Обскура

Пролог

— Антон, ну что ты там возишься? Курантов ждёшь?

Голос у мамы был весёлый, но стало ясно: ещё чуть-чуть, и её терпение иссякнет. Антон подозрительно покосился на пыльную лампочку под потолком кладовки, но та горела ровно и, похоже, больше не собиралась гаснуть, как сделала всего минуту назад. Антон не то чтобы боялся темноты… В конце концов, в прошлом месяце ему исполнилось одиннадцать. Просто не любил.

Схватив с полки молоток, он вприпрыжку помчался по длинному коридору в кухню, откуда по всей квартире разносились уютные звуки готовки и болтовня телевизора — шла праздничная телепередача. На плите уже что-то шкворчало и восхитительно пахло. Пробежав мимо увешанной шарами ёлки, Антон свернул направо, опасно заскользил шерстяными носками по паркету, да так и въехал в кухню прямо под строгий взгляд матери.

— Ну и что это такое? Хочешь лоб расшибить, как Коля в том году? Бандиты малолетние.

Антон пробормотал что-то неразборчиво-извинительное. Впрочем, воспитательный эффект взбучки портили мамины губы, подрагивавшие от сдерживаемой улыбки. Она выглядела как-то необычно. Наверное, из-за передника, надетого поверх красивого синего платья.

— Давай уже сюда, горе луковое.

— А тебе зачем? — Антон протянул добытый инструмент.

— Ну вот ты отбивные любишь?

— Люблю! — просиял мальчик.

— И папа любит. Будут вам, значит, отбивные.

Осмотрев молоток, она одобрительно кивнула, положила правую руку на разделочную доску и, примерившись, ударила молотком по пальцам. Что-то хрустнуло, на столешницу брызнула струйка крови. Звякнуло погнувшееся обручальное кольцо. Следующий удар пришёлся по ладони и размозжил её: раздался влажный шлепок, пальцы разъехались в стороны под странными углами.

Время для Антона замедлило ход, будто позволяя осознать случившееся. Звуки телевизора отдалились, в груди образовался и начал расти холодный ком, подбираясь к горлу. Его затошнило.

— Мам… Мам, ты чего?

— В смысле? Иди лучше в комнате приберись, — хрусть. — Нельзя такой бардак в новый год тащить.

Антон подскочил к матери и попытался перехватить занесённую руку. Щёки сами собой стали влажными, а кухня расплылась перед глазами.

— Мамочка, пожалуйста, не надо! Что ты делаешь?!

Хрусть. Шлёп.

К бойку молотка прилип покрытый неброским лаком ноготь.

— Я же сказала, отбивные. Да что с тобой такое, иди уже, не крутись тут.

— Папа! Папа, маме плохо, иди скорей! Пап!!

Антон развернулся и побежал. Он оскальзывался и натыкался на стены, продолжая звать отца, а не стихающие звуки ударов преследовали его. Перед глазами вместо коридора сталинки, в один миг ставшего чужим, незнакомым, вставала пульсирующая в такт сердцу пелена. Да ещё та измочаленная розовая тряпка, в которую превратилась… Тошнота вернулась с новой силой: там, на кухне, в какую-то секунду Антон тоже был уверен, что видит на разделочной доске настоящий кусок свинины. И представлял, с каким аппетитом будет его есть.

В голове носились обрывки мыслей, как мотыльки в шторм: что-то про скорую помощь, про бабушку. Перед тем как её навсегда увезли в больницу в позапрошлом году, бабуля всё пыталась покормить кота, которого у них никогда не было. Грустный папа тогда сказал, собирая с пола кусочки колбасы, что от старости что-то испортилось у неё в голове. Вот и сейчас всё тоже… испортилось.

Коридор никак не кончался, петлял из стороны в сторону, будто в гриппозном сне, уводя, казалось ему, вовсе за пределы дома. Когда дурацкая ёлка зацепилась лапами за одежду, мальчик забился и едва вырвался, потащил за собой хвост мишуры, липкой, как те противные ленты для ловли мух в гастрономе на углу. Он вслепую бежал, пока не закололо в боку: урокам физкультуры Антон предпочитал чтение книг в раздевалке. К сожалению, ни одна из книг не объясняла, что делать, если твоя мама сошла с ума.

Отдышавшись, Антон вытер глаза рукавом и посмотрел туда, где в стене между спальней и их с братом детской приоткрылась дверь в комнату, которой тут раньше не было. Свет в ней не горел, лишь разноцветно перемигивались новогодние гирлянды, да через равные промежутки взрывался искусственным смехом невидимый телевизор. Почему-то между приступами наигранного веселья совсем ничего не было слышно. Вдруг кто-то глухо закашлял, заскрипели диванные пружины.

— Кыс-кыс-кыс, — произнёс расстроенный бабушкин голос из темноты за порогом. — Ну где же ты, Барсик? Где ты?

Антон не закричал, просто не мог толком вдохнуть. Его губы тряслись, рывками пропуская крошечные порции воздуха. Всего-то час назад они с братом ввалились в прихожую, с ног до головы покрытые снегом, с хохотом волоча за собой санки. На шум из кабинета выглянул улыбающийся отец, прижимая к свитеру трубку телефонного аппарата.

Мама тогда на секунду оторвалась от нарезки салатов и велела повесить одежду на батарею, да не забыть подстелить газет. Потом они с Колей играли в прятки, пока взрослые заканчивали свои дела, чтобы всем вместе сесть за стол. Всё было так нормально. Совсем недавно всё было хорошо. Это ощущалось полузабытым рассказом о чужой жизни.

Антон боком проскользнул мимо комнаты, которой не должно было здесь быть. Стараясь не разрыдаться, заковылял вперёд, понимая, что теряет время. Время, за которое мама может успеть сделать с собой что-то плохое.

Вечность спустя (правда же, их квартира никогда не была настолько большой) коридор привёл его к двери папиного кабинета. Из щели у пола лился яркий, обнадёживающий свет, раздавался приглушённый голос отца: он всё ещё беседовал с кем-то по телефону. Дёрнув за ручку, Антон распахнул дверь и зажмурился от яркой люстры.

Фёдор Семёнович Сомов, как обычно, сидел за своим столом в окружении институтских бумаг и нависающих книжных шкафов. В углу белой льдиной громоздился кульман. Из-за обилия книг и картотечных ящиков места в комнате только и оставалось что для кульмана и маленькой кушетки у стены.

— Спасибо, Олег Степанович, спасибо. И вас. Наталье обязательно привет передавайте. На кафедре? Второго планировал, а что? А-а… Да-да, ну тогда там и обсудим.

— Папа!

— Николаечев? Даже говорить о нём не желаю, если честно. Пусть делает что хочет, а Миронову я на его счёт всё чётко высказал.

— Папа, помоги, пожалуйста! Там мама! Она…

— Помо… ги.

Антон с отвисшей челюстью глядел, как отец поворачивает к нему голову, не отнимая от уха телефонной трубки. Он сделал это механически, в три рывка, словно шею заменил проржавевший шарнир. Когда движение закончилось, мальчик увидел муку в глазах отца, разъехавшихся по раздутому изнутри лицу. Увидел также, что тот и не смог бы опустить телефон: пластик слился со сжимавшими трубку пальцами, с его головой, образовав уродливый наплыв из проводов, волос и подрагивающей плоти. Антон понял, что папа буквально врос всем собой в тяжёлый конторский стол, и тут же почувствовал, как намокли колготки. Обрывок телефонного провода дохлой змеёй валялся на ковре.

— Помоги. Антошка. Включи.

— Пап?..

— Включи. Прибор. Там, — чучело отца указало взглядом на одну из полок, заставленную ящиками со стрелками и экранами и реле с торчащими проводами. Из выпученного, сползшего на небритую щёку левого глаза выкатилась единственная слеза.

— Какой прибор, пап? Да что тут происходит?!

— Вклю. Включили в программу на следующий семестр, а как же, это сейчас самое перспективное направление. Да. Согласен полностью, Олег Степанович. Мы? Нет, нет, — мужчина широко открыл рот и заразительно рассмеялся, по-прежнему глядя на сына с застывшим лицом. — Мы тихонько отметим, в семейном кругу, так сказать. Лизка отбивных наделает, салатов тазик, всё как полагается. Помоги. Брату. У меня тут, знаете, такой коньячок припрятан…

Антон медленно отступил на шаг, потом ещё. Хотелось кричать, но горло будто обхватили холодные твёрдые пальцы. Дверь в кабинет беззвучно затворилась перед ним, приглушая звук фальшивого разговора. ”Помоги брату”. Так сказало существо, похожее на отца.

— Коля, — прошептал мальчик и закашлялся.

Перед тем как лампочка в кладовке мигнула, и всё пошло наперекосяк, они играли в прятки. Антон водил. У старшего брата было несколько любимых укрытий, но как проверить их все, если квартира стала таким страшным местом?

Оттуда, где он стоял, в обе стороны уходил, извиваясь, тёмный коридор, вдалеке он сужался до размеров обувной коробки. В кухню теперь было не попасть. Там всё ещё звенела посуда, мамин голос напевал про то, много это или мало — пять минут. Изредка песня прерывалась приглушёнными рыданиями, после чего начиналась сначала.

Позади находилась прихожая, где стоял общий телефон, но Антон видел, что случилось с папой, и не посмел бы к нему притронуться. Оставалось идти на поиски брата или бежать за помощью к соседям. Он выбрал первое.

— Коля, ты там? Выходи, я больше не играю, — он тихонько постучал в дверцу шкафа с зимней одеждой.

Никто не ответил, и Антон постучал опять: открывать шкаф почему-то не хотелось. Он уже собрался отойти, как кто-то постучал изнутри в ответ.

— Коль, это ты? Выходи давай!

Он потянул за торчащий в замочной скважине ключ. Из щели показалась ладошка и схватила дверцу за край, не давая ей открыться. Слишком маленькая, чтобы принадлежать брату.

— Сколько ног у многоножки? — хрипло спросили из шкафа.

Начали появляться новые ладони, они хватались за дверцу и снизу, и сверху, куда Антон не смог бы дотянуться.

— Сколько? Сколько? Много, вот сколько! — расхохотался голос. — Твоя очередь загадывать, пацан!

Из щели свесилось на пол что-то, похожее на пучок перепутанных волос. Антон засипел, развернулся на пятках и побежал.

— Спроси у нас, где Коля! Спроси, ну! — раздалось сзади одновременно со скрипом открываемого шкафа. — Давай звать вместе: Коля! Коленька! Ха-ха-ха-ха!

Провожаемый гадким прокуренным смехом, мальчик забежал в детскую и с грохотом захлопнул за собой дверь. Комната выглядела обычной, насколько позволял видеть горящий на тумбочке ночник — мама всегда разрешала ему оставлять его на ночь. На обоях висело несколько разворотов из журналов “Вокруг света” и “Техника — молодёжи”, на полке за стеклом стояли награды брата, привезённые с разных олимпиад. У края стола рядом с паяльной станцией (попроще, чем у отца) всё так же сиротливо жался недоделанный радиоприёмник со светомузыкой, который они начали собирать ещё весной, но потом охладели к затее.

— Коль, ты тут? Я не играю, слышишь?

Антон подкрался к двухъярусной кровати и заглянул под неё, готовый в любой момент отпрыгнуть, но увидел только коробки с игрушками и покрытую пылью книгу про капитана Блада, которую давно было пора вернуть в библиотеку. Он проверил верхнюю койку, потом взял стоявшую в углу клюшку и отодвинул ею занавески. В комнате никого не было, только сквозь стену проникал едва слышный жужжащий звук.

В сквере под окнами, где в это время обычно выгуливали собак, тоже было пусто, если не считать кого-то вроде закутанного в толстый тулуп человека, лежащего на дальней лавочке, над которой хулиганы месяц назад разбили фонарь. Словно почувствовав на себе взгляд, фигура начала извиваться, скатилась на землю и ползком скрылась в темноте между деревьями, оставив на снегу странный след. Такие же точно следы пересекали сквер во всех направлениях. Антон поспешно задёрнул штору. Нужно было проверить последнее место.

Он сбросил подлые скользкие носки и подтянул сползшие колготки, чтобы не мешали бегать. Перехватил поудобнее клюшку, которую решил взять с собой, и выглянул в коридор. Там опять что-то изменилось: в прихожей теперь горел красный свет, как в фотолаборатории у дяди Бори, где он однажды побывал, только с натянутых верёвок свисали не фотографии, а подвешенные за лапки голуби, чьи головы болтались на переломленных шеях. Из-за отражений в маленьких глазках мальчику казалось, что птицы за ним следят. Шкаф был закрыт: Многоножка, похоже, куда-то ушёл. Мама больше не пела.

Антон прошёл вдоль стены, осторожно переступив через липкую ёлочную мишуру, слепо тыкавшуюся во все стороны в поисках добычи, и проскользнул в родительскую спальню. Вообще-то, им запрещалось тут играть, но Колю это никогда не останавливало. Как только Антон пересёк порог, непонятное жужжание стало громче. Что-то молча ворочалось возле окна по другую сторону кровати, но что именно он не видел: в комнате не было даже ночника, а шторы оказались закрыты. Он нащупал справа от двери выключатель и несколько раз щёлкнул им вхолостую.

— Коль, это ты?

— И-и-э-э, — отозвались из темноты.

Раздавшийся звук был таким нечеловеческим, таким жутким, что забытая клюшка выскользнула из вмиг ослабших рук и со стуком упала на ковёр. И всё же это был голос брата, поэтому шаг за шагом Антон начал обходить кровать. Под босыми ногами что-то хрустело и лопалось, оставляя между пальцев скользкую слизь. Отражение в мамином трюмо, вместо того, чтобы скрыться за краем зеркала, вдруг замерло, повернулось и с интересом проводило его глазами.

Добравшись до окна (ноги почти не держали), он вяло потянул за край занавески. Та поползла в сторону, заскрипев кольцами по железной гардине, и спальню затопило чёрным и красным. Фонари в парке больше не горели, но света луны, огромной и багровой, словно глаз чудовища, заглядывающего в окно, было достаточно, чтобы увидеть, как заживо поедают его брата. У Коли больше не было кожи, глаз, некоторых… кусков. Их заместила подвижная, роящаяся тёмная масса, блестящая, как расплавленный гудрон.

Антон дёрнулся, задохнулся. Наконец, завопил. Под ноги подвернулось что-то мягкое, и он упал, бессмысленно хватаясь за шторы. Балконная дверь распахнулась. В облаке снега и осколков (ёлочных игрушек) оконного стекла он летел назад и вниз, в огромную гулкую пустоту, кое-где перечёркнутую нитками гирлянд.

Холодный ветер зашумел и обжёг заплаканное лицо. Играла, как заведённая, музыкальная заставка “Голубого огонька”, и кто-то тихо мяукнул прямо у него над ухом. “Барсик” — успел подумать Антон, прежде чем колючая мишура петлёй затянулась вокруг шеи, отрезая воздух. Мальчик забился, захрипел, расцарапывая горло, и провалился в темноту, на этот раз без остатка.

Глава 1

Москва, 1990 год

Антон Сомов, “Псих” для друзей, проснулся так, как привык просыпаться на протяжении последних четырнадцати лет: от кошмара. Не закричал. Кричать его отучили другие кадеты ещё в казарме суворовского училища, куда определили малолетнего сироту, чья семья погибла в новогоднюю ночь в результате несчастного случая. Утечка газа, так говорили ему поначалу. Отравление, галлюцинации, взрыв. Ему повезло оказаться напротив окна и вылететь в него, как пробка. Он даже верил. Поначалу.

Потянувшись, Антон скатился с раскладушки (так и не озаботился покупкой кровати в выданную Министерством служебную квартиру), сделал несколько отжиманий и подошёл к окну во двор. Распахнул, по пояс свесился из него и глубоко вдохнул свежий утренний воздух, пахнущий сиренью. В такую рань почти никого не было видно, только сосед из первого подъезда наполовину торчал из-под своих убитых жигулей, не теряя надежды поехать на них на работу, да девушка в длинной юбке процокала по направлению к остановке. В кустах орали и дрались птицы.

Парень широко зевнул и с наслаждением поскрёб грудь под майкой. Пора было собираться на смену. Похоже, намечался неплохой денёк.

***

Несколько часов спустя, уже стоя над провалом глубиной в четыре этажа, на дне которого шипел и рябил океан телевизионных помех, Антон склонялся к тому, чтобы поменять своё мнение. Денёк получался не очень. Паршивый, прямо скажем, выдался день.

Он проследил глазами, как от стены отвалился и канул в чёрно-белое мельтешение приличных размеров кусок бетона, коротко сверкнув вырванной с мясом проводкой. За ним последовала оставшаяся часть лестничного пролёта, по которой он в панике взбежал на верхний этаж всего минуту назад. То, что выглядело (и звучало) как пятно помех на экране телевизора, не настроенного ни на один канал, медленно расширялось во все стороны, ползло вверх по стенам и грозило со временем поглотить здание целиком.

Антон приподнял счётчик Гинзбурга и снова посмотрел на показатели отклонения. На экране упрямо светились три и шесть десятых. Бросил взгляд вниз: там новый кусок пола ухнул в бесформенную пустоту, утянув за собой ковровую дорожку, пару шкафов и чей-то письменный стол. Пути назад больше не существовало.

— Хм, — сказал он. — Необычно.

Парень отлепил электрод счётчика от мигом взмокшего виска, протёр контактную поверхность о спецовку и приклеил его на место. Прибор сразу же истерически запиликал, выдав честные пятнадцать единиц. Что было примерно в пятнадцать раз хуже, чем нужно, зато хотя бы объясняло происходящее. Антон тяжело вздохнул и принялся мысленно перечислять ошибки, которые допустил с момента пробуждения. И которые, похоже, могли сделать сделать этот его выезд последним. Начать следовало с котёнка.

Чумазого засранца он подобрал возле проходной. Ничего не мог с собой поделать, слишком уж жалостливо тот мяукал. Притащил его в каптёрку дежурных, вытерпел привычные подначки Стаса и перепоручил животное заботам Натальи Фёдоровны. Та, как обычно, вздохнула, но спорить не стала. Наверное, в душе ей тоже нравятся кошки. Или сам Антон. Вот Стаса с его шуточками немолодая суровая женщина на дух не переносила.

Как бы то ни было, когда пришёл вызов, котёнок уже был накормлен килькой и подвергался водным процедурам, так что Антон предложил подменить Наталью Фёдоровну. Вызов был в телецентр на Шаболовку, куда они катались не реже раза в пару месяцев. Ничего серьёзного как будто не намечалось: обычная проверка забарахлившего стабилизирующего оборудования, установленного на техническом этаже. Рутина. Это была его вторая ошибка.

Третья — вопреки регламенту оставить Стаса скучать в служебном пазике, пока он тут “быстренько разберётся, одна нога здесь, другая там”. Дур-рак. Четвёртая — неправильно подключить счётчик и проморгать момент, когда здание начало обваливаться в шипящий хаос. Пятая — удирая, порвать “оберег”, зацепившийся лямкой за перила лестницы. Шестая…

— Н-да, Антоха, — он с раздражением запустил пальцы в волосы и пару раз сильно дёрнул себя за вихры, — с такими косяками долго не живут. И поделом. Ну хоть людей успели вывести.

Шипение пульсировало в ушах, телевизионная рябь плескалась под ногами, жадно пожирая материю. Вроде бы стало громче. Или нет? Он нащупал кнопку рации и без особой надежды вызвал напарника.

— Стас, тут?

— Нет, уехал уже, — проскрипело в динамике. — Здесь рядом моя знакомая живёт. Решил, пока ты там возишься, мы с ней не только романтический ужин успеем, но и вместе состариться.

— Другим заливай. Тебе на романтический ужин и двух минут будет много, — Антон с опаской заглянул за край провала.

Там последний участок пола как раз обрушился в помехи. Вестибюля телецентра больше не существовало, из нависающих над пустотой огрызков колонн торчала арматура. Вид гипнотизировал. Складывался в символы и образы, вновь распадался, так что скоро Антону стало казаться, будто нечто огромное и чужое всплывает из глубин снежной пурги, проступая под её поверхностью. Он отшатнулся. Ещё немного, и сам полетел бы вниз.

— Да тут я, тут, куда денусь, — судя по голосу, Стас отчаянно скучал. — Тебе долго ещё?

— Такое дело… Короче, я попал, здесь всё плохо. Пятнадцать на счётчике, выход отрезан. Вызывай кавалерию срочно, сам не суйся.

— Принял, только давай шустрей там, не задерживайся.

— Какой шустрей, вызывай ликвидаторов, говорю! Тут жопа полная, второго этажа уже нет!

— Ага, как скажешь. Только учти, если за пятнадцать минут не управишься, обратно поедешь на метро. Не переключайте канал. Отбой.

— Канал?.. — переспросил Антон, но рация уже умерла.

Повторять попытку он не стал, чтобы не тратить время: при таких показателях связь с внешним миром искажалась до неузнаваемости. Что бы там ни слышал на своей стороне Стас, стало ясно, что помощь не придёт. Оставалось только добраться до техэтажа, починить и перезапустить оборудование. Если процесс не зайдёт к тому времени слишком далеко, есть некоторый шанс на полную стабилизацию. Шанс — это же лучше, чем ничего?

Антон развернулся и побежал по коридору мимо одинаковых широких дверей с номерами студий. Разорванная сбруя бесполезного “оберега” хлестала его по ноге, словно подгоняя.

***

— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь!

Голос был женский. Антон, пробегая мимо очередной студии, затормозил так резко, что ещё метр проскользил по плитам пола.

— Я застряла, помогите!

Он грязно выругался. Нужно было спешить на техэтаж, но даже если (если!) у него всё получится, для той, кто кричал, могло быть уже слишком поздно. Антон застыл, не зная, как поступить.

— Кто-нибудь!

— Сказали же, что всех вывели! Не первый раз ведь замужем, — Антону сильно захотелось кому-нибудь врезать.

Двери студии оказались не заперты. В дальнем углу просторного помещения без окон стояли ярко освещённые декорации: смутно знакомый Антону задник (он редко смотрел новости) и стойка для ведущих телепрограммы, напоминавшая барную. Остальное пространство, куда не добивали софиты, подвешенные под потолком, тонуло в тенях. Там громоздились восходящими рядами трибуны для зрителей и какой-то массивный реквизит, затянутый тряпками.

Трибуны были пусты, однако по залу волнами расходились звуки: тихий шёпот, покашливание, шарканье ног. Возня невидимой публики. На месте ведущего, сложив перед собой руки, с прямой как у статуи спиной сидела блондинка в строгом костюме с подбитыми ватой плечами. Тоже смутно знакомая и вконец перепуганная.

Несколько видеокамер, установленных на полукруглых рельсах вокруг сцены, смотрели прямо на неё. Время от времени какая-нибудь из камер сама по себе трогалась с места, проезжала по короткой дуге и замирала, выбрав новый угол для съёмки. На груди у техника тревожно пиликнул Гинзбург, сообщая о превышении порога в семнадцать единиц.

— Слава богу! Вы… вы мне поможете?

— Конечно, не волнуйтесь, — Антон начал двигаться в её сторону, далеко обходя трибуны, бормотание на которых усилилось. Его появление явно вызвало интерес, а без “оберега” и “чижа” (простенького карманного измерителя, который тоже остался в пазике, фатальная ошибка номер семь), он чувствовал себя всё равно что голым. — Всё будет хорошо, оставайтесь на месте. Как вас зовут?

