энергией, стремительно скрылась в проходе, ведущем в общие спальни.

Скверно. Все это откровенно скверно, — давила на сознание тяжелая, как свинец, мысль. Проблемы росли, как сорняки после дождя, и в центре каждой из них была она — Сек'фира. Она не просто придиралась; она целенаправленно, с хищным расчетом, накручивала объем работ, словно испытывая прочность моего терпения и ресурсов.

Отчаяние заставило меня пойти на риск — попросить помощи у младшего брата. Он уже получил свой титул и смог незаметно подбросить рабочих. Мы действовали осторожно: он хорошо сбивал свой запах, его группы маскировали свою работу. Без этой помощи стройка бы окончательно встала из-за ее ненасытного аппетита. Теперь мы хоть как-то держались на плану.

Но Сек'фира, казалось, чуяла мою хитрость. Ее взгляд становился пристальнее, вопросы — каверзнее. Она чувствовала, что даже несмотря на все проблемы, работа не останавливается. Этого было достаточно, чтобы вызвать ее подозрения. Один неверный шаг, одна улика — и она поймает меня на нарушении правил получения титула.

Мысленно я снова перебрал все, что знал о ней. Мать вскользь обмолвилась, что Сек'фира сама вызвалась быть моей надзирательницей. Вен'зикаар, пытаясь помочь, посоветовал, как с ней общаться, чтобы «меньше наседала». Но его откровения о ее... коллекции... не обрадовало меня.

Да, мать теперь чаще пролетала рядом с поселением — молчаливое напоминание, что она наблюдает. Но это слабое утешение. Стать очередным экспонатом в логове черной драконихи, вечным напоминанием о ее власти... Нет, уж.

Мой взгляд, пытаясь отвлечься, ускользнул за пределы общего дома, через распахнутые ворота. Я видел бревенчатую надвратную башню, частокол, покрытый огнеупорной пропиткой, отливающей на солнце болезненно-желтым цветом. Несколько дней назад этот вид вызывал во мне гордость. Теперь же — лишь горечь.

Потом я опустил глаза и медленно, почти против воли, перевел взгляд на собственное бедро. Лапой я раздвинул плотный ряд чешуйчатых щетинок, обнажив более нежную кожу под ними. И там, сквозь тонкий узор прожилок, проступал ровный, идеальный ряд заживших отметин — шрам, оставленный ее зубами. Память о том «воспитательном уроке» вспыхнула с болезненной яркостью.

В тот день погиб один из новичков на лесоповале — глупая, нелепая смерть. Я уже готовился к очередной порции ее язвительных комментариев, но она превзошла все мои ожидания. Я помню, как она обошла меня, ее горячее, пахнущее дыхание обожгло чешую. "Управленец должен чувствовать ответственность за своих слуг не только здесь, — прошипела она, ткнув когтем мне в грудь, — но и здесь". И прежде чем я успел что-либо понять, ее пасть с молниеносной скоростью сомкнулась на моем бедре.

Острая, режущая боль, за которой последовала огненная волна, когда ее слюна, едкая и кислотная, впилась в плоть. Я зарычал от шока, но не дрогнул, сжимая когти в земле до хруста. Она сжала челюсти еще на мгновение, ее желтые глаза в упор наблюдали за каждой моей судорогой, а затем так же внезапно отпустила. "Мой Сладкий," — прошелестела она, облизывая с губ мою кровь. — "Помни о цене ошибки."

И ведь самое отвратительное было в том, что я знал — ее слова о «чувстве ответственности» были наглой, циничной ложью. Черным драконам плевать на гибель слуг. Для них это пыль под когтями. Это был лишь предлог. Это не был укус, чтобы покалечить. Это был укус, чтобы пометить.

Я отпустил лапу, и чешуйки сомкнулись, скрывая шрам. Но я знал, что он там. И знал, что это лишь первый. Пока я буду гнаться за этим титулом под ее присмотром, моя шкура будет испещрена такими «напоминаниями». Нужно было что-то менять. Срочно придумать, как ускорить стройку, не нарываясь на ее гнев.

***

Легкий ветерок ласкал мою морду, заигрывая с чувствительными нитями гривы. Я медленно, величественно парил в прохладном осеннем воздухе, и подо мной, как живой макет, раскинулся мой Укреп. Сердце его — общий дом, что теперь гордо именовался дворцом. Жаль, что от былого убожества избавились лишь в названии. Впрочем, даже это было хорошо. К середине Осени Нора, наконец, обрела черты настоящего поселения, а не временного лагеря.

Мой взгляд скользил по просторной главной улице, утрамбованной тысячами лап, и по сети меньших улочек, что, словно кровеносные сосуды, оплетали бревенчатые общежития, склады с массивными дверями, шумные столовые и даже теплый амбар для плотоядных ящеров, откуда доносилось их глухое ворчание. В центре замерла небольшая, но аккуратная площадь — место для будущей статуи бога, немой свидетель амбиций, которые предстояло оправдать.

Самым трудозатратным оказалось утепление. Здесь, на севере, было чуть теплее, чем в Зик Траа, но отсутствие колоссальной магической мощи Матери приходилось компенсировать. Стены зданий были утолщены, печи сложены такими огромными, что напоминали кузнечные горны, а запасы дров, сложенные в штабеля, выглядели как целые рощи, приговоренные к сожжению. И это — лишь внутри первого, главного периметра.

Его окружал второй пояс обороны — более хлипкий на вид, но из-за своей чудовищной длины потребовавший больше сил. Тот же частокол, но без монументальных башен. Лишь дозорные вышки, похожие на скворечники, да редкие платформы для лучников. Слабая, но необходимая линия задержки. Вкладываться в нее серьезнее пока не было ни сил, ни смысла.

Пространство между первой и второй стенами было пустынно, если не считать одного-единственного склада с военным снаряжением, да тренировочного полигона, протоптанного до грязи. Строить здесь что-то еще было бессмысленно — пустые здания без кобольдов внутри, мертвы и бесполезны. Они не лучше голого ландшафта за стенами, так же бесполезны без упорного труда.

А вот с третьим, внешним периметром, пришлось проявить настоящую изобретательность. Строить сплошную стену на таком удалении — задача для армии в пять тысяч голов и как минимум на цикл работы. Решение нашлось в кронах. Сеть боевых постов на деревьях — по сути, домики-скворечники, но возведенные на гигантских, многовековых стволах. Потребовались чудеса зодчества, чтобы сделать их незаметными даже зимой, когда листва опадает, и любая конструкция читается на голых ветвях.

А уже в самой дали мне помог брат, соорудив широкую засеку. Это не стена, но ни одна кавалерия не проскачет через хаос из сотен поваленных стволов, не спешившись и не поломав ноги. К тому же, безопасная зона для патрулирования кобольдов как раз с нее и начинается.

Но истинная гордость была скрыта под землей — сеть туннелей. Их прокладка стала настоящим испытанием. Духи шаманов день и ночь откачивали грунтовые воды обратно в реку, а запасы влагостойкой пропитки для укрепления сводов съедали ресурсы, как ненасытные черви. Рецепт был дешев, но масштабы… чудовищны. Теперь тоннели, хоть и дышали сыростью, были стабильны и не грозили обвалом и затоплением.

Карантин в туннелях был продуман. Специальные заслоны делили подземелье на изолированные зоны. Внешние отсеки открывались индивидуальными ключами — зачарованными монетками, амулетами или даже особой парой обуви, точнее платиной вшитой в подошву. Но зоны под первой стеной охранялись куда строже. Их заслонки с массивными засовами открывали только ответственные кобольды, вооруженные такими же линзами, способными раскрыть облик самозванца. Мать помогла с этими линзами, за что я ей безмерно благодарен. Жаль, лишь, что помощь эта была в долг, а долги перед Матерью имеют свойство с процентами возвращаться.

Но пришлось добавить к заслонкам дополнительную защиту. Слухи об оркских друидах-оборотнях заставили меня оснастить каждый смотровой глазок прочной защитной створкой. Лучше вовремя захлопнуть ее, чем позволить врагу разбить стекло и просочиться внутрь в облике мыши.

Я приземлился на ствол одного из сторожевых деревьев, вцепился когтями в кору и заглянул в один из скворечников. Внутри — ящики с припасами, горшки для отходов и главная ценность: телескоп с тремя сменными магическими линзами, питаемый от крошечного кристалла маны. Одна линза высвечивала тепловые следы живых существ, другая — вскрывала примитивные чары невидимости, третья — просто увеличивала дальность. Вещь бесценная, хоть и капризная — смена линз отнимает драгоценные секунды, иногда минуты. Два кобольда-часовых, завидев меня, вытянулись в струнку, их уши трепетали от гордости.

С легким толчком я вновь взлетел и вскоре опустился на площадь перед своим «дворцом». Нужно было немного подбодрить кобольдов.

"Слуги мои!" — мой голос, властный и ровный, привлек всеобщее внимание. — "Начинайте чертить печать для связи с Тиамат! Ритуал должен быть готов к вечеру. Сегодня будет оценена наша работа, и я буду возведен в статус Ха'ас, а богиня подтвердит это! Начинайте! Медлить нельзя!"

Я наблюдал, как шаманы бросились к заранее заготовленным материалам, а остальные кобольды замерли в почтительном и тревожном ожидании.

Надеюсь, это не последний день моей жизни, — промелькнула в голове душная мысль. Лапа сама потянулась к шее, к тому месту, где под чешуей скрывался четвертый, самый свежий укус Сек'фиры. Я снова почувствовал на языке привкус собственной крови — странный, металлический и, что самое отвратительное, действительно сладкий. Она не лгала насчет вкуса.

***

Площадь, залитая лунным светом, была полна кобольдов. Лишь дежурные оставались на постах. В этот вечер уютного свечения мхов не хватило, и пришлось зажечь факелы. Их пламя отбрасывало длинные пляшущие тени, создавая ощущение великого события. Особую таинственность придавала огромная печать на земле, от которой исходил собственный, призрачный свет, добавляя происходящему мистическую изюминку.

Даже плотоядные ящеры отдыхают недалеко и поглядывают на это сборище.

"Это поистине великое событие для всех!" — нарочито громко провозгласила Сек'фира, и ее гибкий хвост начал медленно, с преувеличенной нежностью, обвивать мою спину, притягивая меня ближе к ее мощному боку.

"Новый, Великий правитель сегодня встанет на защиту драконьего рода и всех рас, что идут вместе с драконами!" — продолжила она свою речь, поднимая голову для всеобщего обозрения, в то время как ее хвост, словно удав, начал подниматься выше, нежно, но неотвратимо обвивая мою шею, мягко сдавливая горло.

Она медленно приблизила морду к моей, так близко, что я почувствовал её дыхание. Её голос растаял, превратившись в тихий, шелестящий шепот, предназначенный лишь для моих ушей. "Не смей думать, что я глупа. Я всё видела. И мне известно всё."

Она прижала меня лапой ещё ближе, и под холодным острием когтя чешуя на моем торсе не устояла. С тонким звуком он проник внутрь. Тут же по моей шкуре извилистой алой нитью потекла кровь.

"Ты нарушил правила. Твоя семья помогла тебе," — прошипела она с напряженным, обвиняющим тоном, в котором смешались ярость и торжество. "Я позволю тебе получить статус... но ты будешь должен мне, Сладкий."

Ее пасть приоткрылась, и я почувствовал, как ее зубы с нежным, но угрожающим щелчком сомкнулись на крае моего уха, прежде чем она тут же отпустила.

"Если у тебя не получится... я заберу твое тело," — ее шепот стал сладким и ядовитым. "Если ты сможешь... то я и дальше буду с тобой «играть», мой Сладкий."

Я лишь фыркнул ей прямо в морду. Но в ее глазах я увидел лишь торжество. "Рада, что ты согласен, мой Сладкий," — прошипела она и, наконец, разжала лапу. Ее хвост с нежностью удава последний раз скользнул по моей шее, прежде чем отпустить.

"Я!" — ее голос, громовой и властный, прорезал воздух, заставляя всю площадь застыть. "Сек'фира Гхур’тиана, обладающая правом Надсмоторщицы Белого Клана! Официально поднимаю старшего сына 9 поколения Зик’крианны Гхор’вииса Вв’исста и так же Гг’ууниса до статуса Ха’ас, Первый круг и первый ранг управленца!"

Ее слова повисли в воздухе, обретая силу закона. Но ее взгляд, устремленный на меня, говорил о другом — о сделке, о долге, о праве собственности.

"В соответствии с желанием юного Ха’аса, он пройдет подтверждение своего статуса у выбранного им бога! И ею будет Тиамат!" — она произнесла это с показным торжеством, но в уголке ее пасти играла едва заметная усмешка. Она знала, на какой риск я иду.

"Юный правитель. Вам следует встать в центр печати и встретиться с Тиамат," — ее голос снова стал нарочито сладким, звучал фальшивой заботой, предназначенной лишь для моих ушей.

Я прошел мимо нее, чувствуя на себе жгучий след ее взгляда. "Когда-нибудь тебе воздастся по заслугам, Сек'фира," — тихо бросил я, уже направляясь в центр магического круга.

Ее ответ догнал меня, тихий и полный непоколебимой уверенности в себе: "Многие пытались. Но я всегда отстаивала свое. И свою собственность."

Когда я достаточно отдалился от ее тлетворной ауры, слух мой пронзила резкая граница — словно я разорвал незримую перепонку. Звуки площади обрушились на меня с внезапной, оглушительной ясностью: шепот, шарканье лап, звяканье амулетов. Она меня раздражает. Это звуковое поле... Не удивлюсь, если все слуги, от первого до последнего, слышали нашу «приятную светскую беседу», в которой мы так культурно, изысканными словами облизывали друг другу под хвостом. От осознания собственной беспомощности, от этой игры, в которую меня втянули насильно, внутри все закипало бессильной яростью.

Сжав челюсти, я заставил себя идти дальше, пока не встал точно в центр магической печати. Холодная энергия заструилась от земли. Я выпрямился во весь рост, отбросив сомнения. Оставалось только ждать, пока шаманы начнут свой ритуал.

И вот их голоса, сначала тихие, затем нарастающие, пронзили воздух, сплетаясь в единое заклинание:

"Тиамат! Ма'ри! Воблаан'ак!" — начал шаман, и ритуал подхватили остальные.

"Дии'криф, дии'сэк, дии'сул — вит'ко!"

"Гораан дии'вок! Фен'джун'дии лос нау хин'вур!"

"Кос'аан дии нау хин'сот! Вок'аан!"

Едва последний слог сорвался с его губ, как все кобольды, словно единый организм, пронзительно крикнули в унисон: "ВОК!... ВОК!... ВОК!..."

Мир взорвался.

Площадь передо мной поплыла, исказилась, словно отражение в треснувшем зеркале. Морды кобольдов растянулись в цветные полосы, слились в безобразный вихрь красок. Зеленое небо сползло в багровую землю, синие факелы вплелись в желтые хижины. А потом и сами цвета начали гаснуть, выцветать, словно ткань, линяющая на солнце. Багрянец поблек в серость, изумруд испарился в блеклость. И наконец не осталось ничего. Ни черного, ни белого. Только пустота. Полное, всепоглощающее, беззвучное отсутствие. Отсутствие цвета, отсутствие формы, отсутствие бытия. Я повис в не-месте, в паузе между мирами, и только стук собственного сердца напоминал, что я еще есть.

Отсутствие было недолгим. Оно лопнуло под натиском запахов — едких, ядовитых, обжигающих обоняние. Стойкий дух серы, удушающая гарь, резкий озон и хлор смешались в невыносимый коктейль, атакуя не только ноздри, но и саму душу. Это был хаос, воплощенный в ароматах.

И сквозь это химическое безумие я почувствовал его — тяжелый, всепроникающий взгляд у себя за спиной. Вихрем развернулся, готовый встретиться взглядом с богиней, но уставился в ту же безжизненную пустоту. Вглядывался, вжимал зрение в эту «ничто», пытаясь найти хоть контур, хоть намек на формы... но видел лишь абсолютное ничто. С содрогнувшимся сердцем повернул голову обратно — и застыл.

Прямо передо мной, заполняя все пространство, висела гигантская голова красного дракона. Ее чешуя была как раскаленная лава, а горящие алые зрачки, узкие и бездонные, смотрели точно в мои. Она фыркнула — и из ноздрей вырвался раскаленный воздух, опаливший мою морду и заставивший чешую на шее непроизвольно приподняться.

И тогда из пустоты по сторонам возникли другие. Синяя, зеленая, черная, белая... Их головы возникли из небытия и окружили меня плотным кольцом. Пять пар глаз, каждая — с уникальным, но одинаково пронизывающим взглядом, уставились на меня. Я оказался в центре этого живого венца, и от осознания собственной ничтожности и уязвимости по спине побежали ледяные мурашки.

Я должен начать говорить. Сейчас. Иначе будет плохо. Собрав всю свою волю, я внутренне сжался в тугой комок и начал, обращаясь к красной:

"Тиамат!" — мой голос прозвучал жалко и глухо в этой пустоте. "Я желал увидеть теб…"

Меня перебили. Не криком. Не ревом.

"Знаю."

Это было тихо. Красная голова даже не раскрыла пасть шире. Но это тихое слово обрушилось на меня с такой сокрушительной силой, что затмило мой собственный крик.

"Я знаю почти все о тебе," — прошипела слева зеленая голова. Я повернулся к ней, сохраняя взгляд прямым и собранным. Проявление невнимания сейчас было бы смертельной ошибкой.

"Ритуалы, учителя, способности, достижения, знакомства. Знаю все," — отчеканила справа синяя, и мой взгляд немедленно последовал за звуком, демонстрируя, что я полностью осознаю, перед кем нахожусь.

"Неполноценный," — холодно отсекла белая голова сзади. Я медленно, не торопясь, повернулся к ее зеркальным глазам, в которых увидел свое отражение.

"Я щадила драконов намного слабее тебя," — вновь заговорила зеленая. Я встретил ее взгляд, внутренне готовясь к чему-то, что пока я сам не осознавал.

"Но в тебе много моих даров," — заметила синяя. Я перевел внимание на нее, сознательно контролируя дыхание, чтобы скрыть нарастающее напряжение от этого круговорота-пытки.

"Тебя буду сравнивать с такими же," — прорычала красная голова. Я замер, уставившись в ее алые глаза, принимая вызов.

"Ты не особенный," — бросила белая, поймав мой взгляд.

"Даже не сильный," — подтвердила красная, вновь заставив смотреть на себя.

"Проблемный," — впервые подключилась к монологу черная голова, и ее бездонные глаза впились в меня.

И тут грянул вердикт. "Жить будешь."

Слово ударило по нервам, и по телу пробежала мелкая дрожь — не страха, а колоссального, сдерживаемого облегчения. Я не позволил себе расслабиться, лишь чуть выпрямил спину.

"Мою благосклонность не заслужил," — отрезала синяя, и мой взгляд вновь послушно скользнул к ней, подтверждая, что я услышал.

"Тебе нужен стимул," — констатировала белая, вновь показывая мое отражение в своем взгляде.

"Помогать пока не буду," — закончила черная. Мир поплыл перед глазами, краски смешались в водоворот, но черная голова продолжила, и ее голос обрел новые, шелестящие оттенок: "Может, для тебя быть под сильной черной чешуей — не такая уж и плохая участь."

Я уже почти ощутил под лапами твердь земли своего Укрепа, как прямо у уха, обжигающе близко, прозвучал знакомый сладкий шепот: "Мой Сладкий Ха’ас."

Мир медленно проплывал перед глазами, как проявившийся рисунок на мокром пергаменте. Сначала — размытые пятна, потом — очертания, и наконец — резкая, почти болезненная четкость. Я снова стоял на площади, под ногами чувствовал утоптанную землю, а вокруг видел замерших в ожидании кобольдов и невозмутимую фигуру Сек'фиры. Голова гудела от пережитого, в ушах стоял оглушительный звон тишины, что сменялся теперь привычными звуками мира. Сделав глубокий вдох, я шагнул за пределы круга, чувствуя, как дрожь в лапах понемногу отступает.

"Внимайте же, смертные, приближенные к драконам!" — ее голос, громом и театральностью, прорезал воздух, не оставляя места сомнениям. "Благословенный правитель отныне правит вами не только в своей земной оболочке, но и от имени богов!" Она сделала паузу, и ее желтые зрачки, полые и бездонные, на мгновение остановились на мне. "СКЛОНИТЕСЬ!"

Это не было просьбой. Это был приказ, прозвучавший с силой обрушившейся стены. И картина, которая предстала передо мной, заставила меня задуматься. Волна покорности прокатилась по площади: почти две тысячи кобольдов, как один, склонились к земле. Не в сторону ритуального круга, не в сторону Сек'фиры. Их поклоны, глубокие и безоговорочные, были адресованы мне. Даже массивные плотоядные ящеры, издали низкое гортанное ворчание и припали к земле, вытянув шеи в знак подчинения.

Я стоял в эпицентре этого молчаливого обожания и абсолютной власти, но вместо триумфа в груди клокотала черная горечь. Я поднял взгляд и встретился глазами с Сек'фирой. Ее желтые, как ядовитый мед, глаза пристально сверлили меня, выискивая малейшую трещину, малейшую эмоцию. А ее пасть была изогнута в мягкой, довольной улыбке, полной торжества и обещания будущих игр.

Сегодня моя жизнь изменилась. И я испытываю к этим переменам острое, жгучее, яростное недовольство.

Глава 22: Испытание

"Почти готово!" — прощебетала Клякса, с довольным видом завязывая на моем роге третью пеструю побрякушку. Ее цепкие пальчики работали быстро и аккуратно. "Все! Сейчас принесу пластину!" — выдохнула она и засеменила к стене.

Оттуда она с напряжением во всем своем маленьком тельце притащила отполированную до зеркального блеска серебряную пластину. Упираясь в нее всем весом, она с трудом установила импровизированное зеркало напротив меня, а сама стала живой подставкой, стараясь удержать тяжелую конструкцию.

Я медленно повернул голову. «Ну, пойдет,» — мысленно оценил я свое отражение. В зеркале стоял дракон с умными, хищными глазами цвета расплавленного золота и кровавого заката. Зубы в пасти не торчали беспорядочно, а ровными рядами скрывались за губами. Но главное — это, конечно, рога.

На левом роге красовался медный обруч — Зор. Его поверхность была испещрена изящной вязью драконьих рун, хранящих древнюю силу. На правом — его свинцовый собрат, холодный и тяжелый. Но самое ценное — вшитое в них пассивное усиление, постоянный, едва ощутимый гул силы. Жаль, что руны на разных металлах резонируют по-разному, это чертовски неудобно.

А вот дальше начиналось самое интересное. После Зоров на каждом роге болталось по три безделушки, каждая — не просто украшение. Вначале, ближе к основанию, висели высушенные черепки птиц: слева — ворона, справа — сокола. Внутри них дремали проклятия, способные осквернить разум. Следом шли: слева — сморщенная голова пикси, а справа — нечто, напоминающее крошечный ловец снов, сплетенный из паутины и костей. В них были запечатаны порча, пожирающая магию, и образы кошмаров.

А у самых кончиков рогов, с обеих сторон, покачивались амулеты гниения, свитые из змеиной кожи, липкой и холодной на ощупь. Жаль, что в масштабе их воздействие больше напоминало массовое истощение, нежели разложение. Но что поделать? Тиамат обычно готовит для Ха’ас испытания, где многие против многих. На дуэль один на один я вряд ли могу рассчитывать. И то хорошо.

С досадой подумал, что рога мои еще малы. Навешал бы я на себя еще немного — и звенел бы, как караван верблюдов. Главное, чтобы заклинания, скрытые в этих безделушках, работали как надо.

Взгляд скользнул вниз, к лапам. На каждой — по обручу, хранящему заклятье "Проклятый шаг". Заклинание, может, и не самое боевое, но когда все четыре работают в унисон, от концентрации ослабляющей ауры противник если не падет замертво, то уж точно не сможет устоять на ногах. Слегка раздражало, что большая часть моего арсенала была заточена под ослабление врага. Если не считать "Усилителя крови" — второго обруча на левой передней лапе.

Я снова внимательно оглядел себя в зеркале. В голове упрямо всплывала ассоциация с африканским шаманом, увешанным фетишами. Только проколотых губ или растянутых мочек мне не хватало для полного сходства. И это еще без артефактов на магию искажения, с которыми я пока не знаю, как подступиться. Они невероятно сложны в изготовлении. А вот с проклятиями и порчей — все проще. Рецептов — пруд пруди, целая поваренная книга темных искусств: "Убей того, принеси в жертву этого, свари из ингредиента супчик". Правда, для чего-то по-настоящему мощного придется изрядно попотеть, но я до этого еще дойду.

Внезапно мой острый слух уловил мерные, тяжелые шаги в коридоре за пределами логова. Глухой топот лап самок плотоядных ящеров. "Значит, сестра вышла. Пора и мне," — мелькнула мысль.

"Клякса, я иду на ритуал. Ты уже закончила все дела в Зик Траа?" — спросил я, не отрывая взгляда от своего отражения.

"Да, Владыка! Цепочка переработки слизи полностью сформирована и функционирует!" — бодро отозвалась она, все еще упираясь в зеркало.

"Замечательно," — кивнул я и, наконец, повернулся к выходу, намереваясь нагнать сестру. Но, уже отодвигая крылом тяжелую занавесь из шкур, прикрывавшую проход, бросил через плечо: "Меня не будет дней десять. Организуй малый караван и выдвигайся в Нору. Я потом долечу до вас."

"Малый?" — уши Кляксы настороженно дернулись. "А может, стоит отправить побольше? Запасов еды может не хватить..."

"Все под контролем," — успокоил я ее. "Сек’фира недавно погрузилась в магический сон. Ее бесконечные перелеты от одного дракона к другому в поисках угощений временно прекратились. Так что запасов Норы хватит с лихвой, нет нужды везти продовольствие дополнительно."

"Поняла! Все будет исполнено в лучшем виде!" — ее голос вновь зазвенел решимостью. Она все еще держала серебряную пластину, и ее отражение улыбалось мне.

Кивнув на прощание, я вышел из логова и быстрым шагом двинулся по коридору, нагоняя сестру.

Идти пришлось недолго. Впереди, мерно покачиваясь, двигались три массивных крупа: в центре — сестра, а по бокам, как живые бастионы, — ее верные плотоядные ящеры. Я видел, как ее ушки, чуткие локаторы, развернулись назад, уловив мое приближение. Решил проверить ее внимание: сместился к левой стене — ушки четко повернулись в мою сторону; перешел направо — та же реакция. Ладно, хватит игр.

Ускорив шаг, я протиснулся слева от сестры, слегка подталкивая крылом бочкообразного ящера. Тот ответил недовольным, булькающим ворчанием, но все же нехотя уступил дорогу.

"Давно не заводила своих питомцев в логово к Матери, — начал я. — Они для твоего испытания?"

"Всё верно, братец, — её голос прозвучал сладко, словно тёплый мёд. — Мне дозволено взять с собой сию... нехитрую поддержку. Богиня соизволила намекнуть, что испытание будет... не из лёгких."

"Согласен, — кивнул я. — Ты обладаешь самыми сильными её дарами, и испытание будет соразмерным. Мне, Ха’асу, даже слуг брать не позволено. Стало быть, тебе предстоит нечто суровое."

"А ты, брат мой, — её радужные глаза с ленивым интересом скользнули по моим рогам, — возжелал усилить себя и стал ходячим колокольчиком? Сей перезвон вещает о твоём приближении задолго до тебя. Неужто твоё испытание не вменяет в обязанность скрытность?"

"Полагаю, мне предстоит действовать на одной территории, — объяснил я. — Описания былых испытаний Тиамат для Ха’ас почти всегда заключаются в управление кобольдами и контроле земель. Так что упор сделаю на укрепление и защиту."

"Тебе и впрямь будет... проще, — в её голосе прозвучала притворная лёгкость, скрывавшая лёгкую зависть. — В моём же случае я не могу даже помыслить, что изволит выкинуть богиня. Она будет безжалостно искажать реальность и привносить новые, непредсказуемые элементы в испытании для Кк’аурра."

Пока мы обменивались мнениями, дорога привела нас к перепутью, где наши пути должны были разойтись.

«Удачи на испытании, сестра!» — сказал я, поворачивая на свою тропу.

«И тебе, братец, — донёсся её ответ, уже удаляющийся в противоположном направлении. — Не затеряйся в суете.»

Я уже достаточно удалился, оставив позади лишь тихий перезвон амулетов на моих рогах.

***

"Все взял с собой, малыш?" — раздался рокочущий голос матери.

В огромных, как отполированные обсидианы, зрачках матери я увидел свое отражение — себя распластавшегося в центре замысловатого ритуального круга. Серебристые линии, мерцающие на темном камне, казалось, пульсировали в такт моему дыханию.

"Да, артефакты заряжены," — ответил я, чувствуя, как амулеты на рогах отзываются тихим гулом. "Больше мне взять с собой не положено. Добуду расходники уже в осколке."

