Общество грез

ГЛАВА 1 ЗЕРНО НАДЕЖДЫ

1835 г. Бостон

Утро началось с неприятных новостей. Бомани отказался идти со мной на переговоры, сославшись на плохое самочувствие. Но я-то знаю настоящую причину. Он просто не хочет становиться свидетелем того, как я в очередной раз теряю самообладание, раздавая заслуженные нагоняи этим надменным и самодовольным выскочкам. Он считает, что такое поведение вредит моей репутации. Но как объяснить ему, что репутация — это последнее, о чём я думаю?

Порой мне становится невыносимо в этом мире, где каждый мнит себя судьёй и вершителем судеб, решая, кому какое место уготовано Богом. Ирония в том, что они называют себя Его верными слугами, хотя с нескрываемым удовольствием играют роль самого Создателя. Подлые лицемеры...

И вот снова мы с Бомани стоим у дверей очередного издательства, пытаясь найти хотя бы крупицу справедливости в этом жестоком мире. Я краем глаза смотрю на него и невольно улыбаясь, вспоминая день нашего первого знакомства — тот самый день, который перевернул мою жизнь с ног на голову. Передо мной стоит тот же самый дерзкий юноша, чья бесстрашная смелость тогда меня поразила, но сейчас он избегает моего взгляда.

Я понимаю его. Сколько раз я терял контроль, превращая всё вокруг в хаос. Сколько раз мои гневные вспышки уничтожали плоды наших трудов. Сколько раз я пускал в ход кулаки, мстя за унижения, которые он терпел из-за своего цвета кожи. Бомани пережил так много из-за меня, и я знаю: он отводит взгляд не из страха за себя, а потому что до боли в сердце переживает за меня. Но я обещаю: мы добьёмся своего — или я не Лиам Дэвис.

– Эй, дружище, – говорю я, хлопая его по плечу. – Сегодня всё будет иначе. В этом издательстве работает прогрессивный человек, который ищет смелых авторов. А мы такими и являемся. Колин сказал, что, если ему понравится твоя книга, он примет все наши условия.

– Лиам, почему ты такой упрямый? Ты же знаешь, что ничего не изменится. Ни одно издательство не станет рисковать репутацией из-за меня. Да и я этого не хочу. Почему ты так одержим этой идеей? Разве не лучше выпустить книгу под твоим именем, чем не выпустить её вовсе?

– Нет, не лучше, – возражаю я, чувствуя, как внутри меня разгорается пламя. – Потому что это не моя книга. Это твоя книга. И она великолепна, ты сам это знаешь. Так что это не мы что-то теряем. Это люди теряют возможность прочитать твой шедевр. Держи голову выше!

– Мир устроен так, – тихо отвечает он, его голос полон горечи. – Так было до нас и так будет после. Пора смириться с этим. Его слова словно хлыстом бьют по сердцу. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается.

– Сгущать краски и нагнетать – это моя работа, – отвечаю я, пытаясь вернуть твёрдость в голос.

– Перестань переживать за меня. Я не держусь за статус, будущее или репутацию. Разве это имеет значение, если ты не можешь дать своему брату возможность жить достойной жизнью? Мне лучше пахать поле рядом с тобой, чем чувствовать себя пустым и одиноким в окружении роскоши. А теперь скажи мне, что означает твоё имя?

– Я – боец, – говорит он наконец, и на его лице появляется белоснежная улыбка, которая всегда возвращает мне уверенность.

– Так и будь им. Без тебя я не справлюсь.

Наш разговор прерывает появление худощавой, высокой симпатичной блондинки, явно секретарши. Её тонкий силуэт и идеально уложенные волосы кажутся слишком шаблонными, чтобы быть настоящими. Смотрю в ее красивые глаза, в которых нет ни сочувствия, ни любви, ни понимания, и пытаюсь понять, неужели ее путь был предопределен, когда она была еще малюткой. Предполагаю, что она – любовница издателя, и не только потому, что невероятно красива, а потому, что просто так такую работу не получить. В какой момент мы становимся заложниками ярлыков? Почему так легко навешивать шаблоны на незнакомых людей? Но разве это всё, что нужно о нас знать? Разве это не примитивные инструменты, созданные для удобства общества? А что, если мы не хотим играть в эти игры? Хотя, смотреть шире — ещё не значит видеть.

– Мистер Дэвис, мистер Браун ожидает вас в своём кабинете. Прошу следовать за мной, – произносит она ровным, заученным голосом.

Повернувшись спиной, она направляется к двери. Её манера держаться, её холодность – словно

ответ на услышанные ею мои мысли, задевшие до глубины души. Мы всегда готовы отвлечься на

малозначащие вещи, лишь бы не столкнуться лицом к лицу с реальностью.

– Я не пойду без него. Он мой компаньон, и даже не смейте предлагать мне другие варианты! –

вырывается у меня грубо и решительно. Хотя чему тут удивляться? Столько раз я встречал косые взгляды, что уже устал щадить чужие чувства. Очередной раз я добровольно передал борозды правления грубости и агрессии. Они стали моей второй кожей.

– Конечно, мистер Дэвис. Это ваше право. Ваш компаньон может пройти с вами. Но, пожалуйста, дайте мне минуту, я предупрежу мистера Брауна, что вы готовы, – ответила она с лёгким кивком, обращаясь и ко мне, и к Бомани, а затем быстро скрылась за дверью, плотно прикрыв её за собой.

На миг я ощутил неописуемую благодарность этой женщине. Пусть её доброжелательность была лишь частью профессионального этикета, а на деле она чувствовала себя в тупике, не зная, как принять Бомани, но её жест тронул меня до глубины души. Она приняла наше требование без возражений, сделав всё возможное, чтобы нас приняли вдвоём. И хотя я понимаю, что поставил её в неловкое положение, этот момент открыл мне её внутреннюю доброту. Я уверен, что за формальной улыбкой скрывалась чистая душа.

Бомани сидит в углу, пристально наблюдая за мной. Его взгляд выдает нервное ожидание. Он знает, что в случае отказа у меня останется два пути. Первый — ворваться в кабинет мистера Брауна, устроить там скандал и разнести всё к чертям, обрушив на издательство шквал отборных оскорблений. Второй — молча принять поражение и уйти, сохранив гордость. Правда, за последние пять лет я ни разу не выбрал второй путь.

– Лиам, ты сумасшедший. Всегда ищешь проблемы на свою голову. Хотя я ничем не лучше –каждый раз иду у тебя на поводу, — говорит Бомани, и в его голосе звучит забота, знакомая мне с самого детства. Его слова заставили меня невольно улыбнуться.

– Мистер Дэвис, я не сумасшедший, а справедливый, – отвечаю я, театрально вскинув голову. – Я высоко ценю ваш талант и буду бороться за него до последнего вздоха. Это дело чести! Наши взгляды встретились, и мы оба разразились смехом. Я обожаю этого парня. Какие бы трудности ни вставали на нашем пути, он всегда находил повод для улыбки. Мы давно научились смеяться над своими проблемами. У каждого их и так предостаточно, но, если устаёшь с ними бороться, лучшим лекарством остаётся смех. Главное — найти человека, с которым можно смеяться искренне.

Скрип двери вновь прерывает наш разговор. Лицо Бомани резко становится напряженным, а внутри меня начинает закипать раздражение. В такие моменты я превращаюсь в пороховую бочку: один неверный взгляд в сторону Бомани – и я готов взорваться. Он часто говорит, что мне нужно научиться управлять гневом, но это сильнее меня. Настоящая уязвимость – не в том, что кто-то переступает через твои границы, а в том, когда больно ранят тех, кого ты любишь. Злость – это всего лишь маска беспомощности. Однако в этот раз всё было иначе. Злость сменилась надеждой, когда я услышал заветные слова:

– Мистер Дэвис, мистер Браун приглашает вас и вашего компаньона к себе в кабинет. Будьте добры пройти за мной, – произносит секретарша с тёплой улыбкой, излучая необъяснимое тепло. Как одно действие или одна фраза способны изменить твоё восприятие человека! На первый взгляд она казалась лишь частью системы, но в этот момент стала обворожительным ангелом. Бомани остолбенел. Его взгляд мечется между мной и секретаршей, словно он пытается понять, не сон ли это. И не удивительно. Это был первый раз, когда нас согласились выслушать. Как бы ни сложились дальнейшие обстоятельства, мы уже одержали важную победу над безжалостной системой. Растерявшись, Бомани переспрашивает у секретарши, не ошибается ли она. Но она лишь мягко улыбается в ответ. Я замечаю, как неверие пожирает Бомани изнутри. Не выдержав, подхожу к нему, смотрю прямо в глаза и произношу то, что ему нужно было услышать в этот момент:

– Дружище, настал твой час. Не дай стереотипам разрушить нашу мечту, – стараюсь как можно мягче говорить я, но внутри меня все бушует.

– А если он не понял, что я.… темнокожий? – так же деликатно отвечает он с лёгкой улыбкой, словно это был пустяковый вопрос.

– Не думаю, что это имеет какое-то отношение к твоему таланту, Бомани, – дерзко начинаю язвить я, уже не в силах скрывать свои эмоции, и уверенно протягиваю ему руку.

– Ты определённо не из этого мира, Лиам, – отвечает он с такой искренней теплотой, обезоруживающе улыбаясь, и берет меня за руку, поднимаясь с кресла... – За это я тебя и люблю. Когда мы вместе, нам и море по колено. Именно это мотивирует двигаться дальше и ломать все барьеры на пути к нашей мечте. Мы уверенно следуем за секретаршей, не говоря больше ни слова, ведь слова излишни, когда тебя держит рука, которая не даст ни в коем случае сдаться.

Кабинет обставлен очень скромно: рабочий стол, стопки папок, длинные полки с книгами, три кресла и старинный торшер. Тем не менее для меня это был лучший кабинет, который я когда-либо доводилось видеть, потому что именно здесь нас приняли вместе с Бомани, а не только меня. Владелец издательства, мистер Браун, полный, доброжелательный мужчина лет пятидесяти, чем-то отдаленно напоминающий бульдога, сегодня был для меня самым красивым человеком на свете. И тут я по какой-то причине вспоминаю отца, он часто собирал вокруг себя всех жителей дома и читал очередную книгу, которая поражала своим сюжетом и красивым слогом. Именно мы имели честь слышать эти истории самыми первыми, и это заставляло нас чувствовать себя избранными. Я не мог понять, почему именно этот образ возник перед моими глазами, ведь отец был гораздо более обаятельным мужчиной, чем невзрачного на первый взгляд мистера Брауна. И тут меня осенило – это его отношение к нам напомнило отца, ведь мистер Браун обращается к нам как к равным, как давно я этого не испытывал, кажется, будто я попал в идеальный мир, где важны наши таланты, а не внешность и положение в обществе, которые нам достаются с рождения.

– Мистер Дэвис и мистер... – говорит он, вопросительно взглянув на Бомани, и жестом приглашает нас сесть за стол переговоров.

– Его зовут Бомани Дэвис, – гордо отвечаю я.

– Очень приятно познакомиться с вами лично, джентльмены. Ваша утопия – мир, в котором каждый человек имеет свою ценность и высшую миссию – творить добро для других, – произвела на меня сильное впечатление. Если бы этот мир был реальным, его без каких-либо сомнений можно было бы назвать раем. Ничего подобного я не читал, особенно сейчас, когда мы печатаем только посредственные романы или брошюры по заказу политиков. Вы даже не представляете, как я от этого устал. Мне приходится их читать, потому что спрос на них огромный, а у меня нет права на ошибку, – сказав это, он смотрит на меня извиняющим взглядом и продолжает, — я понимаю, сколько труда и души вы вложили в эту потрясающую книгу, и я согласен с вами, что Земля — это не собственность, а дом каждого из нас. Но вы ведь понимаете, насколько вы рискуете. Это вызовет недовольство самых разных слоёв общества. Ведь всё предопределено, каждый должен знать своё место на социальной лестнице. Без этого мир утратил бы всякую гармонию, превратившись в хаос. Но даже если бы мы рискнули напечатать вашу книгу — что, по сути, является самоубийством для издательства и вас, — вы хотите, чтобы было указано два автора? Вы, мистер Дэвис, и ваш друг, не так ли? — спрашивает он, не сводя с меня своего мягкого взгляда. – Именно так, мы соавторы. И ни я, ни мистер Дэвис не понимаем, почему, если книга написана в жанре утопии, жанре, повествующем о вымышленном, идеализированном мире, вы реагируете так, будто это запрещённый жанр, способный разрушить судьбы, – холодно произношу я, не сводя с него сурового взгляда и стараясь игнорировать отвратительный подтекст, который он пытается вложить в упоминание о Бомани.

– Мистер Лиам, учитывая закон, запрещающий определённым лицам получать образование, а ваш друг определённо начитанный и интеллигентный человек, вы ставите под угрозу как его, так и себя. Не думаю, что это является вашей целью, – говорит он, расплываясь в извиняющейся улыбке.

– Мы понимаем, мистер Браун, – резко перебил его Бомани, пытаясь опередить мою гневную тираду. – Мы всего лишь просим указать в книге двух авторов. Это всего лишь буквы на бумаге, которые не обязывают читателей делать какие-либо выводы о моём происхождении. Я бы никогда не согласился поставить мистера Дэвиса под угрозу!

– Бомани… Мистер Дэвис, ваше имя уже выдаёт ваше происхождение. Но, понимаете, дело не только в этом… книга, она… как бы сказать, она даёт надежду на лучшую жизнь для всех, особенно для… Но мы же знаем, как устроен мир, и каждый должен оставаться на своём месте, не так ли? Всё, что нужно этому миру, — это порядок. Мы не можем вселять надежду на перемены, которых не будет, понимаете? — его слова начинают путаться, он смотрит на Бомани с жалостью и беспомощностью, словно желая нас убедить в своей правде для нашей же безопасности.

Его слова стали для меня спусковым крючком. Гнев и ярость вспыхнули внутри меня, я готов испепелить взглядом этого старого брюзгу вместе с его жалким кабинетом и всем, что он собой представлял. Резко встав с кресла, я подхожу к нему, смотрю прямо в его тусклые серые глаза и грубо отвечаю:

– А кто дал вам и вам подобным право решать, кому какое место отведено в этом мире? Вы возомнили себя богами, но на самом деле вы не стоите и гроша! Я… – не успеваю я договорить, как Бомани встает рядом со мной с невозмутимым видом и спокойно, уверенно обращается к мистеру Брауну.

– Мистер Браун, благодарим вас за приём и честное мнение. Оно, конечно, имеет право на существование, но мы с мистером Дэвисом не можем позволить вам печатать нашу книгу. Она слишком ценна для нас и должна быть опубликована тем, кто действительно понимает её значимость. Благодарю вас за гостеприимство, нам пора, – говорит Бомани, и умоляюще смотрит на меня. – У нас есть дела поважнее, Лиам, пойдёмте.

Папа всегда отмечал, что Бомани обладает удивительным спокойствием и рассудительностью, особенно в моменты, когда требуется выдержка. Боже, как бы я без него справлялся?! Ничего, дружище, я не сдамся. И вот, несмотря на кипящий внутри гнев, я чувствую, как невозмутимость Бомани помогает мне выдохнуть, отпустив ситуацию. В этот момент я осознаю: без него я бы не смог двигаться дальше. Чёрт, как же я рад, что он рядом! Этот паршивец всегда приходит вовремя, всегда находит нужные слова, чтобы успокоить меня.

Я выхожу из комнаты с гордо поднятой головой, не произнеся ни слова, и слышу, как Бомани благодарит секретаршу за проявленную доброту. Точно, секретарша... Злость была настолько ослепляющей, что я забыл о тех, кто искренне пытался нам помочь. Но я уверен, что Бомани найдёт слова лучше меня, поэтому мрачнее тучи выхожу из этого убогого издательства, на котором ставлю крест, и продумываю наши дальнейшие действия. Этот мир гниет со скоростью света, ну конечно, зачем нам давать людям возможность развиваться, посмотреть дальше собственного носа, если они готовы воспринимать лишь никчёмные романы, ограничиваясь своим маленьким мирком. Мир посредственных эгоистов, зацикленных на своей жизни и своем благополучии, считая себя центром Вселенной, а всех остальных — лишь его дополнение. Пройдут годы, и уверен, мало что изменится.

– Лиам, сегодня получилось не так плохо. Нас впервые приняли вместе, и ты был весьма сдержан.

Это стоит отметить, как думаешь? – говорит Бомани, хлопая меня по плечу и прерывая мои размышления. Как же ты мне дорог, брат, если бы я мог поменяться с тобой местами, мне стало бы легче, потому что ты заслуживаешь нормальной жизни. Я вижу, сколько боли ты прячешь за этой своей улыбкой. Может, мистер Браун и прав: чем больше ты знаешь, тем больше ненавидишь этот мир. А я не хочу, чтобы ты страдал. В конце концов, побеждает не тот, за кем стоит правда, а тот, у кого есть сила и деньги. Нет, хватит! Что за упадническое настроение?! Чёрт, я сам себе противоречу! Больше никаких плохих мыслей, я обещаю. Мы изменим этот мир, брат, и я верю в это всем сердцем.

– Конечно, дружище. Сегодня мы добились успеха! Это была двадцать седьмая попытка за этот год, и наша настойчивость принесла свои плоды. Он был вынужден нас принять. Вместе мы всё преодолеем, я тебе обещаю, – виновато отвечаю я.

– Я верю в тебя, Лиам, – ободряюще улыбается Бомани. И, несмотря на всё, что мы пережили мы отправились домой, обсуждая новые идеи для следующей книги, в приподнятом настроении, не обращая внимания на мир вокруг.

ГЛАВА 2 ИСТОРИЯ ЛИАМА

Возможно, при первом знакомстве со мной вы испытали противоречивые чувства и подумали: «Каким самоуверенным и суровым может быть этот человек?» Но поверьте, я не всегда был таким. Это описание едва ли подходило к тому, кем я был до встречи с Бомани, ведь после этого моя жизнь разделилась на до и после, как и моя сущность. Мы неожиданно для себя становимся сильнее, когда осознаём, что в нашей поддержке нуждается тот, кто дорог нашему сердцу. Так как же я мог описать себя до этой знаменательной встречи? Всего тремя словами: болезненный, нелюдимый, чудаковатый.

Мне тяжело вспоминать свое детство не потому, что оно было одиноком и серым, а потому, что действительно начал ощущать вкус жизни только после появления в моей жизни этого славного паренька, моего верного товарища. До этого я просто существовал, но не жил — моё внутреннее «я» было словно скрыто за непроглядной пеленой. Однако без прошлого нет и будущего, поэтому давайте познакомимся поближе, и тогда, возможно, вы полюбите Бомани так же сильно, как полюбил его я.

1811 г. Пенсильвания

Я появился на свет дождливым серым июльским вечером в роскошном особняке моего отца, Уильяма Дэвиса. Погода в день моего рождения казалась отражением будущих шести лет моей жизни, словно предсказывая, что никто не ждал меня здесь, кроме моих преданных родителей. Мама всегда говорила, что я стал её радугой — самой большой радостью, которая вошла в её жизнь, подобно тому, как радуга преображает мир, раскрашивая его в яркие цвета после проливного дождя. Она была неиссякаемым оптимистом и, несмотря на мою болезненность – астму, высокое давление и постоянные боли в мышцах, – никогда не отходила от меня, веря в лучшее. Благодаря её безграничному упорству и любви мне удалось преодолеть большинство недугов, хотя до конца я так и не вылечился. Астма продолжала преследовать меня в самые ответственные моменты жизни, а за ней неотступно следовала ломота в теле, напоминая о том, что мои проблемы не прошли бесследно. Но, пожалуй, с чем мне действительно повезло, так это с внешностью. Не подумайте, я не из тех, кто тратит время на самолюбование, просто это именно то, что отмечали все вокруг при первой встрече со мной. Моя мать любила описывать меня так: длинные светлые локоны цвета спелой пшеницы, ярко-зелёные глаза, завораживающие своей глубиной и искренностью, прямой, как у древнегреческих богов, нос, аккуратные пухлые губы, очерченные бантиком, и, конечно, моя бледная кожа с едва заметным румянцем. Вот такой был Лиам Дэвис в глазах окружающих. На удивление несмотря на то, что я всегда выглядел здоровым и крепким, боль всегда преследовала меня. Я часто сталкивался с такими сильными приступами, что порой искренне желал уснуть и никогда не просыпаться. Знаю, это звучит страшно, особенно для трёхлетнего ребёнка, но в тот момент тяжесть испытаний, которые я переживал, была невыносима. Я жил от одного приступа до следующего, но между ними успевал наслаждаться короткими светлыми моментами жизни с моими родителями.

Я был маменькиным сынком – верным спутником её сердца, пока в нашу жизнь не вошёл Бомани. После трёх лет отец почти не обращал на меня внимания. Я знал, что он меня любит,но его отстранённость была очевидна. Он старался не показывать свою внутреннюю отрешенность, но это не меняло того факта, что мы не могли найти общий язык. Казалось, он боялся меня или винил себя за мои болезни, и в его взгляде скрывалась какая-то опустошенность, которая тяжким бременем ложилась на мои хрупкие плечи. Однако я всегда пытался найти оправдание его поведению, ведь в душе он был добрым и заботливым человеком. Тем более что я был очень похож на него – и мне это льстило. В моих глазах он был галантным, обаятельным мужчиной, и я мечтал стать таким, как он.

Моя мама, Оливия Дэвис, была женщиной, которую можно было бы назвать ничем не примечательной, если бы не её невероятное обаяние. У неё были серые глаза, как небо в пасмурный день, тонкие светлые волосы, вздёрнутый носик и мелкие черты лица, словно вырезанные искусным мастером. Она была невысокой, худенькой, но её хрупкость, её изящная грациозность просто завораживали. Папа часто называл её «ласточкой» – прозвище, которое идеально отражало её воздушную лёгкость, нежность и способность дарить этому каждому встречному ощущение уюта и тепла. Она была одной из тех редких женщин, чью красоту невозможно описать словами. Её очарование заключалось не во внешности, а в удивительном умении делать людей рядом с собой лучше, дарить им ощущение покоя и безопасности, словно все переживания растворялись в её присутствии. Она была тихой, но надёжной гаванью для каждого, кто нуждался в защите от собственных бурь, особенно для моего отца. Для неё все люди были прекрасными созданиями, которые не нуждались в исправлении, а лишь в принятии такими, какие они есть.

Мама была моим единственным настоящим другом, невидимой нитью, которая держала нашу семью вместе. Папа, в свою очередь, редко появлялся в нашей жизни, только по острой необходимости. Меня всё устраивало, потому что дом всегда был полон любви и заботы. До того дня, когда мне исполнилось шесть лет и я впервые столкнулся с жестокой реальностью…

1

В нашей семье существовало негласное табу на разговоры о прошлом родителей, как будто одно неверное слово могло разрушить всю нашу нынешнюю жизнь. Всё, что я знал, — это то, что мои родители переехали ещё до моего рождения, и ничего больше. Каждый вопрос, который я задавал, тщательно перенаправлялся в другое русло, мягко, но решительно, под бдительным руководством мамы. Однако с годами мое неутолимое желание вкусить запретный плод правды, заставили её хотя бы немного приоткрыть завесу тайны и рассказать мне о моём деде Генри, о существовании которого я даже не подозревал. Всё, что так или иначе напоминало о близких родственниках отца, воспринималось как угроза его душевному равновесию и безжалостно уничтожалось мамой.

Генри Дэвис, мой дед, которого я никогда не видел, но хорошо знал по рассказам мамы, был поистине выдающимся человеком. Он был богатым плантатором, окружившим себя верными людьми и вложившим средства в прибыльные предприятия. К своим тридцати пяти годам он сумел стать «своим» в высших кругах американского общества. Говоря, что его состояние было огромным, я имею в виду, что он мог бы купить чуть ли не весь штат, если бы захотел. Генри Дэвис отличался не только деловой хваткой, но и невероятной дальновидностью. С самого детства он готовил своего сына, моего отца, к тяжёлой и суровой жизни. Мама с нежностью вспоминала деда Генри, подчёркивая не только его деловую хватку, но и мягкость его сердца, доброту, которую он умел скрывать за суровой внешностью. Генри Дэвис ушёл из жизни в возрасте шестидесяти лет, скончавшись от сердечного приступа, но об этом мне по секрету рассказал капитан Джо. Мой отец не любил вспоминать последние годы жизни деда, а о его детстве я знал только из рассказов капитана Джо. Каждый раз, когда я пытался выяснить что-то ещё, отец старался избегать моих назойливых вопросов, уклоняясь от них с молчаливым выражением лица.

