Обстоятельства времени

Глава 1 Девушка в красном берете

"Дорогие родители и сестра Катя! Вот уже полдня, как я приехала в город С. После долгой дороги едва стою на ногах. Удивительно, как может устать человек, проведя несколько дней без дела. У меня не было времени оценить город, но с моста при подъезде открылся головокружительный вид на Волгу; рядом с вокзалом уютно и чисто.

Погода балует...»

Шариковая ручка, купленная в киоске «Роспечати», отказалась служить молодой женщине в бежевом плаще и красном берете. Она сделала несколько росчерков на полях листа, пока на бумаге не появились бледные штрихи. Писать пришлось на коленках: буквы плясали чечетку, взлетали и, как воздушные гимнасты, свисали с линеек вниз.

Руки немели от холода. Что за коварный сентябрь! Вот бы грозное, на весь мир обиженное небо, подарило хоть лучик солнца, чтобы вымысел в письме походил на правду.

«Юрик в лучшем военном госпитале. Случай проблемный, но современной медицине такие задачи под силу».

Девушка откинулась на спинку скамейки, устремив взгляд к облакам. Ветер раздражал глаза, и непрошенные слезы потекли ручьями вдоль щек.

С каждой минутой краски над территорией военного госпиталя сгущались, серели и розовели.

«Как только всё прояснится, я сообщу другим письмом. На ночь останусь в гостинице неподалеку, недорого. Собираюсь снять квартиру, но, думаю, долго здесь не пробудем. Мама, купи себе то велюровое платье, которое мерила на рынке. Папа, береги спину и не работай допоздна. Катя, учись на пятерки. Целую. 3 сентября 1992 года.»

Девушка вырвала листок из тетради и запечатала его в конверт. В левом верхнем углу черкнула: Владислава Ильина. В жизни она представлялась краткой формой имени: Лада. Удобно на работе быть "владеющей славой", а дома той, с кем ладят.

За углом почтовый ящик, можно сбегать. Присмотрел бы кто за баулами! Она всегда брала слишком много вещей. Во время школьных вылазок на озера кто-нибудь из мальчишек нес её дополнительные пакеты. Вдруг похолодает, или что-то запачкается? Смешки прекращались, когда кто-нибудь натирал ногу и получал у Владиславы пластырь, а подружки укрывались её дождевиком, пока готовили уху.

Сумрачно. Зябко. Страшно. А вдруг и сейчас тонна пакетов, авосек и сумок взята не зря? Что, если поездка затянется?

Двое смешливых парней в казенных пижамах вышли покурить. И как только им не зябко? Появление живых людей в глухом, закрытом месте оживило Ладу.

- Простите, я хочу узнать хоть что-то о своем муже. Вы не из хирургического отделения?

Юноша с загипсованной ногой и костылями кивнул.

- Вы не знаете лейтенанта по имени Юрий Ильин?

Ребята переглянулись. Высокий шепнул что-то на ухо товарищу, тот развел руками. "А не тот новенький?" - "Не может быть." - "Очкарик сказал..." - "Не дезинформируй барышню."

- Может быть, вы спросите у кого? Я недавно с поезда, проехала полстраны, а врачи ничего объяснить не могут.

- Простите, прекрасная леди, некогда. В госпитале пять этажей, а я, пока буду прыгать по лестнице, пропущу ужин. Додумались же с переломами на верхотуру ложить! Садисты, - проворчал парень.

Человек в гражданском сбежал со ступеней. Солдат поймал его за рукав и заставил остановиться.

- Что же это? Девушка мерзнет тут с обеда, и ни от кого ни ответа, ни привета.

- Товарищ, с этой особой мы уже говорили. Мне казалось, она всё поняла.

Заведующий хирургическим отделением с сероватой физиономией, нависшими бровями и ранними проплешинами не походил на доктора в азбуке младшей сестры. Сложно представить, что человек с такими бирючьими глазами любит людей — не маму, жену или друга, а многих чужих, несущих ему свою боль.

Лада шагнула навстречу Дмитрию МАтвеевичу. Что за глупости лезут в голову? Конечно, люди, которые слишком много отдают от себя другим, такими и кажутся - растраченными.

- Вы уже все сказали: Юра без сознания в реанимации, и ему предстоит еще одна операция. Но неужели его никак нельзя увидеть?

- Что изменится, если я вас пропущу? Мало того, что нарушатся санитарные правила, так вы ещё себя измотаете. силы вам пригодятся.

- Пожалуйста!

- Пойдёмте, не могу вас оставить так. Скоро закроют территорию, а транспорт здесь никудышный.

Лада ещё несколько раз обернулась назад, вглядываясь в желтые окошки бетонной цитадели. Ни за одним из них она сердцем не чувствовала супруга. Доктор подхватил самую большую из её сумок и потащил к калитке.

- Вы что, кирпичей притащили? Хотите отстроить нам новый корпус?.. Куда дальше пойдете?

- Куда глаза глядят.

На повороте она опустила наигранно-бодрое письмо в ящик, прошептав: "Мама, не паникуй".

Однако идти действительно некуда. Все гостиницы, кроме тех, что у черта на куличиках, заняты. К открытию театрального сезона в город приехали гастролеры. Оперные теноры и балерины нежились на пуховых перинах, а Лада боялась приземлиться на пыльную скамью остановки, чтобы не задремать. Есть расхожее выражение: ночевать на вокзале. Лада не знала никого, кто так делал, но идея не лишена логики.

Девушка постояла с хирургом на остановке, пока не прибыл троллейбус, празднично-яркий свет в котором напоминал затянувшийся праздник. Привокзальная площадь не числилась на табличке рядом с номером маршрута.

Лада долго ждала другой, а потом собрала сумки с земли, побрела вперед. Каждые двадцать метров останавливалась, чтобы переместить тяжести из одной руки в другую. На одной из следующих остановок все-таки присела на скамью и разрыдалась.

* * *

Два человека — мужчина и женщина — остановились около пригородных касс. Окно, отделявшее кассира от клиента, было завешено шторкой, свет не горел.

Молодой человек лет двадцати семи с живым смуглым лицом и острым взглядом, вернулся к расписанию на южные направления.

Его щуплая кудрявенькая жена, машинально защищая рукой чуть намечающийся живот, плюхнулась в кресло. Не находя иного занятия, она рассматривала высокие своды зала ожидания. В детстве старые вокзалы с высокими окнами и тяжелыми люстрами напоминали Нине Ахмедовой дворцы из книг про старые времена: первый бал Наташи Ростовой и интриги французских королей. И так всегда - в мыслях что угодно, кроме насущного. Вот и сейсчас, задрав голову к люстрам, она едва не сшибла прохожего, а потом уронила и потеряла шарф. И это не считая главной ошибки, из-за которой пара коротала здесь вечер.

- Вот ляпа-растяпа! Я же говорил, что вечернюю электричку отменили, - сказал, вернувшись, Мурад, - ты отправишься домой в Кубрин на утренней, а я - на свадьбу к брату.

- Вот бы поехать с тобой! Может ещё не поздно? Правда, у мея почти нет вещей, - она схватила его за обе ладони и нетерпеливо взглянула в глаза, но получила отказ:

- Вымотаешься. Да и брожения мыслей мне там не нравятся. Нечего тебе ездить.

Нина, конечно, обиделась, решив, что дело не в политической мути, а в семье мужа, которая её не поняла и не приняла. Ахмедов не любил прилюдных споров, поэтому промолчал.

Он нечасто навещал родину с тех пор, как закончил институт и отслужил в армии. Лица одноклассников и приятелей из школы милиции расплывались в памяти. Непонятно, о чем говорить, если кто-то из них попадется на улице. Состарились ли родители? Что получилось из маленького смешного братца?

Нина тяжело поднялась с деревянного кресла, толкнула супруга в плечо и показала рукой в сторону толпы.

- Кажется, там Лада Ильина. Моя одноклассница. Помнишь, у нас были свадьбы с разницей в неделю?

- У меня плохая память на лица. Может, подойдем ближе? - ответил Ахмедов, не испытывая интереса к девушке, навьюченной, словно мул.

Проворный маленький смерч по имени Нина бросился через зал. Словно и неизнывал от усталости минуту назад. Ахмедова повисла у подруги на шее, чмокнула в её щеку. Даже отобрала половину сумок, чтобы усадить в кресло и выслушать море накопившихся новостей. Та лишь растерянно отстранилась, сделала шаг назад и кивнула обоим супругам. Разочарованная Нина отвела взгляд, как кошка, которой не позволили ластиться.

- Бывают в жизни встречи! - сказала она, - мы с мужем хотим сюда переехать, искали дом, но ни один не понравился. А ты что здесь делаешь?

- Мотаюсь по делам. Даже забыла, что вы живете неподалеку, - ответила Лада своим мелодичным и строгим голосом.

- Ты где-то остановилась? Мурад предложил поискать гостиницу, мне с утра ломит спину.

- Нигде нет мест.

Ахмедов предложил брать постоялое место штурмом. Кажется, сама мысль атаковать что-нибудь спасла ему вечер, если не считать багажа двух слишком предусмотрительных женщин, который пришлось взвалить на плечи.

Гостиница находилась на расстоянии хорошей пешей прогулки. Она занимала трехэтажное желтое здание сталинской постройки, больше похожее на школу или больницу. Внутри, как в подъездах, пахнет хлоркой и мокрым бетоном. Бабушка-администратор читает книгу и, несмотря на сильные очки, отчаянно щурится.

Чеканным шагом Мурад приблизился к стойке, и положил на нее три паспорта

- Два номера: на двоих и одиночный.

- Занято всё.

- Когда мы вошли, двое садились в такси, на самолет спешили. Хотите сказать, они стоя спали? Покажите журнал с бронью.

- Их комната зарезервирована на завтра.

- Так нас здесь и не будет завтра. С утра уйдем. Моя жена в положении, я на вас напишу жалобу.

Пятнадцать минут длилась схватка Ахмедова с администратором, в которой Мурад дважды начинал набирать номер директора и министерства туризма (на самом деле несколько взятых от балды цифр, после которых шли короткие гудки).

- Мурад - адвокат, заболтать кого-то — его работа, - объяснила Нина, - он только на словах резкий, а сам тащит в дом котов, собак, бывало и подзащитных. Учит старушек со двора посылать мошенников на статьи Уголовного кодекса.

Хвастовства сквозило в словах женщины, влюбленной в своего мужа. Сам Мурад подбежал к спутницам через пять минут с ключами в руках и бросил сквозь зубы:

- Только на двоих. Девушки, идите в номер, а я что-нибудь придумаю.

Перед уходом Ахмедов тщательно изучил план пожарной эвакуации с расположением комнат, коридоров и выходов. Ему не составило труда пролезть через брешь в заборе во внутренний дворик и с тыльной стороны гостиницы найти нужное окно. Мурад огляделся по сторонам, схватился за металлический подоконник и поставил ногу на карниз. Дотянувшись кулаком до стекла, слегка постучал, пока из мрака комнаты не выглянуло лицо жены.

- Ромео, ты ли это? - прошептала она, когда Ахмедов оказался в комнате.

- Я не дурак, чтобы отвоевать крепость и остаться снаружи.

Пока окно со скрипом не затворили снова, Лада, все ещё одетая в плащ, охраняла дверь от любопытства дежурной по этажу.

- Для меня просто чудо встретить здесь друзей. Простите за беспокойство. Я подремлю в этом кресле и уйду рано утром. Долю свою оплачу.

Ахмедовы отказались от денег. Сразу как-будто забыли свои проблемы и, еще только чуя во взгляде девушки странную иступленность, бросились кормить её запасами бутербродов, принесли воды. Нина помогла снять плащ и распустила её косу.

Все трое валились с ног, но сразу уснуть не удалось никому. Мурад то проваливался в дремоту, как на глубину, то поднимался на поверхность реальности, замечая шорохи и голоса за стенкой. Часа в два ночи жена завернулась в покрывало и пересела на кровать к однокласснице.

- Счастливая ты. Кого хочешь, мальчика, девочку? - вздохнула Лада.

- Супружник мечтает о сыне, но по мне лишь бы здоровый родился.

- Я бы хотела дочку — наряжать её, как куклу, заплетать косички. Я всегда так мечтала о ребенке...

- Так вы молодые ещё, в чем дело?

- Обещаешь, что не напишешь на родину лишнего? Не хватало опять маминых хватаний за валидол.

Ахмедов прислушался к разговору, но неведомое течение снова потянуло его сознание на дно, как река неумелого пловца. Обрывки снов замелькали в воображении, потом - провал во времени и снова бодрствование, будто он вынырнул из пучины. Тихий голос Ильиной баюкал, но суть сказанного отгоняло дремоту:

- Мы повздорили и не созванивались неделю. Может, и больше. Последний месяц смешался в памяти в один грязный комок. Однажды я решилась набрать номер части, где Юра был в командировке, и мне сказали что он на полигоне готовится к учениям. Прошло еще три дня тишины. Казалось, что он нарочно избегает звонков. Мало ли, сговорился с дежурными отвечать про учения, а сам прохлаждается в увольнительных. Как-то в вечерних «Вестях» зацепила ухом: военная часть, происшествие. От взрыва пострадало двое военных — молодой офицер и рядовой. Назвали незнакомое село, близ которого находится полигон. Выкрутила ручку громкости до упора, а диктор уже переключился на другое.

Утром выхожу из подъезда. Отчего-то холодно и до жути темно. Запускаю руку в ящик, вынимаю военный конверт с красной звездой, подписанный незнакомой рукой. Мол, благоверный ваш пострадал в ЧП, помещен в госпиталь. Приезжаете, распишитесь, получите. Ровно пять строчек казенно-военных фраз, ничего не ясно. А это хуже всего: воображение мечется, запертое в своем незнании, и выдумывает ужасы.

- У Юры сильный организм, он справится, - Нина ласково провела ладонью по плечу подруги.

- Бедный мой милый муж! Много часов в поезде сюда я металась, боялась и плакала. А теперь какое-то оцепенение. Хоть бы просто увидеть, что он дышит!

Лада опустилась на подушку. Волнистые волосы пшеничного цвета струились водопадом с постели, влажные глаза неподвижно смотрели веред. Она даже не знала, в какой точке города находится, потому что ни разу не держала в руках карту. Повсюду на расстоянии вытянутой руки - неизвестность. Каждый шаг как в туман. Где предстоит уснуть завтра?

Глава 2 Пристанище

Утром Лада ещё дольше стояла под окнами госпиталя. Если не знаешь, чего ожидать, надо ждать хотя бы чего-нибудь. За стеклами салатовые стены, тюль, полуживые алоэ. Изредка выглядывали расплывчатые лица, которые тоже высматривали что-то в большом внешнем мире.

Тянуло столовской капустой и сигаретами. Если кто-нибудь выходил, Лада вздрагивала и приглядывалась к мужской фигуре: вдруг здесь какой-то обман? Вдруг перепутали фамилию, а с Юрой стряслась какая-нибудь глупая болячка вроде ветрянки. Бывают же в жизни нелепые совпадения.

- Только не говорите, что вы никуда не уходили! - окликнули со стороны КПП.

Это был Дмитрий Матвеевич, который выспался определенно лучше, чем девушка.

- Я не буду никуда рваться. Просто хочу узнать новости, - сказала она.

- Иногда отсутствие новостей - благо. Нужно терпеть и ждать. Особенно если речь о тяжелой контузии. Я верю своим коллегам, они настоящие мастера. И вы, главное, верьте. Есть и второй пострадавший парень, за него я боюсь больше.

Доктор еще раз спроил, куда Лада пойдет. И даже подарил ей свежую газету с колонкой объявлений, за руку довел до телефона-автомата. А ведь и вправду пора подумать и о себе. Голова как чумная, вся одежда помялась. Сев на скамейку, Лада скинула туфли и босыми ступнями с красными пятнышками мозолей коснулась травы.

Начала она с однокомнатных квартир. Главное - чистота и уединение. Чтобы никаких посторонних людей, запахов чужих щей, супружеских ссор с битьем тарелок... Кажется, за год в офицерском общежитии ей был положен отдельный орден.

«Зелёный пригород, экология, караси в пруду! Всего полтора часа от центра», - сказали по первому номеру.

«Взрослых нет дома», - прочирикали по второму.

Пять неудачных попыток спустя Лада решилась на комнату. Должен же опыт выживания в общагепригодиться.

«Только на длительный срок! Полгода, не меньше!»

«Милочка, где ж в сентябре найдете жилье? Все студентами занято!»

Наконец, по одному из объявлений согласились на немедленную встречу. Супружеская пара. От обоих разит перегаром. «Жить с нами будете, в соседней комнате!», - прошамкал он наполовину беззубым ртом и получил затрещину от благоверной за долгий взгляд в сторону квартирантки. В соседней комнате плакал малыш. Сердце Лады сжалось. Захотелось остаться лишь ради того, чтобы узнать, что ребенок в порядке.

Она стиснула зубы от жалости к себе и незнакомому младенцу, развернулась и ушла.

У соседней пятиэтажки Лада заметила собрание молодых мам и подошла к самой бойкой девушке с пышно зачесанными назад короткими волосами, похожими на хохолок какаду.

- Прошу прощения, - кротко сказала Лада, игнорируя пристальный взгляд, смеривший её по какой-то строгой шкале, - Я недавно в городе и хочу снять жилье на время. Не знаете, в этом доме кто-нибудь сдает комнату?

Девушка вскинула угловатыми бровями и показала в сторону дороги, где неспешно, наслаждаясь осенью, шла пенсионерка с тяжелой авоськой.

- Я не тутошная, за сквером живу, - театрально фыркнула собеседница, - а вон идет наш боевой ветеран ЖЭКа, Штирлиц в юбке. У ней свекровь недавно отмучилась, а квартирка осталась. В моем подъезде, кстати. Если соседями будем, я Катя. Хорошо б она тебя пустила, а то её постояльцы то стены сверлят, то тараканов разводят... Алевтина Ивановна, подойдите-ка.

Переговоры с бывшим бухгалтером ЖЭКа прошли на удивление быстро. Это была миленькая женщина лет пятидесяти пяти, такая же уютная и мягкая, как её сатиновое платье, вытащенное из шкафа со старыми отрезами шелка, сервизом и нафталином. Короткие пушистые волосы кудрявились, как у барашка, глаза за толстыми линзами мягко улыбались.

За время пути к подъезду, в котором сдавалась комната, Алевтина Ивановна успела рассказать про свою семью до пятого колена, цены на гречку, трижды предала анафеме Гайдара. Ладу терзал один лишь вопрос: «Как скоро я смогу куда-нибудь лечь?»

- В соседней комнате живёт студент, - предупредила хозяйка.

- Почему вы сразу не сказали? Я не согласна делить жилье с незнакомым мужчиной, - поморщилась Лада.

При слове «студент» ей сначала представился легкомысленный дебошир с кучей гостей и выпивки, а потом голодный чудаковатый тип из творчества Достоевского: "Тварь ли я дрожащая или право имею?".

- Он совсем мальчонка, тихий, с книжками сидит, - засмеялась хозяйка, - сдавать комнаты по отдельности выгодней, чем целиком квартиру. Из двоих постояльцев хоть кто-то заплатит вовремя.

Коммерческая жилка Алевтины Ивановны смешно сочетались с привычкой к честности. Целых пять минут она распиналась о наличии телевизора, а потом созналась, что он показывает лишь помехи.

- Зато электричества много не нажжешь, - подытожила пенсионерка. - я описала всю мебель. Будешь выселяться - все проверю по списку. Правда, у свекрови не было вкуса. Я даже не против, если эта тахта незаметно исчезнет...

Алевтины Ивановна позвонила в квартиру. Черная обитая клеёнкой дверь тут же распахнулась.

За порогом стоял невысокий худощавый парнишка неопределенного возраста, похожий на старшеклассника. Сделав пару шагов назад, он пропустил в жилище хозяйку и звонким, немного резким голосом затараторил, что в квартире чисто, жалоб от соседей нет, цветы живые, кактусы размножаются и стремятся за пределы горшка. Вот только полтинника для оплаты аренды не хватает.

- Началось! - всплеснула руками Алевтина Ивановна.

- Все попозже отдам со стипендии.

- Почему так холодно?

- Профилактика гриппа, - невозмутимо ответил студент.

- Поди опять прокурил всю квартиру? Вот девушка, она будет жить во второй комнате. Не думал ли ты вечно барствовать за копейки? Я в твои годы в общаге жила, в комнате на пять коек.

Лада прошла вперед по коридору. Кроме осенней сырости в воздухе витало стойкие амбре тройного одеколона "Наполеон" с легким табачным шлейфом. Новой постоялице отвели маленькую спальню, где умещались лишь полированный шкаф, письменный стол и тахта. В такой обстановке, наверное, и жил Раскольников. Невнятные обои с дырками от сверла, пыльная штора, пятна от потекшей батареи на полу.

Вернулись в коридор. Лада поймала на себе изучающий взгляд соседа. Застигнутый врасплох, он приоткрыл дверь и театральным жестом пропустил её на кухню. Вот ещё одно стихийное бедствие, с которым придётся мириться. Благо, ни топора, ни выпивки вокруг не замечено.

Студент сложил на груди руки, будто только и ждал, когда его оставят в одиночестве. Лицо обыкновенное, даже простенькое, как у Иванушки из мультфильмов. То ли насмешливые, то ли хмурые глаза, такие темные, что издали не видно зрачков, портили его выражение. Растрепанные каштановые волосы свисали до шеи, белая рубашка школьного вида никак не сочеталась с заношенными джинсами.

- Хотите чаю? - предложил он растерянно, заметив, что пауза затянулась, и потянулся на полку за сахарницей, - я поставлю, подождите.

Лада подошла к обеденному столу с разложенными тетрадями, карандашницей, книгами. Неестественность композиции привлекла внимание. Как будто в забытой Богом хрущевке открыли писательский дом-музей. Девушка, чтобы поддержать разговор, показала рукой на раскрытую книгу.

- Интересно?

- Дух захватывает.

Только прищурившись, Лада увидела, что еред ней лежал телефонный справочник города Иваново. Но не успела она подумать, каким образом сей бесполезный фолиант оказался вдали от родины, как студент продолжил:

- Вы на ПМЖ или так, перекантоваться? Район-сказка, чем дальше тем страшнее. Советую делать ноги, если еще не внесли плату.

- Мне так не показалось. Открытое место, рядом магазины и школа.

- Во дворе вечерами сборища алкоголиков, дворник заходить боится. Соседи врубают музыку заполночь, поют, приятелей водят. Рокеры какие-то. Комнату вашу легче сжечь, чем отмыть, а цена как с нормальной. И хозяйка пасет на каждом шагу. Короче, отвратительный выбор.

- Не дождётесь, придётся вам меня потерпеть. Может, хотя бы представитесь?

- Я Максим. Мы потом познакомимся получше, только мне пора бежать.

- Я Владислава. Помогите занести сумки.

Лада сидела посреди комнаты на колченогой табуретке и не решалась встать с места, чтобы продолжить движение по потоку жизни. Тишина, сменившая чужие голоса, вселила в сердце суеверный ужас - тот, что заставлял первобытных охотников задуматься о затаившемся звере.

Нужен ковер, иначе не получится ходить босиком... И плечики в шкаф. Слава Богу, там есть зеркало. Утюга, конечно, не припасено, но вдруг его можно одолжить у парнишки?

Что-то грохнулось на пол в соседней комнате. Шум падения, похожий на отдаленный взрыв, разогнал пустые, лишние мысли. Муж, осунувшийся, облепленный медицинскими приборами, представился Ладе. Этот воображаемый образ казался живее настоящих воспоминаний об их прощании. Как он сказал на рассвете на станции? "Ты глазом не моргнешь, как я вернусь".

Какой-то шарлатан по телевизору говорил, что души людей, пребывающих в коме, могут выходить из тела и смотреть на тело со стороны. Что, если Юра сейчас стоит в дверях каморки и жалеет, что не может её ободрить? Лада выпрямилась и пристальнее вгляделась в проем и в темный коридор. Нет, это всё враки.

Глава 3 Седой ковыль

- Лада - типичная отличница, не терпит, когда её видят в трудный час. Как ей помочь? - на ходу говорила Нина.

Она не могла идти быстро и все время одергивала мужа, который по привычке шагал широко. Он слушался, начинал мелко семенить, но вскоре забывался и вновь превращался в марафонца.

Ведя друг друга под руку и не сговариваясь о выборе пути, Ахмедовы чувствовали себя не двумя «я», а единым «мы». Спустя полтора года брака почти вся их собственность еще умещалась в паре чемоданов. Но и этого было достаточно, чтобы расточать заботу на всех, кто в ней нуждается.

Вдруг почти у самого вокзала Нина остановилась и в испуге прикрыла лицо руками.

- Мурад, Мурад!... Ты забыл про подарок!

- Да чтоб тебя! У меня аж дыхание сперло. Подарим деньгами, их не положат на полку.

- Деньги - вещь бездушная, нужно что-то особое.

В добавок экономист Нина вспомнила, что сегодняшние сто рублей, завтра станут макулатурой, если у финансовых реформаторов вновь зачешутся ручки. Поэтому, не считаясь с сопротивлением мужа, девушка сменила курс на универмаг.

Стеклянный фасад городского ЦУМа смотрел на взъерошенных спутников свысока. Но при близком рассмотрении гордыня оказалась дутой. За пыльное лето окна подернулись мутью. Хлопало на ветру наполовину сорванное объявление: "Дом книги", за тяжелой дверью пахло сыростью. Некогда здесь работал эскалатор - первый в городе, еще до строительства метро. Теперь проход к нему загорожен.

Нина указала Мураду на магазин посуды, но Ахмедов не желал по прибытии выгребать из сумки осколки. В текстильном она засмотрелась на постельное белье, но осталось лишь несколько невзрачных комплектов. Ячейки стеллажей пустовали, и продавщица неловко хлопала глазами, будто её работа состояла в охране воздуха.

В детстве Мурад читал книгу про мальчика, попавшего в затонувший заколдованный город. Раз в столетие город поднимался из воды, и от заклятия его мог спасти только случайный гость, купивший что-нибудь.

Так и сейчас, встречая грубых, равнодушных или льстивых продавцов у пустых полок, он думал, что эти люди пришли сюда по вине злого проклятия.

Под конец в отделе техники Нине приглянулся магнитофон со встроенным приемником. Остановившись у витрины, Ахмедовы получили окрик: "Продано!"

- Стоит и стоит, вам какое дело? Раньше надо приходить, - комментировал продавец.

Адвокат пожал плечами: спасибо вашему дому, пойдем к другому. Он решил поискать что-нибудь поближе к родному селу.

Конечно, на перрон почти опоздали. Нина злилась на пустой универмаг: бесполезная прогулка лишила её возможности как следует обняться с Мурадом, чтобы тот ещё долго чувствовал на себе её прикосновение.

- А может я все-таки как-нибудь зайцем с тобой?

- Давай тебя высадят в поле, и мы пойдем пешком с узелком. Будет хотя бы весело.

- Ты не взял меня, потому что я не нравлюсь твоим родителям? Ты стыдишься того, что я отказалась жить по вашим традициям?

- Ну что за чушь? Все, пока! Уже начинаю скучать.

* * *

- Ишь, какой важный! Поди начальник уже? - заговорил первым отец, пока остальные нерешительно толпились в дверях, - остался бы участковым в райцентре, все бы здоровались, говорили: идет сын Ахмедова.

- Хватит, хватит!

В глазах старика теплилась гордость - старший ребенок первым в роду получил высшее образование и два года посвятил профессии, о которой в маленьком селе лишь слышали.

Племянники жались у стенки, растопырив любопытные карие глазищи. Ахмедов раздал им из карманов копеечные безделушки и конфеты, которые привез с собой. Мать и старшие сестры бросились обниматься, стремясь рассмотреть его с головы до ног.

И только брат ограничился кивком головы и рукопожатием. Дамир - виновник события. Теперь он взрослый мужчина, ему неприлично распыляться словами.

В доме не осталось ни клочка свободного пространства. Только что проснулась родня, приехавшая на свадьбу. Всю свободную площадь пола в жилых комнатах занимали матрасы и раскладушки, одолженные у соседей. Мать вспомнила о каше, уж подгоравшей на плите - огромной кастрюле, которой едва хватит на всех.

Милые люди! В большом мире слушают зарубежных политиков, сохнут по знаменитостям, но не знают, как зовут соседа. А тут держатся, за тех, кто действительно нужен.

Прежде Ахмедов не замечал, как старели родители. А теперь впервые увидел, что седина победила природную черноту волос матери.

Старый дом из кирпича с крыльцом, атакованным диким виноградом, уступил место лучшего дома улицы десятку новостроек. По правую сторону от тропинки высился остов качелей - два посеревших от времени деревянных столба, наполовину утонувших в бурьяне. Видно, отец не может держать подворье так же крепко, как прежде.

Мурад отыскал в сарае косу, чтобы побороть сорные травы. Мать, вышедшая к нему, всплеснула руками: разве можно заниматься черной работой в чистом? В её глазах сын был одет парадно. Ахмедов лишь отмахнулся: "Дай закончить!"

- Я так скучала. Часто пыталась представить, чем ты занимаешься в жизни, - сказала мать - и все же не понимаю: должен ли ты помогать ворам и убийцам? Допустим, ты знаешь, что это плохой человек и никому не дает жизни. Тогда ты тоже хочешь, чтобы его отпустили на волю?

- Это такая же служба, как почтальон или машинист. Есть правосудие - грубо настроенная машина, которая десять раз сделает правильно, а в одиннадцатый раз сделает брак, потому что не смазан какой-то узел. Вот я и слежу, чтобы все шестеренки этой машины провернулись как надо, даже если клиента совсем не жалко.

Двадцатилетний Дамир запрыгнул на бортик крыльца и оттуда, с высоты закурил, закинув ногу на ногу. Нет, и вправду еще мальчишка.

- Как зовут хоть? - спросил Мурад

- Хм, кого? - хихикнул он, свесившись вниз.

- Невесту. Будто на твоем месте можно думать о ком-то другом. Где познакомились?

- Амина, с соседней улицы. У них ворота такие резные, помнишь? Красивая, но шабутная, упрямая девка. Угораздило же найти такую.

- А ты будто и не рад.

Дамир хмыкнул и ничего не ответил.

Сбривая лезвием косы жесткие стебли бурьяна, Мурад двигался медленно. Братишка бесцельно вился вокруг него. Румяные от юношеской энергии щеки прорезала черная щетина. Все было ладно в этом крепко сбитом организме, пригодном к любому труду. Мурад чувствовал себя рядом с ним бледным, заморенным канцелярской пылью стариком.

- Помнится, год назад ты закончил техникум. И как тебе взрослая жизнь? По специальности пошел?

- Неохота. Грузил кирпичи на заводе, но бросил: спина не гнется. Теперь хочу машины чинить. Не всем же быть профессорами. А все-таки вот был бы смех: Мурад с погонами и в фуражке ищет, кто увел барана у тети Зухры! Сосед недавно шурину руку сломал. За дело. Нанял адвоката, а все равно посадили. По-моему, бесполезная профессия.

- Если разрешить ломать руки, то все останемся без рук и помрем с голоду, - засмеялся Мурад.

После завтрака женщины в доме начали предпразничные хлопоты. Ахмедов мечтал отлежаться в своей старой прохладной комнате со спортивными медалями и фотографиями футболистов на стене. Однако отдыху помешали племянники и племянницы мал мала меньше. Гулять детям запретили, потому что за ними некому присмотреть, а в остальных помещениях наводили порядок.

Мурад позвал ребятню во двор и играл с ней в салки, а потом смастерил шалаш из кольев для подвязки помидор. Из всех занятий за последние месяцы это доставило ему наибольшее удовольствия.

Мать, спустившись со ступеней с половиком, спросила:

- Долго ждать от тебя внуков?

Мурад пожал плечами и промолчал - Нина просила не говорить - но, кажется, покраснел и неловко потупил взгляд. Мать подошла ближе, движением легких теплых ладоней повернула его лицо к себе.

- Правда? - улыбнулась она. - Разве можно скрывать такое от матери?

Устав от внимания родственниц, налетевший с поздравлениями, Мурад поспешил закончить уборку. А стоило это огромных усилий.

Под яблоней, где хотели ставить стол, была навалена рухлядь - обломки старой тачки, черенок от грабель, ведра с проржавевшим дном. Никому до этого не было дела, даже виновнику события. Отец уехал за продуктами, а когда вернулся, сморенный внезапной жарой, плюхнулся на лавку, обмахиваясь кепи.

Все это не походило на предчувствие праздника. Где предвкушение радости, волнение и улыбки? Где встающая в воздухе робкая и юная любовь? Казалось, что все спустя рукава выполняют какой-то утомительный ритуал, но не смеют его нарушить.

Ахмедов чувствовал, будто его оставили за старшего, а предупредить забыли. Только мелкие, стремясь угодить веселому дяде, помогали сгрести желтые листики в кучу.

* * *

После ужина Ахмедов отыскал в углу сарая удочку и предложил Дамиру порыбачить у мелкой речки.

- Где будете жить? - спросил он брата.

- Родители наняли полдома на соседней улице... А вообще хочу в центр, как ты. Там жизнь, там деньги.

- Угу, рад за тебя, - Ахмедов похлопал брата по плечу, - но твоя семья — это твоя личная ответственность. Родители слабые, больные люди, сам понимаешь...

- Кто бы говорил. Сам уехал за длинным рублем, а мне здесь гнить — работы нет, магазины пустые, еще и со стариками сидеть.

К озеру Мурад и Дамир пошли коротким путем, пролегавшим рядом с кладбищем. Путь по каменистой тропе вдоль пустыря был легким. Вокруг только два цвета — серовато-желтый, оттенок сухотравья, и пронзительно синий, небесный. Сочетание красок казалось потусторонним. Ковыль колыхался, как седые волосы на ветру, и невольно приковывал взгляд.

Ахмедов толкнул калитку. Древние прямоугольники надгробний кланялись входящим. Братья остановились у камня с вмурованной овальной фотографией юноши лет пятнадцати.

- А вот я не помню Хасана, - первым нарушил молчание Дамир.

- Он был первенец в семье. Мы оба на него чем-то похожим. Такой же порывистый, безрассудный, как ты. Хотел учиться в институте, как я.

Мурад вгляделся в фото и подумал, что если при помощи монтажа объединить его лицо и физиономию Дамира, то получится Хасан.

- А что там случилось? Отца не спрашивал, не удобно.

- Я сам ничего не понял в тот день. Сидел, семилетка, строгал палочки. Погнул отцовский ножик, а тут приезжают Хасан с его другом на «Урале». Мать просила меня передать ему, чтобы покрасил крыльцо, а я промолчал: вдруг зайдет в сарай за краской и увидит сломанный нож. Хасан убежал пешком с канистрой на заправку, чтобы раздобыть бензина у знакомого, который там работал, а я слонялся один во дворе до ночи. Потом слышу — сирены, крики, взрослые куда-то бегут. Страх вспоминать. На заправке произошло возгорание со взрывом. Погибло двое. Они неумеючи что-то полезли чинить, и случилось возгорание.

Яркое солнце жарило, а ветер продувал насквозь, отчего создавалось ощущение лихорадки. Мурад продолжал стоять на месте, словно что-то должно случиться, но ничего не происходило.

- Я не мог простить себе этот нож. Если бы Хасан задержался дома, все было бы хорошо. С тех пор ненавижу, когда молодые, не подумав, делают глупости, а потом ничего не исправишь. Так что иди по верной дороге. Себя береги, и невесту свою. Какая б она ни была, сам выбрал такую.

Глава 4 Беглянка

Рыбалка не задалась. Дамир с детства не умел смотреть на поплавок больше двух минут и не понимал этого занятия. Вскоре подошли его друзья. Начали обсуждать какую-то шабашку, а потом ушли все вместе.

Как только солнце село за холмы, Мурад смотал удочки и направился домой. Через кладбище не хотелось. Ахмедову было стыдно перед старшим братом за свою плохую память. Стыдно за то, что навсегда оставил свой край, растерял друзей и перестал понимать родных.

Он срезал путь вдоль овражка по узкой дороге. Шагни на полметра вправо, и рухнешь в колючий кустарник внизу. За долгую жизнь в городах Ахмедов забыл, что бывают места без искусственного света. Мягкий, ласкающий зрение мрак разлился перед ним, как затапливал эту долину сотни миллионов лет.

Немного впереди в овраг посыпались камушки, словно кто-то неосторожно ступил на край.

- Кто здесь?

- Ты шел за мной? Видеть тебя не хочу! - взвизгнул девичий голосок. - Хотя бы сегодня!

Из темноты выплыл силуэт девушки-подростка в простеньком платьице, олимпийке и косынке, оставляющей косы ниспадающими на плечи. На её плечах висел полный брезентовый рюкзак. Густые брови незнакомки подпрыгнули в ужасе.

- Ой, обозналась!

Внизу под откосом заливались лаем бездомные псы. В старые времена из-за них детям запрещали здесь ходить.

- Если не секрет, куда идёте в такое время? - спросил Мурад, чтобы поддержать разговор и тут же понял, что ночной променад вчерашней школьницы здесь — это что-то экзотичное.

Незнакомка промолчала, только плечики нервно дернулись. Чтобы не показаться бестактным, Ахмедов оправдывался:

- В темноте бывают дикие животные, а дикие люди ещё страшнее. Я человек почти не местный, сплетничать не с кем.

- Я это поняла: вы по привычке заговорили со мной по-русски. Я иду ночевать к больной бабушке. Она живет одна в старом доме, который не хочет бросать... Давайте разойдемся, чтобы нас не видели.

Ахмедов проигнорировал просьбу спутницы и поднял с земли тяжелую палку на случай встречи с собаками. Звуки возни, темной неуправляемой звериной силы, изредка доносились снизу. Мурад подумал про маленькую хрупкую Нину, которая никогда ничему не умела противостоять. Как она одна дома?

Ноша девочки явно не состояла из одной пижамы. Бежит к любимому? Это только её беда или счастье. Тогда и вправду лучше не светиться вдвоем.

- Раз вы гость, то ездите к нам на автобусе? Не знаете, во сколько первый рейс до города? - спросила она.

- За пирожками для бабушки? Если честно, не знаю.

- Не могу вас просить, но сходите со мной до станции, это очень нужно.

Меньше всего Ахмедову хотелось воровать часы у сна ради чужого человека, благо хоть не придется столкнуться с ревнивым кавалером. Автостанцией в селе гордо называлась будка полтора на полтора метра, откуда водителям грузовиков и автобусов выдавались путевые листы. У окошка висело расписание, написанное масляной краской по трафарету. Поверх таблички приклеен свежий листок, сообщающий об отмене раннего рейса.

- Уедете в обед, - сказал Мурад.

- Уже нет, - сказала девчонка и оперлась о кирпичную стену, подняв глаза к звездам, - никому не говорите, что меня видели. Поклянитесь!

- Ну клянусь.

Издалека послышались шаги нескольких человек, смех и голоса. В одном из юношей Ахмедов узнал своего младшего брата. А его что за черт гонит по улицам? В это время девчонка рванула наутек за бетонный забор, забыв на асфальте багаж.

Ахмедов подобрал рюкзак и последовал за ней. Смысл игры начал доходить на него, когда девушка приложила палец к губам. Даже в темноте можно было видеть её отчаянные глаза.

- Ситуация...- выдохнул он, когда Дамир и его друзья ушли далеко вперед. - А вы знаете, что я приехал на свадьбу к младшему брату. Меня зовут Мурад Ахмедов. А вы Амина? Стойте, не дергайтесь.

Невеста осталась сидеть на бревне и закрыла лицо руками. Мурад чувствовал себя донельзя глупо, но решил разобраться:

- Что происходит? Вы не любите Дамира? Вас женят насильно? Такого не бывает в нашей семье.

- Я не нежна ему. Как приехал из техникума, был ласковый, говорил красивые слова. Караулил меня возле школы, будто кот птичку. Быстро мы сдружились, и быстро я поверила. А теперь ему стыдно говорить со мной при других, наедине грубит или дразнит. За глаза смеётся. Родители ваши смотрят на меня зло.

- Все влюбленные ссорятся... Но бежать за сутки до свадьбы - это нечто!

- Это всё была не любовь, ошибка. А теперь отложить нельзя, меня будут считать дурной. Мои родители очень строгие. Я не могу вам всего объяснить, чтоб вы поняли.

- Только подлецы убегают с черного хода.

Когда Мурад только думал о профессии адвоката, в его голову пришла мысль, что любую моральную позицию можно оправдать правильным сочетанием фраз. К самым страшным событиям истории всегда находился логичный для участников событий аргумент, разрешающий казнить еретика или сжечь город.

Ахмедов мог посоветовать Амине всё, что угодно. И любой совет шел в разрез с его совестью. Если промолчать и дать ей тихо уехать, это будет предательством по отношению к брату. Можно выдать Дамиру намерения невесты. Это убережет его от несчастливого брака, но уничтожит девчонку. Мурад уедет, а эта дурочка останется, и за неё будет некому заступиться.

«Я адвокат, а не судья,» - подумал Ахмедов, - «Я не имею право вершить справедливость». Вот бы не решать дурацких дилемм а засыпать перед телевизором у себя дома и слушать, как Нинка жалуется на управдома.

- Куда намылились хоть?

- Сначала переночевать у бабки, она совсем глухая, потом в город к подруге. Поступила б работать, хоть полы мыть. Хорошо жить там, где чужие взгляды не следуют по пятам, и никто не знает, кто ты.

Мурад сделал знак понизить голос и выждал, когда Амина будет в состоянии его слушать. Хотя что бы он не сказал, она всё равно пропустит мимо ушей.

- Давай на «ты». Все люди сомневаются перед крутым поворотом. Я до сих пор думаю, зачем уехал в другую жизнь, а все-таки не мог иначе. Если Дамир жесток с тобой или ты любишь другого, скажи сразу.

В темноте Мурад заметил, что собеседница отрицательно покачала головой, и продолжил:

- Дамир - большой ребенок, несмышленый, порывистый. Надо его воспитать, а вы, женщины, умеете делать это исподволь.

Ахмедов рассказал о комплиментах, которые Дамир за глаза отвешивал нареченной. Уверял, что с плеча не рубят, и кидаться в неизвестность, голод и одиночество — не выход. Затем уверял, что даже замужняя Амина всегда останется свободным человеком.

- Что бы ты не сделала — воля твоя. Но ты тоже меня не видела, сегодня и никогда.

Через полчаса спутники разошлись на дорожной развилке, освещенной лунным светом: будущая невестка побежала в дом-развалюху к глухой бабке, Мурад побрел в отчий дом.

* * *

В доме горело только кухонное окошко. Глупые мухи и грузные ночные мотыльки, следуя инстинкту ориентирования, бились о стекло; в траве стрекотали кузнечики. Благодатная прохлада окутывала темную прихожую, половицы издавали протяжный скрип под каждым шагом. Ахмедов решил узнать, кто полуночничает на кухне.

Он услышал тихие голоса, спорящие о чем-то. У стола собрались родители, бабушка и дед со стороны матери и дядя по отцу.

Мурад откашлялся, чтобы обнаружить перед другими свое присутствие. Банальный ход. Родственники стушевались, как дети, когда учитель вошел в класс. Раз явился, нужно налить горячего чая, найти что-нибудь съедобное.

- Дамир не с тобой? - спросила мать и, не дожидаясь отрицательного ответа, добавила, - чтобы хоть раз лег вовремя, борода растет, а ума нет.

- Так и будет за твою юбку держаться! - огрызнулся отец из своего темного угла.

Мать смыкала в замок пальцы, теребила в руках уголок шали, наброшенной на плечи.

- Мурад, ты законы знаешь, - заговорщицки обратилась она, склонив голову, - есть ли закон, чтобы... чтобы было нельзя женить людей?

- Что ты мелешь, не оберемся позору, - сказал отец.

Мурад возразил:

- Почему мы должны вмешиваться в чужую жизнь?

Домочадцы удивились, зачем это сын перебил отца? Из комнаты в дверной проем заглянула прабабушка. Все принялись успокаивать старушку, мать взяла её под локоть, увела в спальню, а когда вернулась, продолжила:

- Да какая же это чужая жизнь? Заарканили мальчика, как жеребца. С мая ходят вместе по улицам и на речку, на мотоцикле в райцентр ездили, так что все село видело. Она совсем дикая - если смеется, то так громко, будто её щекочут, если идет через поле, то поет. В общем, все стали считать их за жениха и невесту. Однажды родители её в город уехали, оставили одну, так сосед, проходя под окнами, слышал их голоса. Время уже к закату шло. Наутро об этих двоих говорили на каждом околотке. Братья её приезжали и сразу в драку - вот Дамир и поддался, позвал её в жены. Вот скажи, нормальная девушка пригласит к себе мужчину, когда она дома одна? Нам потаскух дома не надо.

Мурад запрокинул голову, ища опору для уставшей шеи на высокой спинке стула.

- Я поговорю с Дамиром, но выбор за ним.

- Кого попало готов оправдывать, а родным не веришь? Этому ты у русских научился? - искренне удивилась мать.

- Есть общие ценности. А хулить, так двоих. Дамир понимал, что компрометирует барышню. Моя жена вам тоже не нравилась. Сватали мне эту дочь председателя, у которой ума, как у синички. На химии спросили: «Напиши на доске примеры солей». А она такая: «Поваренная, йодированная, для ванн».

- Зато хозяйственная, и отец у нее богатый.

- Я свой выбор сделал, и ни разу о нем не жалел. Мы живем в современном мире, где люди вольны в своих поступках.

- Вот как, адвокат... Сведете нас в могилу.

* * *

Прошел ещё один суетный и от того короткий день. Мурад прислушивался к говору: ничто не баламутило общественного сознания. Ахмедов не выносил женских сплетен и вскоре уединился во дворе, где прибивал, укреплял, точил и подкапывал. Ему нестерпимо хотелось в собственный дом, где каждая вещь будет спроектирована им самим.

Ночью брат вернулся поздно, утром ушел на окраину села в гараж, где с время от времени за небольшие деньги ремонтировал машины.

Дамира не было долго, и Мурад вышел ему на встречу. Он чувствовал себя тяжело, будто отсрочил взрыв бомбы и один из всех знал, что её час придёт в самый неожиданный момент.

По пути Мурад поздоровался со своей старой учительницей, остановился поболтать со школьным другом, который теперь вместо него занимал пост участкового.

Воздух был теплым и ласковым, в неярком осеннем солнце очертания улиц и зеленых гор вдали вызывали неизъяснимую ностальгию, как выцветшие фотографии из детства. С чего он решил, что выбраться отсюда — это достойнейший исход жизни? Ахмедов много работал, много пробовал и искал, но лишь теперь понял, что с самого начала имел все, что нужно.

Что, если бы Нина по утрам дышала свежим воздухом, а их ребенок играл на траве, не боясь машин? Что если бы родители не знали нужды в угле, дровах, лекарствах, и их доброе слово согревало каждый день? Что за сахарная утопия! Работы нет. Кругом нищета, бандитизм, радикализм и помешательство.

Дорога петляла между домами и сараями. В укромном уголке у гаражей Ахмедов заметил под березой примирившихся влюбленных: брата и его невесту. Девушка, бессонная и бледная, чуть улыбнулась при виде Ахмедова, а потом кивнула жениху и убежала.

- Вам так мало лет, не страшно создавать семью? - спросил Мурад.

- Это ты, дед, за партой двадцать лет. А мне ждать нельзя. Ты бы смог, если б любил такую девушку?

Мурад пожал плечами и зашел в гараж, чтобы ещё раз увидеть свой мопед, который больше никогда не зарычит, разрывая тишину двора.

Внутри гаража царил обычный рабочий дух: запах сырости, сигарет и бензина. Каждый квадратный сантиметр поверхности был занят инструментами, гайками, проводами и непригодным ломом. Мопед лишился шин, сиденье бороздили трещины.

Ахмедов отвернулся от старого друга и обратился к брату:

- Езжайте к нам с Ниной. Поживете у нас, пока не найдете жилье и работу. Будете перед глазами.

Глава 5 Насмешка статистики

«Вы увидитесь, это случится скоро.»

Эти слова Лада выжала из заведующего отделением вместе с последним терпением. Осторожное обещание врача сначала казалось ей утверждением, потом — нерушимой клятвой.

«Вы увидитесь…», - звенело на все лады в голове накануне похода в госпиталь. Время тянулось, словно густая смола.

Ночью, глядя на причудливую игру теней на тюлевых шторах, Ильина сочиняла слова, которые скажет мужу. Если на свидание отведут пару минут, надо сказать ёмко: «Я соскучилась, пожалуйста, поправляйся!». Лучше, если позволят присесть на краешек койки и шептаться о том, что случилось за полгода. Наверное, время для Юры идёт ещё неспешней, чем для здоровых, а смотреть в потолок убийственно скучно.

Ближе к рассвету Лада задремала. Несколько раз её снилось, как она встает, собирается, выходит из дома. Все казалось настолько реальным, что во сне у блузки во сне было столько же пуговиц, сколько и наяву. Но, приближаясь к палате мужа, скрытой за белым туманом, Лада каждый раз просыпалась по-настоящему и понимала, что всё ещё лежит на тахте под стеганым одеялом.

***

«Увидитесь…» - шептала Лада, отглаживая алый пиджак с черной каймой на воротнике. Cтряхнула пылинки с туфель, подкрасила губы. Затем улыбнулась девушке в зазеркалье так, как улыбнётся сегодня Юре.

Она прихорашивалась ради самозащиты. Если человек не в порядке – растрепанные волосы, бессонные глаза, отлетела пуговица пальто - легко нарваться на проходимцев. Лада не знала никого в городе, но по тротуару ступала уверенно, будто за неё есть, кому вступиться.

В каждой детали улиц она искала знаки: если следующий автомобиль с нечетным номером, то она услышит голос Юры, если трамвай проедет перекресток без остановки, то мужа выпишут не позже, чем через месяц.

Воздух в большом холле госпиталя походил на парное молоко. Душное бабье лето ударило по городу сразу по всем фронтам. Лада присела на диванчик, сняла жакет и повесила его на подлокотник. Справа от Ильиной сидели другие посетители. Военные пенсионеры мусолили Таджикистан и Абхазию. К юным девчонкам спускались кавалеры в серых пижамах. Обнимались за пальмами в кадках, чмокали невест в щечки. Не больница, а парк имени Горького.

Лада не сразу заметила немолодую деревенскую женщину с тележкой, вошедшую в холл нетвердой походкой. Её сопровождали двое военных. Офицеры что-то сказали спутнице и зашли в закуток к дежурному.

Дама пристроилась у стены, по дороге смахнув с подлокотника модный пиджак Ильиной, да ещё наступила туфлей на рукав. Лада яростно вдохнула полные легкие воздуха: на ткани остался след, а незнакомка даже не извинилась.

- Смотрите, куда идёте! – вырвалось у девушки. - Есть салфетка или платок? Как я пойду домой?

Женщина пожала плечами, и принялась копаться в своем багаже. Казалось, что её подняли в четыре утра и заставили второпях собраться. Завитые локоны с проседью некрасиво смяты, один из рукавов свитера подвернут, другой свисает до кончиков пальцев. Ильина поняла, что не дождется помощи, и сама попыталась стереть пятно.

Через мгновение вернулись смурные, словно виноватые офицеры, бесконечно далекие от политического трепа и влюбленного шепота. Один из них бережно подхватил посетительницу под локоть, а другой беседовал с ней так, как говорят с заболевшими детьми:

- Вас зовет главврач. Нужно подняться на второй этаж. Давайте, помогу с сумкой…

- Пожалуйста, не медлите, что с ним? – впервые подала голос женщина, но офицеры ничего не ответили.

* * *

Ладу окликнули по фамилии. Перед глазами возник немногословный хирургДмитрий Матвеевич.

- Пойдёмте, - позвал он за собой в коридор.

Жалея родственников больных, хирург искал формулировки, которые могут значить всё и ничего одновременно. По прошествии недели Ильина не узнала нового. В голове мелькали разные сценарии. Двоюродный дядя Лады однажды упал с третьего этажа на стройке и теперь живет с пластиной в позвоночнике. Думали, не встанет, но нет: бегает, и технику безопасности презирает сильнее прежнего – повезло один раз, прокатит во второй. Судьба снисходительна к дуракам, а с умных спрашивает по полной.

- Накиньте, - попросил врач, пихая ей в руки свернутый белый халат.

- Он очнулся? С ним можно поговорить?

Доктор то ли вздохнул, то ли усмехнулся; Лада не поняла значение этого звука. Дмитрий Матвеевич всегда был больше внутри себя, чем снаружи. Ни голос, ни мимика не выдавали его настоящих мыслей.

- Я не торопился прогнозировать. Считалось, что назначенная операция решит статус кво, но пришлось отложить её. Так что держать вас в неведении бессмысленно. Никто не знает, когда Ильин окончательно придет в сознание.

Доктор сказал про бессмысленность неведения, но замолчал на самом важном месте. Вот здесь-то интрига совсем некстати.

- Говорите дальше, - настояла Лада.

- Просто открыть глаза мало. Задеты важные отделы спинного и головного мозга. Вывели его из комы, убедились: память, мышление, речь — всё это просто вот... черт возьми. Все, что ниже шеи — паралич. Состояние близко к вегетативному, есть лишь некоторые рефлексы.

«Да что вы? Как это? Вы просто пугаете,» - подумала Ильина и не заметила, как, приложив ладонь к лицу, размазала по пальцам помаду.

- Так что же точно случилось на этих учениях?

- Я не вояка, не знаю, как обстояли дела. Во время метания гранат один из солдат не справился с задачей. Рядом оказался ваш муж. После взрыва эти кретины сначала свезли обоих в местную медсанчасть, где из лекарств только зеленка и аспирин. Чтобы вы знали, это час по ухабам. Оба без сознания, на втором нет живого места. Оказали какую-то помощь, хорошо, подорожник не приложили, а оттуда повезли к нам. Должно адски не повести, чтобы собрать такие ранения сразу, но и шанс выжить один к ста. Не случай, а насмешка статистики.

За разговором Ильина не заметила, как они со спутником оказались перед стеклянной дверью, за которой виднелись расплывчатые очертания палаты.

У девушки не было ни минуты, чтобы собраться с мыслями. Да и для таких мыслей никогда не бывает достаточно времени.

Первая же кровать от входа. Лада не может собраться с духом, чтобы взглянуть в лицо человека, все еще подключенного к медицинским приборам. Юра приоткрывает глаза, но не шевелится, ничего не видит, не реагирует на голос. Что-то жуткое видится в мертвом, лишенном эмоций взгляде светлых глаз. Еще пара секунд, и он снова проваливается в сон.

Ладе стыдно, хотя она сама еще не знает за что – может, за то, что сегодня видела солнце и вдыхала пряный горячий воздух улицы? Или за то, что она ничего не может сделать? А, может, боится, что всё равно не рассмотрит его вблизи, потому что глаза наполнились влагой, и все предметы плывут, как отражения в кривом зеркале?

Лада упала на колени и прижала его руку к своей щеке. Странная была эта рука – мягкая и неподвижная, как восковая…

Нет, это неправда. Просто ещё один сон во сне. Надо как следует постараться и поднять веки. Лада сделала усилие, чтобы преодолеть резь в глазах и заметила, что Дмитрий Матвеевич отвернулся, прислонившись лбом к своей ладони, державшейся за дверной косяк.

***

Светлый кабинет с бирюзовыми стенами. Посередине длинный стол для собраний, во главе - строгий старик в очках, главврач. Над ним, как бельмо в глазу, портрет Ельцина: точно дальний родственник на свадьбе, что пришел ради тоста.

Ильина не поняла, для чего её привели сюда и усадили напротив кудрявой гражданки, уронившей её пиджак в холле. Кажется, с этого ничтожного происшествия Земля пробежала вокруг Солнца десять раз. Женщина убрала ладони от лица, Лада увидела, как жутко её лицо с глубоко запавшими глазами.

- Владислава Сергеевна? – обратился один из офицеров, - я замполит части, в которую был командирован Ильин. Примите соболезнования от меня, сослуживцев и руководства. Мы собрали немного денег, будет и официальная материальная помощь.

- Спасибо.

- За несколько месяцев Ильин проявил себя как отличный специалист. В тот день он вступился за подчиненного, солдата двадцати лет. Шли учения. Парень замешкался и неудачно бросил гранату. Ильин попытался оттащить рядового, но принял удар на себя. В настоящий момент идет расследование.

Мужчина при погонах взял паузу, ожидая и боясь реакции Лады – рыданий, ужаса, обвинений - но та чувствовала себя деревянной, как актёр, который забыл реплику на глазах публики. «Отстаньте, дайте уйти, зачем вы все на меня смотрите?» - думала она.

У женщины с тележкой были такие страшные глаза, что Лада не решалась лишний раз посмотреть на неё. Это была мать второго пострадавшего, на котором по словам доктора не осталось живого места. Но если Юрик в интенсивной терапии, то где сейчас солдат? Неужели?..

Главврач подозвал медсестру и попросил отвести солдатскую мать умыться, а затем дать ей полежать в свободной палате. Жестокий стыд сковал дыхание Ильиной. Ейчудилось, что, будь она вежлива с матерью, потерявшей сына, судьба вернула бы ей Юру невредимым. Когда несчастную увели, доктор ответил на безмолвный вопрос Лады.

- Да, Владислава Сергеевна. За бойца боролись вплоть до сегодняшнего утра, но шансов не было.

- Бедный мой, глупый идеалист… Всем всё своё отдаст, а выходит, что зря. Скажите, что я могу сделать?

- Мы решили в качестве исключения допускать вас в палату чтобы помочь в уходе за мужем. На короткое время в любой день. Но если у вас не было лежачих родственников, то вы не представляете, что это такое.

- Никто не представляет, пока не столкнётся.

* * *

Ильина шла пешком, не разбирая улиц. По пути домой зашла в переговорный пункт, где запертые за стеклянными дверцами, как аквариумные рыбы, граждане болтали с иногородней родней.

Вот девушка с улыбкой, растекшейся по лицу, как масло по горячему блину, сжимает трубку двумя руками. И глаза блестят, и щечки покраснели, и навострился носик. Невеста. Значит, выйдет нескоро. Парню в соседней кабине явно не хватало приватности. Он повернулся к залу спиной и вжался в дальний угол комнатки метр на метр. Если бы он, подобно призраку, мог пройти сквозь стену, то шагнул бы в соседний продуктовый вместе с телефонным аппаратом.

Наконец, как лёгкое ласковое облако, юная девочка, выплыла из-за двери с цифрой «1».

Мыслей в голове Лады было с собрание сочинений Толстого, но вслух у неё вырвалось всего три слова:

- Мама, дорогая моя!

Остальное словно застыло в горле; только дай волю этому потоку, не удержишь слез, а, может, и отчаянного воя навзрыд. Пугаясь самой себя, она молчала и слушала, как пытается достучаться до неё голос матери. Мама всемогущая, как олимпийская богиня. Она и дочь хотела назвать Элладой, но передумала и нарекла Владиславой. Мама знает события наперед, как греческие мойры, и помнит всё, что было, как Клио. Она бы и планету удержала на своих маленьких надушенных ручках, как Атлант. Мама точно знает, что делать.

- Доченька, это ты? С тобой всё в порядке?

- Вышли мне бандеролью диплом и трудовую книжку. Придётся остаться, я не знаю, на какой срок.

- Что значит «остаться»? Пусть Юрий долечивается и приезжает сам. Зачем ему держать тебя рядом с собой в чужом городе? Если бы он думал о тебе, не рисковал бы, - невозмутимо ответил человек-пантеон.

Если бы Юра понял, где он и кто он, это решило бы половину проблем. Лада тяжело опустилась на деревянную скамью, запрокинув голову. Со стороны казалось, что ей поплохело, но она и сама была бы рада потерять сознание и вверить себя заботе кого-то другого.

- Врач говорит, что до прогресса, как до Китая.

- Эта забота мужчины — обеспечить покой жене, а не женщине маяться из-за его ошибки. В новостях говорят, что всюду бандитизм, маньяки, по вечерам за хлебом не выйдешь. Кто за тобой присмотрит? А погода как у вас? Ноги не замочила?

- Какие ноги? Юра не приходит в сознание. Он мог умереть. Мне сообщили, что это неудача одна на миллион. А если война? Что, если бы это было горе тысяч мужчин и женщин, и все оказались друг другу не нужны?

Лада не заметила, как повысила голос, и на неё уставились зеваки в очереди. Мама раздавала советы, как прятать деньги, чтобы не ограбили, как не простыть и не помереть с голода. Отец что-то нетерпеливо спрашивал на заднем плане, и только сестра вдалеке подпевала львёнку и черепахе.

- У меня кончается время. Записывай адрес и сегодня же иди на почту с документами, - наказала Ильина, - не забудь составить опись. Диктую....

***

Из близкой родни у Юры только старшая сестра. Живет огородом и курами, испытывает прелести многодетного материнства. Дозвонившись до нее, Лада получила всё, на что только могла расчитывать: доброе слово. Несколько сослуживцев дожидались новостей об Ильине, и девушка пересказала события в третий раз.

К четырем резко похолодало. Шквалистый пыльный ветер разметывал волосы, пробирался под одежду. Лада открыла дверь подъезда, ежась от озноба. Своенравная соседка Катя поймала её на пороге с ворохом проблем:

- На площадке лампочка моргает. Ивановна звонила в ЖЭК, а там только глумятся, мол, электриков нет. Потом они пришли и выключили свет на полдня...

Ильина не смогла выслушать пламенный монолог. Медленно, почти хныча, она побрела дальше.

Около квартиры собралась толпа молодежи, одетой безвкусно и безобразно. Наверное, те хулиганы-рокеры, о которых вещал сосед. Парни громко спорили о чем-то и смеялись. Невысокий юноша в джинсовке с цепочками и нашивками прислонился к двери. Капюшон толстовки, надетой снизу, покрывал его голову.

Сжав волю в кулак, Лада поднялась на площадку и вложила последние силы в ярость:

- Освободите проход в квартиру!

Просьба утонула в шуме. Парень отскочил назад, удивлённо уставившись на Ладу. Это был сосед Максим, правда, ничуть не похожий на отличника в пионерской рубашке. Целую неделю тот почти не бывал дома, возвращался под утро и спал в своей комнате, так что Ильина почти не замечала его.

- Эмм, извиняюсь, - сказала Лада, оглядев студента с головы до ног, - а эти все тоже к нам?

- Что ж ты молчал? - спросил один из приятелей Максима, - сам тише травы, ниже воды и с такой девушкой съехался.

- И ещё комедию ломают, - подхватил второй.

Остальные продолжали пялиться на девушку с неприкрытым любопытством, пока Максим не убедил их, что Лада всего лишь снимет соседнюю комнату. Девушка открыла дверь (Максим забыл ключ и полчаса дожидался её), и впустила всю братию за порог.

- В обуви не проходить дальше коридора, верхняя одежда должна быть на вешалке, - командовала она.

Ильина ушла к себе в комнату, где прилегла на тахту. Молодежь горланила песни, гремела посудой. Все звуки слились в нескончаемый гул. У девушки чудовищно заболела голова Она попыталась вообразить, что сказал бы Юра. Но произнести в голове его голосом простые слова утешения не получилось. Как и представить фигуру в кителе, которая приблизилась бы к ней из-за дверей, чтобы сесть рядом.

Непривычный тембр развеял фантазии.

- Не найдется соли? – спросил Максим.

- Стучаться не учили? - ответила Лада и отвернулась, чтобы этот противный мальчишка не видел её распухших глаз.

Парень ничего не ответил и затворил за собой дверь. Погрузившись в собственные мысли, Лада не заметила, как почти сразу голоса на кухне стихли, гости покинули квартиру. Через полчаса она, наконец, добрела до кухни. Максим что-то черкал на листе писчей бумаги. В раковине валялась бутылка из-под дешевого вина, в консервной банке - сигаретные бычки.

- Егоров открыл паштет; забыл, что тут могут быть ваши вещи. Но я успел отобрать, - сказал сосед.

Чай и пара бутербродов составили для Лады обед и ужин. Когда-то она страстно мечтала о собственной кухне. Чтобы на верхней полке стояла батарея красных баночек в горошек для круп, ниже - хлебница и специи. Над рабочим столом должны висеть цветные прихватки и доски. Ильина ещё раз представила, будто крепкая рука с офицерскими часами «Полет» на запястье принимает из её рук тарелку с ужином, но это не скрасило неловкую минуту.

- Если зовете так много людей, сперва согласуйте со мной, - обратилась она к юноше, - и не курите в квартире.

- Простите, я сперва не заметил, что вам плохо, - ответил он, - и почему на «вы»? Я не привык, когда меня так зовут.

- Хорошо, будем на "ты", только чур взаимно. Сколько тебе?

- Девятнадцать.

- Наверное, прогуливаешь пары, раз спишь до обеда. А что, в общежитии мест нет?

Усталость и назревший, но невысказанный гнев, застилали ей глаза. И вот последняя капля – чужой нелепый мальчишка в её доме, помеха покою и уединению. Он пожимает плечами:

- Меня из музыкального училища выгнали. За аморальное поведение. Только хозяйке не говори, пожалуйста. С хорошим жильем проблемы.

- А в чем выражалось аморальное поведение?

- А вот что тебе представляется, то и думай. Не ошибешься.

Вот свалился на голову! Чудной такой: мелкий, глазастый, взъерошенный. Как котёнок, который шипит, потому что боится. Остряк недоделанный, нигилист детсадовский. Лада вытащила из ящика стола хозяйские кастрюли, расставила в ряд и принялась начищать одну за другой. Её руки жаждали труда, как единственного способа отвлечься.

Мальчишка уселся на стул, поджав по-турецки ноги. Потянулся за гитарой, прислоненной к батарее, но только уронил её; в этом неуклюжем движении читалась крепость дрянного вина.

- Как твоя фамилия?

- Захаров.

Лада согнула пополам пустой лист, написала «Максим З. - 1 и 2 полки» и подвесила на холодильник.

- Так ты ненадолго здесь? - вдруг спросил сосед, - в отпуске что-ли? Город красивый, туристический.

- Пожелала бы я тебе такой туризм, да не буду. Ты, наверное, тоже не местный, раз комнату снял. Бросил учебу, а домой боишься ехать?

- Там, где я есть, мой единственный дом.

Глава 6 Если в доме поселился замечательный сосед

В один из сырых и мутных октябрьских вечеров Лада выдрала из тетради, распотрашенной на письма, ещё один лист. С верху до низу проставила колонку цифр и вывела каллиграфическим почерком:

"1. Друзья, алкоголь и музыка после восьми вечера. Я знаю три языка, он не понимает ни на одном.

2. Курит в помещении. Дым по всей квартире."

Уверенная, что список переполнится до следующего прихода хозяйки, девушка вернулась к уборке. Мягкий шорох веника и скрип паркета, казались ей самыми сладкими звуками после знакомства с творчеством «Гражданской обороны». У Максима была, наверное, худшая из возможных записей этой группы. Лада подперла тапочком незакрываюшуюся дверь, но стало ещё хуже — молодежь достала гитары, начала петь.

В эпоху пробуждения собственности Ильина не имела ничего личного. Пространство в квартире походило на поле битвы, где один клочок суши переходит от страны к стране десять раз за день. Замок в «комнате Раскольникова» намертво проржавел изнутри, поэтому к тапку Ладе приходилось прибегать каждый раз при необходимости переодеться.

К платьям и кофточкам подмешивался запах сырости и больничной хлорки. В этих вещах казалось чужим и своё тело. Даже город напоминал Ладе, что она здесь пришелец. Нестройные кварталы многоэтажек говорили: «Не ходи, не сворачивай! Потеряешься!» И муж принадлежал не ей, а поединку шанса и неизбежности.

Владислава старалась думать о насущем. Она мысленно вернулась к последней стычке с соседом, после которой они не здоровались.

У Максима было мало вещей, но имеющийся скарб он разбрасывал по квартире с искусностью авангардиста, бросающего на холст хаотичные мазки. В холодильнике на полке "Максим З." то и дело зарождались новые штаммы плесени.

Буквально все он делал не по-человечески: ходил в кофте с горлом в теплой квартире и в тряпичных кедах под дождем, забывал ключи и звонил в дверь, как поздно бы ни приходил. Однажды, получив нагоняй, до утра топтался на холоде и, словно назло, сильно простыл.

Добиться от парня чего-либо было возможно лишь методом от противного. Скажешь: «Не оставляй свет на кухне», и окошко пустой комнаты будет гореть всю ночь. Если попросишь закрыть форточку, проморозит всю квартиру.

- Почему в стиральной машинке воняет тухлым? Ничем не выведешь! - высказалась Лада, имея в виду скромную «малютку», доставшуюся от хозяйкиной свекрови, - Как ты стираешь вещи?

- Как получится. Панки грязи не боятся.

- Разве можно быть таким неряхой? Если бы я встретила тебя в таком виде на улице, перешла бы дорогу.

- Можно подумать, я бы расстроился. С тобой общаться, всё равно что сидеть на допросе. Твои предки в КГБ не служили?

- Так о чем с тобой говорить? Спросишь: «Как дела?», а в ответ: «Как сажа бела». Вот и все темы.

Хотя гардероб Максима не состоял только из черного, его самого можно было бы нарисовать одной чернильной кляксой — комок концентрированной душевной темноты. Из всех видов улыбок в запасе лишь недоверчивая ухмылка, изъясняется односложно, двигается угловато. Встанешь рядом с ним, и веет холодом. В общем, разрыв дипломатических отношений Ладу устраивал.

Ильина взялась за медицинскую энциклопедию. Но мелодичные гитарные переборы отвлекали от травматологии. От скуки она прислушалась. Запел приятный юношеский голос. Вряд ли это был один из тех теноров, что рождаются раз в десятилетие (такие не вопят на кухнях дворовые песенки, а чуть ли не на выходе из роддома вербуются консерваториями), но в мягком тембре без единой фальшивой ноты чувствовались подкупающая теплота и индивидуальность.

Девушка попыталась вернуться к книге, но научные термины расплывались перед глазами. Лада в бессилии бросила энциклопедию и направилась в ванную. В коридоре она столкнулась с одним из гостей — высоким улыбчивым парнем. Прежде при ней он ещё не бывал в квартире.

- Это вы здесь живете? А Макс говорил вчера, что шуметь нельзя. Мол, соседка завелась. Я спросил: «Бабка злая?». А он такой, типа с сарказмом: «Нет блин, блондинка лет двадцати».

- Что он еще про меня сказал?

- Да ничего, вроде. Девушка, вы простите, - сказал парень, - мы погорячились с децибелами. Говорят, искусство требует жертв, но многие забывают, что жертвовать надо собой, а не другими.

- Это вы исполняли? - спросила Лада, - ничего так.

- А в какой момент вы слушали? Где медленная баллада или где поживее?

- Не знаю, я слушала чуть-чуть. Голос необычный.

- Вам нужно пройти наш опрос!

Незнакомец позвал Максима. Тот явился со своей обычной кислой миной и тут же был отправлен назад за магнитофоном. Гитарист представился Никитой. Он казался чуть старше соседа, да и одет был цивильнее — в уютный свитер и фирменные джинсы. Золотистые волосы были модно острижены, красивое лицо выражало одновременно горячее обаяние творческой личности и благоразумие — редкое сочетание.

Захаров принес двухкассетный магнитофон и подключил устройство в розетку. Из динамика послышался треск, затем — далекая, едва различимая акустическая гитара, звучащая словно из трубы. В школе Ладе доводилось слушать пластинку с голосами Толстого и Маяковского, чудовищно искаженными допотопностью техники. Примерно такого же качества был звук на кассете у ребят.

- Что я должна делать? - спросила Лада.

- Это не то, пробник, - сказал Максим, переставив кассету другой стороной, - послушай, пожалуйста, одну песню. Нужно сказать, кто исполнил куплет лучше.

Оборотная сторона начиналась с того же произведения, правда на этот раз гитара звучала ближе и громче. Запели что-то про звезды, свободу, бунт и одиночество. Ребячество. Голос такой же, как у всех мальчишек, собирающих публику у костров в походах — звонкий, чуть настырный, да и только. Лада бросила взгляд на часы и вздохнула. Надо пересидеть проигрыш и припев, а потом выдавливать из себя критику. На втором куплете вокал звучал интересней; это было больше похоже на голос из кухни и, наверное, тембр речи Никиты. Но песня звучала тише, и это мешало дать оценку.

- Тут плохо слышно, да и вначале больше чувства... - начала Лада.

Она решила, что если начнет сразу хвалить второго вокалиста, то обидит Максима, с которым всё же придётся жить. Никита достал из кармана блокнотик и огрызок красного карандаша. Первая страница была разделена на две колонки, испещренные звездочками. Блондин с удовольствием поставил ещё одну в левый столбец.

- Но у второго певца вокал поставлен куда лучше, — продолжила Лада.

- Черт возьми, я не буду зачеркивать! — шутливо возмутился Никита.

- Да оставь, у меня всё равно голосов больше, - сказал Максим.

- Я ещё хотел опросить однокурсников.

- Это нечестно, они поддержат тебя по блату.

Ильина растерялась. Хотелось скорее помахать гостям ручкой, а не слушать их важные споры.

- Ребят, не берите в голову. У меня никогда не было слуха. Поставьте ваши звездочки в обе графы.

- Ладно, - выдохнул Никита и хлопнул по плечу товарища, - ты официальный солист. Лаврового венка нет, можешь поискать лаврушку на кухне в супе. Девушка, не смотрите так, мы ничего вашего не ели и не трогали... Но гитаристом в нашей группе остаюсь я, так как твои три аккорда никуда не годятся.

Под аплодисменты товарищей Максим раскланялся во все стороны. Лада обрадовалась, что вьюноши пришли к согласию, но только одно не давало ей покоя: откуда вокальные данные у Максима, в миру не блещущего дикцией, разговаривающего торопливо и слегка в нос.

- Стоп, - сказала Лада, - второй куплет и ту песню пять минут назад пел ты?

- Что не так? Ты не веришь?

- Нет, но голос, который пел, не похож на голос, которым ты говоришь сейчас со мной. Разве так бывает?

***

Максим Захаров работал сторожем на овощебазе. За два года он сменил много неквалифицированных работ, и эта при малых физических затратах оплачивалась чуть лучше прежних. Правда из-за инфляции Максим запутался, стал беднее или богаче. Между сменами оставалось много времени для безделья, а на склад никто не покушался, кроме сортировщиц, набирающих «неликвид» на суп. Сидя за столом, представлявшим из себя старую школьную парту он временами погружался в полудрему, видя во сне какие-то чудны́е, бирюзовые моря, искрящиеся на солнце. Малейший шорох заставлял его открыть глаза и оглянуться по сторонам, а потом вновь вперить взгляд в грязно-серый потолок с подтеками воды. Где-то на востоке была такая пытка: на голову связанного человека падают холодные капли. Казалось бы, ерунда, а разум не выдерживает.

От скуки колол дырки в истрепанном ремне, чтобы украсить его железными клепками из швейного магазина.

Потом вспоминал события последних дней. Девушке по соседству вправду понравился голос? А если бы сразу знала, что поет именно он, стала б хвалить? Или снова задрала бы нос? Этот вопрос не покидал его до утра.

За ночь одежда и волосы впитали запах лежалого картофеля. Из-за пыли и плесени Максима одолевал астматический кашель, но, выходя из ангара на свет божий, он курил одну сигарету за другой, чтобы затхлый запах не преследовал его.

- Эй, Макс, поможешь? - крикнули грузчики, разгружающие «газик».

- Не в этот раз, ребят, - махнул рукой он, - моя смена всё.

- Ты сам не свой сегодня.

- Вы не знаете, что делать, если дома сами собой появляются красивые женщины? Думаете, это здорово? Ничего подобного.

Ноги несли его как никогда легко. Впервые за несколько недель установилась хорошая погода, словно природа хотела компенсировать отсутствие бабьего лета золотой осенью. Захаров чувствовал себя недостойным легкомысленного духа, которым наслаждались прохожие.

С драматизмом всех юных он втайне считал, что всё интересное в жизни ушло, даже не начавшись.

Но в тот день Максим впервые за много дней думал, что хорошее может не только уходить, но и возвращаться. Странный сон про несуществующее море казался ему предвестником радости.

В тот день Захаров отправился в парадное здание университета, где у входа, не отрывая взгляда от наручных часов, его ждал Никита Енищук.

Вслед за опоздавшими студентами приятели нырнули в холл, затем по парадной лестнице на третий этаж, где находился актовый зал вуза.

Мягкий свет ламп придавал помещению дух уюта. Каждый из участников творческого актива был чем-то занят: одни перекусывали чебуреком, другие репетировали речь. На сцене группа девчат в сарафанах оттачивали народный танец.

- Выучил свою партию? - спросил Никита, когда они с Максимом уселись на задних рядах.

- Конечно, у меня за складом в кустах рояль «Красный октябрь» стоит.

- Ты у нас реинкарнация Шопена, на ходу разберешься. Наша клавишница перевелась в Тулу, а посвящение в студенты через две недели.

- Неужели всем настолько плевать, что здесь посторонний? Вот у нас в училище вахтерша гоняла чужих шваброй.

- Прикинься ветошью и не отсвечивай. Всё равно в активе одни перваки, никто ни с кем не знаком. Если что, говори, что экономист, там большой поток набрали. Им наобещали, что после выпуска они станут министрами финансов. Кресел бы хватило.

Длинноногие девчонки, вбежавшие в зал, с любопытством покосились на незнакомца. Максим глубже вжался в кресло, чтобы его не было видно за рослым другом.

- О, Никита! - поздоровалась одна из студенток, - почему тебя не было на линейной алгебре? Препод целый час гонял нас по многоэтажным уравнениям.

- Удивлюсь, если они мне когда-нибудь пригодятся, - ответил Енищук.

В это время кто-то начал подключать музыкальное оборудование. Треск и помехи ненастроенной аппаратуры показались Максиму сладкими звуками и напомнили о забытых мечтах о музыке. Девушка пробовала микрофон: «раз, два, три!...»

- Енищук, тебя ждем! - крикнули со сцены.

Никита вскочил с кресла и позвал приятеля идти за собой.

- Я тебе завидую: никакого матана, никаких зачетов. Отработал, деньги получил и занимаешься, чем хочешь. Знаешь, всех знаменитых рокеров откуда-нибудь отчисляли. Цоя — из художки, Летова — из ПТУ. Может быть, ты прославишься?

Максим промолчал. Забираясь на подмостки, он чуть не споткнулся, чем привлек к себе внимание.

- Кого привел? - спросила Никиту девушка в короткой юбке, стриженная под мальчика, - где откопал?

«Откопал? Вот так прямо? Институт благородных девиц, блин.»

Максиму не нравилось, что о нем говорили в третьем лице, да еще таращились, как на пугало. Люди так любят делать выводы, даже не пытаясь тебя узнать. Как та же соседка...

- Давайте быстрее, а то до полнолуния надо закопать обратно, - ответил он вслух.

Енищук отвечал за гитару и пел вместе со строгой девушкой Таней, лидером студенческой самодеятельности. Никита не возражал против результатов голосования, сделавшего Захарова вокалистом в их собственной группе, но в институте чужак у синтезатора - это менее палевно, чем чужак у микрофона.

Максим занял место у клавиш, поздоровавшись с басистом и ударником, которых немного знал. Ноты написали грязно на нескольких листах, которые пришлось переворачивать; за разбором песни он он едва поспевал за другими ребятами, которые играли очень неслаженно. Клавиши немного отличались размером от стандартного фортепиано и требовали иной силы нажатия. На самом эмоциональном моменте песни Захаров споткнулся, и все остальные не смогли продолжить дальше.

- Вы с факультета искусств? Нет? - обратилась к нему Таня, - культивируем дилетантство, а потом нас на конкурсах педучилище побеждает! Мы звучим так совково, что просто стыд.

- Действительно, если есть целый факультет, почему их так мало в активе? - возмутился кто-то еще.

Между студентами начался спор, нить которого Максим быстро потерял. Кажется, начали с дешевизны микрофона и освобождений от пары истории, а закончили проблемой конъюнктурности и конформизма. Захаров решил, что долгие дебаты на репетиции задуманы для того, чтобы под знаменем мучеников искусства не ходить на пары. Понятно одно: нужно скорее валить, а с Никитой разобраться потом.

- Вы вообще что-нибудь умеете? - занервничала вокалистка, обратившись к юноше, - У нас в стране отсутствует культура культуры. Вот в ведущих вузах мира...

- А физкультура физкультуры в порядке? - бросил Максим, отступая, и чуть не врезался в накрытое покрывалом пианино. - Не сыграться, слепить за минуту номер, а потом три часа трепаться - вот это уровень постановки!

Захаров откинул атласный полог и приподнял тяжелую крышку инструмента.

Ему вспомнился один из вальсов, что игрались им на экзаменах в училище. Механическая память оказалось долгой; сложный кусок мелодии, за который Максиму когда-то снизили оценку, дался непринужденно. Мешались рукава, волосы падали на глаза, а пальцы с непривычки сводило от напряжения. Но через это напряжение он так же хорошо чувствовал характер мелодии, как свой собственный гнев и усталость.

Никита подошел ближе:

- А аккомпанировать себе можешь? Многим трудно это делать.

Максим откашлялся, вдохнул побольше воздуха и, кое-как подобрав мелодию, затянул во всю ивановскую:

«По До-о-ону гуляет...»

Никита выпучил глаза, спорщики затихли, потеряв нить разговора. Из каморки за сценой вышел проректор по воспитательной работе, тучный мужчина средних лет. Студенты ожили, будто их всех ударило током, и принялись изображать бурную деятельность.

- Слышу, наконец-то делом занялись, - сказал проректор, - можно послушать?

Максим вернулся к остальным музыкантам:

- Вы двое - ударные и бас - должны друг друга слушать; Боря, тебе неудобно написали партию, надо поправить. Микрофон Тани чуть громче. Что стоим?

Ребята собрались и сыграли ещё раз то, что планировали играть на празднике. Вышло чуть более сносно, и вторую часть репетиции отложили до окончания всех пар.

* * *

Максим не знал, куда себя деть до назначенного времени, нашел пустую аудиторию, занял место на скамье на самом верху и почти сразу уснул.

Лёгкое тормошение вернуло его к жизни. Первым он увидел перед собой Бориса, ударника ансамбля, известного тем, что в двенадцать лет в летнем лагере он целый месяц бил в пионерский барабан. На этом музыкальное образование этого добродушного флегматичного увальня закончилось. Борьку соблазняла возможность уйти с пары не "огородами", а с героически поднятой головой: "У меня назначена репетиция!" Ректорат был настолько озабочен упоминаниями вуза в газетах, что творческие дарования и спортсмены стояли в ранге неприкосновенных.

Максим поднялся с лавки и заметил, что аудитория напоминает спектакль во время аншлага. Боря объяснил, что на паре философии встретились несколько потоков, и из маленького кабинета перешли сюда.

Преподаватель, похожий на медведя-шатуна, ходил из угла в угол, самозабвенно вещал:

- Пассионарии - это люди, которые без идеи проживут меньше, чем без воздуха. Азарт их жизни состоит в достижении цели; словно у игроков в казино, у них притуплено чувство риска. Им больше, чем другим, нужно брать от мира и больше отдавать. Такими были Тамерлан и Наполеон, Коперник и Да Винчи. Противоположны им апассионарии - те, кто предпочтет плыть по течению. Именно таких послушных личностей растило общество последние семьдесят лет. Настало время для других людей - страстных, деловитых, наглых.

Заметив шум на задних рядах, профессор остановил взгляд на его источнике. Захаров с ужасом осознал, что смотрят на него.

- Да, да, вы. Есть, что сказать? Что вы поняли?

Максим привстал со скамейки, выдохнул и промямлил фразы, некогда припасенные на экзаменах по гуманитарным предметам в училище:

- Тема, которую вы затронули, очень важна. Все должны задуматься об этом.

- Плохо, что у вас даже нет своих мыслей. Вы не пассионарий?

- Пассионарий в области лени. Зато не создам бомбу и не развяжу войну. Эта ваша пассионарность - тоже товар, чтобы люди шли, куда их попросят, считая себя Тамерланами.

- А к чему вы стремитесь в жизни? Где планируете работать, выйдя отсюда?

- Сторожем на овощебазе, - сказал Максим, - можно поспать, пива попить безо всяких навязанных обществом установок.

Захарова всегда забавляло сообщать правду, которая звучит как хохма. По аудитории прокатился смешок. Лекцию слушали несколько групп, и студенты каждой из них считали, что чужак принадлежит к другой.

- Говорят, что первичные потребности лежат в основе других. Пирамида Маслоу. А у нас нормальных продуктов днем с огнем не найти, - серьезно продолжил он, - Сами, наверное, не знаете, жена на рынок ходит... Все дело в плохом хранении. Стал бы Наполеон императором, если бы ему пришлось жрать мороженую картошку?

Боря дернул Максима за руку, да он и сам понял, что если продолжит ерничать, то подставит товарищей.

Через несколько минут прозвенел звонок. Максим убежал из аудитории в открытый актовый зал и увлек за собой Бориса. Никита и басист Семен, переживающий, что ему не досталось гитары с шестью струнами, уже ждали их там

- Чтобы я ещё раз в такое вписался!.. - сказал Захаров.

- Тут дурдом!.. - воскликнул Никита, - кстати, за номер не бойся, он проходной. Ставку делают на хор.

- То есть, тебе плевать, что получится? - засмеялся Захаров, - тут всё по фану — игра в министров финансов, в творчество, в философию. Итог не важен, главное, двойку не поставили. Вот вы забавные детишки! Неужели больше некому пережить пять минут позора ради грамоты в рамочке?

- Ты не выкупил главный смысл, - понизив тон голоса ответил приятель, - пока тусуемся в студактиве, вечерами можем поиграть на казенных инструментах, приноровимся, поищем звук. Если есть легальный способ использовать то, что плохо лежит, почему бы и нет? Пустим слух, что номер собираются вырезать, и под этим предлогом сплавим Таньку в хор.

- Окей. А можно поиграть на пианине?

Глава 7 Разобщение

Старая электростанция времен ГОЭРЛО деловито поглощала воды узкой речки, а затем выплевывала их назад дюжиной маленьких водопадов. Что за чудо – водопад в заштатном городишке Кубрине!

Нину баюкало журчание воды; Мурад думал, какую территорию обслуживает ГЭС, хватает ли её на район. Но, безусловно, эти двое смотрели в одну сторону.

Они уселись на лавке перед бетонным склоном, ведущем к реке. Нина постелила взятое из дома покрывало, но супруг все равно разрешил ей сесть только на его колени. Пара вышла из дома всего полчаса назад, но от холода Ахмедов едва удерживал челюсти в спокойном состоянии. Не хотел идти, а зачем-то подчинился маленькой женщине безобиднее котенка. Как у нее выходит?

Над водой проплывал туман; парадную набережную на другом берегу словно стерли из панорамы ластиком. Реальны только мокрые листья под ногами и двое супругов, решившихся на странный пикник.

- Не люблю большие города, - сказала Нина, - вот бы жить ближе к природе, где тихо, и есть такие места. Давай останемся.

Её просьба не имела смысла: в областной центр осталось перевезти всего-то остатки мебели. Ахмедов отчеканил уверенно:

- Всё решено. В этом городе ничего не происходит, а мне пора развиваться в профессии.

- Чтобы каждый день кого-нибудь убивали и грабили, и тебе прибавлялось работы?

Мурад рассмеялся необычному ходу мыслей. Нину обидело, что её слова показались супругу шуткой, и тихая дуэль мнений решилась не в ее пользу.

- Как там твоя одноклассница? - спросил Ахмедов, - Я вспомнил, на какой из бесконечных свадеб твоих подруг её видел: пышное облако, засыпанное букетами, и безответный лейтенант в углу. У подъезда из-за формы я даже не сразу узнал, который из военных - жених, начал поздравлять не того.

- Пропала из виду. Не звонит и не пишет.

Нина соскользнула с колен Мурада. Тот никогда не признался бы, как затекли его ноги. Супруги побрели в сторону дома. Нина собирала листья и опавшие желуди.

- Скоро приедет Дамир со своей новобрачной. Поживут у нас, пока не найдут жилье и работу, - сказал Мурад.

Новость поразила Нину: и без того волнительные дни омрачатся присутствием посторонних.

- Но как же?.. Я думала, мы будем только вдвоем, своей семьей.

- Он тоже моя семья. Боюсь упустить братишку, он всегда был сорвиголова. Знаешь, разобщение народов начинается в семье и последний удар наносит по ней же.

- Не подумай плохого, но я боюсь оказаться чужой среди них. Ты образованный, современный. А с ними я даже не знаю, о чем говорить.

Мурад покачал головой, но остался при своем. Действительно, со всей силой впитанного из книг романтизма молодой адвокат выбрал идти своим путем. Предрассудков не уважал, а среди буйной сельской молодежи, типичным представителем которой был Дамир, зевал. Но вопросы мировоззрения — это одно, а помочь брату встать на ноги — другое.

Нина бросила на землю кленовые листья и зашагала на несколько шагов впереди мужа. И вправду, отвратительный день: целый час она не придавала значения погоде, потому что были вещи интереснее, а теперь ничего не осталось, кроме как подмечать ледяные уколы осени.

* * *

Дом они купили старенький, покрытый коркой зеленой краски самого ординарного оттенка, железную крышу покусала ржавчина. Это была обычная изба «пятистенка», хотя жилую комнату надвое разделяла еще одна перегородка.

Но Нина не желала большего, чем крепкие яблони, до весны отмерший цветник и сени, словно созданные для чаепития. Новоселье выдалось бедным, но веселым. Недавно прибывшие Дамир и Амина еще не успели разобрать вещи.

- Я не ждала, что они приедут сегодня, - шепнула Нина, - думаешь, этого хватит?

Она показала на скромный ужин, состоящий из бутербродов с сыром и «плова», который из-за плохого риса походил на кашу с прожилками тушенки. В чашках стыл отвар шиповника, который собственноручно собрала хозяйка. Разве так встречают новую жизнь?

- Брось, все наелись, - ответил Мурад, бросая на дорожку обломки кирпичей, чтобы не образовалось лужи.

Что-то за забором привлекло внимание Нины. Она подошла к калитке и впустила во двор на дорожку сада пожилую женщину в пуховом платке и телогрейке.

- Мы знакомы? – спросил Ахмедов пенсионерку.

- Я мама Димы Степанова - ответила она, неловко застыв на тропинке.

Ахмедов сдержал тяжелый вздох. На днях он имел неосторожность сказать клиенту, содержащемуся в СИЗО, что живет неподалеку, в том же частном массиве. Гостья осмелела и поднялась к адвокату на крыльцо.

- Объясните, его отпустят? Дима ни в чем не виновен. Он у меня доверчивый, глазом моргнуть не успел, как дружки втянули в делища свои. Устроили его работать на бензовоз. А потом оказалось, что бензин краденый.

- Я делаю свою работу, но все в руках суда, - сухо ответил Мурад.

Женщина извлекла из объемной дорожной сумки несколько баночек солений, а также тушку домашней утки.

Нищенский вид гостьи говорил, что её дары оторваны не только от сердца, но и от недельного рациона.

- А судью знаете? Как с ним поговорить? Сколько им дают денег?

- Давайте, вы этого мне не говорили.

Ахмедов едва устроился работать, как добрая начальская рука передала ему дело другого адвоката, слегшего с ишемией. Поскольку коллега брезговал печатными машинками, Мурад с трудом прочел рукописные листы, мало что понял, и лишь раз пообщался с Димой Степановым лично. Он молоденький, лет двадцать. Притворяется святой простотой, кается, головой об стенку бьется. Говорит, что нанялся на нефтебазу баранку крутить. Что говорили, то и делал, глубоко в дела не вдавался.

- Обещайте, что его оправдают. Кроме сыночка никого нет на свете. Без него хоть в петлю полезай.

Женщина упала коленками в штопаных хлопчатобумажных колготках на пыльные доски крыльца.

Мурад позеленел, подхватил её под руку и велел подняться. Он считал себя материалистом, но в кровной связи, особенно детско-родительской, видел что-то большее, чем мог разглядеть генетик. Это было святой, незыблемой вещью.

- Никаких петель, терпеть ненавижу вот это все, - отрывисто приказал он, - всё разрешится, больших сроков не дадут. Выйдем на условный.

- Ох, как хорошо. А этих-то, друзей его, которые всем вертели, поймали?

- Каких конкретно друзей? - Ахмедов сморщил брови. - Дело еще не передали в суд, фигурантов ищут.

Мужчина вызвался довезти старушку до дома на своем белом «Запорожце». Стесняясь остаться наедине с новоявленной родней, Нина добежала до ворот, провожая ег взглядом.

* * *

Амина включилась в хозяйство с первого дня, что поначалу радовало Нину. Ей было все тяжелее управляться с бытом, да и лишний часик интереснее посидеть за романом Коллин Маккалоу, рисованием или шитьем распашонки. Нина не боялась быта, но он для нее ограничивался необходимостью. Еда — не центр мира, но поддерживает жизнь и приносит удовольствие, печать хозяйской индивидуальности в интерьере милее стерильного порядка. Законы и кодексы Мурада должны лежать на подлокотнике кресла, где он их читает, недошитые чепчики – на подоконнике, а альбом, раскрытый на последнем пейзаже – на журнальном столике, где и остывший чай, который можно медленно допивать в течение часа.

Однако Амина к обедам и накрахмаленным полотенчикам подходила с редким энтузиазмом.

- Ты не печешь хлеб? – говорила она Нине. - Мой муж любит, когда есть домашние лепешки.

Нина пожимала плечами, радуясь как за сноху, так и за городскую хлебопромышленность, позволяющую решать на одну проблему меньше. Амина собирала невидимые глазу пылинки, недопитый чай Нины также мозолил ей глаза, и, вернувшись, та не находила стакан на привычном месте.

- Отдохни. Тут «Богатые тоже плачут», давай посмотрим! – предлагала Нина.

- Я на ходу послушаю, вдруг муж придет раньше.

Дамир искал себя и по будням чаще всего слонялся по городу, возвращаясь к сумеркам. Материальным благам юноша предпочитал социализацию, поэтому вместо работы он заводил себе приятелей, которых иногда притаскивал домой (правда, когда на обед не приезжал Мурад). Вначале Нина не хотела препятствовать этому, потом не могла.

Жалея о наивной попытке побега, Амина выслуживалась изо всех сил. Если братья обсуждали что-то интересное, она держалась в стороне от мужчин, при этом пыталась увести из беседы и Нину, отозвать ее в сторону или отвлечь какой-нибудь ерундой. И закатывала глаза, если Нина отбрыкивалась или высказывалась на "мужские" темы.

До чего простодушная Амина вызывала у Нины жалость, до того и бесконечно выбешивала. Образцовая целомудренная восточная жена. За стекло и в палату мер и весов.

Однажды Нина пришла из поликлиники и решила подогреть вчерашний рассольник. Невестка поставила на стол ароматную сковороду с чем-то вроде рагу. Нина не вспомнила, что в последнее время покупала говядину, да и денег в обрез – что за пир во время чумы! Последнее отдала невестке, чтобы сходила в бакалею за крупами.

- Это блюдо у нас в семье передается от матери к дочери, - говорила она, - это позор для хозяйки, если каждый день нет свежего блюда.

Мурад, заехавший пообедать, не поймал этого пассажа, так как снова витал в своих уголовных делах. Он, конечно, не дурак и предпочел аппетитное мясное блюдо двухдневному супу. Нина, сославшись на самочувствие, скрылась в своем закутке. Хотелось хныкать – не от чего-то конкретно, а выпустить смутную тяжесть, накопившуюся на душе, вместе со слезами.

- Ты ходил на автобазу? – доносился из кухни голос Ахмедова.

- Там никто не требуется, - ответил Дамир.

- Неужели не хочешь сделать что-то для своей семьи? Я тебя не понимаю.

- Я тебе мешаю? Это ты всегда не как все. В детстве все на улицу ушли, он в энциклопедию по уши залез. И что теперь? Люди вагоны разгружают, и то получают больше.

* * *

Мурад возвращался домой в одиннадцать, держа под мышкой туго спелёнутый узел с бумагами. Дверь оказалась прикрытой, но не запертой на ключ. Адвокат вздохнул и покачал головой в упрек невидимой собеседнице: сердиться ли на рассеянную жену?

В жилой комнате он чуть не наступил через спящих на матрасе брата и невестку. Затем осторожно, как ниндзя, пробрался в закуток спальни. Нина спит на разложенном диване, отвернувшись лицом к стене. Стоит присесть рядом, и пружины запоют под тяжестью тела. Начнется: «А оплачивается ли переработка?" Для тебя же это всё, Нина. Для нас.

Побоявшись пружин, Мурад лег на пол. Повернулся на правый бок, на левый. Жестко. Потом все же приземлился рядом с женой.

Ахмедов задремал, но тут же сквозь сон почувствовал на себе пристальный взгляд, такой же ощутимый, как физическое прикосновение. Он с трудом разлепил веки и увидел над собой суровое лицо супруги. Нина дернула нитку торшера. Она была всё еще в очках и узорном свитере, в котором ходила по дому днем. Ждала, значит.

- Что у тебя на щеке?

Нина схватила супруга за подбородок, повернув его голову чуть вправо и влево.

- Неужели помада? – Мурад мягко отстранив её руку.

- Чернила. У тебя есть привычка сидеть, подперев голову с ручкой в руке.

- И ты мне не говорила?

- Это снижает возможность появления там помады, - засмеялась Нина, - разве ты не замечаешь, когда смотришь в зеркало? Ты так много сидишь над бумагами, что ничего не видишь на расстоянии метра. И пахнет от тебя чем-то… Казенщиной. Представь пыльный кабинет со ржавым железным сейфом, сырые окна и стол со стеклом. Вот этим от тебя пахнет.

- Помнишь, бабуля к нам приходила? Мы с её сыном сошлись на том, что наняли его водилой по рекомендации ушлых друзей, которые кинули его на амбразуру. Ему алименты перечислять надо (когда успел?), дом ремонтировать, отчего бы не покалымить? Смотрел на меня щенячьими глазами, чуть ли ни ревел. А его мамаша с наивности следаку выдала, что они с друзьями действовали вполне себе в сговоре. Еще где-то сами трубу буравили и углеводороды фьють, считать никто не будет.

- И что теперь? Расскажешь об этом следствию?

- Я не могу работать против клиента. Только он отвечает за свои слова и поступки. Кстати, забыл кое-что дописать.

Мурад подскочил с постели, хватаясь за картонные папки-скоросшиватели, оставленные на столе. Нина схватила его за краешек майки, потом обняла сзади в районе талии. Силёнок у жены, конечно, было немного, но Ахмедов побоялся навредить ей резким движением, и поборол приступ трудоголизма.

* * *

На заправке за городом Ахмедову налили плохого бензина. Машина тащилась до дома, как отравленное животное. Это мелкая, частная неудача, заметная только автовладельцу. Кажется, ископаемые только и черпай, как море ладонями, меньше не станет. Но каждый Степанов знал другого Степанов, а над ними стоял Степанов покрупнее, а может, и заседал в кожаном кресле в каком-нибудь кабинете с красной табличкой.

- Твои товарищи уже в обработке. Сам понимаешь, что они расскажут. Налицо группировка в странных отношениях с руководством нефтебазы.

На фоне крупного коротко обритого парня камера СИЗО казалась кукольным домом. Мурад еще не понял, насколько Дима Степанов прикидывается. Может, тут и вправду простота, что хуже воровства?

- Зачем вы обещали маме, что будет условный? – сказал подзащитный.

- На тот момент это было правдоподобно.

- Кто-то лес за границу вывозит, кто-то миллиарды в подвале складывает, и ничего. А стоило оступиться — вот реально жрать нечего - так на тебе, жизнь сломают.

Мурад пожал плечами. Он слышал самооправдания с ссылкой на политику, время и нужду не единожды. Сначала это трогало, потом раздражало, затем злило. «Мне таково, каково и тебе. Я тоже ем, квартплату плачу, но мы по разные стороны,» - хотел сказать он

Степанов понял, отчего адвокат так равнодушно повел глазами, и придвинулся ближе, так, что Ахмедову стало душно от нарушения дистанции.

- Вы раз начали, то и делайте до конца. А то ходите, только воду мутите.

- Есть только один выход. Расскажи всё, что знаешь о руководстве нефтебазы на сто пятом километре. Они сторона пострадавшая, но в тоже время не очень. Назови следствию фамилии людей, которые в упор не видели, как труба отрастила лишний аппендикс, через который топливо уводили налево. Сообщи, под чьим крылом совершались сделки по подложным документам.

- Вы не понимаете, там трясина я лучше срок отмотаю, чем меня потом закопают.

- Ну-ну, удачи. Теперь понимаешь, почему врачу и адвокату врать нельзя.

***

- Тебя ждут! - насмешливо объявил коллега, когда Мурад нырнул в пыльную духоту конторы. Как в поликлинике! Еще не зайдя в кабинет, Ахмедов громко напомнил веселому усачу Котову об обеденном перерыве. Если он задумал ликвидировать пивной живот, это не повод лишать других приема пищи.

- А я знаю, что обед, - ответил голосок, похожий на робкое мяуканье котенка.

Нина сидела на его рабочем месте мокрая с головы до ног; все утро на улице хлестал дождь. За окном не осталось ни одной чистой краски – дома в мокрых подтеках стали одного цвета, тротуары утопали в грязи.

Девушка раздвинула горы бумаг, постелила на столе подвернувшуюся под руки газету и водрузила сверху пол-литровую банку с варениками.

- Если ты перерабатываешь, я буду приезжать еще и с ужином. Слушай, вам секретарь не нужен?

- Я не могу обеспечить глубоко беременную жену?

Мурад принялся за обед, скармливая каждый третий вареник супруге. Он всё ещё морщился, показывая, что в дн ураганов и ливней не ждет её у себя на работе.

- Я не могу постоянно быть дома. Пришли гости, на кухне говорили о чем-то долго и громко. Когда я входила, они на меня смотрели так, будто меня там быть не должно.

- И ты ничего им не сказала, предпочтя подхватить грипп к чертовой матери?

- Я не могу, не знаю, как.

- Ты была права, нельзя быть хорошим для всех.

Ахмедов провел руками по лицу, будто пытался что-то стряхнуть или смыть с себя. Нина положила голову на его плечо и слегка отодвинула банку, читая колонку новостей. Заинтересовавшись чем-то, Ахмедов приподнял уголок издания.

- Ты так и не нашла свою подругу? Гляди.

Он ткнул пальцем в узкую полоску текста на первой странице:

«Известны подробности ЧП, произошедшего 27 августа на военном полигоне неподалеку от села Николаево С-ского района. В результате взрыва, произошедшего в результате халатности и отсутствия должной подготовки рядового состава, серьезно пострадали рядовой Василий Давыдов и лейтенант Юрий Ильин. Рядовой вопреки усилиям врачей скончался спустя неделю. Ильин находится в крайне тяжелом состоянии».

Глава 8 Одноклассницы

Оккупация кухни невесткой заставила Нину вспомнить советы врачей о пользе свежего воздуха. Привычка перевыполнять чужие пожелания превратила прогулки в почти экскурсии. Сколько могла, шла, а затем садилась на трамвай или пережидала непогоду в магазинах. В одиночестве Нина лучше слышала себя и человеческое существо, ближе которого ей никого не было. Ни одна земная дрязга не могла оспорить эту близость.