"Замечательно," — ее одобрение прозвучало тепло. Вокруг нас благословленные кобольды, словно ожившие статуи, завершили последние приготовления и замерли на своих постаментах, сливаясь с энергетическими каналами круга. "Напомнишь мне правила, сынок?" — спросила мать, и в ее голосе я уловил легкую, почти игривую нотку.

Я слегка фыркнул, выпустив струйку красного дыма, но послушно начал перечислять, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение перед испытанием. "Меня перенесут в один из малых астральных осколков Тиамат, где и пройдет мое испытание. Значит, мне нельзя использовать магию, способную дестабилизировать астральную ткань. Все обитатели измерения — либо осколки душ, либо целые души, либо конструкты и прочие сущности, принявшие форму, угодную Богине. Соответственно, нельзя приносить жертвы никому, кроме самой Тиамат, иначе это будет считаться воровством у нее." Я сделал паузу, мысленно пробегаясь по деталям. "Это полный перенос, так что все повреждения тела реальны, и лучше... не умирать."

"До нанесения смертельного удара тебя Тиамат принудительно отправит обратно," — мягко поправила меня мать, и ее хвост медленно провел по моей спине, словно желая успокоить. "И не забудь, лучше всего для Ха’аса — продержаться до конца испытания."

"Да, помню," — кивнул я, ощущая под чешуей напряжение. "Чем дольше в осколке, тем лучше мнение богини обо мне."

"Тогда готовься, мой малыш," — ее голос стал торжественным и властным.

Она начала зачитывать строки ритуального заклинания, и древние слова, тяжелые, как глыбы, наполнили воздух магическим напряжением:

"Тиамат'вок, гораан дии'криф! Дии'сэк вит'ко, фен'джун'дии лос нау! Нок'фен вит'ну, аал кос'аан дии! Ма'ри, воблаан'ак, дии'ваар лос хин'вур!"

Как только последний слог покинул ее уста, комната погрузилась в абсолютную, гнетущую тишину. Даже воздух застыл в ожидании. И тогда прокатился Ответ — голос, который был не звуком, а самим давлением, вибрацией, исходящей отовсюду:

"Фен'джун'криф, лос нау. Восар'ан'ну дии'сот? Хин'сэк вит'воб, аал хин'сул вит'гора? Кос'аан дии... аал дии'ваар фен'рик'аан!"

Мать продолжила диалог, ее голос был якорем в нарастающем хаосе энергии:

"Брэв. Хин'сэк вит'ко. Аал хин'криф лос Тиамат'криф. Вэдрай, фен'джун'криф. Гораан... дии'вур лос хин'ваар."

И вновь нахлынуло это знакомое, выворачивающее наизнанку ощущение, как тогда, циклом ранее, в Норе. Зрение поплыло, краски заструились, как акварель под дождем. Очертания величественной морды матери и замерших фигур кобольдов расплылись, превратившись в какофонию цвета — ослепительную, бессмысленную, оглушительную. Мир погас, растворился в небытии.

***

Сознание вернулось ко мне медленно. Первым ощущением стала прохлада: сочная, упругая трава, промятая под тяжестью моего тела, щекотала чувствительную кожу на лапах. Я лежал на спине, раскинув крылья, и сквозь прищуренные веки видел бездонную лазурь неба, по которому плыло местное светило — желтое и теплое, уже начинавшее приятно прогревать мою чешую. Я глубоко вдохнул. Воздух был свеж и пах полынью, пыльцой и далеким дымком. Поразительно, но этот астральный мир был неотличим от реального — та же текстура земли под когтями, тот же ветер.

"Твоя задача, Ха’ас, — захватить территорию и выжить", — громовой, многослойный голос Тиамат прокатился прямо у меня в черепе, заставляя вибрировать каждую косточку. В нем не было ни вопроса, ни пожелания — только приказ.

Почти сразу же, наслаиваясь на первый, прозвучал второй мысленный удар, на сей раз окрашенный легким, почти издевательским раздражением: "Для таких, как ты, всегда не хватает десяти дней."

Прежде чем я успел что-то осмыслить, ее голос вновь заполнил сознание — "У тебя псионический дар. Хоть и не раскрытый".

"Сделаю тебе послабление и буду делать перемотку времени в осколке", — продолжила она, и в ее тоне сквозила опасная снисходительность охотника, который дает своей добыче фору. "Нагрузку возьмешь на себя. Тебе будет полезно".

"А теперь, наслаждайся свободой." И ее присутствие исчезло, оставив после себя тишину.

Я поднялся на лапы, отряхивая с чешуи прилипшие травинки. Стоя на небольшом холмике, я медленно повел взглядом по горизонту. Бескрайнее море лугов, волнующееся под напором ветра. Ни деревца, ни изгиба реки — лишь трава да небо.

Сделав мощный толчок задними лапами, я распахнул крылья, поймал упругий поток воздуха и взмыл ввысь. Украшения на рогах зашелестели и зазвенели, отбивая хаотичную мелодию моего полета. Оглянувшись на место взлета, я увидел, как трава на холмике уже теряет сочность, желтеет и вянет, будто тронутая дыханием осени. Прекрасный ориентир в этом безликом море зелени.

Набрав приличную высоту, откуда мир казался лоскутным одеялом изумрудных оттенков, я начал сканировать окрестности. Мне нужны слуги. Кобольды для строительства и организации, болотные ящеры для грубой силы. Обычно их логова легче выследить по ночам, но сейчас каждая секунда была на счету. Ускорение времени, о котором говорила Тиамат, не сулило ничего хорошего. Я почти наверняка знал, что после такого вмешательства меня ждет период полной недееспособности от перегрузки. Мне нужны были руки, лапы и копья, которые защитят меня, пока я буду уязвим.

И вот, на самом краю горизонта, где небо сливалось с землей, я заметил темную полоску — редкий, низкорослый подлесок. Возможно, там, в тени первых деревьев, я найду то, что ищу. Направляя туда свой полет, я сосредоточился, готовясь к первой и самой важной охоте.

***

«А вот и первая цель,» — пронеслось у меня в голове, когда я заприметил внизу холм, испещренный темными входами в норы. Идеальное место для небольшого поселения. Плавно изменив траекторию, я начал снижаться, подставляя брюхо теплым потокам воздуха.

Приземлился с глухим ударом, от которого мелкие камешки покатились по склону. Выпрямившись во весь рост, я окинул холм оценивающим взглядом. Тишина. Они прятались, затаившись в своих убежищах.

"Не смейте прятаться перед Владыкой!" — рыкнул я, и мой голос, низкий и властный, прокатился по склону, заставляя вибрировать стебли травы.

Эффект не заставил себя ждать. Сначала из самой большой норы показалась пара настороженных мордочек с горящими в тени глазами. Потом еще, и еще. Вскоре из темных отверстий пополз, словно рой испуганных насекомых, небольшой поток кобольдов. Они не решались подойти близко, повалившись ниц в поклоне на почтительном расстоянии. Их было мало — от силы три десятка. И примерно столько же пар глаз, блестящих от страха и любопытства, продолжали наблюдать за мной из глубины нор.

«Маловато», — с досадой отметил я про себя.

"Вы — свободное поселение?" — спросил я, обращаясь к склонившимся фигуркам.

"Да, Владыка. Наш дом живет самостоятельно", — пропищал один из них, чуть приподнимая голову. По тому, как другие бегло взглянули на него, я понял — он один из лидеров.

"Замечательно. С этого дня я — ваш покровитель", — объявил я, и в воздухе повисла торжественная пауза. "Моя цель — объединение вашего народа на этой земле. Скажите, где находятся другие поселения?"

"Конечно, Владыка", — тут же откликнулся тот же кобольд. "Соседи живут в одном дне пешком от нас. Один — возле реки, двое — в лесу, и еще один — дальше по лугу, откуда вы прилетели".

Я окинул собравшихся пронзительным взглядом и не увидел в их глазах ни радости, ни облегчения. Лишь напряжение, скрытый страх и молчаливое ожидание — словно гроза миновала, но все еще пахнет грозой. Это проблема. Их поведение придется корректировать.

"Я вернусь и проведу собрание окрестных племен. Будьте готовы", — бросил я им и, развернувшись, отошел на достаточное расстояние, чтобы мощным толчком снова взмыть в небо.

Но мой план на этом не закончился. Пролетев достаточно далеко, чтобы скрыться из их поля зрения, я снова спустился на землю. Теперь мой путь лежал обратно, но уже пешком, сквозь высокую траву. Я двигался бесшумно, сливаясь с ландшафтом, пока снова не достиг того же холма.

Устроившись на удобной возвышенности, я раздвинул перед собой стебли и начал наблюдение. Внизу, у подножия холма, кипела жизнь. Кобольды собрались в беспокойный полукруг, активно жестикулируя и переговариваясь. Их писклявые голоса доносились до меня обрывками, сливаясь в тревожный гул. То один, то другой кобольд вырывался из толпы и скрывался в норе, чтобы через мгновение вернуться обратно. И с каждым таким визитом в руках у них появлялось оружие. Сначала примитивные кремневые ножи, потом — заостренные копья, пращи, самодельные луки.

Совсем одичали. Значит, влияние драконов здесь практически отсутствует. Они не просто боятся — они готовятся к обороне, а не к союзу. Их реакция была неестественной, иррациональной. Обычно, если предложение о покровительстве не по нраву, кобольды предпочитают тихо исчезнуть под покровом ночи, а не готовиться к войне. Тиамат определенно поигралась с настройками агрессии в своем осколке.

Удостоверившись в своих подозрениях, я так же незаметно начал отползать назад, скрываясь в зарослях. Взлетел я лишь тогда, когда между мной и холмом легла изрядная полоса луга.

«С этой проблемой придется разобраться,» — решил я, набирая высоту. Но сначала нужно проверить правдивость их слов. Все равно это пока единственный ориентир. Может, в следующий раз стоит поинтересоваться их именами — вдруг это снизит градус агрессии... В общем, разберусь по ходу переговоров.

Мои мысли прервало странное ощущение. Мир вокруг начал терять четкость, краски расплываться. Все вокруг медленно погружалось в густой, молочно-белый туман.

***

Мир медленно собирался из разноцветных лоскутов, как рассыпавшаяся мозаика. Сознание возвращалось туго, сквозь густую пелену боли. Голова раскалывалась на части, а в ушах стоял оглушительный, пронзительный звон, исходящий будто со всех сторон одновременно. От приступа тошноты и слабости я не удержался и грузно опустил голову на прохладную, грубо выделанную шкуру, лежавшую рядом с моей лежанкой. Прохлада на время притупила раскаленную боль, и мне наконец удалось осмотреться.

Передо мной бушевал гигантский костер, его алые языки жадно лизали темное небо, разбрасывая снопы искр. Вокруг него толпились десятки кобольдов. Воздух был густ от запаха жареного мяса и дыма — шло празднество. Они сидели тесными кружками, насаживая на палки куски добычи и поджаривая их на огне.

Но шумнее всего было прямо рядом со мной. Здесь, в импровизированном совете, расположились представители всех семи племен кобольдов, празднующих великое объединение под единым покровителем. Рядом с их пестрыми фигурками сидел, медленно пережевывая жареную рыбу, единственный болотный ящер — новый вождь своего немногочисленного племени.

Мой взгляд упал на переднюю лапу, где зияла зудящая рана — подарок от бывшего вождя тех самых ящеров, чей преемник теперь мирно трапезничал рядом. Удар костяным копьем был глупым. Рана уже затягивалась, но ее поверхность пылала огнем под слоем едкого шаманского варева, ускоряющего заживление.

Глупо нападать на дракона, который уже превосходит тебя в размерах. Магия, запечатанная в зеленой серьге, легко опутала и обездвижила забияку. Его смерть была быстрой.

«Так зачем я к ним полетел?» — мысль пробилась сквозь туман в голове. «Ах, да... Чтобы присоединить их племя. И вот, новый вождь уже здесь, жует мясо и, кажется, вполне доволен новым положением дел.»

«А как его зовут?» — вдруг осенило меня. Я внимательно посмотрел на его покрытую бугристой кожей спину. И как зовут остальных? Мой взгляд скользнул по мордочкам кобольдов-вождей, пытаясь выудить из памяти хоть одно имя. Ничего. Пустота. А ведь я точно помнил, что для переговоров это было необходимо. Странно.

Я перевел взгляд на крыло, на его тонкой перепонке зияли несколько аккуратных дыр. Кто же знал, что в первом племени кобольдов водятся не только шаманы, но и такие виртуозные лучники? Их стрелы, усиленные магией, сумели достать меня даже в полете.

«Так, я же вроде не нападал на них первым?» — покопался я в воспоминаниях. Точно... Став покровителем их соседей, я просто прилетел для переговоров. И встретил... сопротивление. Судя по тому, что их лидер... новый лидер теперь пируют рядом со мной, это сопротивление было сломлено.

Я снова начал вглядываться в лица собравшихся. Сначала они были просто чужими, безликими мордочками. Но постепенно, словно проступая сквозь туман, всплывали обрывки памяти: вот этот — из поселения у реки, я нашел его, спрятавшимся в тростниках; а эта — из лесного племени, что встретило меня градом стрел...

Странно. Сейчас же идет испытание. Может, Тиамат просто любит усложнять мне жизнь? Или это побочный эффект ускорения времени в осколке?

Внезапное решение оформилось в голове. Я повернулся к одному из кобольдов-слуг, сновавшему с подносами.

"Принеси мне стопку обработанной кожи для записей", — приказал я. Тот мгновенно склонился в почтительном поклоне и помчался исполнять распоряжение.

Когда он вернулся с грубой пачкой светлых шкур, я взял первый кусок. Осторожно сделав небольшой надрез на лапе, я прислонил кончик когтя к грубой поверхности. Алая кровь медленно выступила и, повинуясь моей воле, потекла, складываясь в ровные строки текста на драконьем языке. Сначала я вывел основные правила испытания. Потом — первый день, встречи, события. Второй. Третий... Когда место на шкуре закончилось, я сконцентрировался и влил в кожу порцию маны искажения. Кровь, уже начавшая растекаться и делать знаки нечеткими, под воздействием чар вновь обрела резкость, линии знаков стали идеально ясными.

Заклинанием было бы легче. Но я не был готов к такому. Придется импровизировать, записывая все, что еще помню. Это точно поможет в будущем.

Первая шкура была исписана. Я взял следующую и начал монотонно повторять манипуляции. Внезапно я почувствовал на себе взгляды. Поднял голову — все лидеры и новый вождь ящеров внимательно, с немым вопросом в глазах, наблюдали за моими действиями.

«Может, стоит составить юридический документ, как знак официального объединения?» — мелькнула деловая мысль. Ладно, сначала запишу все, что мне нужно. Потом займусь слугами. И я снова погрузился в свою кровавую летопись, пытаясь ухватить ускользающие воспоминания, пока они совсем не растворились во времени.

***

День 54. Укреп почти достроен. Дополнительная рабочая сила от присоединения еще четырех племен кобольдов наконец-то помогли решить вечную проблему с мясом. Охота теперь идет полным ходом. Но вот с зерном и овощами — настоящая беда. Только неприхотливые корнеплоды, растущие почти как сорняки, не доставляют хлопот.

День 58. Сигнальный контур на подконтрольной территории снова не могут достроить. Не хватает рук для его завершения. А эти вездесущие приключенцы... они, словно пчелы на мед, так и слетаются к моим владениям. До смерти раздражают. Хоть ослабление проклятиями с дальней дистанции работает безотказно, людей становится все больше, словно из-под земли. Я не могу в одиночку справляться со всеми этими чужаками. Нужно срочно и основательно заняться обучением слуг. Пора делегировать полномочия, а не тащить все на себе.

Растянувшись на своем ложе, я методично перечитывал записи, оставленные мной в прошлом. Делал пометки на полях шкур, отмечая, что сейчас идет уже шестой временной переход. Взгляд зацепился за собственную заднюю лапу — на ней не хватало одного пальца. «Кто же знал, что какой-то жалкий лучник-человек способен на такое...» — с досадой подумал я. Жаль, не знаю заклинаний крови на регенерацию, было бы куда удобнее. И не пришлось бы в будущем унижаться, прося помощи у сестры. Вроде бы не в первый раз, но эти двуногие стрелки умудряются каждый раз преподносить неприятные сюрпризы. Одно оставалось неизменным — их магов и жрецов нужно выводить из строя в первую очередь.

"Лазурный Советник!" — прокричал я. В голове снова мелькнула досадная мысль: "Неудобно, что у них нет имен."

Когда нужный кобольд, отличавшийся повязкой цвета неба, примчался и замер в почтительном поклоне, я продолжил:

"Второй отряд колдунов готов?"

"К закату они будут в сборе, Владыка!" — бодро отрапортовал он.

"Какие же они медлительные! — не удержался я от ворчания. — Я дарую им силу, обучаю, как ею пользоваться, а они копаются, словно улитки!"

"Нет нужды серчать на них, Владыка, — начал Советник, его голос был спокоен и рассудителен. — После... гибели предыдущей группы, эта была собрана из остатков выживших из внешних племен. Они смогут нести возлагаемую на них ответственность, нужно просто дать им немного времени, чтобы привыкнуть и сплотиться".

Я лишь утробно прогудел в ответ, выражая свое недовольство.

"Передай разведывательным группам и воинам: в конце недели совершаем набег на несколько прибрежных деревень людей. Там племен должно быть достаточно, чтобы перекрыть наши потери от этих вечных приграничных стычек."

"Будет исполнено, Владыка!" — Советник склонился еще ниже и стремительно ретировался через те же деревянные врата. Я с тоской посмотрел на его спину. Нужно будет превратить мой убогий деревянный полубарак-полудворец во что-то достойное... Хотя...

Мысль оборвалась. Я поднялся с лежанки и быстрыми шагами вышел из своего "убожества", как мысленно окрестил эту постройку. Вскарабкавшись на крышу, я с высоты окинул взглядом территорию за главным частоколом. Мой взгляд скользил по группам рабочих, которые, словно трудолюбивые муравьи, копали ров и укрепляли основания для будущего слоя стен. Работа кипела.

После возведения дополнительных стен нужно заняться водоснабжением. План был в голове уже давно. Я повернул голову в противоположную сторону, где серебряной лентой вилась небольшая речка. Нужно сделать хотя бы деревянные цистерны. А там, выше по течению, есть огромная плотина, возведенная какими-то бобрами-переростками. Люди при штурме точно попытаются ее разрушить. Хоть Укреп и стоит на возвышенности, и до реки далековато, но если они обрушат такую массу воды...… волна все равно может докатиться и нанести урон.

Внезапно я замер. Среди зеленой чащи леса мелькнул едва заметный блик — будто солнце на мгновение отразилось от отполированной металлической поверхности. Взгляд стал пристальным, цепким, я всматривался в лесную гущу, пытаясь разглядеть источник. Вроде бы ничего... Но этот блик не мог привидеться. И в этот самый момент я заметил легкое, почти неуловимое подергивание кустарника и промелькнувший в его глубине темно-коричневый цвет — цвет выделанной кожи.

«Эх, очередной любопытный разведчик людишек», — с раздражением пронеслось у меня в голове. Без лишних раздумий я оттолкнулся от края крыши и оказался в воздухе, стремительно набирая высоту и направляясь прямиком к тому злополучному кусту. Похоже, меня тоже легко заметили — коричневое пятно резко выскочило из укрытия и пустилось вглубь леса.

"Гораан хин'сэк, гораан хин'ваар!" — прорычал я, и с моей лапы сорвался небольшой, тускло светящийся шарик. Он, словно обладающий собственной волей, ринулся в погоню, безошибочно следуя за беглецом сквозь чащу.

Как же меня бесят эти люди! Вечно лезут не в свое дело, снуют повсюду, словно тараканы! Внезапно я почувствовал легкий ментальный толчок — заклинание нашло свою цель. Охота подходила к концу, даже толком не начавшись.

Глава 23: Латунь

День 206. Наконец-то удалось собрать второй урожай. Теперь с продовольствием на ближайшее время проблем не будет. Но было бы еще лучше, если бы мы смогли изловить этого крылатого вредителя! Чтоб этот серебряный паразит — а драконом он никак не может быть назван — улетел глубоко под хвост Бахамута! Я потерял пятнадцать процентов всего урожая из-за его подлых поджогов. Дышит мерзкими сосульками, да еще и магию всякую приплетает, разбавляя свой арсенал. Хорошо хоть, что это не взрослый дракон — иначе было бы совсем тяжко. Каждый его визит оставляет за собой выжженные и промерзшие поля, а в воздухе висит смешанный запах гари и ледяной пыли.

День 227. Где мне взять сил? Я не расту. Травмы накапливаются, словно ржавчина. Ритуал восстановления Тиамат слишком дорог и до неприличия слаб. Она специально его ослабила, чтобы я не засиживался в этом осколке. Чувствую, как с каждым днем коэффициент преобразования жертв в реальную пользу от ритуала становится все меньше и меньше. Я понимаю, что она намеренно увеличивает сложность, но зачем нужно было к вездесущим людям добавлять еще и этого медного дракона? Это уже не испытание, а какая-то изощренная пытка!

День 238. Канализация еще очень маленькая, а там уже вовсю хозяйничают слизни и какая-то некротическая хрень. Со слизью не получится договориться без матери слизи — эти твари мыслят лишь инстинктами. Придется формировать регулярные отряды зачистки. Меня тревожит мысль: что же будет жить в этих тоннелях, когда население достигнет десяти тысяч душ? С мелкими поселениями таких проблем не возникало, да и канализации у них, по правде говоря, тоже не было.

Я с раздражением отложил исписанный кусок кожи обратно в большую, уже внушительную стопку моих... рукописей, наверное. Можно назвать это и дневником . Из хороших новостей — лишь удачная находка шаманами духа жизни. С мелкими шрамами и дырявыми перепонками на крыльях он справляется более-менее нормально, затягивая их плотной, новой тканью. Но пальцы... Пальцы он не восстанавливает. Совсем.

Как же несправедливо! Тому же рядовому кобольду этот дух за неделю полностью отрастил раздробленную ступню, а на мне — лютое ограничение. Получай, Владыка, шиш, а не восстановление конечностей. В этом проклятом осколке хорошо лишь одно — здесь нет смены сезонов, вечное лето. Можно много еды производить без оглядки на заморозки. Тем более что дамба теперь под моим полным контролем, и можно спокойно возводиелывать поля прямо у реки, а не только рыбачить в ней.

"Владыка!" — резкий голос Алого советника грубо ворвался в мои размышления. — "Союз Болот желает встретиться с вами."

"Отправь их во второй зал. Скоро приду", — отрубил я, и советник так же стремительно исчез, как и появился.

Но плюсы, конечно, есть, и немалые. "Корона безумия" — невероятно сильное проклятие. Короткий, но абсолютный контроль над разумом не раз выручал в самых безвыходных ситуациях. Этот недо-союз, к примеру, пытался вести двойную игру и сохранять нейтралитет. Жаль, что на недавних переговорах о торговле по "необъяснимой" причине всех делегатов от болот убили, и людям не удалось убедить остальных, что их военачальник был под чьим-то... "влиянием". Уже несколько племен и деревень уничтожены, и как же приятно будет смотреть на эти мордочки новых просителей, в глазах которых читаются нотки беспомощности и понимание, что лишь я единственный смогу решить их проблемы.

Я тяжело поднялся со своего ложа и направился в зал. Шагая по грубо сколоченным коридорам, я ловил себя на мысли: расслабляться нельзя. Ни на секунду. Я давно не видел этих металлических ублюдков, а значит, эти вредители вновь что-то большое замышляют. Их тишина пугает куда больше, чем их выкрутасы.

***

"Сэк'ди лос Нок, аал Воб'крии фен'джун дии!" — мои челюсти сомкнулись, выплевывая слова проклятия, которые тут же материализовались. Волна магии, свинцовая и вязкая, устремилась навстречу бронзовому дракону. Тот, почуяв опасность, сделал резкий, почти неестественный рывок в сторону — точный магический трюк. У него бы и получилось увернуться, будь он чист... но на его душе уже тлела проклятая метка, оставленная мной ранее. Заклинание, словно обладающее собственной волей, изогнулось в полете и впилось в его бок.

Его тело на мгновение затряслось в судорогах, мускулы ослабли, и он, прошипев от боли и ярости, камнем рухнул вниз, клубясь в собственном неудачном маневре.

"Орихалк, бегите под падающую бронзу и копья в землю втыкайте! Немедленно!" — мой рык прокатился по стенам, и отряд кобольдов, словно темные тени, ринулся выполнять приказ, готовясь пришпилить обессилевшего врага к земле.

Но тут же раздался мерный, четкий голос: "Vincula rumpo, animam purgo. Maledictum, exi!" Один из человеческих жрецов, его посох взметнулся вверх, и яркая, очищающая вспышка озарила тело бронзового дракона. Проклятие рассеялось с шипением, и дракон, снова обретя контроль, с мощным взмахом крыльев рванул ввысь, оставляя за собой лишь поток ругательств.

Скверно. Бесят эти назойливые мухи.

Краем глаза я заметил стремительно приближающийся снаряд. Не раздумывая, я сделал резкий рывок в сторону ближайшей бревенчатой башни. В следующее мгновение позади меня с оглушительным ГРРХХРАСЩ! в часть стены, где я только что стоял, вонзилась гигантская, сверкающая сосулька, разворотив бревна и застряв в древесине. Я вскарабкался на крышу, чешуя на загривке приподнялась от раздражения. Этот серебряный гад продолжал меня раздражать, методично выщелкивая моих колдунов.

"Криф'крии лос ук!" — я выдохнул, и небольшой, трескучий зеленый шар появился передо мной и ринулся в серебряного. Но тот лишь насмешливо растворился в барьере.

«Пойдет. Может, щит дестабилизируется со временем. Смогу потом наложить на него метку», — пронеслось в голове, пока я окидывал взглядом поле боя.

Жалкие пятьсот душ атаковали мой Укреп. А ведь начинали они с почти двух тысяч — хорошенько по дороге сюда мне удалось их потрепать. Я убивал дичь вокруг их лагерей, травил воду и припасы, проклинал их сны и потихоньку истощал психику. Хорошо быть прорицателем — легко предсказать, когда можно безнаказанно вредить, а ког... БДЫЩ! Огненный шар, выпущенный каким-то человеческим мажором-волшебником, разбился о магический барьер Укрепа, осыпав его искрами.

Ну, хотя бы волшебники у них дрыщи. Даже сил не хватает сделать брешь, как это делает тот же серебряный.

Я снова начал зачитывать свое любимое заклинание, чувствуя, как магия наполняет глотку сладковатой горечью:

"Витар'крии, лос нау дии'кос! Дии'воблаан фен'джун'аан хин'криф! Зу'у лос хин'сэк, зу'у лос хин'сул! Сот'витар, БРЭН! Хин'бэла лос дии'бэла!"

После прочтения четверостишия. Волна магии потекла в сторону строя людей, чтобы в итоге влиться в одного из лучников, стоявшего рядом с волшебником. Его взгляд мгновенно изменился, став стеклянным и невероятно сосредоточенным. Следуя моей воле, он натянул тетиву, и наконечник его стрелы вспыхнул магическим светом. Выстрел. Стрела просвистела в воздухе и вонзилась прямо в горло жрицы, которая почти успела произнести заклинание рассеивания на жертву проклятия. Та безвольно рухнула на землю. Лучник, моя марионетка, тут же натянул тетиву снова, целясь в волшебника. Новая стрела разбилась о личный барьер волшебника, но марионетка больше не смогла действовать, упав оземь с торчащей стрелой из затылка, выпущенной другим лучником.

Пока что "Корона безумия" — самое эффективное заклинание в прямом бою против людей. На металлических, увы, работает очень нестабильно.

ВЖУУУХ-БАБАХ! Звук выстрела башенной баллисты пронесся над полем боя, и ее тяжелый заряд наконец врезался в большой групповой барьер штурмующего отряда. Защита, изрешеченная дюжиной предыдущих попаданий, с громким хрустом рассыпалась, как стекло. Теперь лучники и арбалетчики на стенах получили возможность беспрепятственно осыпать людей смертоносным градом.

Людям такой расклад, разумеется, не понравился. Их строй заколебался, началось организованное, но поспешное отступление под прикрытием щитов и собственных лучников, которые старательно выцеливали моих воинов на частоколе, но лишь попадали в барьер Укрепа.

Потери были неприятными — примерно один к двум в их пользу, несмотря на нашу оборону. Но к этому дисбалансу я уже привык. Все же отдельный человек в броне и с мечом стоил двух-трех кобольдов.

Мой взгляд вновь притянул серебряный дракон. Он парил на безопасном расстоянии, и в его пасти уже формировалось новое ледяное копье, источающее морозное сияние. "Как у него маны хватает по несколько раз в день такие махины выпускать?" Вопрос остался риторическим. Сейчас он лишь прикрывал отступление своих. Но в этом, возможно, и был мой шанс — сосредоточиться, сломать его надменный барьер и выжечь на его душистой чешуе новую, более глубокую метку. Чтобы в следующий раз наша встреча закончилась для него куда менее приятно.