Капитан Джо, как я его всегда называл, был маминым отцом. Это был высокий, привлекательный, мудрый и бесконечно добрый человек, который слишком рано потерял свою жену и остался вдовцом с тремя прекрасными дочерями. Он всю жизнь хранил верность своей Керри, моей бабушке, о которой часто рассказывал с такой нежностью, что я порой чувствовал её присутствие в каждой его истории. Несмотря на свою суровую внешность и властный характер, дед был полон тепла и любви, которыми щедро одаривал всех, кто оказывался рядом.

Он жил в другом штате, так что мы виделись нечасто, а мы с родителями почти никогда не выезжали за пределы Пенсильвании, что делало приезды капитана Джо особенными. Я с нетерпением ждал его визитов, ведь они были настоящим событием в нашей жизни. Подготовка к его приезду становилась почти ритуалом: я придумывал новые игры, тщательно подбирал вопросы, на которые всегда получал честные и порой глубокие ответы. Каждый его визит был наполнен ароматами домашней кухни, громким смехом и подарками от моей тёти, с которой я так и не познакомился, потому что она оставалась главной в доме, пока Джо гостил у нас.

Его присутствие было словно глотком свежего воздуха, наполнявшим дом не только радостью, но и каким-то неуловимым теплом. Он был тем человеком, который мог привнести гармонию в любую атмосферу, и даже мой отец, молчаливый и скрытный по натуре, рядом с ним становился более открытым. Порой мне казалось, что только ему подвластны скрытые от посторонних глаз чувства немногословного отца. Они часто проводили время в кабинете отца, обсуждая что-то важное, не предназначенное для детских ушей.

Однажды я подслушал их разговор и, хотя ничего не понял, почувствовал тяжесть и важность того, о чём они говорили:

– Больше никаких новостей? – спросил дед с подозрительно серьёзным и печальным выражением лица.

– Сейчас в России, но там своих эксплуатируют, называют крепостными, поэтому темнокожие рабы им не нужны, так что маскировка будет неудачной, ищем другие пути, – с грустью в глазах ответил мой отец.

– Не отчаивайся, может, я и не застану эти времена, но ты или твои дети – обязательно, – с ободряющей улыбкой хлопнув его по плечу, сказал капитан Джо.

Я так и не понял, о чём шла речь, но осталось неотступное чувство, словно весь мир каким-то образом оказался под угрозой. Слова деда еще долго эхом звучали в моей голове, в попытке понять какие времена я должен был застать?!

Дед всегда был опорой для отца, и рядом с Джо он словно оживал, наполняясь живительной энергией. Я был бесконечно благодарен деду за это. Однако в возрасте пяти лет я впервые столкнулся с неумолимой и холодной сущностью смерти. Её нельзя переиграть, нельзя обмануть. Джо ушёл от нас, погибнув от мучительного рака лёгких, который долго и жестоко терзал его. На похороны поехала только мама. Меня решили оставить дома, чтобы в моей памяти дед оставался светлым, тёплым образом, а не обременённым трауром и слезами.

Мой отец, Уильям Дэвис, был для меня загадкой, таинственной фигурой, к которой мама просила не приставать с расспросами. Вместо этого она предлагала проводить больше времени с ней. И, признаюсь, мне было по-настоящему уютно и весело в её компании. Она была неисправимой фантазёркой, творившей чудеса из ничего. Каждый день рядом с ней превращался в увлекательное приключение: мы оказывались то в волшебной пещере, полной огнедышащих драконов, то в зачарованном городе, где только моя любовь могла расколдовать окаменевших жителей, то на необитаемом острове, где она учила меня выживать. Её любовь окутывала меня, словно мягкий, тёплый плед, и я ни на миг не чувствовал себя обделённым вниманием.

Когда я спрашивал, почему папа не играет с нами, мама отвечала, что он занят написанием книг, чтобы зарабатывать деньги. В своей детской наивности я находил это справедливым: если ему нравится писать, а нам с мамой так весело вдвоём, то зачем что-то менять? Это было логично до тех пор, пока я не осознал, насколько мы богаты. Осознание того, что нашему семейству хватило бы состояния на тридцать поколений вперёд, разом разрушило мою детскую логику. Если деньги не были причиной, значит, отец просто не хотел проводить время со мной. Это открытие больно ударило по моему сердцу, оставив в нём глубокую рану. С тех пор я утратил желание искать его общества.

Тем не менее, с годами я всё сильнее ощущал нехватку отцовских наставлений. Уильям был настолько отстранённым и замкнутым, что уже к шести годам я практически перестал существовать для него. Это равнодушие искалечило мою душу, оставив зияющую дыру там, где должно было быть тепло и отцовская поддержка.

Уильям был писателем, и, несмотря на богатство семьи, он отказался жить за счёт деда, чем сильно его расстроил. Отец любил своё дело, но эта любовь была почти разрушительной: он часами, а порой и днями сидел в своём роскошно обставленном кабинете, словно отгораживаясь от остального мира. Нам с мамой было строго запрещено заходить туда или отвлекать его по пустякам. Даже в наши дни рождения двери кабинета оставались для нас закрытыми. Если бы я мог описать его жизнь одним словом, это слово было бы "апатия". Ничто не приносило ему радости, а редкие улыбки на его лице становились для нас с мамой настоящим праздником. Он любил нас, я это знал, но по какой-то необъяснимой причине считал счастье невозможным для себя, тем самым обрекая нас на безрадостную жизнь. Особенно мрачным он становился, когда получал письма. Я не знал, кто их отправлял, но ненавидел этого человека всей душой, ведь именно он забирал у нас папу. Уильям молча брал конверт и, не распечатывая, уходил в кабинет, словно в нём была скрыта ужасная тайна, способная разрушить Вселенную. Там он запирался на долгие часы, оставляя нас за порогом своего мира. Эти закрытые двери и молчание отца стали символом моего детства — детства, наполненного чудесами, созданными мамой, но омрачённого холодной отчуждённостью отца.

Однако отец не всегда был таким. До моего трёхлетия в моей памяти Уильям был весёлым, любящим, заботливым и понимающим человеком. Его однозначно можно было назвать красавцем: большие светло-голубые глаза, глядя на которые я успокаивался, но в то же время боялся, потому что знал, что бывает, когда эти глаза начинали тускнеть, строя вымышленные щиты, ограждающие недоступный другим мир его грёз; светло-русые волосы, такие же кучерявые, как у меня; тот же греческий нос и губы бантиком, только всё крупнее, чем у меня. Но самое любимое в нём было связано вовсе не с внешностью. Объятия. Именно по ним я тосковал больше всего последующие несколько лет, ведь в его сильных руках была сосредоточена наполняющая уверенностью и верой отцовская любовь.

Первое воспоминание о нём связано было с нашим садом. Мне тогда было два года. Воспоминания появляются обрывками, но самое главное я помнил – мы любили друг друга и не стеснялись это показывать. День был солнечный и тёплый, солнечные лучи играли в его волосах, а глаза смотрели с такой добротой и одобрением, что я не сомневался в своей уникальности. Его сильные руки, крепко и в то же время ласково держали меня, унося в глубь сада, и от его касаний мне становилось спокойно и уютно. А там нас ожидала мама и накрытый стол. Папа усаживал меня на почётное место и садился рядом, пока мама хлопотала за столом. Вокруг нас были огромные поля, вкусно пахнущие розы разных сортов, высокие, величавые деревья, разноцветные бабочки, желающие присоединиться к нашему пиршеству, и счастливые мы, улыбающиеся друг другу и яркому солнцу. Мама протягивала мне вкусный, воздушный малиновый торт и просила загадать желание. Они смотрели на меня с восхищением, а я, недоуменно глядя на них, думал: «Потом придумаю, что загадать!» И ничего не загадав, радостно задувал свечу. А зря, надо было загадать вечность в этом дне. Если бы у меня была возможность прожить заново один день из жизни, я бы без всяких колебаний выбрал этот.

Помню, как в этот день папа протянул мне коробку и с нетерпением ждал, пока я её открою. Там была самодельная игра «Я найду тебя». Она стала нашей любимой на протяжении следующего года. Суть игры была в том, что ты должен был спрятать какую-нибудь вещь, нарисовать карандашом на карте место, где её спрятал, стараясь запутать игрока. Для того чтобы начать игру, достаточно было протянуть карту.

– Я играл эту игру в детстве с дорогим человеком, а теперь мой дорогой человек ты, сынок, с днём рождения! – сказал он своим уверенным и красивым голосом.

Мы играли в неё целый год и подсчитывали очки. Я всегда шёл на первом месте и очень гордился этим, потому что папа проигрывал достойно, а мама восхищалась гибкостью моего ума в таком раннем возрасте. К сожалению, меня никто не предупреждал, что рано или поздно мне придётся расплачиваться за эти счастливые дни одиночеством и болью в сердце.

В один ужасный субботний день моя прежняя жизнь закончилась. Ничего не предвещало беды: я проснулся, помылся, оделся, поел и пошёл искать папу. Вчера я спрятал какую-то побрякушку в его ящике и считал этот ход весьма умным. Люди любят создавать себе сложности, но не догадываются, что всё, что им нужно, находится совсем рядом – стоит только открыть соседний ящик. Довольный своим планом, я зашёл в кабинет отца и протянул ему карту. Но как только он поднял глаза, я понял: наша игра окончена. Он был уставший, во вчерашнем костюме, с красными и опухшими глазами, растрёпанными волосами. Запах алкоголя чувствовался даже из соседней комнаты. Я никогда не видел папу таким, но вскоре смирился с его новым амплуа. В этот момент я повзрослел сразу на пять лет и понял, что искать теперь нужно не вещи, а моего отца. Возможно, он спрятался в соседнем ящике.

Так мы прожили ещё три года: я искал отца, мама старалась заменить мне его, а он прятался от нас двоих. Каждый из нас отлично играл свои роли. Но если каждый день избегать реальность, она в один день больно ударит тебя по голове за твои актёрские таланты. Оливия Дэвис была безумно влюблена в своего мужа, как и он в неё. Она мирилась с его трудным характером, однако это длилось до тех пор, пока однажды ночью она не заметила меня, плачущего от одиночества. Женщины – удивительные создания: они готовы вытерпеть пренебрежительное отношение к себе, но, когда дело касается их ребёнка, они уничтожат источник тревог, ни минуты не сомневаясь.

2

Все началось с дня рождения Колина, это мой двоюродный брат, сын сестры моей мамы, тети Джулии. Мы с Колином были погодками, и всегда весело проводили время. Я любил визиты к тете Джулии, потому что мой мир состоял только из мамы и папы, а мне хотелось узнать гораздо больше. Тетя Джулия была светской дамой и вышла замуж за сына обеспеченного плантатора Питера Скотта, поэтому они только и делали, что тратили деньги, путешествуя по миру и модернизируя свои владения. Питер Скотт – один из самых важных людей в моей жизни, который сыграл большую роль в формировании моей личности. Он был очень красивым мужчиной с иссиня-черными волосами, аккуратно зачесанными, и красивыми тонкими усами, подчеркивающими его белоснежную улыбку. Темно-карие искрящиеся глаза добавляли его образу дерзкий вид, а слегка крючковатый нос подчёркивал мужественность. Тетя Джулия была похожа на маму, только в отличие от неё всегда была в центре внимания, искренне наслаждаясь восхищёнными взглядами молодых людей, и завистливыми - молодых дам. Дядя Питер с тётей были красивой парой, что и приводило в ступор каждого, кто видел Колина. Он был долговязым, невзрачным, скромным мальчуганом, чем-то отдалённо похожим на мою маму – те же глаза, волосы и мелкие черты лица. Однако, к сожалению, её харизмой он не обладал. Особенно сильно контраст был заметен, когда мы с ним стояли рядом. Тетя всегда старалась замаскировать недостатки сына: одевала по последней моде, заставляла его прикладывать ледяное мясо к щекам, чтобы появился натуральный румянец. Колина это не обижало, наоборот, он восхищался изворотливостью матери и наивно рассказывал мне о её ухищрениях, начиная от надевания нескольких пар брюк для придания хоть какого-то объёма его телу до использования жемчужного порошка, чтобы перламутр играл на солнце и придавал здоровый цвет лицу. Мне было искренне жаль Колина, потому что ничего не помогало ему, скорее, наоборот, делало странноватым. Но я любил этого парня, потому что он не издевался надо мной, как другие сверстники, а действительно наслаждался моим обществом

Тётя Джулия любила брать меня с собой на все мероприятия не только потому, что я был единственным другом Колина и поднимал ему настроение, а потому, что приводил в восторг своим внешним видом других светских дам, отвлекая их от обсуждения изъянов Колина. Мама была не против, потому что они с отцом давно отказались от подобного рода развлечений, и она хотела, чтобы хотя бы я иногда выходил в свет. К сожалению, никто не спрашивал моего мнения и отправлял в этот суровый мир, полной вычурной роскоши и неприкрытого лицемерия. Я искренне ненавидел этих людей и старался не отходить от тёти и Колина, однако моя внешняя привлекательность и состояние моего деда, единственным наследником которого я являлся, делали меня весьма популярным человеком среди светских хищниц. Каждая из присутствовавших на мероприятии дам старалась привлечь моё внимание к своим дочерям, которые были ещё младше меня, желая заставить нас подружиться. Я с самого детства отметил, насколько же внешнее благополучие ценится в высшем свете. Для моего тогдашнего окружения не имело значения, кто я, что из себя представляю и как буду относиться к их дочери и внукам. А может, я чертов псих? Это всё было не важно, если ты обладаешь состоянием. Как же легко люди закрывают глаза на недостатки друг друга, если на горизонте маячит внушительная сумма денег. Лучше, чтобы их дочь вышла замуж за богатого подонка, всю жизнь мучившего её, но осталась бы в кругу таких же обеспеченных лицемеров, изображающих счастье, чем вышла бы замуж за обычного парня и жила бы скромно и счастливо вдали от высшего света. Даже в столь юном возрасте эти мысли меня поражали до глубины души, заставляя всё больше отдаляться от подобного рода людей и мероприятий.

Я с нетерпением ждал окончания каждого приёма, поскольку после него мы ехали к тёте Джулии домой, где веселились с Колином и дядей Питером, пока тётя приводила себя в порядок, а затем шли гулять по их владениям все вчетвером. Я никогда не ощущал себя настолько счастливым, особенно когда дядя Питер называл меня «сынок» и брал за руку. У нас с ним была особая связь, именно он научил меня рыбачить, давать отпор надоедливым мальчишкам, вести себя уверенно в окружении взрослых женщин, завязывать галстук, даже научил меня справляться с заиканием, когда я волновался. Когда у меня возникали трудности, я бежал сломя голову к дяде Питеру, уверенный, что меня поддержат и дадут дельный совет.

Помню, как однажды я упал с лошади и стал бояться ездить в седле. Никто, включая маму, не знал, какой панический ужас я испытывал при виде лошади. Но это не могло скрыться от чутких глаз дяди Питера. Иногда мне казалось, что он понимает меня лучше, чем я сам себя. Бывает ведь, что ответ лежит на поверхности, а ты ходишь вокруг да около, блуждаешь в темноте неведения, пока не появляется тот, кто одним взглядом и добрым словом указывает путь, в конце которого ты найдёшь ответ на свой вопрос. У меня таким человеком был дядя Питер. Он взял меня за руку и повёл в конюшню, не давая мне возможности сказать и слова. Хотя, если честно, мне и не нужно было ничего говорить, потому что я доверял ему и знал, что, чтобы он не сделал, всё будет направлено на то, чтобы вытащить меня на поверхность.

– Лиам, дружище, я рассказывал тебе, как до ужаса боялся лошадей? – не дав ответить, он продолжил, потому что ему не нужны были ответы, он и так всё знал, а мне не нужны были вопросы, я ждал спасательный круг. Мне было стыдно, ведь все мои товарищи были хорошими наездниками, а я до чертиков боялся даже подойти к лошади.

– Так вот, каждый раз я собирал волю в кулак и шёл к лошади, придумывая тысячи отговорок, почему я не боюсь её. Но страх – такая вещь, его не обманешь, он пудрит тебе мозги, затихая на время, а потом с новой силой возникает из ниоткуда, – дядя Питер опять замолчал, опускаясь на колено, чтобы быть вровень со мной, и посмотрел прямо в глаза. Это был его фирменный трюк, чтобы он не смотрел на меня свысока, будто он взрослый и ему чужды такие глупости, а чтобы я чувствовал, что не один, он со мной и понимает, каково это, и у него есть решение для меня, спрятанное в его добрых глазах.

– И знаешь, что я сделал... – произнёс он с лёгкой загадочностью, пристально глядя на меня, – я снова пошёл в конюшню, но уже без маски, и признался, что боюсь лошадей. Да, до ужаса боюсь, – он размахивал руками, словно пытаясь наглядно передать всю бурю эмоций.

– А что было дальше? – почти задыхаясь от нетерпения, выпалил я.

– Узнай это сам, – его голос звучал мягко, но в нём была непоколебимая уверенность. – Мы почти у конюшни. Ты можешь признаться своей лошади. – Его лицо озарила тёплая, ободряющая улыбка.

– Знаешь, дружок, проблема в том, что мы слишком часто скрываем свои страхи, считая их унизительными. Но страх – это не враг. Если прятать его, он останется с тобой навсегда. А если осознать, принять и отпустить его, тогда ты почувствуешь настоящую свободу.

– Но мужчины не должны бояться, – пробормотал я, словно не был уверен в его словах.

– Хочешь, я открою тебе один секрет? – его голос внезапно стал серьёзным, почти торжественным. – Мужчины боятся больше, чем женщины. Потому что от них ожидают храбрости. Но истинное бесстрашие – это не отсутствие страха. Это умение смотреть ему прямо в глаза.

Эти слова, сказанные с такой глубокой уверенностью, подействовали на меня как магия. Я сорвался с места, подбежал к лошади и, не стесняясь, рассказал ей всё, что меня мучило. Дядя Питер стоял рядом, молчаливый и внушительный, как древний мудрец. Его взгляд был прикован к лошади, подчёркивая важность происходящего. Лошадь действительно меня слушала. Она не перебивала, не отворачивалась — просто стояла и молча принимала мои слова. Когда я закончил свою неожиданную исповедь, то почувствовал, как страх отпускает меня. Будто невидимые оковы спали с моего сердца. Именно тогда я осознал: верховая езда может быть моей свободой, а не тюрьмой. С того момента я понял, как мужчины могут побеждать страх: не убегая от него и не игнорируя его, а смело встречая лицом к лицу.

Дядя Питер заменил мне отца. Как бы ни была печальна эта правда, до шести лет я не нуждался ни в ком другом. Однако всё изменилось в день рождения Колина. Этот день я пытался вычеркнуть из своей памяти, но воспоминания о нём преследовали меня долгие годы, как тень, которая не исчезает даже на закате.

Это был чудесный солнечный день, наполненный теплом и ярким светом, и мы с мамой с самого утра усердно готовились к поездке на пикник, приуроченной к празднованию дня рождения Колина. Я выбрал изысканный изумрудный костюм, который словно подчёркивал глубину моих глаз, и этот непростой трюк мне когда-то подсказал дядя Питер. Он всегда говорил, что женщины, как бы они ни утверждали обратное, обманывают, заявляя, что мужская красота не имеет значения. На самом деле они влюбляются именно в тех мужчин, которые знают, что красивы, и умеют непринуждённо подчёркивать свою привлекательность. Дядя Питер был для меня не просто наставником, а настоящим проводником во взрослую жизнь, который многому меня научил. Он уверял, что я стану настоящим ловеласом, и благодаря его советам и поддержке моя самооценка неуклонно росла. Каждый раз, когда вокруг меня крутились женщины, бросая игривые взгляды и делая скрытые предложения, дядя Питер всегда был рядом, готовый прийти на помощь. Не давая мне ни единого шанса оказаться в центре их внимания, он легко и непринужденно увлекал их разговорами, как опытный мастер манипуляций. И тогда, тихо шепча мне на ухо, он подмигивал с такой уверенностью, будто всё происходящее было спланировано заранее:

– Беги, дружок, этот удар я возьму на себя.

И, как всегда, он избавил меня от этих надоедливых мегер с таким изяществом, что я не мог не восхититься его мастерством.

Уильям не любил покидать пределы своего поместья, поэтому на все праздники мы с мамой ездили вдвоём, обсуждая по дороге, какие вкусности нас там ждут, и представляя, как чудесно мы проведём время. Тётя Джулия, в отличие от дяди Питера и моих родителей, любила подчёркивать своё богатство, тратя немало денег на роскошные торжества. Каждый праздник был настоящим восторгом для меня и мамы: для меня – потому что это была возможность повеселиться с дядей Питером и Колином, наслаждаясь разнообразными угощениями, а маму радовало то, что она могла проявить свою безграничную фантазию, помогая Джулии устраивать грандиозные праздники. Мы не устраивали подобных торжеств дома, ограничиваясь лишь моим скромным днём рождения, да и то без особых изысков. Поэтому все свои смелые идеи мама воплощала именно на приёмах у сестры. Джулия ценила её помощь, потому что сама не любила тратить время на организационные мелочи, но всегда с удовольствием принимала похвалу от гостей, подчёркивая, как тяжело ей далось создание всего этого великолепия. Мы все были довольны и получали то, чего хотели: мама могла проявить свою креативность, а я – наслаждаться праздником.

В тот день мы приехали раньше всех гостей, и каждый сразу же занялся своими делами. Я поспешил найти дядю Питера и Колина, чтобы показать им подарок, который я приготовил. Колин был большим любителем кораблей, и мы с мамой целый месяц собирали макет его любимого судна. Я даже не помнил его названия, но главное было не в этом: я хотел покрасоваться перед дядей Питером и порадовать Колина, заслужив его восхищение и благодарность. Они сидели в кабинете дяди Питера, и он рассказывал, как нужно вести себя Колину, когда его называют слабаком. Нам с Колином нравились такие наставления Питера: во-первых, потому что они действительно помогали, а во-вторых, мы чувствовали себя взрослыми и избранными, ведь он разговаривал с нами как с равными, как с товарищами.

Я помню, как однажды, вбежав в дом в слезах, мы бросились прямиком к дяде Питеру. Нас оскорбляли наглые, воспитанные в духе аристократии сыновья светских дам, и мне доставалось особенно сильно, ведь я дружил с Колином, которого они люто ненавидели. Но я даже не подумал бы предать нашу дружбу – страдать вместе с ним было для меня честью, и за это дядя Питер очень меня уважал. Он всегда говорил:

– Не торопитесь с выводами. У этого парня стальной характер, он вам еще покажет.

Эти слова всегда мне очень льстили. Но в тот день эти мерзавцы особенно старались нас задеть. Они позвали нас поиграть, и мы, конечно, обрадовались – с нами наконец-то захотели подружиться. Но, увы, это было только начало их коварного плана. Убедившись в нашей доверчивости, они заманили нас во двор и облили какой-то вязкой жидкостью и забросали куриными перьями, выкрикивая, что мы уроды, которые никому не нужны. Я никогда не был особенно популярен, но эта подлость была за гранью моего понимания. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким униженным и расстроенным. Когда мы нашли дядю Питера в надежде на его утешение, мы были ошеломлены его реакцией. Он не пожалел нас, а разозлился.

– Служанки, – сказал он, – вымойте их, дайте им свежую одежду, приготовьте тёплое какао и приведите ко мне в кабинет.

Я был потрясён, ведь никогда не видел дядю Питера таким встревоженным и озабоченным. Мы быстро умылись и молча переоделись. Наши взгляды пересекались, и мы оба с замиранием сердца ожидали наказания.

Подойдя к его кабинету, мы оба вдруг почувствовали робость и не решались войти. Кабинет дяди Питера был похож на папин, но гораздо светлее и уютнее, с приятной атмосферой. Я имел право заходить туда в любое время, даже ночью, если мне того хотелось. На полках стояли огромное множество книг, и среди них я видел книги Уильяма. Дядя Питер очень уважал его талант и часто читал нам его произведения. Это льстило мне, потому что так я мог ощущать связь с утраченной фигурой отца, хотя бы через его слова и идеи.

– Заходите, чего вы там топчетесь? – громко прервал наше молчание весёлый голос дяди Питера.