— Я Арина, — несмотря на панику, поставленный голос почти не дрожал. — Все ушли, а я застряла. Я не могу покинуть кадр!

Это объясняло, почему до неё ещё не добрались. Должно быть, при эвакуации камеры забыли отключить, и теперь они создавали небольшой островок безопасности, продолжая беспристрастно снимать всё происходящее. “Обереги” и прочие игрушки Министерства работали по похожему принципу. Разум, как втолковывали им на лекциях, ненадёжен и податлив, словно пластилин. А в зоне инцидента — пластилин, закинутый в духовку. Но на приборы ты всегда можешь положиться. Это было первейшим правилом, и полюбуйтесь теперь на него. А ведь имел пятёрку в зачётке.

— Я так рада, что кто-то пришёл! — продолжала болтать девушка. Людям в стрессовой ситуации часто нужно с кем-то поговорить, чтобы успокоиться. — Вы из съёмочной команды? Кажется, мы не встречались.

— Антон Сомов, — представился он. — Нет, я из другого ведомства. Можно сказать, мимо проезжал.

И всё же что-то здесь было не так. Неужели телевизионщики просто встали по тревоге и ушли, бросив свою коллегу одну?

— Арина, а вы давно тут сидите?

— О чём вы? Всегда сижу. Представляете, как глупо: зрители ждут новости, пора выходить в эфир, а вся команда где-то пропадает. Мы из графика выбились, — Арина ослепительно улыбнулась. — Вот бы кто помог и включил суфлёр.

Антон, который уже поднимался на съёмочную площадку, замер с занесённой ногой и начал внимательно осматриваться по сторонам. Софиты били в глаза, так что за пределами освещённого пятачка могло происходить что угодно. Гинзбург не показывал признаков какой-либо стабилизации, хотя он уже должен был войти в кадр. Так работали камеры или нет? Непонятно, как это определить, зато телесуфлёр действительно был погашен.

— Что-то не так? — улыбка очень ей шла, вот только словно приклеилась к лицу. Уголки губ оставались приподнятыми, даже когда девушка говорила, следя за ним взглядом. Она больше не казалась напуганной.

— Пока не знаю, — вместо того, чтобы направиться прямо к девушке, которая так и не сдвинулась с места, он принялся медленно обходить её вокруг, шаг за шагом. — Что вы здесь делаете, Арина?

— Вот глупыш. Снимаем передачу, разумеется. А вы — главный гость нашей программы. Не переключайте канал!

Антон дёрнулся, как от удара, когда под потолком с громким щелчком зажглась надпись “СМЕХ”. Невидимый зрительный зал расхохотался, практически завыл от смеха: так, что стало больно ушам. Спустя минуту надпись погасла, отрезав все звуки, кроме чуть слышного перешёптывания.

С того места, где теперь стоял Антон, он отчётливо разглядел две вещи. Во-первых, у ведущей не было ничего от пояса и ниже. Часть, что находилась под стойкой и не попадала в кадр, просто отсутствовала. Во-вторых, Арина оказалась плоской, как лист бумаги. Или, вернее, как изображение на экране. Она даже немного рябила. И продолжала улыбаться ему.

— Чё-ёрт, ну, конечно же. Вот почему ты не можешь покинуть кадр. Ты не человек, всего лишь проекция. А я — я идиот.

Зажглась табличка “ОВАЦИИ”, и зал взорвался аплодисментами. Антон упал на колени, раскрыв рот, зажимая ладонями уши. Хлопки миллионов рук казались закольцованными, записанными на плёнку. Они накладывались сами на себя раз за разом, пока не превратились в громоподобный гул, в рокот сходящей в горах лавины. Что-то влажно лопнуло в центре его головы, череп до самой шеи пронзило болью, а из ушей потекли струйки крови.

Когда (вечность спустя) упала тишина, Антон как сквозь вату продолжил слышать единственный звук — собственный пронзительный крик. Немного придя в себя, он обнаружил, что сидит перед камерами на месте телеведущей и не может встать. Его ноги ниже щиколоток стали прозрачными, распались на цветные пиксели, превратились в мерцание настроечной таблицы. Больно не было, только очень страшно наблюдать, как растворяется собственная плоть. Арины — а точнее, проекции, обычного порождения сконцентрированного коллективного внимания, материализованного феноменом Керштейна — нигде не было видно.

— Ну вот и всё, Антох, — севшим голосом сообщил он уставившимся на него мёртвым глазам объективов, и едва сам себя услышал. — Вот и всё. Отбегался. На этот раз уж точно.

Здание застонало, оседая. Сверху посыпались тонкие струйки пыли. Из дальней стены с грохотом вывалилась плита, и через пролом патокой полился, медленно стирая студию, всепоглощающий белый шум.

***

Под тяжестью навалившейся апатии мысли еле ворочались в голове. Замигал и погас блок софитов под потолком, только тогда Антон понял, что вот уже добрых пять минут созерцает, как один за другим валятся в подступающую пустоту этажи зрительского амфитеатра. Между стульями метались едва заметные тени: похоже, новое представление пришлось публике не по вкусу.

Некоторые из полупрозрачных силуэтов почти пересекли границу круга света, в котором он сидел, но пока не решались приблизиться вплотную. Каждый из них вытянул в направлении сцены руку, требовательно указывая на него. Возможно, ждали свой выпуск новостей? Антон заметил, что у зрителей не было голов, только плавающие в воздухе огромные глаза.

Он ещё раз оценил обстановку: ситуация по-прежнему казалась патовой. Можно было включить камеры и выиграть тем самым немного времени, но до пультовой ему без ног не добраться. Про рацию стоило просто забыть. Когда от здания останется пустая коробка, оно развалится окончательно, и люди снаружи это, конечно, заметят. Только для него будет слишком поздно. Он уже выключил детектор Гинзбурга, чтобы тот не отвлекал постоянным пиликаньем.

Антон пощёлкал тумблерами “оберега” — закоротившая железяка ожидаемо оставалась безжизненной. В поясницу, напоминая о себе, неудобно упиралась сумка с инструментами. Он наверняка смог бы починить прибор, будь у него в запасе немного времени, вот только взгляд вниз подтвердил, что уже и колени успели рассыпаться на цветные квадраты. Если так пойдёт дальше, через пару минут он в виде обрубка туловища свалится на пол, где будет ползать, пока не исчезнет совсем. Возможно, после этого бывший Антон Сомов присоединится к здешним безликим теням, как знать.

Но других вариантов один чёрт не оставалось. Антон принялся торопливо расстёгивать и стаскивать с себя сбрую “оберега”. Разложил на столе то, что от неё осталось, отцепил от ремня и бухнул рядом тяжело звякнувшую сумку. Сбруя представляла собой несколько массивов последовательно подключённых датчиков и микрокамер, питающихся от батареи: они непрерывно считывали и анализировали параметры среды вокруг пользователя, создавая небольшую зону безопасности. Примитивное, в сущности, устройство. Однако оно обеспечивало, в известных пределах, защиту от проявлений феномена Керштейна. Таких, как съеденные ноги, например.

В железной коробочке, крепящейся к поясу, находились, помимо аккумулятора, “мозги” (управляющий контроллер) и миниатюрная радиостанция, передающая показатели датчиков на ретранслятор в служебной буханке и далее в Центр. С этой частью на вид всё было в порядке. Наверняка где-то просто порвалась пара проводов. Достаточно будет прозвонить цепь тестером, срастить разрывы и убрать возможные замыкания. Увы, всё это требовало времени.

Антон потянулся к сумке и замер, не завершив движение. Было ведь ещё что-то… Смутная идея забрезжила на краю сознания. Месяца этак три назад пришёл вызов из недостроенной высотки в Измайлово. Явившийся на стройку прораб насчитал на своём объекте несколько лишних этажей, которых там не было даже по проекту. Сорок с чем-то этажей, если точнее, причём некоторые на вид были сделаны из мяса. Сперва начальство стройки решило, что прораб опять запил. Но тот, хотя и впрямь запил, твёрдо стоял на своём. Начальство приехало посмотреть на этакое чудо лично, слегка удивилось выросшему за ночь небоскрёбу и передало сигнал куда надо.

Стас в тот день был на отсыпном после суток дежурства, так что поехали Антон с Мишей Рябым. Рябой тогда чуть не сделался ещё и хромым, потому что конфигурация здания изрядно изменилась, местами даже неевклидовым образом. Короче, Миша упал в шахту лифта, считая, будто шагает по обычному коридору. Феномен феноменом, а гравитация — беспощадная сволочь, и хорошо, что внизу лежали мешки с утеплителем.

После того выезда Антон выпросил у начальника склада и добавил к своим инструментам небольшой лазерный дальномер. Так, на всякий, чтобы проверять при случае, куда наступаешь. А что такое дальномер? Это какое-никакое объективное измерение, не зависящее от его бедного, поджариваемого Керштейном мозга.

Через минуту возни с молниями Антон трясущимися руками достал из сумки коробочку с тремя кнопками и экраном. Только бы не сели батарейки. Тени зрителей к этому времени обступили его плотным полукольцом, так что он навёл дальномер на ближайшую из них и нажал на кнопку. Есть! Создание зашипело, пошло пузырями и отпрянуло в темноту быстрее, чем мог уловить глаз. Эффект не сравнить было с табельным “чижом” (тот проделал бы в тени дыру размером с футбольный мяч), но это было уже что-то.

Одну за другой Антон “перестрелял” все тени, направил линзу на обрубки своих бёдер, принялся остервенело жать на кнопку. И засмеялся от облегчения, когда это сработало. Медленно, сантиметр за сантиметром, но всё же конечности отрастали вновь, обретали плотность, нитями сплетаясь из пустоты. Это было даже красиво. Как только на свет появились лодыжки, он отложил дальномер и взялся за ремонт “оберега”, изредка отвлекаясь, чтобы отпугнуть чересчур любопытного обитателя студии.

Спустя некоторое время, ушедшее на кропотливую работу и мрачную ругань сквозь зубы, он поднял перед собой результат своих усилий. Часть портупеи отсутствовала, так как растворилась вместе с ногами, а проводка в нескольких местах была перемотана изолентой, но для полевых условий вышло неплохо. Задержав дыхание, он щёлкнул переключателем на коробочке с выдавленной надписью “ОБЕРЕГ-1”. Застрекотали, настраиваясь, гирлянды сенсоров, начал тонко гудеть встроенный вентилятор охлаждения. Довольно раздражающий звук, но сейчас он был самой приятной музыкой на свете. Пискнул сигнал завершения диагностики, и Антон перекинул второй тумблер.

В тот же момент из воздуха соткались недостающие ремешки, как бы изъяли самих себя из небытия. Он быстро набросил сеть датчиков на колени, с трудом дождался, пока ступни не материализовались полностью, и тут же вскочил на ноги. Даже пару раз подпрыгнул на месте от удовольствия. До чего всё-таки здорово ходить на своих двоих. Надо бы — думал он, надевая и затягивая «оберег» — больше ценить простые радости жизни. Вполне вероятно, он сегодня ещё помрёт, зато хотя бы стоя. Это внушало некоторый оптимизм.

Выбираться из студии, едва не ставшей для него ловушкой, пришлось как таракану: по стене, цепляясь за прикрученные к ней динамики и кабель-каналы. От пола оставалось не так уж много, а сохранившиеся участки опасно кренились в гипнотизирующую рябь и не вызывали доверия. Монотонный белый шум начал время от времени прерываться концертной музыкой, голосами репортёров и другими ошмётками телеэфира. Вблизи Антон разглядел, что рябь состояла из крохотных полупрозрачных созданий, напоминавших переливающихся амёб, если бы у тех было по любопытному глазу на брата.

Всё здание, висящее в пустоте, состояло теперь из внешних стен и остатков четвёртого этажа. И чердака, конечно. Туда он и отправился.

***

В пятый раз чихнув от пыли (какая только скотина придумала размещать генераторы защитного контура в подвалах и на техэтажах), Антон выдернул из гнезда штекер программатора и захлопнул крышку “молитвенного барабана”. Всё было как обычно: сгнившая, расползающаяся в руках изоляция, перегрузка и, как следствие, вылетевшие автоматы. Сверху ящик был основательно засижен голубями, а несколько линз помутнели и потрескались, но, в целом, ничего серьёзного. Он подошёл к щитку и последовательно перевел переключатели в положение ВКЛ. Затем настала очередь основного рубильника. Пан или пропал. Скоро будет ясно, что его ждёт.

Железо тихонько загудело и начало прогреваться. Один за другим загорались светодиоды: парочка жёлтых, но зелёные преобладали. Через минуту гудение стало на тон выше, включились ультразвуковые сонары и лидары, завращались поворотные камеры на выведенной наверх стальной штанге. Дежурная лампочка пригасла до бледного уголька, но разгорелась ярче прежнего, как только оборудование вышло на номинальный режим. Антон не спешил ликовать. Проблема заключалась в том, что он потерял слишком много времени.

Барабан этой модели был разработан для профилактики возникновения феномена, а не для экстренной стабилизации того беснующегося хаоса, что остался внизу. Он покрывал примерно пять тысяч квадратов в зависимости от застройки и мог спасти положение при Гинзбурге не выше тридцати, максимум сорока единиц. Сколько было сейчас, Антон не знал. Он так и не включил детектор, и причина была проста: все его усилия могли давно уже не иметь никакого смысла.

— Давай, родная, не подведи, — пробормотал он, стоя перед лестницей на четвёртый этаж, который, возможно, всё ещё был там, а может, уже нет.

В любом случае делать тут больше было нечего. Верующий человек на его месте, пожалуй, помолился бы. Приготовившись увидеть, как ступени лестницы обрываются в кипящее глазастое ничто, он стал медленно шагать вниз.

Глава 2

Снаружи, как ни в чём ни бывало, тренькали птицы, громыхали на стыках рельс ползущие по своим делам трамваи. Солнце то и дело выстреливало в просветы меж облаков, заставляя щуриться, но Антон не возражал, продолжая глазеть по сторонам, словно видел всё это в первый раз.

Когда медбригада оставила его в покое, он добрёл до узкой полоски тени у стены здания и с облегчением опустился там, вытянув ноги, прямо на бетон. Голова немилосердно болела, а в ушах до сих пор раздавался звук циркулярной пилы. В ожидании, когда подействуют две таблетки парацетамола, он рассматривал людей, выстроившихся у проходной: сотрудники телецентра возвращались на работу. Опасность, о которой никто из них не подозревал, миновала. Пока что.

Почему-то в местах, связанных с телевидением, инциденты случались чаще, а техника выходила из строя гораздо быстрее, до срока вырабатывая свой ресурс. Видимо, там, где внимание миллионов зрителей фокусируется в одной точке, плоть реальности особенно тонка на разрыв. Надо будет узнать у Максима из научного отдела, так ли это. Эти ребята в белых халатах знают про феномен не в пример больше полевых работяг. Правда, предпочитают помалкивать, сообщая только необходимое. А ещё становятся какие-то нервные и, по слухам, рано седеют. Но так уж вышло, что Макс любил потрепаться под пивко, не особенно переживая за уровни допуска. Хороший парень.

Антон потянулся и сорвал единственный пыльный одуванчик, пробившийся к свету через трещину в бетоне. Покрутил его в пальцах, испачкался липким соком, понюхал: цветок почему-то пах бензином. "А ведь я чуть не умер сегодня" — пришла в голову запоздалая мысль. Вот так вот запросто, ни за что, практически на ровном месте и по собственной исключительно глупости.

На спину будто плеснули ледяной воды, в кишках закрутился ком живых угрей. Получается, прошёл по краю. Сейчас грузили бы его на дно скорой, накрыв простынкой. Даму в беде спасать полез, глядите-ка. Спасатель сраный. И ладно бы в первый раз. Теряешь хватку, старина, пора уже заканчивать с геройством.

Впрочем, кого он обманывает. Заканчивать он не собирался, не мог себе такого позволить. Просто в следующий раз будет внимательнее. Будет ведь? Антон прислушался к себе. Да, будет непременно. Пальцы до сих пор мелко дрожали. Он в который раз ощупал лодыжки и даже задрал штанину, чтобы убедиться: самые обычные материальные ноги, чуток волосатые, никаких остаточных аномалий. Повезло. Не всем так везёт. Он поморщился и привычно отогнал мысли о брате.

Пора бы уже усвоить, что на их работе не случается простых вызовов. Хочешь, чтобы всё было предсказуемо — устройся в депо ремонтировать трамваи. Там если уж видишь ключ на двадцать четыре, то можешь быть уверен, это ключ и есть. И точно от тебя не уползёт. А здесь… Всё может исказиться до неузнаваемости в любой момент. Вот ты любуешься цветочком, а через минуту у него отросли суставчатые лапы и клюв, и он отгрыз тебе полпальца. Как, почему? Да пёс его знает. Ни почему, только в носу теперь придётся веточкой ковырять.

У Антона был такой знакомый, из ликвидаторов. Крепкий мужик. Попал в переделку: Гинзбург под сорок, вокруг творится чёрт-те что. Потерял руку и даже не пикнул. Вытащили, откачали. Рука на месте, совершенно нормальная, только болтается, как верёвка. Ему говорят, пальцами пошевели, а он смотрит на них, как на идиотов, и спрашивает: какими ещё пальцами, если у меня руки нет. Глядит на неё и не видит. Так и не убедили, что конечность на месте, списали в запас. Сейчас в Институте курс по работе в условиях экстремального отклонения преподаёт.

Какой-нибудь умник из научного, который на прикладной метафизике собаку съел, если ему голову отрубить, будет ещё сутки с солидным видом рассуждать про ноокристаллизацию с психоиндукцией. Про несуществующую границу между реальностью и её субъективным переживанием, и ещё фанероны сознания обязательно приплетёт. Наслушаешься такого, выдохнешь: ну, вроде во всём разобрались, всё выяснили. Но ведь на деле не выяснили же нихрена!

Прижми ты его к стенке, возьми за пуговицу: так, мол, и так, всё понятно, но почему у цветка — клюв? Клюв-то почему?! Поплывё-ёт. Бе, ме, прогнозирование результирующего вектора при наведении от нескольких архетипических инфоструктур затруднено… Такой вот каприз природы, браток, стихийное бедствие, прими это как факт и живи себе дальше. Тьфу, пакость. Антон отбросил в сторону смятый одуванчик.

Он так не мог. Ну вот не мог, и всё тут. И не хотел. У всего на свете бывает причина. Допустим, ты космонавт на орбите. Швырнёшь камень — упадёт на планету, потому что гравитация. Уравнения сложные, но они есть, всё можно рассчитать, вплоть до места приземления. Пальцы в розетку сунешь — больно, станешь частью электроцепи, вот тебе расчёт человеческого тела в качестве проводника с известным сопротивлением. И всё понятно.

Но когда речь заходит про феномен Керштейна, тут у рода людского не просто недостаточно данных. Это было бы как раз нормально. Сегодня недостаточно, а завтра, глядишь, уже вполне. Но пока всё выглядит так, будто при упоминании феномена наука просто встаёт и выходит за дверь. А так не бывает, Антон знал это точно. Что-то мы капитально упускаем из виду. Конечно, можно долго гоняться за своим хвостом, подчищать возникающие там и тут очаги распространения, игнорируя главный вопрос — что же, чёрт подери, происходит. Но добром это не закончится.

На землю перед ним легла тень. Подошедший произнёс что-то, но голос потонул в визге пилорамы, до сих пор заполнявшем череп Антона. Акустическая травма — это вам не шутки. Даже если получить её в “объективно” полной тишине. Он поднял голову и заслонил глаза ладонью, чтобы рассмотреть, кто там припёрся. И тут же поднялся на ноги, для верности хватаясь за стену.

— Здравия желаю, товарищ генерал. Говорите погромче, в ушах звенит.

— Звенит, да? — почти проревел пожилой, одетый в мундир и гладко выбритый мужчина, который и не собирался приглушать голос. — Это хорошо. Что ещё есть, в чём звенеть. Потому что дома я тебе уши-то пооткручиваю. Докладывай по форме, дежурный, как умудрился так обосраться, что брызги аж до меня долетели?

Антон глянул за спину генералу Потапову, для чего ему пришлось немного отклониться в сторону: габаритов товарищ генерал был не маленьких. Как и ожидалось, весь присутствующий персонал разрывался между инстинктом самосохранения, выраженном в потребности срочно где-нибудь потеряться, и желанием послушать устраиваемый незадачливому технику разнос. Их можно было понять. Не каждый день случалось, чтобы руководство Министерства лично выезжало в поле, дабы кого-то вздрючить.

— Докладываю. Ввиду допущенных по моей небрежности нарушений в работе со штатным снаряжением, а также преступного пренебрежения должностными инструкциями, пропустил начало инцидента первого порядка. Оказался в ловушке и подвергся воздействию феномена ниже порога необратимости. Благодаря выдающейся личной смекалке и находчивости справился с ситуацией, восстановил работоспособность защитного контура модели Хурдэ-16 (который у них тут, кстати, на ладан дышит) и добился полной стабилизации всего периметра. Потерь нет. Станислав Покровский, мой напарник по смене, на ситуацию повлиять не мог и ни в чём не в...

— Со Стасом я отдельно побеседую, не переживай. Вот что мне скажи, находчивый ты наш: на кой ляд тебя в самое пекло понесло? Почему отклонился от задачи, как это понимать? Жить надоело? А? Чего молчишь?

— Там женщина была, — буркнул Антон, отводя глаза. — Звала на помощь.

— Ах, же-енщина. Звала, значит. А тебя на станции проинструктировали, что всех людей из здания вывели?

— Ну проинструктировали.

— Какого же тогда хера ты полез с проекцией обниматься?! — от зычного крика прогуливавшийся по двору кот прижал уши и шмыгнул под машину.

— А что, надо бросить её было? У неё на лбу не написано, что она проекция!

Несколько минут мужчины, сжав кулаки, стояли вплотную, прожигая друг друга взглядом. Наступила такая тишина, что было слышно, как из чьего-то открытого окна доносится сигнал точного времени радио "Маяк". Наконец, Антон отвёл глаза, удивлённо посмотрел на свои руки и стал разминать затёкшие пальцы.

— Извините, дядь Борь. Буду осторожнее, правда. Мне тоже совсем не понравилось.

— Фу-ух, зараза, — тяжело выдохнул Потапов и упёрся руками в колени. — Доведёшь ты меня, пацан. До сердечного приступа доведёшь, я тебе обещаю.

— Простите, — повторил Антон. Он уже понял, что гроза миновала.

— Ладно. Как говорится, спасибо, что живой, — Борис Игнатьевич выпрямился, прочистил горло и доведённым до автоматизма движением одёрнул форму. — Подробный рапорт потом занесёшь. Как уши? Что медики говорят?

— Нормально. Недельку посижу, слух и вестибулярка восстановятся. Если не будете на меня так орать, — сверкнул улыбкой Антон.

— От тебя зависит.

Сбоку раздались быстрые шаги.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться, — на побледневшего Стаса больно было смотреть, но фразы он чеканил, и голос не дрожал. — Антон Сомов пострадал по моей халатности. Я должен был его сопровождать, а ещё он вызывал по рации, мне стоило догадаться...