***

День 416. Наконец-то становится легче дышать. В телах этих металлических ублюдков накопилась критическая масса моей силы. Они уже не могут полноценно очиститься от проклятий, их напор ослабевает, а в их сияющих глазах я все чаще читаю усталость и раздражение.

Мне уже чуть больше пяти циклов... Интересно, я получу свое Имя раньше сестер и братьев? Или время в этом осколке не считается, и для внешнего мира мне все еще четыре цикла, как и было до начала этого испытания? Мысль одновременно и обнадеживает, и тревожит.

День 417. Слуги внезапно проявили зачатки интеллекта. Не просто исполнительности, а именно мысли. Колдуны сами предложили создать вокруг сигнальных маячков мертвую, необитаемую зону и сформировать по контуру границы непроходимую территорию, пропитанную магией искажения. Для ритуала потребуется река моей крови и горы магических ингредиентов, но артефакторы уверяют, что смогут приковать всю эту энергию к самой земле. Будет интересно посмотреть, какие же чудовищные аномалии родятся на такой зараженной почве.

День 418. Слуги действительно поумнели. Скачкообразно. Раньше это были просто манекены, которые работали и ели. Теперь же в их глазах появилась искра осознанности, они стали… более живыми. Это либо Тиамат сделала мне временное усиление, что является верным признаком скорой и мучительной кончины, потому что она даст что-то сопоставимое людям. Либо… моя псионика стала сильнее? Вроде бы изнуряющей головной боли уже давно нет, и я стал гораздо лучше помнить прошлые события. Но я не буду слишком самонадеянным. Вдруг по этому осколку теперь бродит проекция аватара самого Бахамута в образе человека с семью золотыми драконами в свите, и он просто ждет момента, чтобы обрушить на меня метеоритный дождь или, что ещё хуже, черную дыру?

Я аккуратно опускаю еще одну исписанную шкурку на аккуратную стопку, формируя уже небольшую стенку из кусков кожи. «Может, стоит переплести их в несколько томов?» — проносится деловая мысль.

Ягодка, сходи за архивариусом. У меня для него задание. Моя помощница, маленькая и юркая, тут же скрывается за дверью. Удивительно – у них даже имена появились. Неужели Тиамат просто загрузила новое, улучшенное программное обеспечение в свой симулякр?

Я привстал с ложа, чувствуя, как затекли мускулы, и решил размять лапы. Мои когти с глухим цокотом ступали по гладкой каменной плитке. Все же хорошо, что дворец наконец-то перестроили. Теперь хотя бы каменные стены надежно укрывают. Хотя добывать и доставлять сюда камень приличного качества было невероятно трудозатратно.

Пока я расхаживал по своему залу, измеряя его шагами, наконец привели нужного кобольда-архивариуса. Он приблизился и склонился в почтительном. "Чем могу служить, Владыка?" — произнес он.

"Видишь ту стопку кожи? — я мотнул головой в сторону своего архива. — Сделай из них несколько книг, в хронологическом порядке. В твердой обложке и с надежным замком. Задача ясна?"

"Совершенно ясна, Владыка", — он поклонился снова и направился к стопке, проходя мимо меня.

"Ягодка, теперь иди к Зиме и..." — я не успел договорить. Внезапно архивариус, его движения стали резкими и точными, достал из поясной сумки небольшой пузырек и швырнул его прямо в меня. От неожиданности я инстинктивно подпрыгнул, чешуя на загривке встала дыбом. Стеклянный сосуд разбился о плитку подо мной, и его содержимое взорвалось, покрывая густой, синеватой жидкостью половину зала, включая меня.

Я грузно приземлился, и в этот момент архивариус начал светиться ослепительным белым светом. Его тело начало деформироваться, кости хрустели, а плоть растягивалась с противным, влажным звуком.

«Полиморф!» — пронеслось в голове. Я сделал резкий рывок в сторону Ягодки, отшвырнул ее лапой в угол и сам рванул к выходу. Охрана уже бежала на шум, но, увидев трансформацию, замедлила шаг в нерешительности.

Я обернулся на пороге и увидел, как почти весь мой тронный зал теперь занимала гигантская фигура взрослого латунного дракона. Его пасть уже раскрывалась, чтобы произнести заклинание.

"Крифкрии! витнок.." — я на ходу вырвал когтями массивную плитку из пола и швырнул ему прямо в раскрытую пасть. Дракон рефлекторно сомкнул челюсти, и камень с глухим стуком ударился о его зубы. Он лишь громко, с презрением фыркнул, когда я уже выскакивал из зала.

Сердце колотилось в груди. Снаружи донесся новый взрыв, а за ним — грохот падающих камней. Нехорошо. Сделав последний поворот к главным воротам, я увидел, что за мной начала формироваться целая толпа перепуганных кобольдов. Выскочив на улицу, я изо всех сил прокричал, чтобы мой рык перекрыл гул возможной битвы:

"Диверсия! Враг внутри! Всем занять свои посты!"

Сверху, с башен, послышалась суета, но внизу... внизу не было отклика. Кобольды лежали ничком, будто подкошенные, а по земле медленно и зловеще стелился синеватый туман. Некоторые из тех, кто бежал за мной, тоже начали падать, их тела обмякали на каменной мостовой.

"Все, кто меня слышит! Подняться на возвышенность! Остерегайтесь тумана, это газ!" — крикнул я, надеясь, что хоть кто-то еще в сознании. Сам я выдохнул густое красное облако собственной крови. Оно осело на землю, пытаясь вытеснить и нейтрализовать ядовитые испарения. Я сконцентрировался, пытаясь силой воли поднять кровавую завесу выше, но ничего не вышло. Кровь не слушалась, оставаясь тяжелым и инертным паром.

«Не получается?», — с раздражением подумал я.

"Фен'джун'кос! Гораан дии, вит'джер'ек! Восар'ан'ну?" — но заклинание прорицания так же не сработало. Магия не отвечала.

Вот что сделало то зелье. Этого гада, наверное, тоже пропитало, но ему на это плевать. Значит, эффект можно снять, просто я пока не знаю как.

Я начал забираться выше, карабкаться вверх по обтесанным камням своего дворца, стараясь забраться на крышу.

БАХ! — еще один взрыв, на сей раз от баллисты. Значит, Латунный уже на другой стороне Укрепа, за дворцом.

Я увидел, как группа кобольдов во главе с шаманом пробирается ко мне со стороны вторых стен. "Всем шаманам! Призвать духов ветра! Внутренняя территория заполнена усыпляющим газом!" — прокричал я им. Кажется, меня услышали.

Новый грохот заставил меня ускориться. Забравшись еще выше, я увидел, как дракон уже снес вторую баллистную башню. В Укрепе оставалось всего четыре. Быть героем и отвлечь его на себя, пока по нему стреляют? Нет. Имбецильная идея.

Лучше просто выжидать. Он меня точно не потерял. Скорее всего, то зелье имеет длительный эффект подавления магии. Может, он хочет обезоружить Укреп перед штурмом основных сил? А может... может, ему вообще помочь с этим?А что? Звучит неплохо.

Я немного спустился и стал карабкаться к взлетной площадке, расположенной рядом с моими покоями. Пробравшись внутрь, услышал новый взрыв баллистного снаряда. Вроде арбалетчики должны быть наверху. Может, болт ему в глаз засунут.

Напротив входа в мой зал зияла огромная дыра — значит, вот чем он занимался, пока я отступал.

Я вошел внутрь. Повсюду были разбросаны тела моей охраны. И тут я заметил Ягодку — она жалась у столика, вся дрожа. По крайней мере, жива. Значит, я смогу и дальше есть ее вкусное желе.

Продвигаясь дальше, я прошел мимо своего ложа и вошел в подсобное помещение. Раскрыв массивный шкаф, я увидел аккуратно разложенные и пронумерованные камни связи. Я взял те, что соответствовали складам и боевым группам, и разложил их на столе. Затем открыл сундук и извлек небольшой камень нейтральной маны. Швырнул его о стол. Камень разбился, и волна энергии активировала все остальные камни. Очень расточительно, но выхода не было.

"Внимание!" — начал я, и знал, что меня сейчас слышат нужные лидеры. "Латунный дракон напал на Укреп. Его первая цель — уничтожение башенных баллист. Складским группам доставить гремучку в целые башни и расположить ее под баллистами. Шаманам с помощью духов воздуха вывести усыпляющий газ из центральной зоны. Всем остальным группам отвлечь дракона от башен и нанести ему максимальный ущерб. Цельтесь в глаза, когда спадет его барьер". Закончив передачу, я вышел из зала и оценил ситуацию через дыру в стене.

Я увидел, как латунный дракон сделал глубокий вдох и выдохнул столб ослепительного пламени, испепеляя еще одну башню. Значит, осталось всего две.

Я снова забрался на уцелевшую часть крыши дворца, гадая, что еще можно сделать. Латунный уже поворачивался к предпоследней башне, его пасть раскрывалась для нового заклинания. "Сул'гора! Криф'ну..." — но на полуслове ему в рот снова влетел камень, сорвав каст. Он медленно, полный ярости, повернул свою голову ко мне. Затем его задняя лапа с силой выбила бревно из частокола. Он ловко подцепил его когтями, сделал медленный, почти небрежный оборот и, придав бревну чудовищное ускорение, запустил его прямо в меня.

От такого "фокуса" я едва не лишился чешуи. Быстро сполз вниз, я увидел, как верхушка моего дворца с грохотом разлетается на куски, а меня осыпало градом каменной крошки. Ничего себе. Латунные считаются самыми слабыми физически среди металлических, а этот вытворяет такое... Моя зеленая сестра, когда вырастет, наверное, будет швыряться целыми дубами.

Я поднялся и осмотрелся. Снова взрыв — но на сей раз это выстрел баллисты по самому дракону. Я видел, как его барьер поглотил удар, но от сотрясения его все же отшатнуло назад.

Я направил лапу в его сторону, чувствуя, как кровь начала сочится из под браслета. "Сэк'ди лос Нок, аал Воб'крии фен'джун дии!" — и снова ничего. Ни вспышки, ни знакомого ощущения выброса силы.

Какая же дрянь в меня попала? Штука мощная... Снова сползая вниз. Столб огненного дыхания латунного дракона ударил в то место, где я только что стоял, расплавляя камень и заставляя капли лавы с шипением прилипать к моей чешуе, причиняя жгучую боль.

Я спустился на землю. Наши арбалетчики, укрывшиеся за уцелевшими зубцами, уже осыпали его щит градом болтов. Газа на земле почти не осталось — шаманы справились.

Я наблюдал, как дракон меняет форму своего барьера — теперь это не полусфера, а плотно прилегающий к чешуе слой сияющей энергии. «А как вообще убивают драконов?» — с легким замешательством пронеслось у меня в голове, пока я искал новую идею. Он все равно спалит последние башни, так что бочки с гремучкой бесполезны. Оставалось пробовать все вручную.

Я побежал к ближайшей уцелевшей башне. Внутри кобольды как раз устанавливали заряд и перезаряжали баллисту. "Обвяжите бочку веревкой! Сформируйте ручку, чтобы я мог ухватиться!" — скомандовал я, и свободные воины тут же бросились исполнять приказ.

Я следил, как дракон делает очередной вдох. Схватив подготовленную бочку кончиком хвоста, я спрыгнул вниз. Дракон выдохнул, опалив башню, но я успел немного не успел. Сделав два быстрых оборота на месте, я раскрутил бочку и на втором витке изо всех сил отпустил ее в сторону дракона. Тот уже прекратил дыхание.

Бочка ударилась о его бок и развалилась, окатив его липкой гремучей смесью. В этот момент ранее подожженная им башня с грохотом взорвалась, разрушив кусок частокола. Ударная волна слегка пошатнула дракона, но не отбросила. Однако горящие обломки, падая с неба, подожгли разлитую по его барьеру смесь. Щит охватило пламя, и в этот момент последовал новый выстрел баллисты, взорвавшийся прямо в этом огненном коконе.

Латунный дракон снова сделал вдох, и в этот решающий момент град стрел и болтов, наконец, пробил его ослабленный барьер. Защита с громким хрустом рассыпалась. Стрелы полетели ему прямо в глаза, а горящая гремучка теперь липла уже к его чешуе. Закрыв веки, он в ярости выдохнул пламя в стрелявших кобольдов, а затем, тяжело взмахнув крыльями, взлетел. Он на мгновение замер в воздухе, его взгляд, полный ненависти и обещания мести, встретился с моим. И затем он развернулся и улетел в сторону леса.

"Гораан хин'сэк, гораан хин'ваар!" — я все же попытался послать ему вдогонку проклятие и у меня получилось, но оно рассеялось, поглощенное каким-то его запасным барьером.

Вновь взглянул на расплавленные стены своего дворца, на пять сломанных башен из шести, на зияющую дыру в частоколе от взрыва, на обугленные трупики кобольдов, усеявшие внутренний двор. Горький дым щекотал ноздри.

Импровизировать на ходу у меня всегда получалось из рук вон плохо. Может быть лишь половина моих действий сегодня была хоть сколько-нибудь полезной.

Да и приоритеты у этого дракона были какие-то кривые. Сначала ослабить оборону, и только потом заняться мной. Зачту это как очередное, не слишком изящное предупреждение от Тиамат. Из-за скомканности его намерений я все еще жив.

Я забрался на уцелевший участок частокола и с этой возвышенности окинул взглядом окрестности. В лесу виднелась тревожная активность — люди собирали силы для нового штурма. Внешний периметр пока цел. Может, отобьем еще несколько приступов... Но что дальше? Со взрослым драконом мои баллисты не справляются. Неужели снова придется импровизировать? И на этот раз цена ошибки будет куда выше.

***

День 427. Латунный выжимает из нас все соки. Его наскоки не дают восстановиться. Мы как загнанный зверь, который истекает кровью на бегу. Коэффициент потерь стал чудовищным — пять к одному в их пользу. Люди словно из-под земли растут, их ряды пополняются быстрее, чем мы успеваем их прореживать, а мы... мы таем. За эти две недели мы потеряли семьсот душ, и еще полторы тысячи ранены или слишком истощены, чтобы держать оружие. Каждый день я вижу, как гаснут еще десятки пар глаз, преданных мне когда-то. Это не война, это медленное удушье.

День 431. Наконец-то проблеск хороших событий! Во время контратаки на их лагерь удалось пленить одного из металлических — мелкого медного дракончика. Ну, как мелкого... Он все же больше меня раза в полтора. Значит, все еще дитя, максимум — подросток. Попробую поговорить с ним, найти слабое место. Вдруг удастся выторговать передышку, купить драгоценное время, чтобы перевести дух.

День 436. Договариваться с ними бесполезно. Это... странно и неестественно. Тиамат точно что-то подкрутила в своих настройках. Не верю, что эти мягкотелые "благородные" металлические могут так легко оставить своего собрата на растерзание. Они знали, что он у меня, и все равно шли в атаку, не пытаясь даже предложить обмен. Что ж... если она играет по таким правилам, то дракончик станет жертвой. Богиня обещала за это обучить ритуалу призыва Абишаев. Они помогут нам продержаться, дадут коготь, за который можно ухватиться.

День 439. Жертва принесена. Ритуал завершен. Теперь у меня пятеро Абишаев. С ними действительно дышится легче. Они рвут вражеские ряды с пугающей эффективностью и, что самое ценное, каким-то образом умудряются игнорировать защитные барьеры драконов. Хочется призвать еще, но цена... больше сотни душ за одного. Слишком дорого. Нужно думать, искать другой путь.

День 512. Хоть мне и не удалось как следует исцелить крылья — летать я не смогу еще очень долго, но как и задумывал, мы покинули Укреп потайными туннелями. И в тот самый момент, когда вражеские знамена взвились над стенами моего творения, мы обрушили плотину. Силы шаманов и вызванных ими духов воды направили всю ярость реки прямиком в сердце бывшей цитадели. Все ближайшие поселения кобольдов, ради которых, казалось бы, все и затевалось, уже перебиты людьми. Ни экономического, ни оборонительного смысла в Укрепе не осталось. Теперь наш караван бредет к зараженным, проклятым землям. Будем усиливать заражение и делать ставку на мобильность, на партизанскую войну. Нужно просто продержаться. Как можно дольше.

День 531. Больно смотреть на то, что осталось от моих слуг. В зените могущества в Укрепе было чуть больше семи тысяч душ. Когда мы бежали — две с половиной тысячи. Теперь... Теперь их еще меньше. Какой-то орден священников, методично очищает проклятую землю. Их молитвы и ритуалы — как раскаленный нож рвал искаженный узор земли. Условно безопасная зона сжимается. Приходится вливать в уцелевшие земли еще больше скверны, концентрация растет, но общая площадь неумолимо тает. Я уже видел первые аномалии, рожденные этой перенасыщенной почвой. Они не просто убивают — они разрывают, скручивают, разлагают все живое, что осмелится приблизиться.

День 540. Внезапно пришла зима. За весь цикл в этом осколке такого никогда не было. Это новый ход Тиамат. Мы не готовы. Холод добивает тех, кого не добили стрелы. Территории все меньше, и они становятся опасны даже для меня. Больше половина оставшихся кобольдов недееспособна. Я выкачиваю из них проклятую ману, перерабатываю ее, пытаясь поддержать их силы, но с каждым разом это помогает все меньше. Скоро нас ждет первый, по-настоящему жуткий голод.

День 563. Последних пятьсот четырнадцать душ... я принес в жертву. Теперь у меня семеро Абишаев. Их темная, искаженная энергия — единственный путь продержаться. Но за ними нужен глаз да глаз; во время одного из переходов один из Абишаев просто рассыпался в прах, новых аномалий становиться больше. Зараженной территории почти не осталось — теперь ее можно пересечь за дня два неспешным шагом. Все ритуальные алтари, все точки силы методично уничтожены орденом. Даже мне, творцу этого хаоса, здесь становится тревожно и неуютно. Аномалии пляшут свой безумный танец, беспрестанно меняясь местами, будто сама земля сошла с ума. Пришло время готовить финал для этой истории. А эти рукописи на коже... пусть гниют в земле, сливаясь с грязью, которую они так старательно описывали. Все равно память... моя память... меня больше не беспокоит.

Я бежал по мокрым листья. Снег давно уже растаял. Мои лапы, тяжелые и израненные, с глухим стуком отбивали ритм по безжизненной, потрескавшейся земле. Вокруг царил мертвый ландшафт: почерневшая, ломкая трава и скрюченные скелеты деревьев, словно в агонии застывшие в последнем крике. За мной, рассекая ядовито-желтое небо, неотступно следовал этот латунный гад. Нужно было торопиться, добраться до Древа... это мой последний шанс. Получить больше пользы от этого испытания.

Свистящий звук прорезал воздух, и в двадцати шагах слева от меня в землю врезался ослепительный столб огня, вырвавшийся с небес. Мимо. Я почти физически ощущал тупость этого дракона — искажение здесь было таким мощным, что с воздуха можно было разглядеть лишь случайные, плавающие силуэты, а не точное местоположение.

Едва я подумал о его глупости, как услышал глухой удар и треск ломающихся ветвей позади. Он приземлился. Я обернулся на бегу и увидел, как он, потряхивая головой и озираясь, почти сразу нашел меня взглядом и, оттолкнувшись, ринулся в погоню, его мощные лапы выбивали клубы мертвой пыли.

«Что мне сегодня не везет?» — пронеслось в голове с горькой иронией. Последний Абишай лопнул у меня на глазах, как перезрелый плод, и теперь этот латунный отброс взял мой след.

Пока я думал, мое тело внезапно пронзил чужой, леденящий ужас. Инстинктивный, липкий страх смерти, исходящий не от дракона, а от самой земли. Я резко, со всей силы, прыгнул вправо — и всем телом врезался в сухое, мертвое дерево. С грохотом и болью я поднялся, отряхиваясь, и увидел, что латунный тоже замер, прекратив погоню. Его взгляд был прикован к тому месту, где я был секунду назад. Там, в абсолютной тишине, начали кружиться, словно в вальсе, четыре маленьких, ядовито-зеленых листочка. Силовая аномалия... она сместилась. Нужно бежать дальше.

Я рванул с места, не оглядываясь. Позади слышалось осторожное шарканье — латунный, прокливая все на свете, начал обходить смертоносную зону, чтобы снова пуститься за мной.

До Древа оставалось совсем немного. Я перепрыгнул через поваленную, трухлявую корягу и передо мной стоял эльф. Худой, с лицом, источенным язвами, он был уже мертв, но его руки механически держали пустой лук, нацеленный в мою сторону. Я не успел даже осознать абсурдность зрелища, как чудовищный удар сбил меня с ног.

"Агр-р-р!" — рык боли вырвался из моей глотки, когда я грузно рухнул на землю.

Лапа нащупала что-то торчащее из правой глазницы — оперение стрелы. С трудом поднявшись, я снова бросился бежать, но следующий удар пришелся по правому бедру. Меня отбросило вперед, я ударился о землю, вбив стрелу еще глубже, отскочил и, кувыркаясь, полетел вниз, в темный овраг.

Я лежал на дне, почти ничего не видя. Мир расплывался в кровавом тумане. С трудом приподняв голову, я не чувствовал задних лап. Передо мной было лишь большое, расплывчатое пятно, напоминавшее дракона.

И вдруг зрение прояснилось. Место... было знакомым. Я добрался. Удача сегодня не на твоей стороне, безымянная Латунь. Сегодня мой финал.

Латунный дракон, стоя на краю оврага, сделал глубокий вдох, собираясь испепелить меня. Одинокие деревья вокруг вдруг засветились слабым зеленоватым светом. Кора на некоторых с громким хрустом лопнула, обнажая пульсирующую плоть незнакомого, блевотного цвета. Он выдохнул... и ничего не произошло. Ни пламени, ни жара. Только недоуменный, яростный рев, застрявший в его глотке. Дракон замер в полном замешательстве.

И в этот момент что-то тяжелое и мокрое шлепнулось ему прямо в морду и отскочило на землю. Его взгляд, полный ярости, упал вниз, и я последовал за ним. У его лап лежала голова того самого эльфа-лучника, того, что прострелил мне глаз. Ее стеклянные глаза смотрели в пустоту.

Латунный зарычал и прыгнул в овраг, прямо на меня, но не долетел. Его тело грузно рухнуло на землю. Я увидел, как его заднюю лапу, словно черная змея, оплел темный, живой корень Древа.

Он вскочил и с силой заработал крыльями, пытаясь взлететь. Корень натянулся, но на секунду отпустил его, позволив немного подняться. Но это была лишь игра. По первому корню, словно по сигналу, пополз второй, затем третий. Когда впился четвертый, все сплетение резко натянулось, изогнулось в тугой аркан и с силой рвануло дракона вниз. Его тело с глухим стоном ударилось о землю. Корни не остановились. Они снова подняли его и с размаху швырнули в другое место, затем в третье, снова и снова, как огромный хлыст, избивающий свою добычу. Я услышал, как с хрустом лопаются один за другим его магические барьеры — первый, второй, и наконец третий, самый сильный и раздражающий.

В последний раз корни подняли избитое тело и с силой швырнули его прямо в пространство между светящимися деревьями. В тот же миг из земли, словно копья, вырвались другие корни и с отвратительным, сочным звуком пронзили латунную чешую. Его тело, обернутое и скрученное темной древесиной, беспомощно задергалось в воздухе. Корни оплели его конечности с тащили в разные стороны. Смотреть на это уже не было ни сил, ни интереса.

Я перевел взгляд под себя, туда, где кожей чувствовал приближение очередного корня. Несколько листочков на земле зашевелились. «И вновь я был прав», — успела мелькнуть в голове спокойная, почти отрешенная мысль, когда я увидел, как черный, острый как шило корень стремительно рванул из земли прямо к моей морде...

***

Сознание вернулось внезапно, выдернув из небытия. Вновь эта абсолютная, всепоглощающая чернота, но теперь в ней не было паники — лишь глубокая, почти костная усталость и странное облегчение. Я был цел. В каком-то смысле. Медленно, с трудом повернув голову, я осмотрелся. Ничего, кроме все того же пристального взгляда пустоты. Затем взгляд упал на собственное бедро. Из трех глубоких, зияющих ран медленно, густо сочилась кровь, окрашивая чешую в липкий багровый цвет.

"Сэк'ка!" — прошептал я, и слабая искра мании пронзила воздух. Кровь послушно свернулась, превратившись в темные, твердые корки.

Лапа непроизвольно потянулась к правой глазнице, где торчал обломок стрелы, но я остановил себя, с силой опустив конечность. Выдернуть — значит усугубить. Так не стоит делать.

"Правильно. Восстановить глаз легче, чем новый выращивать", — прозвучал в моей голове знакомый, многослойный голос. Передо мной, из ничего, материализовалась синяя голова Тиамат.

"Так я... прошел испытание?" — выдохнул я, и тут же осознал, что впервые задаю вопрос Богине.

"Да, было неплохо", — отсекла Красная голова, возникшая слева. Ее алые глаза изучали меня без одобрения, но и без презрения. "Не самый лучший результат, но было интересно наблюдать за тобой".

"Даже решили запомнить твое испытание", — добавила Зеленая, и в ее скользящем взгляде читалось нечто похожее на любопытство.

"Имя?" — спросил я, чувствуя, как в груди загорается крошечная искра надежды.

"Жди еще цикл", — холодно ответила Черная голова. "В материальном плане прошло всего девять дней".

"А как все... восстановить?" — задал я следующий вопрос, машинально проводя лапой по правой стороне морды. Когти наткнулись на неровный, шершавый обрубок моего рога. Я не помнил, чтобы ломал его. Значит, это случилось прямо перед... финалом.

"Попроси свою сестру", — посоветовала Синяя голова. "Дар жизни все равно ей следует использовать. К твоему пятому циклу сможешь исцелить и не такие раны. Тем более, твоя сестра... ценит семейные узы".

"А..." — я хотел спросить еще о чем-то, но меня грубо оборвали.

"Пока хватит", — властно провозгласила Красная. "Ты будешь должен мне шесть душ за свой "кровавый текст". Ритуал знаешь, как сотворить. А пока... увидимся позже. "Слабачки" требуют моего внимания".

Ее слова растворились в воздухе, и мир вокруг снова поплыл, превратившись в оглушительную какофонию цвета и формы. Когда сознание обрело почву под ногами, я стоял в той самой комнате, откуда мать отправляла меня на испытание.

Слева от меня на полу лежала аккуратная стопка исписанных кож — моя летопись . Среди них были и те, где я пытался зафиксировать двухмерные проекции своих предсказаний. Я тогда так и не понял, почему долгосрочное видение не работает в осколке... Может, дряхлая ящерица поможет разобраться?

С трудом приподнявшись, я медленно, волоча поврежденные лапы, побрел к своим покоям. Идя по коридору, я снова пошатнулся и грузно рухнул на каменный пол. Отдышавшись, с трудом поднялся и поплелся дальше. Неудобно, когда у тебя нет половины пальцев на лапах.

Дойдя до развилки, я почувствовал знакомый, резкий запах крови, доносящийся из коридора, куда ушла Бирюзовая сестра. Поколебавшись, я свернул туда, оставив мысль о своем логове.

По пути я упал еще два раза, но упрямо полз, пока не добрался до источника запаха.

Картина, открывшаяся мне, была пугающей. Пол комнаты был залит темной, почти черной кровью, а в центре этого ада лежали расчлененные туши ее верных плотоядных ящеров. Сама сестра полулежала на одной из туш, ее крылья беспомощно осели на кровавый пол. Она тихо всхлипывала, уткнувшись мордой в жесткую чешую, но, услышав мои шаги, подняла голову. Ее взгляд встретился с моим и замер.

Мой взгляд скользнул вниз, к ее задней лапе — она была отсечена идеально, будто гигантским лезвием, и из раны все еще сочилась кровь. Сам разрез был пропитан чужеродной маной — не проклятой и не искаженной, но чем-то похожим, враждебным и липким.

Я медленно, ковыляя, подошел к ней. Присев, я просто положил свою переднюю лапу ей на ужасный разрез. Сконцентрировавшись, я просто... поглотил эту чужую ману в себя, как когда-то впитывал проклятия. Ее рана тут же отозвалась — кровотечение стало слабеть на глазах, пока совсем не прекратилось. Мощно, — с уважением подумал я. Без единого заклинания, может останавливать кровь. Я прислушался к себе, пытаясь найти внутри ту странную ману. Мне повезло — она не смогла закрепиться и медленно растворялась, подпитывая мои истощенные резервы.

«Благодарю тебя за помощь, брат», — прошептала она, шмыгая носом. Ее голос дрожал.

«Для этого и нужна родня. Чтобы помогать ближнему», — ответил я монотонно, чувствуя, как усталость накатывает новой волной.