После разговора с Мурадом Нина раздобыла адрес военного госпиталя. Солдатик в кирпичной будке КПП, казалось, держал в своих руках судьбы мира:

- Покажите паспорт, это режимный объект! Меня не волнует, откуда и сколько вы ехали. Следующий! Подождите, запишу вас в журнал.

Нина показала документы, и дежурный спросил, кого к ней вызвать. Нина опустила глаза, изо всех сил выдумывая ответ.

- Вы приходите, когда определитесь, - крикнул солдат.

Ноги гудели, а скамейки были только во дворе, за воротами. Ахмедова прислонилась спиной к забору и прислушалась к существу, которое следовало за ней по любому пути. «Я тебя замучила всей этой суетой?» - мысленно сказала она, ожидая какого-нибудь толчка в ответ.

Нина огляделась по сторонам. Взгляд зацепился за кремовый плащ, который она запомнила на повзрослевшей подруге в прошедшем сентябре. Лада покидала госпиталь, сосредоточенно поправляя на ходу шейный платок. Она не сразу остановилась, когда Ахмедова позвала её по имени.

- Какими судьбами? – сказала Ильина, улыбнувшись одними губами.

- Мне сказали посоветоваться с одним врачом в частном порядке, но его сегодня нет. Не думала, что еще застану тебя в городе.

- Много чего не предскажешь заранее... Столько лет после выпуска, глазом не успела моргнуть!

В слишком правильной речи Ильиной было что-то неживое. И жесты словно выбраны заранее для случайных small talks – она любил эту фразу, украденную у школьной англичанки.

Лада оделась так же тщательно, как и всегда: прямые брюки, лакированная сумка, золотые часы на запястье. Не по возрасту строгие вещи здорово диссонировали с девически-свежим лицом и глазами, смотрящими так прямо, как могут лишь юные.

- Как ты? Как Юра? – спросила Нина.

- Ничего. Главное, ты хорошеешь.

Подруги подошли к фонтану, в котором рыжие листья плавали в мутной воде, и присели на бортик. Нина отломила подруге половинку припасенной маленькой шоколадки «Сударушка».

Лада с удовольствием зажмурила глаза, рассасывая ломтик. Одноклассницы молча сидели плечом к плечу. По ногам пробегал ветер. Нина была обута в теплые полусапожки, Лада – в туфли. Из-под брюк выглядывала побелевшая от холода кожа ног.

Ильина усмехнулась:

- Мама считает, что чем сложнее у женщины дела, тем лучше она должна выглядеть. Наверное, поэтому она никак не вышлет из дома ботинки.

Разговор не клеился. Для застенчивой Нины люди делились на тех, с кем можно говорить как с собой, и тех, разговор с которыми подобен межгалактическому контакту. В школе они с Ладой не обменивались мнениями, а продолжали мысли друг друга. А теперь придется знакомиться заново. Нина никогда не чувствовала себя такой одинокой, как когда из-за декрета круг её общения сократился до самых близких.

- Если тебе нужна помощь, обращайся. Муж юрист, он много знает. Заедем к нам домой, попьем чаю? – предложила Ахмедова.

- Времени нет: устроилась работать. Обо мне не надо заботиться.

- Ты просиживала часы в больнице, когда я ломала ногу, и прикрывала меня перед учителями, когда я не успевала подготовиться. И вправду смешно, как давно это было, - сказала Нина.

Лада отрешенно пожала плечами, стряхнула с плаща зазевавшуюся букашку. Нина достала из сумочки свернутый лист газеты и протянула Ильиной. Она бросила взгляд на газету, как на что-то хорошо знакомое, и прикусила губы.

- Это все так. Бедный мой мальчик Юра, он еле живой. Только не пиши никому, пожалуйста, не хочу чтобы все судачили.

- Быть в беде не стыдно. Я имею в виду, что нормально плакать, если хочется. И искать подмоги, и уставать. Грусть - это тоже защитное свойство мозга, надо немного побыть в ней, а потом собраться с силами. Мне так врач сказал. Я ведь тоже люблю себя грызть: какой стану мамой; вдруг, сделаю что-то не так. И не с кем поговорить: бодрюсь, улыбаюсь. Вот и ты позволь себе чувствовать то, что чувствуешь.

- Да ты чудесная девочка. Как ты можешь стать плохой мамой?

- Не знаю. Дома чувствую себя такой лишней. Там родственники Мурада, они совсем чужие люди и ни во что не ставят меня.

- Поговори с мужем прямо. Он вроде умный, должен понять.

Всю оставшуюся дорогу до центра Нина старалась говорить об отвлеченных вещах, хотя не понимала этих британских «маленьких разговоров». Они заходили в магазины, в которых почти ничего не было, а денег в карманах не было без всяких почти. Около зеркала в магазине одежды Лада прикладывала к себе пиджаки с широкими плечами и мягкие плюшевые платья, а в книжном листала альбомы живописи.

- Так где ты работаешь? - спросила Ахмедова.

- Учителем английского в школе рядом с домом.

- Я только ушла в декрет, но иногда уже не хватает этой большой занятой жизни.

- Брось, к чему эти нервы? Если есть надежный мужчина, тем более восточных кровей, женщина должна блюсти очаг, а если работать, то ради досуга.

- Мураду трудно. Быть наравне с ним – значит лучше понимать его.

Через полчаса небо начало проясняться, и всего капля солнечного света придала городу особый по-осеннему сентиментальный вид, словно каждая герань на чужом подоконнике и каждый отъезжающий битком автобус связан с твоей судьбой, и что-то неуловимое приходится отдавать времени, как последние минуты тепла, листья деревьев и долгоиграющие бархатцы в бетонных вазонах.

У Нины закружилась голова. В считанные секунды стало муторно, лица и машины поплыли перед глазами. Скоро контора Мурада, там можно посидеть в приемной, главное дойти. Лада задумчиво озиралась по сторонам. Нина жалела о своей попытке вмешаться, которая только разбередила рану, но помочь не могла.

Адски ныли ноги спина и ноги. Ахмедова мечтала о глотке воды. Вот и юридическая консультация. Знакомая дверь показалась слишком тяжелой, и после неудачной попытки Нины открыть её, Лада помогла подруге. В приемной никого не было. Нина тяжело опустилась на диванчик, обмахиваясь попавшимся под руки буклетом.

- Ты как? С тобой все хорошо? – спросила Ильина испуганно, словно очнулась от дремоты, и заметалась по комнате, открывая окна, - Мурад, ты здесь? Выйди, пожалуйста.

Она заглянула в один из кабинетов и угадала. Ахмедов, говоривший по телефону, извинился перед собеседником, положил трубку и вскочил из-за своего рабочего места.

Нина быстро пришла в чувства, благо, недомогание было всего лишь следствием усталости. Только Лада стала белой, как мел, и сама была готова обмякнуть на казенном кресле.

- Что же ты молчала? Мы бы где-нибудь остановились, сели.

- Я должна сама заботиться о себе. По крайней мере ничего не случилось.

- О боже! Разве можно так рисковать?! Дорогая, сиди, пожалуйста, я побуду с тобой.

* * *

Когда Мурад вернулся к рабочему месту, Лада догнала его и снова постучала в дверь.

- Ты не очень занят? Можешь дать совет?

Ахмедов пожал плечами, словно десяток туго набитых папок на его столе не работа, а коллекция марок. Девушка села напротив него, как на приеме у врача. Мурад замечал, что лица людей, у которых внутренняя, умственная жизнь больше внешней, неуловимо отличаются от тех, у которых наоборот. Характер Ильиной позволял ей демонстрировать и первое, и второе, как и её имя: женственное «Лада» и мужественное «Владислава».

Напряжение, застывшее на лице девушки, для иного мужчины испортило бы её красоту, для другого - одухотворило. Но Мурада терзало лишь любопытство о судьбе несчастного лейтенанта, и он ждал, пока гостья заговорит первая.

- Говорят, доктор не должен лечить своих родных и друзей. А юрист может защищать знакомых?

- Почему нет? Человек может защищать даже сам себя, но без нужных знаний лучше не надо.

- Мне нужна правда о том, что произошло с Юрой. Чувствую, что это не случайность, а финал чьего-то попустительства. Когда мы созванивались, он сказал, что в части разброд и шатание ещё хуже, чем в нашем гарнизоне. Я ездила туда, они выплатили кое-какие деньги, но об обстоятельствах по сей день почти ничего не известно.

- У армейских свои законы, и не ко всему легко получить допуск. Надо обратиться в военную прокуратуру, думаю, дело у них.

Глава 9 Ты меня слышишь?

Лада пришла в библиотеку до открытия, и, наверное, выглядела сущим Цербером, проведя полчаса под ноябрьским снегодождем. Мокрые пряди волос липли к лицу, в ботинках хлюпало, руки холоднее, чем у трупа. Молодая библиотекарша на лету скидывала пальто, щелкала выключателями в залах и сбивчиво извинялась.

- Это я на себя злюсь, - смутилась Лада, - спешила, будто все без меня расхватают.

На стойке Ильину ждала стопка книг, новых и еще довоенных.

- Я нашла то, что вы просили. Пришлось залазить в старый фонд.

Кончики её розовых пальцев покрылись пылью от прикосновения к ветхим обложкам. Спеша черкнуть даты в формулярах, библиотечная фея не придавала этому значения.

- Вам для учебы? Идете на красный диплом?

Владислава не стала переубеждать девушку. Среди мест, виденных в городе, это угловатое здание, построенное в духе конструктивизма, казалось ей убежищем света и тишины. Вот бы и в жизни так: всё по разделам и строго от "А" до "Я".

Устроившись за столом, Ильина раскрыла толстую тетрадь, исписанную до половины. В изданиях по травматологии, хирургии и неврологии она искала случаи, похожие на юрин. Более всего её интересовала реабилитация. Первые шаги бедняг, которым пророчили вечный постельный режим, волновали Ладу, как хэппи-энды слезливых фильмов. Ведь люди – самые хрупкие существа; у них нет ни когтей, ни прочной шкуры, ни брони или теплого меха. Как много вещей нужно, чтобы поддержать в человеке жизнь!

Лада составила список массажей и упражнений, которые поставят Юру на ноги. Конечно, сначала советы врачей, но и те надо научиться понимать.

Взгляд на наручные часы (подарок Юрки на прошлый День Рождения) показал, что пора бежать – в госпитале приёмное время.

* * *

В тот день Лада успела к мужу после утреннего обхода и на лестнице столкнулась с хирургом Дмитрием Матвеевичем. Незнакомая женщина-врач требовала от коллеги доклада на совещание, а он морщился, словно съел кислую ягоду. Появление Лады доктор воспринял, как избавление.

Две недели назад Юре провели операцию на позвоночнике. Из наркоза он выходил плохо, швы заживали медленно.

Цепляясь взглядом за голубые, как утреннее небо, стены и ромбики плитки на полу, Ильина не знала, как спросить еще об одном. Сердце замирало, как у школьника, сочиняющего признание в любви.

- Спасибо. Можно ли говорить о прогнозах? Я читала учебник профессора Д., он разработал систему…

Лада пересказала знаменитые случаи, в которых пациенты, стоявшие на пороге гибели, разворачивались лицом к жизни. Из её уст звучали фамилии светил, которыми назывались улицы городов и клиники.

- Я сделаю всё, чтобы тот Юра, которого я знала, вернулся.

Дмитрий Матвеевич изредка в знак внимания кивал головой и почесывал редкую щетину на подбородке. Лишь только Лада закончила страстную речь, доктор неуклюже пожал плечами, будто его спросили, где находится лаборантская.

- Вы, наверное, были отличницей в школе? – сказал он.

- Что, простите?

- Такие правильные, книжные люди привыкают думать, что любой недостаток знания можно начитать. Взял, записал в мозг информацию, и пользуйся. Я учился семь лет и вначале считал так же. Но без практики, структуры, глубинного охвата эта зубрежка вредна. Случаи из книг на то и уникальные, что их написали и размножили в тысяче экземпляров. Те, кто предложат вам панацеи, лгут. Они постучатся в дверь, предложат чудо-устройство на батарейках, витаминки из мела за ползарплаты. Гоните всех в шею. Главное не помочь. Главное – не навредить. Эти ваши припарки оставьте до лучших времен.

Хирург по-прежнему не смотрел в глаза, когда говорил с Ладой; тон его чуть картавого голоса не по возрасту сварлив, как в кино, когда персонажа озвучивает неподходящий актер. На последнем слове своей отповеди он развернулся и попросил следовать за ним.

* * *

Ильина представляла, что в уходе за лежачими больными, особенно в поддержании чистоты, приятного мало. Но это были абстрактные пациенты, как землекопы в задачнике. Больно видеть красивое, сильное тело мужа таким беспомощным, бессмысленно распластанным на простыне. Юра не мог закрыться от чужих глаз, не мог ускорить процедуру. Он бы сгорел от неловкости, представив ковш и мокрую марлю в белых ручках щеголихи-жены. «Только не это, иди!» - горько махнул бы он рукой, если бы мог, и Лада бы плакала от того, что заставляет его страдать. Может, и лучше, что он не понимает?

Девушка отстранилась от того, что делает, словно и вправду сидит над задачником про бассейы или яблоки. Каждый день она думала о времени, когда усилия окупятся; это было как поход к стоматологу в детстве – главное, представлять момент, когда ты выйдешь из поликлиники, и папа купит большую шоколадку.

Лёжа на пухлой подушке, Юра открывал глаза и глядел на высокий потолок. Так неподвижно смотрят только мертвые. По коже Лады пробежал холодок, и сердце словно сделало два удара подряд, а потом замерло. Она привыкла ко шву на его обритом затылке, следам ожогов на плечах и шее. Один позвонок был раздроблен и заново стянут железными шурупами. А фраза «нервные клетки не восстанавливаются» оказалась не просто идиомой. Если кожа может регенерировать, а кость срастись, то поврежденные провода, по которым идут сигналы мозга, – вещь одноразовая.

Лада обижалась, когда врачи говорили о муже как о чем-то недушевленном. Она много болтала с ним, гладила по щекам и плечам:

- В городе нет вакансий переводчиков. Бесполезная специальность. Теперь работаю учителем рядом с домом. Не смогу приходить по утрам, но иначе никак. Ты меня слышишь?

Поправляя подушку, Ильина заметила, что пациент с соседней койки приподнялся на локте, наблюдая за ней.

- Хлеба и зрелищ? – едко спросила Лада.

Происшествие на полигоне даже спустя два месяца вызывало у окружающих любопытство, состоящее из двух мыслей: «Какой ужас, это случилось рядом со мной» и «Какое счастье, что это было не с нами». Юность и красота супружеской пары придавали разговорам особый тон, будто взрослых и некрасивых было бы не жалко.

- Девушка, окошко бы. Душно, - попросил усатый парень со сломанной лодыжкой.

Ильина неохотно продефилировала к форточке. Там же она и осталась стоять, прислонившись к подоконнику. Другой мужчина, прооперированный от грыжи, обедал домашними щами из банки. В один момент скользкое стекло вылетело из рук больного; золотистые брызги бульона разлетелись по одеялу, простыне и полу. Военный ругнулся, но сам с катастрофой не справился – врачи запретили вставать. От санитарки, минуту назад зубоскалившей с медсестрами в коридоре, и след простыл. Лада бросилась на помощь бедняге, стряхнула жидкость с пододеяльника, собрала на газету осколки.

Маленькая палата объединила четверых. Юра был самым тяжелым. На втором непочетном месте был безнадежный ветеран. Изредка в полудреме делушка плел кружево бессвязных слов, как какой-нибудь древний оракул. Лада заметила, что у него не меняется постельное белье и пижама; рядом с больным стоял прелый дух.

Ильина не успела возмутиться, как грузная, похожая на айсберг, санитарка в посеревшем от многочисленных стирок халате вплыла в палату и подошла сначала к мужчине с грыжей, а затем и к старику.

- Казенное белье портим? Совести нет. А этот… Когда только Бог заберет? Всё равно не жилец, так хоть не заставлял бы всех мучиться.

- Как вы можете? – вырвалось у Лады.

- А тебе девочка, чего? Попробуй сама, потаскай утки и поворочай стариков!

«И попробую!» - подумала Владислава на обратном пути, ища Дмитрия Матвеевича.

- Я не могу оставлять мужа, думая что за ним не присмотрят. Эта ваша санитарка хамит и постоянно не на месте.

- Петровна - святая женщина. Живет в бараке, который пять лет как хотят расселить; дети повесили на шею внуков и смотались на заработки. Зарплата, как издевательство. Но никто никто кроме нее не может делать тот же объем черной работы. Она знает об этом и не уходит, даже в самые темные дни, когда сменщиц не остается. Вы, конечно, правы. По-хорошему, надо к изголовью каждого больного, как ваш муж, представить по человеку. Или хотя бы одного на троих. Но это невыполнимый норматив. Нигде, ни при каком строе.

- Возьмите меня, раз так сложились карты.

- Вы здесь убъетесь. Или с голода помрете. Знаете, какой оклад?

Дмитрий Матвеевич назвал сумму, ненамного превышающую оплату за её комнату. А в разницу как раз укладывались шприцы и препараты, которые Ильина покупала для мужа. Лада кивнула, и заведующий отделением понял, что разговор окончен.

* * *

У КПП госпиталя Мурад Ахмедов распахнул перед Ладой дверь своей машины. Запорожец зашевелился, издал рык, как проснувшийся зверь. Слякоть раннего ноября не нравилась железному организму.

- Все поражаюсь, что такой скромный парень совершил подвиг, - вздохнул Мурад.

- Только что толку? Никого он так и не спас.

Обида копилась в душе Ильиной и колола изнутри, как острые стрелы, которые некуда выпустить. По всему выходило, что Юру угробило не злодейство, а стечение обстоятельств. Несколько раз Лала была в здании военной прокуратуры, похожем на средней руки школу. Под диктовку Мурада строчила запросы и прошения. Безрезультатно.

Прямо у входа в прокуратуру девушка заметила мать погибшего солдата – кроткую женщину с лицом, похожим на скорбные лики икон. Интересно, самая святая из матерей предпочла бы, чтобы её сын был всего лишь простым плотником?

Лада тот час забыла, как велико её собственое горе и кинулась к коллеге по несчастью. Что ей сказать? Поздороваться? Предложить помощь?

Мать Давыдова смерила девушку студеным взглядом:

- Ну что, кому из нас легче?

Ильина всмотрелась в заострившееся лицо Давыдовой и не нашла, что ответить. Может, помешавшаяся от горя женщина не простила судьбе, что кому-то выпал лучший жребий?

- Всё ваше поколение такое: только и можете, что рушить. Жизни ли, чужой труд или страну. Растишь кровиночку, кладёшь всю жизнь на это, и всё оказывается зря в один миг... Твой-то командир без году неделя, смех один.

Лада почувствовала, будто асфальт под ней начал уплывать. Мурад жестом велел ей не отвечать, а затем проводил глазами несчастную мать, убеждаясь, что с ней все будет порядке.

Ещё полгода назад даже по ритму шагов Ильина угадывала, сколько звезд на погонах незнакомого военного, то теперь профессиональная иерархия армии, да и вся система казались ей лабиринтом минотавра. Через десять минут ожидания девушка решила, что про них с Ахмедовым забыли.

Мурад перехватывал каждого встречного и объяснял, чего они хотят. Наконец, он достаточно всем надоел, чтобы в фойе спустился сотрудник повыше званием.

В комнате начальника Ладе принесли толстенный талмуд, из которого извлекли заключение, состоящее из нескольких машинописных листов. Бледный текст тяжело читался.

«Давыдова Т.Н., мать рядового Давыдова В.Д., прилагает письма сына, согласно которым на протяжении всего времени службы на Давыдова В.Д. оказывалось психологическое давление, включающие эпизоды неуставных отношений, изъятия ценностей и причинения физического вреда. Также упоминается, что Давыдов В.Д. в течение трех недель находился в оперативном подчинении лейтенанта Ильина Ю.В.».

Ниже армейский канцелярит утратил связи с живым человеческим языком, и Лада поняла лишь то, что факты подтверждаются документами.

- Простите, вы обвиняете Юру? – сказала Лада человеку в форме, - Какие неуставные отношения? Он размазня, мальчик-ромашка, даже муху убить боится.

- Вы говорите с позиции жены. Вас можно понять…

Лада не дослушала офицера и жадно впилась взглядом в мерзкий непропечатанный лист с недостающими палочками букв:

«Согласно представленной характеристике (Приложение № 7) за Давыдовым В.Д. числились незначительные нарушения дисциплины, зафиксированы случаи бытовых конфликтов с сослуживцами. Докладная записка командира роты майора Оноприенко О.Н. (Приложение № 5) характеризует рядового Давыдова В.Д. как «робкого, морально неустойчивого». Суицидальных наклонностей не демонстрировал. В последние дни получал замечания по поводу ненадлежащего выполнения физической подготовки. За день до инцидента содействовал Ильину в вопросах материально-технического обеспечения.

Старший лейтенант Ильин Ю.В. командирован на период…»

Лада пропустила уже известные ей события и перескочила к последнему абзацу на листе:

«Старший лейтенант Ильин Ю.В. нареканий в части исполнения служебных обязанностей и соблюдения дисциплины нареканий не вызывал».

- Разве может человек, идеально проработав пять месяцев, перед самым отъездом набедокурить?

Владислава уставилась на военного светло-серыми, острыми, как дамасская сталь, глазами. Он поклялся бы, что ровно в тот момент по ногам пробежал сквозняк и моргнул электрический свет.

- Простите, люди и не такое могут, уж я-то насмотрелся. Будете знакомиться дальше?

- Подготовьте для Владиславы Сергеевны копию, - сказал Мурад, - Ильин в тяжелом состоянии, и все вопросы решаем мы, как представители.

Ахмедов показал заранее подготовленный адвокатский ордер. Военный прокурор подозвал своего секретаря и велел тому заняться изготовлением необходимых документов.

- Покажите, где описан сам инцидент, - попросил Ахмедов.

Прокурор с неохотой перелистнул несколько листов папки и ткнул мясистым пальцем в тоненькие нити строчек.

Лада читала про себя, приблизив лист близко к лицу, но шевелила губами. Между её бровей то и дело появлялась и исчезала морщинка. Ей казалось, что она читает про кого-то другого Ильина Ю.В., а не её смешного Юрика. Тяжелые фразы, как каменные валуны, перекатывались в голове, и под конец Ильина не понимала и половины терминов.

- Вы хотите сказать, что Давыдова довели и он… сам? – спросила Владислава.

- Есть версия. Но расследование не закончено. Представьте себе военный полигон: огромное поле с кустами, оврагами, горками. Третий день учений настал, приехало начальство, дали команду: «Начали». Вдруг после очередного хлопка тишина. Рванулись выяснять, что за собака такая срывает план, а там… Никто и глазом моргнуть не успел.

- Но командиры части кичились юриным героизмом, мол, пытался спасти, прикрыть? Как он мог заниматься травлей?

- Не каждый баламут - злодей и убийца. Бывает, щелкнет что-то в мозгу, и человек бросается в горящую избу.

- Покажите письма Давыдова, мы никому не скажем, что вы их дали нам подержать, - добавил Мурад, - ставлю на то, что в них нет связи издевательств с подчинением Ильину. О лейтенанте он мог писать вскользь, в отдельных абзацах, про воровство – в других. Дело громкое, оставить без виновных нельзя, но вы понимаете: если трясти, то и медкомиссию, и военкомов, и весь командирский состав. Будет громко и весело. Но Ильину всё равно ничего не будет. На днях суд признает его недееспособным. Человек здоровье отдал, его бы лучше ставить в пример, а рыбу найти пожирнее... А это не вы раскрыли крупную недостачу на днях? Мы обсуждали этот случай всей конторой.

- Гм, не уж-то об этом писали?

Болтовней и лестью Ахмедов сбил спесь собеседника, пытавшегося не поддаться жалости к Ладе. Через пять минут удалось выманить скупые на слова, совершенно не литературные письма, написанные школьным почерком. Вася Давыдов скакал с одной мысли на другую: «Меня отослали к какому-то лейтенанту устраивать связь. Здесь как в тюрьме, домой хочется. Падаю без задних ног. Опять не давали спать». Мурад оказался прав: это был единственный момент, когда знакомство с Ильиным и невыносимое бытие стояли в соседних предложениях.

Забыв про необходимость быть в конторе, Ахмедов довез Ладу до дома. У Ильиной едва хватало сил слушать соображения друга. Дома, как серые крепости с бойницами окон, вывески и машины сливались в один визуальный шум. Лада думала про протекший ботинок, и про то, что скажут в школе, если заметят.

- А что будет, если Юра окажется виновным? Его же нельзя в тюрьму.

- С твоего мужа нечего спросить, это выгодно командирам из части. Вроде из-за Урала приехал молодой выскочка, наделал проблем, а местные не при делах. Но и доказать оскорбления в сторону Давыдова нельзя, потому как обе стороны не дадут показаний. Дело спустят на тормозах, потрясут кулаками и забросят в ящик.

Глава 10 "Я больше не прошу, и мне не надо много"

Зеленые озимые, неестественно-яркие на фоне ржавых осенних холмов, то светились под солнцем, то гасли в тени дождевых туч. Пригородный автобус ехал так долго, что погода за время пути сменилась три раза.

Лада сидела близко к водителю, чтобы смотреть за дорогой через лобовое стекло. Кроме домиков, выраставших из-за поворотов, заборов и глыб-зернохранилищ, то есть местных архитектурных форм, девушку ничего не интересовало. Она не знала, как выглядит то, что она ищет, но чувствовала, что узнает это место.

На остановках входили и выходили колхозники. Усталые люди радовались концу трудовой недели. Что всполошило этих барышень в цветастых платках, смеющихся до красноты щек? Уж ни парень ли в спортивном костюме, притворно насупивший брови? Какие мировые проблемы решает сухощавый мужичонка в плоской кепке, споря с товарищем? Наверное, большинство пассажиров ездят этим маршрутом каждый день. Между ними есть что-то вроде семейственности, странного родства людей, которые, может, и не знают друг друга по именам. Чем дальше, тем веселее были разговоры, и тем более потерянной чувствовала себя Лада.

В конце пути Ильина осталась одна. Следуя графику, водитель должен был доехать до еще одной дальней деревни.

- Только бы не встали, еле идём, - пожаловался шофер, слушая агонию изношенного мотора.

- Не встанем, - уверила Лада.

- Смотрите, сглазите!

Ещё издали Владислава заметила, что под прямым углом к основной дороге далеко вправо уходит дорога поуже, которая ведет к длинному бетонному ограждению с воротами и пропускным пунктом.

- Что там такое? – спросила она.

- Военный полигон или часть какая-то. Я не местный.

Когда дорожное ответвление осталось позади, автобус дернулся, замедлил ход и заглох.

- Это всё вы наколдовали! – усмехнулся водитель, - Сидите, я пойду посмотрю.

Лада не стала сознаваться, что причиной поломки действительно была её ворожба. Ильина не знали ни молитв, ни заклинаний, но страстное желание остановиться, пока ограждение полигона не скрылось от глаз, ударило по бедному двигателю.

Она попросила открыть пассажирскую дверь. Ноги после долгого сидения сделали несколько нетвердых шагов.

Место, как место. Взгляд с проезжей части не позволял сделать ни одной зацепки о трагедии. Прошло почти три месяца с разговора в кабинете главврача и три недели после общения с прокурором. Если вначале Юру хотя бы хвалили за героизм, то теперь с Ладой разговаривали торопливо и сквозь зубы. Хотелось понять, что думал сам лейтенант Ильин, поэтому она и приехала сюда – увидеть последнее место, которое он запомнил.

Конечно, она не ворвется за правдой за ворота, куда заползла зеленая «шишига». Издалека похожие на муравьев дежурные сначала убрали, а затем вернули на место препятствие. Любопытным гражданским там не место.

Лада разглядела длинные одноэтажные склады или ангары, башенки для наблюдения за территорией.

«Для чего это все существует?» - подумала она, - «Не понимаю». Проштрафившихся врачей и бухгалтеров увольняют, даже сажают. А за ошибки плохих дипломатов отвечают военные: мужчины и мальчики, мужья и отцы. Они вечно платят не по своим долгам. Лада встретила Юру, когда тот уже выбрал профессию. Но, чем дальше, тем меньше она понимала этот выбор. Умные люди не рискуют собой, особенно если у них есть семья. Они ищут тепла и выгоды – это естественный инстинкт живого существа. Умные не тащат семью к черту на куличики. Умные не жертвуют собой ради каких-то психов. Следовательно, Юрка - дурак.

«Дурак, дурак!» - отозвалось в голове не то гневно, не то жалостливо.

- Эй, девушка! Здесь останетесь? – крикнул шофер, и Лада поняла, что тот тормошит её уже с полминуты.

- Простите, следующая остановка конечная?

Водитель швырнул в сторону окурок сигареты, шумно выдохнул и едва ли не покрутил пальцем у виска.

- А куда вы ещё хотели? До Парижу?

- Вы развернетесь и поедете назад? Держите деньги за обратный проезд.

- А что, здесь не хуже, вон поля эти, Елисейские. Еле засеяли. Подсолнечник неубранный стоит. А вот опора ЛЭП какая знатная – чем не Эйфелева башня?

Доехав до крайней деревеньки, автобус сделал крюк на пустой площади, снабженной бетонной остановкой с яркой керамической мозаикой и бытовкой из белого кирпича. Никто не зашел и не вышел в селе, название которого можно найти на картах страны не менее тридцати раз. Только две старухи с молочными бидонами, обернулись в надежде, что «ПАЗ» привезёт что-то, что сделает этот день отличным от предыдущего.

* * *

Сменилось третье время года. Когда Лада получила письмо, стоял душный август, из которого поезд привез её в осень. И вот теперь пришли настоящие холода. Зима имела на город серьёзные намерения, как гость, забежавший на минуту и в тайне планирующий остаться с ночевкой.

"Я больше не прошу, и мне не надо много," - заела в голове песня группы Мираж, когда Лада темной декабрьской ночью проклинала обиды, которые она когда-либо выговаривала Юре. Наивный, смешной Юрик. Как доброе послушное дитя. Олицетворение пословицы "выйди замуж за лейтенанта, чтобы стать женой генерала". Сурового бравого офицера из него и впрямь приходилось лепить.

Только теперь понятно, что Юра был пригож таким, каким был. Вот бы снова пришел с наряда усталый, розовый от мороза и подхватил на руки, нахлобучивая на её голову форменную шапку с кокардой. Пуговицы шинели обожгли бы её холодом, губы шептали бы на ухо глупости. Раньше Ладе казалось, что у нее ничего нет. Теперь она поняла, что голодный первый год брака был лучшим в их жизни.

Доктор сказал, что Юре пока важнее окрепнуть, чем интенсивно восстанавливаться. Дальнейшее нахождение в госпитале ничего не даст, и можно думать о выписке.

- Есть пансионаты для военных инвалидов. При большом желании... - начал было Дмитрий Матвеевич.

- Как вы смеете думать такое? - вспыхнула Лада, оскорбленная до глубины души.

- Я просто вас информирую. Вы не знаете, каково вам придётся. У нас как: все спинальники на руках бедных женщин, которые надрываются, старятся раньше времени и в конце концов оказываются ещё менее здоровыми, чем их подопечные. Если вам есть, кого просить о помощи из близких, не только просите, требуйте. Оставьте стеснение и гордость. Общество злое. Отвернетесь от больного на минуту, заклюют, а помочь не помогут. Иногда даже самые близкие. Так что живите с холодным рассудком. Главное, не будьте одна и никого не слушайте.

- Спасибо, мне хватит сил.

Вскоре Юру Ильина передали в заботливые руки супруги. В транспортировке больного помогла военная часть.

- Пожалуйста, сюда, - говорила она молоденьким срочникам, доставившим мужа на съемную квартиру.

Владислава не успела расправить застеленную постель и попросла бойцов помедлить. Конечно, они уже успели между собой обмусолить историю, но делают вид, будто задание рядовое.

Один из мальчиков, самый молодой и худенький, как эльф, обернулся на пороге и встретился взглядом с Ладой. Затем смутился и покраснел. От того ли, что незнакомка молода и хороша собой? Или от того, что испугался прикоснуться к чужому горю?

Лада предложила бойцам чаю. Когда не знаешь, что делать, спасают обкатанные жизнью ритуалы. Оказавшись в комнате наедине с мужем, она встала посреди прохода, как ребёнок, забытый посреди универмага. Вдруг вспомнилось, что надо поблагодарить бойцов, пока они не шагнули за порог. Эта мысль вернула её из ступора. Мальчики отказались сесть за стол, попросив лишь воды: они запарились в ватных бушлатах. Вдогонку Лада насыпала им по горсточке конфет.

Во дворе ребят ждала машина, плотно подогнанная к подъезду. Верно им хотелось быть такими же весёлыми, как солнечное утро. Воспользовавшись выездом в город, солдаты наверняка могли купить что-нибудь по дороге или отдохнуть от муштры.

Вернувшись с ночной смены, Захаров застал на шести квадратных метрах кухни толпу военных. Максим скептически скривил рот, будто прожевал дольку лимона (что у него значило удивление, иронию или равнодушие в зависимости от контекста), ничего не сказал и развернулся в сторону коридора.

Поскольку дверь маленькой комнаты по-прежнему не обзавелась щеколдой, Максим заметил человека на тахте, однако также не придал ему значения.

- На моих друзей жалуешься, а сама позвала этих зелёных с полдюжины, один ночевать остался, - сказал юноша вечером, пытаясь начать диалог с шутки, - С хозяйкой согласовано или мне тоже список начать?

Лада смирилась с Захаровым, как с неизбежным злом. Но обязанность объяснять всем обстоятельства своей жизни доводила девушку до дрожи.

«Что ты за существо такое, бывает тебе стыдно?» - подумала Ильина, нарезая картошку. Она с усилием ударила лезвием ножа по клубню, оцарапав деревянную доску. Затем обернулась, отерла вспотевший лоб и вдохнула полные легкие воздуха.

- Привезли моего мужа, Юру. Его выписали из больницы на домашний уход. Чтобы не было вопросов: он инвалид. Он парализован, и потерял память, даже не говорит, - ответила она медленно, с расстановкой логических ударений и пауз, - мы будем жить в комнате вдвоем, пока его состояние не позволит уехать.

Максим на секунду поднял на нее взгляд – это были глаза человека, застигнутого с поличным. Машинально схватив с полки банку кофе, за которым он и пришел, Захаров насыпал в чашку две ложки с горкой и оставил на столешнице пятна порошка. Очевидно, вопросы остались, на сам Захаров их не задаст. Владислава продолжила:

- Хочешь знать? Один идиот косорукий не справился с гранатой, сплетничают, что жить надоело. А пострадал мой муж. Ещё и всех собак на него навешали, взять-то с Юрки нечего. Он был любитель лезть, куда не просят - доблесть, геройство, красные революционные шаровары. Ушел бы из армии, жили б, как люди.

- Извини, я не думал что все настолько...

Бросив на столе недоделанный кофе, Максим торопливо покинул комнату. Лада никогда не видела, чтобы люди так быстро менялись в лице – от насмешливости до темного, злого стыда. Но, в прочем, до настроения Захарова ей не было дела.

Прошло около получаса, когда Лада, наконец, подкрепилась и направилась к мужу. Только бы скорее коснуться его, услышать дыхание, насмотреться вдоволь! Как же понять, если Юра захочет пить, если ему слишком жарко или жестко? Надолго ли можно оставить его? Как уходить на работу?

В коридоре на полу Лада обнаружила горку книг, коробки с бумагами и кассетами, гитару, ком одежды. Несколько постеров с музыкантами были сняты со стены и лежали на журнальном столике. Помятые лица с заломами на бумаге, кажется, переживали не первый переезд.

- Вот. Въезжай, - предложил Захаров, поймав на себе внимание Лады, - а я в твою. И прости за предыдущие безобразия; что отговаривал здесь поселяться. Это было чертовски грубо.

- Завтра сам пожалеешь, что отказался от большей комнаты.

- Комфорт порабощает людей, - Максим умел придумывать занятные отговорки, - Я там телевизор починил, пользуйся. И еще

- Спасибо, но мой муж не может переместиться сюда сам.

- Я позову своих ребят, они что-нибудь придумают.

Глава 11 Глава семьи

В детстве Ахмедов думал о себе в будущем от третьго лица.

Вот дядя с суровым стальным лицом, лишь немного похожим на Мурада, управляет башенным краном. Можно увидеть со стороны его оранжевую каску и фуфайку, решительные повороты рычагов. Жаль, в селе не строили домов выше двух этажей. В другой мечте Мурад отправлял советскую миссию на Луну, а в третьей находил золото Стеньки Разина. В мире столько дел требовало его участия.

Теперь, как школяр перед экзаменом, он не мог уснуть, думая, как трактуется очередной абзац Уголовного кодекса. Огромный, ждущий открытий мир сомкнулся на толстой лохматой книгой с парой десятков закладок. Ах вот бы просто погонять в футбол с мальчишками или смотреть на поплавок.

Отец и дед жили по накатанной. Их быт подчинялся природным циклам, а от бури общественных сдвигов в село доходил лишь бриз. Но сегодня все барометры, с которыми было принято сверяться раньше, врут. А новых не придумали.

- Никаких посторонних в доме без моего разрешения! – наказывал он брату.

- Тебя дома не было, у кого спрашивать? Это родственник мужа нашей сестры. Ты бы прогнал его?

- Сначала предупреждай девчонок.

- Я не привык держаться за юбку.

- Хозяйка этого дома – не «юбка», а моя любимая женщина.

- Ладно-ладно!

Дамир кивнул и виновато отпустил лохматую голову, как должен был сделать в знак извинения перед старшим. Оба брата знали, что Мурад – не из тех старших, что были дома. Будучи на порядок образованнее их, в довесок к кругозору он получил к характеру едва заметную, но неустранимую слабину. Не сговариваясь, каждый по отдельности, братья поняли, что правила работают, пока двое этого хотят.

Тем не менее в тот день Дамир что-то разгрузил и впервые получил зарлату, и Мурад решил, что за это можно отстать от него. Но это была разовая акция, следом за которой снова потянулись дни безделья.

Нина ходила за Мурадом хвостиком всякую минуту, когда он был дома: то возьмет из рук посуду, то сядет напротив и молчит. Сама шагает тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, как утка. Даже когда муж выходил курить, она куталась в клетчатое одеяло и стояла на крыльце плечом к его плечу. Он не зажигал сигарету, чтобы жена не вдыхала дым, но она никак не уходила в дом. Сад раскисал в гнилостной сырости, на опавших листьях было легко поскользнуться, а конец улицы исчезал в молочно-белом тумане. Приходилось засовывать сигарету назад в пачку и дожидаться другой свободной минуты.

- Чего тебе? – спросил он, утратив терпение, - говори уже!

- Мур, я бываю с тобой наедине, только когда ты куришь или храпишь. Чувствую себя, как в гостях.

Мурад поёжился. Он сделал многое, чтобы этот кукольный домик Нина считала своим: расчистил участок и укрепил забор, подлатал крышу и поправил проводку. Он много работал, чтобы принести в семью денег, но и этого было мало хрупкой упрямой женщине.

- Мой отец всю жизнь надрывался на работе и теперь не может держать Дамира в узде. Мне нужно приглядывать за братом, пока не поумнеет.

- Эх ты, ловец во ржи, - неприятно усмехнулась жена.

- В человека надо верить.

* * *

«Вот билет на балет…» - крутилась в голове строчка надоедливой песни. Мурад относил театр к разновидности снотворного, но Нина любила изящные и трагические вещи вроде умирающих лебедей или двух глупо погибших малолетних дураков.

- Тот, кто отпускает яды и холодное оружие подросткам, первый пойдет по статье, - говорил он, - и приравнять оба клана к ОПГ.

- Это же Средневековье!

- Я пытаюсь найти хоть что-то интересное, - оправдывался Ахмедов, но молчал, что самое диковинное – это когда Нина смеется и ни на что не дуется.

Первое, что жена пожелала в новом городе – билет на премьеру. До театра у Мурада не доходили ноги, зато прямо напротив юридической консультации для туристов, проходящих по оживленной улице, поставили билетную кассу. Правда, уже неделю на окошке киоска висела табличка «Закрыто».

- Ты тут абориген, - спросил Ахмедов коллегу, - не знаешь, её закрыли насовсем?

Почесав в затылке, Котов ответил, что его знакомая только что уволилась из киоска. Новую продавщицу ищут.

Пришлось отпрашиваться пораньше и бежать за билетом непосредственно в храм искусств. Домой Мурад вернулся не аж с двумя с новостями.

- Амина, я нашел работу, на которую ты можешь устроиться. Это в центре, недалеко от меня.

- А она не хочет быть на хозяйстве и все такое? - вмешался в разговор брат.

- Я буду приходить вечером, а ты погладишь мне платья и накроешь на стол, - засмеялась девушка.

- Кто я такой, чтобы делать женскую работу? – вскипел Дамир, - дошутишься!

Мурад сделал жест рукой, чтобы остановить спор и пригласил всех ужинать. Пожалуй, за все эти жесты он давно заслужил диплом дирижера, но голоса в доме все были какофонией, а не на стройную музыку.

Ахмедов ни разу не напомнил Амине об их ночном разговоре в селе и сам уже не помнил, не был ли это сон. Девушка изо всех сил старалась войти в семью, даже решила поискать простую работенку, но с ним, Мурадом, никогда не заговаривала первая.

Она заступила на пост билетера в следующий понедельник. Когда турист спрашивал, кто поет главную партию в опере или открывает концерт, девушка краснела, обещая в следующий раз выписать фамилию. Не зная содержания спектаклей, она была так же подкована в классическом искусстве, как Мурад в ракетостроении. Но детское смущение и школьная косичка очаровывали даже отъявленных снобов.

После обеда Ахмедов вернулся из суда, надеясь провести остаток дня за спокойной работой.

Монотонный городской шум прервали звуки ссоры.

- Это к нам по бракоразводному делу, - прокомментировал Котов, - опять серебряные ложки делить.

Мурад с ужасом узнал знакомые голоса. Он сорвался с места и на бегу накинул на плечи куртку.

- Хочешь забрать себе вкусного клиента? – крикнул в дорогу коллега.

Амина стояла снаружи киоска, прислонившись к железной стенке. Дамир навис над ней:

- О чем вы так долго трепались?

- Это покупатель, он спрашивал про билет, а потом дал большую купюру. Я запуталась, когда считала сдачу.

Мокрые глаза со слипшимися ресницами искали подмоги. Прохожие оборачивались на парочку, но след богатого театрала давно простыл. Из контекста Ахмедов понял, что его брат, слоняясь по городу, решил проследить за женой из-за угла.

Мурад подхватил Дамира под локоть и потащил в контору. Тот сопротивлялся и силой оттолкнул его, дав понять, что готов и ударить. Двое в милицейской форме слетелись на рукоприкладство, как акулы на запах крови. Толпа слегка отхлынула и снова прилила к эпицентру.

- Предъявите документы! - попросил страж порядка.

Старший брат вытащил из кармашка пиджака удостоверение:

- Это мои двое. Бракоразводный процесс. Дамир Исмаилович, к товарищу лейтенанту пойдем или ко мне?

Младший брат кивнул, и пошел за Мурадом в его кабинет. Амина нырнула к себе в киоск.

* * *

Мурад не заметил времени, за которое состояние "до суда" превратилось в "после суда". Это был всего лишь один из марафонских забегов, в ходе которых не надо рефлексировать. Делай то, что должно, следи за техникой и дыханием. Подзащитный Степанов сидел, как заяц под дулом ружья: в неудобной позе, сгорбившись, будто желая казаться меньше.

Приближаясь к Степанову ближе, Мурад чувствовал его тремор и сам собрал руки в замок, чтобы не барабанить пальцами по столу и не мять бумаги.

Степанов все же сотрудничал со следствием. Парень и впрямь варился в преступной группе считанные недели. Алиби железное: армия. Невинной овечкой он не был, но основной ущерб принесли всё же сообщники. Нефтебаза под масштабной проверкой, из друзей Степанова кто пойман, кто сбежал, кто отмазался. Черт их разберет!

С надеждой на исправление Диме дали крошечный срок, но его несчастная мама не скрывала обиды:

"Вы же говорили, обещали, что будет условный!"

Мурад не слушал и только придержал перед ней дверь.

Это заседание лишь на сантиметр размотало клубок серых топливных схем, которым ещё десятилетия лет предстояло греметь по области, унося за собой деньги и жизни. Ахмедов отследил несколько следующих процессов, но другие уже не касались его. Единицы из армии таких же Степановых понесли юридическое наказание. Может, права была мать, считая, что сыну влетело больше, чем многим? Ну он хотя бы не застрелен конкурентом, как его начальник через три года и не пропал без вести, как одноклассник.

* * *

- С твоей работой наш малыш не будет знать, как ты выглядишь, - говорила Нина, когда Мурад вернулся домой.

Ахмедов скинул её ладошки со своих плеч Всё, что Мурад ни делает, он делает для них. Для себя ничего: есть единственный свитер и пиджак для судов, перекусы на бегу и клочки одним глазом увиденных фильмов. Если адвоката спрашивали о нем самом, он терялся, не знал, каковы его собственные дела, что он вообще такое, кроме машины для решения чужих проблем.

Вечером жена попросила заехать к Ильиной. Нина частенько проводила время у школьной подруги за вязанием и неспешными женскими разговорами о мелочах, которые только кажутся пустковыми. Говорить, удерживать в русле жизни - большее, что Нина могла предложить Ладе. Обычно Ахмедов забирал жену у подъезда, промерзая до костей за время её сборов, но в этот раз зашел в квартиру.

За чашкой чая у Лады Мурад предложил связаться с комитетом солдатских матерей:

- Это сложно, но попробовать стоит.

- У меня нет сил.

Лада закончила кипятить какие-то тряпки, одним движением сняла с плиты эмалированное ведро и потащила его в ванную. На бытовую рутину у несчастной женщины уходили все жизненные соки. Главное, не показывать что жалеешь её, иначе откажется даже от пустяковой подмоги.

- Надо постараться ещё немного, - сказал Ахмедов.

- Что случилось, то случилось. Нужна ли бесполезная правда: говорить слепому, что яблоко красное, и безногому о пользе бега?

* * *

Когда супруги Ахмедовы вернулись домой, загорались рыжеватые, лимонно-желтые, белесые и зеленоватые маячки фонарей. Но во дворе частного дома не видно, куда ступить, чтобы не испачкать сапоги. Давно пора засыпать ямки щебнем, но из предбанника выкрали лопату и грабли. Мурад настолько устал защищать в судах жуликов, что и инструмента уже не жалел. Лишь бы не вляпаться в суету бесполезного следствия — кому охота искать дачное барахло?

«Вот растешь, мечтаешь стать космонавтом. А потом воруешь - нет бы алмазы – лопату,» - думал он. Разруха делает зло мелочным, обыденным, как грипп, который переживаешь на ногах, не замечая, как болезнь точит здоровье.

В сенях, не снимая драпового пальто с песцовым воротником, Нина тяжело опустилась на табуретку; Мурад перешагнул через её вытянутые вперед ноги.

- Как две гири, хотя я только и делаю, что сижу. Негде даже устать.

Мурад покачал головой, подобрал упавшее с её плеч пальто, шапку и пуховый платок. Затем подхватил её саму и, словно древний хрупкий экспонат, понес в соседнюю комнату.

- А теперь спи, а я за бумаги. Просьба не дергать.

Иногда он размышлял о том, как отец говорил с матерью, и как другие мужчины из детства обращались с женами. Как угодить им и остаться тем, кого уважают и ценят? Но маленькая, пугливая, но решительная Нина не была «все женщины», она была нечто отдельное от остальных.

- Я куплю сейф. Будешь приходить домой и отдавать мне свою макулатуру под расписку, - сказала супруга голосом ребенка, играющего в школьного учителя.

В это время объявился Дамир.

- Можно машину? Я друга с вокзала заберу.

Ахмедов кинул брату в руки ключи. Тот недавно справился с поломкой карбюратора - умеет работать руками, когда хочет. Поэтому Мурад решил поощрить его за помощь.

Амина коротала часы отдыха за рукоделием вроде починки колготок. Нина подошла к ней на кухню, положила руку на плечо. Та легонько дернулась, словно ожидала упрека. Сначала Нина молчала, подбирая слова, но потом заговорила ласковым, вкрадчивым тоном, как с ребенком, у которого что-то болит:

- Скажи, у вас с мужем все хорошо?

- Я была глупая, когда хотела бежать. И вправду: где бы меня ждали? А у Дамира странный характер. Кажется, все еще привыкаем друг к другу.

- Ты всегда можешь попросить нас о помощи.

- Не бывает, чтобы брат был против брата.

- Мурад очень любит Дамира и хочет, чтобы из него получился человек.

- Не верю. К чему вам меня покрывать?

Амина хмыкнула, как обиженная школьница, поправив рядом с собой неровно свисающее покрывало, как она делала в пору своего желания выслужиться. «Вот вы все чудные!» - говорил её взгляд.

Когда невестка уснула, Мурад и его жена также расстелили постель.

- Совсем забыл, о чем говорят люди, когда у них нет авралов? – сказала Нина.

- Есть вечные темы: политика, музыка, погода. Позавчера из-за ветра оборвало электричество, и вместо радио пришлось три часа слушать Котова, про то, что скоро вернутся коммунисты и всех перестреляют.

- Ну ты вообще…

Нина отвернулась от супруга. С каждым днем ей становилось все тяжелее ворочаться, и в то же время руки и ноги не находили покоя, когда хотелось уснуть. Мурад задремал, проспал с час и проснулся снова от того, что беременная жена все еще вертелась, как уж на сковородке.

- Все в порядке?

- Как-то муторно, немного тянет живот…

- А не пора еще?..

- Нет, врачи говорят, рано. Спи, все нормально.

Ахмедов предложил вызвать скорую, но Нина запротестовала. Затем решил отвезти в больницу на машине, но вспомнил, что «Запорожец» у Дамира.

Некоторое время супруги сидели молча. Нина велела снова выключить торшер. На этот раз они заснули оба, и когда хорошенько перевалилоза полночь, будущая мама потрясла супруга за плечо:

- Я плохо себя чувствую. Голова кружится. Страшно.

Мурад поднял на ноги Амину, которая, узнав о плохом самочувствии Нины испугалась больше её самой. Сам он наскоро собрался и побежал на поиски телефона.

Автомат одиноко мерз посреди сугроба на параллельной улице. За ночь нападал снег, ноги вязли в холодной липкой трясине. Добравшись до цели, Мурад связался с диспетчером по номеру «03», вызвал врачей и вернулся домой.

Машина скорой застряла где-то в снегах и приехала только под утро. Фельдшер сказала, что у Нины опасно скакнуло давление и лучше наблюдаться в стационаре. Ахмедов доехал с женой до больницы, и на позднем зимнем рассвете, когда уже начал ходить транспорт, перешагнул порог дома и повалился на постель.

Но на этот раз сон прервал брат, который, переступив порог, с грохотом что-то сшиб.

- Ты где был? – спросил Мурад.

- Я вот денег себе заработал. Людей разных возил, - Дамир потряс в воздухе мятыми купюрами.

- Нину увезли в больницу. Мне позарез была нужна машина. Это уже беспредел, и я принимаю меры.

Ахмедов поднялся, подошел к вешалке и достал из кармана куртки свернутую газету.

- Я договорился с автобусным депо, ты пойдешь туда механиком. Здесь обвел номера квартир в наем, завтра выберешь одну. Рассчитывай на разумный совет и поддержку и не более. Я так сказал.

- А правду говорят, что однажды ты пустил ночевать преступника? Какой-то черт тебе важнее брата?

- Это был исключительный случай, и не преступник, а обвиняемый, и я тогда жил один.

- Идешь на поводу у женщины? Ну ты и сам как женщина.

- Дорогой Дамир, это сказал человек, который не работает, оскорбляет родных и обижается, как пятилетка? Оставь комментарии при себе. Меня это не трогает.

***

Слушая длинные гудки, Мурад прислонился к деревянной стенке кабины. В холле переговорного пункта несколько раз моргнул свет. Лампочка гасла, и Ахмедов хорошо видел брызги ледяного дождя на окне, душную каменную скученность домов, к которой никак не мог привыкнуть.

- Алло, отец? Я хотел объяснить, что…

- Разве я воспитывал тебя, чтобы ты возгордился? Даже в нашем старом доме хватало места всем, кто нуждался в крове.

Мурад слышал, как мать подсказывала отцу, что сказать, на заднем плане были слышны визги племянников и голос сестры, пытавшейся их утихомирить. Первый год после женитьбы Ахмедов не мог привыкнуть, что семья, это только он и Нина, и дома вечерами бывает так тихо, что даже странно.

- В моём доме Дамир должен жить по моим правилам.

Мурад крепко сжал ручку двери, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Он никогда не перечил отцу, и не думал, что так бывает нужно. Часто делал по своему молча, но не выговаривал словесно.

- Дамир – твой брат. Это не по нашим правилам - идти против семьи. Чему вас там учат?

- Я принял решение.

Мурад продавил кнопку завершения вызова вглубь телефонного аппарата и только потом положил трубку. На минуту он почувствовал, что мысли в его голове остановились, осталась глухая пустота, словно кто-то сбросил все настройки вычислительной машины. Барометры старого окончательно отказали, и если идти своим путем, то только впотьмах, наощупь.

Глава 12 Концерт на посвящении в студенты

На репетицию перед посвящением в студенты Максим пришел после ночной смены. На пороге актового зала его встретил свежий, как огурчик, Никита:

- Я зыбыл тебе кое-кого представить. Точнее, не «кого», а «что». У меня скоро днюха, папа не нашел, куда спрятать подарок, и вручил его заранее.

Енищук забежал в гримерку, забитую фанерным реквизитом, и вернулся с новенькой электрогитарой с глянцевым красным корпусом. Чтобы не сглазить привалившее счастье, он шутил:

- Если слушать издалека и не на трезвую голову, можно принять за «Стратокастер».

Приятели вертели в руках новую игрушку Никиты, как язычники реликвию древнего храма. И сам полутемный зал с прямыми столбиками света от окон напоминал святилище. И дышать боязно, и сказать невпопад лишнее, словно рядом с мальчишками, свесив ноги со сцены, сидела сама мечта. Никита строил дикие планы будущих концертов. Максим не вынес патетики и ткнул приятеля в бок:

- Давай собирать столионы. "Локомотив" за гаражами сойдет?

Никита подключил инструмент и наиграл простенький мотив своего сочинения.

- Папа любит бардов и всяких «Песняров», Высоцкого уважает. В детстве с музыкой он сразу меня поддержал. Завидовал, когда я выучил больше, чем знал он в походной юности. В музыкалке, конечно, хэви-метал не вели, но я взял оттуда базу. А тебя мучили пианиной?

- Меня отдали туда поздно, лет в девять, и то с целью усмирения, - ответил Максим, - ты же помнишь, мы один год ходили вместе...

* * *

«Представь огромный деревянный шкаф, похожий на гроб с клавишами. Ты сидишь, проглотив кол, а тётя-инквизитор растопыривает твои слишком кривые для искусства пальцы. Я не мог усидеть дольше трех минут, словно под стулом разжигали угли: вертелся, на сольфеджио кидался бумажками в других ребят, отпрашивался попить. Порой меня специально выставляли, чтобы набегался и вернулся спокойным.

С горем пополам я закончил два класса. На третий год один знакомый попросился за деньги убирать территорию — осенью подмести листья, зимой убрать снег. Почему-то директор разрешал это, видимо, чтобы нанять меньше уборщиц на настоящую зарплату. Мне постоянно хотелось купить какую—нибудь ерунду вроде кассеты или значка. Вот и напросился с ним.

Единственный минус — пришлось хоть иногда посещать занятия. Мне доверили мыть полы в нескольких кабинетах. В одном из классов стояли два пианино. Я ненавидел один их вид и поэтому старался покончить с заданием быстро. Однажды случайно налил целую лужу воды, и, чтобы всё высохло, широко открыл окно. Внизу стояла машина с орущим радио, играла попсовая песенка. От скуки я приподнял крышку фортепиано и правой рукой наиграл её мотив, потом для забавы положил кусок мела на подходящую клавишу в нижнем регистре, зажал педаль и вышла форменная какофония.

Я не заметил, как в кабинет зашел старенький учитель, ветеран с протезом вместо одной ноги. Я смутился и захлопнул крышку; даже у такого зла, как я, должны быть стандарты. Старик не мог убежать быстро, поэтому ему пришлось вступить в разговор:

«А можно ещё раз и нормально?»

Я поспешил вновь схватиться за швабру. Однако учитель настоял, чтобы я сыграл песню в обычном регистре, спросил, достал ли я где-то ноты. Я признался, что играл на слух.

«Вышло весёленько. Какой-то новый вид джаза. Ты в каком классе? Всего третий? А у тебя абсолютный слух».

Казалось, что он издевается. Такой порядочный аксакал педагогики, и такая грубая лесть. Подумаешь, спародировал попсу какую-то, её вообще на коленке делают. Из моих коллег по несчастью в развитом слухе уличали только отличницу Кузнецову, зазнайку с бантом на кудрявой голове. Вальсы Шопена в ее исполнении были так же точны, как телеграфные сообщения.

На следующей неделе Павел Иванович спросил преподавателей про меня, но никто не мог понять, кто такой Захаров, потому что на их занятиях я никогда не был. Так Павел Иванович взял меня к себе.

Я пытался прогуливать и его. Мой урок стоял последним в расписании, и я просто думал, что, прождав минут пятнадцать, старик поковыляет домой. Потом кто-то сказал, что учитель сидит в классе до самого вечера. Из жалости к возрасту и отсутствию ноги я решил показываться ему на глаза.

Он сочинял истории к каждому произведению, которое мы разбирали. Помню, учили марш времен Гражданской войны, и он такой:

«Аккорды во вступлении — это скачет конница. Сначала тихо, потому что издалека, а потом приближается всё ближе. Нарастающая тревога. Вот тут тверже, как будто красноармейцы готовы к встрече с врагом, а здесь лиричнее — в бой их провожают любимые девушки».

И лицо у него такое, будто сейчас шашкой замахнется. От некоторых его жестов хотелось поджать плечи. Мне не было дела ни до конницы, ни до красных, ни до белых. Но всегда завораживает, когда человек подходит к делу со страстью.

Позже он заставил меня ходить на вокал. Это был вообще атас, потому что пришлось ходить на городские праздники, петь с хором «Орлёнок» и «Пусть всегда будет солнце», иногда солировал даже. Смешно вспоминать. Иногда посреди куплета незаметно менял какое-нибудь слово, вроде "котята учатся летать" вместо "орлята" или корчил ребятам рожи.

В четырнадцать я начал косить под панка – в том виде, в котором эта культура, как в игре «сломанный телефон», дошла до задворок Кубрина. Одни говорили, что для того, чтобы тебя приняли в панки, нужно переночевать в мусорном баке, другие - выпить пива, в которое все наплевали по кругу. Мне, не знающему, что я такое, было достаточно просто придумать себе название.

После выступлений я избавлялся от белой рубашки и убегал во дворы, на пустырь или стройку, где водились мои приятели. В компаниях ценили людей, играющих гитаре. Дядя по матери (к ужасу родителей) подарил мне глубоко бэушный инструмент. Я был рад, хотя знал, что с таким стыдно даже рисоваться перед девками. За лето разобрал суповой набор популярных аккордов, начал играть дворовые песни, что-то из рока. Сначала пели всей компанией, раздражая жильцов окрестных домов, потом друзья начали замолкать, чтобы послушать, как я пою один. Вначале меня это стесняло, но вскоре привык.

Мне стало интересно, как устроена музыка, почему именно она наиболее созвучна человеческим эмоциям — больше, чем кино, книги или картины. Ты вправе быть громким на сцене, в то время как в жизни все затыкают тебе рот.

В общем, я втянулся, и хорошо сдал выпускные экзамены в музыкалке, чем шокировал преподов.

Дома считалось, что я не пойду в старшие классы. Отец хотел сделать меня железнодорожником, а лучше машинистом, чтобы дома бывал поменьше. Не знаю, за что он так ненавидел советские железные дороги.

В назначенный день я пошел на экзамен в техникум, взял конспекты по физике. На середине пути сворачиваю и бегу в музыкальное училище. Ведь именно там я мог проявить себя лучше, чем где-то ещё.

Я почти не готовился, одно прослушивание вообще пропустил, пришлось наплести что-то жалостливое. И все же поступил, отставая на несколько баллов от Кузнецовой. Она надулась - маленькая смешная гордячка. Мне почему-то такие нравятся. Говорила, другие ночей не спали, а этот олух вот так на ша́ру...

Дома на меня наорали, как будто я подался в клоуны. Сказали, что яркого таланта я не имею, а неудачники от искусства катятся по наклонной. Но по наклонной я катился и без училища, поэтому эти слова не имели эффекта.

Полгода прозанимался на фортепианном отделении, потом перевелся на эстрадное, потому что там поживее. В итоге закончил два курса. Это всегда звучит по-дурацки, когда спрашивают: "На кого ты учился?", а ты говоришь: "На певца." Обычно еще язвят: "Почему не на балерину?"

* * *

- Привет, мальчики!

Цокот каблуков стремительно набирал громкость, в то время как активистка Таня Одинцова летела к музыкантам через длинный проход между креслами. Аромат пряных, как индийские специи, духов смешался с пыльным запахом велюровых портьер. Захаров несколько раз чихнул и удивился, как один человек может занять собой столько места.

Енищук сообщил Тане, что хоровой кружок распевается в кабинете истории. Девушка прищурила густо подведенные глаза:

- Я за такое творчество, которое подчеркивает индивидуальность. Да и кто без меня разгонит бездельников в актовом?

Стоя на краю подмостков, Енищук глядел на подругу сверху вниз, как победитель в одним им ведомой борьбе. Таня провела ладонью по блестящему корпусу гитары, оставленной на кресле. Никита стремительно сбежал со ступенек и перехватил инструмент в свои руки.

- Вы ведь давно поёте? Где вас можно послушать? - спросила Таня, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от Никиты. Захаров поспорил бы, что она затаила дыхание: до того неподвижна была её прямая спина.

- Играем по гостям у друзей, летом в парке, однажды затесались в ДК на сборный концерт, - ответил Максим.

- Для ансамбля нужно название. У вас же есть свое? Давайте продолжим под ним.

- Как все любят готовое! - фыркнул Енищук, - То, что сочиняем мы, и то, что происходит в универе - вещи разного жанра.

- И что за жанр? Для меня вся рок-музыка звучит, как бензопила.

Никита прочел однокурснице лекцию на тему отличий между панком и постпанком, а также между последним и нью-вейвом. Максим впервые узнал, что их дилетантское творчество уже подлежит какой-то классификации.

- А что? - перебил диалог Захаров. - У нас отличное название - "Никита и Максим". Ни у кого такого нет. Правда, мы думали над постоянным вариантом. Например, "Вредные привычки", "Опасные связи".

- Тебя привлекает все маргинальное? - поморщилась Таня.

- Мне нравится "Дурные наклонности". Некоторые считают, что в тебе с рождения записано, пария ты или лидер, порядочный или не очень. А что не доделала природа, завершит плохая компания или музыка. Но это не так. Никогда не поздно меняться.

Татьяна пожала плечами и, наконец, согласилась, что надо придумать что-то своё, например, "Веселые ребята", "Мелодия" или "Звонкие голоса". Максим так глубоко закатил глаза, что потерял равновесие и едва не упал:

- Название должно вьедаться в память, царапать. Чтобы кто-то услышал, обернулся и подумал: "Да кто же это такие?" Ты сравнила рок с бензопилой. Это правильно. Искусству нужны острые и грубые инструменты, а не только сладкий сироп.

В подсобке рядом с актовым залом Одинцова сменила брюки и свитер на черное платье в блестящих пайетках. Тут уже Никита выпрямился и замер по стойке «смирно», когда она встала за кафедру и пролистнула испещренный помарками сценарий, готовясь к роли ведущей. А потом он сам повесил на плечо Тани гитару и научил её простейшему аккорду.

Ещё несколько минут ушло на распевку. Голос девушки не имел ярко окрашенного тембра, но звучал ровно и правильно. Иногда в нем слышался та же капризная нотка, что и в прикрикивании на опоздавшего Максима или зевоте на долгой репетиции.

- Смотри, она на пюпитр платок кладет, - шепнул Захарову Енищук, - как всегда, завернет сентиментальную речь и начнет размазывать слезы.

- Я думаю, ты на нее запал.

- Сейчас получишь, - Енищук отвесил другу подзатыльник, – а как там твоя соседка? Смотрите-ка, покраснел.

- Иди ты. Где она, а где я.

- Совсем опомидорился. Если захочешь съехать, дай знать ребятам. У них уже очередь.

- Это только моя соседка, ищите себе других.

За пару недель Максим довел номер до ума: кое-кому облегчил партии, полностью переписал свою, попросил Никиту добавить импровизации.

Перед финальным прогоном Одинцова ободрила по отдельности всех артистов, кроме Захарова. Для выступления он принес единственную парадную рубашку, которая всю рабочую смену провалялась в пакете и напоминала лист бумаги после упражнений в оригами. Досталось и прическе.

- Может, задвинуть синтезатор подальше? - предложила Таня, - или у кого-нибудь пиджак одолжить. И этот глупый ремень с клёпками снять.

- Штаны упадут, будет ещё лучше. Может, не надо мне указывать? Я сюда добровольно пришел, добровольно и уйду.

- Что так грубо? Никита, у меня есть подруга-музыкантша, давай ей дадим ноты!

- Моб аранжировку не дам, - вспыхнул Максим.

В это время группа незнакомых студентов, хихикая и переглядываясь, зашла в зал через центральный вход. Парни пытались занять крайний ряд, с которого можно уйти незаметно. Девочки в затейливых блузках и платьях, с кудрями и роскошными косами вертелись на местах, боясь пропустить интересное. Преподаватели вплывали неторопливо, как хозяева, и стремились к первым рядам. Это были зрители: до концерта оставались минуты.

* * *

Первокурсники, которым ценою долгих трудов подарили праздник, умчались из актового зала первыми, как по звонку. Позади утомительные напутствия вузовских шишек и чиновников, впереди лучшая часть вечера: пирушка на чьей-то квартире, смех, песни и танцы.

Из всей культмассовой тусовки только Таня не сменила концертного наряда на обычную одежду.

- Я от проректора Корчагина, - начала девушка, - он оценил наш номер. Мы едем на конкурс в Саратов!

Девушка сообщила, что мероприятие через полторы недели. Университет купит билеты на поезд; поедет верхушка студсовета, кто-то из преподавателей. Таня не успела договорить, как Енищук от всей душевной щедрости сжал её в объятиях, да так, что ножки девушки оторвались от пола, а туфли остались на паркете.

Пока Одинцова прятала за тетрадкой покрасневшие щеки, Никита спросил Захарова, что тот думает о конкурсе.

- Спасибо, я рад, что развлекся, но дальше сами, - ответил Максим, - пойду к панкам с Промышленного, у них на сейшенах хотя бы декан по часу не гундит.

- Да это не панки, а пеньки... Чем тебе тут не нравится? Покажем себя, попросимся на другие площадки.

- Отвали со своим популизмом. Мне здесь не место.

Глава 13 Должно быть что-то кроме

После концерта Таня позвала институтских друзей в кино. Максим составил им компанию.

Сеанс завершился поздно, когда город окутало сумраком. Мелкий пушистый снег кружился у фонарей, как мошкара летней ночью. Вкусно пахло свежестью, чем-то легким, праздничным. Никита и Таня шли впереди, Максим и Боря Климов отставали от них на несколько шагов.

Когда барабанщик запрыгнул на подножку красного "ЛиАЗа", Захаров остался наедине со сладкой парочкой. То ли вмешаться в их рандеву, то ли молча плестись позади - странно и то, и то. Всё, чего он желал - раствориться в синеве ночи, как капля акварели в стакане с водой. Быть на сцене хорошим, улыбаться и кланяться после долгого отдыха от концертов стоило ему всей энергии.

Просмотренный фильм был хорош лишь тем, что закончился. Но Таня считала, что это не просто кино, а высказывание. Кажется, режиссер говорил на каком-то другом языке, потому что главный посыл Захаров так и не понял.

- А тебе как? - обратилась Таня к нему.

- Голая женщина в середине ничего, и на этом все. В следующий раз разбудите, когда опять кто-нибудь разденется.

- Что тебе снится, крейсер Аврора... - напел Никита.

- Примитивное мышление. Новое кино должно не бояться запретных тем. Что ты там вещал про грубые инструменты искусства?

- Между первым и вторым похищением её нашел рекетир, оказавшийся потерянным братом, или американский миллионер? Пленка темная, актеры на одно лицо.

- Солидарен с тобой, Макс. Пойдем лучше ко мне в следующий раз, на видике Шварца смотреть. Есть ещё вторая часть Рэмбо, хоть что-то путное, - сказал Никита.

Одинцова сморщила нос и сама зашагала на несколько шагов впереди мальчишек.

* * *

Невинно-чистый снег не успел прикрыть гололед. Тонкой подошвой кед Максим умудрялся найти каждую замёрзшую лужу. Вдали от теплых дружеских голосов ветер казался студеней, а время - медленней.

Всю дорогу Захаров чувствовал за спиной своего врага.

Враг этот стар и немощен. Еще бы, пирамиды Гизы рядом с ним - новостройки. Хоть ему и случалось сметать с Земли государства, теперь среди бетонного благополучия двадцатого века он может лишь потрепать нервы. Имя ему - голод.

Последние деньги потрачены на дурацкий фильм. За весь день Максим только позавтракал остатками шпрот, а аванс на складе обещали лишь завтра. Он остановился, чтобы посчитать копейки в кармане, и убедился, что не хватит даже на спички.

Перед глазами горели окна ресторана. Попсовая музыка и веселье разгоряченных людей раздражали его, как святотатство против суровой магии ночи.

Из «Таврии» напротив черного хода разгружали спешно докупленный хлеб - золотистые булки с хрустящей коркой и ржаные кирпичики. На последнем лотке водитель подскользнулся, но чудом удержал равновесие. Лоток наклонился, и буханки покатились вниз. Бедолага ловил их руками, балансируя в позе китайского иероглифа.

Когда машина уехала, Захаров продолжил путь. Бросив случайный взгляд на обочину, парень заметил в сугробе маленький кирпичик белого хлеба, потерянный водителем. Неожиданная странная мысль посетила его. Это было совсем чистое место, припорошенное свежим снегом, и достаточно уединенное. "Да ну, нет!" - подумал он решительно, но все же остановился и еще раз посмотрел на находку.

Максим прокрался в квартиру тихо, думая, что соседи спят. Но Владислава выплыла ему навстречу, как привидение в длинном светлом халате и с волосами, струящимися по плечам. Или не привидение, а сияющее и печальное воплощение мечты, что витала в воздухе актового зала сегодня.

- Хоть бы раз поздоровался первый, - сказала девушка с укором.

Юноша пожал плечами.

- Здраствуй.

- Может, ты хочешь ужинать? У меня осталось немного. Мужу готовлю отдельное питание, а сама ем мало.

В темноте Захаров плохо видел лицо соседки. Её певучий голос отдавал прохладой, но не колючей стужей ранней зимы, а холодком мятного чая или августовского вечера. И в то же время что-то нежное было в нем. И это после стольких непониманий и стычек! Лада подошла ближе, и свет из кухни позволил различить утомление в её светлых глазах, неловко поджатые губы.

Максиму казалось, будто он по ошибке попал в чужое жилье, как в том новогоднем фильме. Ведь кроме странного фарса судьбы ничто не привело бы к нему в квартиру необыкновенно красивую женщину и не заставило его стать свидетелем ее необыкновенного несчастья.

Как же стыдно, что он сегодня дулся на что-то сегодня, считал себя обделенным. Иной человек раздерет пальцы в кровь ради того, что нельзя исправить. А он - слабак. Не то что горы свернуть, постараться ради временного хобби не может. Так и будет прятаться от жизни на дурацких работах, пока она не пройдет, как занудное кино, с которого стоило уйти, да жалко потраченных денег.

- Ну так что? - напомнила Лада про ужин.

- Спасибо, я не голоден.

Максим в смятении прикрыл дверь, все еще обходившуюся без щеколды, и вынул из-за пазухи буханку хлеба, ничуть не подпорченную снегом. Хоть бы эта девушка не видела его сейчас. Сколько ей лет? Закончила институт, успела выйти замуж. Значит, двадцать два - двадцать четыре. Не больше четырех лет разницы. От стыда стало тошно, и аппетит почти пропал. Только пустой живот продолжало сводить, и Захаров отломил хрустящую ароматную горбушку.

* * *

В следующий раз Максим пришел в университет без приглашения, и поэтому нашел Никиту с огромным трудом. Раскрасневшийся Енищук спорил с преподавателем, даже умолял его, но проиграл в дискуссии и, тяжело вздохнув, отчаянно запрокинул голову. Следом его перехватили одногруппницы со сбором денег на подарок куратору и физрук с просьбой поучаствовать в сборах. Словом, к моменту встречи с приятелем Никита исчерпал лимит общения.

- Разве мы о чем-то договаривались? - спросил он вместо приветствия.

- Нельзя навестить друга в беде? Слушай, что с поездкой в Саратов? Когда начинаем готовиться?

- Очнулся. Ты ещё через год спроси. Танюха лежит с бронхитом, все отменилось. Но без клавишника мы бы и так не поехали.

- А если найти другую вокалистку? Например, из хора. Когда мы ещё сыграемся на хорошей сцене с полным набором инструментов? - настаивал Максим.

- Тебя кто покусал? Панки с Промышленного?

- Да в баню их... Давай дадим микрофон тебе.

- Слушай, тут курсач не принимают, потом увидимся.

Максим пожал плечами, попрощался и зашагал прочь.

Уже во дворе, на широкой берёзовой аллее он услышал торопливые шаги сзади. Никита в одном свитере без куртки, прижимая к себе папку с курсовой работой, догнал его и в первую минуту не мог ничего сказать, потому что пытался отдышаться:

- Едем. Но я тебе не Паваротти тащить весь номер. Давай так. По документам солистом прохожу я, так как меня знают. На месте поешь ты.

- Тогда со своим материалом! Слабо?

- Вот это поворот. Тебя точно покусали. Соседка что-ли? Ну вот, опять весь красный.

* * *

Никто из делегации так и не познакомился с Саратовом: по пути через город в автобусе сильно заиндевели окна. Из всего города Захаров увидел только крыльцо института, похожего на все типовые учебные заведения.

Ерничая, Никита попросил его не забыть текст песни. Максим писал его сам, как и в большинстве черновых работ группы.

"Что я хочу этим сказать? Хотят ли они это слышать?" - думал Максим.

Лирический герой договорился о встрече с девушкой на рассвете, но пришла полярная ночь, и свет фонарей был не в силах исправить ситуацию.

"Нытик!" - выругался на героя автор.

Захаров выпросил у незнакомых ребят бумагу и ручку, переписал второй куплет, начертил ритмическую схему стиха и заметил, что одна фраза не вписывается в музыкальный рисунок. Ну и пусть. Все слишком гладкое и причесанное ему не нравилось. Затем поймал в коридоре Енищука и сунул ему под нос правки:

- Глянь, так лучше?

- Ты больной? Мы выходим.

Максим поднялся на сцену, не чувствуя ног. Полный зал зрителей уставился на него и ждал начала, словно толпа на средневековой казни: как далеко покатится отрубленная голова.

Ребята заиграли долгое вступление, но Захаров все равно упустил момент, когда надо начинать петь. Никита сверкнул злым взглядом: пришлось сыграть ещё несколько тактов вступления.

Из-за акустики зала Максим плохо слышал самого себя. Секунды тянулись медленно. Он избегал зрительного контакта с людьми, пытаясь глядеть на дальнюю дверь и даже расфокусировать взгляд. Вдруг поймал улыбку незнакомых девчонок: ну хоть посмеются.

Аплодисменты. Они, понятно, всем полагаются. Захаров слегка поклонился и попятился назад, зацепив ногой провод.

- Пойдем курить, - позвал он друзей, - выйдем, посмотрим город, пока есть время.

Вышли, обежали квартал, поиграли в снежки, толкали друг друга в сугроб.

Через двадцать минут все же вспомнили, что надо забрать свои инструменты. Посреди коридора девушка-организатор преградила Максиму дорогу:

- Мальчики, совесть есть? Из-за вас одних время тянем. Вперёд!

Незнакомка повела музыкантов по уже известному пути к комнатке перед сценой, где маялись другие конкурсанты. Организаторша приказала четверке стоять у двери, а сама выскочила в актовый зал. Её голос доносился с сильным эхо:

- Последнюю номинацию - приз зрительских симпатий - увозят гости города, группа со странным названием "Дурные наклонности". Надеюсь, оно не характеризует ребят...

Максим непонимающе глянул на товарищей. Когда ведущая объявляла группу в первый раз, из-за волнения он не заметил, что было использовано именно это название, а не какие-нибудь "Звонкие ребята". Через секунду Захаров возглавил шествие на подмостки, где ему вручили грамоту и пакет с сувенирами.

* * *

Когда Захаров пришел в институт в следующий раз, Таня была уже здорова. Максим нашел её и Никиту в столовой во время перерыва.

- Неплохо, что вы всё-таки выступили. Главное, спасли честь вуза, - Таня сидела напротив Енищука, подпирая ладошками подбородок.

Семён и Борис с подносами ароматного супа присоединились к паре. Одинцова с досадой отодвинула стакан с компотом.

- Что это такое: "главное, спасли"? - густым басом воскликнул Борис. - Взяли приз. Об этом все говорят, на журфаке даже статью пишут! Правда, грамоту отжал Корчагин, а конфеты мы в дороге съели.

Беседу нарушило появление будущих журналистов с фотоаппаратом и блокнотом. Четверка музыкантов выстроилась в ряд для снимка. Один из ребят пристал с вопросами к Захарову: как давно поет, откуда взялся. Тот отвечал односложно и наконец признался, что является подсадной уткой.

- Как можно доверить номер человеку со стороны? - прервала интервью Таня.

- Мы выступали под своим именем. У нас будет две группы, так интересней даже, - сказал Максим, - с тобой играем в институте, репертуар выбираешь ты. Параллельно с ребятами пишем свои песни.

Разговор прервала секретарша из приемной вуза, которая попросила Никиту и Таню подняться к проректору по воспитательной работе.

Однажды в младших классах Захаров увидел вспышку в небе и принял её за самолет. Только позже он узнал, что это была комета, пролетающая раз в сто лет. Максим изучил все справочники по астрономии, которые нашел, но кометы больше не осчастливливали городок Кубрин. Так и на конкурсе он не успел понять, что выступил, кому-то понравился.

Хотя дома, конечно, едва ли не танцевал от переизбытка эмоций, и даже хвастался Ладе, а она улыбалась и поздравляла его.

"Я музыкант. Я больше ничему в жизни не учился. Только у микрофона или клавиш чувствую себя живым, как будто по нервам пускают ток, и все обретает смысл. Вот бы сделать вступление к этой песне похожим на разряд: аккорд, и все очнулись, как в кино просыпаются от электрошока. Поиграть бы с припевом и бриджем, наверстать прорехи в вокале. Как много хочется сделать! Должно же быть в жизни что-то кроме склада."

Никита, Таня и Борис с Семеном плелись, смотря в пол.

Семен аккуратно постучал в дверь с табличкой в золотистой рамке. Секретарша разрешила войти. Проректор находился в кабинете, увешанном грамотами и полками со спортивными кубками.

- Мне сказали, что у нас произошел любопытный инцидент. Под прикрытием одного творческого коллектива существовал совершенно другой. И будто бы этим промышляют люди, которые даже здесь не числятся.

Захаров выступил вперед:

- Меня пригласили помочь на общественных началах, я и согласился. То, что не запрещено - разрешено. Никто не возражал против подготовки к концерту, где мы взяли грамоты, которые лежат у вас на столе. Если вам не надо, отдайте мне на память.

Прямота Максима привела Таню и Никиту в ужас. Со всемогущим проректором он, не связанный с вузом никакими обязательствами, разговаривал, как с продавцом в универмаге или прохожим. Авангардная рванина маленького нескладного Захарова, напоминавщая о культуре протеста, добавляла ситуации пикантности.

- Я возьму на себя вину и уйду. Но вы мне ничего не сделаете. Даже «неуд» на лбу не нарисуете. Только не запрещайте ребятам репетировать. Впереди студвесны, городские праздники и все такое. Сами будете искать, кого отправить, и больше никто не согласится.

- По крайней мере, звучит логично, - рассмеялся проректор Корчагин, - если у вас есть музыкальное образование, и вы чем-то помогаете, вас никто не гонит. Время репетиций строго обговорите и сообщите секретарю. Все, хватит, мешаете работать.

Глава 14 Повседневность

Понял ли Юра что место, куда его привезли и положили, теперь его дом? Здесь, на пухлой подушке и накрахмаленном постельном белье он и сам смотрелся чуть розовее и глаже. В расфокусированном взгляде по прежнему не отражалось сознание, но и не было прежней обреченности.

В первые дни после возвращения Юры, Лада не поняла, тяжела ли ноша. Ежедневная рутина ухода еще не успела утомить. «Если выписали, отныне дело в моих руках,» - размышляла девушка, - "Я не могу сделать всего, но сделаю все, что могу".

Эксплуатируя соседа и его друзей, она разделила комнату надвое сервантом. Ближе к окну подвинули разложенный диван и столик для лекарств. У входа остались тумбочка с телевизором, кресло и трельяж. Здесь Лада собиралась читать, принимать хозяйку, говорить с приходящим врачом.

В тот день Лада не присаживалась ни на минуту: обработала поверхности с хлоркой, постелила на диван байковые одеяла, чтобы не травмировать мужа жесткими пружинами. И только в потемках, одетая в длинную просторную сорочку, она в замешательстве остановилась перед постелью. Как перебраться через Юру и не потревожить его? Лада сделала попытку. Ни одна пружина напомнила о себе, когда она опустилась на диван. Гладкие, как плотный шелк, волосы раскинулись на подушке, тяжёлые стопы ощутили покой.

Стало жутко: будто это она сама почти мертва и только и может, что лежать неподвижно со стеклянными глазами. Девушка взяла в руку ладонь мужа, крупную, но безвольную, поцеловала её, но не получила никакого ответного знака.

Лада проворочалась в постели несколько часов, и далеко за полночь разложила кресло, на котором уснула.

* * *

На большой перемене Лада проставляла красной ручкой плюсы и минусы напротив ответов в контрольной. Болтовня коллег мешала довести труд до автоматизма. На одной из работ она сперва поставила «четыре», а потом увидела еще одну грубую ошибку. Как быть? Зачеркнуть некрасиво. Оставить так? Нечестно к другим ребятам.

Иногда и визит начальства в радость: директор одним лишь взглядом выключил гомон.

- Виталий Андреевич! До каких пор мой напарник будет на бюллетене? Сил нет за него пахать, - пожаловалась хорошенькая русичка Вера.

- Эти замены ни в какие ворота, - согласился директор, - пора прекращать, на планерке поднимем вопрос.

Лада отвлеклась от страданий над страдательным залоом. Ей тоже предстоял разговор с этим старым педантом, словно срисованным со всех педагогов-мужчин из кино. Чужой разговор поддел Ильину. Неужели здесь непростительны недуги бренного человеческого тела, а за больничные увольняют?

Через несколько минут после ухода директора створка широкой двери с шумом откинулась в сторону. Сперва в учительской появилась широкая клетчатая сумка, затем запыхавшийся круглолицый мужчина со сталинскими усами и кроличьим взглядом. Шарф съехал набекрень, рубашка торчала из-под свитера.

- Рыбоньки, как вы? Ну и пурга на улице. А я сегодня Дед Мороз.

Мужчина расстегнул молнию сумки и вывалил на свободный стол водопад мехов: крошечные детские шубки из овчины, пальто дамское с песцовым воротником, полушубок из хорька.

- Знатная вещь, - извлек он на свет пушистую лисью шапку, - затаривался в Москве. Ты, Веруня, не серчай, я из педагогики в бизнес подаюсь. Здесь уж совсем голодно.

Лада сидела ближе всех ко входу, и поэтому именно её бывший учитель словесности сделал моделью, водрузив ей на голову шапку. Нежный мех приятно коснулся щек, «уши» мягко облегали голову и обещали спасти от ветра. Коллеги с недоверием подходили ближе, трогали помпоны, гладили ворс, будто Лада превратилась в большую кошку. Мужчина насел на девушку, велел повертеться у зеркала. Но никакая скидка не соблазнила бы её.

В скупо обставленном, словно необжитом кабинете директора Лада рассказала все, как есть: необходим присмотр за Юрой, невозможно покидать дом надолго.

Всякий раз, когда она уходила на работу, чудилось, будто Юре одному жарко, холодно, что-то заболело. Бывало, на полдороги возвращалась назад, чтоб ещё раз взглянуть на него. На уроки брала пальто, чтобы в перемену сбегать домой.

Ильина не имела права требовать, но просила по возможности ставить «окна» между уроками и не нагружать классными часами о вреде курения. Лисьими желтоватыми глазами Виталий Андреевич словно выискивал неправду. Будто бы Ладе двенадцать лет и именно она разбила люстру в актовом и напугала вахтершу крысой.

- Я покину город, когда это будет возможно. Я даже не примелькаюсь вам. Но сейчас мне очень нужна работа, - вслух сказала она.

- И работать вы будете так, будто скоро все бросите? – спросил Виталий Андреевич, - подобного подхода не приемлю. Это не кафе, чтобы носить подносы во время каникул, не вахта и не шарашка. Всё, что вы вложите в детей, навсегда останется в них. Вы работали в школе?

- Я мечтала стать переводчиком, и никогда не преподавала, кроме трех недель практики.

- Хорошо, что у вас была мечта, значит, вам было не все равно. К нам приходят молодые учителя, которые не прошли в престижный вуз, и поэтому поступили в «пед». Обидно для профессии, не правда ли? Вы на меня щёки не дуйте. Случай у Вас исключительный, я пойду вам на встречу с расписанием, только не торгуйте, пожалуйста, шапками.

За несколько недель Лада выяснила, что лишь единицы старшеклассников понимают структуру английского языка. Даже иные отличники выполняют задания, пользуясь последним изученным правилом, как инструкций, а на следующий день забывают тему.

- Почему ты проставил во всех местах «ing»? Джон Смит ходит в бассейн каждый день, а не целые сутки идет, - спросила она у одного шалопая.

- Мы проходим «ing», значит, по логике надо использовать его?

- А какое это время?

- Так это… Конитус.

- Continuous.

Для того, чтобы понять времена глаголов, достаточно таблички на половину бумажного листа и логичных примеров: «Джон ходит на плавание с десяти лет» или «Джон был в пути вчера в полдень, когда встретил Сэма». В учебниках информация подается порционно в течение нескольких лет, но общей картины не сложить.

Однажды Лада начертила на бумаге схему времен из вузовского пособия, а потом упросила одну родительницу, работающую в хорошо оснащенной конторе, сделать копии.

«Зачем мне это нужно?» - думала Ильина, раздавая листки по одному на парту. Привязываться к детям, чтобы вскоре забыть их фамилии? Лучше бы время на чужбине скорее прошло, как страшный сон. И всё же лихорадочность, овладевшая ею в попытках исцелить мужа, передавалась и на другие дела.

Дети знали, что малиновка – это robin, Great Britain – «па-ла-мент-мо-на-ки», а железнодорожный переезд – «рейл-вэй-джанк-шэн». Именно так и учили слова, хором повторяя их, как лозунг.

Зато хлеба спросить в магазине не умели, и при импровизированном заказе стейка в кафе изображали на голове коровьи рожки. Первая парта, выдвинутая к доске, поочередно изображала то ресторан, то стол врача, то кассу универмага.

Если на урок Лада шла, тяжело выдохнув из легких воздух, то под конец весь класс лежал на партах от смеха. Едва звенел звонок на большую перемену, она хватала с подоконника пальто и мчалась к мужу домой. Весь день раскачивался между весельем и горем, долгом и энтузиазмом. Ильина даже радовалась, что у нее не остается ни минуты на грусть.

Однажды она заметила, что творческий подход расслабляет детей.

- Васильев три, у Митрофанова ни одного артикля на месте, два, - перечисляла она результаты очередной контрольной.

- Вы же сами сказали, что живой язык важнее формальных правил, - вскочил Митрофанов, - Вам жалко хороших оценок?

- Это не деньги и не конфеты, чтобы их жалеть. Я всего лишь оцениваю, как вы знаете тему.

- Говорят, вы к нам временно. До вас сменилось пять штук англичанок. У каждой своя метода. У одной полчаса жужжим межзубные согласные, у другой учебник переписываем. Для чего вы приучаете нас к своим порядкам, раз все равно уйдете?

- Вот ты любишь футбол или рыбалку? А я сходила с ума по языкам. У каждого свой характер. Английский - это простой и логичный инструмент. В нем даже нет падежей и родов. Немецкий многие находят грубым, потому что слышали его в кино про войну. А я считаю повседневную немецкую речь ласковой, шелестящей. Я могла бы преподавать и его, но мне не нужна еще одна ставка. Итальянский - живой и страстный. Я буду его учить, как только придумаю, зачем. Признайся, всегда обидно, когда кто-то обращается плохо с тем, что ты любишь. А вот ты зачем учишь английский?

- Он третьим уроком, уйти сложно…

- А ты? – Лада обратилась к застенчивой девочке за первой партой.

- Я бы хотела увидеть мир, например небоскребы в Нью-Йорке или дворец английской королевы.

Жиденькая вязаная кофточка и резиновые сапоги не намекали на скорую кругосветку, но лицо троечницы-молчуньи на миг осветилось изнутри. Бедняга обрадовалась тому, что на нее обратили внимание, да еще и похвалили. Ее сосед по парте признался, что хочет понимать Depeche mode, а хулиган сзади возил бы из-за Америки фирменные шмотки на продажу. Ещё один парень мечтал заводить друзей разных наций, а его приятель - работать в разведке. Отличилась красавица Иванова, способная ротозейка: «Хочу выйти замуж за иностранца и уехать с ним на Гавайи».

***

Капризная зима то и дело меняла настроение: то плакала мелким колючим дождиком, то превращала улицы в каток. Зимние сапоги Лады остались в гарнизоне, и почти до Нового Года пришлось довольствоваться демисезонными ботинками на шнурках. И те держалась на честном слове.

Однажды Ильина выгрызла в толще дел часок для обхода рынка.

Вдоль дорожки стояли интеллигенты, запойные пьяницы, старики, подростки с товарами на картонках и ящиках прямо у ног. Тут были книги, соления, ношеная детская одежда, безобразно ржавые гайки – все, за что надеялись выручить деньги, и за что вряд ли кто-нибудь захочет заплатить. Одно лицо в толпе показалось знакомым. Лада подошла ближе и увидела квартирую хозяйку Алевтину Ивановну с небольшим мешочком картошки.

- Копейка лишней не бывает, - объяснила она, - у меня внуков трое, и сын в армии, нужно гостинцев послать, а не на что. Ему полгода до дембеля...

У распахнутых ворот Ильину перехватил плюгавый усач, ещё вчера звавшийся учителем русского.

- Определились с шапочкой?

Лада едва отбилась от песцов, лис и кроликов и попросила посоветовать обувную палатку. Айсбергообразная женщина издалека окрикнула девушку, приподняв в воздухе кожаную пару на каблучках. Сквозь толчею было сложно пробиться вперед: по одной маленькой площади люди двигались сразу в четыре стороны.

Ильина померила пару моделей попроще. В одной болталась ступня, в другой было тесно пальцам. Наконец остались последние из подходящих – до того ладные, блестящие и гладкие, что аж съела бы. Но и цена в целый аванс, а он послезавтра. Торговка обещает, что завтра будет дороже, как и все вокруг, кроме труда.

Говорят, кризис – явление временное, надо лишь подождать, когда сбитый развалом социализма экономический цикл вновь запустится, как сердце под дефибриллятором. Такая она, шоковая терапия. Будет много денег и так много сапог, что не сможешь выбрать.

Но что делать, если носить нечего прямо сейчас? Пока в старые ботинки медленно сочилась вода, Лада топталась у палатки, распиливаемая на кусочки совестью. Была не была! Несколько купюр — остаток прошлой зарплаты и субсидии от мамы - перекочевали в нагрудный кармашек продавщицы. Красивые сапоги в нарядном пакете ощущались в руке приятной тяжестью.

***

Дома Лада застала Максима. У него гостил всего один парень, пухлощекий студент Борис, известный как барабанщик новорожденной группы.

В то время как Никита подтягивал Егорова по игре на басу, Максим занимался музыкой с Борисом. Ни Енищук, ни Захаров не шарили в ударных, да и скромный мастер пионерского барабана отрабатывал свои партии на одной только силе нервного тика.

Борис сидел за кухонным столом за тетрадью, Максим, что называется, стоял у него над душой. Но долго стоять на одном месте не получалось, поэтому сосед беспрестанно перемещался по комнате, то хватая ложкой лапшу из кастрюли, то проверяя, не изменилось ли за пять минут содержимое холодильника.

- Давай повторим. Вот эта половинная нота с точкой сколько долей длится? – спросил он друга.

- Пять?

- Три, потому что у нее их изначально две и прибавляется половинка. Как же ты играешь? - Максим хлопнул ладонью по лбу.

- Никита придумал ритм попроще и объяснил схему, а дальше я на слух. Можно обойтись без карательного сольфеджио? - то ли смеялся, то ли плакал Борис.

Жалобы Бори только обрадовали Захарова:

- Если даже на слух можешь, то это лучше, чем знать ноты, но не чувствовать ритм! Добьем теорию, и будет порядок.

В азарте Максим сначала не заметил, как начал говорить громче, чем нужно, но, поймав строгий взгляд соседки, одернул себя и перешел на полушепот. С озорным огоньком в глазах юноша был какой-то новый, забавный, как большой ребенок.

- А что ты вообще слушаешь? Посоветуй что-нибудь? – обратился он к Борису.

- Если честно, я больше по «Кар-мен», этот ваш «Джой дивижн» монотонный какой-то.

- Тебе с нами не интересно?

- Вы мировые ребята. На кого ж я вас, чудиков, оставлю?

С облегчением троечника на последнем уроке Борис захлопнул тетрадку и объявил, что должен бежать по делам.

Захаров остался на кухне. Все чаще, собираясь завтракать или ужинать, Ильина заставала за столом соседа, словно он нарочно появлялся на шести квадратных метрах в те же часы, что и она. Вот свалился на голову! По выходным скупые приветствия Максима были едва ли не единственным человеческим голосом, который она слышала вживую. Садясь каждый за свое блюдо, как в столовой, где не хватило столиков, они чаще всего обменивались пустяковыми новостями.

Лада старалась придумать темы, интересные молодежи. Но на все вопросы о себе мальчишка заикался, отшучивался невпопад.

- А у тебя девочка есть? - спросила девушка в тот день.

- Я дал обет безбрачия, - сказал Захаров, поморщился и встал из-за стола, забирая с собой пустую тарелку. Действительно, зря спросила. Кто покусится на это лохматое чудо с худыми плечами и неровным рядом верхних зубов, делающим улыбку невольно дурашливой?

После обеда Максим собрался к Никите. Ильина вышла в прихожую, чтобы закрыть за ним дверь. На коврике вверх подошвой валялись кеды. Девушка поддела обувь ногой, чтобы убедиться, что ткань совершенно сырая, и от ветхости сложно сказать, какого она была цвета. Привязавшись к фильдеперсовым сапожкам, Лада жалела всех, кто не испытывал такого счастья.

- Это что за страсть такая? – сказала она подошедшему Захарову. - У тебя есть зимняя обувь?

- Были армейские ботинки, дядя по матери дарил. Но они рассыпались весной.

Лада растворила дверки узкого шкафчика, встроенного в стену и, присев на корточки, вытащила с нижней полки картонную коробку.

- Армейские, говоришь? У меня есть офицерские туфли: не теплые, но натуральная кожа. Юре их выдали перед командировкой, а в размере ошибка. Он простофиля, постеснялся просить другие, так и уехал в тесных. Хотела хранить, как реликвию, да не хочется таскать по поездам.

- Не надо этого. Если я не позаботился о себе, это мои проблемы, - твердо ответил Максим.

- Если ты суеверный или брезгуешь, то он их почти не носил и в тот день был в сапогах.

- С чего ты такая добрая? То грехи на листочек записываешь, то реликвии раздаешь.

- Заболеешь, притащишь домой инфекцию, что мне делать с Юрой?

Захаров подчинился последнему аргументу и примерил обновку. «Ну жених!» - печально вздохнула соседка, оглядев его. На худенькой шее вместо шарфа намотана черная бандана. Дермантиновая куртка вся вытерта, трещины стыдливо прикрыты кустарно налепленной ерундой вроде булавок и нашивок. Снизу торчит джемпер и фланелевая рубашка. Старые брюки лопнули на колене и сваливались бы, если б не ремень, украшенный заклепками. Довершают образ офицерские туфли. Так страшно, что даже прекрасно.

* * *

Пятница - день аванса. Бухгалтерия школы находилась в самом тихом уголке школы под лестницей. Лада спустилась за деньгами только после уроков. Весь день Ильина вела занятия в одном кабинете; загруженная контрольными, она даже не забегала в учительскую, чтобы узнать школьные новости и застать оживление, вызванное зарплатой.

Мертвенный полумрак финансового закутка смутил девушку. Та ли сегодня дата? Нет, за сутки Лада поставила отметку о числе в семи классных журналах, ошибки быть не может.

Бухгалтер, уютная дама в павлопосадской шали всплеснула руками при виде учительницы.

- Сегодня пусто; не дали финансирования. Думала, все уже знают, а вы всё приходите и приходите, а мне смотреть вам в глаза стыдно. Как детишкам платья к утренникам справить, как гостинцы купить? Шевелев звонил в ГорОНО, всех на уши поднял, а результата нет.

После работы Лада зашла в аптеку купить лекарство, назначенное Юре. Когда провизор назвал цену, девушка обнаружила, что в кошельке не хватает денег.

Ильина вернулась в квартиру, где в телефонном справочнике Иваново хранилась небольшая заначка на черный день. Первым импульсивным решением было протереть тряпкой новые сапоги и положить их в фабричную коробку. Лада знала, что ношеное не возвращают, но на всякий случай спросила об этом продавщицу из «ракушки». Получив отказ, она встала с сапогами в ряд «толкучки» на краю рынка, где жители района пытались сбыть с рук ненужный скарб.

Каждая минута, проведенная там, казалась Ладе унизительной. Всё равно, что остаться без одежды посреди города - теперь кто угодно увидит, что она не справилась с управлением жизнью. На товар покупателей не находилось. Она оглянулась вокруг себя и увидела, что люди рядом не лучше и не хуже ее. Всех схватила за горло нужда, а, значит, чувствовать себя более обделенной, чем они, стыдно.

В метрах ста от себя, у высоких кованых ворот рынка Лада увидела свою ученицу, воображулю Иванову, мечтавшую о заграничном счастье. Сзади девочки шли оба её родителя.

Ильина спряталась за мужичка, стоявшего с собранием сочинений Достоевского, и убрала сапоги в коробку, а затем, пройдя за спинами торгующих, оказалась с другого конца ряда, будто только что купила обновку.

- Владислава Сергеевна, это вы? – воскликнула мама ученицы. - Лиза нам все уши про вас прожужжала.

Лада рассеяно кивнула собеседнице, похожей на кустодиевскую купчиху.

- Лизоньке скоро поступать, а без денег в хороший вуз не пройдешь, экзамены с каждым годом все сложнее. Вы не могли бы подтянуть ее за отдельную плату?

Удача казалась такой неожиданной, что Ильина в первую секунд даже не нашла сил на простое слово «да», но семейство решило, что учительница не спешит соглашаться, набивая цену. И отец, и мать буквально повисли у нее на ушах, уговаривая пойти к ним немедленно. Только беззаботная Лиза смеялась этому, да каждые десять секунд поглядывала в пакет на праздничное платье.

***

Вечером Лада едва управилась со стиркой. Теперь делать это приходилось почти каждый день. Потом насыпала крупы в кормушку за окном — стремление опекать всех вокруг добралось и до наглых желтогрудых синичек. Что Ильина сделала для самой себя? Пожалуй, только намазала жирным кремом лицо, да задержалась у телевизора, чтобы дослушать тоскливую песню Аллегровой.

На спине Юры нашла розовое пятнышко. Испугалась, не пролежень ли, зарылась в свои конспекты и ворочила беднягу туда-сюда, пока не убедилась, что складка на простыне всего лишь отпечаталась на коже.

Успокоившись, она распаковала ампулы, купленные для Юры. Она никогда не делала уколов, но несколько раз от корки до корки прочитала брошюру для медсестер.

В инструкции написано переломить ампулу руками. Девушка встряхнула пузыречек и слегка надавила на стенки, но побоялась прикладывать больше усилия. А что, если в препарат попадут осколки стекла? Но врачи всегда так делают, и ничего не попадает.

Лада зажмурилась и надавила сильнее. Стекло лопнуло и порезало ей палец – девушка не вскрикнула от неожиданной боли. Вторую ампулу она предварительно надпилила пилочкой для ногтей, и лекарство удалось набрать в шприц.

Она почувствовала, как вся её кровь прилила к ногам, а пальцы дрожали. Как проткнуть иглой кожу любимого человека, как причинить боль, о которой он даже не сможет пожаловаться?

Лада положила шприц на блюдце. Надо сделать это, когда пройдет тремор, иначе ничего не получится. Она ушла на кухню, сварила на ужин яйцо и съела, затем вернулась к себе в комнату, на ходу выдумывая причины отложить дело на потом: повесила на плечики блузку, убрала в сумку тетради учеников и вновь оказалась у постели Юры.

«Не могу!» - подумала она вновь и сбежала из комнаты.

Приближалась ночь. Сидя у окошка за обеденным столом, Лада не могла сдвинуться с места ни на шаг, как привязанная. Пришел Захаров:

- Все в порядке?

- Да, я сейчас уйду, если тебе нужна кухня… Мне надо делать Юре укол, а я никогда таким не занималась. Очень боюсь вида крови и делать человеку больно, - неизвестно зачем объяснила она соседу.

- Я думал, для тебя эта пара пустяков. Иди и докажи, что ты не самая трусливая медсестра на Диком Западе.

Лада покраснела и гневно прищурила глаза.

- Ну ты вообще...

- Так и будешь тут до утра? Я одеяло принесу.

- Если не знаешь, что сказать, помолчи. Не смешно. Сиди тут один!

Девушка стремительно вскочила со своего места и вылетела из кухни мимо Максима. От злости перехватило дыхание и налившиеся силой руки были готовы сжаться в кулаки. Остряк нашелся! На себя посмотрел бы, комок депрессии, и одет, как пугало. «Нашла, кого слушать. Больше и слова ему не скажу!» Она метала взглядом электрические искры и сама не заметила, как оказалась у постели Юры, чисто механически взяла в руки шприц, думая, что бы прибить к двери в комнату, чтобы она лучше закрывалась. Прицелилась к плечу мужа, занесла руку и... игла легко и точно вошла в мышцу. Получилось! Черт, возьми, сработало!

Закончив, Лада вся словно обмякла и без сил рухнула в кресло. Ничего сильнее наступившего облегчения она в последние полгоде не чувствовала. Максим либо кретин, либо гений. «Ты смогла?» - заглянул сосед несмело, и девушка швырнула в него маленькую диванную подушку.