— Должен, стоило, — дядя Боря отмахнулся от него, как от мухи. — Оба хороши. С тобой отдельный разговор будет. Сейчас бери этого глухого и вези в медблок на станцию. Нет, лучше в больницу — нашу, ведомственную. Скажешь, что от меня, проследишь, чтобы он все рекомендации врача выполнил. Понял?

— Так точно!

Стас подцепил сопротивляющегося друга под локоть и практически понёс к открытой дверце буханки.

— Да отстань, я сам могу.

— Заткнись, потом спасибо скажешь. Рыцарь на белом коне, — Стас мерзко захихикал.

— Это ещё что?

— Твоё новое прозвище, нравится? Привыкай, уже пошло в народ. Спаситель тульп, покоритель сердец ментальных проекций.

— Пошёл ты.

— А я говорил, что девушку тебе надо. Смотри, до чего одиночество доводит.

Антон вырвался из захвата и залез в кабину, нарочно громко хлопнув дверью. Затем неожиданно для себя улыбнулся. Пусть веселится, морда лошадиная. Рыцарь так рыцарь. Всё лучше, чем намертво приклеившееся ещё в кадетском корпусе "Псих".

Cлева заскрипели пружины, Стас забрался на место водителя.

— Ну что, готов? Поехали?

— Поехали. Только давай домой, а?

— Обязательно. Но сначала в больничку. Ты, может, и оглох, а я нет, приказ товарища генерала слышал чётко. Фиг я тебя теперь одного оставлю, уж извини.

— Не люблю больницы, — сказал Антон и отвернулся к окну.

Но время шло, а они всё не трогались с места. Антон покосился на напарника. Тот глядел перед собой, пальцы выбивали по баранке нервную дробь. Ключ с самодельным брелоком из трубочек от капельницы торчал в замке зажигания. Наконец, Стас каким-то странным голосом произнёс:

— Нет, серьёзно. Извини. Я должен был быть там.

— Да ладно тебе, брось. Кто же знал.

— Нет, — слышать серьёзный тон от Стаса было совсем непривычно. — Я-то тебя, балбеса, отлично знаю. Вдвоём бы за пять минут управились. Сейчас тебе надо в больницу, а мог поехать на кладбище. Скажи, что один больше никуда не полезешь.

— Честное пионерское. Помирать — так в компании.

— Вот и славно, — плечи Стаса немного расслабились, он завёл машину и пару раз придавил педаль газа, распугивая из-под колёс голубей. — Карета подана, сэр Ланселот! Когда коновалы тебя отпустят, рванём в таверну. Сегодня с меня пиво.

— По рукам.

Растерянный охранник телецентра проводил взглядом буханку с жёлтой полосой вдоль борта, когда она вылетела из ворот и понеслась по Шаболовке, вынуждая других водителей прижиматься к обочине. Когда звук её сирены затих вдали, потревоженные голуби слетелись на прежнее место и стали драться за рассыпанные по асфальту крошки.

***

— Что видите на этой карточке? — в который уже раз спросил мужчина в халате и с бородкой такого насыщенного чёрного цвета, что и ежу было понятно: подкрашивает.

— Дерево, — послушно ответил Антон.

— Так, на этой?

— Цыплёнка.

— А тут?

— Зеркало.

— Славно. Тут?

— Крокодила. Красного, — подал с кушетки голос заскучавший Стас.

— Молодой человек, не мешайте, пожалуйста, — с раздражением повернулся к нему врач. — Вас здесь вообще быть не должно.

— Ничего не могу поделать, генеральский приказ. Много у вас ещё этих карточек?

Антона уже покрутили в процедурной так и этак, закапали чем-то в уши, заткнули их ватой и запретили вынимать. Велели явиться для осмотра и закрытия больничного листа через неделю. Теперь оставалось пройти стандартный когнитивный тест, через который гоняли всех, побывавших под воздействием феномена, и можно было отправляться на все четыре стороны. Что в их случае означало — в пивную.

Врач вздохнул с видом очень уставшего человека, отложил стопку карточек и пододвинул к Антону лист бумаги.

— Нарисуйте циферблат часов, показывающих четверть шестого, и можете быть свободны.

Антон быстро нацарапал требуемое, распрощался и потащил Стаса за дверь. Оказавшись на крыльце больницы, вынул из ушей ватные пробки, проигнорировав протестующее “э” друга.

— Отстань, я и без них-то еле чего слышу.

— Шут с тобой. Ну что, теперь по пиву?

— Переодеться бы.

Оба всё ещё были в спецовках.

— Да брось, под стену же едем, там все свои.

— Тоже верно. Тогда вперёд, а то темнеет уже.

Пивная “Под стеной” не имела официального названия, а неофициальное получила потому, что вход в кирпичный подвал находился посреди глухой стены одного из цехов завода “Компрессор”. По крайней мере, такова была легенда для пришлых. Но собирались там, в основном, действительно свои, министерские, и в этом свете название пивняка начинало звучать куда мрачнее.

Стена… Антон только на картинках в учебнике видел чертежи колоссальных размеров бетонной Стены вокруг Семитопольской зоны, первого места на территории страны, где возник очаг феномена Керштейна. Тогда у него, разумеется, ещё не было своего имени. Никто не понимал ни что происходит, ни как с этим бороться. Пока разбирались, прошёл месяц. К тому времени была утрачена огромная территория за Уралом. И, конечно, сам Семитополь.

Уже тридцать лет Стена служила зловещим напоминанием, для чего все они делают свою работу. Катастрофа унесла не меньше миллиона жизней: местных жителей, не успевших эвакуироваться, и первых ликвидаторов, которые ротами шли в пекло, не имея почти никаких средств защиты. Большинство пропало без вести, а точного числа жертв не знал никто — как и того, что с ними случилось в городе, поглощённом ожившим фантазмом. Поэтому первый круг в пивной по традиции пили, не чокаясь.

Ещё одной особенностью места было то, что в его уютном полумраке за деревянным столиком, сделанным из катушки от кабеля, можно было повстречать кого угодно: от курсанта до генерала, от ректора Института до младшего научного сотрудника, чьей основной работой было мыть пробирки. Кстати, помяни чёрта…

— Какие лю-юди! — навстречу им, чуть не опрокинув табуретку, поднялся Максим из научного, уже основательно поддавший. Он оккупировал угловой столик вместе с парой столь же “хороших” приятелей, по виду явных студентов.

— Здорово, Макс. Смотрю, веселье в разгаре.

Обменявшись рукопожатиями, они подтащили к столу ещё пару табуреток и заказали на всех светлого и сухариков с чесноком. Стас закатил глаза, но покорно раскошелился, и следующая минута прошла в молчании, прерываемая только стуком кружек о столешницу.

— Ну что, у кого как день прошёл? — спросил Стас и, не дожидаясь ответа, продолжил сам. — Антоха вот вступил в близкие отношения с паранормальной сущностью. Почти коньки отбросил, причём буквально.

— С-сущностью? — Максим поднял взгляд от кружки и с некоторым усилием сфокусировал его на Антоне. Студенты тоже с интересом на него посмотрели.

— С проекцией, — буркнул тот.

— Ага, — подхватил Стас, — знаешь, есть такая телеведущая, Арина Шарапова? Вот с ней. Ну, как бы. Так что ты теперь погромче говори, у него от счастья уши заложило.

— Проекции не п-паранормальны, — сказал Макс. Его язык слегка заплетался, но привычка умничать никуда не делась. — Понимаешь, когерентные ожидания значительного числа индивидов вызывают эффект ноцебо у человека в состоянии г-гипервнушаемости, это…

— Да, да, ты мне лекцию-то не читай, — Стас отхлебнул светлого и вытер с губы пену. — Какая разница, как это работает, если по факту имеем призрак.

— Разница есть, — возразил Антон. — Надо понимать, с чем связался. Проблема в том, что мы не понимаем.

— Ну почему. Это в программе было, да, Жека? — подал голос тот из студентов, что был потрезвее, обращаясь к приятелю. — Есть шестнадцать классов явлений… Или восемнадцать? Короче. Бывают стабильные информационные структуры, они же архетипы, или вот наведённые ещё…

— Не путайте человека, Сергей, — раздался позади них хриплый голос. — Кстати, возможно ли, что вам уже хватит? Завтра у нас с вами первая пара, когнитивистика пограничных состояний. Жду вас свежим и полным сил.

К их столику незаметно подошёл седой человек в коричневом пиджаке со следами мела на рукавах и чертами лица такими острыми, что можно было порезаться. Оба студента, пробормотав нечто уважительное, растворились по направлению к выходу, даже не допив.

Глава 3

— Что празднуем, молодые люди?

— Чудесное спасение нашего коллеги! — Стас хлопнул Антона по спине и пододвинул гостю одну из освободившихся табуреток. — Выбрался из переделки целым и почти невредимым. Мозг, конечно, пострадал, но ему не привыкать.

— В самом деле? — мужчина пристально посмотрел на виновника торжества поверх очков. Сегодня Антону вообще доставалось больше внимания, чем хотелось бы. — Что ж, за такое действительно следует выпить. Максим, вы не представите меня своим друзьям?

— Конечно, Леонид Викторович! — Макс зачем-то вскочил с места. — Это, э-э, Леонид Викторович Юдин, декан нашей к-кафедры и мой научный руководитель. Вот. Это Антон Сомов и Стас… Прости, забыл.

— Можно просто Стас.

— Ага, х-хорошо. Они техники со станции реагирования. Которая у нас тут, на Авиамоторной.

— И только что с задания, я полагаю. Да вы садитесь, Максим, садитесь. В ногах правды нет.

Все расселись, и Стас заказал по новой.

— Я невольно подслушал беседу. Вас, Антон, мне кажется, печалит неполнота человеческих знаний об известном явлении природы?

— Печалит не то слово.

— Возможно, я смог бы немного прояснить картину? В меру своих возможностей, безусловно. И насколько это позволяет неофициальная обстановка.

— Вот уж не уверен… — Антон осёкся, увидев расширившиеся глаза Макса. — Извините, я не сомневаюсь в вашей компетенции. Просто мне начинает казаться, что наука тут в принципе бессильна. Может, надо уже смириться, что мы обречены закончить свои дни в темноте и неведении. Как новорождённые котята, которых несут к пруду в мешке.

— Это не вполне так, — Леонид Викторович нисколько не смутился бестактностью, — да и метафора у вас вышла чересчур мрачной. Данная, хм, область знания действительно очень молода. Новая истина о природе мира открылась нам сравнительно недавно по историческим меркам. И более чем шокирующим способом.

Официант принёс приборы, тарелки с запечённой скумбрией и забрал полупустые кружки. Профессор дождался, когда тот отойдёт, после чего продолжил.

— Мы заплатили за невежество высокую цену, и всё ещё продолжаем платить, — он прикоснулся к простому золотому кольцу на безымянном пальце, похоже, сам того не заметив. — Но я убеждён, что рано или поздно мы проникнем в природу вещей достаточно глубоко, чтобы вновь обрести уверенность в себе. У человечества есть для этого все инструменты, и мы доказали, что умеем ими пользоваться. Н-да… Иногда я и сам чувствую, как блуждаю впотьмах, уподобляясь котёнку. Чаще, чем вы могли бы подумать. Но если что-то способно поднять человека из состояния перепуганной жертвы и вернуть на законное место на троне, это именно научный метод.

Антон без особого аппетита ковырнул рыбу вилкой и поднял глаза на собеседника.

— Вы сказали, что Керш… Что мы говорим про явление природы. Но природа так себя не ведёт, у неё есть законы. Они могут быть сложными, но в конечном счёте у события всегда есть причина. А какая причина у того, что спичечный коробок вдруг начинает плакать в кармане детским голосом? Реальный случай, между прочим, Стас не даст соврать. Мы по инструкции сдали его в хранилище. Говорят, он плачет там до сих пор. Как бы это сказать… В науке из А следует Б. Случается, что и В. Кажется, это называется детерминизм. Но не бывает такого, что иногда из А следует Б, а иногда — фиолетовый закат. Предсказуемость и повторяемость — основа научного метода, так ведь?

— Вижу, вы много об этом думаете.

— Приходится, работа такая.

— На самом деле, всё несколько сложнее. Взять, к примеру, квантовую физику. Уверяю вас, в том, что мы называем природой, хватает и тайн, и неопределённости. По одной из маргинальных теорий процессы мышления тоже зависят от происходящих в мозге квантовых событий. Но я понимаю, вы сомневаетесь в принципиальной познаваемости феномена, потому что своими глазами наблюдали бесконечное разнообразие его манифестаций.

— Дело не только в разнообразии. Один знакомый рассказывал, как на пару часов заблудился в подобии лабиринта. Поворачивая за угол, он каждый раз видел впереди собственную спину, исчезающую за следующим поворотом. Сообразив рисовать на стенах отметки, он нацарапал стрелку, а потом заметил рядом сотни таких стрелок, сделанных его же рукой. Мужик провёл там почти месяц. Узнал об этом, только когда выбрался. Как это возможно биологически?

— Хм. Кажется, об этом случае я даже где-то читал. Есть различные версии на этот счёт. Данные телеметрии, к сожалению, не дают полной картины.

Макс собрался было что-то добавить, но Стас, с интересом переводивший взгляд с одного спорщика на другого, пнул научника под столом и пододвинул к нему следующую кружку.

— Вот вам ещё случай. Видите? — Антон задрал рукав спецовки и продемонстрировал наручные часы, похожие на “Командирские”, только крупнее и толще. — Их мне хотел подарить на Новый год отец, ваш коллега. Собирал их сам, на вырост, сидел по вечерам добрые полгода. Талантливый был механик и электронщик, но в основном преподавал.

— Красивые. Но, кажется, они не ходят?

— Да, он не успел закончить. И вручить тоже не успел. Был поглощён вашим явлением природы, когда мне стукнуло одиннадцать. Угадаете, когда я их всё же получил?

— Не уверен, что понимаю…

— Два года назад во время выезда. Мы дежурили тридцать первого. Кто-то ведь должен, и я вызвался как бессемейный. Знаете, я услышал в ту ночь голос отца, он сказал, что я очень вырос, поздравил с праздником. В виде эха, надо полагать. То есть, простите, в виде проявления акустического перцептивного мнемофеномена пятого класса, как говорил тот студент.

— То есть это что, артефакт? — Максим наклонился, чтобы рассмотреть часы получше. — И ты н-не сдал его в хранилище?

— Ну, донеси на меня. Я не знаю, что это, — Антон постучал часами о стол (звук получился самый обыкновенный) и опустил рукав. — Выглядят как настоящие, правда? Эти штуки всегда так выглядят. Вот объясните, пожалуйста, Леонид Викторович. Если феномен просто дурит нам мозги, если всё это, по большому счёту, очень убедительные галлюцинации… То как же так получается, что для тех, кто их видит, они становятся единственной правдой, даже более реальной, чем сама реальность? И почему, чёрт возьми, мои часы до сих пор не исчезли?

Леонид Викторович собирался что-то ответить, но Антон ещё не закончил.

— Почему и для вас, и для меня они выглядят одинаково, вплоть до царапины на стекле? Где хранится их подробный чертёж, в коллективном бессознательном? Для бессознательного как-то слишком конкретно, не находите? Мы все видим сны и знаем, на что они похожи. Это, — он снова постучал браслетом о доски, — не сон.

После этой тирады в их углу подвала наступила неловкая тишина. “Под стеной” жил обычной вечерней жизнью: бегали из кухни к столам и обратно официанты, звенели кружки, гоготала компания незнакомых ребят, явно не собиравшихся наутро идти к первой паре. Всё это происходило как бы вдалеке, за стенкой прозрачного пузыря.

Антон подумал, что сболтнул лишнего. Выпитое было тому виной или просто тяжёлый, ужасно затянувшийся день, но всё же не стоило вываливать на профессора свои проблемы. В конце концов, старик просто предложил помочь.

— Простите… — начал Антон, но Леонид Викторович, который всё это время внимательно изучал нового знакомого, остановил его.

— Вам не за что извиняться, мой друг. Если существуют вопросы, которые обязательно следует задавать, это именно они. Жаль, мы не встретились на моих лекциях. Стремление к познанию я уважаю в своих студентах превыше всего прочего.

— Другая специальность, — пожал плечами Антон, — теорию нам давали в сокращённом виде.

— Он навёрстывал в библиотеке, — вставил Стас, — в общагу приходил только спать.

— Тогда я, вероятно, не сообщу вам ничего нового, — профессор достал из кармана пиджака кусок фланели и стал протирать очки. — Мозг как электрохимическая система достаточно сложен, даже если рассматривать только функциональные и физиологические аспекты его работы. А то, что занимает вас, относится к гораздо более трудной проблеме — проблеме сознания. Когнитивная наука и философия не имеют однозначного ответа, как и почему физические процессы и нейронная активность становятся субъективным восприятием, опытом… Актами того самого сознания, если угодно.

— Честно признать, что мы чего-то не знаем — уже полдела.

— Мы не знаем и даже не делаем вид. Зато существует консенсус насчёт того, что всё, переживаемое человеком, субъективно. Так или иначе, образ реальности формируется у нас в голове в результате интерпретации сигналов от органов чувств, а также под воздействием внутренних факторов. К так называемой объективной реальности прямого доступа мы не имеем. Это не значит, что её нет, это значит, что мы существуем не в ней. И тут мы вплотную подходим к ответу на первый ваш вопрос.

— Который? Почему то, что мы видим на заданиях, такое убийственно настоящее?

— Да. Короткий ответ: потому что оно настоящее. Для вас, для вашего мозга оно вещественно ровно в той же мере, в какой, скажем, этот стол и забытая вами остывшая рыба. Вы и сами ощутили это не далее как несколько часов назад, не так ли?

— Ещё как.

— О чём я и говорю. Существуют ли ваши часы на самом деле? Сперва нам пришлось бы дать определение тому, что вообще такое на самом деле. Мы просидели бы до утра и разошлись ни с чем. Но в практическом смысле рекомендуется исходить из того, что да, существуют. Упомянутые вами галлюцинации — суть состояния сознания, обусловленные не внешними стимулами, а зародившиеся исключительно внутри черепной коробки. Однако независимо от способа генезиса чувственных восприятий, результат мы имеем один и тот же, так как в процессе задействованы те же области мозга и в той же последовательности. Вы следите за моей мыслью?

— Вполне. Вы говорите, что для меня нет никакой разницы между тем, чтобы увидеть здесь пингвина, и искренне поверить, будто я его вижу.

— Именно. И если пингвин вас клюнет, вам в любом случае будет больно.

— Но ведь пингвина там нет.

— И вы узнаете об этом, только если сделаете фото, покажете его здоровому другу, которому доверяете, и спросите, есть ли он там.

— Он вот, — сказал Стас, мотнув головой в сторону Антона, — сегодня искренне поверил, будто ему оттяпали обе ноги. Не мог ходить и всё такое. Но потом включил приборчик, который удостоверил, что ноги на месте, и тут же сам их увидел. Глюки не так работают, насколько я знаю.

— Прекрасно подмечено. Всё потому, — поднял палец профессор, — что манифестации феномена не являются галлюцинациями в привычном смысле. Я привёл их в пример лишь для иллюстрации работы механизмов восприятия. Психиатрия, тем не менее, очень многое дала нам для понимания сути происходящего с людьми, захваченными феноменом. Всего того, что называют профессиональным риском ваших коллег ликвидаторов.

— Чем сложнее прибор, — сказал Антон, делая глоток, — тем проще сломать.

— Безусловно. Ещё до Семитополя мир видел множество самых загадочных неврологических расстройств. Дисфункция мозга способна убедить человека, будто он ослеп при полной сохранности зрения или привести к агнозии. В результате бедняга забудет, например, что такое лево.

— В смысле? — наклонил голову Стас.

— Сама, хм, концепция левой стороны чего угодно станет ему недоступной. Ещё можно перестать узнавать близких, утратить способность воспринимать речь или музыку иначе как немелодичный шум... Нанести себе увечья, в конце концов. Впрочем, я увлёкся. На чём мы остановились?

— На том, что проявления выглядят одинаково для всех.

— Это так. Вы, я и даже притихший Максим, если бы нам пришла охота его разбудить, подтвердили бы, не сговариваясь, что эти предположительно иллюзорные часы встали именно без четверти десять.

— Я слышал, что бывают коллективные галлюцинации, — сказал Стас. — Как его… Социальное заражение. Но здесь другое, да?

— Совершенно верно, другое. Кристаллизация формы, которую примет явление в каждом отдельном случае, зависит от множества факторов, и все эти факторы уже содержатся здесь, — Юдин поднёс палец к седому виску. — Конечная форма — почти всегда результат психического процесса групп людей. Чем больше группа, чем более сонаправлены их движения ума, осознаваемые или бессознательные, тем вероятнее манифестация. Поэтому под ударом в первую очередь оказываются крупные города.

— Я читал о случаях, когда Керштейн принимал форму, взятую из головы конкретного человека, всего одного.

— Случается, но крайне редко, должно совпасть много условий. Обычно это некий усреднённый вектор, совокупность состояний всех разумов, невольно вовлечённых в процесс. Для нас важнее другое. Как только форма закрепляется, она становится самоподдерживающейся информационной структурой. Паразитирующей, если для вас так будет нагляднее, на вычислительных ресурсах тех, кто имел несчастье оказаться рядом, но всё ещё внешней по отношению к ним. Как правило, склонной к экспансии структурой. Иногда — крайне устойчивой.

— Как мои часы.

— Как ваши часы, — кивнул Юдин.

— Я не специалист по мозгам, зато действительно немного понимаю в технике. Чтобы ваша аналогия о распределённых вычислениях сработала, между рабочими станциями, то есть между мозгами, должна быть локальная сеть, какая-то связь.

Сгустилась тишина, как иногда случается в комнате, полной людей, когда на несколько секунд все одновременно замолкают, чтобы выпить или перевести дух. Что-то стеклянное вдребезги разбилось на кухне.

— Разумеется, — профессор снял очки, склонился над столом и пристально посмотрел на Антона. — И это именно то, что делает с нами Керштейн. Создаёт связь.

***

Двадцать минут спустя, распрощавшись и сдав уснувшего Макса на руки веселившейся компании, они в молчании шли к метро мимо бесконечного забора промзоны. Стемнело, и навстречу никто не попадался. Тёплый ветер приносил с шоссе запах выхлопного газа и почему-то выпечки, вдалеке надрывалась одинокая собака. Стас время от времени поглядывал на друга. Антон шагал с задумчивым видом, сунув руки в карманы и пиная перед собой выброшенную кем-то коробку из-под папирос.

— Давай уже, говори, — сказал Антон, глядя перед собой.

— Ты правда таскаешь на руке артефакт?

— Да.

— Или думаешь, это реально те часы, которые сделал для тебя отец?

— Да. Слушай, я не знаю. Я надеваю их вместе с “оберегом”, сканировал их “чижом” до посинения. Они стабильны. Может, они настоящие. Хотя, — Антон невесело усмехнулся, вспомнив слова профессора, — что это вообще значит, настоящие.

— А внутрь не заглядывал?

— Нет, не смог вскрыть, побоялся, что сломаю. У меня от отца больше ничего не осталось, всю квартиру тогда ликвидаторы зачистили согласно протоколу.

— Ясно.

Впереди показался освещённый вестибюль метро. Последние продавцы импровизированного рынка рядом с ним суетились, собирая в баулы разложенный на земле товар. Наконец, Антон не выдержал.

— Что, и больше ничего не скажешь?