Я зашел первый, иначе будь воля Колина, он простоял бы там до самой ночи. Дядя убрал со стола все документы и книги, убрал всё, что могло отвлекать, и накрыл для нас настоящий пир. На столе были кексы, какао, мороженое, торт, конфеты, пудинг – столько угощений, что мы с Колином не верили своим глазам. Мы ожидали наказания, но вместо этого получили настоящий праздник.

– Господа, приглашаю вас на первое заседание ПЛК, клуба Питера, Лиама и Колина, – сказал он с важным видом. – Это закрытый клуб трёх джентльменов, вход посторонним строго запрещён.

Мы с Колином восхищённо переглядывались, не зная, на что смотреть в первую очередь: на дядю или на бескрайнее поле сладостей. Мы чувствовали себя избранными, счастливыми и совершенно взрослыми. Питер приказал нам занять почётные места и продолжил, доставая из шкафа блестящую золотистую бумагу, как будто это было что-то из ряда вон выходящее, и торжественно продемонстрировал её нам.

– Это официальные, секретные правила нашего клуба. Никто не должен знать о них, кроме нас троих. Правило первое: посторонним вход в ПЛК запрещён — никому, кроме Питера, Колина Скотта и Лиама Дэвиса. Правило второе: если кто-то из нас грустит, все остальные обязаны поднять ему настроение. Правило третье: на наших заседаниях всегда должно быть горячее какао с угощениями для трёх джентльменов в большом количестве, но ни в коем случае не должно быть так, чтобы об этом узнали миссис Скотт и миссис Дэвис, иначе Питеру конец! А теперь, товарищи, объявляю первое заседание открытым! Налетаем!

С воодушевлением и горящими глазами мы набросились на сладости, поглощая их с настоящим аппетитом. Питер тем временем начал читать нам детектив, и мы, как всегда, делали ставки, пытаясь угадать убийцу. Но в середине рассказа он вдруг прервал чтение и сказал:

– Колин, Лиам, пока мы вместе, нам больше никто не нужен. А мы всегда будем вместе, поэтому это не с вами не играют, а вы с ними не играете, потому что мы есть друг у друга. А теперь у нас есть еще и закрытый клуб.

С этого дня каждую неделю у нас были собрания, наполненные радостью, весельем, вкусностями, загадочными детективами и бесконечным уважением. Но на этой неделе из-за подготовки к дню рождения Колина собрание пришлось перенести.

– Дядя Питер, Колин, у меня есть подарок, – воскликнул я, не заходя в кабинет, переполненный радостью.

– Заходи, дружище, чего стоишь? – весело подмигнул мне дядя. Колин так ждал подарка, что не мог стоять на месте, то и дело переминаясь с ноги на ногу. Мы всегда дарили друг другу нужные вещи, и я знал, что не разочарую его. Торжественно вручив ему коробку, я с гордостью посмотрел на его лицо.

– Лиам, брат мой, это моя мечта! Где ты её нашёл? — с искренней радостью спросил Колин.

– Я сам смастерил её с мамой за месяц, – ответил я, гордясь своим трудом, и посмотрел на дядю Питера. Но вместо ожидаемой радости на его лице была серьёзность, а в глазах я заметил тревогу.

Я сразу понял: что-то не так. Когда человек тебе дорог, ты понимаешь его даже без слов. Просто смотришь в его глаза и все становится ясным. И слова дяди Питера подтвердили мои опасения.

– Колин, сынок, не мог бы ты оставить нас с Лиамом на минутку? – вежливо попросил он.

Колин, ничего не подозревая, вышел, радостно неся свой подарок. Дядя Питер закрыл за ним дверь и предложил мне сесть в моё кресло. В его кабинете у каждого члена ПЛК было своё личное кресло. Он подошёл к окну, как будто в кабинете меня не было, и я почувствовал, как у меня замирало сердце. Значит дело было серьёзное.

– Лиам, дружище, ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты мне как сын, и общение с тобой очень важно для меня, – начал он, глядя пустыми глазами в окно. Я никогда не видел его таким подавленным.

– Я сообщу об этом сегодня при гостях, но сначала хотел поговорить с тобой. Мне важно, чтобы ты правильно меня понял, – наконец-то он повернулся ко мне, но его лицо продолжало быть растерянным и напряжённым.

– Я тебя слушаю, дядя Питер, в чём дело? – едва сдерживая дрожь в голосе, спросил я.

– Дружище, ты же помнишь моего отца, вчера мы узнали, что он тяжело болен и не может вести дела, у него есть только один сын – это я. Я хочу сказать, что мне пора стать частью семейного дела, потому что этим огромным состоянием управлять буду я, поэтому теперь не могу себе позволить больше бездельничать. Мне придется уехать в Южную Каролину, чтобы разобраться со всем этим, и я не знаю, как долго мне придется там пробыть, – он выдержал паузу, чтобы обдумать дальнейшие свои слова, исходя из моей реакции, но я не шевелился и, кажется, не дышал.

Я сидел как вкопанный, не в силах пошевелиться. Его слова звучали как приговор. Похоже, он тоже ждал моей реакции. Не выдержав молчания, он подошёл ко мне и опустился на одно колено.

– Мы никогда не перестанем быть друзьями. Ты всегда можешь приехать к нам и остаться на столько, на сколько захочешь. Ты же знаешь, как я буду рад тебя видеть, но я должен это сделать, – он умоляюще посмотрел на меня.

– Но… ты обещал, что мы всегда будем вместе, – почти всхлипнул я, не скрывая своего горя.

– Сынок, в жизни бывают моменты, когда приходится расставаться с людьми, но это вовсе не значит, что они перестают быть любимыми. Я люблю тебя, и ничто – ни время, ни расстояние, ни другие люди – не сможет этого изменить. Мы будем видеться, может быть, чуть реже, чем сейчас, но всё равно будем, – он обнял меня, и я расплакался, как девчонка. Но мне не было стыдно, ведь дядя Питер всегда говорил, что стыдиться нужно тех, кто творит зло, а проявлять чувства — это дар, который позволяет тебе не становиться бессердечным. Но, несмотря на всё это, мне не становилось легче… Зачем тогда сердце, если оно причиняет такую боль?

Мы остались до глубокой ночи, поскольку мама тоже узнала об этом от дяди Питера за праздничным столом и была потрясена. Это новость очень ее расстроила, ведь это означало, что мы останемся с ней вдвоем, скрытые в своем коконе от всего мира вместе с отцом. Впервые в жизни я почувствовал себя таким одиноким, ненужным и брошенным, что мне захотелось уехать с дядей Питером, бросив всех. Это их выбор — быть отчуждёнными, а не мой. Я нуждался в нём, в его советах, в его поддержке и доброй улыбке. Но что ты можешь сделать, когда тебе шесть лет? Смириться. Жить с этим. Другого пути нет.

3

На следующий день мне предстояло отправиться к мистеру Спарксу, уважаемому репетитору из Пенсильванского университета, который собрал небольшую группу детей из обеспеченных семей. Он был известен тем, что предпочитал проводить занятия именно в стенах университета, где знания, казалось, буквально лились рекой. Домашняя обстановка, со всей её роскошью и уютом, по его мнению, только отвлекала от серьёзных наук, мешая развивать у детей ещё не до конца сформировавшуюся способность сосредотачиваться на важном. Вместо того чтобы пойти на занятия с Колином, как мы с ним планировали, я остался один, и тяжесть, которую мы несли вдвоём, теперь легла на мои плечи. Я проснулся с неприязнью к этому дню, в настроении, будто всё в мире пошло наперекосяк. Я не мог избавиться от ощущения, что меня ждёт что-то неприятное. Все приготовления к выходу, которые раньше не казались такими трудными, теперь ощущались мучением. Я надел маску безразличия — именно так, по моему мнению, лучше всего скрывать собственные слабости. Дядя Питер всегда говорил, что враги нападают не на тех, кто действительно слаб, а на тех, кто признаёт свою слабость. Я пытался выглядеть сильным и независимым, хотя понимал, что эта маска не скрывает всей боли и беспокойства. Когда пытаешься быть тем, кем не являешься, маска безразличия рано или поздно спадает с лица.

Я поцеловал маму, не потревожил Уильяма и, оглядываясь на их спокойные лица, размышлял, какой совет мог бы дать мне дядя Питер, чтобы я смог выжить среди этих людей. Но он был слишком далеко, и я не знал, как вписаться в новый мир, полный лицемерия и пустых слов. И вот с такими мыслями я шагнул в неизвестность, готовый встретиться с теми, кто, по-видимому, не способен был меня понять.

Подойдя к зданию, я заметил двух парней из старшей группы, которые при моем появлении сразу же замолчали, обменялись быстрыми взглядами и начали перешептываться, не скрывая любопытства. Один из них, тот, что выглядел более уверенным, громко произнес:

– Эй, сопляк, это твой отец, тот самый Уильям Дэвис, писатель?

Я сдержался, стараясь не выдать волнения. Стремясь показать, что меня не цепляют его слова, я ответил:

– Да, мой отец Уильям Дэвис. Прошу прощения, я опаздываю, джентльмены, – сухо отрезал я.

– Какие мы культурные, это тебя твои рабы научили? – громко начали хохотать они. Дядя Питер был прав, есть категория людей, которым никогда не стать джентльменами, и с такими нужно разговаривать на их языке варваров.

– А тебя учат твои слуги? Я думал, образование получают от других источников, – дерзко съязвил я, прямо глядя ему в глаза.

– Послушай, ублюдок, передай своему папаше, чтобы он не увлекался рабами, а то твоя мамаша может подхватить заразу, – второй, подтянувшись, добавил с угрозой.

Теперь к ним присоединились еще четверо таких же долговязых парней, и ситуация начала выходить из-под контроля. Вокруг раздавался громкий хохот, похожий на вой обезумевших шакалов, и я понял, что оказался в центре этой травли. Дядя Питер всегда говорил, что, если кто-то задевает твоих близких, ты имеешь право дать им отпор и будешь прав. Но что делать, если их шестеро, а ты один? С ними не поборешься, да и я не был уверен, что смогу победить, когда мне не с чем и не с кем защищаться.

Я предпочел сохранять спокойствие, хотя внутри у меня все кипело. Мне хотелось ввязаться в драку, дать им понять, что они выбрали не того соперника, но я знал, что для меня это может плохо кончиться. Поэтому я предпочел не вступать в перепалку и остаться джентльменом, желающим пройти вперед. Однако мальчики бывают очень жестокими. Я знал, что жестокими становятся те, кто не может найти выход из собственной боли, те, кто теряет контроль над собой. Но эта информация не могла мне никак помочь, потому что даже если бы я знал, что их делает такими несчастными, озвучив это, я все равно получил бы трепку.

Задаваясь вопросом, как бы поступил дядя Питер, окажись он на моем месте, я ничего не успел сделать. Изо всех сил я пытался сохранить достоинство, но как только раздались эти слова: «Я научу тебя, как обращаться с рабами» — удар, «Любишь играть с рабами, люби и получать тумаки» — второй удар, я понял, что оказался в ловушке. Удары следовали один за другим, пока, наконец, не подбежали преподаватели и не разняли эту шайку озлобленных дикарей. Я не мог даже открыть глаза, весь в крови, с опухшими губами, не мог говорить — только выплёвывал молочные зубы. Самое удивительное, что мне не было больно в физическом смысле. Я плавал в крови, но внутренняя боль, эта безысходность, которая давила на меня, захлестнула всё собой, и я понимал, что это не пройдёт. Это была не просто боль, а какая-то дыра внутри, которая с каждым ударом становилась только глубже.

В первый раз я понял, что с этим миром что-то не так, когда гулял с дядей Питером и Колином. Тетя Джулия уговорила родителей в качестве поощрения за хорошее поведение разрешить мне поехать с ними в Нью-Йорк на три дня. Я думал, что это будет увлекательное приключение, которое я запомню на всю жизнь. И, к сожалению, так и случилось... Я его так и не смог забыть, как бы ни старался.

На обратном пути по настоянию тёти Джулии мы зашли к известному портному, чтобы заказать Колину костюм, который должен был придать ему хоть немного брутальности. Всё это казалось таким обыденным и безобидным, но картина, которая врезалась мне в память, и травмировала мою детскую психику, была связана с одним из влиятельных людей Америки и его рабом. Как только мы подошли к ателье, этот мужчина выходил оттуда, а рядом с ним шёл высокий темнокожий мужчина.

– Сэр, вы забыли заплатить за серый костюм, – вдруг за ними выбежал помощник портного.

– Извини, Билли, это всё из-за этого ублюдка, вечно путается под ногами, и я всё забываю, держи, – сказал мужчина и, достав откуда-то кнут, начал безжалостно бить своего раба.

Тот стоял, держа коробки, не шевелясь, и лишь корчился от боли. В этот момент его одежда пропиталась кровью, а хозяин продолжал ругаться, даже не замечая, что человек, стоявший рядом с ним, буквально истекал кровью, не в силах сопротивляться. Я не мог поверить в то, что происходило. В нашем доме к слугам всегда относились с уважением, мы заботились о них, не использовали слова вроде «раб», потому что они были частью нашей семьи. Мы знали, что они наши помощники, о здоровье которых мы должны заботиться, а не безвольные куклы, которые должны терпеть подобного рода унижения. Но я никогда не думал, а как бы они хотели жить, если бы имели на это право. Явно не так, как этот бедный окровавленный человек. Но что меня по-настоящему потрясло, так это реакция окружающих. Никто не вмешался. Никто не попытался остановить это насилие. Люди просто проходили мимо, некоторые даже невозмутимо замечали: «Сколько хлопот от этих рабов», — поддерживая хозяина. Даже дядя Питер, которого я всегда считал человеком с высоким чувством справедливости, ничего не сделал. Он молчал и продолжал идти, как и все остальные.

Я не знал, как мне реагировать, как будто этот момент разрушил всё, что я знал о мире. Я видел, как сильно может страдать человек, и не знал, как ему помочь. Почему никто не вмешался? Почему все продолжали молчать? Моя душа буквально кричала от боли и растерянности, а мир вокруг меня казался таким холодным и чужим. Дядя Питер быстро вывел нас из этого ада, но звук хлыста, ударяющегося о голую кожу, преследовал меня долгие месяцы, всплывая в самых страшных ночных кошмарах. Мы шли, крепко держась за руку дяди Питера и испуганно оглядываясь по сторонам, чтобы ни один псих не напал на нас с кнутом.

– Папа, разве можно так обращаться с людьми? – наконец, немного успокоившись, спросил Колин.

Дядя Питер всегда был человеком, который тщательно обдумывал каждый свой ответ, прежде чем заговорить, поэтому мы не торопили его, давая время собраться с мыслями.

– Знаете, этот мир не так прост. Есть две категории людей: счастливые и несчастные. Счастливых любили родители, учили добру, уважению, состраданию. Именно поэтому у них доброе сердце, и они не хотят причинять боль другим. А вот несчастные люди… Их часто били в детстве, не любили родители, издевались сверстники. Они росли в окружении насилия и агрессии, и у них не было шанса вырасти хорошими людьми. Чтобы выбраться из этого ада, нужно быть очень сильным и храбрым. Но, к сожалению, многие несчастные люди сдаются, позволяя злу поглотить полностью их сердца и разум, потому что так проще, — сказал дядя Питер с такой глубокой грустью, что я почувствовал острую боль. Но Колин не сдавался:

– То есть любой несчастный может подойти и избить меня кнутом?

– Нет, сынок, если кто-то это сделает, он будет сурово наказан, – ответил дядя Питер, как всегда спокойно и уверенно. Он никогда не перебивал нас, даже если тема разговора была ему неприятна, всегда стараясь, чтобы мы поняли всё, что нас волновало.

– Но тогда почему никто не помог тому мужчине? – продолжал Колин.

Дядя Питер снова задумался, и его лицо стало еще более печальным.

– Потому что он темнокожий, а бьёт его белый хозяин. Согласен, звучит глупо. Но если ты белый, обеспеченный человек, считающий, что закон не для тебя писан, то, к сожалению, у тебя есть шанс делать всё, что хочешь, если твои поступки не задевают таких же белых людей, как ты, — сказал дядя Питер, и я почувствовал, как тяжело ему говорить об этом. Это была правда, с которой я не знал, что делать.

– Но, папа, почему они это терпят? Будь я на его месте, я бы дал сдачи этому старику, ведь он такой высокий, а руки у него такие сильные, что одним ударом он мог бы его прикончить, – продолжал Колин, не веря словам дяди Питера.

– Это самоубийство, сынок, потому что сейчас сила у того, у кого есть оружие. И оно в руках таких, как этот старик. Проблема в том, что такие, как этот темнокожий мужчина, считают себя слабее, но настанет день, когда они осознают свою силу, и тогда мы поплатимся за свои грязные игры, – сказал дядя Питер, закрывая тему, и я понял, что это не просто слова, а нечто гораздо более глубокое.

Эта сцена перевернула мой мир с ног на голову. Я впервые задумался о том, кто решил, что белый цвет важнее чёрного. Почему люди так одержимы этими цветами, почему вокруг так много несчастных и почему никто не пытается изменить этот ужасный порядок вещей? Всё казалось запутанным, несправедливым, и я не знал, что с этим делать.

Мои мысли прервались, когда мама, напуганная моим внешним видом, ворвалась в комнату. Она пыталась понять, что случилось, но я не хотел ей рассказывать, предпочитая говорить, что это просто очередные глупые мальчишки, которые меня задирают. С того дня мама перевела меня на домашнее обучение и наняла другого репетитора. Я был не против, потому что мир за пределами дома казался мне чужим и враждебным. Но, несмотря на это, мне так не хватало дяди Питера. Он бы точно знал, что делать в такой ситуации, он бы не позволил мне сдаться так просто. Но его не было рядом, и я остался один на один с этим миром.

Именно в ту ночь, когда терпение моей мамы лопнуло, она застала меня в гостиной, свернувшегося калачиком и горько рыдающего. Я всегда считал, что мама и папа — это единая команда, готовая оправдать друг друга в любой ситуации. Но я не учитывал один важный момент — я был клином между ними. Как в случае с бревном: когда бьешь топором по цельному бревну, образовывается трещина, и чем больше ударов наносишь, тем дальше отодвигаются части одного целого. И вот я и был той трещиной.

– Лиам, малыш, что с тобой? Я знаю, ты скучаешь по Питеру и Колину, но мы будем с ними видеться, я тебе обещаю, – не выдержав этой картины, она подбежала ко мне и начала крепко-крепко обнимать.

– Мам, мне кажется, я никому не нужен, – я говорил быстро, чтобы она меня не перебивала. Иногда кажется, что все ждут от тебя советов или утешения, а тебе просто нужно, чтобы тебя выслушали. – Дядя Питер любит Колина и меня, нам было очень весело, но я не понимаю, почему я не могу получить этого от Уильяма? Я сделал что-то плохое? Может, я его обидел? Он же такой добрый, почему он так жесток со мной, я же его сын. Единственный сын. И я страдаю. Он нужен мне, а я ему нет. Это ранит меня.

Я не мог больше сказать ни слова, потому что меня захлестнули слёзы, и я рыдал, выплескивая всю боль, накопившуюся за много лет. Я сам удивился тому, насколько чётко и ясно выразил свои мысли, словно готовился к этому разговору всю жизнь. Видимо, это не оставило маму равнодушной. Страшно не тогда, когда ты настолько зол, что готов разрушить всё вокруг, а когда ты настолько спокоен, что разрушение происходит внутри тебя, стремительно и безжалостно.

– Малыш, он очень тебя любит, просто ему в жизни пришлось очень тяжко. Но помнишь, даже после самого сильного дождя появляется радуга, и когда-нибудь эта радуга обязательно появится и в нашем доме, будь уверен.

Мама уложила меня на диван, укрыла одеялом, окружила своей любовью и крепкими объятиями. Так я и проспал до самого утра, омытый своими и мамиными слезами. Проснулся я довольно поздно, но никто не торопил меня вставать. В нашей семье всегда очень бережно относились к личному пространству каждого, даже слишком. Иногда казалось, что это чрезмерное уважение перерастало в наглое безразличие. Я не выспался, но что-то невидимое заставило меня проснуться и, словно в полусне, пройти в кабинет отца. Если бы я знал, что мне предстоит услышать, я бы предпочел оглохнуть.

В кабинете сидели мама и папа. Я удивился, что он разрешил ей зайти, но потом смекнул, что она и не спрашивала разрешения. Этот факт заставил меня нервничать настолько сильно, что мне казалось, их прервет бешеный стук моего сердца или же начнется приступ астмы.

– Уильям, он же твой сын! Он страдает! Не будь таким эгоистом, я понимаю, тебе тяжело, но ты не можешь так поступать с ним. Он не знает всего, что произошло, и принимает всё на свой счёт, – мама старалась говорить как можно тише, словно боясь, что их разговор может кто-то подслушать.

– Оливия, милая... но он так похож на него, особенно эти зеленые глаза! Я не могу смотреть на них... Они напоминают мне обо всём, и это разрывает мне сердце, – жалобно прошептал отец, его голос дрожал от боли.

Я всегда знал, что мой отец не был таким весёлым, как дядя Питер, но и таким подавленным, словно лишённым жизни, я его никогда не видел. Его ярко-голубые глаза, которые раньше казались мне бескрайним океаном, теперь были тусклыми, как тёмное море перед бурей, готовое унести все силы и надежды.

– Пусть лучше твоё сердце разрывается, чем его, – не выдержав, с горечью прокричала мама, и её слова эхом разнеслись по кабинету. – Это не его вина, что ты взваливаешь на него все ошибки прошлого. Я устала тебя жалеть и понимать, мальчику нужен отец, и так получилось, что его отец – ТЫ, – она особенно выделила местоимение «ты», словно желая разбудить его от длительного сна, сжав в этих словах всю свою боль и ярость.

– Прости меня, Оливия, но это сильнее меня, ты ведь знаешь, как я его любил... Лиам напоминает мне обо всём, и я не могу смотреть на него, не ощущая, как снова возвращается эта невыносимая боль. Каждый раз при виде его, вся тяжесть утраты накрывает меня с новой силой. Поэтому я прячусь здесь, в этом кабинете, подальше от всего, — отец произносил эти слова так, что они прозвучали как крик души, как будто он сам осознавал всю жестокость и беспощадность по отношению ко мне, но не мог найти другого выхода.

Мама не могла долго злиться на него, особенно когда чувствовала, как сильно он нуждается в её поддержке. Она подошла к нему, обняла его, и её голос стал нежным и успокаивающим, как прежде.

– Ты думаешь, я не разделяю твоих чувств? – сказала она мягко. – Да, у него такие же глаза, как у того, кого ты любил. Но разве ты думаешь, что этот человек был бы счастлив видеть тебя таким? Он бы разозлился на тебя, если бы знал, как любовь к нему сделала тебя тенью того человека, которым ты был раньше.

– Ты права, – тихо ответил он, как будто сам себя уговаривая поверить в то, что он говорил. – Я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Лиам заслуживает заботливого отца, каким был для меня мой.

Эти слова не принесли мне утешения, ведь я понял, что он хочет лишь притворяться хорошим отцом, а не быть им на самом деле. Но, как говорится, когда ты в пустыне и хочешь пить, ты не мечтаешь о реке, а утоляешь жажду даже из маленькой лужицы. Разница, конечно, есть, но, если не испить хотя бы из этой лужи, ты просто погибнешь. Именно так я себя и чувствовал — мне нужна была отцовская любовь, даже если она была фальшивой.

Не успел я отойти от двери, как меня чуть не сбила с ног служанка, в панике кричавшая:

– Мистер Дэвис, вам письмо! Говорят, это срочно, дело жизни и смерти!

Отец снова запер двери, но, к удивлению мамы, разрешил ей прочитать письмо вслух.

– Ты уверен, Уильям? Я ведь говорила тебе, что не хочу ничего об этом знать, – неуверенно переспросила она, но в её голосе уже звучала растерянность.

– Я больше не могу нести это бремя в одиночку, мне нужна твоя поддержка, как когда-то твой отец поддерживал меня, – слабо прошептал он.

Мама сделала паузу, а затем с горечью в сердце произнесла:

– Он делал даже больше, чем следовало, именно благодаря вашим совместным стараниям нас и не принимают в обществе. Еще и сестричка, глупая наивная девчонка, строящая воздушные замки. Пособников у вас было много, но я в этом никогда не хотела участвовать, – сказала она и принялась за чтение, шокируя каждым словом всех нас троих, и я невольно замер, разбирая каждое из них. Они не знали, что я всё слышу, но, возможно, это и к лучшему. Как говорил дядя Питер: «Нет свободнее и счастливее человека, чем человек без тайн.»