Глава 15 Пожар

Палаточный лагерь у быстрой речки, школьники собирают хворост. Сколько не принесешь, нужно еще больше. Учитель чиркает спичкой и зовет: «Где ты ходишь, Мурад?». Он хватает ветки и сухую траву, но ноша ускользает из рук. Кажется, костер - это зверь; перестанешь кормить, и он пойдет гулять по траве, кустам, деревьям.

Мурад работает проворнее, бежит быстрее, спотыкается. Ядовитый дым обволакивает легкие, раздражает глаза.

Искаженные кадры прошлого, как отражения в кривом зеркале, мелькали в его голове. В один момент сознание начало спорить со сном. Ахмедов заворочался и сквозь дремоту подумал, как бы не задеть жену. Но кошмар не покидал голову. А что, если?..

Он открыл глаза и вмиг стал таким же бодрым, как если бы сидел на заседании в суде. Запах был настоящим.

Ахмедов выглянул на кухню, глаза заслезились от дыма. Привычка супруги спать в духоте при плотно закрытых дверях спасла им жизнь.

- Нина, - он аккуратно коснулся её плеча, - поднимайся!

Жена просыпалась медленно. Органы чувств и мыслительные процессы запускались в ней по очереди. Особенно это обострилось во время беременности. Растрепанная, с розовым отпечатком от подушки на щеке, Нина не могла понять, почему Мурад едва ли не силой надевает на неё колготки и трико, бросает на покрывало документы, шкатулку с ценностями, одежду.

- Только не волнуйся!

- Меня волнуешь только ты… Горим что ли? - спокойно усмехнулась Нина и вдруг изменилась в голосе: - Мы горим?

Мурад не тратил время на размышления. В сени, где висит зимняя одежда, уже не пройти, придется одеть демисезонное из шкафа. Ахмедов растворил окно, выбрался со свертком вещей наружу и помог жене сделать то же самое.

Ахмедовы оказались на обочине дороги между рядами участков. В шесть утра темнота еще держала власть над улицей. Открытого пламени не было видно, но из форточки сеней валил дым. В первую секунду все мышцы Мурада парализовала ярость, а во вторую – бессилие, как если бы в автомобиле кто-то выжал педаль газа и тут же вдарил по тормозу.

В глазах Нины стоял не ужас, а непонимание, как если бы на крышу опустился НЛО, или за ночь все заборы выкрасили в розовый - как такое возможно?

Соседи набрали «02». Несмотря на ранний час жители улицы выскочили из домов, чтобы досыта накормить любопытство. Несколько мужчин бросились на подмогу. Один принес автомобильный огнетушитель. Мурад выбил камнем окно кухни. Обмотав лицо шарфом, не глядя ударил пеной внутрь. Понял, что не сработает, вернулся наружу.

Несмотря на назойливый снег, обложивший дороги, пожарные не заставили себя ждать. Обошлось малой кровью: пострадала только правая сторона здания, включая сени и кухню.

Нина каждую минуту цеплялась за мужа, если он пытался пойти в сторону опасности. Мурад бесился вплоть до грубости, мягко отталкивал её. Когда пострадавшую часть дома и крышу залили водой, а соседи разбежались по жилищам, Ахмедов обтер руки о снег и сел на водительское сиденье.

- А сейчас мы поедем напрашиваться в гости.

После снегопада, присыпавшего гололед, машина упрямилась, как норовистая лошадь. На перекрестке на пару секунд Ахмедов оторвал от руля крепкие, тяжелые руки; пальцы разбивала мелкая дрожь, как от черного кофе натощак.

- Сплошная полоса неудач. Не стоило уезжать из Кубрина, - капризно вздохнула Нина.

Перестраиваясь на правую полосу, Мурад резко вывернул руль, и машину резко тряхнуло. Глухая ярость сковала его. Он не знал, на что направить злость; виновника у пожара не было. И противное, похожее на раскаленный металл, чувство оставалось внутри, растекалось по сосудам, не находя выхода.

- А еще чего делать не стоило? Выходить замуж? Помню, что твои про меня за глаза говорили. Будто бы я какой-то абрек, заведу трех жен.

От напряжения в его прежде идеальном произношении проскакивали не по-славянски гортанные гласные, слова звучали с несвойстенной им интонацией. Такое случалось редко, и Мурад даже не узнал свой голос. Стоп. Молчать. Так можно договориться до чего угодно.

Нина надулась и отвернулась от него, рисуя полосы на замерзшем стекле. Пара остановилась у здания купеческой постройки – торжественного со стороны улицы и жалкого со двора. Может, обездоленность Ахмедовых - это наказание за то, он выставил за дверь брата?

- Один бы лучше под мостом ночевал, чем напрашивался, - дернулся Мурад, - но тебя-то я куда дену?

Непрошенным гостям открыла Амина. Она была такая же, как и прежде: кругленькая и мягкая, совсем домашняя в своем фланелевом цветастом платье и с толстой темной косой на плече.

Едва произнеся «привет», девушка тяжело закашлялась, прикрыв рот и нос руками.

Дамир с женой делили на двоих квадратную комнатушку, где помещилсь лишь шкаф, стол и панцирная кровать с высокой спинкой, какие часто можно видеть в деревнях. Стену с несвежими обоями маленькая хозяйка по-детски украсила портретами актеров из журналов. Казалось, что в жилище можно найти фенечки из мулине, анкету для подруг и тетради с домашней работой.

Войдя в освещенную холодным зимним светом комнату, Мурад заметил, что глаза невестки красные и слезятся.

- Как устроились? Чем занят Дамир?

- Ничего, живем. Дамир работает сейчас, один друг взял его к себе на рынок. Вот, просил у нас подержать товар…

Пространство между окном и кроватью занимали плотно набитые сумки с вещами. Неизвестно, как Амина прыгала между ними.

- Ой, Нина, живот совсем большой! Скоро будет малыш? – ожила девушка, едва управляясь с больным горлом, словно ей долго было не с кем поговорить, - вот бы хоть когда-нибудь видеться. Дамир еще обижается, но это для виду. Мы же все равно одна семья. Его дома почти нет, он очень занят, а я одна. Температура тридцать девять, продышаться не могу... А как вы?

Амина стояла, держась рукой за косяк, и переминалась с ноги на ногу. Боясь расстроить гостей своим плохим самочувствием, она не решалась даже опуститься на краешек стула.

- Мы в порядке, - ответил Мурад, - головы на месте. Дома небольшое замыкание, теперь ремонт. Незачем тебя мучить.

Нина дала родственнице несколько народных рецептов от гриппа, затем супруг взял её под руку, поторапливая.

Поехали к Ладе Ильиной. Девушка встретила друзей босая, в длинном банном халате поверх ночной сорочки. Она сразу поняла, что Ахмедовы просто так не нарушат священное право на утренний сон, и без слов пропустила их за порог.

От путаных объяснений девушка замирала и хваталась за щеки, гладила по голове подругу и кивала Мураду. Горячее сочувствие заставило Ахмедовых вспомнить, что всё произошедшее – не шутка. Нужно думать о завтра и том, что будет через месяц, если жить негде.

- Вы можете быть здесь сколько нужно, даже переночевать, - предложила Лада.

Мурад уверил, что этого не потребуется и один вернулся в машину. Затем выехал со двора, чтобы его не было видно в окно, и только там, на обочине упал головой на руль, чувствуя себя раздавленным невидимым прессом. Рабочий колол на тротуаре лед; монотонные звуки ударов заполнили сознание. С каждым ударом мыслиразлетались в дребезги, как ледышки.

Он был в пожарной части, где без всякой пользы просидел непростительно долго. Дело в проводке – сама статистика выбрала причину беды, и никто из пожарных не захотел с этим спорить. Ахмедов заехал на работу, взял отгул, опросил на предмет пустующих квартир немногих друзей, которых успел завести в городе. Адвокат Котов жил в двушке с женой, детьми, тещей и дворняжкой. По другим аналогично.

Крыша сеней просела; дом походил на животное с переломленным хребтом. Окно кухни выбито, не осталось даже рамы. Из него на девственно-чистый от свежего снега мир, готовый к рождению молодого года, смотрела мертвая чернота.

Мурад вернулся к Нине и Ладе только под вечер, добыв у Котова запасной ключ от конторы. В кабинете стоял диван, подходящий, чтобы разок переночевать. Благо, начальник в отпуске.

В гостиной у Лады Ильиной в вазе стояли наряженные сосновые веточки. Трогательное украшение, насыщающее воздух запахом хвои, напоминало о празднике. Но у хозяйки было иное мнение:

- Будто венок с похорон. Жуть, а выбросить жалко.

Лада с трудом выкатила вперед подвижную часть раскладного кресла и заявила, что Нина останется здесь. Ахмедов запротестовал, его жена бессловесно теребила в руках узелок с вещами.

- Мурад, ты даже не снимешь пальто? Отдохни, - сказала Лада.

- Я не могу сидеть на месте, пока моей семье негде жить. Надо снять деньги с книжки.

- Да всё закрыто уже.

Чтобы избежать пустопорожнего спора, Ахмедов подчинился этой воинственной женщине. Трое сели за стол, игравший роль письменного. Мураду все казалось тесным – квартира, свитер, собственный ум. Он не мог видеть себя бездействующим и для нахождения на месте прикладывал столько же усилий, сколько прикладывал бы бегун к последнему рывку.

Стук часов напоминал шаги часового, несущего караул за стенкой каземата. Прислушавшись, Мурад с закрытыми глазами мог бы различить дыхание каждого, даже больного, скрытого от глаз. Он старался не задерживать взгляд на той части комнаты, чтобы не напрягать хозяйку.

- Мур, вспомни, какие приборы мы включали вечером? – нерешительно спросила жена. - Кипятильник? Утюг? Ты гладил на кухонном столе. Всегда ненавидел это дело и вдруг взялся…

- Как ты могла подумать?

Мурад подскочил со стула, словно его ударили со спины. Он не мог вспомнить, верно ли предположение Нины. Погруженный в свои мысли, он иногда не замечал рутинных действий – как закрывал кран или вешал одежду. Вчера он готовился к новогоднему междусобойчику у юристов. Но цену подняли, и Ахмедов отказался. Значит, рубашку не гладил.

- Всё, поехали! Я отвезу тебя и начну все разгребать, пока не потеряли время.

Старшего брата он потерял физически – словно вчера в нос въедался едкий бензиновый дым и кричали женщины. Младшего потерял духовно. Мечты хрупкой мышки Нины о доме разрушены. Не может быть, чтобы виноваты были все или никто. Значит, Мурад единственный, кто может ответить за последствия.

Нина схватила мужа за руку, он резко дернулся.

- Тебя же всего трясет, - сказала она, - куда на ночь глядя? Главное, что все живы!

Лада приложила палец к губам и кивнула в сторону своего супруга.

- Разве Юра мог представить, что один дурак кинет гранату под ноги? Нельзя предсказать случайность. Наделаешь глупостей с горячки, будет хуже. В квартире есть вторая комната. Я тут попала в страную компанию – там живет парень, на хулигана похож, но не злой. Постели там на пол одеяло и выспись. Непорядочно, конечно, но мы ему ничего не скажем.

Нина, лишившись возможности заниматься гнездованием у себя в доме, принялась разворачивать кулек с одеждой — почти ничего своего, только пинетки, распашонки.

Лада приосанилась и попыталась собрать из мышц лица сколько-нибудь живое выражение. Она машинально переграждала проход в дальнюю часть комнаты, и ничего не говорила о Юре. Возможно, пришла пора совершать медицинские процедуры, а признаться в этом – все равно что содрать корочку со свежей раны.

- Я же забыла про ужин! Пойдемте на кухню, я приготовлю хотя бы яичницу, - бодрым на грани фальши тоном предложила она.

Нина вызвалась помочь с готовкой, а Мурад заявил об отсутствии аппетита. Супруга уговорила его выпить чаю, а потом в тишине отлежаться. В этот момент стало слышно, что кто-то открывает дверь ключом.

- Я думала, сосед на смене, - с досадой вздохнула Лада. - Помните мультфильм про котенка, который ничего не делал и все время пел? Чучело-мяучело…

Девушка побежала к двери и впустила в квартиру Максима. Он был без шапки, безобразно мокрый от растаявшего на волосах снега.

- У меня ночуют друзья. У них был пожар, и теперь им некуда идти, - вполголоса пояснила Ильина, - не пой, не танцуй, не играй на гитаре, пожалуйста.

- За кого ты меня принимаешь?

Гости то ли из любопытства, то ли из вежливости вышли познакомиться с третьим обитателем съемной «двушки».

- Ребята, это Максим, - представила Лада юношу, очевидно, считая, что соседство с таким персонажем выставляет её жизнь в ещё более невыгодном свете.

Мрачное, как декабрьская ночь, лицо Ахмедова немного потеплело; на ходу бросив на стул полотенце, он подбежал к Захарову и протянул ему руку:

- Это ты? Сперва не узнал. Давно хотел свидеться, да думал, уже не придется.

- Мурад Исмаилович? О да, мир тесен, здрасте!

Ослепленный ярким светом, Максим не успевал разуться, отвечая на типичные для встречи старых знакомых вопросы: «Как жизнь?», «Где был?», «Чем занимался?». К Мураду обращался на «вы», был смущен, но будто бы рад встрече.

- Да что уж теперь, давай на «ты».

- Ночуйте в моей комнате, а я на кухне постелю. Отказ не принимается, - сказал парень, вспомнив, что сказала Лада.

* * *

Следующий день не много и не мало – тридцать первое декабря! С утра зашла Алевтина Ивановна с поздравительной баночкой экзотического варенья - из кабачков. Сдобренное лимоном, оно напоминало консервированный ананас. Едва скинув сапоги, хозяйка шарахнулась от Мурада, который не мог досчитаться спасенных документов и поэтому со своими ярко расчерченными бровями и бессонными глазами казался суровым. Он взял мало вещей и щеголял в черной футболке Максима – единственной вещи старого знакомого, которая на него налезла. Нина вешала в коридоре стиранные вещи, Лада готовила на кухне, переступая через Захарова, который посреди хаоса безмятежно спал на полу.

- Что у вас за табор? Почему парня выжили из комнаты? Дедовщину развели?

Лада представила хозяйке Нину как одноклассницу и Мурада как гения юридической мысли, а затем поклялась, что Максим ни в чем не ущемлен.

Как бывает в праздники, Алевтина Ивановна острее чувствовала одиночество и испытывала потребность почесать языком.

- Тут плохая энергетика. Свекровь была злющая, очень тяжело уходила… Надо ставить заряженную воду, она в себя негатив соберет.

Совет не прибавил новогоднего настроения. Чтобы беспокойный дух свекрови не вклинивался в дела живых, Ильина переключила тему:

- Как ваш сын? Он далеко служит?

- Он уже в третьей части. Летом был шофером совсем рядом, в часе езды.

- Что за воинская часть? Скажите пожалуйста! – Лада вспыхнула, словно её укололи.

Алевтина Ивановна не смогла назвать номер, но стоило ли надеяться на совпадение? Только сумасшедшие ищут знаки в случайных вещах.

Постояльцы и гости мысленно прокляли архитектора, придумавшего кухни, где завтракать можно только вдвоем. Как ни крути, обеденный стол умещался только в угол. Мужчины ели стоя. Мурад собрался навестить дом и заняться работой. Максим напросился с ним, хотя еще вчера второго такого лентяя было найти невозможно.

Нина вертела в руках маленькую китайскую музыкальную шкатулку, которую Мурад подарил ей. Одежду не взял, а о безделушке вспомнил. Когда крышку открывали, чтобы достать колечко или бусы, маленький динамик пищал сентиментальный мотив. Максим заметил, что скоро сядет батарейка: мелодия казалась ему искаженной. Никто не поверил парню, однако вскоре шкатулка действительно начала заикаться.

- У него тонкий слух, - пояснил Ахмедов, - Кстати, шапку одень, когда пойдешь.

- А вот ты уже заболел, говоришь в нос. Тембр другой. Чаю с малиной попей.

И тут уже Нина поверила в способности Захарова, накинулась на мужа с шарфом и советами: долго не быть на холоде, вернуться к обеду. Ахмедов протестовал: если медлить, дом так и останется в руинах.

Пока Максим собирался, Лада вполголоса обратилась к Мураду:

- Он тебя слушается? Вы не родственники?

- Нет, но я был знаком с семьей... - ответил Мурад. - Он хорошо себя ведет?

- Ничего криминального.

- Мой любимый ответ. Парень он хороший, только нервы не очень.

Лада и Нина остались вдвоем. Лада носилась со шприцами, таблетками, ватой, полотенцами. Нина думала о том, каким повседневным может быть лютый ужас погожим праздничным днем – с ярким ласковым солнцем, веселыми криками детей под окном. Она взглянула на Юру Ильина, почти не помня его здоровым.

Ильина разглядывала будущую маму с лаской и завистью. Она изголодалась по дружбе и уже не могла дождаться момента, чтобы обсудить, кто из класса успел развестись, а кто покорил столицу.

Но вместо этого она опустилась на пол на диванную подушку к ногам подруги, сидевшей на кресле и долго собиралась с мыслями.

- Хочешь знать, как все это было?

Глава 16 Настоящее несовершенное (рассказчик Лада)

Представь: мне пять лет. Мы с папой гуляем по пахнущей липовым цветом улице. У меня самый большой бант среди дворовых девчонок, и все вокруг — соседи, папины коллеги и незнакомые старушки - улыбаются горе розовых лент на тоненькой косичке. Что это? Тщеславие? Или мне просто верилось, что мир хорош, и меня в нем любят?

Играя в «классики», я никогда не задевала босоножкой черту, а в пионер-боле мой мяч никогда не попадал в сетку. Когда начиналась игра, ребята смеялись над моим кипельно-белым платьем — вот, пришла чистоплюйка! Они же умоляли остаться, когда после очередной победы я уходила домой. После часа беготни в пыли моё платье всё ещё оставалось белым.

«Зазнайка», - говорили иные. Но нет, моя квартира была всегда полна друзей. Помнишь, как мои родители терпеливо ждали на кухне, пока мы с тобой устраивали концерты, используя диван вместо сцены?

Это было светлое детство, похожее на яркий восход перед ласковым солнечным днем.

Многие километры отделяют меня от дома. Я знаю, что мама в этот час обрезает герани. Они у нее что-то вроде деревьев бонсай — стремятся к совершенной форме. Папа читает книгу, все её страницы в пометках и подчеркиваниях. Им хорошо в одной комнате.

Я поймала себя на том, что в письмах им приукрашиваю реальность. Любое «не так» в нашей совершенной жизни сеяло беспокойство. «Буду первым», «сделаю всё, что нужно», - вот типичные реплики члена нашей семьи. А признаваться в слабости стыдно.

Плохая оценка была для меня поражением; наверное, я добровольно лишила себя многих прекрасных минут, пытаясь вызубрить физику. Сейчас уже не вспомню ни одной формулы! А дискотеки, концерты, закаты над Иртышем - все досталось кому-то другому.

Из учителей только с русичкой мы были в контрах. Как-то раз, в восьмом классе, одна одноклассница (помнишь пышку Веру?) забыла дома тетрадь с сочинением. Учительница нарисовала в журнале единицу и усмехнулась: «А голову под кроватью ты не оставила?». За день до этого мы дежурили с Верой в столовой, и в ожидании раздачи еды она выводила в черновике характеристику Онегина.

«Вы имеете право ставить оценку, но не унижать...» - начала я, чувствуя, как тяжелеют ноги в районе сердца. Ну всё, влипла. Даже последние хулиганы боялись бодаться с этой неприступной скалой, вставшей на пути к Пушкину и Тургеневу.

«Я лично видела, как Вера писала сочинение, разрешите ей сходить за ним после уроков,» - договорила я под леденящее молчание одноклассников.

Мямлю Веру мне не было жалко. Собранностью бедняга никогда не отличалась, и, может, дурная оценка подстегнула бы её поработать над собой. Но принижать сделанный труд несправедливо, а я терпеть не могла, когда что-то идет не по правилам. В итоге учительница дала Вере другое задание, которое она, в прочем, сделала на тройку.

После этого случая меня выбрали старостой класса.

Помимо школы меня водили в бассейн. Плавать любила, но не была способной и однажды бросила это дело, потому, что никогда не добилась бы в нем результатов.

Но языки мне довались, поэтому я поступила на переводчика, потому что мне давались языки. «О чем эта песня?» - несли мне подружки очередной Modern Talking. “А ты можешь просто так взять и заговорить с американцем?» - дивился папа. Было модно мечтать о загранице, и в голодной агонии перестройки я строила планы о прогулках по стеклянно-бетонному Нью-Йорку или утреннем чае с видом на Биг-Бен. В моей комнате был плакат с Тауэром и книжка Шарлотты Бронте в оригинале — дикая редкость!

Но и работа учителя вызывала во мне интерес. На первой практике в школе, когда маленький ротик сбивчиво лепетал про Маргарет Баркер с её мужем, детьми и котом, я волновалась больше ребенка.

Всё это звучит так, будто я люблю хвалить себя. Но до недавних пор именно так себя и видела себя наивная залюбленная девочка, не знающая жизни. Воспоминания о детских планах заставляют меня рыдать и смеяться. Казалось, если проведешь маршрут прямо, твердой рукой, то не важно, что встретится на пути.

Летом мы подрабатывали в детском лагере. Я выбираю в методичке подвижные игры для младшеклассников, а напарница шепчется с парнем, приехавшим из города на мотоцикле. Он стоит с другой стороны забора и подтягивается, чтобы взглянуть на любимую, но не хватает сил. Напарница смеется и бросает ему карамельки. Что за безответственность! Я разнимаю двух её десятилетних мушкетеров, чтобы те не выкололи друг другу глаза, а ей хоть бы хны.

Другая за час до подъема убегала на пробежки с физруком. Как-то я спросила её, куда делась отличница Лера. Подруга загадочно провела руками в районе живота и шепнула: «Скоро возьмет академ!»

Вскоре я заметила, что, когда дети засыпают, и остается немного личного времени, девочки-вожатые шепчутся на веранде. Когда я подошла, они притихли, спросили что-то про завтрашний распорядок дня, а потом вполголоса продолжали сплетничать, как Лерке повезло с мужем, а Женьке не идет химзавивка. Когда я вступила в разговор, они посмотрели так странно, будто я начальница и буду их ругать. Я растопила холод парой весёлых историй, мы снова сблизились, но...

Сочно-зеленое, словно нарисованное акварелью, лето не жаловало дисциплину. Птицы и цикады в полях пели о радости жизни, северные цветы набирали самые насыщенные краски, которые им позволяла генетика. А может это органы чувств стали воспринимать все ярче?

Днем теплый ветер был приветлив, как объятие любимого. А ночная прохлада походила на море, в которое хочется броситься после трудного дня. Я все хотела выгадать минутку и искупаться на пляже, куда мы водили детей. Коллегам (путем хитростей и уловок) удавалось это, а я так и не сумела нарушить правила.

Вдруг стало ясно, что мой личный план так же сух, как регламент вожатого.

Я рассчитала, что удачное время для брака — сразу после выпуска, а для детей — через пару лет, когда успеешь освоиться на работе. И только тем душистым летом я поняла, как смешны в этом вопросе инструкции. Как будто женихов назначают на бирже труда!

Конечно, у меня были симпатии.

Вот Петров и Зубов вырывают друг у дружки из рук мой портфель, и в конце концов рвут на нем ручку. Меня приучали, что тяжелую сумку всегда несет мужчина. Вот я и пользовалась этим при любой возможности. Но знаешь, иногда полезно почувствовать тяжесть собственной рукой.

Вот Игорь Стеклов хвастается достижениями в дзюдо, а я умиляюсь его потугам изобразить Брюса Ли.

Вот Вадим с параллельного потока читает мне стихи в парке, а я ерзаю на скамейке, потому что боюсь, что меня поцелуют на людях. Боюсь, но в тайне надеюсь, что Вадим не боится.

Все они были милые ребята, и я ими дорожила. Но всякий раз наступал момент, когда становилось ясно: не то. А страсть, при которой теряют голову, казалась мне нездоровой вещью.

Так вот, в те дни, когда я обнаружила в себе чудный неиспользованный душевный ресурс и все чувства обострились, словно нужно было чего-то ждать, в лагере проводили зарницу.

Эта игра выходила из моды. В отдельных отрядах наблюдался энтузиазм, но многие дети раздражались, что их отвлекают от добывания неспелой черешни и игры в дурака на жвачки.

Объявили, что приедут люди из военного училища, чтобы агитировать мальчишек идти по их стопам. Они же и будут руководить игрой.

Машина прибыла с опозданием. Из нее вышло двое — офицер лет тридцати и ужасно серьезный молодой парень. Старших детей собрали за партами в корпусе. Офицер поведал сухую информацию о поступлении, а курсант по имени Юрий рассказал о герое войны, родившемся в селе, близ которого построили лагерь.

Как он говорил! «И вот солдат оторвался от преследования. Позади оставался глухой лес, а спереди — минное поле. Но сладкое чувство свободы пересилило страх». Когда героя рассказа настигала пуля, хотелось поежится от боли, а жестокость немцев вызывала настоящий гнев.

Я зашла в класс и шикнула на мальчишек, что болтали на задних рядах. Было обидно, что не все ребята оценили столь пламенную речь.

- Не надо, - остановил меня курсант, - пусть слушают, кому интересно. К чему принуждать людей?

После обеда вместо сончаса началась игра. И там мы с Юрием снова не сошлись во взглядах. Один из подростков толкнул второго, и тот разодрал колено. Я настаивала, чтобы из вывели из игры, но курсант вступился, и попросил оставить их.

Вечером устроили дискотеку — любимая часть дня старшего отряда. Мы, вожатые и сами были не прочь потанцевать. Подростки просили о медляке, но, как только зазвучало вступление лирической песни, четырнадцатилетки забились по углам (мальчики в один, а девочки в другой) и оттуда таращились друг на друга.

Мои однокурсницы куда-то исчезли, но вскоре я вновь услышала их смех. Они притащили на танцплощадку курсантика, который вместе с командиром остался ещё на день. Лагерь был большой, мероприятия разделили на две части, а ехать три часа в училище, чтобы вернуться утром, оказалось нерезонным. Командир болтался по территории с директором, и за парнем никто не приглядывал.

Он стоял на противоположном краю площадки, высокий, прямой и широкоплечий, и даже ни разу не качнул головой в такт музыки. У него тоже был свой регламент, а точнее устав и честь мундира.

Не доводилось ли нам общаться раньше? Я перебрала в голове все свои знакомства и убедилась, что вижу этого человека впервые. Но отчего незнакомое вызывает дежа-вю?

Мы встретились взглядами. Я не видела лицо парня вблизи, но была уверена, что глаза у него голубые. В этот вечер мы были просто обязаны заговорить друг с другом, вот только когда и о чем?

Отгремел «Ласковый май», Леонтьев улетел на дельтаплане, а музыка связала группу «Мираж». Затем мелодия смолкла: зажевало кассету. Музработница в панике позвала меня, но даже вдвоем распутать пленку не вышло.

«Подойдите пожалуйста!» - крикнула я курсанту, найдя выход сразу из двух проблем.

Юрий справился за минуту. Заиграло вновь что-то медленное. На этот раз несколько парочек закружилось посередине танцпола, другие рассеялись по площадке и раскачивались в такт.

Сумерки были как никогда похожи на синеву прохладного моря, и я хотела распахнуть перед ними руки, или запеть, затанцевать от всей души. Я подумала, хорошо бы вояка пригласил меня, ведь иного повода пообщаться не предвидится.

«Девушка!» - услышала я и очнулась от сумасшедших мыслей, - «Не согласитесь ли?...»

Я киваю и делаю шаг навстречу, заведомо зная, какие мягкие и горячие у курсанта ладони. Подняв взгляд, я замечаю, что глаза у него именно того цвета, какого надо.

* * *

Поезд мчит нас в далекую воинскую часть. На лапах могучих сосен вдоль дороги лежит тяжелый снег. Покатые лесистые холмы вдалеке глядят на меня сквозь туман, как духи древних великанов. Состав торопится. Уж не потому ли, что, как мы, хочет скорее прибиться к теплу города?

Стараясь не замечать сквозняка, цепляюсь за желтые пятнышки огней на станциях. Вид жилья и уюта влечет меня, ведь я сама только что стала женой, хранительницей очага.

Нина, ты была на свадьбе, и помнишь, что через неделю Юра должен был направиться на новое место службы. Мы не чувствовали себя действующими лицами этих событий — обстоятельства несли нас сами. Вот мама пихает мне в руки чемодан, ты, сама вчерашняя невеста, переживаешь за меня больше, чем за себя. Папа кидает на мои плечи пальто, бабушка причитает, как на поминках, а тетушка умоляет взять трехлитровую банку солений. Я непонимающе хлопаю глазами, смущенный Юра выслушивает шуточки армейских друзей.

Нас погружают в купе, как багаж, и оставляют одних.

С Юрой мы были знакомы уже полтора года и знали друг друга наизусть. Но тогда, в поезде, мне было странно и боязно глядеть на него, как на долгожданный подарок, который наконец распакован, и можно в полной мере понять что всё это — моё. Я поняла, почему тогда, в лагере, я испытала дежа-вю. Юра был то, что нужно.

Не знаю, с чем это сравнить... Как если бы ты читала книгу и вдруг поняла, что мысли автора — точь в точь, как твои.

Если бы мне пришлось метаться, обрывая ромашки: «Любит? Не любит?», если бы мне понадобилось писать отчаянные стихи, краснеть и нести глупости, я бы подумала: нужно ли это? Но, узнав Юру, своим трезвым умом я поняла, что мы вместе поедем в счастливое будущее.

В муже я видела в первую очередь плечо, о которое можно опереться. Мне нравилось гладить его колючие коротко стриженные светло-каштановые волосы, пока он сосредоточенно, как мальчишка, изучал могучие леса, считал по карте полустанки.

И вот мы подъезжаем. Это был городок тысяч на двадцать жителей. Билетная касса из белого кирпича самая прозаическая; лишены изыска деревянные бараки вдоль нечищенной дороги. Чуть дальше — подобие сквера с жидкими елочками, пятиэтажки в центре. Юра едет на другую окраину, в часть, а я - к его однокурснику, с женой которого я дружила.

Через пару дней идём договариваться о месте в офицерском общежитии. В части дали ордер и сказали, что проблем не будет, но комендант, явившийся после получасового ожидания, упер руки в боки:

- Это вам гостиница «Интурист» что ли? Передайте тем, кто вас сюда отправил, что правый корпус ремонтируется, значит, никого не заселяют. Приходите через две недели.

Мы не могли больше стеснять друзей и сняли маленькую комнату в коммуналке. Аренда съедала всю зарплату, есть было нечего. Я пошла устраиваться в местную школу, но там не оказалось вакансий. Я просила Юру выпросить мне место какой-нибудь кладовщицы, но тот лишь мялся: «Ну как я пойду, я же здесь никто...» Позже я поняла, что в этом не было смысла: все женские работы в части были заняты другими офицерскими женами.

Только и оставалось, что наколдовывать из ничего уют и прислушиваться к тишине, ожидая, когда Юра придёт из наряда. Я любила, когда в усталых глазах супруга зажигались звездочки, как только он переступал порог. Холод шинели, к которой я прижималась, был лучшим чувством в моей жизни.

Через две недели мы вернулись в общежитие, но получили такой же ответ. «Может, стоит что-нибудь сделать?» - шепнула я Юре. Он пожал плечами и обещал поспрашивать сослуживцев.

Еще через месяц в отремонтированном корпусе начали зажигаться окна. Меня даже радовало, что мы въедем в чистое, пахнущее свежей краской помещение. Мы не нашли времени прийти в назначенную неделю, потом случилась непогода, и мы не захотели высовываться из дома. Но повышение аренды отрезвило нас и заставило нанести ещё один визит к пузатому коменданту с проплешинами на круглой голове.

- Не положено, свободных комнат уже нет, - добродушно заметил он, будто только что рассказал анекдот. А нам было вовсе не смешно.

На выходе нас поймала женщина в цветастом халате:

- Комнату хотели? Ай-ай, много молодых офицериков в этом году приехало... Но сейчас всем тяжело: зарплата шиш с маслом, продуктов нет, просто мрак! Муж мой, - она кивнула в сторону плешивого коменданта, — вот уже полгода волжанку переобуть не может, одно колесо совсем лысое.

- Я сочувствую, - пожала плечами я и попрощалась.

Только дома Юра объяснил, что от нас хотели взятку. Я опешила. Хотя я не была такой уж наивной, в глубине души надеялась, что мы приехали в лучшую жизнь. Как это, моего честного, смелого мужа заставляют таскать подачки?

На следующий день, пока Юра был на службе, я нервно ходила из угла в угол, думая, как помочь горю. Когда муж вернулся, я буквально накинулась на него:

- Ты должен пойти к начальству и пожаловаться.

- Я понимаю, как тебе сложно, другие приезжие вроде меня тоже мыкаются по углам. Думаешь, никто не жаловался? Везде бардак. Проще уже купить эту чертову шину!

Юра сел на диван и беспомощно закрыл лицо руками. Мне стало жалко его. Я не учла, во-первых, что армия — это система субординации, а во-вторых, что конкретно эта часть меняла командиров раз в пол года и была лишена всякого порядка. Сочетание этих пунктов делало тщетным любую борьбу.

Тем не менее через неделю я сама написала очень злое письмо и напросилась к главному по материальному обеспечению, наорав перед этим на целую кучу народа. Юра смотрел на меня круглыми от шока глазами, когда ему рассказали о моих похождениях.

И в конце концов мы переехали, хотя комнатенку дали самую затхлую. Когда мы въезжали, волоча чемоданы, дамочки, скучающие от отсутствия событий, выглядывали из дверей. Я слышала, как одна из них шепнула подруге: «Те самые!»

Как и в коммуналке, в общежитии был общий санузел, куча посторонних людей. Но хотя бы топили как положено, и тараканы на лезли погреться в постель.

Я купила простенькие обои, и неровные стены задышали свежестью красок; раздобыла шторы и развела оранжерею цветов. Через полгода начала подрабатывать репетитором. Ко мне приходили детишки со всего города, чтобы выучить неправильные глаголы или подготовиться к поступлению. Я вспомнила, что мечтала стать идеальной учительницей, и грусть нереализованной надежды колола меня.

Но я могла быть хорошей хозяйкой. На свой фронт я уходила каждый день: отстаивала пять очередей, чтобы купить продукты, торчала два часа у электрической плитки, чтобы превратить жесткое говяжье ребрышко во вкусный гуляш.

Летними вечерами я ждала Юру, вырядившись в шелковое платье и каблуки. Юра каждый раз заново удивлялся алой помаде, но соглашался выбраться в сад со знакомыми наизусть елочками и отчего-то грустным гипсовым Лениным на постаменте. Иногда проходили вдоль оврага, где текла узкая речка. Эти тихие романтичные прогулки были одной из наших немногих общих радостей.

Большинство соседей было обычными, приятными людьми. Но иногда меньшинство затмевает собой все общество. В одном с нами крыле жили старшина с женой и дочкой-подростком. Вся их жизнь состояла из праздников, словно дни рождения они отмечали не по годам, а по месяцам, а Новый Год — по всем календарям мира. У них было много друзей, и все жили в этой же общаге. Как велит вежливость, на каждое застолье старшины эти друзья отвечали ответным приглашением. Каждую пятницу этаж гудел, как улей. Я-то думала, офицеры — это такая профессия, красные революционные шаровары, командный голос...

Весь год эти люди помнили скандал, с которым мы заселились. То ли они считали коменданта несправедливо обиженным, то ли вообще не думали что так можно — прийти и добиться своего.

От доброжелателей я узнала, что им не даёт покой моя красная помада, а мне самой, якобы, - некий майор, который однажды мне улыбнулся на празднике в клубе.

В душевой на полу скапливалась вода, зеркала висели заляпанные, мутные. Я прошлась по комнатам, пытаясь составить график дежурств по уборке. Выделила специальную доску под объявления, чтобы не пачкали стены. Тогда меня обозвали чистоплюйкой.

Как-то я выставила на подоконник в коридоре, великолепные махровые фиалки. В комнате они болели из-за сквозняка и слишком яркого света. На другой день своих цветов я не обнаружила. Эти глупые мелочи жизни накапливались и переполняли чашу терпения.

Как-то я распиналась перед Юрой про наше окружение, а он лишь покачал головой:

- Да, люди разными бывают. Но что теперь сделаешь?

Все перипетии он принимал, как восточный мудрец, довольный тем, что можно спать на гвоздях и глотать пламя.

Юра оказался очень книжным мальчиком. Повести о полководцах прошлого и модельки танков уносили его прочь от некрасивой жизни в мир подвига. У него был какой-то свой мир, который я не знала, и в который не могла попасть. Иногда мы не говорили весь вечер, потому что он во что-нибудь уткнулся. Тогда я чувствовала себя как никогда одиноко, сражаясь за глупый бытовой комфорт.

Он с самого детства хотел стать военным. Он не поступил в училище с первого раза, пошел в обычный вуз, но целый год усердно готовился, и радовался, как ребенок, когда увидел себя в списке на зачисление. Он искренне хотел быть нужным своей стране. Правда, Юра не был человеком твердой руки, и работа с личным составом ему не давалась. Как-то в самом начале он получил выговор из-за того, что один боец подрался в городе во время увольнения. В целом, Юра старался служить добротно, а порядочность люди как ни крути чувствуют.

Как ни стыдно сейчас за эти мысли, я завидовала, что у него есть большая цель, рядом с которой всё становилось мелким. В болоте дикого гарнизона я больше не была ни девочкой с самым большим бантом, ни отличницей, ни идеальной старостой, ни переводчиком. Я стала фифой с красной помадой.

В наш последний Новый год в коридорах без конца играла музыка, в каждом углу своя. Это была больше чем смена календаря на стене. С Беловежских соглашений не прошло месяца. Мы не могли понять, отмечаем ли рождение нового, оплакиваем ли старое. Комендант сменил красный флаг в фойе на триколор и спьяну свалился со стремянки. Жизнь в общежитии в тот день напоминала свадьбу, столкнувшуюся с похоронами и митингом на узкой дороге. Хотели ли соседи окунуться в чад, чтобы не думать о неудобных вопросах истории, нагуляться перед обещанной либерализацией цен, или радовались новым надеждам?

Нарядные женщины с безумными начесами на головах бегали с тазиками салатов и холодцов в руках. Самый наваристый холодец был у гарнизонной поварихи, и вовсе не только из-за кулинарных талантов. Кто-то наверху громко грозился разводом, дети, предоставленные себе, сбивали с ног проходящих по коридору.

Мой стол был скромен, но я радовалась, что Юра будет дома. Я подарила ему кружку, а он мне варежки. На большее денег не оставалось. С восьми до девяти мы проговорили, сидя рядом друг к дружке на диване. У нас всё ещё было много общих планов.

Позже на этаже начались пляски, то и дело раздавались громкие визги и смех. В угловой комнате заплакал ребёнок. Там жила совсем молодая пара. Соседка, наверное, едва закончила школу и сразу выскочила замуж. Её супруг в новогоднюю ночь стоял в наряде.

Малыш не утихал ни на минуту. Тонкость стен позволяла понять, что его мать ходит по комнате и напевает колыбельную. Семья весёлого старшины жила прямо по другую стенку от нее.

В половине десятого девочка не выдерживает и скребется в нашу с Юрой дверь.

- Простите, у вас потише. Можно, я посижу у Вас, пока сын не уснет? У него и так зубы режутся, а тут ещё и шум.

Я не могла отказать несчастной в такой просьбе. Девочка села на краешек кресла, принялась качать мальчика, и вскоре он успокоился и закрыл глазки. Соседка ушла к себе, но через полчаса ребенок снова заплакал.

В этот раз я сама позвала соседку к нам и не велела уходить, пока пьяные не успокоятся. Затем велела мужу идти в злополучную комнату и сделать что-нибудь. Он не хотел, и мы вместе зашли к дебоширам без приглашения, и Юра начал мямлить, запинаясь:

- Вы извините, пожалуйста, но в соседней комнате ребёнок.

- У нас тоже у всех дети... Сегодня не такой день, чтобы сидеть по стойке смирно, - засмеялся старшина.

- Простите пожалуйста, можно потише? - голос Юры утонул в звуках музыки и топоте танцующих ног. Он кисло покоился на меня, мол, дорогая жена, хватит с меня странных поручений.

И тут я впервые всерьёз разозлилась на мужа. Может быть, даже сильнее, чем на веселую компанию. Ишь-ты, правильный мальчик, а перед всяким сбродом извиняется!

Может, именно в тот день он устал после сложного дня или не успел придумать нужного слова... Я взяла инициативу в свои руки и в резких выражениях велела нарушителям заткнуть их бандуру, после чего Юра стал ещё кислее.

Тот праздник стал началом конца. В местном обществе меня начали откровенно ненавидеть и побаиваться, не считая молодой матери и ещё нескольких знакомых. Жизнь не становилась ни радостнее, ни сытнее — чертовы свободные цены! Магазины сражали своей пустотой. Юре часто задерживали зарплату. За небольшой калым он таскал кирпичи на стройке командирской дачи. Я сказала, что мне не нужно этих денег, но вечерами он тащился туда, чтобы не подвести людей. Кто-то из его коллег таксовал, один из офицеров завел на даче свиней на продажу и на откорм таскал объедки из столовой.

Иногда давали паек со склада — тощих синих кур, за которыми приходилось стоять в очереди часами. Я чувствовала, что мы никуда не движемся, словно бежим против направления эскалатора, стараясь остаться на одной высоте.

Юра хотел, чтобы я родила ребенка. Я тоже страстно хотела детей, но некоторые проблемы со здоровьем требовали лечения. А во всем городе из врачей нужного профиля была одна неопытная хамка. Сейчас я даже рада, что ничего не получилось.

Муж всё больше задерживался на работе, а дома сидел над поклейкой бумажной бронетехники, отнекиваясь от моих попыток обсудить будущее. Когда я предлагала побелить потолок или вместе сходить на рынок, закатывал глаза. Кроме моделей он ничего не делал руками и после пяти лет казармы все еще удивлялся, что ничего вокруг не появляется само. Я всё чаще поддевала его за проявления лени, он раздражался засиживающимися учениками, которым я не могла вдолбить про present perfect.

Наше настоящее оставалось несовершенным. Но как ничтожны наши столкновения с высоты сегодняшнего дня! В конце концов, мы оба были фантазеры-идеалисты, не знающие жизни. И оба пережили крах надежд.

В апреле Юра сказал, что его, как специалиста, отправляют в Поволжье в длительную командировку. Слушая новости, я очень боялась, что муж наврал, и на самом деле отправляется в какую-нибудь горячую точку. Но, перевернув все его документы, я убедилась, что ничего плохого быть не должно.

Помню, как будила его перед поездом. Погладила по волосам и плечам, поцеловала, и тут поняла, что он лишь притворяется спящим... Мы смущенно смотрели друг на друга, как влюбленные школьники. Звезды подглядывали в комнату, и я вздрагивала от волнения, словно ледяные звездочки падали и касались кожи.

На станцию чуть было не опоздали, он в последний момент закинул чемоданы в тамбур и сам запрыгнул на подножку.

Ехать с ним не было возможности, оставаться в гарнизоне невыносимо. На время командировки я уехала к родителям.

Ступив на родную привокзальную площадь, я почувствовала, будто долго задерживала дыхание под водой, а теперь вынырнула. Парадная строгость областной столицы, подпорченная бесхозяйственностью, в сравнении с воинской частью казалась Петергофом. Дома каждый старался как-нибудь мне угодить: «Лада, что за старье? Тебе срочно нужен новый костюм! Не хочешь в кафе? Пойдем на балет!» Откуда ни возьмись, ко мне начали приходить институтские подруги. Родители поддерживали меня, но, как оказалось, только потворствовали моей душевной слабости.

«Ты совсем пропадешь с этим разиней,» - говорил мама, - «Дело нормального мужчины — быть стеной, а дело женщины — ни о чем не думать.".

В начале августа мы с Юрой созвонились в очередной раз, и у нас состоялся диалог на повышенных тонах, наверное, наш последний. Я сказала, что остаюсь у родителей и устраиваюсь там на работу. А он пусть ищет способ перевестись ближе, увольняется или остается в этой дыре, только уже один. Я сказала это в сердцах, и не думала, что он воспримет это как ультиматум.

После я получила от Юры письмо, написанное до разговора, и написала своё в ответ. С извинениями. Не знаю, успел ли он получить его.

А потом случился этот его подвиг. Не знаю, сколько долей секунды требуется, чтобы оценить обстановку перед лицом смерти и принять решение. Я невежественна в военном деле и не могу правильно пересказать то, что мне доложили Юрины сослуживцы. Не могу рассудить, понимал ли Юра, насколько велик риск. А даже если и понял, то поступил бы иначе? Нет. Строгое «как надо» было слишком хорошо понятно нам обоим.

Глава 17 Пепел на снегу

У увязших в снегу ворот бродил немолодой абориген частного массива. Из прорех в стеганой куртке торчала пожелтевшая вата, трикотажные брюки пузырями висели на коленках. Мужчина задирал голову, отходил то дальше, то ближе. Затем приметил наиболее крепкое место забора, схватился, подтянулся. На снег упала шапка, обнажив седые, как паутина, волосы.

- Помочь? – крикнул Мурад.

Незнакомец упал в сугроб на спину, как перевернутый жук, и в первые секунды не мог встать на ноги. Максим подхватил его под локоть, поднял с земли, но не отпустил прочь. Сил у мужичка, как у котенка, жизнь в теле на спиртовом духе держится. Глаза, как мутные стекляшки. А еще плетет что-то про права человека и эту... прорекцию невинности? Презумпцию наивности? Мурад умилился и, убедившись в отсутствии свежих следов на участке, велел освободить задержанного.

Ноги тонули в снегу, как в зыбучем песке. Еще вчера доскочил бы до крыльца в два шага, не глядя. А теперь приходится долго смотреть на мертвую копоть на бревнах, пока прокладываешь путь. Мурад не помнил, какого оттенка были стены в сенях, что было нарисовано на календаре. Это Нине хотелось, чтобы там что-то висело, а ему не было до этого дела. Из последних месяцев мало что отпечаталось в памяти кроме конторской рутины, поездок в суды, да капризов младшего брата.

Максим тактично молчал, закрывая машину за рассеянным от бессонной ночи другом. Первым делом вынесли из дома все дорогое кошельку или сердцу. Опасаясь любопытных соседей, Ахмедов решил заколотить ставни. Дом сомкнул веки и, казалось, уснул. Максим принес из сарая инструменты. Он очень хотел помочь, но в первую минуту едва не остался без пальца и испортил несколько гвоздей.

- Ты никогда ничего не мастерил? Скворечники там на трудах? – спросил Мурад.

- Недавно от скуки копался в сломанном телевизоре. Кое-как завернул все назад, а он взял и включился.

- А устройство машины знаешь?

- Чего нет, к тому равнодушен. Вот отец – инженер-механик. Он может коснуться к мотора пальцем, и он заработает. Представь его гараж: чисто побеленная стена и комод с инструментом в углу. А в наших краях не встретишь гаража, куда можно зайти, не споткнувшись. Иногда кажется, что отец сам какая-то демоническая машина.

От крыльца с сенями не осталось живого места. Только разбор. Но сруб устоял, может, и трогать не придется. Из закопченной кухни вынесли и бросили на снег мебель. Обломки и грязная сажа на белом походили на место битвы. Туда же летели обои, как знамена павших армий. Невысокий, но ладно сложенный и сильный, Мурад получал удовольствие от физической работы. Даже разрушение странным образом успокаивало.

Захаров все время вертелся рядом.

-Ты бываешь у родителей? – спросил Ахмедов.

- Не помнишь? Меня буквально выставилили из дома. Спасибо, пинка не прописали.

- И даже весточки не дашь? Ладно отец, но с мамой так нельзя.

- Я ей звоню с автомата иногда, летом случайно на рынке встретились. Назад дороги нет. У меня есть только я, значит, кроме себя я больше никому не принесу проблем, - уверенно ответил Максим, этот болезненно-прозрачный парень с мохрящимися краями неподшитых джинсов, без тыла, без родственной заботы, без хорошего мужского воспитания.

Свежие воспоминания о Дамире кольнули Мурада. Раз он вышвырнул на улицу брата, трусливо выбрав легчайший выход, какие советы можно давать постороннему человеку?

Мурад взялся за наиболее целый угол кухни. При попытке зацепить рукой обои его рука провалилась в прогал между подоконником и стеной. Пальцы нащупали свернутые бумажки - деньги! На свет показались зеленые полтинники с пятнами ржавчины и плесени. Ахмедов развернул плотную пачку и начал считать – полторы тысячи.

- Максим, я клад нашел! Хочешь, подарю?

Захаров, чумазый, как черт, выглянул из-за печи и тут же холодно отстранился:

- Ты чего? Тебе ж нужнее.

Мурад рассмеялся, бросив купюры на пол так же, как полчаса назад кидал в кучу мусор. Его приятель склонил на бок голову и также усмехнулся, пока не зная, чему, словно ему покажут фокус.

- Это деньги образца шестьдесят первого года, - ответил Ахмедов, - для танкистов: их выводили из оборота два года назад, и теперь они ничего не стоят. Было весело, я двенадцать часов провел в сберкассе.

Мурад достал из кармана куртки современную купюру и указал на различия: на новой Ильич отрисован в оттенках сепии, герб с номиналом перекрашены в красный.

- Может, обыскать весь дом? Вдруг найдем что получше, - в шутку предложил он.

- Только если ты сам потом все покрасишь и обклеишь. Только думаю: сын старой хозяйки живет рядом. Стоит отдать?

- Не надо. Прикинь, ты дожил до пенсии и вдруг понял, что мог пожить, как человек, но уже поздно.

Ахмедов спустился во двор, из выломанных досок нашел сухую рейку, мелко поломал ее и сложил в кучку подальше от остального мусора. Затем принес из погреба несколько картошин и банку солений. Деревяшки не хотели разгораться; сырая газета плохо принималась. Захаров поджег купюру, прикурил от нее и бросил в костер.

Скучающий пьяница остановился в проходе, облокотившись о калитку.

- Вы чего тут, с ума посходили?

- Нет, у нас пикник, дядь, - ответил Ахмедов, – проходите. С наступающим!

Картошку запекли в углях, до красноты согрев озябшие руки. Огонь вернул запаху дыма уютный, а не трагичный контекст. Старик раскраснелся и размяк, словно и не был пойман на мародерстве.

Наивное ребячество Максима веселило Мурада. А горе-грабитель ничего не сделает, находясь в поле зрения. Мурат сильный, как молодой феникс, которому предстоит ещё тысячу раз упасть и восстать из золы.

- Что б ты купил для счастья, если бы тебя не ограничивали деньги? – спросил он Максима.

- Музыкальное оборудование, чтобы мы с ребятами могли выступать. Звучит самонадеянно, конечно...

- А квартиру, машину? Что сейчас мерило успеха?

- Не знаю. Это клево, если не думаешь, где придется уснуть завтра. Но сколько не имей, это вскоре становится просто фоном. Не у всех, конечно. Как-то у отца случилось болтливое настроение и он рассказал про своего отца, деда Сергея. Он был стритель мостов и плотин. Даже за границу ездил. А из еды больше всего любил сварить картошку в мундире, сидеть, лущить и посыпать солью. В шкафу держал два костюма, простой и парадный, модной мебели достать не умел. Отец не понимал его в юности, а теперь дивится, что не знал более психически здорового человека. Так вот, я бы не хотел просто пресыщаться какими-то вещами и хотеть новые.

- А плохое тоже превращается в фон?

- Для кого-то может. Но если башка здоровая, как у тебя, не пропадешь.

- А ещё мечты у тебя есть?

- Я люблю такие мечты, которые не сбываются. Например, путешествовать во времени. Или спасать из плена космических принцесс. Это никогда не разочарует, - дурачился Максим.

- А я люблю желания, которые сбываются. Видишь эту развалину? Здесь будет самый красивый дом улицы. Я даже рад, ведь без пожара не решися бы что-то менять. Не надо бояться. Надо дерзать и делать то, что хочешь.

Сосед-алкоголик все это время боязливо таращился на странную пару друзей, но не упустил случая позавтракать пищей погорельца.

- Жить негде, жрать нечего, а вам бы языками чесать о высоких материях. Тьфу, идиёты, - ожил он.

После обеда Мурад приспособил старика под тягловую силу, велев за небольшой гонорар отнести на свалку легкий мусор. И голова цела, и бабка станется с хлебом. Пока Ахмедов с Захаровым заканчивали с кухней, дедок почти совсем расправился с кучей.

- Я бы хотел такого старшего брата, как ты, - сказал Максим Ахмедову.

- Жаль, у моего братишки другое мнение, - вздохнул Мурад.

У костра он задумчиво потянулся к пачке старых денег, оставленной на виду на бревне. Стопка стала несколько тоньше, чем минуту назад. Определив виновного, друзья рассмеялись.

Ахмедов вернулся в дом и тут же вернулся с таким выражением на лице, будто только что открыл новый физический закон и тут же осознал, что его используют для создания супероружия.

- А знаешь, что? Утюг был действительно воткнут в розетку. Пожарный составил протокол, но не учел, что кнопка удлинителя стояла на «выкл». Это не я, это Нинка так делает. Ей видите ли туго выдергивать вилку. Вроде отучил её, а тут опять за свое. Но дело не в этом. Корпус утюга оплавлен от температуры, но внутри нет следов замыкания. Обои до сруба прогорели не в этом углу, а правее. Тут хранились полотенца и еще что-то. То ли это паранойя, то ли кто-то заходил в дом. И запах такой, будто горело топливо. Надо принюхаться, чтобы почувствовать.

- Ну ты и Шерлок. Может, это был этот дед? Чего он здесь ходил?

Не сговариваясь, двое бросились из калитки по плохо обкатанной проселочной дороге. Злоумышленника и след простыл; Мурад никогда не видел его здесь прежде. Встречные прохожие не могли ничего сказать, в магазине также.

Пришлось вернуться в машину, чтобы доложить в милицию свои соображения. Но не успели они покинуть сие скорбное место, как принесло еще одного гостя. Дамир сначала заглянул на участок и только встретившись взглядом со старшим братом, прошел к дому.

Без слов протянул тяжелую ладонь с короткими, словно обломанными ногтями и тотчас же спрятал руки в карманы куртки. Ноги на ширине расправленных плеч, спина словно кол проглотил, – готов отразить нападение. Только выражение лица, как у виноватого щенка. Мурад понял, что скучал по этому большому ребенку, нуждался в нем. На минуту в голове мелькнуло подозрение, но Ахмедов со стыдом отогнал его. Так мстить за оскорбленную гордость брат не мог.

- Я слышал, у тебя случилось… Ты это, прости, что быковал. Не прав был. С отцом поговорил, он все объяснил. Иди к нам в комнату жить. Мы с женой уезжаем. Я нанялся к бизнесмену машины перегонять. Там у них все хитро и барыш большой.

- Кто это? Это точно не криминал?

- Там главный - очень серьезный тип. Фирма, связи – не подкопаешься.

- Это что-то мутное.

Дамир начал спорить, но морально истощенный Мурад закрыл тему, попросив сообщить, если заметит подозрительное.

Брат никогда не видел главного босса, но уже почитал. Как-то позже в соседнем городе Мурад издалека разглядел этого человека: низкорослый, плешивый, с крючковатым носом и свиными глазками. Карикатура на воротилу. Еще позже безуспешно пытался вспомнить фамилию. Ему мнилось, что она много звучала по телевизору, но спросить Дамира было уже нельзя.

* * *

Лада нарезала селедку и маленький цилиндрик колбасы, пошутив про известную песню «Комбинации». На горячее – макароны и по котлетке. Она десять раз извинилась за скудный стол, но руки радовались труду, ловко раскидывая тарелки с соблюдением столового этикета, хотя вилок на человека приходилось не по десять, а дай бог по одной. «Траурный» сосновый букет переселился на кухонную столешницу.

Ильина надела нарядную блузку, но через минуту бросила ее назад в шкаф, чтобы не смущать погорельцев. Угощая Ахмедовых, она то и дело спрашивала:

«Рыба соленая в меру?» «Может, в котлеты надо было меньше манки?»

Она жаждала обычного семейного тепла, разговоров ни о чем и взаимной заботы. Казалось, Лада хочет отдать друзьям накопленный за полгода запас дружелюбия. Поэтому на тесной кухне Ахмедовы чувствовали себя окруженными роскошью.

Приехав домой с Мурадом, Максим куда-то отлучился, но через часа два вернулся, протянув Ильиной плотно набитый тяжелый пакет.

- Что это? – Лада открыла пакет и увидела невиданное роскошество: россыпь рыжих апельсинов, пахучих мандаринов и кумачево-красных яблок. - Где достал? На рынке ничего хорошего.

- Ты забыла, где я работаю?

- О боже, Максим! Сам ешь непонятно что, а другим носишь… - смутилась Лада и пригласила Захарова ужинать, а сама бросилась готовить фрукты на общий стол.

Никто не хотел задерживать старый год, пусть он уходит так же стремительно, как и шел всю дорогу: как на санях с горы, на которую долго и мучительно карабкались. Вот уже и скатились; все в дыму и снежной пыли. Не разглядишь, кто выпал в дороге, кто сломал шею.

- Кто бы мог подумать, что мы все соберемся в этой квартире. Похоже, я один выбрал её по доброй воле, – сказал Максим.

- Может, ты демиург вселенной, и мы все исчезаем, когда ты отворачиваешься? – ответил Ахмедов.

- Внимание, всем приготовиться, я собираюсь моргнуть!

Каждый за столом имел свой ответ на вопрос: «Что ты потерял в этом году?». Можно позвонить в соседнюю квартиру или в любую в доме на против, и каждый не задумается над своим ответом.

В январе килограмм мяса стоил пятьдесят рублей, в декабре цена выросла до двухсот пятидесяти. Соседские дети беснуются, когда их заставляют есть пустые щи. Мать орет, еле живая после двух работ. У вахтерши из школы сгорел вклад, который она пополняла для внука до свадьбы. Соседка Катя пилила мужа-миллиционера за пропущенный курортный сезон. В нечеловеческой тоске выла дебелая женщина, таща со двора пьяного вусмерть мужа. Они все потеряли не только деньги, а себя и друг друга.

У Ахмедова было достаточно сил, чтобы карабкаться вверх и ждать лучшего. Родители Нины продали дачу и дали денег. Он и сам кое-что скопил, да ещё привел дом в вид, достойный, чтобы показать его новому человеку. Но судьба подставила подножку. Нина тайком паниковала: куда этого нового человека приносить, ведь осталось совсем чуть-чуть. Это был её первый ребенок; она боялась физической боли, отношения врачей, не изменится ли Мурад.

Лада не говорила, что недавно отпраздновала вторую годовщину семейной жизни.

Разве что Захарову было нечего терять, он даже переселился в жилье получше и выступил на нескольких предновогодних концертах в разных местах, а потому чувствовал себя непростительно довольным.

На правах старшего Ахмедов разлил шампанское на троих (всем, кроме Нины) и предложил тост:

- Потомки скажут, что сегодня мы год, как свободны. Надеюсь, они придумают, от чего именно. Пусть каждый будет свободен для того, что он любит.

Глава 18 Помощь и помощники

Когда между уроками выпадали окна, Лада спешила появиться дома, даже если на десять минут. Она едва успевала разуться. Прямо в пальто бежала в комнату, что-то сбивчиво говорила мужу, ставила укол, мыла, меняла постель, делала массаж, кормила. Потом мчалась в магазин — один, второй, третий, — искала, где что появилось, и где дешевле. Иногда отстаивала очередь почти до конца и убегала, потому что поджимало время. Как ныряльщик, задерживающий дыхание, чтобы собрать со дна устрицы, Ильина доводила до автоматизма работу, требующую спешки.

В очередной последний день месяца настал срок платежа за жилье. Юре перечисляли пенсию по инвалидности, и только это спасало от просрочек. Как строгая свекровь, Алевтина Ивановна подчеркнуто медленно прошлась по комнатам, оценила слой пыли на шкафу у Захарова, его плакаты, кассеты и книжки во всех углах. Пожилая хозяйка давно забыла, сколько стоит время делового человека. Наверное, по её мнению, оно распределялось по госплану из каких-то безмерных закромов.

Алевтина Ивановна направилась в зал к Ильиной — очень уж хотела увидеть оранжерею гераней, отданную на милость квартирантов. Но в дверях она остановилась, балансируя на дощечке порога. Вспомнила про Юру? Лада сморщилась: только не жалость!

- Гляньте на цветы! Красная и белая расцвели, а розовая буквально воскресла, - сказала Лада.

Стыдясь смотреть в сторону разложенного дивана, пенсионерка пробежала к подоконнику. В налившихся соком, жадно тянущихся к солнцу растениях было больше жизни, чем во всей сумрачной квартире. Так мало нужно усилий, чтобы росток набрался здоровья - не то что с человеком. «Ах ты, молодец какой, побеги пустил», - шептала хозяйка, и Лада в тайне гордилась собой.

- А много у тебя уроков? - обратилась Алевтина Ивановна к постоялице.

- Обычно первая смена и часть второй. Только сегодня придётся задержаться - надо подменить коллегу.

- Хочешь я останусь сегодня? Как раз внук уехал на экскурсию, до вечера я свободна. У меня свекровь болела долго. Уж как она гнобила меня, а выхаживать мне пришлось. Мужики-то, её сыновья, нежные все и безрукие.

Ильина отказывалась, но Алевтина Ивановна настояла. В конце концов помощь нужна была не столько Ладе, сколько Юре, а во-вторых, когда человек очень хочет помочь, не стоит мешать — ему самому приятно чувствовать себя нужным. Хозяйка с заблестевшими от важности глазами долго расспрашивала, что где лежит и что сделать, облюбовала мягкое кресло и достала из сумки дамский романчик.

- Как я уйду, за меня останется Максим. Он как раз прожег мне скатерть, пусть отрабатывает долг.

- Этот блаженный пусть лучше гулять идет, а то опять что-нибудь сожжет или потеряет, - вздохнула Лада, - спасибо, вы для меня и так много сделали. Как захотите, идите домой.

Лада вернулась в прихожую, застегнула пуговицы тяжелого драпового пальто с широким воротником. Алевтина Ивановна смотрела на неё с материнским сочувствием.

- Маешься всё. А сходи-ка в храм. Я всё не решалась, а тут словно чья-та рука сама отвела меня. Младший мой, Гена, служит. Осталось два месяца, а сердце не на месте. Так и вскакиваю среди ночи, думая: как он там? Он славный, добрый, вдруг кто обидит? Здесь недалеко собор старинный есть. Я постояла на службе, поразмыслила о своем, и уже в груди не жмет.

Ильина пожала плечами. Такой вариант не приходил ей в голову. По крайней мере хуже не будет, можно хотя бы отвлечься. Сама она крестилась в студенческие годы из солидарности со своей милой богомольной бабулей. В гостях у нее в глухой деревеньке это было кстати: суеверный страх одиночества, ночных гроз и дикого зверя, прогулки по полынной степи, венки из васильков, ветхая часовня с добрым глуховатым дьячком.

Хозяйка спросила, можно ли поставить чайник. Лада кивнула, и женщина ушла на кухню. В это время явился Захаров, до этого занятый у себя чем-то важным. Снова немного зажатый, со своей любимой недоверчивой полуулыбкой он поздоровался, спросил, как идут дела. Ильина спросила:

- Ты когда-нибудь был в церкви?

- Не-а.

- В вашей семье это было не принято?

- Отец воцерковился под закат Союза, хотя состоял в партии. Понял, что вся страна от младенцев до космонавтов семьдесят лет грешила, и начал каяться за сразу за всех. Кроме себя. И хотя я был не коммунистом, а вовсе даже панком, он так распинался об утраченной духовности, будто я лично храмы взорвал.

Ильиной не понравилась неуместная ухмылка соседа.

- Человек должен во что-то верить. Сложно чувствовать себя одиноким в мире.

- Это самообман, психологические костыли. Кому-то с опорой лучше ходится, но здоровые ноги и трезвый ум лучше.

- Ну и пусть обман, а что остается, кроме плацебо? Тебе хорошо смеяться, у тебя забот вообще никаких.

* * *

Вернувшись из школы, Лада не застала хозяйку. Та, как и говорила, убежала на автовокзал. На стуле в дверях большей комнаты в потемках сидел Максим, полностью одетый для выхода из дома. Он листал оставленный Алевтиной Ивановной роман в мягкой обложке с любовниками, застывшими в таком жарком объятии, что выгнутые позвоночники обоих, наверное, рассыпались на запчасти. Лада заглянула на открытую страницу через плечо соседа, но тот отбросил книгу, словно на неё упал паук или таракан.

- Долг перед родиной исполнен, - отрапортовал Максим. - Только зачем ты за глаза обсуждала меня с хозяйкой и назвала блаженным? По-твоему, я похож на бездомного или психа? Вот лично тебе чего я сделал плохого?

- Потому что подслушивать плохо.

- Сложно не подслушать то, что говорят в полный голос в трех метрах от тебя. Тем более слышать такое от красивых девушек. Может, у меня неприятная манера говорить или двигаться?

- Блаженных на Руси считали за мудрецов. Считалось, что они видят больше, чем другие, и доносят людям вечные истины. Иди гулять.

Захаров дернул плечами, мол, все с вами ясно. Он раскусил подмену понятий, но спорить не стал. Только, уходя, странно задержал на ней взгляд:

- Вредина.

И высунул язык.

Комната и Юра оставались в порядке, на кухне заварен свежий чай - соседи для удобства делили на двоих чайник. Лада осталась наедине с неприятным чувством. В разговоре с хозяйкой она всего-то имела в виду, что не хочет злоупотреблять чужой добротой, а получилась грубость.

* * *

В свежее субботнее утро Ильина села на пахнущий машинным маслом красно-белый трамвай и через полчаса оказалась перед площадью, заставленной торговыми палатками. Надо было протиснуться между узкими рядами, десять раз отмахнуться от предложений купить джинсы, и только потом попасть на тенистую аллею, за которой высилось белое здание собора.

От чугунной ограды и строгих форм храма веяло прошлым. На что похож этот дух? На старые брошенные здания, от которых веет неживой прохладой? Или на теплоту бабушкиной избы?

Лада не знала, верит ли она в Бога. Но при виде собора в её воображении оживали тысячи людей в старинных одеждах, которые приносили сюда радости и слезы, уходили на пир после венчания и на погост после отпевания. Кто-то являлся, потому что этого требовала традиция, или выгуливал воскресное платье, кто-то падал на колени, моля о невозможном. Ладе хотелось довериться всем этим давно не живым людям.

Церковь была полна народу. Лада не могла протиснуться вперед и встала с краю у стены.

Ровный, гипнотизирующий речитатив наполнял здание. Напрасные усилия распознать хоть слово наводили на Ладу чувство беспомощности.

Интересно, какое лицо у батюшки? Как у мудреца из сказки или как у учителя, читающего одну и ту же лекцию перед четвертой параллелью подряд? А может, в его взгляде можно прочесть что-то возвышенное, не принадлежащее миру?

Девушка на секунду приподнялась на цыпочки, чтобы увидеть священника и разглядела лишь небесно-голубую мантию, расшитую серебристыми нитями. Кто-то толкнул её в бок. Владислава оглянулась и увидела темное, как потускневшая икона, сморщенное лицо в пожелтевшей косынке: “Не в театре, дорогая, стой смирно”.

Лада изо всех сил попыталась думать о Юре, о страхе и боли, которые он пережил, о том, как ободряюще звучал его голос.

“Боже, я всего лишь невежественная девчонка и не знаю правильных слов. Но больше идти за помощью некуда. Мой муж никому не сделал ничего плохого. Разве он заслужил быть жертвой чужих ошибок? Почему именно он? Ведь это хуже ада, практически небытие. Это от слова "не быть": не чувствовать, не мыслить, не любить. Неужели он больше не улыбнется мне? Если можешь, дай знак, что я могу еще сделать...”

Зазвучал хор. Из-за громкого многоголосья сложно проговорить то, что хотелось. Только сейчас Лада заметила, что в воздухе душно - на холоде не сразу замечаешь недостаток кислорода.

Чтобы перестоять еще четверть часа, Ильина цеплялась взглядом за золоченые предметы и фрески вокруг. Подлинная ли это старина? Почему не закрасят эту трещину на изображеним святого? Чтобы его лицо и рубище выражали ещё больше боли? Всюду боль.

Полная молодая монахиня продавала брошюры и свечки сидя за столом и, думая, что её никто не видит, обмахивалась молитвословом. “Что, сбежала от жизни на одной тебе нужный подвиг? Хочешь увидеть то, что я вижу каждый день?” - зло подумала Лада.

Она уходит в свои мысли, возвращается, пытается слушать. Всё плывет перед глазами, превращается в размытое сине-золотое месиво. Она и не заметила, как люди начали выходить из церкви. Кто-то дернул её за рукав.

- Девушка, вы в порядке? - сказала женщина средних лет, держащая под локоть старушку, отчитавшую Ладу полчаса назад.

- Ничего, просто нечем дышать, спасибо.

- Выйдите на воздух.

Лада тут же воспользовалась советом и вслед за женщинами проследовала в ворота, а затем на оживленную улицу. Она мысленно благодарила незнакомку за участие и за спокойную трезвость её голоса с малороссийским выговором.

На бетонном основании чугунного забора сидели аляпистые цыганята. Подумалось: вот существует целый социальный институт для спасения душ, а этих несчастных никто не научит жить честно. Разве хлеб им нужен? Разве колокольный перезвон их сбережет? Им нужна книга и учитель, им нужен добрый разговор, пример и стимул. Когда последние прихожанки запоздало покинули храм, дети накинулись на них:

-Тётеньки, дайте монетку, есть нечего! Тётенька, дайте!

- Ишь черти! - прикрикнула провожатая богомольной бабульки, - а ну прочь! Кому сказала!

Поняв, что от боевой мадам ничего не добиться, попрошайки сконцетрировались на полуобморочной Ладе. Не вытерпев, она неглядя высыпала из кармана в ладонь мальчишке лет пяти самой мелкой мелочи.

- Зачем вы им подаете? - удивилась незнакомка, - дурное племя!

- Они же дети, их не научили жить по другому.

- Ежели подавать, они так и будут просить. Порочный круг. Вам на эту остановку? Ох, автобуса ждать долго, только б Клавдия Петровна не замерзла.

- Она ваша мама или бабушка? - спросила Лада, чтобы поддержать разговор.

- Что вы, эта соседка. Её дети платят, чтобы я приглядела за ней, помогла по хозяйству. Выходят копейки, да и то в помощь.

Лада запрыгнула в подъехавший Лиаз и уселась на единственное свободное место. А ведь это выход: приглашать кого-нибудь к Юре за деньги, когда Лада загружена работой? Конечно, “деньги” тут ключевое слово. А если женщина из церкви не врёт, и это стоит действительно копейки? Нужно-то всего несколько часов в день.

У дома Лада купила газету объявлений. Не опасаясь сырости и ветра, она села на скамейку возле телефона-автомата и принялась изучать колонку “Услуги”.

Верхний номер ответил после первого же гудка. Ильина не успела собраться с мыслями. Начать ли издалека про учения, трагедию, госпиталь, операции, прогнозы? Или сиделке нет до этого дела? Лада спотыкалась на каждой фразе, будто пересказывала дурацкую байку, которую поведал папе подвыпивший коллега.

Прерывающийся голос отвечал обыденно: «Да», «Хорошо», «Договорились». Удалось договориться о встрече на следующий день. Правда, попросили предоплату.

До зарплаты оставалась неделя, а последние деньги Ильина отдала квартирной хозяйке. Пришлось заложить в ломбарде золотую цепочку с кулоном - подарок родителей на шестнадцатилетие. Полуподвальное помещение, где оценщик с сальными пальцами принял украшение, пахло плесенью. Какой-то опустившийся бродяга дожидался своей очереди с магнитофоном. Цепочку, ещё пахнущую духами, снабдили биркой и спрятали в темный неуютный ящик замызганного стола.

* * *

В воскресенье с десяти до половины двенадцатого Лада ждала сиделку.

Потеряв надежду нанять помощницу сегодня, девушка услышала осипший голос старого звонка. За дверью, теряясь в темноте подъезда, стояла маленькая полная женщина с гладко зачесанными в "кубышку" тёмными волосами. По симпатичному, но усталому лицу ей можно было дать и тридцать пять и пятьдесят.

- Проходите, я давно вас жду. Как вас звать? - приветствовала Лада гостью.

- Здравствуйте, меня зовут Тамара Рамильевна.

Женщина переступила порог и избавилась от пальто. Её невнятно-коричневый шерстяной костюм лет десять назад годился бы хоть для съезда КПСС и до сих пор держал форму, но с трудом одерживал победы в войне с молью.

Небольшой, но туго набитый вещами кожаный саквояж, который сиделка сжимала в руках, избороздили мелкие продольные морщинки. Не думает ли мадам, что её наняли с проживанием? Выделят комнату и передничек, как в сериалах про мексиканских богатеев, будут звать к обедам и ужинам? Тьфу, глупо.

Как привыкнуть к еще одному постороннему в доме, где и так нет ничего, принадлежащего Ладе?

- Ставьте сумку на тумбочку, проходите на кухню. Прямо по коридору и налево, - решительно командовала Ильина, - сначала познакомимся и на берегу всё обсудим.

Лада попыталась вспомнить знакомых врачей и медсестер. Медики так часто заходят дальше границ человеческого стыда, что порой теряют щепетильность. Но дама в костюме оглядывалась по сторонам и прислушивалась к тишине, будто хотела что-то спросить. В красиво очерченных, как у олененка, черных глазах застыло смущение. Наверное, её оружие не решимость в борьбе с недугом, а нежная забота.

- Садитесь, угощайтесь, за чаем знакомиться проще. Кажется, вы медработник с опытом? - спросила Лада, смутно припоминая телефонный разговор.

- Заведую медпунктом на предприятии. Простите за нескромный вопрос, кем вы ему приходитесь?

- Супругой. Разве я не говорила?

На миг Ладе показалось, что Тамара Рамильевна подавила в себе глубокое удивление.

- Ну хорошо... Как неожиданно!

- Я думала, это очевидно, - с прохладцей в голосе заметила Лада, – да и что вам дает эта информация?

- Я должна это знать.

Мужчине без штампа в паспорте нельзя и укол поставить? Что за странное пуританство? Ильина начала готовить путь к отступлению. Своими вопросами сиделка сама напоминала человека, за которым нужен догляд. Если рассеянность можно списать на усталость от долгой дороги, то вмешательство в личную жизнь непростительно.

Отпивая горячий напиток из хорошенькой розовой чашки, сиделка временами поглядывала куда-то вперед себя, в коридор.

- Так как вы живете? Давно все случилось? Расскажите что-нибудь о вас, - попросила она наконец, немного оттаяв.

Девушка схватила с холодильника гору тетрадок, врачебных бланков и усыпанных штампами выписок. Несколько мелких справок упало на пол. Лада положила пачку перед гостьей:

- Если вы действительно медик, то вот карточка из больницы, можете посмотреть эпикриз. Случай сложный, почти без надежды. И это "почти" только для красоты речевого оборота. От вас потребуется немного помощи в те часы, когда я работаю, инъекции. Мы не слишком платежеспособны, но нужная сумма найдётся.

- Да что с ним опять случилось? Не тяните, пожалуйста, где он? - сказала Тамара Рамильевна изменившимся голосом и вскочила из-за стола. Кажется, у женщины перехватило дыхание, и даже атомарное движение остановилось вокруг её плотной, напряженной фигуры.

Хозяйка кухни наоборот начала набирать воздух в легкие медленнее и глубже, как учат на дыхательной гимнастике. Только это могло остановить её от истерики, да внезапный звонок в квартиру, поставивший неловкий разговор на паузу.

- Это сосед по квартире вернулся с ночной работы. Опять без ключей, убила бы.

Лада метнулась в прихожую и открыла дверь. Признаться, она ещё никогда так не радовалась приходу Захарова. Однако за порогом стояла бойкого вида пенсионерка в квадратных очках в розовой оправе.

- Добрый день, - поздоровалась она голосом, в котором даже не видя лица человека можно угадать улыбку.

- Добрый...

- Я по объявлению, мы созванивались вчера в два. Простите за опоздание, у нас перебои с транспортом.

- Постойте, дайте вспомнить точно... Вы Грачева с Октябрьского района? У Вас есть паспорт или что-нибудь наподобие?

Женщина утвердительно кивнула и показала пенсионное удостоверение. Лада сделала шаг назад, чтобы новая посетительница смогла переступить порог, затем оглянулась в сторону кухни, чувствуя себя городской сумасшедшей. «Боже, почему я сразу всё не проверила?» - корила себя она.

В это время ещё одна тёмная человеческая фигура нырнула в квартиру и просочилась между женщинами, торопясь скинуть ботинки посреди прохода и скрыться в жилой комнате.

- Здорово, Владик, - поприветствовал соседку Максим, необычно бодрый и приветливый для самого себя.

Девушка поймала его за рукав и отвела в сторону:

- Подожди, я в затруднительном положении. Я точно помню, что дозвонилась одной сиделке, а пришло две. И первая будто не в себе: удивляется, что придётся сидеть с больным, хотя именно для этого и пришла. Поприсутствуй, пожалуйста, в качестве взрослого здравомыслящего мужчины.

- Ничего не понял, за лесть спасибо, - сказал он и вдруг запнулся. - Мама? Кто рассказал тебе, где я живу?

Дама в шерстяном костюме показалась из кухни.

Лада поняла, что случилась, и принялась извиняться, но Тамара Рамильевна едва ли слышала её слова. Всё внимание её кофейно-темных глаз сосредоточилось на блудном сыне.

Девушка пригласила в зал настоящую сиделку; между ними состоялся крайне продуктивный разговор. Грачева тут же перешла к делу: выложила перед Ладой диплом и трудовую книжку, дала подержать в руках письменные рекомендации от предыдущих клиентов. Попросила для изучения медицинские талмуды, приветливо познакомилась с самим Юрой, не обращая внимания на его крайнее безразличие. Затем открыла форточку, заметив, что помещение стоит проветривать трижды в сутки.

Лада решила, что им — ей и Юре — повезло. Грачева будет приходить в первую половину дня по понедельникам, средам и пятницам, когда у Ильиной нетвозможности отлучаться с работы. Во вторую половину сиделка обходит ещё нескольких стариков, и поэтому на собственную пенсию не жалуется.

Оставшись наедине с мужем, Лада обратила внимание на голоса за стенкой.

Дверь соседней комнаты тихо скрипнула. Тяжеловатый, но мягкий шаг Тамары Рамильевны послышался в прихожей. Лада давно мечтала о глотке воды. Но, как актер, забредший в незнакомый театр, она не смела выйти на сцену чужой драмы.

- Всё можно решить. Оставайся в моей комнате. Думаю, соседка и квартирная хозяйка согласятся. Найдём ещё одну кровать или диван. Работа в городе - не проблема, - просил Максим.

- Я не могу оставить отца. Он постоянно болеет, дохает месяцами.

- А чем он платит за заботу? Он никогда не давал тебе слова, дома чуть что орет, как потерпевший, а на людях интеллигент из палаты мер и весов. Он любил и любит только себя. Посиди немного, ты устала с дороги.

- Прости, дружочек, не могу.

- Дай угадаю. Вы поехали по его работе, и ты сказала, что зайдёшь на рынок посмотреть шмотки. Он дал тебе два часа, и вот они вышли.

- Не сердись. Того, что в семье случилось, вернее, того, что семья не случилась, не изменишь. Из нас двоих молод ты, вот и живи настоящим. Сегодня отменили трехчасовую электричку, а на вечерней нам неудобно. Отец знает, что я пошла к тебе. Я привезла кое-каких теплых вещей. Может, ты такое не любишь носить, но в любом случае возьми, пригодиться. Береги себя.

Голоса затихли. Лада поднялась с дивана, надеясь, что наконец доберется до чайника. Обычно так сильно сушит горло, когда заболеваешь — словно вдохнула горячую песчаную бурю в легкие. Как не хочется простыть и заразить Юру!

Входную дверь закрыли на щеколду. Лада прошмыгнула в пустую кухню, навела чашку крепкого чая. Она пыталась дорисовать обрывки услышанного диалога в сюжет.

Юноша вернулся минут через десять, внеся в помещение запах мороза и сигарет.

- Ну здравствуй, жена моя.

- Максим, мне ужасно стыдно. Я так замоталась, что забыла спросить, к кому и зачем она пришла. Я ещё и говорила с ней про Юру, а она подумала, что про тебя. Наболтала такой дичи, от которой любому плохо станет.

- Это не дичь, это наша настоящая жизнь. А ты, кстати, понравилась маме. Я виноват, что не встретился с ней раньше. Из дома ушел после одной дурацкой истории. С отцом не общался, а матери звонил иногда. Недавно она встретилась с Ахмедовым, и тот под пытками выдал, где я обитаю.

- Что это за бумага у тебя? - спросила Лада, указав на цветной буклет, лежащий на столе.

- Да это мать завернула деньги. Родители открывали мне счет к совершеннолетию. На случай, если повзрослею и поумнею. Вот. Что-то осталось.

- Я просто спрашиваю. Хопер-инвест, прибыль триста процентов... В почтовый ящик кидали такое.

- Отец замдиректора завода. Считалось, что мы живем лучше среднего. В душе не представляю, сколько у него денег, но он снес в эту контору большую часть. Ладно бы только свои, но и со сберкнижки матери. Говорит, что в цивилизованном мире деньги работают на человека, а не наоборот. Надеюсь, разбогатеет и свалит в какую-нибудь Ниццу.

Захаров сидел на табурете, глядя в одну точку, в ту, где в комнате ничего интересного не было - в дальний угол, где верхний шкаф слегка находил на окошко вентиляции. Максим забыл снять куртку, а волосы были неряшливо растрепаны. Лада предложила соседу бутерброд с маслом, но тот отказался и даже не пошел отсыпаться как всегда после смены, но что-то долго обдумывал, не покидая кухни.

Глава 19 Дом

Захаров шел по улице, оглядываясь на двери магазинов, куда можно было бы заскочить. Уютный свет витрин и тепло за заиндевевшими стеклами дразнили его красные от холода руки.

Из всех времен года ранняя весна – самая лицемерная персона. Соблазнителен легкий воздух; солнце раскрывает объятия с отчаянной радостью влюбленной девушки. Всего через секунду мертвенная серость неба смеется над мечтами; сырой ветер отбирает последние запасы иммунитета.

«Музыкальный? Оставлю тут все деньги,» - думал он, изучая вывески, - «Аптека? Тьфу, вообще мимо».

В воздухе кружился крупный снег. От скуки Максим воображал, будто пробирается через вьюгу в составе спасательной экспедиции. Еще пять километров на север при нулевой видимости, а там перевалочная база. Только бы успеть, только бы выручить… Кого? Возможно, у объекта спасения были бы длинные пшеничные волосы, строгие глаза и нежное древнерусское имя. Какая бредятина лезет в голову!

А все-таки каждому в жизни нужен бой, такой, чтобы вернуться с щитом или на щите. Захаров ждал, что появится повод для настоящего дела. Как доказать, что можешь быть великодушным и смелым, если никто не принимает тебя всерьез?

Среди расхлябанных исторических фасадов один оставался чистым и строгим, как врата крепости. Захаров прочитал табличку: «Юридическая консультация».

Юноша забежал в фойе, спросил на месте ли Мурад Ахмедов. Получив положительный ответ, постучался в кабинет.

- Здрасте, я украл миллион и самолет с пассажирами. Мне нужен адвокат, заседание через час.

- Максим Артурович? О, нет!

Ахмедов оторвался от папки разворошенных бумаг и пожал Максиму руку. Мурад все еще жил в комнате, которую снял для брата. Он был небрит и со следами бессонницы на лице, но радовался визиту друга.

- Совсем нет времени свидеться… У меня родилась дочка. Крохотная, два с половиной кило. Я все хотел сына, наследника, а как её увидел, потерял голову. Ты заходи, и Лада тоже, если сможет.

- Это круто! Я рад за вас. Ты, как дом ремонтировать будешь, тоже меня зови, - ответил Максим, - У меня вопрос. Ты слышал о «Хопер-Инвесте»?

Захаров развернул перед Ахмедовым смятый буклет. Пара его коллег-юристов также потянулись взглянуть на бумажку. Усатый мужичок, которого было не видно за кипой бумаг, узнал логотип фирмы:

- Мы с женой взяли акции. Нас записали в члены правления, а через два года вернут долю назад с хорошей маржой. Тут ещё лотерея есть, можно машину выиграть.

- А чем они вообще занимаются? – заинтересовался Ахмедов, - Производство? Продажи? Спекуляции? Какие у них обороты?

Усач пожал плечами и заметил, что компания, имеет филиалы в десяти областях. Да и в рекламе снялись настоящие звёзды.

- Ты не ответил на вопрос, Котов. Представь, что, например, Максим занял у тебя ведро картошки, а вернул полтора. Следовательно, он эти лишние полведра на огороде вырастил или на рынке купил. Так и фирма должна обращать твои деньги в дело, а прибылью делиться.

- То есть, это типичные «Рога и копыта»? Так и знал, - сказал Захаров.

- А чему, товарищ, вообще верить? Государственным банкам? Плавали, знаем, – вспыхнул Котов, - у меня были без ста рублей «Жигули». Думал, материалку с женой получим, и через неделю будем на колесах. В результате прождали, даже на шину не хватило. Может, хоть новые люди толкнут нас в нормальную жизнь?

- А ты, значит, старый и тебя надо куда-то толкать? Максим, пойдём покурим.

Вернувшись на обледеневшее крыльцо, Захаров проверил карманы на наличие зажигалки, не нашел её, и решил попросить у Мурада.

- А я бросил, - рассмеялся он, - и тебе советую. Прости, что сдал твою дислокацию матери. Она набросилась на меня как на последнюю надежду.

- Спасибо, ты правильно сделал.

- Ты не просто так пришел про эти фиговые листочки спрашивать?

- Беспокоюсь за знакомых. Может, их пора выручать?

- Людям нравится думать, что они контролируют свою жизнь, в то время как они сами сбрасывают ответственность за неё на первые попавшиеся плечи. Всё так просто: соверши пеший маршрут от сберкассы до Хопер-Инвеста, там всё за тебя сделают, и ты разбогатеешь. Наши сограждане, особенно старшее поколение, как утята: начерти стрелку на стене с подписью «светлое будущее», не задумаются и пойдут.

* * *

Дома Максим застал Ладу и застыдился, что представлял её застрявшей в снежной пустыне. Она была в хорошем настроении, словно прочитала его мысли и смеётся над подвигом во льдах.

- А имя «Лада» происходит от слова «ладить» - дружить? - спросил он. - Или «ладный» - красивый?

- Не знаю.

- А ты мажорный лад или минорный?

- Да что с тобой? Иди попей чаю, я напекла оладий.

- «Оладушек» - тоже от слова «Лада».

На кухне Никита сосредоточенно строчил конспект под бурление кипящего чайника. По столу по-хозяйски были разбросаны учебники и черновики контрольных, рядом на блюдце оладушек, полученный у Владиславы за замененную лампочку, которая впервые за неделю ярко освещала прихожую. Лада не могла прожить и дня, если в комнате не хватало света. У нее тоже не было своего дома в городе, но любое место, где обитала она, становилось домом.

За полгода квартира превратилась в уютное жилище. В воздухе запах духов, что-то кипит на плите, на блюде золотиться гора оладий. Захаров снова почувствовал, будто не должен быть здесь, а зашел по ошибке.

Енищук обратил на друга внимание только спустя полминуты.

- Добро пожаловать, милости просим, наш дом - ваш дом, – сказал Максим, жуя оладушек.

- Здорово, - Никита пожал ему руку и столкнул сумку со свободного стула на пол. - Извини, нас с этими лабораторными вкрай затаскали, и времени нет. Дома родня с Харькова приехала, вся квартира на ушах, а тут тихо. Слушай, ты давно был в Кубрине?

- Я там ничего не забыл, – ответил Максим.

- Моя семья переехала оттуда, когда мне было двенадцать. Помнишь, мы до этого в одну музыкалку ходили? С тех пор я не был в Кубрине. Унылый городок. Недавно одна знакомая оттуда предложила выступить на школьном вечере. Конечно, это даже не окупит проезд...

- Играем на акустике? Так привычней и проще. Можно разбавить наши песни чем-то из известного, чтоб подпевали. Что сидишь, пошли репетировать!

- Дай дорешать задачу!

* * *

Во второй половине пятницы трое друзей-музыкантов – Максим, Никита и Семён Егоров – уже проталкивались через сутолоку вокзала крошечного города Кубрина. Борис остался дома, чтобы не таскать с собой ударные. Таня теперь пела сольно, и на репетиции мальчиков приходила лишь в качестве подруги Никиты.

Половину пути в переполненной электричке ребята ехали стоя, но прошедшего времени даже не заметили. По дороге от перрона до школы Захаров не успел вырастить в себе тоску по «годам чудесным», как и фантомную боль от попыток учителей обуздать его.

С намеренно пустой головой он взошел на знакомые ступени вслед за Никитой. Вот надо было выбрать именно эту школу?

Никита и Семён перетаскивали стулья из класса математики, устраивая в холле что-то вроде зрительного зала. Планировалось, что группа будет выступать около часа, а после этого начнется обычная дискотека. В каждом классе всегда было как минимум три параллели. Значит, придет человек сто, не меньше.

Забившись в угол, и позволив волосам закрывать половину лица, Захаров настраивал гитару. Он надеялся как можно дольше остаться неузнанным.

Учителя зачитывали Никите лекции о пристойности и безопасности. Ну и зря. Енищук — та ещё институтка. Отличный музыкант, чуткий в плане стилистики, а рок-н-ролла в нем ни на йоту. И ещё в начальники рвется. Семён — другое дело. Звезд с неба не хватает, но первый в любом кипише.

Проходя мимо Максима, Егоров пихнул его стулом.

- Заха-а-ар! Это что за барство? Сейчас скажу директору, тебя на второй год оставят.

Юноша включился в дело. Когда со стульями закончили, он подошел к Никите и предупредил, что отлучится на час.

Он шел, не видя дороги, потому что знал её механически. В сравнении с областной столицей всё в Кубрине казалось ему маленьким и поношенным, как старая одежда. Вот и добротный пятиэтажный дом из белого кирпича, загибающийся углом к перекрестку.

Из крайнего подъезда вышел одноклассник Валерка в модном пальто кислотных цветов. За ним его подружка. Захаров подождал, пока они сядут в «Москвич», некогда принадлежавший Валеркиному отцу, и только затем сам взбежал на крыльцо.

Парень поднялся на последний этаж и позвонил в дверь, стараясь не попасть в поле обзора глазка. С полминуты он не дышал, прислушивался к тишине. Ни голосов, ни шагов. На перилах ножом нацарапаны череп с ирокезом, знак анархии и неприличное слово. Баловались дети? Нет, это его собственный вандализм - пожалуй, единственное, что принадлежит здесь Захарову.

Максим невольно вздрогнул, когда услышал, как внизу открылась дверь подъезда. Он наклонился над пролетом и увидел мать, поднимающуюся с покупками.

Тамара Рамильевна подняла голову и ускорила шаг. На площадке она едва ли не бросилась к сыну, хватая его то за руки, то за плечи, будто не верила, что он не привидение. Неделю назад усталость от поездки и нервы смазали её впечатления от визита к Максиму. Теперь же за спиной она не чувствовала присутствия мужа, мнущегося во дворе.

Здесь были только она и ее мальчик – бедовый, но всё-таки славный, совсем взрослый, но ребячески миловидный. Он приехал – сам!

Максим стоял на месте, деревянный, как манекен. Он знал, как быть, если его развернут и пошлют подальше, даже на пинок с лестницы он придумал бы, как среагировать.

Но что делать с бурной радостью, кроме как бестолково хлопать глазами?

- Что мы стоим? – сказала мать.

В древних поверьях вампир не может перешагнуть порог без приглашения. Максим нерешительно зашел в квартиру, осмотрелся вокруг.

- Ты одна? – спросил он.

- Отец Ещё на работе. Ты надолго?

- Приехал в Кубрин по делам. Осталось немного времени.

Захаров разулся и толкнул от себя дверь в зал. Запах книжной пыли ударил в нос. Задёрнутые бордовые занавески почти не пропускали света. Обилие текстиля - ковры, скатерть, накидушки стульев - усиливало ощущение музейности. В газете на письменном столе были подчёркнуты красным некоторые строчки.

Максим чувствовал душащую тревогу, как завоеватель, осквернивший древний храм и замеревший под пристальным взглядом каменного идола.

У противоположной от окна стены стояло чехословацкое пианино, верхняя крышка которого также заменяла книжную полку. Лак на инструменте подернулся трещинами. Захаров посмотрел на старого врага с сожалением и нажал несколько клавиш. Дребезжащий аккорд походил на стон.

- Мои тетради с нотами, табулатурами и прочей ерундой ещё здесь? – крикнул он матери, возившейся на кухне. Ему не хотелось, чтобы ради него она металась у плиты, даже не переодевшись в домашнее.

- Я убрала на стеллаж, на верхнюю полку у окна. Что ты будешь? Там пюре из картошки осталось, можно пожарить потасу…

- Ничего не надо.

Юноша подошел к стеллажу, вытащил несколько книг - Пастернак, Вознесенский. Почему Максим никогда не интересовался, что входит в библиотечку? Может, поискать среди учебников? Вот физика за восьмой класс, страницы ещё похрустывают, как новые. Да, собственно, они и есть новые - за последний учебный год он решил едва ли две задачки. Здесь ничего похожего на тетради. Может, посмотреть в стопке журналов «Наука и жизнь»?

Захаров сел на корточки и вытащил всю кипу. Среди журналов и вправду было напихано много макулатуры: чертежи, записные книжки, газеты. Нашлись и тетради с переписанными песнями и первыми поэтическими опытами.

В середине лежал пухлый пожелтевший конверт большого формата. Деньги? Максиму захотелось отбросить от себя находку, но на ощупь бумаги внутри были разного размера и плотности, вроде картона.

Любопытство взяло верх. Захаров отогнул козырёк конверта: вдруг там его детская коллекция открыток или вырезки из журналов?

Внутри лежал газетный сверток поменьше. Максим распаковал его и обнаружил несколько фотографий, писем и ещё какого-то барахла.

Оборотная сторона карточек пожелтела от времени; кое-где остались надписи с именами и пожеланиями на долгую память.

На большой фотографии группа студентов на фоне свеженькой высотки МГУ. Сзади карандашом написали год - 1959. Следом шла компания приятелей у Большого театра, фото в аудитории, фото у фонтана. На карточке с оторванным уголком несколько парней и девушек позировали на набережной – пьяные одним весельем, верящие, что мир от недр до края земной атмосферы, а, может и до Луны, принадлежит им.

Другое фото походило на кинокадр: высокий парень в ладно скроенном пиджаке и галстуке в горох лихо отплясывал с хорошенькой белокурой девчонкой. Влюбленная самозабвенность юной пары лилась с глянцевой бумаги, как радиация или радиоволны, словно эти двое оставили на пленке по частичке души.

Обстановка походила на домашнюю вечеринку: на тумбе проглядывали очертания нескольких рюмок, на подоконнике проигрыватель — отличная вещь для тех лет. Раньше не тратили кадры на ерунду, а эти люди разорились отснять чей-то день рождения.

Следующий снимок снова демонстрировал всю компанию. Высокий блондин восседал в кресле в центре. Приятели стояли и сидели на полу по обе стороны от него. У кого-то в руках была шляпа, у другого бутылка, ваза, кот или кактус в горшке. Красиво зачесанные, как у актера, волосы блондина словно отливали лаком, как и ботинки с острыми носами. На коленях у него лежала бумажная корона с едва различимой надписью "роль А". Что бы это значило?

Взгляд Захарова упал на пол, где валялась уроненная им книга со староанглийским воином на обложке, сжимающим рукоять меча. В голове Максима выстроился ряд ассоциаций. Он прошептал: "Король Артур!".

От странного открытия перехватило дыхание. Так вот ты какой, инженер и замдиректора завода Артур Сергеевич Захаров!

Максим перетряхнул в руках оставшиеся бумажки. Кроме писем в свертке оказался обрывок рентгеновского снимка стопы. Юноша долго вертел его в руках, пока не догадался, зачем на нем идущие дугой царапины. Когда-то этот снимок проигрывал нелегальную музыкальную копию, пока не исчерпал свой короткий ресурс и не был разрезан для чего-то пополам.

Ничто в отце, кроме экзотического имени, не намекало на романтичную юность. Педант, замечающий в чае лишние пол-ложки сахара и линию на миллиметр дальше, чем по ГОСТу - умели ли вы танцевать? Какие дороги завели вас в провинцию?

На свадебном фото, что сделано тринадцать лет спустя и ныне висит над диваном, губы мужчины плотно сжаты, взгляд ироничнее и холодней.

Говорят, со временем в человеке обновляются почти все клетки. Значит ли это, что ты много лет спустя - это уже кто-то другой? Щеголь в клетчатом пиджаке не смог бы представить, как хватает пятилетку за шиворот и запирает в темной комнате, за то, что тот помешал ему делать работу, взятую на дом. Увидев занесенную руку, мальчик замирал на месте, как лягушка перед ужом.

«Это низко», - подумал бы стиляга, - «Да я бы лучше сам взаперти посидел, чем чертил эту дрянь!».

Безалаберный студентик давно почил в ещё живом теле, когда ведущий инженер рвал тетрадь второклассника пополам, если видел грязные помарки, и заставлял переписывать несколько страниц заново. Слегка гиперактивного ребенка он уличал едва ли не в слабоумии, но любое проявление любознательности воспринимал как покушение на общественное спокойствие.

Артур Сергеевич не был тираном: власть над семьёй не давала ему упоения. Но дом тяготил его, как долгая непогода. Он мог бы не говорить «Тома, почему плов пресный? Сколько можно?», ведь очередной ужин – такая ничтожная часть жизни, и солонка всегда под рукой. А всё же взбрыкивал, словно искал оправдания для недовольства. «Где опять шлялся?» - говорил Захаров сыну, мало волнуясь о том, какую локацию ему назовут.

Но если инженер попадал на дружеское застолье, студент, застывший среди «пятидесятников» и «шестидесятников» смеялся его устами, пел приятным голосом и травил байки о том, что видел вживую каких-то поэтов.

Перебирая фотографии, Максим размышлял о событиях, о которых слышал урывками. Бабушка и дед по отцу были при должностях – люди почетные, прошедшие через все горнила. Максим лишь однажды в шесть лет был в их просторной, но сдержанно обставленной московской квартире. Его везли показать какому-то врачу, тоже родственнику. Визит продлился чуть дольше суток, даже на Красную площадь не заглянули. Все были дерганые и разговаривали друг с другом сквозь зубы.

Значит, этот человек, случайный постоялец в собственной жизни, разочарованный соседями по номеру и вечно просящий жалобную книгу, знал азарт юности? И поплатился за него, будучи отвергнутым семьей? Какая злая ирония!

Максим встретился взглядом с самим собой, отраженным в зеркале на противоположной стене. Когда-нибудь он заведет очки в роговой оправе и возненавидит в других людях свои ошибки. Как организм человека отторгает донорские органы, так и в душе Захарова тлела ярость к чему-то, бывшему частью его самого и устранимому только с жизнью.

- Какие люди! Это что за праздник такой?

Максим вздрогнул, услышав знакомый голос, но так и остался полулежать в кресле, закинув ногу на ногу. От случайного движения фотографии посыпались с колен.

В комнату вошел худощавый мужчина лет пятидесяти пяти. Старомодный, некогда подобранный со вкусом костюм один-к-одному подходил к духу комнаты. Все краски лица с ещё тонкими, выразительными чертами, рубашки, скатерти, ковра и покрывала были словно выжжены солнцем.

- Если ты помнишь, я здесь ещё прописан. Вот, изучаю семейный архив, - ответил Максим.

- Твоих вещей тут нет, а копаться в моих тебе не давали права. Что ты искал? Банкноты? Ценности?

Артур Сергеевич шагнул ближе. Юноша вскочил с места и попятился к окну, будто боялся, что его и теперь потащат в меньшую комнату и закроют на ключ. В этот момент из кухни вернулась мать, вытирая руки о фартук.

- Вообще я пришёл по делу, - сказал Максим, - мама сказала, что ты взял у неё сбережения и отнёс в контору Хопер-инвест. Я показал буклет Ахмедову, и он сказал, что бумажки, которые там выдают, ничего не стоят.

- Ах вот что. Значит, я не ошибся насчет твоего шкурного интереса.

- Как вы не понимаете? За красивые глаза никто не даст денег в четыре раза больше, чем вы принесли. Мама, ты же всю жизнь на черный день откладываешь, а тут отдала всё сразу.

- У нас нет своих средств, только семейные, - тихо ответила мать.

- Сегодня семья, а завтра положи ключи на стол… Прости. Мам, если не поздно, верни всё назад и купи что-нибудь полезное, пальто там или машинку швейную. Ты же давно хотела новую.

Артур Сергеевич закатил глаза и покачал головой. Он стоял, прислонившись к стене и скрестил руки на груди. Казалось, отцу даже нравятся обвинения.

- Ну раз денег не оказалось, можешь забрать что-нибудь из техники и продать на толкучке. Телевизор, например. Только скажи — проиграешь, пропьёшь или что похуже?

- А вот это клевета, - холодно ответил Максим.

- Это это называется кругозор. Я каждый день вижу таких же, как ты. Один в один. Ты вот ещё и волосья, как у девки, отрастил. Ходят по подвалам и заброшенным домам – выродившиеся дети порочного строя. Так всё и должно было закончиться – пшиком. Каждый день в новостях говорят, что кто-то загнулся в притоне.

- А ты будешь рад.

- Что ты сказал?

- Ты больше обрадуешься, если останешься правым, чем если всё решится хорошо, но не по-твоему. Может, если я подохну где-нибудь, тебе понравится? У меня острый слух. Еще в третьем классе, вернувшись со двора, я нечаянно застал телефонный разговор. Ты стоял там, у шкафа, теребил в руках цветок и шептал кому-то: "Да я бы всё бросил десять лет назад, если бы не эта дурацкая случайность." Случайность, якорь, прицеп... Какую благородную ношу ты на себя взвалил, от души спасибо!

- Максим, ты наверное что-то не так понял. Столько лет прошло... - сказала мать, встав между отцом и сыном.

- А потом добавил, что я родился слабым, мог вообще не выжить, и всем было бы легче. Я каждый день просыпался и засыпал, вспоминая те слова. Много лет. Так что твой моральный облик помножен на ноль, - твердо и почти спокойно добавил Максим.

- Это правда? - тихо спросила мать.

Артур Сергеевич мягким движением отстранил жену, оборвав её на полуслове.

- Всё то же мелочное враньё и идиотские выходки. Ещё посмей сказать, что тебе чего-то не хватало!

Максим подобрал с фотографии и небрежно бросил на стол. На одной из них он остановился еще раз, пытаясь соотнести лицо на ней с тем, которое он видел перед собой, и со своим.

Отец и сын походили друг на друга ни ростом, ни цветом глаз и волос. Лишь очертания губ, подбородок и скулы двух Захаровых имели формальное сходство, как гипсовый слепок с живым человеческим лицом.