— Не-а. А что, ты думал, я скажу?

— Ну, там: да ты совсем офигел, Псих. Или: пока их не выкинешь, ко мне не подходи. Знаешь же, даже устойчивые артефакты иногда внезапно трансформируются. Бывали случаи.

— А ты выкинешь?

— Нет.

— Ну и смысл тогда горло драть. Хотя знаешь что? Мог бы рассказать пораньше.

Папиросная пачка улетела на обочину и затерялась в траве. Среди её стеблей качали жёлтыми венчиками два или три одуванчика, родственники того, что он сорвал сегодня у телебашни.

— Хороший ты парень, Стас, — немного погодя сказал Антон.

— Ещё бы. Просто мировой. Цени, как тебе повезло.

— Ценю.

Это прозвучало слишком серьёзно, так что Антон сделал вид, будто собирается отвесить Стасу пинка. Смеясь, друзья вошли в метро, бросили по жетону в прорезь турникета и побежали по эскалатору вниз.

***

Глубокой ночью Антон проснулся оттого, что стал задыхаться. Вцепившись в раскладушку, он уставился в потолок и делал судорожные вдохи, как ныряльщик, поднявшийся на поверхность. Это не помогало. Язык дохлой холодной рыбой приклеился к нёбу. Стены и потолок спальни придвинулись вплотную, давили на него, превращали и без того крохотную квартиру в тесный бетонный гроб, запас кислорода в котором подошёл к концу.

Он рывком сел, посмотрел на ноги и не увидел их. Только сбившиеся в ком, влажные от пота простыни в свете уличного фонаря, падающем из окна. В тишине послышался странный звук, то ли сипение, то ли хрип — его издал он сам. Только отшвырнув в сторону проклятые тряпки, он понял, что ноги на месте, такие же, как всегда. Быстрый взгляд вокруг не открыл ничего нового: люстра, жёлтые обои в дурацкий цветочек, чешский шифоньер в углу. В зеркале отразились его всклокоченные волосы и перекошенное лицо с отвисшей челюстью. Хорош, нечего сказать.

Несколько минут он просидел, скорчившись в три погибели, ощупывая и баюкая ступни. Чувство — нет, знание, твёрдая уверенность, что он умирает, — медленно уходило. Антон с трудом поднялся и отправился в ванную, где сунул голову под кран с холодной водой. Наскоро вытершись, прошёлся по всем комнатам и включил в них свет, долго стоял перед окном, глядя во двор, прислушиваясь к гудению холодильника и мерному тиканью часов. Их стрелки показывали половину четвёртого. Город спал. Недавно прошёл дождь, оставив по себе память в виде мелких луж на блестящем асфальте, да редкие капли время от времени падали на подоконник, отзываясь коротким “тунк”. Пахло мокрой землёй.

Сегодня сон ему уже не светил. Антон прошёл в комнату, задёрнул штору, откатил кресло, стоявшее в углу, и поддел несколько паркетных дощечек. Достав из тайника пухлый журнал, из которого во все стороны торчали закладки и края газетных вырезок, он сел с ним за стол, включил лампу и написал дату в углу чистого листа. Предстояло зафиксировать кое-что из сегодняшних наблюдений, расставить перекрёстные ссылки, сравнить со старыми записями. Некоторые слова профессора Юдина тоже стоили того, чтобы над ними поразмыслить. Что до официального рапорта… Его он составит завтра.

Интерлюдия

Где-то

Когда свет в камере выключали, ему становилось хуже. В голову заползал липкий туман, в котором терялись и бродили кругами мысли, и некоторые из них даже не принадлежали ему. Заблудившиеся мысли приходили снаружи, но отличать одни от других было так трудно. Начинало трясти, хотелось кричать: "верните!". Это никогда не работало, он пытался.

Даже если лампы гасли, пока он спал, туман приходил всё равно. Растворял беспокойные сны, превращал их в череду сменяющих друг друга картин, как будто кто-то сумасшедший быстро протягивал ленту из случайных слайдов через диапроектор. Поэтому темнота означала страх. Были вроде такие собаки, их учили реагировать на звонок, хотя он не помнил, зачем. Целые области памяти таяли, оставляли после себя безответную пустоту, стирали всё, чем он был. Проще всего, он знал это, было бы отдать себя туману целиком. Но после, отчаянным усилием, он вновь вспоминал. Потому что был должен.

Сейчас в камере темно, горит лишь дежурная лампочка высоко вверху: там, где мягкие стены переходят в вогнутый потолок. Если он захочет разбить себе голову обо что-то твёрдое, в его распоряжении только прямоугольник непрозрачного стекла, очень толстого на вид. Однако он не собирается доставлять наблюдающим по ту сторону окна такого удовольствия. Он твёрдо намерен выжить, даже если прямо сейчас и не помнит, зачем.

Первая оса пролетела по камере и тяжело шлёпнулась на стекло, принялась ползать по нему в поисках трещин. Он называет их осами, хотя, если честно, на ос они совсем не похожи. Интересно, как их зовут невидимые наблюдатели. Он чешет правую руку, снова и снова: зуд под кожей мешает думать. Но думать необходимо.

Когда гаснет свет, прекращают гудеть потолочные машины. Когда затихают железные коробки, он начинает уплывать. Зуд в руке, боль в голове и пальцах, даже кружащие по камере осы — это не самое страшное. Страшнее то, что он забывает самые простые вещи. Например, кто он, почему он здесь, как должна выглядеть его рука.

С рукой было что-то не так, но он не смог бы сказать, что именно. Возможно, дело в длине пальцев? В их количестве? Он складывает ладони вместе и тогда, наконец, видит. "Думай о себе", — раздаётся в голове приказ. Его собственный голос. — "Думай о левой, нормальной. О том, на что похожа человеческая ладонь. О том, как она движется, когда берёт яблоко, сколько суставов в пальцах, сколько на них ногтей. Рассмотри в подробностях, сосредоточься. Нет ничего важнее".

— Нет ничего важнее, — повторяет он вслух. — Ничего.

Осы заполнили всю камеру, залепили чёрными тельцами смотровое окно, но он не обращает на них внимания. Пока не загорится вновь слепящий свет, пока ожившие машины на потолке не прогонят насекомых и не рассеют туман, он будет сидеть, раскачиваясь, на мягком полу. Разглядывать здоровую руку, сжимая и разжимая кулак. Потому что кем бы он ни был, как бы ни звали его прежде, здесь и сейчас не было ничего важнее.

Глава 4

“Хороший денёк”, — подумал Антон и тут же поперхнулся. Вода с сиропом потекла по подбородку за ворот рубашки. В последний раз, когда он подумал эту самую мысль, дела основательно пошли вразнос, и мозг, похоже, накрепко это запомнил. Умная скотинка. Когда не надо.

Чертыхнувшись, он выплеснул остатки воды под цветы в вазоне и вернул стакан в автомат: пить расхотелось. Часы на столбе показывали без четверти час, а это означало, что у дяди Бори скоро начнётся законный перерыв на обед. Вытерев липкие ладони о штаны, Антон стал подниматься по широкой, как проспект, гранитной лестнице, перешагивая через ступени. Наверху лестница упиралась в массивные даже на вид двери главного здания Министерства. Шпиль высотки царапал звездой выгоревшее небо. Редкие пушистые облака, застывшие в вышине, напоминали разбросанные по сукну комки сладкой ваты, а солнце отражалось в десятках окон. По случаю жары многие были распахнуты.

Вокруг, как всегда, бурлила жизнь — не хуже, чем в каком-нибудь студгородке в разгар сессии. Там и тут рыскали конторские служащие с удавками галстуков на тощих шеях. Курили, разбившись на группы, мужчины в летах, блестящих гуталином туфлях и при непременных пузиках, выпирающих из-под пиджаков. Летели по воздуху ситцевые юбки младших министерских сотрудниц... Антон споткнулся и решил быть внимательнее. Хотя Стас был, как обычно, прав: сейчас бы купить хрустящую свежую булку, впиться в горбушку зубами, взять за руку улыбчивую девчонку (непременно стеснительную длинноногую брюнетку с модным каре) — и на Патрики, кормить жирных уток. А не это вот всё. Но ничего не поделаешь, сказано на ковёр, значит, на ковёр.

С трудом оттянув дверь за полированную медную ручку, он пропустил вперёд Софью Марковну из кадрового отдела и очутился в просторной прохладе колонного зала с люстрами в хрустальных висюльках и всем прочим, что полагалось каждый день созерцать самым ценным сотрудникам самого важного в стране министерства.

Не такие ценные обретались в менее помпезных корпусах здесь же, на усаженной ёлками территории, а также в сотнях отделений, лабораторий, хранилищ, станций и институтов, разбросанных по всему Союзу. А то и вовсе в каптёрках да бытовках, как он сам. Вся система управлялась отсюда. Точные и безошибочные команды мудрого руководства исходили из высоких кабинетов, распространялись по нервной системе организации, обеспечивая мирный и без кошмаров сон советских граждан. Люди, как говаривал генерал-майор Потапов, явно повторяя за политруком, не должны слышать, как стонут натянутые до предела тросы, что удерживают мир на краю катастрофы. Пользы им от этого знания никакой, а проблем не оберёшься.

На проходной, между тем, скопилась небольшая очередь. Софья Марковна уже начала ругаться с деловитым усатым мужичком в форме охранника.

— Павел, ну сколько это ещё будет продолжаться? — вопрошала она. — Что за цирк опять?

— Никакого цирка не знаю, сплошные инструкции, — невозмутимо ответил вахтёр. Он чуть не по пояс зарылся в сумочку девушки, переминавшейся перед турникетом.

— Да это Зинка с двенадцатого, из отдела командировок, а то ты не узнал. Ещё под юбку к ней залезь, хрыч старый! Пропускай, не задерживай людей, мне работать надо.

— У вас своя работа, у нас своя, — сказал мужчина. Он отправил сумочку в сканер и теперь подслеповато щурился на предъявленный ему пропуск.

— Да мне не жалко, пускай проверяет, — миролюбиво обратилась к Софье Марковне “Зинка с двенадцатого”. В присутствии дородной кадровички неуютно становилось многим.

Турникет провернулся, и девушка шустро проскользнула под рамой детектора. Посмотрела в камеру, затем сняла с крючка и прижала ко лбу полуобруч с электродами, провода от которого уходили в ящик размером с небольшой несгораемый шкаф. Тот же детектор Гинзбурга, только стационарный, с гораздо более широким диапазоном и парой дополнительных функций. Хорошая вещь, надёжная, но на задание такой, конечно, не попрёшь.

Немного подумав, машина одобрительно пискнула. Зина забрала сумочку, помахала им рукой и ушла по направлению к лифтам. Вахтёр же взялся за Софью Марковну и начал процедуру с начала, стоически выдерживая напор женщины. Казалось, его душевное равновесие невозможно было поколебать. Наконец, подошла очередь Антона.

— Здравствуйте, Палсаныч! Опять вам досталось? — Антон без напоминаний вставил в прорезь перфорированный пропуск, снял часы и посмотрел, как они отправились на поддон для сканирования.

Охранник задвинул поддон в сканер. Тот загудел, как улей на пасеке, если его пнуть. Антон дёрнул углом рта: он с детства не любил этот звук. Раздался треск фотовспышек, сверкнувших сквозь щели ящика, и поддон выехал обратно. Часы лежали на нём, как ни в чём ни бывало.

— Привет, Антон. Да ну, — вахтёр махнул рукой в сторону удаляющейся кормы начкадров, — это ж разве досталось. Тут недавно вояки с пятого полигона приезжали. Ва-ажные такие, ух, шуму навели! Ничего, проверил всех, как миленьких. Ты меня знаешь, комар не проскочит.

Антон миновал рамку (уши, как всегда, слегка заложило) и закрепил на голове контактный обруч. Детектор вновь загудел, и продолжалось это гораздо дольше, чем у прошедших перед ним. Наконец, раздался тревожный двойной зуммер. Павел Александрович неодобрительно покачал головой, глядя на экран.

— Многовато, парень. Как всегда, многовато. Где ты только лазаешь, чтоб такую дозу набрать. У иного ликвидатора поменьше будет.

Антон картинно развёл руками.

— Мы люди подневольные, куда пошлют, туда и лезем.

— Не берегут они нашу молодёжь, ох не берегут. Ещё немного, и будешь сны наяву смотреть.

Добрый дядька казался по-настоящему огорчённым, и Антон даже слегка растрогался.

— Да вы не переживайте, Палсаныч, мне вот две недели на восстановление дали. Никуда не полезу, честное пионерское. Исключительно в библиотеку и в кино. И в парк на танцы ещё.

— Дело молодое…

Распрощавшись, Антон отправился в дальний угол зала, где, как он знал, находился служебный лифт. Так было быстрее, да и с другими знакомыми встречаться сегодня не хотелось.

Он прошёл мимо гранитной колонны, на которой висел казавшийся неуместным здесь чёрно-оранжевый короб якоря реальности. На его дверце красовалась надпись “ЯКОРЬ М-5” и эмблема Министерства: щит, колосья, сложенные в оберегающем жесте ладони. Под ладонями — человеческая голова с плавающим внутри мозгом. Короб был частью системы защиты здания, похожие угловатые ящики гроздьями висели по всем внешним стенам, обеспечивая периметр. Чёрные кабели толщиной в руку, идущие от них, змеились по плитам пола, и по пути к лифту он перешагнул через несколько. Безопасность тут действительно выстроили будь здоров.

То, что можно было принять за декоративный потолок зала, на деле было блестящими лампами и объективами, покрывавшими каждую пядь пространства. Сам воздух в Министерстве, казалось, был наэлектризован и немного гудел, постоянно просматриваемый и просвечиваемый с сотни направлений. На крыше, куда дядя Боря водил Антона по своему пропуску, стояла такая аппаратура, что можно было прямо в руках яичницу жарить. Что творилось в подвале на нижних уровнях не знал, кажется, даже дядя, но было известно, что на комплекс работала целая выделенная ТЭЦ.

В общем, место считалось безопасным. Любая воображаемая дрянь, всякое порождение феномена изжарилось бы ещё на подлёте. Жаль, что таким куполом нельзя накрыть весь город. Впрочем, на такой случай и нужны были они — дежурные команды экстренного реагирования, те же пожарники и спасатели, но со своей спецификой.

Маленький служебный лифт выбивался из общего стиля, он походил на любой другой лифт в панельной многоэтажке, разве что был почище. Антон воткнул в прорезь карточку пропуска и утопил нужную кнопку. Когда двери открылись на двадцать четвёртом этаже, он выглянул из неприметной ниши, в которой прятался лифт, и осмотрелся. Покрытый ковровой дорожкой коридор был безлюден, только из-за выходивших в него закрытых дверей раздавался ожесточённый треск клавиш. Антон отправился в северное крыло, где находился генеральский кабинет.

Идти предстояло довольно далеко. Немногие встреченные сотрудники смотрели сквозь Антона, хотя парочка всё же кивнула головой, проходя мимо. Кто-то на кого-то орал по телефону за стенкой, поскрипывал пожилой паркет под ногами, в остальном же этаж управленцев был самым спокойным местом во всём здании. Тихое царство номенклатуры. В коридоре была устроена музейная экспозиция, но Антон давно выучил содержимое всех витрин, даже текст на табличках запомнил наизусть ещё пацаном. Дядя Боря нередко брал его с собой на работу, и случалось подолгу ждать, когда товарищ генерал-майор (хотя нет, тогда еще только полковник) освободится, чтобы вместе пойти в буфет есть мороженое.

От нечего делать Антон глазел по сторонам. Слева в застеклённом ящике стоял подсвеченный манекен в грязно-зелёной резиновой хламиде, страшно неудобной даже на вид. Одна из первых моделей защитного костюма, созданная, когда толком непонятно было, от чего она должна защищать. Перестраховались и сделали "от всего". Кособокая фигура безвольно свесила по-орангутаньи длинные руки в перчатках и низко склонила массивный шлем, как у аквалангистов Жюля Верна. Раньше манекен казался ему жутким. Да чего там, и сейчас тоже казался.

Дальше на стене висел ряд чёрно-белых фотокарточек. На первой что-то обсуждают мрачные люди в этих самых костюмах, но уже без шлемов, на фоне стоит бронетехника (тогда на неё ещё полагались) и переоборудованная пожарная машина. На следующей — колонна автобусов, длинная, до самого горизонта. Ближайшую к КПП машину проверяют люди в белых хламидах и марлевых повязках. На фотографа ноль внимания, запавшие глаза над повязками как неживые: в те дни эвакуировали кого только могли, люди неделями оставались на ногах, иногда теряя сознание от усталости.

А вот следующее фото Антону нравилось. Красавец-пёс с объективом, закреплённым на специальной шапочке, вывалил язык и откровенно улыбался в камеру. Керштейн не действует на животных, так что поначалу их использовали вместо детекторов и для разведки. Антон повернул за угол, экспозиция продолжалась и там. Взгляд, скользнув по содержимому витрин, невольно остановился на одной из фотографий. На ней запечатлели с самолёта первые этапы строительства Стены: котлован посреди голой степи, который только начали заливать бетоном. Фото казалось совершенно невзрачным, пока не поймёшь, что россыпь крохотных точек возле ямы — четырёхсоттонные БЕЛАЗы.

В этом коридоре у Антона всякий раз портилось настроение, пусть он и понимал, зачем это необходимо: нужно помнить. Столько людей погибло ни за что, и в Семитополе, и потом. Ещё больше пропало без вести, и никто не знает, что с ними стало. А может, знают, потому и не говорят. Ходили упорные слухи, будто пропавшие до сих пор где-то там, бродят по городским улицам, обитают в своих домах. Ведут подобие прошлой жизни, запертые в вечном цикле уродливо повреждённой реальности, без шанса когда-нибудь понять, что с ними происходит.

Антон искренне надеялся, что это обычная болтовня. Сложно представить судьбу хуже этой. Однако недаром ликвидаторам в какой-то момент начали выдавать табельные макаровы. Не чтобы от феномена отстреливаться, само собой. Каждому под роспись отпускали строго один патрон.

При виде Антона, возникшего в дверях приёмной, Аллочка, повелительница селектора и королева генеральского расписания, сразу разулыбалась.

— Приветик! Что это с тобой такое? — она стала внимательно изучать посетителя от растрёпанных русых волос до рабочих ботинок со сбитыми носами, отложив ради такого случая пилку для ногтей. Антон в который раз подумал, что с ногтями такой длины лучше справился бы рубанок.

— И тебе привет, — на всякий случай он тоже себя оглядел, — а что со мной?

— Так ты почти вовремя сегодня, вот и подумала, может, случилось чего, — хихикнула Алла.

Антон горестно воздел руки к лепнине на потолке.

— Что за времена настали, куда ни плюнь, в остряка попадёшь. У себя? — он мотнул головой в сторону дверей кабинета.

Те, хоть и были на вид деревянными, основательностью и весом походили на гермошлюз. Всегда было интересно, как воздушная Аллочка с этими её ногтями ухитряется целый день бегать туда-сюда, да ещё и с подносом.

— У себя, а как же. Ждёт, велел сразу проходить.

Антон изобразил церемонный поклон, прошёлся по приёмной и взялся за ручку шлюза.

— Только он не один, с ним этот, — Алла картинно задвигала бровями.

— По-онял… Спасибо за предупреждение.

Сразу за дверью начинался отделённый от кабинета занавесью короткий предбанник, где висели в чехлах несколько мундиров на разные случаи жизни, а в корзине на полу торчал зонтик. На разлапистой вешалке болтались две фуражки вместо одной. Пахло кофе и табаком, сквозь клубы которого из-за портьеры косо падали лучи солнца. Оттуда же доносились звуки негромкого разговора.

— …объектов за три месяца — это уже никакие не шутки, Борис, — настаивал хрипловатый, какой-то плоский голос. Так негромко говорят люди, привыкшие, что их внимательно слушают. — Комитет относится к этому очень, очень серьёзно. Вчера они добрались до твоей установки, полтора года работы пошли насмарку, утрачены ценные кадры, но это ещё ладно бы, а завтра чего ждать? Вломятся в Питомник? Совершат атаку на ЦОД?

Антон проявил деликатность, походя пнув вешалку, и разговор прервался. Он вышел из-за портьеры и поздоровался.

— Здравия желаю, Аркадий Игоревич, Борис Игнатьевич. Принёс вот рапорт по вчерашнему инциденту. Не помешал? Могу попозже зайти.

— А, здравствуй, Антон. Ничего, заходи, разговор есть. Что ты опять натворил?

Неприметный как моль старик с битумно-вязким взглядом полуприкрытых веками глаз, в кителе без отличительных знаков, с одним лишь маленьким значком на лацкане, протянул руку с сигаретой и стряхнул столбик пепла в кофейную чашку. Чашка, откуда уже торчало несколько окурков, стояла на краю стола таких размеров, что на него запросто можно было посадить легкомоторный самолёт. Над зелёным сукном в равновесной смеси дыма и воздуха плыли пылинки. Кроме жуткого старика и дяди Бори в кабинете никого не было.

— Отличился, как обычно, — буркнул дядя Боря. — Чуть всю Москву без телевидения не оставил. Пороть бы его, да некому. Был бы Федя жив…

— Да брось, кто, Фёдор? Пороть? Вот уж не поверю. К тому же, случай тут тяжёлый, даже мы с тобой не справились, как видишь, а теперь уже поздно. Горбатого могила исправит.

Аркадий Игоревич, во времена обучения Антона в кадетском корпусе известный, среди прочего, как великий и ужасный шеф этого учреждения, посмотрел на бывшего воспитанника, который изо всех старался притвориться предметом мебели.

— Позволь, угадаю. Полез на рожон?

— Ну…

— Гну, — перебил подопечного дядя Боря. — Отвечай по форме.

— Так точно, полез, тащ генерал-полковник.

— Повыделываться захотелось? — рассеянный взгляд старшего по званию по прежнему не выражал никаких эмоций.

— Никак нет, тащ генерал-полковник, предпринял попытку эвакуации гражданского лица с территории инцидента. Вот, тут всё есть.

Антон задрал рубашку на спине, достал из-за брючного ремня чуть влажный от пота, малость помявшийся рапорт и положил на сукно перед шефом. Тот брезгливо отодвинул его пальцем. Потом вздохнул, выудил из стоявшего возле кресла дипломата куда более презентабелтную гпапку серого картона и бросил её через стол. Антон, впрочем, не спешил поднимать бумаги.

— Бери, бери, не ерепенься, — прошелестел генерал, обращаясь больше к своей сигарете, чем к собеседнику. — Экзамен не нужен, печать уже стоит. Считай, сдал экстерном. Как подпишешь, отдашь Алле. Ты не хуже меня знаешь, что засиделся на этой своей станции. Чего только ради себя там хоронишь? Сам же от скуки на стену лезешь, что ни месяц, то происшествие. Эскапады эти твои… А мог бы пользу родине приносить.

Антон взял и бегло пролистал папку: приказ о назначении, акт на выдачу экипировки, новые — неслабые, причём — уровни допуска. Закрыл. Он и без того знал, что в ней будет.

— Я подумаю.

— Подумай, сделай милость. Техников нам хватает, даже талантливых. Люди на передовой нужны, — продолжил шеф, вставая и застёгивая китель. — Сейчас ты, образно говоря, бабушек через дорогу переводишь. Что само по себе дело хорошее, спору нет, только это и без тебя есть кому делать. А человек должен идти туда, где он нужнее всего, где без него не обойдутся — это мне твой отец однажды сказал. По-моему, ты и сам всё понимаешь.