Привстав, я уловил знакомый запах. Подойдя к другой туше, я узнал запах Небо. Я посмотрелл на сестру и, решив поддержать ее хоть как-то, тяжело опустился рядом. Я лег и положил голову на то, что, по всей видимости, было половиной торса ее верной спутницы.

"А она ведь сильно помогла мне в Глинке с гоблинами", — начал я, глядя в потолок. "Кто знает, что могло произойти, если бы ее там не было и она не смогла бы остановить главу «Автоматонов» и лютоволка. Может, гоблинам удалось бы меня пленить и сбежать".

"Они всегда искренне желают нам помочь", — снова шмыгнула сестра. Потом ее взгляд скользнул по моему лицу. "Глаз у тебя не болит?"

"У меня все болит", — устало признался я. "Я думаю, что нам нужно..." — я не успел договорить. Из коридора донеслись тяжелые, мерные шаги. Шаги Матери.

"Наверное, это уже не важно", — монотонно ответил я.

Мы оба, словно по команде, повернули головы к проходу и замерли в ожидании, не в силах пошевелиться. В наших глазах читалась одна и та же мысль.

Интересно, как она отреагирует, увидев своих детей — одного без лапы, другого без глаза и рогов, изувеченных, истекающих кровью и лежащих в луже в обнимку с окровавленными останками ящера? Мне вдруг страшно захотелось увидеть выражение ее мордочки в этот момент и смесь эмоций во взгляде.

Глава 13: Наемник

Шесть месяцев. Шесть долгих месяцев носил меня на своей груди этот проклятый корабль, и теперь его качка, казалось, навсегда впиталась в кости, вторила ритму моего сердца даже на неподвижной древесине причала Соллариса. Соленый ветер, вгрызавшийся в кожу, сменился запахом гниющих водорослей, дегтя и чуждой мне пищи, что готовили в портовых тавернах. И сквозь весь этот шум — гул голосов, скрип снастей, крики чаек — прорезался новый, незнакомый звук, действующий на нервы сильнее, чем скрежет якорной цепи. Бесконечный, разноголосый звон колоколов. Они звонили в разных концах города, создавая хаотичную, сумасшедшую симфонию, и я уже понимал, что утешения в ней не найду.

"Ксарикс! Может, хватит валяться на боеприпасах, а? Я тебе не за красоту твоей рожи плачу! Поднимай свой красный зад и помогай команде, пока я не решил проверить, горят ли деньги в аду, откуда ты выполз!"

Голос Моркаса, моего отца и капитана этого сброда, прорвал гул порта, грубый и привычный, как удар весла по голове. Я лениво приоткрыл один глаз, наблюдая, как его массивная фигура в потрепанном кожаном доспехе заслоняет слепящее солнце. «Я не валялся». Я сидел на заветной бочке с лантанским черным порохом, чувствуя ее шершавую древесину спиной, единственной точкой опоры в этом мире.

"Уже иду, уже иду, — проворчал я, с неохотой сползая на землю. — Береги свой голос, а то на крике сорвешь, и кто тогда будет орать на нас?"

Моркас лишь хрипло хмыкнул, пнув ногой ящик с мушкетными стволами. "Быстро! Последнюю партию — и в путь. Маркиз ждать не будет, пока ты тут нежишься."

Я потянулся, слыша, как хрустят позвонки, и направился к трапу, ведущему в трюм. Спуск вниз был похож на погружение в утробу гигантского зверя. Теплый, спертый воздух пах смолой, потом, старым деревом и сладковатым душком протухшей пресной воды. Свет сюда почти не проникал, если не считать…

"Эй, Ксарикс! Принес нам немного солнца?" — раздался спокойный, бархатный голос из темноты.

Я щурился, пока глаза не привыкли к полумраку. И тогда в углу трюма я увидел Аммона. Он сидел на сундуке, и его кожа излучала мягкое, золотистое сияние, словно он вобрал в себя все утренние зори. Это был не ослепительный свет, а скорее теплое, живое свечение, отбрасывающее причудливые тени на бочки и ящики. Наш личный, живой фонарь. Жаль только, что его святого сияния хватало лишь на пару метров вокруг.

"Что, отец учит уму-разуму снова? — спросил Аммон, не поднимая глаз от кожаного ремня, который он аккуратно чинил. — Решил помочь парням, а Ксарикс, как всегда, в сторонке?"

"Плохо учит, — огрызнулся я, хватая первый попавшийся ящик. — Раз приходится меня в трюм пихать. Тут хоть от его воплей спрятаться можно."

Я принялся перекладывать ящики в низкую, неуклюжую ручную тележку. Дерево било по пальцам, металлическая оковка царапала ладони. Работа была монотонной, утомительной, но в ней был свой простой, понятный ритм. Поднять, перенести, сложить. В этом был какой-то порядок.

Загрузив тележку под завязку, я с трудом выкатил ее по скрипучим сходням обратно на причал. Солнце ударило в глаза, и я на мгновение ослеп. Воздух, пахнущий рыбой и дальними странствиями, снова заполнил легкие. На набережной царила суета. Матросы с нашего «Скользящего Демона» и других кораблей таскали тюки, кричали друг на друга на десятке наречий. А рядом, поджидая добычу, толпились местные: торговцы, менялы, проститутки и… барды.

Я уже направлялся к большой крытой повозке, запряженной парой унылых кляч, как сбоку ко мне пристроился один такой. Человек в потрепанном, но ярком плаще с вышитыми нотами, с лютней за спиной.

"Ооо, храбрый воин, чья кожа пылает закатным огнем, а взгляд полон жажды странствий! — его голос зазвенел, нарочито мелодично и громко, перекрывая портовый шум. — Неужто душа твоя, сполна насытившись морской далью, не жаждет испить из чаши знаний о земле, что приняла тебя? Мудрость моя — к вашим услугам, о пришлец! И цена ей столь скромна, что и медяка жалко!"

Я остановился, поставив тележку, и медленно обернулся. Бард сиял улыбкой, в которой было больше расчёта, чем искренности.

"Сколько?" — спросил я коротко, прямая руки в карманы плаща.

"Один-единственный серебряник за вопрос, о искушенный чужеземец! — он сыграл на лютне бравурный аккорд, привлекая внимание окружающих. — И один вопрос — даром! Если, конечно, соизволите поведать, откуда держите путь и какая судьба привела вас в наш скромный Эстэрий?"

"Десять медяков сверху, если монеты ваши не здешние", — добавил он уже вполголоса, мелодия сменилась на деловой шепот.

Я вздохнул. Информация стоила денег, а этот певец выглядел как самый доступный источник. «Не любил я входить в дела вслепую.»

"Наемник я, — буркнул я, окидывая взглядом его поношенные сапоги. — Приплыл на заработок. Слышал, у вас тут неспокойно. Монстры, орки, гиганты, драконы… Работы для тех, кто умеет держать оружие, должно быть вдоволь."

Лицо барда озарилось еще более широкой улыбкой. Он снова громко запел, разыгрывая целое представление для всей набережной:

"О, я слышу вас, мой пылкий друг с дьявольской кровью! В ваших словах — звон монет и грохот грядущих битв! Задавайте же свой вопрос, и я, скромный бард, отвечу на него безвозмездно, дабы скрепить нашу новую дружбу!"

На «дьявольской крови» мои пальцы непроизвольно сжались. Хорошо, что они были в карманах. Моя кожа, мой хвост, едва заметно шевелящийся под плащом, маленькие рожки, скрытые волосами — «вечно это привлекало ненужное внимание». Я сделал глубокий вдох, стараясь сохранить спокойствие.

"Расскажи подробнее, — сказал я, понизив голос, чтобы не выносить сор из избы на всю улицу. — Где сейчас самые жаркие точки? Где платят хорошо за риск?"

Бард, не переставая улыбаться, наклонился ближе, его песня сменилась на драматический, заговорщицкий шепот, все еще ритмичный и мелодичный:

"Ваша кровь, я вижу, кипит в предвкушении баталий! И глаз ваш остёр — я вижу, вы привезли с собой не только сталь, но и огонь Лантана! Раз умеете не только колоть, но и жечь, и взрывать — ступайте прямиком на юго-запад! Там два маркиза скрестили клинки, штурмуют крепость Гигантов в скалах! Опаснее не придумаешь — великаны там злые и голодные, — но и платят сейчас там больше всех! А коли охота к долгим походам — держите путь к городу-крепости Хельмгард! Орды орков снова копят силы для нашествия, да и Красные Драконы каждые пять лет будто по расписанию являются пожечь окрестности! Золота и славы хватит на всех!"

Он закончил, сыграв тревожный, но быстрый мотивчик. "А что насчёт других угроз? — поинтересовался я, решив выжать из него по максимуму. — Дварфы? Подземелья? Дроу? Может, иллитиды или гномы? У них-то что творится?"

Лоренс нахмурился, его пальцы перебрали струны, извлекая минорную, тревожную последовательность аккордов. "Дварфы… — запел он печально. — Сидят в своих каменных мешках под самой что ни на есть настоящей блокадой крылатых ящеров. Красные драконы устроили им осаду. Не думаю, что даже целая армия наемников сможет пробить эту блокаду, увы. А в Подземье… — он понизил голос до шепота, — в Подземье тоже неспокойно. Тёмные эльфы, дроу, эти предатели солнечного рода, стали активнее наведываться на поверхность. Скупают рабов, шепчутся о каком-то своём «Великом Расширении». И знаете что? Только через их гиблые, тёмные туннели можно теперь пробраться к дворам дворфов! Гномы, те как раз околачиваются возле Хельмгарда, торгуют, мастерят. А насчёт иллитидов, этих порождений запредельного ужаса… — он нервно огляделся, — ничего не слышал, мой друг. Ничего. И слава всем богам за это."

Информация была ценной, хоть и мрачной. Картина вырисовывалась масштабная и опасная.

"Может, с нами пойдешь? — предложил я ему внезапно. — Нам как раз не хватает человека, кто может подбодрить песней или ослабить врага заклинанием."

Лоренс засмеялся, но в его смехе слышалась нотка нервности. Он сыграл веселый, насмешливый мотив. "Увы, о юный воитель! Я, конечно, люблю повеселить публику, но план у меня иной — дожить до седых волос, окруженный детьми и внуками у камина, а не сложить буйную головушку на каком-нибудь проклятом поле брани! Так что — платить будете, или может у вас ещё есть вопросы к моей скромной персоне?"

"Есть, — кивнул я. — Где здесь можно пополнить запасы? Есть ли города, что торгуют порохом? Или хотя бы мастерские, где маги делают что-то подобное?"

Бард покачал головой, наигрывая разочарованную мелодию.

"С порохом тут туго, очень туго. Только дворфы в своих подгорных городах могут делать нечто подобное — и магический, и дымный, и даже зачарованный! Но ныне путь к ним закрыт. Маги считают эту «алхимию» недостойной высокого искусства и не торгуют ею. Остается лишь ждать кораблей из самого Лантана, как ваш. Цены, сами понимаете, кусаются."

В этот момент с палубы «Скользящего Демона» донесся очередной рёв, от которого задрожали доски причала. "КСАРИК!!! ТЫ ГДЕ, ОТРЫЖКА СКВЕРНЫ?! КОЛЕСА У ПОВОЗКИ УЖЕ ПРОГРЫЗЛИ МОСТОВУЮ, ПОКА ТЫ ТОРГУЕШЬСЯ С ЭТИМ ШПЕНЁЙ!"

"Ладно, — торопливо сказал я, поворачиваясь к барду. — Сколько с меня?"

Лоренс на секунду задумался, перебирая в уме. "Вопросов было… Восемь? Один — даровой, по уговору. Итого — семь серебряных монет, о щедрый воин!" — он закончил фразу на высокой ноте.

Я достал из кошеля восемь серебряников и протянул ему. Он ловко подхватил их, и его пальцы высыпали мне в ладонь сдачу — три крупные, тяжелые медные монеты.

"Одна такая «большака» стоит десяти малых медяков, о мой юный друг Ксарикс! — пропел он, лукаво подмигнув. — Чтоб не обманули на рынке!"

Я убрал монеты, кивнул. И тут меня осенило.

"За имя-то своё денег не берёшь?" — уточнил я.

"Лоренс Амадей Фиделио к вашим услугам! — он сделал театральный поклон, чуть не задев лютней проходящего грузчика. — Запоминайте! Возможно, наши пути ещё пересекутся на этом бескрайнем поле брани, что зовётся жизнью!"

"КСАРИК!!! СЕЙЧАС ЖЕ!!!"

"ДА ИДУ Я, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!" — рявкнул я в сторону корабля и, бросив барду последний взгляд, потащил тележку к кораблю.

...

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Стук колёс, отдававшийся в висках, сменил надоедливую качку корабля. Казалось, покоя мне не видать ни на море, ни на суше.

Я сидел на твердых досках повозки, закутавшись в свой потертый плащ. Воздух становился все холоднее, и с каждой милей дыхание все больше превращалось в белое облачко пара. Зима приближалась быстрыми шагами, а я всё в той же лёгкой одежде, что была у меня ещё в тёплом Фаэруне.

"Что раскис, огнегривый?" — раздался рядом спокойный голос. Аммон сидел напротив, прислонившись к бочке с провиантом. Его свечение в сумерках становилось только ярче, озаряя внутренность повозки мягким, уютным светом. "Скоро будем у маркиза. Ещё немного потерпеть."

"Утомился я уже, от рвения отца, — проворчал я, ёжась от холода. — Дорога долгая. И холодно. Как причалили, так сразу в путь — наспех пополнили запасы, и марш. Хоть бы на денёк остановились у какого-нибудь графа, я бы мог плащ новый купить, да сапоги утеплённые. А так…"

"Да не будь так строг к нему, — мягко сказал Аммон, кивая в сторону соседней повозки, где сидел Моркас. — Сам знаешь, казна у нас поёт романсы. Самое дорогое — это снаряжение, порох, свинец. А на общак уже почти ничего не осталось."

"Он-то, командир, не нуждается в твоей защите, — язвительно заметил я. — Просто холодно и скучно. Тебе-то легче — хоть каждый день можешь общаться со своим небесным покровителем, на Целестию заглянуть. А мне кроме как с Орзо в лесу бегать, на окрестных тварей охотиться, больше развлечений нет."

Аммон тихо улыбнулся. Его сияние на мгновение стало чуть теплее.

"Хоть на Целестии время и течёт иначе, мой наставник не обрадуется, если я буду докучать ему слишком часто. У него пятнадцать таких же, как я, учеников. Он же ангел, как-никак. А недавно он прошёл очередное испытание, так что учеников станет ещё больше, а времени на каждого — ещё меньше."

"Ты же вроде хотел туда, в паломничество? — поинтересовался я. — Не передумал?"

"Планы пока не менял, — покачал головой Аммон. — Но портал туда — дорогое удовольствие. Да ещё в Лунии придётся изрядно потратиться, чтобы подняться выше по Целестии. Денег пока нет. Вот разберемся с этими гигантами, нужно будет ещё золотых двести-триста наскрести. Может, и хватит."

"И как ты собрался назад? — я поднял бровь. — Обратно в Солланию? Там портал в одну сторону — полторы тысячи золотых! Ты там жить что ли собрался? Или надеешься через Дворец Бахамута просочиться к нужному порталу?"

Аммон лишь усмехнулся. "Нет, я не останусь. Рано ещё мне на Небесах задерживаться. У меня в банке есть часть суммы. В Эстэрии есть отделения Торгового Дома Амнии. Так что мне должно хватить. А сэкономить, пройдя через Дворец… Вряд ли. Я же наемник. Вряд ли я пройду их испытание алчности. Хотя… — он мечтательно взглянул в потолок повозки, — было бы удобно путешествовать по первым четырём слоям Целестии через их врата."

"Повезло тебе с планом, — с лёгкой завистью проворчал я. — А у меня его нет. Дальше плыть по течению, с отцом мир повидать. Жену я вряд ли найду. Здесь, как и в Фаэруне, к тифлингам относятся… с прохладой". Я посмотрел на свои красные ладони. «Вот было бы здорово, если мы могли создавать семьи, как все нормальные расы. Ан нет. По какой-то дьявольской иронии, для потомства нужен кто-то не тифлинг. Несправедливо это». "А у тебя-то как с этим? — я взглянул на него. — Ты же вроде как человек-дьявол-аасимар, да? Или как это у вас называется?"

Аммон покачал головой, и его сияние на мгновение померкло, стало более сдержанным, серьёзным. "Священный Камбрион — было бы точнее. От дьявола у меня, если присмотреться, только эта… — он провел рукой по своему лицу, и на секунду его черты исказились, приняв более угрожающий, демонический облик с острыми скулами и горящими глазами, но тут же вернулись в привычное, почти ангельское состояние. — ...внешность. А так я всё же ближе к небожителям. И у меня… обет. Обет целомудрия. Так что на этот счёт мы с тобой вряд ли когда-нибудь что-то узнаем."

"Жаль, — искренне выдохнул я. — Было бы интересно послушать."

Я откинулся назад и выглянул из-под полога повозки. Впереди, на фоне гаснущего багряного неба, уже вырисовывались тёмные силуэты остроконечных крыш и высоких стен замка маркиза. С неба начали падать первые редкие снежинки, ложась на тёмную древесину повозки и тут же тая. «Скоро можно будет наконец-то сойти на землю, найти тёплую таверну и на аванс купить себе что-то потеплее. Маги здесь, говорят, сильные. Может, и зачарователь найдётся, чтобы мушкет проверить да пару оберегов на плащ нашить.»

...

Мушкет холодной тяжестью лег в мои руки. Действия выверены до автоматизма. Мушкет вертикально вверх. Бумажный мешок с отмеренной дозой пороха — в дуло. Легкое движение пальцев, тихий мысленный приказ, и магия скольжения мягко проталкивает заряд на дно ствола с едва слышным щелчком. Свинцовая пуля, гладкая и прохладная. Снова магия — щелк. Теперь она плотно сидит на порохе. Я прочно устраиваюсь на широкой ветке старого дуба, чувствуя под собой шершавую кору. Целюсь. Двести сорок семь метров до цели. Голова тролля, лениво выглядывающая из-за валуна. Пальцы сами находят пороховницу, сыплют мелкие чёрные зёрна на полку замка. Снова прицел. Ловлю момент между ударами сердца. Чувствую ветер, его силу и направление. Поправляю прицел.

«Сейчас.»

Едва заметное движение пальца, и крошечная искра пиромантии, рождённая в моей душе, касается пороха.

БА-БАХ!

Грохот выстрела раскалывает тишину леса, эхом разносясь между деревьями. Отдача бьёт прикладом в плечо, привычно и уверенно. Голова тролля запрокидывается, и его массивное тело медленно оседает на землю.

Двое других, дремавших рядом, вздрагивают и тяжёлыми движениями поднимаются на ноги. Их маленькие, злые глазки сразу же устремляются в мою сторону. Они чуют угрозу. С ревом они начинают бежать ко мне, сотрясая землю. Двести сорок метров.

Я быстро разворачиваю мушкет стволом вниз. Скольжение. Комок и сгоревших остатков пыжа вылетает из дула. Снова поднимаю ствол. Двести тридцать метров. Руки сами делают своё дело: мешок, скольжение, пуля, скольжение. Порох на полку. Прицел. Сто девяносто метров.

БА-БАХ!

Второй тролль падает, на снег.

Заряжаю снова. Целюсь в третьего. Сто сорок метров.

Тролль внезапно останавливается, суёт лапу в свою сумку и с рёвом выдёргивает оттуда огромный, грубо обтесанный камень. Он замахивается.

Я мгновенно соскальзываю на ветку ниже, прижимаюсь к стволу. Свист рассекает воздух, и с громким хрустом камень сносит верхушку дерева, на которой я только что сидел. Щепки дождём сыплются на меня. Сила броска нечеловеческая. «Точно, на камне или на самой сумке — руны ускорения гигантов».

Снова прицеливаюсь. Тролль уже достаёт второй камень.

БА-БАХ!

На этом расстоянии я уже вижу всё четко. Четверть его головы разлетается кровавым туманом. Он замирает на мгновение и тяжело валится на землю, в снег.

Тишина. Снова заряжаю мушкет. Привычка. Проверка.

Концентрируюсь. Мысленно тянусь к тонкой нити, связывающей меня с Орзой. «Орзо, иди, посмотри».

Зрение плывёт, темнеет, потом проясняется. Теперь я вижу мир её глазами — более острый, чёрно-белый, наполненный миллионом запахов. Она, большая, умная дворняга, уже бежит к месту боя. Первый тролль. Пахнет смертью. Мозгами. Второй. Тоже мёртв. Третий… От него тоже пахнет смертью, но… слабее. Сомнительно.

Возвращаю себе зрение. Прицеливаюсь в уже «мёртвое» тело. Не рискую.

БА-БАХ!

Пуля снова вонзается в груду мяса. Тело дёргается. Теперь пахнет точно смертью.

Спускаюсь с дерева. Под кожаными, уже промокшими ботинками похрустывает снег.

«Хорошо, что их было всего трое. После того как я потратил кучу денег на зачарование мушкета на меткость, его ударная сила немного снизилась. Но своя шкура дороже.» Теперь нужно быстрее обыскать их жалкие пожитки, собрать что ценно — может, какие-то примитивные амулеты — и вернуться с Орзой в лагерь к отцу, пока не наткнулся на патруль сородичей этих уродов.

«Эта осада крепости гигантов, чувствуется, затянется надолго. Но что поделать? Нам платят ежедневно. И пока платят — я буду стрелять.»

Глава 24: Осада

Я вновь озираюсь на стену крепости, и знакомый ледяной комок страха сжимается у меня под ребрами. Она была поистине соразмерна своим владельцам. Не просто высокая — неприступная. Тридцать метров отесанного камня, сращенного в единый монолит какой-то магией или просто титаническим трудом. Это уже не стена, а отвесная скала, рукотворная гора, брошенная вызов самой природе и всякой военной науке. Каждый блок размером с дом. Щели между ними тоньше волоса — не зацепиться, не вбить клин. Она рассчитана выдержать драконов и ярость гигантских сородичей. Глядя на неё, понимаешь тщетность любой осады. Даже наши волшебники, от которых порой мурашки по коже бегут, вряд ли смогли бы пробить эту твердыню. Они могут многое, даже чересчур, но эта стена… она молчала, как могила, и в её молчании было больше угрозы, чем в любом рёве.

Беру ещё один холодный, тяжелый снаряд — цилиндр с выгравированными рунами. Ладони в поту, пальцы слегка дрожат, и я злюсь на эту слабость. Помещаю его в свободное сопло с глухим щелчком. Непривычно. Впервые я работаю не с верным мушкетом, а с этой чудовищной установкой. Мастера гномы, тараторили, что это модифицированная «Хвачха», чертежи якобы вывезены из самого Кара-Тура. Я никогда не был в тех краях, даже историй толком не слышал — только обрывки легенд о восточных империях.

Ноющее, гложущее чувство, словно острый холодок под черепом, начало вьедаться в сознание. Не страх даже, а чистая, трезвая нервозность бесшумного метронома. Сую руку в рюкзак, пальцы нащупывают гладкую, чуть вибрирующую поверхность. Достаю сферу. На ее матовой поверхности, словно светится изнутри, горит четкая цифра одиннадцать. Это хорошо. Высшая невидимость на небольшой области и полная бесшумность продержится целых одиннадцать часов. Почти треть всех суток. Цифра должна успокаивать, но она лишь подчеркивает отчет невидимых часов.

»"Нужно быстрее. Быстрее закончить заряжать эту Хвачхи. И просто ждать сигнала к штурму. Если его отменят — свалить куда подальше, пока артефакт не разрядился в ноль. Если не успею…» Я глотаю комок в горле, от которого становится кисло во рту. «Ну что ж, не нужно думать о плохом.»

Достаю еще один снаряд. Мышцы спины ноют, но зелье силы еще помогает держать снаряды в стальных тисках, не давая дрогнуть. Помещаю снаряд в очередное черное жерло. Щелк. Звук кажется неестественно громким ,забавно что только я могу это слышать.

Осталось еще девяносто три трубки для снарядов. А вес рюкзака, расширенного волшебниками, не стал ни на килограмм легче. Он давит на плечи, тянет к земле, напоминая о том, что внутри — целый арсенал, а на мне — его неподъемная тяжесть.

«Зелье силы действует еще минут пятнадцать, не больше. Не хочется, чтобы этот чёртов рюкзак в итоге меня же и придавил, когда магия испарится. Придумали бы волшебники что-то поумнее, чем растягивать пространство в предметах, а вес оставлять такой же. Садисты в шелковых мантиях».

Каждый снаряд, каждый щелчок — это шаг. Либо к спасению, либо к точке невозврата. А стена гигантов возвышается неподалеку, немой и всевидящий укор всему нашему затеянному безумию.

***

"Мало времени осталось", — сдавленно говорю я, не отрывая глаз от Хвачхи. Голос звучит чуть хриплее, чем хотелось бы, выдавая ту самую тревогу, что скребется когтями.

"Да нормально все будет", — раздается спокойный, почти ленивый ответ. Йорик, не меняя позы, оперся об массивный корпус нашей «игрушки» и что-то пристально разглядывает в подзорную трубу. "Командование уже в пути. Так что подожди минут тридцать-сорок. Точно подоспеют."

"Осталось девяносто минут в артефакте", — отчеканиваю я, намеренно называя цифру. Пусть знает, на каком волоске висит мое спокойствие. "Уже слишком сильно рискую. А мне еще должны за двенадцать троллей из двадцати семи. Одно дело, когда платят за риск, другое — бесполезные обещания в воздухе."

"Да заплатят тебе", — отмахивается он, наконец опуская трубу. Его глаза, привыкшие замечать каждую трещину на камне, теперь смотрят на меня с усталым пониманием. "И за риск, и за воскрешение, если что… пойдет не по плану."

"Как плавно мы перешли к возможности умереть", — парирую с горьковатым намеком. Сама фраза «пойдет не по плану» здесь, под этой стеной, звучит как чёрная шутка. "Сам-то сколько раз?"

"Здесь? На этом походе?" — он призадумался, потирая переносицу, и в его обычно невозмутимом взгляде промелькнула тень дурного воспоминания. "Одно обычное возрождение… и немного не повезло с каменным великаном. От меня осталась только пятка, пришлось делать жрецам истинное воскрешение". Он тяжело вздохнул. "Теперь даже не знаю. Моя страховка не покроет полностью такой случай. Придется в долги влезать."

"Так что получается?" — говорю я, и в голове складывается неприятная, но от этого еще более интересная картина. Может, это просто способ отвлечься от нарастающей тревоги. "Ты — разведчик, рискуешь каждый день. Тебе приходится убивать, тратить последнее на снаряжение и припасы. Семьи не видишь месяцами. Чтобы в итоге остаться еще и должным?"

Йорик снова задумался, на этот раз дольше. "Просто… не повезло в этот раз", — наконец выдохнул он. "Вся жизнь — выбор. Либо горбатиться на поле какого-нибудь вечно недовольного дворянина до седых волос и смерти в нищете. Либо попытаться ухватить шанс. Да, можно умереть. Но можно и выиграть. Лучше умереть, пытаясь что-то изменить, чем сгнить заживо, зная наперед весь жалкий путь до конца."

Он снова поднес трубу к глазу, как будто ища в окуляре подтверждения своим словам. "Да, я не вижу семью. Но я о них не беспокоюсь. Знаю, что живут хорошо. Лучше, чем большинство. Недавно, на мои деньги, купили двух краснокожих рабов из Мацтики для хозяйства. Пусть хоть их жизнь будет… полегче."

"Ну, мне такой взгляд не сильно подходит", — говорю я, и мои собственные слова звучат неожиданно громко в наступившей тишине. "Я ищу что-то иное. Хотя поиск… затягивается". Я призадумался, глядя на свои закопченные порохом руки. "Может, отец и был прав, настаивая, чтобы я вложился во флотилии до Мацтики. Вот даже ты их товаром обзавелся. А если вдруг мне удастся накопить золота, я открою что-нибудь своё. Может, таверну, где не будут пялиться на рога…"

Но договорить не удалось. Йорик резко, почти судорожно дернул головой, а мой собственный взгляд скользнул по стене — и замер.

На зубчатых вершинах гигантской твердыни, словно вырастая из самого камня, зашевелились массивные, неспешные фигуры. Гиганты. Они выходили на дозор, и их тени, удлиненные низким солнцем, легли на долину.

Да, говорить сразу перехотелось. Тревога, дремавшая в глубине, в один миг взметнулась до горла, холодной и плотной. Йорик, похоже, был не против молчания. Он снова прильнул к трубе, быстро и профессионально вращая головой, делая подсчеты.

А мне оставалось только одно. Ждать. Ждать начала штурма, судорожно цепляясь за мысль о магическом артефакте в рюкзаке. Только он стоял между мной и верной смертью. Без его прикрытия я не уверен, что смогу отползти даже от подножия этой стены. Я еще не умирал. Не знаю, каково это. И сейчас, глядя на двигающихся в вышине исполинов, я понял, что узнавать совсем не горю желанием.