- Классная днюха. Соседи ментов не вызвали? За шузы, наверное, весь товаропоток угля разгрузил. «Мы танцуем буги-вуги, поворачиваем в круге...» - напел он, изображая правой ногой движение, отдаленно напоминающее твист.

Юноша положил в рюкзак свои старые тетради, вновь накинул куртку, но в дверях был остановлен матерью. Только ради нее он согласился проглотить наскоро собранный обед, бывший божественной пищей рядом с тем подножным кормом, которым он питался два года. Поддавшись несвойственному себе рефлексу сразу же помыть посуду, он собрал тарелки одна в другую, но Тамара Рамильевна перехватила их и поставила в раковину.

- Я все-таки рада, что ты приехал. Надеюсь, мы сможем видеться чаще, - все так же робко сказала она сыну. - Возьми карамелек с собой, варенья банку. Больше ничего не могу предложить.

- Спасибо, я ни в чем не нуждаюсь. Я сам работаю, отлично живу и питаюсь.

- Питаешься… А выглядишь, как из концлагеря. Насчет денег: может, мы и поторопились, так ведь и другие знакомые взяли эти бумажки, не могут же ошибиться все сразу, - ещё тише продолжила она, - но только зачем ворошить старое? Разве самому легче, если поймать кого-то за руку на ошибке? Не ради этого ли ты затеял копаться в этих денежных делах?

Не говоря ни слова, Максим попытался вывернуться из её объятий, попутно хватая рюкзак и куртку с кухонного диванчика.

- Ещё раз скажу, пожалуйста, живи настоящим. Ты изменился. Был шкодный и шумный, но открытый, как на ладони. А теперь я совсем тебя не знаю.

- Брось. Тебе не о чем беспокоиться. Мне пора.

* * *

Вернувшись к друзьям, Максим понял, что ждут только его. Старое здание с заветами Ильича на стене коридора было теперь не его школой, местом ежедневных мучений, а одним из тех местечек, куда Енищуку удавалось напроситься на выступление. Мальчиков и девочек, пришедших на вечер, только принимали в пионеры, когда Захарова после восьмого класса вежливо попросили не появляться в девятом.

Новизна лиц только усилила в Захарове чувство возвращения в «свою тарелку». Даже горячие возмущения Никиты насчет пунктуальности Максима забавили его:

- Мы думали, тебя пора с собаками искать. Моя знакомая будет снимать нас на камеру, только попробуй что-нибудь испортить. Нам нужен материал, чтобы при случае показать, кому надо.

- Испортить, это не успеть перестроиться, когда ты опять начнешь играть не в той тональности, как договаривались? – засмеялся Максим.

- Что ты такой весёлый? Уже набрался где-то?..

Не успев отдышаться и прийти в себя, Захаров занял своё место перед публикой. Несколько преподавателей дежурили у дверей и по углам. Учительница русского, она же одна из завучей, объявила начало концерта и представила группу, особо выделив Максима Захарова, как способного выпускника.

- Надеюсь вы простили меня за игру в дурака за задней партой, – ответил он на похвальбу, - мне очень стыдно; дети, никогда не повторяйте такого.

Во время концерта Захаров много шутил и дурачился, как будто действительно был не собой или не в себе. Его голос старался перекричать холодное, неловкое чувство, сковавшее разум. Подростки подхватывали взбалмошное настроение, прислушивались к собственным песням группы и подпевали чужим, которые были разбросаны в программе так, чтобы зрители не уставали от незнакомого. Ребята аплодировали, кричали, смеялись. В общем, успех.

В середине выступления Максим заметил, как во втором ряду парень ботанического вида уронил что-то на пол – очки ли, ключи, кошелек - Захаров не заметил, что именно. Ловкий одноклассник пнул предмет вбок другому приятелю, тот отфутболил назад. Бедолага наклонился, чтобы подобрать имущество с пола, но не рассчитал движение и оказался на четвереньках в проходе, ударившись головой о впереди стоящий стул.

Максим попытался сосредоточиться на песне, которая ему не нравилась, и которую почти не репетировали. Даже будучи автором, он никак не мог запомнить слова, которые казались ему банальными и похожими на все чужие хиты сразу. Ещё сильнее его беспокоила возня в зале. Парень, пнувший вещь одноклассника, поставил тому на спину ногу, а его приятели угорали над ситуацией.

Захаров бряцнул по струнам и замолчал, спиной чувствуя остервенелое удивление Никиты.

- Внимание! – объявил Максим, - Мне кажется, или во втором ряду человеку плохо? Здесь есть медсестра? Марьиванна, выйдите, я больше не буду отпрашиваться с контрольных… Нет её? Ты, в синей кофте, иди сюда, сядь на подоконник, подыши воздухом. Да, да, ты. Открой форточку.

Школьники переглядывались между собой, парень-заучка, последовал указанию Захарова. Несколько девочек, стоявших у окна, подвинулись и дали ему место. Пока Никита и Семен не начали играть, Максим пытался вспомнить второй куплет. Общий смысл и обрывки фраз никак не хотели складываться воедино. «На тысячу лет войны всего полчаса на мир…» - там было дословно так или он только что это додумал?

- Кстати, об этой песне, - продолжил он, - Она о том, что группа «Дурные наклонности» не приемлет никакого насилия. Тот, кто обижает ближнего, разрешает и объявление войны. Если кто-то считает иначе, может забрать у Никиты свой полтинник и идти. Только у Никиты крепкая хватка, придется побороться.

Дальше концерт продолжился по плану.

Как только объявили второй акт школьной вечеринки, и десятиклассник-диджей встал на козырное место около новехонького музыкального центра, группа «Дурные наклонности» скрылась в пустом темном классе.

На правах не школьного шалопая, а приглашенного артиста, Захаров занял высокое учительское кресло и лег головой на стол. Басист Семён, похожий на большого восторженного пса, принялся тормошить Максима, но тот лишь вяло отмахивался с выражением лица «добейте меня», будто всего за минуту в нем переключился какой-то тумблер.

Вернулся Никита и возобновил с Семёном какой-то спор, к которому Максим даже не прислушивался, и только приподнялся над забытой стопкой тетрадей, когда его в третий раз позвали по имени.

- Ну, блин, ты и задвинул! – возмутился Никита, - своими речами ты запорол нам видео. На кассете и так мало места.

- Можно подумать, «Песню года» испортили, - ответил Захаров.

- Какой смысл вступаться за незнакомого, если этому чуваку все равно за школой достанется ещё и за срыв концерта? Вот каким был ты в их возрасте?

- «Из колхозной молодежи панковал один лишь я»…

- Может, после своих подростковых похождений ты просто хотел выставить себя в лучшем виде? Чтобы классухе стало стыдно за двойки и колы? - засмеялся Никита.

В лучшем виде? Может, и так. Всё, что люди ни делают хорошего, они делают для себя, даже если говорят иное. Даже самая чистая молитва — психологический ластик для совести, и самый отважный подвиг дает моральное удовлетворение герою. Конечно, способность на настоящий поступок живет в человеке с детства. А если ты неудачный опытный образец, некто с дурными наклонностями, только и остается, что радоваться мелочному превосходству. Так в своей максималистской манере думал Захаров, пока ребята собрали свои инструменты.

Юноши направились к каким-то знакомым Енищука. Маршрут пролегал мимо кирпичного углового дома, где на пятом этаже мягким рыжеватым светом горел ряд знакомых окошек. А что, если можно было бы просто открыть дверь своим ключом, лечь на диван и провалиться в сон до утра? И никто не спросит «зачем ты здесь?», квартирная хозяйка не придёт за платой, а начальник на складе не наорет за отсутствие бдительности. Как странно, что у всех людей есть место, где можно быть просто так.

Семён и Никита не замечали, что их третий приятель идет на пару шагов позади. Им нравилось пробовать кочевую цыганскую жизнь, вписываться к кому-то, чтобы сидеть до трех ночи на кухне и хвастаться тем, что только что дали целый концерт.

Глава 20 Разные мелкие неприятности

Лада не терпела собак: суетятся, лают, собираются в беспощадные банды. Самую жалкую дворняжку она обходила за километр, что повторила бы и сейчас, если бы монстр размером с пони не перегородил выход из подъезда.

- Тьфу ты, зараза какая! - ругнулась Лада, но дворняга воспользовалась правом не понимать человеческих слов.

Из благородных, но несовметимых продуктов можно сотворить тошнотворное блюдо. Так и этот пёс походил на плод любви представителей красивых пород. Тело стройное, морда длинная, как у колли. Толстые лапы будто пришиты от другой собаки, шерсть торчит колтунами, от хвоста один обрубок.

Пёс потянулся под мартовским солнцем, вскочил, отряхнулся и подбежал к Ладе обнюхивать полы её пальто.

Ильина запустила руку в пакет, отломила горбушку от докторской булочки и бросила на асфальт. Зверь наскоро одолел завтрак и продолжил увиваться вокруг девушки.

Ситуацию спасла Катюша из квартиры напротив, вышедшая вытряхнуть половик, плетеный из тряпок. Катю переполняли претензии ко всему миру: к управдому и бабке, занявшей бельевую веревку, к размалеванной продавщице из хлебного и кошелке, приводящей в квартиру чужих мужей. Предчувствуя словесное цунами, Ильина решила опередить Катерину и спросила, чья «семерка» припаркована на тротуаре.

- А, это Ромка, мой одноклассник. Бомбезный парень, холостяк, - пояснила Катя.

- Ну и что с того? Разве можно загораживать дорогу?

- Что нельзя, так это залезть в скорлупу, скукожиться, и не знать, какие люди живут рядом.

Через несколько секунд из-за поворота вышел легкий на помине мужчина с невыразительным лицом и коротко бритой головой, делавшей его похожим на всех лысых быковатых мужчин. Рома тащил на поводке похожую на черта собаку бойцовской породы.

Катерина бросила Роме «Привет», тот широко улыбнулся. Его питомец, заметив новое лицо, прыгал насколько хватало поводка, и лаял.

- Не бойтесь, он умный! – уверил бомбезный холостяк.

Лада окаменела на месте. Но в этот же миг лохматая дворняга торпедой вылетела из-за кустов, встала между бойцовским псом и Ильиной. Никакого шума, никакой собачьей матершины. Один короткий уверенный рык. Не бродяга, а истинный дворянин и рыцарь.

Девушка осторожно попятилась в сторону и продолжила путь на работу.

***

Случай с собаками забылся, как только Лада пришла в школу. Русичка Вера, с которой Ильина не раз шушукалась между уроками, обходила коллег с истрепанным блокнотом:

- Лада, выручай с программой весёлых стартов!

- А как же физрук? - заметила Владислава, - если он спрятался в кладовку с лыжами, и его не видно, это не значит, что его нет!

- Шутишь? Приходит к Петровичу класс; у одного ребенка башка болит, у второго живот, у третьего украли кроссовки. В результате по залу только перекати-поле не катится. А Петрович и рад. Запрется у себя и бог знает чем занят. Короче, придумай что-то для старших классов.

Эта яркая жизнелюбивая бестия, нравилась Ладе. Вера носила дискотечный шухер и колготки в сетку, но гоняла семнадцатилеток за крашеные хной волосы. Если Веру видели доведенной до белого каления, это значило, что через пять она будет заливисто хохотать, не смущаясь детей, при этом подростки на её уроках не смели пискнуть.

- У нас с муженьком юбилей совместного битья посуды, решили разориться на кафе. Приходи, будет шампанское, танцы, - заявила вдруг Вера.

- Я постараюсь, но мне сложно отлучаться из дома.

Стайка старшеклассниц, как испуганные птички, вспорхнула с подоконника. Все до единой накрашены помадой цвета перезрелой вишни. Косметичка принадлежала первой красавице 11 «а», смуглянке Ивановой. которая ходила к Ладе заниматься английским. Помада шла только Лизе, а остальные с темно-багровыми ртами походили на вампирят.

Поджав губы, маленькие роковые женщины пробормотали «здрасте» и схватись за сумки.

- Есть у вас в параллели спортсмены?

- А, весёлые старты? Всё равно никто не придёт, - ответила одна из школьниц, - каждый год один и тот же цирк без коней.

- Значит, нарочно делают так, чтобы никто не пришел. Но можно и по-другому, с удовольствием? По-любому кто-то из вас играет в мяч или танцует.

- Вот Лиза любит аэробику, - выдала подружку девочка. Иванова отомстила ей тычком в бок и закрыла лицо книгой.

- Ух ты! А давайте сделаем выступление под музыку!

Минуло сорок минут с того разговора, когда у дверей класса остановилась завуч школы. Передний ряд парт был сдвинут назад. Вся красная, со сбившейся косой и босая, Лада пыталась отдышаться после репетиции. Её девочки всё ещё учили последовательность махов и шагов. Главная спортсменка Иванова несколько раз спотыкалась и врезалась в подружку, чему сама же смеялась. Лада хохотала вслед за ней, но терпеливо повторяла упражнения за ученицами.

- А почему бы вам не участвовать с нами? - предложила Иванова.

- Просим, просим! - вторили другие девчонки.

Завуч выждала время, чтобы покинуть засаду, и маршальской поступью переступила порог.

Лада не знала, к какой формации принадлежит Таисия Павловна. Как педагог с картинки, она носила брошку на лацкане жакета, квадратные очки и пышно взбитые, забранные в пучок волосы, как у девушек Гибсона начала двадцатого века. Весь женский коллектив пытался угадать, нет ли под этим объёмом валика.

Не моргая, с юношеской прытью, Таисия Павловна правила свои парадигмы с каждой присланной методичкой. Когда приходилось проверять олимпиады, а все столы учительской были заняты, Ильина возвращалась в свой класс и садилась за заднюю парту, пока завуч вела историю. Со скоростью раз в сорок минут предатели превращались в невинно убиенных и обратно, великая революция переродилась в кровавый бунт и безликий переворот, сражение становилось перестрелкой местного значения. Девятый и одиннадцатый классы проходили близкие темы. Прислушиваясь сначала к одной, а затем к другой лекции, Лада не могла сосредоточиться.

- Вы забыли, где находитесь? Почему смех и крики? - обратилась завуч, выдержав паузу.

- Мы готовимся к спортивному празднику. Этаж пустой, никому не мешаем.

- Обуйтесь, приведите себя в порядок. И вы дети, идите умойтесь!

Лада опустила глаза, ища ступней правую «лодочку». Девочки из гордых фламинго превратились в кучку напуганных воробьев и, ожидаемо, упорхнули. Таисия Павловна продолжила:

- Вы представитель особой касты, эталон человека для ребёнка. Ещё и жена офицера-героя. Танцуете босиком, дурачитесь. Да ещё и в такой день!

- Простите, какой?

- Не прикидываетесь! Директора утром увезли на скорой. До приезда в больницу сердце остановилось. Вся школа только об этом и говорит. А веселые старты состоятся. Только чтобы ничего лишнего: челночный бег, скакалки, прыжки в длину. Я всё сказала.

***

На первом этаже, Ильина остановилась у солидной деревянной двери с лаконичной подписью «Директор». Опечатано.

Застегивая плащ, Лада с десяток раз оглянулась на тоненькую продолговатую бумажку, призванную оградить святилище от посягательств.

Вспомнился твердый голос и ласковый взгляд старика. Виталий Андреевич старался узнать каждого человека, судьбы которого он касался. С последним двоечником говорил как с ровней. Вакансию учителя отдал маленькой глупой переводчице, для которой нужно кроить расписание. Но когда внимание потребовалось ему, школа не повела и ухом, разменяв на звенящую мелочь ещё один будний день.

Посеревшая и пристыженная, Лада думала что должна отдать что-то миру в оплату за минуты преступного веселья. По пути домой она встретила знакомого бездомного пса и вынесла ему остатки каши.

Так началась дружба двух непохожих существ. Каждый день Ильина спускалась во двор с чем-то съестным. Нового знакомого она окрестила Джеком, хотя позже услышала, что дети кличут его то Лесси, то Люси, а старушки Трезором.

Когда Лада садилась на скамейку, Джек слегка касался её колена лапой, будто боялся испачкать плащ, и заглядывал её в глаза. Ильина запускала пальцы в короткую жесткую шерсть на макушке, гладила теплую спину. Пес вертел крупной тяжелой головой, мол, почеши ещё здесь, за ухом, и шею тоже.

Это была эгоистичная, но честная дружба. Джек получал пищу, Лада – общение и короткое спасение от голодной, огнедышащей тоски. Хотя бы одно из её усилий получало отдачу, и хотя бы крупица отданной нежности возвращалась назад.

- Что ты делал, Джек, где извозился? Опять гонял ворон? Я бы полила тебя из душа и обтерла полотенцем, а потом вычесала гребнем и уложила спать на ковре.

Пес снисходительно наклонил голову, мол, ты сама слышишь, что говоришь? Куда мне в твой съемный коммунальный лазарет?

Компания школьников с портфелями показалась из-за угла.

- Эй, Лесси, Лесси! Фью-фью… - засвистел мальчишка лет десяти.

Пес с сомнением оглянулся на голос. Он знал все свои имена, но не мог выбрать, какое главнее. Дети свистели, манили его руками. Один уже обламывал ветки с толстой палки, чтобы научить пса приносить ее в зубах. Ильина осторожно столкнула лапу с колена:

- Иди, иди…

Джек махнул хвостом и помчался навстречу веселой игре. Так продолжалось несколько недель. Поначалу, если Лада видела нового друга во дворе, то он оказывался там случайно, принесенный какими-то своими собачьими делами. Вскоре девушка заметила, что в урочный час Джек поджидает у подъезда именно её.

***

- Я пришла! Я дома! - сказала Лада супругу, - Ты в порядке?

Сиделка заходила утром и уже ушла, оставив под ковриком ключ. Ильиной не нравилась эта практика, но дома всё равно нечего красть, и грабители, попав в квартиру, ещё бы и своих денег оставили.

Не раздеваясь, она подошла к дивану, поцеловала Юру в теплый лоб, отерла лицо и шею влажным полотенцем. Потом при помощи эспандера сжимала и разжимала его ладонь. Врач сказал, что чувствительность осталась, и от этого будет толк. Юра даже не морщился от неудобств. Только следил глазами за действиями бедовой женушки, понимал, когда она хочет повернуть его на бок. Будучи способным чуть напрягать мышцы рук, шеи и плеч, он пытался сгруппироваться так, чтобы было удобнее. На глубине своего сознания Юра всё же страдал за нее и хотел помочь.

- Мне не сложно, котенька. Я здоровая, как лошадь. Иногда и это проклятие, знаешь? Всех пожалеешь, а тебя никто. Хочешь, почитаю тебе?

Собрание сочинений Дюма выучено Ладой наизусть, а из остального телефонный справочник казался самым увлекательным чтивом. Внизу закрытой полки серванта отыскался учебник истории.

- «Королева Марго» - это здорово, но ты сторонник научного взгляда на смуты, - обратилась к Юре, - иногда мертвые цари волновали тебя почти так же, как живые люди.

Лада раскрыла учебник на случайной странице. Не всё ли равно, с чего начать? Она знала историю неглубоко, как картинки из диафильма: вот Петр бреет боярам бороды, а вот декабристы шагают по Сенатской площади.

Откашлялась. Взяла паузу и поставленным голосом начала читать сверху страницы:

- «А так как правителем уже более десяти лет был Годунов, то на собор явились люди, многим ему обязанные. После торжественного царского венчания Борис объявил, что он все сделает для своего народа, что последней рубашкой будет готов поделиться. Первые два года Годунов был хорошим царем, но дальнейшее царствование ознаменовалось бедствиями: неурожай вызвал голод…» Ты слушаешь? Я бы хотела знать, что да. Я хочу полюбить то, что ты любил.

Она пробежалась до конца страницы глазами. Пара десятков фамилий на столетие - вот все, что осталось от эпохи, а миллионы других судеб канули в лету. Как страшно! Всего век, и все будет так, будто и не было несчастного лейтенанта и его супруги.

Ильина продолжила читать, и её голос креп.

- «Вследствие голода появилось в государстве множество разбойников, от которых страдали мирные жители под самой Москвой…»

Лицо Юры по-прежнему ничего не выражало, и Ильиной надоело говорить с пустотой. Она переоделась в короткие домашние шортики и просторную футболку.

Оправляя рукава, девушка задержалась у типового советского трельяжа и повторила несколько до невозможности приличных движений, которым научила школьниц.

Чтобы проследить за точностью упражнений, Ильина приподняла и завязала в узел подол футболки, как это делала школьная заводила.

Лада давно не смотрела на себя в зеркале дольше пяти секунд - этого хватит, чтобы на бегу проверит прическу.

Из зазеркалья с явным недоверием глядела совсем юная, стройная и гибкая, как ветка ивы, девчонка. Тяжелые волосы пшеничного цвета, освобожденные от заколки, упали на плечи и заструились ниже лопаток. Лада сделала осторожный шаг вперед, словно боялась, что незнакомка бросится наутек и ласково улыбнулась ей. Взгляд девушки потеплел, на свежей коже щек появились лукавые ямочки. В светло-серых глазах, холодных, как сентябрьское озеро, заиграли чертики. Какой удивительный контраст! Окатить студёной водой, а затем бросить в полымя — вот что, наверное, она умеет.

Хлопнула входная дверь Лада вздрогнула, вспомнив об ещё одном жильце. Только бы он не видел её закидонов!

- Максим, здравствуй. Ты не мог бы остаться дома на часик вечером тридцатого марта? Меня подруга с работы пригласила на юбилей.

- А… хорошо. Отличная майка, тебе идёт.

Последний комментарий относился к футболке, завязанной под грудью. Чтобы не получить по голове тяжелым предметом, сосед со скоростью, близкой к телепортации

, скрылся в своей комнате.

***

В понедельник малыш-пятиклассник кинул в окно железной точилкой. Стекло треснуло и едва не вылетело совсем. Лада вызвала в школу родителей мальчика, но те не верили в его вину. Едва не хныча, Ильина повела отца и мать в кабинет начальства. Печать сняли, и пыльный воздух помещения пропах духами Таисии Павловны.

Лада обрисовала секретарю, в чем дело, но та отчего-то не хотела докладывать о посетителях. Дверь была слегка приоткрыта. Не один, а множество голосов звучали в кабинете. Ильина узнала Таисию Павловну, других завучей и учительниц.

- С назначением! Хорошо, что из Гороно никого не прислали. Плохо, когда назначают командира со стороны.

- Я ведь не управленец, - ответила Таисия Павловна на поздравление, - Вы у меня распуститесь и не станете слушаться. Как вот эта англичанка с её ритмической гимнастикой. Говорят, она и на веселых стартах собиралась выступить. Вот смех!

- Мне кажется, это неприлично для замужней, тем более в её обстоятельствах. Надо молиться, а не веселиться.

Последняя реплика принадлежала Вере, самой взбалмошной, но по-дружески настроенной к ней сотруднице. Лада взялась за дверную ручку и скомандовала родителям следовать за ней в кабинет:

- У нас недавно умер директор, горе, но вы можете поговорить с исполняющим обязанности. Может быть, она примет вашу сторону?

За круглым столом собралась большая компания. На столе — шампанское, цветы, конфеты в подарочных коробках и пирожные. Ильина обрисовала преступление пятиклассника, и самым вежливым тоном попросила помощи. С ужасом в глазах Таисия Павловна махнула рукой:

- Идите к завхозу, там договаривайтесь о стекольщике.

Спектакль и декорации сбили родителей пятиклашки с толку, и они даже забыли развязать скандал. Пользуясь шоком, Лада потащила их в каморку заведующего хозяйством. По пути её догнали девчонки-старшеклассницы.

- Владислава Сергеевна! А как же мы? Вы нас бросите?

- Дорогие, у меня полно работы. Если есть желание, дорабатывайте и выступайте, - сухо ответила она и ускорила шаг.

По пути домой Лада вспомнила про Джека. Вот уже третий день четвероногий друг не встречал её подъезда. Девушка осмотрела кусты, окликнула пса по всем его именам.

У детской площадки с маленькой дочкой гуляла соседка Катерина в кислотно-сиреневом спортивном костюме.

- Потеряла что-то? Или сама потерялась? – крикнула розовощекая весёлая Катя. - Я тут вчера цепочку серебряную нашла. Так я её никому не отдам, понравилась.

- Ты не видела бездомную собаку, помесь колли? Может, её кто-то себе забрал?

- О боже, тут себя не прокормишь, а ещё собак блохастых домой тащить. Не видала никого. Тут про тетку со второго этажа говорят, что она животных травит. Ну эта плешивая баба в бигудях, помнишь? У меня с полгода как кот ушел и не вернулся. Умный кот был, углы не метил.

- Ты думаешь?..

- Зря ты приучила животину с рук кормиться, - пожала плечами Катерина, - и самой делать что ли нечего? И так у тебя проблем навалом.

Некоторых хлебом не корми, дай взбаламутить других. Катя походила на такой вид людей. Скорее всего, Джека просто приманило что-то новое, и он думать забыл про Ладу.

Девушка почувствовала, как закололо в носу, а по щекам побежала горячая влага. Нельзя приучать к рукам существо, за которое не хочешь нести ответственность.

Она потуже затянула на голове темный шерстяной платок, скрадывающий от публики пол-лица. Незачем выглядеть хорошо, если кому-то больно. Незачем развлекаться. Незачем ждать любви, даже от зверя. Она ведь не женщина, не человек, а скорбящий бронзовый памятник офицерской жене.

Дома Ильина застала Захарова.

- Тебя же куда-то пригласили, только на праздник, а не поминки, - сказал он.

- Какой праздник? Смеёшься что-ли? Слушай, ты не видел во дворе собаку: рыжеватая такая, с белым галстучком на груди?

- Я подозреваю, какого ты обо мне мнения, но чтобы я знал в лицо всех бродячих псов…

Максим одевался куда-то, метался между прихожей и комнатой. Как всегда, предметы одежды, ключи, зажигалки и деньги у него были раскиданы по разным углам квартиры. В такие моменты Лада обычно ловила его, просила остановиться и сосредоточиться.

Захаров замер напротив зеркала и в отражении увидел взгляд Лады. Можно было подумать, что не она сама, а её двойник за стеклом пытается заглянуть ему в глаза.

- Ах, да, помню. Видел стаю за железной дорогой, и там была одна такая косматая, как ты говоришь.

***

Вечером Максим не нашел подходящего занятия для того сладкого времени перед сном, когда все мысли превращаются в песни, а мечты кажутся более настоящими, чем сюжет прожитых суток. Захаров перебрал кассеты и понял, что все до одной ему надоели. Затем он направился на кухню, помножил на ноль свои запасы продовольствия и на обратном пути остановился у дверей соседки.

Лада забралась в любимое кресло. На её коленях покоилась книга, но полчаса открыта одна и та же страница, с темной квадратной иллюстрацией. Распущенные русалочьи волосы мешали увидеть, куда направлен взгляд.

Некоторые люди приосаниваются, чтобы казаться строже, иные – чтобы продемонстрировать кошачью гибкость спины. Лада сидела прямо, даже если на неё никто не смотрел. Босые стопы касались пола кончиками пальцев, будто девушка боялась шагнуть из глубины своих мыслей на землю. Одинокая, она походила на астронавта, брошенного на Луне со сломанным кораблем и пропавшим сигналом связи.

Захаров постучал кулаком о дверной косяк. Ильина вздрогнула и обернулась.

- Раз ты сегодня никого не пытаешь английским, не могла бы помочь? – попросил он, - мы с ребятами хотели перепеть одну иностранную песню, а я никак не могу выучить слова. Енищук говорит: есть американский акцент, есть ирландский акцент, а есть акцент заборостроительного ПТУ. Себя б со стороны послушал. Только у меня вправду с произношением швах. Наверное, британцы нарочно читают одни буквы, как другие, чтобы запутывать шпионов.

Соседка выключила торшер и вышла навстречу Максиму. Они сели в его маленькой комнате на тахте. Лада расчистила себе место среди скомканной одежды и сморщилась, встретившись взглядом с адово загримированной рожей с постера на шкафу.

- У тебя есть текст этой песни?

- Вот, переписал, - он схватил с подоконника сложенный вчетверо листок, - Кому пришло в голову, что «г» и «х» вместе читаются как «ф», когда для этого звука есть отдельная буква? Вот это что за слово?

- Читается как «энаф». Что значит «достаточно». Вот в еще одном слове то же правило: «laughing» - «лафинг».

- А вот это? Тхо... Зоугхт...

- Что-то среднее между «сот» и «фот». И язык должен быть между зубами, как будто ты пил горячий чай и обжег язык. Вот так.

Объяснения только сбили Захарова с толку, и ещё с минуту он пытался повторить ненавистное слово, представляя перед собой термос кипятка.

Смеясь над потугами Максима, девушка пробежалась глазами по листку с песней, похожий на то, как если бы шумеры на глиняных табличках вместо клинописи выдавливали латиницу.

- Как ты слушаешь иностранщину, если не знаешь, о чем песни? – рассмеялась Владислава.

- А ты бы отказалась от какого-нибудь Бетховена только потому, что там вообще слов нет? Музыка говорит языком звуковых гармоний.

Максим пропел несколько строк. Лада не поняла, стала ли бы она слушать подобное в отрыве от надоедливого соседа, но радостно воскликнула, будто выиграла в лотерею:

- Ты только что правильно спел «thought»! Целых два раза! Можешь же!

Захаров пожал плечами:

- Ну так, случайность. Но здесь ещё полно слов. Может, ты подпишешь карандашом, как читать?

- Хорошо. Только «r», должно быть не рычащим, а мягким и чуть картавым.

Лада принесла школьный учебник и заставила Захарова читать предложения оттуда. Каждое слово у него выходило с такими чудовищными ошибками, словно он пытался пробудить из мертвых Шекспира и Диккенса вместе со всеми сестрами Бронте.

Максиму надоел учебник и он вернулся к песне - исполнил целый куплет, и слова полились ручьем, с акцентом, но без явных промашек. Не уж-то природный слух дает больше, чем теория?

- Не знаю, как тебя благодарить, - сказал Захаров. - Можно обращаться к тебе, если такая проблема ещё раз возникнет? В ответ могу помочь тебе в чем-нибудь, например, остаться в квартире с Юрием, если тебе захочется погулять.

Лада усмехнулась:

- Ты читал «Уроки французского?»

- Мне французский не нужен.

- Ха-ха, это повесть такая, её в школе проходят. Но там наоборот было. Я понимаю, что день за днем даже наблюдать мою жизнь невыносимо. Но пожалуйста, не надо жалости.

Глава 21 Семейные ценности

- Как продвигается? - почти панибратски спросил Мурад в трубку.

Большинство следователей он считал за классовых врагов. Каждый вел дело его подзащитного как-нибудь да не так: тянул, спешил, распространял куда не надо важную информацию, выкидывал неожиданные коленца. Но этот неторопливый предпенсионер, похожий на моржа из зоопарка, расследовал дело о поджоге его дома. Лучше сразу назваться человеком из одной с ним системы, чем тварью дрожащей.

- Что ты хочешь с этого деда? У него мозгов как у курицы.

- Уничтожить семью, чтобы скрыть кражу лома? Тут должен быть сильный мотив. Что известно по осужденным по топливному делу?

- Намекаешь на месть? Не возгордись. Все адвокаты – фантазеры. Друзья твоего «невинно вовлеченного» Стеклова давно под стражей. Тебя они в глаза не видели. Баста, у меня обед.

Услышав короткие гудки, Ахмедов с ожесточением бросил трубку. Кабинет угловатый, жесткий, с острыми выступами столов и стеллажей. Посреди скоросшивателей потерялась заводная игрушка в виде дракона. Неврастеничная вдова с ребенком судилась за дом со свекровью. Победила. Силы у Мурада кончились, а маленький желтый дракон остался. Он до упора повернул рычаг; дракон зашагал по гладкому дереву и радостно грохнулся на пол.

Пьяница, обвиненный в поджигательстве, почти сразу признал себя виновным. Шел с именин снохи, еле на ногах стоял. Нарвался на крепких и наглых парней, те его едва не избили, потом пообещали денег за грязное дело, да бесследно исчезли. Старик не мог назвать имена и приметы ребят, как попал в дом. Следствие пришло к мысли, что призрачных подстрекателей не было вовсе.

Во дворе Герострата нашли канистру со следами бензина, хотя никакой техникой, потребляющей горючее, мужик не владел. Плохо спрятан и железный лом, который не успели сбыть. Среди вещей Мурад опознал свои инструменты, пропавшие в день пожара. Он знал, что убивают и ради трех рублей, и пластмассовых сережек, что издали похожи на золотые. Но вот это?

От мыслей Ахмедова отвлекла решительно, без стука распахнутая дверь. Высокая женщина, похожая на сухощавого парнишку, уселась на стул, предназначенный для клиентов, и только потом поздоровалась.

- На часах двенадцать, у всех обед, и только я один должен страдать? – ответил Мурад.

Мысленно Ахмедов попытался угадать, с чем пришли: с шумным разводом или рассказом о невинном, как ягненок, братишке, которого хотят сгноить в тюрьме. Но незнакомка не выглядела человеком с болячкой на душе. Наоборот, была радостно возбуждена.

- Я Наталья, журналист из газеты. Вы занимались делом врезчиков нефтепроводов.

- Об этом на каждом заборе пишут?

- Не важно. Я собираю материалы для маленького расследования. В последние годы открывалось несколько дел о махинациях в этой сфере. Говорят, даже крупный НПЗ замешан в серых сделках, а у бандитов есть лобби в нашем правительстве. Расскажите, то, что знаете.

Наверное, за всю свою практику девушка встречала так много отказов в сотрудничестве, что приучилась не моргнув глазом просить что угодно. Если денег, то миллион, если тайну, то государственную. Авось, сами всё предложат и сами все дадут, а на нет и суда нет.

- Вы слышали о понятии «адвокатская тайна»?

- Вы просто боитесь. Ваш подзащитный сидит, а его группировка жива. Слышали, подожгли магазин на Строителей?

- Откуда вы знаете, что это они?

- Из десятых рук. Знакомый знакомого знал этих ребят, они сошлись на базе какой-то спортшколы. Поэтому и хочу конкретики.

- Обратитесь в МВД, у них есть пресс-служба.

- Возьмите мой номер, - настояла девушка, - у вас тут много чего происходит. Мне всегда нужны материалы.

Мурад не дал согласия, но семь цифр на тетрадном листке в миг оказались прикноплены к полке. А ну и пусть висят, есть не просят. Лишь бы скорее остаться в одиночестве и обдумать услышанное.

***

В какие-нибудь двадцатые коммунальная комната была здоровским жильем после угла в мансарде или избы с соломенной крышей. Но что в ней забыла молодая семья на пороге компьютерного века?

С появлением дочери стирать приходилось много и постоянно. Когда Нина убегала, чтобы поставить на плиту воду, все конфорки оказывались заняты. Дожидаясь очереди, она издали слышала плач ребенка. Ведро с кипятком Нина тащила обратно в комнату и, расплескивая воду по полу, стирала, мыла посуду, купала малышку. В ванной комнате разило канализацией, сама ванна вызывала ассоциации с медицинскими плакатами на тему кожных грибков. Стена на кухне закопчена и заляпана жиром. Никто никогда не побелит ее, потому что Иванову что барак, что Версаль, Петров скидываться за Иванова не будет, а студентка скоро съедет. У Лады Ильиной хотя бы один сосед, легко привыкнуть. А здесь двадцать посторонних друг другу человек видят друг друга в ночнушках и семейниках, усталыми, больными и оттого злыми от демонстративной неприглядности бытия.

- Почему не попросишь супруга о помощи? Не безрукий же он, - советовала как-то Владислава.

- Ой, не знаю. У них так не принято. Двор, и ремонт - пожалуйста. Но стирка?

Мурад вернулся в семь. Он принадлежал внешнему, суетному, полному острых углов и граней, миру. Там все его мысли, а здесь он гость. Не знает, где что лежит, удивляется каждой ерунде вроде пятна на потолке, как в первый раз. Зыбучая мягкость постели пыталась его затянуть, но Мурад сопротивлялся и ей, готовясь провести вечер в конспектах. И конечно, ему не хотелось сражаться с бытом.

- У нас есть что-нибудь на ужин? – спросил он.

- Соня весь день беспокойная. Сделаю шаг за порог, она заливается. Даже в туалет не отлучиться.

- Мда… Я в студенческие годы лучше питался.

Ахмедов намазал масло на горбушку белого хлеба и размешал в чае сахар. Конечно, лучше завести электроплитку. Но это тоже деньги, материалы для дома и так взять негде. Он поделился мыслями с женой и попросил потерпеть. Но Нина сделала далекие от темы выводы:

- Ты не можешь работать, как нормальные люди? Пришел, сделал, что надо по инструкции, и всё.

- Ты это к чему?

- Этот парень все равно бы сел, сдалось тебе расковыривать улей? Теперь досталось нам.

- Ты же не пойдешь к хирургу, который поковыряется для вида и пойдет пить кофе! Не смей говорить, что я рискую вами. У меня никого больше нет: я пошел наперекор родителям, брату. Ради тебя.

Ахмедов не заметил, что почти перешел на крик. Раньше такого не было, и в первый момент Нина скорее удивилась, чем обиделась. Было даже немного смешно – в доме никто никогда не кричал, и вот на тебе. Новорожденная Соня проснулась и заскрипела, как несмазанная дверь. «Вот вы дураки!» - пыталась сказать она, но, увы, не знала ни одного слова. Имя девочки выбрала Нина, пообещав, что, если следующим будет мальчик, имя выберет Мурад.

- Слушай, там накопились пеленки. Надо б простирнуть, – попросила Нина, взяв ребенка на руки.

- Я устал; неужели нельзя посидеть в покое? - отмахнулся он, - ты вобще дома целый день.

Нина разочарованно вздохнула и отвернулась.

***

Излишняя аккуратность никогда не досаждала Мураду. Водителя Степанова он целый час искал среди серых картонных папок на букву «С», а нашел между Огурцовым и Обуховым. Просто в правом верхнем углу поставил дату, а ноль походил на «О». Вся обложка исписана вдоль и поперек, как забор за школой. Найти здесь адрес – та ещё задача.

Мама осужденного жила в окружении плодовых деревьев, пустых курятников и сараев. Без крепкого хозяина постройки ветшали. Подгнившие серые деревяшки, казалось, можно расковырять рукой. Степанова удивилась гостю, её приветственный кивок походил на поклон. Она – зыбкое, слабое, ускользающее. Он – крепкое, энергичное, деловое.

- Здравия желаю. Моя очередь просить у вас подмоги.

- Может зайдете? В ногах правды нет.

У Мурада была кипящая, полная событий жизнь, но не было дома. Здесь дом стоял на месте, а жизнь из него вынули. Воздух прохладный, сырой, какие-то вещи по разным углам и сумрачно, точно в склепе.

- Я вот зачем, - начал он, – расскажите, с кем общался ваш сын кроме людей, которые не на свободе. Имена, пароли, явки, особые приметы.

- Зачем бередить раны? Я думала, вы найдете способ оправдать Димочку, а его все равно посадили.

- Ему дали минимально возможный срок.

- Теперь ему и на воле житья не будет.

- Люди, связанные с вашим сыном, лишили целую семью дома.

- Я-то в дела ихи не сую носа, старая я, дура грешная. Дима уйдет и вернется под утро. Чай, к юбке не пришитый. Никого в лицо не знаю. А если б знала, то что? Мне тоже на пепелище жить? Я каждый день запираюсь на три замка, уснуть боюсь. Всё, больше ничего не скажу.

Мурад испробовал другие аргументы, но под нажимом одинокая женщина все настойчивее отказывала в помощи. Это ее большое горе – веселый, заводной мальчик, вмиг ставший большим и чужим. Долгое следствие, ожидание свиданий. Силуэт, расчерченный железными прутьями камеры. Она не обязана думать о ком-то еще.

Ахмедов напоследок окинул жилую комнату взглядом. Над диваном прилажена полочка с кубками и ворохом спортивных медалей. Чуть ниже – фотография с группой мальчишек в спортивных шортах и майках. Дима Степанов с краю в боксерских перчатках.

Справа от Димы адвокат успел разглядеть знакомое лицо – другого осужденного по тому же делу, «старшего» в их группе, лихого, непрошибаемого типа. Он, Дима и еще несколько парней сидели в нижнем ряду немного особняком.

- Он очень любил спорт… - вздохнула его мать и, словно очнувшись, встала у выхода, взглядом торопя гостя.

***

Через все выходные красной линией пролегла первая супружеская ссора. Не было битья тарелок, ругани. Никто из слишком близких соседей не мог понять, что в примерной чете что-то пошло не так.

Заспанная Нина, казалось, нарочно доедает какие-то огрызки, чтобы не готовить. Она все время молчит; отрываясь от ребенка, возвращается к давно заброшенному томику о Мэгги Клири и кардинале де Брикассаре.

Мурад чувствовал себя уязвленным. Как эта мечтательная женщина, способная заблудиться, отойдя на квартал из дома, может бросать такие жестокие обвинения? Ну и пусть дуется. Ей бы узнать, каково это, когда ставят под сомнения твое мужество.

Каждый раз, когда Ахмедов возвращался с ремонта дома, Нина спрашивала только одно: «Когда переедем?».

Эта неповоротливая, тяжелая, как противотанковый еж, фраза не то же самое, что спросить, хватило ли досок, удалось ли достать шифер. И Мщурад не мог ответить на него иначе, чем «когда ты перестанешь спрашивать».

Что может быть хуже во время раздора, чем гости? Дамир и Амина ступили на поле брани без приглашения. Вместо окопов и пушек – гора стиранного белья в кресле и неумелые чертежи крыльца на писчей бумаге.

Дамир заметно приоделся с последней встречи. Дубленка делала его ребяческую фигуру авторитетней: спину крепче, плечи шире. Лишенная женской хитрости Амина семенила за супругом в той же куртенке на рыбьем меху и пуховом платке.

Первое, что девушка заметила в комнате – крепенькую розовощекую Софию, перебиравшую в воздухе руками и ногами. «Можно?» - восторженно спросила она Нину, как пятиклассница, нашедшая коробку с котятами. Амина не выпускала ребенка из рук, засыпая названную сестру вопросами. Её глаза блестели, словно визит к хмурой неприбранной родне был чудесным праздником.

- Тебя можно поздравить? – спросила Нина осторожно, проверяя свою догадку.

Амина смутилась и, убедившись что мужчины не слушают разговора, призналась в своей беременности. У девушки поблизости не было матери или другой старшей родственницы, чтобы дать совета, и Нина с неудовольствием узнала, что невестка, узнав о своем положении, не была у всех положенных врачей.

- Успешно с работой? – спросил Мурад младшего брата.

- Прибыли – во! Там такая тема: сначала машины с завода отгрузили задешево, а потом возвращают и сбывают дороже. Ну я ещё на стороне заказы беру, перепродаю бэушные тачки. Могу своим подогнать чего со скидкой. Тебе не надо?

Ахмедов отрицательно покачал головой. Как можно было подумать, что он в таком положении захочет обновить транспорт?

- Смотри, попадешься, - сказал Мурад.

- Там я хозяин своей жизни, меня уважают. Все будет: и деньги, и жене золото.

- Как знаешь. Я рад, что ты встаешь на ноги.

Младшие Ахмедовы принесли к чаю россыпь сладостей, правда Дамир и съел половину. Захватили и подарков для новорожденной. Парню нравилось быть щедрым, он впервые покупал вдоволь всего, чего хотелось, и спешил воспользоваться этим правом, даже если через день не останется ни копейки.

Хозяйка собрала кое-чего на стол и попросила невестку присоединиться к ужину.

- У нас тут мужской разговор, дайте закончить, - полушутя заметил Дамир

Нина оторопела: с ней в жизни так никто не разговаривал.

Мурад, помог жене не уронить чашки, которые она взяла все четыре в обе руки сразу:

- Если ты хочешь рассказать человеку тайну, начинай говорить, когда вы вдвоем в комнате. Если ты говоришь при всех, то никаких мужских, женских, детских, кошачих разговоров нет, - продолжил он, легко подтолкнув любопытного соседского кота обратно в коридор.

Дамир увлекся земляничным вареньем и не стал перечить. Амина увидела на спинке кресла джинсы Нины: хорошенькие, с фирменным ярлычком на заднем кармане. Нина не подумав купила большой размер и смогла носить их только короткое время во время беременности. Теперь же модная мечта вновь оказалась разбита: джинсы падали с талии.

Нина предложила брюки фигуристой невестке и та искала угол, чтобы примерить подарок.

- Зачем тебе штаны? Как мужик ходить? – возразил Дамир, - Платье лучше. Я куплю тебе всяких: красных, синих, зеленых.

- Но это же модно.

- Запрещаю. Пусть все видят, что идет скромная женщина, жена. Наша мама всегда носила длинную юбку и косынку. Ты, Мурад, не согласен?

Не смотря на то, что брат достал козырную карту - святой образ самого близкого человека, Ахмедов возразил:

- Определять скромность по косынке, это все равно, что диагностировать ум по наличию очков. Лично я уверен в жене, верю уму и порядочности женщин-коллег, врачей, учительниц. Если я Нине запрещу в шортах загорать, она меня огреет чем-нибудь. А ещё я ненавижу болтовню о тряпках.

- А зачем женщине, которая любит мужа, показывать ноги другим? Если она счастлива в его доме, чего еще надо?

Откровенно малограмотный Дамир никогда не был так настойчив в абстрактных вопросах бытия, и на миг Мураду показалось, что тот говорит чужими словами.

- Вот ты зануда. У меня есть такой знакомый пристав от слова «пристать»: прилипнет, и хрен пошлешь. Красоты в жизни мало. Пусть хотя бы девчонки радуют глаз. Я люблю идти с женой, когда она модная, веселая и джинсы урвала. Штаны не нужны – не берите, - раздраженно подытожил Ахмедов и захотел сменить тему.

- Ты забыл, кто ты и откуда.

- Я такой, какой есть и всегда был. Вопросы?

В день, когда брат пришел к нему сам и заговорил о семейных ценностях, Ахмедов вновь почувствовал растущий разлом между ним и собой.

Нина с опущенными в пол глазами, в платке, просторном платье? Было бы забавно. А по правде Мурад оценил бы какой-нибудь милый жест в сторону с детства знакомых ему традиций. Ну ладно, не балахон, но хотя бы нежное девичье платье...

Вспомнились дни сватовства. После знакомства с родителями Нинка отвела его в сторону и строго посмотрела в глаза:

"Если для тебя важно, чтобы я носила что-то другое, или иначе себя вела... То лучше не быть нам вместе. Обещай, что дашь мне остаться собой". А потом болтала что-то про Клару Центкин, предрассудки, современность, корабли, бороздящие просторы Большого театра. Она, кажется, и в коммунизм ещё верила. Ну и пусть, вторую такую чудную не сыщешь.

Мурад все ещё чтил в себе головокружительные бредни юности, с которыми когда-то уехал учиться. Тогда он желал каждому человеку быть свободным, как он сам. Делать, что вздумается, быть азартным, любопытным, узнавать каждого на пути — мужчину или женщину, профессора или друга — как увлекательную главу жизни. Долой темноту, скуку и ханжество!

Теперь Мурад уже наполовину не был таким, как прежде. Но больше разницы во взглядах взглядов его раздражало, что брат, только что с пинка вылетевший в жизнь, вместо доброго разговора принес в дом морализаторство.

Глава 22 Педагогическая трагедия

Когда Максим вернулся со смены, на кухне царил опьяняющий запах жареного. Не диетических супов Лады, не слипшейся лапши, только на которую и хватало его кулинарных способностей, а затейливого праздничного блюда. Казалось, вот-вот с потолка посыпятся конфетти и вспыхнут именинные свечи.

- Котлеты? - спросил Максим равнодушно. Отвлекаться на пустое, бытовое, ему не принадлежащее? Вот ещё.

В детстве тефтели и голубцы не были редкостью в его доме. Кухня была отдушиной матери, местом где она была художницей. Но как только творческая магия рассеивалась и на кухне собиралась семья, ужин словно терял вкус. «Черт возьми, с кем я живу!» - говорил отец, отвесив по ведру претензий каждому. Даже если Артур Сергеевич молчал, казалось, что ему всё время жмет галстук. Максим старался есть в одиночестве: глотал куски спешно, как мышь, учуявшая кошку. Сейчас же он и вовсе относился к питанию, как к заправке механизма.

Лада стояла напротив него, вытирая о фартук нежно-белые, как мрамор античных статуй, руки. Кажется, они и на ощупь такие же гладкие и прохладные, только нельзя коснуться, чтобы проверить... Нет, все-таки лучше все-таки лучше смотреть на котлеты. А ведь правда в брюхе волки воют. Девушка словно прочитала мысли соседа и подвинула ему порцию ужина.

- Они из овсянки, одна коллега дала рецепт. Одна растит троих шалопаев, вот и крутится, как может.

Максим взял вилку и хлебный нож, словносеребряные приборы в графской столовой, отрезал кусочек кушанья. На вкус котлета походила на пригоревшую кашу.

- Большое спасибо! – сказал Захаров, но с трудом дождался, пока Ильина уйдет развешивать на балконе стиранные пакеты.

С минуту он ковырял на тарелке «фарш», затем потянулся за хлебом, но того не было. Поэтому навел чая и бросил в кружку четыре ложки сахара. Сироп помог одолеть две котлеты.

- Она героическая женщина, - продолжила Ильина, вернувшись, - Летом сушит яблоки с заброшенных дач, по осени едет за грибами. И все сама... Будешь ещё?

- Спасибо, было супер.

Юноша скрылся в «комнате Раскольникова», как все еще называли его убежище. Одно радует: аппетит перебит до вечера. Через несколько минут соседка сама постучалась в дверь.

- Почему ты не сказал мне? Это даже собаке дать стыдно.

Максим пожал плечами:

- А ты что, сама их не пробовала?

- Отломила кусок на бегу, потом побежала к Юре. Зачем ты ел и терпел?

Лада нахмурила брови, будто Захаров навернул чистого стрихнина. Он подавил смешок и объяснил, что в тюрьму её не посадят, а избавляться от тела не придется.

- Не надо меня жалеть и врать!

- Чего ты взбесилась? И вообще, это не худшее, что я ел. И давился кастрюлей гречки три дня, и грыз сушеные яблоки. Однажды вообще угощали голубем, надеюсь, домашним. А тут кто-то старается, за стол зовет.

- Все, что я делаю, должно быть сделано хорошо.

До чего грустна эта вздорная строгая девчонка. Да, всего лишь девчонка, хотя и притворяется командиршей. Причесана так, что ни один волос не выбился из косы, на талии жесткий накрахмаленный фартук с торчащими рюшами. Носочки такие белые, словно Лада парит над полом. Умеет ли она дурачиться? Шутить хулиганить, смеяться до боли в животе? Ах, вот бы такое увидеть! За это можно было бы съесть все котлеты.

* **

В поликлинике, в гнезде нервоза, духоты и вирусов, Лада подслушала чужой разговор. Напротив неё ждала своей очереди женщина средних лет. Сухая и маленькая, как подросток, с полуседым хвостиком. Одета в застиранное пуританское платьице и пальто на рыбьем меху. Рядом с ней давняя подруга. Они не виделись с тысячу лет и только что встретились здесь случайно. Пионерка-пенсионерка говорила о своем житье, зло морща лоб:

- А детство? Где оно теперь? Не знала я нужды ни в вещах, ни в ласке. Наивная была, как котенок: берегли от всего. Так берегли, что не нажила ни детишек, ни мужа. И вспомнить нечего. С родителями осталась, чтобы помогать во всем. Отчим был вместо отца, но теперь это не тот человек, что раньше. Это монстр, который кроет тебя матом, если ты вышла из комнаты на минуту. Называет воровкой, жалуется на меня приходящему врачу. Квартиру загадил мусором, едва успевала выгрести. С тех пор, как лежит, даже помыть себя не дает.

- Но он же растил тебя, когда ты была малышкой, терпел капризы.

- Дети с каждым днем умнеют и крепнут. А тут одна деградация. Хоть бы все кончилось.

Подруга возразила ей, другие женщины зашикали про человечность, ещё один интеллигент с бородкой встал на сторону говорившей, припомнив библейское «да не судимы будете».

Лада прислонилась к стене всей спиной, которая жутко болела из-за ухода за мужем. Казалось, её позвоночник несколько раз подряд перекрутили в узел и развязали обратно.

Но Юра… Лада никогда не скажет про него таких гадких вещей.

Девушка верила, что его душа жива и дремлет в глубине сотрясенного контузией мозга. Бывает, нырнешь с головой в реку, и звуки снаружи становятся неразличимыми. Так и Юра чувствует мир сквозь толщу своей немощи. Может, однажды она до него докричится.

- Ильина, войдите, - позвали из кабинета.

***

Юная девочка-невролог, заполняла округлым почерком медицинскую карту. Временами она останавливалась, прикусывая пухлую губу, и сдерживала вздох, когда в кабинет заглядывал следующий пациент.

Ильина ждала окончания приема, по-детски сложив руки на коленях.

Недавно доктор приходила к ним на дом. Она залетела в квартиру, на ходу избавляясь от дождевика, и в ступоре остановилась посреди комнаты. Она не знала, что так бывает. И постинсультные бабушки это не то, что юноша-ровесник, на которого эта мамзель засмотрелась бы при других обстоятельствах.

«Сколько лет?» - спросила она, хотя могла бы и заглянуть в карточку.

«Двадцать четыре», - сказала Ильина.

Девочка суетливо почеркала что-то в бумажках, почти ничего не сказала, на вопросы мямлила. Бестолковый визит.

В поликлинику Ильина пришла за назначением лекарств. Врач до смерти хотела что-нибудь сделать для Юры и написала целый конспект советов.

- Я дам рецепт на препарат. Он новый, и его даже не привезли, но будет очередь. Приходите через две недели.

Девушка выдрала из разящего типографской краской журнала страницу с карандашными пометками. В статье говорилось о лекарстве, выпуск которого наладили едва ли не на днях.

- Я могу его купить в аптеке? – поинтересовалась Лада.

- Едва ли найдете. Да и денег стоит космических, а здесь бесплатно. Подождите, я схожу поставить печать…

Врач вскочила со стула, и, одергивая халат, ломанулась к двери, а оттуда вглубь коридора. За ней протянулся шлейф рук и возгласов о том, что понабрали по объявлению зелёных дур.

- В вашей оценке не нуждались! – заткнула незнакомца Ильина.

Лада выждала четырнадцать дней и с точностью до минут явилась на выдачу препарата. Девушка-невролог густо покраснела и сказала, что ампулы ещё в пути. Ильина изучила статью. С каждым новым прочтением научные термины, складывались во всё более осмысленную картинку. Вернее, так чудилось Ладе. Вот-вот привезут лекарство, и Юра вернется к жизни… Надежда – вещь опасная, как микстуры, которые дают только по рецепту с тремя штампами.

* * *

В последних числах марта Лада все еще работала в школе и занималась английским с Ивановой.

Лиза страдала то головой, то горлом, а лечилась обычно дискотеками. Иногда было даже в удовольствие выслушивать очередную фантастическую причину прогула. День назад, например, Лиза проводила до дома одноклассника, которому поплохело: мальчишка страдал легкой формой эпилепсии. Дорога занимала десять минут, но до конца учебного дня девочка так и не вернулась.

- Мы с Тимкой живем в одном подъезде, - объяснила потом она, - я осталась у себя, чтобы он мог постучаться, если опять станет худо.

Лада знала, что у Тимофея есть мать-домохозяйка и бабушка, но не посмела при всех упрекнуть красавицу с благородным сердцем.

Однажды до этого по дороге в ЖЭК она увидела свою ученицу, вылезающей из «девятки». Плечистый парень на водительском кресле приобнял подругу за талию. Его ладонь норовила скользнуть ниже поясницы. Именно в тот момент учительница и школьница встретились взглядами.

- Пожалуйста, ничего не говорите родителям! Владислава Сергеевна, вы же такая добрая! Я в следующий раз приду. Честно-честно!

Парень и девушка посмотрели на Ильину умоляющим взглядом голодной кошки. В этот момент они стали до смешного похожи, будто их лица рисовали по трафарету. Кавалер был значительно старше Ивановой, да и старше Лады на пару лет. Собственная машина и модная одежда добавляли ему шика, недоступного мальчикам-старшеклассникам. Лиза в этом году поступает, стало быть, ей исполнится восемнадцать, или уже исполнилось… Незачем вмешиваться.

Вечером как на беду за девочкой приехал отец.

- Лизы у меня сейчас нет, - ответила Ильина

- Я же просил, чтобы она дожидалась меня. Впредь не отпускайте ее одну, - по-своему понял Иванов эти слова. Слава богу, не пришлось откровенно лгать.

В следующие дни Иванова и впрямь разыгрывала из себя пай-девочку. Так продолжалось до случая с эпилептиком Тимофеем. В тот день состоялось последнее занятие. Лиза отчаянно ныла, как зверек, угодивший в клетку.

- Я не могу, у меня от артиклей все чешется. Всё равно никуда поступать не буду.

- Это ты сейчас говоришь. У одного моего друга тоже строгие родители. Он постоянно что-нибудь отчебучивал назло им, а потом вылетел из училища за хулиганство. Теперь жалеет об этом, на складе работает.

- Не верю. Образование нужно людям, которые хотят, чтобы их вели на веревочке. Папа всю жизнь в речпорту баржей заведует, капитан, а у нас все равно почти ничего нет. Хочу праздника, чтобы шампанское на крыше ресторана, и целоваться на морском берегу.

- Как ты всё это получишь?

- Надо уметь вертеться. Быть в нужном месте, знать нужных людей. Попробуйте со мной поспорить! И любить надо сейчас, а не когда жизнь потрачена на формулы и контрольные.

Лизины глаза сияли надеждой: именно она, одна из тысяч, должна поймать птицу счастья, главное, хорошенько подпрыгнуть.

Лада пожала плечами. Пмешанным легче подыграть, чем предлагать логичные аргументы. С учительницей в коротких шортах и с распущенными волосами Иванова говорила смелее, чем в школе. На миг показалось, что девочка дразнит её. Как будто чует: ей тоже хотелось впечатлений, достатка и ни о чем не думать.

- Я отлучусь пораньше?

- Ты обещала папе…

- А если я пошла к подруге? Что в этом криминального? У Ленки новый фильм на видике, она мне все уши прожужжала.

Учебник захлопнут, тетрадки брошены в сумку. Мимо Лады промчался ветер, пахнущий жвачкой и лаком для волос. Ветер подхватил пальто, приземлился в ботинки и бросил издевательски-счастливое «До свидания!»

«Ну и пожалуйста. Все равно подлечу Юру, мы уедем, и я вас всех забуду!» - подумала Лада, жалея, что нельзя начать процесс забывания прямо сейчас. И всё же весь вечер с тоской смотрела на любовно составленные планы занятий.

После ужина Лада пошла в хлебный, чтобы купить что-нибудь к завтраку.

Рассматривая пирожные в холодильной витрине, Лада заметила на противоположном конце зала смутно-знакомую женщину средних лет в красной куртке поверх цветастого платья. Только когда бежать было поздно, Ильина узнала мать Ивановой.

- Здрасте, - сказала женщина, преградив путь к отступлению, - А разве Лиза не у вас?

Лада хотела ответить, что отлучилась на минуту, пока девочка переписывает неправильные глаголы, но упрямый и холодный внутренний голос заставил её сказать иное:

- Мы закончили раньше, и она захотела уйти. Говорит, что к подружкам.

- Я плачу за полтора часа. Где результат, скажите мне? Лизу должен был забрать отец. Кто знает, в какой она подворотне?

- Она взрослая девушка, и должна отвечать за себя сама. Решайте ваши воспитательные проблемы у себя дома. Я никого не принуждаю к учебе силой.

Мать ученицы зарядила длинную отповедь, от которой даже у продавщицы, фасовавшей крекер по пакетам, затряслись руки. Складывая покупки в сумку, Лада с каменным лицом прокручивала в голове дурацкую песенку, которую слышала по радио, и старалась, чтобы ни одно слово собеседницы ни коснулось её ушей.

***

Вечером, собираясь ложиться, Лада услышала робкий стук в дверь. За полгода жизни в этой квартире Ильина выучила, как возвращается Максим: сначала дергает за ручку, а потом делает пару коротких звонков. Его гости громко болтают и смеются, заходя в подъезд молодецкой поступью. Соседка Катя, пришедшая за солью, висит на кнопке. Соцработница, изредка озаряющая своим появлением жизнь Ильиных, отчего-то всегда барабанит.

В общем, поздний визитер встревожил Ладу. С каждым днем её все больше пугала темнота, всё сильнее смущали неожиданности. На цыпочках она пробралась в прихожую и приготовила самый строгий тон своего голоса:

- Кто там?

- Владислава Сергеевна, откройте пожалуйста!

Ильина подчинилась просьбе. Из густого мрака подъезда на неё смотрело худенькое личико Лизы. Она неподвижно стояла в полуметре от порога, поджав плечи .

- Владис... еевна, простите, только не говорите родителям. Мне надо умыться, а потом я сразу уйду.

- Господи, что случилось?

Лада взяла девочку за руку и затащила в прихожую. Щелкнула кнопку выключателя над тумбочкой и едва не вскрикнула.

Всё лицо Лизы было одним большим кровоподтеком. Кофточка надорвана у горла, руки в царапинах и грязи, протерта коленка лосин. Сама школьница вся тряслась и пыталась спрятать за ладонями кровь, отеки и слезы.

- Идем, идём! - позвала Лада гостью в ванную, а сама сбегала в комнату за аптечкой, полотенцем и халатом, - На роду мне написано работать медсестрой. Кто это сделал?.. Это был он? Не молчи! Он тебя только бил? Скажи пожалуйста правду.

- Вы что? Только ударил несколько раз, я смогла убежать.

Ильина протерла её лицо полотенцем, обработала царапины. Лиза попросилась в душ и, получив согласие, начала стаскивать с себя водолазку. На боку около ребер красовались свежие гематомы.

Через пятнадцать минут Лиза и Лада сидели на кухне. Учительница предусмотрительно поставила чайник.

- Вы простите, но я не могла в таком виде явиться к маме и папе. А у подруг свои родители. Я сейчас соберусь и пойду. У вас нет пудры?

- Какая пудра? Это не шутки, они за тебя боятся. Разве я хотела бы, чтобы от меня скрыли несчастный случай, в котором пострадал мой муж? Надо обратиться в милицию.

Лиза подскочила на месте:

- Не надо! Это была просто ссора. Никто даже не будет это расследовать.

- Ты выгораживаешь его?

- Я не хочу, чтобы в меня тыкали пальцем. Помните, мы с Тимой ушли с урока? Я под руку, почти в обнимку, довела его до квартиры. Он же слабый был, как тряпочка. Вадик проезжал на машине мимо и все увидел. Сегодня, как я пришла к нему, он был уже пьяный. Увидел меня, начал орать, называл последними словами.

Последние слова Лада различала с трудом: девчонка захлебывалась в рыданиях, да и голова Ильиной порядком кружилось от ужаса. Всё, что она могла сделать — накапать старшекласснице успокоительных. Так прошло ещё какое-то время, пока тяжелая рука не загромыхала в дверь.

Иванова вцепилась в учительницу всеми десятью острыми ногтями, и по спине Лады побежали мурашки.

- Я знаю что ты там! - басил Вадик, — Не выйдешь сейчас, потом все равно найду.

Дверь несколько раз с силой дернули. На последнем рывке оторвалась ручка, проникнуть в квартиру малыми силами стало нельзя. Голос продолжал орать оскорбления и угрозы.

До того, как вопли не стихли, даже не вышел никто из соседей. Только когда подъезд опустел, и Лада высунулась наружу, на неё из противоположной двери посмотрела голова Кати.

- Срочно зови милицию. Твой муж там работает? Спроси у него, что делать. У меня дома побитая девочка, - попросила Лада. Соседка изумленно развела руками. Напряженные голоса слышались со двора.

Из кухонного окна, ближайшего к подъезду, она увидела несколько крупных мужских фигур. Один уцепился за ветвь клена, росшего в метре от здания, повис и подтянулся, чтобы заглянуть в окно. Лада занесла над головой тяжелую чугунную сковороду.

Вадим достал ногой подоконник. Не стоило бы труда протянуть руку в форточку, открыть верхний шпингалет, а затем силой высадить нижний.

- Я тебя не боюсь, мне больше нечего бояться, – крикнула Ильина, загородив собой ученицу и замахнувшись сковородой, - сделаешь что-нибудь, размозжу голову. Без шуток.

Приятели Вадика оттаскивали его назад, убеждая, что делов уже и так не разгребешь. Хулиган замахнулся толстой палой. Раз, и наружное стекло рассыпалось. По внутреннему поползли трещины. Лада и Лиза едва успели отскочить назад, в то время как товарищи Вадима скрутили его и затолкали в машину.

Школьница сидела на холодном полу в коридоре, на белесой дорожке лунного света. Лада опустилась на колени рядом:

- Все в порядке. Они уехали.

Больше никто ничего не говорил, до темноты и сквозняка не было дела. Учительница сжимала руку девочки, а сама, внешне спокойная, то сходила с ума от сопереживания, то мысленно ругала её последними словами. А если бы этот урод вломился в дом и причинил вред Юре? Лада запрокинула голову, глядя в потолок. По её щекам струились вниз два полноводных ручья, но дыхание оставалось ровным.

Глава 23 Когда дом - не крепость

Следующий день начался, как самый обычный вторник.

Лада отвела шесть уроков, последним стоял английский у 11 «б». Все сорок минут её взгляд был намагничен на пустое место в третьем ряду. Рисуя тройку мимо клетки, она встретилась взглядом с Лизиной соседкой по парте. Девочка сидела у самого края стола, будто пустующая левая сторона давила на неё. Класс дружно путал предлоги и пропускал предложения в тексте для чтения. Словно это и не жизнь, а спектакль или ритуал: по накатанной делаем одно, думаем другое.

Дети чего-то ждали от Ильиной, как журналисты от посла после объявления войны. Чем дальше, тем больше сжималось её сердце, и хотелось сдержать тревогу внутри.

Балагур Тимка впервые не стал спорить с трояком, и не убегал от доски, поджав хвост, как только выполнил задание:

- Владислава Сергеевна, вы у почты живете, где моя бабушка?

- И что из этого?

- Да так, хотел спросить…

- Садись.

Осталось потерпеть минут десять. Лада попросила приступить к домашнему заданию. Староста подняла руку и, не дожидаясь разрешения, встала:

- Извините, вы не могли бы отпустить нас раньше? Мы хотим навестить Лизу, узнать, нужна ли ей помощь.

Ильина попросила девушку, которую было едва видно за головами одноклассников, подойти ближе.

- Иногда сочувствие только ранит, потому что вставляет на показ то, о чем человек, возможно, хотел молчать, - сказала Лада вполголоса, - Не надо делегаций. Пусть ей позвонят самые близкие подруги, а вы все потом своими школьными делами, веселой обыденностью покажите ей, что жизнь продолжается.

После работы Лада добралась в милицию, чтобы дать показания. Но у лестницы её поймала директриса и позвала в кабинет. От спартанской обстановки прежнего начальника ничего не осталось. В воздухе повис пряный, как лавка специй, аромат парфюма, полки наводнили вазочки, статуэтки, морские ракушки.

- Приходили родители вашей избитой. Они рассказали интересные вещи, - сказала Таисия Павловна, расхаживая взад и вперед со сложенными за спиной руками, - во-первых, вы занимаетесь частной практикой. Это правда?

- Я помогала Лизе готовиться к поступлению. Она способная, но не всегда ответственно относится к учебе.

- И получаете деньги? Что ж, в духе времени: кто заплатит, того в любимчики.

Директриса, наконец, перестала маячить перед глазами, тяжело сев в свое кожаное кресло.

- Дорогая, я знаю, каково вам дома. Мне нравится, что при ваших обстоятельствах вы не виляете хвостом и остаетесь правдорубкой. Тем труднее мне будет говорить то, что я хочу сказать. Мама Лизы сказала, что ваше репетиторство не было добросовестным, а она девочка сложная, требует контроля. Ну, в общем, не доглядели вы.

- Лиза ушла раньше, но я не могла привязать её к стулу. Это абсурд! Было ещё светло, а я не обязана знать, что делают дети, когда я сплю или готовлю ужин.

- Пока вы учитель, вы всё обязаны. Звоночки же были? Вы видели этого парня? У нас как: за гаражами разбили голову - ГорОНО проверяет школу, здоровые лбы что-то стрельнули из магазина на каникулах - предъявите, как с воспитательной работой. У нас по области были вопиющие случаи. Иванова занималась у вас трижды в неделю. Иногда под прикрытием занятий вы отпускали её шляться по мужикам и подстраховывали её перед родителями.

- Мы занимались только в понедельник и среду.

- Вы либо врете, либо девчонка обводила вас вокруг пальца. Да вы и сама дитя, жизни не знаете.

Таисия Павловна потянулась за чистым листком бумаги, проверила, пишет ли подарочная фирменная ручка, и положила эти предметы перед подчиненной. Лада сразу поняла, чего от нее хотят, но не шевельнулась.

- Мать Ивановой – сгусток истерики. Не прошло и дня, как написала во все инстанции, кроме ООН. Вам лучше уйти.

- Я не буду ничего писать, - сказала Ильина.

- Если так, я расскажу в ГорОНО всё, как есть. Там жаждут крови. В отношении вас заведут проверку, а так хоть уйдете не с волчьим билетом. Скажете, что вам тяжело, так всем не легче. Послушаешь: одна без мужа тащит на себе детей, вторая от взрослого сына бутылки прячет.

- Я не могу это решить сейчас.

Лада отодвинула от себя бумагу и ручку, а затем выскочила в коридор. Что-то накалялось и плавилось в ней, как металл в доменной печи.

В милиции Ильина сказала всё, как есть и попросила не отнимать у нее время. Виновник происшествия, как говорили, ещё не задержан.

В темном душном коридоре Лада лоб в лоб столкнулась с четой Ивановых. Привели и Лизу, хотя по словам следователя девочку положили в больницу с легким сотрясением мозга. Бедняга и впрямь была вся серая.

Женщина средних лет, только отдаленно похожая на дочь, первую красавицу класса, набросилась на Ладу:

- Даем ей последние деньги, чтобы дочь в люди вышла, а она на эти деньги покрывает Лизины похождения.

Ильина оказалась зажатой между стеной и матерью школьницы. Ответить ей было не чем. Милиционер, вышедший на шум, мягко отстранил скандальную гражданку, Лиза стояла чуть поодаль.

Лишь когда родителей проводили в кабинет, девочка остановилась возле учительницы и, краснея, промямлила:

- Простите, что всё это так, и в вашей квартире... Стекло мы оплатим.

Ладу не волновали ни окно, не пережитый страх, ни слабость после бессонной ночи.

- Зачем ты врала, что бываешь у меня чаще, чем есть? - спросила она, хотя знала ответ сама. Это влюбленность - первая, как блин, героически отчаянная и предательски бесславная. Ильина попробовала примерить на себя роль Лизы, но у неё ничего не вышло. Даже в шестнадцать она не позволяла чувствам управлять собой.

Девчонка заметит, что Лада уволена, только вернувшись в школу. Но и то будет маленьким грустным обстоятельством рядом с огромной трагедией разочарования и стыда. Сможет ли Лиза иссечь из сердца чувство к ограниченному злому человеку? Не иссохнет ли в ней чистый ручей любви? Бог с ней. Пусть идёт своей дорогой.

«Я больше не хочу ни за кого страдать. Чем больше бросаешься на амбразуры ради кого-то, тем больше в итоге получается боли. Мне не нужна такая работа», - подумала Лада, подчинившись минутной слабости. Можно остаться в школе, молчать и закатывать глаза на упреки. Жаловаться в инстанции в конце концов. Уволить по статье у Таисии все равно кишка тонка.

Воля отказала Ильиной, когда она в очередной рабочий день пришла в учительскую, обнаружив, что надо заполнить гору учебных планов. И не только за себя, но и за даму, которая ушла полгода назад. И к Юре в обеденную перемену не отойдёшь. Он будет там валяться и мучиться один. А потом опять давать тысячу отписок про Лизу.

Лада почувствовала, что значит выражение «опустить руки». Запястья и кисти сковало безволием. Что бы она не брала, всё казалось тяжелым. Хотелось замереть посреди хаоса, суетливых, кричащих людей и ни о чем не спорить. Будь что будет.

Собрала силы, шагнула в кабинет директрисы и выложила ей на стол заявление.

* * *

Дома Лада застала Захарова. Он только вернулся с ночной смены и стоял напротив разбитого окна, хлебая вместо обеда и ужина черный, как африканская ночь, кофе.

- Это что за парад анархии здесь был? - спросил он, - и ручка валялась отдельно от двери, еле присобачил обратно.

- Потом объясню. Был ужасный день. Я не спала ни минуты. Ещё в МВД ездила.

- Ты всю ночь била стекла и тебя забрали в милицию? Вау, уважаю.

Лада рассказала соседу о происшествии. По ходу повествования юноша мрачнел, между его бровей легла морщинка.

- Я бы дорого заплатил, чтобы видеть тебя с героически занесенной сковородкой... Но всё же надо было связаться со мной. На складе есть телефон.

- Брось, не бери в голову.

Максим вздохнул и обещал поискать стекольщика. Вот только выспится час-другой, все равно дешевое горькое пойло не взбодрило его достаточно, чтобы репетировать с группой.

В пять вечера в квартиру позвонили. Лада насторожилась. Глазок, как всегда, показал мутную темноту. Во второй раз на кнопку нажали настойчивей.

- Кто там?

- Ярыгин, - ответил мужской голос словно с удивлением. Это была фамилия квартирной хозяйки. Наверное, родственник Алевтины Ивановны проходил мимо и заметил проблемы с окном.

Лада приоткрыла дверь, не снимая цепочки. Лицом к лицу к ней стоял солдат, очень высокий и широкий в плечах, как настоящий русский богатырь. Физиономия крепкая, с тяжелым подбородком, но в то же времени какая-то по-младенчески наивная из-за светлых глаз и капризно изогнутой верхней губы. Форма парня со всех сторон была украшена белым аксельбантом и издалека напоминала торт со взбитыми сливками. Лада спросила нежданного гостя, кого он хочет видеть.

- Всех хочу видеть, два года дома не был! Это квартира моей покойной бабки, - повторял настырный молодой голос, - сегодня здесь переночую, но скоро женюсь и девчонку сюда приведу.

- А, вы Гена, сын хозяйки? Из армии вернулись? - спокойно ответила Лада, но костяшки пальцев, ухвативших дверь, побелели, - так она получила плату за квартиру и на дачу уехала.

- Да вот и я о том же. Приехал на три дня раньше - а ни ключей, ничего. Сюрприз хотел сделать. Вот вспомнил, что квартирантов она в эту хату пускает, и пришел.

- Я заплатила за комнату на месяц вперед и не могу уехать. Свободного места здесь нет. Съездите за вашей мамой и договоритесь с ней.

- Чё? В электричке трястись? Я только что с паровоза.

Битый час Лада пыталась растолковать нарядному дембелю суть аренды, и что за соседство с такими, как Гена, ей скидок не делали. Но визитер начал проталкивать свою спортивную сумку в щель между косяком и дверью, так что Ильиной пришлось отступать. Самое странное — в парне не было агрессии. Он улыбался и действительно верил, что так и надо возвращаться домой.

- Вы сказали: «У нас нет места». А «мы» - это кто? Сколько вас здесь ещё? Квартира-то двушка!

- Мой муж болеет. Ему нужен покой. Во второй комнате другой квартирант... Максим, подойди, пожалуйста!

Сосед тотчас же появился в прихожей, на ходу надевая темную фланелевую рубашку, как будто и не спал. Пыльные сапоги Ярыгина уже топтали вымытый до блеска пол прихожей.

- А это что за явление? - вспыхнул Захаров. По аксельбантам он понял, что гость — не вчерашний бандит, но встреча не сулит хорошего.

- Это сын Алевтины Ивановны. Он сказал, что хочет здесь ночевать, - ответила Лада, - я говорю, что нет места, а он не хочет слушать.

- Это который больной или из второй комнаты? – усмехнулся Геннадий, - Тут дама нервничает. Может по-братски договоримся?

Максим ответил, что Гены в договоре не было, и задал ему самое точное направление пути, но Ярыгин начал демонстративно разуваться, швырнул фуражку на полку.

- Точно больной. Мы таких и с патлами, и с гребешками за школой били.

- Вот и вали за школу забивать стрелки малолеткам. Твой уровень развития.

Через мгновение Захаров увидел над собой занесенный кулак, увернулся, но тут же был отброшен вбок, ударился лбом об угол и закрыл рукой лицо.

Лада вскрикнула. В Ярыгине, наверное, уместилось бы около четырех Максимов: по два в высоту, и по два в ширину. Девушка попыталась встать между парнями, и больше ничего не могла сделать, даже позвонить в милицию из соседней квартиры, ведь тогда пришлось бы упустить ситуацию из-под контроля.

Огромная ладонь Гены оттеснила Ладу в сторону. Максим выпрямился и несколькими неожиданно умелыми ударами оттолкнул противника в противоположную сторону. Его преимуществом была ловкость. Затем в бешенстве схватил сумку дембеля и с размаху выбросил в подъезд. Ни одно из выражений, которые он употребил при этом, нельзя напечатать. Забота об имуществе вынудила Гену выбежать на лестничную площадку. Пользуясь тирадами выглянувших соседей, Захаров просочился назад в квартиру и закрыл дверь на все замки.

- У тебя кровь на лице! – воскликнула Лада и подбежала к юноше, - не смертельно, но нужно обработать.

Максим бросил короткий взгляд на зеркало:

- Так, хрень. Ненавижу пытки медициной.

- Постой. Нужно же как-то отблагодарить тебя.

Ладе было неловко перед соседом. Уж очень он старался ей помочь, выручал, где требовалась мужская рука. Все чаще попадался на глаза, развлекал болтовней. Иногда за обедом взгляды соседей случайно и странно встречались, будто оба вспомнили об одном и том же. Кому понравится жить в богадельне с измотанной непутевой женщиной? Кто угодно давно бы съехал. Наверное, Максим просто жалеет её и Юру, как брошенных слепых котят.

Лада усадила Захарова за кухонный стол, мокрым бинтом смыла кровь, а потом обработала края царапины перекисью. Захаров морщился, будто это ужасно его мучило. Некоторые мужчины чудные – принимать удар меча готовы, а перевязка хуже смерти.

- Ну всё, всё, солнышко, - Лада провела ладонью по волосам Максима, получившего на лоб широкую полоску пластыря.

- Как ты меня назвала?

- Ха-ха, вырвалось. Так говорил папа, когда я или сестра разбивали коленку. Надеюсь, сотрясения не будет.

- Было бы что сотрясать.

Ильина подумала про хозяйку, Алевтину Ивановну. Какой резкий контраст представляли она и её сын, и какие нежные слова приберегала бедная женщина для своего непутевого Геночки.

А вдруг Гена действительно, как все нормальные люди, задумал создать семью, а тут и готовая жилплощадь? Обыкновенная история. Какая-то девочка сейчас сидит на полу и связывает приданое в узелки, пока её мама и подружки собирают поляну для встречи жениха, а братья побежали за «беленькой». Ведь где-то же есть простое счастье! Похоже, пора доставать чемоданы и купить очередную газету объявлений.

- А если бы он вежливо попросил остановиться, пустили бы мы его? – спросила она у Захарова.

- Я знаю этот сорт людей. Для них доброта - это слабость.

Максим улыбался каким-то своим мыслям, должно быть возгордился, что выручил деву в беде. Он пытался согнать дурашливость с лица, но контроля хватало на считанные секунды.

Он вспомнил аксельбанты, сравнив их с зубной пастой, и предложил вырыть вокруг пятиэтажки ров с водой на случай очередного штурма. Затем засмеялся, но не так как обычно, а задорней и легче, даже забыл, что стесняется неровных верхних резцов. Ладе было забавно наблюдать за Захаровым, но в конце концов несерьезность начала её раздражать:

- А если придет парень Лизы? Мы больше не можем рисковать собой из-за каких-то придурков.

- Давай позовем Гену и устроим между ними спарринг. Кто проиграл, меняет нам стекло.

На этой ноте Максим оделся в уличное и куда-то направился. А что, если на всю ночь? И хотя эксплуатировать соседа ради самозащиты непорядочно, Лада потеряла всякое самообладание и поняла, что третьей осады не вынесет. Оставшись наедине с Юрой, она несколько минут неподвижно просидела в кресле лицом лицу со своим отражением, как с воображаемым близнецом-соратником, и только потом вернулась к домашним делам.

Вопреки прогнозам Захаров вернулся меньше, чем через час, да не один, а со всей командой «Дурных наклонностей» и двумя нечистоплотными типами в дранье, косухах и побрякушках. У одного была обрита голова, а лицо украшала татуировка, изображающая череп, даже на губах нарисованы вертикальные отметины, похожие на очертания зубов. Говорили, что он из Питера и широко известен в очень узких кругах.

- Это культурный форум, - представил Максим гостей, и соседка только кивнула, разинув рот, – по совместительству народная дружина.

У Лады не осталось сил спорить: пусть мальчики общаются, это лучше чем сидеть и бояться одной. Оригинально это Захаров придумал. Никита галантно кивнул ей и взял с друзей слово, что они будут вести себя прилично.

Парни расположились в маленькой комнате, что-то пили, болтали, баловались, но все довольно сдержанно. Пытаясь уснуть, Лада невольно слышала их разговоры. Татуированный рассказывал про музыкальную жизнь северной столицы и модный неформальский клуб с туземным названием. Енищук пытался купить у него какую-то педаль, но у него не было денег или чего-либо годного для бартера. После полуночи ребята учились играть в покер, но не только не выиграли педаль, но проиграли всю выпивку. Под утро ушли Борис и Семен, иногородние уснули в захаровской комнате, а Максим и Никита несли вахту на кухне.

Глава 24 Гена дает показания

- Эй, есть кто дома?

Молодецкий бас Гены Ярыгина сработал, как сигнал в пожарной части. Резкий отрыв от пола чугунной головы не способствовал здоровому пробуждению гостей Максима.

Человек с татуировкой в виде черепа не помнил, где он; главное, не на теплотрассе и не в милиции. Провинциалы смешные, а напитки мешать не стоило... За постой попросили не шуметь и помочь в случае кипиша. Мысли разматывались в голове панка, как пленка кассеты, пока он, не дожидаясь Захарова, проворачивал в замке ключ. В тот момент, когда пленку воспоминаний зажевало, Гена поймал на себе взгляд, полный космической пустоты.

- Неприемный день, - выдал панк.

Лицо Ярыгина застряло между дверью и косяком, готовое выдержать давление в десять атмосфер.

- Тебя записать? - выполз на помощь татуированному его приятель, - на двадцать первое октября пойдет? Две тысячи пятнадцатого года. С собой анализы, загранпаспорт и спортивный альманах. Не понял? Иди, гуляй.

Максим удивился оперативности шапочных знакомых, которые внешне походили на восставшую нечисть. Захаров любил наблюдать за людьми, на которых он мог походить в другом сценарии реальности. Это были настоящие панки. Каждый день не зная, где окажутся завтра, они не выиграют в лотерею музыкальной славы, доведут до ручки всех вокруг, соберут всю грязь и будут до смерти этому рады. Быть цельным - их естественное понимание свободы. Захаров подумал, что для для сходства с ними ему пришлось бы притворяться, а это претило его определению свободной воли. Впервые ему стало смешно, что в четырнадцать лет он придумал называть себя панком.

- Здесь больной человек и девушка. Не уйдешь - получишь. Я буду разговаривать только с твоей матерью, - сказал Максим Геннадию, услышав в своем голосе морозно-канцеляритные интонации отца.

Что-то завозилось за спиной Ярыгина. Из-за спины дембеля, под его рукой, удерживающей дверь, выглянула голова Алевтины Ивановны:

- Вот она я, Максимка. А где Лада? А это кто у тебя? - она кивнула в сторону петербуржцев и Никиты.

- Это у нас собрание по вопросам культуры. А Лада спит. Хотя нет - вот, проснулась. Доброе утро.

В домашнем халате посреди малознакомых людей, как в центре городской площади, она казалась очень стесненной, несчастливой и, не смотря на рост, маленькой. "Зачем вы здесь?" - без слов говорила она, - "Я просто хотела найти угол для покоя. Я вас всех не звала."

- Мы пришли извиниться, - объяснила квартирная хозяйка, - Геночка, что ты хотел сказать?

Гена откашлялся, на секунду скорчил рожу, будто говорить с размалеванными чудаками и слегка мажористым Никитой было ниже его достоинства. Но беспокойство матери и красота грустной молодой женщины заставили сказать:

- Я тут попутал и больше так не буду. Простите.

Лада выдохнула негромкое "бывает", Максим кивнул головой.

- Вы не бойтесь, живите, как живете, - продолжила Алевтина Ивановна, - пенсия тает в руках, не успеешь подержать. Только квартира и кормит. Вот, пирог испекла, угощайтесь. Ладушка, мы не можем где-нибудь присесть? У Гены для тебя разговор есть. Надеюсь, он искупит вчерашние неудобства.

Ильина попросила пять минут на то, чтобы переодеться. Никита пошел выпроваживать панков по направлению к дальнейшим приключениям, но Захаров остался дома.

Ярыгин, посаженный на почетное место за столом, долго собирался с мыслями, которые бережно нес в себе все утро и все же расплескал по дороге.

- Мамка хочет, чтобы я рассказал про этого лейтенанта... Да я его знал две недели, нашли про кого спрашивать. А вы правда его жена? Он здесь? Серьезно?

По лицу Лады пробежала нервная дрожь: сначала шевельнулись уголки губ, потом поджались ноздри и качнулись ресницы. Она еще раз метнулась в жилую комнату, но не решилась пустить туда никого больше. Раскрыла удостоверение - единственное бумажное фото Юры до ЧП - и сунула под нос Ярыгину. Он кивнул, вглядываясь в мелкие черно-белые черты.

Ну же, странный парень, с просвечивающей сквозь светлые волосы кожей головы, красной шей и кулаками, как пудовые гири, чего ты тянешь? Набиваешь цену своим откровениям?

* * *

"Где, как не в армейке, посмотришь страну? Так-то не соберешься никуда, то денег жалко, то времени. А за время службы я даже Красную площадь посмотрел, в увольнении.

Но большего кайфа нет, чем служить рядом с домом. Когда меня отослали в местную часть прямо на экваторе службы, мама думала, что я все выдумал шутки ради, даже надулась.

А определили меня в водители. За рулем и в гараже все же вольготней. Вроде как не только тобой правят, а ты подчиняешь себе многотонного механического зверя. Я чаще других видел город; на гражданских смотрел свысока, но завидовал их большой настоящей жизнь. В части сразу зауважали: кто еще привезет сигарет и угощений?

Однажды нам с сержантом навалили полный кузов матрацев. Дали маршрут, инструктаж размером с «Войну и мир», будто везем сокровища. И не куда-то огородами на склад, как обычно, а далеко за город.Там широкое стрельбище, где готовят учения.

Выехали, значит. Вдоль забора бежит, как школьный прогульщик, молодой лейтенант. Останавливает нас. Думаю, докопается, документы спросит. Отчитываться не люблю, да и какое это начальство? Он не наш прямой командир, старше едва ли на пару лет, похож на заучку. Форма, словно гладил всю ночь, уши торчат.

Этот, незнакомый лейтенант, извиняется - прикиньте, перед рядовыми - просит докинуть до почты через пару улиц. Сержант, мой напарник, пролил лимонад. Ну ладно, не лимонад. Час назад пивка, паршивец, перехватил, но расплескал. Тёрли-терли, так до конца и не высохло.

По-хорошему сержант уступил бы место Ильину, а сам сел бы на грязное. Но нет, не шевелится, подмигивает мне, смотрит что будет. Уже забравшись на подножку, лейтенант приметил сырость, но промолчал. Назад развернуться поздно, спор разводить не с руки. Провел рукавом, уселся.

Таким в армии сложно. Служба научила меня, что людям надо четко показывать, как с тобой обращаться. Командир - не дай никому вякнуть лишнего.

Вы простите, но если просили все от корки до корки, то уж слушайте, а то собьюсь.

Есть такие люди, в них словно заведенный будильник. Чувствуют минуты, как воду в руке или почву под ногами. Смотрю на лейтенанта - у него в голове будто тикает. Не может тратить время.

А мне-то что, воздух за забором пахнет свободой, и больше ничего не надо. Выбираю маршрут подлиньше, собираю светофоры. Если в части отчитают за опоздание, так и скажу, что этого катал. Пусть отдувается сам. Знаете, чем больше жизнь зависит от указаний, чем чаще перекладываешь ответственность. Жду, что лейтенант поторопит, а он спрашивает, чего интересного в городе, какого мы рода-племени, на кого учились. Вроде, и вправду ему интересно, забавный.

В следующий раз мы встретились через неделю. Любка моя разведала дорогу до части. Мы условились встретиться у забора за гаражом. Там проделана хитрая брешь: пролезет хоть слон, а издалека ничего не видно. Любка подпрыгивает от радости, тянет руки. Я аж год не гулял с девчонкой. Хочется подхватить её, закружить.

Отодвигаю прутья, просачиваюсь наружу, голова не знает, что делают ноги. Представьте, по другую сторону забора даже небо меняет цвет. Я знал незаметное место в овраге у гаражей, где можно спокойно посидеть. Беру Любу за руку, собираемся бежать, как на тебе - Ильин. Я на ходу ничего не придумал сказать, и так понятно - самоволка.

А он оглядывается по сторонам и говорит, мол, лезь обратно.

- Ты мне помог, потратил время. Отдаю долг. Только еще раз здесь увижу - поведу под руку через КПП. Все ясно?

- Так точно! - отвечаю я, а сам про себя смеюсь: вот, вышел сухим из воды.

Только вот этих баш на баш не надо. Солдат баловать нельзя.

Ильина прислали по техническим вопросам: настроить новое оборудование, научить им пользоваться, отремонтировать что-то в той роте, где стрельбище. Точно не скажу, боюсь наврать. Такой зеленый, а уже спец. Видно, башковитый очень. С личным составом он виделся, когда требовалось перетащить тяжести. Отчего-то это счастье выпало на мою долю.

Я смекнул, что смогу выторговать у лейтенанта что угодно. Если видел, предлагал довести куда-нибудь, привести ништяков из города. Только пусть прикроет или "не заметит", когда надо. Только Ильин разговорчики пресек, и напел командиру, что я страсть как хочу поучаствовать в подготовке к учениям и перевезу с места на места много полезного барахла. В общем, с тех пор у меня не стало свободной минуты.

Не прошло месяца, как сыскался второй помощник. Совсем еще дух, бессмысленное, криворукое существо. Юрий Витальевич (правда, между собой мы называли его Юрком, простите, но, может быть, это важно?) отбил этого новобранца в локальной баталии с ротным. Васька Давыдов стирал дедам портянки и гладил подворотнички. Эка невидаль! По правде сказать, ничего другого я бы ему и не доверил. Однажды посеял свои деньги. Нажаловался, что украли. Не люблю таких.

Самое интересное, купюры нашли. Они были завернуты в письмо от матери; пацан, что их взял, не додумался выкинуть бумажку сразу, и его даже нахлобучили. На следующий день нам промывали мозги воспитательной работой, обещали обшмонать, если что заподозрят, загрузили работой.

За пару дней все стихло. Однажды я катался допоздна и приехал после отбоя. Командир выгрузился по дороге, а я с ног валюсь. Возвращаюсь в расположение, дежурный на тумбочке спит. Тишина, благолепие. Вдруг слышу: кто-то тихо скулит, как больная собака. Поворачиваю в сушильное отделение, там этот крендель, Давыдов. Вроде, крепко проучили его, хотя снаружи не видно. Главное, тот, кто деньги своровал, на дежурстве был, а имена других Васек не назвал. А мне какое дело? Мы с ним в одних условиях, а подобной фигни со мной не происходит. Значит, пусть не ведет себя, как нюня. Выгнал его умываться и спать.

Утром на физподготовке он чуть ли не подыхал: отставал, переходил на шаг. Взводный на него сорвался за что-то, тот глазами хлопает, словно потерял связь с космосом. Может не первая "тёмная" той ночью была, может, не последняя.

Так вот, нас вдвоем послали помочь Юрку, то есть этому вашему Витальевичу. Тот заметил, что с Давыдовым неладное, ничего не сказал, но на следующий день выдумал, что хочет обучать его. Якобы Давыдов учился в электро-технической шараге и что-то соображает (хотя по нему не скажешь). Ильин пободался со всеми, но своего добился. Странный он был, ваш муж. Вроде большого ребенка и сам в себе; общался только с парой-тройкой ровесников-лейтенантов. Говорят, он праздновал с ними свой День Рождения в офицерской гостинице и на кутеж позвал солдата Давыдова, который пошел в увал и не знал, куда податься. Жуткое некомильфо, если подумать.

Не сказать, чтоб Давыдову стало лучше. Гнобить не перестали. Кто-то и завидовал ему за непыльный труд вместо покраски бордюров. Лейтенант возился с ним, как с институткой, а вечером Васька одолевали шуточки дедов. Ильин внушил ему, что можно общаться и служить иначе, и бедолага по-настоящему понял, что жил отстойно. Только легче ли от этого? Людей нельзя жалеть.

Дальше не знаю. Был весь в мыле, на носу учения, ждут важных шишек. Вожу людей и всякое барахло туда-сюда. Даже Любку с мамкой не вижу.

В последние дни совсем засада. Разве я мог обращать внимание на всяких Давыдовых и залетных лейтенантов, которые все равно на днях улетят восвояси?

Уже там, на полигоне, за перед началом учений Ваську наказали нарядом. До этого ему тоже не удалось выспаться из-за всяких доброжелателей. В день икс он выглядел, как сонная муха между рамами, а впереди огневая подготовка.

Я сам ничего не видел. Сидел далеко от того места, ждал указки. Вдруг все затихло, пацаны переглядываются, командиры и даже генерал из комиссии встают со своих мест. Всех словно пыльным мешком ударили. Девушки с медсанчасти бегут через поле. Потом вижу, на носилках несут двоих, издалека не опознал, да и грех смотреть на такое.

Кто-то сдуру пустил слух, что Давылов кинул эту гранату под ноги нарочно, чтобы зацепить обидчиков. Но остальные бойцы стояли не так близко, чтобы пострадать, да и рядом на позиции были такие же новобранцы.

А хотел он сам себя того... или просто затупил, никто не узнает. Второе вероятнее - говорят, таких случаев не один и не два. Всё равно ведь и сам погиб, и хорошему человеку жизнь сломал.

Вашего супружника там вообще не должно было быть. У командира, который руководил огневой подготовкой, сломалась рация, а без нее на таком большом поле никак. Послали Юрия Витальевича. Он, конечно, издалека окликнул ротного, махнул рукой. Но тут увидел своего протеже, хотел глянуть, как он выполнит задание. Ну тот и выполнил. На беду у вашего мужа оказалась очень хорошая реакция.

В ступоре Давыдов стоял, как примороженный. Юрий Витальевич в две секунды оказался у окопа, ухватил его за руки и попытался подтянуть наверх. Но у края сапог соскользнул. Он упал вниз, и... Мне неудобно о таком при вас, да с чужих слов. Вдруг мне наврали или я что забыл.

Говорят, все это было слишком самонадеянно: счёт шел на доли секунды, спасти Давыдова можно было, только закрыв собой, да и того не вышло. Только Ильин не мог поступить иначе, дернулся туда машинально.

Больше сказать нечего. Через месяц я накосячил; меня прогнали из гаража и «Камаза», а потом и вовсе перевели в другое место.

* * *

Все трое, кто помимо Лады терпел тесноту в уютно прибранной типовой кухне, думали, как сберечь ее чувства. Вдруг, придется ловить её в падении на линолеум, наполнять стакан ледяной водой или искать в аптечке валерьянку. Но повисшая над головами неловкость отрезвила девушку.

- Геннадий, большое спасибо, - поспешила сказать она, - Хорошо, что вы все рассказали. Теперь я хотя бы могу живо представить, каким Юру видели тем летом и зачем он так поступил. Я ничего вам не предложила, останьтесь, я поставлю чайник.

Лада переключилась на бытовое, мелкое. Она ещё обдумает нехитро изложенные факты, но не при всех. Руки сломали три спички, чуть не разбили сахарницу. Максим пришел на подмогу и нарезал принесенный хозяйкой пирог. Против воли подумал, что вчера зазря разбил голову и теперь об этом никто не вспомнит.

Гена загордился, через фразу повторял: "Бывают же совпадения! Как в кино!" или "Я еще раньше бы обо всем написал, если б знал!".

- Можете описать эти факты официально в военной прокуратуре? - попросила его Ильина.

- Вот еще, мараться у прокурорских, - Ярыгин прищурил яркие, кукольно-голубые глаза, - я с органами не дружу.

- Представьте, что там сейчас мучается какой-нибудь новый Давыдов? Пусть снимут начальство, найдут виновных.

- Вы ничего не измените. Да разве это вылечит вашего мужа?

- Я хочу защитить его честное имя. Больше некому.

Лицо Алевтины Ивановны светилось, как влюбленное. В художественных галереях среди классических художников гений не тот, кто рисует шестнадцатилетних графинь в кисее, а тот, кто заставляет смотреть на крестьянок, нищих и стариков дольше, чем на концентрированную красоту. Квартирная хозяйка просилась на полотно гения. Казалось, она живее двигается, заразительнее смеется, по-особому, нараспев говорит. Вся седая, рыхло располневшая, она была удивительно красива в момент своего материнского триумфа.

Гена не только вернулся здоровым, он похорошел, раздался в плечах. Два года недавний трудный подросток был при деле, и теперь острые углы его характера пообточились, если не считать недоразумения с квартирантами. Да ведь Гена сам раскаялся, пожалел о драке.

Когда чаепитие подошло к завершению, Алевтина Ивановна окликнула Максима:

- Что у тебя на лбу? Болит? - догадалась она о произошедшем, - Ты уж прости, что не предупредила его. Как учеба?

- Хотел признаться: на самом деле меня отчислили. Работаю на овощебазе.

- Да ты что? Совсем детей довели, учить не хотят, лишь бы взятки носили, а чуть что - за ворота. Говорят, скоро учиться будут только богатые, а все остальные — в дворники.

- Вас не волнует, что я сомнительный квартирант? Черт, так даже не интересно.

- А ты не знаешь, куда устроиться парню твоих лет? Вот какая на твоей работе обстановка?

Уловив, куда клонит хозяйка, Захаров покачал головой и нажаловался на самодура-директора, задержки заплат, дурацкий график, помножив не десять реальные неудобства. Гена впечатлился, по крайней мере бросил на Алевтину Ивановну взгляд, восклицающий "Ну мам!". Нет, таких коллег Максиму не надо.

Глава 25 О сожалении

Гости — это приятно, особенно если каждый день видишь одни и те же лица. Янтарно-золотым апрельским вечером Ладу навестил юный лейтенант со смешным носиком-пуговкой и острым подбородком. С ним Юра дружил во время командировки. Принес парнишка не собственную версию событий, но теплое участие и небольшую сумму от сослуживцев.

С любопытством, без всякой брезгливости лейтенант подошел к постели Юры, окликнул его по имени, как школьника, проспавшего урок. Больной открыл глаза на звук голоса, и на долю секунды это было похоже на узнавание.

- Как ты? Во дела...

На эти слова Ильин не отреагировал, и лейтенант аж скис от досады.

- Расскажите, это правда, что Юра приглашал того солдата на день рождения? - спросила Лада.

- Все-то вам известно! Задорный был вечерок. Поели, пригубили слегка, потом в кино и на танцы. Вы не бойтесь, Юра ни с кем не вальсировал. А солдат сидел, как бедный родственник, соблюдал субординацию. Со стороны смешно: всё такие же пацаны, почти ровесники, - а он и за столом говорит через "разрешите обратиться". Ваш муж запрещал смеяться над ним. Юрка был немного зануда. Зайдет разговор, какая модификация танка лучше, так он упрется, и не заткнешь, пока не переспорит.

- Это плохая или вредная черта? - Лада улыбнулась каким-то своим воспоминаниям о муже.

- Это странно в наши беспринципные дни. Юрка все доводил до конца. До темна торчал на работе, если чего-то не сделал. Реанимировал в клубе проекторы, откопал старые фильмы. Но по правде, смотреть три раза подряд "Ивана Бровкина" такое себе развлечение.

Гость откинул козырек сумки-планшета и извлек несколько фотокарточек, снятых для стенда или на память в чей-нибудь дембельский альбом. Вот это сокровища! Построение на плацу, спортивный праздник, просто военный быт. На некоторых Юру не узнать среди людей в одинаковой форме, на других он позировал с другими офицерами крупным планом. Удивительно видеть его лицо таким... живым? Пусть даже рассеянным, будто подняли, но разбудить забыли.

- Сейчас неловкий вопрос: он получал от меня письма? - спросила Лада, - Я не знаю, дошло ли последнее. Вдруг, обмолвился, поругался или смеялся.

- Знаю только, что собирался писать, да ждал когда подтвердится.

- Что?

- Он хотел перевестись сюда насовсем и позвать вас. Думал, что вам понравится город. Оставалось уладить формальности. А вы не знали?

- Теперь знаю. Вот мы и переехали.

«А знаете, каким он парнем был?» - сказали по телевизору в честь дня космонавтики. Лада вздрогнула, но продолжила писать приветливыми завитушками почерка:

«Здравствуй, Валя. Мы с мужем жили в соседней с вами комнате. Мы больше не вернемся в часть. Из вещей я увезла одежду, а авиамодели, книги и утварь, наверное, растащили. Ух, я и злилась на бумажные истребители. Теперь все бы отдала за один. У меня был пухлый альбом со свадебными фотографиями. Это почти все наши совместные карточки, не считая тех, что у родителей. Если сможешь, перешли фотографии бандеролью. Я написала и коменданту, но он, наверное, в письмо завернул сушеную рыбу».

Она прибавила к письму ещё несколько строк, запечатала конверт и положила его к трем другим, которые завтра разлетятся по стране.

Проходя мимо комнаты Захарова, Лада увидела, что он поднес к уху магнитофон и что-то тихонько слушает. Боится помешать ей шумом? Совсем на него не похоже. Когда Ильина остановилась в дверях, Максим нажал кнопку паузы:

- Мы с ребятами кое-что записали, хочу понять, подходит басовая партия или нет. Наверное думаешь: вот балда, самого себя слушает.

- Нет, не стесняйся, это здорово. Я бы хотела иметь запись голоса Юры, а теперь не судьба. Никогда не выбрасывай эти кассеты.

За последние месяцы соседи от нечего делать сдружились. Захаров не пил, не курил и не матерился в квартире и вообще оказался более развитым, чем виделось сперва. Иногда они говорили о книгах. Захаров любил фантастику. Полноцветность выдуманных миров была единственной вещью, кроме музыки и сна, что могла удержать на месте на целые часы. Классику же он не переваривал.

"Сравни. Тут под поезд бросятся, там старушку кокнут. Никакой интриги, только депрессия и вопросы без ответа, - сказал однажды Максим, - "а здесь человек покоряет звезды. Я не верю в это слащавое будущее, но в него приятно сбегать, если больше податься некуда."

- Максим, ты жалеешь о чем-нибудь в жизни? Например, обидел человека, а извиниться уже нельзя, - спросила Ильина.

Захаров стал для девушки кем-то вроде младшего брата. Не родного, а сводного, каких не приносят из роддома в кульке, а приводят к тебе готовыми, колючими и недовольными одним твоим существованием. И все же он есть и, кажется, будто всегда будет. Забавный, милый, стеснительный.