— Я подумаю, — повторил Антон.

Он взглянул на дядю Борю. Грузный мужчина молча смотрел на свои сложенные в замок руки. Когда дверь за шефом закрылась, он посидел так ещё с минуту, крутя большими пальцами один вокруг другого, потом достал из тумбы графин коньяка и хрустальную стопку. Подумав, добыл ещё одну и наполнил обе. Пододвинул вторую к Антону, вопросительно приподнявшему бровь.

— Один раз можно. Давай за отца твоего. Раз уж помянули.

Выпили не чокаясь. Коньяк был хорошим, хотя Антон не особо разбирался.

— Знаешь, я иногда представляю, что бы он сказал, если б тебя сейчас видел. Гордился бы, надо думать. Что сын хорошим человеком вырос.

— Думаете, надо подписать, дядь Борь?

— Думаю, что Аркадий кругом прав, как обычно. А уж подписывать или нет — тебе решать. Ты уже не пацан. Я обещал Федьке, что присмотрю за тобой… за вами, если чего случится. И что мог, то сделал. Но вот что тебе скажу: ты не хуже меня знаешь, что у ликвидаторов за работа. Если не захочешь, никто, ни одна гнида тебя не осудит. Понял?

— Понял.

Антон поставил стопку, и многажды отразившееся в хрустале солнце сыпануло на стол цветными брызгами. Что-то вспомнив, Антон ухмыльнулся.

— А правда, что вы с папой в институте вместе за мамой ухлёстывали?

— Правда, — от неожиданного воспоминания мужчина тоже улыбнулся уголком рта. Непривычное к таким движениям лицо словно не сразу вспомнило, как это делается.

— А что отца звали в штат в Министерство, а он ни в какую?

— Я сам и звал. Мы ведь и служили вместе, потом он по научной части пошёл, а я — сам видишь. Кадровый вопрос тогда остро стоял. Да там долгая история…

Они проговорили ещё с полчаса. Антон оглянулся, когда уходил. Генерал продолжал в задумчивости смотреть сквозь полупустой графин, сидя в окружении телефонных аппаратов прямой связи. Мыслями он был далеко.

По пути Антон задержался в приёмной: сел на край аллочкиного стола и всласть позубоскалил, пересказывая вчерашние события. Кое-где, может, и приврал для большего интереса, и чтобы не выглядеть таким уж дураком. Смешливая от природы, Алла то и дело покатывалась, пока не убежала по звонку селектора, часто цокая каблуками.

Добравшись до лифта, Антон нажал кнопку не первого, а минус третьего этажа. Прежде чем отправиться в заслуженный отпуск, он собирался заглянуть в архив, забрать кое-какие документы. Так, ничего особенного, пара схем, чтобы дополнительно проверить собственные расчёты, сделанные ночью.

Конечно, никто бы просто так их ему не выдал, допуск не тот. Тут должно было помочь факсимиле дяди Бори, которое он незаметно позаимствовал со стола Аллы. Там вечно такой бардак, что никто и не хватится, а эта печать была способна открыть ему многие двери. Нехорошо, наверное, но у него была веская причина, а злоупотреблять он не собирался.

***

Выйдя на солнечный свет из бесконечных подвальных коридоров, больше напоминавших переходы бункера, Антон прикрыл глаза рукой, осмотрелся, подошёл к ближайшей урне и занёс над ней серую папку, полученную от жуткого шефа. Занёс и замер. Готовое назначение в ликвидаторы принесли ему прямо на блюдечке, бери не хочу. По-настоящему важные задания, серьёзное оборудование и, самое главное, доступ к информации, которую ему до сих пор приходилось выцарапывать по крупицам — только подпиши. Антон лично знал ребят, которые руку бы отдали за такую возможность, а он…

А он вспомнил, как задыхался прошлой ночью, хватая себя за ноги. И ночь до того, и о множестве других, заполненных тоскливым ужасом и судорогами на мокрых от пота простынях. О той поганой истории на водоколлекторе два года назад, когда вместе со Стасом тащил за ноги незнакомого ликвидатора, а тот всё кричал и кричал, что его лицо заросло. Не перестал, даже когда его грузили в буханку и везли в больницу, где усталый врач лишь отрицательно покачал головой.

Вспомнил чавкающие удары из кухни под бравурную музыку новогодней телепрограммы.

Жаркий летний полдень и беспечное треньканье птиц отдалились. Антон цепенел, пока темнота наползала на него со всех сторон, застилая зрение. Лоб и спина похолодели, как у покойника. Ненавистные бумаги дрогнули в ослабших пальцах, шелестя посыпались в мусорное ведро. И сразу же стало легче, мир одним рывком обрёл цвет и вкус, ударил ими по всем органам чувств разом, и, чёрт возьми, как это было правильно. Это было хорошо.

И тут же кто-то ударил его в спину, да так, что Антон едва не полетел вниз по ступеням. Это сработало не хуже пощёчины, окончательно привело в чувство. Тонкий голос ойкнул, и в руки ему свалилась очкастая девчонка, а книга, которую она читала на ходу, прежде чем налетела на него, больно упёрлась уголком Антону в живот.

— Эй, чего руки распускаешь! Хам!

Годы тренировок просто так не проходят, Антон быстро сориентировался и оценил добычу: не брюнетка, волосы каштановые с медным отливом, ещё и крашеные, поди. Их копна едва доставала ему до груди. Вместо модного каре — какое-то сорочье гнездо. И уж точно никакая не скромница. Скорее, вредная соплячка.

— Да пожалуйста, не очень-то и хотелось.

Он разжал руки, пигалица шлёпнулась на тощую задницу и почти задохнулась от негодования. Антон отсалютовал двумя пальцами, ухмыльнулся как можно более гнусно и отправился по своим делам. В душе он считал себя джентльменом, а для джентльмена желание дамы — закон. Взбалмошная девчонка догнала Антона уже на середине лестницы, нагло заступила дорогу и ткнула пальцем ему в грудь.

— А извиниться не хочешь? Комсомольцы так себя не ведут!

— Ну так я и не комсомолец.

Антон приставил ко лбу ладонь козырьком, демонстративно огляделся и указал на группу каких-то вчерашних студентов с тубусами и линзами очков толщиной в палец. Один расстелил на скамейке свой чертёж, и вся компания что-то с жаром обсуждала.

— Вон, их попроси. По виду такие задохлики, чисто комсомольцы.

Следующие несколько минут Антон задумчиво созерцал, как кипятится и распекает его на все лады эта конопатая катушка индуктивности. Солнце так и сияло, запутавшись в её волосах вместе со случайным листочком. Он вынул лист, чем вызвал новую вспышку ярости, рассмотрел его и сказал:

— Ладно, убедила, я — последний негодяй. Слепой, тупой и шатаюсь тут без дела. Пошли за мороженым.

Поток возмущений прервался.

— Чего? За каким ещё мороженым?

— За пломбиром в стаканчике. Вон, под деревом тётя с тележкой стоит. Раскаяние должно быть деятельным, так один мой знакомый говорил.

Девчонка похлопала глазищами и тут же с подозрением на него прищурилась. Вот глазищи действительно были ничего так: большие, прозрачные, как лужа после короткого ливня, в которой вдруг отразился кусочек неба.

— Потом в булочную на углу зайдём, — продолжал Антон уже на ходу. Рыжая посмотрела на него, как на идиота, но пошла рядом.

— В булочную-то зачем?

— Как зачем, булку купим. Зачем ещё люди в булочную ходят. А потом на Патрики, шататься и уток кормить. Там знаешь, какие утки жирные? Во! Тебя как зовут?

— Всё-таки ты дурак, — уже спокойным голосом констатировала она, поправляя сползшие на кончик носа очки. — Я Катя.

— А я Антон, — сказал Антон и стал шарить по карманам в поисках монет для мороженщицы, издалека заметившей ребят и разулыбавшейся им навстречу.

И пусть часы на его руке навечно застыли без четверти десять конца семьдесят шестого года, но те, что на столбе у ворот, показывали лишь половину третьего совершенно другого дня. И этот нынешний день, когда всё как будто было хорошо, когда нет срочных дел и никуда не нужно спешить, действительно обещал стать неплохим.

Антон широко улыбнулся и протянул Кате уже начавшее таять мороженое.

Глава 5

Поздним вечером предпоследнего дня неожиданного, но пришедшегося очень кстати отпуска Антон волок через КПП своей станции тяжеленную сумку. Тонкая лямка норовила врезаться в плечо поглубже, и он сосредоточенно пыхтел, часто её поправляя. На проходной дежурил дядя Артур. Сперва мужчина засуетился, пряча только что прикуренную папиросу, но сразу расслабился, когда увидел, кто идёт. Папироса вернулась на привычное место, под пожелтевшие от тысяч своих предшественниц пышные усы.

— Здоро́во, Антоха. А ты чего тут?

— Здравствуйте! Да скучно в отпуске, вот и собрал кое-что в мастерской. Вроде как небольшой проект, дома добью.

Старик добродушно засмеялся, щурясь от дыма.

— Ясно, очередное изобретение. Покажешь потом?

— Если заработает, покажу. Глядишь, к награде представят, тогда с меня поляна.

— Ну-ну, — хриплый смех перешёл в кашель. — От них дождёшься, пожалуй.

— Бросали бы вы так смолить, дядь Артур.

— Поучи меня, салага. Я смолил ещё когда Стену достраивал. Крановщиком на пятом квадрате. Моложе тебя был, между прочим.

Эту историю Антон слышал уже раз триста, поэтому просто помахал рукой, взвалил на спину позвякивающую торбу и побрёл к остановке автобуса.

Придя домой, он наскоро соорудил бутерброд, отнёс сумку в комнату и стал выкладывать инструменты на стол, который приспособил под верстак. Потом разложил электронные компоненты по аккуратно подписанным коробочкам (впрочем, больше ничего аккуратного во всей его квартире не нашлось бы). Наконец, водрузил в самом центре результат своих трудов за последние несколько дней. Тот самый “проект”.

Это напоминало бидон из-под молока с плотно прилегающей крышкой и массивным отвинчивающимся донышком. Впрочем, прежде это и был самый обыкновенный бидон с двойными стенками. Теперь же к его алюминиевым бокам хаотично лепились электронные платы, провода от которых тянулись внутрь сквозь просверленные, а после тщательно загерметизированные отверстия. Антон отвинтил верхнюю часть конструкции, отставил в сторону и удовлетворённо осмотрел дело своих рук. Схемы и документация из министерского архива действительно пригодились.

Внутри, между стенками, скрывалась цилиндрическая проволочная рама. Её в строгой геометрической последовательности усеивали катушки медной проволоки: с одной стороны для излучения, с другой — для считывания. Сложнее всего оказалось откалибровать их взаимное расположение, чтобы обеспечить равномерное распределение поля в замкнутом пространстве бидона.

Остальное было делом техники, справился бы и второкурсник: генератор с регулируемой амплитудой да широкополосные приёмники. Элементы питания он спрятал в основание конструкции. Трудно было достать только процессор для обработки характеристик сигнала, пришлось побегать за дефицитной платой по радиорынкам. Остальное нашлось в мастерской, спасибо снабженцам.

Антон щёлкнул тумблером, и кустарный, но сделанный с любовью прибор для электромагнитного сканирования загудел, создавая и тут же анализируя пересекающиеся электромагнитные поля. Для ночной вылазки всё было готово.

***

Когда он вышел на поверхность, Катя уже ждала неподалёку от вестибюля метро “ВДНХ”. При виде девушки Антон захихикал. Та переминалась под фонарём в больших тёмных очках и плаще с поднятым воротником, вдобавок поминутно оглядывалась, и вид имела крайне подозрительный. Зайдя подруге за спину, Антон хлопнул её по плечу.

— Ага, попалась! — проорал он Кате на самое ухо.

Девушка взвизгнула и развернулась, сжимая кулаки.

— Дур-рак! Разве можно так пугать?

— А ты чего, шпионских фильмов насмотрелась? Что за конспиративный наряд?

Антон снял с неё очки.

— Так лучше, а то первый же патруль остановит. Давай за мной.

Он выбрал нужную аллею, на которой горело мало фонарей и не было видно прохожих, и они отправились в сторону ботанического сада. Антон бывал тут довольно часто и выбирал нужные повороты не задумываясь. Звуки шоссе и звонки трамваев постепенно отдалились, уступив место шелесту ветра в кронах, только доносилась из-за реки игра на гитаре и пьяный смех. Вскоре стихли и они. Катя шла рядом, сосредоточенно посматривая то вокруг, то на Антона, который делал вид, будто не замечает, что её аж трясёт от любопытства.

— Ладно, говори уже, куда мы идём? — сдалась она спустя пятнадцать минут.

— Сказал ведь, на свидание.

— А что в сумке?

— Много будешь знать — скоро состаришься, станешь морщинистая и некрасивая.

Асфальт сменился тропинкой, сперва натоптанной, потом заросшей и едва заметной, несколько раз им пришлось перешагнуть упавшие деревья. Ребята углубились в неухоженную часть парка, так что редкие парочки и припозднившиеся собачники перестали попадаться навстречу. Наконец, Антон остановился в почти непроглядной темноте посреди разросшихся кустов, приложил палец к губам и стал прислушиваться.

— Ты куда меня притащил, маньяк? — шёпотом спросила Катя.

— Что, боишься?

— И ничего я не боюсь. Так что ты хотел показать? Заросли какие-то…

— Уже близко. Тебе понравится, честно.

Антон положил сумку, нащупал что-то у самой земли и потянул. Тренькнула сетка-рабица, и в покосившемся заборе, скрытом за кустами, открылся проход.

— Ну, лезь давай! — теперь и Антон говорил шёпотом.

Он ждал новой серии вопросов, однако, к его удивлению, девушка просто опустилась на четвереньки и по-собачьи пролезла в дыру. Встала на другой стороне, отряхнула колени и выжидательно посмотрела на спутника. Антон, чертыхаясь, последовал за ней.

— Теперь аккуратно, идёшь за мной след в след. Здесь стоят автоматические прожекторы, но я знаю, где слепая зона.

— А охрана тут есть?

— Есть, только на смене сегодня Жорик, а он в обход не пойдёт. Я его знаю, на сборах познакомились. Будет сидеть, шахматные партии по книжке разыгрывать. Большой любитель шахмат человек, понимаешь! Даром что играть так и не научился.

Они пошли гуськом, выписывая в густой траве странные зигзаги. Дважды Антон указывал на пластиковые коробочки, установленные на забитых в землю штырях, и велел осторожно перешагивать невидимую линию между ними. Потом перепрыгнули ручей, миновали молодой ельник, прошли насквозь одноэтажные кирпичные развалины и упёрлись во второй забор, уже гораздо более солидный и крепкий на вид.

— Проход воспрещён. Объект ОЛК-364-7. Особо охраняемая территория, нарушители преследуются по закону, — прочитала Катя с трудом различимые в лунном свете слова на табличке. Спокойно посмотрела на Антона.

— Нарушители — это мы. А ну, если попадёмся?

— Никуда от меня не отходи, делай, что говорю, причём быстро, вот и не попадёмся.

— Что значит ОЛК?

— Область локализации Керштейна номер триста шестьдесят четыре по каталогу, класс опасности семь. Страшно?

— Немножко, — честно кивнула Катя. — Семь — это много?

— Не много. Последний класс — восьмой, он означает, что область не представляет угрозы.

— Ясно. А как мы туда попадём?

Антон задумчиво почесал щетинистый подбородок, разглядывая Катю, словно увидел её в первый раз, а не таскал по всей Москве последние две недели то на танцы, то в кино. Она вела себя… интересно.

Про работу они особо не говорили. Точнее, Антон почти не говорил, Катя же просто замучила его вопросами. На многие он сам не знал ответа, за ответ на другие мог легко пойти по статье, потому как пусть Катя и трудилась в Министерстве уже пять месяцев, но на какой-то стажёрской, что ли, должности, и знать ей было положено почти ничего.

Некоторые Катины вопросы и теории были неожиданными. Вернувшись домой, Антон записывал их в журнал, который прятал под полом, потому что Министерство частных исследований, мягко говоря, не одобряло. Рыжая пигалица явно имела цепкий ум, была остра на язык, а вдобавок оказалось довольно храброй. Чем больше Антон её узнавал, тем больше видел уже не случайной интрижкой на месяц или два, а… Кем тогда, боевой подругой? Ерунда, рано было о таком даже думать.

Молния на сумке взвизгнула, Антон достал и повесил на пояс два предмета: сумочку с джентльменским набором инструментов и массивную кобуру “ЧИЖ-3”. Табельный измеритель напоминал гибрид ручного фонарика с игрушечным пистолетом. В рукоятку вставлялись сменные элементы питания, а массив сенсоров скрывался в толстой цилиндрической трубке, заменявшей измерителю ствол. Несмотря на нелепый внешний вид, инструмент выглядел опасным, его поляризованная линза хищно блеснула в полумраке.

Щёлкнув одним из переключателей, Антон убедился, что загорелся зелёный светодиод, поднастроил фокусное расстояние и вернул измеритель в кобуру. Седьмой там класс опасности или не седьмой, а больше он никуда без своего “чижа” не полезет. Только идиот не учится на ошибках, и Антон себя идиотом не считал. Катя следила за его приготовлениями, переминаясь с ноги на ногу возле забора.

В пяти метрах от места, где они вышли из руин, на столбе висел распределительный щит. Антон поддел язычок замка гибкой полоской металла и полез внутрь, вооружённый шлицевой отвёрткой и зажатым в зубах тестером. За три минуты дело было сделано: теперь сигнализация или отключена, или, наоборот, вовсю орёт у Жорика в дежурке. Оставалось надеяться на лучшее и на то, что с прошлого прихода сюда Антон не растерял сноровку.

Он вернулся к забору и отыскал сегмент, который лишь на вид казался невредимым, а на деле давно был вырезан Антоном по контуру. Катя без слов всё поняла, проворно забралась в дыру и исчезла в темноте на той стороне. Впрочем, темнота была неполной: из-за деревьев пробивалось, подсвечивало их стволы голубым и бирюзовым едва заметное мерцание, похожее на свет, прошедший сквозь лунный камень. Протолкнув вперёд себя сумку, Антон пролез следом и осторожно, стараясь не шуметь, вернул железный лист на прежнее место.

***

— Что это? Антон! Что это такое?!

За деревьями открылась поляна. Посреди неё на небольшом пригорке возвышалась ажурная, подсвеченная изнутри конструкция из прихотливо изгибавшегося фигурного материала, похожего на слоновью кость, и мутного, словно молочного на просвет стекла. Образуя шпили и хрупкие на вид изящные арки, атриумы и многогранники куполов, переходящие друг в друга и непостижимым образом сочетавшиеся, постройка тянулась вверх на высоту трёхэтажного дома.

Казалось, из земли, подобно кристаллу сияющего опала, вырос фрактальный, перетекающий сам в себя витраж, за стёклами которого клубился и менял цвет густой туман: с бирюзового на голубой, лавандовый и нежно-зелёный, почти гипнотизируя своим танцем. Было заметно, как внутри, скрытое за туманом, двигается что-то маленькое и живое. Повсюду в высокой траве парили крошечные голубые огоньки, похожие на светлячков. Потревоженные, они начинали гореть ярче, и нарушители периметра оставляли за собой светящийся след, поднимаясь по холму, как две кометы в ночном небе.

Подойдя к стеклянной стене, они остановились, как по команде задрали головы, чтобы рассмотреть верхушку архитектурной абстракции. Вокруг царила почти полная тишина, только шумели деревья заброшенной части парка, да звенела извечная ночная песня сверчков. Катя безотчётно нашла руку Антона и сжала её в своей.

— Что это? — уже спокойнее повторила она.

Антон повернул голову. По лицу девушки пробегали цветные блики, как будто она плыла под водой.

— Была оранжерея. Или зимний сад, что-то такое. Просто один из павильонов ВДНХ.

— Была?..

— Ну да. Теперь это ОЛК-364, сама видишь.

— Как красиво… — выдохнула Катя. Она поднесла руку ко рту и снова её уронила. — Разрослась, словно сама живая.

Она шагнула вперёд и положила ладонь на прохладное толстое стекло. Цветной туман завихрился по другую его сторону, словно сахарная вата. Из его глубины к руке устремились плохо различимые снаружи огоньки, стали танцевать возле пальцев, как если бы им было любопытно.

— Я не понимаю. Это ведь правда Керштейн, самый настоящий, нас немного обучали на стажировке.

— Ну да. Ты же просила что-нибудь показать. Всю плешь проела, если честно. Вот, смотри. — Антон опёрся спиной о стену и стал разглядывать луг внизу. Ветер гнал по траве светящиеся волны, и это тоже было красиво. — Иногда я прихожу сюда подумать.

— Но почему он… такой? Как это возможно? Ведь ка-феномен — это кошмары, это такой ужас, что люди на самом деле сходят с ума! И всякие чудовища, и… Получается, нам опять врали? Это всё враньё?

Катя прекратила играть с существами за стеклом и обернулась. В этом невероятном свете, с распахнутыми глазами, кипящая от возмущения, она вдруг показалась Антону не просто симпатичной, а действительно красивой.

— Нет, не враньё, — вздохнул он. — И про экзистенциальную угрозу вам тоже наверняка говорили. Всё так и есть, даже мрачнее, просто это не вся правда. Феномен лишь проявляет то, что уже есть внутри нас. Не его вина, если в людях так много страха, а наши головы полны чудовищ.

Антон замолк, и Катя требовательно дёрнула его за рукав, ожидая продолжения. До чего всё-таки настырная девчонка, просто невероятно. Антон размял затёкшие плечи, сел прямо в траву и стал подбирать слова. Если честно, ему очень нравилось, что появился человек, с которым про это можно поговорить, в ком горит такое же стремление знать. Был ещё Стас, но парню не хватало воображения, и загадки Керштейна не слишком-то его интересовали. Феномена он, скорее, просто боялся. В этом Антон мог его понять.

— Жил да был одинокий пожилой энтомолог, — начал Антон. — Больше всего на свете он любил две вещи: бабочек и свою внучку Тоню, вот только вечно занятые на работе дети редко привозили к нему девочку. Большую свою квартиру он превратил в музей, все стены которого, свободные от книг, закрывали стеллажи с высушенными бабочками. Девочка тоже обожала дедушку, и он, конечно, заразил её страстью к удивительным насекомым, похожим на летающие цветы.

— А ты их знал?

— Цыц, не порть момент. Конечно, не знал, это когда было-то. Так, собрал немного информации там, слушок тут, несколько старых подшивок... Слушать будешь или нет?

— Прости, — улыбнулась Катя и села рядом, скрестив ноги. Провела рукой по стеблям травы, чтобы заставить её сиять.

Антон откашлялся, собрался с мыслями и продолжил.

— Но Тоне было грустно, что все эти прекрасные бабочки такие мёртвые. Она жалела их, приколотых булавками к картону. А энтомолог, не забывай, любил внучку сильнее жизни. И даже, хотя в это трудно поверить, сильнее, чем бабочек. Нашлись у него и высокопоставленные друзья, которые очень уважали старого учёного. Он поделился с ними одной идеей. К нему прислушались, и в тихом уголке ботанического сада началась стройка.