***

Следующий огненный шар, огромный, как купеческая повозка, не взорвался — он захлебнулся. Мерцающий барьер крепости поглотил его с глухим, жидким хлюпаньем, лишь на миг исказившись, будто водная гладь от брошенного камня. Затем — снова. Время от этих вспышек теряло свою упругость, становилось густым, как смола, растягивая мгновения между «сейчас» и «следующим ударом» в липкую, бесконечную паутину.

А у меня осталось минут пятнадцать. Плохо. Очень плохо. Йорик, хитрый лис, уже свалил куда подальше под действием своей невидимости. А мне, как дураку, нужно выжидать. Тревога сжимает горло холодным кольцом. Бдыщ! Такими темпами наши маги будут разряжать этот проклятый барьер всю неделю. Нужно, чтобы он опустился хотя бы на одну четверть от своей пиковой силы — тогда гиганты ринутся в контратаку, и у меня появится шанс выполнить миссию и бежать.

Внезапно из-за стены, медленно, почти грациозно, выплыл в небо огромный булыжник. Я проследил за его полетом, затаив дыхание. Он описал дугу и рухнул рядом с бригадой копателей, копавших параллельные окопы. Удар — и земля вздыбилась. А спустя две секунды… всю бригаду, словно муравьев, с хрустом придавило к земле невидимой, сокрушающей силой. От них даже крика не осталось — только внезапная, плоская тишина на том месте.

Волшебник поддержки, наверное, должен успеть развеять выбитое в камне заклинание тяжести. Но им надо бы поторопиться. Секунд этак через тридцать-сорок в ту же область прилетит компаньон того булыжника — заклинание, которое вздыбит землю каменными кольями. Беспомощных людей, уже пригвожденных к земле, просто насадят, как мясо на вертел.

Тыщ! Глухой, тяжелый удар, от которого дрогнула земля у самых подножий стены. Я перевел взгляд — и сердце на мгновение замерло. С тридцатиметровой стены, один за другим, как спелые, каменные плоды, начали прыгать гиганты. Просто шагали в пустоту. Их массивные тела обрушивались вниз с глухим, зловещим стуком, от которого сжимался желудок. И как таким махинам удается падать без повреждений? Ростом-то они сами по пять-шести метров. Волшебников среди них я ни разу не видел. Значит, руны. На их доспехах, на коже, на костях.

Но все равно нужно ждать. Ждать нужную цель. Пока вижу только массовку. Три каменных великана, грубые, как скалы. Один ледяной — бледный, испускающий морозное марево. Что он вообще забыл в этой крепости? Нетипично… И вот, наконец, спрыгнул огненный. Именно такой, какой нужен.

Я впился в него взглядом. Он с тяжелым, мерным шагом, от которого колебалась земля, двинулся на наши растянутые порядки. Весь закован в цельносварную броню из какого-то черно-красного металла, отливающего, как застывшая лава. Без швов, без прорезей. Просто монолитная, движущаяся печь. Поначалу подумал — он, цель. Но мой взгляд, выхватил руну, выжженную на его нагруднике. «Суртра». Интерес тут же угас, сменившись раздражением. У моей цели другое имя. Эти уроды своими традициями и ремесленными клеймами дорожат больше жизни. Вряд ли они станут переодеваться. Нужно ждать дальше. Ждать, пока артефакт еще работает.

Вновь с грохотом упали со стен несколько исполинов. И среди них — он. Зильдрир. Имя было выгравировано на том же глухом, массивном нагруднике. Тот самый. Только вот черт… он приземлился далековато от меня, метрах в восьмистах, и уже разворачивался, нацеливаясь на левый фланг.

Я украдкой, с дрожью в пальцах, взглянул на сферу. Осталось шесть минут. Впритык, но достаточно.

Дальше — автоматизм, заглушающий панику. Из рюкзака, движением, отточенным до мышечной памяти, достаю два мутных кристалла маны, размером с фалангу пальца. Вставляю их в специальные пазы на ступицах колес Хвачхи. Сначала левый — щелк, тусклое свечение. Потом правый. Тело установки дрогнуло, будто вздохнуло.

Теперь зелья. Сначала силы — горьковатая, маслянистая жидкость обжигает горло, и почти сразу по жилам разливается волна жара. Жду минуту, чувствуя, как напрягаются и наполняются сталью мышцы. Потом — выносливость. Этот вкус похож на мокрую землю и мед. Эффект наступает не так явно, но я знаю — он есть. Как раз в этот момент Хвачха, с тихим гулом, окончательно оторвалась от земли, зависнув на ладонь выше. Колеса — простейший левитирующий артефакт, но из-за них эта штука в три раза дороже. Слава всем богам, что снабжение за счет нанимателя.

Я вцепляюсь в рукоятки установки, вдавив их почти до хруста. И — побежал. Не к своим, а по дуге, наперерез пути Зильдрира.

Ноги, подогретые зельями, несутся по изрытой взрывами земле. Набираю скорость, стараясь держаться подальше от стен, но и не выскакивать на открытое пространство. Прыжок через горящую воронку. Еще один — через расщелину, пахнущую озоном от сорванного заклинания. Сейчас главное — не умереть случайно. От шальной стрелы, от осколка камня, от взгляда какого-нибудь гиганта, который почует неладное.

Еще один прыжок. Осталось метров пятьсот до цели. Не нужно паниковать. Высшая невидимость. Полная бесшумность. Даже колеса не оставляют следов на мягкой земле. Все будет… Должно быть хорошо. Умирать сегодня не входит в планы.

Триста метров. Огненный великан Суртра внезапно остановился, упершись взглядом (если у него он был) вдаль, в гущу наших формирований. Хороший момент. Пробегаю еще пятьдесят. Великан медленно, с невероятной для его массы мощью, выставил вперед свой двуручный молот, похожий на столб. Он начал вращаться вокруг своей оси, набирая инерцию для броска.

Двести метров до Зильдрира. Я резко останавливаюсь, с силой разворачиваю парящую Хвачху в его сторону. Суртра вдали завершил второй оборот и отпустил молот. Тот, с воем рассекая воздух, полетел в сторону наших линий.

Я почти не смотрел на это. Прицелился в спину Зильдрира, вставляя последний, маленький кристалл-диск в центральный паз на корпусе Хвачхи. Он вошел с тихим, зловещим щелчком.

БА-БАХ! Ослепительная вспышка и грохот донеслись с того направления, куда упал молот. Звук удара пришел почти мгновенно, волной горячего воздуха.

Времени на раздумья нет. Я делаю резкий щелчок пальцами. Связка быстросгораемых магических нитей, соединенных с сотней ракет в трубках Хвачхи, вспыхивает. Я изо всех сил вжимаюсь в рукоятки, пригнув голову. Через пять секунд нужно стараться удержать установку.

Снаряды стали вылетать не в порядке очереди, а в случайном, бешеном темпе — тыщ-тыщ-БАХ-тыщ-БАХ!

Мир сузился до трясущихся рукояток, воющего металла и сплошной, давящей белизны. Дым от ста залпов слился в единую стену — плотную, едкую, слепящую. Я не видел барьера, не видел вспышек. Только смутные багровые отсветы, танцующие в молочной мути перед глазами. Грохот был уже не звуком, а физическим давлением, гвоздями, вбиваемыми в виски.

И так же внезапно, как началось, всё прекратилось. Последний снаряд вырвался из ствола, и наступила оглушительная, звенящая пустота. Давление в ушах сменилось высоким, пронзительным гулом. Ручки перестали дёргаться, застыв в онемевших ладонях.

Я не разжимал пальцев, всё так же вжимаясь в установку, пытаясь прожечь взглядом непроглядную пелену. Ветер шевелил клубы дыма, но они не рассеивались, лишь медленно клубились, скрывая всё. Ни треска, ни грохота падения, ни криков. Только свист в ушах, хриплое дыхание и стук собственного сердца, отбивающего тяжёлые, медленные удары в тишине.

И тогда он шагнул вперёд. Не просто двинулся, а разорвал дымовую завесу. Из клубов серой пелены возник сначала его шлем, холодный и бездушный, затем массивные наплечники, испещрённые царапинами, затем вся его исполинская фигура. Дым обтекал его, цеплялся за броню, но не мог скрыть. Он вышел из дыма не как цель, а как источник угрозы.

Зильдрир повернулся ко мне, с невозможной для груды металла и плоти скоростью. Его безликий шлем был теперь направлен прямо на меня, сквозь дым и невидимость.

Сердце выпрыгнуло в горло, застучало в висках. Я вырвал раскалившийся диск из паза. Достаю последний флакон — не зелье, а едкую кислоту в тонком стекле — и со всей силы швыряю его в корпус Хвачхи. Стекло разбилось, и жадная, шипящая жидкость тут же принялась пожирать дерево и металл, стремясь покрыть и обезобразить каждую деталь.

И в этот момент я увидел, как великан, сотрясая землю, ринулся на меня сквозь дымовую завесу. Не шел. Бежал. Исполинская, неотвратимая туча ярости. Ужас, чистый, животный, ледяной, ударил в поджилки. Я никогда не чувствовал ничего подобного.

Я рванул с места что есть сил. Я бежал, спотыкаясь, задыхаясь. И услышал за спиной — тяжелый бег сменился… шагом. Ровным, размеренным. Он не бежал за мной. Он шел. Как хозяин, уверенный в своей добыче. Оглянувшись на бегу, увидел, как Хвачха, уже наполовину изъеденная кислотой, грузно плюхнулась на землю. И "о чудо" моя невидимость перестала на нее действовать. Для гиганта это была теперь просто дымящаяся груда мусора.

У меня оставалось две минуты невидимости. Нужно бежать к своим. До них — еще добрых два километра. Надеюсь, успею. Надеюсь, он решит, что это была просто диверсия. Надеюсь… Но ровный, гулкий стук его шагов за спиной выбивал из головы все надежды, оставляя только одну, простую мысль: беги.

***

"А-ха-ха-ха!" Раскатистый, громовой хохот моего отца прокатился по всему командному пункту, заставив дребезжать стеклянные колбы на полках и поблёскивать глаза охранников. Он сидел, развалившись на скрипучем кожаном кресле, и трясся от смеха, будто наблюдал лучшую в мире пьесу.

"Ну и трус же ты, сынок! Творец мне свидетель, тебе надо было видеть свое лицо! Но даже это меркнет перед тем, что этот увалень вытворял!" Он отхлебнул из кружки и смачно вытер губы. "Это просто умора была, клянусь! Этот идиот в латах как вкопанный встал перед обгорелой корягой и стоял! Стоял, будто молитву читал над щепкой! Минуту! Целую минуту!"

Я молча лежал на жесткой походной скамье, уставившись в закопченный брезент потолка палатки. Каждый мускул ныл, в животе скручивались знакомые, тошнотворные спазма от передоза зельями.

"А потом, — отец захлебнулся от нового приступа смеха, — потом до его тупой, каменной башки начало дошло! Как же! Начал как угорелый крутиться на месте, головой вертеть — ищешь кого, а? Малыша-невидимку? А-ха-ха! Вот же придурок в глухом ведре, а не великан! Просто шедевр!"

"Да, понял я", — сухо откликнулся я, даже не поворачивая головы. Я все еще отходил от прожитого дня, и каждая мышца протестовала против существования.

"Не любишь ты веселиться, — с преувеличенной грустью констатировал отец, отставив кружку. — А зря. В нашем ремесле чувство юмора — такая же необходимость, как выкопать отхожую яму подальше от палаток. Иначе с ума сойдешь."

"Устал просто. Не до смеха."

"Йо, да брось! 'Устал'! — передразнил он меня. — Интоксикацию славишь от дешевого зелья, вот и лежишь, как выброшенное за борт дерьмо. Жрецам еще придется драгоценное время тратить, чтобы твою печень обратно в человеческий вид собрать!"

"Что я тебе говорил? А?" — его голос внезапно стал назидательным и громким. Он поднял палец, тыча им в мою сторону через всю палатку. — "Повелся на сладкую цену, как зелёный юнга на улыбку портовой шлюхи! 'Экономия'! Я же говорил этой пустой башке! Заказывай зелья у подмастерья Иоана!"

"Это же из-за его ты чуть заживо не сгорел в той лаборатории?" — Уточнил я, наконец повернувшись к нему своим болезненно-бледным лицом."

"Да, было дело, — отец махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Курожопый немного парнишка, что с того. Пролил чуток спирта, запаниковал. Опрокинул горелку, начал тушить пожар тем, что первое под руку попалось… которое, как выяснилось, горело еще веселее. Обделался, естественно, и кинулся к выходу, где по пути закрыл нас, дураков, в комнате и сам же от страха в обморок грохнулся. Зачарованные двери — они такие." Он отхлебнул еще, явно наслаждаясь историей. "Но бояться нечего! Орн был рядом — в два счета лишил огонь воздуха. Фокус-покус. Так что нечего тут."

"Не надо к блаженным строго, сын, — продолжил он уже более серьезным тоном, но с той же искоркой в глазах. — Ну, рукожоп. Признаю. Но талант-то, талант — чистое золото! А когда у человека руки — золотые, так пусть они хоть из жопы растут — все равно цены им нет! Такие просто так в подмастерья к сыну маркиза не попадают. Итоги понял, да?"

"Ну и как?" — сдавленно спросил я. "Зелья-то хоть хорошие?"

"Не то слово! Мощь — будь здоров! Только печень откажет от интоксикации, если больше двадцати зелий принять. А ты представляешь, что один человек может на двадцати зельях вытворять? Да он горы свернёт, устроит врагам персональный армагеддон, а потом сам приковыляет к знахарю — печень откачивать!"

"А у тебя, сынок, жал…" — начал он, но тут же резко оборвал себя, его взгляд настороженно скользнул к входу. Шатёр вздрогнул — кто-то откидывал полог. В следующее мгновение вошел охранник, щелкнув каблуками.

"Командующий, Пьер с докладом."

"Впусти."

И почти следом, не заставляя себя ждать, в палатку вошла фигура, сразу ставшая центром внимания. Пьер. Для меня он всегда был диковинкой. Не каждый же день видишь двуногую, прямоходящую черепаху, да еще и в аккуратных проволочных очках на носу-клюве. К панцирным расам я привыкал с трудом.

"Разрешите доложить, командующий?" — его голос был суховат и четок.

"Докладывай, Пьер, — кивнул отец, тут же переключившись на деловой лад. — Говори, что насобирал."

"За сегодняшнюю вылазку мы успешно определили свойства персональных барьеров четверых целевых гигантов: Роука, Друма, Зильдрира и Гьялль, — начал Пьер, не глядя в записи. — Через барьер Роука беспрепятственно проходит некротическая и иная негативная энергия. Друм, как и ожидалось, демонстрирует выраженную слабость к водной стихии. Гьялль, ледяная великанша, уязвима к инфернальному пламени. А вот со Зильдриром… ситуация занятная." Он сделал театральную, совсем не черепашью паузу, поправил очки.

"Благодаря залпу пусковой установки, мы мгновенно получили данные, — продолжил он. — Установлено, что вакуумные эффекты проходят через оба его защитных контура. Природная магия — лишь через второй, но блокируется первым. Разрешите сразу перейти к выводам?" — он резко поднял на отца взгляд, и стекла очков блеснули.

"Вот это я понимаю! — рявкнул отец, ударив ладонью по столу. — Режь сразу, без лишних словоблудий!"

"Слабость Зильдрира — магия фей, — четко выстрелил Пьер. — Согласно данным с кристалла наблюдения, фейская магия способна дестабилизировать оба его барьера одновременно. Рекомендую: поручить друидам призвать порядка сорока фей различных подвидов. Этого должно быть достаточно для нейтрализации защиты. Метод быстрый и относительно дешевый. После дестабилизации броню можно будет раскалывать силами дворян и тяжелыми боевыми заклинаниями."

"Вот это меня радует! — отец широко улыбнулся, и в его глазах мелькнул огонек азарта. — Делов на день-два, не больше. Повезло нынче. А то ведь с некоторыми уродами приходится голову ломать — как, к примеру, эффект лича алхимией сварганить, да без того, чтобы самого этого костлявого мертвеца в дело пускать… Ладно, я понял. Спасибо, Пьер."

Отец замолчал, потом кивнул в мою сторону. "А теперь, если не трудно, отведи моего краснозадого страдальца до лазарета. Интоксикация у него, всякое такое. Пусть жрецы посмотрят."

"Конечно, командующий", — кивнул Пьер, и его шея плавно повернулась, уставив клюв и блестящие стекла очков прямо на меня. Взгляд был непроницаемым и слегка осуждающим.

"Ох", — с подавленным стоном я оторвал спину от скамьи и, чуть пошатываясь, поплелся за черепахой к выходу. По пути в голове пронеслось: А вдруг встречу Аммона? Спрошу, почём у них истинное воскрешение нынче… Так, для друга интересуюсь.

***

"Уважаемые товарищи… Нет! Герои! Герои всех людей континента! Защитники человечества от орд бедствий!" Голос маркиза, гладкий и натренированный, лился над залом, перекрывая гул голосов и звон бокалов. Он стоял на возвышении, залитый светом магических шаров, его позолоченные доспехи сверкали. "Поднимем же бокалы!" — демонстративно, с театральным жестом, он повторил, и зал послушно замер с хрусталем в руках.

Я поднял свой бокал, чувствуя, как прохладное стекло слипается с пальцами. Вино внутри было тёмным, как старая кровь.

"И отпразднуем победу! Победу за людей и за защиту родины! Сегодня я официально завершаю двухлетнюю военную кампанию! На этой знаменательной ноте…"

"Эй, Ксарикс". Шепот справа, резкий и негромкий, прорезал пафосную речь. Это был Аммон недвно починивший мне печень. Он сидел рядом за невероятно длинным, ломящимся от яств столом, и его простое одеяние резко контрастировало с шелками и бархатом вокруг.

"Что такое?" — не отрывая взгляда от маркиза, пробурчал я..

"А почему ваши все такие… невесёлые, что ли? — он наклонился ближе, его голос стал тише. — Как приехали к маркизу на пир, так все лица вытянулись, будто на похороны попали. Хотя злобы в глазах — хоть отбавляй."

Я медленно, чтобы не привлекать внимания, наклонился к нему. Запах дорогих духов, жареного мяса и его едва уловимого запаха лечебных трав ударил в нос. "Нам только часть обещанного выдали, — прошептал я так тихо, что слова тонули в общем гуле. — Отец какую-то схему проворачивает с маркизом. Или маркиз с нами. Все в ожидании. Раз командование начало мутить воду и задерживать плату — значит, золота мы, скорее всего, не увидим. Вот и ждут развязки. Сидят и киснут".

"Нам-то всё выплатили", — ответил жрец, но в его голосе не было торжества, только любопытство.

"Ваш отряд воскрешения всегда в приоритете, — огрызнулся я. — Хотя вам не легче, вы и так почти в ноль работаете по закону, только на ингредиенты хватает. А нас… нас хотят накормить каким-то суррогатом славы да обещаниями, чтобы тратиться на наше жалованье меньше. Мелочь, а приятно для казны".

"А за что тогда…" — не успел договорить жрец, как речь маркиза взметнулась к кульминации, требуя всеобщего внимания.

"…Выпьем же со мной, защитники наших славных земель! За человечество! Да торжествует справедливость на нашей земле! Да славится Тир и люди подле него! ЗА НАС, БРАТЬЯ!"

"ЗА НАС!" — грохнуло эхо по залу, сливаясь в единый рёв. Я механически поднял бокал, чокнулся с бокалом жреца с тупым, стеклянным звоном и залпом выпил. Вино было терпким и оставляло на языке горьковатое послевкусие.

Поставив бокал на стол, я продолжил, не поднимая глаз, отвечать на высказанный вопрос. "Отец говорит, купцы и владельцы мануфактур шатают трон Императрицы. Все эти договоры о лояльности, взаимопомощи, торговые союзы — сворачиваются. Деньги из центра перестали течь в феоды. Только забирают, да жандармов увеличивают. Слышал, одних только в Солларисе — под двадцать пять тысяч. Готовятся к уличным боям, а не к протестам. Вы там, в своих лазаретах и храмах, от мира совсем отбились, если этого не чуете?"

Аммон помолчал, его пальцы медленно обводили край бокала. "Слухи доходили, — наконец признался он. — Но не думал, что эта… канитель уже и до нас доберётся. Что наш хлеб от неё зависит."

"Как там говорил мой дед, — я хмыкнул, пытаясь вспомнить точные слова контрабандиста. — «Если будешь плевать на политику, она придёт и нагадит тебе в похлёбку. А потом ещё и заставит платить за то, что ты её ел». Вроде того. Было там ещё много про отродье скверны, но суть ты понял."

"Да не в этом дело, — жрец махнул рукой. — Ты стрелять-то будешь в столице? В своих?"

Я наконец посмотрел на него. Его лицо было серьёзным, без тени осуждения, только холодное любопытство. "Не знаю. Отец молчит. Если эти купцы с дельцами выйдут против дворянства с оружием — да, конечно, их расстреляют. Мы все… для дворян все на одно лицо, когда нужно убирать мусор. Не выйдут — может, всё утрясётся. Надо только подождать и не отсвечивать". Я отломил кусок хлеба, мягкого и воздушного. "А пока — едим. За казённый счёт".

На этом наш разговор иссяк. Всё внимание, наше и сотен других гостей, снова, словно по незримой команде, переключилось на стол. Он ломился, рос и хорошел с каждым новым подносом слуг: зажаренные целими тушки неведомых птиц, серебряные блюда с фруктами из дальних оазисов, пирамиды из сладостей, тающие во рту. Аппетит, заглушенный тревогой и вином, начал пробиваться сквозь всё — сквозь усталость, злобу и предчувствие беды. Даже когда знаешь, что тебя кормят перед закланием, трудно устоять перед таким пиром.

***

Мы молча сидели друг напротив друга за столом, заваленным картами. Отец, не глядя на них, уставился в окно на багровый закат — туда, где лежали проклятые земли, и мы придем туда через несколько дней. Тишина была густой и давила, как смола.

"Так что? Решил?" — наконец нарушаю я этот тягостный покой. Мой голос звучит негромко, но в тишине кабинета кажется хлопком.

Отец медленно переводит взгляд на меня, и я вижу в его глазах не привычную грубоватую ясность, а усталость. "Еще думаю, — его голос хриплый, будто он долго не говорил. — Если поначалу это смотрелось как самая жирная покерная кость в жизни… то сейчас..."

Он откидывается на спинку кресла, что жалобно заскрипело. "Кусок земли — огромный. Целое графство, если не маркизат. Но земля-то та… она умирает. Некротическая энергия вгрызлась в неё, как черви в падаль. Глубоко. Основательно. Поля не дают урожая — зерно гниёт в земле, не взойдя. Дичь скудеет — с каждым годом охотники приносят всё меньше, а больше — самих охотников, с перекушенными глотками. Местные жители уже не хоронят, а сжигают трупы — и то не всегда успевают. Люди бегут оттуда, кто куда. Зачем мне земля без крестьян? Зачем лечить того, что уже сгнило заживо?" Он задает вопросы самому себе, и в них нет ожидания ответа.

"Так о ней, о заразе, с самого начала вроде и говорили, — осторожно замечаю я, припоминая обрывки его прежних, куда более азартных разговоров. — Почему теперь это стало плохой сделкой?"

"Жадность, наверное, — хрипло усмехается он, но в усмешке нет веселья. — Ослепили перспективы. Сначала всё выглядело… терпимо. Никаких налогов маркизу. Закупки у него же, но со скидкой. Помощь со снаряжением, пока не встанем на ноги. И вся земля — наша. Нужно только почистить её от заразы. Как от крыс в амбаре". Он плюёт в стоящую у стола позорную медную плевательницу.

"Ну, так пригласи паладинов, — пожимаю я плечами. — Храмовников, воинов света. Те же келемворцы тебе ещё и платить будут за возможность исполнить долг. Очевидные вещи."

"С этим-то понятно! — взрывается он, и в его голосе прорывается та самая тревога, что копилась за молчанием. — Я решил поглубже разузнать. И, сынок, я убедился, что нас с тобой, как последних лохов, кинули прямиком в дерьмо, да ещё с головой! Когда мы приплыли, я в местные слухи не вникал. А сейчас… сейчас я знаю, что мы там скорее всего умрем. И продолжим свою веселую жизнь уже в качестве нежити, чтобы убивать всё живое."

"Так что такого нашел? — С сомнением сказал — Личи? Вампиры? Орды мертвецов? Со всем этим справлялись. Пороха побольше, жрецов посильнее — и вопрос решаем."

"В том-то и вся соль, что всего этого там — в избытке! — отец вскакивает и начинает мерить кабинет шагами, его тень на стене кажется огромной и беспокойной. — Культы мертвых в каждой второй деревне. Владения вампиров рядом, так еще они по родословной какие то ученые. Конклавы личей — аж три штуки! Да там, говорят, драколич крутится! Но не это меня добило." Он резко оборачивается ко мне, и в его глазах горит неподдельный, леденящий страх, который я видел лишь пару раз в жизни. "Там какая-то новая хрень завелась. Страшная. Она… меняет сами правила. Я читал доклад от храма Келемвора. Не отчёт для галочки, а служебную шифровку."

"Так что там?" — мой собственный голос звучит тише.

"Чем глубже в некротические земли, тем нежить становится… страннее, — начинает он, и слова льются теперь ледяным потоком. — Обычный скелет, эту ошибку природы весом в пять килограмм, которую можно пинком разобрать на запчасти… он меняется. Среди обычных болванчиков появляются «Циркачи». Или «Акробаты», в докладах по-разному. Суть одна: эти твари научились отделять каждую свою кость и заставлять их левитировать. Представь: на тебя несется скелет, а его рука с мечом уже летит сбоку, в обход щита. А если по нему ударить — он раздвинется, кости в стороны разлетятся, и твой молот пройдет сквозь пустоту! И это — цветочки!" Он горько хохочёт.

"Там зомби научились выращивать в себе некротическую плоть. Буквально строить из неё какие-то структуры. Вот, к примеру, «Язва» или «Опухоль»: несколько зомби срастаются в одну мерзкую кучу, врастают в землю и начинают пропитывать её ядом. Сама нежить подходит и швыряет в эту язву трупы животных, других мертвецов — и та перерабатывает их, плодя ещё больше скверны. Сам мир выжигает эту заразу, но скорость, с которой она расползается… она в разы выше."

"Там даже личи уже не одиночки-некроманты. Они, пользуясь культами, ставят производство нежити на поток. Готовят аколитов, которые сами станут личами! Отряд келемворцев, что писал доклад, дальше определённой черты не продвинулся — за ними начали охоту. Целенаправленную, умную охоту. И они смылись. Но и этого достаточно. Там сидит такая хрень, против которой аватар бога может оказаться бессилен! Они готовят не орду, сынок. Они готовят армию нового типа. А мы будем для них лишь разминкой. Закуской! Что мы, кучка наёмников с порохом, можем сделать против этого? Мы станем лишь пепелищем, на котором будут сражаться силы мертвых и богов. Там не будет жизни. Только вечная осада, борьба и горе. Зачем нам такая судьба?" — он смотрит на меня как будто я знаю ответ.

"Ну, можно же что-то придумать? — неуверенно начинаю я. — Не надо так отчаиваться… Вот…" Я призадумываюсь, перебирая обрывки знаний. "Пойти по храмам. Поговорить с архижрецами. Предложить им бесплатную аренду земли для святынь, полную поддержку в истреблении нежити. Устроить там учебные центры для их паладинов — эдакий полигон для оттачивания мастерства против сложного врага."

"Ну, а я о чём, Ксарикс? — устало вздыхает отец. — Там будет вечная война. Какая разница, здесь мы воюем за деньги или там будем воевать за выживание? Только здесь мы можем отступить. А там будем прикованы к земле, как цепные псы, без права на отступление."

"Ну, вот, например, насчёт земли, — не сдаюсь я, чувствуя, как в голове складываются контуры идеи. — У императрицы можно выпросить указ: всех, кто приговорён к смерти или пожизненной каторге, отправлять к тебе. Пусть в рабских ошейниках работают на очищенных полях. Крестьян можно привлечь — покажи, что можешь защитить. Пусть не платят налог. А деньги… деньги можно стрясти по тому самому Договору о совместной обороне. Заделайся официальным «Щитом человечества от Проклятых земель» и требуй субсидий! А в столице — устраивай выставки! Показывай этим жирным дворянам диковинную нежить, как в зверинце. Уверен, волшебники за такие образцы золотые горы отдадут. Вариантов — куча! Не надо опускать руки, отец."

"Недостаточно, — качает головой отец, но в его глазах уже не пустота, а привычный, лихорадочный огонь. — Всей этой хрени недостаточно. Нужно подходить комплексно, да. Но если ты слабее орды, то никакие игрушки дворян не спасут. Нужно что-то… другое. Нужен не просто план."