- Зачем тебе знать? Вдруг ты опять захочешь меня выселить. Я еще помню листок с грехами.

- Это тебе должно быть западло жить с такой непутевой женщиной.

- Ты героиня, я бездельник. В прочем, ты заслуживаешь знать, с кем живешь.

***

«Одного мальчика в нашем классе до тринадцати лет провожала мама. Он идет на несколько шагов впереди, а она то шарф ему поправит, то сменку понесет, то рукой помашет издалека. Мы так его и прозвали — Мамочкой. Колька перебивался с двойки на тройку, ни с кем не дружил. На переменах нарезал по школе круги, как заведенный, что-то бубнил под нос. У него было не все в порядке с развитием, но не настолько, чтобы ходить в коррекционку.

Ребята сначала подкалывали его, позже откровенно шпыняли, прятали пенал, подкладывали кнопки. Я тоже упражнялся в остроумии, но не придавал этому цирку значения. Мол, если человек не понимает юмора, он дурак и есть.

Как-то в классе шестом мы шли за ним строем и по очереди выкрикивали:

«Мамочка, кашу поел?»

«Не пропустил сончас?»

«На горшок и баиньки!»

Серега Петров, вожак нашей компании, предложил окружить пацана, загнать в какой -нибудь угол, чтобы разговорить его и посмеяться ответам на наши имбецильные вопросы.

Мы догнали его на спортивной площадке у стены школьных мастерских. Колька хлопал газами, мямлил. По ходу пьесы я высоко закинул куртку на турник, а затем замахнулся рукой, чтобы ее достать. Видимо, это было очень неграциозно. Коля попятился, отскочил назад, споткнулся, плюхнулся на землю и как разревется! Это произошло в одну секунду, я даже не сразу понял, что произошло. Он решил, что его хотят ударить.

И тут я подумал: Колька на голову выше меня. Рука у него мясистая, а моя — из костей и кожи. Он мог припечатать каждого из нас к стенке, но даже не подумал об этом. Ему внушили, что он может быть только битым.

Меня словно в прорубь бросили. Вдруг отец прав, и я на самом деле чудовище? Вдруг через десять лет Коля проснется в холодном поту, вспомнив, как я его унижал? Такие обиды, как ожог на коже, - навсегда, даже если кажутся мелкими, нелогичными. Ребята угорали. Петров истекал ядом, мол, утрите Мамочке нос, смените подгузник. Даже поддел ботинком его ногу. Я толкнул Петрова в плечо, и позвал быстрее бежать в кино, а то пропустим сеанс. Сгорал от стыда, но не мог обернуться назад, где Колька все еще стряхивал пыль с форменных брюк.

После этого, если речь заходила о Коле, я отвлекал ребят, придумывал новые развлечения.

О чём я больше всего жалею? Что не вступился за него прямо.

Я заканчивал музыкалку и всерьез увлекся музыкой. Когда оставался один, много думал, что надо убеждать людей в том, что они сильны.

Где-то в журнале прочел про панков, и про то, что виновата система. Это ведь легче, когда виноват кто-то, а не ты. Я видел, что учителя знали про Колькины беды, но ничего не могли сделать. Они сами не верили в заученные вещи, которые продолжали нам говорить. Значит, системе и вправду кранты. Я решил, что следовать какой-то идее веселее, чем шкодить бесцельно, и однажды коротко выстриг себе виски. Хотел ирокез, получился лишай. Пока волосы отрастали, в хоре музыкалки меня загораживали дылдами, иначе зал помирал со смеху.

Наверное, я в сущности и не знал, кто такие панки, даже не видел их в Кубрине вживую (я первый задавал моду), но, поверь, они спасли меня от худшего.

Несколько раз я заговаривал с Колькой: «Как дела?», «Что задали?», «Чем увлекаешься?», но эти неуклюжие попытки общения не заходили дальше банальных вопросов. Однажды перед самым выпуском я поймал его и спросил, почему он ни разу не дал сдачи. Сказал, что стоило навалять мне как следует. Коля ответил "Да за что?". Может, подумал, что я издеваюсь. Может, он не умел видеть зло.

Позже я редко видел его. Он гулял вечерами один или с кем-то из взрослых. Говорят, он работает сторожем. Но ведь и я им работаю. А значит, между нами нет разницы, а быть отверженным или лидером - иногда лишь вопрос лотереи.

В училище было поинтересней, и времени на старых друзей не осталось. Но по инерции я всё ещё иногда гулял с компашкой Петрова. Мы шлялись по улицам, пили, разбили стекло, разводили костер за гаражами, а потом убегали от милиции. В общем, развлекались. Мне казалось, что мы с приятелями одно и то же, но после Мамочки я все чаще замечал, что есть вещи, о которых я с ними не могу говорить."

* * *

Лада выслушала рассказ серьезно, как исповедь. Кем она должна быть сейчас? Педагогом или подругой?

- А остальные мальчики? - спросила она. - Петров и другие? В кого они выросли?

- Да пошли они... Сейчас варежки шьют.

- Что они сделали?

- Совершили тупой поступок по пьяни. Попались на месте. Банальная история, - отмахнулся Максим, задумчиво запрокинув голову, будто вместо потолка над ним было звездное небо.

На прощание, перед тем как Ильина ушла за продуктами, он разрешил ей возобновить черный список: вдруг чего-нибудь выкинет, и будет стыдно. Взамен обещал завести свой, белый, и записывать дни, когда Лада не была занудой.

Алевтина Ивановна оказалась в невыгодном положении: взяла квартирантов, которым и плату не повысишь, и выселить совестно. То ли от сердечности, то ли для успокоения жабы-удушительницы она начала считать жильцов за родню. Просто так приходила к Ладе, подкидывала то солений, то пирогов. Изредка помогала ухаживать за Юрой - не даром провела полгода у постели свекрови. В отсутствие сына трепала максимкины вихры, что он мужественно терпел, потому что задолжал двести рублей.

Реальный доход пенсионерки таял. Приходилось спускалаться в темный погреб и на ощупь определять, что моркови излишек, а без свеклы можно легко прожить. Туго набитый мешок она привязывала к тележке и шла торговать на рынок.

- Алевтина Ивановна, вас в округе называют Штирлицем. Не знаете, где есть хорошая работа для женщины? - спросила Лада, разговорившись с хозяйкой.

После ухода из школы Ильина перебивалась репетиторством с малышами. Это занимало немного времени и позволяло не отлучаться из дома. Слухи о тяжелом инвалиде отпугивали родителей, хотя Юра не мог причинить вреда. Пока восьмилетний Саша читает с листа "I see a cat. The cat is black.", его мама оглядывается вокруг себя, пытаясь угадать посторонние звуки. "Что-то не так?" - метнула Лада ледяной вопрос прямо в лоб женщины в два раза старше себя. Женщина опустила голову, будто увернулась от удара.

- Ой, дорогая, в хорошие места не пробьешься, - ответила квартирная хозяйка, - пробуй разные отрасли. Вот, например торговля. Раньше мы ею брезговали, но сейчас это такое же дело, как все остальные.

- Я бы хотела по специальности.

- Да разве все мы учились по три раза перевязывать вещи из одной и той же пряжи? Мечтали готовить бульон из куриных шей и лап? Я вот тоже счетовод с дипломом. А верчусь, как умею. Тут знакомому нужен продавец на летнее время. Не на рынке, на складном столе на тротуаре. Сувениры, брошюры, открытки.

Один из учеников Лады любил говорить "скрипя сердцем". Речевая ошибка добавила фразе новые оттенки.

Лада согласилась на предложение Алевтины Ивановны, но ее душа, как несмазанный механизм, была готова лопнуть от силы трения. Как это, она - специалист с высшим образованием - будет стоять у всех на виду и впаривать, убеждать, торговаться?

Ах, была не была. Не питаться же им с Юрой фотосинтезом?

Погода вовсю возмещала Ладе долгое отсутствие прогулок. Стоя в тени еще голой ивы, она пьянела от апрельского воздуха, живительного и свежего, как стакан ледяной воды. После жизни, сомкнутой в одной комнате, открытый проспект с далекими многоэтажками в голубоватом утреннем мареве кружил голову.

Хорошо расходились газеты с программой и сканворды. Почти никак - шкатулки, матрешки, брелки. В первые дни Лада пустила торговлю на самотек. Кто-нибудь подходил, глазел, шел дальше. После выговора хозяина точки Ильина начала выкрикивать: "Газеты, журналы, сувениры!". Прохожие не оборачивались. Лада не привыкла, что её слова могут так нагло игнорировать.

Спустя неделю хозяин отсыпал первую зарплату - крошечный процент от выручки. Пообещал удвоить, если дело пойдет живее.

Но на следующую семидневку запал исяк. Девчонка с бантиком долго вертелась вокруг стола, пританцовывала под радио из чужой машины, а потом Лада не досчиталась двух открыток. Покупатели требовали скидку за некачественную типографскую печать, жаловались на цену, которую Ильина не выставляла.

Однажды в самый безлюдный час пристали люди бандитского вида. Спрашивали, платила ли за место, кому и сколько. Лада логично ответила, что этот квадратный метр ничей, муниципальный. Над ней посмеялись и пообещали в следующий раз прийти за долгом.

В ответ на жалобы хозяин только и сказал, что ребят не знает, и не надо прогибаться под кого попало. Ему легко говорить. На следующий день Лада договорилась встретиться с Мурадом, чтобы рассказать то, что узнала о ЧП на полигоне. Узнав про вымогателей и завидев их подле прилавка, он послал их подальше с не очень убедительным акцентом. Вероятно, гопники приняли его за странного, а не опасного, но на всякий случай отстали.

Вскоре хозяин придумал новое задание - съездить на поезде в другой город за товаром. Челноки возят тюки с джинсами из Турции и ничего, что стоит притаранить сумку бумаги?

Лада не могла оставить Юру даже на сутки. С работой пришлось попрощаться.

* * *

- А я и не знала, что ты вяжешь! – воскликнула Нина, прижав к груди крошечные розовые носочки.

- Навык со школьных трудов. Это здорово убивает время. Возьмешься за пряжу, глядишь – и ещё один день наповал. И как-то даже не жалко.

- А можно еще таких носочков? На вырост.

Нина сморщила лоб, изо всех сил убеждая подругу, что без её поделок дочке не обойтись, и это заслуживает самой высокой оплаты. Ведь как ни предложи Ладе помощь, тут же выставит колючки.

Мурад поговорил с Геной и подтвердил, что история, рассказанная им, - скорее лирика, чем юридически значимое свидетельство. Ярыгин знал о травле Давыдова, но не конкретные обстоятельства, о взрыве слышал с чужих слов, да и в официальных бумагах значилось то же самое, но зубдробительным языком.

- Пора определить, чего мы в конце концов хотим. Дело спустили на тормозах, как несчастный случай, - сказал Мурад.

- Я хочу справедливости.

- Заявлять на командиров без живых показаний потерпевшего — воевать с ветряными мельницами. А дедовщина, увы, растяжимое понятие. Доказать избиения сложно, если избиваемый давно похоронен. А если давление только устное? Можно сказать лишь слово, и человека скрутит в бараний рог. А состав преступления попробуй, найди. Юра случайно вмешался в ход вещей, и с этим ничего не сделать.

Энергичный, громкий Ахмедов не заметил, как его жесты, выделяющие каждое слово, с каждой минутой становились размашистей. На последней фразе Лада даже отпрянула назад от его крепких рук. Конечно, муж подруги прав: расследовать больше нечего. Только хочется, чтобы прожитый ад был хоть чем-то вознагражден.

- Есть другой способ, - предложил Мурад, - я знаю журналистку, которая ведет колонку в филиале всероссийской газеты. Шеф обещал повысить девушку, если она даст резонансный материал. Расскажешь ей той справедливости, которой ты хочешь добиться. О том, что твой муж герой, что он нуждается в заботе общества. Мы съездим к ней и спросим, когда ей удобно прийти.

- Я не могу просто взять и рассказать обо всем публично. Нужно подумать. Давай, я отлучусь в ЖЭК и дам ответ.

* * *

Мурад легко согласился подождать. Тем более, общение с Захаровым помогло бы на миг отодвинуть обязанности, обещания и жесты доброй воли, которые не только зашли в тупик, но и намертво приржавели к рельсам.

Посреди барахла, забытого прежними жильцами, Максим отыскал шахматы. Несколько пешек не хватало, и их заменили на карамельки: белые - «Рачки», черные - «Дюшес». Парень боялся, что ему будут поддаваться и всякий раз заставлял Ахмедова исправить слабый ход:

- Зачем ты воткнул сюда лошадь? Сходи в другое место.

- Кушай-кушай. Приятного аппетита.

Максим послушался друга и тут же оказался без ферзя, потерявшего защиту.

Одна лишь решимость помогла ему сделать пару удачных скороспелых ходов, но потом он распрощался не только с конфетами, но и самим королем. После третьей игры Максим извелся и взмок, но все же победил.

- Мурад, Нина - сказал Захаров, - а вы видели Юру здоровым?

- Я знал его, Горацио! Правда всего неделю: между их женитьбой и моей. Помню, как приехал в Омск за Ниной. Я собирался выкрасть ее вместе с забором. Фигурально, не надо так смотреть. Иначе долгие проволочки, все эти традиции сватовства. Мои родители — консервативные люди; я боялся, что невесту что-нибудь смутит или спугнет. Так вот, Ильин был нашим свидетелем, но кроме Лады ничего не видел.

- А через неделю перед свадьбой Ильиных город так замело, мы опоздали в ЗАГС. Ребят даже не хотели расписывать. Мы всё думали, это к добру или нет, - добавила Нина.

- И какой он был? Офицер с агитплаката?

- Хороший парнишка, умный и вежливый. Подростком осиротел, два года жил в семье сестры, затем в казарме. Может, немного недозрел, не нарастил брони и всё время витал в облаках.

- Свадебные хлопоты отдал в руки родителей невесты, потому что не знал, что, где и как доставать, а это был тот еще ребус, - продолжил Мурад, - Пока девочки разбирались с нарядами, Юра страстно спорил со мной о Крымской войне, Колчаке и Халкин-Голе. Когда таксист заломил цену, и я доплатил за проезд, он расстроился, что пришлось быть в долгу, и потом едва ли не силой совал мне деньги. Вот всё, что помню о нем достоверно.

- Между нами: это с ним насовсем? По-моему, это участь страшнее смерти.

- За человека надо бороться. Некоторые предлагают радикально избавлять от страданий смертельно больных. Если мы откажемся их лечить, какой-нибудь фармацевт плюнет и не будет искать лекарство.

- Я не то имел в виду. Просто Ильины меньше всего этого заслужили. Мы поощряем лучших людей на большой поступок, а потом они гибнут или калечатся, и поступки совершать некому. Любая война – это естественный отбор наоборот. А некоторые люди просто небо коптят, их даже любить некому, а их ничто не берет. Я бы хотел, чтоб меня не спасали, случись все так.

- Это что за загробные мысли? Ещё раз услышу, получишь... В следующий раз турнир у нас, приходи с доской и конфетами.

Вернувшись, Лада спросила у Ахмедова, в силе ли его предложение. Мурад кивнул и поспешил одеваться, подгоняя жену. По просьбе соседки Максим остался в её комнате подле Юры.

Глава 26 Референдум

- Я Максим, сосед по квартире. Прогулял наряд по кухне и теперь отбываю повинность, - сказал Захаров.

В не слишком научном журнале на медицинскую тему (из тех, что Лада иногда забывала на кухне) он видел статью о людях, переживших клиническую смерть. Некоторые из них видели со стороны своё тело, распластанное на операционном столе. В другой статье у лежащего в коме человека при помощи датчиков находили активность мозга в участках, ответственных за мышление. Несчастный был заперт в своей голове, но не мог шевельнуть и пальцем.

Максим знал, что Ильин его не поймет. Но сама вероятность, пусть миллион к одному, что он на самом деле в сознании, наводила жути. Особенно в самом начале, когда Юра только и мог, что смотреть потолок. Теперь лейтенант понемногу поднимал голову и плечи, слабо двигал руками. Даже заново выучил свое имя. Жена не могла поверить прогрессу и при любой возможности звала его "Юра!.. Юрик! Юрочка!", чтобы увидеть, как он ищет её глазами.

Пласт мифологии о бессмертии душ стыдливо молчал о духовной судьбе Ильина. Стоит тронуть пучок нейронов, как все, что было личностью человека, исчезает в небытие, даже если тело живо. Захаров попытался представить, что религии правы, и душа Юры блуждает по каким-нибудь кущам или стоит за его спиной.

Последняя мысль невольно заставила его оглянуться. Затем юноша сел напротив больного на корточки, так чтобы их глаза находились на одном уровне.

- Ты меня слышишь? Кивни, если да, или моргни.

Максим не получил ответа, но Юра, слегка поменяв положение головы, посмотрел на него.

Лада говорит, что мозг Ильина не должен отвыкать от человеческой речи. Но беседовать с ним все равно, что разговаривать с кошкой, манекеном или крестом на могиле.

Неестественные жесты, бессмысленный взгляд и чуть приоткрытый рот невольно заставляли Захарова отводить глаза. Есть в сознании людей какой-то подлый инстинктишко, заставляющий отворачиваться от увечных. Наверное, он пришел из древности, когда люди сторонились любых недугов, не умея отличать инфекционные болезни от незаразных.

Максим продолжил говорить с Юрой, потому что она мирится с этим каждый день, и он не может быть трусливее её.

- Постоянно валяться трудней, чем работать. Не представляю, каково тебе так, на одном месте. Мне ставили в детстве гиперактивность. И сейчас бывает какой-то тик, не могу оставаться в покое, хочется занять хотя бы руки.

Он прошелся по комнате, взял с полки какой-то листок, изрисовал его узором сверху донизу, согнул в восемь раз, проверяя теорию, что больше ни за что не получится. Включил и выключил телевизор, не найдя ничего путного. Потом притащил в тазу несколько картофелин, начал чистить.

- Но иногда наплывает такое, что только и можешь, что глядеть в потолок, - возобновил Захаров начатый монолог. - Это не лень, а темное, злое чувство, похожее на вину; оно буквально топит тебя. С этим ничего нельзя сделать, только переждать.

Закончив, с картошкой, Захаров дал Ильину несколько ложек воды, потому что от духоты сам хотел пить, а Юра попросить не мог.

- Забавно, что я сижу тут с тобой. При других обстоятельствах ты не подал бы мне руку. У нас разные системы измерения. Я не служил в армии и уже не буду; вот совсем не жалко. Живу только для себя, если не считать музыки, но такие, как ты, считают ее баловством... И я никогда не оказался бы на твоем месте. Во всех смыслах.

Максим подумал, что говорит скорее с собой, чем с лейтенантом, чтобы отогнать удручающую жалость к нему. Он чуть понизил голос и продолжил:

- Мы всё же чем-то похожи, хотя это трудно представить. Интересно, какой ты знал Ладу? Была ли она строгой к тебе? Вела ли список грехов? Я ведь немного виноват перед тобой. Но тебе нечего бояться, потому что ты выигрываешь, даже такой.

Последнее было явно лишним, но Юра не показывал недовольства. Его веки с каждой минутой все тяжелели и все с большим трудом поднимались снова. Вскоре Ильин уснул.

***

Одиночество Максима длилось недолго, но, когда заявились коллеги по группе, он словно заново почувствовал себя живым.

- У меня ужин, - сказал он, приглашая друзей в квартиру, - рябчики в шампанском, ананасы, фуагра из гуся, устрицы…

Никита попросил поторопиться. Но запах жареного заставил его дернуть носом и напрячь силу воли. Золотистая с островками поджарки, маслянистая и рассыпчатая картошка занимала весь объем тяжелой сковороды с черными от нагара бортиками.

- Ну если ты не можешь идти сейчас, мы тебя подождем. Нам несложно, - сказал Боря.

- Да-да, где-нибудь тут, на кухне, чтобы не мешать соседкам с модельными ногами, - подхватил Семен.

Со взглядами котов, при которых хозяйка нарезает мясо, басист и ударник запрыгнули за стол. Никита хмыкнул и остался в стороне. Только чтобы посмотреть, как Енищук кочевряжится, а потом, словно из снисхождения, соглашается, Максим вручил ему тарелку простого, как все гениальное, блюда — единственного, которое Захаров умел вкусно готовить.

- Мой глазомер сломался, и теперь это за три дня не съесть, - оправдывался он. - Никогда ни о ком не заботился, интересно, каково это.

- Хозяюшка ты наша, - закивал Никита.

Разламывание на двоих хлеба — древнейший ритуал дипломатии и дружбы, но у бедняцкой краюшки тут больше силы, чем у пирога на пиру. Максиму было забавно наблюдать за тремя студентами, с детским удовольствием и дурацкими шуточками уплетающими картошку за обе щеки. Может быть, в этом примитивном удовольствии был более крепкий смысл, чем в целом учебнике философии.

- У меня новости, - огласил Никита, когда вспомнил, зачем пришел, - двадцать пятого апреля референдум о доверии Ельцину. Нам надо выступить в универе на концерте в поддержку сего балагана.

- Двусмысленно, - ответил Максим, - «Дурные наклонности» поддерживают Ельцина. Ельцин заодно с дурными наклонностями. Поставьте кавычки, где хотите.

- А что не так? Тебе не хочется?

- Никакой пропаганды и конъюнктуры. Нас потом ни в одно нормальное место не позовут.

- Это плата за договор с проректором. Если мы откажемся, нам запретят репетиции. Ах, ты ж у нас анархист дворовый. Если не Ельцин, для кого бы ты сспел? Ну вот серьезно, находится персонаж, взгляды которого ты разделяешь, и регистрируется на выборы...

Максим так увлекся гостеприимством, что не заметил, что ему самому осталось впритык на одну порцию. Однако стоило ещё немного потянуть время, пока не вернулась Лада. Захаров не хотел признаваться друзьям, что исполняет обязанности сиделки — не из стыда, а ради хрупкого флера семейственности. Лада доверила ему самое ценное, и он чувствовал себя нужным.

- Они все одинаковые: красные, белые, зеленые. Наверх пролезают лишь самые ушлые, - вернулся Максим к теме спора, ругая себя за беспорядочное перескакивание с мысли на мысль, - и мне кажется идиотской мысль, что сторож с овощебазы будет учить народ, куда идти и что делать.Я сам не люблю, когда меня учат.

- Но разве культовые личности не творят в контексте времени? Можно сказать, что «Перемен» не о Перестройке, а о личном ощущении. Но нерв всеобщей неудовлетворенности из песни не выкинуть.

- Я не пишу на заданную тему. Сложится о политике — будет о политике.

Не желая спорить, Максим принял предложение Никиты но с условием, что группа будет выступать не под своим именем и так, как задумывалось с самого начала — на вокале будут в основном Никита и Таня. Для подготовки остались считанные дни, и, как только вернулась Лада, ребята поспешили навстречу Одинцовой для обсуждения репертуара.

***

Двадцать пятого апреля ребята пришли в институт сильно заранее, хотя выступление планировалось на полдень. Преподавательницы в пустом, гулком фойе пытались подавить зевоту, сидя за столами с бланками. Чуть поодаль рыхлая буфетчица в синем фартуке раскладывала на сдвинутые парты разномастную снедь. Вторая рисовала на бумажках цены.

Одна из первых избирательниц, пенсионерка с клетчатой тканевой сумкой в одной руке и с внуком под мышкой недоверчиво косилась на ценники.

- Это ж на двести рублей дешевле, чем на рынке! Сколько масла в одни руки?

- Только по талонам, бабуль. Сначала голосуете, а потом сюда.

Пожилая горожанка поспешила исполнить гражданский долг, но, когда вернулась, у ярмарки уже собралась очередь до самого входа. Оставалось только всплеснуть руками и встать в хвосте. Четырехлетний внук на бегу таранил прохожих а потом, получив строгий окрик, сел на пол, прислонившись к колонне.

- Как я тебя понимаю, - сказал ему Максим. После короткой репетиции он сходил с ума от скуки.

Пенсионерка обернулась и обратилась к бездельнику:

- А вы не слышали, колбасу дают?

- И докторскую, и краковскую… - наобум ляпнул Захаров и поспешил скрыться, пока его не поймали на обмане.

Пока Никита бегал за каким-то доцентом, чтобы отдать контрольную, Максим вернулся в актовый зал и забрался на сцену. Боря и Семен на первом ряду играли в детскую игру, где один рисует что-нибудь на листке, загибает край, а второй продолжает рисунок. Остальной студенческий актив занимался костюмами. Захаров подобрал гитару Енищука и, взяв несколько аккордов, запел:

- Эй, прохожий, проходи, эх, пока не получил!..

Нескольких избирателей приманила широко открытая дверь, но, увидев бардак, они не двинулись дальше порога. Между зеваками протиснулся Никита. При виде напарника Максим отложил чужой инструмент в сторону.

- Егоров не верит, что у «Кино» была такая песня, мы даже поспорили… А кстати, за что голосуют? Хочется знать, за что продаемся.

- Вопросы не помню, а ответы крутят из каждого утюга: «да — да — нет — да».

- Какой-то ты неподкованный. А я знаю: ввести налог на рыжих, не опаздывать на репетиции, платить стипендии студентам-архитекторам и принудительно отправлять их на стройки.

- Я не рыжий, это ты дальтоник. И дрищ.

Енищук пригладил шевелюру и глянул на отражение в оконном стекле, словно до сих пор не смирился с невыгодным цветом волос.

В зал начали стекаться студенты, главным образом первокурсники, которых заманили с целью патриотической работы. Проректор Корчагин как гигантский ледокол, выплыл из боковой двери животом вперед. Шустрая Таня поднесла ему микрофон.

- Товарищи студенты! Сегодня день, когда свободная Россия делает ответственный выбор…

Звук из колонок захрипел, голос Корчагина прервался гулом и свистом. Девушки с первых рядов морщились, закрывали руками уши. Никита подбежал к пульту, торопливо выдернул штекер, воткнул снова, поправил переключатели. Проректор продолжил речь, но на этот раз микрофон не подавал признаков жизни, как и второй, который срочно принесли из каморки.

Корчагин отозвал Никиту в сторону.

- Мы закупили технику год назад. Почему она в некондиции?

Покрываясь пятнами, Енищук объяснил, что с утра всё работало, как часы. На глазах других студентов и преподавателей проректор продолжил:

- Кроме вас тут никто не ошивается. На занятиях одни пропуски, все работы сдаются в последний момент, а как музицировать – так первый. Если выяснится, что вина ваша, заставлю платить или взыщу за счет стипендии.

Никита не успел выдумать хоть какой-нибудь аргумент. Корчагин оставил за собой последнее слово и тут же смешался с толпой, напрочь забыв про студента. Издалека позвал Таню, велел звонить чудо-технику из института культуры, который год назад закупал аппаратуру и установил её. Одинцова замешкалась на пороге и сочувственно пожала Никите руку. Енищук выпрямился: он поспорит с проректором сейчас или никогда. С чего бы начать? Но Максим выступил вперед:

- Вы, конечно, простите. Не помню, как там вас… - обратился он к богу воспитательной работы, - это я подключал все сегодня. Там ещё посмотреть нужно, что случилось, а вы рубите с плеча.

- А я вас помню. Мне сказали, что вы человек посторонний, но от возмещения ущерба это вас не спасет, - ответил Корчагин с пренебрежением и вновь вернулся к Никите, - С этого дня никаких репетиций без согласования! Ключ от актового зала будет выдаваться только сотрудникам под роспись.

Никита и Максим остались одни в «гримерке» за актовым залом. Концерт для избирателей оставался под вопросом, хотя афишу с двери не сняли.

- Зачем ты это наплел? Накрылась наша репетиционная точка, - сказал Енищук.

- Чтобы тебе не портили жизнь. А так останешься со стипендией.

- И что теперь? У нас от группы ничего кроме названия не осталось. Так скоро начнем его оправдывать.

Из института культуры примчался суетливый человек лет двадцати пяти, в ветровке неоновых цветов и с красной банданой вокруг головы. Модник представился Олегом.

- Что за дезу обо мне городят? – возмутился парень, - я никакой не техник, звукорежиссер. А у вас тут фигня вопрос.

После пяти минут ленивых манипуляций Олег сказал в микрофон коронное «раз-раз».

Получив разрешение от проректора, Таня объявила о начале концерта. Сам Корчагин встал в дверях, зазывая зевак в зал. Несколько песен исполнила Одинцова; после череды народных танцев микрофон взял Никита. Максим подпевал товарищу избитые шлягеры. Последней в программе стояла собственная песня, наиболее нейтральная и позитивная, а поэтому не слишком любимая.

Когда ребята спустились с подмостков, Олег из института культуры подозвал их:

- А у вас настоящая банда или так? Неплохо выходит. У меня небольшая студия, приходите как-нибудь записаться. Там бывает весь наш андеграунд.

Максим и Никита не успевали поблагодарить чудака, как тот начал перечислять всю гордую и независимую самодеятельность города вкупе с любыми мало-мальски значимыми сейшенами начиная с вечеров в сомнительном кабаке и заканчивая городскими праздниками. «А этих знаете? Остросоциальный перформанс, эксперементальный звук...» «Да там стыдно не бывать, если хотите поймать дух времени». За короткий перерыв в концерте музыканты настолько устали от его болтовни, что вчетвером пошли искать что-нибудь съестное в буфете. Только Таня осталась слушать Олега, раскрыв рот.

* * *

Никита заметил, что скидку на пирожок им сделают только при предъявлении талона, который выдавался за избирательский голос.

- Нам все равно велят отчитаться, кто голосовал, а кто нет. А я в студактиве, пример молодежи и всё такое, - объяснил Енищук. Только он один из четверки был прикреплен к этому участку.

- Ты оправдываешься? - заметил Боря.

- Нет. Я действительно не хочу реставрации старого. Пара лет кризиса, и жизнь пойдет с чистого листа. Будет всё то, о чем даже мечтать не смеем. Ведь человек должен желать лучшего для себя – хороших вещей, свободы, многообразия. Это естественно. При коммунистах мой отец не мог бы торговать техникой. А нас бы вообще запрещали, как пионеров советского рока.

- Мы и так никому не нужны, а так послушала хотя бы комиссия, - шутил Захаров.

Очередь к столам регистрации схлынула. Никита показал паспорт усталой преподавательнице. Та перелистнула несколько страниц толстого журнала, провела пальцем по столбцам. Напротив фамилии Енищука уже стояла закорючка, причем в ней было невозможно угадать даже первую «Е», словно кто-то просто расписывал ручку.

- Повторно нельзя, - настаивала женщина за столом.

- С чего вы взяли, что я тут был? Я же верил, что выберу светлое будушее, - сказал Никита.

- Тут людей будущего лишают! Караул! - громче нужного подхватил Максим.

Регистраторша вздохнула и выдала Никите четыре бланка размером с четверть листа писчей бумаги. На каждом из бланков было по одному вопросу: про доверие президенту, досрочные выборы, экономическую политику, и совет народных депутатов.

Никита зашел в кабинку, друзья потащились за ним и набились в крошечный пятачок метр на метр.

- Куда? - воскликнула регистраторша.

- Это мои консультанты.

Енищук уверенно расправился с первыми тремя бланками. Когда он вчитывался в четвертый, Боря случайно толкнул его в бок, отчего на листе появилась каракуля. Семен сказал, что она похожа на улитку, а Максим возразил, что на кота, если дорисовать ухо, и провел ручкой по бумаге. Никита пририсовал треугольное ушко правее и добавил усы. Черт с ним, гражданским долгом, он никому ничего не должал. Пусть депутаты там как-нибудь сами... Енищук вновь напялил постную рожу, и спрятал последний листок в карман.

***

Максим дал «пять» Семену и Боре на выходе из института, с Никитой и Таней ему было по пути. Что-то невинно-ласковое таил теплый апрельский вечер. Легкая синяя мгла скрывала несовершенства тротуаров и зданий, преображала город. Тишина звучала нежнее всех песен на свете. Каждый случайный крик птицы или грохот мотора были её музыкальными инструментами.

Никита шел по правую руку подруги, совсем близко к ней. Иногда, словно случайно, он ронял тяжелую голову на её худое плечико, что выглядело смешно с их разницей в росте. Девушка смотрела прямо перед собой, делая вид, что ей все равно.

- Я живу близко. Родители с сестрой уехали, никто не мешает готовить курсач, - болтал Енищук, - осталось две недели, готов лишь титульник. А ты у автовокзала живешь? Это же далеко, и транспорт не ходит… Но я провожу, не бойся.

Таня соглашалась: действительно не ходит, и потуже закутывалась в ветровку, словно боялась умереть от холода. Влюбленные посмотрели друг на друга и оба едва не споткнулись на кочке.

Максим озирался на бетонные громады домов, и не мог дотерпеть до перекрестка, чтобы оставить друзей наедине. Даже морщился, если Никита заворачивал особо слащавые словесные кренделя.

Он представлял, что тоже идёт не один, и это ощущалось почти взаправду, как фантомная боль. Нет. Фантомная радость. Славянская богиня в венке с русой косой до пят и печальными серыми глазами. И голос тягучий и звонкий, каким поют настоящие народные песни.

Енищук далеко впереди расхохотался чему-то, и мираж растаял.

На повороте у Захарова развязался шнурок, пришлось остановиться. Удобства ради он поставил ногу на бордюр и в это же время уловил голоса за спиной.

- Это что за чудо: пацан или девка?

- Подравнять бы космы, а то не видно.

Максим замер, прислушиваясь. Никита ушел далеко вперед, а место как нельзя неудобное, чтобы мгновенно слинять. Побежишь, и придурки кинутся следом; они только и ждут, что их спровоцируют.

С показным спокойствием Максим закончил со шнурком и зашагал в прежнем направлении. Спиной чувствовал: расстояние все меньше. Вскоре чужой ботинок шаркнул в двух метрах от него. Столкновение неизбежно. Захаров обернулся первый и выхватил инициативу из под носа задир:

- Ребят, зажигалка есть?

- Нету, носи свою, - бросил голос из темноты. Парни были его ровесники; одеты в спортивное, но далеко не атлеты; один в бейсболке, второй, лопоухий, коротко обрит.

- А, может, ты свою потерял в карманах, давай поищем, - усмехнулся второй.

Под мигающим фонарем из сумрака выплыли до зевоты предсказуемые лица. Ухмылка кривая, взгляд снулой рыбы. Но вдруг Максим замер на месте, как вкопаный: давайте, ребят, подойдите поближе. Голос бывшего друга, даже осипший и грубый, он узнал бы и через сто лет:

- Петров Серега? Я вспоминал тебя недавно. Есть еще такая пословица: вспомнишь... вот и оно.

- Захар, ты ли это? Ну и хаер. А что не в платье?

- Уже откинулся? Ну как там, макароны дают с подливкой или без?

Обменявшись издевками с бывшим одноклассником, Петров сложил на груди руки и перегородил тротуар. Его приятель молчаливо отрезал путь с другой стороны. Захаров, как мог, держал дистанцию.

Одним из летних вечеров 1990-го они прощались как друзья. Наутро они стали врагами, и больше ни разу не говорили с глазу на глаз. Это странно, но так бывает.

Ночная прогулка Петрова и компании закончилась нелепым преступлением. Отцы пары-тройки рабочих семей поднабрали седых волос, матери ревели в судебном зале. В кубринских ПТУ бурлила общественность, завучи хватались за головы. А что Максим? В глазах остальных он остался лишь немного краше этих шакалов.

Серега хмыкнул и сплюнул на асфальт:

- Побывай, узнаешь, - сказал Петров, - я школу жизни прошел, а ты все ещё в рокера играешь.

В ночи два оттенка могут казаться похожими, но включишь свет, и цвета совсем разные. Так и с людьми. В уже прошлой жизни Максим и Серёга были одним и тем же. С детства похожие игрушки, один двор и на пару по «паре» за домашку по географии. Обоих немного заносило.

Но это больше не важно. Теперь они враги.

- Завидно, что ли? – Максим сделал полшага вперед, - даже в этой твоей школе жизни колов понаставили?

- Кому завидовать? Клоуну?

Сергей схватил Захарова за ворот ветровки, а затем с силой оттолкнул назад; тот успел сгруппироваться и остался на ногах.

- Хотя бы скажи: какого черта тогда было? - продолжил Максим, - ты знал, что я не мог настучать на вас. Так для чего оболгал меня везде? В ад захватить за компанию?

- Да просто ляпнул, что пришло в голову. Не одному ж страдать.

Чем больше заводился Захаров, тем уверенней становился Сергей. Его приятель, как верный пес, не упускал из вида Максима.

- Я из-за вас доучиться не смог.

- А я из зоны вернулся в другую страну, и на работу не берут. А ты такой же, как мы, не пушистый, только все как с гуся вода - папаша большой начальник. Он в том году моего понизил за ерунду, ключ какой-то вынес. Дома жрать было нечего. Отец запил, я от него на другую сторону улицы бегал, если с девченкой шел. А ты в фирмé ходил, магнитофон имел.

- Штаны захотел? Кассетник? И что они, с неба упали тебе за это? Вот ты дерьмо.

На этот раз Максим сам нанес удар однокласснику, на помощь которому бросился второй парень. Непреодолимая ярость к прошлому, подступившему слишком близко, затмила рассудок Захарова, и он почти не чувствовал ответных ударов, уворачивался от подножек. Будь что будет, нужно принести как можно больше боли за старое, ни в чем не измеримое унижение.

В это время из-за поворота выбежали Никита с Таней. Одурманенный романтикой Енищук не сразу въехал в ситуацию.

- Ты куда пропал? – возмутился он, - на что нарвался?

- Ты с Таней; идите домой, это только мое дело.

Одинцова дернула за руку кавалера. Енищук сначала подчинился ей, но спустя секунду велел подруге взбежать на высокое крыльцо магазина, а сам попытался вырвать Максима из рук противников.

Молчаливого прихвостня в кепке Енищук уложил на лопатки в два счета. Но тот тут же вскочил, как деревянная неваляшка. Силы сравнялись, и расходиться никто не хотел. Значит, для победы нужно, чтобы кто-то пострадал. А если это будут Никита или Таня? Максима словно окатили студеной водой:

- Да пошел ты, чепух, - Захаров разжал кулаки и, воспользовавшись секундным преимуществом, отскочил от Сергея.

- Дрейфишь? Раз начали, давай и закончим.

- Об тебя даже руки пачкать стремно.

Заметив плывущий усталым ходом пустой заводской автобус, Таня сбежала со ступеней и начала голосовать. Водитель издалека заметил возню. Помогать драчунам работяге было неинтересно, но интеллигентную студентку в светлом платье он решил выручить. Ровно на несколько секунд открылась передняя дверь «Икаруса», чтобы троица успела запрыгнуть на подножку, а Петров с другом остались.

- Что ты за человек? – смеялся Никита, когда друзья заняли несколько передних сидений и попросили шофера выпустить их через пару кварталов, - на секунду оставить нельзя. Просто приманка для гопоты, с тобой только ментам на рейды ходить.

Смешной и стыдной Максиму показалась недавняя жажда мести, когда Енищук вытирал ладонью с носа кровь, всего пару капель. Никита шел по жизни играючи; для него не было кристаллизованных истин, только сила обстоятельств, зов комфорта и успеха. А все же бросился ради друга в ненужную драку, и теперь зубоскалит, похлопывая его по плечу. И Таня с её «культурой культуры», не морщила губы, а сопереживала Максиму.

Все трое высадились недалеко от дома Никиты. Одинцова жалела, что не спросила, идет ли автобус мимо автовокзала. Енищук вздохнул:

- Что ж, придётся пешком?

Девушка мялась на месте, в позе цапли вынув одну ногу из узкой туфли. Максим вмешался в разговор, обратившись к Енищуку:

- А ты точно не пострадал? Надо бы посмотреть при свете. Да, Танюх? Позаботься о товарище.

В ответе на последний совет Захаров не нуждался. Он еще раз поблагодарил друга за помощь, откланялся и побежал восвояси, радуясь, что больше не будет свидетелем чужой любовной игры.

Глава 27 Цена справедливости

Ахмедов прикидывал, что пьянице-поджигателю дадут года три-четыре. О возмещении ущерба речи нет, ибо из имущества у него гнилая избушка с сараюшкой, да стыренные у Мурада же устаревшие полтинники.

Проходя мимо двора своего врага, адвокат испытывал гадливость и жалость к чужой несложившейся жизни. Серые немытые окна, как в брошенных жилищах. Мусор. Голодный пес на цепи.

Больше всего раздражал государственный защитник старика, который делал всё, над чем потешались ещё на лекциях в юридическом институте. Прилизанный типчик, набивающий практику в виде галочек в послужном списке, обставил всё так, что обвиняемый выходил ещё более виновным, чем в самых смелых представлениях обвинения.

В обеденный перерыв Ахмедов с Котовым устроили дуэль на длинных деревянных линейках. Спор шел о премии: дадут во вторник или пятницу. Усы Котова ощетинились в воинственной гримасе, и Мурад проиграл, потому что засмеялся.

- А возьми моего горемыку к себе! - сказал он. - Будет сложновато обставить, но мы придумаем, как.

- Скажут потом, что у нас всё повязано, и обоих мешалкой под одно место.

- Ты же мне не родственник. С какой стати?

- А что? Жалеешь его?

Темные брови Мурада драматично изломились. Он сделал резкий и точный выпад, будто сражался заточенной рапирой. Котов отпрыгнул назад, А Ахмедов с силой швырнул линейку в угол кабинета. Он чувствовал, что ещё минута, и не сможет управлять собой, будто хаос захватил его тело.

- Надо искать настоящих виновников. Держу пари, что они так же дышат, бухают, таскаются с разными бабами. Это только мы, Котов, заработаем инсульт в сорок лет.

- Да этот дед - звезда района, на каждом дворе за сезон что-то да пропало. А те пацаны с нефтебазы не причем. Всё проверено.

- Я не могу притворяться, что не вижу очевидного.

- Жаждешь мести? Там, откуда ты родом, так принято?

- Это преувеличивают.

***

Мать полгода как осужденного шофера Степанова пыталась развеять тоску генеральной уборкой. Обстановка её жилища была столь скромна, что избавление от лишнего только оголило нищету. Половик, заброшенный на забор, не хотел расставаться с пылью под ударами толстой палки.

По дороге, с трудом выбирая путь среди грязи, шел паренек немногим моложе её сына. Плечо перекосило от тяжелой дорожной сумки, на голове – вязаная шапка-петушок и капюшон спортивной куртки. Юноша озирался по сторонам, ища номера участков. У калитки Степановых, где цифры прятались под ковром, он остановился в замешательстве.

- Чего тебе? – сказала Степанова.

- Дом сорок шесть? Вас-то мне и нужно! А Дима дома? Он меня в гости звал, а теперь как провалился. Мы с ним в детстве ходили на секцию бокса. Он меня даже от хулиганов спасал. Окружили толпой, а он не струсил.

- Как тебя звать-то?

- Сергей. Не помните? Я мало занимался, болел, меня даже выгнать хотели. Недавно мотался по делам, встретил Димку. С полгода как это было… Важный стал, как индюк. Давайте, с ковром помогу.

Незнакомец просочился на участок и выпросил у хозяйки длинный кусок бамбука. Раз-два-три, и на коврике проступили первозданные краски.

- Нет Димы, далеко он, уехал.

- Жаль… Это Вам, - молодой человек протянул коробку недорогих конфет, - А можно руки вымыть?

Он показал черные от пыли узкие ладони, которые впору не боксеру, а скрипачу. Степанова не отказала в простой просьбе. Она не доверяла незнакомцам, но этот, щуплый и вежливый, казался совсем безоружным, а бадит не стал бы марать руки чужой пылищей.

Закончив общение с умывальником, парень остановился у входа в жилую комнату.

- Награды? Можно глянуть? А это все наши? – он кивнул на большую фотографию учеников спортшколы, подвешенную на кнопки, - меня как раз в тот день не было. Ангина… Ух, вот он, чертяка, узнал.

Он безошибочно ткнул в фотографию Дмитрия и несколько секунд любовался улыбкой старого друга. Степанова отколола фотографию. На обороте подписаны имена и фамилии.

- О, Колек, всегда всех смешил, - ткнул он в самого веселого, - а Игорь мне никогда не нравился, грубый какой-то.

- Это же чемпион и комсомолец, за ним все шли.

- Не люблю таких. Позер. Но тренер красава, встретиться бы.

- Он был на замене с другой спортшколы.

- А мне понравился. Говорю, жаль, что больше его не видел.

Он долго смотрел на лица, потом читал имена, задумываясь, словно что-то припоминая. Растаявшая Степанова пообещала показать и другие фото с соревнований и сборов. Но гость возразил, что лучше заглянет в спортшколу, а потом поспешит на поезд.

- Хорошая вы. Только больше не пускайте домой незнакомцев. Димке привет, все наладится!

Парень побежал по крутой дороге наверх, пока не оказался за поворотом и там уже пошел спокойнее, ища выход в лабиринте частного массива. Забыв названия улиц и приметы места, он доверился природному инстинкту ориентирования, как муравей или перелетная птица. Через полчаса ноги принесли его к участку со стыдливо-голым, ободранным домом с торчащей из бревен паклей. Неудачливый боксер с самым распространенным мужским именем постучал в дверь, затем сбросил с себя олимпийку и «петушок». Физиономию занавесили довольно густые каштановые волосы.

- Что ни рожа, то Сережа... Так для чего маскарад? - спросил Максим Ахмедова.

- Ты должен был вести себя, как человек из круга общения Степанова. Научила же тебя чему-то улица.

- Я не умею нарочно говорить, как шпана. Туплю, и выходит, как по бумажке. Я узнал номер спортшколы, вызубрил фамилии, как мог. Дай карандаш, запишу. Только скажи, эта женщина не пострадает? Мне было противно ей врать.

- Я рад, что ты делаешь такие выводы, Максим. Но я могу сидеть, сложа руки, зная, что на свободе отморозки, которым не было жаль ни меня, ни жену, ни будущего ребенка.

***

Не веселая, не печальная, а тихо-загадочная Владислава Ильина, одетая в парадную шифоновую блузу, давала интервью по-мужски порывистой журналистке Наталье. Мурад с трудом представлял, чего мероприятие стоило: на мебели в крошечной квартире ни пылинки, в воздухе парфюм и весенняя свежесть. Юра был так здоровски выбрит и подстрижен, будто собрался сниматься в кино и только прилег на минуту.

На днях Нина написала своим родителям с просьбой повлиять на родных Лады, бывших соседей. Не прочитать нотацию, а ловко натолкнуть их на нужные мысли.

- Врагу не пожелаешь, - выдохнула журналистка, выбегая из подъезда, - а всё же девочка молодец, держится. И говорит складно.

- Материал я Вам дал. А теперь услуга за услугу. Помните на первый разговор о группировке на базе седьмой спортшколы? Вам известно хоть что-то конкретно?

- Вы же не стали мне помогать и материал лег на полку.

Молодая женщина пожала плечами и села на пассажирское сиденье. Но, конечно, украдкой следила за адвокатом: не предложит ли он ещё какой-нибудь вкусный кусочек информации. Но, не получив ничего в ответ, продолжила:

- Ну вообще вы сами ответили на вопрос. Ребята верны старому увлечению. Можно поискать их там же, на базе спортклуба. Вечерком, когда нет детей.

***

Благодаря нехитрому расследованию Мурад без проблем узнал имена своих настоящих врагов.

И вот, когда была кульминация близка, Нина смертельно обиделась. Если речь заходила о поджигателях, она просила прекратить, и молчала до конца дня, забившись куда-нибудь, как побитая кошка. Ахмедов ни разу не повысил на неё голоса, и лишь закипал изнутри каждый раз попадая в поле зрения её глаз.

В очередной раз Мурад застал жену с графиком поездов до Омска, где жили её родители.

- Это слишком. Мне не нужно этой вашей правды. Я хочу, чтобы ты был дома.

- Это ты готова лапки сложить и ждать, пока тебя съедят. А я мужчина. Я должен закончить с этим.

Стоп. Он не будет спорить. Просто пойдёт и сделает, как надо. Остаток вечера Ахмедов провел на общей кухне коммуналки, а наутро связался с родственником по мужу сестры, которого Дамир нашел в городе. Не зная, можно ли доверять этому человеку, Мурад, позвал его на ужин. Башковитый родич был готов на все, кроме голодовки, обещал привести ещё кого-нибудь. Но чем больше распалялся гость, тем более мрачнел Мурад.

Не вынося споров с женой, он уезжал на пепелище и работал над домом, как и в тот, крайний день, когда имена врагов подтвердились, и больше медлить нельзя.

Правда, боевой настрой сбил Захаров который иногда приходил помочь с ремонтом. Всякий раз выходило, что Ахмедов открывал для него кружок «умелые ручки», и вдвоем они больше портили, чем делали.

- Когда ты найдешь тех придурков, что будет дальше? – спросил Максим.

- С чего ты взял, что я их найду?

- Вот я постоянно встречаю интересных людей. Вряд ли ты помнишь Петрова из Кубрина, но мы на днях подрались.

- Чего? Думал, ты взрослый, а подвигов, как у детсадовца! Да хоть и за дело, тебе бы дальше жить, а не побои в травмпункте снимать.

- А ты чем занят?

- Да иди ты... Манипулятор нашелся.

В последнее время Мурад только и делал, что гас и вспыхивал, того гляди внутри что-нибудь лопнет, как камень от перепада температур. Рука от гнева не крепла. Пальцы слабли, гвозди входили в древесину криво, гнулись, выпадали из рук.

Вот тут старик вошел, грязный, не помнящий даже своего имени, и бросил спичку. Другие ублюдки смотрели через калитку. Мурад легко представил их смех, шаги по свежему снегу. В глазах на мгновение мелькнули белые вспышки. Ахмедов понял, что больше не сможет работать и бросил молоток.

- Но иногда нужен разговор по-мужски, - сказал он, - хотя бы выпытать, что и как, а там… Это дело чести. Пока гады живы, здоровы и на свободе, это как жить с пистолетом, приставленным к виску Иногда закон бессилен.

- Тот ты, которого я знаю, так бы не сказал.

- Тот ты, которого я знаю, не любит неуместных поучений.

- Если хочется анархии для разрядки, пойдем остановку разрисуем, стекла побьем, нахамим кому-нибудь. Так бы тот «я» сказал?

- Прости, что втянул тебя. Забудь всё, что видел и слышал.

- Может, докинешь до центра? – попросил Максим.

По пути адвокат вспомнил, что забыл бумажник утром на рабочем столе. Захаров убедил его прямо сейчас заехать в контору. Угловатый кабинет был залит безжизненным светом люминесцентной лампы. «Ленту в машинку не взял?» - спросил Котов, тряся перед носом бледным плешивым текстом. Полгода назад Ахмедов взялся обслуживать пишущие машинки в конторе; он знал наизусть каждую: в котовской западает клавиша «о», а в секретарской заедает ручка. А вот и сама Лена. Влетая в кабинет, создает сквозняк. Ветер колыхнул куцый тюль, бумаги с шелестом посыпались со стола, как листья осеннего клена. Лена проверяет, нет ли клиентов, и вынимает из свернутой газеты шоколад – подарок Мураду от женщины, которой он помог отсудить алименты.

На серой писчей бумаге рабочий конспект по новому жулику. Между строк багровые, как свежие царапины, правки. Каждую он знает, и каждая болит.

Это был мир, который Мурад сам для себя нашел и отчасти сам создал. Все здесь хранило след его мысли. Он зажмурился от попавшей в глаза ресницы, словно щелкнул затвором фотокамеры. А что, если это место навсегда останется в памяти именно этим кадром?

- А мне тут место предложили, - прищурился Котов, - там в Сергиевском районе одна семья три села держит. Не слышал? У них ещё недавно старшего стрельнули. По делам у них все четко: фермы, в городе рестораны, ларьки, денег немерено. Одна беда: нужен человечек, чтобы с ментами разговаривать.

- Ну Игорь...

- Да шучу. А что? Думаешь, там только нелюди, черти? Люди как люди. Кормят бедных в бесплатной столовке. Ну и шороху наводят, куда без этого.

Мурад забрал всё, что хотел, да и Захаров устал париться в дверях. Но Котов вновь окликнул коллегу:

- Я в санаторий собрался, шеф сказал тебе того вчерашнего мужика подарить, - крикнул Котов, - съезди в СИЗО, поговори по горячим следам.

- От души спасибо, счастливого пути, здоровья, счастья в личной жизни...

Отец-одиночка, слесарь, маленький необразованный человек. Вдовец. Дочь у него лет тринадцати. Однажды зашла в подъезд, за ней два отморозка. Рот зажали грязной ладонью, перед глазами мелькнуло лезвие складного ножа… Никто не пришел на помощь. Как только стало ясно, что случилось, разум отца заволокло пеленой. Он знал тех парней. Одного подкараулил, избил до комы - останется инвалидом, если выживет. До второго не добрался.

Ахмедов поддерживал клиента, но понимал, что не сделает красивой победы. Между событиями произошло много времени, под аффект не подтянешь.

Разговор длился недолго, потому что у Мурада даже не было плана. Лишь однажды в глазах лысоватого мужичка с бессонным лицом мелькнула живая эмоция:

- А как бы ты, юрист, сделал? Идиот я, вот кто. Дочь забрать некому, одна-одинешенька осталась. Отвезли в интернат, она забилась в угол, три дня подряд молчала, ничего не ела, только хныкала. Видите ли, винит себя, что я в тюрьму пойду. Говорят, почти помешалась. Что с ней будет дальше? Сможет ли доучиться? Как мужик я должен был сделать хоть что-то. Но в итоге лишь доломал ей жизнь, понимаешь?

Мурад вышел с тяжелым чувством. Лязгнула позади дверь камеры. Отвыкшие от яркого света глаза резанули блики заката.

Захаров ждал его в машине всё это время, и весь извелся, в сотый раз прокручивая по кругу радиостанции. У Максима была странная манера слушать радио: сначала найдет песню, которая ему нравится, а потом снова крутит ручку приемника, пока не найдет другую.

- И что? Куда ты теперь?

- Тебя оставлю у рынка, а там к одному человеку, он кто-то вроде двоюродного брата мужа сестры… Сложно, короче.

- Если ты что-то задумал, то я с тобой. Могу разведать, что да как, поддержать.

- Иди-ка домой. Дождь собирается, погода дрянь, - сказал Ахмедов Максим. От путаницы мыслей вышло как-то нечисто, с акцентом, хотя Мурад превосходно владел языком Пушкина.

- Чего? Боишься, ноги промочу?

Вот навязался! Конечно, было бы странно ждать от довольно хрупкого парня, витающего в облаках, реальной подмоги. Да и втягивать его в дело, все равно, что использовать ребенка.

- Так куда? – переспросил Захаров.

- Я же сказал: к родне. Потом в район седьмой спортшколы.

Мурад нажал педаль газа. Серость домов и дорог слилась в один пыльный цвет. Нарядная улица сменилась деловой, та – банальным спальным районом.

Бледное небо подернулось густой синевой. Все отчетливее со всех сторон огонечки фар. Все сильнее в воздухе дух тяги к очагу, теплу, простым радостям. От проходных льется поток уставших трудяг, люди что есть силы набиваются в трамваи, то и дело хлопают двери продуктовых магазинов.

- Ты куда, тут поворот направо! – сказал Максим по-учительски строго.

- С другой стороны ремонт, пути нет.

- Тебе не кажется, что мы здесь были?

- Конечно были. Жена посчитает расходы на бензин, прибьет. А ты не любишь кататься по вечернему городу?

- А где твоя седьмая вода на киселе живет?

- Да ну его. Хочешь мороженого? Там на Антонова есть кафе. А можно до моста сгонять, там над Волгой такие виды...

Захаров непонимающе наклонил вбок голову, очевидно, желая понять, кто из них двоих сошел с ума, и не опасно ли вообще находиться в машине с таким переменчивым человеком.

- А ты куда хотел? – ответил Мурад, - черт, дождь. Всё-таки придется тебя до дома добросить.

Максима рассмеялся и переспросил, точно ли передумал? Мурад показывал улицы за окном, достопримечательности, странности застройки. Но вопросы игнорировал и вообще делал вид, будто планов последних дней никогда не было. Ведь он только проявил трусость. Испугался последствий. Нина — вдова или жена инвалида, как Владислава. Нина — жена зэка. Голодная, нищая, беспомощная в аварийной коммуналке.

Нет, ни отец, ни погибший брат Хасан, не оставили бы всё так. А Мурад оставил.

Он страшно ненавидел себя.

***

Вечером до самой полуночи Мурад стирал пеленки. Он совсем забыл, как справлялся с рубашками и штанами во время холостой жизни. Таз гремел, ведро лязгало, жильцы приходили посмотреть, кто так долго транжирит свет и воду. После всех манипуляций Ахмедову не требовался душ: он был облит с ног до головы. И на полу ванной можно было разводить лягушек. Соседка, бесцеремонно влезшая почистить зубы, промочила носки:

- Все интеллигенты такие безрукие? – процедила она сквозь пену зубной пусты.

Нина была рада белью больше, чем поиску справедливости, который почему-то только отдалял супругов. Она потянулась на постели и, как девчонка, бросилась обнимать его скользкого, сырого, мыльного.

Мурад притащил из кулинарии заварных пирожных, нарезал бутербродов с сыром и, прося жену не беспокоиться, разлил по кружкам чаю. Она же разогрела макароны по-флотски и забелила чай молоком. И этот нехитрый ужин казался праздничым.

Обычно Мурад держал в руках Соню, когда Нина сама давала ему ее в руки и убеждалась, что муж держит ее голову и тельце правильно. Это продолжалось по полминуты; девочка напрягалась, будто скрепя сердце соглашалась потерпеть неудобства. Ахмедов тоже сидел, словно проглотил кол.

Дочь не спала. Ахмедов протянул ладонь, чтобы лучше приноровиться и поднять малышку за руки. Но она сама схватила его за палец, да та крепко, будто боялась утонуть. Что-то прокряхтела, будто собиралась донести мысль и посмотрела на молодого отца. Так серьезно, сосредоточенно, что просто смех. Мурад попробовал освободиться из плена, но властный кулачок был так мал, что было страшно даже пошевельнуться. Вот она какая, деловая особа.

Ахмедов вдруг подумал, как нужен ей. Это не абстрактный отцовский долг или роль, которую дала природа. Соня нуждается лично в нем. У нее будет много вопросов, на которые не найти ответ. Она захочет танцевать или полететь в космос, да хоть управлять башенным краном. Разбивать колени и виснуть на деревьях. Пропадать в гостях у подружек и краснеть при виде красивого одноклассника. Это самая лучшая девочка в мире и её жизнь создана для мечты.

Глава 28 Бюрократ

- Это не издевательство. Это во имя любви.

Лада массировала ладони, предплечья и голени мужа, впивалась в ослабшие мышцы, как в густое тесто. Потом потряхивала в воздухе уже своими руками, чтобы снять напряжение.

- Себя я тоже измучала, так что квиты.

Юрино тело неуклонно ослабевало от неподвижности, но иногда появлялся прогресс. Например, он чуть выше приподнимал голову и плечи. Он мог отбросить край неудобного одеяла или пробовал подтянуться за чем-то интересным вроде пирога на столике, но силы и концентрации не хватало.

Минуло два месяца с тех пор, как нервная девочка-врач назначила новейшее лекарство, которого нигде не было. "Неужели такое волшебное?" - думала Ильина, приведя в состояние улья все существующие инстанции. После стольких усилий, оно должно не только поднимать на ноги, но и воскрешать мертвых.

Лада не умела бросать дела на полдороги. Бывают такие ночные кошмары: долго плутаешь по городу в поисках дома, теряешься сам, и просыпаешься в холодном поту. Лада жила в таком кошмаре наяву.

Пожадничала с отпиской только районная администрация. Если откажут и там, значит препарата не существует в природе: выдумка, первоапрельская рыба.

Мурад разузнал, что в администрации есть приемный день. Глава района метил не то в мэры, не то в губернаторы. Политические сдвиги едва маячили в тумане, но Николай Буслаев уже делал себе имя.

- Старый номенклатурщик, дитя бюрократии. Начинал как химик в нефтянке. Всегда на хлебных местах — то в комитетах, то в областном райкоме, но взлетел недавно. Принимает и по социальным вопросам. Моя клиентка ходила к нему, добивалась, чтобы расселили аварийный дом. Дело сдвинулось. Попробуй и ты.

- Я боюсь таких людей. Не знаю, как с ними говорить.

- А как говорится, так и говори. Мы так их разбаловали, что пиджаки застегнуть не могут.

Утром девушка ходила за посылкой от юриной сестры. В коробке пижама для Юры (как Лада хотела — на пуговицах, чтобы не мучиться, надевая через голову), а еще лечо и варенье из смородины. Хотелось мазать на хлеб по ложке в день, но половина банки исчезла за вечер.

На обратном пути Лада зашла в автомат. Даже цифры телефонного номера казались надменными и лощеными. Секретарь на другом конце провода замурлыкала:

- Пятница, с пятнадцати до семнадцати ноль ноль. Продиктуйте ФИО, ваш вопрос кратко...

* * *

Лада встретила май в профессии почтальона. В теплые дни её дурманила сама возможность быть на воздухе. Краски зелени и робкие блики солнца в тенистых дворах, легкомысленный дух в болтовне прохожих и щебете мелких птиц, спешащих в короткий сезон оставить потомство - все это было пропитано жизнью.

Ну и пусть на ногах как будто пудовые гири. Главное - это движение. Если остановиться на миг и спросить себя: «Что же дальше?», можно сойти с ума.

Сиделка Анна Петровна все еще приходила два раза в неделю.

В очередной раз Ильина ждала ее во дворе, ковыряя под грядку полоску земли под окнами. Лопату и грабли одолжила у дворника, семена цветов взяла у квартирной хозяйки.

Соседка Катя остановилась подле Лады, согнутой буквой "Л":

- А ты чего садишь? Съедобное? Поделишься?

- Васильки, космеи, бархатцы. Не думаю, что это вкусно, но можешь попробовать.

- Все равно собаки загадят, дети затопчут. Ладно б квартира своя была, а то съемная. Ради чего?

- Бытие определяет сознание, Катя. Если видишь красоту, то и ведешь себя иначе.

Лада выпрямилась и капли пота побежали вниз по спине под кофтой. Ну где эта Анна Петровна? Наконец силуэт пожилой дамы выплыл из-за угла. Вязаная беретка сбилась на бок, развязанный шарф свисал с одного плеча. Да и сама она, похожая на вытащенную из воды рыбу, смогла поздороваться только спустя полминуты после приветствия Лады.

- Вас кто-то преследовал? - спросила Ильина.

- Я живу на бегу, - ребяческая улыбка осветила худое лицо, и собеседница увидела, что морщины пенсионерки пролегают там, где находятся мышцы, ответственные за смех, - Как проснулась, мчусь к одной фронтовичке, а потом позвонила знакомая семья, нужно было детишкам уколы поставить. Как плохо получилось, ты прости меня...

- Вы обходите за день несколько человек? Это очень тяжело.

- Если чувствуешь, что нужна кому-то, то и работа в радость.

* * *

Коридор администрации отделан деревом, воздух в нем сухой и пахнет бабушкиной шкатулкой. Пол передает звук каждого шага. Просители поднимали головы при появлении каждого нового лица, как при встрече с судьбой. Каждый раз это оказывалась либо сотрудница с папками, либо очередной поборник справедливости. Толпа людей вдоль стен напоминала очередь к терапевту.

Одна женщина добирается до дома вброд через ручей, потому что мост разрушен, а другой находится в километре от старого. Директриса школы с кротким кукольным лицом жаловалась, что школьное здание находится на окраине, и на дороге к нему нет фонарей.

Ещё один мужчина так и не признался в цели визита, но целый час развлекал очередь россказнями о том, что Союз де-юре не распался, и подчиняться новым законам не надо. Потом называл долларовые суммы взяток, которые со всех попросят, в общем, наводил панику. Зато как зашел в кабинет, так сразу же: "извините", "разрешите пожалуйста", "будьте добры".

Приемный день клонился к закату. Директриса сидела в кабинете Буслаева особенно долго, и Ладу к нему уже не пустили.

Ильина спускалась по безмятежно-чистой, светлой лестнице здания, олицетворявшего власть. Разве могут чистота и свет так давить?

Горе-конспиролог догнал девушку и почуял, что у этой недотепы не хватит духу заткнуть его:

- Нами управляют по телефону из Америки. Все, что о мы платим - налоги, платежи, за свет и воду - идет в Швейцарские банки.

По всему было видно, что дяденьке по пути, и теорий у него еще целый мешок. Назойливый голос сначала мешал Ладе сосредоточиться на своем, а потом помог решиться на неожиданную идею.

- Я кое-то забыла, давайте в другой раз, - перебила она и помчалась назад, сопротивляясь давлению строгих нарядных стен.

Молоденькая секретарша в приемной, скрючившись на своем высоком кресле, переобувала алые лаковые туфли на шлепанцы. Затем она потянулась к бутылке из-под минералки, вылила зеленоватую жидкость в фикус и поняла, что на другие растения не хватит. Сделала кислую мину и направилась за новой водой.

Ильина затаилась за дверью, а затем прошмыгнула в приёмную и постучалась в дверь, обвешанную табличками, как грудь героя медалями.

- Войдите, - крикнули с другой стороны.

Посетительница переступила порог святилища. Ярко-желтые лучи вечернего солнца облюбовали деревянные панели стен и створки шкафов, а в теплом, как парное молоко, воздухе беззаботно плясали частички пыли. Радиоприемник чуть слышно играл веселую песенку. Мужчина лет пятидесяти стоял у стола, перекладывая папки бумаг с рабочей зоны на угол, чтобы вернуться к ним завтра.

- Кто вас пустил? У меня закончился рабочий день, - сказал чиновник, слегка потянувшись, как ленивый кот.

- На табличке написано, что вы работаете до шести, - возразила Лада.

- По новому приказу по пятницам сокращенный день. Да и чем я успею вам помочь? Секретарь должен закрыть дверь, охрана ожидает ключ от секретаря, водитель завел мотор. Смотрите, скольких людей вы заставляете ждать. Не стыдно, девушка?

На лице Буслаева застыла расслабленная улыбка. Он отпил чего-то из маленькой чайной чашки, задвинул ящики стола, похлопал карманы брюк, проверяя наличие ключей от машины. В этих маленьких манипуляциях была неторопливость хозяина, знающего, что ничто, принадлежащее ему, от него не уйдет.

-Я писала обращение. Мой муж, Юрий Ильин, нуждается в редком лекарстве. Он инвалид. Врачи и чиновники всех звеньев футболят меня из одного конца города в другой. А здесь, в администрации, я не получила даже ответа. Если вы скажете: не стоит надеяться, я развернусь, уйду и буду благодарна за ответ.

Лада слышала свой голос словно со стороны, и он казался ей чужим – звонкий ледяной тон, похожий на звук стальных струн гитары. Ещё чуть-чуть и струна лопнет, испортив мелодию… Буслаев сложил на груди руки и покачал головой:

- Да, на днях слышал что-то похожее. Ну и задали вы жару везде! Но разве я похож на ходячую картотеку? - усмехнулся Николай Владимирович, - Вот документы отдела, который вами занимается. Аввакумов, Оглоблина, Рудин… Ильиных нет. Так что дождитесь, пока специалист отработает ваш вопрос.

- Тогда извините, удачных выходных! – попрощалась Ильина и помчалась вон из кабинета. Ну чем Буслаев не прав? Теперь, после вероломного вторжения, он точно не захочет помочь.

Лада вспомнила, что почти не видела центра города, и поэтому всё время оборачивалась по сторонам. Ветхая торжественность старых зданий показалась ей такой милой, эстетичной, и понятной, что хотелось задержаться подольше.

«Икарус» с номером 8 подошел переполненным. Но люди, расталкивая локтями других, все равно пытались запрыгнуть на подножку, продавливались внутрь, припечатывались к стеклам. «Подожду другого», - подумала Лада, но это ожидание протянулось на полчаса.

От созерцания купеческих особняков Ладу отвлек автомобильный гудок. Перед собой она увидела черную службную «Волгу». Окно переднего пассажирского сиденья опустилась, и веселый голос Николая Буслаева позвал:

- Долго стоите? Подвести?

- Спасибо, не стоит, - ответила Лада, шагнув назад.

- Вы же сами сказали, что я вынудил вас безрезультатно кататься по городу. Так позвольте компенсировать неудобства. Если бы я хотел кого-то украсть и увезти в лес, то не человека, который при свидетелях топтался на моей работе, - рассмеялся Буслаев.

- Зачем вам это? - парировала девушка.

- Садитесь, а то создаете затор!

Решив, что ничего плохого не случиться, Лада подчинилась, попросив высадить её на шоссе у рынка.

Неподалеку от оживленного перекрестка машина все же встала в пробку. Николай Владимирович нервно забарабанил пальцами по ручке двери, а затем нажал кнопку магнитолы, и радио смолкло.

- Вы ищете повода спросить по вашему делу, - обратился он к Ладе, - мы, чиновничьи душонки, забываем, что граждане не знают законов и регламентов. Даже я, если сталкиваюсь с бюрократией в других учреждениях, то прошу заполнить бланк знающего человека.

- В вашей власти изменить всё к лучшему.

- Что вы знаете о власти? Почему не пошли к городскому главе? Там компетенций побольше, а я прямо даже не знаю, чем вам помочь. Были? И вас развернули?.. Я тут вспомнил, что у меня есть с полчаса времени. Мы можем поговорить в удобном месте.

Спустя считанные минуты автомобиль остановился в приятном закутке старого города, где под зданием, обильно украшенным лепниной, раскинулось уличное кафе с полосатыми зонтиками и белыми пластиковыми стульями – чисто южный курорт.

- Если я получу лекарства, это будет разовая акция или их начнут выписывать стабильно? Кроме нас его ждут и другие люди.

- Сядем, не люблю разговоры на ходу. За год цены выросли и по закупкам по многим статьям область вышла из бюджета.

- Можно ли обозначить сроки?

- Препарат вам выдам не я. Немного не в моем ведении. Но клянусь, сам в шоке, что вас столько времени футболили. Буквально вчера прочитал, что одна врачиха толкала наркотический препарат по подложным рецептам. Вы же убедили меня, что нужны проверки на местах. Какая у вас поликлиника?

Ильина назвала адрес больницы, и Буслаев черкнул что-то в блокноте. Затем Николай Владимирович попросил её рассказать о муже. Лада повторила свою историю, как троечник зазубренный параграф учебника.

Буслаев заказал у официанта чаю. Здесь, в небоевой обстановке Лада, хоть украдкой, но пристально изучила чиновника. Крупная, но подтянутая фигура, широкие плечи и крепкие руки. Скупые, обманчиво-вальяжные жесты демонстрировали силу лучше, чем сжатый кулак. Черты лица грубоватые, но темные, все подмечающие глаза оживляли его. Усы замечательно шли мужчине, оттеняя не очень удачный рот, черные брови добавляли ему что-то восточное.

- Я не должна больше тратить ваше время на пустые разговоры, - подвела итог своей повести Ильина.

- Я никогда, - Буслаев особенно подчеркнул это слово, - не веду бесцельных бесед. Мне нравится собирать статистику о людях, для которых я работаю. Звучит как дешевый политический ход, не так ли? Я вот что хотел сказать. Мой друг, афганец, проходил реабилитацию в Москве. Говорили, что он никогда не пойдет, а теперь он каждое утро выгуливает собаку. Вам с мужем здесь нечего делать. Списывайтесь со столичными профессорами – творцами, а не ремесленниками медицины. Я для вас даже спрошу у друга фамилию одного из светил. Вот мой служебный телефон, позвоните через несколько дней.

- Благодарю.

- Все возможно при хорошей организации. Главное, не поддавайтесь панике. Смотрите, какой золотой вечер. Не Поволжье, а Крым, или, может, Тоскана или Сардиния. Наверное, вы в суете не замечаете этого.

Буслаев посмотрел на наручные часы и предложил закругляться. Они вернулись в машину к водителю, который старательно скрывал злость на трату его времени и поехали дальше.

* * *

- Владислава, дорогая! Почему ты не конопатишь окна? - накинулась сиделка на девушку, как только та сбросила туфли, вернувшись домой, - в щель разве только голова не пролезет.

В кухне на плите дребезжал кипящий чайник, к запаху лекарств подмешивался аромат моющего средства. Рукава помощницы были закатаны по локоть, а розовые подушечки пальцев сморщились от контакта с влагой. О хлопотах по хозяйству они не договаривались. Может, Анна Петровна затребует отдельную плату? Странно думать, что нищая жена инвалида нуждается в горничной.

- Было скучно, и я протерла поверхности в зале. В комнате с больным следует проводить влажную уборку как можно чаще.

У Лады никогда не было свекрови. Вернее, ей доводилось видеть в доме, где ребенком жил Юра, карточку юной женщины в коротком платье семидесятых годов. В руках её были гвоздики. Глаза тихие и смирные, точь-в-точь как у сына, когда ему случалось о чем-нибудь размечтаться. Эту девочку у Владиславы язык бы не повернулся назвать словом "свекровь". Говорят, мужчины выбирают женщин, похожих на мать, но в чертах рано ушедшей женщины она не нашла ничего своего.

Грачева, не смотря на искреннюю сердечность, напомнила Ильиной о существовании вредных родственниц.

Энергия Анны Петровны коснулась каждой детали жизненного уклада Ильиных. Однажды она без спросу вынесла в соседнюю комнату половину растений, так как в земле заводится плесень. У астматика Захарова, конечно, никто не спрашивал разрешения, и Ладе пришлось целый день пересаживать герани в свежий грунт.

График приема лекарств из блокнота перекочевал в таблицу над диваном. Ильина бледнела, когда видела какое-нибудь новшество, но молчала: никто другой не оказал ей большей помощи.

- Кем вы работали раньше? - спросила Лада помощницу.

- В одном НИИ, разрабатывали и тестировали лекарства. Вот эта мазь у тебя на столе - запатентована моими коллегами. Это странно, видеть вещь и знать лицо человека, который её изобрел. Я ведь тоже кандидат наук.

- Почему же ушли?

Плечи пенсионерки вздрогнули при упоминании о покое.

- Пошли сокращения, оказалась не нужна. Вот, прошла курсы и помогаю тем, кому могу. Ты бы видела болото с дохлыми мухами, в которое превратился институт!

Возбужденная переживаниями о прошлом, Анна Петровна ходила взад и вперед по комнате, и у Ильиной закружилась голова.

- А здесь я нужна, - продолжала Грачева, - Сейчас уберу вот здесь и поеду к Никонову купить продуктов и смерить давление, а завтра к Голубковым - их дед совсем плох.

Она остановилась в дверях, прислонившись рукой к косяку, будто пыталась что-то вспомнить, пошатнулась и скрючилась, схватившись за сердце. Затем словно с огромным усилием сделала шаг назад и рухнула в кресло.

- Анна Петровна! - с криком Лада бросилась к сиделке, и Юра, распахнув глаза, подался вперед всем корпусом, будто хотел подняться, но лишь ненамного оторвался от большой пухлой подушки.

Лейтенант пытался найти источник шума; между бровей прорезалась складка беспокойства. Но долго удерживать внимание и спину в полусидячем положении он не мог , поэтому тут же вернулся в свое обычное

Разрываясь между трагедией и чудом, Лада замерла сидя на коленях у ног бледной, как мел, женщины. Собравшись с мыслями, она принесла из кухни кружку воды.

- Сердце? У вас есть какие-нибудь таблетки?

Жестом руки Анна Петровна попросила подать её сумку. В боковом кармане оказался лишь пустой блистер.

В одних тапочках Лада выскочила из квартиры, постучалась к Кате. От неё позвонила в скорую и на домашний телефон Грачевой. Ответил сын. Обещал приехать.

Прибывшая бригада врачей предложила госпитализацию. Анна Петровна мгновенно приободрилась и отказалась ехать в больницу.

Родственники сиделки - сын и невестка - э мялись в прихожей. Обыкновенные люди. Прозаические. Проходя мимо них, Лада услышала диалог:

"Ты заправлялся только вчера!" - "Тебя то на рынок, то к тетке надо катать. Разорение. Мать обещала помочь до зарплаты, да теперь у нее не попросишь.»

Фельдшер настояла на постельном режиме и посоветовала Анне Петровне сходить в поликлинику.

- Как же ты одна теперь? - прощалась сиделка с Ладой, - Сейчас и вправду сбавить бы обороты на недельку. А потом снова в бой. Звони.

Глава 29 Лада меняет работу и встречает гостей

Снова кабины переговорного пункта, и люди, как куклы, в прозрачных футлярах. Мама приучилась пить валерьянку до разговора, поэтому больше не говорила про бандитизм и мошенников. Наоборот, хвасталась отпуском и собиралась в гости.

Жизнерадостный мамин голос казался Ладе самой милой вещью в мире. Можно ли прижаться к звуку, как к прохладной подушке щекой, можно ли зажмурится от звука, как от бьющего в глаза майского солнца? Ах, отключить бы свет и цвета, гладкость шелковой блузы, да запах старого дерева, чтобы обострить слух! Мама – это Афина, Гера и Афродита в одном лице, всемогущая женщина. Она приедет и придумает, как быть.

Около дома Лада застала Катерину. Девушка раскачивалась на качелях и листала журнал. Её дочка занималась сафари на уличную кошку, которая, обладая совсем не львиным сердцем, намертво прицепилась к дереву.

- Смотри, что индейцы майя придумали! - вместо приветствия воскликнула Катя, - через семь лет конец света. А мне одна бабка нагадала в тридцать лет богатство. Я-то обиделась, ждать долго. А теперь думаю, кто прав: индейцы или бабка.

- Катюш, у меня просьба. Я дала твой номер в больнице, чтобы меня вызвали за лекарствами. Запиши, пожалуйста, что скажут.

- Без вопросов!.. Сдалось индейцам панику сеять. Поржать над нами хотели, вот что.

Ильина протянула соседке большую шоколадку и та, не задумываясь, тот час же её разломила — пару долек ребенку, а остальное сгрызла в один присест. Правильно, нечего откладывать удовольствия перед концом света.

* * *

Лада не работала в школе два месяца, но хвост учительских проблем все ещё волочился за ней.

Третьеклассник Петя жил в соседнем дворе. Ему было девять. В школу ходил, чтобы поесть и погреться. Пробирался к дальней парте, шмыгая носом, а Лада даже не трогала его: какое редкое явление, наверное, звезда упала. От парнишки разило армейской курилкой в час-пик, курточка напоминала наряд свинопаса. Петя умыкал чужие ручки и ластики, матерных слов знал больше, чем приличных.

Его мама, болезненная перегидрольная блондинка с густо подведенными глазами, трудилась в школьной столовой, но на собрания почему-то являлась сестра-девятиклассница. Петиного отца во дворе прозвали Вонючкой. После дезинфекции организма изнутри мужчина любил вздремнуть под окнами на улице, но гигиену, и, как говорили, отхожие места избегал. Однажды в мороз Захаров с друзьями по доброте душевной затащили Вонючку в подъезд, где тот вскоре оправдал свое прозвище.

Собираясь в магазин, Лада застала у подъезда так называемый симпозиум. В тени столетнего вяза соорудили четырехугольную лавку, где вечерами отдыхал папа Пети и сотоварищи.

До поздней ночи лился самогон, приправленный гомерическим хохотом и изощренным матом. Один мужик вечно домогался до подружки, она визжала. Раздавала оплеухи, но неизменно садилась к нему плечом к плечу.

В тот вечер Вонючка едва держался сидя. Его сынок стоял позади, припав к шершавой коре вяза.

- Пап, пойдем, мама ждет, - мямлил Петя с неведомой для него кротостью.

Пьяница притворялся, что слишком увлечен болтовней с собеседником. Мальчик дернул отца за рукав и повторил громче:

- У меня день рождения, пап, пожалуйста.

Вонючка отер лицо, словно смахнул слезу. Задержал взгляд на розовом горизонте между домами и привлек ребенка к себе.

- А у меня ведь сын. Кто я для него? Пример? Друг? Как с работы сократили, даже штанов ему купить не могу. Петя, побудь со мной, не говори матери, что я сегодня снова такой. Я же обещал ей.

Другие мужчины и женщины пристали к ребенку с вопросами, тыкали пальцами, трепали за плечо.

- Хочешь стать космонавтом?

- Эх, сопля, весь в Людку!

- А глаза-то батины!

Мальчик вцепился в дерево, стараясь, чтобы его не достали чужие руки, и попытался еще раз:

- Пап, пойдем!

- Постой, дай минут десять. Хочешь? - вонючка протянул сыну стакан.

Петя помотал головой. Мужчина не убрал протянутую руку:

- Все равно когда-нибудь попробуешь. Надо, чтоб с отцом, а не в подворотне.

- И тогда мы наконец пойдем домой? - спросил Петя. Отец кивнул, и мальчик поднес к губам стакан, набрал в рот прозрачной жидкости. Затем закашлялся, уронил стакан на землю. Брызги стекла рассыпались под ногами.

- Пап, ну так что?

- Что ты портишь посуду? Стой, - приказал Вонючка, дорассказывая анекдот другу.

Лада хотела вмешаться, сердце саднило от унижений Пети. Но что она может сделать? Что?

На углу соседнего дома Ильина нашла повариху, маму ребенка. С вечным лицом животного, ведомого на убой, женщина развешивала белье на веревку. Людмила первая узнала бывшую учительницу и поздоровалась. Лада не сдержалась:

- Это не мое дело, но ваш сын в ужасной компании, отец дает ему водку... Что будет с Петей? Зачем вы это терпите?

Людмила бросила таз с бельем на том же месте и с полотенцем, перекинутым через плечо бросилась к соседнему дому.

Крики, слезы, вой испуганного ребенка. Шлепки мокрого полотенца по опухшему лицу Вонючки. Солнце закатилось за горизонт и веселье покинуло дурную импровизацию пьесы «На дне».

Бранясь, повариха потащила мужа домой, за ними побежал Петя. Ильина решила обойтись без хлеба и вернуться домой. Подойдя к подъезду, она обнаружила источник проблемы.

У кухонного окна Кати появилась еще одна форточка — внизу. Какая-то личность постучала в стекло. Щелкнул шпингалет, из окошка высунулась изящная женская ручка и подала личности бутылку. Обратно в ладошку посыпалась звонкая монета.

Следом за рукой высунулось и личико в рамке пышно взбитых коротких кудрей.

- Лад, стой, жди меня!

Не прошло половины минуты, как Катя прямо в мохнатых тапочках и халате оказалась перед соседкой.

- Мне телефон весь мозг выел, пришлось трубку снять.

- Что случилось?

- «Городская больница, позовите Ильину Владиславу… Сначала не вдуплила, какого Владислава хотят, что за мужик такой. Ну и имячко у тебя. Спрашивают: а где она? А когда она? А зачем она?» И так три раза, - смеялась Катерина, - Короче, иди туда завтра и сама разбирайся.

Ильина горячо поблагодарила знакомую и посчитала лишним спрашивать про странную форточку.

* * *

Регистратура переживала час пик, и Лада оттоптала все ноги в очереди лишь для того, чтобы спросить, зачем её звали. А что, если трансформировать моральные силы, потраченные в очередях, скажем, в электричество? Сколько квартир могли бы питаться от одной поликлиники?

Ильина попробовала окликнуть сотрудницу, вышедшую с кипой медицинских карточек:

- Подождите, можно спросить…

Женщина нехотя остановилась, и Лада спросила её про звонок.

- Так это вы? – протянула медсестра, словно в дверях стояла сама Пугачева или же Емельян Пугачов с толпой и с вилами. Неизвестно, было ли ее удивление приятным. Она толкнула плечом дверь в регистратуру, наскоро избавилась от карточек, наверное, бросив их куда попало, и вернулась к Ильиной.

- Пройдемте за мной.

Сквозь толпу женщины протиснулись в коридор. Лада не успевала за широкими шагами медработницы. Вскоре они оказались перед новой глухой железной дверью.

- Сказано вручить вам в срок сегодня, - механически сказала заведующая, - распишитесь вот здесь, где галочки.

Еще несколько женщин в белых халата, сложив руки на груди, глазели на действо, как на роспись в ЗАГСе. На секунду Лада подумала, что сейчас заиграет марш Мендельсона – настолько торжественным было молчание.

Ильина положила препараты на дно сумки и покинула кабинет. Всю дорогу домой она чувствовала, будто украла их.

В подъезде Лада первым делом постучалась в дверь Катерины. Приятельство с этой особой начинало тяготить девушку, как и её бизнес, но в одиночестве нельзя разбрасываться знакомствами. Да и телефон Кати был единственной связью с миром.

- Катюш, можно позвонить? Вот, возьми ещё шоколадку, какую ты любишь.

- Сначала шокладку, потом входи. Ты ведь всё прояснила? Они больше не будут трезвонить?

В узкой темной прихожей Лада чуть не наткнулась на упаковку стеклянных бутылей. В дальнем углу они стояли одним нагромождением, как айсберг.

Из кармана жакета Лада извлекла свернутый листок с номером, выдранный из блокнота:

- Николай Владимирович? Это Ильина. Я хотела сказать спасибо. Я получила всё, что было положено по рецепту.

- Здравствуйте, я вас сразу узнал.

Приветливый низкий голос Буслаева успокаивал. Мужчина представлялся Ладе чем-то вроде высотного здания. Каждая мысль в его голове, как жилец в отдельной квартире — на своем месте. И нет в это здание хода погодным капризам, и стены в нем крепки и надёжны.

- Вы подумали насчёт Москвы?

- Это невозможно. Даже речи нет.

- Вы говорили, что ищете работу. В администрации нужен делопроизводитель. Можно на неполный день – до обеда. Зарплата небольшая, но вовремя.

Лада пообещала подумать. Когда разговор завершился, Катя пригласила её на чай и с гордостью показала на айсберг в углу:

- Это такое подспорье! Теперь всегда хватит и на туфли, и на помаду.

- А как же Антон? Он же работает в милиции.

- Наивная, так даже лучше. Скажи, разве я кого-то обворовала или убила? Нет, эти люди сами выбрали такую жизнь. На товар никто не жаловался, закупаю у проверенных людей.

- Попроси клиентов собираться в другом месте. Очень спать мешают.

- Брось, к ночи они успокаиваются обычно. Надо вертеться, Лада, надо строить себе дорогу, иначе гибель. Тебе бы тоже заняться чем-то дельным, только занять бы где капиталец... Нравятся духи? Мне сказали, что настоящая Франция.

- Чудные.

* * *

Помня о предложении Николая Владимировича, Лада пошла на конкурс — так называлось собеседование на должность муниципального служащего. В зале с круглым столом кадровики и начальство плавились от жары. Казалось, еще немного и они распластаются на своих стульях, как сдутые воздушные шары. Выдумать вопроса, на который у Лады не нашлось бы ответа, у них не вышло.

Через неделю Ильина приступила к работе — регистрировать и разносить по отделам письма. Труд и впрямь оказался непыльным, а зарплата – мизерной. Зато появилась возможность после обеда быть дома и репетиторствовать на кухне.

Коллектив отдела постоянно готовил какие-то салаты в закутке за шкафом, подпевал радио, обсуждал мужей, покупал косметику у секретарши, являвшейся с чемоданом пудр и кремов. Вслух обсуждали жалобщиков: мол, пишут, что тени нет, а молодые кусты поломали; просят покрасить здание, а за детьми не следят, те мигом разрисуют фасад. К проблемам простых граждан всегда подмешивалась доля высокомерия. Но кто Ильина такая, чтобы спорить?

Несколько раз на лестнице Лада встретила Буслаева. С ней он здоровался панибратским словом «привет». Девушка смущалась, но именно это смешило начальника. Каждый раз он спрашивал про Юру и, в общем, походил на человека, который не просто принимает решения, но следит за и последствиями. Чиновницу, отложившую высадку сирени, вызвал на ковер и долго песочил. Торговлю косметикой в рабочее время пресек. Лада зауважала Буслаева, хотя и решила впредь ни о чем его не просить.

Не смотря на безумный график Лада встретила маму на вокзале. Опять пришлось просить Максима, чтобы тот посидел рядом с Юрой. Границы раздельного быта между соседями таяли, теперь же дело дошло до бартера: в свободное время парень частенько смотрел за больным, соседка делила с ним обеды и ужины. Дай бог, на его дистрофичную рожу не будет так грустно смотреть.

Мама походила на лето: вся в белом с пушистыми обесцвеченными волосами, легкая, моложавая, задорная. Как еще выглядеть человеку в отпуске? Лада стыдилась вести ее мимо лавочного симпозиума, но мама только тяжело выдохнула и ускорила шаг.

- Мам, Юра не спит, он всегда так. Он слышит тебя. Заметил, что ты заговорила и посмотрел. Он мало что понимает. Когда кто-то входит, он обращает внимание, и когда я даю ему есть или болтаю с ним тоже. Нет, это называется не кома.

У лейтенанта Ильина впервые за последние месяцы проснулся интерес к жизни. По выражению лица Лада угадывала, удобно ли ему, вкусно ли, хочется ли ему слушать её или клонит в сон.

Лариса Ивановна, остановилась у постели. У нее был вид человека, увидевшего посреди дня смертельную аварию. Мама не могла оценить улучшения. И вообще ничего сказать не могла, не сняла даже шляпку.

- Какой ужас! – произнесла отпускница, и повторила эту же фразу еще насколько раз по пути на кухню за стаканом воды.

В дверях она столкнулась с Захаровым.

- О господи! – Лариса Ивановна схватилась за сердце, - а вы еще кто?

- Здравствуйте! Мне тоже приятно познакомиться.

- Это Максим, сосед по квартире, - вмешалась Лада, - в среднюю комнату не ходи, он там живет. Мой добрый и скромный приятель, студент, совсем нас не беспокоит.

Она подмигнула юноше, но тот вновь скривил рот, как делал всегда, когда в чем-нибудь сомневался.

«Знатная характеристика», - сказал он позже, - «Вот бы что-нибудь из нее было правдой».

«Прости, что ляпнула про студента. Случайно вышло,» - был ответ Лады, и Максим остался довольным.

Лариса Ивановна отходила от впечатлений медленно. Подходила к Юре и сбегала на кухню, потом вновь усаживалась подле зятя, долго изучала его черты. Только вечером, когда стемнело, она собралась с мыслями:

- Не загоняй себя, если уже ничего не поправить. Помнишь, ты говорила: а если война, если станет много искалеченных, будут разрушены города... Стоит ли жертвовать собой? Конечно, если за этим цель – остановить жертвы, вернуть солдат к семье, к мирному труду. Но что если от твоей жертвы никто не будет спасен?

- Мам!..

- Постой, я не договорила. В первую очередь, облегчи свой труд. Сократи его до разумных, достаточных действий. Не зря паллиатив – это отдельный вид терапии. Почаще добивайся плановых госпитализаций, путевок в санатории.

- Я получила новые лекарства и его руки слушаются чуть лучше. Знаешь, когда не изобрели антибиотики, кто-то считал смертельными дифтерию и скарлатину. А другой доктор взял и заметил, что плесневые грибки убивают инфекцию. Он сидел в своей лаборатории, изучал плесень, и в его успех не верили. Значит, ему стоило не прилагать усилий?

- Но ты не ученый, не герой труда, а слабая молодая женщина. Ты выгораешь, стала совсем не такая, какая уехала. Потускнели глаза, осунулось лицо. Я ходила за бабушкой, и то чуть не рехнулась, сидя взаперти с тем, что осталось от близкого человека. В квартире запах больного, аж жуть берет. Но бабушка хоть только месяц лежала. А ты не заметишь, как сломаешься окончательно. Думай, как спасти себя.

Глава 30 Дам тебе силу, дам тебе власть

Лада ворочалась с боку на бок. Лучше, конечно, лежать лицом к окну. Смотреть на глухую стену неуютно и душно.

Тени на тюлевой шторе напоминали цветы, пауков и бабочек. Изредка рядом с домом проезжали машины, и по потолку пробегал луч света.

Ильина закрывала глаза, и кружевные цветы исчезали. Зато ясно, как на кинопленке, во сне мельтешили обрывки грядущего.

Придет еще одна зима. Прохудятся кожаные сапоги, и придётся взять дешевые «дутики». Лада так же откроет дверь квартиры, принеся с собою морозный дух, разденется, сядет подле мужа с вязанием. А потом снова лето. И ещё одно.

Яростный, яркий мир бушует за стеклом телевизора. Сменяются моды, дебаты, техника. Что-то будет отмирать и перерождаться вместе с циклами природы, только одна недальновидная женщина навсегда останется в том дне, когда получила письмо в конверте со звездой.

Вот она снова заходит в комнату - отяжелевшая, грубая, в простом цветастом ситце - и ворочает Юру.

А потом возвращается с почты седая, шаркая больными ногами. За десятилетия жизнь менялась так редко, что новый магазин – целое событие. Подорожавшие таблетки стали шекспировской драмой, а молодежь — инопланетными пришельцами, потому что стекло, за которым находится внешний мир, превратилось в бетон.

Лада очнулась и подскочила на месте, словно свалилась с большой высоты: в груди колотился тяжелый молот, глаза застилало влагой.

На полу зашевелилась мама. Лариса Ивановна подползла к креслу и, встав на колени, склонилась над дочерью.

- Ты что, девочка моя? - тихим вкрадчивым голосом спросила она, запуская пальцы в густые волосы Лады, - опять схлопотала двойку во сне.

- Ничего, - ответила она, прикрыв глаза рукой, согнутой в локте.

От ласки матери сердце плавилось, как воск. Подумать только, почти год она не слышала не получала родственной заботы.

- Какая ты всё ещё малышка. Хочется повязать бант и вручить скакалку.

- Я больше не могу так жить.

Лада приподнялась и уткнулась матери в плечо.

- Мама, сделай что-нибудь, расскажи, как быть. Я так соскучилась по вам, я хочу домой.

- Поехали со мной. Тебя все ждут. Школьные подружки постоянно спрашивают, как ты. Катюша рисует тебя гуашью в короне и принцессиных платьях, а папа до сих пор всем рассказывает про твою золотую медаль.

- А Юра?

- Есть специальные заведения для таких людей. Представь, что у него спросили бы: хочет ли он быть обузой? Что бы он ответил?

- Так нельзя. И вообще никак нельзя, - капризно сказала Лада, всхлипывая.

От матери пахло лавандовым кремом, её руки источали живительное тепло.

- Утро вечера мудренее, - сказала Лариса Ивановна, - решим что-нибудь.

Тюль колыхнулся от сквозняка, и тень, похожая на тарантула, исчезла. Лада заползла обратно под одеяло и свернулась калачиком. Мама сидела рядом, пока она не заснула глубоким сном.

***

Без пятнадцати восемь. Лада отвыкла от каблуков и ступала по мокрой плитке, как по льду. Вот бы скорее прыгнуть за стол и скинуть туфли!

- Владислава, постойте, - окрикнул её сзади голос начальницы, - что же вы сразу не сказали, что такая одаренная. У нас комиссия, а вы отдаете долги Родине сразу по всем фронтам.

- О чем вы?

- Николаю Владимировичу звонили с городской администрации. Приехали важные иностранцы, он будет их сопровождать, а вам нужно переводить им экскурсию.

Лада вернулась на крыльцо, залитое солнечным светом. Опаздывающие коллеги неслись со стороны остановки, воскрешая в памяти мысли об оставленных с вечера делах. Ильиной стало совестно стоять без дела и медленно вдыхать остро-свежий утренний ветер.

Через пять минут прямо к ступеням подкатила служебная черная «Волга». Колеса тащили глянцевитое тело машины лениво, с достоинством, будто день создан для прогулки. Буслаев раньше водителя выскочил из авто и открыл для Лады заднюю дверь.

- Что это вы колеблетесь? – с неподходящим для должности задором улыбнулся Николай Владимирович. - Боитесь?

- Вы забыли спросить меня, - ответила Ильина, - вы даже не в курсе моей профпригодности. Может, я по-английски знаю только «гуд морнинг».

- Ах, негодница! Из-за вас пропадет вся дипломатия!

Всё ещё придерживая дверь, чиновник указал взглядом на салон. Лада вопросительно повела бровями, и Николай Дмитриевич кивнул.

По дороге Буслаев рассказал, что представители немецкой фирмы привезли в город дорогую установку для нефтеперерабатывающего завода. Лада призналась, что знает язык Гёте поверхностно, но чиновник успокоил её:

- Они люди образованные, не хухры-мухры. На инглише шпарят, как на родном. Вчерашний переводчик слег с гриппом, где бы я нашел другого?

Ильина подумала про вузы и гимназию с углубленным изучением языков, но промолчала.

Деловые встречи состоялись в первые дни визита, галереи и театры также остались позади. Напоследок гости оставили благотворительность. «Иногда в России, вот в таких городках, нас знакомят с артистами, властью. Это до тошноты одинаково», - передал Николай Владимирович слова начальника делегации, - «О новом месте лучше всего говорит то, как там относятся к слабым». Детский дом немцы увидели в прошлый раз. В этом году из больниц и приютов выбрали интернат для инвалидов.

- Это ведь далеко за городом? - сказала Лада.

- Да, там живут товарищи с проблемами органов движения, нервными нарушениями, спинальники, впавшие в детство старики. Хорошо, когда таким людям и их родным есть, куда обратиться.

- Вы намекаете на болезнь моего мужа? – Лада метнула на Буслаева огненный взгляд.

- Нет большего эгоизма, чем видеть во всем личное оскорбление. А в прочем, простите, если задел.

Почетных гостей забрали около гостиницы. В машину Буслаева сел только главный босс, который представился Густавом Кляйном. Кортеж с двумя областными министрами и остальными иностранцами двинулся гуськом за город.

Однокурсницы Лады обсуждали заграничных мужчин с придыханием. Когда кто-нибудь неожиданно хорошо держал экзамен, счастливице в шутку пророчили встречу с миллионером в кофейне с видом на Биг-Бен. Но этот командировочный вызывал отнюдь не мечтательные вздохи – коренастый, лысеющий, в сильных очках, с лицом пресным, как столовская манка.

При всем своем бедном лексиконе девушка пыталась говорить на немецком красиво и осмысленно. Иностранец благодарил её за старание. Иногда, чтобы помочь ей, Кляйн говорил на английском, используя школьный словарный запас. Он радовался, как дитя, когда его понимали.

Во всем, что не касалось денег, гость был, пожалуй, застенчив. В дороге он молча глядел на резные наличники старого квартала, торжественность сталинского ампира и хаос уличных рынков. Лада взяла с него пример. Смена пейзажей изумляла Ильину. Как мало она видела каждый день, и как многоцветен город на самом деле!

Интернат размещался в живописном поселке в паре километров от городской черты. Здание бывшей фамильной усадьбы смотрело на круглое, словно нарисованное ребенком озеро. Вдоль чугунной ограды небо пронзали пирамидальные тополя. Пахло липовым цветом; из-под чердачного карниза вылетали стрижи и играли в салки над водой. К атмосфере старины прилагался почти кладбищенский покой. Кляйн достал фотоаппарат и, спросив позволения, сделал несколько снимков. «Смешной. Будто мы можем ему запретить,» - шепнул Буслаев.

Фасад сиял свежей краской. На тропинке ни веточки, в клумбах белые пионы. У входа, как отряд пионеров, выстроилось начальство интерната. Даже носы держат кверху, словно им приказали: «Равняйсь, смирно!» Из автомобилей отгрузили ящики с гуманитарной консервами, деликатесами, сладостями, специальными пеленками и подгузниками. Отдельно от остального ехали телевизор и легкая инвалидная коляска с двигателем.

Наиболее мобильных постояльцев собрали в актовом зале. Их увлекли не столько подарки, сколько впечатления, в которые они впивались жадно, как голодный в кусок хлеба. После обмена любезностями Буслаев предложил обитателям интерната спросить что-нибудь у Кляйна. Их интересовали простые вещи: новости Европы, родной город немца, его фирма и хобби. Вплоть до «женат ли?», «на кого отучились детишки?», словно привечали любимого кузена. Пациентам нравилось, когда гость хвалил что-нибудь из русской жизни, и под конец почти все вопросы начинались с «А как вам…?».

Старик с сильным тремором, опиравшийся на трость, обратился к переводчице, подозвав её поближе:

- Я намедни по ящику видел, как американцы африканским детям монетки кидают. Скажите, это то же самое или нет?

Ильина пожала плечами.

- Радуемся милостыне, и газетчиков позвали, чтобы на весь свет раструбили, что своего ничего не осталось, - ворчал дед, на которого тут же зашикали соседки: «самый умный нашелся!», «всё бы тебе грязью полить».

Лада попыталась приблизиться к гостям, чтобы донести до них слова заведующей о дружбе народов. Старик задержал ее, взяв за руку и продолжил тираду:

- Скажи им, дочка, что не получат наших лесов и недр, не купить нас.

Буслаев закатил глаза, соседки деда побагровели. Лада кивнула головой и попятилась назад к иностранцам.

Собрание завершилось выступлением баянистов, частушками и чтением стихов Есенина. Пересидев культурную программу, Кляйн попросился заглянуть в палаты. Два лишенных харизмы министра, теряющихся на фоне Буслаева, переглянулись с врачами, как школьники, застуканные со шпаргалкой. Повисла напряженная пауза.

- Это невозможно? – перевела Лада вопрос Кляйна с той же прямотой, с какой он его произнес.

Буслаев предоставил дело на откуп заведующей. Сжав липкие от помады губы в ниточку, она раскрыла перед делегацией дверь на лестничную клетку. Второй этаж пах хлоркой, запахами уборной, сигаретами. У порога каблук Лады зацепился за прореху в линолеуме, но Буслаев подхватил её под руку.

- Будьте внимательны, - сказала заведующая, превратив ниточку губ в дугу.

Девушка почувствовала себя Потемкиным, раскусившим макет избы.

- Никогда не бывали ревизором? – шепнул Николай Владимирович. - То ещё развлечение.

В первой палате застали молодого мужчину без обеих ног выше колена. Он признался, что не спустился в актовый зал на коляске потому, что сломался лифт. На вопрос, хотел бы он изменить что-то в жизни приюта, парень ответил:

- В хорошую погоду езжу за сигаретами в поселок, да далеко, дорогу бы подлатать. А чего мне ещё хотеть?

Не найдя, что сказать ещё, он потупил взгляд, словно чувствовал вину за измятую постель, заломленные корешки фантастических книг на подоконнике, початую бутылку в тумбочке, которую не успел захлопнуть. Уже в коридоре врач сказал, что юноша два года назад попал под поезд.

Дальше жили ещё более безнадежные постояльцы. В одной из палат к кроватям были пригвождены две очень древние старушки. Одна, заметив толпу посторонних, слабой рукой поправила ворот ситцевой ночнушки, пригладила волосы.

- Перед моим окном сухое дерево, - проявила инициативу она, - из-за веток не видно озера и как всходят поля весной. Можно его спилить?

- Больше вас ничего не беспокоит? – донесла Лада вопрос Кляйна.

- Ананасов в шампанском ведь не дадите? Хочу, чтобы моей единственной собеседнице Клаве подушку поправили и дали глоток воды, - бабушка показала на соседку, которая не подавала признаков разума, - вечно никого не дозовешься.

- У вас нет дежурной медсестры на этаже? – сама спросила Лада.

- Её пост в другой стороне коридора.

Заведующая выглянула из палаты, стала кого-то звать.

Лада подошла к Клавдии и одним движением без брезгливости привела голову пациентки в удобное положение, подтянула одеяло к ступням. Этот импульсивный поступок от переводчицы привел делегацию в шок, и только Буслаев покачал головой.