— Ой.

— Вот тебе и ой. Строили долго, ведь нашлись злопыхатели, кому не по нраву пришлась идея старика, но друзья помогли и тут. Ещё дольше ехали, плыли и летели к нему тысячи посылок, буквально со всего света. Великолепная коллекция, самые лучшие и редкие экземпляры.

— Кажется, я поняла. — Притихшая Катя положила голову ему на плечо.

— Конечно, поняла. Энтомолог построил для своей внучки, уже подросшей, но не утратившей любви ни к дедушке, ни к бабочкам, красивую оранжерею. Изящную, сплошь сделанную из стекла. Внутри зимой и летом мог цвести восхитительный сад. И там же он поселил свою коллекцию. Тысячи настоящих бабочек, которые летали вокруг, садились прямо на посетителей… Музей живых бабочек, вот что он создал.

— Как здорово! — Катя даже захлопала в ладоши.

— До открытия оставалась неделя, но старый энтомолог решил открыть оранжерею пораньше для одного особенного посетителя, преподнести свой подарок. Дедушка ждал внучку и её родителей в администрации парка, когда туда позвонили и сказали, что все они мертвы. По дороге в их машину врезался самосвал и сбросил её с моста.

Антон покосился на подругу, ожидая реакции. Лицо девушки стало грустным, но не удивлённым, и она ничего не сказала. Антон закончил свою историю.

— Учёный положил трубку и вышел, ничего никому не сказав. Он отправился прямо сюда. Поливавший газоны садовник видел, как сгорбленный чудовищным горем старик вошёл внутрь. Наверное, сперва он отпустил всех своих бабочек, потому что они разноцветным облаком вылетели из дверей и открытых окон. А потом что-то произошло, и оранжерея начала меняться. Расти.

— Что там случилось?

Антон поднял руку и отбил костяшками по стеклу короткое стаккато. Светящиеся обитатели оранжереи тут же метнулись к нему из тумана и закружились вокруг.

— Никто не знает. Известно только, что в итоге появилось всё это. Однако каждый новый очаг подробно исследуют, принимая решение о полной зачистке. В одном из старых отчётов мне попались результаты осмотра изменившейся постройки, в том числе её материала. Продольных и поперечных спилов, всякого такого. Стекло здесь — как будто просто стекло. А вот всё остальное сделано из костей. Это место буквально выросло из костного мозга, скелета и нервной ткани одного ставшего совсем одиноким старика.

— А ещё из его страсти, любви и отчаяния. Верно?

— Ты всё поняла. Вот что такое феномен. Он проявляет лишь то, что есть внутри. Поднимает на поверхность из глубины наших душ и делает почти настоящим. Благодаря тому, — он вспомнил слова профессора Юдина из бара, — что создаёт между людьми некую связь.

— Чтение мыслей, о котором никто не мечтал.

— Вроде того. Лично мне это всегда казалось ожившими снами. А сны мне обычно снятся плохие.

Антон встал, отряхнул колени от налипших стебельков и с недовольным стоном поднял осточертевшую сумку.

— Ладно, последняя часть экскурсии. Пошли внутрь. У меня там осталось одно дело.

Глава 6

Туман оказался не таким уж плотным, а может, рассеялся, когда они вошли. Вытек наружу сквозь высокую, неправильной формы дверь. Внутри было жарко и влажно, как в теплице или тропическом лесу. Со всех сторон их окружали заросли мясистых растений с широкими и плоскими листьями, покрытыми чем-то вроде вен.

Красно-розовые бутоны покачивались на стеблях из стороны в сторону, напоминая распахнутые влажные рты с несколькими высунутыми языками. И бабочки. Конечно же, там были бабочки. Одиночки перелетали от цветка к цветку, а высоко вверху, под самыми сводами, их мельтешили целые сияющие облака, отбрасывая на всё вокруг неверные блики света и отражаясь в стеклянных плоскостях, как в тысяче зеркал.

— Они совсем не такие красивые, как я думала…

Между молодыми людьми как раз порхало одно из насекомых, натужно и не в такт взмахивая перламутровыми крыльями. Полёт явно противоречил законам аэродинамики и давался “бабочке” с трудом. Это было что-то вроде волосатой пиявки, распятой на засушенном махаоне, чьи мёртвые крылья тварь, лишённая собственных конечностей, использовала для перемещения.

Тело пиявки сплошь покрывали светящиеся бубоны — скопления светлячков, таких же, как в траве снаружи, питались её жизненными соками. Антон лишь смутно помнил, что говорилось в отчётах о возникшей на объекте замкнутой эрзац-экосистеме, да и не до того сейчас было. Он достал из сумки ещё одно своё изобретение. Ничего новаторского, просто ремень с прикреплённой к нему катушкой металлизированной лески и карабином на свободном конце.

— Повернись-ка.

Леска могла выдержать рывок в несколько десятков килограмм и, что важнее, вывести к началу маршрута, если заплутаешь в тумане. Такое с ним уже случалось. Второй бобиной он не запасся — уж извините, не рассчитывал на появление напарника — так что карабин зацепил за дверную ручку, а единственный ремень надел на Катьку.

— Для чего эта штука? — спросила она и хихикнула от щекотки, когда он затягивал пряжку.

— Это место внутри больше, чем снаружи. Сильно больше, ещё и топология странная, можно заблудиться. Вроде как даже можно встретить в переходах самого себя. Я пару раз видел чью-то спину вдалеке, исчезающую за поворотом. Зуб даю, моя это спина была, я спецовку узнал.

— Может, какой-то другой техник заплутал?

— Вряд ли, объект ведь на консервации. Думаю, местное пространство — это что-то наподобие бутылки Кляйна.

— Тогда где твоя катушка?

— Обойдусь, здесь не должно быть никаких проблем. Иначе чёрта лысого я бы тебя привёл. Разделяться не будем, далеко не пойдём. Но на всякий случай: флору, фауну и всякое прочее не трогай. Если что случится, ты быстро, без паники идёшь по леске к двери и ждёшь меня снаружи. Если час спустя не выйду, сама меня не ищи, беги прямо от дверей, там увидишь свет в дежурке. Растормошишь нашего горе-шахматиста и скажешь: так, мол, и так, Псих в стекляшке застрял.

— Какой ещё псих?

— Псих — это я. Приятно познакомиться.

— А если он не поверит?

— Уж поверит, не сомневайся. После того случая на сборах… Глядишь, ещё и сам догадается.

Антон проверил “чиж” на лёгкость хода из кобуры, взял намечавшуюся даму сердца под руку, и они пошли одним из коридоров, разбегавшихся от атриума и заросших неприятно подвижной растительностью. Иногда им приходилось нагибаться, чтобы пролезть под очередной лиановидной кишкой, свесившейся почти до пола. Антон быстро погрузился в собственные мысли и почти не обращал внимания на происходящее вокруг.

В такие моменты лицо молодого техника, о чём сам он понятия не имел, теряло всякое выражение, становилось безжизненным и холодным, как стоячие тёмные воды на дне ледовитого океана. Некоторые знакомцы, пожалуй, могли бы даже счесть это отсутствие мимики пугающим, если бы не обычная искренняя и жизнерадостная улыбка Антона, что возвращалась почти сразу. Тогда полный равнодушия взгляд вновь теплел, и наваждение уходило. До следующего раза.

Катя же, напротив, крутила головой, боясь упустить хоть что-то в открывшемся ей безумном мире активного ка-феномена. В конце концов, именно ради этой возможности она приложила так много сил, рвала жилы, лишь бы устроиться в Министерство и приблизиться к хранимым там секретам. Некоторые из этих секретов окружали их прямо сейчас.

Пожертвовать пришлось многим, и речь не только учёбой в журфаке на пятом курсе. Спустя год бесплодных попыток ей стало казаться, будто она пытается пробить кулаками бетонную стену. И вот, наконец, удача: усилия начали окупаться. Девушка искоса посмотрела на шагающего рядом Антона. Теперь главное было не упустить этот шанс.

Спустя минуту обе фигуры, что шли, взявшись за руки, но показались бы случайному наблюдателю бесконечно одинокими в своих непохожих тревогах, растворились в загустевшем мерцающем тумане. Остались лишь звуки, эхом гулявшие в камерах пустотелого кристалла: мерно тикала бобина, стравливая леску, да с шелестом порхали под потолком студенистые создания, нацепившие на себя сухие тельца бабочек. Требовалось присмотреться, чтобы заметить, что у каждого из них было маленькое, сморщенное, но всё ещё узнаваемое человеческое лицо: лицо старого энтомолога, пропавшего без вести много лет назад.

***

— Ты ведь простой техник. Так откуда столько всего знаешь?

Катя сидела на полупрозрачном грибовидном наросте, подложив под себя почти пустую сумку, и наблюдала, как Антон возится в центре большого помещения. Он устанавливал и настраивал нечто вроде бидона из под воды или молока. Ей хотелось задать примерно тысячу вопросов, но начать решила с того, который давно уже не давал покоя. Назначение таинственного бидона могло и подождать.

— Просто я любопытный. Прямо как ты. Слыхала, что с любопытными на базаре делают?

Антон снял кожух с устройства и теперь поправлял внутреннюю сетку так и этак, сверяясь с записями в блокноте и показаниями приёмников. Всё как будто было в порядке.

— Ты упоминал старые отчёты. Документы об изучении областей локализации, наверное, не в детской библиотеке по читательскому билету выдают?

— Смотри-ка, внимательно слушала.

— Нас этому в институте учили.

Покачивая ногой, Катя случайно стукнула пяткой по грибу. Раздался красивый гулкий звук, гриб засветился ярче, и под упругой стекловидной поверхностью замельтешили тварюшки вроде уклеек.

Поняв, что здесь не происходит ничего интересного, косяк развернулся и уплыл вдаль по трубам, соединявшим грибы-аквариумы в систему сообщающихся сосудов. Трубы вели и в другие залы, такие же огромные и торжественные, как этот. Но только здесь мелодично звенели, покачиваясь, длинные гроздья золотых трубочек, свисавшие с выросших до потолка деревьев, чем-то похожих на плакучие ивы. Вдоль стен стояли вычурные садовые фонари, казавшиеся здесь до странности уместными. Фонари горели.

“Тут можно устроить бал”, — подумала Катя. Как все девчонки, она прочла уйму книг про принцесс, но больше всего ей нравилась история о непокорной дочери разбойника, жившей в расколотом напополам замке.

— Так чего мы тут делаем?

Катя подёргала натянутую леску, соединившую её с выходом из туманного лабиринта. Они забрались довольно далеко по анфиладам, прежде чем Антона устроило место, и катушка почти полностью размоталась.

— Ты — сидишь и не ёрзаешь. А мне нужна одна из этих штук, — Антон не глядя ткнул пальцем вверх, где псевдо-бабочки роились в коралловых кронах деревьев. — Там у них что-то вроде улья.

— Погоди, ты хочешь забрать её с собой, в нормальный мир? Вот эту образину?

Одна из бабочек с надорванным крылом как раз спикировала вниз и стала извиваться на кафельном, в шахматную клетку полу. Её свечение медленно угасало.

— Образи-ину, — передразнил Антон. — А как же страсть, любовь и отчаяние дряхлого осиротевшего профессора? Смотри, они тут буквально повсюду. Где твоё почтение?

— Дурак. Бери вот эту и пошли отсюда, — Катя указала на полудохлую тварь носком туфли. Антон глянул и на секунду отвлёкся на загорелую исцарапанную коленку.

— Не годится, нужен молодой и крепкий экземпляр. Подольше протянет.

— Опыты на ней, что ли, собрался ставить?

Антон покосился через плечо, но не ответил. Собрал всю конструкцию воедино, распахнул крышку бидона и зачем-то прицепил к ней прищепками лист газетной бумаги. Попятился с коробочкой в руках, одновременно разматывая провод, длины которого как раз хватило, чтобы добраться до гриба. Коробка оказалась пультом, Катя рассмотрела три тумблера и цифровой дисплей. Ярко светился зелёный ноль, изредка прыгая на плюс-минус пять единиц.

— Ничего, что он скачет?

— Ерунда, в пределах погрешности. Поле стабильно.

— А как ты засунешь бабочку в эту штуку? Поймаешь сачком?

Лицо Антона вытянулось. О возможности столь простого решения он как-то не подумал, но признаваться в этом не собирался.

— Нет, тут надо хитрее. Вот так, — и он перекинул первый тумблер в положение ВКЛ.

Изнутри бидона послышалась музыка: сначала тихо, затем громче и громче, она отражалась от хрустальных стен и достигала скрытого за облаком потолка. Первыми вступили торжественные струнные, к ним присоединились трубы, и вот уже на весь зал, превратившийся в огромный резонатор, тревожно гремело фортепиано. Бесчисленные золотые трубки звенели в такт, как колокольчики.

“Теперь это действительно бал. Сейчас он пригласит меня на танец”, — мелькнула у Кати мысль, не такая уж странная на фоне творящегося абсурда.

Сверху по широкой спирали стали опускаться первые бабочки, привлечённые музыкой. Похоже, их вообще интересовал любой ритмичный шум. Они беспорядочно носились в воздухе, одна даже чиркнула Катю крылом по щеке, отчего девушку передёрнуло.

— Кажется, с мощностью динамика перестарался! — прокричал ей на ухо Антон, широко улыбаясь.

— Что это такое?! — Катя повертела мизинцем в ухе, но это не очень помогло.

— Чайковский! Нравится?

— Да я не про то! Ты хочешь их так подманить?

— Что? Не слышу! Акустика тут хорошая.

— Гляди!

Катя хлопнула несчастного меломана по руке и указала на музыкальный бидон. Сразу дюжина бабочек села на его крышку, приклеившись липким брюхом, а ещё несколько облюбовали пришпиленный лист. Со своего места Катя не видела, что это такое, но бабочки вовсю ползали по бумаге и вообще вели себя странно.

— Пора! — Антон перекинул второй тумблер.

Музыка мгновенно прекратилась. Бидон дёрнулся, когда сработали соленоиды, и его крышка с силой захлопнулась, словно капкан. По меньшей мере одно из крылатых созданий оказалось заперто внутри. Аллюминиевый бак сразу загромыхал, стал сотрясаться и подпрыгивать, грозя перевернуться — настолько яростно билась внутри пойманная добыча. Даже через резиновое уплотнение проникал наружу высокочастотный визг, который она издавала.

И тут стенки бидона вскипели, пошли крупными пузырями. Затем покрылись порами, стали полупрозрачными и поплыли: металл таял прямо на глазах, словно парафин. Вопли бабочки сделались громче.

— Это нормально?

Катя не хотела показывать, насколько ей не по себе, но голосом всё равно случайно дала петуха.

— Понятия не имею, я никогда так не делал!

И Антон щёлкнул последним тумблером, переводя его в положение МАКС. Исходившее от бидона чуть заметное гудение усилилось, и всё сразу же прекратилось. В центре зала стояла без движения самая обычная бочка. Вокруг неё образовалось что-то вроде проталины в фантомной материи: поросший мхом кафель пола растворился, уступив место обычной чёрной земле.

***

— Охренеть, сработало! — Антон потряс головой и поморщился. — Опять уши будут болеть.

— То есть ты даже не был уверен, что получится?

Катя круглыми глазами следила за бидоном на случай, если он выкинет новый фортель.

— Ну, в теории был. Любой артефакт можно контейнировать, если заключить в кокон из пересекающихся тороидальных магнитных полей и постоянно измерять их параметры: поляризацию, фазу, спектральные характеристики... Так делают в Министерстве.

— Теперь ещё раз, для нормальных людей.

— По сути, прибор просто анализирует область вокруг артефакта на предмет любых возмущений. Так что при попытке сбежать порождение Керштейна будет неизбежно измерено и разрушено. Оно и не пытается, как видишь, чует, чем пахнет. Это наука!

Парень торжествующе потряс кулаком в воздухе и рассмеялся.

— Ты правда псих, Антон. Тебя в Кащенко надо сдать.

Шелест крыльев над их головами не прекращался. Переливающееся облако бабочек, привлечённых недавним концертом, спустилось ещё ниже и задумчиво порхало над своим заточённым собратом. Всё новые и новые светящиеся уродцы вылетали из тумана и присоединялись к рою. Кроме этого шороха ничего не было слышно. И это было как-то странно.

— Кажется, им не очень по душе твоя наука, Антон.

— Да они ничего не смогут сделать. Проникнуть в изолированную камеру для них так же невозможно, как выбраться наружу. И аккумуляторы не сядут ещё часов десять.

— А в нас?

— Что в нас?

— В нас с тобой они могут проникнуть? Нас-то никакое поле не защищает.

Тут Катя поняла, что изменилось с тех пор, как отгремела мощь Чайковского. Прежде ветер непрерывно дул в длинных переходах, то и дело меняя направление, как вдохи и выдохи. Теперь он куда-то пропал, словно вся оранжерея задержала дыхание, а вместе с ветром утих звон золотых трубочек. Тишина, — подумалось Кате, — быстро становилась гнетущей. Похоже, Антон тоже это почувствовал. Воздух тоже изменился, в нём появился неприятный прогорклый привкус.

Внутри безмолвного роя мигнул первый красный огонёк. Потом светящиеся паразиты ещё на нескольких бабочках поменяли свой цвет с голубого на ярко-алый, и вскоре по всей поверхности роя покатились волны багрового сияния. Ребята переглянулись. Пульсация света распространилась на огромные грибовидные наросты, связывающие их трубки и даже на волосатые луковицы, которыми поросли стволы некоторых деревьев. Зал от пола до потолка словно оплела сеть кровеносных сосудов.

Горький привкус на языке сменился медным, отдалённо напоминавшим вкус крови. Заполненная подсвеченным красным туманом, комната напоминала теперь не бальный зал, а скотобойню. Туман же, тем временем, поднялся выше: он вытекал из переходов и множества отверстий в стеклянных стенах, стелился по полу и уже достиг их коленей.

— Какой здесь класс опасности? Предпоследний?

— Верно, — Антон внимательно оглядывался, поворачиваясь по кругу. Его ладонь уже какое-то время лежала на пистолетной рукоятке “чижа”.

— Но это ещё не совсем безопасный, так?

— Так.

— Давай уйдём, — попросила Катя.

— Сперва подай мне сумку. Там два комплекта “оберегов”. Должны быть заряжены, но… Не ожидал, что они пригодятся.

В этот момент рой завизжал весь разом и набросился на них чёрно-красной тучей. Следом закричала и Катя, почувствовав первые укусы. Вверх полетели комья грязи: пол под ногами разломился сразу в нескольких местах, высвобождая хлещущие по воздуху пучки то ли корней, то ли щупалец. Антона отшвырнуло в заросли, он лишь успел заметить, как покрытый отростками бледный клубень с силой врезался Кате в спину, сбивая с ног.

Парень тут же вскочил, раздавил несколько крылатых пиявок, присосавшихся к коже, и бросился вперёд, но было уже поздно: их с Катей разделяла двухметровая расселина, из тьмы на дне которой росла стена подвижных перекурченных стволов. Сверху сыпались осколки стекла, где-то продолжал с треском раскалываться камень, выпуская всё новые корневища. Катя закричала снова.

В просветы зелёной стены Антон увидел, как девушку приподняло над полом и стало мотать из стороны в сторону: один из побегов толщиной с большой палец пророс прямо сквозь её живот и теперь торчал из спины, продолжая извиваться. По рукам и ногам ползли новые лианы, оплетая тело плотной сеткой, чтобы облепившие Катю бабочки могли кормиться беспрепятственно. Подол голубого платья спереди насквозь промок от крови. Антон схватился за кобуру, но та оказалась пуста: должно быть, “чиж” остался валяться в кустах.

Проклиная всё на свете, и в первую очередь себя, Антон ползал на четвереньках в месте своего падения и вслепую шарил в покрывавшем пол тумане. Его спина стала похожа на живой ковёр из-за множества паразитов, каждый укус которых отзывался, словно удар раскалённым шилом. Он не обращал внимания, отвлекался лишь чтобы сжать и с хрустом раздавить самых наглых тварей, нарочно метивших в глаза, отчего между пальцами каждый раз брызгала едкая слизь. Катя кричала теперь не переставая, но голос её стал слабее. Или так ему только казалось.

Удача. Мизинец коснулся рифлёного пластика, под слоем тумана мелькнул зелёный светодиод. Линза не разбилась. Антон даже не стал тратить время на то, чтобы встать: схватил измеритель, развернулся и стал стрелять на крик. Прибор стрекотал в руках, как сумасшедший сверчок, посылая импульс за импульсом, фото- и спектрометрируя чёртов живой лес, выросший между ним и Катей за считанные секунды. В зелёной стене появились первые дыры. Идеально круглые, словно выведенные по циркулю разрывы изъятой ка-материи, принявшей свою иллюзорность и тот факт, что её вообще (выстрел) никогда (выстрел) не существовало!

О, лесу это не понравилось. Если бы он мог кричать, наверняка и сам вопил бы что есть мочи. Подкошенные стволы валились один за другим, разрывы быстро сливались вместе, образовав в мясистых стеблях огромную дыру. Новые червями ползли из бездонного провала, стремясь занять освободившееся место, но просто не успевали: Антон косил их быстрее, чем те появлялись. На другой стороне просеки он разглядел Катю, вернее, кокон подвижных побегов, по контуру напоминавший человека. Подбежав к самому краю расщелины, Антон упал на одно колено, прицелился получше и принялся палить прямо в этот комок.

Почти сразу из под зелени показалось бледное запрокинутое лицо со ртом, забитым травой, и совершенно безумным взглядом заплаканных глаз. Жива. Ещё десяток выстрелов освободил руки и ноги, исчез и побег, прошивший тело насквозь, а спустя несколько прицельных попаданий затянулась оставленная им в животе рваная рана, словно её никогда не было. Потому что её действительно не было, но боль — она была настоящей. И если Катя теперь не сможет быстро отойти от шока, их шансам на спасение не позавидуешь. В одиночку Антон возвращаться не собирался.

Сделанная Антоном просека быстро зарастала, и оставшееся время он потратил на то, чтобы разделаться с остатками роя, кишащего в воздухе. Смерч блестящих крыльев танцевал, мгновенно заполнял оставленные попаданиями пустоты, не замечая урона, и становился, казалось, лишь злее. Но техников обучали поведению в различных ситуациях. Кто-то тренировался хуже, кто-то лучше. Кто-то оставался на полигоне и после окончания занятий.

Антон перенастроил измеритель, пожертвовав дальностью и плотностью пучка в пользу площади пятна контакта. Теперь каждый спуск испарял целые полчища насекомых. На Катю и самого Антона посыпался град из сегментов бабочек, лишь частично попавших под выстрел. Те из них, у которых оставались лица — маленькие, но крайне, невероятно злые лица — ещё некоторое время продолжали визжать, даже упав на землю. Полураздавленными шершнями они пытались дотянуться до врага и вонзить в его плоть свои длинные заострённые хоботки, выпрастывая их из раззявленных ртов. Таких Антон яростно давил ногами.

Через несколько минут всё было кончено. Антон заставил себя прекратить нажимать на кнопку спуска, наклонился и упёрся руками в колени, дыша тяжело, как марафонец в конце очень долгой дистанции. Под сводами зала вновь воцарилась полная, благословенная тишина. Тысячи оказавшихся хищными бабочек исчезли в невидимых вспышках инфракрасного света или были мертвы. Всё тело горело огнём от укусов, от боли кружилась голова. И господи, как же сильно его тошнило. Индикатор заряда “чижа” задумчиво поморгал и сменил цвет с зелёного на тревожно-янтарный.