Он снова садится, и теперь его взгляд остёр и сосредоточен. "Нужен не просто план. Нужен просто охрененный план. План настолько амбициозный, настолько грандиозный, чтобы у каждого придворного аристократа слюни текли от желания туда вложиться, лишь бы своим пером в истории рядом отметиться. Чтобы не мы их умоляли, а они нам деньги и снаряжение у дверей оставляли."

"Но даже так, — он снова отводит взгляд в окно, в надвигающиеся сумерки. — Я не знаю, что именно, как составить такой план. Вот и говорю — нужно думать. Много думать."

Я лишь откидываюсь на спинку своего стула, смиряясь с неизбежным. Он снова что-то затеял. Как всегда впрочем. И обычно получается… с размахом. Остается только ждать. Я сказал самое очевидное, набросал каркас. Интересно, какую же гениальную, безумную и наверняка чертовски рискованную задачу он теперь будет решать в своей голове?

Глава 25: Красный дракон

***

"Как же мне надоели эти переговоры!" — протестовал Аммон, уткнувшись лбом в прохладную деревянную столешницу. Его голос, приглушенный поверхностью стола, звучал как стон усталого зверя.

Я сделал небольшой глоток из бокала, где вино лишь слегка разбавлено водой. "Осталось немного. Этот четвертый заход станет последним. Детали уже высечены на бумаге, осталось лишь поставить печати."

"Такое чувство, будто мы милостыню у них выпрашиваем, а не предлагаем решить проблему, которую они обязаны были устранить сами," — продолжил Аммон, не поднимая головы. Его пальцы вцепились в собственные волосы.

"Согласен, странная позиция с их стороны," — кивнул я, отставив бокал. "Награда за охоту более чем щедра, но и опасность соответствующая. Конкурентов у нас быть не должно. Что заставляет их тянуть время — загадка."

"Жадность. Обычная жадность," — Аммон наконец оторвался от стола, и я увидел в его глазах раздражение смешанное с усталостью. "Ты же видел, как у них дернулись щеки, когда ты назвал сумму. Я вот думаю, а может, они…"

Я резко поднял руку, прерывая его. Жест вышел резче, чем планировал, но он сработал идеально. Аммон захлопнул рот, услышав то, что долетело и до моего уха: мерные, неспешные шаги по каменному коридору. Нашим подозрениям не было нужды выходить за стены этой комнаты.

В массивную дубовую дверь постучали трижды, и сквозь толстое дерево пробился голос: "Уважаемые господа, совет готов вас принять. Позвольте проводить вас." Голос был старческим, сухим, но произношение было отточенным и четким.

"Ладно. Аммон, Торгар, Орт, пошли. Пора поставить точку."

Я отворил дверь. В раме стоял высокий, не по годам прямой старик в безупречном камзоле дворецкого. Его седые волосы были убраны назад, а взгляд светлых глаз был подобен отполированному льду — внимательным и ничего не выражающим.

"Прошу следовать за мной, господа."

Он развернулся и зашагал беззвучной поступью, и нам ничего не оставалось, как двинуться следом, подчиняясь заданному ритму.

Пока мы шли за его негнущейся спиной по длинному, тускло освещенному коридору, я вновь ощутил всю неприязнь своего нового положения. Да, мне больше не нужно было первым вступать в темноту подземелий, подставляя грудь под стрелы и когти. Но эта безопасность оказалась призрачной. Ее цена — вот это: томительное ожидание в душных приемных, игра в вежливые улыбки и тихое кипение в собственном соку, пока другая сторона взвешивает твою жизнь на своих корыстных весах. Иногда я ловил себя на мысли, что завидую Аммону с его простым, яростным нетерпением или, может, решимостью. Оно жгло, но не разъедало душу изнутри, как это делало терзающее меня ожидание.

***

"...обеспечивается самостоятельно. Пункт о вознаграждении. При целенаправленном нападении на дракона, вознаграждение за его ликвидацию рассчитывается следующим образом."

Продолжал монотонно, но с ледяной четкостью, читать дворецкий. Его голос превращал в сухую бухгалтерию. "Вознаграждение за убийство хроматического дракона рассчитывается в золоте, в соотношении одна десятая часть золота от веса убитого дракона. При доставке в гильдию Драконов ингредиентов из убитого дракона общим весом в две пятых от веса твердых частей дракона, положено вознаграждение в две десятых от веса изначально убитого дракона и приоритетное изготовление снаряжения из ингредиентов. Награда за убийство существ, приверженных служению злу, рассчитывается по формуле: среднерыночная стоимость убийства соответствующего монстра в гильдии охотников, умноженная на коэффициент три. За исключением кобольдов, за них положен коэффициент десять."

Кхм. Короткий кашель прервал его речь, но дворецкий невозмутимо продолжил: "За убийство дракона из железистого семейства, за исключением…"

***

"...находится под страхованием жизни вплоть до истинного воскрешения одной десятой членов похода. Соответственно восемь десятых расходов на себя возьмет гильдия Драконов, а в случае с обычным воскрешением, гильдия полностью берет на себя расходы на ритуал. Так же гильдия берет расходы на лечение болезней, включенных в имперский каталог заболеваний."

Дворецкий, закончив, положил пергамент на стол с таким видом, будто только что объявил меню ужина, и бесшумно отступил в тень.

"Вы согласны с данной версией договора?" — спросил глава совета, сидевший напротив нас, массивным кольцом на пальце постукивавший по дереву. Его лицо было невозмутимой маской вежливого интереса.

Я взял документы. Бумага шуршала под пальцами, и я вновь погрузился в строки, пытаясь услышать в них не буквы, а скрытые ловушки.

Пока я читал, слово взял Орт.

"Так… а это… Каталог… какого года будет?" — его низкий голос прорвал тишину, полную невысказанных мыслей. Он почесал щетинистый подбородок. "У меня ж, тоже по нему была проблема. Лето назад, вроде… из каталога убрали болячки, что передаются… этими… временно общественными женщинами."

"Проституция," — поправил его, не отрывая глаз от своих ногтей, Аммон. В его голосе звучала плохо скрываемая усмешка. "И мужчин вообще в этой профессии довольно много, особенно в столице."

"Все верно," — подтвердила дама из совета, сидевшая справа от главы. Ее улыбка была холодной и сдержанной. "В соответствии с новой трактовкой святого патриарха Империи, такие заболевания теперь не считаются болезнью плоти, а перенесены в отдельный каталог грехов и душевных расстройств. Однако, мы готовы предоставить страховку по прошлой версии каталога болезней."

"А вот это… Еще когда…" — начал что-то говорить Орт, но я уже перестал вслушиваться.

Их вопросы были важны, но сейчас они тонули в фоне, словно далекий гул. Мое внимание приковала к себе другая часть текста. Та самая, что "немного" изменили без моего ведома. Формулировка о статусе участников в границах союзных королевств была подменена на куда более расплывчатую. Эта "незначительная" правка могла в будущем означать дни, а то и недели проволочек на каждой заставе, споры о юрисдикции и, как следствие, задержку выплат. Нам платили только в начале и по окончании похода. Каждый день промедления бил по кошельку и нервам.

Значит, будет еще один раунд. Еще час, а может, и день, в этой душной комнате, где воздух пропитан старым пергаментом, воском и скрытым высокомерием.

Я отложил документ, и мои пальцы непроизвольно сжались. С каждой такой правкой, с каждой уловкой, я все яснее понимал: сражение с драконом порой начиналось не в пещере, усыпанной золотом, а вот здесь, за полированным столом, где оружием служили не мечи, а запятые. И с каждым днем эта бумажная война нравилась мне все меньше.

***

"…Соответственно, из-за системы рангов в хроматическом семействе, при отсутствии разведданных и личного дела в сборнике гильдии, до начала боя настоятельно рекомендуется узнать имя дракона."

Инструктор расхаживал по кабинету, его четкий, поставленный голос заполнял тишину. Я старательно выводил пером строчку за строчкой, стараясь не отставать.

"Красные драконы," — продолжал он, делая акцент на каждом слове, будто вбивая гвозди, — "всегда, вместе с именем, объявляют свой ранг. Это их гордыня, их титулатура. Белые — никогда. Их дикость не знает таких условностей. Синие сообщат ранг только другим драконам, считая ниже своего достоинства говорить об этом с кем-либо еще. Черных и зеленых нужно заинтересовать, вынудить пойти на контакт. Но будьте бдительны с зелеными." Инструктор остановился и посмотрел на меня поверх очков. "Если они заподозрят в вас не обожателя, а разведчика, то ложь их будет изощренной. Они могут знать наш сборник. Они знают, какая комбинация рангов выглядит наиболее правдоподобной и в то же время смертельно опасной для неподготовленного отряда. Доверьтесь такой дезинформации — и ваша подготовка пойдет прахом. Останется лишь импровизировать в самом пекле. Лично я рекомендую добывать сведения у пойманных слуг. У них меньше причин врать, могут даже хвастаться статусом своего хозяина."

Мое перо скрипело по бумаге. Глаза сами потянулись к окну, где на залитом солнцем мини-полигоне другие инструкторы громко командовали группой новичков. Те отрабатывали построение "железный клин" — скоординированное отступление перед симуляцией дыхания красного дракона, которым был огромный мех из окрашенной кожи. Выглядело это и комично, и смертельно серьезно одновременно.

"Не отвлекаемся, уважаемый Ксарикс." Голос Инструктора, сухой и точный, вернул мое внимание в комнату. Он не повышал тона, но в его словах чувствовалась стальная дисциплина. "Записывайте дальше. После того как добыта информация о союзах, договорах защиты, принадлежности территории более старшему дракону, просчитано время возможного подкрепления, установлены имя и ранг цели, только тогда приступают к составлению плана похода."

Он слегка кашлянул, подошел к кувшину, отпил воды и, поставив кубок со звонким стуком, продолжил мерную ходьбу.

"Вам это будет излишне, но все же рекомендую также выяснить, какому из богов дракон наиболее симпатизирует. Чистая вера им часто чужда — их гордыня слишком велика. Поэтому среди хроматических драконов популярны ритуальные жертвоприношения. Если дракон молод, то его божественный покровитель — второстепенная деталь. Но если дракон постарше и добавляет к своему титулу звание жреца…" Инструктор сделал многозначительную паузу, давая мне дописать. "…тактику придется корректировать кардинально. На общем языке частица «и так же» часто служит разделителем между обычным рангом и рангом жреца."

"Но есть исключение," — добавил он, внезапно остановившись. Выражение его лица стало официально-суровым. "Если будет достоверно установлено, что дракон благословлен одним из драконьих богов, то, согласно имперскому указу и внутреннему регламенту гильдии, поход подлежит немедленному прекращению. Вы возвращаетесь за наградой за разведку, а задача по ликвидации передается наверх. Обычно в таких случаях собирают отряд… другого калибра." Он не стал уточнять, кто входит в такие отряды, но по его тону было все ясно: герои, легенды, люди и не-люди, чьи имена знают в каждой таверне.

Устав от ходьбы, Инструктор наконец отодвинул свободный стул и тяжело опустился на него. Дерево жалобно скрипнуло.

"Ввиду вышеизложенного, против красных драконов категории вирмлинг и молодой распространена следующая тактика," — он перешел к прикладной части, и его голос вновь обрел деловую окраску. "Выведение дракона из логова посредством кражи части его сокровищ с последующим заманиванием в подготовленную засаду. Транспортировку осуществляют под высшей невидимостью, хотя сойдет и обычная — обоняние у красных не на много острее человеческого. Однако," — он поднял указательный палец, — "чем моложе дракон, тем наглее должны быть «воры». Ему нужно оставить следы: отпечатки сапог на земле, брошенную монету из сокровищ, а лучше — труп его же слуги, лежащий на пути к месту засады. Молодой дракон слишком горяч, чтобы не клюнуть на такую очевидную приманку. Его ярость затмевает осторожность."

"Само же сражение," — продолжил он, сложив руки на груди, — "при грамотной подготовке и с учетом специализации ваших людей, может быть… предсказуемым. Красные почти никогда не отступают. Они сражаются до конца, веря в свою непобедимость. Это и их сила, и их главная слабость."

Он вновь слегка кашлянул, поправил очки.

"Теперь перейдем к общей стратегии планирования похода и тактике ведения боя с драконом и его прислужниками. Возьмите новый лист, это будет объемный раздел."

***

Как же давит эта сырая, густая, темнота затхлого грота. Слабый, расплывчатый свет, отраженный водой где-то далеко на поверхности, лишь подчеркивает непроглядность всего вокруг. Он не освещает, а только рисует призрачные, дрожащие контуры мокрых стен и сталактитов, похожих на окаменевшие капли. Разжечь факел или вызвать магический свет — значит сорвать всю операцию, нарушить бесценную невидимость, дарованную артефактом. Так что сидим. Уже третий день.

Третий день мышцы немеют от неподвижности, а в ушах стоит монотонный хор капели и далекий плеск воды. Кобольд, которого мы ждали, пришел только полдня назад. Увидел «сцену», обнюхал, поскребся когтями по камню и скрылся докладывать хозяину. Все идет по плану, даже слишком предсказуемо. Но это предсказуемое ожидание — худшая пытка. Оно скручивает нервы в тугой жгут, который с каждым часом затягивается туже.

"Командир." Голос Аммона, обычно такой громкий, сейчас был сдавленным шепотом, доносящимся из темноты справа. "Сегодня — последний день. Влажность съедает заживающие раны. У троих уже озноб и ломота в костях. Завтра, если дракон не клюнет, придется переходить к запасному плану. Риск слишком сильно возрастает"

"Наживку проглотили," — так же тихо ответил я, не отрывая глаз от «сцены». — "Можно дать еще день, от силы два. Порох у нас магический, отсыреть не должен. А вот болезни… это скверно. Аммон, делай что можешь травами, отварами. Никакого света, даже самой слабой целительной вспышки, нельзя оставлять магический след. Главное — сбить температуру, если поднимется. Нам нужно еще немного терпения."

Говорил я одно, а сам взгляд скользил к центру нашего маленького спектакля. В углу грота, в слабом отблеске светящегося мха, лежал наш «актер» — труп орка-разведчика, «умершего» в обнимку с полу рассыпавшимся мешком, из-под холщовой ткани которого тускло поблескивало золотые украшения и монеты. Три дня во влажной теплице этого грота, а признаков серьезного разложения почти нет. Неряшливость, которую может заметить даже молодой, но не глупый дракон.

"Торгар" — я повернул голову в сторону, где должен был он сидеть. В темноте угадывался лишь смутный, расплывчатый силуэт, будто смотрел сквозь запотевшее стекло. — "Можешь доработать иллюзию? Добавить следов разложения, запаха? Сделать это… тихо? Без следов. Ты же вроде можешь такое?"

Из темноты донесся тихий, ровный выдох, больше похожий на шипение песка. "Могу. Потребуется переплести ауру иллюзии с симуляцией процесса гниения. Без всплесков, без следов. Примерно три часа кропотливой работы, а не 5 минут."

"Отлично. Приступай."

Высокооплачиваемый специалист, кивнул. И затем началось самое захватывающее в этой скучной засаде. В полумраке заплясали почти невидимые искорки магии — не вспышки, а скорее мерцания. Воздух над «трупом» затрепетал, как над раскаленным камнем в зное. По иллюзорной коже поползли темные, синеватые прожилки, плоть на щеке как будто слегка опала, обнажив контур скулы. Это было не грубое наложение образа, а тонкое, почти хирургическое вмешательство в саму сцену. В этой монотонной, выматывающей душу темноте наблюдать за работой мастера было тем редким зрелищем, которое заставляло забыть о онемевших ногах и давящей сырости. Пусть это и было «простецкое» волшебство — для меня оно оставалось магией в самом чистом виде: искусством, превращавшим ложь в правду.

***

Я затаил дыхание, слившись с каменной стеной в обнимку с Аммоном и еще десятком бойцов. Воздух в нашей кармашечной зоне невидимости был густым от запаха пота, масла и притирки, смешанного с едким ароматом магического пороха. Глазами, привыкшими к полумраку, я считал силуэты, вползающие в грот. Тридцать кобольдов, похожих на нервных, суетливых грызунов в наляпанных кожаных доспехах, и один уродливый урд с крыльями за спиной, сжимающий копье. Пока все в рамках прогноза. Справимся.

На противоположной стороне, в такой же невидимой складке реальности, затаилась вторая половина отряда. Слава волшебникам, что умеют подавлять запахи. Без этой тихой магии нас бы давно вычислили по духу немытых тел и страха — если не дракон, то уж кобольды точно.

И вот сама “причина” по которой мы ползли сюда две недели.Из дальнего проема, ведущего на поверхность , показалась тень. Затем раздался мерный, тяжелый скрежет когтей по камню — ш-ш-шкр, ш-ш-шкр. Звук неторопливый, властный. Он вошел как хозяин, проверяющий свои владения. Дракон. Молодой, даже по меркам своего вида — не старше пятнадцати зим. Но его размер все равно подавлял. Высотой в три метра в холке, а длина от злой морды до кончика хвоста — с добрый дом. Каждая чешуя, отливающая в отраженном свете тусклым, но зловещим багрянцем, была с хороший кулак. Он вышагивал, переваливаясь на мощных задних лапах, с таким врожденным высокомерием, будто вся земля под ним была его законным троном.

Вокруг меня зашевелились, словно ветер прошел по стеблям. Парни, забитые как сельди в бочке, начали с предельной осторожностью, на ощупь, выводить из-под плащей длинные стволы мушкетов. Стальной лес вырос в темноте из наших рук. Часть стволов нацелилась в мелочь, другая, более тяжелые, с утолщенными дулами — в грудь и основание шеи чудовища. Волшебники замерли в позах концентрации, их пальцы сложились в первые, подготовительные жесты.

Дракон приблизился к приманке. Его ноздри, дрогнули, втягивая воздух. Голос, когда он заговорил, был низким, шипящим, с металлическим призвуком, словно два листа железа терлись друг о друга.

"Джер'ек-фрикиль Крохи, фен'рик!" пророкотал он одному из слуг. Из за чего черный кобольд побежал к “трупу”.

Хитрый ублюдок. Не сам лезет. Ну что ж. Я медленно, чтобы не создать шелеста, поднес к губам костяной свисток.

Кобольд, названный “Крохи”, шаркая лапами, подбежал к "трупу". Он потянулся к мешку... и его когтистая лапа прошла сквозь иллюзию, нарушив на мгновение безупречную картинку. Его желтые глаза расширились от изумления и ужаса.

Я вдул в свисток воздух. Звуковая волна, не слышимая уху, рванулась наружу. Камни-резонаторы, зашитые в подкладки наших курток, отозвались резкой, назойливой вибрацией, заставившей сжаться сердце. Сигнал к нападению.

Тишину грота разорвал не один "бах", а какофония выстрелов.

КХА-РУММ! — гулкий, тяжелый удар тяжелого мушкета, эхом прокатившийся по сводам.

Тррах! — более короткий, сухой звук стандартного ствола.

Бддыщ! — свистящий выстрел с особым зарядом.

Орудийный гром, смешанный с пронзительным звоном вылетающих свинцовых шаров и медным лязгом затворов. Света вспышек почти не было видно — магический порох горел быстро и почти бездымно, но звук был оглушительным.

Первые кобольды, пробитый насквозь, рухнули на камни с тихими урчащими выдохами. Хаос начался мгновенно.

Орт, наш полуорк, сорвался с места, как выпущенная катапультой снаряд. Зона невидимость спала с него на бегу, обнажив огромную фигуру в кольчуге. Он рванулся к дракону, в руке уже сверкала стеклянная склянка. Дракон, удивленный внезапной атакой, но не растерянный, повернул к нему голову. Грудная клетка чудовища раздулась, из пасти брызнули первые искры.

Орт не стал испытывать судьбу — он рванул вбок, в сторону груды камней. Столб адского пламени, бело-оранжевого, сжигающего кислород, рванулся ему вслед... и встретился с невидимой, но плотной стеной. Воздух перед нашей позицией затрепетал, заискрился синими прожилками — коллективный барьер четырех волшебников выдержал удар. Жар просочился сквозь него волной, опалив лица и заставив нас зажмуриться.

В это время склянка в руке Орта описала дугу, направляясь к плечу дракона. Но на расстоянии в несколько метров она, словно ударившись о невидимую стену, разлетелась на осколки. Густая маслянистая жидкость, клейкий гель, брызнула на пол, не достигнув цели.

Плохо. У ящера не просто магическая защита от снарядов — у него есть активное поле, рассеивающее метательные предметы. И пули... Я вгляделся. На чешуе виднелись вмятины, сколы, но сквозных пробоин не было. Слишком мало крови. Чешуя держала лучше, чем должна была. Не та юность, на которую мы рассчитывали. Хотя, если приглядеться, то на чешуе есть мелкие символы.

Я дую в свисток четыре коротких, отрывистых сигнала.

Дракон, видя, что дыхание не сработало, с раздраженным рыком развернулся к прыгающему вокруг Орту. Второй столп огня вырвался из его пасти, полуорк снова уклонился, но не учел молниеносного хвоста. Тяжелый, хлесткий и сочный удар с приглушенным хрустом одарил берсерка в бок. Тот, выронив топор, отлетел, как тряпичная кукла, и грузно ударился о стену, оставив на ней мокрый след.

КХА-РУММ! Тррах! — мушкеты загрохотали снова, но уже не синхронно, а вразнобой, каждый стрелок выбирал цель среди оставшихся кобольдов. Тех осталось пятеро, жмущихся к хозяину, и урд, который взмыл к потолку и зацепился там, как мерзкая летучая крыса. На боку дракона теперь явственно красовались несколько разбитых в крошку чешуек, из-под которых сочилась темная, почти черная кровь.

Еще один боец, видя неудачу с зельем, выскочил и швырнул пустую склянку — проверка. Та разбилась в том же месте, подтверждая теорию о защитном поле.

Дракон проигнорировал его. Он низко, почти по-кошачьи, пригнулся и одним мощным прыжком покрыл расстояние до тела Орта. Задняя лапа с когтями, приподнялась и с ужасающей, будничной силой вдавливая голову полуорка в каменную стену. Больше движения от той кучи плоти и металла не последовало.

"Что-то долго готовятся волшебники!" — паника, холодная и острая, кольнула меня, когда я увидел, как багровый взгляд дракона, полный яростного интеллекта, скользнул по нашей, как ему казалось, пустой зоне, а потом тело чудовища напряглось для броска.

"В СТОРОНУ!" — я крикнул, что было сил, и сам кубарем выкатился из зоны невидимости.

Дракон прыгнул. Не в пустое место, а точно в кучку из трех мушкетеров, только начавших отступать. Звук удара был ужасен — глухой, мокрый тумп, смешанный с хрустом костей и звоном ломаемого металла. Одного он придавил сразу, затем, не теряя инерции, сделал быстрый поворот на месте. Его хвост, словно чудовищный бич, со свистом рассек воздух и шлепнул сбившегося с ног второго бойца, отшвырнув его в темноту. Аммону, к счастью, хватило рефлексов — он подпрыгнул вверх, и хвост прошелестел у него под сапогами.

Дракон снова сделал глубокий, шипящий вдох, и его глаза нашли меня. Я был на открытом пространстве, слишком далеко от укрытий.

Бах-бах-бах! — еще несколько отчаянных выстрелов врезались в его бок, отвлекая на мгновение. Но не останавливая. Пасть раскрылась. Я увидел, как в его глотке сгущается сияние. Пламя вырвалось потоком.

Оно ударило в сияющий, трепещущий барьер, который успели выстроить передо мной двое наших волшебников, подбежавших ближе. ШШШИП! — огонь ударил в магический купол, растекаясь по его поверхности, как вода по стеклу. Защита выдержала, но стала полупрозрачной, на ней поползли паутины трещин из чистого света. Скоро ресурс иссякнет.

Дракон, видя это, с рыком переключился на ближайших стрелков, начав методично, с хищной жестокостью, давить и разбрасывать их. Я, пользуясь моментом, рванул прочь, к дальней точке, где должна была готовиться наша главная контратака. Двести метров по скользким камням, с оглушенными от грохота ушами и бешено колотящимся сердцем.

Я ворвался в зону невидимости, чуть не сбив с ног одного из мушкетеров. "Что так долго?!" — выдохнул я, задыхаясь.

"Не долго осталось!" — сквозь стиснутые зубы процедил маг, чертя в воздухе сложные светящиеся руны. Его лицо было бледным от напряжения, на висках выступили капли пота. Он кивнул в сторону: "Урд кинул копье. Оно проигнорировало личный барьер, попала в грудь Торгару."

В углу, прислонившись к камню, сидел наш главный заклинатель. Его роскошный плащ был прожжен и пропитан кровью, на груди торчал обломок странного, костяного острия. Он медленно, с трясущимися руками, допивал склянку с зельем. Цвет медленно возвращался к его щекам.

"Секунд тридцать... и будет готово," — хрипло проговорил он, встречая мой взгляд. В его глазах горела не боль, а холодная, неутолимая ярость ученого, чей идеальный ритуал был нарушен. — "Приготовьтесь. Ему не понравится."

Я наблюдал за происходящим в гроте, как за чудовищной игрой в кошки-мышки, где роль мышей исполняли мои люди. Разбежавшиеся из первой зоны бойцы отчаянно отстреливались, уворачивались, пытались завлечь дракона под перекрестный огонь. Но это было похоже на укусы слепней для разъяренного быка. Огромная тварь методично, со страшной эффективностью, давила их. Вот он придавил лапой пытавшегося перезарядиться мушкетера — хруст доспехов и костей слился в один короткий, влажный звук. Вот хвост, словно гигантская плеть, сбил с ног двоих, пытавшихся укрыться за камнем.

Еще одна ослепительная вспышка, и раскаленный воздух зашипел. Дракону наконец удалось поймать в поток пламени двоих отступающих мушкетеров и через мгновение от них остались лишь два обугленных силуэта, на мгновение застывшие, прежде чем рухнуть.

Бддыщ! Тррыщ!!

Залп с нашей уцелевшей позиции ударил дракону прямо в бок. Эффект был заметнее — с лязгом, похожим на треск ломающейся керамики, отлетали чешуйки, обнажая кроваво-багровую плоть. Дракон весь был измазан в темной, почти черной крови, но его ярость только росла.

Он почувствовал главную угрозу. Бросив растерзанных на периферии бойцов, чудовище развернулось и ринулось к нашему укрытию. Мощные лапы с грохотом разбивали камень, пышущая жаром грудь рассекала воздух.

«Все готово!» — раздался сдавленный, но полный торжества крик из ритуального круга.

Облегчение, хлынувшее было, тут же сменилось ледяным комом в животе. Из бокового тоннеля, ведущего на поверхность, с диким визгом и топотом высыпала еще одна орда кобольдов.

В это время дракон, подбежав на дистанцию дыхания, уже втянул воздух. Грудь его раздулась, и бело-оранжевый смерч пламени ударил в наш трепещущий общий барьер. Волшебники, поддерживающие его, ахнули, как один. Но из центра круга, из сплетения светящихся рун, вырвался и поплыл по воздуху небольшой, невзрачный на вид сероватый шар.

Дракон, почуяв неладное, резко оборвал дыхание и отпрыгнул в сторону с проворством, немыслимым для столь массивного существа. Однако шар, словно живой, изменил траекторию и настиг его, беззвучно слившись с сияющими узорами на чешуе. Те знаки, что прежде светились багровым, мгновенно потускнели и погасли.

«Джер'ек-фрикиль фен'рик вот воб, ну сул!» — проревел дракон, и в его голосе впервые послышалась не только ярость, но и... азарт. Он снова бросился на таран.

Мы встретили его сплоченным залпом. К нашему огню присоединились уцелевшие бойцы с первого рубежа. И на этот раз свинец, пропитанный магией и не сдерживаемый более защитными знаками, творил чудеса. Пули не отскакивали, а впивались глубоко в плоть. Одна из них вырвала из плеча дракона клок мышц. Рев был уже не только яростным, но и полным боли.

Но инерцию броска это не остановило. Он врезался во вторую зону, и на этот раз нам не хватило слаженности. Несколько человек не успели отскочить. Я видел, как когтистая лапа придавила одного, а пасть, полная кинжаловидных зубов, схватила другого за торс. Хруст был оглушительным. Дракон, не выпуская добычи, тряхнул головой, затем отшвырнул окровавленное тело и обратил внимание на следующего.

Выскочив из зоны хаоса, я тут же столкнулся нос к носу с кобольдом, замахивавшимся копьем. Его глаза, полные хищной радости, расширились в последнее мгновение. Бах! Мой пистоль выплюнул короткую вспышку и громкий хлопок. Пуля снесла ему полчерепа. Жаль, для дракона этот ствол — всего лишь зубочистка.

Бддыщ! — бой продолжался. Теперь стреляли в основном в дракона, почти игнорируя ораву кобольдов. Это была изматывающая игра. Уже Одноглазый, истекающий кровью, он все еще был смертоносным вихрем. Давил, хватал, швырял. Но с каждым метким выстрелом его движения становились тяжелее.