Мама начала читать:

«Дорогой Уильям, пишу тебе в последний раз, мои дела очень плохи. Извини, что не соблюдаю формальности и не задаю пустых вопросов, на которые вряд ли можно получить искренний ответ. У меня мало времени, чтобы написать это письмо, надеюсь, ты получишь его вовремя. Если нет, не знаю, что будет с нашим бедным Бомани. Я тяжело больна, хозяева были добры ко мне, но их усилия не принесли результата. Болезнь прогрессирует, и мне осталось всего несколько недель. Я прошу тебя выполнить обещание, которое ты ему дал. Умоляю, приезжай и забери Бомани, тогда я смогу спокойно уйти. Пусть он служит тебе, это твоё право. Только не оставляй его здесь одного. Он будет в безопасности только с тобой.

С надеждой, Ифе.»

Мама резко замолчала, и тишина, тяжёлая и удушающая, поглотила весь дом. Это молчание длилось всего пять минут, но мне казалось, что прошла целая вечность. Кто такой этот Бомани и какое отношение он имеет к моему отцу? Кто такая Ифе и почему она должна указывать моему отцу, что делать? Мой мозг разрывался от этих мучительных вопросов и вчерашних переживаний, когда я вдруг услышал уверенный, решительный голос Уильяма.

– Я должен ехать, Оливия. Я обещал, это последнее, что я ему пообещал, и я сдержу свое слово. Может быть, тогда я смогу простить себя и наконец перестать винить себя за ошибки прошлого.

– Мы и так скрылись от всего мира в надежде, что эта история забудется. А ты снова хочешь её воскресить? А что будет с твоим сыном? Ты подумал об этом? У него и так нет друзей, и только благодаря усилиям Джулии и Питера его принимают в свете. А что будет, когда Бомани приедет к нам? Ты можешь относиться к нему как к слуге, или ты заставишь своего сына стать таким же изгоем, как и… — но отец закрыл ей рот рукой, потому что она не успокаивалась и продолжала твердить что-то без остановки.

– Ты можешь принять это или нет – дело твое. Но я всё равно поеду, с твоим согласием или без. А если мой сын так же умен, как и я, ему будет всё равно на это общество. Я сдержу свое обещание, – сухо отрезал он, не давая ей перебить себя.

Я стоял, застыв у двери, словно парализованный, и мне казалось, что, если бы меня сейчас сбросили с утёса, я бы ничего не почувствовал. Иногда душевные страдания становятся настолько сильными, что твоя физическая оболочка теряет способность что-либо ощущать. Впервые в жизнь я видел, как ссорятся мои родители. Они не понимают, что моё сердце создано из их любви, я — часть Оливии и Уильяма. Когда они ссорятся, моё сердце разрывается на части, потому что в такие моменты я не хочу быть частью ни одного из них, но это невозможно. Неужели всему виной я? Но подождите, кто такой Бомани? Может, дело в нём?

От моих размышлений меня отвлекла мама, выбежавшая из кабинета вся в слезах. Она не заметила меня, поглощённая своей драмой. Когда ты теряешься и не можешь найти выход, единственным разумным решением кажется избегать этого мира и его обитателей, до тех пор, пока ты вновь не обретешь себя. Мир мамы перевернулся с ног на голову, и я понял, насколько всё серьёзно, раз ее душевные муки она поставила на пьедестал, загораживая мои.

– Лиам, зайди ко мне в кабинет, мне нужно с тобой поговорить, – прервал мои размышления отец, заметив меня у двери. Я почувствовал себя крайне неуютно в этом кабинете не только потому, что знал, что мне там не рады, но и потому, что всё, что я только что услышал, не предназначалось для моих ушей. Новая волна любви к дяде Питеру чуть не заставила меня расплакаться. В тёплой пижаме, закутавшись в одеяло, я всё равно ощущал холод, исходящий из глубины души. Мы привыкли согреваться, когда холодно снаружи, но как бороться с холодом, если он исходит изнутри?

Сделав неуверенный шаг, отец мягким движением усадил меня напротив своего кресла и остался рядом.

«Это делал и дядя Питер», — подумал я про себя, и это дало мне надежду на то, что в этот раз между мной и отцом не будет стены непонимания и отчаяния.

– Сынок, я должен тебе кое-что рассказать. Ты уже взрослый и должен меня понять, – он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и это тронуло меня так сильно, что, если бы в этот момент мне сказали, что в меня летит отравленная стрела, я бы всё равно продолжал смотреть ему в глаза, не двигаясь.

– У меня есть знакомый, очень важный для меня человек. Его зовут Бомани. Он младше тебя на год, но будет рад играть и жить с тобой. Его мама тяжело больна, у него никого нет, кроме нас. Понимаешь? – он умоляюще заглядывал мне в глаза. – Только есть одна проблема. Когда он приедет, другие люди могут не понять этого, и ты останешься без друзей. Но я обещал заботиться о нём, а обещания нужно выполнять. Я не хочу причинять тебе боль или портить твою жизнь, потому что я очень тебя люблю. Поэтому я предлагаю тебе выбор: ты уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно. Ты можешь поехать с мамой к дяде Питеру и тёте Джулии, я знаю, как сильно ты их любишь. Или остаться здесь с мамой и помогать мне защитить Бомани от этого мира. Мы с тобой не всегда ладили, но я обещаю, что изменюсь и больше не подведу тебя, Лиам. Выбор за тобой, — сказав это, он встал и подошёл к окну. Я понял, что он сдерживал слёзы, потому что не хотел, чтобы мой выбор был продиктован жалостью к нему. Но тут и выбирать-то было нечего, и я дал свой ответ:

– Я выбираю свою семью, другого варианта и быть не может. Если тебе нужна помощь, то я должен быть рядом, иначе какой я сын, а на остальной мир я плевать хотел, – сам не ожидая от себя такой смелости, произнес я.

Отец был явно потрясён. Он знал, как дорог мне Питер, и думал, что у него нет шансов. Медленно повернувшись ко мне, он смотрел на меня, словно пытаясь понять, не передумаю ли я. И вдруг, к моему удивлению, он бросился ко мне, обнял, упал на колени и зарыдал от счастья. Первые искренние объятия папы за долгое время. Радуга появилась и над нашим домом, мам.

4

На следующий день, когда папа собирался в путь, я с нетерпением ждал Бомани — того, кто мог вселить в моего отца столько энтузиазма и любви. Мама не разговаривала с нами со вчерашнего дня, считая папу манипулятором, а меня предателем. Мы давно не завтракали вместе, стараясь избегать лишних встреч. Однако этот день был совсем другим, напоминая мне забытые счастливые моменты из прошлого.

Сегодня мама не разбудила меня своим привычным утренним поцелуем, поэтому я проснулся сам и спустился к завтраку, пытаясь зарядиться энергией после вчерашнего эмоционального шторма. Мама уже сидела за столом, как обычно, по привычке, завтракая раньше всех, чтобы успеть выполнить утренние дела и дать указания слугам. Я подсел к ней поближе, ожидая свою порцию яичницы с беконом, но она не смотрела на меня, погрузившись в свои мысли о вчерашних событиях. Странность ситуации усилилась, когда появился отец. Он спустился к завтраку впервые за четыре года и с невозмутимым видом занял своё место за столом. Мы с мамой переглянулись, забыв обо всех разногласиях, поражённые тем, что перед нами сидел подтянутый, побритый, причёсанный и элегантно одетый мужчина, каким я его помнил до получения им того злосчастного письма.

– Мама, кто этот мужчина? – прошептал я, и в комнате раздался звонкий смех, который эхом отразился от пустых стен. Даже комнаты, оказывается, могут скучать по старым временам, и наша, казалось, радовалась вместе с нами.

– Невежливо смеяться, джентльмену и леди, над другим джентльменом, разве дядя Питер тебя этому не учил? – с улыбкой произнёс отец. Откуда он знает, о чём я говорил с дядей? Неужели он поддерживал связь со мной через Питера? Эта мысль согрела моё сердце, а его улыбка словно залечивала старые раны. Взрослые часто ошибаются, думая, что детям нужны дорогие подарки, но на самом деле нам достаточно просто видеть счастливых родителей.

Это было счастливое утро, наполненное смехом, любовью, теплом, счастливыми родителями и довольным мной, и если это заслуга этого Бомани, то я ему очень благодарен, ведь он вернул нам отца.

ГЛАВА 3. ИСТОРИЯ БОМАНИ

Вы, вероятно, ломаете голову, гадая, кто такой Бомани. Но, честно говоря, я и сам до конца не разобрался в этом вопросе. Все, что я о себе могу сказать: обычный парень, которому повезло расти в окружении добрых и мудрых людей. Однако мне всегда казалось, что моя история началась задолго до моего появления на свет. Мама всегда говорила: каждый человек в нашей жизни — это либо подарок, либо испытание свыше. Но только мы знаем, за что он нам послан. Долгое время я не мог до конца осознать значение этих слов. Всё изменилось, когда я встретил Лиама. Он стал моим настоящим подарком — светлым и искренним, как луч солнца в промерзлое утро. А вот я... Я часто задавался вопросом: зачем я был послан ему? Возможно, я — его самое суровое наказание, хотя никак не мог понять, за какие грехи. Ведь Лиам был лучшим человеком из всех, кого я знал. Я часто размышлял о том, что для него было бы лучше, если бы я просто исчез. Эти мысли посещали меня особенно сильно в те моменты, когда я видел, как моя тень омрачает его жизнь. Бегство казалось единственным выходом, чтобы перестать быть обузой. Но когда я всерьез задумывался над своим исчезновением, то вспоминал одну важную деталь, которая останавливала меня от воплощения навязчивых мыслей в реальность: мы словно держали два конца натянутого каната, стоя напротив друг друга. Если один отпустил бы канат, другой неизбежно упал. Мы не могли этого допустить. Лиам всегда был моей надеждой, моей опорой, а я.… я.... Кто же я такой? Откуда я взялся? Почему я стал частью семьи Лиама? Мне самому интересно было найти ответы на эти вопросы. Иногда мне казалось, что я — всего лишь случайный пазл, который пытался найти своё место в сложной картине чужой жизни. Но, честно говоря, когда я неожиданно получил ответы на свои вопросы, моя жизнь, да и жизнь Лиама, усложнилась во много раз... Ведь тогда все события перестали быть случайностью, приобретая логическую последовательность всех эпизодов моей жизни. Все становилось на свои места, но проблема была в том, что в такой правде не было места для меня... Ведь эта правда делала меня чужим в любых слоях общества... Может быть, будет лучше, если я просто расскажу вам свою историю. А кем я являюсь — подарком или испытанием — решите вы сами.

1812 г. Южная Каролина

Моя история началась в поместье прекрасной и добродушной семьи Дарреллов благодаря моей маме Ифе. Она была служанкой мисс Маргарет Даррелл, младшей из трех дочерей мистера Джеймса Даррелла. Роды были тяжким испытанием для моей хрупкой матери, поэтому я был ее единственным сыном, и больше детей ей не нужно было, по ее словам. Я родился с легкой асфиксией из-за того, что роды были длительными, а я не спешил расставаться с уютным и безопасным убежищем. Видимо, я уже на тот момент осознавал, что это не тот мир, куда стоит приходить, и сопротивлялся как мог. Весь синий и истощенный, я пришел на эту землю, поэтому мои шансы на выживание были невысоко оценены. Материнская любовь – бесплатное, но сильнейшее лекарство от всех недугов мира. Когда она узнала, что моя судьба решится буквально в следующие десять минут, забыв про свою боль, она вскочила ко мне и начала делать искусственное дыхание. Я выжил, смерть проиграла. Именно в тот момент мама поняла, что родился боец, который рано или поздно изменит этот мир. Так я и стал Бомани — моё имя, означающее «воин», подчёркивало моё предназначение. Однако, с чем бороться и ради чего, я не понимал.

Отца я никогда не видел, да и мама никогда не затрагивала эту тему. Маргарет же всегда изъявляла желание со мной обсудить эту тему, считая, что мне может не хватать отцовской любви. Она предполагала, что он был сильным и волевым человеком, который любил нас и боролся за наше воссоединение, однако этого по каким-то причинам так и не произошло. Однако я не чувствовал себя обделённым: у меня была мама, а это больше, чем у многих моих сверстников.

Мама часто делилась со мной историями своего детства. Она говорила: «Человек без памяти о предках подобен дереву без корней» . История моих предков начиналась с маленького городка Бенин. Маме было пять лет, когда всю ее семью насильно вытащили из домов и продали в рабство. Каждый раз рассказывая это, она не могла скрывать ноющую боль в сердце, и даже я не мог в такие моменты отвлечь ее от грустных воспоминаний. «Боль не должна скрывать правду», — повторяла мама, продолжая рассказывать мне о тех событиях. Всю ее семью: трех сестер, двух братьев и родителей, закованных в цепи, погрузили на судно, пропахшее смертью и неизбежностью, кишевшее крысами, которые то и дело кусали раненных и ослабших жертв несправедливости. Люди не могли пошевелиться, поскольку со всех сторон были задавлены друг другом, единственное, что мама могла делать – смотреть на отца Фарэя, который пытался успокоить взглядом, хотя сам был напуган. Остальные члены семьи были отправлены другим судном. Никто не знал, куда их везут, поэтому один из пленных уверенно декларировал, что скорее всего у белых дефицит с мясом, и они нашли выход, решив съесть пленников. Впрочем, для мамы реальность была гораздо больнее, чем эта выдумка. Она всегда говорила: «Лучше бы меня съели, чем заставили пожирать себя саму, ведь муки смерти рано или поздно заканчиваются, а душевная боль имеет свойство накапливаться и убивать тебя изнутри» .

Когда судно пришвартовалось, всех разделили: мужчин, женщин и детей. Дед Фарэй был волевым мужчиной и под страхом смерти просил не разделять их. Однако это мало волновало работорговцев, они привыкли к таким сценам и не обращали внимание на подобных выскочек, а если те продолжали докучать, применяли насилие. Дед Фарэй не сдавался, он взял маму за руку и сказал, что не уйдет без нее. Ифе говорит, что дед так ее любил, что предпочел смерть, нежели жизнь без нее. Работорговцы не стали церемониться и убили деда на глазах у дочери. Когда у тебя отнимают дорогого человека, тебе уже все равно, что они сделают с тобой. Больше никого из членов семьи она не видела. В этот же день ее посадили к подгруппе здоровых и трудоспособных, поэтому на рынке рабов она стоила очень дорого. Учитывая, что она была зеленоглазой, миловидной и сильной, то за нее просили значительно больше, чем за других девочек. Маму раздели, причесали, постригли ногти, проверили зубы и заставляли улыбаться, пока покупатель осматривал ее нагую с ног до головы. Это было мучительное испытание, ведь покупателям разрешалось делать все, что им вздумается: трогать, заставлять кружиться, открывать рот, прыгать, бегать, и все должно было сопровождаться искренней улыбкой. Никого не волновало, что тебе пять лет, ты потерял семью, на твоих глазах убили отца, стой и улыбайся, пока тебя насилуют глазами. Этот ад закончился, когда ее по счастливой случайности заметил мистер Даррелл, который выкупил ее, одел, дал поесть и объяснил, что теперь она в безопасности. Мамина любимая фраза: « Даже среди гиен всегда найдется один лев ». Этим львом и был для нее мистер Джеймс Даррелл, спасший от ужасающих поворотов судьбы.

Мама должна была стать служанкой для дочерей мистера Джеймса Даррелла, поэтому ее старались обучить не только работе, но и грамотности. Она к семи годам наравне с дочерями хозяина умела читать, считать и даже писать. К ней всегда относились хорошо, иногда даже спрашивали ее мнение по тому или иному вопросу. Однако больше всего ее любила младшая дочь, Маргарет. И когда старшие дочери вышли замуж, мама осталась под опекой мисс Маргарет Даррелл. Каждая история, которую рассказывала мама, делала меня сильнее. Она научила меня не только помнить, кто я и откуда, но и смотреть вперёд.

Её прошлое было частью меня. Её борьба, её боль, её вера — всё это я впитал в себя с младенческого возраста...

1

Я рос не таким, как другие дети слуг. Моя внешность выделяла меня из толпы: ярко-зелёные глаза, мелкие черты лица, светлая кожа. Это вызывало страх у остальных. Они сторонились меня, шептали за спиной, считая, что я проклят. Впрочем, меня это вовсе не задевало, поскольку мама неоднократно объясняла – зеленые глаза у некоторых племен вызывают страх, но это скорее от необразованности, чем желания меня обидеть. Она говорила: «Люди боятся того, чего не понимают. Это не их вина и уж точно не твоя» . Ведь все, что вызывает негативные эмоции, человек интуитивно старается избегать.

Мы с мамой жили на цокольном этаже с другими слугами, но благодаря хлопотам Маргарет, у нас была отдельная комната. Она была слишком тесной для двоих и обставлена довольно бедно: серые стены, холодный каменный пол, кровать и деревянный комод. Самым ценным предметом в комнате был мой письменный стол — личный уголок для занятий. Несмотря на все недочеты, я любил эту комнату, потому что после тяжелого рабочего дня мы с мамой оставались наедине и могли делиться друг с другом своими мыслями. Больше всего мне нравилось, когда она усаживала меня за стол и учила читать и писать. Мне это давалось довольно легко, но я не понимал, зачем мне учиться, если я всегда могу обратиться к ней. Все же Ифе не сдавалась и терпела мои капризы. На мое желание получить от нее быстрый ответ на волнующие темы, она обычно говорила: « Бомани, если ты не научишься думать сам, то станешь легкой добычей для тех, кто будет внушать тебе свою искаженную правду ».

До пяти лет я был счастливым и послушным мальчиком. Моя жизнь, хоть и не лишённая трудностей, казалась мне упорядоченной и светлой. Однако у каждого в жизни наступает момент, когда пелена спадает с глаз и весь мир, который ты строил аккуратно по камушку, рушится в одно мгновение. Я прекрасно помню день, когда моя детская наивность столкнулась со взрослой беспощадной реальностью. Все началось, когда мы узнали, насколько серьезно болен мистер Даррелл. Он несколько дней не выходил из своей спальни, а Маргарет, не сдаваясь, рассказывала маме предполагаемых диагнозах врача и новейших методиках лечения. Однако ничего не помогало, и старику становилось все хуже и хуже. Я любил мистера Джеймса, он был единственным мужчиной в моем окружении, который был добр со мной. Остальные либо боялись, либо завидовали. Когда в очередной раз Маргарет рассказывала маме о хорошем специалисте с уникальной методикой лечения, я решил тайком взглянуть на больного и хоть немного развеселить его. Ифе запрещала мне подниматься на третий этаж, где располагалась спальня господ. Но разве существуют запреты, если твои действия способны облегчить жизнь другого? Я тайком прокрался к комнате, избегая других слуг, и бесшумно зашел в холостяцкую спальню мистера Джеймса. Он потерял жену во время рождения Маргарет и больше не женился, уверяя, что смерть не дает ему право предавать жену. Мистер Даррелл лежал в темной прохладной комнате, укрытый с ног до головы теплым одеялом, а все тело, будто предавая его, бросало в дрожь. На полу валялись окровавленные платки, и у меня появилась мысль о том, что возможно кто-то его пырнул ножом. Эта мысль настолько меня напугала, что я подбежал к нему и начал кричать, что есть мочи:

– Мистер Даррелл, мистер Даррелл, вы живы?

– Вроде еще жив, Бомани, – хриплым голосом произнес он, мягко улыбаясь и кашляя в платок.

– Я не хотел вас тревожить, просто мне показалось, вам так грустно лежать тут одному, что вы были бы не прочь с кем-нибудь поговорить, – сказал я, не отрывая от него озорной взгляд.

– Ты правильно сделал, что пришел, только не говори об этом никому, а то нам двоим хорошенько влетит, – улыбаясь, сказал он, разрешая мне запрыгнуть на его большую кровать и сесть рядом с ним.

– Вам не влетит, вы же болеете, – с умным видом произнес я, – все проблемы беру на себя.

Усевшись поудобнее, мистер Даррелл начал рассказывать о своей любимой жене Керри. Она, несомненно, была прекрасной женщиной, раз выбрала себе такого замечательного мужа. Когда мистер Даррелл уснул, я не спешил уходить, рассматривая его добрые глаза и грустную улыбку, стараясь сохранить эту картину в памяти. Меня пугала лишь мысль о том, что рано или поздно наши разговоры по душам станут всего лишь воспоминанием. Мистер Даррелл был моим лучшим другом, оберегающим меня и маму от всех мирских бед.

Мне вспомнилось, как однажды дети слуг, не желавшие со мной играть, случайно столкнули меня с порога, и я ударился о край острого косяка рукой. Кровь была повсюду, от этой картины в глазах начало темнеть, а детский хохот звучал все тише и тише. Вдруг появился мистер Даррелл, который молниеносно забил тревогу. Мама с Маргарет уехала в гости к одной светской особе, чье имя я не помню, поэтому мистер Джеймс самостоятельно, не теряя ни минуты, завязал тугой жгут, усадил меня на лошадь, прижал меня к себе и поскакал с такой скоростью, что я подумал, мы летим в рай. Но до рая было далеко, поэтому мы остановились в больнице. Он взял меня на руки и понес через черный вход в больницу. Мистер Шварц, семейный доктор Дарреллов, отказывался меня принимать. Я начал терять сознание, поэтому смутно помню их разговор:

– Ну, дружище, он же ребенок, ты же давал клятву Гиппократа, – слышал издалека дрожащий, но суровый голос мистера Даррелла.

– Я не для того учился столько лет, чтобы тратить время на рабов, у тебя, что их мало? Если я

спасу одного, мне придется спасать всех. Не просто же так государство выделило им больницы для чернокожих... – уверенно и сухо произносил врач.

– Будь же ты человеком, Шварц, не люблю говорить о своих делах, но разве не я обеспечил тебе это место, – гневно отвечал мистер Даррелл.

– Что подумают наши пациенты, если будут знать, что мы их лечим там же, где и рабов, меня осудят за такое поведение. Тем более у них другая анатомия, я врач для белых и понятия не имею, как у них там все устроено. Для его же блага отвези в больницу для черных или жди обхода врача для рабов через два дня, – старался пояснить свою позицию доктор Шварц.

– У него все так же, как и у нас, я тебя уверяю! Ты же знаешь, как устроено в тех больницах: он зайдет со сломанной рукой, а выйдет с целым букетом болезней. Умоляю Шварц! Я тебе заплачу столько, сколько захочешь, только спаси жизнь мальчишке, – сухо отрезал мистер Джеймс. На этом моменте я уснул.

Проснулся я дома в кровати гостевой комнаты, а мистер Джеймс сидел напротив в кресле и, опустив голову, смотрел на пол. Тут подбежала мама, падая на колени передо мной и целуя в лоб.

– Извините, мистер Даррелл, за причиненные хлопоты, я сейчас же его уведу в комнату, – произнесла мама заплаканным голосом.

– За спасение жизни не извиняются, а благодарят, – старался улыбнуться он, – эта комната все равно пустует, оставь его, пока он сам не встанет. Уверен, это будет совсем скоро, тем более он же у нас боец и справиться с любыми невзгодами, не так ли, Бомани? – он обратился ко мне с такой улыбкой, что я хотел его обнять, но не в силах был произнести ни слова. Последующие четыре дня я жил в комнате для гостей, и меня никто не тревожил, лишь изредка заходила мама узнать, как я себя чувствую. Тогда я для себя отметил, что больше не буду сдаваться и давать себя в обиду, раз в меня верят такие люди, как мистер Даррелл.

2

Прошла неделя, и мистеру Дарреллу не полегчало. Ситуация усугублялась тем, что хотя мисс Маргарет в ближайшие месяцы должна была выйти замуж за адвоката Адама Грея, известного в своих кругах, все же она и ее будущий супруг получали лишь небольшую часть состояния отца, а единоличным обладателем имения и слуг становится ее кузен, мистер Роберт Даррелл. Мы никогда его не видели и не знали, что он из себя представляет. Интересно, как всего один человек может повлиять на жизнь сотен людей.