Антон с трудом поднял голову. Без сияющего роя в зале стало заметно темнее. Последним, что он увидел по ту сторону провала, прежде чем просвет окончательно зарос, была Катя. В разодранном и всё ещё окровавленном платье, словно прошедшая сквозь мясорубку, она шаталась, как на палубе корабля в сильнейший шторм. Но всё же медленно, упорно вставала на ноги.

В этот момент откуда-то очень издалека, из прихотливых глубин неевклидовых стеклянных коридоров, донёсся звук, который оба они в последнюю очередь ожидали здесь услышть. Над стелящимся туманом, осколками, трупами бабочек и быстро засыхавшими стеблями срубленных псевдорастений поплыл долгий и тоскливый, как подводная песня китов, автомобильный гудок.

Глава 7

— Твою мать, — донёсся из-за восстановивших себя зарослей усталый голос Кати. — Я до сих пор чувствую, как эта дрянь извивается у меня в животе. Всё было так… По-настоящему, Антон!

— Знаю.

Парень сидел на своей стороне зала, свесив руки между колен. Он закатал рукава и рассматривал нарывающие места укусов. “Чиж” не справился с ними, а значит, они не были миражом. Мозг Антона был твёрдо убеждён, что жалили взаправду, и вот результат. Великая сила психосоматики.

— Нет, правда! Меня схватили эти… Фу! Меня почти утащило в дыру, но леска натянулась. А потом… Да со мной в жизни не случалось ничего более реального!

— Да, я знаю, — повторил Антон, не поднимая головы. — Прости меня, пожалуйста. Это моя вина.

— Давай уйдём отсюда? Пожалуйста? Я пока ничего больше не хочу узнавать про Керштейна, хватит. Ты можешь опять проделать дыру и перебраться ко мне?

Антон осмотрел плетение стволов и ветвей, успевшее вырасти до потолка, глянул на жёлтый индикатор батареи. Измеритель был рассчитан на пятнадцать минут непрерывной работы без подзарядки. Запасные аккумуляторы остались в сумке на Катиной, ближней к выходу стороне. Возможно, он сумел бы подзарядить “чижа” от аккумуляторов бидона, который валялся неподалёку, но было ли на это время? Ему очень не понравился тот гудок, что они слышали недавно.

— Нет. Думаю, нам надо будет разделиться и идти к выходу поодиночке.

— Ты знаешь, что это плохая идея!

— Других нет. Помнишь, что мы обсуждали? Я говорю, ты делаешь. Так у тебя… У нас будет шанс.

На долгие препирательства у обоих просто не было сил, и Катя не стала спорить.

— Отыщи сумку, — посоветовал Антон. — Там…

— Обереги, да. Помню, — раздались шаркающие шаги и стон. Затем — звук молнии. — Почему до сих пор так больно? Не могу разогнуться. А тут столько лямок.

— Так бывает, остаточная фантомная боль. Или я не успел как следует снизить твой показатель Гинзбурга. Включи оберег и хотя бы прижми к животу, если не сможешь надеть.

Антона трясло, и он порадовался, что Катька его не видит. Такое с ним случалось после боя, а тут ещё накладывалось ощущение злого бессилия. Хотелось вскочить, куда-то бежать, спасать Катю… Должно быть, он перебил всех бабочек в округе, но неизвестно, что ещё скрывается в глубинах оранжереи. Передёрнув плечами, Антон поднялся. Пришлось сжать зубы и зашипеть: спину и руки будто окатили крутым кипятком. Среди множества расходившихся в разные стороны коридоров он выбрал тот, который как будто поворачивал в направлении выхода.

— Готова?

— Да.

— Иди только по леске, я постараюсь тебя догнать. Если что-то заметишь, сразу накрывайся оберегом, всё будет нормально. Ай!!

— Что случилось?!

Раздался хлюпающий всплеск и долгая злобная брань.

— Порядок. Не подходи близко к грибам, они взрываются. Там внутри типа рыбок, тоже кусачие. Всё, пошли.

— Хорошо. Антон?

— М.

— Будь осторожен, пожалуйста.

— Ладно. Ты тоже.

Из темноты до ребят, словно предлагая поторопиться, вновь долетел далёкий гудок клаксона, прокатился над их головами и затих в закоулках, превратившись в эхо. По дороге к выбранному коридору Антон подхватил за ручку злосчастный бидон, валявшийся на боку. Он пришёл сюда за образцом и не собирался уходить с пустыми руками.

***

Два часа спустя Антон признался себе, что окончательно заплутал. Заблудился внутри гигантского калейдоскопа. Грёбаный лабиринт всё время менялся: стены становились зеркальными, как в аттракционе в парке Горького, образовывали сложные системы призм и множили, множили без конца отражения одинаковых коридоров и одинокую фигурку человека, потерянно бредущую среди них. Будто специально старались запутать. Вероятно, так оно и было.

Не раз, пройдя развилку и оглянувшись, Антон видел только тупик или уходящий вдаль, прямой как штольня коридор, которого ещё секунду назад там не было. И без того тусклый свет растений терялся в мутной дали, затухал в бесконечном самоповторе визуального эха. Идти быстро не получалось, мешал бидон, который Антон упорно волок за собой, и необходимость ощупывать пространство впереди: уже трижды он врезался в прозрачную стену. От прикосновения к стеклу кожу начинало нехорошо покалывать.

В самом начале он дважды замечал Катю: она плелась вдалеке, за несколькими слоями стекла и тумана, согнувшись и обнимая комок из лямок “оберега”. Должно быть, её Гинзбург сейчас просто зашкаливал. Антон звал подругу по имени, пытался прорваться напролом, крича и на бегу расстреливая стены перед собой, но в конце усеянного осколками пути его ждало очередное безупречное отражение. Катя оставалась недостижима, словно мираж.

Пнув очередную стену, Антон достиг только того, что отбил себе пальцы. Пока прыгал на одной ноге, немного разогнал покров тумана и заметил кое-что необычное. В камере, образованной расширением коридора, где он оказался, пол тоже был прозрачным. Под ним распахнулась тускло освещённая отдельными мерцающими огоньками бездна, куда на страшную глубину уходили корни всего сооружения. Огромные корни, каждый диаметром с опору моста. Что-то двигалось там внизу, но вновь наползший туман не дал рассмотреть, что именно. Антон решил, что это к лучшему. Он и так уже чувствовал себя Алисой.

Растительность адского флорариума хотя бы не делала новых попыток напасть. Наученные опытом, лианы и корни старались поскорее убраться с пути человека, и даже мох, нелепо сокращаясь, делал слабые попытки отползти. Грибы-аквариумы были не столь миролюбивы, но они давно уже не попадались навстречу. Больше всего Антона беспокоило не это, а монотонный звук гудка, странный механический шум и создаваемая им вибрация, что доносились из темноты то с одной стороны, то с другой, становясь всё ближе.

Антон не помнил в отчётах упоминаний чего-то подобного, и звук был явно чужеродным для этой ОЛК: он выбивался из общей закономерности. Ка-феномен, несмотря на весь порождаемый им хаос, обычно оставался внутренне непротиворечив, обладая своей собственной логикой. Увязнув по уши в старой и страшной сказке, ты, по крайней мере, приблизительно знал, чего можно ждать. Серого волка за кустом, кикиморы или, например, превращения в козлёнка. Это тоже страшная судьба: до старости будешь блеять и бодаться в специализированном изоляторе Министерства. Страшная, но хотя бы понятная. А тут…

К тому же нервировал тот факт, что за последние несколько минут гудок ни разу не повторялся. “Крадётся, что ли, сволочь?” — подумал Антон, перебросил измеритель в левую руку и вытер вспотевшую ладонь о штаны. Воздух оранжереи, и без того влажный, тяжёлый, заметно нагрелся. Антон наугад выбрал направление на следующем повороте. Бидон, который он волочил за собой, гремел на стыках стеклянных плит. И вдруг этот звук изменился, стал сильнее и глубже, отразился от стен и вернулся назад гулким эхом.

Коридор вывел Антона в новый атриум. Этот был заставлен низкими мраморными клумбами с оставленными между ними тропинками, плавно огибавшими две или три беседки из причудливо сросшихся человеческих костей и фонтан, расположенный в самом центре. Повсюду, подвешенные на цепях на разной высоте, покачивались медные птичьи клетки, но их дверцы были открыты, а обитатели жалкими кучками перьев и костей покоились на дне, став, вероятно, добычей насекомых. Впрочем, сейчас бабочек не было видно. Место выглядело как некогда красивый, но давно заброшенный сад, идеальный для небольшой передышки.

Цветы давно умерли, но остались торчать в своих клумбах и вазонах, превратившись в сухоцветы. Время от времени один-два листа бесшумно срывались с деревьев, чьи кроны смыкались высоко над головой, планировали когда на пол, когда на поверхность воды. Фонтан мирно журчал и отплёвывался струйками, источая ощутимую прохладу. Антон сглотнул, положил бидон, уселся на него и вытер взмокший лоб рукавом. Когда он пил в последний раз? Если верить ощущениям, давно уже наступил рассвет, но кто знает, что творится со временем в этом кармане пространства.

Нужно было отдохнуть, прежде чем идти дальше. Ещё больше хотелось если не выпить, то хотя бы умыться в фонтане, плеснуть несколько горстей на разгорячённое лицо. Антон даже отсюда чувствовал запах прохладной и чистой родниковой воды. Точно так же пахло из колодца позади бабушкиного дома, в котором они с братом детьми провели не одно замечательное лето. И как же здорово бывало по пояс свеситься в прохладу и темноту того колодца в разгар жаркого августовского дня.

Антон встал и сделал несколько решительных шагов — прочь от фонтана, а не по направлению к нему. Остановился, с задумчивым видом прошёлся вперёд и назад, прислушиваясь к мыслям и ощущениям, к воспоминаниям, всплывавшим в памяти. В один момент он отчётливо, живо представил, как болтались отросшие за лето волосы, пока он висел на срубе головой вниз, и даже почувствовал тепло пальцев Коли на своих лодыжках (они страховали друг друга по очереди, чтобы случайно не свалиться в колодец).

А вот на несколько шагов дальше от фонтана воспоминания теряли свою остроту. Ещё метр — и Антон вспомнил, что жаркого августа в бабушкином деревенском доме никогда не было, как не было и колодца позади него. Их бабушка жила в городе, любила выходить в свет и ни за что не променяла бы походы в Большой театр на деревянный нужник во дворе. Если бы Антона не учили целых два года, как отслеживать необычные, навязчивые образы и внезапные смены настроения, находясь под воздействием Керштейна, он бы не дожил до своих двадцати пяти. Интрузивные мысли, так это называлось. Что-то в атриуме определённо хотело его убить.

Антон, не выпуская из рук “чижа”, принялся медленно отступать в сторону выхода. Но прежде чем он успел скрыться в коридоре, которым пришёл, а искуственная жажда прошла окончательно, над самым его ухом раздался — нет, не гудок, а настоящий рёв автомобильного клаксона, резкий, низкий, похожий на рык разъярённого зверя. В ту же секунду завёлся двигатель и раздался оглушительный звон бьющегося, осыпающегося стекла.

Толстая, как лёд на Байкале, стена за спиной Антона разлетелась тысячей режущих осколков и, потеряв опору, продолжила рушиться хрустальным водопадом под собственным весом. Во все стороны с хрустом метнулись трещины, всё новые прозрачные куски отваливались и падали вниз, а в огромную дыру влетел, ревя столитровым дизельным движком, раскидывая мраморные клумбы как пустые коробки и выпуская клубы чёрного дыма из направленной вверх выхлопной трубы, огромный оранжевый самосвал.

Антон зайцем метнулся в сторону, спасаясь из под передних колёс (покрышка всё же чиркнула по ноге), упал, перекатился на спину и быстро трижды выстрелил: не в обезумевший КамАЗ, а в новые обломки, падающие сверху. Третий выстрел достиг цели, и кусок стекла размером с журнальный стол испарился в каком-то метре от распростёртого на полу парня. Он поднялся на колени и расширившимися больше от удивления, чем ужаса глазами посмотрел на грузовик, который уже снёс одну из беседок. Тот разворачивался в центре зала, чтобы нацелиться мятым бампером на Антона и закончить начатое.

Машина была огромна. Огромна. Каждое из колёс доставало Антону до плеча. Это был даже не КамАЗ. Вернее, так его мог бы изобразить маленький ребёнок, который до икоты боится грузовиков. Несомненно металлический, но состоящий из кое-как подогнанных, совершенно неуместных деталей на странных сочленениях, он вёл себя, как живой.

Разворачиваясь, чудовище то сдавало назад, то переступало колёсами, будто лапами. Оно рычало, лязгало, мотало из стороны в сторону кабиной и истекало маслом. Внутри выпученных фар, заполненных густой жижей, плавали две тёмные тени: они пытались сфокусироваться на Антоне, словно зрачки. За мутным, заляпанным бурыми потёками лобовым стеклом кто-то был. Кто-то точно сидел там, в кабине.

Антон развернулся и побежал вдоль стены атриума, огибая машину по широкой дуге. По левую руку синхронно бежало его отражение, прыгая из одной зеркальной панели в другую. Механический монстр ездил быстро, но был, похоже, недостаточно манёвренным. По крайней мере, Антон на это здорово рассчитывал, иначе ему не удалось бы вовремя убраться из под колёс

Позади раздался рёв восьми цилиндров и адский грохот. Антон обернулся на ходу: гротескный самосвал промахнулся по нему на добрые три метра и лишь напрасно проделал в стене новую дыру, отчего угрожающе затрясся и застонал весь парник. Теперь КамАз возился в бреши на груде осколков и пытался сдать назад, удачно подставив под выстрел незащищённый кузов. Антон с удовольствием заметил, что одно из колёс с изрезанной в хлам покрышкой спустило и мешало грузовику двигаться. Второго шанса могло и не представиться.

Крутанув фокусировку, Антон направил линзу на механическую тварь и начал давить на спуск. Однако азарт его быстро сменился отчаянием, когда стало понятно, как мало ущерба “чиж” наносит стальной громадине. Здесь требовалась артиллерия помощнее, такая, какую никогда не выдавали техникам. Изымаемые табельным измерителем области фантомной материи просто терялись на фоне многотонной, шестиметровой туши, а когда Антон выстрелил в десятый раз, первая дыра уже практически затянулась.

Тварь быстро исцеляла свои зияющие раны. В их глубине Антон успел рассмотреть переплетение труб, вентилей и клапанов, бешено работавшие шатуны и даже, кажется, вращающиеся шестерёнки. Какой абсурд, и вот этому суждено его убить? Антон почувствовал себя почти оскорблённым. Разум, из которого возник образ грузовика-убийцы, явно имел лишь самое общее представление о внутреннем устройстве автомобилей.

Но что бы ни сформировало этот конкретный гештальт, эту пародию на продукцию Камского автозавода, она оказалась дьявольски стабильна. Такой конструкт способен восстанавливать исходное представление о себе до тех пор, пока не окажется стёрт или уничтожен практически полностью. Должно быть, однажды кто-то по-настоящему сильно в него поверил.

Возможно, если долго стрелять в одну и ту же точку, у Антона получилось бы пробурить махину насквозь. Но грузовик не стоял на месте, не был лёгкой мишенью. Он уже повернулся искорёженной кабиной и вновь рванулся к парню, замершему посреди зала с бесполезной игрушкой в руке, без остановки сигналя на ходу. Бежать было поздно, Антон нырнул за высокую, гранитную на вид тумбу, которую заранее наметил для укрытия.

Укрытие вышло неважным. КамАз играючи снёс и тумбу, и прятавшегося за ней человека. Антон катился и скользил по полу добрый десяток метров, прежде чем налетел спиной на что-то твёрдое. Остановившись, приподнялся на локтях, чтобы оценить ущёрб, нанесённый себе и увязшему в клумбах КамАзу.

Правый глаз заливала кровь из разбитой головы, зрение двоилось, снова вернулась тошнота. Парочка зубов начала шататься. Да уж, паршивый план — играть в вышибалы с хреновиной весом под сотню тонн в надежде, что продержишься дольше неё. Но другого плана пока не было.

Передышки не случилось: кабина едва не заглохшего, по оси зарывшегося в клумбы грузовика вдруг треснула по всей высоте. Появился вертикальный разлом с хищно зазубренными краями, и всю кабину развалило пополам, открыв взору большой тарахтящий движок. А затем самосвал “плюнул” в Антона собственным двигателем, как хамелеон стреляет языком в добычу: с огромной скоростью выпростав его на гибких телескопических штангах.

Антон не успел даже понять, что происходит, как пол рядом с ним взорвался, в лицо сыпануло каменной крошкой, и вот уже цилиндры грохотали у самого его виска. КамАз начал медленно втягивать двигатель обратно в распахнутую пасть кабины, одновременно перемешивая колёсами жирную грязь, наматывая на шины останки пергаментно-сухих цветов. Голова парня раскалывалась от несмолкающих гудков.

— Да заткнись ты, скотина! И так тошно!

Не помогло. От машины исходила ощутимая ярость, похожая на электричество в воздухе перед началом грозы. Кабина с лязгом захлопнулась и срослась. Лобовое стекло разбилось, и Антон увидел, наконец, тех, кто сидел внутри. То были три грубо сработанных манекена, прибитые к креслам железнодорожными костылями. Измазанные чем-то бурым деревянные куклы в человеческий рост с едва намеченными чертами лиц: мужчина, женщина и ребёнок. На гладких и круглых головах выделялись только рты, чёрные растянутые овалы, застывшие в немом крике.

Колёса с чавканьем вылезли из земли: начинался очередной раунд. Антон тоже поднялся, разорванным до плеча рукавом вытер кровь с лица. Затем осмотрелся, выбрал одну из пробоин в стене, залез в неё и побежал что есть мочи коридором, опоясывающим атриум. По пятам его преследовали рык мотора, вонь выхлопного газа и звон бьющегося стекла.

Глава 8

Час спустя Антон готов был сдаться. Он больше не мог бежать, лишь ковылял, с трудом переставляя ноги, а безумная гонка по лабиринту всё продолжалась. КамАз таранил одну стену за другой, преследуя человека, которому уже едва удавалось избегать колёс и держаться от чудовища на расстоянии. Подвёрнутая лодыжка опухла, из десятков глубоких порезов без остановки текла кровь — он даже не знал, что в теле её так много. Болело буквально всё, любое движение приносило муку.

Антон прекратил лечить свои раны “чижом”, когда индикатор на рукоятке разряженного прибора начал мигать красным, и чувствовал теперь, как с каждой минутой неумолимо холодеют пальцы. От надежд на спасение почти ничего не осталось, Антон только хотел, что Катя благополучно добралась до выхода, пока он отвлекал на себя взбесившуюся исполинскую тварь. Мелькнула мысль пальнуть хотя бы раз в длинный порез на ноге, который особенно донимал, однако он удержался. Оставшиеся выстрелы пригодятся для грузовика.

Впрочем, всё это было безнадёжно: враг казался почти бессмертным. Конечно, машине тоже досталось. Издалека до Антона доносился натужный, кашляющий звук мотора. Лишившийся одного колеса, всех шин и большей части изрешечённого кузова, остов грузовика громыхал за поворотом, где застрял брюхом на груде осколков. Он практически перестал регенерировать, и всё-таки было уже понятно, который из двух калек выйдет из схватки победителем. Железо оказалось прочнее плоти.

Хромая, Антон доплёлся до места, где коридор расширялся, и без сил опустился на корточки, чтобы хоть немного передохнуть. Волосы промокли от крови, красные капли текли по лицу, срывались с кончика носа и падали между колен, пропадая в стелящемся тумане. Антон дунул, чтобы рассеять молочные пряди. На секунду очистился участок пола, оказавшегося прозрачной плитой, под которой взгляду открылась пропасть. Далеко внизу спокойно перемигивались призрачные огоньки, по земляным стенам стекали ручьи, образуя маленькие каскады водопадов.

Забавно. Убегая, он вернулся в исходную точку, на место, где уже бывал, попутно разрушив половину лабиринта. Всё чаще сами по себе лопались потолки и стены переходов, по плитам в разные стороны бежали изломанные ветвистые трещины. Каждая новая пробоина, оставленная позади, перенапрягала конструкцию, и вся теплица могла вот-вот рухнуть под собственным весом.

Вдруг одна мысль, робкая тень надежды шевельнулась в голове. Антон выглянул из-за угла. КамАз тащился по коридору с омерзительным скрежетом голых измятых дисков о пол, но, едва завидев жертву, сразу начал набирать ход. Даже разбитая в хлам, машина всё ещё двигалась слишком быстро.

Чертыхнувшись, парень вскочил, побежал, подволакивая раненую ногу, и почти сразу ударился о стекло. Упёрся в него рукой, ощупывая. Случилось то, чего он и боялся: коридор оказался слепой кишкой, заканчивавшейся тупиком. Этаким аквариумом, в котором единственная рыба — он сам. На то, чтобы прорезать себе проход, заряда ещё могло хватить, но это означало бы упустить последний шанс. Из зеркала на Антона обречённо глянул его двойник: жуткий, окровавленный и избитый.

За плечом отражения стремительно рос несущийся во весь опор самосвал: его вело, он цеплял то левую, то правую стену коридора диаметром с тоннель метро, заполняя его почти полностью. Искры то и дело сыпались из под ободов колёс, за погнутой выхлопной трубой тянулся чёрный дымный шлейф. Даже отсюда Антон слышал, как стучит повреждённый двигатель и сами по себе переключаются передачи.

Внезапно отражение перевело на Антона взгляд и гнусно ухмыльнулось, продемонстрировав четыре ряда окровавленных зубов, неизвестно как поместившихся во рту. Ладонь доппельгангера сдвинулась, пальцы двойника выросли из стекла и как тисками сжали руку оригинала, не позволяя Антону сделать ни шага в сторону.

Руку прошило холодными искрами, она мигом занемела, как от лидокаина, и Антон с ужасом увидел, как утратила цвет, а потом стала прозрачной его кожа. Плоть под ней тоже остекленела, и вот он уже смотрел на белые кости и сеть кровеносных сосудов собственной ладони, будто запаянные внутрь ледяной статуи. Остекленение поднималось по руке, быстро достигнув локтя. К моменту, когда грузовик протаранит Антона, тот превратится в статую и разлетится миллионом блестящих осколоков. И ждать этого оставалось каких-нибудь десять секунд.

Времени рассуждать не было. Антон занёс свободную руку и ударил рукоятью “чижа” по собственным пальцам. Мизинец откололся сразу, из места отлома брызнула кровь, и Антон завыл, стиснув зубы: онемение оказалось не полным. Ударил ещё раз и ещё, метя в запястье. С лица двойника в толще стекла сошла довольная улыбка, теперь он выглядел растерянным. Антон заорал, глядя отражению прямо в глаза, потом зажмурился, сжал челюсти и стал наносить удары не глядя, попадая то по стене, то по руке. Затрещал пластик измерителя, не предназначенного для таких нагрузок, треснул один из зубов в оскаленном рту.

Хрусть — Антон вспомнил звук молотка для мяса так отчётливо, как обычно вспоминал его лишь в кошмарах. Шлёп.