Тррах! Особенно удачный заряд угодил точно в коленный сустав задней лапы. Раздался звук, похожий на ломающееся толстое дерево. Лапа подогнулась. Но дракон, рыча, пополз вперед, волоча поврежденную конечность.

Радовало лишь одно. Дышать огнем он больше не мог, эффект рассеивания магии действовал.

Один из мушкетеров, видя его замедление, метнул очередную склянку с гелем. На этот раз стекло разбилось о чешую, и вязкая жидкость облепила бок чудовища, стекая на пол. Дракон рванулся вперед, но гель, застывая, приклеил его к полу.

«Сесс'фен, вит-джер'ек-фрикиль!» — прорычал он и, вместо того чтобы отдирать слизь, начал мощными ударами когтей дробить камень, к которому приклеился. Вскоре на его боку красовалась гроздь обломков, приклеенных застывшим составом.

Бах! Еще выстрел. На драконе уже не было живого места. Он был похож на гигантский, изодранный ковер из багровой плоти и темной чешуи, но продолжал убивать, движимый одной лишь чудовищной волей.

Я прицелился в его уцелевший глаз. Бац! Пуля рикошетом отскочила от костяного нароста над глазницей, высекая сноп искр. Неудобно из пистолета стрелять, да и калибр маловат.

Но исход уже был предрешен. Бах! — точный выстрел добил вторую переднюю лапу. Дракон рухнул на брюхо с таким гулом, что задрожала земля. Но он не сдался. Цепляясь когтями, он пополз, пылая ненавистью, к ближайшему раненому бойцу.

Бах! Бах! — стрелять в лежачего было проще. Каждый выстрел теперь находил свою цель, разбрызгивая клочья плоти.

И тут на изрешеченной чешуе вновь замерцали, пытаясь разгореться, остатки магических знаков. Защита пыталась восстановиться, но повреждения были слишком велики. Свет был слабым и прерывистым.

И тогда дракон предпринял последнюю, отчаянную и жуткую тактику. Он начал хватать ближайшие трупы, запихивать их себе в пасть и прожигать изнутри остатками своего огненного дыхания. Черный, едкий дым повалил из его ноздрей и уголков пасти. Он не пытался атаковать — он уничтожал тела.

«Все целиться в голову! Плевать на трофей! Убейте его!» — закричал я, и в голосе моем сорвалась давно скопившаяся хрипота.

Бах! Выстрел ударил в череп, но дракон лишь отшвырнул обгорелые останки и потянулся за следующей «порцией». В него кинули еще одну склянку геля, приклеив тело к полу, но длина его шеи позволяла ему все еще дотягиваться до тел. Не сильно мешая ему сжигать тела.

Бах! Очередная пуля наконец пробила кость. Дракон замер.

«Давайте еще раза два-три, и можно проверять!» — скомандовал я хрипло.

Уцелевшие, собрав последние силы, методично заряжали и стреляли в неподвижную, но все еще жуткую голову.

Бах! Перезарядка. Бах! Еще одна. Бах!

«Достаточно!» — мой голос прозвучал непривычно громко в наступившей вдруг звенящей тишине, нарушаемой только стоном раненых. — «Посчитайте убитых, разделите по очереди на воскрешение. Сожженных складируйте отдельно! А теперь проверьте, мертв ли дракон, и если да — начинайте свежевание!»

Я обвел взглядом усталые, закопченные лица. «Со мной пойдут, человек десять, наружу! Проверим, не осталось ли прислужников. Давайте, драконоборцы, не мните яйца, бегом!» — попытался я вдохнуть в них хоть какую-то живость, дав им короткий, резкий толчок к действию вместо праздного шока. После такого побоища останавливаться было смерти подобно. Работа только начиналась.

***

Глухая ночь затянула грот черным бархатом, но в его центре теплился островок жизни — наш лагерь. В сердцевине лагеря, на камне, испещренном аккуратными рунами тепла, стоял большой котел, в котором еще побулькивала похлебка из грифонов, чьим домом изначально был этот сырой грот. Запах тушеного мяса и дымка пара казались почти кощунственными на фоне стойкого железного запаха крови и гари, что висел в воздухе.

"Вообще, Ксарикс, неплохо у вас получилось," — произнес Инструктор, отодвигая пустую миску. Он сидел на ящике со снаряжением, его лицо в свете светящихся камней казалось чрезмерно спокойным. "И дракона ликвидировали, и прислугу почти всю. Завтра на штурм логово. Делать все нужно быстро. Конкуренция в этих горах жесткая. Соплеменники быстро учуют, если Тур'карш не выйдет на патрулирование."

Я не ответил сразу, уставившись на место, где еще несколько часов назад бушевала смерть. Теперь там шла другая, кропотливая работа. Команда раздельщиков, под присмотром Торгара, разбирала тушу красного дракона. В свете фонарей и холодном сиянии магических кристаллов они выглядели как мясники в самом страшном из цехов. Звук зачарованных пил по кости, отделение мяса, осторожное извлечение еще теплых органов в специальные сосуды. Процесс шел методично, но медленно — слишком много ценного, слишком много опасного. Один неверный разрез и едкие пары могут свалить с ног.

"Не слишком и удачно вышло," — наконец возразил я. "Тридцать два убитых из восьмидесяти. Девять из них сожжены дотла. А ты сам говорил, что дракон из подрода пепельных."

"Все верно," — кивнул Инструктор без тени сожаления в голосе. Чистая констатация. "Дыхание у этого подрода не смешанное как у обычных красных, а почти чистое магическое пламя. Она выжигает не только плоть. Она разъедает душу. Так что да, девятерых мы уже не вернем. Гильдия выдаст семьям компенсацию за потерю кормильца."

Я молча наблюдал, как два здоровяка аккуратно укладывали в бочку, усыпанную солью и травами, длинный шиповатый хребет. За ней шли бочки поменьше — для чешуи, для когтей, для фрагментов легких. Мясо, темно-багровое и пронизанное прожилками маны-каналов, складывали отдельно. Его придется долго вымачивать и ферментировать специальными составами, иначе даже кусок в похлебке может нанести непоправимый урон едоку от переизбытка огненной маны.

"Тактику придется полностью пересмотреть," — сказал я, принимая из рук волшебника-повара миску. Горячая тяжесть в ладонях была утешительной. "В этом году нужен еще один дракон. А сегодня у нас было все: идеальная засада, закрытое пространство, подавление его магии. И все равно он выкосил почти половину отряда. Всего лишь из-за каких-то свежих татуировок на шкуре."

"Опыт придет. Станет легче," — отхлебнул Инструктор, и в его голосе впервые прозвучала слабая нота чего-то, похожего на попытку утешения. "Команда научится слаженнее работать. Может, в логове найдете дворфийские огнестрелы, красные часто с ними воюют. Глядишь, лет через пять-десять и взрослых особей начнете щелкать как орехи."

"Десять лет?" — я фыркнул, и в звуке было больше горечи, чем веселья. Мне подали ложку, и я механически начал есть. "Мне самому одиннадцатый пошел. К пяти у тифлингов обычно семью строят и дом обустраивают. Пока я стану «мастером-охотником», мой отец, простой человек, уже давно будет под землей. А мне потом с наследственными землями разбираться."

"Ах, да," — Инструктор потер переносицу. "Забываю про эти... временные рамки. Моя мать, тоже не молодеет. Ей уже тридцать два года, она уже отошла от дел, но, скорее всего, и меня переживет. Не забивай голову неизбежным."

"Ладно," — я отставил пустую миску, чувствуя, как тепло еды расходится по измученному телу, не в силах прогнать глубинную усталость. "Хватит о будущем. Доедайте все. Часов девять на сон, а к рассвету на логово. Будем надеяться, что удача не отвернулась и там найдутся трофеи посерьезнее кобольдского мусора. Оружие дворфов клана Жаророжденных, например."

Я откинулся на свой сверток шкуры, но глаза снова потянулись к останкам дракона. В уме, поверх усталости, уже крутились цифры: стоимость чешуи на рынке в Столице, скидка за ингредиенты для гильдии алхимиков, доля за воскрешение павших, премии выжившим, ремонт снаряжения... Доход от этого монстра должен был окупить потери и дать ресурсы на следующий, еще более опасный заход. Цикл. Бесконечный, кровавый цикл. Я закрыл глаза, пытаясь поймать сон под мерный стук ножей раздельщиков и далекий шепот рун, согревающих нас.

***

"Драконоборцы!" — вопль очередного мальчишки.

Крики, словно волны, накатывали на нас с обеих сторон утоптанной грязи центральной улицы. Осиновый брус, уложенный в землю, хлюпал под сапогами, не в силах справиться с осенней влагой. Это был, по сути, единственный признак "города" — центрального поселения земель моего отца.

"Смотрите-ка, вернулись! Говорят, целого дракона уложили!" — неслось из толпы.

"Они ж земли от гигантов освобождают!" — парировал другой голос.

"Герои, чистые герои!" — вторила какая-то бабка.

Чем ближе мы подходили к деревянному донжону — единственному трехэтажному строению на площади, — тем гуще становился людской поток. Улыбки, снятые шапки, детские взгляды, полные немого обожания. И эти слухи… Они начали застревать в горле, как мелкая рыбья кость.

На небольшом балкончике донжона уже стоял мой отец. Рука, поднятая в приветственном жесте, плащ, накинутый на одно плечо с небрежной театральностью. Он дождался, пока мы застынем у входа, и толпа стихнет в почтительном ожидании.

"Мои верные подданные!" — его голос, привычный командовать на ветру и в шуме боя, легко заполнил площадь. И без того притихшую.

"Сегодня — день, который войдет в наши летописи! Герои, щит и меч наших земель, вернулись из похода в самое сердце Центральных гор! Они не просто охотились — они карали! Они вырвали клыки у самой тирании, что осмеливается дышать на наши границы!"

Я стоял, чувствуя, как под взглядами сотен людей спина сама собой выпрямляется, а лицо застывает в подобии улыбки. Аммон рядом хмыкнул себе под нос, но тут же сделал вид, что поправляет ремень. Отец был мастером таких речей. Он не врал, нет. Он… полировал правду, пока она не начинала слепить глаза.

"Пусть же они отдохнут, омыв руки от трудов праведных! Пусть каждый из вас знает: пока эти воины дышат на нашей земле, вы находитесь под защитой! Ваши дома, ваши дети — под их сенью! А теперь — прошу, дорогие гости, в дом!"

Жест был широким, хлестким. Толпа разразилась нестройным, но искренним гулом одобрения. Мы, пятьдесят человек в потертых доспехах, с лицами, на которых усталость высекла новые морщины, потянулись к парадному входу.

Мы быстро преодолели первый этаж, а в большом зале второго этажа дымились туши зажаренных кабанов, стояли кубки и кувшины. "Прошу, места свои занимайте! Благодарность — не повод для скромности!" — отец обвел нас сияющим взглядом, но его глаза, встретившись с моими, на мгновение стали острыми и быстрыми. Он кивнул едва заметно в сторону лестницы на третий этаж, а сам продолжил сыпать комплиментами и тостами, увлекая за собой основную массу гостей.

Мне оставалось лишь подняться выше. В его кабинете пахло воском, старым пергаментом и яблоками. Когда он зашел следом за мной, довольная маска с лица отца сползла, как только дверь закрылась, обнажив усталую озабоченность.

"Спасибо, сын. Золото… оно как плот в бушующем океане. Еще год, от силы два, и, может, рынки оживут по-настоящему, а не только для своих", — он тяжело опустился в кресло, указывая мне на стул напротив.

"Мы семья, отец. Так и должно быть," — ответил я автоматически, опускаясь на дубовые стул. "Но эти крики на площади… "Освободители от гигантов". Это уже не просто слухи. Твоих рук дело?"

Отец отпил из стоявшего на столе кубка воды без добавления вина.

"Людям нужен не хлеб, сын. Им нужна уверенность. Кусок твердой земли под ногами посреди этого болота. Кто, как не герои, могут дать такую уверенность?" Он посмотрел на меня прямо. "И слухи… они почти правдивы. Тех четверых гигантов мы ведь действительно убрали. Да, молодых. Да, двое холмовых просто мимо проходили. Но они больше не пройдут. Это дает людям у границ шанс выдохнуть. Не нам, а им, и пока они еще живы, то гиганты на наши земли не придут."

Он сделал паузы, собирая мысли. "У больших рас, сын, есть слабость — это время. Моя крестьянка в пять лет — уже мать троих. Они множатся, создают семьи, строят будущее. А гигант? Иль дракон? Он в двадцать лет еще только осознает эту нужду. Вот и закономерный итог. Их мало. Каждый убитый — это глоток воздуха для будущих поколений. Это… долг. И ты его несешь. Потому эта слава — не ложь. Она — аванс. Аванс, который ты уже начал отрабатывать."

"Слава?" — я не сдержал горькой ноты. "После первого дракона у нас девять навсегда мертвых. После второго — четверо. От третьего… мы бежали, отец. Он охотился на нас, как на зайцев. И с каждым убитым ящером в Центральных горах не становится спокойнее. Там сейчас маленькая война за территорию: молодые дерутся, а для взрослых и старых это такое развлечение — наблюдать за дележкой земли под их крылом."

"Именно поэтому, — голос отца стал тише, но тверже, — вам и нужно было свалить подальше от них, как героям. Потому что на нового дракона ты сейчас не пойдешь. Там слишком жарко, тем более у тебя людей не осталось. Идейных — единицы. Остальные… им бы желудок набить, а не славу искать."

Тут же его глазах появился знакомый, деловой блеск. "Так что вот тебе новая задача. Нежить в наших лесах живет как дома. Я свой регион еще держу, стабилизировал ситуацию. А у остальных четырех "коллег", что с нами эти земли делили, бардак. Отдохнешь — и на вылазки. В Лесную Гриву. И мальчишек местных бери. Покажи им, как скелеты крошатся. Может, у кого глаза загорятся, и они станут пополнением команды. Заодно и территорию для охотников расчистишь — дичи из-за нежити совсем не осталось."

Я открыл было рот, но он меня опередил, подняв ладонь. "Много не заплачу. Сам понимаешь. Снаряжение, продовольствие, рекруты — моя забота. На починку, может, что-то останется. Но не более." Он встал, отряхнул камзол. "Ладно, хватит о делах. Пойдем. Наш долг — отпраздновать с народом. Они ждут."

Мне оставалось лишь последовать за ним. Немного раздраженным из за отцовской спешки. "Они не стесняются ждать. Наверное, уже полтуши съели и начали пить," — пробормотал я.

Спустившись, мы застали ожидаемую картину. Зал гудел. Аммон, забравшись на стол с огромным бокалом, ревел, заглушая общий гам:

"За нас! За тех, кто в горах! Чтоб драконам и в аду было жарко!"

"ЗА НАС!" — гремело в ответ. Выпивали быстро, жадно — не от жадности, а от потребности хоть на миг затопить этой теплотой память о ледяном дыхании пещер и запахе горящей плоти. Этот пир был для них не просто угощением. Это был их единственный, выстраданный праздник. И они были намерены прожить его на все сто.

Глава 26: Ближе к истине

Кабинет ректора тонул в утреннем свете. Виктор Петрович сидел за тяжелым столом, не касаясь остывшего чая. Перед ним лежали два листка: справка от дежурного врача и распечатанный список студентов этого года. Напротив фамилии «Мерюков Антон» стояла галочка. Практически дипломированный специалист. Талантливый биолог, о котором с теплотой отзывались на кафедре.

Он откладывал этот момент уже два часа с тех пор, как ему самому позвонил декан факультета. Мир университета, четкий и предсказуемый, дал трещину. Теперь ему предстояло сделать самую тяжелую часть работы в его карьере.

Телефон на столе казался громоздким и враждебным. Он взял телефон, долго набирал номер из заявления о заселении в общежитие и слушая гудки.

"Алло?" — голос в трубке был спокойным, мужским. Отцовским.

Виктор Петрович сжал телефон. Несколько секунд он собирался с мыслями, чтобы вытолкнуть слова. "Александр? Это... Виктор Петрович. Ректор университета."

Он услышал приглушенный шепот: «Ректор». Значит, там их уже двое. Он вошел в их утро, и теперь они оба слушают, насторожившись.

"Виктор Петрович, здравствуйте. Что случилось? С Антоном что-то? Проблемы с учебой?" — голос Александра изменился, в него прокралась тревога.

"Александр... приготовьтесь. У меня ужасные новости. С Антоном... случилось несчастье."

"Что? Что с ним?" — голос отца стал резким.

Виктор Петрович продолжил. "Он скончался. Этой ночью. Его нашли утром в комнате. Скорую вызвали сразу, но..."

Из трубки донесся глухой стук, как будто что-то упало, и короткий, заглушенный звук — женский стон. Тишина в трубке стала густой и тяжёлой.

"Как?..." — это было даже не слово, а выдох.

Виктор Петрович задал вопрос, чтобы попытаться сбить напряжение. "Александр, простите... вам уже звонили? Из полиции? Или из больницы?"

Ответ был краток и страшен своей простотой: "Нет... Никто не звонил. Только вы".

Значит, он был первым. "Понимаю, — тихо сказал ректор. — Медики констатировали смерть на месте. Но точную причину... её ещё не установили. Необходима судебно-медицинская экспертиза."

"То есть вы даже не знаете, что произошло?" — в голосе Александра прорвалась отчаянная, бессильная злоба против этой неопределённости.

"Нет, — честно признался Виктор Петрович. — Пока нет. Но как только станет известно что-то конкретное, с вами сразу свяжутся. Обязательно. Лично я прослежу за этим. Вы получите официальное заключение."

Теперь нужно было перейти к тому, что нельзя откладывать. Жизнь должна продолжаться. "Вам нужно приехать, — сказал он, собрав все силы, чтобы голос звучал уверенно. — Из морга нужно будет забрать документы. И в общежитии остались его личные вещи. Мы поможем с организацией всего."

В трубке было слышно лишь прерывистое дыхание. "Приедем... — наконец, механически ответил Александр. — Спасибо, что позвонили."

Фраза «спасибо» прозвучала так нелепо в этой ситуации. "Вы не одни в этом, — снова прошептал он, чувствуя беспомощность этих слов. — Кафедра, университет... мы сделаем всё, что в наших силах."

Разговор оборвался со стороны родителей. Звук упал в тишину кабинета, которая теперь казалась ещё более гулкой и пустой.

***

Сон накатывал тягучими, липкими волнами, то погружая в пучину беспамятства, то отступая, оставляя в сознании лишь обрывки бессвязных мыслей. Я метался в этом полусне, уютно ворочаясь, и вдруг с тоскливой досадой отметил, что подушки под щекой нет. И одеяла тоже. Мысль, вялая и заплетающаяся, поползла, как улитка: «Лёха… Это Лёха прикалывается, гад… Опять свои шутки…»

Рука, тяжелая от сна, бесцельно поползла по грубой, непривычно жесткой поверхности, пытаясь нащупать привычный мягкий край одеяла, складку ткани — и не нашла ничего, кроме сухого, слегка шершавого материала. С неохотой я съехал с кровати и свесил руку вниз, чтобы нащупать сброшенную подушку. Тщетно. В горле закипело ворчливое недовольство, готовое вылиться в брюзжание на всю комнату, но остатки приличия, сдерживали меня: рядом же спят люди.

Пришлось с необычным усилием сесть на краю. и наконец осмотреться, лишь чтобы увидеть кромешную темноту. Что за чушь? И почему так чертовски темно? Даже привычного отсвета уличных фонарей и фар проезжающих машин на потолке не было.

Во всем теле ломило, будто меня хорошенько отдубасили или я провалялся на голых досках несколько суток. Попытка встать окончилась позорно: я тут же шлепнулся обратно, с глухим стуком встретившись с неумолимой твердостью того, на чём лежал. «Это не кровать, — медленно пронеслось в голове, словно сквозь вату. — Это… дерево? Паллета? Парни совсем охренели? Уложили спящего на какую-то паллету? Бред…»

Собрав волю и скрипящие мышцы, я все же поднялся. И в тот же миг моя нога, сделав неосторожный «шаг», провалилась в пустоту, в зияющую щель между досками. Я рухнул вниз, ожидая удара о холодный линолеум общежития, но... упал во что-то мягкое, податливое, как перина. Рука, инстинктивно шарившая вокруг в поисках опоры, наткнулась не на гладкий ламинат, а на грубые, неровные доски, испещренные дырами и зазубринами. Под пальцами чувствовалась тонкая прослойка чего-то сухого и колкого, словно солома или мох.

И тут дверь распахнулась. В проем хлынул поток ослепительного, резкого света, выжегший остатки сна и заставивший зажмуриться от боли.

"Хм, живой? Это хорошо", — прощебетал над самым ухом чей-то странный, мелодичный голос.

Кто-то взял меня под локоть, помогая подняться. Прикосновение было неестественным, костлявым. "Благодарю", — выдавил я автоматически, борясь с паникой. Голос был точно незнаком. И свет резал глаза так, что я ничего не видел, кроме цветных кругов.

Меня повели, почти потащили. Промелькнула дурацкая мысль: «Я же в трусах, меня же сейчас увидят...» Но из комнаты общежития меня вывели быстрее, чем успел сформироваться протест.

"Постой тут. Привыкни к жизни... наверное? Я подожду тебя", — вновь прощебетал тот же голос, и звук его уже не казался просто странным.

Зрение понемногу возвращалось, цвета и формы обретали четкость. И мир начал проступать сквозь пелену дезориентации.

Я увидел стены. Но это были не стены. Это было сплетение огромных, толстых ветвей, перевязанных лыком и лианами. Пол под ногами состоял из таких же неровных, плотно уложенных стволов молодых деревьев. Проход, из которого меня вывели, был не дверью, а отверстием, завешенным грубой шкурой какого-то зверя.

И я увидел Того, Кто говорил со мной. Существо. Одетое... нет, не одетое. Покрытое. Перьями. Коричневыми, с рыжинкой, аккуратными и плотными. Вместо рта— изящный, загнутый клюв. Большие, выразительные глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня с добродушным любопытством. За спиной, сложенные, виднелись мощные крылья, а к перьям на груди и шее были привязаны мелкие костяшки и ракушки, побрякивавшие при движении. Руки и ноги были длинными, четырехпалыми, покрытыми не кожей, а мелкими роговыми чешуйками, как у птицы.

«Костюм… — подумал я. — Очень детальный. Очень… Фрик-фестиваль, что ли, начался у нас в городе…»

Взгляд скользнул по стенам-веткам, по полу-настилу, вернулся к существу. Реальность, грубая и осязаемая, давила со всех сторон, не оставляя места для простых объяснений.

"Хорошо! Приходишь в себя!" — радостно, щебеча, произнесла она (это определенно была «она») и снова взяла меня за руку, чтобы тащить дальше.

Ее прикосновение было тёплым, живым. И именно в этот момент я наконец взглянул на свою собственную руку.

Рука была покрыта перьями. Красивыми, переливчатыми, от сизо-голубых у основания до почти белоснежных; кисть была покрыта теми же птичьими роговыми чешуйками, заканчивалась короткими, острыми, изогнутыми когтями.

Свободной рукой тоже сине-белой, пернатой — я медленно, дотронулся до собственного лица. Вместо носа и рта под пальцами скользнула твердая, гладкая костяная пластина. Клюв. «Сон? Очень странный сон.»

Пока меня вели по лабиринту из веток, я начал царапать кожу под перьями на предплечье. Ощущения были предельно четкими и неприятными. Я ухватил одно небольшое перо у самого основания, там, где оно выходило из кожи, и начал немного тянуть. легкое сопротивление, затем зуд, даже слабая боль.

Я перестал. Сердце билось где-то в горле, громко, неровно. Чуждость собственного тела накрывала волной меня.

Я уставился на затылок ведущей меня птицы-девушки, отчаянно пытаясь включить воображение и изменить мир в своем сне. Старался представить её в виде арбуза, но это не помогало. Я видел то, что видел: живого, дышащего гуманоидного воробья. И чем дольше я смотрел, тем реальнее и неоспоримее она становилась. Воображение в этом сне было бессильно.

Мы вбежали в новое помещение, больше похожее на купол, который с легкостью пропускал свет снаружи и освещал все пространство. Здесь нас уже ждали и смотрели на нас.

Десятки пар птичьих глаз. Блестящих, умных, любопытных. Они сидели, стояли, перешептывались на щебечущем языке. И все были разными: стройные, иссиня-черные, с хищным взглядом вороны; высокие, важные аисты с длинными клювами; пушистые, круглоглазые совы. И у всех — крылья. Большие, настоящие крылья, сложенные за спиной. И по две пары конечностей: руки-крылья и ноги. Шесть конечностей.

Я машинально оглянулся на свои собственные плечи и осознал, что за спиной у меня что-то есть. Ощутил тяжесть, непривычное напряжение мышц. Крылья. У меня есть крылья. Это был такой абсурдный, что разум на миг просто отказался его обрабатывать. «Я во сне никогда не был птицей. Ни разу. Это… слишком детально для сна. Слишком…»

"Старшие! Как только Хеск проснулся, я его привела!" — звонко прощебетала моя провожатая.

"Замечательно, Чави. Хеск, подойди к нам ближе", — раздался спокойный, каркающий голос. Говорил один из воронов, восседавший на чем-то вроде аккуратно сложенного гнезда-подушки из веток и мха. Рядом с ним, на таких же импровизированных тронах, сидели сова и что-то вроде орла.

«Значит, теперь я — Хеск. Ладно. Играем. Плывем по течению абсурда. Посмотрим, куда вынесет меня сюжет сна». Я сделал несколько неуверенных шагов вперед, чувствуя, как когти цокают по дереву. Вся эта картина в виде совета мудрых птиц была настолько сюрреалистичной, что оставалось мне чувствовать только какое-то замешательство от всего происходящего.

"Ты помнишь, что было до того, как ты проснулся?" — спросил ворон, пристально глядя на меня своими черными глазами.

Я замер. Что я должен сказать? О тушеной капусте? О том, как меня вчера пытались угостить водкой, а я твердил про вред этилового спирта? Как объяснить этим пернатым существам понятия «универ», «общежитие», «алкоголь»?

Ладно, попробую задать им вопрос. "Аг-рх?" — Слова застряли в горле, которое было устроено теперь иначе. Я попытался что-то произнести, и вместо слов из клюва вырвался лишь хриплый, булькающий звук.

"Пиронд, это уже твои обязанности", — каркнул ворон, поворачивая голову к сове. Та кивнула, и ее большие, круглые глаза уставились на меня с бездонным терпением.

"Временная потеря речи — явление нормальное, молодой Хеск. Не пугайся", — заговорила Пиронд, и ее голос был мягким, убаюкивающим. — "Давай так: я буду задавать вопросы. Если то, что я скажу — правда, ты покажешь мне «Аль», если нет — «Даль». Начнем."

Она развернула перед собой кусок обработанной кожи, испещренный странными значками.

"Старейших мужчину и женщину в твоем гнезде звали Торрик и Син?" — задала она свой вопрос.

Мозг лихорадочно рылся в памяти, ища хоть какую-то зацепку, вспышку памяти, как бывает во снах с сюжетом. Но ничего. Пустота. Только родные образы других людей. Я лишь беспомощно пожал плечами.

"Хорошо. Какие обязанности ты выполнял в гнезде до нападения?" Опять ничего. Я снова пожал плечами, чувствуя, как нарастает раздражение от собственного непонимания. Я хотел спросить, где я, кто они, что происходит, но мог только издавать хрипы.

"Хорошо. Твое имя — Хеск?" — вновь прозвучал вопрос. И снова — лишь безмолвный пожимающий жест. Я во сне отрицаю себя самого. Или не себя? Странно здесь все.

"Хорошо", — в третий раз сказал Пиронд, и в его голосе не было разочарования, лишь констатация факта. — "Ты будешь уже двенадцатым. Чави, отведи его к остальным иномирцам. Продолжай приводить тех, кто проснется. А вам, уважаемая душа, не стоит волноваться, со временем заново научитесь говорить."

Чави, не теряя бодрости, снова схватила меня за руку. "Так здорово! Еще больше интересных друзей будет!" — защебетала она, увлекая меня в новый проход. — "Первые воскрешенные уже почти заговорили. Подружитесь сразу, это точно!"

Мы вошли в новый зал, больше похожий на общую зону. Из нескольких боковых проходов, завешанных тканями и шкурами, на щебет Чави стали появляться другие птицы.

Один из них, яркий, с оперением, напоминающим попугая ара, сделал шаг вперед. Его движения были чуть скованными. Он медленно, с некоторым усилием, открыл клюв и произнес хрипло, но четко:

"Ну что ж... С неудачным воскрешением... тебя."

Этот сон я точно запомню надолго. Может, стоит его записать, как проснусь…

***

"Уррр-рхх..."

Долгий, довольный звук, похожий на отдаленный раскат грома, медленно вырвался из моей глотки, пока я, со скрипом чешуи о чешую, потягивался на ложе, расправляя каждую мышцу и каждое сухожилие после долгого, глубокого сна. Крылья, сложенные за спиной, распрямились на миг, наполняя воздух в логове легким шелестом перепонок.