Последние недели жизни мистер Джеймс не мог разговаривать и никого не принимал у себя в спальне, кроме Маргарет. В эти дни я впервые познакомился с двумя дочерями мистера Даррела, они прибыли первым поездом, получив тревожное письмо Маргарет. Мне не разрешалось попадаться им на глаза , все боялись, что я буду мешать им горевать. Однако одним глазком я все же успел их разглядеть и понял, почему Маргарет была любимицей. Две старшие дочери были похожи внешне на мистера Даррела, и если тот был довольно симпатичным мужчиной, то они были ничем не примечательные, особенно на фоне очаровательной Маргарет. Она была роскошной девушкой: черные, густые, блестящие волосы, большие карие глаза, длинные ресницы, прямой нос, аккуратные пухлые губы и добрая улыбка, которая придавала ее лику ангельское свечение. Больше всего мне не понравилась старшая из сестер: она все время поучала Маргарет, указывая, на ее неправильное отношение к слугам, была холодна и сурова с Ифе, пренебрежительно относилась ко всем слугам.

Ожидание смерти погрузило дом и его обитателей в уныние и тоску. Никто не разговаривал друг с другом, все делали свою работу, прислушиваясь к кашлю мистера Даррелла. Если он издавал хоть какой-то звук, значит, еще жив, и мы в безопасности. Через месяц мучительной агонии мистер Даррелл скончался, и весь дом погрузился в траур, ведь он был добрым и справедливым хозяином, который не обижал своих слуг. Однако их пугала не столько смерть, сколько столкновение с неизбежностью – новым прогрессивным молодым хозяином.

Смерть мистера Джеймса Даррелла стала первым настоящим ударом по моему детскому миру. Помню, как в тот день дом погрузился в гнетущую тишину, нарушаемую лишь приглушёнными рыданиями Маргарет и ее сестер. Мне тогда казалось, что даже стены дома, пропитанные теплом его доброты, начали трескаться и осыпаться. Мама тоже была подавлена, но старалась держаться ради меня. Мы стояли у входа в дом, пока выносили тело. Маргарет крепко держалась за мамину руку, по ее щекам текли слезы, и я впервые осознал, что боль может быть такой сильной, даже если человек молчит. Это зрелище навсегда осталось в моей памяти: лицо мистера Джеймса — такое спокойное, будто он просто спал, и Маргарет, прижавшаяся к маме, как испуганный ребенок.

Похороны были скромные, поскольку мистер Джеймс считал, что умершему все равно, насколько роскошный бант у него красуется на гробу. Маргарет разрешила слугам попрощаться с хозяином после того, как все гости, включая ее сестер, покинут имение. Честь произнести прощальные слова досталась маме, поскольку она была самой грамотной из слуг и легко могла облачить свои мысли в высокопарные слова.

В этот день меня позвала Маргарет и вручила памятный подарок – запонки из белого золота с большим зеленым рубином по центру и письмо, которое просил передать мне мистер Даррелл. Конечно, я узнал эти запонки, но меня больше волновало, что написано в письме. Я побежал к себе в комнату, прижимая так сильно полученные подарки, что у меня несколько минут на груди оставались следы этих запонок. Закрыв накрепко дверь в комнату, укутавшись в теплое одеяло, я раскрыл письмо и приступил к чтению. Аккуратный и каллиграфический почерк мистера Даррелла растрогал мое сердце так, что слезы мешали читать письмо.

«Дорогой Бомани, ты вырос на моих глазах и стал сильным и добрым мальчиком. Я хочу, чтобы ты не забывал, трудности в жизни будут всегда, каждый будет пытаться сломить тебя, однако они могут повредить лишь твою физическую оболочку, но не твою волю. Я помню, как готовился к встрече друзей из Бостона и надевал эти запонки, которые подарил дорогой мне человек. Ты посмотрел на меня и сказал: «Если бы у меня были такие запонки, я бы был похож на настоящего джентльмена». Я тогда посмеялся и сказал, что джентльменами нас делают не запонки, а наши поступки. Так и есть, ты увидишь еще много людей в дорогих запонках, которых тяжело назвать настоящими мужчинами. Однако эти запонки по праву твои, пусть они служат напоминанием тебе каждый раз, когда ты будешь на них смотреть, то будешь вспоминать старого доброго Джеймса, который верит, что ты и есть настоящий джентльмен, и у тебя обязательно получится еще показать этому миру, кто ты есть.

С уважением,

твой друг Джеймс».

Немного успокоившись, я спрятал запонки и письмо за комодом. Это письмо я перечитывал еще много раз, когда сталкивался со сложностями, а они в моей жизни только начинались. Я и не представлял, как хорошо жил до того момента, как хозяином дома стал Роберт Даррелл.

3

На следующее утро после похорон все обитатели дома вновь ожили, отложив мысли о тягостной утрате в дальний ящик, и с замиранием сердца готовились к приезду нового хозяина. Рецепт успешного исцеления от душевных ран – появление свежих проблем, заправленных соусом неизвестности с привкусом безысходности. Поварихи с жаром готовили свои лучшие блюда, создавая кулинарные шедевры на любой вкус, а служанки с безупречной тщательностью натирали хрусталь и серебро, излучая острое напряжение и жадное стремление к совершенству. Горничные, словно юркие тени, носились по всему дому, вытирая пыль, расставляя вазы с цветами, добавляя в интерьер нотки свежести и аккуратности. Мама с легким беспокойством приводила Маргарет в порядок, уверяя ее, что все будет хорошо, а экономка настороженно следила за каждой цифрой в годовых отчетах, проверяя расходы на содержание поместья и делая пометки о работе слуг. Я же, нарядившись в ярко-зелёную ливрею, которая чудесно контрастировала с тёмно-зелёным убранством гостиной, покорно выполнял свои мелкие поручения. Одним словом, весь дом напоминал механические часы, где каждая шестеренка выполняла свою работу, и лишь одна ошибка способна была привести к поломке всего механизма. И вот, несмотря на всё происходящее, дом с его пахнущими свежестью мраморными полами и сверкающими дорогими антикварными предметами продолжал жить своей жизнью, уступая место новым заботам и новым хозяевам.

Наступил вечер, а мы, как загнанные звери, всё ещё носились по дому, выполняя работу по третьему кругу, стараясь ничего не упустить из виду, но на самом деле стараясь не думать о надвигающейся катастрофе. Почему мы чувствовали такую тревогу, легко объяснимо. Во-первых, добродушный мистер Даррелл, который любил своих слуг, был исключением из правил. Мы наслушались ужасных историй от других слуг, чьи жизни спасал мистер Даррелл, выкупая их у тиранов. Во-вторых, мистер Роберт Даррелл, новоиспечённый хозяин, не счёл нужным присутствовать на похоронах, сославшись на свои многочисленные дела. Однако мог ли настоящий джентльмен, испытывающий хотя бы каплю уважения к своему предку, не почтить память человека, который целый месяц проявлял желание познакомиться с ним, оставив после себя целое состояние? Конечно, не по своей воле, но всё же. После этого слуги, да и сама Маргарет, интуитивно поняли, что как раньше жить в поместье больше никто не будет.

Поезд должен был прибыть к вечеру, следовательно, хозяин должен был появиться на пороге с минуты на минуту. Все служащие заняли свои почётные места, готовясь встретить его, но первыми пропустили Маргарет, которая дрожала от нарастающего волнения. Молчание в комнате было тяжёлым, и тревога, как мрак, сгущалась с каждой минутой. Через двадцать минут ожидания дверь распахнулась и нервное напряжение выросло до предела, однако это был Адам Грей, решивший поддержать любимую и лично поприветствовать нового хозяина дома. Его присутствие немного разрядило напряженную атмосферу, хотя тревога не покидала никого из нас. Мистер Грей, добрый и чуткий человек, чем-то напоминавший покойного мистера Джеймса Даррелла, был любим всеми. В свои двадцать восемь лет он уже успел построить успешную карьеру и заслужить уважение окружающих. Однако его взгляды на жизнь и служение шли вразрез с традиционными представлениями. Мистер Адам не считал угнетение людей чем-то приемлемым и верил, что каждый человек должен иметь право сам распоряжаться своей судьбой. Если он хочет быть свободным, то его нужно отправить на родину к семье, а если он желает служить, то хозяева должны уважительно относиться к нему, чтобы тот не хотел от них сбежать. Эти идеи, глубоко укоренившиеся в его сознании, он намеревался вынести на обсуждение, когда займёт более высокую должность А пока о его амбициях знала только Маргарет, с восхищением рассказавшая о мыслях своего жениха мне и Ифе.

Мисс Даррелл и все обитатели дома познакомились с мистером Греем благодаря одному ужасному инциденту, произошедшему по вине Энтони Вампа. Однажды поздним вечером к мистеру Дарреллу ворвался в дом раненый раб, чей хозяин пытался отрубить ему руку за то, что тот случайно коснулся его во время проверки. Рабовладелец проверял, сколько центнеров в силах перетащить на склад раб, чтобы снизить расходы на содержание лишних ртов. К пятому заходу один из рабов, изнеможенный от невыносимой работы, упал на хозяина, забирая у его ног мешок. Тот вспыхнул от гнева и, забыв про свой эксперимент, набросился на бедного, изморенного трудом и голодом человека, с кнутом, но осознав, что это недостаточно поучительное наказание, взялся за пилу. Оказавшись в непростой ситуации, раненный решил искать помощь у милосердного мистера Даррелла и не прогадал.

Мистер Даррелл и Адам Грей, обсуждавшие важные деловые вопросы в кабинете, были потрясены, услышав шум и крики из прихожей. Когда они подошли, их глазам предстала невероятная сцена: обессиливший раб с раной на руке стоял, запыхавшись и в ужасе, пытался отыскать хозяина дома, выкрикивая его имя. Все слуги, включая нас с мамой и Маргарет, стояли в немом оцепенении, не понимая, как он оказался здесь, в этом доме. Мистер Даррелл и Адам, вышедшие из кабинета, остановились в коридоре, и их взгляды встретились — в них читались ужас и молчаливое осуждение того, что происходило. Но, немедля, мистер Даррелл подошел к раненому, и его лицо стало жестким и решительным. Он сделал шаг вперед, приказав слугам помочь рабу и оказать ему первую помощь. Адам тоже не остался в стороне и, подойдя ближе, выразил свое несогласие с тем, что что произошло в доме Вампа, готовый поддержать любое действия мистера Даррелла. Это был момент, когда все вокруг поняли: в доме

Дарреллов царил не только порядок, но и настоящая человечность, которой не было у жестоких рабовладельцев.

– Ты чей раб? И что здесь делаешь? – спросил мистер Даррелл, стараясь не паниковать и успокоить незваного гостя.

– Я раб Энтони Вампа, Зубери, сэр. Извините, что я в таком виде к вам, и еще и пол испачкал кровью, – кричал он, но не дождавшись разрешения, продолжал, – он меня убьет, понимаете. Я не против работы, наоборот, один из самых выносливых рабов, честно, но без руки стану негодным.

– Я тебя услышал, но как ты предполагаешь, я смогу тебе помочь? – озабоченно смотрел на него мистер Джеймс. Раб молчал и выжидающе смотрел на нашего хозяина.

– Я хочу помочь, но руки у меня связаны. Он твой хозяин, я не имею право вставлять ему палки в колеса, – произнес сочувствующим голосом мистер Даррелл.

– А если я помогу вам развязать узел и выпутаться? – неожиданно для всех сказал мистер Грей.

– Тогда я буду тебе признателен, дружище, – восхищенно обращался к нему мистер Джеймс.

– План следующий, – излагал уверенно нам свои мысли мистер Грей. – В этом году на Энтони Вампа поступила жалоба от неких фермеров, утверждающих, что тот неоднократно похищал у него с помощью своих рабов животных: кур, свиней, коров.

– Да, да, все так и есть, сэр, – уверял раб, – меня он тоже посылал.

Мистер Грей ободряюще улыбался ему и продолжал развивать свой план:

– Так вот в прошлом году у фермеров не было адвокатов в отличии от мистера Вампа, который используя знания и связи своего сына, пригрозил, что фермеры потеряют все, если обратятся в суд. Никаких жалоб больше не было в тот год. Однако в этом году поступили жалобы еще трех фермеров и в отличие от прошлого года у нас есть доказательная база, благодаря которой можно будет упечь этого ворюгу за решетку. Теперь у нас все козыри, чтобы его одолеть.

– Ход твоих мыслей я понял, отличная идея, – радуясь как малое дитя улыбался мистер Даррелл, – уведите беднягу, помойте и дайте поесть.

Все с нетерпением ждали мистера Вампа. Вскоре он оказался на пороге дома с пилой в руках, где его ожидали мистер Грей и мистер Джеймс.

– Вы случайно не видели моего раба, – нервно говорил он, в то время как его раб принес мистеру Дарреллу коробку сигар и зашел обратно в дом. Опешив от изумления, он продолжал более спокойным голосом, – это же мой раб.

– Нет, он всегда был моим, не так ли Адам? – уверенно спрашивал у мистера Грея мистер Даррелл, доставая сигару.

– Конечно, мистер Джеймс, нет никаких оснований полагать иначе, как и нет предположений, что мистер Вамп ворует скот у своих соседей, – уверенно подтверждал мистер Грей, не переставая надменно смотреть на мистера Энтони, – не так ли, мистер Вамп?

– Вы меня хотите напугать или же шантажируете? – гневно отвечал мистер Энтони.

– Раз вы не сдаетесь, то перейдем к фактам, если вы не против, мистер Даррелл, – спрашивал вежливо мистер Грей.

– Конечно, нет, сынок, какие могут быть возражения, – добродушно отвечал мистер Джеймс, куря сигару.

– Так вот, Энтони, на данный момент в моем портфеле лежат жалобы от трех пострадавших фермеров, если ты будешь продолжать в том же духе и не оставишь в покое этого беднягу, а также не перестанешь калечить своих рабов, то тебе придется вернуть весь скот, заплатить за ущерб, и это будет только началом твоих проблем. Я об этом позабочусь. Как тебе перспектива?

Мистер Вамп от ужаса не знал, куда деться, и вообще пожалел, что погнался за этим рабом, проблем от него больно много. Мистер Грей убедился, что враг повержен и готов согласиться на любимые условия, продолжил:

– Если вы возвращаете животных, оставляете в покое этого раба, не калечите своих, то я уничтожу все доказательства, даю слово. Однако решение нужно принять сейчас. Враг был повержен. В этот вечер мы приветствовали двух замечательных людей – нового работника и нового любимчика всей семьи, который будет захаживать к нам каждую неделю и постепенно завоюет сердце Маргарет своим острым умом и доброй душой. Вот так я и стал свидетелем зарождения большой и настоящей любви.

Ожидая нового хозяина, мы простояли так до глубокой ночи, пока правила приличия не заставили мистера Грея нас покинуть. Слуги начали переживать, что с наследником имения могло что-то приключиться. Однако в тот момент, когда Маргарет решила нас распустить, дверь отворилась, и мы увидели на пороге Роберта Даррелла собственной персоной. Это был высокий и подтянутый мужчина лет двадцати пяти, с темно-русыми волосами, зачесанными набок, крючковатым носом, напоминающим орлиный клюв, темно-карими глазами, даже скорее черными, поскольку зрачка в них было не отыскать, острым как нож подбородком и глубоким шрамом на левом виске. Я никогда не видел, чтобы у джентльменов были шрамы, поэтому это меня очень напугало. Он зашел, позволяя снять с себя пальто, и, не отрывая взгляд от нового выпуска газеты «Нешнл интеллиджинсер», оказался перед нами во всей красе.

– Добро пожаловать к себе домой, кузен Роберт. Адам хотел лично тебя поприветствовать, но не дождался, – добродушно поприветствовала его Маргарет.

– А я разве должен перед вами отчитываться, где я и с кем, мисс Даррелл? – сухо отрезал он, оценивающе осмотрев свое новое имение и нас.

– Нет, что вы, – не знала, как реагировать на такую враждебность Маргарет, – просто мы все вас очень ждали и... – ее на полуслове прервал хозяин.

– Все? – он так сурово смотрел на нее, что каждый из нас понял, все худшие опасения оправдались. Его глаза смотрели на нас с таким омерзением, что нам показалось, будто мы извалялись все в грязи и пачкаем только что вычищенную до блеска гостиную.

– Что они тут делают? Я не изъявлял желания знакомиться с ними. Уведи их с глаз моих долой, – высокомерно произнес он, но вдруг его глаза остановились на мне.

– Это еще что такое? – указывая пальцем на меня, спросил он. – Я смотрю, у нас дела идут очень хорошо, раз мы рабов так наряжаем.

– Мы знали, что вы едете из Англии, и хотели порадовать вас, – вмешалась мама, закрывая меня собой.

Мистер Роберт подошел к Маргарет и, закрыв глаза от возмущения, начал объяснять, что мы сделали не так:

– Во-первых, я не разрешал ей со мной разговаривать, – говорил он про маму со злобной ухмылкой, щепетильно сдувая пылинки с Маргарет, – во-вторых, порадовать меня выряженным рабом – провальная идея, в-третьих, я знаю о падкости этой рабыни на белых мужчин, поэтому, чтобы не стать игрушкой для моих товарищей, на твоем месте я бы разъяснил ей, почему не стоит открывать свой рот при хозяине, а лучше вовсе не попадаться на глаза. Хотя понимаю, как это тяжело, твоей доброй душе, кузина.

Заканчивая свою тираду, он повернулся к нам спиной, шагая к креслу и произнес:

– Повторяю один раз! Это касается всех, в ваших же интересах раствориться за десять секунд и больше меня не тревожить.

Слуги были ошеломлены таким приветствием и пытались как можно быстрее спрятаться на цокольном этаже, размышляя о произошедших событиях. Я не понимал, какое право имеет этот мужчина оскорблять мою маму и что значит «падкая на белых мужчин». Она, конечно, никогда не выражала ненависти к белым, но и любви никакой не демонстрировала. Впрочем, я не стал ее терзать глупыми расспросами, ведь не всегда истина для одного может быть истиной для меня. Все же что он имел в виду? И почему Маргарет ему не возразила, у нее же в отличие от нас была такая возможность.

4

Наш день обычно был расписан по часам: ранний подъем, завтрак, выполнение своих обязанностей, обед, работа, поздний ужин, сон. Картина не радужная, однако нас вкусно кормили, хозяева заботились о нашем здоровье, иногда разрешали послушать, как играют на пианино гости, а в Рождество всегда дарили подарки. Я был любимчиком Дарреллов, поэтому привилегий у меня было больше, чем у остальных: мне позволяли учиться, читать книги из коллекции мистера Даррелла, хотя это запрещалось по закону, сопровождать маму и Маргарет на улицах, играть в игры. Другие дети хотя и завидовали, с возрастом стали добрее относиться ко мне. А платой за их доброту стали мои рассказы о жизни за территорией дома или пересказ прочитанной книги, которая меня больше всего зацепила. Каждую субботу мистер Даррелл и Маргарет навещали своих друзей, поэтому в этот день после выполненной работы вся детвора собиралась у нас в тесной комнате, усаживаясь на холодном полу, и с нетерпением ожидала мой рассказ. Однако данная традиция, как и многое другое с приездом мистера Роберта канула в Лету.

На следующий день после приезда мистера Даррелла слуги как обычно хлопотали по дому, однако к полудню работа была приостановлена хозяином. Пока Маргарет уехала погостить к приехавшей недавно сестре, пытаясь забыться, мистер Роберт Даррелл велел слугам в течение пяти минут собраться во дворе, чтобы услышать новые правила проживания в его доме.

Всю ночь лил сильный дождь и гремели молнии, то ли сопереживая нам в горе, то ли открывая нам глаза на мрачное будущее. Тучи не спешили уходить, поэтому день был пасмурный, моросил мелкий дождь, трава была мокрая, лужи повсюду, ветер заунывно выл, и в такую погоду мы все же по приказу хозяина налегке вышли во двор. Он ожидал нас на летней веранде, куря сигару и изучая нас словно хищник, готовый напасть.

– Вы опоздали на две минуты, остаетесь без ужина, – перекричал он свист ветра, – я вас собрал, чтобы вы усвоили новые законы этого дома. За нарушение правил каждый отвечает головой. Я не мистер Джеймс Даррелл, чтобы прикрывать вам задницы. Вы должны ответственнее относится к своей работе и быть готовыми получать соответствующее наказание за невыполнение своих обязанностей. И так перейдем к самим правилам:

Правило 1. Не разговаривать без моего разрешения. Ваша пустая болтовня отнимает время, поэтому, прежде чем открыть рот, напишите свои мысли на бумаге и отдайте Ифе. Все нужное я у нее запрошу.

Правило 2. Работа ни при каких обстоятельствах не должна быть приостановлена, если только я не приказываю это. Неважно: болеете, не можете ходить или умираете, свою работу вы обязаны выполнять.

Правило 3. Не переступать порог второго этажа, эта запретная для вас зона. Когда приходят ко мне гости, старайтесь как можно реже попадаться им на глаза. Мне на глаза лучше не попадайтесь вовсе.

Правило 4. Ваша уборная находится теперь на улице в пяти минутах от дома. Если я узнаю, что ночью вы поленились пойти в ваш туалет и воспользовались своим старым, наказание будет суровым, я вам гарантирую.

Правило 5. Свободное время приравнивается к краже, поскольку так вы крадете мое время, пользуясь моим гостеприимством.

Надеюсь, вы усвоили все правила, потому что другого выхода у вас нет, теперь займитесь делом, – окончил свой монолог он.

Так мы прожили еще месяц, избегая хозяина и переживая за наше будущее. Никто не разговаривал друг с другом, все озирались по сторонам, боясь встречаться друг с другом взглядами, полными отчаяния и страха. Каждый из нас до чертиков боялся мистера Роберта, а я считал его самым настоящим злодеем. Мы старались угодить ему во всем, однако единственное, что мы получали – упреки и указания на то, какие правила мы вновь нарушили. Причем список этих правил с каждым днем становился все больше и больше, а претензии слуг, которые передавались через маму, оставались непрочитанными.

Нашу повседневную рутину разбавило известие о приезде гостей. Мы готовились к визиту старых друзей мистера Роберта, которые хотели посмотреть на его новый дом. Приглашен был и мистер Адам Грей, чтобы познакомиться и обговорить детали переезда Маргарет, однако в последний момент у него появились срочные дела. Они договорились с Маргарет, что не будут играть свадьбу, просто пойдут в церковь, заключат брак перед Богом и этого им вполне достаточно. Гости начали потихоньку собираться, а мы все больше паниковать. Когда хозяином был мистер Джеймс Даррелл, ужин накрывали максимум на четырех человек, включая хозяина и Маргарет. Он был очень гостеприимен, однако, когда я спрашивал, почему к нему ходит так мало гостей, говорил, что хочет видеть в своем доме исключительно порядочных людей, видимо, таковых было не так много. Впрочем, в этот вечер я прекрасно понял, что он подразумевал под словом «порядочный». Маргарет, сославшись на головную боль, предпочла пропустить данное мероприятие. Гостей было человек девять: молодые люди со своими спутницами и один упитанный мужчина. Я не запомнил имена всех, однако имя одного застряло в моей голове навечно. Райан Эванс. Этот человек был отвратителен как снаружи, так и изнутри: редкие черные волосы, тонкие губы, маленькие серые глаза, огромный нос, занимающий все свободное пространство на лице, большой живот, который, видимо, тяжело было нести, и короткие толстые пальчики. С первого взгляда я заметил на его рукавах красивые запонки и тут же вспомнил слова мистера Даррелла. Как же он был прав.

Вечер начался с добрых пожеланий и приятных поздравлений в адрес мистера Роберта Даррелла. Мы достали самую дорогую фарфоровую посуду (белую с золотым ободком и аккуратными синими рисунками), новые серебряные приборы, новую белую скатерть из тонкого шелка, изящный синий хрусталь и то, чем мы гордились больше всего, – фарфоровая ваза династии Чан с большими синими драконам и замысловатыми узорами, в которую мы поставили белые розы из нашего сада. Мистер Роберт попросил нас заранее вынести все блюда, включая десерты, к столу, чтобы мы не маячили перед глазами. Однако оставил Зубери, который разливал спиртное, и меня в роли мальчика на побегушках, чтобы выполнять мелкие поручения. Гости уселись за накрытый стол, заставленный фирменными блюдами наших кухарок, особенно они гордились своим малиновым тартом, ради которого я с самого утра собирал ягоды в саду.

– Хорошо ты тут устроился, Роб, – активно поедая свинину, отметил Райан, – а я все жду, пока мой старик откинет копыта.