- Это опасно, когда голова запрокинута. Пациентка может подавиться, и пережимаются сосуды, - смутившись, объяснила Ильина.

В других палатах жизнь текла примерно так же. По потолочной побелке ползли трещины, масляная краска в углах сколупывалась пластами. Проводка, которую начали менять, но потом забросили, неопрятно свисала и в углу сворачивалась клубком. Кроме тумбочек, железных армейских кроватей и одного стола на палату кое-где не было иной мебели.

Некоторые постояльцы украшали комнаты вырезками из журналов, стелили плетеные из обрезков коврики, держали в вазах сухие цветы и колосья. У кого-то играло радио или были разложены шахматы. Коротко обритая женщина лет сорока разрисовывала детскую раскраску. Всюду была жизнь, которую пытались сделать лучше, насколько возможно.

На выходе Буслаев обратился к заведующей:

- Поставьте пост дежурных в доступном месте, а лучше проведите звонки или не селите вместе двух неходячих. Чтобы такого безобразия, когда девочка-переводчик умеет больше, чем люди с медицинским образованием, не было!

- Если делать звонки, звон не будет прекращаться. А ваша девочка поедет работать сюда в метель на единственном автобусе?

- Цыц. Позорите город перед людьми. Почините лифт и спилите то дерево. Иначе к вам отправят проверку и не скажут, когда.

Спор Николая Владимировича с заведующей и альтруизм Лады вывели Кляйна из оцепенения. Он записал что-то в блокнот и сделал несколько фото обстановки, объяснив, что в свободное время под псевдонимом пишет статьи в городской журнал – компенсирует подростковые мечты о писательстве.

На обратном пути Ильина и Буслаев немного отстали от остальных.

- Спасибо, что заострили внимание на проблеме, - сказала девушка.

- Это же вы отдали распоряжение моими устами. Идёте, и нет бы переводить - по сторонам глазеете.

- Простите, я не хотела.

- Мне нравится, как вы требуете. Как молча, одним взглядом приказывете чужому начальству. Вам нравится власть.

- Нет, просто мне всё это... по живому.

- А знаете, мы оба притворщики. Я же глава городского района, над этой богадельней не властен. Я здесь, потому что встречал иностранцев в прошлый раз, и знаю, как что обставить. Так что давайте командовать вместе и надеяться, что нам ничего не будет.

По дороге в город Кляйн то и дело сморкался в платок, а затем прятал его в карман пиджака, почесывал лысину и зевал. Девушка попросила немца называть её просто Ладой, так как полного имени с отчеством он не выговаривал.

- Можно и я к вам по-простому? - вмешался в разговор Буслаев, - а то ещё чуть-чуть и к логопеду побегу,

Кивком головы Лада согласилась на одностороннюю фамильярность.

«Тот человек с тростью хотел что-то сказать, но вы отказались переводить. Он жаловался на свое содержание»? – сказал немец вдруг.

«Нет, он ворчал о новостях и политике. Как все пожилые мужчины в его возрасте», - расплывчато ответила Ильина и заметила, что любопытство Кляйна не удовлетворено. Но любопытство это было беззлобное, поэтому Ильина призналась, что дедуля сравнил себя с голодающим Африки.

«Правда?» – удивился иностранец.

Девушка объяснила, что жители интерната приняли его не за дающую руку, а за пришельца: одни прожили жизнь за железным занавесом, иные и вовсе её, жизнь, не видели.

«Вы увезете память о них на свою планету, вы расскажете людям о городах, которые строили эти старики. Пожалуйста, не пишите о них в уничижительном виде, даже если видите грязь и страдание. У уязвленных жизнью людей обострена гордость,» - попыталась сказать она, мешая немецкие и английские слова.

От непривычной работы Лада устала, рождались лишь калечные беспомощные фразы. Почуяв, что разговор зашел за рамки, Буслаев обернулся. Иностранец о чем-то задумался, а затем принялся перебирать заметки.

Делегацию высадили у гостиницы, вечером в ресторане намечался прощальный ужин:

- Я отвезу вас домой, вы причепуритесь, а вечером встречаемся у «Волны», - сказал Буслаев.

- Зачем? Я работаю неполный день. Дома Юра с мамой, она ничего не умеет…

- Я забронировал вас на весь день. Что за капризы?

Николай Владимирович спросил у Ильиной адрес и велел водителю трогаться.

- Не могу представить, чтобы во всем городе не было переводчика. Вы нарочно позвали меня, чтобы показать, что место моего мужа в этом ужасном месте, - сказала Лада после нескольких минут молчания.

- Ваш муж? Я не спец, но боюсь, что его возьмут только в психоневрологический. Туда я бы никаких немцев не повез, только если фюрера. Я ненавижу кивать и радоваться тому, что в учреждении покрасили забор, в то время как по зданию трещины толщиной в руку. У нас, бюрократов, на ногах вериги. Бюджета нет, а сверху чехвостят, как первоклашек.

- А что делать инвалидам? Мне?

- Вы правы, богадельня для Юрия не место. Поможет только индивидуальное внимание к пациенту. Не одна санитарка на этаж, а компетентный специалист. Вчера, при другом переводчике, Кляйн рассказал, что покупал для тетки кровать, которая приводит больного в сидячее положение, специальный матрас.

- Где только это добро взять?

- Достать можно и у нас, надо только похлопотать. Можно выписать из Германии нормальные лекарства… Лада, Вы почти ребенок, и совсем одна. Не бойтесь просить помощи. Не бойтесь людей, имеющих власть. Даётся всем, кто правильно просит.

Глава 31 Человек, который ни у кого не спрашивает разрешения

Неизвестно, ждал ли Буслаев от Лады шелка и блесток, но утром на ней и так был единственный парадный жакет. Пришлось попросить у мамы её новую юбку, и дополнить образ блузкой, переделанной из выпускного платья.

Ресторан «Волна» примыкал к гостинице и несмотря на роскошный стеклянный фасад казался до уродливого чужим рядом с булочной, комиссионкой и общественной баней.

В зале Лада выбрала укромноеж место за общим столом, где можно сидеть незаметно, но слышать все. Буслаев одним движением задвинул выбранный ею стул обратно.

- Эй, так не пойдет! Самый яркий цветок – в середину букета! Апплодисменты прекрасной Владиславе, оплоту нашего понимания. Что же вы не переводите?

- Разве можно хвалить себя? – смутилась она, но Николай Владимирович велел ей сесть подле себя и захлопал в ладоши. Остальные поддержали его.

В широком зале с колоннами и накрахмаленными скатертями царил невесомый дух торжества. Блики света от хрустальных люстр переливались в темных окнах и зеркалах, как пузырьки в бокалах шампанского. Где-то за спиной играли на рояле. Голос инструмента не как у расстроенной школьной «Ласточки», а нежный и мягкий.

Эффектные женщины в узких блестящих платьях, которые Лада даже не успела увидеть в журналах, потягивали коктейли из трубочек, боясь смазать помаду. Мужчины в плечистых пиджаках небрежно разваливались на креслаэ так, словно вся роскошь этого замкнутого мира принадлежит им.

- Ужин за вас оплачен. Гостям понравилась ваша работа, и им приятно любоваться вами подольше, - объяснил чиновник.

За столом обсуждали нефтяные насосы, установки, резервуары - термины, которых не знала даже чопорная немка из пединститута, что подписывала Ладе зачетку. Девушка краснела и заикалась. Под конец начальник делегации предложил не мучить друг друга, а отдохнуть.

- Помогите Кляйну выбрать блюдо, - попросил Буслаев, - он привереда, заказывает отдельно от остальных.

Иностранец пристально пялился в русскоязычное меню, как археолог, ищущий ключ к иероглифам. Перед ним выжидал отутюженный, едва ли не хрустящий официант.

Лада перевела названия блюд. Кляйна заинтересовало жаркое, и он попросил перечислить ингредиенты. Розовощекий парнишка не видел высокую кухню даже в голодных студенческих снах и выдал познания, вероятно подчерпнутые в университетской столовке:

- Подлив… нет соус, этот, с томатом. Лук, морковь, специи, перец. Гарнир картофельный, - мямлил покрывшийся испариной официант. - Я вторую неделю работаю, подождите, я спрошу…

Кляйн решил не пытать себя, мальчишку, и переводчицу, остановившись на жарком. Неприлично много времени вырвано из общего разговора, да и остальные без Ильиной со слов перешли на бурную мимику и игру в «море волнуется…».

После первого тоста девушка глотнула игристого вина. С непривычки мысли подернулись туманом. Пьянил и мирный, умный разговор преданных делу людей, тактичные комплименты. Она откинулась на спинку стула, прислушиваясь к нотам романса, и не хотела ни о чем говорить, только вкушать это сладкое безделье.

- Берите корзиночку с икрой, - сказал Буслаев, - почему вы ничего не едите?

- Спасибо, не хочу, - отмахнулась Лада, но собеседник своей рукой положил закуску её на тарелку. Позже на том же месте оказались другие деликатесы, и под конец каждый считал своим долгом порадовать девушку добрым словом, даже другие женщины, годящиеся ей в матери.

- Благодарю, не стоит, о боже! – только и отвечала Ильина.

Буслаев нарочно вел разговор так, чтобы реже прибегать к переводчику. Некоторые из его знакомых на школьном уровне знали немецкий. А что, если Николай Владимирович нарочно позвал её, чтобы отвлечь от забот? Странно, но мило с его стороны.

Никто не приступал к основным блюдам, пока не принесли заказ Кляйна. Он долго смотрел на жаркое, отодвигал кусочки вилкой и о чем-то раздумывал, хмуря лоб. Лада спросила, все ли в порядке. Немец кивнул головой, но немного погодя ответил, что не хотел бы видеть в соусе болгарский перец. «Капризный какой!», - подумала девушка устало.

- All right! – сказал гость и добавил, что хотя этот овощ ему есть не желательно, в целом блюдо довольно аппетитно.

Общий разговор продолжился, позже включили танцевальную музыку, приглушили свет. Немногие, в том числе Буслаев, Ильина и Кляйн, остались на своих местах. Немец завозился на месте, что-то сказал коллеге и как будто побледнел. Николай Дмитриевич приподнялся на месте. Лада подскочила тоже.

- «У меня небольшая аллергия на перец. Думал, прошла, а, оказывается, не совсем. Мне принесут таблетку. Не волнуйтесь», - объяснил немец.

Буслаев вспыхнул:

- Лада, вы же перечисляли состав блюда!

- Официант сам его словно на ходу выдумал. Он сказал про перец, но я думала, что это приправа.

Чиновник подозвал белолагу-студента и резко отчитал его. Затем отыскал глазами директора и попросил принять меры.

- И вы хороши. Из-за вас человек пострадал. Придется оштрафовать… - обратился он к Ильиной, - Ладно, не берите в голову. Не согласитесь отдать штраф танцем? Я настаиваю.

Растерянная Лада кивнула головой. Включили медленную музыку, и рука спутника мягко опустилась на её плечо. Невольно хотелось стряхнуть её, словно что-то лишнее зацепилось за блузку. Но девушка думала лишь о своей ошибке. Как теперь отпроситься домой, к Юре и маме, пораньше?

Когда настала пора разъезжаться, Кляйн догнал на крыльце Ладу и сказал: «Мне понравилось, как вы размышляли в машине про людей из приюта. Это были не заученные мысли, а ваши собственные. Вы рисковали перед начальством».

Девушка тепло попрощалась с немцем, пожала руки его коллегам.

Буслаев вышел последним, держа в руках бутылку вина. На этот раз за ним приехали на личном авто – поддержанной, но иномарке, редкой невидали. Чиновник сообщил, что довезет Ильину до дома.

- Вы ставите перед фактом? - заметила Лада.

- Я никогда не прошу разрешения.

К ресторану прдъезжали другие машины с броско одетыми мужчинами, но не такими, как Николай Владимирович, а громкими, крепкими, с лицами прожженых пройдох. Один из них подмигнул Ладе. Ей стало муторно; от вечерней прохлады по коже побежали мурашки. Ильина сама открыла заднюю дверь иномарки и прыгнула на сиденье.

* * *

Войдя в прихожую, Лада надеялась, что все спят, но из комнаты навстречу выплыла мама.

- Почему так поздно? Тебя завалили работой?

- Нет, напротив, - девушка скинула тесные туфли и с удовольствием потянула носок, как балерина, - я пила шампанское, вкусно ела и танцевала. Болтала с иностранцами, слушала рояль. Надо завести пианино и заставить Захарова играть...

Она распустила волосы, бросила пиджак на тумбочку, сумку на пол и изобразила пару вальсовых шагов, словно ей действительно было весело. Лариса Ивановна смотрела на дочь неподвижно и строго. Пришлось описывать вечер подробно, чтобы мама могла выдохнуть с облегчением:

- Это хорошо, что ты развеялась. А я обзвонила пансионаты в округе. Понимаешь, это выход. Хотя бы на месяц – два, чтобы самой прийти в себя.

Лада прислонилась к стене. Отчего-то теперь слова матери её не раздражали. То ли волнение в её глазах было неподдельным, то ли сказалась усталость. К чему спорить? В споре рождается ссора.

- Ты звонила? А я ездила туда сегодня с толпой зевак. Одной бабуле за счастье увидеть в окно краешек озера. Оно круглое и гладкое, как зеркало. Чудное. - Лада описала руками форму водоема, - А еще там сыро, страшно, и не дозовешься санитарку с уткой, а если помирать, так вообще никто не придет.

Ильина уговорила маму расстелить матрас, и сама устроилась на раскладном кресле. Но сон не шел к ней. Хорошо хоть, что завтра суббота.

Блики от люстр все еще плясали в воображении, когда сознание проваливалось в сон. Но в этих образах уже не было волшебства, только блеск сумасшедшего маскарада, что-то похожее на бал Воланда у Булгакова.

С непривычки говорить на чужом языке в голове смешались три наречия. Под конец Лада вообще потеряла способность думать словами - только образами и чувствами.

Перед ранним летним рассветом она встала на колени у кровати мужа. Не стоило спихивать Юру на плечи мамы, не любившей зятя даже красивым и сильным.

Ступая на цыпочках по шершавому полу, она отправилась на кухню. На столе стояло вино, подаренное Николаем Владимировичем. Кто-то говорил, что что от спиртного клонит в сон.

Пробка поддалась легко, через минуту бокал наполнился кроваво-темной, пряно пахнущей жидкостью. Сладкий напиток имел мягкий сливочный привкус. Первые несколько глотков принесли наслаждение, следующие дались через силу. Почти сразу спирт ударил в голову.

«А интересно, люди, которые выпивают, чтобы забыться, врут? Или это работает?».

Лада налила ещё полбокала. Тело стало легким, но словно чужим. «Зачем ты это делаешь?» - спросил трезвый внутренний голос, глядя на спутанное сознание со стороны… «А то что?» - передразнила Лада себя же, - «Будет хуже? Даже интересно, что можно ещё придумать?»

***

Открыв глаза, Лада обнаружила, что стало совсем светло. Её разбудил бодрый мужской голос, вольно цитирующий «Ромео и Джульетту»:

- Всё выпила, ни капли не оставив, о жадная! А нет, не все.

Ильина приподняла голову, уроненную на книги, лежавшие на столе с позавчерашнего дня. Вернувшись с работы, Максим ставил на плиту чайник. Взгляды соседей снова странно встретились, словно между ними была какая-то тайна. Будто они заговорщики при французском дворе или два резидента разведки в толпе.

- И тебе доброго утра.

Тяжелая голова так и клонилась вниз, как спелый цветок подсолнуха. Девушка всё еще сидела босая, растрепанная, в ночной сорочке. Неприятно, что Захаров увидел её в таком позорном виде. Максим смутился сам и, хлопая своими черными глазищами, молча поставил перед Ильиной стакан с кофейным порошком.

- Ты какая-то интересная сегодня. Все в порядке?

Как на зло еще у кое-кого наметился ранний завтрак. Мама с утра соблюдала положенный comme il faut, явившись из ванной с подведенными глазами, парфюмерным шлейфом и в полосатом курортном платье.

- Что с тобой? Ты так и сидела здесь? – спросила она драматически повышенным тоном и вдруг увидела откупоренное вино: - А это зачем? Это твое?

Захаров схватил бутылку и отхлебнул пару глотков прямо из горлышка:

- Это я принес с вписки. Отмечали днюху с друзьями. Сдали бутылки и купили... Фу, компот какой-то.

Не дожидаясь ничьей реакции, он забрал оставшееся вино и ушел к себе.

- Мне не нравится этот субъект, - сказала Лариса Ивановна, - скажи хозяйке, что он плохо себя ведет.

- Мы дружим, не трогай его.

Лада объяснила, что с переселением Максима его комнату займет хозяйкин детина или еще кто похуже. А платить за целую квартиру ей не под силу.

Мама глянула на наручные часики и закинула в рот печенье-курабье с повидлом.

- Дочь, ты была в театре оперы и балета? Я съезжу посмотреть, бывают ли спектакли, хотя и не сезон… - тараторила она, подсчитывая деньги в кошельке, - не пропускай культурную жизнь города.

- Какой театр, мама? Давай, я прямо здесь умирающего лебедя сыграю!

Лариса Ивановна изменилась в лице. Наверное, засомневалась в правдивости Захаровского перформанса.

- Почему так грубо? Тебе нельзя здесь оставаться! Собирай вещи! Если мужчина не опора, то он больше не мужчина.

- Не надо, у нас скоро будет прогресс! Один человек сказал, что можно добыть специальную кровать и ортопедический матрас.

Лада рассказывала про то, как муж реагирует на её голос, и даже может находиться в положении полусидя. В такие моменты в ней просыпался азарт скульптора, извлекшего из мрамора складку платья какой-нибудь нимфы. Но мама перебила её:

- А тебе самой это надо? Выгребать все это из-под… Ты роскошная молодая женщина, можешь нравиться нормальным парням, могла бы даже родить, если бы позаботилась о здоровье. Ты же хотела маленького. Время уходит.

- За что ты так? И ещё кричишь о всяком при соседях. Мне нужен Юра. А тебе лишь бы все готовое дали. Ты даже не знаешь, сколько работал отец для нас всех!

- Да что ты понимаешь в жизни?

- Вопрос закрыт! Я остаюсь, - сквозь зубы ответила Лада.

Ровно в ту секунду, когда слова были сказаны, ей захотелось обхватить мамины плечи, затем ехать с ней в поезде, глядя на поля подсолнухов, а потом упасть ничком на свою детскую постель с лоскутным покрывалом. В доме будет пахнуть вишневым пирогом и пряными мамиными духами. Катя попросит прочесть «Золушку», а папа похвастается индийской монетой в коллекции…

Но слова уже произнесены. Изменить им нельзя.

Глава 32 Братья

Все готово к переезду в наскоро реанимированный дом. «Кислород!» - в открытые окна пустили воздух, и в комнате наконец-то не пахнет гарью. «Разряд!» - по новой проводке побежало электричество и озарило жилье праздничным светом, осветило дешевенькие обои и купленную с рук разномастную мебель.

Прощаясь с временным жильем, супруги по-особому жалели степенный снаружи и трухлявый внутри коммунальный дом. Должен же он хоть раз услышать благодарность? Может, у этого красного угла купец с толстым брюшком в длинной сорочке крестился перед сном? Может, в эпоху уплотнения, через этот порог вбегали крестьянские детишки, не видевшие жилищ, кроме тесных избенок с пустыми стенами? Может, жена солдата перед этим окном макала в чернильницу стальное перо?

Нина упаковала все вещи в тюки, а теперь не знала, что одеть, и разворошила все назад.

- Как бы дожить до утра! - вздохнула она.

- В прошлый раз переезжали без кошки. Может, дело в ней? Надо поймать где-нибудь. Я бы прибил подкову на дверь, но лошадь поймать труднее.

В дверь мелко забарабанили.

- Вас к телефону, - позвала немолодая артистичная особа в тюрбане, прихватизировавшая некогда общий телефон. Вероятно, благодаря ей в этом бедламе все еще был исправный телефон.

Только б не по работе. Ахмедов приготовился сказать, что заболел, уехал, запил или умер. Но терпеливо ожидающим абонентом оказалась еле слышная малышка Амина.

- Я в городе. Мы остановились в чьей-то квартире, Дамира нет второй день, дверь заперта. Пожалуйста, приезжай, я с ума схожу!

Девушка не знала точного адреса и дала витиеватые, но бесполезные описания местности. Когда Мурад обувался, Нина придержала его за рукав. «Знает же: всё равно поеду,» - думал он, но ласково потрепал её волосы, чтоб не дулась.

Новые многоэтажки в чужом районе похожи, как березы в лесу. Больше времени, чем дорога, занял поиск подъезда. Благо, Амина сама помахала с балкона.

- Чья это квартира? Они в курсе, что ты тут обитаешь? - Мурад попытался разрядить атмосферу полушутливым тоном, хотя был совершенно серьезнен, задавая эти глупые вопросы.

- Это друзья Дамира, родственники вашей сестры. Не помнишь?

- Понятно. Боюсь, что сломаем замок.

Всполошенная, Амина не могла толком ничего объяснить. Её супруг по-прежнему занимался машинами, уехал из дома он позавчера вечером после бурной перебранки.

- Он все время злой и неласковый. Как тогда, перед свадьбой. Я замуж выходила наивной, как воробушек. Дамир тогда нарочно напросился ко мне домой, когда родителей не было. Вроде на спор с кем-то, под предлогом, что поранился. Он ведь самый дурной парень в селе, а я его полюбила. Я перевязала ему руку, и мы поговорили немного. А потом в округе болтали не весть чего, приезжали братья, его побили. И Дамиру пришлось женится.

- Засада. Ну ты знаешь, лирику потом. Надо сначала тебя вызволить.

Ахмедов нашел слесарную мастерскую и еле уговорил усатого, похожего на моржа работягу подняться с ним на лестничную площадку. Мужичок не оказался мастером отмычек, поэтому очень грубо разворотил замок. Через десять минут лицо Амины с глазами по пять копеек забелело на фоне черноты прихожей.

В квартире хоть глаз выколи. Ахмедов шел щелкал все выключатели по пути, разгоняя тревожный морок. Комнаты имели вид случайного, командировочного жилья: пустые шкафы и стены, ни следа хозяйской индивидуальности. Кое-где пятна не принадлежащих месту вещей. И молодая девчонка, забытая, как футболка на спинке стула.

- Ты хоть ела? Давай, поехали к нам, Нинка наварила щей как на роту солдат.

- Не хочу. Ты не видел Дамира? Может, он был у тебя? - промяукала она, на миг очень отчаянно, откровенно заглянув в глаза, а затем смутилась и заметалась по сторонам, ища что-то. На плече свернуло зеленоватое пятно размером с коробок спичек.

- Не видел, иначе бы уши пообрывал за такое. Откуда это?

- Не помню, - она дернула плечами, - наверное, споткнулась и налетела на угол, вот сюда.

Для убедительности Амина слегка облокотилась о дверной косяк и коснулась ушибленным местом деревяшки: правда-правда, так и было! Ахмедов отогнал дурные предположения, но решил остаться на часик-другой, вдруг пропажа объявится сама.

В шкафу-стенке не водилось даже какого-нибудь щербатого сервиза из разряда «использовать нельзя, выкинуть жалко». Не было и книг, кроме пары-тройки брошюр на видном месте. Мурад подобрал одну из них: будто свежая, но обложка потрепана, бумага плохого качества. Что-то на религиозную тему: на форзаце арабская вязь, ниже перевод весьма пространной цитаты. Дома у родителей чтили традиции, но догм не зубрили. Да и извини, Дамир, ты даже Тома Срйера в третьем классе не догрыз.

- Ваше? - спросил Ахмедов.

- Не знаю.

Благочинная книжонка имела мало общего с теологической литературой, которую доводилось видеть Мураду. Это было нечто полусектантское, написанное местами бравурным, местами зубодробительным языком. Вступление уверяло читателя: путь его верен, но в темноте затаились соблазны и недруги, и мир придет к концу, если не покончить с ними любым путем.

Мурад бросил брошюру в самый дальний ящик шкафа и отряхнул от пыли руки.

Поскольку запереть дверь было уже нечем, у Мурад и Амина не заметили, как осторожным волком, унюхавшим чужой запах, в квартиру зашел Дамир. Не зная, какая ему сулит встреча — с хищником или обедом - он всё же решил показать себя хозяином. Расправил плечи, спрятал ладони в карманы, чтобы из-за расставленных локтей казаться крупнее. А сам небритый, утомленный, постаревший лет на пять, ветровка в грязи и машинном масле. На щеке ссадина, словно били. Мурад боялся поддаться жалости:

- Вот во что ты встрял? Честно отвечай, не вертись.

Дамир опустился на диван в вальяжной позе, широко расставил колени.

- Все, отбой, порешали. Остался при шкуре и при деньгах. Почему кто-то рискует больше, а должен получать как все?

Брат рассказал о том, как улучшил схему, по которой перегонял автомобили, брал дополнительные заказы и грузы, сам сбывал что-то на стороне повыгоднее. Делиться с ближайшими соратниками не стал, те быковали, но Дамир позвал на помощь своих друзей. В общем, докучная история из рубрики «конкуренция за ресурсы».

- А зачем жену закрыл? Что за дичь, черт возьми, как подросток.

- Да это же ради нее; я вел базар с такими людьми, что закинут в багажник и всё, баста, - с гордостью за успех ответил Дамир.

- Ты не пострадал? - промяукала Амина, - наверное, устал и голоден, я что-нибудь придумаю.

Мурад удивился, как страх и обида в родственнице сменились на нежность. Вот результат того, как в некоторых семьях подавляют волю девочек. Он вспомнил родителей невестки — люди работящие, но уж очень закрытые.

Хоть бы побила тарелка, скандал учинила. Ну же, мышка, не подводи. Сначала бежать хотела, теперь глазки в пол. Как тебя понять?Ахмедов не любил слишком безгласных женщин. Общение с такими портит характер, и, вселяя ложную уверенность в силе, делает слабее.

- Ты мне брат? - обратился Дамир, - помоги. Я отгонял машину, а она, в общем розыске была. Мне откуда это было знать? А это чья не надо была машина. Меня подставили, теперь будут искать. Ты тут всех ментов знаешь, замолви словечко.

- Я тебя для чего сюда привез? Чтобы ты стал человеком. Вместо этого ты подвергаешь опасности жену и порочишь фамилию.

- Семья для тебя ничего не значит?

Есть аргументы, которые не принято оспаривать: любовь к дому и родине, безопасность детей и женщин. Дамир не учился праведности у книг, даже элементарных детских повестей не прочел. А в споре не стесняется бросаться козырными.

- Я желаю тебе добра. Хочу, чтобы и ты сам себе желал добра, - ответил Мурад, - Чтобы с завтрашнего дня нашел нормальную работу. Или уехал домой. Иначе вообще никакой помощи не получишь. Никогда.

- Ну ты и окрысился. Я расскажу отцу. Хочешь сказать, ты от нас учиться уехал? Тебе хотелось лишние пять лет не работать, пожить в городе веселой жизнью: спорт, КВН, девочки. Говорят, тут они раз, два и готово! Ты уже не наш, поганый, как и всё здесь.

Встал, приподнял плечи, как выгибает спину разозленная кошка. Ждет атаки. Ну и пусть несет, что хочет. Пусть лучше сразу покажет всего себя.

- Дамир, дорогой, - Мурад понизил голос, - скажи, кто тебя этому учит? Кто дал тебе мутные книжки?

- Чего? Зачем ты вообще приперся? Амина, я же велел никуда не шарахаться и никого не пускать? Тебя кто разрешил принимать мужчин, пока меня нет?

- Ты чокнулся? - ответил адвокат Ахмедов.

Он даже не мог ответить серьезно. Вероятно с братом какой-то невроз, и нужна помощь фармакологии. Иначе этого не понять. Никак. Где тот веселый безалаберный мальчик, любимец матери?

- Вечер, темнотища, кто знает, зачем ты пришел, - злословил Дамир, - вдруг у вас шуры-муры. Про Амину в деревне разное говорили. Я не слушал, а вдруг надо было?

- Амина, тебе не надо с ним оставаться. Идем к нам, Нина будет не против. Дальше решим, что делать.

Девушка не могла найти момента, чтобы вмешаться, да и не в ее натуре это было. Она колебалась и ждала, когда ее судьба решится сама. Дамир ответил на слова брата яростно, с угрозами. Свою жену обозвал последними определениями. Каждое слово, словно рубленный удар саблей. Бедолага вся съежилась, вероятно, хотела закрыть руками уши.

В какой-то момент слова переломили сомнения и Ахмедов сумел увести девушку за собой, проследив, что брат не успеет зайти за ними в лифт.

Нина не упустила возможности вздохнуть о том, что супруг постоянно с кем-то возится, но при Амине не сказала ничего дурного. Она старалась не расспрашивать, не давить на больное. Предложила постель и ужин, разрешила поиграть с ребенком.

А на счет брата Дамир прав. В двадцать лет Мураду нравилось быть в эпицентре жизни. Он с детства жаждал впечатлений, они буквально подпитывали его, как пища. Вокруг села объехал все дороги, которые мог проехать на велосипеде и страдал от мысли, что больше не увидит ничего другого. Не дочитывал «Трех мушкетеров», не изучив всей французской истории. Рано понял, что может спросить у отца далеко не все и начал искать кого-нибудь, кто знал больше. Стыдно сказать, завидовал семьям, где обсуждают на равных увлекательные вещи, книги и новости. Веселье студенческой жизни, будь то соревнования, дискотека или поход, каждый день дарили новое приключение. Если не делал ничего, чувствовал голод и не понимал людей, которые не испытывают того же.

Возгордился? Не помогал семье, когда по возрасту и силам мог полноценно работать?

Ахмедов решил не думать об этом. Если другие не уделяют минуты, чтобы поразмыслить над своими поступками, то и ему незачем.

Под утро Нина стояла над Мурадом с таким лицом, будто только что пропила последние деньги или каталась на машине по ночному городу и разбила ее вдребезги. В общем, произошло что-то странное, дурацкое, что никак не могло случиться.

Оценив обстановку, Мурад понял, что в комнате их снова только трое — он, жена, и младенец. Матрац, который постелили Амине, был аккуратно свернут в рулет. Нина сунула под нос записку, накорябанную в темноте торопливым почерком.

«Дамир решил уехать к родителям. Я его жена и поеду с ним. Там и мои папа с мамой, будет полегче. Не догоняйте, я дам знать, как доеду».

Свершилось. Пусть лучше брат уедет к родителями, их-то он хоть немного уважает и среди знакомых будет сдержаннее. Может, не стоило тянуть его на большую землю? С Мурада хватит, баста.

- Ты права, - сказал он Нине, - хватит с ними возиться. Быть адвокатом вредно — учишься выгораживать всякую гадость. Если люди не хотят быть спасенными, то пусть идут своим путем.

Вскоре приехал Максим Захаров, чтобы помочь с погрузкой последних вещей. Быстрая, слаженная физическая работа была для адвоката отдыхом. Всего-то брать коробки от больших к меньшим, не сговариваясь поднять, сложить. Не надо искать заковыки закона. Не надо искать лазейки в чужую душу, чтобы направить в нее точечный удар убеждения.

Почему с одними людьми легко, а с другими и родство крови бессильно, и общие воспоминания?

Дурные мысли закрадывались в голову Мурада. Что будет с Дамиром? Из родного региона летели вести о стычках и беспорядках. Политическая чехарда сводила молодежь с ума. Не имеющие возможности или воли к созидательной деятельности, некоторые из них вкладывали нерастраченную энергию в ненависть ко всякому, кто был на них не похож.

Максим закончил с грузом. Едва попрощавшись с женой, Ахмедов прыгнул за руль.

- Надо на вокзал. Никуда не торопишься?

В зале ожидания Мурад и Максим разделились, но не нашли парочку беглецов. В кассах сказали, что поезд на южное направление ушел полчаса назад.

Глава 33 Благие намерения

Благие намерения

У Лады всё ладно, если не считать, что мама драматично расплакалась на перроне. Оплывшая “Ленинградская” тушь добавила векам тяжести.

- Ой ты, доченька, да за что тебе? Да как же тебя оставить?

Голос надтреснутый, как со старой пластинки. Как же неловко… Не горько, а тупо и стыдно, что сердце матери разрывается на виду проводниц и пассажиров, и помочь ничем нельзя. Есть только слова, но она их не слушает. Мама очень моложавая в своем щегольском костюме. Но обнимешь, и кажется, руки слабые, хрупкие, как у ребенка.

- Я спать не могу, о тебе думаю.

- Теперь мое время обо всех думать. А тебе обо мне не надо.

***

Лада проживала лето, как если бы ела деликатесы во время болезни, когда нет аппетита. Всё на вкус картон картоном. К переживаниям добавилась вина перед матерью, которая теперь часто писалаписьма.

Соседка Катя Степовая вносила в жизнь разнообразие. Однажды бизнесвуман пригласила новую подругу на именины. В гости с пустыми руками не ходят, поэтому Лада обошла базар и остановилась у столика с китайской косметикой. Нарядные флакончики с блеском для губ и тени в круглых палетках походили на конфетки - хочется взять и положить в рот. Посреди развала стояли наборы в целлофановой пленке, которой оборачивают цветы: шампунь и полосатое мыло с англоязычным названием. Продавщица дала понюхать средства. Аромат отдавал очарованием душистого лета и полевыми цветами. Это убедило Ладу раскошел.

На пороге своей квартиры миленькая Катя, одетая в бархат и пайетки, захлопала в ладоши, как маленькая:

- Фирменное? Заграница? Какая прелесть!

За пышно накрытым столом собрались соседи, которых Лада знала лишь в лицо. Поздравления и тосты заглушили песни группы «Комбинация». Между приемами пищи две катины подруги танцевалимежду стенкой и телевизором. Двоюродная бабушка громко сморкалась, и Лада очень хотела, но не решалась от нее отсесть.

Чуть позже явился муж хозяйки, Антон.

- Где ты шлендал? Руки мой, - сказала Катя.

- Был на выезде, арестовали одну бабку-самогонщицу. Ну и ведьма. Руки расставила в дверях, кричит: «Костьми лягу, ироды!» Еле вытолкали.

Он отер рукавом потный лоб, на ходу начал стягивать милицейский галстук, но тут же вспомнил, что дома набилась толпа народу. Придется сидеть в форме, тесной на животе. Среди гостей пробежал смешок. Роман, владелец большой черной собаки, сказал:

- Катюх, гляди, он и тебя арестует. Щелк наручниками, и баста.

- Пусть только попробует, - усмехнулась Катерина, - Я его сама посажу. На хлеб, на воду.

- Хорошо устроилась. Под крышей, - констатировал Роман.

- Дырявая крыша. Одни протеки и сырость развелась.

Взмахом руки Катя показала на угол с посеревшими обоями под самым потолком.

- Лучше б деньги носил, кровельщик. Из нас двоих я одна стараюсь, - добавила Степовая. Ноздри её курносого носика яростно дергались, пока она, смеясь, метала ядовитые слова. Гости замерли, а кто-то пытался скорее доесть салат, пока огонь семейной ссоры не заставил покинуть праздник.

Антон сложил ладони в замок, и костяшки его пальцев побелели:

- Разве можно вот так, пред всеми? С тобой стыда не обернешься, весь сброд под нашими окнами! На работе кто знает об этом, молчит. А если шум поднимется? Это только полковнику можно миллион в конверт положить, и ничего не будет!

- Посмотрела бы на тебя, если бы ты рос в детдоме, и прятал корки под подушку, чтобы никто не отобрал. Одна девочка выросла, тебе дали её платье, а твое отдали другой. Я хочу, чтобы у нашей дочери было много нарядов и нормальные конфеты. Разве этого много? Тьфу-ты, святоша нашелся!

- Ты не голодная, ты просто жадная, тебе бы только серьги и духи.

Ильина сидела на противоположном конце стола и приглядывала за маленькой дочкой Степовых, для которой накрыли отдельный столик. Двухлетнему ребенку с диатезными пятнами на щечках дали зеленой газировки цвета футбольного газона, майонезного салата и соленой селедки. Алина засунула в рот целый кусок рыбы, но не справилась с ним и подавилась.

В течении трех секунд Лада вытащила девочку из кресла, перехватила в талии и наклонила головой вниз, стуча по спине. Кусок вылетел из горла.

Алина ничего не поняла и разревелась. Катя и остальные гости подскочили со своих мест, Антон бросился к дочери, поднял её на руки и стал качать, как младенца.

- Ладушка, дорогая, спасибо. Как же так вышло? - воскликнула Катя и перехватила у мужа ребенка. - Доченька, испугалась? Давай, я тебя в кроватку посажу, поиграешь там.

Вернувшись, именинница обратила всеобщее внимание на Ильину:

- Это наша соседка. Умница и просто душка. Выпьем за её счастье!

Лада смутилась, но глотнула кислого красного вина вместе со всеми. Она всё ещё цедила первый бокал, пока другие перестали считать тосты. Захмелевшие гости прыгали с темы на тему, и Ильиной не удавалось влиться в ход разговора, словно она была какой-то юродивой, и не понимала смысла простых вещей.

- Всем Лада вышла: и умом, и фигурой. Только надежного плеча нет, - простодушно выпалила Катерина, - Очень мается. Я бы не смогла так.

- Зачем ты?

- Разве не правда? А если это навсегда? Меня дрожь берет, когда я пытаюсь такое представить. Я-то дура необразованная, верчусь, да кое-что скапливаю. А у тебя могла быть блестящая жизнь.

От вина глаза хозяйки заблестели в тон к платью, словно перед её взглядом мелькали огни Монмартра, флакончики парфюма и стекляшки с копеечных колечек с развала. Лада сложила руки на груди: что же эта стрекоза скажет дальше?

- Твой ревновать не будет, ему уже все равно. Нашла бы здорового мужика он бы и тебя приголубил, и в уходе помог, больного ворочать, и копеечку бы в дом принес. Я тут слово выучила: «мазохизм». Вот это оно и есть — терпеть, что тебе плохо, и радоваться этому.

Катерина не замечала, что на неё все смотрели, как на чумную. Даже пьяные.

- Вот Ромка, - продолжила она, - Отличный парень. Холостяк и при деньгах. Незлой, щедрый. Почему бы вам не подружиться?

- Не смей! Прекрати, не надо больше.

Лада побежала к выходу. Хозяйка попыталась схватить гостью за плечи, но та оттолкнула её своими сильными руками.

Перед глазами все плыло, хотя выпила она всего ничего. Внутри колотилась беспомощность. Как Катя свободно говорит о таких вещах? Ладе уже приходилось слышать советы такого толка. Может все, кто их дают что-то понимают в жизни, а она, как дурак на чужом торжестве, гнет свою линию?

Жизнь Юры стоит всего на свете. А что это такое «все на свете»? Планеты и звезды, континенты и страны? Драгоценности, деньги? Нет, право же, когда люди обещают подарить все, они не дарят ничего, кроме слов.

Ну а вдруг придёт могучий некто и скажет: «Я знаю, что делать, чтобы спасти твоего мужа». Разве Лада не заплатила бы за это всем, чем может? Но за душой лишь своя никудышная жизнь и ничем не обеспеченное, как рухнувшая валюта, чувство собственного достоинства.

Ну а если цена - честь и разорванная клятва верности? Что будет большим эгоизмом:расплатиться или отказаться? От неприятных мыслей похолодело внутри.

За спиной скрипнула и захлопнулась дверь катькиной квартиры. Лада обернулась и увидела перед собой Романа.

- Вы уж простите её, такой человек. Язык без костей, - извинился он за виновницу торжества. - Если что, я на вашей стороне. Вы вот забыли пиджак, держите.

В квартире Лада спросила у Максима, что он знает про соседа с собакой. Интересно, отражает ли темперамент питомца характер хозяина? Парень удивился вопросу и даже слегка замялся, подбирая слова:

- У него мамаша за наркоту сидит.

- А ты откуда знаешь?

- Перед тем, как ты приехала, менты каждый день гостили во дворе. Исторические были времена. Спроси у Алевтины Ивановны. Его мама, больная такая старуха, вину на себя взяла, вроде, боялась, что сыну-корзину в тюрьме сгноят.

***

В понедельник Лада проснулась с заложенным носом и больной головой. Тело ныло, как после марафона, а ещё предстояло привести в порядок Юру. В тот день автобус номер восемь уехал без нее, а следующий пришел через десять минут. Итог: опоздание на работу. Как назло, в фойе прохлаждался начальник отдела кадров, который обещал ославить её на совещании.

В десять утра в кабинет заглянула энергичная блондинка лет тридцати с кукольными локонами. Это была начальница среднего звена, которая имела большое влияние во всей администрации:

- Одну из комнат архива отдали под кабинет. Помогите расчистить стеллажи!

И, конечно, работу скинули на новичка - Ладу. Предстояло составить реестры, связать и вынести в коридор пухлые папки старых бумаг. Как только начальница ушла, коллеги начали болтать: такая молодая, а повышения одно за другим. Что-то такое за этим стоит, чего и сказать вслух нельзя. А, может, и кто-то. Глаза сплетниц по-лисьи щурились.

В одиночку Лада не успела опустошить шкафы до обеда. В горле засела пыль, пальцы зудели, глаза слезились.

- Ещё не закончили? Николай Владимирович торопит, - сказала блондинка, заглянув к ней.

На полминуты начальница рассеяно застыла в дверях, словно прикидывала, в какой цвет выкрасить стены. Но улыбка отличницы, не сходившая с её румяного личика, таила какую-то смутную тревогу. А ещё – любопытство. Оторвавшись от очередного личного дела, Лада заметила, что собеседница изучает ее.

- Ничего, вы мне просто кого-то напомнили, - объяснила начальница и спешно покинула комнату.

Лада стиснула зубы и продолжила колоть тугие листы шилом. Разве Буслаев не знал, что ей нельзя оставаться после работы? Благо квартирная хозяйка зайдет и проверит Юру, но эксплуатировать арендодателя – это новый уровень наглости.

Собравшись домой, Лада увидела в фойе главу района. После ресторана и немцев Ильина старалась не встречаться Буслаеву. Мало ли, какие задания он еще изобретет.

Мужчина он развитой, интересный, за словом в карман не лезет. Но иногда что-то необъяснимое отвращало Ладу от него. Буслаев стоял у руля в любой ситуации, к которой имел отношение; никогда не просил, а просто помещал людей в нужные ему обстоятельства. И если эти люди получали какую-то выгоду, это значило, что выгода Буслаева все равно больше.

- Мне сказали, что вы часов не наблюдаете. Поздно приходите, поздно уходите, с работой не справляетесь, - предъявил он.

- Это в первый и в последний раз.

Лада не опаздывала ни разу в жизни, даже в школе, но в последние недели, голова шла кругом, вещи валились из рук. Она не могла ни на чем сконцентрироваться, отвлекалась даже на звук шагов или птицу за стеклом.

Ильина и Буслаев покинули здание вместе и остановились в тихом сквере, через который девушка обычно срезала путь.

- Вы заказали в госпитале выписки? Чего ждать, берите их и направьте письмо в московскую клинику, про которую я говорил. Вот реквизиты, вот знакомый медик составил образец, что и как писать. Перепишите своей рукой прямо сейчас. Мне нужно в город, поедете со мной до госпиталя, а дальше не почту.

- Спасибо, я справлюсь сама.

- Это компенсация за непрофильную работу. Вы же никогда не занимались устным переводом? Признаться, было видно, что вы мучаетесь, но заменять вас было поздно. Поедемте, вот машина.

Лада опять почувствовала, будто ее неволят доброй услугой. Но отказаться от блага для Юры нельзя, другого случая не будет. Сам запрос в клинику она переписывала три раза, и все казалось, что спешка вредна, что нужно продумать слова и подобрать факты лучше. «Это всё не то!» - думала она, - «Вот показать Дмитрию Матвеевичу!».

Ильина не успела прочесть даже выписки, полученные в поликлинике. Буслаев всё время торопил её, но добавил к запросу собственную записку с печатью от имени главы района.

На главпочтамте на пухлую бандероль наклеили целую батарею марок. Лада хотела дольше подержать ее в руках, чтобы собраться с мыслями, но времени было в обрез.

- Так почему вы опоздали на работу? Проблема в транспорте или лени? – вспомнил Буслаев закрытую тему.

- С утра проснулась больной, да и сломались часы. Их подарили мне ещё на окончание школы.

- Мы же в центре. Здесь по-любому есть специалисты. Давайте поищем.

Николая Владимировича ни разу не замечали в паранормальных науках, однако в тот день он очень точно предсказал часовой магазин на углу улицы. Скрюченный человек за прилавком тыкал иглой в механизм размером с ноготь. Лада объяснила, что ей нужно. Мастер отложил работу и принял её часы, тут же заменив батарейку. Стрелки остались неподвижными, и часовщик объявил, что понадобится сложный ремонт. Лада отказалась, но решила глянуть на товары на прилавке.

Больше всего понравились изящные китайские часики: внутри большого корпуса маленький циферблат, а во внутреннем коридорчике — розовые кристаллы, которые бегают по кругу, если часы поворачивать.

Продавец открыл ключом витрину и подал часы Ильиной.

Любопытства ради она обернула ремешок вокруг запястья. Занятная вещица, но нет. Ждите другую хозяйку.

Лада и Буслаев вернулись в машину. Николай Владимирович сообщил, что зайдет за сигаретами, и оставил спутницу одну. В салоне его личной «Ауди» было тесно, как в клетке. Невольные подозрения закрались в голову. Для чего высокопоставленному чиновнику катать по городу молодую почти одинокую девушку?

«Да нет же, Господи! Только тупица вроде меня могла такое подумать!»

Чиновник вернулся, и двое поехали по обратному пути. С большой любовью к природе, жизни и себе мужчина рассказывал о поездке на Байкал, о том, какая там рыба и тишина, а воду можно черпать и пить. Машина остановилась в соседнем с администрацией дворе, чтобы из окон не было видно, что они приехали вместе. Николай Владимирович задержал девушку.

- Вы уронили, - показал он на сиденье, на котором лежал маленький тканевый мешочек.

- Это не мое.

- Посмотрите.

Он передал в ладонь девушки сверток, рука нечаянно коснулась руки. Лада ослабила завязку и увидела, что внутри мешочка лежат те самые часы, которые она примеряла в магазине.

- Мне не нужно, я не возьму.

- Почему я не могу сделать человеку приятно? Без всякой корысти. Вы давно не были в магазинах, кроме аптек и продуктовых, и не знаете, что ценник этих часов теперь копейки. Я читал, что женщины даже в окопе накручивали челки на еловые шишки, чтобы отвлечься. Хотите вы, Лада, или нет, а всё же ищите спасения у глянца витрин. Такие у слабого пола наклонности.

- Извините, давайте говорить о деле.

- Я всегда говорю о том, что считаю «делом», - рассмеялся Брегвадзе, - возьмите, и сделайте лицо попроще. На вас люди смотрят: вон, кажется, наша уборщица курит.

Злая от собственной беспомощности, Лада приняла подарок, чтобы закончить разговор и не привлечь лишнее внимание.

Глава 34 Иногда любви недостаточно

Отделавшись от буслаева, девушка поспешила на остановку. За минуту улицы заволокло сумраком, как будто вечер настал в два часа дня. Ветер волочил по земле мелкие ветки и листики; скрипели старые тополя. Прохожие в первобытной панике вздрагивали от грома и искали укрытия.

Лада не боялась стихий, ведь ей было дано имя древней богини. Когда сверкало и рвалось, её собственные проблемы казались чуть меньше. И все же по коже бежали мурашки от холода. Зуб не попадал на зуб.

Она не успела обогнать дождь, начерпала полные туфли воды. И уже в квартире, оставляя мокрые следы на полу, бросилась к мужу:

- Прости, ты голоден, котик? Сейчас разогрею.

Юра отчетливо узнавал её, тянулся, пытался угадать настроение.

Вот и обед закончен. Лада подправила подушки; супругу нравилось быть повыше и лучше видеть комнату. А что это за щетина? Негоже офицеру-герою, её чудесному парню с глазами, как аквамарины, валяться в таком затрапезном виде. Пусть радует хотя бы внешним видом.

Девушка растерла по подбородку мужа мыльную пену. Затем сменила в бритве лезвие, легко провела станком по коже, но вдруг закашлялась. На щеке Юры остался порез.

Он сморщился. Хорошо, что реагирует хотя бы на боль.

"Дети хотя бы меняются день ото дня, а тут намертво. Столько усилий, и все напрасно," - думала она.

- Яблоко или грушу? Кивни в нужную сторону. Дай руку. Правую. Ответь же хоть как-нибудь!

Она не заметила, как повысила голос, и Юра отвернулся: резкие звуки ему не нравились.

- На днях показали тот самый фильм, про лесоруба, на которого упало дерево. Жена его бросила, а влюбленная девочка поставила на ноги. Ах, вот бы у тебя просто не работали ноги! Если любовь не творит чудес, может её недостаточно? Я не мечтала стать женой-героиней. Я всего лишь хотела поздравлять тебя с новыми погонами на красивой даче, вокруг дети и цветы. Но я совсем не знала тебя. И не узнаю больше.

Лада любила кино, которое только что вспомнила, и не сравнивала себя с холодной перегидрольной стервой, сбежавшей от проблем. Но от других сюжетов про чудесные исцеления тошнило. Даже самые честные из них не показывали рутины. У больных романтичная бледность, волосы красиво разметаны по подушкам. Из комы встают и идут на работу. Если героя оглушают ударом по голове несколько раз за серию, это на него никак не влияет. А для излечения достаточно как-то по-особому верить: молиться, заламывать руки. В общем, действовать силой мысли, как Чумак или Кашпировский. А это ни черта не работает.

Ильина поднялась на ноги, в глазах засверкали искры, голова налилась свинцом. Она взяла из аптечки градусник, поместила его под рукав халата. В зале мрачно: шторы весь день задернуты. Ноги ступают по рассыпанным по полу полотенцам, в углу забыт ковшик, подоконник укрыт сухими листьями цветов. Пожалуй, у Захарова и то чище.

Тридцать семь и две. «Поздравляю, Лада, миссия "иммунитет" провалена».

Она соорудила из шейного платка повязку на лицо, и в то же время в квартиру зашли Максим и Мурад. Мужчины тактично не заметили разгрома:

- Помнишь журналистку Наталью? – сказал Ахмедов, тряся газетой, - она сдержала обещание.

Лада развернула широкое полотно сероватой бумаги. Статья помещалась на третьей странице и занимала пол-листа. Название – «Незамеченный подвиг». В углу маленькая фотография Юры, чуть ниже - ворота гарнизона. Ильина почувствовала прилив головной боли, подумав, что придется читать очередной отчет о том, что и так известно. Но её встретили живые, как естественная человеческая речь, строки. Никакого давления на жалость, никакого неуместного обличительства.

- Мурад, как здорово! Чем я могу отблагодарить эту девушку?

- Для этих пираний материал – это пища. Считай, что она сыта.

Несколько дней спустя статья возымела действие. Явилась женщина из собеса и пообещала бесплатную сиделку. На бедного лейтенанта выделят крохи времени несколько раз в неделю, но и те лучше, чем ничего. Снова приходил офицер с носиком-пуговкой. Сообщил, что собирает подписи на то, чтобы Юру представили к награде.

Наливая Мураду чай, Лада рассказала о новой работе и письме в Москву. Вскользь упомянула Буслаева. Интересно, что о нем знают в городе?

- Ходят слухи, что твой начальник имеет связи с нефтебизнесом,– ответил Ахмедов, - парится в бане с директором НПЗ, за которым в подозревают серые схемы продажи топлива. Они сошлись лет семь назад, когда Буслаев работал в обкоме, в отделе промышленности и транспорта. Не знаю, что случилось, но с областного уровня его понизили до городского района. Но и там Буслаев не потерялся. Многие из его друзей по всем правилам жанра должны были валить лес, но из зала суда выезжали на курорты. Ты никогда не проведешь прямой линии между началом цепочки и концом. И никакие Холмс, Мегрэ и Пуаро не смогут.

- А ты почему так уверен?.

- С моей стороны это просто теория. Все мы любим посплетничать.

- А какую выгоду получает Николай Владимирович?

- Поскольку он метит в мэры, ему нужно лобби. Ну и в конце концов, это его круг общения, давние связи, которые за борт не выкинешь.

***

Лада ударила по простуде луковым салатом, таблетками, мазями, сиропом. Казалсь, она быстрее отравиться этим и сожжёт кожу горчицей, чем вылечится.

Иммунитет Юры, мучимый заточением в квартире, давно превратился в фикцию. Любая инфекция была для него проблемой.

Однажды вечером девушка выпросила у Захарова лишние хозяйкины одеяла, которые пылились на верхней полке его шифоньера. До этого они сидели за шахматами. Лада проигрывала, и Максим щелкнул по фигуре, та что она отлетела вперед и снесла половину вражеских пешек. Оказалось, что это называется "играть в Чапаева". Девушка не верила, что такое развлечение существует, и не сосед только что его выдумал, но втянулась. Раз, и фигуры Захарова полетели на пол. Это было бессмысленно и весело, и она на несколько минут забыла про больное горло.

Но как только сосед отправится по делам, слабость снова сморила Ладу. Она свила себе гнездышко на кухонном полу между столом и тумбой, затем быстро уснула.

Просыпаться от того, что тебе наступили на ногу, да едва не упали сверху всем весом – не очень приятное дело. Морщась от боли, Лада приподнялась с пола, натянув до горла колючее одеяло. Максим застыл на месте с кружкой ледяной воды из-под крана в руках. Спасибо, что не окатил.

Ладе не хотелось предстать перед парнем в комичном виде. Особенно после случая с вином, которое он, кстати, возвращать отказался. В конце концов, она старше и должна подавать хороший пример. Сейчас он начнет упражняться в остроумии, и придется все объяснять, хотя горло изнутри словно раздирают ржавой пилой.

Захаров присел на корточки близко-близко к ней, и даже без света Лада увидела в его глазах испуг.

- Ты что тут делаешь? - спросил он серьезно. - Это что такое?

- Если захочешь посмеяться, то ничего веселого здесь нет. Юра не справится с малейшей инфекцией. Представь себе легкие, которые все время находятся в горизонтальном положении и не испытывают нагрузки, которую нормальному человеку задает движение. Любая зараза там только застоится.

- Предупредила бы сразу, я бы понял. Разве я сволочь какая-то? А ну вставай! Пойдем!

Ильина сильно закашлялась, а Захаров покачал головой, как родитель, чей пятилетний ребенок гулял без шапки, затем протянул ей руку. Когда соседка поднялась на ноги, он схватил в охапку все одеяла, настеленные на пол и запихнул обратно в свой шкаф, а затем убрал вещи со своей тахты.

- В жизни надо быть хитрее… Зачем спать на бетоне, если можно выжить из комнаты настоигравшего сокамерника.

- А ты куда денешься?

- Лягу на твоем кресле, если ты не против. Завтра пойду в ночную смену, а потом посмотрим, что будет.

- Ты не обязан помогать мне, - сказала Лада вслед уходящему из комнаты юноше, - не представляю, чтобы кто-то из моей прошлой общаги так со мной нянчился.

- Ты не обязана страдать. Просить о помощи не стыдно.

Затем Максим без слов, одним кивком головы пожелал спокойной ночи. Ответной улыбкой девушка без слов повторила это доброе, мирное пожелание. Захаров помахал рукой. Он шагнул вглубь прихожей, снова оглянулся и удивился, что его провожают взглядом. Это походило на игру в «Гляделки» или «Море волнуется». Не вылезая из кокона покрывала Лада опустилась на жесткие пружины тахты. Закрыла глаза, потянулась, что-то столкнула рукой. Сосед из-за стены постучал по деревянному косяку. Лада тихонько настучала на подлокотнике простой ритм, Захаров в ответ выдал сигнал SOS.

Глава 35 Боязнь высоты

Первую половину субботы группа «Дурные наклонности» извела целую пленку на фотосессию.

Идею придумала Таня, которая уболтала местный журнал написать статью о музыкантах. Подруга Никиты порой утомляла Захарова. При посторонних трудно предлагать новые песни. "А это про тебя что-ли? Вообще не похоже. А кто эта "ты"? Познакомь!" - восклицала Одинцова. Надо признать, она задавала группе темп движения: следила, чтобы на репетициях парни были заняты делом, договаривалась об участии в концертах. Саму себя она считала натурой богемной, но на деле была зубастей швейцарского банкира.

- Вы хоть раз могли одеться цивильно? – причитала она. - Один Авария – дочь мента, у другого физкультура первым уроком, третий стащил прикид у папы.

- Спасибо, что не «Интердевочка», - засмеялся Максим, - ты не шаришь, это наше кредо – единство в многообразии.

После полудня компания закупилась пирожками у ископаемой старушки у метро и пионерскими пирожными в кулинарии. Направились к Захарову – только у него дома не было родственников, портящих творческие планы огородом и поклейкой обоев.

Когда ребята пришли, Лада примеряла у зеркала в прихожей новое темно-бирюзовое платье в мелкий цветочек. Она не походила на других женщин, когда они прихорашиваются, скорее на шахтера, надевшего робу перед сменой. Черты похудевшего лица обострились, иначе блестели беспокойные глаза.

Максим застыл в дверях комнаты и думал о том, что так долго пялиться на человека бессовестно, но не мог отвести взгляд. Лада тоже замерла на месте, ожидая, что он что-нибудь скажет.

- Мы пообедаем и уйдем. Я как всегда не подумал… - извинился Захаров.

- Вы такие веселые, интересные. Хоть какое-то оживление.

- Ты сегодня странная. А как же черный список?

- А как же разбросать по комнатам бумажки, забывать ключи, коверкать мое имя?

- Жигуль.

- Что «Жигуль?»

- Ну типа «Лада» - это машина «Жигули». Проехали. Как сама? Как муж?

- Я нормально. У Юры тяжелый надсадный кашель, поднялась температура. Как бы вы тоже чего не подхватили. Поможешь усадить его? На подушках всё же легче.

Лада не раз просила Максима о подобном, хотя самые трудные и неприятные стороны ухода скрывала от глаз. Было несложно: за год Юра значительно потерял в весе. Ночью лейтенант едва ли не задыхался, и Максим, просыпаясь, слышал, как Лада ходит по комнате, садится рядом с мужем на скрипучий диван и дает ему воды. Захаров ничего не мог для них сделать, только разок сгонял в аптеку, да вызывал врача по «автомату».

В благодарность за помощь Лада поставила чайник и выложила на стол все съестное, спросив гостей о планах на вечер. За всех ответил Максим:

- Нас сегодня впервые пишут на студии. Там не студия, конечно, а смех – закуток в институте культуры.

- Ух ты, поздравляю! - улыбнулась девушка.

Таня еще раз щелкнула всю компанию из фотоаппарата, а на выходе из квартиры предложила запечатлеть Ладу в новом наряде. Снимок сделали напротив густой ивы во дворе. Затем она подозвала Максима и попросила сфотографировать их вместе на память. Это был последний кадр, и Одинцова побежала в новый фотомагазин, чтобы отдать пленку.

***

- Нас сегодня звали на крышу, – вспомнил Максим, когда компания выдвинулась в сторону института культуры, - Мы обещали ребятам прийти. Будут «Аж два о», «Хулиганы», ещё кто-то.

Басист Егоров жил в новой двенадцатиэтажке, там же трудилась управдомом его бабушка. Усыпив бдительность пожилой леди, Семен сделал слепок ключа от крыши, чтобы играть с бдительностью дам помоложе. Иногда открытая всем дождям площадка становилась местом для репетиций.

В тот день друзья из музыкальной тусовки организовали пикник с панорамой города вместо главного блюда.

- Поторопимся в студию, много времени нам не дадут. Ты же в курсе, что все нелегально?, - ответил Никита.

- У нас четыре часа в запасе. Надо предупредить всех, потому что это наше место и они у нас в гостях.

- Никаких поворотов налево и направо. Придем в институт и будем ждать, сколько нужно.

- Мы почти не готовились для записи, а мне нужно подумать над подачей, разогреться, - продолжил Максим.

- Ладно, твоя взяла, - махнул рукой Никита.

Подъехав к дому Егорова, ребята поднялись на чердак, а оттуда через низкую дверь вышли на нагретую, пахнущую мазутом крышу. Максим забирался сюда с десяток раз, но восторг всякий раз оставался свежим: вольные ветры, муравьиная жизнь города внизу и Волга на горизонте.

Десяток других парней и девушек – студентов, бездельников, романтиков – сгрудидись на расстеленном кем-то ковре, пили «пепси» и пиво, закусывая огурцами из банки.

- Мы с пустыми руками, - извинился Семен и вставил в дверь свой комплект ключей, но не успел закрыться, как его окликнул незнакомый парень, наигрывавший на гитаре витиеватые переборы:

- А песен новых принесли?

- Ага, любовные сопли. Будем звать автора не «Максим», а «Муся». Совсем расклеился.

Ребята из «Аж два о» рассказали о фестивале молодежной музыки, который случится через месяц на летней эстраде.

- Вы запишитесь, пока не поздно, - посоветовал их солист, - там состав: мед песок и гвозди. Кто такое придумал? Металлисты, панки с Промышленного района, мы, какие-то подражатели битлов. Только вас не хватало для баланса.

Неожиданно он замер, поднес палец к губам. В ржавом замке двери кто-то возился, не зная, что с противоположной стороны уже вставлен ключ. Ребята спрятались за техническую постройку и подтянули за собой ковер. Дверь тяжело распахнулась. Пожилой слесарь в трениках озирался по сторонам:

- Есть тут кто? Я вам пропишу, негодники!...

Старик сделал несколько шаркающих шагов взад-вперед, огляделся, поворчал, словно для виду, и, судя по лязгу металла, удалился восвояси. Выждав минуту, молодежь покатилась со смеху.

«Дурные наклонности» исполнили несколько песен, отобранных для записи. На каждом отрезке «концерта» Максим подмечал шероховатости и понимал, что в «электрическом» варианте будет хуже. Но аплодисменты пробуждали азарт, как высота – чувство адреналина.

На эмоциональных моментах Таня шевелила пальцами, словно играла на невидимой гитаре. Заметив это, Енищук вошел во вкус. Семен держал непроницаемый вид, а добрый Боря в сторонке смачно хрустел огурцом, и улыбался от гордости за друзей.

После выступления ударник отвел Захарова в сторону.

- Слушай, мне нельзя на студию. Помоги придумать, что сказать Некиту.

- Ты что такое придумал?

- С моим рылом, да в калашный ряд… Там тонкая аппаратура, умные люди. Испорчу весь процесс, да заклюют еще.

- Если драпанешь, я за тобой побегу. А этот, - Максим кивком головы указал на гитариста, - С утра как укушенный. Может, ты один нас сдерживаешь.

Между творчеством «для удовольствия» и амбициями есть граница, и Никита нетерпеливее остальных стремился её перейти. Захаров было волнительно и жутко от этой скачки галопом. Что лучше:наслаждаться хобби, или надрываться ради успеха? А что если дальше только разочарование? Что, если он, как отец, будет прятать в потайной конверт фотографии юности?

Иногда Максим думал, что в нем живет два человека. Первый — это покой и сумерки, перекличка тепловозных гудков вдалеке и огни за Волгой. Этому человеку ничего не надо, кроме одиноких прогулок по закоулкам, да полудремы в наушниках.

А второй – кто он? Зверь? Стихия? Он – воля к жизни, и он – демон гнева. Захаров чувствовал его дыхание, когда стоял лицом к лицу с отцом и выговаривал то, о чем хотел молчать. Этот же человек восторгался каждой новой рифмой или нотой. Этот человек умел горячо любить.

А еще, стыдно признаться, после вечеров с Юрой всё казалось иным: так здорово чувствовать мышцы ног, спеша куда-то, переходя на бег. В удовольствие говорить, смеяться и петь, даже тягать на складе мешки. А лучше всего быть нужным.

И хочется жить. Хочется бросить кому-то вызов по-настоящему.

…Боря нервничал, ходил вокруг да около выхода, зачем-то дернул дверь, но она не поддалась. Максим заметил, что в скважине нет ключа. Что, если слесарь запер выход с другой стороны?

Климов уперся ногой в стену, обоими руками схватился за ручку. Сначала сделал сильный рывок, затем несколько быстрых и резких. Тяжелое металлическое полотно не шевельнулось. Боря посмотрел на свои ладони – красные с крошкой ржавчины на коже. Он нагнулся, подобрал что-то с пола и протянул Максиму.

- Вот проволока, попробуй.

Захаров поковырялся толстым проводом в замочной скважине, затем ногтем счистил изоляцию и согнул медные волоски пополам, попробовал снова. Он не умел пользоваться отмычкой.

В это время Никита вернул акустическую гитару хозяину и накинул ветровку, в которой пришел.

- Какие нетерпеливые, собрались и ждут, - крикнул он друзьям издалека.

- Мы тут курим, чтобы девчонки не ругались, - ответил Максим, - ты хотел ещё кому-то аккорды показать.

- Ты что, больной? Нас в студии ждет человек.

- У нас отличные новости. Нас заперли.

Енищук позвал Семена и опросил его на предмет ключей. Егоров вывернул карманы и пожал плечами. На шум стянулись другие ребята.

- Юмористы хреновы, чья работа? – Никита вновь обратился к Максиму и Борису.

- За кого ты нас держишь? – вспыхнул Захаров.

Семен проверил выходы из других подъездов, но и они, казалось, могли выдержать штурм татаро-монголов. Другие начали стучаться в двери и кричать о помощи в люки вентиляции. Максим облокотился о бетонный бортик крыши: двор пустовал.

Боря выпросил у знакомых карандаш и листок бумаги, в котором принесли бутерброды. Получившуюся записку Климов свернул в четыре раза и для тяжести вложил в неё проволоку. Прицелившись, он размахнулся и попал в крону березы. Максим и Семен похлопали снайперским навыкам друга, Никита присел возле Тани у стены в самом центре крыши.

- Что ты сидишь тут одна?

- Высоты боюсь. Когда было весело, и все пели, еще ничего. А когда все волнуются, я сама завожусь, и ноги подкашиваются.

Таня притянула к себе Никиту и вцепилась в его запястье. Жаркое солнце скрылось за тяжелые кучевые облака, подул сырой ветер. Девушка уткнулась в плечо друга.

- У тебя не только боязнь высоты, но и клаустрофобия, - комментировал Семен, - это только кажется, что крыша – это открытое пространство. А на самом деле замкнутое, потому что выход отрезан.

Никита смерил Егорова ненавидящим взглядом. Проходя мимо другой группы девчат, басист вспомнил о надвигающемся циклоне, товарищам по группе напомнил, что без еды человек живет около месяца, правда Борису не хватит суток, а Захаров протянет полгода на энергии солнца и мечтах о прекрасных соседках.

Никита завернул Таню в свою куртку и вернулся к друзьям – злой, как черт, даже лицо некрасиво скуксилось. Под руку попался Максим:

- Ну что, умник, делать будем? Это важный день, зачем мы поперлись сюда?

- Чего вопишь? Я не мог предсказать форс-мажор.

- Покуда нужные связи и ресурсы есть только у меня, я распоряжаюсь графиком. Принесете в группу хоть копейку, хоть раздолбанный «Урал» без струн, будете принимать решения.

Максиму не хватало воздуха, и закружилась голова. Это же он чувствовал, когда в последний раз говорил с отцом – какая-то противная, непреодолимая ярость. Максим имел мало, но вкладывал в группу все, что мог.

- Если ты такой решала, позвони, когда арендуешь Олимпийский.

Боря Климов бросился мирить друзей. Максим отмахнулся и ушел к противоположному краю крыши. Другие ребята все еще пытались свести с ума жильцов криками в вентиляцию.

Некоторые прохожие все же задирали головы, но проходили мимо, приняв робинзонов за хулиганов. Жители района возвращались с работы или поездок выходного дня, собирались на кухнях, садились за столы. Иногда Максиму хотелось заглянуть в чье-нибудь окно или вселиться в чужое тело, чтобы ненадолго послушать, как звучат другие жизни: как старенький слезливый романс, тяжелый металл или вальяжные саксофоны джаза. Все интересные явления он сравнивал со звуками.

- Моя бабка, наверное, дома уже, мексиканские сериалы смотрит. Бредятина, - заметил Семен, - а потом соберутся с подругами и мусолят, бросил ли Игнасио Изабеллу.

- Это для них вроде фэнтези – про жизнь, которой у них никогда не будет, - ответил Максим, - Все равно что эльфы и замки, только тропики, море и страсти.

Крышу украшали несколько внушительных антенн. Пара-тройка вели к балконам верхнего этажа, остальные были хитро выведены внутрь дома.

Максим осмотрел одну из конструкций, дернул провод, и затем уверенно выкрутил его из гнезда. Так же Захаров поступил с несколькими антеннами в зоне видимости. При виде действа у Никиты округлились глаза от ужаса:

- Вот тебе делать нефиг! Тебе что, двенадцать лет, вандал недоделанный?

- Дай пять минут!

Енищук картинно засучил рукав, чтобы наблюдать за циферблатом наручных часов. Через триста секунд ничего не поменялось, кроме состояния Никитиных нервов.

Максим отошел в сторону, чтобы избавиться от пустопорожних разговоров. Он был готов взять на себя вину за испорченный день, лишь бы больше никто не собачился.

В этот момент чужие, взрослые голоса разрушили статус-кво невольных заключенных. Целая делегация смурного рабоче-интеллигентского, но больше предпенсионного люда во главе с управдомшей вступили на тропу войны с молодежью.

- Это как понимать? Мало того, что ключи спер, так еще и телевизор расстроил!.. Это называется «не пороли в детстве».

- Бабулечка, дорогая, как хорошо, что ты пришла! – рассыпался в комплементах Семен, - Мы ничего плохого не делаем - так, лабораторную по физике.

Пока Егоров заговаривал зубы бабушке и жильцам дома, Максим заново присобачил провода к антеннам, правда, не ручался, что накрепко. Борис помогал ему. Остальные, безмерно счастливые от наступившей свободы, уже спускались вниз, с сожалением провожая взглядом панораму города.

Глава 36 Пой так, как умеешь лишь ты

Группа явилась в институт культуры с черного хода. От толстых стен старинного здания веяло прохладой, узкие коридоры с высокими потолками походили на лабиринты.

За десять минут поиска нужного кабинета мальчишкам (Таня побежала в фотомагазин) не попалось ни одной живой души, и Максиму начало казаться, что их снова закроют в замкнутом пространстве. Он нарочно двигался на метр впереди Никиты и всю дорогу молчал, откладывая мысли о его истерике. Если получится записаться, надо выложиться как следует, а там хоть трава не расти.

Захаров снова вспомнил об отце и о том, что лаять на злую собаку глупо, и лучше научиться с ней мириться, раз уж не вышло дружбы. Ну а если творчество дорого, надо сотрудничать с теми, кто делает его возможным. Хотя бы сегодня.

В тупике коридора перед дверью, обитой клеенкой, Енищук положил на его плечо руку:

- Макс, прости. Я после практики на ногах не стою, от нервов тошнило, ещё и Танька ныла.

- Смысл извиняться? Теперь я просто знаю, что у тебя в голове. С друзьями играют для души, с боссом за зарплату. Быть другом или боссом – выбирай сам.

- Вот ты зараза! Разве не может человек ляпнуть что-то случайно? Тебе слова не скажи, прицепишься и будешь вспоминать всю жизнь.

Егоров постучал в дверь кулаком. Из помещения высунулась голова звукорежиссера, спасшего весенний концерт в институте. Бородка свободного художника и красная бандана по прежнему украшали его вытянутое лицо. Подпрыгнув, из-за плеча Олега выглянула попугайски раскрашенная девчонка, но тут же смутилась и попятилась назад.

- А вы что так рано? Как пионеры на зарядку, бесят такие, – сказал он с недоумением и посмотрел на настенные часы, - Ох ты ж блин!

Яркая девушка туго затянула на затылке хвост, потянула вниз мини-юбку, чмокнула друга в щеку и убежала. Хозяин каморки, заваленной приборами - навороченными, музейными и разобранными на части - пнул ногами колонки, заграждавшие проход, смахнул барахло с дивана .

- Кто что-нибудь тронет, культяпки оторву. Мне уже десять раз отрывали, поэтому такие кривые, так что за результат не ручаюсь.

Сначала Захарову не понравился развязный болтливый Олег. Казалось, что за первые полчаса «Дурные наклонности» открывали рот только для того, чтобы что-то спеть. Но и тут Олег заявлял, что все неправильно, но вместо советов рассказывал про тусовки у незнакомых ребятам людей, где кто-нибудь падал со второго этажа или просыпался в обезьяннике.

Когда пришла Таня, и просмотр свежих фотографий погасил интерес к россказням, Олег задумался о ценности времени. Он попросил сыграть всю песню вместе, а затем партии отдельно. Бывало, предлагал записать какую-то часть еще раз, постараться лучше или расслабиться. Каждый раз Олег прикрывал глаза, чтобы обострить восприятие звука.

Если Захаров чувствовал, что выходит не то, Олег выхватывал его еще не рожденную мысль прямо из головы и тот час находил решение. Его пальцы скользили по кнопкам и переключателям, как проворные лапки паука. Все это походило на мистерию.

Вокал давался Захарову легко, оживленная работа вдохновляла его. Никита и Семен также были в духе, но Боря сидел весь зеленый и считал себя главным виновником каждой неудачи. Олег предложил использовать драм-машину. Никита не очень того хотел, и Борису пришлось взять себя в руки.

В балладе звукорежиссер посоветовал использовать синтезатор. Максим возразил, что у группы нет своего, но Олег притащил откуда-то казенный инструмент, и за короткое время вместе с Захаровым сочинил простую партию.

- Вы опираетесь на старое или ищете новое? – спросил Олег Максима, - Ты, когда поешь, подстраиваешься под что-то вроде «The Cure» и немного «Кино».

- Мы поем то, что нам нравится. Я сам не знаю, какая должна быть музыка нашего времени. Хотел бы застать расцвет Ленинградского рок-клуба.

- В чем-то вам будет сложнее, чем им.

- В смысле?

- Те музыканты ступали на землю, по которой никто не ходил, и рисковали. Не важно, какое художественное качество имел каждый конкретный образчик андеграунда – это был настоящий андеграунд. Вы же теперь на рынке с товаром на прилавке. Болтать, что вы враги системы, больше не выйдет. Год-два, и все пресытятся. Придется искать что-то либо более мудреное, либо массовое.

- Типа предать рок-н-ролл и писать попсу?

- Работайте для кабаков и школьных дискотек – все дороги откроются. Вчера на радио познакомился с ребятами. Сочиняют танцевальную музыку, сладенькое песенки для девчонок. Увидите, они вас обскачут. Не потому, что лучше, а потому что в тему. Было бы забавно надеяться, что разбуженный народ Маккартни с Миком Джаггером с базара понесет…. Хотя тут я лукавлю. У них в Америках рок – часть поп-культуры. Там в каждом колледже таких «Дурных наклонностей» пять штук, и ваш стиль - это что-то с кассет старшего брата. Так что лучше ищите себя.

- Где искать?

- Слушайте что-то посвежее. «Нирвану» не пробовали? Но у тебя тембр не для гранжа. Ты до сих пор не нашел свою подачу. Можешь подражать тому, другому и третьему, а какой ты сам – не понятно. Пой так, как умеешь лишь ты. Дай угадаю, тебя муштровали как эстрадника?

- Ну все, пойду к Кобзону…

- Ну за какого-нибудь Белоусова сошел бы. Муштровали тебя хорошо, но не до конца. Забил на учебу? Есть проблемы с дыханием. Сейчас не сильно заметно, но если отстоишь пару больших концертов, поймешь. Займись аэробной нагрузкой, бегай, с куревом полегче.

Максима удивляло, как ловко Олег угадывает всю его короткую музыкальную карьеру, дает точечные советы.

Захаров засмотрелся на оборудование, потрогал все вопреки запрету, попросил назвать некоторые предметы. Он крайне мало знал о музыкальном производстве и постановке сценического звука. Олегу льстило выглядеть в глазах ребят полубогом.

- А чем ты тут вообще занимаешься? – спросил Максим.

- Делаю маленькую работу для души, почти ничего с того не имею. Записываю местные дарования, слежу за аппаратурой, участвую в организации концертов. Спасает левый заработок, когда такие как вы приходят, или можно провести мероприятие на стороне. Скоро уеду в Москву, хочу стать диджеем. Тут мне сказали найти замену.

- Меня возьмешь?

- Берешь в руки диплом, чешешь в кадры и пишешь заявление.

- А если нет диплома? Есть справка, что я проторчал два года в культпросвет училище, документ об окончании музыкалки, аттестат за восемь классов.

- На днях приводил директрисе самородка: руки из правильного места, слух абсолютный, но по образованию электрик. Отказала. Говорит, не может специалист учебного заведения не иметь профильного диплома.

- А можно приходить просто так и смотреть, что ты делаешь? Могу помогать на уровне «принеси» - «подай».

- Ну валяй, коли нечем заняться. Только чур бесплатно, сразу предупреждаю.

Дело близилось к полуночи, когда «Дурные наклонности» записали одну песню, набросали две другие и договорились о новой встрече.

На улицу выходили веселые, словно пьяные. Надежда на успех казалась слаще любой настоящей славы.

Максим бежал домой пешком: транспорт уже не ходил. Он не мог дождаться момента, когда услышит готовые песни.

Работа Олега заняла его мысли, встревожила, как какое-нибудь слово, которое долго вертелось на языке и вдруг нашлось. Звукорежиссура - это же для него!

Можно остаться музыкантом, даже если больше не сможешь петь и играть на сцене. Можно быть и творцом, и техником, знать интересных людей, работать на крутых фестивалях. И все это за оклад или сдельную плату. Неужели без диплома всё потеряно? Захаров выдумывал безумные варианты, вплоть до того, что поступить куда-то снова и сидеть за партой с пятнадцатилетками.

Мягкое одеяло тьмы укутало город, баюкало, навевало волшебные сны. Казалось, даже панельные многоэтажки способны грезить каждая своим прекрасным далеко и приоткрывать глаза-окошки, чтобы взглянуть на звёзды. Максим был бы не прочь остановить мгновение вместе с вращением земного шара, затаить дыхание, умерить пульс, лишь бы очарование длилось дольше. Но он торопился домой. Как никогда Захаров мечтал иметь место в мире, а съемная комната была одним из немногих пространств, которые были «своими".

В кармане лежала пара фотографий из тех, что Таня распечатала в «Кодаке». Эти снимки предназначались Ладе. Максим остановился под фонарем, чтобы взглянуть на них еще раз, хотя и выпросил у Одинцовой всю пленку, чтобы сделать себе копии. Егоров смеялся, что Захаров улыбается всего на одном фото, где соседка взяла его за руку. Врет, гад.

* * *

Когда Максим вернулся в свой тихий двор, похожий на затухший зеленый колодец, окруженный бетонными стенами, у подъезда стояла «буханка» скорой помощи. Захаров всегда чувствовал удачу незаконным приобретением, когда в счастливые дни случайно касался чужой трагедии. Но в эту ночь он отогнал это глупое чувство. Судьба не разборчива в подарках и гадостях, так было и будет.

Зайдя в подъезд, он обнаружил, что дверь в квартиру открыта. Во всех комнатах, кроме его собственной, горел свет. Лада в плаще, накинутом на одно плечо, металась, собирая какие-то бумаги и таблетки мужа. Самого Ильина выносили на носилках под одеялом.

- Температура поднялась до тридцати девяти, - объяснила Лада торопливо, - я не выдержала, вызвала врачей. Подозревают пневмонию. Это опасно, потому что в неподвижном положении жидкость застаивается в легких, и вся инфекция остается там. Организм до крайности ослаблен.

Под тонкими пальцами щелкнули кнопки выключателей. Захаров даже не разулся, а, когда Ильина переступила порог, своим ключом закрыл дверь снаружи.

- Я с тобой. Как ты вернешься одна ночью?

- Меня не надо жалеть, я посижу в холле больницы до утра.

Девушка настояла, что не хочет провожатых, да и фельдшер, ставший свидетелем разговора, заявил, что брать лишнего человека в машину нет резона. На вопрос, кем Максим приходится больному, Лада холодно ответила: «жилец из соседней комнаты».

- А мои соседи меня только заливают, - усмехнулся медик, - сидите уж здесь.

Глава 37 Духота

Если убрать стеллажи, в ангарах овощебазы можно держать самолеты. Но даже это помещение мало для Гены Ярыгина; пожалуй, он выдышит остатки воздуха своими могучими легкими. Школьной парты не хватает на двоих, и Максим не встает, чтобы не отбивать свое место у громилы. От армейских рассказов хотелось выть, не помогали ни карты, ни чай, ни радио.

- Ну а вообще тут строго? Вокруг пустырь; если вечером отлучишься, никто не спалит? – спросил Гена.

- Расстреляют. Видишь пятно на стене? Это мой прошлый сменщик.

- Да харэ, я серьезно. А на выходе не шмонают? Например, если я с сумкой выйду.

- Смотри, у меня туз, ты в дураках, - Максим бросил карту поверх той, которую положил сын квартирной хозяйки, и тут же сгреб всю колоду.

Бухгалтер, она же временный кадровик, закончила с оформлением Ярыгина и, едва волоча ревматичное тело, начала переучет. Захаров шел впереди нее и расчищал дорогу от инвентаря и обломков ящиков. Пахучая липкая темнота вонзалась в глаза и легкие, давила на плечи. Как в склепе. Может быть, где-то в углу стоит, скрестив руки, сушеный египетский фараон?

Охранникам полагалось сидеть на вышке и в будке у центрального входа. Но вышка грозила рухнуть, и Максиму разрешалось находиться в одном из ангаров и раз в час обходить территорию. Зимой было адски холодно, летом пыльно и затхло.

Однажды ночью с Захаровым случился приступ удушья, первый за несколько лет. Он ходил по ангару и с хрипом хватал ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба. Потом выскочил наружу, сел на траву, пытаясь напиться полуночным ветром. Звезды над головой были крупные, яркие, словно живые. Казалось, протянешь руку, и на ладонь сядут пушистые светлячки. Максим удивился, как в такую секунду, когда сердце колотится от тревоги и нет сил дышать, мир может быть полон прелести. Неужели в момент опасности все сущее, и жизнь, и красота, вдруг стали дороги ему?

Захаров звонить в скорую: вдруг все быстро пройдет, а ему не поверят, пристыдят. Слава богу, прошло. На следующей репетиции Максим с трудом допевал до конца каждую фразу и ещё сильнее ненавидел склад.

К переучету прошлогодних остатков присоединился директор.

- Почему пустые ящики? – заметила бухгалтерша.

- Тут была гниль. Я сказал сортировщицам спасти все, что осталось, и перетащил правее, - ответил Максим.

- Кто разрешил вам распоряжаться?

- Ну тогда пропало бы все. Тут вентиляция не тянет, и капало прямо в ящик.

От скуки Максим прочел складской регламент и пару методичек, что завалялись в ангаре. Ум Захарова ждал работы, как мышцы после безделья. Чувство застывшего времени грызло его. Оказалось, многое на складе делается вопреки правилам. Правила? Ещё год назад он, как положено, презирал это слово. А где просиживать штаны, было не важно, лишь бы не трогали.

Но теперь противно быть причастным к тому, что много продуктов, пропадает, не доезжая до садиков, школ и больниц.

- Правильно, Альбертыч, Арчибальдыч? Тьфу блин, как тебя? – сказал шеф, - Артурыч. А давай я тебя сделаю кладовщиком? Старшим. Только пока подежурь еще, некого ставить на ночь, - сказал шеф.

Захаров сделал еще несколько замечаний о состоянии полок, но директору это отчего-то не понравилось. Благо смена закончилась, и осталось лишь написать заявление на новую должность, да бежать в институт культуры к Олегу.

* * *

Институт культуры стал настолько привычным местом, что Максим начал ходить через главный вход, и с ним постоянно кто-то здоровался, спрашивал расписание или с какого он курса.

- Примелькаться хочешь? Хитро, - заметил наставник, вместо банданы прицепивший на голову черные очки, хотя в студии можно было бояться чего угодно, кроме ультрафиолета, - а вот мой брат, когда чилил в Ялте зимой…

Последовала очередная история, очень снотворная, если бы не стремительная речь рассказчика.

- Хорош, хорош. Есть, что делать?

- Ну там кабели разбери. Неисправные пометь и в коробку.

Пустяковое задание походило на издевку. Но по сути никаких дел и не было. Работу простенького микшерного пульта Захаров давно понял, даже обслуживал звук на одном из собраний в актовом зале, когда у Олега опять случилось свидание. За месяц Максим вдоволь наигрался с приборами. Иногда в поздний час мучил синтезатор, к которому привязался.

Всё было интересно ему. Но Олег представлял собой тип людей, испорченных одаренностью. Он многое делал, надеясь на интуицию: как услышат уши и возьмут пальцы. В среднем выходило хорошо, но временами Олег здорово заваливался, делал простое три дня и сложное одним махом да так, что потом не поправишь. Одна из трех песен, записанных «Дурными наклонностями», была хоть на радио посылай, вторая звучала ожидаемо, третья – ужасно. Максим убедил Олега сделать её еще раз, и четвертую бонусом.

Спросишь его совета, получишь в ответ «Бе… Ме… Ну это…Типа». А потом очередная байки про любовные победы, коктейли и авангардное кино. И мелочная игра в богему, которая в провинциальном городе только и состоит из десятка таких же мельтешащих Олегов, притворяющихся, что эта богема существует. В каморке бардак, не понятно, где рабочее и что перегорело по вине самого Олега. Ему даны и талант, и чутье, и вкус. Но все тратилось на суету.

- Ты общаешься с коллегами? Нигде нет вакансий? – спросил Захаров.

- Решил с другого конца зайти? Получить опыт, а потом на мое место?

- Ты вроде в Москву собрался, похрен должно быть, кто здесь останется. А мне нужно дело. Жуть берет, как представлю, что овощебаза – мой потолок. Не нужно денег, шмоток, комфорта. Мне нужно место, где я буду делать то, что люблю.

- Эва ты двинул. Вот это мне нравится. В ДК «Железнодорожник» есть должность звукотехника на четверть ставки. Должность есть, платить нечем. Как раз для типов, которые готовых спать в картонной коробке, лишь бы против системы. Являешься пару раз в неделю на репетиции и концерты. Никаких проблем, никакой ответственности.

* * *

За порогом института культуры мысли Максима унеслись далеко от Олега и работы.

«А как это было со стороны? Живет себе красивая девушка, сильная, умная, знает два языка. И подселяют её в квартиру к необразованному придурку, маргиналу без будущего. Завязка для комедии. Знала б она, как я задыхаюсь внутри себя.

Решиться, сделать шаг? Самонадеянно. Тем более, у нее муж, да и я сто лет не пытался за кем-то ухаживать. С Кузнецовой в училище целовался под лестницей, записочки через парту кидал, и все на этом. А дальше я не был нужен даже себе.

Может, всё оборвать, уехать и жить, как прежде? Тогда она пропадет одна».

Так думал он по дороге домой, даже не называя по имени предмета своих мыслей.

Душный июль накатывал знойным ветром со спины, как взрывная волна. Захаров снял джинсовую куртку, на которую налепил значков и заплаток с черепами и логотипами – всем, что попалось под руку. Даже дырявый кубинский песо болтался, как медаль. Вокруг так дивно, душисто и ласково, словно до этого в жизни никогда не было лета.

«Я должен оставить надежду. Но разве я чумной, разве от меня нужно шарахаться? Ну и пусть без шансов, я докажу, что умею меняться».

Он преодолел железнодорожный мост, нашел путь в лабиринте спального района. Осталось перейти шоссе, а там еще сотня метров через дворы.

Но остановке тормознула черная «Волга». Словно припомнив что-то знакомое, Захаров замедлил ход. Человек в костюме вылез с переднего пассажирского места и открыл заднюю дверь, выпустив девушку… Ладу?

Максим не понял, как его маршрут вдруг пролег рядом с остановкой. Прилично ли вмешиваться? А когда его волновало понятие «прилично»? Мужчина что-то болтал, Ильина, кивнув головой, сделала шаг назад.

- Здорово, Владислава, - произнес Захаров, обставив все так, будто не пересечься было нельзя. Девушка коснулась рукава его рубашки.

- Привет, сосед! Из ЖЭКа не приходили смотреть трубу? Надо спешить… Николай Владимирович, я возьму протокол на дом, и вечером его закончу.

Деловой медленно качнул головой, как фарфоровый болванчик. Что-то ему не нравилось.

- Дом образцовой культуры быта? Дружные соседи издалека бегут друг к другу?

- Вэллком, у нас есть место управдома. Но кого попало не возьмут, - Максим окинул оценивающим взглядом незнакомца.

Лада ещё раз попрощалась с начальником и, мурлыкая что-то про течь в трубе, поспешила с Максимом к дому. Парень ждал тирады за неумный юмор, но соседка лишь спокойно объяснила:

- Это Буслаев, глава района. Мы ездили открывать котельную и я в качестве секретаря, хотя это вообще не входит в обязанности. Даже Юру навестить не успела. Ты знаешь, как хитро отказать человеку, чтобы он не обиделся?

- Взяла и сказала: не еду. Сложно что ли?

- Я многим ему обязана.

- Если он помог тебе от души, пусть наслаждается своей душевностью. За благотворительность не платят.

Пасмурная, неиюльская девушка глубоко задумалась. Тусклые, светлые, как у мраморной статуи, глаза хранили следы недавней болезни. Летний свет не оживлял похудевших щек. Что бы сделать для нее? Как бы пожалеть, чтобы не испугалась, не бросилась наутек?

Во дворе работал филиал Содома и Гоморры, открытый Катей Степовой. Безобразные мужчины и женщины смеялись, матерились. Не в силах сидеть, едва держались на лавке. Раньше Захаров бывал на разного рода пьянках, смотря на молодежное балагурство, как на доблесть. Случалось, просыпался, едва помня, как его зовут. Но эти люди вызывали у него странную жалость.

- Ребята, копеечку на хлеб! – обратился Вонючка главным образом к Ладе, - Очаровательная дама, уделите внимание!

«Что я сказал говорить?» - прошептал ей Максим, - «Ну же, давай!»

- Нет, - сказала Лада неуверенно.

- А почему? Неужели жалко больному человеку, считай инвалиду!

- Мне б кто помог.

- Что за молодежь? Мы такими не были… – запричитал пьяница.

- Оно и видно, - сказал Максим и дал Ладе знак, чтобы шла в подъезд. Затем в резких выражениях попросил Вонючку и всю компанию не обращаться к девушке.

Глава 38 Время, вперед

Ильин одолел с пневмонию, но его оставили в госпитале на дообследование, поправку общего состояния и одну легкую операцию.

У Лады появилось свободное время. Но она все меньше выходила из комнаты, не наряжалась, бросила книжки, физкультуру и дворовую клумбу.

Максим гадал, чем можно её оживить. Есть приглашения на фестиваль молодежной музыки. Но кто же зовет девушек на группу «Дурные наклонности»? Только если она из общества глухих, или любит кидать копейки скрипачам в метро.

Он не уходил из кухни, зная, что Несмеяне с тяжелой русой косой непременно захочется что-нибудь приготовить, протереть, перебрать. И снова её салфетка скользит по столу, который и так чище, чем у хирурга. Захаров ляпает что-то про погоду, Лада пожимает плечами.

К семи решился, шагнул в её комнату. Телевизор вещал про столкновение на границе и еще один обмен денег на новые.

Максим ушел к себе, зазубрил, что должен сказать. Это же всего лишь билеты – на самодеятельность, а не в оперу. При случае можно обернуть все в шутку. Ну же, последняя попытка на сегодня.

Лада переодевалась ко сну и едва запахнула халат, как только сосед заглянул. Не ругалась, лишь пожелала спокойной ночи тихим усталым голосом. Максим покраснел до ушей и, не в силах произнести хоть слово, решил, что на группу «Дурные наклонности» девушек точно не зовут.

***

На своей второй работе в ДК «Железнодорожник» Захаров приглядывал за хором бабушек во время репетиций, да подавал микрофоны. Однажды собрал на кассете музыкальную фонограмму для спектакля, в другой день починил магнитофон для танцевального класса.

Скучища. В воздухе вместе с течением времени застыла мелкая пыль. Солистка хора костерит невестку, кто-то делится рецептами, глотает лекарства и флиртует с баянистом, который, наверное, видел живого Ленина. Ангелоподобная старушка с херувимскими буклями садится рядом:

- А ты кем будешь, хлопчик? Электрик или музыкант?

Почтенные леди избрали Максима полковым внуком: обижались, если его не было, носили конфеты, заставляли накидывать куртку в прохладные дни и просили совета: «Не фальшивит ли Валька?» «Не перебиваем баян?» «А подскажи слова?». Однажды заставили петь «Коробочку», и чтобы остановить это безобразие, пришлось смотаться пораньше.

Самой корыстной вещью в новой работе была не зарплата. По вечерам, когда пенсионеры расходились, Захаров впускал в служебное помещение избранных гостей. Никита ругался, что добираться до ДК можно только на собаках, Семен балдел от того, что рано смылся из универа. А Боря… Боря просто улыбался всему, что с ним ни случалось.

Теперь Енищук не посмеет сказать, что вкладывается в группу один, ведь Захаров нашел площадку для репетиций.

Максим раздал кассеты, полученные, от Олега. Послушали. Удивились, как странно все звучит со стороны. Потом прогнали программу для концерта. Удовольствие от работы оживило Максима, особенно когда достаточно разогрелись связки и вокальная линия давалась без усилий. Стрелка невидимых часов дернулась, и застывшее время пошло вперед. Но когда Захаров предложил поработать над новым, Никита объявил:

- Ты извини, я обещал сводить Танюху в цирк.

- Почему, когда время выбираешь ты, дисциплина должна быть, как в гестапо? - ответил Максим.

- Ну вот зачем ты опять начал?

- Я работаю. Позавчера на дежурстве был, не пришел, от тебя вою было… А теперь цирк.

Боря встал между друзьями, пытаясь примирить их. Он тоже был сам не свой, весь светился каким-то тихим блаженным светом, как мудрый йог. Одет в рубашку с коротким рукавом и галстучек. Извинившись перед друзьями, он объявил, что уходит знакомиться с родителями барышни из параллельного потока. Даже пучок ромашек заготовил.

Боря никогда не просил у судьбы слепящего счастья, жил, как умел, пытаясь быть полезным. Как лишить его радости? Пусть идёт. Все идите.

Время в стороне от Максима летело, как подброшенный мяч. Город жил, дышал, гонял по сосудам дорог машины. Захаров был безответно влюблен в торопливость прохожих, пролетающие самолеты и стройки, где только вчера был фундамент, а сегодня – многоэтажная башня. Вести о свадьбах ровесников удивляли, будто речь шла о школьниках. «Дурные наклонности» закончатся, когда у ребят найдутся другие дела.

Перед закатом Захаров заглянул в брошенный сквер, где собиралась молодежь. Здесь бывали металлисты и панки, пара чудиков сходила с ума по техно, другие прибивались ко всему новомодному, и забывали прежние вкусы через полгода. Музыка стала знаком, разделявшим своих и чужих, и высшим символом единения. Именно здесь и год, и два назад Максим с Никитой впервые скармливали свое творчество посторонним.

Сегодня песочницу и останки круглой карусели занимали ребята не старше семнадцати лет. Некоторые знали Максима раньше и пожали ему руку. Иным же нет и пятнадцати. Разговоры о двойках и мести Мариванне в одном углу, в другом – заплесневелая байка про игру в «Веснушки». Один из парней говорил, что в России нет рока, другой – что только в России рок настоящий. Ничего нового. Кто-то впервые пробует пиво и морщится. Захаров шутя пригрозил малолетке кулаком: «Родителей в школу!». В ответ показали язык, а раньше бы – средний палец. Мальчик и девочка впервые на людях сидели в обнимку, покрасневшие и загадочные.

Максим сел на свободное место напротив влюбленных. Те, смутившись, отлипли друг от друга. Захаров чувствовал, что производит впечатление учительницы на детском празднике.

- А правда, что у вас уже настоящая группа? Витька вас слышал в мае в «Полтиннике», - сказал один из старших мальчиков, и несколько других подошли ближе.

Захаров кивнул. «Полтинником» в городе называли клуб имени пятидесятилетия Октября.

- А на фестивале будете? А расскажите, как туда попасть?

- В числе лучших групп города? Вас хвалили «Аж два о».

- А песни уже все свои? Круто.

Максим не понимал, что больше стесняет его: похвальба или то, что к нему кто-то обратился на «Вы». Он рассказал, как ищут места для выступлений, каких вещей постоянно не хватает и как страшно выходить на сцену. Подарил кассету. Обучил одного из ребят аккордам песни «Алисы» .

Чуть позже приходил участковый, чтобы прочесть лекцию о тишине и порядке, но Максим назвался учителем музыки, выбравшим свежий воздух для лучшего усвоения материала. Захаров разлюбил вранье и выдумки, но шутка сработала: от ребят, как ни странно, отстали.

Голубые сумерки, как накатившая волна прибоя, захлестнули улицу. Ребятам нравилось общество Захарова, но он чувствовал, что его место не здесь.

А где может быть место человека, для которого нет названия? Неформал и музыкант, каких тысячи, два дня как кладовщик, звукотехник на четверть ставки. Слишком молод для взрослых, слишком взрослый для молодых.

Но нет. Для него место есть - Дом. Самый настоящий дом, который он сам себе выбрал. И туда страшно тянет, как к родному маяку. Хочется не бежать, а плыть, разгребая руками прохладную темноту. А потом упасть в мягкое – на постель – и позволить мыслям путаться в полудреме. Знать, что все хорошо, и за стеной девушка, которая не должна быть его подругой, но замечательна просто тем, что она есть.

Что это за мысли? Слабость духа? Путь так. Ему это нравится.

Планы осуществились. Максим легко уснул, и не видел снов. Но после полуночи очнулся от звука бьющегося стекла. Наскоро одевшись, он бросился на кухню к источнику шума. Лада стояла посреди комнаты в ночной рубашке перед осколками бокала и лужей воды.

Захаров собрал битый фарфор, промокнул воду полотенцем. Затем наполнил для соседки новый стакан. Её пальцы дрожали, и зубы стучали о стекло.

- Чего чудишь?

- Приснился кошмар. Будто я хочу подойти к Юре, а над ним пауки и летучие мыши. Протягиваю руку, и меня затягивает в эту копошащуюся гадость. Вроде понимаю, что сон, пытаюсь очнуться, но падаю глубже, и так без конца.

Они зашли в бо́льшую комнату. Лада включила торшер и закуталась в одеяло, как в кокон. Максим открыл форточку, чтобы впустить в комнату кислород. Потом вернулся к себе, провалялся с сорок минут, но свет в соседней комнате еще горел.

Девушка лежала на разложенном кресле почти неподвижно, как больная, с открытыми глазами. Стало за нее страшно, и даже не стыдно войти.

- Зачем тебе свет? – спросил Максим, - ты так не уснешь.

- И без него не выйдет. Уже неделю бессонница. Заснешь на час, а потом просыпаешься в холодном поту и только перед рассветом задремлешь.

- Таблетки не пробовала?

- Это не победит причину.

- Какую?

- Что я плохой человек, и приношу несчастья.

- Не болтай глупости. Вот скажи, ты ужинала?

- Нет.

Она мало ела сама, потому что Юре не надо было готовить, и не ставила чайник, потому что не заботилась, чтобы у него была кипяченая вода. Не спрашивая у девушки, Максим пошел на кухню и за пять минут приготовил яичницу с колбасой. Лада не была поклонницей жирного и пересоленного, особенно ночью, но, чтобы не обидеть соседа, расправилась с нехитрым блюдом.

- Лада, а прилично ли звать воспитанную девушку с тонким вкусом на группу «Дурные наклонности»?

- Девушку? – оживилась соседка, любопытная до чужих амурных дел.

- Не в том смысле. Ну существо женского пола, в платье… А вообще тебя. Мы выступаем на фестивале рок-клуба через неделю. У меня будет День рождения, и мне будет приятно, если ты придешь.

- И сколько тебе исполнится? Двадцать? Какой ты уже большой! У меня для тебя нет подарка, но я что-нибудь придумаю.

- А концерт?

- Я решу позже.

- Тебе надо уснуть. Хочешь, я тебе почитаю вслух? - предложил он.

Максим взял со столика «Королеву Марго и старательно преодолел одну главу. Лада почувствовала, что засыпает. Голос чтеца тоже стал тише и сбивчивей.

С трудом открыв глаза, Лада заметила, что Максим тяжело склонил голову в полудреме. Лада потрясла его за плечо:

- Эй, проснись!

Как только юноша погасил свет и вышел, она уже не думала о пауках, летучих мышах, госпитале, переработках, Буслаеве и денежной реформе. Её мысли закружились в огнях королевской свадьбы и Варфоломеевской ночи. Но в этих образах уже не было собственной боли – только хроника чужих исторических трагедий. Отключаются запахи, звуки, блики на стенах. Лада заснула.

Глава 39 Ни в коем случае

Кабинет заведующего хирургическим отделением был отделан зеленым кафелем. Пол также одет в керамику, а между швами застыла влага. Чистота здесь такая мертвая, что боязно чего-то дотронуться, словно подушечки пальцев тут же скукожатся, как от воды.

Передавая Юрину карточку, Лада случайно коснулась халата Дмитрия Матвевича. От грубой застиранной материи по коже побежали мурашки.

- Эта операция что-то решит?

- Немного облегчит подвижность. Потом он ещё побудет здесь, - ответил Дмитрий Матвеевич, - нужно проследить за его состоянием. Вам задание - перевести дух.

- Мой дух в порядке. Знаю, это не ваш профиль, но скажите, вернется ли он когда-нибудь в себя?

Дмитрий Матвеевич пожал плечами. Он неловкий, с длинными руками и родинкой, спрятавшейся в бровях. Чуть гнусавит, избегает прямого взгляда. Медики — маги, а маги в массовом представлении другие.

За спиной доктора висело совместное фото врачей на фоне выжженных розовых скал и какой-то глинобитной хибары. Дмитрий Матвеевич крайний справа, докрасна загоревший.

- Афганистан? - тихо спросила Лада. Собеседник кивнул и тотчас вернулся к прежней теме.

- Ваш так называемый дух целый год работал за двоих. Дайте ему отпуск. А на счет Юрия вот что. Тут решают первые месяцы. Если рывка не было, то поражение мозга серьезно. В обозримое время он сможет подолгу сидеть и владеть руками, узнавать, что его окружает. Надо работать дальше. Но о снятии инвалидности речи не будет.

Врач сломал шариковую ручку, которую теребил в руках. Пластиковый колпачок поскакал по полу: «Трынь-тынь-тынь». Лада подняла его, стыдясь, что умному человеку приходится волноваться, говоря ей неприятные вещи:

- Спасибо. Я люблю ясность. Возьмите, это не взятка, - Ильина положила на стол большую шоколадку «Сударушка» с орехами и изюмом, которую купила для себя и немного для Захарова, - это для вашего духа.

Ладу впустили в палату. Санитарок по-прежнему не хватало, и она сама поухаживала за мужем. Все эти больницы и тщетность усилий опротивили ей. Вот бы хоть кто-то вспомнил о ней самой! О том, как ей хочется сбегать на пляж и в кино. Или замереть, засмотревшись на звездную синь, оперевшись о чье-то плечо, и ни о чем не думать.