Я лежал, уставившись ввысь, в свой потолок. Там, в каменной тверди, мерцали и переливались звезды, выложенные светящимся мхом и вкраплениями самоцветов со светящимися кристаллами, точно воспроизводя карту ночного неба. Созвездия Гибельного Когтя, Чаши Тиамат и Вечного Стража — они были моими спутниками в часы раздумий. И сегодня, под их холодным, безмолвным светом, мысли текли особенно живо.

Сон был… насыщенным. Не просто сном. Воспоминанием. Чужим, ярким. Я пережил тот момент пробуждения — острую дезориентацию, шок от прикосновения к перьям вместо кожи, немоту, медленно перетекающую в оцепенение. Забавно, до глупости забавно, наблюдать и чувствовать, как существо, рожденное среди машин и цифровых сетей, капиталистических догм и бетонных коробок, пытается осмыслить реальность, где его новое тело покрыто перьями, а законом жизни является щебет сородичей в гнезде из веток.

Люди… Они мне после «испытания» не слишком симпатичны. Но эта конкретная головоломка, этот человек-петух в моей голове… Я читал в фолиантах, видел обрывки в иных снах про этих крылатых гуманоидов. Ааракокры. Они существуют в материальном мире. Значит, разгадка стала ближе ко мне.

Но все же, почему? Какая нить связывает мое наследие, квинтэссенцию магии, памяти и власти, текущую в каждой чешуйке, с этим человеком или уже птичкой? Его знания полезны, это бесспорно. Но что за связь у меня с ним, раз уж он — часть моего наследия?

Я мысленно перебрал все логические цепочки. Соблазнение предка? Нелепо. Даже если предположить невероятное — что какая-то из моих прародительниц, томная и скучающая, снизошла до связи с этим... пернатым... то даже при самом изощренном метаморфозе результат дал бы лишь полукровку. Убогое, бесплодное создание, лишенное Наследия, драконьей сути. А без метаморфозы... и потомства быть не может.

Я отпустил навязчивую мысль, позволив ей уплыть в темные воды подсознания. Загадки, которым суждено быть разгаданными, рано или поздно сами выходят на свет, подчиняясь безмолвному зову судьбы. Ааракокра живут, по меркам моего рода, одно мгновение — от силы десять их коротких, суетливых лет. Я могу подождать. Дождаться его естественного конца, последнего вздоха в том теле из перьев . Интересно, откроется ли тогда тайна? Узнаю ли я, каким немыслимым образом он оказался в моем Наследии.

Да, подожду. Любопытно будет увидеть и его финал. Если он окажется похотливым человечком-петухом, пытавшимся соблазнить нечто бесконечно большее себя… что ж, может быть он использовал какие-нибудь хитрые методы? Они бы мне в будущем точно пригодились. А если нет… если причина иная… то это может быть ключом к пониманию чего-то гораздо более важного. Знание, даже самое странное, — сила. И в будущем, кто знает, может пригодиться.

С последним громким вдохом я поднялся с ложа и двинулся к выходу из логова. Моя тень, отбрасываемая светящимися созвездьями на потолке, плыла за мной. Загадка человечка-петуха подождет. На этой неделе нужно встретиться с Тиамат, ожидая Ее Гласа, пора узнать свое Имя. Ритуал должен быть совершен в одиночестве, и мне нужно подготовиться.

***

"Все готово, Владыка!" — почтительно доложил один из благословенных кобольдов.

Мой взгляд скользнул с замысловатой схемы связи, вычерченной на пергаменте, на гигантский магический круг, сиявший на каменном полу мерцающими линиями священного мела и редких пигментов. Кропотливая, ювелирная работа.

Я еще раз пробежался глазами по каждому завитку, каждой руне, сверяя с чертежом. Ошибок не находил. Действительно удобно — иметь верных слуг, на которых можно переложить самую нудную и кропотливую часть подготовки. Без них пришлось бы провозиться.

"Молодцы. Работа хороша", — прозвучал мой голос, низкий и одобрительный. — "Вы свободны. Отдохните. После ритуала ваш труд вновь потребуется". Кобольды ответили синхронным, почтительным поклоном и бесшумно вышли из комнаты.

С трудом поднявшись с ледяного пола, я побрел к центру круга. Лучистые линии расступались, будто приветствуя, и я тяжело опустился в самую его сердцевину. Взгляд машинально вновь пополз по узору, но зацепился за собственные передние лапы.

На них, мучительно медленно, отрастали новые пальцы, пока лишь наполовину. Ритуал Тиамат, дарованный во время Испытания на восстановление, работал — но я, как всегда, оказался альтернативно одарённым. Одна из мутаций почти полностью нейтрализует целительную магию. А ведь мне неведомы лишь положительные мутации. Пока что я видел лишь минусы: постоянную боль и долгое, мучительное выздоровление. Какую пользу она несет и как эту пользу обуздать — было загадкой.

Хотя бы помогла бирюзовая сестра. Сколько она намучилась, пытаясь исцелить меня, пока не докопалась до сути проблемы. Я узнал от нее столько изысканных, похожих на мат слов — ее эрудиция в этой области поистине не знала границ. В итоге она нашла обходной путь: ускоренную регенерацию с помощью Первоначальной слизи. Жаль, что та колония у Норы производит ее так мало. Будь ресурсов больше, за год можно было бы не только глаз восстановить…

Так, я отвлекаюсь. Я встряхнул головой, словно отгоняя назойливые мысли, и вновь сосредоточился на линиях круга. Всё верно. Сам себе хмыкнув — смесь иронии и решимости — я глубоко вдохнул и начал Ритуал.

(Текст заклинания/четверостишья)

Воздух в комнате сгустился, задрожал, и тогда Он раздался. Не из одной точки, а отовсюду сразу — рокочущий, многоголосый, наполняющий собой каждую пылинку.

"Маленький самоубийца жаждет познать свое имя?" — пронеслось по залу, окрашенное ледяной иронией. Меня не перенесло в иную реальность. Я не видел Ее. Только этот голос, заполняющий все пространство.

"Когда это я удостоился такого титула?" — спросил я, искренне озадаченный.

"Уже забыл, малыш?" — грохот похожий на смех прокатился по помещению. "Всего одно Лето минуло… Хотя, для тебя — лишь одна Зима. Неважно. Я-то вижу, что помнишь."

Я сидел в кругу, нервно водя взглядом по пустым стенам. В этот раз она видела меня, а я — нет. Отсутствие ее грозной, выразительной мимики пяти ликов лишало диалог привычных опор. Говорить с пустотой было куда сложнее.

"Ты попал в категорию неразумных малышей, погубленных собственной же силой", — прозвучал голос, и в воздухе запахло резкой хлорной свежестью.

"Конкретно ты пал от аномалии, порожденной твоим же даром", — продолжил голос, и запах сменился на острый, чистый озон. "Забавные у тебя создания. Им все равно, на кого обрушить свою мощь — на врага или на творца. Они — как слепая стихия, движение без цели. Хоть и выбирают творца мишенью в самый последний момент… как это…" — голос не договорил, лишь фыркнув.

"Но разве ты не мог сделать больше?" — пространство наполнилось едким серным духом. "Тогда не стоило покорно принимать свою судьбу. Следовало протянуть еще неделю. Твоих сил хватило бы. Враг еще долго приходил в себя после гибели взрослого латунного. Можно было продолжить игру вокруг аномалии". Вопрос прозвучал не без укора.

"Согласен", — выдохнул я. "Я мог продолжить. Но боль… Боль от потерянного глаза и глубокая рана мешали мыслить ясно. Я замешкался. А аномалия оказалась быстрой". Тут же я вспомнил, что перед Тиамат оправдания — дурной тон, даже для «малыша». "Я все хотел спросить… Что это был за момент, когда прислужники обрели разум, а враги стали сильнее и упрямее?" — перевел я разговор.

На мою морду повеяло струей обжигающе горячего воздуха. Наверное, на меня фыркнули.

"Я обратила на тебя больше внимания", — раздался голос, и на языке возник кислый привкус. "Основной поток Испытания завершился, а ты устроился в своем осколке, будто в теплой норке. Пришлось… ускорить процесс. Возможно, противник и получил некоторые преимущества — небывалую стойкость духа, взрослых драконов в ордере… Их изначально было двое, последнего ты так и не нашел. Но это уже не важно. Ты выжил. Дольше многих."

"А теперь перейдем к главному", — вновь запахло хлором, свежим и безжалостным. "Сильных сторон у тебя достаточно. Ты быстро централизовал власть, воздвиг крепкий политический и оборонительный центр. Наладил воспроизводство колдунов, оружия. Собрал первый урожай в осколке — такое редкость. Научился жертвовать частью могущества ради выживания, и делал это вовремя."

"Даже в интригах преуспел", — подхватил другой голос, и воздух зарядился озоном. "Прислушивался к полезным советам подчиненных. Ослаблял армию противника — и морально, и лишал ее пропитания".

"Так внемли же, дитя", — прогремел голос, от которого задрожали стены и запахло раскаленным камнем и пеплом. "Отныне и до скончания твоей материальной жизни ты будешь носить имя Вур’Оаалис." "Вур’Оаалис?" — переспросил я, обкатывая новое имя на языке.

"Да. Повторять не стану", — безмятежно, но не допуская возражений, утвердила Она.

"Но прежде чем я обращу свой взор на других", — внезапно, почти небрежно добавила Тиамат, "желаю предложить тебе сделку."

"Какую?" — насторожился я.

"Я скажу тебе, пребывает ли твое истинное имя в Авернусе или в сферах ниже. А ты исполнишь простейшую просьбу, связанную с твоим братом. Согласен?"

"«Простейшую»? Я хочу знать, в чем будет заключаться просьба", — парировал я.

"Небольшой воспитательный урок. Он, видимо, подзабыл, как следует общаться с богом. Это пойдет ему на пользу", — ответила Она, и ее слова прозвучали четче, но от этого не менее загадочно.

"Ладно. Если это лишь урок — я согласен."

"Твоего истинного имени нет в Девяти Адах", — немедленно, словно выжидая этого момента, произнесла Тиамат. И тут же, без паузы, продолжила: "А теперь, тебе вместе с сестрами предстоит всего лишь…"

Глава 27: Обнимашки

**Утро**

Свет, пробиваясь сквозь дымку высокогорья, медленно сползал по склону нашей скалы. Я лежала, растянувшись на теплом камне, и наблюдала, как это высоко удаляющееся светило окрашивало небо в цвета тлеющих углей. А у меня на груди, между передних лап, прижавшись к самой теплой чешуе под сердцем, грелся мой чешуйчатый комочек. Его ровное, глухое дыхание, было единственным звуком, нарушавшим утреннюю тишину. И в этой тишине, в этом тепле, память вновь и вновь перебирала моменты жизни этого поколения. Столь разные, настолько же и похожие.

Мой хвост, живой и чуткий, давно уже нашел свое занятие. Он медленно, с едва ощутимым давлением, скользил по спинке сонного детеныша — от макушки, вдоль шеи, по всей длине позвоночника, где находились его нервные нити — тонкие, обещавшие со временем превратиться в пышную, сильную гриву, а может во что то еще, сложно средсказать как поведет себя мутации в течение жизни. Сейчас же они лишь слегка вздрагивали, отвечая на мою ласку во сне.

Как же я благодарна его крепкому сну. Возможно, однажды эта черта сослужит ему плохую службу — бдительность в нашем мире не роскошь, а необходимость. Но сейчас… сейчас это даже хорошо. Я заслужила этот тихий, украденный у судьбы миг материнства, где нет забот, охраны территории, а есть просто мать, чувствующая тепло собственного дитя.

Жаль лишь, что за эти пять жалких Зим я не успела большего. Жаль, конечно, что планов было больше, чем воплощений. Пять коротких зим — мгновение. Я смогла Обеспечить безопасность территории — отвадила старых конкурентов, усмирила притензие ко мне. Но соседи по-прежнему скалят клыки при моем имени. Хотела призвать к воспитанию своих бывших партнеров, но континенты между нами, а у них вечно находятся дела поважнее драконьего отпрыска. Целый холмик планов, который так и остался холмиком. Те же Китиянки, думала к четвертому лету уже будут помогать сыну осваивать псионику, а их до сих пор и духу нет.

Я отогнала эти мысли резким взмахом кончика хвоста. Нет. Не сейчас. Сейчас важен только этот миг. Тепло, исходящее от его маленького тела. Ритмичный подъем и опускание бока. Безмятежная мордочка, на которой пока нет ни тяжести знаний, ни бремени долга. Нужно впитывать это, хранить в самой глубине сердечной чаши. Он скоро покинет меня. Его путь лежит в Сирень, в укрепление, что звался Норой. И тогда таких тихих, дышащих одним ритмом мгновений станет в сотни раз меньше. Их будет нужно беречь, как драгоценные самоцветы.

И пока высокое светило продолжало свой неспешный путь, я просто дышала в такт его сну, оберегая этот последний, звенящий тишиной покой перед началом большого пути.

**День**

"Все же, малыш мой, — начала я, и мой голос прозвучал мягко. — Почему ты так стремишься покинуть Зик Траа?"

Сын оторвал взгляд от городка, видневшегося в огромном проеме стены моего гостевого зала. Его длинная шея изогнулась в плавной, почти уклончивой арке — жест, который я знала: так он собирался с мыслями. Его хвост, лежавший до этого неподвижно, совершил едва заметный взмах кончиком.

"Тесно здесь", — произнес он, и его горловые пластины легонько вибрировали, приглушая звук.

Эти слова. Сколько раз я их слышала.

"Когда была моя первая Зима, — продолжил он, медленно поворачивая голову обратно к проему, — я чувствовал свободу. Был единственным драконом в совете кобольдов. Все, чего я желал, — исполнялось. А что теперь?" Его крылья, плотно сложенные за спиной, нервно дрогнули у оснований. "Брат, да и сестры… теперь все в Совете. А сами кобольды, что были в совете, теперь лишь на побегушках у нас."

Он замолчал, его взгляд, казалось, следил за редкими осенними снежинками за окном. Они падали на вечнозеленые побеги, вцепившиеся в каменную кладку, и мгновенно таяли, отдавая каплю влаги хищным растениям.

"Просто… стало сложно договариваться со всеми", — наконец выдавил он, и его крылья слегка опустились, чешуя на загривке прилегла плотнее.

Я подошла к нему ближе и легла рядом, вместе с ним смотря на этот городок. Сейчас главное — слушать, поглощать его мысли, давая им место и значимость. Нельзя давать повода для сомнения. Иначе сын запомнит и начнет создавать трещинки в доверии, которое я так усердно формировала. Я точно знаю, что детство — это дар, когда они ещё несут свои тревоги к тебе в открытых лапах. Позже они учатся нести их в одиночку, и стены между нами вырастают сами собой.

"Каждый из нас видит дальнейший полет по-своему, — заговорил он снова, понизив голос до доверительного рокота. — Уверен, что именно его идея должна стать главной. Я хочу увеличить производительность труда и комфорт жизни. Сарина желает ужесточить контроль над территорией и расширять экспансию". При имени сестры его когти невольно поскребли по камню. "Она находит интересные… и сочные места. Как было с сетью пещер не связанных в Подземьем и где теперь мы безопасно растим грибы и держим большинство Щиз’ Урс. Да и ее система перевалочных пунктов тоже эффективна."

Мой хвост, плавный и невесомый, как тень, подкрался и нежно подтолкнул его бок, направляя чуть ближе ко мне. Не принуждая, а предлагая утешение.

Он слегка фыркнул — короткий, теплый выдох через ноздри, — но не сопротивлялся. Наоборот, сам сделал шаг и прижался боком к моей могучей лапе, найдя знакомую опору. Его хвост обвил мое запястье легким, почти невесомым кольцом.

"Ула же… как обычно, сидит у себя и практикует магию, — продолжил он, и в его тоне послышалась привычная доля снисходительного раздражения. — Встретиться с этой “скромницей” можно только в ночное время. Да и то она любит сливаться с тенями. И призывать их тоже умеет хорошо."

Я выждала паузу, позволив тишине впитать его слова. Затем мягко спросила, чуть наклонив голову: "А что ты думаешь о ее увлечении?"

Вопрос заставил его задуматься. Он сморщил мордочку, сдвинув надбровные дуги — у него это выглядело как сосредоточенное и слегка смешит меня. "Мх… Пусть занимается. Главное, чтобы меня это не касалось. Если ей это приносит… удовлетворение или какой-то аналог счастья, как она говорит, то пусть будет “счастлива”. — Он выдохнул, и дымок от его дыхания рассеялся в прохладном воздухе. — Мне не близка эта… чрезмерная и садистская жестокость."

Я подняла лапу и медленно, с нежностью провела по его голове и шее. Он прикрыл глаза, и напряжение в плечах начало понемногу таять.

"А с Зей и Ноком? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства, без подтекста. — У вас же все хорошо?"

"А? — Он на мгновение отстранился, встрепенувшись, но, поймав мой спокойный взгляд, снова расслабился. — С Зей вроде все хорошо. Ее цели… сочетаются с моими. Своим зверинцем она руководит мастерски, дополнительный труд ящеров здорово помогает". Он слегка покачал головой, и его ушные слегка подрагивали. "Просто мне сложновато привыкнуть к ее речи. У нее в Наследии попались предки довольно далекие по родословной — говор мне казался высокомерным, но это не так. К тому же она недавно переключила внимание на растения. Хоть она больше увлечена дикоросами, но здорово помогла с техникой выращивания культур у Медлянки."

Он сделал паузу, и его хвост разжал свое кольцо вокруг моей лапы, чтобы выразительно щелкнуть кончиком по полу.

"Жаль, правда, что ты запретила мне увеличить объем посевов", — закончил он, и в его глазах мелькнул знакомый, упрямый огонек, но без вызывающей дерзости. Теперь в нем была скорее укоряющая теплота, которую можно позволить лишь тому, чье расположение незыблемо.

Я со смешком фыркнула, и вибрация от этого звука прошла через мою грудь прямо к нему. Легко, но властно прижала его лапой ближе, чувствуя под чешуей ровный стук его сердца.

"Вот этот запрет я не позволю нарушить, малыш, — пророкотала я, и мой голос обрел ту несгибаемую, каменную твердость. — Я столько лет расшатывала союзы эльфов с магическими тварями не для того, чтобы дать повод тем же… корягам ходячим помогать им. Я желаю, чтобы эльфы сидели тихо в своей деревушке. Чтобы их было ровно столько, сколько нужно мне. Сын мой, нет нужды лететь поперек моих желаний". В завершение я широким, теплым языком провела от основания его шеи до самой мордочки. Он слегка вздрогнул от этого жеста привычной нежности.

"Сколько эльфов ты хочешь?" — спросил он, уткнувшись мордой в мою чешую. Его хвост перестал лениво вилять и замер в ожидании.

"Хм… Вопрос на самом деле сложный, — протянула я, делая вид, что раздумываю, хотя ответ был известен мне уже давно. — Хочу оставить тысячу. Чтобы и самой десяток за цикл кушать, и чтобы у них сил не было моим детям докучать."

"Десять? — его ушки резко встали торчком, выражая искреннее изумление. — Очень скромно. Кобольды только за прошлый цикл двадцать восемь словили. И никого про запас не осталось."

"Говорю же, это очень сложный вопрос. — снова фыркнула я, и дымка легкого, игривого пара вырвалась из ноздрей. — Мне трудно держаться, когда знаешь, что стоит только протянуть лапу… и сможешь насладиться самой любимой вкусняшкой". Я наклонила голову, и в моем взгляде, уверена, мелькнула та самая хищная, сластолюбивая искра, которую я редко показывала детям. "Если быть откровенной, мой милый, я бы каждый день наслаждалась ими. Но держать на своей территории сразу несколько деревень с численностью под пять, а то и все десять тысяч — это уже риск. Который того не стоит". Пока я говорила, сын устроился поудобнее, упираясь спиной в мой бок.

"Я понял тебя, мам. Не буду поджигать часть леса, для последующего засева", — сказал он, и его тело окончательно обмякло, растворив остатки напряжения. Его хвост обвил мою лапу снова, но на этот раз крепко, по-своенравному.

"А что касается Нока… — наконец он вернулся к важной теме, и его голос стал тише, серьезнее. — Он просто… другой. У него есть Искра — замечательная, талантливая помощница. Но он не использует ее потенциал. Не стремится к конкуренции в Совете, не продвигает свою линию. Не желает приносить жертвы". Сын задумчиво провел когтем по камню, оставляя тонкую царапину. "Брат открытый, искренне желает помочь — что собственно и делает. Он похож на странника: не может усидеть на одном месте, идет туда, где нужна помощь, а потом — дальше. Наверное, к этому он и стремится."

"Но… — он сделал паузу, и его крылья нервно дрогнули, — он скрывает в себе обиду. Довольно сильную. Я не знаю почему, но он невзлюбил Тиамат. Даже пришлось… ему напомнить, как нужно себя вести."

"Как именно вы напомнили?" — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, но я почувствовала, как чешуйки моего хвоста напряглись в ожидании.

Сын не встретился со мной взглядом, уставившись в тающий снег. "Да ничего особенного. Мы с сестрами… подловили его. Хоть щиты и развеивания у него хороши, но шансов не было. Там одной Зей хватило бы с лихвой."

Он вздохнул, и из его ноздрей вырвалось облачко пара. "Мы вообще-то не хотели прибегать к магии, но не смогли убедить его словами в необходимости подучить этикет для общения с богами… В общем, у него в логове теперь небольшая полочка с литературой. И в течение недели мы по очереди проверяли его знания: то становились на место драконих богов — Фалазур, Тиамат, Астилабор, Астеринианны, — и слушали, как он к нам обращается. Под конец даже ставили себя на место не-драконих богов. Было… интересно". Он закончил с легкой, почти что дерзкой уверенностью в голосе, но кончик его хвоста выдавал его, слегка подрагивая. "Вроде, брат не был под конец сильно опечален. Даже наоборот, начал дополнительно спрашивать о богах."

Я медленно выдохнула, позволяя напряжению уйти. Мой хвост расслабился и легким, утешающим движением обвил его с другой стороны, создав полный, защитный круг. "Я к этому и вела. Он уже редко выходит из своего логова. Хочу, чтобы перед уходом ты проведал его и, если нужно, поддержал." В моем голосе, сквозь твердость, прозвучала та самая тихая тревога, которую я не решалась показывать другим.

"Хорошо, мам, — лениво, но без колебаний ответил он, уткнувшись мордой в мою чешую. — Все сделаю".

Так мы и продолжили лежать — два чешуйчатых острова тепла в постепенно холодающем мире. Наблюдали, как снежинки, эти хрупкие ледяные звезды, падали на вечнозеленую плоть растений и мгновенно таяли, превращаясь в пар. Легкая дымка поднималась от нагретых стволов и листьев, что накопили энергию Светила за лето и запасли ее под землей в своих корнеплодах и теперь тратили запасы, смешивая с крохами магии. Мы видели, как кобольды, иногда останавливались возле этих живых печек, протягивая к ним лапки, чтобы на мгновение согреть заледеневшие пальцы. Это был мир — сложный, суровый, но наш. И в этой тишине, в этом общем дыхании, все трещины сомнений временно сглаживались, напоминая о том, что любая связь, даже самая прочная, нуждается в тепле, чтобы не превратиться в лед.

**Сумерки**

Уже давно наступила ночь, разрисованная холодными звездами, но я продолжала наблюдать за их мерцающим ходом, пока рядом, прижавшись теплым боком, спал Вурчик. Его дыхание было ровным и глубоким, сладкий звук абсолютного доверия. Люблю эти моменты. Безмятежные и тихие, когда время, кажется, замирает, прислушиваясь к нашему покою.

Вот и настала та самая пора, когда дети один за другим покидают родительское логово, готовясь расправить крылья в большом мире. Сын улетит утром. И совсем скоро к каждому из моих отпрысков прибудет Белый Клан, название что отражает всю остроумие белых драконов. Моим деткам придется участвовать во всех этих игрищах, аренах, соревнованиях и прочей показной активности. Что ж, прекрасное время для первых знакомств. И первых ошибок.

Помню, как сама в юности встретила там своего первого будущего партнера. Увидела первых по-настоящему интересных драконов не из своего круга. Но больше всего меня поразила тогда одна завораживающая демонстрация чистой, ничем не приукрашенной силы. Я была так молода и впечатлительна… Замечательные времена.

Если, конечно, не вспоминать двух ущербных швалей, пытавшихся омрачить тот период. Первую гадину судьба настигла быстро, всего на двенадцатом цикле. Но вторая… вторая долго сопротивлялась. Лишь на сорок третьем цикле мне удалось наконец вырвать ее горло. Что ж, тем слаще была победа. В сокровищнице до сих пор хранятся трофеи: ребро и шейный позвонок. Каждый раз, касаясь их гладкой, отполированной поверхности, я вновь ощущаю тот пьянящую смесь юности: мнимую сдержанность, что была лишь маской, не выдерживающей напора дерзкого желания доказать всем, что именно ты — достоин, а все остальные должны либо обожать, либо сторониться. Та самая горячность, которую в том возрасте почти невозможно обуздать.

Я с легкой, грустной улыбкой посмотрела на сына. Лунный свет серебрил его причудливую, только начинающую формироваться гриву, ложился на компактное, не массивное тело. Он хорошо отъелся с момента открытия мана-каналов, но сложен он был иначе – изящно, почти хрупко. Может, вырастет элегантным... Увы, почти всем драконицам нравятся крупные, мощные драконы. Что поделать: мы и так крупнее, слабого пола, а тут еще и телосложение сына — не самый популярный идеал. Да и мутант. Тиамат благосклонна к ним, но ее симпатию большинство сородичей не разделяет.

В наших, «цветных», семействах редко кто считает представителей другого вида привлекательными для пары. Все хотят «почти такого же, но издалека». Я не была исключением, но не предполагала что меся сведет судьба с черным драконом. Помню, в юности зеленые драконы с восточного континента казались мне неземными красавцами, да еще и пахли дурманяще-сладко.

Шансов у сына может быть мало. Волноваться пока рано — он еще не показал себя одногодкам в Белом Клане. С учетом ритуала Тиамат, юнцы, которые будут старше его на пять-восемь лет, окажутся на схожем уровне развития. Но я все равно должна быть готова к любому исходу.

Нужно будет обратиться в клан Ниа’шара после ближайшей спячки. Стоит прихватить с собой образец крови сына. Возможно ему найдут подходящую по родословной пару. Это будет правильно. Нужно быть готовой ко всему.

Хотя порой мне кажется, что выбор партнера через клан Ниа’шара не всегда оптимально. Они подбирают идеально с точки зрения крови, силы, магического потенциала. В итоге партнер и нравится, и пахнет приятно… Но иногда так хочется, чтобы выбор был твой, рожденный не холодным расчетом на лучшее потомство, а искрой, что выжигает все логические доводы. Наверное, эти мысли — отголосок той встречи с тем соседом с огненных холмов. Когда была у него в гостях. Он, конечно, слабее меня, что нехорошо, но так на меня смотрел… И запах не отталкивал. Помню, когда мы ели оленя, я прямо представляла, как накидываю ему на шею ошейник из черного корня, как ловко скручиваю его лапы лианами, выгибаю его в вызывающие позы, как тяну за поводок… Красота.

Я вновь взглянула на спящего сына. Нет. Все же буду пользоваться услугами клана. Дети в раннем возрасте слишком часто умирают. Пусть лучше они будут сильными, чем мертвыми из-за моего легкомыслия.

И нужно заодно будет навестить "отца", этого поколения. Оказывается, он общается с Улой. Я не против, но рамки поставить необходимо. Не хочу, чтобы дочь переняла его болезненное стремление ко всему мрачному и черному. А то и так в ее свите одни черночешуйчатые.

Я с легким, но тяжелым выдохом отправляю облачко пара ввысь, вновь поднимаю взгляд к небу. Все эти проблемы решаемы.

Ну, кроме одной.

Мой взгляд зацепился за одинокую снежинку, медленно, нехотя падающую с черного неба. На моей территории климат никогда не был теплым. Но сейчас – лишь первый месяц осени, а уже снег. Южный Полюс окончательно обнаглел, так сильно меняя погодные течения.

Значит, будет меньше света. Меньше пищи в лесах и полях. Зима станет суровее. А соседние расы – агрессивнее из-за грядущего голода.

Но мы справимся. Будет тяжелее, но мы преодолеем это. Я посмотрела на Вурчика, на его безмятежное во сне мордочку, и лишь утвердилась в мысли: девятое поколение, хотя и заслужило эту территорию самим фактом своего рождения здесь, но появилось на свет не в самых лучших условиях. И эти условия будут лишь ужесточаться.

Но я справлюсь. Как справлялась множество раз. Я обещала себе, что это бегство на другой континент было последним. Либо здесь я исполню свою мечту, либо погибну, пытаясь это сделать. Мифаля Драконьей Ярости, здесь нет. А значит, надежда точно будет.