– Смотри, как бы это копыто тебя самого не раздавило, – с ухмылкой отметил один из гостей.

– Да он сам кого хочешь раздавит своим весом, – подхватил другой. Райана обидели высказывания друзей, поэтому он сидел, надувшись как индюк, то и дело прося добавки вина, и косо поглядывая на Зубери.

Весь вечер был наполнен смехом, вкусной едой, дружеской болтовней, выпивкой. Однако ближе к ночи, когда гости собирались потихоньку уходить, Райан решил показать свою сущность во всей красе. Как говорила моя мама, алкоголь раскрывает ту сторону личности, которая томится и прячется в глубине души, ожидая своего часа.

– Роб, твой слуга на меня косо смотрит, его надо проучить, – прервал неожиданно веселье Райан.

– Тебе показалось, – сухо ответил мистер Даррелл, пытаясь закрыть эту тему.

– Ты такой же мягкотелый тюфяк, как твой дядя, – надменно произнес тот, – вздумал дружить с рабами, так не будь трусом и признай это.

– Отстань от него, Райан, – рявкнул один из друзей.

– Я-то отстану, но ты сам знаешь, как у нас относятся к любителям рабов, – крутя в руке бокал вина, ответил Райан.

– Зубери, подойди, – не переставая озлоблено смотреть на Райана, приказал мистер Роберт, – этот джентльмен уверяет, что ты на него косо посмотрел, извинись перед ним.

Не успев получить извинения, Райан продолжил свой спектакль:

– Мне не нужны извинения, я хочу, чтобы он был наказан.

Никто не осмелился возразить Райану, потому что этот толстяк занимал высокое положение в обществе и мог доставить немало проблем своим врагам.

– Хорошо, я его накажу, – злобно, но в то же время уверенно произнес мистер Роберт, и обратился к Зубери, – уйди с глаз моих долой.

Райан все же не сдавался:

– Я хочу лично видеть, как ты его будешь наказывать.

Мистер Даррелл встал из-за стола, не переставая смотреть на Райана, взял кнут из рук своего друга, снял пиджак, закатал рукава, подошел к Зубери, прошептал еле слышно: "Прости меня", а громко произнес:

– Снимай рубашку и повернись ко мне спиной.

Зубери понимающе кивнул и выполнил указание хозяина. Вся его спина была в шрамах, оставленных на память предыдущим хозяином. Один удар – кровь, второй удар – кровь, третий удар – кровь. Зубери стоял и не произносил ни слова, ни один мускул на его лице не дрогнул. Роберт весь в крови с измученным видом отошел от него.

– Какое чудное шоу, смотри и учись, что бывает с теми, кто смеет кинуть лишний взгляд на своих господ, – повернувшись ко мне, произнес Райан. Потом подхватил из-за стола молотый перец, подошел к Зубари, приказал встать на колени и с особым удовольствием размазал по спине этот перец. Роберт смотрел на эту сцену, поджимая губы и прожигая взглядом Райана. Зубери стоял, опустив голову и не издав ни звука, тогда Райан решил добить его и пролить на раны вино. Однако мистер Роберт быстро схватил его руку и грубо сказал:

– Он мой раб, а не твой, ты портишь мое имущество, а это самый мой выносливый слуга, и я не планирую пускать его в расход, – затем он обратился к Зубери, – иди отсюда, ты мне тут больше не нужен.

Райан, довольный своей победой, уселся на место и начал знакомить присутствующих со своими изощренными идеями:

– Скоро, говорят, будет дефицит домашних рабов, поскольку большинство из них дохнут на плантациях, не выдерживая темп работы, а цена на них растет с бешеной скоростью. И знаете, у моего старика появилась отличная идея, которую он собирается распространять. Послушайте только, зачем покупать рабов, если можно заниматься их разведением. Допустим, у Роба есть выносливый раб, а у меня крепкая рабыня, скрестив их, мы получаем отличное потомство. Кстати, эту методику применяют уже многие, и мы в скором времени увидим плоды их усилий.

– Я думаю, нам всем пора домой, – прервал его взволнованную речь один из друзей.

– Да, Роб, спасибо за твое гостеприимство, нам, и правда, пора, – поддержал другой.

– А я, пожалуй, злоупотреблю твоим гостеприимством и заночую сегодня здесь, – ехидно улыбнулся Райан, – ты же не возражаешь, Роб?

– Оставайся, если пожелаешь, – сцепив руки у острого подбородка, ответил резко мистер Даррелл.

Гости разошлись, меня отпустили, слуги начали убирать со стола, а мистер Даррелл проводил этого демона в давно пустовавшую комнату для гостей. Ночь была длинная, и я не мог уснуть из-за случившегося с Зубери и подслушанных ужасающих идей Райана. У меня в голове не укладывалось, как человек может быть так жесток с другим человеком. Да, мы слуги и выполняем порученную нам работу, но дает ли это право калечить нас за мелкие или выдуманные кем-то провинности. Ифе тоже не могла уснуть, ее мучили температура и кашель, который она заработала после нашего утреннего собрания на улице. Она никогда не нарушала никакие правила и уж тем более не разрешала этого делать мне. Однако ей нужно было сходить в уборную, а до туалета на улице надо было пройти через черный вход, который известен только слугам, она бы не дошла из-за температуры. Я схватил ее горячую как кипяток руку, и повел в туалет на первом этаже, который раньше принадлежал слугам. Мы успешно проделали этот путь и собирались вернуться обратно, однако на нас неожиданно налетела большая туча, которая отбросила меня назад с такой силой, что я ударился головой об угол открытой двери и кровь залила мне правый глаз. Я хотел встать и откинуть от мамы эту тушу, но не смог пошевелиться.

– Это ты, я знаю тебя, Ифе, – прозвучал омерзительный голос, – уверен, я не хуже того придурка, который запудрил тебе мозги несколько лет назад. Ифе пыталась отстраниться, но эта мерзкая туча не сдавалась:

– Перестань делать вид, будто у тебя есть выбор, я тут, а значит, я твой хозяин, пусть твой отпрыск привыкает к тому, что у нас есть право на все, что мы хотим, – и взбесившись из-за сопротивления мамы, он ударил ее по лицу со всей силы. Я закрыл глаза, потому что интуитивно понимал, что Ифе так будет спокойнее. Неожиданно из-за дверей пронеслась еще одна быстрая тень, взяла за шкирку эту толстую тучу, со всей силой бросила на пол.

– Ты у меня дома, не забывай, а она принадлежит мне, у тебя достаточно своих игрушек для веселья, – злобно рявкнула тень.

– Ты ее защищаешь, значит, – тут я узнал голос Райана.

– Нет, просто не люблю делить с кем-то то, что принадлежит мне, либо ты принимаешь этот факт и идешь спать к себе в комнату, либо проваливай из моего дома, и я всем сообщу, что ты приставал к моей кузине, и кому поверят, интригану или джентльмену? – голос спасителя напоминал мистера Даррелла, но зачем ему это.

Райан, взбешенный таким отношением, встал, поправил свои взъерошенные волосы и исчез в темноте. Тьма поглотила тьму. Мистер Даррелл поднял голову на маму и гневно произнес:

– Ты где была, когда я рассказывал о правилах? Эти правила придуманы не просто так, а для вашей же безопасности, неужели так трудно это понять?

Тут он заметил меня, прячущегося в углу. Мама не подходила ко мне, думая защитить от гнева мистера Даррелла. Однако он неожиданно для нас подошел, сел ко мне, сказал маме зажечь свечи и принести ему аптечку, которую он нес с собой и уронил при виде Райана. Обработав мою рану, он встал и пошел за нами на цокольный этаж. Ифе все же собралась духом и поблагодарила человека, спасшего ее от жестокого демона, который был так близок к исполнению своей грязной цели. Всего одна минута, и наше утро могло бы быть совершенно другим.

– Но я не понимаю, как вы там оказались? – спросила Ифе.

– Это тебя не касается, ты снова нарушаешь мои правила, – брякнул он.

Дойдя до нашей комнаты, он спросил, как ему найти Зубари. И единственное, что я слышал за стеной, как Зубари благодарит за наложение швов, а мистер Роберт перед ним извиняется. Именно так я и осознал, что мистер Джеймс Даррелл оставил нас в надежных руках, а мистер Роберт Даррелл стал для меня новым кумиром, каким и станет со временем для всех своих слуг. Удивительно, как под маской кровожадной акулы может скрываться дружелюбный дельфин.

5

После той памятной ночи мама так и не выздоровела полностью. Она таяла на моих глазах. Болезнь, возникшая в одно мгновение, не спешила ее покидать. Мистер Даррелл окончил медицинский университет, но не работал по профессии в связи с новыми обязанностями, которые на него возложил мистер Джеймс Даррелл. Однако его знания и умения помогали справляться с болезнями, которые так и липли к нам. Мы уже привыкли к его специфическому характеру, поэтому не боялись высказывать напрямую свои просьбы или обращаться за помощью, если кто-то из слуг заболевал. Ифе, не смотря на болезнь, днем выполняла свою работу безукоризненно, а вечером ее лечил мистер Даррелл, ругаясь, что она слишком много на себя взвалила. Маргарет же в свою очередь старалась не беспокоить маму излишними хлопотами, связанными с ее отъездом. Каждый из нас троих старался оберегать Ифе, но никто и предположить не мог, что легкая простуда способна была так сильно пошатнуть ее крепкое здоровье...

Последняя радостная новость в нашем доме была связано со свадьбой Маргарет и мистера Грея. Она была похожа в своем кремовом платье, которая досталось ей от миссис Керри Даррелл, на прекрасного грациозного лебедя. В этот день Маргарет достала шкатулку миссис Даррелл, выбрала жемчужные бусы и серьги, заколола волосы серебряной брошью с жемчужной оправой, обула кремовые туфельки и превратилась в принцессу из сказок. Церемония прошла довольно быстро, нас на ней не было, однако Маргарет предпочла большому торжеству ужин в кругу семьи. Мы и были ее семьей. Мистер Даррелл в этот день закрыл глаза на свои правила и разрешил нам поужинать вместе по просьбе дорогой кузины. Однако перед тем, как мы увидели новобрачных, он в своей манере продекларировал новые правила поведения за столом. Впрочем, все догадывались, он это не со зла, а наоборот, чтобы мы не казались в глазах мистера Грея неотесанными болванами, не умеющими держать правильно вилку в руках. Он подходил к каждому и говорил, какой прибор в каких случаях использовать, как держать бокал, как говорить тост, как правильно вытирать рот и т.д. Нам всем было очень весело, и мы хотели, чтобы этот радостный миг длился вечно.

Мистер Даррелл перестал для нас быть тираном, мы притворялись, что боимся его, но любили своего хозяина и переживали за него. Однажды Маргарет случайно встретила старую подругу ее матери, и та поведала историю жизни мистера Роберта Даррелла. Его мама умерла во время родов, а отец, не смирившись с утратой, отыгрывался на сыне, вымещая на нем всю ненависть и злобу. Горе даже самого добродушного человека может превратить в бессердечную тварь. Он бил его за мелкие провинности, поэтому маленький Роберт записывал правила, которым следовал, чтобы не нарушать их и не гневить отца. Однако это не очень помогало, но вошло в привычку. Его тело было покрыто многочисленными шрамами, которые с особой жестокостью оставлял беспощадный отец. С возрастом он находил новые пути унижения сына, помимо физического насилия добавилось и моральное. Однажды ночью пьяный мистер Даррелл решил повеселиться, нашел няню мистера Роберта, которая заменила ему маму и напал на нее. Маленький хозяин набросился на отца, защищая честь своей няни, а взбесившийся отец взял крюк от каминной решетки и попытался ударить им сына. Но не успел Роберт опомниться, как заметил перед собой нянино тело, прикрывающее его. За одно мгновение перевернулась вся жизнь маленького испуганного мальчика: громкий рев, бешеное лицо отца, падающее тело няни и шрам на лице мальчика. Няня умерла на месте, а шрам всю жизнь напоминал ему об этой страшной трагедии. Единственное, что сказал ему отец в этот день: «Посмотрим, сколько твоих защитников еще помрет, мягкосердечные твари». После произошедшего в пятилетнем Роберте что-то сломалось, и он больше никого к себе не подпускал.

Новобрачных мы встретили у порога, они сияли и не могли оторвать взгляд друг от друга. Стол ломился под тяжестью еды, которую наготовили кухарки. Они даже умудрились испечь свадебный торт с ягодной начинкой, украшенный белой глазурью и кокосовой стружкой, который был ростом с меня. Мы все вместе готовили этот торт: кто-то собирал ягоды, кто-то молол кокос, кто-то готовил бисквит, кто-то – глазурь, кто-то украшал, а мистер Даррелл всем процессом руководил. Это был наш подарок мистеру и миссис Грей, поэтому мы очень старались и вкладывали в него всю нашу любовь.

Этот вечер был самым ярким в моей памяти, потому что стерлась грань между нами и хозяевами, мы стали обычными людьми, которые радовались за счастье молодых. Все вкусно ели, веселились, танцевали, говорили тосты. Я так не хотел, чтобы этот вечер заканчивался, и даже не догадывался, что для меня тоже был подготовлен подарок к моему дню рождения, который мы никогда не праздновали.

– Я слышал, у одного послушного мальчика сегодня день рождение, – произнес мистер Грей после очередного тоста.

– Да, да, мы тоже слышали, – хором подтвердили слуги.

– А ну-ка, Бомани, выйди на середину гостиной, – поддержала их миссис Грей.

Я был шокирован происходящим, потому что не привык быть в центре внимания, я скорее всегда был тенью, нежели тем, от кого исходит эта тень. Но увидев поддержку слуг, одобрительный взгляд мистер Даррелла и мамы, я вышел на середину гостиной и начал ждать чуда. Хоть я и был всегда любимчиком хозяев, все же они старались этого не показывать при слугах, чтобы не ставить меня в неловкое положение. Однако на этот раз нас всех объединяла любовь и желание дарить друг другу счастье, поэтому все слуги вместе со мной проживали миг невероятной радости.

– Зубери, выноси, – дал указание мистер Роберт.

И тут я вижу, как мне несут маленький торт с шестью свечами, Зубери и все остальные поют мне песню в честь дня рождения, миссис Грей дает мне указание задувать свечи и загадывать желание, все аплодируют мне, а я аплодирую всем. Что же я загадал? Чтобы в каждом доме стерлась грань между хозяином и слугой и воцарились любовь и уважение. Моя мама всегда говорила, что если тебе дают выбор между благом для тебя и благом для других, то выбирай второе, поскольку если вокруг тебя все будут несчастны, то твое личное счастье быстро погаснет. После этого миссис Грей вынесла мне красивый кожаный черный блокнот с серебряными уголками и сказала:

– Записывай все, что тебе будут говорить наши слуги, возможно, когда-нибудь именно твоя история способна будет изменить этот мир.

Мы проводили новобрачных глубокой ночью, они должны были переехать в Англию. Это была моя последняя встреча с мистером и миссис Грей, которых буду помнить всю жизнь, по крайней мере, я так предполагал. Весь наш дом грустил из-за расставания с миссис Грей, все ее безмерно уважали и любили. Я не забыл ее наказ и каждую субботу записывал истории наших слуг. Они были полны трагизма, жестокости и садизма, однако под крылом мистера Даррелла слуги чувствовали себя в полной безопасности и спокойно могли рассказывать о прошлом, наполненном болью, страданиями и ранами, покрывающими каждый сантиметр их тел и душ. Так один серый день сменял другой, однако я тогда не осознавал, что отсутствие горя и есть счастье до тех пор, пока не наступил самый черный день в моей жизни.

Ифе становилось все хуже и хуже. Она уже была прикована к кровати и порой терялась в своих же собственных мыслях. Мне приходилось идти за ней по темным туннелям ее разума и вытаскивать на свет. Мистер Роберт старался ей помочь лекарствами, которые он закупал тайком через своего старого знакомого. Тот не спрашивал, зачем они хозяину, а он не спрашивал, сколько стоят эти лекарства. Все в выигрыше. Мама стала похожа на мумию, от ее былой стройности и легкости не осталось ни следа. Все же даже в таком состоянии она была прекрасна: ее зеленые глаза блестели как два сапфира, и приходя в себя, она искала взглядом меня, и улыбка на засохших губах вселяла надежду на ее выздоровление. Мистер Даррелл давал мне важное задание: следить за состоянием Ифе и звать его, если маме стало бы хуже. Я дежурил не смыкая глаз, и обычно два раза в день бегал в поисках хозяина, чтобы он дал маме лекарства, которые помогли бы ей. Чем бы он ни был занят, всегда бежал на мой зов, хватал аптечку и спешил в нашу коморку.

– Спасибо, – шептала Ифе, – что разрешаете ему быть со мной.

– Не трать энергию на пустые любезности, – отвечал ей мистер Даррелл, затем обращался ко мне:

– Ты хорошо выполняешь свои обязанности, ты опять спас ей жизнь.

В воскресенье поздней ночью у Ифе началась лихорадка, она снова впала в забытье. Мне нельзя было на второй этаж, но я должен был нарушить это правило, чтобы ее спасти. Обходя все запреты, я ворвался в спальню мистера Роберта и начал громко плакать, слова застряли в горле, и я не мог ничего с собой поделать. Он быстро встал, взял аптечку и в пижаме собирался спускаться вниз.

– Ради любимых можно нарушать любые правила, ты сделал все верно, а сейчас мы должны быть с ней и должны держаться стойко, – произнес он эти слова так быстро, но так ласково, что я успокоился, и мы вместе побежали вниз.

Ифе пришла в себя, но мы понимали, что это последний раз после ее слов.

– Сынок, дай мистеру Дарреллу бумагу, чернильницу и выйди на минуту.

– Ифе, он уже взрослый парень и имеет право все знать, – старался как можно мягче произнести хозяин.

– Он узнает, когда придет время, сейчас мы должны отправить важное письмо и не терять ни минуты, мне осталось недолго, – сказала она, чувствуя присутствие смерти.

Я вышел с разрешения мистера Даррелла, забился в угол и хотел умереть вместе с ней. Что же будет со мной без нее? Кто я без Ифе? После пяти минут мучительного ожидания, мистер Даррелл позвал меня в комнату. Ифе улыбалась, а смерть не унималась. Я подошел к ней, но боялся ее трогать, поскольку мне казалось, от моих касаний Ифе сломается.

– Бомани, сынок, не забывай, что ты боец и справишься с любимыми сложностями в жизни. Совсем скоро за тобой приедет новый хозяин. Он наш друг, ты должен ему довериться. Мистер Даррелл позаботиться о том, чтобы ты взял с собой все самое необходимое, – не выдержав этой сцены, я ее перебил.

– Но самое важное, что мне нужно, это ты, – пытаясь унять слезы, говорил я, поскольку они размывали образ мамы.

– Твое сердце – мой дом, пока ты позволишь мне там жить, я всегда буду рядом, – помолчав немного и собравшись из последних сил, она добавила, – у тебя в этой жизни есть важная миссия, познать, кто ты и чем можешь помочь своему народу, а потом мы обязательно встретимся.

– Но где мы встретимся, где ты меня будешь ждать, Ифе... Ифе... мама...

Ответа больше не было. Я повернулся к мистеру Дарреллу, он крепко обнял меня и, пряча свои слезы, прошептал:

– Ты не виноват в ее смерти.

– Как и вы не виноваты в смерти няни, – поддержал его слова я, и мы, обнявшись, проплакали до самого утра.

6

Следующая неделя после смерти мамы прошла словно во сне, я не помнил абсолютно ничего, кроме того, что мистер Даррелл похоронил ее, как полагается, в живописном лесу. На похоронах присутствовали все слуги, кроме меня, потому что я не хотел признавать, что ее нет. Если бы я увидел ее погребение, то потерял бы веру, что Ифе все же вернется ко мне. После злосчастной ночи, отнявшей у меня Ифе, мистер Роберт забрал меня к себе на второй этаж. Он считал, что я смогу легче справиться с горем, если не буду находиться там, где все напоминает о ней. Хозяин разрешил спать в своей комнате, на своей кровати, а сам проводил ночь на кушетке. Я пытался убедить его, что сам прекрасно посплю на этой кушетке, но он отказывался даже слушать меня. Он окружил меня вниманием, не пытаясь развеселить, или поговорить о случившемся, но делал гораздо больше – сохранял молчание, которое было необходимо нам обоим. Смерть Ифе воскресила в его памяти ту ноющую боль, которую он пытался долгое время скрывать под маской безразличия. В его душе все еще жил тот парнишка, который пережил ужасную трагедию и не мог от нее оправиться.

Однажды ночью я проснулся от того, что услышал чей-то плач. Звук доносился с кушетки, где спал мистер Даррелл. Я бесшумно встал с кровати, подошел к кушетке и сел на нее. Плач прекратился, но все же он ко мне не повернулся, и я решил разорвать наше молчаливое соглашение:

– Иногда я думаю, как же мне с этим теперь жить? Как будто у меня отняли сердце и заставляют жить без него, хотя легче было бы умереть вместе с ней. Но все же, я здесь, как бы мне ни было больно, я продолжаю дышать, видеть, слышать и жить дальше. Но зачем, если я вижу, что никогда не смогу стать обычным человеком, жениться, завести детей, найти достойную работу и просто наслаждаться жизнью. Я всегда буду мальчиком на побегушках. А может Ифе права, и пока я здесь, мне нужно найти единомышленников и хорошенько обдумать, как я могу изменить этот мир. Ведь теперь я действительно могу рисковать всем, терять мне уже нечего. Неожиданно он встал с кушетки и сел рядом со мной. Его глаза были сухими, но невыразимо грустными. В этот момент он мне показался настолько красивым, что можно было подумать, ко мне спустился настоящий ангел. Он был прекрасен, потому что сидел без маски, которую надевал каждый день, скрывая свою боль. Если бы он выкинул ее, то к нему проникся бы огромной симпатией каждый, кто столкнулся бы с ним.

– Меня всю жизнь терзали глупые догадки: что было бы, если бы мама осталась жива, или мы бы убежали с няней в этот день, или же я смог принять на себя удар. Однако это прошлое и его не исправить, а настоящее так невыносимо. Мне не нравится, что люди относятся друг к другу как к растениям. Сами решают, кто из них будет бесполезным сорняком, кто красивым, но пустым цветком, а кто могучим деревом. Кем бы меня не считали, я всегда себя ощущал сорняком. А выдернуть меня не кому, потому что облик у меня могучего дерева.

Теплый ветер прокрался в дом и будто обнимал нас со спины, чтобы мы не чувствовали себя настолько одинокими. Сидя рядом, мы чувствовали себя детьми, с которыми жизнь обошлась слишком сурово. Каждый из нас будто говорил наедине с собой, не замечая другого, мы хотели выговориться, но было приятно осознавать, что рядом есть тот, кто тебя поймет. Эта была наша исповедь. Как же долго мы копили в себе эти отравляющие нашу жизнь мысли.

– Если я что-то и смыслю в этой жизни, так это то, что вы и есть то самое могучее дерево, которое смотрит на себя через кривое зеркало. Я видел столько сорняков, как ваш друг Райан, которые воображают себя могучими, а на самом деле играют бесполезную роль в обществе. А вы другой, настоящий. Вам нужно перестать себя жалеть, потому что вы можете сделать для людей гораздо больше, чем я. Люди, которые умерли, как вы думаете, из-за вас, на самом деле готовы были умереть ради вас, потому что верили, что вы проживете эту жизнь достойно и поможете поменять мир в лучшую сторону, – осмелев, сказал я.

– Считай, что один единомышленник у тебя в кармане, только сперва чуть подрасти, – говорил он, и впервые тогда я увидел его обворожительную улыбку.

Эта именно та поддержка, которая так сильно не хватала нам обоим. Одним только разговором мы смогли вылечить наши раны и найти цель в жизни – сделать мир чуточку лучше для всех людей. Мы просидели в тишине еще немного и, вдохновленные, легли спать. На протяжении недели каждый день мы просыпались ночью, садились у окна, дышали теплым воздухом, убеждались, что нас никто не слышит, и Роберт рассказывал мне об устройстве окружающего мира. Я узнал историю работорговли, отношения хозяев к рабам, классовом делении и даже чуть об экономике. Каждый раз я удивлялся его рассказам о жестоких нравах белых господ. Мне и раньше удавалась услышать истории рабов, чьи истории я записывал в блокнот, но это совершенно другая сторона истории. Меня поразило, что порой для жестокости не нужно повода: если сила и власть на твоей стороне, то ты можешь делать все, что захочешь.