Наглые блики солнца, мелькавщие сквозь густые ветки за окном, резали глаза. Лада ненавидела каждый случайный звук, будь то смех в соседнем палате или жужжание мухи.

- Здравствуй, муж мой. Соскучился?

Юра узнал лицо человека, от которого зависела вся его жизнь. Чуть вскинул голову, здороваясь. Беспокойно осмотрелся вокруг, указал глазами на окна. А ведь и вправду душно. Он пытался сказать об этом!

Юре любил детское пюре из яблок. Нравился ему мягкий летний свет на северной стороне здания и радио у соседа по палате, но если не слишком долго. У него появлялось свое мнение.

Лада вспомнила вслух, как они с мужем купались в карьере два года назад. Тогда ещё сторож выгонял их, как школьников, махал метлой. Юра прислушался, будто искал знакомые слова в иностранной речи, но вскоре устал, направил взгляд в потолок, на котором даже ни трещинки: что на него глазеть? Лада замолкла на полуслове, и все в палате разочарованно отвели от них взгляд.

* * *

Через несколько дней Буслаев вызвал Ладу к себе «на ковер». К слову, палас в кабинете реально имелся — такой свежий и мягкий, будто за день по нему не ходил десяток ног. Ладе было совестно стоять на нем в уличных туфлях. Жестом хозяина Николай Владимирович приказал сесть на диван. Сам покинул кожаное кресло, сел рядом, закинул ногу на ногу. В руках две чашки чая, который он приготовил сам. Отказаться нельзя.

Пытаясь угадать причину странного рандеву, Ильина начала извиняться за несданные должностные регламенты. Начальник рассмеялся, зажал уши и жестом остановил её.

- Довольно, пощадите! Канцелярия портит людей, губит в них всё живое. Теперь к делу: у моего друга долго болела мама. Была неходячей. Осталась функциональная кровать – в домах такую нечасто встретишь. Вы бы посмотрели, вдруг возьмете?

Мебель для ухода за инвалидами стала самой заветной мечтой в жизни девушки. Куда более манкой, чем алые паруса. Со специальной кроватью больного легче привести в положение сидя, переворачивать для ухода. Даже если Юру возьмут в Москву, рано или поздно придется вернуться и жить на одном месте.

- Я подумаю, - ответила она Буслаеву.

- Хозяева уже нашли покупателей. А скоро вообще поедут на юг. Если едем, то сегодня.

Знакомые Николая Владимировича обитали в сонном пригороде среди тенистых дач и бескрайних холмистых пастбищ. Не хотелось дергаться так далеко с мужчиной, который... Да нет же, разве можно выдумывать гадости о человеке, который помогает ей? Меценатство — один из видов демонстрации власти. Буслаев всего лишь хочет прославиться добрым делом, вот и всё.

«Всё одно, неволя или воля. Я еду ради Юры,» - думала Лада, едва дышала на переднем сиденьи подержанного «Вольво». Она не заметила, как пододвинулась к самой двери и припала виском к стеклу. Начальник же рассказывал случаи из жизни, смеялся в голос. Освободив шею и дух от галстука, он помолодел лет на десять.

Что ж, придумать целую ортопедическую кровать — слишком замороченно, чтобы выманить беззащитную женщину за город.

В домике, похожем на затейливую шкатулку, всего вдоволь и даже с излишком: сочно-зеленый газон и раскидистые яблони с тяжелыми плодами, баня, как бревенчатая крепость, статуэтки и вазоны. За забором целый автопарк машин, оставленных гостями. Хозяева отмечали серебряную свадьбу. На поляне накрытый стол с белой скатертью, вокруг музыкального центра резвятся нарядные дети и дворовая живность.

В первую минуту у Лады подкосились ноги, но во вторую она убедилась, что кровать действительно существует – скромно прячется в дальнем углу дома. Все настоящее: колесики, бортики, матрас. Только подъемный механизм сломан, так как больная была грузная. Интересно, где кровать куплена? По какой цене? На перекладине следы краски – бывший инвентарный номер. Значит, списанная. Списанная без веской причины?

Девушка вернулась к столу. Среди гостей было мало женщин, и хозяйка в красной блузе, похожая на снегиря, окружила ее заботой, без спроса делясь рецептами.

Буслаев в сторонке обсуждал с мужчинами вещи, не годные для общего стола. За пару минут его доброжелательное лицо спревратилось в каменную маску. Он негромко, но ожесточенно спорил, и в один момент резко вскинул рукой и произнес: «Не так-то просто!». Собеседник качал головой: «Я не для того рисковал. Если бы ты не лез, куда не просили…». Вскоре Николай Владимирович вернулся, очень недовольный разговором.

Поездка затянулась. Дома не было Юры, но, задерживаясь далеко от дома, Лада по привычке считала минуты.

Буслаев обрубил диспут с гостями, и словно для этого пригласил девушку прогуляться за воротами. Осторожные деревенские кошки и гордые гуси вызывали у нее детский интерес, волнующийся от ветра луг заставил остановиться. На природе всё дышало весельем и волей к жизни. Ильина не заметила, как начала делиться со спутником своими восторгами:

- Смотрите, что это за птица, хищник?

- Пустельга.

Она привстала на носочки, будто так лучше разглядит оперение, а может, и полетит вслед.

Через ручей пролегал подвесной мост. Манящая прохладная тень дубов на другом берегу заставила Ладу шагнуть на шаткие доски. Никогда раньше земля не пыталась уйти из-под ног так буквально. Она дошла до середины и глянула вниз. Вода шумела далеко, в овраге; темная глубина смотрела на девушку, как свежевырытая могила. В последнее время Лада на все навешивала мрачные сравнения. Голова закружилась, ладони с силой вцепились в поручень.

В этот момент Буслаев подхватил её за талию. Равновесие найдено, спина и конечности целы. Очнувшись от задумчивости, Лада поблагодарила спутника, но еще долго чувствовала на себе это прикосновение, врезавшееся в мягкое тело и задержавшееся дольше, чем нужно. Что-то лишнее было в этом. Чувственность? Быть не может.

Николай Владимирович словно машинально взял ее за руку:

- Вы живете одна? Где родители Юрия? Почему не приехали они?

- Он осиротел в пятнадцать. Есть сестра в селе, мы переписываемся, но у нее хозяйство и дети. Месяц назад приезжала моя мама. Ещё есть Захаров.

- А это кто?

- Сосед по квартире. Помните, подходил к нам на остановке? Из Кубрина приехал. Он что-то вроде панка, но добрый и мне помогает.

- И что, вы на сорока квадратных метрах вдвоем? Сильно вы отчаялись, раз с вашим характером согласились на такое. Я сам, знаете, в молодости мыкался по общагам.

Лада рассказала, что довольна всем, кроме бедлама во дворе и грубостей местных выпивох. Она пыталась придать рассказу характер анекдота, но собеседник глядел на нее сочувственно:

- Это не дело, нужно себя беречь. Терпение рано или поздно ломает. Вы даже не осознаете, в каком вы положении – красивая девушка, почти дитя, и без всякой опоры. Что, если кто-то захочет воспользоваться вашей беззащитностью? Положим, этот сосед съедет и появится другой, наглее. Может случиться, что вы начнете осознавать одиночество, и какой-нибудь проходимец вотрется в доверие. Бывают вещи и хуже. Не маленькая, знаете. Мы живем в плохое время.

- Зачем вы так?

- Не хотел пугать. Просто стоит поискать другой район и отдельную квартиру.

- Так это же ваш район, вы его возглавляете!

- Ай-яй-яй, вот это подкол! Вы меня победили.

Николай Владимирович и Лада пошли вдоль речки. Дорога вела вниз; вскоре стало возможно подойти к воде. В камышах устроилось утиное семейство. Девушка немного повеселела и показала спутнику, как послушно следуют утята за мамой. Буслаев доказывал, что диких птиц нельзя кормить хлебом, Ильина вспомнила парк в родном городе.

Но, когда они выдвинулись назад, мужчина, вновь сменил тон.

- А лучше найти надежных друзей. А, может, и покровителя среди мужчин. Положим, не ради великой любви. Храните её для мужа. Общение, забота и помощь никому не вредят. И мужу только помогут, если вы будете уверены в завтрашнем дне. Найдутся злые языки - скажите им, чтобы побывали в вашей шкуре.

- Николай Владимирович!

- Быть может, вы скоро поедете в Москву. Без копейки денег, не зная ни одной улицы. Если вы пропадете там или будете вынуждены вернуться, все усилия будут напрасными. А ведь поездку непросто устроить. Вы сердитесь?

- Нет уж, продолжайте.

- Вы самый мужественный человек, которого я встречал в жизни. И это мужество заключено в прекрасную оболочку. У меня есть душевный запас, есть, так сказать, и разные возможности. А поделиться не с кем. Из близких только дочь, но она далеко, а с остальными друзьями... с ними врагов не надо. Думаю, вы поняли?

- Простите, ни в коем случае. У меня есть принципы.

Лада ускорила шаг, чтобы оказаться на несколько шагов впереди Николая Владимировича. Жесткие стебли трав больно били её по ногам, оставляли на коже отметины. Под подошву попал крупный камень. У Ильиной едва получилось не споткнуться. Лишь только бы спутник не подхватывал её в падении.

Мужчина шел так спокойно, будто заранее знал все варианты событий. Ведь это он всегда так ловко подстраивал, чтобы Лада ездила вместе с ним. Ведь это он поставил излечение Юры в зависимость от себя. Если разозлить Николая Владимировича, не будет кровати, Москвы, редкого препарата, сиделки от собеса — это тоже он устроил.

- Я не неволю вас. Вы вправе идти своим путем, - с улыбкой произнес он, будто знал, что через день, неделю или месяц Ладу вновь что-нибудь заставит сесть в его машину.

Когда они вернулись к воротам дома, вышел хозяин и сообщил, что после отпуска починит кровать, а потом придумает, как её доставить. Также Ильиной всучили пакет медицинских впитывающих пеленок.

Буслаев открыл перед Ладой дверь личной иномарки. Мужчина сделал неловкий шаг, и девушка столкнулась с ним, ощутив тепло тела чужого мужчины. Чиновник смутился, принес извинения и всю обратную дорогу благочинно молчал.

Глава 40 Рок-фестиваль

Дома Лада погрузилась в полную ванну горячей воды. Смочила лицо, намылила волосы. Глянула на свои стройные ноги, вытянула перед глазами сильные, крепкие руки, как у казачки, что ходит по воду с коромыслом. Неужели возможно, что кто-то чужой увидит ее такой уязвимой, и будет тянуть ладони к её телу? Бррр...

«Бедный Юра! Тебя больше нет, осталась одна оболочка. Я больше ничего не могу для тебя сделать.»

Она вспомнила, как по дороге, недалеко от бетонной загородной остановки, машина Буслаева заглохла. Он вышел глянуть под капот и покурить. Из тени выглянула девушка в сарафане со сползшей лямкой и шлепанцах на грязных ногах. Она заискивающе заговорила с мужчиной, но, как только Буслаев шикнул на неё, вернулась на прежнее место. Кто она? Неужели из племени женщин, о которых в окружении Лады говорили только краснея и шепотом? Ильина открыла окно и, быть может, бесцеремонно уставилась на незнакомку. Что бедняге не дали в детстве? Почему она настолько себя не любит?

В ванне тепло и клонит в сон. Так, наверное, ощущает себя ребенок во чреве матери. Лада не заметила, как против воли зарылись глаза, отключились мысли.

Она очнулась, когда тело под собственной тяжестью съехало ниже, а остывшая вода, попала в нос. Девушка вынырнула на поверхность и закашлялась.

В дверь постучал сосед, дожидавшийся очереди в душ:

- Ты не утонула?

- Ничего себе, обо мне заботятся! - Лада попыталась обернуть происшествие в шутку. Она второпях вытерлась и оделась, выскочила за дверь, - если со мной что-то случится, ты один на свете это заметишь. Когда никто не отнесет деньги в ЖЭК, и в квартире отключат свет.

- Эй, я не настолько редко моюсь, чтобы неделями не ходить в ванную. Не против, если я тихонько порепетирую?

- Ах, у тебя же завтра концерт? И день рождения? Знаешь, я могу пойти, если закончу с уборкой.

Захаров всё же забыл про душ и прямо с полотенцем на плече на манер римской тоги увлек соседку за собой на кухню, где на столе уже ждали тексты песен, а у стены - гитара.

- По мне, немного хаоса никому не вредит. Неужели ты не можешь просто отдохнуть на диване без оправданий? Я научу тебя лениться. Сядь сюда, на стул и сиди.

- И что дальше?

- Я тебе поиграю песни, а ты оценивай: ругай, смейся. Медленно цеди чай, намазывай бутерброды. Только крошки со стола не сметай и посуду не мой.

Очевидно, вся эта прелюдия придумана лишь для того, чтобы заставить Ладу слушать его музыкальные опусы. Но даже для себя девушка не могла сказать нравится ей или нет. Похвалишь — примут за лесть, поругаешь - обидятся.

В песни Захаров вкладывал всю ту страсть и волю к жизни, которые ему некуда было направить. В такие моменты он казался очень даже хорошеньким.

Максим изменился за год. А, может, вернулся к себе настоящему, каким не являлся даже родителям. Что с ним стряслось?

Он как-то выправился, возмужал, повеселел. Если язвил, то все более неумело, словно сам смеялся над прежним нигилизмом. Все чаще витал в облаках. Спросишь, что секунду назад сказали в новостях - не ответит. Вечером позовет смотреть суперлуние, расскажет что-то из астрономической книжки, которой увлекался в детстве. Потом на полуфразе споткнется, извинится, что отнял время. Если нет репетиций и работы, никуда не ходит гулять. Должно быть, ему тоже одиноко этим летом, полным танцев, цветов, алых закатов, поцелуев в парках и пикников.

Как в глазах потерявшего разум Юры иной раз да мелькнет луч его прежней души, так и во всех, нас, на самой глубине сознания спрятано нечто подлинное, уязвимое и красивое.

* * *

На фестиваль молодежной музыки они выдвинулись всей компанией. Лада боялась, что большинство гостей и артистов окажутся моложе ее. Но это, конечно, оказалось не так.

Никто из «Дурных наклонностей» не удивился присутствию Ильиной, будто она и раньше всюду ходила с ними. Весь вечер Лада держалась рядом с Таней Одинцовой и невестой Бори. За вечер девушки сдружились, поддерживая и воспитывая мальчишек.

Парни нашли для спутниц место у сцены с хорошим обзором. К началу концерта толпа так плотно обступила их, что на пыльном пятачке земли было невозможно сделать и шага.

Фестиваль пропагандировал добро, веселье и терпимость. В столице столь разномастные артисты скорее подрались бы друг с другом, чем вышли на одну сцену. Провинция заставляла сравнительно небольшой круг музыкантов держаться вместе против отсутствия развлечений по вкусу. Вечер ласков и свеж, как сама молодость. Разве есть время спорить, если лето скоро закончится, и второго такого дня больше не будет?

До жути серьезные металлисты в другой раз побрезговали бы петь рядом с веселым девчачим квартетом. Фолк-мечтатели, зовущие к полям и первозданным лесам, смотрели бы с высока на старомодный рок-н-ролл «Лошадей Пржевальского», экзистенциальные поиски «Аж два о» и смешную околесицу «Хулиганов». Другие отвязные ребята выскочили на эстраду чуть ли не в трусах, затем выпрашивали деньги в пользу голодающих, с кем-то поцапались, и были уведены прочь милицией. Но и их проводили апплодисментами.

Благо, организаторы додумались разделить конкурс на две номинации с антрактом. В начале приличное, а те зрители, кто останется на вечер, сами напросились.

Ладе нравились сыроватые песенки о любви, тоске и радости, а то и просто чепухе. Как хорошо быть свободным и юным!

- «Дурные наклонности,» - объявляет ведущий, - это название про вас самих? Пощадите, мы от предыдущего перформанса не отошли.

Он указал в сторону ворот, куда увели дебоширов. Захаров растерялся, не нашел слов, и Никите пришлось ответить:

- Это такое специальное название. Чтобы все спрашивали, что оно значит.

- А вы сами знаете?

- Только Максим знает; он человек-загадка. Видите, как молчит, интригует.

Солист засмеялся, опустил глаза, сложив на груди руки, словно обороняясь от взглядов нескольких сотен человек. Казалось, теперь он не только представиться не сможет, но и петь. Ведущий задал ещё несколько избитых вопросов: откуда музыканты, какой их жанр, давно ли объединились. Отвечал Енищук, но все продолжали смотреть на Максима и ждали, заговорит ли он всё-таки.

Наконец он снял микрофон со стойки и произнес:

- Мяу.

По толпе волной пробежал смешок, кто-то захлопал в ладоши, и Никита взял вступительный аккорд.

В трех песнях, исполненных группой, было всего в меру, как по рецепту: и дерзости, и лиричности, и тьмы, и света. За год от кухонного творчества не осталось ни следа. Вокал Максима звучал очаровательно. Необходимо острое чутье, чтобы спеть, не выдав ни одной фальшивой ноты, но нарочито небрежно, дурашливо. В лирической песне он непринужденно, словно не стараясь, продемонстрировал красивый глубокий тембр, в котором было что-то от The Cure, и от The Smiths или Depeche Mode, и многих-многих других, но, пожалуй, звонче и выше. Но Лада не знала этих групп и просто болела за своего забавного соседа, как мать за сына на соревнованиях. Оборачивалась, слушала: достаточно ли хлопают ребятам? Пожалуй, сполна.

Никита подпевал и старался выжать всё лучшее из дешевой гитары, бас Семена было хорошо слышно, и сам он больше всех играл лицом, корча из себя рок-звезду. Даже Боря ни разу не сбился.

Домой уходили с призом за второе место. Смотреть со стороны на детскую радость мальчишек было в удовольствие. Они строили громадные планы и тут же ерничали над наивными надеждами. Сначала проводили до дома Таню и девушку Бори, потом Лада разрешила мальчикам отпраздновать день рождения Максима на кухне и подарила ему сладкий пирог с яблоками.

Как только Ильина легла спать, эйфория веселья прошла.

Бессонница снова села у изголовья, мешала забыться хоть на минуту. В комнате жужжал и бился в стекла огромный клоп. Лада боялась, что он сядет на неё или рядом, но не решалась ни поймать его, ни позвать мальчишек на помощь.

Её было стыдно за смех и прогулку по ночным улицам, за попытку симпатично одеться. Ведь она — наполовину вдова. Мысль о том, что личности Юры больше нет, не укладывалась в сознание. Как это понять? За секунду до взрыва было целое «я», а потом — белый шум, как в телевизоре, когда профилактика оборудования.

Да, хватит молодиться и играть в ребяческие забавы, когда вся жизнь — это скорбь.

Глава 41 Непротивление злу

Каждое утро по пути на работу Лада встречала соседа Рому с его монструозной собакой. Он всякий раз сорил скользкими банальностями: «Куда такая красивая одна?» «Не ходишь гулять?». Если Ильина отвечала односложно, то так же, с прибаутками стыдил: «Какие гордые пошли, не бойся, не трону». И, кажется, действительно не собирался трогать, но Лада начала выходить из дома пораньше. Разведка показала, что слова Максима о Роме походили на правду.

За лето тихий зеленый двор словно подернулся хворью. Пятна мусора, обломки детской площадки и некошеный бурьян расползались по его лицу, как оспины. Только одинокие цветочки Лады боязливо выглядывали из клумб. Алкоголик Вонючка мстил Ильиной за давнишний скандал с женой: составе «симпозума» то и дело отпускал сомнительные комплименты, клянчил копейки.

Как там сказал Буслаев? В плохое время женщиной без покровителя рано или поздно захотят воспользоваться. Лада считала себя свободной дочерью двадцатого века, готовой хоть к космосу, хоть к министерскому креслу. Но мир зажил по праву сильного, и в нем можно быть только в отвратительном зависимом положении слабой самки.

Есть вещи, которые не поправишь. Это время, в которое ты родился, шрамы на душе и на теле. На некоторые вопросы нет единственно верного ответа, но решать их приходится: быть или не быть, казнить нельзя помиловать. Отношение к данностям проверяет человека на прочность. Но Лада не нуждалась в тренировке характера. Она смертельно устала.

После поездки Николай Владимирович не донимал Ладу своей опекой. Прошла неделя душной канцелярской скуки. Стало даже интересно: отвергнутый мужчина оскорблен или великодушно забыл разговор?

Однажды в коридоре около приемной, где по пятницам всё ещё мариновались просители, Лада заметила женщину, которую встречала здесь в апреле. Незнакомка узнала её:

- Как вы? Получили лекарства?

- Да, всё как хотела.

- Везучая. А наш гнилой мост совсем уплыл. Буквально, вниз по течению. А уж пели мне тут соловьиные трели, обещали с три короба, а старикам до сих пор лишний раз за хлебом не выйти.

Минуло несчетное множество дней с отправки медицинских документов в Москву. Юру все еще держали в госпитале. Ильина старалась бывать там чаще, хотя ноги под вечер впору отстегнуть и выбросить. Иногда они с мужем даже менялись ролями: лейтенант изучал жену с любопытством и всем казалось, что с жалостью, а Лада глядела вперед себя холодно, как фарфоровая кукла.

Девушка ждала столичных писем с каждого звонка будильника до первых ночных фонарей. По десять раз заглядывала в ящик, доконала Катю вопросами: не звонил ли кто?

Однажды сжала кулачки, помолилась какому-то неизвестному богу одним лишь словом "Пожалуйста!" и сама напросилась в святая святых администрации. Встала к стенке у двери, как школьница в кабинете директора. Ладони сомкнула, глаза в пол, заикается. Николай Владимирович беззлобно рассмеялся.

- Мне что, издали кричать? Не заставляйте меня срывать горло.

- Я пришла спросить, нет ли чего для меня из Москвы?

Буслаев неспешно прибрался на рабочем столе, поправил гребнем жёсткие черные, с редкими нитями седины волосы. Наверное, в юности был кудряв. И сейчас для своих лет неплох - статен, плечист, харизму хоть ложкой черпай. И все же Ладе не терпелось сбежать, а он играл с ее временем:

- Такие дела не решаются с кондачка. Надо поспрашивать, напрячь связи... В прессе про меня пишут всякую дрянь. Что-то ковыряют, расследуют. Не видели?

- Не покупаю газет.

- Не врите. Ту, где про вашего мужа написано, точно читали... Владислава. Можно на ты? Просто так, по-отечески. Я всё-таки старше. Нет ничего важнее человеческого ресурса, особенно собственного. Невежды думают, что мы, чиновники - вершители судеб. На деле от меня зависит немногое. Какие-то обстоятельства складываются из сотен других, и всё, что можно — сдержать их или попытаться направить в другое русло, поставив подпись. Где-то откусить денег на ремонт дороги, что-то сломать, чтобы построить новое.

Он жаловался устало, будто мечтал о тарелке щей на ужин и комедии по телеку, а не власти над городом-миллионником. Голос сип через слово, приходилось смачивать горло. Серовато-бледный, болезненный, Николай Владимирович рассеяно смотрел мимо Лады и продолжал подливать в пузатую чайную чашку из электрического чайника.

- Весной ты так решительно вторглась сюда, будто я взмахом руки заставлю бедного лейтенанта встать и пойти. Твоя беда меня тронула; в области пропесочили все аптечные склады. Теперь воюешь с очередью на госпитализацию в знаменитой больнице. Я попробую связаться, но по-человечески не даю обещаний.

- Но я не пришла требовать! - вспыхнула Лада, - я просто подумала, что они захотят ответить не мне домой, а сюда. Вы же сами вложили свое сопроводительное письмо.

- Ты права, я не хотел тебя обидеть. Кстати, у меня орхидея расцвела, хочешь посмотреть? Друзья подарили.

Лада подошла к окну и рассмотрела медово-желтый цветок, слишком живой и вызывающий для этого гнезда бюрократии. Николай Владимирович любовно поправил загнувшийся лепесток, подлил в горшок воды. Орхидея была, наверное, единственной в мире вещью, над которой чиновник не хотел власти. Он сам робеел перед ней.

Николай Владимирович спросил ещё о садовых цветах: что сажать по весне, а что осенью, надо ли обрезать. Он держал дачку на окраине, но до лопаты и грабель не доходили руки. Девушка спросила про пансионат для инвалидов: завершили ли там ремонт. Буслаев ответил, что за богадельню не отвечает, но передал замечания кому надо.

Тревога рассеялась. Перед Ладой стоял утомленный прозаичный мужчина чуть за пятьдесят, которому не с кем обменяться новостями, и перед кем она в неоплаченном долгу. Кажется, она и вправду хотела от Буслаева слишком многого.

Они покинули здание с разницей в минуту. Чиновник застыл у открытой двери своей машины, словно планировал маршрут. Поймал взгляд Лады и жестом подозвал её ближе.

- Не хочешь добраться до дома с комфортом? Мне это ничего не стоит, а за простой разговор с умным человеком отдал бы полцарства.

У Ильиной было несколько секунд на сочинение отговорки. Но апатия взяла верх, мысли одеревенели: «Везите, куда хотите. Для меня все одно.» И вот ужа пауза длиться столько, что молчание превратилось в знак согласия. Подумаешь, прокатит через несколько улиц, никто от этого не умер.

Дорогой они говорили, словно старые одинокие приятели, столкнувшиеся в купе поезда. Николай Владимирович жаловался на прокурорскую проверку, градоначальника и законы. Лада кивала и улыбалась остротам.

Вот и блочный пятиэтажный дом. Пожалуй, если Лада выйдет из дорогой машины на глазах у пьяниц, они не станут её донимать. Отстегивая ремень безопасности, она задела рычаг передач, а потом снова машинально коснулась его рукой, убеждаясь, что ничего не переключила.

Николай Владимирович положил свою ладонь поверх её — тяжелую, как свинец. Лада замерла, как заяц перед хищником и не могла шевельнуться.

- Ты носишь часы, которые я купил? Черт, здорово...

Он подхватил её руку и на секунду коснулся её губами. Лада не заготовила ни упрека, ни пощечины. Место поцелуя горело, как от клейма, хотелось подставить его под струю ледяной воды. Ильина забормотала слова прощания и пулей бросилась из авто.

В прихожей она едва не сшибла с ног легкого, как соломинка, Захарова.

- Опять заставили работать в две смены? - спросил он. - У тебя такое лицо, будто поганок наелась.

- Не могу больше. Научи, как сказать, чтобы навсегда отстали. И ещё эти уроды во дворе.

- Начни материться, помогает.

- Не смешно.

Лада вытесняла сцену в машине из памяти, но, ложась спать, поняла, что весь вечер ни о чем, кроме Буслаева, не думала.

В половине седьмого заезжал Ахмедов, подтянутый, очень смуглый от загара и неузнаваемый без рабочего пиджака. Как всегда, от Мурада веяло здоровой крепостью духа и дружелюбием. Он угостил обитателей квартиры томатами с собственной грядки, болтал про дочь, жену и городскую жизнь.

- А правда ли, что под вашего шефа копают? - спросил он Ладу. - Стал слишком активен, да и протеже с НПЗ бежал за границу. Теперь оказалось, бюджет района погрызли мыши, ищут виновных. Неужели не слышала?

- Мне не до этого. И что же будет?

- Таких, как он, не закопаешь. Попотеет, но встанет и отряхнется.

Ильина ушла к себе. Одно упоминание начальника вызывало неприятные мурашки. Максим и Мурад еще долго говорили на кухне, потом сосед проводил гостя до двора и сам отправился шататься по улицам.

Той ночью произошло ещё одно великое событие в жизни района, которое было бы не под силу даже Буслаеву, но почему свершилось. Квадратной скамейки «симпозиума» не стало. Утоптанная площадка под ней была вскопана чьими-то титаническими усилиями; для размягчения почву хорошо пролили водой. Посередине помирал саженец неизвестного дерева, выкопанный на пустыре неподалеку. Доски скамейки превратились в ограждение клумбы.

Некий анонимный ниндзя приклеил к окну Катиной кухни объявление с надписью жирными буквами: «Денатурат - здоровью яд». Внизу нарисовали череп с костями.

В то утро Степовая долго спала, затем моталась по рынкам и не заметила, что за считанные часы стало с её деловой репутацией. Весь двор слышал, как она визжала на мужа, пытаясь выяснить, кто навел на семью врагов.

После обеда Катерина, заново изобретя дедуктивное мышление, опросила соседей. Те едва прятали улыбки облегчения и хвастались беспробудным сном. Дворник даже под угрозой пыток не сказал, кому давал лопаты. К вечеру Катя всё же докумекала до верного вывода. Тряся клеветнической бумажкой, она позвонила в квартиру Лады Ильиной.

– Где этот парень? Дай его сюда.

–Максим? Он не дома.

–Передай, чтобы прятался, а то мои люди с него три шкуры спустят. Без шуток. Всё мое дело коту под хвост.

–Не знаю, про что ты. Захаров всю ночь на складе, у них там строго. Вот, принес картошки, ему по дешевке продают, - сказала Лада равнодушно и показала на пакет в углу прихожей, - и знаешь, во дворе в последнее время было очень неспокойно.

– Ты что, его выгораживаешь? А как же женская солидарность? Я верчусь, не знаю, как купить дочке платье. А такие, как ты и твой сожитель...

– Ты хотя бы знаешь значение слова «сожитель»?

– Умная нашлась. Попробуй еще хоть раз прийти ко мне звонить по телефону.

Катя хлопнула перед носом Лады её же дверью.

Благодаря пожилым соседкам вокруг дерева, посаженного Мурадом и Максимом, вскоре вылезли ростки цветов. Сам саженец подвязали к черенку и регулярно поливали. Еще неделю жители дома издалека приветствовали Захарова, жали ему руку и предлагали стать управдомом.

– Зачем ты клеветал на Катю? - спросила Лада. - Не доказано, что она торгует отравой.

– Говорят, Вонючка попал в больницу. Траванулся. Чем, не знаю, но из нашего дома к Катьке и так уже никто не ходил. Но лично я, технически, написал только научный факт.

– Катя сказала, что нашлет на тебя своих друзей. Я за тебя заступилась, но теперь она не скажет, если позвонят из больницы насчет Юры, а из-за маргиналов из дома не выйти.

– Злу надо противиться.

– Да, когда ты воин или бунтарь без башки. А меня может сбить даже ветром. Нет, зло сильнее, и лучше я ему подыграю.

– Ты думала иначе полгода назад.

– Жизнь не стоит на месте.

Глава 42 Может быть

В понедельник Лада лицезрела Николая Владимировича только на совещании. Он задал вопросы о ведении документов, и пришлось излагать историю делопроизводства до татаро-монгольского ига. «Книги за восемьдесят пятый поняли?», "Почему в архиве реестры седьмой, а не двадцатой формы?" - терзал он с улыбкой инквизитора.

Голова вся взмокла, ответы застревали в горле и дробились на ломаные фразы.

"Боже, я что, заикаюсь? Надо было сесть поближе к выходу."

Улизнуть с собрания первой не получилось.

- Задержитесь! Да не серчайте, сто лет свезти не могли то, что сделали вы, - расслабленно заметил Буслаев, довольный, что больше не нужно терзаться стародавней отчётностью.

Подозвал Ладу поближе и начал пространный рассказ про то, как строительный комитет что-то посеял, и потом никак не могли проложить теплотрассу. А сам все в глаза заглядывал: слушают ли его? Вот жук. Нарочно ведь издевается!

- Что, не интересно? - лукаво хохотнул он, - а вы не смотрите на дверь на собраниях. Я ведь все замечаю. Что это на вас одето? Занятно... К черту деловой стиль!

Как поступить с Буслаевым: осадить, как мальчишку, дать от ворот поворот? Это значит не выбить направление Юре, остаться без чудо-кровати, а то и вовсе вылететь с работы (очевидно, на паперть).

Зарплату Лада даже не успевала подержать в руках, все уходило на квартиру и продукты. Летом никто не пылал любовью к урокам английского, а Юрина пенсия даже не смешила. Недавно Максим оплатил весь счет за свет и воду. Надо вернуть ему половину при случае.

Лада чувствовала себя в неоплатном долгу перед всеми вокруг.

Сиделкой Юры до попадания в госпиталь кто только не был. Захаров брал оплату обедами, хотя и питались они с Ладой, чем бог пошлет. Посылал он обычно лапшу и пару сосисок, или суп, только пахнущий мясом.

Как расторопно этот хрупкий мальчик усаживал малоподвижное тело больного! Потом непринужденно болтал с ним, играл на гитаре. Он первым заметил, что Юре не нравится долго быть в тишине. Надо, чтобы хотя бы играла музыка или работал телевизор.

Однажды соседу пришлось выйти в чужую смену. Лада пришла домой и застала в квартире Никиту и Таню, которые по очереди читали лейтенанту конспект по ландшафтному проектированию. Почудилось, что он даже слушал. В квартире появилось выражение: «поговорить с Юрой», ибо более благодарного собеседника не найти.

Изредка приезжала Нина с ребенком. Ворковала о пустяках, что-нибудь протирала.

- Не замыкайся на трудностях, - тихим высоким голосом говорила она, - Есть вещи, которые приносят удовольствие и ничего не стоят. Ты же ведь рисовала в школе. И физкультуру любила. Полчаса на гимнастику, и мысли свежее.

- Да разве я могу о себе думать? Двадцать четыре на семь все о Юре, и того мало.

- Ты не права. Я провожу много времени с дочкой, но всегда нахожу минутку для творчества. Боюсь забыть, какая я есть сама и что люблю делать. А ты всегда была такой увлеченной... Мне всегда хотелось стать на тебя похожей.

- А я всегда мечтала быть любимой и защищенной. У тебя это все есть. Не гневи судьбу.

Забота друзей разбивала Ильиной сердце. Вудь у самих за душой ни копейки, и времени впритык даже на самых близких. У Ахмедовых и так мешок проблем, сосед и его компашка и вовсе оказались рядом случайно.

А Буслаев - только мужчина, не хуже многих. Неглуп, интеллигентен, внимателен. Всего-то увлекся юной сотрудницей. История настолько стара, что удивляться глупо. Обращают же другие девушки мужское внимание в свою пользу? Лукаво поведут глазами, махнут хвостом и возьмут, что им надо, а потом легко ускользнут из рук, как гибкая лисица из клетки. Лада видела это сотни раз в сотне мест.

Юре уже всё равно. Что, если чуть-чуть подыграть Буслаеву?

Вечером Лада вновь уезжала домой в машине начальника. Они побродили по торжественной и давящей главной площади. Посередине — колоссальная статуя советского деятеля, впереди — театр в духе сталинского ампира. За год Ильина полюбила этот большой, многоцветный город, в котором на одной улице могут встретиться "вчера", "сегодня" и "завтра". И ветхие резные домишки с тенистыми дворами, и мечты о космосе. Не зря Юрик хотел здесь остаться.

Буслаев пожалел сморщенную старушку-цветочницу и купил для Лады букет хризантем. В ходе разговора он как будто нечаянно касался ладони спутницы или указывал на что-то вдалеке, становясь так близко, что девушка чувствовала его дыхание. Что-то все время сковывало её волю. Она шла лишь туда, куда её вели, говорила о том, о чем начал Буслаев.

Дома Лада попыталась на цыпочках донести букет до комнаты, но всё же попалась на глаза Максиму. Не хотелось предстать дурной женщиной перед самым близким приятелем, к тому же младшим.

- Ты помнишь Джека? - сказала Лада, чтобы отвлечь его, - Я думала, ты соврал, что он жив. А вчера его видела на пустыре с щенками. Джек оказался девочкой. Представляешь?

- Бывает же... Красивые цветы. Воды принести?

Он замер в пыльном мареве коридора, пахнущего нафталином и лекарствами, словно пытался задать еще один вопрос, но при помощи телепатии. Что он понял? Да всё. Взрослый он парень. Хоть бы ушёл петь песенки, а то стережёт ее здесь, как дракон и тухнет от скуки.

В госпитале на Ладу налетали с запросами: нужно лекарства, шприцы, белье, полотенца. Не записав список, девушка едва вспомнила его потом: память отказывала ей. В аптеке провизор уставала ждать, пока она посчитает мелочь. С новой ценой взять ампулы сразу на весь курс не вышло. Придется возвращаться с заначкой.

Юра не нравился ни ортопеду, ни неврологу, ни хирургу, ни терапевту. Хотя все врачи удивлялись, что вообще увидели Ильина живым спустя год, да ещё с небольшим прогрессом. Не верили, что за ним смотрела одна лишь жена. «В первый раз вижу такого ухоженного лежачего пациента,» - говорил каждый, - «Сейчас бы сделать рывок, подобрать хорошую программу реабилитации, иначе упустите время».

Доктора пытались ободрить Ладу но ей казалось, что они упрекают её: сделала недостаточно, и нужно что-то еще. Хорошая клиника, светила-профессор с целой стеной регалий. И деньги. Очень много денег. Не этих сиротских, а тех, что грязно-зеленого цвета, и которые в этой стране пока еще могут быть только нечистыми.

Пока Ильина вылавливала из больничной суеты драгоценных врачей, Николай Владимирович парился в машине.

В награду за терпение мужчина попросил пройтись еще полчасика. Закон благодарности бывает жесток. Лада расправляет плечи и запрокидывает голову, удивляясь низко летящему вертолету, потом обгоняет Буслаева, спрашивает про старый костел через дорогу и дом известного писателя. Лишь бы не снова не включал ухажера.

От утомления подворачивались стопы, водруженные на высокие платформы. Ремешки впивались в кожу. Вот бы бросить туфли и побежать босой по горячему асфальту! Каждый раз, когда Буслаев не смотрел на Ладу, она кусала губы от боли и отдыхала от наигранной улыбки.

«А, что, если я потеряю шанс увезти Юру в Москву? Не получится сейчас, потом будет поздно. Никогда не прощу себе этого. Тысячи женщин в мире грешат ради золота, должностей и развлечения. Им все дается. А я хочу спасти человека.»

От страшных, невиданых мыслей что-то стыло районе сердца; колючая прохлада разбегалась по сосудам к ногам и ладоням, ползла по спине мурашками. "Не верю, что это я так думаю!", - Лада вздрогнула, как от лихорадки. В поисках опоры она прислонилась к высокому вязу, росшему в тенистом сквере.

Вот уже месяц она пребывала в ужасном состоянии. Бессонница не отпускала. Иногда из головы вылетали простые слова, постоянно терялись вещи. Из-за пустячных поводов вроде сломанной заколки хотелось реветь. Голова как чугунная, поясницу все время ломит. Николай Владимирович словно прочитал ее мысли:

- Дела у твоей спины не очень.

- Откуда вы знаете?

- Ходишь, как кол проглотила. Не дело своими руками ворочать целого мужика. Это ужасный, непосильный труд.

- Мне помогает сосед.

- Кто? Этот рокер, байкер? Приятная компания. У моего хорошего друга есть недвижимость. Завел кооперативную квартиру для дочки, а она удрала за границу. Чего добру просто так стоять? Там непыльно, уютно, все новое. К работе близко. Надо лишь уладить пару острых моментов.

- Мне не надобно царских палат.

Лада наклонилась и сорвала полевую ромашку. Мелкие лепестки один за другим полетели из-под пальцев, путаясь в волосах и складках платья. Только бы выпало «не любит»!

- Вы не знаете, каково быть наедине с человеком, потерявшим рассудок, - продолжила она, - иногда за день не с кем словом обмолвиться. Все знакомые только и знают, что раздавать дурацкие советы. Невинные развлечения — плохо, унывать - грех, то будь монашкой, то заведи мужчину; то не отходи от мужа, то сдай его в интернат. А друзей у меня всего пара человек в городе.

- Я понимаю, ты очень одинока. Помнишь наш разговор в деревне? Соглашайся, и больше не будешь сходить с ума. У тебя всегда, или сколько ты захочешь, будет надежное плечо.

Лада с силой измяла в руках стебель цветка, словно хотела причинить растению боль, швырнула его под ноги, в пыль. Но больше не убегала и не делала испуганных глаз. Пусть будет то, что будет.

Снова переднее сиденье. Пляшущие блики света резали глаза, но Лада не опускала солнцезащитный козырек, так и смотрела вперед себя. Решимость сидящего рядом мужчины лишила её собственных сил. Руки и ноги, как у тряпичной куклы. Голова клонилась то к одному плечу, то к другому.

«Положим, я соглашусь, но как побороть отвращение, как перейти черту?»

Ильина попросила спутника не доезжать до подъезда. Они остановились в тенистом месте неподалеку от дома. Николай Владимирович сказал:

- Для меня грядет не лучшее время. Но пока тепло и тихо, хочется набрать спокойствия полные карманы. Собираюсь на турбазу, милейшее место, рядом пляж и сосновый бор. Лето уходит, и это, быть может, последний шанс.

- Давно не было такого жаркого августа.

- Я был бы рад, если бы ты провела эти выходные со мной. Не обязательно далеко, можно в городе. Зайти в интересное кафе, выпить кофе.

- Мммм, может быть, - выдавила Лада, - да, давайте.

- Я заеду завтра часов в одиннадцать, а там определимся с программой. Блин, забыл, должны по делам дернуть на один объект...

- А ко мне собирались друзья. Лучшая подруга и её муж, адвокат, - вдруг выдумала Лада. Буслаев уловил беспомощный тон, и она продолжила: - Хотя вряд-ли решатся, у них ребенок.

- Зачем адвокат? У тебя одно преступление — красота, - рассмеялся Буслаев. - А я приеду. Если не утром, то к вечеру или в воскресенье.

От духоты салона становилось муторно; в лобовое стекло со всей дури билась крупная муха, пытаясь найти дорогу на воздух. Лада была солидарна с ней.

Жилистая сильная рука скользнула по голому колену девушки вверх, к середине бедра — сначала как шелк, потом, как расплавленное олово. Лада поймала чужую ладонь своей, но не решилась скинуть.

- Я знал, что ты всё равно согласишься, - сказал Николай Владимирович, - Хотя бы сейчас, на излете лета.

Ильина кивнула и оправила подол юбки. Пальцы дрожали; девушка никак не могла открыть дверь машины, и чуть не сломала ручку, пока не вспомнила, как обращаться с простым механизмом. Она уже ненавидела эту субботу. И все субботы наперед. И себя.

Но на следующий день всё пошло не по плану, и никто потом так и не понял, почему.

Глава 43 Раскаленное утро

Захаров открыл глаза: на часах нет и пяти. Рассвет без разрешения лез золотистыми лапами на постель, словно рыжий кот. Тени деревьев рисовали на обоях сложный узор, вкусная свежесть ласкала легкие, как ледяная вода в зной пересохшее горло.

Максим ненавидел каждое утро в жизни. Неизвестно, началось это с той самой контрольной на первом уроке в третьем классе или детсадовской каши. Но в тот день он был как никогда полон сил; кажется, можно пробежать километров пять.

Он приподнялся на тахте, дотянулся до блокнота и экспромтом начеркал в нем столбики строк. В голове сложилась и мелодия.

Затем упал на подушку, не зная как потратить ещё пару часов. Он сомкнул веки, начал мечтать о вещах, которые случиться не могут и сочинял слова, которые никогда не скажет.

Окончательно проснулся он только в девять. Голова гудела, будто он не спал вовсе. Воздух пропитался выхлопными газами. Все окна были раскрыты, но это не спасало от пекла.

Максим одел на себя то, что попалось под руку, почистил зубы и побрился, не глядя в зеркало, на кухне съел, что сумел найти.

Чистенькая комната Лады была раскрыта, как девичья шкатулка с безделушками. Баночки, тюбики помады, заколки, оставленные на трельяже — уберешь из квартиры все эти вещи, и останется мертвая пустота. Ильина стояла у зеркала в темно-бирюзовом сарафане и подкрашивала глаза.

Захаров остановился в дверях:

- Куда ты так вырядилась?

Лада вздрогнула и уронила кисточку от теней.

- На прием к английской королеве. Не зря же я языки учила.

- Я имел в виду, ты потрясно выглядишь.

Максим хотел рассказать про рассвет, рыжие лучи и первое утро, которое ему понравилось, но вслух это звучало бы неуклюже. Однако он невольно улыбнулся своим мыслям и Лада хмыкнула, подумав, что сосед смеется над ней:

- Спасибо. Мне тоже нравятся эти мешки по глазами. Заходи, что как не родной?

Всё валилось ее из рук. Сначала измазалась тушью, потом смахнула со столика кружку с чаем.

Хуже обстояло с прической. Сначала Лада гладко расчесала волосы, но они, свежевымытые, слишком пушились. Заплела косу, но вышло по-деревенски. Затем подозвала Захарова, с укором следившего за нею.

- Я видала в "Работнице" новый вариант колоска. На себе испытать не могу, потому что не вижу, как выгляжу сзади. Поможешь?

Лада пододвинула соседу табуретку, вооружилась гребнем.

- Обидно, когда покупаешь масла и и витамины ради хороших волос, а у кого-то они хороши и так. Особенно, если это мужчина.

Девушка зажигалась и гасла, смеялась и замирала, задумавшись, пока ее нервные руки ваяли парикмахерский шедевр. Захаров морщился от боли и напоминал кота, пойманного за шкирку. Длины волос, доходивших до плеч, не хватило; короткие пряди остались висеть по бокам.

Максим потрогал прическу, разглядывая свое отражение в серванте за хозяйкиным хрусталем:

- Огонь. Теперь мои песни соберут в два раза больше людей. Если петь на паперти.

Девушка вздохнула и взлохматила хаер в исходное состояние и вдруг в кармане фартука нащупала большие ножницы, которыми обрезала цветы. Почуяв угрозу, Захаров попытался сбежать, но был остановлен.

- Сделаю прямой срез, сантиметра два. Потерпи, дружище. Вот, гораздо лучше!

- Ну не знаю, - буркнул Максим, хотя заметно похорошел.

- У тебя расческа страшнее атомной войны. Держи этот гребень, дарю, - она радушно, словно на прощание, протянула ему кусочек своего девичьего мира,

Захаров хотел подольше чувствовать прикосновения её душистых рук, пусть даже неумелых. Но выразить это желание он не имел права. Лада убрала мусор, закинула разбросанные вещи в закрытую секцию серванта. Затем отряхнула платье и подвела губы. Бордовый косметический карандаш украл с лица улыбку.

- Ну всё, хватит тянуть время. Я забегу в сберкассу, в аптеку. Буду скоро. Уйдёшь, не забудь ключи. Ты ведь на репетицию собирался? Смотри, не опаздай.

* * *

«Если так настойчиво гонят, значит, нужно остаться,» - подумал Максим, окинув соседку быстрым, но пристальным взглядом. Он тоже устал устал улыбаться, от дурачеств тошнило.

Никита отменил репетицию. Вот жучара: на пары не надо, нигде не работает, а чужое время не ставит ни в грош.

У Максима накопились музыкальные дела, требующие тишины. Во-первых, никак не шел второй куплет песни. Во-вторых, ребята просили привести в порядок тексты и переписать по экземпляру для каждого.

Захаров вернулся к блокноту, оставленному на тахте. Максим полчаса смотрел на лист, временами хватался за гитару: нужны не просто стихи под мелодию, а драматургия. Надо придать припевам разный тон: от сомнения к уверенности и прохладному послевкусию. Что, если поставить кульминацию там, где ее не ждут? Например, впихнуть бридж между куплетами. Или сделать припевы различными на слово или два так, чтобы смысл менялся вместе с развитием музыкальной темы.

Ручка скользнула, оставив кривую линию. Захаров добавил пару штрихов. Художник он средней паршивости, но сейчас определенно вышло лицо, и женские губы. Он закрасил их темным, вспомнил о Ладе, ее тревожных глазах и бордовом карандаше, испортившем линию рта.

Гадкое предчувствие не давало покоя.

В квартиру позвонили. За дверью стоял мужчина лет пятидесяти, которого он видел мельком несколько раз.

Дело не в том, что Максим не доверял людям, которые носят красные галстуки и кожаные дипломаты по выходным. Дело не в том что из всех людей он меньше всего уважал тех, которых зовут «уважаемыми».

Захаров чувствовал, что ему брошена перчатка, и вот сейчас происходит та самая кульминация, которую он искал на гитарном грифе.

- Горгаз, соцопрос или ножи продаете? - спросил он, за неимением другого сценария разыграв карту малолетнего нахала.

Непрошенный визитер сверил номер квартиры и решительно шагнул за порог:

- Позови Ладу Ильину.

- А мы на «ты»? Знакомы что-ли? Ах, да вспомнил. А Владиславы Сергеевны нет, она до вечера уехала. Куда? Мы здороваемся раз в сутки, будет она отчитываться! Вроде друг, юрист, уехал с женой по делам, а с дочкой посидеть некому.

Захаров кивнул на носочки лилипутского размера, которые Лада связала для Сони и забыла передать Мураду, оставив на тумбочке. Ложь, нечаянно повторенная дважды из разных уст, становится убедительной.

Мешая незнакомцу сделать ещё пару шагов вперед, юноша сел на обувную полку, вытянул ноги поперёк коридора. Всё-таки, защита территории — первый из мужских инстинктов.

- У всех дела. Ну и у меня, если честно, тоже. Пусть перезвонит мне как только приедет, телефон я оставлял Хотя слушай, нет. Я приеду сам после пяти. А она про тебя говорила. Сосед по квартире, панк...

- Хой! - сказал Захаров скучным голосом слово, слишком избитое даже для самопародии, - А мы все-таки на «ты»? Заходи, дядь, не забывай дороги.

- Никому не пожелаешь делить дом черт знает с кем. Особенно порядочной женщине.

Захаров представил чиновника сидящим в комнате Лады, льющим слащавые липкие речи, держащим её за руки, такую испуганную, усталую, какой она была все последнее время. А потом, когда Юру определят в продвинутую лечебницу, он повадится ходить каждый вечер. Стало дурно от мысли, что ему придется быть за стенкой в «чулане Раскольникова» и знать все то, что при своей неискушенности и влюбленности он боялся вообразить.

Надо было не ерничать, а высказать Буслаеву всё по-мужски. Жестоко загонять в угол отчаявшуюся женщину, для которой сравнялись все жребии. Жестоко дразнить её выздоровлением Юры, которое не гарантирует ни один светила.

Он бросился к окну, выходящему во двор. Надеялся, что чиновник остановился на минутку чтобы побыть ближе к электорату, но застал лишь отъезжающую «Вольво».

Наудачу Захаров разворошил груду бумажек, оставленных на тумбочке. Среди медицинских рецептов нашелся листок с номером телефона и подписью «Николай Владимирович».

Зайдя на кухню, Захаров смял свои трофеи в комок и потянулся к мусорному ведру под раковиной. Но вдруг его взгляд упал на упаковки ампул, сложенные на подоконнике. «Могу ли я решить за нее?» - сомневался Максим, - «Бедняга Ильин не виновен в жертвах, которые ему приносят. Но вдруг обещанное лечение — последний шанс спасти его?»

Когда Лада вернулась, записка Буслаева покоилась среди неудачных рукописей песни, на холодильнике под тяжелой вазой.

- Что с тобой? Ты не заболел? - спросила соседка, - похож на привидение.

- Скучно, хожу, гремлю цепями... Никита отменил репетицию.

- Ко мне никто не заходил?

- Нет.

* * *

До обеда и после полудня Захаров отсиживался в комнате, переписывая тексты с аккордами по четыре раза каждый. На первых листах старался, последние не смог бы прочесть и сам.

Потом развалился на тахте с плеером. Если идти против течения, то во всем: когда другие шляются по улицам и смеются, надо работать и предаваться унынию.

Он вздрагивал, если слышал какой-нибудь звук в квартире, не мог сосредоточиться ни на одной мысли — все они беспорядочно путались, как черновики с песнями.

Лада беспокойно ходила по залу, перекладывала предметы с места на место. Стыдясь наивно проделанной хитрости, Захаров не решался выйти к ней.

Спустя время он всё же постучался в дверь большей комнаты. Соседка сидела на подлокотнике дивана всё в том же платье в позе, похожей на статуэтку балерины с трельяжа. На вид Лада была такая же фарфоровая, как задумчивая танцовщица, оправляющая подол пачки.

- Это ты? - дернулась она, - Ну конечно, кто же еще... Максим, знакомые предложили мне пожить в их квартире. Может, нам придётся расстаться.

Захаров застыл на месте, будто его оглушили со спины. Не видя своего лица со стороны, он заметил, как Лада по-матерински ласково изучает его:

- Ты чего? Сможешь репетировать, сколько влезет в соседей, морить тараканов табачным дымом, разводить в холодильнике плесень. Но знаешь, я так привыкла к Алевтине Ивановне. И без тебя помру со скуки. У меня такое глупое чувство, будто мы так и будем кочевать вместе, как цыгане. Сколько времени?

- Без пяти четыре.

Девушка сверила слова Максима с крошечным пластмассовым будильником в форме домика и хозяйкиными настенными часами с декором в виде фальшивых ремешков. Затем вышла в коридор и принялась разбирать бумажный мусор с тумбы. Сначала пробежала записки беглым взглядом, потом старательно осмотрела каждую с обоих сторон.

- Лада... - позвал Захаров.

- Чего?

- Нельзя угадать, что будет через год, но можно сделать лучше один вечер. Не хочешь посмотреть на Волгу? Ты до сих пор там не была.

- А знаешь, что? Пошли, - согласилась Ильина. Она промкнула губы салфеткой, оставив на бумаге следы темного карандаша. Нерешительная, но искренняя улыбка осветила её лицо.

Глава 44 Последняя летняя гроза

- Ты говорил, что набережная близко. А мы идём уже сорок минут.

Лада остановилась, чтобы ослабить ремни босоножек, которые натерли ей ноги. На левой ноге застежка не поддавалась, и Максим по-рыцарски присел на одно колено, чтобы помочь.

- Лад, ну ты что? Вообще ничего вокруг не видишь.

Ильина обернулась. Через дорогу за бетонным ограждением, запертое от городской повседневности, виднелось синее пространство воды. Словно какой-то неумелый художник раскрасил черно-белое фото, выделив Волгу на фоне тусклых домов неправдоподобно яркой краской. Да это и не река, а могучее существо, полное жизни. Древняя богиня этого края. Она пульстирует и дышит, улыбается солнечными бликами и становится гневной в непогоду.

- Можно не ходить в музеи и театр, но Волгу нельзя не любить, - сказал Максим.

- Давай спустимся к берегу! Чувствую себя, как в детстве, когда родители взяли меня на юг. Ты когда-нибудь был на море?

- Только в воображении... Если нужны огни, скамейки, киоски с мороженным — это дальше. Зато здесь мало народу.

Внизу, у воды, раскинулся пляжик с двумя кабинками для переодевания и укрытиями от солнца типа «грибок». Прямой спуск к пляжу находился далеко. Захаров перелез через ограждение и помог сделать это же Ладе.

На высоком песчаном гребне под натянутой волейбольной сеткой покоился забытый кем-то мяч. Захаров подобрал его и подбросил в сторону Лады. Та не успела среагировать и пропустила удар в плечо.

- Ах так! - ожила она, - попробуй, отбей!

Ильина без усилий совершила красивый бросок, который Максим конечно же проморгал. «Это тебе не пионербол». У меня три года спортивных секций!» - засмеялась его спутница и сделала очень аккуратную подачу, прямо в руки. На этот раз парень уверенно отбил мяч.

- Не на того напала!

Красивые волосы Ильиной растрепались, новый накрахмаленный сарафан начал жить сообща с силуэтом тела

Даже на платформх девушка двигалась ловчее, чем Захаров в кедах. Но тот хитрил, забалтывал её, то играл вполсилы, то забивал несколько голов подряд. Лада сжала губы от досады, когда счет Максима значительно превысил её.

Дети, гулявие по бетонному бортику, смотрели на странную пару снизу вверх, как на дураков. Максим догадался, что мальчики вернулись за мячом и бросил его одному из них.

- Разувайся, песок ещё теплый, - сказал Захаров Ладе.

- Мы странно одеты для пляжа, не находишь? - ответила она, жалея свой сарафан и смеясь над приятелем, который напялил чу́дную, по-рокерски расшитую джинсовку поверх белой рубашки, да еще и в ужасную жару.

- В этой жизни ты всегда для кого-то будешь неправильно одет.

Захаров расстелил на песке ветровку и сел на нее, вытянув ноги.

День близился к концу. Душный воздух был горяч, но изредка в ветер подмешивались струйки холода. Острые уколы прохлады словно проникали под кожу и создавали в душе волнительное чувство.

- Тебя тянет к воде, - сказал Максим, - Так что сидишь? Можешь даже за буйки сплавать, я не осуждаю.

Лада медленно зашла в холодную реку по колено, подобрала подол. Солнце создавало ауру золотого сияния вокруг её гибкой фигуры. Девушка наклонилась и зачерпнула горсть воды, смочила руки до локтей — до того ей хотелось окунуться. Все её движения были полны чистой, ребяческой радости. Максим мог любоваться подругой до неприличия долго, не боясь, что она заметит.

- Пойдем ко мне! - позвала Лада.

Захаров отрицательно покачал головой. Тогда она сама вернулась на берег и села рядом, стряхивая со своих длинных ног налипший песок.

- Тебе не жарко так ходить? Засучи хотя бы рукава. Невозможно смотреть.

Нелепый наряд соседа хотелось исправить хоть чем-то. Лада потянула к локтю манжету левого рукава, но Максим резко отдернул руку. На мгновение девушка удивленно распахнула глаза, но потом сказала слова, которые должны были звучать иронично, но вышло фальшиво:

- Ты всё врёшь, Захаров. Пытаешься ободрить, а сам сидишь с унылой рожей. Впрочем, да: если хуже уже некуда, незачем притворяться.

Парень осторожно приподнял её ладонь и задержал в руке прохладные розовые пальцы. В глаза не смотрел, боялся спугнуть мгновение, и поэтому сосредоточил взгляд на водяной ряби.

- Мы ведь друзья, Лада? Знаешь, иногда человек на миг теряет контроль и делает то, о чем будет сильно жалеть. Не знаю, как начать. Попробую издалека. Мой отец не хотел меня воспитывать, да и жениться вообще. С матерью остался только из-за моего здоровья. У него дома до сих пор всегда такое лицо, будто галстук жмет. Стоило мне прийти поздно с улицы или испортить вещь, он исходил издевками. Но это были единственные минуты, когда он уделял мне внимание. Так я начал бесить его осознанно, и к тринадцати совсем слетел с катушек. В каждом классе бывает клоун, при виде которого все закатывают глаза. У нас это был я.

Знаешь притчу про мальчика, который кричал «волки»? Однажды меня серьезно оболгали, но постоять за себя я уже не мог, мне почти никто не верил. В результате остался без образования, дома, музыки. Решил не бороться и обрубить все разом.

Я никогда не хотел работать на этом чертовом складе, не хотел две недели жить в заброшенном вагоне на тупике, потому что мне отказали в очередном койко-месте. И все потому, что сдался и наплевал на себя. Лада, я не прощу себе, если ты упадёшь духом и совершишь ошибку, а я буду рядом и ничего не сделаю. Потому что... Не важно. Твой муж тоже не хотел бы этого.

Лада ничего не ответила. Пока солнце двигалось к горизонту, они сидели плечом к плечу, как старая супружеская пара. Потом, не сговариваясь, побрели вдоль берега. Пахло сыростью. Позади, со стороны дороги, небо стало грязно-серым с фиолетовым отливом. Яркая вспышка на мгновение осветила пейзаж, словно за кустом притаился фотограф. Через несколько секунд прогремело. Быть дождю!

- Пол восьмого. Слава Перуну! - сказал Максим.

Как только двое вернулись на тротуар, первые капли раскрасили в крапинку асфальт. Захаров накинул на плечи Лады свою ветровку. Пришлось ускорить шаг, а потом и вовсе перейти на бег. Дождь лил так густо, что в его потоках было боязно захлебнуться.

Только у дома приятели, оба словно облитые из ведра, сбавили темп. Под козырьком подъезда Захаров закурил, и Лада осталась с ним.

- А вообще, зачем люди начинают курить? - спросила она, - это для связок вредно.

- Не знаю, все курили и я начал.

- Ты же против стадного инстинкта?

- Все говорят, что против, - Максим пожал плечами, - не хочешь?

Девушка боязливо поднесла сигарету к губам и закашлялась, едва вдохнув в легкие ядовитый дым. Гадость!

- А зачем ты вырядился в рубашку? - спросила она.

- Я бы и красный галстук надел, но у меня его нет.

Воротник джинсовки, надетой на девушку, некрасиво отогнулся, и Захаров поправил его. На секунду тепло лица и шеи девушки показалось ему таким близким, что он сделал шаг назад и, ища сухой клочок земли для своих кед, сделал вид, будто беспокоится о состоянии ливневой канализации.

- Мне никогда не хотелось бросить кому-то вызов, - сказала она, - а зря. Теперь всё испытывает меня, а я не умею сопротивляться. А ты по-прежнему панк ли кто там еще?

- Нет. Я Максим Захаров, и мне не надо других названий. Меня вдохновляет рок-музыка, потому что не боится быть яростной или дерзкой, небрежной или глубокой. С ребятами мы играем пост-панк, это не цепи с ирокезами, совсем другое. Хотя в пятнадцать я и вправду рисовал знак анархии на заборе. Думал, действую против системы, а получилось, что против дворника.

- А с чего все эти увлечения обычно начинаются? С философии или за компанию?

- Среди наших я не видел поклонников Ницше. Некоторые говорят, что ищут личную свободу и ведут себя «не как остальные», но так только загоняют себя в рамки, подражая кому-то. Я дружил с неформалами и с обычной шпаной, потому что они были такие же неприкаянные, как я. А одежда и прочие ролевые игры - так, забава. Люди подумают - вот, идёт какой-то блаженный - и лишний раз не прицепятся.

Захаров говорил тихо; не смотря на грозу в безмолвии вечернего двора голоса звучали оглушительно. Максиму льстило, что Лада спрашивала про него самого и внимательно слушала. Много ли в жизни таких душевных бесед?

В шелесте водяных капель, разбивающихся об листья тополей, юноша услышал звук приближающейся машины. Это был не рев "Москвича" или "Копейки", по которому домохозяйки угадывали приезд супруга, а ровный и тихий гул. Белый свет фар резанул глаза Захарова, но Лада не обратила на это внимания, потому что стояла к подъехавшей иномарке спиной. Хлопнула дверь. Максим разглядел силуэт человека, который звонил в квартиру утром. Он закрыл машину и выдвинулся к подъезду.

На решение оставались секунды. Захаров положил руку на плечо соседки и слегка привлек к себе:

- Там качается ветка...

Ветхий тополь и впрямь угрожающе скрипел на ветру. Максим шагнул ещё ближе к Ладе и поцеловал её. Хотел в щеку, но нечаянно коснулся уголка её губ, а потом не сумел противостоять их прохладной нежности.

Ильина не отвечала на поцелуй, но в ступоре, вся одеревеневшая, так и не оттолкнула юношу, хоть и упёрлась руками в его плечи. Заметив борьбу, чиновник поспешил бы на помощь, и пиши пропало. Но расчет оказался верным: Буслаев не из тех, кто устраивает публичные сцены.

Поле зрения сузилось до одного ощущения острого украденного счастья. Но вскоре Максим понял, что непрошенный гость больше не свидетель его дерзости. Снова хлопнула дверь, ровный гул мотора перебил дождь, свет фар отдалился.

Захаров сделал шаг назад. Он тяжело дышал, и чувствовал себя так, словно вслепую прошел через минное поле

Лада открыла дверь и взбежала на лестничную площадку.

- Зачем ты сделал это? Ну ты и наглец.

- Ты была такая.... красивая. Теперь ты будешь меня ненавидеть. Ну и пожалуйста.

* * *

Едва скинув кеды у порога, Максим направился к себе и прикрыл дверь. Лада последовала его примеру. Заглянув в шкаф, она обнаружила, что домашнее платье помялось под грудой выстиранной одежды. Оставался ещё синтетический халат холодного голубого цвета, который девушка надевала редко.

«Дурацкий мальчишка! И ты туда же?» - думала она, попутно стыдя себя за безволие, - «Все равно не сегодня-завтра съеду».

Она рухнула в кресло, закрыла лицо руками, но больше не могла сдвинуться с места.

Ничто не мешало остановить Захарова. Лада сама срезала последние ниточки воли и совести. Другой мужчина должен был подниматься с ней на крыльцо этим вечером. И поднимется завтра, раз отчего-то не приехал сегодня.

Много лет Лада верила в идеальный образ себя. В этой вере не было тщеславия, только надежда — так дети представляют фей, мысленно дорисовывая себе прозрачные крылышки. Теперь этой опоры не существует. Пожалуй, к лучшему. Она свободна делать всё, что потребуется ради цели, но это горькая, жестокая свобода.

Девушка вспомнила, что ничего не готовила с утра. По дороге на кухню постучалась во вторую комнату, и, не дожидаясь ответа, заглянула за дверь. Любопытно узнать, что это были за шуточки?

Захаров лежал на кровати в наполовину расстегнутой мокрой рубашке и джинсах. Заметив соседку, Максим приподнялся и посмотрел на нее глазами виноватого пса. Очевидно, стоило прописать ему затрещину. Но почему-то стало даже жалко его.

- Прости, я повел себя, как подонок, - сказал юноша.

- Это не за такое аморальное поведение отчисляют из училищ?

Максим пожал плечами.

- Может, поужинаем? - предложила девушка.

- Не знаю. Нет аппетита.

Лада настояла, и на этот раз Захаров последовал за соседкой на кухню. Предположения насчет продовольствия оправдались. В тумбочке в пакете осталось с две ложки макарон и перловка. Горбушка хлеба на верхней полке начала подсыхать. Дверца холодильника скрывала за собой недопитый компот, подсолнечное масло и высохшую зелень.

- А это что? Консервы? - Максим указал на жестяную банку, которая спряталась в дальнем угле.

- Это морская капуста. На днях под вечер зашла в магазин, а там она в три ряда. И больше почти ничего.

С трудом одолев крышку, Лада вытряхнула в глубокую тарелку болотно-зеленое содержимое с небольшим количеством сока.

- Может оно протухло? - поморщился Максим.

Лада повертела упаковку в руках. Цифры срока годности показывали, что ламинария не только свежая, но и, наверное, пережила бы их обоих, если бы продолжила расти. Девушка разделила оставшийся хлеб пополам и приготовила подобие бутербродов.

- Японцы готовят рулеты из водорослей, риса и рыбы. Никита видел в ресторане в Москве. Сказал, что у нас такое не приживется, - сказал Максим.

- Мне кажется, там используют другое растение, - возразила Лада.

- Ну да. Японцы что, дураки жрать всякую дрянь? Йодом воняет. Ненавижу больничные запахи.

Лада достала из холодильника кастрюлю с компотом. В напитке винного цвета плавали крупные вишни; оставалось всего-то на два стакана. Захаров достал из аптечки пузырек медицинского спирта и добавил в стаканы по чайной ложке. Но и сей изысканный коктейль не перебил вкус ужина.

- Стой! Неужели вправду больше ничего? - сказал Максим и метнулся к себе в комнату. Через несколько секунд он вернулся на кухню и высыпал на стол горсть диковинных шоколадных батончиков «Марс», «Баунти», «Сникерс», - Угощайся, это был гонорар за концерт.

Вторая часть банкета прошла веселее. Пробуя тот или иной десерт, соседи делили его пополам. Максим каждый раз старался отрезать себе кусочек поменьше. Они говорили долго, словно заново познакомились, и даже не заметили, как пришла настоящая темная ночь. Когда разговоры исчерпали себя, соседи всё ещё сидели друг напротив друга. Захаров смотрел на девушку долгим, мечтательным взглядом.

- Слишком тихо, - сказал он, - Можно я у себя включу музыку?

Лада кивнула. Максим долго перебирал кассеты, пока не выбрал одну. Лада ждала его в дверях комнаты.

- Вот, «Скорпионс», например. У них есть мелодичные баллады. Нравились даже нашей преподше по музыкальной литературе.

Захаров нажал кнопку воспроизведения, которая была заметно мягче остальных и имела проплешины облупившейся краски. Неизвестная Ладе песня началась с середины. Мягкая, мечтательная мелодия походила на колыбельную, но не на одинокий голос человека, баюкавшего ребенка, а на песню, которое спело бы уходящее солнце суетливому миру, на миг остановившемуся, чтобы полюбоваться закатом. Остро-пронзительная тоска гитары мучила сердце, но но голос внушал надежду.

За окном темно и страшно. Можно представить, что вымер весь город, а в каждой клеточке этого организма-дома не осталось жизни.

Максим перемотал песню на начало.

- Потанцуем? — предложил парень.

Лада кивнула. Она положила одну руку на плечо Максима, в другую взяла его ладонь. Он совсем другой: внимательный и взрослый. Плечи расправлены, жесты уверенные и легкие. Красивые глаза очень темного, но теплого оттенка смотрят завороженно. Тусклый свет из соседней комнаты, отражался в них, как далекие звезды.

Каким бы колючим Захаров не притворялся, он оставался вне права сильного. Он никогда бы не указал другому на его место, никогда не ударил бы первым, никогда не спросил бы лишнего. Как когда-то Юра.

А ещё жесткое, словно начищенная алюминиевая посудина, лицо Буслаева, живо предстало перед девушкой. Завтра прежней Лады больше не будет, потому что всё лучшее в ней будет предано. Это её собственный выбор, скулить нечего. Ах, умереть бы с песней или в танце, в сказках. Осветить бы красивой вспышкой своё бедное честное прошлое.

Вот бы этот день не закончился. Пусть всегда будет темная ночь, и пусть вечно продолжается ливень.

- Ты никому не расскажешь о том, что было у подъезда? - сказала Лада, - пообещай, что это ничего не будет значить.

- Я не знаю, как это вышло. Не удержался. - Максим покачал головой, засмеялся, но через секунду его улыбка странно погасла на лице, - Я хотел сказать... У меня никого нет ближе, чем ты.

- Мы как Робинзон и Пятница. Куда уж ближе. Давай притворимся, что там, под дождем, были просто не мы, а другие люди. Как же иногда хочется быть не собой!

- Окей, вся наша жизнь — игра.

Голос певца становился всё тише и дальше. И вот раздался сухой щелчок, похожий на выстрел, - это закончилась кассета. От наступившей тишины стало жутко, словно неподалеку притаился преступник с оружием. Страшно покинуть комнату, где есть живая, понимающая душа. Там, в зале, кто-то скребется за стенкой: то ли мышь, то ли насекомое. И без света черно, хоть глаза выколи — не работает уличный фонарь.

Безотчетная паника овладела девушкой. Хотелось то ли заплакать, то ли убежать, то ли спрятаться. Какой бы придумать предлог, чтобы не ложиться спать?

Максим обнимал Ладу и осторожно гладил ее по волосам. С ним было спокойно и мирно Девушка почувствовала необъяснимую нежность к ребяческой улыбке юноши. Так обыкновенный сироп порой кажется чудесным напитком перед ложкой горькой микстуры.

Хотелось хоть какого-нибудь человеческого тепла.

Лада положила на плечо Захарова голову. Парень был ненамного ниже ее и казалось неправильным опираться на него всем весом, будто он состоит из однойь оболочки, наполненной предгрозовым ветром.

Лада зажмурилась и поцеловала Максима в губы. Щекотно; по коже словно пробежало колючее электричество. Он застыл на месте, словно забыл, как дышать. Затем провел ладонью по её щеке, коротко коснулся ее губами, убеждаясь, не шутка ли это все. Потом поцеловал по-настоящему, дольше и крепче.

- Почему ты до сих пор в мокром? Так можно и простудиться. - сказала Ильина не своим голосом.

Её пальцы пробежали по нижним, застегнутым пуговицам рубашки, освободили запястья от манжет и прохладную кожу плеч от влажной ткани.

Глава 45 После рассвета

Очнувшись от навалившейся дремоты, Лада не могла понять, сколько прошло времени — двадцать минут или пять часов. В маленькой комнате не снились тарантулы и змеи. Стараясь не смотреть на другую сторону постели, она попыталась приподняться, но Максим во сне держал ее руку у своей груди. Девушка с трудом высвободила ладонь, но его веки с длинными черными ресницами дрогнули, и глаза на долю секунды приоткрылись. “Убегаешь? Допустим, я не заметил,» - говорил этот короткий взгляд. При скудном ночном свете лицо юноши казалось как никогда исполненным покоя. Лада поправила на нем одеяло и подобрала с пола голубой халат. Стыд, похожий не на острую боль, а на муторную тяжесть похмелья, завладел ею.

"Вот и всё. Ниже некуда. Отличница в белом платьице убита и похоронена, теперь она не будет тормозить меня на поворотах."

Теперь однозначно больше полуночи. Новый день настал. Когда закончился дождь, ночь стала дружелюбной и мягкой. Последние вестники лета — стрекот сверчков и шелест ещё живых зеленых листьев, остро-свежий, но теплый ветер и аромат каких-то цветов — врывались в комнату сквозь незакрытую форточку, как рассветные лучи в камеру приговоренного к казни.

* * *

Утром Лада не обнаружила соседа дома. Ушел он не позже семи, потому что в это время сработал будильник, и девушка, направляясь в ванную, не обнаружила в прихожей мужских кед.

С утра солнце светило ещё ярче, чем вчера. Жестокое солнце! Ни одна человеческая слабость не утаилась бы от его с виду ласкового взгляда. Оно делало видимыми частички пыли в воздухе и пару тонких морщинок между бровей постоялицы квартиры, когда та остановилась у большого зеркала. Царапины на лакированном трельяже усиливали впечатление ветхости, а выцветшая блуза, брошенная в кресле - о выпускном в институте, который был словно не с ней. И будто не её плечи укрывал парадный курсантский китель во время далекой июльской прогулки, не эти щеки когда-то умели краснеть от мимолетного объятия.

В любой непонятной ситуации разбери пространство вокруг себя. Этот принцип никогда не подводил Ладу. Сначала шкафы и полки, затем полы и окна — так началось воскресенье.

Захаров явился в десять, как и всегда в плотной ветровке несмотря на жару. Притащил букет пышных астр, наверное, сорванных в окрестных дворах.

- Держи, это тебе, - сказал он вместо приветствия. В глазах парня, переливаясь, сменяли друг друга воодушевление и беспокойство.

- Не стоило, - ответила Лада. Она не представляла, как говорить с этим человеком дальше. Наваждение, как истерика, как бунт, обращенный против себя же, прошло. Осталось тупое оцепенение.

Максим положил цветы на тумбу.

Он задержался у маленькой акварели в рамке, украшавшей стену. Это была любительская, но изящная работа. Голубоватая скала с темными расщелинами тонула в мягком тумане облаков. На заднем плане прозрачными мазками был чуть обозначен розовый рассвет.

- Этот пейзаж валялся в тумбочке от прошлых жильцов, - пояснила Лада, - напоминает что-то из Лермонтова: "Ночевала тучка золотая..."

- "На груди утёса великана...", - продолжил Максим, но запнулся, - всего лишь школьная программа.

- Иногда не замечаешь, как превращаешься в этот самый одинокий утёс.

- Одиночество не страшно само по себе, - возразил Захаров, - Я, например, в жизни не видел ни гор, ни моря, и поэтому не скучаю по ним. Как и по многим другим вещам, которых не знаю. Но если ненадолго узнаёшь, каково быть не одиноким... Почему бывает грустно, когда ты самый счастливый человек в городе?

Лада вернулась к окну и уселась с ногами на подоконник. Оставалось только убрать разводы на стекле. На детской площадке пара подростков не старше седьмого класса оккупировала качели. "Всё, не раскачивай больше," - визжал девичий голос, - "А то не пойду с тобой в кино!". Лада с раздражением захлопнула тяжелую раму и голоса стихли.

- Я записала один номер на листке. Ты не трогал его?

- Ты сама говоришь, чтобы я прибрался. Возможно, я смел его случайно.

- Ты специально его выкинул. Ко мне не приезжал человек, пока я уходила вчера?

Захаров сидел на диване, подперев руками подбородок. Он не ответил на вопрос и теперь вовсе не смотрел на собеседницу.

- Ты всё еще хочешь встретиться с этим? А я подумал... А, нет, забей. Знаешь, я не люблю, когда верующие славят всяких безумных, которые бродят в рубищах и запираются в кельях. А кому от того реальная польза? Вот и ты хочешь пожертвовать собой, хотя знаешь, что этим никого не спасешь. Такие типы не держат обещаний. Он поиграет тобой, даст пару-тройку авансов и кинет.

- Ты ревнуешь? Как интересно: ревнивый Максим... Мы все обговорили вчера, и то, ну, что случилось, очень неправильно. Мне было одиноко и страшно, я устала на тысячу лет вперёд. Мы просто сбросили напряжение.

- Я не должен был. Ты была не в себе. И сейчас тоже, - он посмотрел на неё очень серьезно и виновато, - говоришь не своими словами.

Лада перемещалась по комнате, как пойманное в клетку животное. Предметы и стены плыли перед её глазами. Как-то в передвижном зоопарке она видела старого больного медведя, слоняющегося взад-вперед вольера полтора метра длиной. Бока несчастного облезли от трения о железные прутья, и все, чего ему хотелось пожелать - избавления от мучений.

- Завтра на работе мне всё равно нужно увидеть Буслаева. Он написал в Московский госпиталь, чтобы Юру приняли без очереди, и хлопочет насчет специальной кровати. Иначе нельзя. Никак.

- Подумай лучше.

- Я на дне. Лучше пить вино с человеком, который позволит тебе ни о чем не думать, чем наблюдать медленную смерть близкого. И ты прав: это всё не мои слова. От меня самой ничего не осталось.

Лада села на противоположный конец дивана и некрасиво, горько разревелась. Максим придвинулся ближе, обхватил ее плечи и прижал к себе. Он гладил её, по голове и плечам, говорил утешающие слова — первые, что попадались под руку и бессмысленные по отдельности. Так продолжалось неопределенное количество времени.

- Я люблю тебя. С того самого дня как ты пришла и начала строить планы моего выселения. Такие девушки, как ты, даже никогда не заговаривали со мной, и я просто не знал, что делать. Ты что-то меняла во мне каждый день. Рядом с тобой мне было стыдно сдаваться. Теперь я никому не дам тебя в обиду. Мы найдем выход вместе.

- Максим, не надо.

- Даже если прогонишь меня, не уйду. Уйдешь сама - не пущу. Тебя нельзя оставить в таком состоянии. Взамен ничего не надо. Если хочешь, даже не прикоснусь больше пальцем. Ты ведь еще не ела?

Поддерживая соседку под руку, Захаров отвел её на кухню, поставил на плиту кастрюлю с водой и высыпал туда полпачки магазинных пельменей, которые купил во время прогулки.

Максим рассказал, что проснулся рано, на заре, и прошел половину города. Он говорил много: о дереве, упавшем у подъезда во время грозы, и афишах кино, пьянице, приставшем с историями, рыбаках в лодках и самолете, пролетевшем неожиданно низко. Лишь бы собеседница не думала о грустном.

Дышалось и думалось ему иначе, чем всегда. Весь мир обрел вкус, цвет и громкость, словно кто-то повернул рычаг чувств на максимум.

Пообедав, они сидели очень близко в обнимку, и казалось, что так и должно быть.

- А ты не знаешь, эта квартира не проклята? – сказала Лада вдруг, - что, если хозяйкина свекровь мучительно умирала здесь?

- Надеюсь, не на моей кровати... Блин. А я на самом деле люблю это место. На прошлой работе получил выходное пособие, и решил шикануть, снять хорошее жилье. Хотелось уюта, чего-то настоящего, как у людей. Думал, поживу тут пару месяцев, может, какой квартирник соберем. А потом опять в коммуналку или деревянный барак около железки. Поневоле я долго жил, как всамделишный панк - за что боролся, на то и напоролся. Но комфорт вызывает зависимость. Не из-за вещей, а потому, что становишься нужным хотя бы себе. Звучит, как бред...

- Это не ерунда.

- Я почувствовал, что у меня есть дом, куда нравится возвращаться. Хозяйка застала меня с книгой и приняла за студента. Я решил не развенчивать её заблуждение. А потом пришла ты. Все равно что Ален Делон зайдет сюда с чемоданом и скажет, что будет с тобой жить. Ты еще посмотрела на меня так, типа: «Уж лучше тараканы».

- А ты сказал: не надо здесь жить, какие-то рокеры шумят по ночам. Я только потом поняла, что ты себя имел в виду.

В дверь позвонили.

Лада и Максим переглянулись. Девушка вскочила первая, но Захаров схватил её за руку, и она так и осталась на месте, как двоечник, поднятый из-за парты.

- Мы никого не ждем.

Он приложил палец к губам, и Ильина послушно затаила дыхание. Короткая трель донеслась из прихожей снова. Ручка снаружи была неплотно привинчена, и Лада расслышала тихий щелчок - гость потянул дверь на себя.

- Может, это Катя? - прошептала она, - Я всюду даю её номер телефона. Или Ахмедовы.

Сосед пожал плечами. Преодолев какую-то внутреннюю борьбу, он встал и бесшумной походкой ниндзя сделал несколько шагов по комнате, но Лада обогнала его, преградив путь.

- Мы не дети, хватит играть в прятки, - сказал Максим, - Если это Буслаев, я скажу ему все сам. Мне плевать на авторитеты и должности. По сути он ничего не может нам сделать.

Сквозь тишину они услышали движение за дверью. В следующую секунду забарабанили в деревянный косяк.

Ильина и Захаров продолжили путь плечом к плечу, как заговорщики перед облавой штаб-квартиры. Только у самой двери юноша опередил Ладу и провернул ручку замка. Картинка перед глазами Лады темнела и уплывала, но высокий, чуть грузный силуэт пришедшего мужчины оказался далек от тревожных ожиданий. Что-то знакомое, но подзабытое: сандалии и серые брюки со стрелками, спортивная ветровка, усы и плоская кепка на лысеющей голове.

- Здравствуй, дочка. Прости, что без телеграммы...

Глава 46 Счастливый конец карьеры

На складе Максим получал зарплату не за труд, а за убитое время. Ничего не изменится, если никто не будет смотреть в потолок, таскать мешки, коробки и ящики, да заполнять простейшие учетные бумажки.

В тот день, полный мыслей, слишком чистых для этих бетонных стен и оглушительно громких для складской тишины, он чувствовал себя, как школьник на последнем уроке перед каникулами. Только бы отсидеть свой час и вперёд к вещам, к которым лежит сердце.

Кладовщик Виталя пожаловался, что плохо везут урожай из колхоза, так как все мужики в селе разбежались по вахтам, из города на картошку никто не едет. Когда Виталя ушел, в ангаре остался только Гена, смена которого завершилась. Когда Максим обходил стеллажи, тот волочил через порог заднего хода мешок картофеля, набитый так туго, что клубни на ходу выкатывались сверху.

- Эй, выручишь? - крикнул Ярыгин, когда мешковина зацепилась за гвоздь.

Захаров поддел ношу ногой, и увидел, что к стене прислонен еще один мешочек. От нечего делать Максим взвалил на спину груз.

Где-то вечерами солнце ложится на постель из заснеженных гор, где-то нежится в луговых травах или ныряет в прохладу океана. Захаров каждый день видел, оно падало в прогалину между гаражами и свалкой. В тот вечер ему было особенно жалко светило, как бездомного пса. Как можно закончить такой день на уродливой пустоши?

За кустами у ворот стоял не привычный "ЗИЛ", а желтая "копейка" с раскрытыми настежь дверями. Водительское кресло занимала незнакомая Максиму личность. В багажнике зеленели сочные кочаны капусты, на заднем сидении уже помещался один полный мешок картофеля, и Гена заталкивал второй.

Захаров бросил свою поклажу на землю.

- Я все понимаю, но, блин, машинами!

- Тихо, все окей!

- Тогда гони накладную.

Ярыгин рассмеялся во всю широту рта с крепкими, как он сам, зубами.

- Не хочешь в долю, по-братски? - предложил он. Ярыгин что-то сказал водителю, затем запустил руку в карман спортивных штанов, вытащил купюру и протянул её Захарову, - Завтра этому человеку отгрузишь столько же.

- Охота мараться за сто рублей.

Солнце падало в груду лома и на прощание старалось побольнее ударить в глаза. Максим поставил ногу на мешок и скрестил на груди руки, словно за поясом торчал ковбойский пистолет. Самому смешно: с чего вдруг он стал болеть за работу, единственным достоинством которой была возможность ничего не делать?

Гена шагнул ближе, Максим не сдвинулся с места.

- На свою получку одну только воду и жрешь. Вот, дрыщ какой. Все нормальные люди ищут, где больше взять. Не мы такие, такое время. Как мужик мужика прошу, если ревизия или менты, молчи. Ты же не хочешь меня предать? - уговаривал Гена.

Захаров взвалил обратно на плечо двадцать кило отборных картофельных клубней:

- Ты мне лучший друг, брат, мать родная? С чего ты взял, что я должен страдать за твои грехи?

- Стуканешь ?

Гена с силой толкнул Максима, тот едва удержал равновесие, но тут же нанес ответный удар, что только раззадорило Гену. У Захарова не было шансов; через полминуты он лежал на лопатках в дорожной пыли.

Вспомнилось, что в кармане грязной спецовки, доставшейся от прежних сторожей, забыт ненужный рабочий реквизит — металлический свисток. Кое-как оттолкнув тяжелого и сильного Ярыгина, Максим вскочил на ноги и использовал свисток по прямому назначению. Вдали залаяли бродячие собаки, дрогнули ворота соседнего ангара.

Ярыгин понял, что нужно бежать.

Когда «Копейка» уехала, Захаров бросился в контору к телефону и набрал домашний номер директора. Послышались короткие гудки. Пока ждал ответа, вспомнил, скольким обязан Алевтине Ивановне. Если Гену накажут, придётся искать другую квартиру. А в свободную комнату въедет сам Ярыгин. Каково придётся Ладе!

Максим положил трубку. Ну и плевать. «То же мне, заделался стражем сокровищ,» - посмеялся он над собой.

Утром Максим откинул крышку парты, где лежали пустые накладные, взял один бланк и перевернул его чистой стороной кверху.

«Заявление», - вывел он посередине листа. Первые буквы вышли яркими, последние были просто процарапаны на бумаге. Захаров попробовал расписать ручку, извел на это ещё два бланка, и на четвертом успел закончить предложение: «Прошу уволить по собственному желанию». После этого чернила окончательно кончились.

* * *

Утром до прихода начальства ещё раз открыл контору, сел за стол бухгалтерии и набрал по бумажке номер:

- Институт культуры? Я стажировался у Олега. Взяли ли кого на его место? Хочу поговорить с человеком, вдруг разрешит заниматься.

- А, это вы, Максим? Ректор просила опробовать вас, раз уж нет других кандидатов. Вы хорошо себя показали. Приходите.

"Я свободен! Я могу заниматься тем, чем хочу!" - думал он, возвращаясь в ангар.

Под конец смены снова пошел в административный домик, состоящий из кабинета директора и бухгалтерии. Казалось, после вечернего происшествия кто-то должен был почуять недостачу, забить тревогу и метаться в поисках виновных. Но ничего такого не происходило. Тетя Зина, как и всегда, гадала на картах уборщице Люсе.

Дверь к директору была приоткрыта. Прямо напротив начальника сидел Гена собственной персоной. У Ярыгина был выходной, и его дружеские посиделки с боссом удивили Захарова. Степаныч потянулся куда-то под стол, откуда послышался звон посуды, и директорская рука протянула собеседнику рюмку.

Максим подумал, что это лучший момент, чтобы появиться на сцене.

- Здрасте, у меня разговор.

Директор недовольно сморщился, кивнул Гене, и тот побежал по делам. Максим сел на напротив начальника.

- Что на твоей работе может произойти, что может требовать моего участия?

- Скажите вот этому, - он указал в сторону удаляющегося Ярыгина, - чтобы следил за порядком в свои смены. После него черт ногу сломит. Да и ревизия скоро.

Степаныч сморщился, понимающе закивал и положил рыхлую, жирную руку на плече собеседника.

- Ага-ага, принято к сведению, спасибо за беспокойство... Если по ревизии все полетим отсюда, то и ты тоже. Нечего бучу разводить, тёть Зина всё подобьёт, как надо.

- Полечу. Я вообще за этим и пришел, держите, - он положил на стол директора заявление, - рассчитаемся за август, и больше никогда не видимся.

- А две недели отработки? Либо валишь сейчас, вообще без копейки, либо по по-нормальному, и за второй квартал премию доплатим. Есть дело. В колхозе Заречном уборочные работы. Надо съездить туда с камазами через пару дней, принять тонну-другую картофеля, проследить, чтобы не накидали гнилья, все оформить. Не доверяю колхозникам. Послал бы Ярыгина, но ты, хоть тот ещё чукотский юноша, пограмотнее и считаешь шустрей.

Захаров хотел поспорить против Заречного, но Степаныч припомнил все дни, когда Максим отпрашивался и менялся сменами с напарниками. Юноше стало смешно, что еще вечером он был так неравнодушен к своему труду, однако против денег возразить он не мог.

Глава 47 Разные дороги

Мурад не догадывался, что его честное имя дважды использовали для отговорки. Его мысли занимало другое.

Дорога пылила, рессоры пружинили на ухабах. Впереди на много километров только два цвета — выгоревшего от зноя неба и асфальта. Сохнут губы, в глаза словно песка насыпали. Только на горизонте в дымке видны голубоватые очертания холмов, как робкое обещание покоя и прохлады.

Прошло два дня с тех пор, как Ахмедов получил письмо от родителей, из которого понял лишь то, что Дамир бузит, отец слег.

Спина подгибалась под тяжестью быта, страха за близких, трудных клиентов. Груз двадцатиграммового письма Мурад почувствовал особенно тяжело. Хотелось только ругнуться на эту бестолочь, лентяя, идиота. Любимого младшего брата. И сказать-то вроде нечего, всё сказано давно. Но приехать надо — так будет по совести.

Поезд опоздал, потому что по дороге состав задержали, в соседнем вагоне кого-то ловили и обыскивали купе. На автовокзале Мурад узнал, что нужный рейс отменили. В республике обсуждали последствия очередной политической встряски, из-за которой Нинка провожала мужа как насмерть, десять раз дав ему напоследок подержать дочь.

На задыхающейся от сутолоки людей и машин площадке Мурад нашел попутку. Шофер набивал себе цену страшилками о молодых беспредельщиках, останавливающих машины на трассе, и что сам однажды еле ушел, а другой не смог бы.

От старого дома (даром что он белый) пахнуло трауром. Двора не касалась ни чья рука; сорные кусты перерастали забор, у крыльца валялись ветки и мусор. Отец тяжело ходил, мать занималась хозяйством. Приготовив обед, она смахивала пыль и раскидывала по местам вещи, поливала грядки и узнавала, что все заново съедено, сломалось и испачкалось.

В этом сизифовом цикле жила и Амина, которая поздоровалась с Ахмедовым кивком головы.

Дамир рассорился со стражами порядка. В тотальном дефиците и стражей и порядка оплотом стабильности оставался одноклассник Мурада, который после его отъезда работал в милиции в райцентре. Аслан - забавный, немного чокнутый человек, упертый и дотошный. В школе поправлял учителей, останавливал игру в волейбол, заметив неверную подачу, из-за характера получал тумаки, и никогда ни от чего удовольствие.

Однажды воскресным утром Дамира поперся на рынок в районный центр и там поцапался с братьями Амины. Те не упустили случая: спросили и за сестренку и за семейную честь. Дамир сломал одному из них нос, другим тоже навешал по мелочи. Сам остался целым лишь благодаря появлению Аслана.

- Это все? А где он сам? - спросил Мурад отца. Рассказ не стоил скорбной мины жены.

- Все там же. У твоего одноклассника.

***

- Неприемное время! Уходите, обед! - сказал Аслан сначала, но потом, узнав Мурада, пропустил его.

В сурово обставленном кабинете с белеными стенами за рукопожатиями и воспоминаниями друзья ненадолго забыли о причине встречи.

- Это семейное дело, - сказал Ахмедов, - невестка повздорила с мужем, поплакалась родичам. Сто пудов, они бы сами на него не заявили, если бы ты рядом не возник. Да и время такое. Не до склок.

- Ещё на базаре павильон поломали. Но про время ты верно. Нечего еще и из-за баб воду мутить.

Мурад потребовал протокол задержания и начал докапываться до процедурных нюансов. Одноклассник с азартом парировал, словно долго ждал человека, с которым можно поупражняться в этом. Так продолжалось сорок минут, и Аслан был готов отпустить Дамира за одну только радость спора.

- Павильон? Громко сказано, - сказал Ахмедов, - навес над прилавком. Черт с ним, с Дамиром, не боишься однажды напасть не на тех людей? Без башки останешься.

- Ты меня не учи, профессор. Сам разберусь, где «те» и «не те». Это такие, как ты — либералы, нейтралитечики, кто за все хорошее против всего плохого — пропадают первыми. Но ты всегда помогал мне, вступался в драках. Я помню это. Идите-ка вы с братом домой.

Выручать Дамира все равно, что снимать кота с дерева — расцарапает тебе лицо и бросится наутек вместо «спасибо». Гордец не подал руки и не отвечал на вопросы, но идти до селения пешком отказался. Само задержание он не воспринимал всерьез: только посмеивался над Асланом и тем, что случайно так легко дался этому сморчку.

* * *

В честь воссоединения семьи ужинали все вместе. Даже отец, который все реже вставал с постели, сел во главу стола. Женщины суетились вокруг, подавая праздничные блюда. Амина сдвинула в сторону плотные шторы и тюль, чтобы пригласить на ужин и солнце. И все же никто не был весел.

- Нет соли, - сказал Дамир. Его маленькая супруга завертелась вокруг в поисках жестяной баночки.

Мурад пригласил родственницу присесть, но брат возразил: пусть закончит хлопоты, а поесть и потом успеет. Девушка и сама увлеклась пирогом: на её лбу выступили капли пота от жара духовки.

Каждый раз, когда она возвращалась к плите, супруг звал её, велел что-нибудь нарезать, подать, делал замечания. Амина путалась, забывала что делала секунду назад и порой беспомощно замирала в проходе, приводя в порядок мысли. Расправилась с выпечкой, потянулась к мужу, чтобы подлить в тарелку соуса, да заляпала ему рубашку.

- Да ты совсем без рук? - вспыхнул он, - целый год ничему научиться не можешь. Я должен прийти за стол, а тут должно быть все готово. Чего в окно смотришь? Кого увидела?

Мураду стало стыдно; хотелось зарядить меньшому по лицу. Всем остальным происходящее тоже не нравилось, но они не вмешивались, считая, что Дамир в своем праве.

Амина вздрогнула всем телом, будто через нее пробежал электрический ток.

- Я из дома уйду! Тошно. Где угодно, хоть в канаве, но не с тобой.

Тяжело дыша, она сделала шаг назад. И все люди в комнате превратились в накаленное после удара молнии железо. Мать всплеснула руками, с трудом подбирая мысли:

- Да как... ты... что...

Дамир резко поймал и до боли сжал узкое запястье жены. Под внимательным взглядом отца и старшего брата он ослабил хватку.

- И куда? К родителям? Чтобы все говорили, что они не смогли воспитать дочь? Да им самим жрать нечего, и спать в доме негде.

- Мне всё равно. Перестань грубить, - ответила она тише, потому что за минуту потратила годовой запас решимости.

- Да кто бы тебя взял еще в жены? Кому такая нужна?

Мурад поднялся из-за стола:

- Не видишь? В сердцах сказала. Амина, иди полежи. Дамир, вымой с мылом рот, чтобы гадостей от тебя не слышал.

* * *

Ближе к вечеру Ахмедов ушел за ворота один по узкой безлюдной дороге, на которой год назад впервые увидел Амину, наивную девчонку, у которой семь пятниц на неделе. Одна маленькая встреча темной ночью. Цепь ошибочных решений. Проваленный экзамен.

Травы в долине по-прежнему колыхались, как волны реки. Насекомые - цикады или кузнечики - наполняли сухой воздух тихим треском. Кромки оврага по-прежнему тихо осыпались с высоты. Однажды вся дорога сползет вниз.

- Постой, - тихо позвал мягкий, весь какой-то округлый голос.

- Ох, только не опять, - он скрестил руки и отрицательно помотал головой, - разве ты не поняла, что я плохой советчик?

Амина сморщила брови, пытаясь понять, иронизирует ли собеседник или действительно дает от ворот поворот.

- Мне больше никто не поможет. Даже родители считают, что я мужняя жена, и не хотят вмешиваться. Я больше не могу так жить. Скажи, как развестись?

Мурад нехотя дал всю тривиальную информацию о расторжении браков.

- А твои родители могут забрать моего ребенка, как велят традиции?

- Законно вряд ли, но и дело не в этом. Куда ты пойдешь? Сможешь ли работать, чем будешь кормить дитя?

- Ты ничего не знаешь. Слышал про бандитов, что грабят машины? Дамир с ними. Он как приехал, не работал ни дня, да и негде в селе работать. Как ты думаешь, откуда у нас на столе продукты?

- Ты придумала это, чтобы я поддержал тебя и взял ответственность за твое решение?

- Твои родители хотели сказать тебе это, но передумали. Они не просто разбойники. С нас, деревенских, не наживешь добра. Они держат связь с людьми покрупнее, которые морочат головы местным парням, покрывают банды, продают оружие. Я ничего не понимаю в этом. Хочу, чтобы все жили мирно и каждый занимался своим делом: пахал землю, растили детей. Если раньше Дамир просто грубил, то теперь я для него что-то вроде мухи... То, что я говорю, глупо?

- Нет, если это честно.

Ахмедов решил, что они с Аминой не должны возвращаться вместе. Отяжелевшей, плавной походкой девушка направилась назад.

Мурад пошел на другую окраину села, где в скромном домике жила одинокая вдова, которая приходилась Амине бабушкой. Адвокат ожидал увидеть старуху времен Очакова и покорения Крыма, но застал женщину лет шестидесяти в темных одеждах, измученную трудом и слабо слышащую после болезни. Говорила она тоже мало, потому что отвыкла от речи и не могла придать словам правильной интонации. Рано потеряв мужа, женщина жила одна и ещё работала в школе уборщицей.

- Я Ахмедов Мурад, у меня есть к вам разговор...

* * *

Когда он почти в темноте вернулся домой, во дворе были крепкие рослые парни, приятели брата. Дамир выпрямился, задышал свободнее, как хозяин. О чем они говорили, Мурад не услышал, только видел, как один из них играл с пистолетом. Затем за сараем из доски соорудили самодельную мишень, за минуту разрядили магазин.

- У матери сейчас инфаркт будет, тише! - приказал Мурад, сославшись на пока ещё бесспорный аргумент — родителей.

Следующий день он провел наедине с собой на рыбалке. Теперь природа нравилась ему больше города. Речка встретила его, как старый друг, который не стареет, не пропадает, не изменяет клятвам. Она здесь всегда одна и та же.

По дороге домой, у поворота к своей улице он увидел Аслана. Тот пригласил его сесть в машину и оглянулся, убеждаясь, что рядом нет лишних ушей.

- Занимаюсь бандой, которая орудует на дороге. Оборзели, ходят по краю. Они поперек горла даже... - он назвал несколько зажиточных семей.

- К чему ведешь?

- Известно, что твой брат с ними ездит. Не так давно, но абсолютно точно. С него легко размотать цепочку. Я к тебе по-дружески приехал, в благодарность за всё хорошее. В общем, для размышлений даю ночь, но только меня здесь не было. Смекаешь?

Мурад спокойно кинул, будто был готов к тому, что ему сказали. Ситуация прегнусная, но притвориться, что вожжи ещё в руках.

Поступить по чести - поставить свой дом, свой род, свой клан превыше всего. Бросить Дамира подло. А хочется сказать: «Выплывай, как знаешь!»

Виновник сказочного отпуска за свой счет показался на пороге дома. Он решительно двигался прочь, к калитке, и едва не столкнулся с Мурадом на полной скорости. Еще чуть-чуть, и в воздухе рассыпался бы ворох электрических искр. Дамир хотел обрушить на брата тяжеленькое слово, но следом бежала мать. Пришлось отложить столкновение на потом.

- Стой, - обратился Ахмедов, - я все о твоих делах знаю. Обсуждаем о сейчас, или тебя никто спасать не будет.

- Не при матери.

Он сверкнул исподлобья коротким пламенным взглядом, да так, что Мурад почувствовал жар на своем лице. Дернул плечами, выскользнул из рук, как ящерица, скрылся за калиткой. Ахмедов вновь почувствовал гадкую слабость, какую мужчины боятся более физической боли. Безволие. Нерешительность. Неготовность к тому, что принесла жизнь.

* * *

В доме так тихо, будто в одной из комнат покойник. Мурад заглянул во все двери, не зная, что ищет. Домашние смотрели на него, как на покусанного бешеной собакой, но странно молчали. В комнате Дамира в темном углу на кровати с ногами сидела Амина и тихо выла. Когда Ахмедов заговорил с девушкой, она не отняла ладошек от лица и так ничего и не сказала. На костяшках пальцев содрана кожа, на голове неряшливо торчит клок волос.

- Он обидел тебя? Обидел?

Мурад мягко развел её запястья в стороны и увидел на губах кровь, а на щеке красный отек. Всё более чем ясно.

Он выскочил из дома, не помня себя, не чувствуя земли под ногами,

Лишь только Дамир вернулся, Мурад подхватил его под локоть потащил к сараю. Оттолкнул его к стене, дал под дых. Зажал рукой рот, когда брат вскрикнул от удара.

- Не вопи, будь хоть раз мужчиной. Бить женщину, еще и беременную!... Отец всю жизнь матери слова злого не сказал, разве он тебя учил такому?

Мурад накрепко прижал Дамира плечами к стене. Тот беспомощно ерзал, но стоял на своем.

- Чего ты жене моей нашептал, собака? Она развода хочет.

Младший брат вырвался, оттолкнул старшего. Завязалась непродолжительная борьба, в ходе которой Мурад не взял верха, но преградил сопернику путь к отходу и избежал знакомства с его чугунными кулаками.

- Я тебя в город привез. Дал крышу. Кормил три месяца. Искал работу. А ты сам только вляпался в липкое дело. Дальше разбирайся один.

- Да больно мне от тебя нужно. Сам тряпка, кабинетная крыса. Пока ты там учился, мне даже на ботинки копили.

- А что ты сам для себя сделал?

- Увижу рядом со своей женой — убью. Мало тебе, что без дома остался.

- Что ты знаешь об этом? Знаешь ведь?

- Пусти, пусти. Знаешь, пока я у тебя жил, ключ делал запасной. Чтобы приходить, не будить никого. А слепок мог у слесаря остаться. Мало ли кто увидел. Зачем я это говорю? Да всё равно сделаю так, что ты отсюда не уедешь.

- Не верю, что случайный слесарь знал адрес. Значит, ты видел людей, которые организовали поджог. Лясы с ними точил, подвозил на машине.

- А что? Докажи, попробуй.

- Да иди ты, куда хочешь, хоть к шпане, хоть к бандитам, хоть к радикалам.

Мурад потерял контроль над собой, наносил удары, но Дамира это только дразнило. Молодому организму ничего не стоило собрать в кулаках недюжинную удаль. И, когда, Мураду потребовалась передышка, брат сбил его с ног.

Ахмедов упал на заржавевший обод старого тележного колеса, ударился поясницей и на несколько секунд перестал чувствовать ноги. На шум выбежали мать, Амина, пара маленьких племянников. Дамир бросил еще одну угрозу расправы, просочился в брешь в заборе и был таков.