“Всё повторяется”, — подумал он почти отстранённо. — “Всё движется по грёбаному кругу”. Грузовик взревел над самым ухом, приближаясь с каждой секундой, неотвратимый, как судьба. Стеклянная плоть крошилась, смешивалась с алым, пальцы отлетали в разные стороны. С хрустальным звоном треснуло предплечье.

Ползущее вверх кольцо, где живая плоть превращалась в кристалл, горело так, словно его клеймили. Антон упёрся ногами в стену, вцепился в приросшую к ней руку и рванулся что было сил, одновременно дёрнув на излом. Предплечье разбилось, и парень отлетел в сторону. В тот же миг ревущая груда метала ударила в место, где он стоял только что, беспомощный как бабочка, приколотая к картону.

Из плеча остался торчать длинный и узкий осколок: падая, Антон едва не пропорол себе бок собственной же рукой. На этот раз грузовик не сумел пробить стену насквозь — не хватило скорости. Врезавшись, он практически развалился на куски и заглох, вращая в воздухе одним из колёс. Кабина покачнулась и рухнула на пол, её металл расправлялся и потрескивал, из последних сил стремясь принять исходную форму, но это ему уже не удавалось. Зеркальный Антон попал прямо под удар. Недвижимый, он застыл под поверхностью стекла как разбитый дагерротип, иссечённый множеством трещин, разделивших его на части. Удивление навечно застыло в его глазах.

Машинное масло или другая жидкость, заменявшая грузовику кровь, толчками лилась из дюжины разных мест, растекаясь под грудой металлолома огромной лужей. В ней валялся и вяло водил вокруг себя беспалыми конечностями один из пробитых костылями манекенов, что вылетел наружу при столкновении — меньший из трёх. И всё же грузовик по прежнему был жив, его ненависть к Антону не ослабла. Одна из фар восстановилась, моргнула несколько раз, и жёлтый луч сфокусировался на Антоне. Пасть медленно распахнулась, обнажая замолчавший двигатель, почерневший от копоти и сорвавшийся со своих креплений. Раздался визг стартера, крутящегося вхолостую. Если у механизма возможна агония, её сопровождал бы именно такой звук.

Антон не мог позволить этому продолжаться. Однорукий, он отполз к противположной стене, толкая себя ногами. Зажал “чиж” между коленями, настроил экспозицию и выкрутил на минимум толщину пучка. Кроваво-красный индикатор на расколотой рукоятке напомнил, что у него осталось в запасе лишь несколько выстрелов. Быть может, всего один. Техник вытянул трясущуюся руку и прицелился так хорошо, как только смог.

Выстрел.

Невидимый узкий луч увеличенной продолжительности почти справился с тем, чтобы отрезать от двигателя большой кусок. Стартер захлебнулся и смолк.

Выстрел. Выстрел. Выстрел.

На четвёртый раз ничего не произошло. Инструмент, превратившийся в пластмассовый мусор, выпал из руки Антона. Но и первых трёх разрезов оказалось довольно. Они кривым треугольником легли вокруг грузовика на пол, и без того покрытый густой сетью трещин. Раздался болезненный для ушей скрежет, участок пола ощутимо просел.

Прежде чем останки железного чудовища проломили плиту и обрушились в бездонный провал, маленький манекен поднял голову из лужи масла, в которой барахтался до сих пор, и “посмотрел” на Антона своим пустым плоским лицом. Единственная заметная деталь на нём изменилась: раззявленный рот куклы превратился в широкую алую улыбку. Секундой позже вся дальняя часть помещения рухнула вниз, в темноту, чтобы спустя вечность вернуться едва слышным эхом от падения на дно. Искалеченный и едва живой, Антон остался совершенно один.

Полежав ещё немного на краю дыры, из которой дул приятный прохладный ветер, нёсший с собой лёгкий аромат неведомых растений, Антон со второй попытки поднялся на ноги. Держа остатки левой руки на отлёте, чтобы не порезаться собственными осколками, он медленно побрёл назад через разгромленный и опустошённый цветник, двигаясь по следу разрушений, которые привели его сюда. Следовало найти зал с птичьими клетками и забрать брошенный там образец. Видит небо, он его заслужил. К тому же что-то подсказывало Антону, что проблем с местной живностью у него больше не возникнет.

По дороге он с интересом наблюдал, как успокаивается и замирает странная экосистема, утратившая агрессивность, как перестают поминутно перестраиваться стены и коридоры, а свечение грибов и насекомых медленно угасает. Молодой, но невероятно уставший человек размышлял: не показалось ли ему, будто в момент гибели монстра по залам и переходам оранжереи прокатился вздох глубокого облегчения? Как если бы другой, старый, но тоже очень усталый мужчина обрёл, наконец, долгожданный покой.

***

Пройдя через дыру в стене, Антон оказался в том зале, где его атаковал КамАз. Он не признал бы эти руины, если бы не птичьи клетки на цепях, до сих пор свисавшие с потолка.

— Ну и бардак же мы тут устроили…

Свет померк, так что поиски бидона среди вывороченных из пола, расколотых клумб и упавших деревьев обещали затянуться. Внимательно глядя под ноги, Антон стал пробираться к тому месту, где видел бидон в последний раз. И застыл с поднятым коленом, когда на очередном шаге его окликнули по имени.

— О, Антон, привет! За штуковиной своей вернулся?

Голос был детский. Звонкий голос пацана лет одиннадцати. Здесь, в этом проклятом месте.

— А что она делает? — продолжил собеседник, как ни в чём ни бывало. — Я так и не понял. Хотел внутрь заглянуть, да не вышло…

Медленно-медленно Антон поставил ногу на землю и обернулся. В этот момент он очень остро ощущал пустоту в кобуре на поясе. “Дети” в зонах Керштейна ему уже встречались, но ни разу эти встречи не заканчивались чем-то хорошим. А этот пацан знал его имя. Такое вообще случилось с ним лишь однажды, много лет назад и при странных обстоятельствах. В результате которых он получил в подарок отцовские часы.

В нескольких метрах позади него стоял мальчик в жёлтой футболке и шортах, с волосами цвета соломы, с разбитой, но уже начавшей заживать коленкой и вздёрнутым носом. В руках он держал одну из клеток и смотрел на Антона с таким простодушием и непосредственностью в глазах, что техник ещё сильнее напрягся. Он привык доверять инстинктам. Инстинкты в один голос вопили: что-то с этим ребёнком было очень сильно не в порядке.

— Привет, — сказал Антон. — Прости, мы знакомы?

— Ну, я-то вас давно знаю, — пожал плечами мальчик.

— А как тебя зовут?

— Не помню.

Лёгкая тень сомнения скользнула по детскому лицу, но быстро исчезла. Безымянный мальчик снова сосредоточился на содержимом клетки.

— Как сюда попал, наверное, тоже не помнишь?

Пацан хихикнул.

— Ты что, глупый? Помню, конечно. Захотел, вшшух! И попал. Ты ведь тоже сюда часто приходишь. Тут красиво, — он осмотрелся. — Ну, раньше было.

— Прости, так уж вышло.

— Да ничего, ты ж не виноват. Зато фонтан разломали. Давно пора было, всех птиц мне потравил. Смотри, кстати, в лужу не наступи.

Антон посмотрел под ноги, понял, что чуть было не влез в пузырящуюся жижу, похожую на гной с алыми прожилками, натёкшую из снесённого грузовиком фонтана, и проворно забрался на какой-то обломок. Даже теперь он на секунду ощутил сухость во рту и с трудом подавил мимолётное желание хлебнуть прямо из лужи.

Мальчик открыл клетку, сунул руку внутрь, сжал сухой комок перьев, покоившийся там, и замер, как будто раздумывая, что делать с ним дальше.

— А ты… — начал было Антон, но мальчик нагло шикнул на него.

— Тс-с. Погоди.

Останки под пальцами дерзкого пацанёнка затрепетали, он убрал руку, и по клетке заметалась ожившая… Нет, не птица. Теперь там прыгало что-то жуткое, как попало собранное из тонких костей, перьев и пыли. Будто поделка очень плохого таксидермиста: убогое чучело, попавшее в дробилку и склеенное заново в полной темноте. Однако оно совершенно точно было живым, и вряд ли само этому обрадовалось.

Юный реаниматор со скепсисом осмотрел результат возложения рук. Ужасная тварь комком выкатилась из клетки, хрипло чирикнула (звук у неё раздался откуда-то снизу), замахала тремя крыльями и взмыла под своды купола, где принялась по-мушиному биться в стёкла. Головы у неё тоже не оказалось.

— Не получилось, — разочарованно протянул мальчик, отряхнул ладони и сердито поглядел на Антона, словно это была его вина. — И вот так всегда.

— Ну, — Антон развёл руками. — Ты пытался.

Ответом ему было ещё одно чириканье и новый глухой “бам” откуда-то из темноты.

— Ладно, пора, — мальчик наклонился, пошуровал в кустах и, кряхтя, вытащил на свет модифицированный бидон. — Забирай свою штуку. Выход там.

Он не глядя махнул рукой, и по направлению этого движения стена с тонким звоном перестроилась, в её гладкой поверхности как по волшебству образовался проход. То же самое случилось со стеной позади неё, и со следующей. Секунду спустя в лабиринте появился длинный, прямой как просека туннель, уходивший в темноту. Антон подошёл и взялся за ручку бидона.

— А тебе, м-м… — Антон понимал, что прозвучит глупо, но всё же не мог не спросить. — Тебе не нужна помощь?

— Вот за это все тебя и любят. Ты любому готов помочь, — пацан шлёпнулся на подвернувшийся обломок и стал сосредоточенно расчёсывать коленку вокруг ссадины. Задумался на секунду, потом серьёзно, по-взрослому кивнул. — Помощь очень нужна. Но не сейчас. Потом, в другом месте.

Мальчик протянул руку, Антон так же серьёзно кивнул в ответ и пожал её. Ладонь оказалась маленькой и тёплой. Не говоря больше ни слова, Антон взвалил бидон на плечо и скрылся в сделанном для него проходе. Звеня, как сотня хрустальных колокльчиков, стена заросла за ним, как только он прошёл.

***

Коридор привёл Антона прямо к выходу: оранжерея явно хотела избавиться от него. Катя — вернее, всё, что от неё осталось — лежала на спине в пятнадцати метрах от двери, по прежнему соединённая с ней леской. Девушке оставалось всего несколько шагов, но сделать их она не успела, и уже не смогла бы. Её руки были аккуратно сложены на груди, пальцы сплетены, как будто она мирно спала, вот только Катя не дышала.

Лица было не разглядеть: изо рта, ноздрей и, кажется, даже из глаз тянулись тонкие зелёные побеги. Сплетаясь в пучки, они превращались в толстый, покрытый мясистыми листьями ствол двухметровой высоты, на конце которого расцвёл большой цветок, похожий и одновременно не похожий на подсолнух. Жёлтые лепестки его были сложены вместе, образуя подобие бутона, что покачивался над телом, из которого вырос.

Антон выпустил из рук загромыхавший, сильно помятый бидон. Больше всего на свете ему сейчас хотелось лечь рядом с Катей и заплакать от бессилия. Всё было зря, всё напрасно, он не сумел её спасти. Он вообще никого не может спасти, наоборот, люди вокруг постоянно страдают и умирают, словно он проклят с самого детства. Даже если Катя ещё жива, с таким показателем Гинзбурга, какой у неё должен быть сейчас, на восстановление рассудка можно не надеяться. А если?.. Да нет, чушь, человек буквально превратился в цветок. И случилось это, судя по всему, уже давно.

Сам же и привёл её сюда, сволочь, тупица, подлец! Хотел повыделываться перед девчонкой, которую так интересовал — не он сам даже, а грёбаный Керштейн. Подумаешь, ОЛК седьмого класса, лёгкая прогулка! Бабочки-вампиры в ядовитом тумане и растения, что используют твой череп вместо кашпо — то что надо для идеального свидания! Антон опустился на колени и подполз к телу девушки, отцепил и отбросил ремень с катушкой, взял бледную руку с тонкими пальцами в свою. Холодная. От ладони к животу Кати потянулись белые нити мицелия, проросшие сквозь кожу, и Антон с яростью их оборвал.

Тут над Антоном раздался звук, очень странный даже по здешним меркам: сладкий, протяжный зевок. Парень медленно поднял голову. Бутон, гипнотически покачивавшийся на длинном стебле, раскрылся. Катино лицо каким-то образом переехало на цветок. Умиротворённое и красивое, совершенно точно живое, оно спало в обрамлении колышащихся ярко-жёлтых лепестков. Иногда Катя шевелила губами во сне или смешно дёргала носом, если лепесток касался щеки, но что бы Антон ни делал, как бы сильно её ни тряс, Катя отказывалась просыпаться.

Включённый “оберег” лежал неподалёку, его камеры среагировали на приближение человека и сфокусировались на нём. Почему же прибор ей не помог? Ответ пришёл без усилий. Катя сама сказала, прежде чем они разошлись по разным коридорам, что чувствует, как что-то извивается в животе. Антон, дурак, счёл это фантомными ощущениями. “Оберег”, как и “чиж”, работает только в зоне прямой видимости, ещё и в малом радиусе от носителя. Обычно этого хватает, но если какая-то пакость, какой-то, скажем, кусочек живого побега или семечко попали тебе в кишки — дело дрянь. Чтобы справиться с подобным, Антону нужен прибор для сканирования, который просветит тело насквозь, нужно что-то вроде…

Он захотел ударить себя по лицу, но только бессмысленно взмахнул куском стекла, оставшимся от руки. Образец. Бидон, который он упорно тащил за собой всю дорогу. Он лежал там, где Антон его бросил, и как всегда в плиточном полу вокруг устройства появилась “проталина”. Прибор был кустарным, собранным на коленке за неделю, и магнитные поля, создаваемые им, выходили за пределы корпуса сантиметров на десять. Керштейн в этом радиусе инактивировался.

Если зерно находится в теле Кати на небольшой глубине, им, быть может, ещё повезёт. Если нет, оставался всего один вариант, так как до министерской больницы Катя, скорее всего, не дотянет. И Антона мутило от мысли, что придется использовать его инструменты на Кате в качестве хирургических.

Антон сбегал за бидоном, подкатил его поближе и убедился, что табло на пульте по прежнему горит и показывает цифры в пределах погрешности. Вот что значит работа, проделанная на совесть. Решил для начала опробовать на себе: покрутил так и этак, неловко прислонился обрубком плеча к металлической стенке. Время шло, ничего не происходило. Антон испугался, что план не сработает, потом успокоил себя, а через минуту перепугался уже окончательно. И тут начали затягиваться многочисленные порезы, превращаясь в воспалённые шрамы. Когда последний из них зарубцевался до состояния красной полосы на коже, рука начала отрастать.

Вокруг торчащего осколка заблестели искры, завихрилась стеклянная пыль, оседая на его острых гранях, и мало-помалу заново сформировался локоть, за ним предплечье и беспалая ладонь, из которой по одному выросли пальцы — такие же стеклянные, как всё остальное. Следом пришла боль. Уже знакомое огненное кольцо прокатилось вдоль руки в обратном направлении, превратив остекленевшее, бесчувственное мясо в живое, тёплое и…

— Ай! Ай-яй-яй-яяя!

Антон вскочил и начал трясти заново обретённой конечностью, прыгая по всему залу. Ощущение было такое, словно он проспал на руке тысячу лет и так её отлежал, что мурашки и покалывание грозили свести его с ума. На секунду Антон даже подумал, что, в принципе, прекрасно обошёлся бы и одной граблей, не так уж левая была ему нужна. Но то была минута слабости. Когда мучения прекратились, он водрузил бидон на спящую Катю, а “оберег”, словно сеть, накинул на цветок.

Спустя несколько томительных минут процесс стабилизации реальности запустился: стебель усыхал, втягиваясь обратно в рот девушки, лицо в цветке вернулось на положенное ему место и срослось с костями черепа. Сухие лепестки осыпались вокруг, как нимб вокруг лохматой рыжей головы. Зрелище, надо признать, отвратительное, зато Катя снова выглядела как надо. И недовольно хмурилась во сне, как человек, которому не дали досмотреть прекрасный сон. Сомкнутые ресницы затрепетали, раскрылись прозрачные голубые глаза.

— Антон? А ты чего тут?..

Антон наклонился и поцеловал Катю в губы. Сам не знал, зачем, не ожидал этого от себя. Просто так велико было облегчение, что сдержать его внутри не было сил. Каким-то чудом всё обошлось.

— Ой. Нашёл время.

Катя как будто даже не удивилась. Села, стряхнула с себя последние сухие листья и осмотрелась. Потом схватилась за живот и некоторое время его ощупывала.

— Не болит… Прошло. Это ты сделал?

Антон не хотел говорить, не доверял сейчас своему голосу, поэтому просто кивнул.

— Спасибо. Я совсем немного не дошла, видишь, но тут так сильно скрутило, я даже упала. Больше ничего не помню. А ты как, нормально вышел, без приключений?

— Да, всё отлично. Никаких приключений.

Сегментированный стеклянный купол зала, давно уже издававший характерные звуки, заскрипел, деформируясь особенно сильно. Со звуком пистолетного выстрела лопнуло стекло, и на стене появилась очередная трещина.

— Пойдём-ка на выход, — Антон встал, закинул “оберег” на плечо и протянул Кате руку. А всё же хорошо было, мать его так, иметь две руки. — Тут скоро всё развалится.

— Ладно. А почему оно разваливается? Это из-за нас? Жалко, такое красивое было место.

— Мне кажется, оно просто больше не нужно. Такой вот парадокс. Когда умирает дракон, падает и башня, которую он охранял.

— Не понимаю.

— Я сам не очень-то понимаю.

Катя с готовностью вскочила и, яростно расчёсывая места укусов бабочек, посмотрела вверх, на не вызывавший больше доверия потолок. Других видимых травм, кроме укусов да синяков, на ребятах почти не осталось, что же до невидимых, их проявит только время. Перекрытие одного из проходов, разбегавшихся прочь из зала, со звоном и грохотом обрушилось, превратившись в кучу острых обломков. Переглянувшись, техник, вечно влипающий в неприятности, и несостоявшаяся журналистка поспешили к выходу. Двери сами распахнулись им навстречу, выпроваживая нежеланных гостей.

Снаружи только-только занимался рассвет. В зарослях чирикали первые, не до конца проснувшиеся птицы, светлеющее небо над парком окрасилось в нежные оттенки розового и золотого. Воздух был по-утреннему прозрачен и свеж. Огоньки в траве куда-то исчезли. Дойдя до середины склона, ребята, не сговариваясь, оглянулись. Отсюда оранжерея казалась маленькой и очень хрупкой. Её внутреннее сияние либо угасло, либо просто померкло в свете восходящего солнца.

И вдруг, одна за другой, башни и купола бывшего ОЛК-364-7 стали рушиться внутрь себя. Это происходило как в замедленной съёмке и совершенно бесшумно. Стены обваливались внутрь, шпили плавно летели вниз, их обломки, словно танцуя, сыпались куда-то под поверхность земли. И только в воздухе, в первых утренних лучах, сияла странная, сине-зелёная радуга в облаке поднятой ветром стеклянной пыли. Так рассыпался хрустальный карточный домик, и вскоре от него совсем ничего не осталось, лишь чёрный провал неправильной формы на вершине ничем не примечательного холма.

***

Полчаса спустя Антон закончил умывать лицо не по сезону холодной водой Останкинского пруда и вернулся на скамейку, где его ждала Катя. Когда он сел, девушка обессиленно прислонилась к парню, положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Солнце уже взошло, по улице Академика Королёва без остановки ехали машины, а к дверям телецентра редкой цепочкой потянулись первые сотрудники, явно не горевшие желанием начать новый трудовой день. Любопытные утки подплыли ближе, чтобы проверить, не оставила ли им хлебных крошек странная парочка оборванцев, что несколько минут назад с ошалевшим видом вышла из под деревьев.

— Скажи, что там был за листок? — Катя говорила медленно и лениво. Двигаться ей пока совершенно не хотелось.

— Листок? Где?

— Там, — Катя легонько пнула гудящий, как трансформатор, бидон, стоявший на траве возле скамейки. — Ты прицепил какой-то листок, на который слетелись бабочки. Прежде чем вся оранжерея взбесилась.

— А. Да так. Просто увеличенная фотография из старой газеты. Подумал, что с ней приманить бабочек будет проще.

Катя нервно хихикнула, не открывая глаз.

— Ну, этот твой план совершенно точно сработал.

— Угу. Боюсь, что взбесилась оранжерея именно из-за неё. Бабочкой больше, бабочкой меньше, подумаешь, большое дело. А вот то, что я использовал фото… Это действительно его разозлило.

— Старого энтомолога?

— Да. Его память, точнее. Осколки разбитой личности, которые стали всем тем, что мы видели внутри.

“И что видел там я”, — подумал про себя Антон. Однако он не собирался упоминать о том горе, ужасе и гневе, что воплотились в виде грузовика, некогда забравшего жизни молодой семьи.

— Кажется, понимаю, — Катя выпрямилась и сладко потянулась, раскинув руки. — На фотографии была та девочка, Тоня?

— Она, — Антон сцепил пальцы в замок и напряжённо разглядывал заплёванную подсолнечником землю возле лавки, не решаясь поднять глаза. — Кать, ты меня извини, пожалуйста. Я идиот и кретин, я знаю. Просто не подумал, что так выйдет. Вообще не понимаю, о чём я думал. Хотел тебя впечатлить, наверное. Из-за меня ты сегодня несколько раз чуть не…

Он запнулся, не желая даже мысленно произносить это слово. Катя хитро улыбнулась и толкнула его плечом.

— Выше нос! Ты симпатичнее, когда не куксишься. И вообще, я сама напросилась. Если хочешь знать, — девушка внезапно посерьёзнела, — я сначала с тобой пошла только потому, что надеялась узнать что-нибудь про твою работу. Зловещее Министерство и всё такое. Вот и получила, что хотела. Так что ты тоже меня прости.

— Только поэтому? — лицо Антона вытянулось так, что Катя невольно расхохоталась.

— Ну, не совсем. Ещё ты забавный. И улыбаешься хорошо. К тому же ты меня спас сегодня целых два раза, как настоящий рыцарь. Я тебе очень-очень благодарна.

— Опять этот рыцарь, ну что ты будешь делать, — пробурчал Антон, глядя в сторону. Однако было заметно, что он немного расслабился.

— Ну а теперь, мсье рыцарь, вам положена заслуженная награда! Не желаете ли поцеловать свою прекрасную даму? Для разнообразия — пока она бодрствует.

Антон вскинул голову и удивлённо уставился на “даму”. Чумазую, покусанную, в рваном платье и с растрёпанными рыжими волосами. В глазах Кати играли смешинки, однако она смотрела на него, всерьёз ожидая ответа.

— Хочу, — просто сказал он, наклонился к девушке и подтвердил свои слова.

Разочарованные утки, так и не найдя, чем поживиться, гордо равернулись и уплыли, недовольно крякая, на другую сторону пруда. Прошедшая мимо скамейки женщина в деловом костюме и с деловым же лицом покосилась на непотребную парочку, подажала губы и ускорила шаг. Антон и Катя её не заметили, они не отрывались друг от друга. Начинался новый день, и несмотря на всё, что случилось, а может даже благодаря этому, для них день начинался хорошо.