– Но мистер Роберт, это же несправедливо, мы же тоже люди в конце концов, – удивляясь услышанному, выдавал я.

– Несправедливо, согласен, именно поэтому, союзник, мы должны поменять этот мир, – отвечал он. – Как? Если мы не можем рассказывать об этом другим слугам? – поражался я.

– Не все готовы к правде. Иногда предпочитаешь ничего не знать, чем знать и не суметь ничего изменить. Сперва нужно подготавливать почву, а уж только потом сажать цветок. Иначе он не будет расти, понимаешь? – убеждал меня он.

А я кивал, потому что он был прав. Если рассказать Зубери, что его били просто так, а Узочи лишили уха ради веселья, а Буру с женой разделили не временно, то они бы сошли с ума. Надежда и вера дает людям шанс прожить жизнь спокойнее, в то время как правда порой способна уничтожить все самое светлое в человеке.

На протяжении этой недели слуги отмечали, что Роберта словно подменили: он был вежлив, разрешал нарушать некоторые правила, улыбался, читал нам книги. В наш дом маленькими шагами возвращалось счастье. Его перевоплощение дало мне надежду, что я смогу изменить еще тысячи таких людей и подарить им счастье. Однако пришлось отложить эту идею в дальний ящик, поскольку мне пришлось покинуть мой дом и дорогого Роберта. Через две недели после ухода Ифе к нам в дом прибыл очаровательный мужчина по имени Уильям. Он был очень добр со мной с первых минут, и я понял, это именно тот человек, о котором мне говорила Ифе. Он очень спешил, поэтому отказался обедать и попросил собрать мои вещи. Роберт был расстроен моим отъездом, за это время мы сблизились. Вечером за день до отъезда он подарил мне красивое перо и чернильницу, чтобы я записывал все свои идеи и ощущал его поддержку. Он добавил: «Они будут твоими помощниками в поисках правды». Мне будет его не хватать, но все же я был рад уехать отсюда, ведь Роберт теперь не надевает маски, и все слуги находятся под его защитой. А я должен выполнить свою миссию и узнать чуть больше о мире за пределами моего дома, да и находиться там, где каждый угол напоминал о горькой утрате, я больше не мог.

– Роберт, я вам очень благодарен, что вы так хорошо приглядели за Бомани, вы хороший человек, – улыбаясь, произнес Уильям.

– Он мой единомышленник, поэтому мне это было только в радость, – улыбаясь мне, сказал он, – если у вас будут какие-то трудности, я вновь буду рад принять у себя Бомани. Тут его дом.

– Спасибо за такие теплые слова, но у нас не будет такой необходимости, да, дружище, – улыбнулся мне Уильям, – не волнуйтесь, этот малыш значит для меня очень много и всегда будет под моей защитой, – уверил он Роберта.

Роберт подошел, обнял меня на прощание и сказал мне на ухо: «Не забывай, что ты боец и справишься со всеми сложностями на твоем пути». В последнюю минуту я хотел передумать и остаться с ним, ведь я только обрел друга, которого не хотел терять. Однако я не мог отказать мистеру Уильяму, необъяснимая сила меня подталкивала к нему, как будто я знал этого человека всю свою жизнь. В итоге я последовал за ним, запутавшийся в своих чувствах. Почему чужой человек так добр со мной? Почему он сказал, что я для него важен? Почему Ифе просила последовать за этим мужчиной? Куда он меня везет и увижу ли я еще Роберта и слуг, с которыми прожил всю жизнь? Что меня ожидает в будущем и как ко мне будут относится знакомые мистера Уильяма? А у него есть семья и как они меня примут?

С этими вопросами я мчался в неизвестное будущее, полное тайн и сюрпризов, прижимая к себе заколку Ифе, письмо мистера Джеймса Даррелла, его запонки, блокнот Маргарет, перо и чернильницу мистера Роберта, воспоминание о слугах и о моей счастливой жизни в этом доме...

ГЛАВА 4. ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

С первой встречи мы поняли, что изменим жизни друг друга, я буду дорогой, а Бомани – путеводной звездой. Мы оба были окружены добрыми людьми, но все же чувствовали себя безмерно одинокими. Бывает, ты стоишь среди толпы, но никто тебя не замечает. Ты можешь умирать, просить о помощи, бегать как сумасшедший, но для людей ты будешь всего лишь неудобным человеком, которого стоит сторониться. Мир эгоистов строится на удовлетворении личных потребностей и самолюбовании. Следовательно, если ты не согласен с представлениями о мироздании, яро поддерживаемыми большинством, то быстро станешь изгоем. Для того, чтобы занимать хорошее положение в высшем свете, нужно быть просто удобным. А что, если ты не хочешь играть по этим правилам? Ответ прост: создавай свой свет. Именно с нашей первой встречи с Бомани я осознал – у меня появился помощник, который привез с собой макет для нашего нового света.

1819 г., Пенсильвания

С самого утра мы с мамой готовились к приезду отца и Бомани. Мама все еще злилась на необдуманный план папы, который мог еще больше навредить моей репутации. Какое глупое слово «репутация». Люди совершают такие низкие поступки, чтобы сохранить эту самую репутацию.

Лучше было бы, если они также усердно старались сохранить здравый смысл и доброе сердце. К семи годам я понял, как важно людям выглядеть хорошими в глазах других, чтобы получить как можно больше положительных отзывов об их неутолимом эго, с гордостью носившем красивые социальные ярлыки. Им крайне важно, чтобы их считали порядочными, респектабельными, добрыми людьми, дабы никто не смел сомневаться, что свое место в обществе они занимают по праву. А вот ваш внутренний мир не имеет никакого значения, даже если гнилой, при условии, что он соответствует общепринятым стандартам поведения в обществе.

Мы с мамой подготовили комнату для Бомани, потому что отец отказался отправлять Бомани к слугам. Она находилась в противоположном конце коридора, мама считала, что нужно быть гостеприимными, но знать меру. Она хорошо относилась к слугам, заботилась о них, помогала решать проблемы, однако полагала, что у них своя роль в обществе, и мы должны придерживаться правил. В свою очередь, я очень ждал Бомани, поэтому сам приказал перекрасить серые стены в более яркий цвет, выбрал для его кровати постельное белье, попросил сорвать из сада белые розы и поставить их в комнату Бомани, чтобы в комнате перестало пахнуть только краской, а также поставил напротив кровати книжный шкаф, где собрал свои любимые книги. Маме это не нравилось, но я хотел сделать приятно папе. Если ему дорог этот Бомани, то и мне тоже. Капитан

Джо мне говорил: «Если ты будешь своим отношением показывать, что считаешь человека добрым, то рано или поздно он станет таковым. Начинай знакомство, рисуя портрет человека только чистыми мыслями, а плохое сможет дорисовать о себе он сам».

Мы сидели в нашем саду, обдумывая с мамой нашу дальнейшую жизнь с Бомани, как вдруг издалека показалась наша карета. Я с нетерпением подбежал к воротам, чтобы самым первым встретить их дома. Мои старания были направлены не на то, чтобы понравиться новому парнишке, а чтобы угодить отцу. Мне хотелось, чтобы он ощутил, что может на меня положиться и я его не подведу, ведь на протяжении нескольких дней, игнорируя пожелания мамы, я обустраивал комнату для нашего гостя. Ворота открылись, карета заехала, а я не отрывал взгляда от двери, чтобы успеть подойти к Бомани первым, иначе мамин настрой может его отпугнуть, и, следовательно, разозлить отца. Сперва из кареты вышел папа, а затем он подал руку сидящему внутри, чтобы помочь выйти на свет к новым людям и неизвестной жизни. Из-за его спины я не смог разглядеть гостя, но как только отец отошел, я осознал печаль мамы и желание папы защитить его. Это был темнокожий мальчишка, с которыми обычно мне запрещено было играть, но он отличался от детей слуг у нас в поместье. У него была более светлая кожа, аккуратный прямой нос, маленькие губы бантиком и то, что меня поразило больше всего… его глаза. Они были такими же, как у меня. Просто один в один, тот же ярко-зеленый цвет, тот же миндалевидный разрез, то же выражение глаз, та же боль одиночества в них… В миг пришло осознание, что мы станем друзьями на всю жизнь, ведь глаза порой говорят больше, чем слова, в которые люди обычно произносят, не думая. Я опешил от увиденного и подметил, что он сделал такие же выводы, к каким пришел и я. Мы стояли, молча рассматривая друг на друга, пока нас не прервал отец:

– Оливия, Лиам, это наш новый член семьи, его зовут Бомани, теперь он находится под нашей защитой и должен чувствовать себя как дома, – последние слова он произнес, глядя прямо в глаза мамы. Не дав ничего сказать ей, подключился я, чтобы не испортить первое впечатление о нашей семье. Пусть Бомани будет уверен, что папа не единственный, кто рад его приезду.

– Меня зовут Лиам, – протянул я ему руку и показал свою самую доброжелательную улыбку, – ты можешь обращаться ко мне по любым вопросам, я буду рад тебе помочь. Хочешь, я покажу тебе твою новую комнату? – продолжил я, чувствуя, как растет возмущение моей матери.

– Конечно, сынок, познакомь Бомани с домом, ведь это теперь и его дом, – сказал отец, благодаря меня за мое понимание и тактичность.

Мы сразу же направились в его комнату, не говоря ни слова и постоянно поглядывая друг на друга. Бомани был очень тихим и спокойным на вид, хотя по глазам я видел тот ужас, который его охватил. Все здесь ему было в новинку, и вдобавок недавно он потерял свою маму, поэтому я старался быть с ним как можно деликатнее. Он для меня был бабочкой в руках, которая появилась из ниоткуда и радовала своей красотой, но одно лишнее движение, и я мог бы случайно раздавить ее. Войдя в комнату, я пожалел, что поставил там шкаф с книгами, ведь слуги не умеют читать или писать, а этот факт может ему напомнить о том, что мы из разных миров и оттолкнуть от нас. В этот же момент я услышал его уверенную и хорошо поставленную речь:

– Спасибо, что постарались для меня, мистер Лиам, комната выглядит превосходно, но не уверен, что мне можно тут оставаться.

– Для тебя я просто Лиам, и ты больше не слуга, как и сказал папа, ты член семьи, а каждый в нашей семье заслуживает иметь хорошую и удобную комнату, – улыбаясь, сказал я. Он также улыбнулся и подошел к книжному шкафу. Вот я дурак, одним необдуманным поступком мог бы потерять родственную душу. Но не тут-то было. Он достал с полки «Кровавый догмат преследования за убеждения» Роджера Уильямса и произнес:

– Эта одна из моих любимых книг, Уильямс первым осмелился говорить о коренном населении Америки, подчеркивая, что индейцы не олицетворение дьявола, какими хотели их видеть пуритане, а люди, наделенные естественным благородством души, некие «благородные дикари».

Тут я еще больше смутился от услышанного, из всего этого получалось, что неучем был я, а не он. Мне с детства читали книги, да и я сам мог, если находил что-то интересным. Однако никогда не вкладывал смысла в прочитанное, для меня это было либо желание провести время с близким человеком, либо способ отвлечься от одиночества. Оказывается, это не мне придется учить Бомани, а ему просветлять меня. Скрыв удивление, я подошел к нему и сказал:

– А ты можешь рассказать мне про это больше? Я раньше ничего не слышал про индейский вопрос, – честно признался я. Мне никогда не было стыдно показаться чуть глупее собеседника. Как мне говорил дядя Питер: «Тот, кто строит из себя умника, обычно становится глупцом, а тот, кто не боится признать, что не знаком с какой-либо темой, становится мудрецом».

Так и пролетел первый день знакомства с моим лучшим другом. Он мне рассказывал столько интересного и нового, что я не успевал удивляться. Мне никогда не было так интересно с детьми моего возраста, и уж тем более младше, я всегда стремился к общению со взрослыми, поскольку они были намного умнее меня, а значит и научиться у них можно было большему. Но Бомани был настолько начитан и образован, что я каждый раз поражался гибкости его мышления и умению четко изъяснятся. Кто бы мог подумать, что именно он научит меня излагать свои мысли так же красиво, как делал это он?

1

Появление Бомани в нашей семье надолго рассорило моих родителей. Мама считала, что есть грань добродетели, которую ни при каких обстоятельствах нельзя переступать. Папа же стоял на своем, всячески показывая, что Бомани ничем от нас не отличается и заслуживает такого же отношения, как и его родной сын. Я старался отвлекать Бомани, когда мама закатывала очередную истерику. За неделю, что он жил у нас, я полюбил его всем сердцем. Больше всего меня поражало его самообладание, порой казалось, что, если его настигнет демон и заставит пойти за ним, Бомани спокойно встанет, поблагодарит и уйдет. Однако это не все, что я успел отметить за неделю нашего знакомства. Во-первых, он был очень тактичен, за все время проживания Бомани отказывался есть с нами за одним столом и не выходил из своей комнаты, ссылаясь на плохое самочувствие. Первые два дня мы ему верили, а затем поняли, что он просто не хочет лишний раз злить маму и портить их отношения с отцом. Во-вторых, он был начитан и образован, хотя ему всего лишь шесть лет. Его мама Ифе каждую ночь читала дневники известных путешественников или религиозных деятелей, статьи о расслоении общества и роли индивида в социуме, пользуясь щедростью хозяев, разрешавших брать из семейной библиотеки любые книги, а его друг Роберт дополнил картину мира рассказами о несправедливости и жестокости. Меня ограничивали в выборе книг, давая исключительно нужные по мнению мамы тексты и статьи о манерах поведения, об экономике, о высшем свете, и с появлением этого парнишки я осознал, как узко мыслил и как много мне еще предстоит узнать. В-третьих, он был джентльменом, никогда не встречал человека, так сильно ограниченного в правах, но с таким достоинством умеющего принимать этот факт. В-четвертых, он был храбрым, как будто не существовало в мире ничего, что может напугать Бомани. Одним словом, я искренне восхищался новым другом, способным разукрасить мои серые будни в яркие тона. Я больше не был одинок, и, казалось, счастье навсегда поселилось в моей печальной душе. Однако все же была одна ситуация, которая очень меня расстраивала: драматичные сцены моей мамы. Она старалась выяснять отношения с отцом подальше от наших комнат, чтобы мы ничего не услышали, однако очередная попытка донести папе свою мысль проваливалась и тут мама забывала о такте и приличиях. Я не понимал, что происходит с ней, она всегда была нежным цветком для меня, а сейчас выглядела как мухоловка, которая при каждом удобном случае заманивает отца в свои сети, желая от него избавиться.

– Уильям Дэвис, мне плевать, что ты испортил свою репутацию, да что уж, и мою тоже, но я не позволю тебе портить жизнь нашему сыну, – никак не могла угомониться она.

– Оливия, мои нервы на пределе, что с тобой случилось? Ты также росла в окружении порядочных людей, которые хорошо относились к своим слугам, а сейчас ведешь себя неподобающе, – старался успокоить ее отец.

– Вот именно, к слугам относились хорошо, но знали грань, а не селили их в комнату к дочерям, притворяясь будто между ними разницы никакой нет,– продолжала злиться она.

– А в чем разница, Оливия? – злился отец: – Ты все знаешь не хуже меня, это необычный мальчик, и я не позволю тебе забыть об этом. Он все, что осталось от того, что я так сильно любил.

А ты все топчешь и разрушаешь, хотя вместе со мной проходила весь этот чертов путь. Будь у меня выбор, я бы поступил иначе, но его у меня нет, он будет с нами, пока я жив, – пригрозил отец, закрыв перед ее носом дверь в кабинет.

– Да ты...ты... ничего ты не понимаешь... твой сын лишится всего, как можно быть таким жестоким, – не сдаваясь, ломилась в дверь мама.

– А теперь задай себе вопрос: кто из нас двоих жестокий? Тот, кто приютил бедного парнишку, у которого никого не осталось и который так много значит, или тот, кто ради бессмысленного одобрения общества, хочет вышвырнуть беззащитного ребенка на улицу, – послышалось из-за дверей.

Мама погрузилась в себя и перестала обращать на нас внимание, огородившись колючими шипами. Мы решили, что ей нужно время, чтобы смириться с новым положением дел. Она часто засиживалась одна, игнорируя наши просьбы побыть вместе, выходила на длительные прогулки, не уведомляя нас, принимала пищу в своей комнате, считая, что мы злимся на нее из-за того, что Бомани не ест с нами, не интересовалась моей жизнью и вовсе не разговаривала со мной, считая что я злюсь на нее. Мне было больно видеть ее в таком состоянии, но и помочь я не мог. Единственное, что меня очень радовало, помимо появления нового друга, это возвращение моего отца. Он стал совершенно другим человеком, точнее тем, каким был четыре года назад. Я знал, что его беспокоило поведение мамы, однако он был искренне счастлив за себя и за меня. А мама обязательно рано или поздно привыкла бы к новому любимчику семьи.

Папа очень легко завладел доверием Бомани, и тот перестал его стесняться, убегать от него или молчать в его присутствии. Наша жизнь превратилась в череду приключений и сюрпризов. Мы стали веселой и неразлучной тройкой, которая старалась как можно больше времени проводить вместе. Я не могу вспомнить день, когда мы стали так близки друг с другом, это все было так естественно, что как будто мы никогда и не были в разлуке. Однако я хорошо помню повод, который нас сблизил – любовь к литературе. Мы сидели с Бомани над очередной книжкой, делясь друг с другом своими ощущениями и пониманием написанного. Это всегда было весело, потому что мне нравился ход мыслей Бомани. Тут к нам подошел папа, светясь от счастья и умиляясь нашей интеллектуальной игре.

– Лиам, Бомани, это вам, – сказал он, протягивая карту из игры «Я тебя найду». Это были непередаваемые ощущения, и я не смог сдержать слез счастья, особенно когда папа обнял меня со словами: «Я больше не потеряюсь». Бомани растерялся, не понимая, что происходит, а мы лишь смеялись и радовались, что ужас, который мы пережили, остался позади. Нет ничего прекраснее, чем излеченное сердце. Вот так мы и стали одной командой.

Благодаря Бомани, я все больше узнавал своего отца и понимал, как им восхищаюсь. Я учился дома. Ко мне регулярно приходил учитель, мистер Грин. Это был мужчина пятидесяти пяти лет старой закалки, среднего роста, с седыми волосами, густыми бровями, плотно сжатыми губами, грозными серыми глазами. Занятия с ним были мучением для меня, потому что он был скучным и педантичным мужчиной. Его не так занимали знания, сколько мой внешний вид и манеры поведения. Я денно и нощно мечтал избавиться от него, однако как это произошло, меня расстроило.

С появлением Бомани отец хотел, чтобы мы получали одинаковое образование и помогали друг другу развиваться. Впрочем, мистера Грина не волновали желания отца, когда дело касалось его репутации. Мы сидели с Бомани в моей комнате, ожидая мистера Грина. Зайдя к нам, он косо посмотрел на Бомани и сказал:

– Мальчишка, ты что тут делаешь? Иди занимайся делами, пока твой хозяин будет получать знания.

– Я не его хозяин, и он тоже ваш ученик, – сказал я уверенно.

– Лиам, ты что-то путаешь! Это против всех правил. Мы сейчас проводим этого мальчишку и приступим к изучению новой темы, ему эта информация ни к чему, пусть идет работает руками, –высокомерно прохрюкал мистер Грин. Из-за лишнего веса он постоянно задыхался и отдышка мешала ему говорить четко и громко. Это было довольно забавно, учитывая, что разговаривал он всегда с надменным и важным выражением лица.

– Я не хочу тебе мешать, Лиам, потом ты мне расскажешь, чему научился, – сказал Бомани, спокойным тоном.

– Нет, ты останешься, – не отрывая взгляд от мистера Грина, сказал я.

– Возмутительно, я такого не потерплю, – начал визжать мистер Грин. На его зов ворвался отец, поднимавшийся в свою комнату.

– Что случилось? Что-то не так с мальчиками? – удивленно спросил отец.

– Сэр, ваш сын уверяет, что я должен учить их обоих! Вы же знаете, что это карается законом? –

возмущенно простонал учитель.

– Все верно, забыл вас предупредить, моя вина. Бомани будет учиться вместе с Лиамом. И ваши законы тут не действуют. Мы живем в Пенсильвании, если вы забыли! Я увеличу вам жалование в три раза за ваш труд, – сурово отрезал отец.

– Надеюсь, вы шутите. Я должен учить господина и его раба. Неслыханная дерзость. Извините, мистер Дэвис, но я не для того сюда ехал, чтобы обучать черного отпрыска, – все больше удивляясь, хрюкал мистер Грин. Я так расстроился, думая, что Бомани придется уйти, пока я буду сидеть в одном помещении с этим клоуном. Однако, посмотрев в глаза отца, я понял, этого хрюшку я больше не увижу в нашем доме.

– Убирайтесь вон немедленно, – стараясь держать себя в руках, сказал отец. Опешив от услышанного, мистер Грин не знал, как реагировать на такую грубость. Однако быстро собрался и потопал к выходу.

С этого дня папа стал нашим учителем, любимым и не хрюкающим. Однако больше всего меня продолжала волновать тихая забастовка моей матери. Она ходила как призрак по дому. Это начало волновать нас, ведь мое будущее и моя жизнь в целом всегда ее волновали, а тут она даже не отреагировала. Но мы не знали, какие именно слова подобрать, чтобы успокоить ее и вернуть к прежней жизни. Я понимал, что ее расстраивает наше дружеское общение с Бомани, но все же не мог идти на поводу ее капризов.

Наши дни проходили одинаково, но каждый из них приносил нам много эмоций. Просыпаясь, я летел к Бомани, потом мы врывались к отцу, который после очередной истерики мамы поселился в соседней комнате, все вместе шли на завтрак, играли у нас в саду, учили Бомани кататься на лошади, изучали вместе науки, папа научил нас писать каллиграфическим почерком, собирали ягоды, устраивали светские приемы на три персоны, но больше всего мы любили сидеть в кабинете у отца. Он писал книги и советовался с нами по поводу сюжетной линии. Нам это очень льстило, и мы чувствовали себя причастными к созданию чего-то потрясающего. Некоторые наши рекомендации папа учитывал и брал их в работу, делая наши мысли более глубокими и точными.

Его любовь к литературе и наша к нему была первым толчком к определению нашей роли в этой

жизни. Папа знакомил нас с разными жанрами, объяснял, как правильно выражать свои мысли, как тронуть душу читателя, что является важным при написании книг, а на что не стоит обращать внимание. У нас неожиданно появилась традиция сочинять небольшие истории и читать их друг другу каждую неделю. Изначально мы делали это, чтобы стать ближе к отцу, но в дальнейшем обнаружили, что это приносит нам удовольствие. Ты доверяешь все сокровенное чистой бумаге, которая помогает посмотреть на ситуацию под другим углом. Стоит только выбрать направление, над которым ты хочешь поразмыслить, и твоя рука не успевает записывать тот поток идей, вырывающихся наружу. Папа гордился нами и неоднократно отмечал, что у нас есть талант. Однако история, которая его поразила, была написана нами двумя. Мы решили объединить усилия и посмотреть, что из этого получится. Бомани мыслил гораздо шире меня, а я умел красиво структурировать его идеи, разложив все по полочкам. Наша статья заняла страниц пятьдесят, и это была удивительная работа двух детей, которые рассуждали на действительно важные темы равенства и порядка, о которых взрослые предпочитают молчать.

– Это превосходная работа, – не отрывая глаз от наших записей, сказал отец, – я вами так горжусь, теперь вы можете вдвоем подумать над книгой, кто знает, вдруг в будущем вы станете известными писателями.

– Я вряд ли, – уверенно, но в то же время грустно сказал Бомани.

– Это почему же? – недоумевая, спросил его я.

Он замялся и промямлил, смотря на меня виноватым взглядом:

– У меня нет фамилии, кто видел писателя без фамилии?

– Это легко исправить, с этого дня ты Бомани Дэвис, теперь у тебя нет преград для написания книг, – заявил торжественно отец.