Старший из братьев нашел силы подняться и захромал к дому, не обращая внимания на свидетелей. Это проигрыш. Тут не напишешь апелляцию, нет такого вышестоящего суда, чтобы склеить расколотую семью. Когда мать решилась войти на кухню, Мурад сидел за столом, уронив лицо на сложенные руки.

Она нерешительно провела пальцами по его плечам: не взбрыкнет ли, не скажет ли, чтобы не вмешивалась?

- Два сына, как две руки, как выбрать одну? Сердце болит от того, что вы друг на друга бросаетесь.

- Что я мог сделать? Нельзя вытянуть из ямы человека, который сам хочет в ней сидеть. Прости.

Мать сидела оцепеневшая, напряженная в вечной шерстяной шали, накинутой от прохлады. Сама она маленькая, как старшекласссница, а ладони крупные, с выступающими костяшками и темными нитями вен.

Мурада даже расстроило, что она не стала спорить, повинуясь давнему порядку оставлять последнее слово мужчине. Он-то вообще ни в чем не был уверен, и с трудом поднял голову, чувствуя, будто даже воздух давит на него.

Амина вышла за ворота встретить кого-то. Обратно, судя по звуку шагов, в дом вошли двое. Что, если это он? Или нет. Хоть бы это был не он! Хотя стойте. Вот бы это пришел тощий двенадцатилетний Дамир, который только и мечтает, что покататься на мопеде, а ему не дают. «Пойдем, братишка, заправимся и поедем, куда хочешь.»

На лице матери промелькнуло тревожное выражение. Готовый к серьезному разговору, Мурад дал знак, что сам встретит брата. Но в комнату зашла бабушка Амины, как всегда траурная, робкая, но с колючими своевольными глазами. Когда с ней заговорили, она по-особому вглядывалась в лица, стараясь прочесть слова по губам. Ахмедов позвал невестку.

- Виновата я, - сказала вдова тоном робота, не понимающего интонаций, но очень старательного, - дала дочку на растерзание свекрови. Я думала, лишь бы у нее на столе хлеб был, лишь бы плечо мужское. А она страдала-страдала и теперь сама очерствела сердцем. Амина, я дом продала. Поедем в райцентр, к твоему брату, у него хороший дом и добрая жена, а дальше как Всевышний решит.

Она договорила, и это далось ей так сложно, как проползти по-пластунски через поле. И никто не посмел оспорить то, что сказано с таким усилием. Ахмедов пресек попытки матери вмешаться, пока девушка собирала вещи. Затем проводил обеих до дома, нашел надежного человека с машиной и заплатил за проезд женщин.

Ложиться спать не стоило, но Мурад повалился на кровать и отключился. Ни одного сновидения, ни одной навязчивой мысли в полудреме. И проснулся он так же как уснул: открыл глаза и мгновенно вернулся к жизни. Синеватая предрассветная комната была исполнена спокойствия, как всегда бывает в родном доме. Вот бы довериться этому обману.

В коридоре слышались шаги, шевеление, шепот. Мурад оделся, вышел из комнаты и застал родителей.

Всюду разгром: задран угол ковра, стулья не в тех местах, на полу уличная пыль. Из шкафчика Дамира выгребли вещи, часть одежды на полу.

Мама плакала. Ахмедов с десять минут пытался что-либо выпытать и узнал, что брат уехал после полуночи и просил его не искать. Просил прощения, говорил, что поступил к каким-то уважаемым шишкам, но подробностей не дал. Пообещал вернуться с почетом и деньгами.

Ахмедов навел родителям сердечных капель в стакане воды.

- Это дурь, бахвальство, мальчишество. Перебесится, поумнеет.

Больной отец легко подхватил его ложь и даже хвалил Дамира за то, что вот теперь он пойдет по нужной дороге.

Мурад сел на крыльцо и, не веря скоропалительному побегу братца, остался ждать свою судьбу. Та не заставила ждать, но явилась в виде милицейской машины с одиноким полусонным Асланом.

- Час назад была стрельба рядом с фермой в десяти километрах отсюда. Случайно ранили мирного, подростка. Он, дурак, на шум вышел. Уроды эти уехали, подкрепление в пути. Сам сюда. Думал, твоего младшего потрясу. Надеялся, что он здесь.

Мурад пересказал слава матери и угрозы. Одноклассники объехали дома знакомых Дамира, гаражи и все другие места, где он мог бывать. Но, конечно, это было напрасно.

- Ты ведь сегодня уедешь? - сказал Аслан, - смотри, до райцентра подброшу. Все равно подкрепление встречать.

- Нет. Я нужен здесь.

- Сынок, езжай сейчас, не жди! - вмешалась мать.

Мать говорит уехать. Это верный признак чего? Того, что нужно остаться. Через несколько дней тяжелый суд, не появиться — прощаться с работой. Ну и ладно, все время приходится чем-то поступиться.

Аслан стоял над душой:

- Ты не понимаешь? Коль ты ему поперек горла, домой можешь вообще не попасть. Тебе терять что ли нечего?

Одноклассник заметил на полу дорожную сумку Ахмедова, запихал в нее вещи, которые нашел на виду. Мурад думал о жене и дочери, уюте и простых радостях. Обо всем, что пришлось бы предать ради напрасной борьбы. Пора с опозданием сказать неизбежное. У него есть один брат, старший, и тот погиб двадцать лет назад. А этот, второй... Он выбрал свой путь.

Ахмедов пригласил родителей приехать к нему, те сказали, что в их возрасте покидать обжитое нет смысла. Мурад вернулся к машине, обернулся.

Несмотря на произошедшее двор утопал в уютном предрассветном покое; всё вокруг казалось безгранично любимым.

* * *

Мурад еле втиснулся в купе, которое занимала семья с двумя маленькими детьми. Всё свободное место занимали сумки, мешки, пакеты, коляски, велосипеды. Мужчина представился лейтенантом милиции, два года как ушедшим в отставку. В соседнем купе ехали их друзья со всем домашним скарбом и одинокий мужичок с одним чемоданом.

С приходом Мурада взрослые бросили на полуслове беседу, собрали со стола остатки ужина и разошлись по своим местам. Ахмедов попытался разговориться и, только когда сказал, что сам служит правопорядку, соседи немного оттаяли.

- Куда переезжаете? - спросил Мурад.

- Все уехали, мы последние. Едем, куда глаза глядят, - ответил глава семьи, - те же птицы ищут, где сытнее и тише. Чем хуже мы?

В Волгограде обе семьи и холостяк с чемоданом вышли, Ахмедов помог сгрузить вещи. Вместо них села бабушка лет семидесяти.

Мурад долго не мог уснут. Поздним вечером нашел в записной книжке пустой конверт с маркой, выдернул лист и начал писать:

«Дорогая Нина!»

Он пересказал события последних дней, потом немного подумал и добавил:

«Человеческая совесть — как кладовка, в неё что положишь, то и потом и возьмешь. Все, что во мне и Дамире есть, досталось от родителей. Мы должны быть одним и тем же. Но теперь я уезжаю ночью, как вор, как человек без племени и имени.

В поезде душно и мрачно. Старуха в купе лунатит и смотрит на меня немигающим взглядом. Словно сама судьба. Я для того и пишу письмо, чтобы сбегать до ящика на станции, да глотнуть воздуха.

Брат еще обрушит беду на дом родителей, разрушит мою репутацию. Остается ждать, куда вывезет кривая. Или бороться. Но какой ценой?

Не хочу испытывать жизнь. Хочу играть в нарды с Котовым, вскапывать тебе грядки, сажать Соню на плечи. По-моему, великая цель.

Знаешь, нельзя прикрываться временем, войной, голодом. Я много раз видел, как люди со схожим опытом совершали противоположные вещи. И вот итог: делаешь все, чтобы вытянуть брата, а он тебя уничтожает. Протянешь руку, скажем, безнадежному клиенту, в которого сам не веришь, и он твой друг.

Всегда в одно и то же время кто-то восходил на костер, а кто-то подкладывал дров. Джордано Бруно помнят, а его палачей - нет.

Хочу, чтобы от нашего времени остался не карнавал политиканов, а смешной неуклюжий лейтенант Юра Ильин, про которого я только и помню, как он совал мне деньги за такси.»

Ахмедов соскочил со ступеней на низкую платформу, через сквозное фойе вокзала вышел на незнакомую площадь. Почти сразу нашел почтовый ящик, но остановился под фонарем, чтобы перечитать строки. Слишком мрачно. Да и смысл в письме, если Мурад доедет до города быстрее, чем почта? Он нашел зажигалку, поджег бумагу и остатки пепла выбросил в урну. Затем забежал в привокзальный магазинчик, купил детских игрушек и шоколада Нине.

Глава 48 Кошки-мышки

Лада проснулась от звуков бурной хозяйственной деятельности: стука молотка, свиста кипящего чайника, шкрябанья швабры по доскам пола и трения ножа о наждак. Пластмассовый будильник в форме домика показывал половину шестого. Ранний подъем не радовал, но до смешного сосредоточенное лицо отца, втаскивающего отремонтированный стул в комнату, заставило девушку улыбнуться.

- Не спишь? А помнишь, как в детстве по утрам я катал тебя на подушке?

Конечно, пол был вымыт тряпкой для подъезда, починенный стул принадлежал Захарову, а нож с зазубринами не требовал заточки. Но какая разница, если о ней позаботились? На плите подоспела рисовая каша – на дне пригорела, а сверху осталась твердой. Дома папа готовил редко, только если мама уезжала к родне. В эти дни разрешалось объесться жареной колбасой, не делать зарядку и приводить домой толпу друзей.

- Пап, ты насколько в гости? - спросила Лада, - я тебя не пущу назад.

- Видишь ли, дочка, я даже с депо уволился. Только не мог решить, как оставить Катюшу и Лару. Уж такие у нас с мамой столкновения взглядов пошли, что искры летят. Мы оба не знали, насколько серьезно все обернулось. А вот ндавно сидел вечером, и что-то щелкнуло: как ты здесь?

- Я привыкла, папа. Не надо жертв.

- Сердце за тебя болит: вся прозрачная, одни глаза блестят. Работу я найду: железные дороги везде одни и те же. Буду отсылать половину домой, а тебе помогать по хозяйству. Полгода, год - сколько нужно.

Лада собрала кое-какие сменные вещи для Юры и принялась одеваться на работу. Накинув ненавистный жакет с отделкой, похожей траурные ленты, Ильина постаралась как можно быстрее пройти мимо зеркала и причесалась наощупь. В поисках полотенца отец заглянул в сервант и замер у полки с таблетками, шприцами, марлями.

- Целый аптечный склад! Надо быть святым, чтобы все это вывозить одному.

- Я дурной человек. Плохая жена, ничтожная, мелкая душонка.

- В чем же ты виновата?

- Если бы я не обидела Юру тогда, то он бы берег себя. Может, его последняя мысль обо мне была обидой.

- Я люблю тебя, дочка. И не дам распускать нюни. Это все, что я достоверно знаю. Давай жить помаленьку, как получится. Не будем загадывать наперед.

Ладе показалось, что недавно она слышала похожие слова. А неплохая, по сути, мысль: решать проблемы по мере поступления. Ноги чеканили шаг, как на параде: левой, левой, раз-два-три! Что-то мелькнуло в памяти: плац за окном офицерской общаги, милые мальчики в длинных шеренгах. Среди них один - высокий, чуть лапоухий... Это было в другой жизни.

"Я сделаю все, как надо, хотя бы сейчас. Расставлю все точки над "i", иначе беда "

Вот и администрация. Говорили, что Буслаев на месте: докопался до опоздавшего, велел не ставить авто у служебного выезда. После обеда Ильна набрала секретаршу и попросилась к начальству – якобы просить отпуск за свой счет.

* * *

Пусть Николай Владимирович — хитроумный игрок, у которого в жизни бывает лишь два сценария: его и неправильный (а драматургов на рею). Лада откажет ему, значит, уязвит и расстроит. Нет ничего нежнее мужского эго в пору кризиса среднего возраста. Ну а вдруг его увлечение искренне? По крайней мере он по-настоящему вник в её проблемы.

- Даша, помогите разнести расчетки в бухгалтерии, - прозвучал знакомый голос, и Лада дернулась, как от укола булавки.

Секретарь была лишена любопытства – то ли привыкла, то ли выслуживалась. Ильина крепче прижала к груди папку с бумагами, которая по случаю оказалась у нее с собой, мол, пришла по делу.

- Доброе утро, сестра милосердия! – сказал Буслаев, пригласив ее в кабинет.

- Я пришла спросить: нет ли новостей из больницы в Москве?

- Полное молчание. Как провела выходной? Жизнь бурлила? - он провел в воздухе пальцем, изображая водоворот

- Да и у Вас, наверное, раз не приехали.

- Жалеешь? Я тоже удивлен, что не срослось. Наверстаем упущенное?

Буслаев достал из шкафа две маленькие чашки и включил электрический чайник, хитро спрятанный от глаз посетителей. Лада отказалась от кофе и продолжила:

- Николай Владимирович! Я наговорила лишнего и пообещала, пожалуй. Мы не должны встречаться в свободное время. Я была в ужасном состоянии, ваша поддержка случилась кстати, и я всей душой благодарна. Но продолжать – бесчестно с моей стороны.

Спокойный и пристальный взгляд чиновника прошивал Ладу насквозь. Казалось, будто он разглядывает цветы на обоях за ее спиной. Девушка опустила глаза, теребя полу жакета. Ни клятвы, ни договоры не привязали ее к Буслаеву. Но почему так жутко и зябко здесь?

- Бесчестно? В отношении твоего бедолаги?

- В отношении вас.

Николай Владимирович беззлобно усмехнулся. Мужчина стоял без пиджака в расслабленной позе, склонив на бок голову и опираясь о край стола. Ветер колыхал за его спиной легкие шторы, как в каком-нибудь приморском курортном отеле. За открытым окном носились стрижи.

Лада не смела шевельнуться. Каждые её жест находился в его поле зрения.

Буслаев задумчиво потер подбородок.

- Так что с турбазой? Там благодать, домики, как игрушечные, и пляж. Откажешься – больше не представится случая.

- Нет. Вы меня не поняли? – тверже ответила Ильина.

- Жизнь летит: раз и нету. Тебе бы лучше кидать монетки в фонтан Треви, а не это всё. Ты же итальянский собиралась учить?.. Я бы нашел Ильину постоянную сиделку. Чтоб не набегами из собеса, а специально для вас.

- Вы очень добры, но я справляюсь.

- Слышал, есть специальные коляски, которые фиксируют больного в сидячей позе. Я разузнаю про них.

Николай Владимирович кидал предложения, словно позвякивал кошельком перед нищенкой, словно... дурачил? Сам-то одной ногой под следствием.

- Кстати, если Московский госпиталь поставит вас в очередь, ждать квоты придется долго. По секрету: не дождетесь без блата. Туда едут со всего бывшего Союза. Ты подумала о транспорте? Не на горбу же своем ты потащишь туда Ильина? Плацкарт его просто добьет. Я буду в столице по делам, могу составить компанию. Сегодня позвоню профессору, а если мы встретимся после шести, расскажу о результатах. А нет, так нет.

- Если можно, свяжитесь, пожалуйста, - ответила Лада.

Ильину сковало смертельное утомление. Пребывание мужа в больнице сбило её с рельс привычной рутины, а скептицизм врачей не вылетал из головы. Хотелось лишь рухнуть на паркет, а потом ничего не чувствовать, кроме жесткого пола и сквозняка.

Если Буслаеву есть, что сказать, надо его послушать – что остается? Он несколько раз сбросил звонок телефона, словно не было никакой работы, и прислушался к звукам в приемной: нет ли лишних ушей.

- С тобой так легко играть, что даже не интересно, – засмеялся он, резко изменившись в лице, - Просто хотел проверить, на какой минуте забросишь свои фальшивые принципы.

- Что, простите?

- Ну тут, конечно, черт с тобой, я предлагал честную сделку, а не любовь до гроба. А ты и порядочно продаться не можешь. Муж для спасения души, старый ресурсный дурак и молодой любовник — что б всем так жить! В какой республике ШКИД таких выдают? В субботу утром я еле вынес минуту разговора с ним, но если бы знал, что увижу вечером во дворе… В моих силах сделать так, чтобы тебя больше никуда не взяли работать. Даже поломойкой. Но это было бы слишком. А муж твой только тебе нужен и больше никому.

- Я пришла, чтобы объясниться. Зачем вы играли со мной? По крайней мере, я не просила больше того, что положено по закону опекуну инвалида.

Лада крепче сжала в руке папку и вышла из кабинета. В коридоре она столкнулась с запыхавшимся от спешки Захаровым:

- Твой отец просил занести белье для Юры, которое ты забыла дома. Ты ходила спрашивать про Москву?

- Кто тебя сюда пустил? – в ужасе спросила Лада, - не будет никакой Москвы, ничего не поделаешь.

Максим избегал её взгляда: знает кот, чье мясо съел! Маневр с поцелуем стал понятен Ладе. По правде сказать, на месте соседа она сделала бы так же, а как поступил бы он, будь ею?

Девушка не успела опомниться, как Захаров влетел в приемную, пару раз стукнул в дверь соперника и, не дожидаясь ответа, просочился в освященный красной табличкой кабинет. Пришлось бежать за ним, чтобы не натворил дел.

- Здравствуйте, я знаю, что вы о всех нас думаете, - начал он, - но выслушайте, пожалуйста. На кону не шутка - жизнь человека. Вы много обещали зря, и вам поверили. Просто позвоните в Москву при нас и спросите, стоит ли надеяться, и мы больше вас не потревожим.

- Я еще утром связался с ними и сказал, что направление больше не нужно. Мало ли, больной тяжелый: вчера боролись, а сегодня уже поздно.

- Дайте списать номер. Просто по-человечески.

- Ты из Кубрина? У меня там живут друзья. Глупо наводить справки о таком персонаже, но я чуял, что стоит. Ты не из шпаны. Говор, повадки не те. Детская гордыня тепличного мальчика. Наверняка из интеллигентной семьи, может, и при деньгах, что-то же в тебе нашла эта женщина... Так вот: в управлении «Кубринмаша» есть некто Захаров. Его малолетний сын три года назад чуть не сел за грабеж. Скандал на весь город, от уголовки еле отмазали. А потом пытался не то отравиться, не то удавиться; доблестного мало. Не слышал об этом случае? - сказал Буслаев с некоторым удовольствием, будто до сих пор удивлялся, как легко добылинформацию.

- Сплетен не собираю, фамилия распространенная. Не переводите стрелки, что с Ильиным?

- Об это я буду говорить только с заявителем, а заявителю я все сказал. Не тратьте мое время. Совет да любовь.

Лада молча летела вниз по лестнице, Захаров едва поспевал за ней. На первом этаже былзакуток с огромным, от потолка до пола окном, и пальмами в кадке. Сбежав с последней ступени, она обернулась и одним взглядом приказала спутнику остановиться. У нее было лицо горячечной больной - белое в алых пятнах румянца.

- Николай Владимирович приезжал, когда мы позавчера возвращались с прогулки. И утром до этого тоже. Ты знал? Почему не сказал?

- Ты не хотела, чтобы он приехал, - повторил Максим старый аргумент.

Он прошел вперед к окну, тяжело вдыхая прохладный воздух, руки были крепко сжаты в замок.

- Не решай за меня, что я хочу, - продолжила Лада. - Давай, я уеду к родителям в Омск, а Юруоставлю тебе, раз ты такой доброхот!

Захаров пожал плечами. Ильину злило, что она не видит его лицо. Она шагнула вперед, отодвигая раскидистые листья растений и дернула соседа за плечо. Максим, нелепый и взъерошенный, как пристыженный пес, обернулся, но ничего не ответил.

- Всё кончено. Я не смогу отправить Юру на нормальную реабилитацию, а ему с каждым днем не лучше. Если ты думал, что все это даст тебе какие-то шансы, то ты просто жестокий дурак! Распространенная фамилия...

- Если захочешь, то я съеду. Но только когда ты придешь в себя.

Он обогнул декоративный фонтанчик и кадки и широкими шагами пошел по коридору к выходу. Несколько чиновниц, вышедших на обеденную прогулку, обернулись на нарушителя покоя.

* * *

После работы Лада зашла в госпиталь, но в палату её не пустили из-за карантина. Удалось лишь передать белье через санитарку, да расспросить о состоянии Юры: стало ли ему лучше, лежит ли в чистоте и удобном положении? Поднялась на носочки, чтобы посмотреть через стеклянную вставку в двери, но ничего не разглядела.

Его скоро выпишут. Лада испечет шарлотку и приготовит витаминный компот из шиповника. Дома готова новая пижама и плотная подушка, чтобы удобней сидеть.

Лада не могла отделить супруга от своего «я». Это было бы все равно, что ампутировать руку: без конечности можно жить тяжело и нерадостно; но рука отдельно от человека существовать не может.

Она по-прежнему горячо любила лейтенанта Ильина, но больше как брата или сына. Это было то, что греки называли «агапэ» - высокая самоотверженная нежность, что отличается от влюбленности, но выше ее. Обо всем, что осталось за скобкой – близости душ, романтике, страсти, опоре и поддержке – пока лучше просто не думать.

«Коль нет цветов среди зимы, так и грустить о них не надо».

Неопределенность осталась в одном вопросе. Кажется, на Максима Ладасорвалась зря. Он желал ей только добра, и она почти доверилась ему полностью после того разговора утром. Если бы не приехал папа... Ох, голова идёт кругом.

Лада села в автобус, но поехала в противоположную от дома сторону – в закуток частных домов, где легко отыскала жилище Ахмедовых.

Нина удивилась гостье и даже испугалась: не случилось ли чего? Но потом пригласила в пахнущий ужином дом. Глава семьи вырезал полоски текста из правового журнала и переклеивал их и в толстую тетрадь. Могло показаться, что он составляет анонимку врагу, об этом говорили морщинка напряжения между бровями и нечаянные ругательства, срывающиеся в адрес кого-то незримого:

- А если бы тогда была статья восемьдесят шесть и один?

Нина вышла из соседней комнаты с малышкой на руках. Полугодовалая девочка гулила, подражая разговору взрослых. Лада протянула к ней руки и тут же почувствовала приятную тяжесть теплого, пахнущего молоком существа с мягкими темными волосиками. Соня доверилась незнакомке, но постоянно поглядывала на мать.

"Как же я отвыкла от простого уюта!" - думала Лада

Здесь все необжито и буднично, но недосягаемо лучше каждой её старых грез о работе в посольстве или новых звездочках на мужнином кителе.

Нина принесла с кухни чайник и разлила по чашкам горячий напиток, подвинула вазочку с конфетами.

- Журналистка отправила материал в головную редакцию. - рассказывал Ахмедов, - мы довели текст до нужного баланса между моралью и фактами.

Лада поблагодарила Мурада, и мужчина вновь вернулся к оригами и аппликациям. Законы менялись быстрее, чем было возможно их выучить, отсюда и страсть к рукоделию. Один из обрезков упал в чай. Нина отобрала у супруга тетрадь и бросила её на верхнюю полку.

- Лада, ты только не смейся, но нам показалось, что твой сосед к тебе не ровно дышит, - шепнула он, вернувшись.

- А что смешного, - возразил её муж, - любовь облагораживает человека. Мешать этому нельзя, а парень он неглупый, поймет сам, что к чему.

Пользуясь тем, что разговор зашел в нужное русло, Ильина спросила:

- Мурад, у тебя есть ответ на загадку, которая не дает мне покоя.

- Координаты Янтарной комнаты и библиотеки Ивана Грозного?

- Это касается Максима. Он приехал из Кубрина три года назад. Незадолго до этого его выставили из училища якобы за аморальное поведение. Во время работы в школе я такого наслушалась о подростках... А Захаров, по-моему, преувеличивает степень своей испорченности.

- Я не обсуждаю друзей за спиной. Если ты ему не доверяешь, скажи прямо.

- Я хочу лишь понять его. Один человек сказал, что у него были проблемы с законом. Ты адвокат, для друзей у вас мало общих интересов и разница в возрасте. Это значит...

- Вы правы, миссис Холмс. Я здороваюсь за руку не со всеми клиентами. Большинство из них хочется сдать на опыты, но насчет Максима я спокоен.

- Мне известна еще одна невеселая вещь. Я не хочу додумывать, строить неверные выводы, поэтому расскажи, пожалуйста всё. Обещаю, это не навредит Максиму.

- Хорошо. Надеюсь, ты не засыпаешь под длинные монологи. Это была моя первая большая победа на адвокатском поприще. И сама трудная.

Глава 49 Только в присутствии адвоката (рассказчик Мурад)

Я решил придумал адвокатом еще в детстве, когда по телевизору сказали: «в суде выступал защитник». Подумал: неужели есть работа, которая так и называется? А ещё воображение щекотал дух старых детективов.

Все экзамены сдал быстро, помогла подработка секретарем в юридической консультации. Но поспешишь — людей насмешишь. Первое время я только и делал, что развлекал начальство своим дилетантством.

Я устроился в Кубрине – старом приволжском городе в трех часах езды отсюда. Кроме Волги ничто не полюбилось мне там по-настоящему. Со стороны набережной река была так широка, что походила на море. Два месяца в году вода позволяла рассекать синие волны руками и, устав, падать на раскаленный песок.

В городке, как в бедной рачительной семье, было всё, что нужно, но не больше. В наличии филиал института и пара техникумов. Несколько предприятий дают рабочие места. Хочешь прогуляться — вот тебе колесо обозрения в парке и единственная парадная улица. Ничто не выдавалось и не блестело, ничто не порождало в голове большие беспокойные мечты.

Я приехал с мыслью, что меня назовут защитником. Но благородная позолота профессии быстро осыпалась. Приключениями в духе Мегрэ тоже не пахло. Меня ждали копеечные споры о выбитом окне и бабушкином наследстве.

Как-то раз я задержался в конторе, охрипнув от разговора с клиентом — мастером с завода, по халатности которого напарнику чуть не отрубило руку. Была большая потеря крови. Перед заседанием мой подзащитный бил себя кулаком в грудь и вопил, что его уволили незаконно.

Я все еще мнил себя спасителем человечества от судебного произвола. Выстроил линию защиты: станок этот вместе с заводом в войну привезли, износ столько-то процентов, немудрено покалечиться.

Судебное заседание. Этот мужик входит в зал, натыкаясь на стулья. Я иду следом, краснею, и привожу мебель в порядок. От спиртовых испарений даже судья морщится.

- Имейте уважение к суду! - возмутилась она.

- Простите, нелегко терять работу, когда на шее трое детей.

- Ну и славный же вы отец. Часто употребляете?

- Вовсе нет, только если праздник какой.

- Секретарь, назовите дату рождения ответчика. Пятое июня пятидесятого года? А когда произошел инцидент?

- Пятого июня.

На столе судьи лежали выписки о прогулах, справка из вытрезвителя. И тут я со своими нормами труда. Я сказал, что без медицинского освидетельствования ничего утверждать нельзя. Но это было камнем, брошенным в море. Как финал, увольнение, исправительные работы. Этот кретин поймал меня на выходе , мол, под что ты, падла, меня подвел? Потом ещё приперся в контору с женой и мамой, орали втроем...

И вот, выжидаю я последние минуты каторги, чтобы дома сбросить с себя этот день вместе с пиджаком. Вдруг является начальник, Сан Саныч, и говорит: «Погоди секунду, работка есть, ерундистика». Я тяжело выдохнул. За словами шефа о «ерундистике» обычно следовало что-то одиозное, как скандинавские эпос.

Итак, группа подростков минувшей ночью обнесла киоск. Выбили дверь, взяли деньги, буквально копейки, спиртное, табак. По свидетельству жильцов соседнего дома их было четверо. Троих поймали на месте, еще один убежал, но уже опознан свидетелем и приведен в отделение. Именно его мне подсуропили.

Троица дала показания. Старший, единственный совершеннолетний, настаивал, что мой подзащитный был с ними, другие подтвердили это.

Около вьюношей кружился слезный рой мамушек. Фойе районного отдела милиции походило на траурный зал. Не хватало оркестра и Шопена. Когда пришел я, дежурный выставил всех на улицу.

Парнишка, которого мне показали, недавно отметил семнадцатилетие, но выглядел моложе. Представь себе диковатое существо, забившееся в угол казенного дивана, закинув ногу на ногу. Темные одежды поглощали весь и без того скудный свет. Дермантиновая куртка с кустарно наклеенными клепками и булавками мимикровала под рокерскую косуху, армейские ботинки выглядели так, будто в них пешком дошли до Берлина.

- Адвокат? - заметил Максим, - я слышал фразу в кино: "буду говорить только в присутствии адвоката".

- И что же?

- Забавно, я думал, так говорят люди, у которых не бывает проблем. Но ведь это уже проблема, когда тебе нужен адвокат?

- Знаете, в чем вас подозревают? Вам вполне изложили суть вопроса? - сказал я.

- Что-то слышал, когда по коридору вели. Бред сивой кобылы.

Я посмотрел протокол, чтобы убедиться, что он еще пуст и Максим не подписал ничего лишнего. Парень смотрел куда-то в пол, мимо нас, или цеплялся взглядом за предметы в кабинете - грамоты, статуэтку дяди Степы на полке. Машинально тянулся к пачке сигарет, выпирающей из кармана, но одергивал руку. По методичкам из института суетливость - признак вранья.

- Ваших друзей поймали на краже со взломом. Вы были с ними, - кипел дознаватель.

Напоминаю о своей должностной роли:

- Никаких утверждений и домыслов. Он вправе не свидетельствовать против себя.

- Хорошо, - согласился милиционер, - Вы вчера выделись с Петровым, Анисимовым и Мирзоевым?

- Ага. Сначала гуляли, потом их другие ребята в речпорт позвали. А потом я домой пошел. Порядочный человек дома ночует. Я оттуда звонил старосте группы. Она подтвердит.

- Вы были на Симбирской в девять тридцать вечера? Около сквера?

- По минутам не помню. Вы лучше соседей спросите: вечером я подбирал мелодии на пианино. Жаль, они не ценят живую музыку.

А потом с полчаса: не знаю, не помню, спросите что попроще. Захаров отрицал свою вину, но молчал о подробностях вечера. Нервный тик подкрадывался к моим пальцам. Я чувствовал, что крадут мое время, и что украдут ещё больше, потому что от дела отказаться нельзя.

Когда мы с дознавателем остались одни, тот усмехнулся: врет, как дышит. Я соглашался с ним мысленно, но вслх попросил не забыть про свидетелей.

Казалось бы, зачем донимать старосту поздним летним вечером, но кудрявая, как барашек, одногруппница Максима подтвердила телефонный разговор. Но показания девочки сочли ненадежными. Соседей тоже опросили на предмет музицирования. А вот дружки Захарова заплутали в трех соснах. Один сказал, что наш друг только стоял на шухере, второй отказался отвечать. Старший назвал Максима зачинщиком и ввинтил что-то вроде «а вот эта крыса, что он еще не в сизо?».

А что, если Захаров выдал преступление, а друзья в отместку оговорили его? Но если выдал тогда, почему мямлит сейчас?

Захарова отпустили под подписку, и на следующий день мы говорили у меня в кабинете. Я предложил парню чаю и спросил, обедал ли он. Максим признался, что ему второй день кусок в горло не лезет. Чтобы не обидеть моего гостеприимства, он отхлебнул из кружки и съел печенье.

- Выкладывай всё как было или я так не играю. Кто придумал залезть в этот чертов ларек и подбил остальных?

- Я не доносчик, - сухо ответил он. - Это не по-мужски.

- А быть лопухом - по-мужски? Или всё же участвовал? Лучше просить более мягкое наказание, чем отрицать очевидное и поднять себя на смех.

- Не хочу, чтоб ребят судили с моих слов.

Я попытался разговорить парня: вспомнил историю про алкоголика, которого защищал недавно, и травму на заводе. Внушал, что нельзя помочь человеку, который сам себе вредит. Максим посмеялся над моим описанием спектакля в суде, но остался при своем.

С минуту Захаров сидел, задумавшись, затем спросил марку кассетного плеера, который увидел у меня на столе; он был дорогой, японский, но уже поломанный. Максим повертел вещь в руках и сказал, что сместилась одна деталь. Он обещал вправить её, если появятся время и инструмент.

Мы поговорили о музыке. И хотя мы не сошлись во вкусах, Захаров сказал, что уважает, когда песни выбирают умом и сердцем. Я пожаловался, что в городе мало концертов, и что успел побывать лишь на вечере юных талантов, где в составе трио от музучилища выступала сестра коллеги. Спели они лучше всех — девушка и два задорных парня, которых я не запомнил на лицо. «В краю магнолий?» - спросил Максим и признался, что был одним из них и даже сам поставил номер.

- Ха, даже тут не верите? - подловил он моё сомнение, - что и следовало ждать.

Когда мы забывались, обсуждая посторонние вещи, он даже говорил как-то грамотнее и сложносочиненней. Я использовал последний аргумент:

- Ты здесь не только из-за старухи, которая кричала вам с балкона. Твои друзья тебя подставили. И подставили и потому, что ты знал об их планах. Неужели предатели важнее свободы?

- Знаете анекдот про висельника? Спрашивают у преступника последнее желание. А тот говорит: "Отпустите домой". И палач: "Не вопрос". Все в шоке, не расходятся, протестуют. Один палач стоит и смотрит на часы. Ровно через час приговоренный верулся. Говорит: «Вяжи петлю! Жена с другим, имущество у наследников, с работы уволили."

- Дурацкий юмор, к чему это?

- Это похоже на фарс — тупые малолетки, пивной ларёк, так им и надо. Все скажут, что это закономерный итог, и я уже никогда не отмоюсь. Хотите знать, как всё было? Мы шатались по кварталу, не знали, куда себя деть. Валера предложил выпить. Нашли киоск, подумали, что девушка ещё не ушла, считает кассу. Я дернул ручку. Конечно, бестолку. Мы ещё болтали, куражились на тему, что будет если поддеть ставни, видно ли нас из окон домов, и как бы делили добычу. Всё это чисто теоретически, в шутку.

- И что же в этом смешного? Объясни, в чем смысл?

- Когда не чувствуешь контроля ни кого ни над чем, перестаешь уважать окружающий мир. Говорят, что мое поколение готово продать страну за жвачку и рок-н-ролл. Выходит, вся деятельность дядек в Кремле стоит нашей сдачи со школьных обедов? Так вот, хотелось попробовать систему на прочность: будет ли нам что-нибудь? Все протягивают руку и берут, что хотят - власть или пиво с витрины. Мы просто смеялись; я не думал, что всё случится на самом деле. Я вспомнил, что предки уехали за город, а я люблю быть в квартире один, вот и ушёл раньше.

Пробило шесть. Мои коллеги начали вставать со своих мест, выключать настольные лампы, закрывать форточки. Сан Саныч напомнил, что после работы здесь не должно оставаться посторонних.

- В сквере ты чувствовал, что ребята не так уж и шутят?

- Мне было по фану, я думал, что у нас одно на уме. Не знаю, что случилось, почему они... такие скоты. Так вот, я уже говорил, что перед моим уходом мы встретили корешей, которые звали нас в речпорт на дискотеку. Вскоре те пацаны ушли, и Анисимов предложил догнать их. А я не люблю танцы. Так я сел в автобус, наверное, последний, и уехал.

Я спросил у Максима имена других ребят. Но те мальчишки тоже застали всех четверых вместе. Танцы на набережной действительно проводились, а на маршруте курсировало несколько автобусов, и назвать конкретный, чтобы сверить время движения, казалось невозможным.

Вскоре дактилоскопия точно определила снаружи на стенах киоска пальчики Захарова. Женщина из дома возле сквера не видела самого преступления, но хорошо запомнила Максима по его неповторимому стилю одежды. На следующий день он должен был явиться к следователю как официально обвиняемый.

Я пошёл к Захаровым в гости, чтобы с родителями наметить план действий. Меня встретила милая, но без явной роскоши квартирка с паркетом, пианино и обширной библиотекой.

В доме были и родители Максима. По их виду я понял, что едва разминулся со скандалом. Каково было моё удивление увидеть в отце Захарова, прямом, как жердь, мужчине в роговых очках, недавнего противника — замдиректора по технической части с завода, на котором я добивался экспертизы условий труда. Я решил, что Сан Саныч, издеваясь, сбагрил мне его сынка.

- Вы и по делам несовершеннолетних работаете? - встретил меня Артур Сергеевич.

Я отвел замдиректора и его жену в сторону, на кухню, хотя и неприлично направлять куда-то людей в их собственном доме. Максим пошел за нами, но остановился в прихожей, сев на табурет.

- Есть вероятность, что обвинение снимут, потому что показания других ребят голословные и сильно разнятся. Если нет, будем просить условный срок. Так что волнуйтесь поменьше.

- А я не волнуюсь, - ответил отец Максима, - пусть отвечает за свои поступки. Может, мозги на место встанут.

Хорошо, если люди имеют мужество относиться к близким, даже детям, критично. Я знал о женщинах, прибегающих в отделение с синяком под глазом, а потом грудью встающих на защиту мужей. Слышал мольбы мам "Да он же ещё маленький", а этого маленького втроем удержать не могут. Но Захаров-старший то и дело бросал взгляд на блестящий кругляшок часов на запястье и, похоже, заботился лишь о чести своей фамилии.

- Вы вертите дышлом, как хотите, - продолжил он, - но не изобретайте велосипедов, как в прошлый раз.

- Я работаю только с фактами.

- У меня их поболе будет.. Вы этого человека в третий раз видите, а я знаю семнадцать лет. Полное равнодушие к созидательной деятельности, еле засунули в культпросвет песенки петь. В детстве ни дня не проходило без глупых выходок, и с каждым годом все хуже — моральное разложение, дурные наклонности. В семье никто никогда не курил, а этот приучился с тринадцати и даже не скрывал, матерится хуже того слесаря, домой приходит только поесть.

Максим показался в дверях кухни, наверное, желая проследить за моей реакцией. Его отец продолжил:

- Мне звонили из училища и сказали, что они готовят приказ об отчислении. Выйдешь с колонии, и даже устроиться нигде не сможешь, только и продолжишь катиться по наклонной.

- Спасибо, хороший план действий, - ответил Максим.

- Я не подписывался жить в квартире с преступником. Раз уж ты все равно не любитель ночевать дома, собирай вещи.

- Он имеет полное право пребывать здесь... Иначе я сообщу, куда надо, что вы выставляете ребенка из дома, - возразил я.

- Пусть не строит из себя поруганную невинность.

И только тогда я заметил, что мама Максима за все время не произнесла ни слова, а только стояла за спиной своего супруга, теребя краешек фартука. Она промолчала и тогда, когда парень обратился именно к ней: «Да хоть ты скажи!..."

Именно это молчание заставило парня подчиниться. Не смотря на мои доводы он покидал в рюкзак кое-какие пожитки из шифоньера.

Похоже, что всюду — в кругу знакомых и дома— на Захарова давили больше, чем на других: вина троицы была очевидна, а из Захарова тянули признание. Есть что-то жестокое в том, как некоторые люди взывают к чужой совести, мол, смотрите, как здорово — он терзается, плачет! Все равно, что дети тычут палкой в гусеницу, чтобы посмотреть, как она съеживается.

В общем, вскоре мы с Максимом вместе покинули его квартиру. Я предложил ему переночевать в моей холостяцкой съемной комнате, но, впрочем, обрадовался, когда он решил перекантоваться у знакомых в общаге.

- Не принимай близко к сердцу слова отца. У некоторых людей проблемы с нервами, вот они и порют горячку, пока им не докажут неправоту, - поддержал я Захарова.

- А вы думаете, он не прав? Про меня он не сбрехал ни слова. Даже если суд меня оправдает, я так и останусь собой. Идите выспитесь, больно нужны вам чужие проблемы!

Глава 50 Наедине с собой как взаперти (рассказчик Мурад)

Утром Максим не явился ни ко мне, ни в милицию. В следственном отделе ничего не знали, а родителей не было дома и на работе. Часов в шесть Захаров позвонил сам, и странным, чуть подторможенным голосом, сказал, что мы ещё долго не свидимся, и документы, нужные для приобщения к делу, он не привезет тоже.

- Если будете в нашем районе, возьмите их, пожалуйста. Я в больнице.

- Что стряслось? - спросил я, но парень бросил трубку.

Я сел на автобус и отправился к Захаровым. Дверь открыл замдиректора завода. За сутки он постарел и словно высох. На лестничной клетке была такая недобрая тишина, будто где-то рядом покойник. Артур Сергеевич посмотрел на часы:

- За охрану труда боретесь, а свой труд не охраняете, - припомнил он мой прошлый провал.

- А ведь люди ещё работают на старом оборудовании.

- Пойдемте работать к нам, если можете делать новое из воздуха.

Я спросил про характеристику из училища и другие документы. Сухарь со сказочным именем отправился вглубь комнат. Заплаканная женщина, мама Максима, поднялась с дивана, и что-то хотела сказать, но супруг мягко велел ей лечь.

- Может, он знает подробности? - спросила она, - дай пройти, это ты во всем виноват!

- Если в проблемах Максима виноват я, значит, у него все же нет своего ума?

- Не каждый день отдают одежду собственного ребенка, всю залитую кровью.

Семейная ссора - это вещь, одинаково отвратительная изнутри и снаружи. При акустике в городских квартирах сложно прикинуться дураком, подслушав ненужное. От последней фразы женщины я выпал в осадок. Что делать? Если задать прямой вопрос, они поймут, что я не в курсе чего-то важного, и начнут юлить. Когда Артур Сергеевич вернулся, я сделал протокольное лицо и спросил, как самочувствие подзащитного.

- На таких, как он, можно пахать, да ещё выиграть колхозное соревнование. Вы, товарищ Плевако, легко покупаетесь на спектакли, - ответил глава семейства.

Из-за женщины в зале я не мог повысить голос, но при помощи полушепота и агрессивной мимики потребовал объяснений.

- Я задал простой вопрос, чтобы выстроить работу с клиентом. А в итоге лишь трачу время из-за ваших педагогических упущений!

Мой напор оказался ошибкой. Захаров не разозлился, а наоборот охладел к спору и с похожим на каменную маску лицом обрубил разговор:

- Пусть он сам вам расскажет, не хочу лишний раз тревожить жену. Уходите.

Кровь растекалась по телу расплавленным металлом. Я подумал, что не доживу до пенсии, если буду страдать за каждого глупого мальчишку. Но если бы парню отомстили за "донос", да еще с поножовщиной, завели бы ещё одно дело. Спросить у следака? Но это только завтра, а засыпать с такими мыслями хуже некуда.

Путь мой был не близок. Всё осложнялось незнанием города и плохим освещением. Когда ноги принесли меня к общежитию музыкального училища, я решил, что пути господни неисповедимы.

Кто-то целовался в кустах у входа. Когда я подошел к крыльцу, парочка бросилась наутек Было бы тщетно искать в такой час еще кого-то, поэтому я прервал чей-то счастливейший час жизни. Представился, сказал, что ищу знакомых Максима Захарова, недавно закончившего второй курс. Двое переглянулись. «Этот самый?» - спросила девочка у кавалера.

- Вчера здесь не было драки? - уточнил я.

- Да мы поговорили и всё! - вспыхнул парнишка. - Нашли за что бочку катить. А если он такой психический, то я не виноват.

- Вы говорили о случае с киоском?

- Ну вроде того. Хотел выяснить, что да как. Из первых уст, так сказать. А он только огрызается. Кто ж знал, что все так... Больше его не видел, за подробностями - к комменде.

Я прошел в фойе, потребовал у вахтерши включить свет, привести комендантшу. Студенты только заселялись в комнаты после каникул, и общежитие почти пустовало.

Комендант, молодая женщина, оказалась на месте. Она увела меня к себе в комнату и рассказала, что Захаров действительно приходил в восемь вечера.

Максим остался у приятелей, сообщив, что остался без дома. На следующее утро он хотел просить места в общежитии официально, но товарищи вспомнили, что заселяют лишь иногородних. В компании пытались ободрить Захарова шутками, но выходило только про робы и передачки.

Через час мальчишки заметили, что у крыльца остановилась желтая милицейская "копейка», из которой вышло двое в форме. Захаров решил, что стражи порядка не стали ждать его прихода по повестке и сейчас же отвезут его в отделение. С максимализмом юности он начал отсчитывать последние минуты свободы, беззаботности, творческих надежд.

Друзья советовали Максиму убежать из здания через черный ход, но Захаров боялся столкнуться с ментами не лестнице. Роковой идиотизм ситуации заключался в том, что милиция приехала по другому поводу: какой-то мужик в соседнем доме побил жену. Искали тех, кто слышал угрозы.

Максим пошел вперед по коридору, забежал в санитарный блок, где находятся туалеты и душевые, заперся на шпингалет. В комнате с тусклой лампочкой, сидя на полу, он провел долгое время.

Иногда быть наедине с собой, это все равно что сидеть взаперти в клетке. После он скажет мне: «Бывает, ты видишь на стене какое-нибудь насекомое, вроде клопа или сколопендры. Оно внушает тебе такое животное, физическое отвращение, вплоть до тошноты, что хочется тут же прекратить его существование. Хотя оно даже укусить не может. Я посмотрел в зеркало, и увидел такое насекомое».

В тот день комендантша вернулась из поездки поздно. Вместо того, чтобы сразу лечь спать сразу, бедняге пришлось устраивать взбучку за гулянку.

А потом кто-то вспомнил про Захарова. Его нашли там же в полуобморочном состоянии. Обойдусь без подробностей. Кто-то забыл бритву на раковине, и, загнанный в угол, Максим воспользовался ею как единственным доступным оружием против себя же... В общем, с того дня он стесняется носить вещи без рукавов.

С минуту мы с комендантшей сидели, смотря друг на друга, как сообщники на месте преступления. Было неловко и жутко. Вдруг она подскакивает с места, из глаз слезы: «Это я виновата!» Затараторила о каких-то профсоюзных экскурсиях, которые она устраивает для педагогов. Выезжали в соседний город на целые сутки, и вернулись затемно. Вот дети и остались без присмотра. Но что бедная женщина могла сделать?

Я всё ещё не мог переварить рассказ о Максиме, но комендантша продолжала сыпать ненужными подробностями, будто судили именно её. Для учителей заказали два автобуса, и один сломался в пути. Обе машины обычно обслуживают третий маршрут. Водители хорошо знакомы: те же, что ездили с профсоюзом двадцатого августа.

Двадцатого? Это же дата преступления.

Моя голова раскалывалась, но странное совпадение не давало мне покоя. Именно «тройка» везла Захарова домой.

На следующее утро, поспав всего два часа, я помчался в больницу и напросился в палату к Максиму. Наверное, в те два дня у меня появились первые седые волосы.

В селе, где я вырос, никто никогда не был один. Дома между родными, двоюродными братьями и племянниками не было разницы. Мать накрывала всем вертевшимся в доме детям, как собственным. Ребята из бедных семей бегали в моих детских пальтишках. Когда я завел мопед и постоянно перебирал его в сарае, вокруг собиралась мелочь, ища повод помочь.

Физически Максим пострадал не так уж и сильно. К слову, в поступке он не видел никакой мрачной романтики, только презирал себя за слабость. Передо мной сидел человек с лицом цвета побелки и неподвижным взглядом. Вероятно, его напичкали чем-то успокоительным.

- Что там сказать, чтобы меня посадили? Задолбало всё. Хоть расскажите, как дело было, чтобы я в показаниях не запутался, - горько шутил он.

Максима не стали брать под стражу. После лечения ран и нервов он отказался возвращаться домой, и тогда я предложил ему остаться у меня. Захаров согласился и заставил взять его сбережения из копилки. Правда, Артур Сергеевич втихаря заплатил за гостиничные услуги, но все деньги я позже вручил Максиму.

Захаров подшивал старые бумаги, которые я на вечер таскал с работы. Сам он ничего не хотел, мало ел, никуда не ходил. Потом немного мёл улицу за деньги, пытался грызть музыкальную теорию. Однажды наведались его однокурсницы с фруктами, рассказывали веселые случаи из учебной жизни. Он смеялся, подкалывал девчонок, а потом весь вечер валялся ничком, глядя в потолок.

Однажды поздним вечером я пошел к скверу, отыскал ближайшую остановку и принялся ждать. Третий автобус пришел минута в минуту.

- Крайний рейс и домой? - спросил я, сев рядом с водителем.

- Мочи нет, - вздохнул он.

- За вами кто-то есть, или это последний автобус?

- Ещё один через двадцать минут.

Я спросил про двадцатое августа и экскурсию. Шофер подтвердил, что его коллеги ездили в другой город, оставив родину без транспорта. Рабочие после вечерней смены набивались в салон, как сельди в бочку.

Но следующий день сделали запрос на автобазу, взяли объяснения с водителей. График движения с минимальной погрешностью сложился. Один из шоферов смутно припомнил, что подобрал чудного подростка, тёмненького, мелкого.

Мой шеф Сан Саныч работал с другими мальчишками. С самого начала он вторил своим оболдуям и их показаниям, которые в части Захарова напоминали тот самый сюжет из мультфильма: «До свидания, ваш сын дядя Шарик». Босс не верил в мою победу и хорошенько подгадил нам с Максимом.

Артур Сергеевич сделал умно, запросив для сына отдельного адвоката. Плохо, что им оказался неопытный я.

Оставалось мало времени, развалить дело до суда не вышло. Сделано много ошибок, эпопея двигалась к катастрофе, но я не говорил всей правды Максиму. Обнадеживать парня было жестоко, но я добивался, чтобы на заседании он сам в себя верил.

В обход начальника я намекнул родителям Мирзоева, что за лжесвидетельство по головке не гладят.

Потом застал у следователя другого хлопца, Валеру Анисимова. Встревать было верхом наглости, но другого выхода не нашлось:

- Смотрите, как глупо выходит: Захаров предводительствовал в бесчинствах, но в последнюю минуту сбежал, чтобы позвать стражей закона?

- Захар вырядился, как с луны свалился, панк недоделанный. Вот до него встречный мент и докопался. Он струсил и всё растрепал.

Я рассказал о своем разговоре с участковым. Тот шел со стороны проспекта Маркса, и осматривал дворы со стороны, противоположной той, где находится остановка и живет Максим. Доклад участкового изложен в письменной форме, ни о каком «доносе» Захарова ни слова.

- Если надо, этот сотрудник сейчас недалеко. Можем позвать. Спросите его сами, кто и о чем ему докладывал, - добавил следователь.

Валера смутился неожиданно логичному выводу и пару минут просидел молча. Следователь продолжил:

- Продавщица в киоске совсем молодая, она приходила сюда и плакала, потому что оставила на видном месте выручку и лишилась работы. Ваш товарищ Максим тоже попал в беду. Вам нужны друзья, которые приносят в чужую жизнь горе?

- Хорошо, - неуверенно ответил Анисимов, - Я точно не помню, когда он свалил. Мы шли с одной днюхи и сами понимаете... На меня вино плохо действует. Когда ушли пацаны с Нефтебазы, Захаров сказал «Правильно, хорош синячить» и резко соскучился по дому. Наверное, тогда и уехал.

Другие гаврики до суда молчали. За это время мы с Сан Санычем разве что на дуэль друг друга не вызвали; летели клочки по закоулочкам. В конце концов только на заседании Петров и Мирзоев четко подтвердили слова Валерки.

Помогли и свидетельства соседей, кудрявой девочки, работников автобазы. Двадцатого августа два последних автобуса третьего маршрута шли с большим интервалом. Между уходом Захарова домой и преступлением образовался лаг в полчаса.

Оправдательные приговоры крайне редки. Я много говорил, «размахивал руками», как ни скажет Нина. Но умом, конечно, ни во что не верил.

Но итог удивил всех: три обвинительных приговора и одно странно повисшее в воздухе «Призвать невиновным». Максим шепотом переспросил, не поверил ушам. После двух тяжелых часов судья словно выдохнула и даже улыбнулась, сделав напоследок приятное дело.

Это был громкий процесс по масштабам тихого Кубрина. Группировщики, рекетиры, подпольные нувориши существовали для его жителей только за стеной, в большом мире.

В газете написали статью об испорченной молодежи, приведя в пример эту историю. Какой-то пародист на независимую журналистику вывернул все наизнанку: будто Захарова отмазали, потому что его отец имел нужные связи. Представляю, как бесился, читая свежую прессу, Артур Сергеевич!

Я советовал Максиму вернуться в училище. По правде сказать, его и не отчислили. Как талант, он был на хорошем счету, приказ подготовили в назидательных целях, но на дату приговора не подписали. Но после всех злоключений имя нашего друга было на слуху, и это не та слава, которой грезят юные музыканты.

Максим решил покинуть город. Он не представлял, как на следующий день зайдет в аудиторию с пачкой нот. Необходимость работать и платить за жилье делали невозможным очное обучение.

После суда Захаров еще два дня жил у меня. Он довольно быстро повеселел, строил планы взрослой жизни, починил мой кассетник. Два вечера мы проговорили друг с другом, как хорошие приятели, не замечая времени, а потом он уехал в С. В следующий раз мы увиделись в твоей съемной квартире.

Глава 51 Цель

После разговора с Ладой Максим снова отправился на склад. Ветер ронял с деревьев мелкие ветки и листья, вплетал в волосы мелкую пыль. Редкие крупные капли дождя били в лицо.

Ближайшая остановка собрала толпу. Захаров пошел до следующей, а потом еще до одной и не заметил, как преодолел половину пути. Он избегал людей, старался обогнуть прохожих подальше, как если бы был облит грязью и боялся запачкать их.

Три года назад Максим сбежал в единственный город, который немного знал – областной центр. В детстве это было далекое дивное место, в которое он приезжал на электричке на конкурс или с родителями. Но иеперь, совершенно ясно, что от Кубрина до сюда можно доплюнуть, и прошлое, наконец, эту дистанцию преодолело.

После слов Буслаева Максима заполняло липкое, как жженый сахар, гадливое чувство. Перед глазами сатирическое клише: недалекий сынок начальника в «обезьяннике». Как такой может спасти кого-то, всерьез предлагать любовь?

«Теперь всем конец – мне, ей, её мужу. Она не простит меня», - прокручивал Захаров одну и ту же мысль на протяжении трех километров.

У главпочтамта его окрикнули. На противоположной стороне улицы махал рукой Никита. Его еще не хватало!

Енищук был шумный и довольный, словно только что получил пятерку. Не имея сил отбиваться, Максим позволил ему вылить на себя ушат новостей. С недавних пор Никита полюбил коммерцию, финансы, курсы валют, то есть максимально далекие от Захарова вещи.

- Давай зайдем, на улице шумно! - указал приятель на дверь магазина.

На первом этаже старого здания появился частный магазин техники, один из первых в городе. Вход выделяла рисованная вручную реклама – семья из трех человек с подарками. Отец занят электробритвой, мать завивает локоны, сын вцепился в магнитофон. Было что-то подкупающее в наивном рисунке, хотя широта улыбок испугала бы челюстного хирурга.

Магазин принадлежал отцу Никиты. Усатый коренастый мужчина помахал ребятам, когда те переступили порог. Даже в середине рабочего дня у витрины с китайскими электронными часами и игрушками на батарейках толпились школьники.

Александр Михайлович окликнул Максима:

- Ты ведь Захаров из Кубрина, я помню. Отец на том же месте? Я ведь тоже десять лет отдал заводу. Думал, что задышал свободно, никогда не вспомню эту проходную, начальство, а теперь аж сердце рвется. Говорят, производству почти кранты, мало заказов. Правда, что третий цех совсем закрыли?

Захаров пожал плечами. Енищук-старший переехал из Кубрина десять лет назад, вскоре основал маленький кооператив, а теперь крепко стоял на ногах. Не смотря на это он был вовсе не модное слово «бизнесмен», а добрый батя друга – с простодушным лицом, едва ли похожим на Никитино, малороссийским выговором и прибаутками.

- Папа едет закупаться в Москву и предлагает мне поехать тоже, - сказал Никита, - звонил Олег из института культуры, тебя искал. Он на днях свалил в столицу, предлагает там погулять. Я сказал ребятам, но они пока думают. Ты тоже копи на билет.

Енищук был азартно влюблен во всякое прекрасное «может быть», и эта любовь подпитывала его энергией. Утром он мог носиться, ища адрес радиостанции, чтобы послать кассету, вечером вспоминал, что отправлять толком нечего. В понедельник рассказывал, чем «Гибсон» отличается от «Фендера», а в пятницу отменял репетицию, потому что испортил последние струны.

- У твоих знакомых свободной хаты нет? – спросил Захаров друга, - мне на всякий случай.

- Соседка выгнала? За аморальное поведение?

- Что?

- Ну это же твоя любимая отговорка: «Я дурак необразованный, из училища выпнули»... А ты что какой загадочный?

Енищук толкнул дверцу прилавка и пропустил вперед гостя. За торговым залом находилась подсобка. Пахло новой пластмассой, пенопластовые шарики от упаковок катались по полу от сквозняка. Никита открыл холодильничек, выпил залпом полбутылки тархуна и предложил Максиму. Тот отрицательно помотал головой и вдруг спросил:

- Представь, ты живешь с человеком и вдруг узнаешь, что он сделал что-то плохое в прошлом. Станешь ли ты разбираться, правда ли это?

- Это ты про пивной ларек? - вздохнул Никита. - Ну ты и Муся.

- А тебе-то кто рассказал?

- Вначале мы с пацанами гадали, что за аморальное поведение такое. У нас были всякие экзотические предположения. Потом как-то сказал матери, что встретил чувака из моей первой музыкалки. Она обо всем слышала от знакомых. Мы с ребятами решили не обсуждать эту тему. Мало ли... Тебя до сих пор это парит?

Максим промолчал. Никита распахнул тяжелую штору на окне. Стало видно, как в воздухе танцуют пылинки.

- Видишь, на улице люди идут? – продолжил Енищук, - Тебе интересно, что они ели на завтрак? Вот и им плевать, из какой шараги тебя отчислили. А если не плевать, то шли их. Даже соседок. Даже красивых. Иди, купи себе нормальных футболок, в июле от жары чешешься, а в кофтах ходишь. Татуировку сделай.

Захаров морщился от яркого света и наставлений друга. Стало ещё стыднее от того, что приятели-раздолбаи, оказывается, все это время берегли его чувства.

- Обязательно думай о Москве. Ты когда-нибудь был там? – спросил Никита.

- В раннем детстве. У меня там родственники живут. Дядя, эскулап какой-то.

- А у него нельзя остановиться?

- Отец не общается со своей родней, я – с отцом. Без вариантов. Теперь, говорят, дядя поднялся, в горздраве сидит, - передал Максим пустую, ничего не значащую в его жизни информацию и вдруг замер на месте, как вкопанный.

Он повторил вслух последнюю произнесенную фразу и попытался собрать воедино осколки давних воспоминаний. Никита пристально, с беспокойством следил за его лицом.

- С тобой все в порядке?

- Тут есть телефон? Мне надо отпроситься с работы. И одолжи сколько-нибудь на билет до Кубрина.

* * *

Занятый своими мыслями, Максим не заметил трех часов поездки электричке, идущей в родной город. Подставив голову ветру, он смотрел в окно на уборку в полях, баржи на реке и раздраженных водителей, ожидающих очереди на переездах.

За время пути сменилось время суток. Рано, почти при свете, взошла яркая звезда. Поезд шел прямо. Быстро сменялись леса и мосты, но звезда оставалась на одном и том же месте. Захаров полулежал на сидении, вытянув ноги вперед, и запрокинул голову, чтобы видеть её.

Дела хуже некуда, а на душе щемяще-сладко, будто больше никогда в жизни не будет такого пряного сентябрьского вечера, обволакивающего сквозняка и баюкающих сумерек.

Пацаны на другой стороне вагона пили пиво, громко смеялись. Пассажиры, входя в вагон, искали место подальше от них. Ну и зря. Они неотесанный народ, но простой, веселый. Максим сто раз был одним из таких ребят. Чтобы сесть среди них и вписаться в разговор, стоило произнести всего пару нужных слов.

Но теперь таких слов у Максима не находилось. Зато была цель. Он нес её в голове и в груди, как хрупкий цветок, вянущий от прикосновения рук. Ненужный диалог, лишнее впечатление – всё могло её испортить.

Поднимаясь на пятый этаж, Захаров запыхался. Одышка часто преследовала юношу, но она не тревожила его, если не сказывалась на вокале.

Перед тем, как он успел позвонить в квартиру, распахнулась противоположная дверь. Валерка Анисимов вышел со свернутой тканевой сумкой в руке, обещая достать из погреба картошки и банку лечо. Он повзрослел гораздо сильнее чем Максим, которого все ещё можно было принять за старшеклассника. В новеньком спортивном костюме Валерка выглядел лучше Сереги Петрова, но глаза выдавали досрочное прощание с юностью.

Захаров жалел, что с узкой площадки некуда скрыться.

- Это ты, Макс? Здорово, - промямлил Валера, хмуря лоб. Захаров кивнул.

«Что тебе надо? Иди восвояси!» - подумал он.

- Ты пропал куда-то, а я хотел объяснить, - продолжил бывший одноклассник, - я, как кретин, тогда боялся за себя, и что мамка подумает. Вот и повторял за всеми, когда тебя выставляли организатором. Только в тюрьме понял, что сделал со своей жизнью. Девчонка меня оттуда ждала, предки переживали, тебя подставил.

- И что? Мне твои объяснения на хлеб намазывать?

- Сколько народа измучилось из-за глупости. Я делал все, чтобы выйти из колонии раньше. Плакаты рисовал, дисциплину соблюдал, в любой движухе впереди паровоза. А на сердце гадко, до сих пор как испачканный хожу. Ты прости меня, если сможешь.

Анисимов протянул руку. Максим не хотел даже касаться этого человека. И все же что-то жалкое было в голосе крепкого, когда-то бесстрашного Валерки. Будто тот хотел бы, да не мог скрыться от самого себя. Подумав с пару секунд, Захаров коротко пожал его ладонь. Вдруг Анисимову от этого станет легче?

Глава 52 Полуночный звонок

Когда отец открыл дверь, в голове Максима мелькнуло, что и фамильярное «привет», и старомодное «здравствуй» одинаково неудачны для родственников, которым вообще не стоило видеться.

Артур Сергеевич первым нарушил молчание, крикнув в глубину квартиры имя жены:

- Тамара!

Теплый домашний свет обрамлял силуэт отца. Придерживая дверь, он беспокойно обернулся назад: идет ли мама? Неужели этот властный, остроязычный человек может растеряться? В тусклых глазах не было злости, только усталая оторопь, будто пришла за мукой соседка.

- Я приехал и к тебе тоже. Пропустишь? – сказал Максим.

Он на ходу снимал обувь, куртку, принимал объятия матери. В сравнении с прошлым визитом он чувствовал себя обновленным, как персонаж фантастического кино, чей разум перенесли в чужое тело.

Цель вела Максима и столкнула с дороги обиду, цель вела переговоры его голосом.

- Не говори, что обо мне думаешь. Я заранее со всем согласен, - он сел за стол в зале, подперев рукой тяжелую от утомления голову.

На кружевной скатерти валялись заводские отчеты с огромными суммами. Числа были обведены вдоль и поперек, как филворд, будто в столбцах и строках с нездоровой дотошностью искали ключевое слово.

Под отчетами – старые журналы. Верхний раскрыт на фотографии цеха с конвеером. Отец работал на заводе сельскохозтехники - второе по значимости предприятие в Кубрине. Сложно представить рядом прилизанного стилягу и комбайн. Говорили, Артур Захаров согласился ехать сюда назло родителям или кому-то еще, и в первое время рвал на себе волосы от провинциальных нравов. А ведь остался и дослужился до замдиректора.

Из кухни тянуло кислыми щами. У книжной пыли был сухой сладковатый запах, а цветочные горшки отдавали сыростью. Воздух у себя дома обычно не замечаешь, а в чужих квартирах всегда чем-то пахнет.

Артур Сергеевич устроился на диване, сложив на груди руки. Сначала он пытался держаться прямо, но спина всё чаще касалась диванной спинки, и, наконец, нашла в ней опору. Мама в заляпанном фартуке села рядом с Максимом, ища возможность рассмотреть своего ребенка, украдкой коснуться его волос, одежды.

- Что стряслось? - спросила она.

- Ты приехал о чем-то просить? – сказал отец.

Максим кивнул:

- Ага, угадал.

- Сколько?

- Тридцать восемь попугаев. Я пришел узнать про твоего брата-врача, к которому мы ездили в Москву. Даже не помню имя... Правда, что он теперь в горздраве?

Артур Сергеевич удивленно дернул головой, что значило и согласие, и любопытство послушать, что будет дальше.

- Мне нужно, чтобы ты попросил его об одном деле. Моему соседу нужна медицинская помощь. Я не застал его в здравом уме, и мне даже не выгодно за него впрягаться. Но для мужчины есть вещи, которые выше личных интересов.

- Ты когда-нибудь научишься выражаться внятно?

Захаров встал со своего места, прошелся по комнате, пробежался пальцами по книжным корешкам, вернулся к окну и с отвращением взглянул на свое растрепанное отражение на стекле. Как говорить с отцом про Ладу? Как сдержаться, если Артур Сергеевич высмеет что-то, связанное с ней?

- На военном полигоне взорвалась граната. Лейтенант хотел спасти молодого бойца… - он кратко рассказал историю Ильина, - Его жена написала известному профессору. Нужно узнать, получила ли больница письмо. Мурад Исмаилович сказал, что нужно штурмовать со всех фронтов.

- Этот Исмаилович до сих пор не может от тебя отделаться? Слушай, откуда мне знать, что там за люди. Может, они спекулируют диагнозом для каких-то корыстных целей?

- Разве я переступил бы порог этого дома, будь это так? – Максим повысил голос, - Я пересилил себя, а ты сделал бы это ради кого-то? Блин, забыл, с кем я говорю! Зачем бороться за человека, когда его можно замести под ковер, как ненужный сор и навсегда забыть!

- Стойте! – воскликнула мама.

С необычной для своей фигуры проворностью она бросилась к тумбочке под телевизором и выгребла из нижнего ящика ворох газет. Отец хранил их по целому году, затем подшивал интересные статьи в папку.

- Эта история - правда, - сказала мама, - когда мы были у Максима, я познакомилась с его соседкой, которая искала сиделку для мужа.

Тамара Рамильевна отыскала выпуск «Аргументов и фактов» месячной давности. Отец пробежал глазами страницу.

- Может быть, случай безнадежный, и родственники пишут в инстанции от отчаяния, не понимая, что лишнее дергание лишь навредит бедняге.

- Дай мне номер, я спрошу сам. Если хочешь, назови условие, цену.

- Нечего отнимать у людей время. Уже поздно, - отрезал отец, потирая глаза.

Максим вскочил со стула и побежал в прихожую. Не сдержал данное себе слово! Сдался! Липкая, стыдная слабость разливалась под кожей, как яд по сосудам. Хотелось выйти во тьму и раствориться в ней, чтобы не возвращаться к Ладе ни с чем.

Артур Сергеевич остановился в проходе, задрав на лоб очки.

- И куда ты идешь на ночь глядя?

- Как будто тебе интересно! Не бойся, в общагу теперь не пустят.

От знакомого Максим узнал, что в общежитии стал героем нелепых страшилок, а также причиной, почему в общих местах пытались убрать все шпингалеты.

Но терять нечего. Почему бы не выкинуть что-нибудь напоследок? Пусть старик развлечется, он любит глупые споры.

- Я всё еще прописан в квартире. Значит, могу ночевать здесь. У меня даже паспорт со штампом с собой.

Юноша снова скинул кеды, а ветровку повесил на крючок. Конечно, висеть ей там две минуты, зато можно выслушать много интересного. В это время в коридор ворвалась Тамара Рамильевна. Встав между сыном и мужем, она взяла Максима за руки и посмотрела на него большими влажными глазами. Один взгляд, и задора как не бывало.

- Ты вправду останешься? – спросила мать с надеждой. Отец промолчал и ушел из комнаты.

- До первой электрички, - ответил Максим

Перекусив, Захаров вернулся в зал. Сначала он радовался, что отстоял свое право, но спустя минуту стал чувствовать себя домушником, которого приняли за гостя.

Продавленные участки дивана точно соответствовал форме его тела. Артур Сергеевич ушел в спальню, а мать села подле Максима, что-то спрашивала ласково.

Дремота накатывала волнами. Сквозь сон он слышал голос отца в соседней комнате, но не разбирал слов. Потом Артур Сергеевич несколько раз заходил в зал: стоял на балконе или сидел над бумагами при свете настольной лампы.

Помня об электричке, Захаров несколько раз просыпался и проверял время. Невесомая нежность заполняла его сознание. Он лежал в доме своего злейшего врага и улыбался узкой дуге месяца за окном. Может быть, Лада выйдет на кухню попить и тоже заметит Луну. И тогда, находясь далеко друг от друга, они будут смотреть на одно и то же.

***

Первый электропоезд покидал Кубрин в четыре сорок, но Максим не привык просыпаться так рано, и поэтому вскочил с постели лищь в семь от забытого домашнего звука - звонка телефона. Аппарат стоял в спальне, потому что там отец чаще читал и писал, но благодаря длине провода мог переноситься и в зал.

- Толкни его что ли… - обратился Артур Сергеевич к матери, - столько шума поднял, а теперь не добудишься.

Отец сунул в руки Захарова трубку. Незнакомый бодрый голос звал его из по имени:

- Максим, это ты? Сколько же тебе лет сейчас? Как жизнь? Не болеешь?

Захаров дал короткие, общепринятые ответы на общепринятые вопросы.

- Дядя Всеволод, это вы? Я хотел…

- Твой отец звонил мне вечером. Мне было приятно слышать его. Но по поводу дела вы преувеличиваете мои полномочия. Я только попробую расспросить, кого могу. Тяжело, когда родственники пациентов ждут очереди, не имея возможности узнать, движется ли она. Назови данные, по которым можно узнать твоих соседей.

Максим назвал то, что просил дядя – ФИО Ильиных, адрес и все остальное, что помнил. Всеволод Сергеевич спросил племянника о его собственных делах. Родственник оказался болтлив, харизматичен, весел - словно всю жизнь ждал именно этого звонка. Если все мужчины в этой семье с каким-нибудь прибабахом, чем по молодости страдал дядя-врач?

- Можно, я позвоню вам сам завтра? Или запишите, пожалуйста, телефон…

Захаров продиктовал служебный номер Лады и соседки Катерины.

- Не стесняйся. Звони и просто так, пообщаемся. Всегда буду рад, - ответил дядя.

***

Раньше, чтобы не садиться за стол с родителями, Захаров старался проспать завтрак. Когда Максима позвали к столу в это утро, он счел нужным не отказывать. Он думал, что должен поблагодарить отца.

Артур Сергеевич не замечал присутствия сына. Даже во время еды подле него лежали листы отчетов. Он поднимал и подносил бумаги почти к самому носу, словно загораживался ими от Максима.

- Может, убрать? – несмело предложила мать, - испачкаются.

- Я должен проверить все до выхода. Вы отняли столько времени!

- Ты же никогда не отвечал за бухгалтерию.

- У нас никто ни за что не отвечает. Не укладываемся в даты, исправляем брак, подолгу ждем запчасти. Колхозы сидят без денег, покупать ничего не хотят. В результате оборот падает и мы закрываем целую линию. Фонда амортизации просто нет. Помнишь суд с пьяным мастером? Таких, конечно, гонят взашей. Но этого ужаса не случилось бы, если бы при Горбатом мне дали обновить производство. Все было решено, оговорено, но нет: семь лет завтраков и картина Репина «Приплыли». Работники трясут с меня зарплату, а я не отвечаю за это. Они ставят знак равенства между мной и директором, который финансирует только свой дом в сосновом бору. Тридцать лет карьеры и такой бесславный конец.

Артур Сергеевич редко говорил о делах с матерью. Но теперь из-за стычек с руководством ему было не с кем обсудить наболевшее.

- При Союзе такого не было, - робко заметила Тамара Рамильевна.

- Эта гниль не с потолка взялась, они выросли в этой системе. Пройдет время, и всё станет на западный манер. Скоро начнется приватизация завода, буду бороться за место в совете директоров. Надо скупить хоть сколько-нибудь ваучеров и вывести деньги из «Хопер-Инвест».

- Они отдадут?

- С чего ты взяла, что нет?

На кухне стоял сладковатый запах сердечных капель, какой бывает в квартирах пожилых. Артур Захаров никогда не признавал ничьей правоты, а теперь спустя три года согласился с Мурадом насчет сломанного станка. Пинать ослабевшего врага бесчестно, поэтому Максим не испытал злорадства.

- А ты что? – обратился Артур Сергеевич к сыну, - все так же работаешь сторожем? Уже кладовщиком? Да, с аттестатом за восемь классов нужно держаться за место.

Максим вышел из-за стола, рассмеялся, покачал головой. Обижаться на отца нечего - он всего лишь старый сатирик, чьи остроты превратилась в заученное кривляние. Остался один вопрос:

- Почему ты все-таки позвонил дяде?

- Ненавижу, когда мне садятся на уши.

- Ты боишься признать, что кому-то помог.

Производственная драма ли заставила отца задобрить карму? Или скука дала лишний повод поболтать с московской родней? Так или иначе Артур Сергеевич вскочил с места и заявил, что не желает вести душеспасительных бесед.

- Ключа у тебя нет, так что уйти придется с нами. Только посмей где-нибудь впутать мое имя.

- Спасибо, пап.

Максим никогда, кроме раннего детства, не называл Артура Сергеевича папой, только отцом, а в третьем лице иронично по имени и отчеству. Откуда это задушевное слово взялось теперь? Даже во рту стало кисло.

И все-таки он его сказал

Глава 53 Вознаграждение

За три месяца работы никто загадочно не повел взглядом, никто не намекнул вслух, о том, Лада - протеже начальника. Чем дальше заходило общение с Буслаевым, тем больше она одаряла коллег вниманием, тем тщательнее делала работу.

Она зашла в свой фисташково-зеленый кабинет, на ходу сняла жакет и достала из полированного шкафа плечики. Другие барышни лукаво хихикали над чем-то. При виде вошедшей они умолкли.

В сердце будто вошла стальная игла: «Не обо мне ли?». И тут же трезвая мысль: коли наделала дел, нечего бояться ни правды, ни полуправды, ни откровенной лжи. Осталось делать, что должно, и будь, что будет.

- Лад, привет! Премия будет. Не слышала? Из экономии фондов. Еще на той неделе должны были дать. Главбушка что-то напутала, и теперь под проверкой. Только тс-с-с…

Ильина понимала, что теперь в этой конторе ей не дадут проработать долго. Прочь отсюда, куда угодно. Ни одному Буслаеву не хватит сил закрыть все двери в городе. С чистого листа жизнь не начать, но новый абзац с красной строки – это пожалуйста.

«Прошу уволить по собственному желанию». Как только Ильина поставила несмелую, некрасивую подпись внизу, зазвонил служебный телефон. Начальственно-красный аппарат с дисковым номеронабирателем имел командный голос. Когда с Ильиной пытались связаться, стекла дрожали, предметы падали из рук у всех в кабинете.

Вот и сейчас и без того нервные пальцы выронили ручку, на бумаге осталась клякса.

«Не сейчас, пожалуйста!» - мысленно сказала Лада. Однако настырность звонящего вынудила её снять трубку и протараторить дежурное приветствие.

- Владислава Сергеевна, добрый день, - произнесли негромко, - Это медицинское управление Москвы. Вы писали о направлении для супруга?

Импозантный голос мужчины звучал осторожно, будто незнакомец боялся ошибиться номером.

- Здравствуйте, - Лада подскочила на месте, показала коллегам знак «тише!» и прикрыла рукой свободное ухо, - я вас слушаю, говорите!

- Я правильно понял, что ваш муж находится в диспансере на лечении? – незнакомец сверил ФИО Юры и дату рождения, название военного госпиталя и отделение, - Всё так запуталось; я мотался до ночи, обзвонил кучу народа!

- Да, это он, все верно!

Голос значительно потеплел:

- Я показал историю болезни Ильина одному реабилитологу. Он в доктора наук метит, позарез нужна интересная практика. А тут такая героическая история, да еще статья в «Аргументах». Собирайтесь, вас будут ждать в N-ской клинике.

- Мне нужно время, чтобы найти транспорт.

- Ах да, есть загвоздка. Вылет либо завтра, либо не знаю, когда и как. Вам помогло несчастье. Спортсменка из ваших краев попала в ужасную аварию, не слышали? За девочкой вылетит санитарный борт, есть возможность бесплатно попасть на рейс, да еще с врачом. Мы направили в ваш госпиталь официальную телеграмму, Юрия выпишут без вопросов. Здесь у нас принять его – та ещё авантюра, придется понервничать. Я бы сказал, замучиться. Соглашайтесь или нет, другой возможности не будет.

- Я согласна, большое спасибо, я не знаю как…

- Благодарите вашего доброго друга и передайте ему привет. А я держу руку на пульсе. Звоните, если будут вопросы.

Ильина записала в блокнот номер, а также имя и отчество, которые от избытка мыслей забыла через минуту, а фамилию и вовсе спросить не успела – мужчина положил трубку.

Лада положила на стол начальницы заявление об увольнении и объяснила, что не может остаться на двухнедельную отработку. Как ни странно, вопросов не возникло. Летя по коридору конторы, она столкнулась с сутолокой у лестницы. Похоже, у некоторых только и обязанностей, что обсудить соленья или собирать деньги на юбилей. Опальный главбух что-то читала из газеты размером с ватман, но её голос тонул в возгласах, смешках и вздохах коллег.

- Разрешите пройти, - попросила Ильина.

«Да все знали!», «Да ничего ему не будет!» - гудел конторский рой. Среди голосов прозвучала фамилия Буслаева. Лада остановилась, навострив уши. На миг все мышцы тела напряглись, словно через них прошел разряд тока.

Даже пятилетки знают, что нужно говорить «спасибо» и пожалуйста. Иногда признательность тяжелее кандалов, и Лада впервые ощутила это в полной мере. «Благодарите друга», услышанное по телефону, намертво застряло в ее голове. Девушка прислонилась к стене в нерешительности. Позвонить Буслаеву? Сбежать молча?

- А что у вас за собрание?

- Под Николая Владимировича копают, вплоть до утраты доверия. Против него завели дело, он как-то выплыл, но взял больничный и подал в отставку.

Ильина кивнула, кинула в толпу, как мяч, короткое слово: «Понятно». Коллег разочаровало равнодушие к столь вкусному скандалу. Конечно, новость изумила Ладу, но она не могла позволить себе о ней задуматься – слишком много предстояло сделать за день.

Бой выигран. Редкое сражение завершается салютом и шампанским, чаще остается только раскуроченная земля, раненые и мертвые. Со ступеней Лада сбежала легко, хотя и стыдила себя за эту легкость. Огромная, как океан, радость заполняла её. Но и плыть дальше не было сил.

***

После первого свидания в палате военного госпиталя прошел год. И они снова в этой точке: лейтенант Ильин и его жена. Он словно не сдвинулся с места, а она описала круг, как будто прошла вокруг света.

Юра сидел, опираясь на подушку. На его лицо и руки падали лучи солнца. Сквозь кожу, которая раньше казалась изжелта-белой, проступал розовый румянец.

Когда Лада вошла в палату, муж повернул голову и направил на жену нетерпеливый взгляд, чуть подался вперед всем корпусом. Он ждал её. Девушка ускорила шаг и через мгновение уже сидела, опустившись на одно колено у больничной койки.

Ильин с нетерпением ждал, принесла она яблок или печенья, останется ли надолго, будет ли веселой и болтливой, как ему нравилось.

- Дай руку. Ну пожалуйста! – попросила жена лейтенанта. Он посмотрел на нее с огромным желанием понять, как математик перед формулой.

Лада повторила просьбу. Показала на его ладонь, потом на свою, провела пальцем по выступающим костяшкам крупной мужской кисти.

- Дай. Понимаешь? Дай сюда.

Рука Юры неуверенно дернулась, приподнялась в сторону протянутой ладони Лады. Он понял! Понял!

Сжав пальцы супруга, Ильина на секунду почувствовала ответное рукопожатие. Было ли это сознательным жестом, или рефлексом, Лада не поняла, но принялась целовать слабую костлявую руку.

- Владислава, здравствуйте, – тихонько окликнули Ильину сзади, когда она, сидя на постели мужа, складывала пачку документов в пакет.

В дверях стоял курносый лейтенант, который заезжал в гости весной. Подле него – заведующий хирургии, уставший отбиваться от вопросов. Юра все так же не узнал приятеля, но понял, что пришли по его душу и с любопытством следил за лицами.

- Здорово, камрад! Смотрю, повеселел немного, - сказал лейтенант и тоже пожал руку бывшего сослуживца - Владислава, понимаю, нет времени, но вам надо проехать в часть. Вот прям срочно, кровь из носу. Я сам довезу вас туда и обратно.

Ладе ничего не оставалось, кроме как снова довериться потоку событий. По дороге паренек так и не сообщил причину поездки, но как-то загадочно светился, рассказывая новости части. Командный состав за год здорово потрясли, затаскали по прокуратурам и генеральским кабинетам. Ротного, под началом которого служил Давыдов, сняли. Жить сытнее и проще не стало, но перемены зарядили курносого лейтенанта оптимизмом.

У ворот части лейтенант пошарил в сумке-планшете и извлёк весь помятый, склеенный скотчем листок. У Лады на секунду остановилось сердце: она узнала почерк Юры.

- Не знаю, стоит ли бередить раны, - сказал парень, - после Дня рождения Юры я остался у него в общаге: до дома автобус уже не ходил, а жена все равно у родни. Мы спорили о политике, и Юра рисовал на бумаге границы стран. Утром я без спроса сгреб со стола пару листов и положил их в блокнот. Хотел посмотреть в атласе город, про который спорили. И вспомнил об этом лишь год спустя. Одна из бумаг была началом письма.

Лада развернула мягкую, готовую разлететься в пыль, бумажку:

"Дорогая жена!

Ты пишешь, будто обидела меня, просишь прощения. Ты верно представляешь меня надутым и ревущим в подушку, как девочка. Но ты не сказала ничего кроме правды нашей нелепой, едва начавшейся жизни. За нее и впрямь стоит бороться, что бы ни было за окном и в телевизоре, ведь другой больше не будет. Я повзрослею и постараюсь это заучить. Ведь даже когда ты ругаешься, я (стыдно сказать) просто рад, что тебя слышу".

Часть текста была заштрихована той же ручкой, которой рисовали карты для курносого лейтенанта. Лада едва разобрала смысл, некоторые слова просто додумала. Но суть одна: Юра получил последнее письмо и не был на нее зол.

Лейтенант позвал Ильину дальше, на территорию части, и провел в строгое штабное здание. Спустя десять минут после доклада её проводили в кабинет командира части. Полтора десятка офицеров встали с её появлением.

- Простите, я должен был принять вас торжественней, но раз не терпит время, придется так, - сказал командир, - за отвагу и самоотверженность, проявленные во время внештатной ситуации на учениях, лейтенант Ильин Юрий Витальевич награждается медалью «За отличие в воинской службе». Мы рады, что у Отечества есть не только такие сыны, но и дочери. На вашей любви, заботе и верности держится мир.

Футляр с серебристой фигурной звездой с эмблемами войск словно обжег Ладе руки. Она потупила взгляд, совершенно растерялась и уже не запомнила, что говорили дальше. Сделали фото для газеты, затем, уже на улице, показали ей ряд стендов с героями Великой Отечественной, Афганистана, ликвидаторов Чернобыльской катастрофы. На самом новом поместили фотографию Ильина. Лада не видела этот снимок раньше и хотела спросить, нет ли копии, но не решилась. Отстав от спутников, она задержалась у стенда подольше и сказала Юре, но не потерявшему память инвалиду, а герою с ясными глазами:

- Прости.

- Что вы сказали? – спросил командир части.

- Ничего, извините.

***

Тихо, как вор, из подъезда вышел человек. Плотно набитые чемоданы мешали ему шагнуть навстречу утру прямо, как полагается человеку власти. Пальто с широкими, прямоугольными плечами делало фигуру Буслаева похожей на творчество кубистов, но это мало маскировало его впервые сгорбленную спину.

Из машины, подогнанной к подъезду, выскочил водитель и перехватил из его сумки. В тот же момент во двор спустилась взъерошенная рыхлая женщина в плаще, накинутом поверх красного шелкового халата.

- Половина всего, что есть – моя. Это любой суд скажет.

- Пока меня нет, пользуйся всем: квартирами, дачей, машиной. Но я все равно с тобой разведусь. Жаль, что не успел раньше. Ты не заработала в этом доме ни на чайную чашку. Тебе дай денег, тут же спустишь на тряпки, и суд не поможет.

- Ты сам не пускал меня работать после рождения Насти, хотел хранительницу очага. А что теперь? Списать и в утиль? А сколько я писала и считала за тебя, сколько вечеров исправляла за тобой ошибки? Сколько секретуток я тебе простила?

Николай Владимирович промолчал, затаскивая свое тело в салон автомобиля. Он чувствовал себя больным и старым.

- Я бы тебе ещё приплатил, чтобы никогда не слышать визга, да тебе сколько не дай, все мало.

- Скатертью дорога. Если что спросят, я расскажу всю правду.

Не выдержав утренних заморозков и бесстрастности мужа, дама вернулась домой. Водитель долго умещал кладь в багажник, и Буслаев напоследок открыл окно иномарки. За низкой железной оградой цвели розы. Пышные алые цветы – что их заставило распускаться в сентябре? – подернулись порчей, подсохшие листья потемнели и скукожились. В полумраке можно хорошенько напрячь воображение и представить, что они все еще хороши. Почему, когда к чертям летит жизнь, взгляд цепляется за ерунду?

Все покупается и продается. Нынче многие мучительно привыкают к этой простой мысли, которую Буслаев знал всегда. Но никакие деньги и власть не продлят лето и цветение в отдельном закутке планеты. Можно сажать каждый год новые розовые кусты, пролистывать любвниц, кожаные кресла, города и веси. Но, в момент, когда ты захочешь остановиться, вдохнуть в себя жизнь полной грудью ради чего-то настоящего, ты ничего не сможешь сделать, если жизнь захочет пролистнуть тебя.

- Куда вы? – спросил водитель.

- Поездом в Питер, затем в Германию к дочери. Хочу, наконец, познакомиться с ней получше. Потом надо много чего порешать, не знаю, что выйдет.

Включили запись вчерашних вечерних новостей. Какая-то девочка, гимнастка, разбилась на трассе; говорят, чудо, если пойдет. Надо же, с утра и такой негатив. На секунду Буслаев почувствовал, будто его собственный позвоночник сковало болью, и он поморщился, словно вспомнил о какой-то обязанности. Потянулся к кожаному дипломату, нашел в нем записную книжку, раскрыл на странице с номерами телефонов, захлопнул, но для чего-то продолжил держать на коленях.

- Разве я занимал чужое место? Разве я не искал суть вещей, в то время как другие подписывали бумаги не глядя? - продолжил Буслаев разговор, - Разве я не говорил с людьми лично, не ездил по городу? Вон та поликлиника. Её два года не могли сдать без адекватных причин. Стоило приехать, и они зашевелились. Да, я грешен, да разве другие чище? Люди будут думать, что победили дракона, но ровно до того дня, пока не увидят, кто пришел на смену.

- Вам пророчили кресло мэра.

- Только соломки подстелил не там. Те, кому я верил, работали против меня, а те, кого опасался, оказались мелкими шавками. Главное, до меня никто не дотянется. По телевизору скажут, что идет проверка, потом что я чем-нибудь болен. Придут новые повестки дня, и про скандал никто не вспомнит. Здравствуй, демократия.

Глава 54 Ночное рандеву

Вернемся на день назад, когда, собрав все бумаги, Лада заканчивала беготню по городу. Ей удалось увидеться с Мурадом в его конторе, да поговорить по телефону с Ниной, рассчитаться с Алевтиной Ивановной. Сын квартирной хозяйки на работе попал на деньги, и бедная женщина то и дело вытирала глаза платком, возвращаясь мыслями к Гене. Под конец расчувствовалась, обнималась с Ладой, крестила, благословляла её и благодарила за спасенные герани.

Отец удивился скорому перелету, сперва подумал, что дочка шутит или сошла с ума. Лада спросила про Захарова. Максим приезжал вчера днем от родителей. Оставил соседке в холодильнике пирожное, долго болтал с отцом и помог ему варить суп на бульонном кубике. Затем побежал дорабатывать смену, которой поменялся с коллегой.

- Сегодня снова заскочил на минуту, - ответил папа, - спросил, как ты, а потом уехал по работе в Заречный, колхозников подгонять. Какой интересный парень, хиппи что ли?

Во второй половине дня, закупаясь необходимым, Ильина не заметила, как сменила маршрут и пошла дальней незнакомой аллеей. Она всматривалась в лица прохожих, словно надеялась встретить кого-то, хотя в городе знала от силы три десятка человек.

Вот Лиза Иванова, закончившая школу летом. Несмотря ни на что машет рукой, как подружке. А перейти улицу и поздороваться нормально не судьба.

Всё больше молодежи толпится у скамеек и на остановках. За маленьким сквером - университет. Закончился первый учебный день, но глаза первокурсников все еще блестели радостью новизны.

Березовые листики на гибких ветках переливались всеми оттенками от желтого до сочно-зеленого. Было что-то задорное в этой игре цветов несмотря на пору увядания. Ладе захотелось побыть здесь дольше. Подходя к главному зданию, она знала цель прогулки, но боялась озвучить её даже себе.

Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать. Трель звонка, больше похожего на звук перфоратора по металлу, разорвала благодать сентябрьского пейзажа. Из главного входа вышли студенты с курсов постарше. Трое ребят остановились на ступенях, что-то обсуждая. Находясь в тени дерева, Лада услышала обрывок разговора:

- Пацаны, стоять, - крикнул знакомым голосом высокий золотоволосый парень в белой футболке, - что по репе?

- Какой смысл без Макса. И репа у меня на даче сегодня, - ответил ему приятель, - дома накосячил сильно, вот и отрабатывать придется.

- У меня вискарь. Как настоящий, - парировал Никита, - Тьфу на вас, труженики полей.

- Ах вот ты что. Я думал у тебя прекрасные порывы души.

Подкалывая друг друга, Семен и Никита, продолжили путь. Борис плелся позади, зевая и считая ворон. По широкому лицу ударника разливалось ленивое благодушие. Он первый и заметил Ладу. Остановился, как вкопанный, и кивнул головой вместо приветствия. Девушка шагнула навстречу и сказала всей группе:

- Здравствуйте, мальчики.

Она почувствовала, что краснеет и невольно коснулась руками лица, чтобы спрятать порозовевшие щеки.

- Добрый вечер, - поздоровался Енищук, в одно мгновение превратившись в джентльмена.

- Никита, у меня к тебе дело. Завтра утром я улетаю в Москву. Подвернулась возможность увезти мужа на реабилитацию специальным рейсом. Максим не в городе и было бы некрасиво ничего не сказать ему. Мы немного повздорили. Скажи ему, что я прошу прощения, и передай спасибо за дружескую помощь. Пусть не грустит и не держит зла.

Сухость протокольных слов обожгла Ладе горло. Она представила, как саркастичный гитарист передаёт её фразу про дружескую помощь дословно.

Что же такое этот Захаров? История, рассказанная Мурадом, не шла из её головы.

Лада любила воспринимать людей как некие архетипы, амплуа в классическом театре. Вот есть забавный чудак, хулиган, третий год расхлебывающий последствия собственной глупости. У таких не бывает драматических ролей и главных любовных линий.

А все же в её сердце было крошечное местечко для его лица, имени и голоса. И именно там несильно, но неотступно ныло. Теперь в прежних поступках Максима Лада находила черты трогательной рыцарской привязанности. Она думала о том, что своим легкомыслием не вознаградила друга, а сделала хуже - взбередила напрасные надежды. Мало ли на свете мальчишек, строчащих стихи под диктовку гормонов? Но много ли мужчин, готовых быть сиделкой у постели парализованного соперника?

Как бы они жили дальше, если бы не звонок из Москвы? Кем были бы друг другу? Всё же отлично, что дилемма решилась сама, и не придется над этим думать.

* **

В доме Никиты происходило то, что называется «Бобик в гостях у барбоса». Отец и мать, посчитав выручку за полгода, уехали закупаться магнитофонами, видиками и более мелкими электронными приятностями, с которыми парень знакомился первым. Перед поездкой родители чуть ли не крестились и долго сидели у двери «на дорожку». Дома оставалась сестра Кристинка, но брат заплатил ей за молчание, как вождю дикого племени, пластмассовыми бусами.

Никита и Борис разливали на двоих бутылку, привезенную отцом Енищука из Москвы. Семен противился соблазну, но не уходил, будто в уме все еще искал подходящий повод не ехать на дачу.

Хозяин перебирал струны гитары, на ходу выдумывая новые рифы. Каждый раз Никита выпытывал, не слышали ли ребята мелодию где-то ещё. Он страшно боялся скопировать у других. Иногда юноша забывался и играл что-то совсем бессвязное, засматриваясь на синеву неба.

- Соседка Макса – роскошная женщина. Не то русалка, не то инопланетянка, - заметил Никита, - Она говорит, и я улыбаюсь против воли, как третьеклассник, хотя и не с такими дело имел. А Захаров-то чахнет, баллады штампует конвейером. Лучше бы в «Ласковый май» напросился. Жаль, она замужем.

- Ну а вдруг Макс рискнет? Он у нас типа против общественных условностей. Игги Поп недоделанный, - ответил Семен.

- Муся-то? Ха-ха. А девушка хорошая. За что ей все это досталось?

Борис, прежде молчавший, с усилием поднялся с низкого дивана, будто его душа хотела взлететь выше, а тяжелое, полное тело её удерживало. Он открыл окно и впустил в комнату звуки города, вставшего в пробку, и уставился на огонечки окон.

- Ребят, а если это любовь? Вот ждёшь ты встречи с девчонкой, ночей не спишь, а она уезжает навсегда. Ни «прости», ни «прощай». Это жестоко. Муж не муж, любит не любит, а прощаться надо по-людски.

- И как нам его вызвать? – спросил Семен.

- Где-то в шкафу почтовые голуби завалялись, - Никита засунул голову в шифоньер, вылез, и развел руками, - кончились!

- У тебя есть телефонная книга? – спросил Борис и, не дожидаясь ответа, полез на книжную полку, откуда, вытряхнув на пол газеты, извлек справочник, - Глянь, в конце есть телефоны ближних колхозов.

Пролистав увесистый бумажный кирпич, парни так и не нашли, кто в Заречном отвечает за сбор урожая. Новый тост «за личное счастье Захарова» усилил мыслительную деятельность. Никита несколько раз прокрутил диск телефонного аппарата и дождался ответа.

- Алло, сельсовет? Кто у вас ведет уборочные работы? Ну овощи, там: картошка, морковка. Мне нужно связаться с заслуженным работником складского дела. Дайте объяснить, не бросайте…

Енищук не мог остановить смех, и на другом конце провода не выдержали его скачущую интонацию. Борис сказал, что нужно придумать уважительный предлог, по которому Максима действительно станут искать и посадят на последний автобус, размахивая платочком вослед.

- Алло, медпункт? – робко начал Климов, - У вас в селе почетный донор редкой крови. Нам бы вызвать его срочно. Как не знаете такого? Он… ну это… блин… Морковь собирает. Что? Вы уже закрываетесь?… Ну что за жестокие люди.

- Почетный донор... - хмыкнул Семен.

- Иди к черту, я не это имел в виду.

Боря тяжело вздохнул, насупил брови и начал стыдливо распинаться о том, что пришлось лгать честным людям, а толку ноль. Никита продолжил дразнить Семена псевдошотландским самозванцем в пузатой бутылке, но вскоре ему надоело веселье. Руки вновь тянулись к наполовину забытым новым риффам, а голова к диванной подушке. Он направил глаза к потолку и совсем трезвым голосом выдал:

- Ребят, а для чего мы всё это делаем? Играем, поем? По фану, чтобы скоротать время? Чтобы наши имена прозвучали пару лишних раз, пока мы представляем перед глазами Олимпийский, выходя на эстраду в парке? А с чего это люди должны нас слушать? Зритель хочет, чтобы группа пела про него самого. Теми словами, которые он ищет в душе, но не может сам подобрать. А брать их надо из сердца, иначе нам не поверят. Нужны не только тексты и ноты. Нужны поступки. Драйв, напряжение.

- Остапа понесло… - ответил Семен, - а эта Лада насовсем уезжает?

- Поди ж разбери. С её мужиком не накатаешься.

Теперь почти совсем стемнело , но друзья с нетерпением смотрели друг на друга, ожидая какого-то решения, будто они – не трое балбесов с технического факультета, а воины, собравшиеся в ночной бой. Семен даже схватил в руки жердь от старой швабры и крутанул её в руках, как меч. Мягкие кресла и мерный стук часов не убаюкивали, а внушали желание бросить вызов тихому благополучию красивой квартиры.

* * *

Лада и Сергей Витальевич выехали из квартиры перед рассветом. О такси договорились заранее, с вечера сложили и вещи – почти все те же, что Ильина привезла с собой год назад.

- Это тяжелое, надо вниз, - советовал папа, - А теплое оставь, попроси Нину прислать посылкой.

- Не перекладывай! Сейчас что-нибудь точно пропадет.

На миг захотелось сбежать от хаоса переезда. Лада приоткрыла дверь соседней спальни и на цыпочках, как взломщик, пробралась к окну.

Завтра будет новый день и новый город. То, что случилось в этом, не будет иметь значения. Останутся только Юра и шанс увидеть его здоровым. Прочь, прочь отсюда!

К батарее прислонена старая гитара со сколами на лакированном корпусе. Девушка приподняла её и провела ногтем по струнам.

На подоконнике среди мелочей лежал помятый паспорт с круглым гербом – земным шаром, окруженным колосьями. На карточке со второй страницы глядел шестнадцатилетка со здоровым мальчишеским нахальством в глазах. Мол, фоткайте скорее, и я пойду. Шевелюры до плеч не было, только челка зачесана по моде пятилетней давности. Из-за детских щек лицо не узнать. Под паспортом лежал набор фотографий, сделанных Таней. Сверху они с Ладой вдвоем, ниже та, где одна Лада. Сделал себе отдельные копии?

Когда пожитки были уложены, отец и дочь велели друг другу идти спать, завели будильник и оба до утра лежали без сна, она в кресле, он – на диване. «А ну-ка глаза закрой, и на бок!» - командовал папа. «Что сидишь? Опять будешь жаловаться на больную голову,» - через полчаса сокрушалась Лада.

Сели в подъехавший «Москвич». Водитель был сам не рад ранней поездке и торопил пассажиров. Ильина едва успела оглянуться на дом, как автомобиль оказался на широком шоссе.

По дороге Лада перебрала содержимое сумочки. Самого главного – медицинских документов – на месте не оказалась. Девушка попросила водителя остановиться на обочине и достать из багажника дорожные сумки. Беглый поиск результатов не дал.

- Черт, возвращаемся! – крикнула она шоферу и прыгнула в пропахший чем-то прелым салон.

Поднявшись на лестничную площадку и дернув за ручку, Лада поняла что дверь в квартиру открыта. За порогом стояли мужские кеды.

Ильина не разуваясь прошла в комнату.

- Максим, это ты? А как же работа?

Сосед пожал плечами и поднялся с дивана. Зеленоватый свет уличного фонаря осветил его лицо и прямой стройный силуэт. Захаров протянул Ладе пакет с медицинскими документами, до этого лежавший на его коленях.

- Думал, что опоздал, а потом увидел это и понял, что вернешься.

- На чем ты приехал?

- Егоров, ненормальный, примчался в село на батином мотоцикле с коляской. Я только уснул, как в сарай барабанят. Открываю, он тащит меня чуть ли не за шкирку. «Ничего не спрашивай, поехали». Выходит, не зря. Утром вернусь в колхоз на автобусе, а если не смогу, то эту овощебазу я в гробу видел... В прочем, не важно. А как получилось, что ты едешь так срочно?

- Мне звонил какой-то медицинский начальник из Москвы и пригласил ехать. Видимо, Николай Владимирович только припугнул, что отозвал письмо.

- Ах вот как... – вздохнул Захаров, скрестив руки на груди.

- А, может, и нет. Тот мужчина по телефону сказал, что возникла путаница, и пришлось все проверять. Странно это.

Юноша подошел ближе и остановился на расстоянии полуметра от Ильиной; от его бессменной джинсовки пахло пылью, бензином и сигаретами. Должно быть, не спал почти сутки, потому что стоит нетвердо, словно ищет опоры.

Взгляд, направленный на Ладу, был долгий, неподвижный, тёплый. Совсем не такой, как у мальчика, которого ей представили год назад.

- Ты так смотришь на меня... Как на женщину.

- Разве можно сегодня смотреть, как на женщину, а завтра как-то иначе? - ответил он серьезно, без доли развязности.

- Вчера я поймала себя на мысли, что думаю о том, где ты и чем занимаешься. Дома играло радио, и я от скуки размышляла, поют лучше или хуже, чем ты. И знаешь, ни один голос мне не нравился, им всем не хватало чего-то. Ты занимал мои мысли, и это странно: расставаться, зная друг о друге так много. Мне не важно, что о тебе сказал Буслаев, и что было в прошлом. Важно, что ты мне друг.

Лада попыталась вспомнить отповеди, которые говорила одноклассникам, подкладывавшим ей шоколадки на парту, и прытким студентикам с параллельного потока. Но ни одно из клише, начинавшихся со слов "прости, но..." не казалось естественным.

- Ты, наверное, плохо обо мне думаешь теперь.

- Зачем ты так? Ты доверяла мне, говорила со мной как с человеком, мужчиной, а не юродивым и не карикатурой из отцовского журнала "Крокодил". Хочется сказать больше, а выходит бред... Я впервые был так счастлив, хоть и не имел на это права. Я хочу быть с тобой.

Максим шагнул назад, словно пряча лицо от фонаря. В подъезде лязгнула металлическая дверь; Ильина подумала, что это отец хватился её. Не нужно, чтобы он застал этот разговор.

- Не всё бывает так, как мы хотим. Иногда нужно перешагнуть через себя, чтобы сделать как лучше. Я нужна Юре, а он никому больше, - ответила Лада холодно.

- Я понял. О нас никто ничего не узнает. Мы ведь еще увидимся когда-нибудь? - сказал Максим, и мгновенно переключился, - Точно больше ничего не оставила?...

Он заметался по темной квартире, подбирая вещи, которые могли бы пригодиться в дороге, заставил Ладу для тепла застегнуть куртку. Ильина вложила в ладонь Захарова свой комплект ключей.

У порога сосед протянул ей кассету с дешево отпечатанной на серой бумаге обложкой. Лада пообещала послушать запись. Затем он обнял её и поцеловал в щеку.

Захаров спустился на улицу вслед за соседкой. В узкой вертикальной полосе между двумя многоэтажками занимался рассвет. Городские закаты полны сутолоки, а в восходах на пустых трассах и улицах есть какая-то священная торжественность. Максиму стало даже завидно, что Лада будет наблюдать за сменой красок в небе через лобовое стекло. Но забавная и страшная поездка с Семёном в коляске мотоцикла в глухой ночи отвращала его от любого автотранспорта.

Он остался на крыльце в тени, когда Владислава сбежала со ступенек прямо к открытой двери "Москвича", но, когда машина ожила от поворота ключа и дернулась с места, вышел на дорогу, стараясь мысленно замедлить секунды, в которые звук мотора был ещё слышен в дремоте улицы.