2

Незаметно пролетело два месяца, пока мама не добилась своего. Бомани избегал ее, а она его. Да и все мы старались не попадаться ей на глаза, поскольку она всех нас считала предателями, и не упускала возможности каждый раз подчеркнуть, что мы выбрали не ее. Именно по этой причине, мама приняла решение взять все в свои руки, никого не поставив в известность. Однажды днем к нам домой зашел фермер, добрый старик Билли, которому нужен был слуга для орошения полей и помощи по уходу за скотом. По просьбе мамы, он пришел проведать нового мальчишку, не по годам хорошо сложенного и образованного. Билли жил один, жена умерла десять лет назад, а сыновья женились на обеспеченных дамах и переехали в другие штаты. Папа отлучился по делам на несколько дней, поэтому Оливия Дэвис стала полноправной хозяйкой и могла распоряжаться нами, как пожелает.

– Бомани, спустись-ка побыстрее, я в гостиной, – громко сказала мама. Я не последовал за ним, поскольку во мне теплилась надежда, что мама все осознала и хочет помириться. Все-таки я знаю ее на протяжении семи лет и добрее человека, чем она, не встречал.

– Бомани, познакомься, это Билли, он живет совсем один, сыновья уехали и ему некому помочь на ферме. Ему нужен умный и сильный мальчишка вроде тебя, и он был бы рад, если бы ты составил ему компанию. Не волнуйся, в свободное от работы время ты можешь приходить в гости к мистеру Лиаму Дэвису.

– Я вас услышал, миссис Дэвис, но мне нужно забрать мои вещи и попрощаться, – сказал Бомани.

– Это лишнее, я попрошу слуг занести твои вещи. У Билли много работы, и чем раньше вы начнете, тем быстрее закончите. Не смею вас больше задерживать.

Через полчаса я почувствовал неладное. Спустившись вниз в гостиную в поисках своего друга, заметил маму, вышивающую мои инициалы на рубашке. Она была на удивление спокойной и счастливой. Эти два месяца в корне изменили уклад нашей жизни, сделав маму отстраненной и замкнутой. В ней появились черты, которые я ранее не замечал или же не хотел замечать: расчетливость, озлобленность, недоверие, вредность. Меня это пугало, поскольку мы с мамой всегда были близки, а сейчас она была сломлена, и я всем своим видом старался подбодрить и вернуть ее расположение.

– Миссис Дэвис, я смотрю, у вас прекрасное настроении сегодня? Не против, если я буду любоваться вами, пока вы вышиваете? – широко улыбаясь, произнес я.

– Конечно, Лиам, сегодня прекрасный день и теперь таких дней будет много, – произнесла она, ехидно улыбаясь.

Сердце ушло в пятки, я понял, что не знаю женщину, сидящую передо мной. Куда подевалась моя кроткая и добродушная мать? Я понял, что она что-то сделала с Бомани, но не мог в это поверить. Она не способна причинить боль другому. Любовь коварна, она идеализирует предмет нашего обожания, но потом в один прекрасный день пелена спадает с глаз и ты видишь человека без прикрас. Но как жить с этим дальше, это другой вопрос. Ошеломленный таким перевоплощением, я подошел к ней, взял за руку и постарался отыскать свою маму в ее глазах.

Питер учил нас, что, если хочешь, чтобы человек еще больше замкнулся в себе, просто срывай на нем свою злость. И только понимание и выдержка помогут достучаться до человека.

– Мама, милая, посмотри на меня, – сказал ей я, отложив ее вышивку и поднимая лицо, чтобы наши глаза пересеклись, – расскажи, пожалуйста, что с тобой происходит? Может, я могу тебе чем-нибудь помочь? – сказав это, ее глаза наполнились слезами, она явно не ожидала такой моей реакции. Питер, как всегда, был прав, понимание способно оголить душу, затронув самые потаенные ее уголки.

– Я отправила этого мальчишку к Билли, ему там будет хорошо, и нам так тоже лучше, поверь. Ты же знаешь меня так долго, а его всего ничего, неужели ты займешь его сторону? – проговорила она.

– Почему ты это сделала? Он тебя чем-то обидел? – я старался как можно мягче говорить с ней, но она только и делала, что смотрела на пол и бесшумно проливала слезы. Тогда я продолжил:

– Думаю, нет. Так вот я не выбираю кого-то из вас, вы совершенно разные люди, занимающие определенное место в моей жизни. Однако если бы и был такой выбор, то я бы однозначно выбрал бы тебя. Знаешь, почему? Потому что ты бы никогда не разбила бы сердце нам с папой.

Тут она уже не могла сдержаться и зарыдала, выпустив на волю всю скопившуюся боль. Однако это меня испугало еще больше: неужели Бомани доставляет ей столько страданий? Но почему она даже не пыталась с ним поладить, воспринимая его как угрозу нашей семье.

– Лиам, ты ничего не понимаешь, – только и говорила она, как бы я ее не успокаивал.

По ее поведению, я понял, что происходит что-то неладное. Эта сцена меня так поразила, что я готов был бежать из этого дома, только чтобы не видеть этой душераздирающей картины. Но как я мог ее оставить? Лучше бы она замкнулась в себе, чем так рыдала. Иногда лучше отдать предпочтение неведению, чем пережить то, к чему совершенно не готов. Я старался ее прижать к себе, однако она всячески старалась оттолкнуть меня, борясь с невидимыми силами. Еще чуть-чуть и я бы поспешил позвать на помощь, но тут зашел отец. Увидев эту картину, он подбежал ко мне, стараясь высвободить из материнских рук, вцепившихся в меня, словно я был ее спасательным кругом, а она тонула в океане своих страданий.

– Сынок, сбегай за доктором Смитом, – только и сказал он.

Сломя голову я побежал искать доктора Смита. Он работал неподалеку от нашего дома, однако эти десять минут казались вечностью. В голову приходили ужасные мысли, в которых я был центром всех бед. Увидев меня, доктор Смит понял, что все серьезно, взял свой чемодан и направился вместе со мной.

Зайдя домой, мы обнаружили отца в такой же позе, в которой я его видел в последний раз. Он держал маму крепко за руки, чтобы она не смогла себя покалечить, все его тело было напряжено, и лишь глаза были настолько пустые и усталые, что я хотел исчезнуть из этого проклятого дома. Глядя на них, я вспомнил нашу жизнь пять лет назад. У нас была идеальная семья, любящая мама, заботливый и веселый отец, счастливый я. А что с нами стало теперь? Кто эти люди? И кто теперь я? Доктор Смит незамедлительно достал морфий и вколол маме. Этот ужас прекратился через пару минут, но сохранился в памяти на всю жизнь. Папа взял ее на руки и отнес к ним в комнату, я хотел пойти за ними, но ноги стали ватными, и все, что я мог, это упасть на диван и плакать по прошлой счастливой семейной жизни. Однако доктор Смит стоял позади меня и, наблюдая за моим состоянием, неуверенно сказал:

– Мистер Лиам, давайте присядем и подождем отца, мне нужно с вами поговорить.

– Конечно, присаживайтесь, не хотите выпить чаю? – сказал я, вспоминая о законах гостеприимства. Как же я ненавижу их. Всем сердцем. Даже если тебе в голову прилетит пуля, то твоими последними словами должны быть: «Извините, джентльмены, что скоро испачкаю вас своей кровью».

Папа спустился к нам, постаревший лет на десять. На недавно пышущем здоровьем лице появились мелкие морщинки. Под глазами появились темные круги, которых никогда там не было. Он был весь скрюченный, будто на его плечи лег тяжкий груз. Из молодого стройного мужчины он моментально превратился в больного старика. Я даже не знал, что меня больше напугало: истерика матери или внешний вид отца. Папа сел напротив доктора, рядом со мной и взял меня за руку, не глядя мне в глаза. Этот жест помог нам обоим почувствовать, что мы не одиноки, и чтобы не случилось, мы справимся. Отцовская поддержка в отличие от материнской более избирательна и приходит именно тогда, когда без нее не сможешь идти дальше.

– Мистер Уильям, Лиам, я вам должен сообщить новость, которую миссис Дэвис тщательно скрывала несколько месяцев. Она не хотела, чтобы я вам об это рассказывал, однако ситуация стала выходить из-под контроля. Я бы рекомендовал вам быть с ней деликатнее, – после услышанного мы еще сильнее сжали друг другу руки, как будто боль физическая способна заглушить душевную. Однако это лишь иллюзия. Доктор продолжил:

– Мистер Дэвис, я не знаю, что происходит в вашей семье, да и не имею право лезть в ваши дела со своими советами, но ситуация, в которой оказалась миссис Дэвис, крайне тяжело переживается женским полом. Без любви и поддержки здесь никак. Дело в том, что за последние полгода у нее было три выкидыша. Женщине трудно принять тот факт, что она не способна выносить здорового ребенка.. И даже не родившийся ребенок уже становится любимым и долгожданным. Для матери нет разницы потерять годовалого ребенка или только зародившийся зародыш. Это причиняет непоправимый вред психике человека. Чем ярче женщина лелеет мысль о новой жизни, пришедшей через нее, тем сложнее принять и смириться с очередной потерей. В связи с чем миссис Дэвис углубилась в религию и считает, что Господь ее наказывает за все грехи ее рода. Она думает, что вы идете против правил, поэтому Бог считает, что она не заслуживает еще одного ребенка, – заметив мою растерянность и папин гневный взгляд, он добавил, – я ни в коем случае не лезу в вашу жизнь, но мой долг помочь ей выздороветь. И без вас я бессилен.

После своей речи доктор Смит встал из кресла и постарался убежать из нашего дома. Я был благодарен ему за то, что он сообщил эти скорбные новости в моем присутствии, иначе новых тайн я бы не выдержал. Обескураженные новостью, мы сидели, держа друг друга за руки и молча глядя в потолок, как будто там надеялись отыскать ответы. Насколько же мы были глупы. Она потухала на наших глазах, а мы притворялись незрячими. Почему я не затеял этот разговор несколько месяцев назад, когда заметил в ней изменения? Почему мы обращаем внимание на проблему, только когда она становится катастрофой? Я так люблю обвинять других в хладнокровии, но сам не замечал, как тонет в своем горе моя мать. Одна одинешенька. Она всегда шла у нас на поводу, стараясь угодить каждому, а мы были настолько эгоистичны и помешаны на своей жизни, что не помогли ей пережить такое горе. Наше горе. Теперь я знал, что может ожесточить сердце даже самого мягкого человека. Нет, не трагедия, а отсутствие поддержки от родных.

– Моя ласточка, моя хрупкая Оливия, – вырвалось у отца, и первый раз в жизни я увидел, как может горевать мужчина, чувствующий свою вину.

В этот день мы были настолько сломлены, что позволили Бомани остаться у доброго старика Билли. Мы должны были помочь нашему цветку вновь расцвести, , не сомневаясь, что Бомани нас понял бы и поддержал. Тем более, что у Билли всегда была вкусная еда, горячий чай и интересные рассказы из жизни. Самое главное, что он принял Бомани как сына, потому что одиночество заставляет находить родную душу даже в абсолютно чужом человеке. Немного успокоившись, я повернулся к отцу и сказал:

– Пап, мы справимся, обещаю, – еще один жест мужской поддержки.

Четыре слова, в которых столько смысла и надежды, что ни одна тирада не способна ее переплюнуть. Нам нужно было все это переварить, и вступая в новый день, мы бы обязательно все решили.

3

Ночь была невыносимой. Мысли скакали словно попуганные лошади, пытающиеся спастись от пережитого ужаса, голос внутри меня не затыкался ни на секунду, обвиняя, оскорбляя, уничтожая каждую клетку моего разума, тело лихорадило, острые шипы тревоги вонзались мне в глотку, а изнывающая боль неопределенности поглощала всю душу. Если бы меня в этот момент кинули бы в котел с кипящей водой, , я был бы только благодарен, потому что мои страдания через пару минут закончились бы, а с этой душевной раной мне пришлось бы жить всю жизнь. Не в силах больше бороться со своим разумом, я встал и направился на кухню, чтобы выпить теплого молока. Это всегда меня успокаивало, но обычно мне его готовила мама, которая внимательно меня выслушивала. Сказать, что мне ее не хватало, это ничего не сказать. Мама была моим первым и самым верным другом, она любила и поддерживала меня, даже когда я в этом не нуждался. А что сделал я? Плюнул ей в душу, игнорируя ее боль.

Накинув на себя мягкий темно-синий свитер, который мне подарил капитан Джо на день рождение, я направился на кухню. В этот момент я думал о своем деде, и мысли о нем немного меня отвлекли. Я вспомнил, как обиженный на отца, забывшего поздравить меня с днем рождения, отправился в гостиную, где меня ожидал мой капитан. Он хотел устроить мне сюрприз и приехал без предупреждения, но увидев мою грустную физиономию, дед перестал улыбаться.

– Лиам, что случилось? Кто тебя обидел, ты только скажи, я-то с ним разберусь, – проговорил он, угрожая невидимому врагу своего внука кулаком.

– Нет, дедуль, разбираться не нужно, лучше покажи, что ты мне привез, – сказал я, испугавшись, что он отругал бы папу, который и вовсе мог отвернуться от меня. У меня не было настроения радоваться подаркам, но тут он достал красивый темно-синий свитер с высокой горловиной, который связали по моим меркам в Италии, и протянул мне со словами:

– Когда тебе грустно и ты чувствуешь, что не хочешь ни с кем делиться своими переживаниями, просто надень этот свитер, и никто не сможет разглядеть, что у тебя там внутри.

Это был последний раз, когда я видел своего Джо. Помню, как мама злилась, что я надевал такой модный свитер дома, причем в невыносимую жару. Но я верил всем сердцем, что свитер способен меня защитить, и прятался в нем по четыре раза в неделю, поэтому он был изношен до дыр, символизировавших все мои душевные раны. Раньше мне казалось, что он действительно забирал всю мою боль, по этой причине и становился таким потрепанным. Однако сейчас я был слишком взрослым, чтобы продолжать верить в этот миф. Все же моя боль была настолько велика, что я готов был использовать любой метод, который способен был бы облегчить мои страдания. Если ты начинаешь верить в волшебство, то ты либо полный кретин, либо в безысходном положении. Сейчас я чувствовал себя и тем, и другим.

Укутавшись в свой свитер, который придерживал горло, смягчая хватку невидимой цепи вокруг нее, и укутывал ослабевшее от переживаний тело, поддерживая своими теплыми объятиями холодную душу, я заметил сидящего в гостиной отца. Только вместо молока он держал напиток покрепче. Я видел его таким в тот роковой день, когда он получил письмо от неизвестного отправителя, забравшего его у нас на несколько лет. Теперь наблюдал эту картину вновь. Однако вместо боли в его глазах на этот раз я видел вину. Неужели все начнется сначала? Только вместо одного замкнутого родителя у меня теперь было бы два. Раньше я считал, что это придает загадочности, но сейчас я уверен, что это подчеркивает безответственность. Когда у тебя на руках дети и жена, ты не имеешь право сдаваться. Я допустил это один раз, но сейчас у меня достаточно разума и сил, чтобы не повторить ошибку. Совместно разделенное горе легче пережить, чем одному, вытягивая друг друга из пучины опустошенности и боли..

– Отец, тебе тоже не спится? – сказал я, подходя к нему уверенной походкой и игнорируя его бутылку виски на столе. Он всегда был зациклен на своем горе, не задумываясь, что этим он причиняет боль нам. На этот раз горе касается не только его, но и меня, так что ему нужно было собраться и разорвать этот порочный круг.

– Да, сынок, – растерявшись, подтвердил он, – я думал, ты спишь, поэтому решил немного выпить, чтобы забыться, – сказал он, увидев меня в дырявом свитере, и сам удивился своей искренности.

– Знаешь, я думаю, это не поможет, а только на время избавит тебя от мучений. Может, перестанем прятаться друг от друга, находя временное утешение в бесполезных предметах? Думаю, пора уже понять, что только открытый разговор по душам с близким человеком способен помочь справиться с душевными муками, – сказав это, я демонстративно снял с себя свитер, отложил в сторонку и посмотрел с вызовом в глаза отцу. Я устал его жалеть, пора было уже ему стать опорой для нашей семьи, в этом мы все нуждались.

– Ты у меня всегда был не по годам умен, Лиам, – сказав это, он отложил свой стакан и принял мой вызов, – знаешь, я многое пережил, но тяжелее всего справиться со смертью близких. Потеря моего отца, твоего деда Генри подкосила меня. Теперь болезнь твоей матери… Я бы сам сто раз принял смерть, чтобы только избавить от страданий тех, кого я люблю. Но она всегда приходит и выбирает не меня.Я знаю, как раню тебя своим поведением, но слишком слаб, чтобы достойно принять все удары судьбы.

Это был самый откровенный разговор с отцом, который у нас был за всю мою жизнь. Комок в горле не давал возможности заговорить, иначе я бы разрыдался. Все же я собрал волю в кулак ради мамы и сказал:

– Это не означает, что ты слабый, просто умеешь по-настоящему любить, разве это плохо?

Отец внимательно меня слушал, глядя на меня измученным взглядом. Я всегда смотрел на него пристально, запоминая все изменения. Будь я художником, то смог бы нарисовать портрет отца по памяти, начиная с моих трех лет до сегодняшнего времени. Все страдания отражались у него на лице в виде морщин, темных кругов, неровного цвета лица, а в моменты счастья стирались, будто их там и не было вовсе. Интересно, как спокойствие на душе способно омолаживать человека, делая его в сто раз привлекательнее.

– Однако ты можешь жалеть себя, забываясь в алкоголе и сдавшись перед трудностями, или же чуть погрустить, собраться с силами и бороться за счастье и безопасность мамы и Бомани. Их жизни зависят от твоих действий. К сожалению, я слишком мал, чтобы справиться со всем сам, но объединив силы, мы можем многое, – уверенно изложил свои мысли я.

– Я так понимаю, у тебя уже есть план, – с улыбкой спросил папа.

– Вроде есть, – замялся я, – вот как мы поступим, ты берешь маму на себя, а я приглядываю за Бомани. Пока мама в таком состоянии, мы позволим Бомани жить у Билли, помогая ему материально. Завтра утром поеду навещу их, обговорив все нюансы, думаю, Бомани не стоит знать правду, иначе он откажется возвращаться домой, даже когда мы все уладим. В свою очередь, на тебе забота о маме, старайся соглашаться со всем, что она скажет, не упоминая о Бомани. Будь с ней ласков и добр, как ты умеешь. Полагаю, на ее восстановление нам потребуется около месяца, следовательно, необходимо предупредить Билли, что, возможно, Бомани пробудет у него до конца лета. Наша с тобой цель – защитить их двоих, не травмируя своими выходками, поэтому при маме притворяемся, что забыли про Бомани, при Бомани делаем вид, что мама пожалела о своем решении, но ему действительно нужно помочь бедолаге Билли. Для маскировки я тоже приму участие в работе с ним. Уверен, со временем мама и Бомани полюбят друг друга, поэтому правда только усугубит положение дел и отодвинет это событие на долгий срок.

Отец смотрел на меня с таким восхищением и любовью, что я смутился. Его лицо расплылось в благодарной улыбке, и всю грусть вновь смыло волной счастья. Моя речь успокоила даже меня самого. С этого дня я отказывался паниковать и поддаваться грусти, ведь мой разум приведет меня к верному решению, если я не буду вставлять ему палки в колеса.

– Я так тобой горжусь, Лиам, и когда только ты успел так вырасти? – прервал мои раздумья отец.

Я лишь улыбнулся ему, а так хотелось сказать в лицо: «Я бы не повзрослел так рано, если бы ты не сваливал бы на меня свои проблемы каждый раз». Однако своими словами я бы разбил ему сердце, и на одну проблему, которую вновь пришлось бы решать мне, стало бы больше.

4

За всю ночь я не сомкнул глаз, пытаясь разобраться в своих переживаниях. Я ждал восьми утра, чтобы помчаться к Бомани и постараться объяснить, что мы от него ни в коем случае не отказались, а лишь пытались помочь мистеру Билли. Больше всего меня тревожили чувства Бомани, ведь за целый день мы его не проведали. У него было полное право злиться на нас, но главное, чтобы он не чувствовал себя брошенным, ведь мы бы его никогда не оставили. Я стоял у окна и наблюдал за тем, как поднималось отдохнувшее румяное солнце, чтобы согревать нас своим теплом. Но нам было бы теплее даже в самый морозный день, если бы мы были чуть добрее друг к другу. А что мы делаем? Жадно копим это тепло внутри себя, стараясь захватить как можно больше огня у другого.

Наконец часы пробили семь утра, мне казалось, я загипнотизировал часы, чтобы они шли быстрее, потому что последний час не отрывал от них пристальный взгляд. Я поспешно помылся, расчесался, оделся, ужаснулся своему внешнему виду и побежал к дому Билли. Свежий воздух бил по моим и так разрумянившимся щекам, волосы жили своей жизнью, играясь с порывами ветра, слезы застилали глаза, поскольку скорость, с которой я бежал, конкурировал со временем, утекавшим от меня, сердце билось с такой скоростью, что еще чуть-чуть и вылетело бы из груди, а в голове звучали слова, которые я собирался сказать Бомани.

Добежав до дома Билли, я заметил их сидящих за столом. Забор у хозяина дома был высокий, поэтому мне пришлось подглядывать через дыру в нем. Я хотел убедиться, что Бомани здесь хорошо, иначе он мог бы обмануть меня, чтобы я не переживал. Домик у Билли был маленький, но очень красивый, уютный и теплый. Деревянная голубая постройка с темно-синей крышей, аккуратный маленький сад с красивыми клумбами, стол и стулья в тенечке, с левой стороны дома, с правой стороны, курятник, коровник, свинарник и огромные поля. Меня всегда удивляла скромность Билли, он был довольно обеспеченным, но не гнался за роскошью, его вполне удовлетворяла его размеренная жизнь.

Билли рассказывал что-то смешное и интересное, потому что Бомани хохотал от всей души, а таким веселым его увидишь нечасто, обычно он более чем серьезен. Невольно глядя на это картину, я и сам улыбнулся, мне стало тепло на душе от того, что Бомани сидел радостный и не знал о том ужасе, который пришлось пережить мне. Убедившись, что они хорошо проводили время, с урчащим животом я зашел в калитку. Заметив меня, Бомани вскочил и спросил:

– Лиам, что с тобой, дружище?

– А что со мной? Я просто бежал к тебе, чтобы помочь вам с Билли, хочу тоже в этом участвовать, – сказал я спокойным голосом, стараясь отдышаться.

– Да, мистер Дэвис, это вы даете, у вас, что дома все зеркала исчезли? – и посмотрев на Бомани, Билли расхохотался до слез. Я пожал плечами и повернулся к окно.

– Боже мой, – воскликнул я, чем еще больше насмешил всех вокруг. Волосы были растрепаны, но это я и так знал, лицо было красным как помидор, глаза с лопнувшими капиллярами, но если это все можно было оправдать утренней пробежкой, то свой выбор одежды я не мог никак объяснить: темно-синий свитер (а я-то думал, почему мне так жарко), шорты, одетые наизнанку, торчащая из-под свитера пижама, галстук, свисающий из кармана шорт и завершающий штрих– домашние тапочки. Рассмотрев себя, я начал хохотать вместе с ними, и как будто ужасы прошлой ночи стерлись из моего сердца. Рядом с Бомани мне всегда было весело и уютно.

– Предлагаю переодеться, – сказал, вытирая слезы от смеха Билли, – и позавтракать. Ты, видно, так спешил, что даже не поел. Отказ не принимается, – сурово дополнил старик. Переодевшись в одежду Бомани, в которую я еле влез, потому что он был ниже и худее меня, мы все вместе позавтракали: яичница с беконом, парное молоко, домашнее масло, свежевыпеченный хлеб, мед с пасеки. Даже самый званный ужин не мог сравниться с этим душевным сельским застольем. Все было настолько простым: еда, маленький сад с большими деревьями, старый деревянный стол и стулья, потрепанная скатерть, повидавшая жизнь посуда, добрый Билли со своими уморительными историями, веселый Бомани и настоящий я. Это был момент счастья, когда все вокруг настолько уютно, что тебе не нужно думать о жизни за пределами этого чудного зеленого сада.

Мой первый день на ферме начался со знакомства со скотом. Билли относился к своим животным лучше, чем некоторые люди относились к своим детям. Он говорил, что благодарит каждую курицу за яйцо, каждую корову за молоко, каждое дерево за фрукты, каждый сантиметр поля за урожай, ведь именно благодаря ним он чувствовал себя нужным и таким бодрым в свои пятьдесят с хвостиком лет, именно они дают смысл его пустой жизни. Сыновья были заняты своими делами, невестки и внуки вращались в высшем свете, так что у Билли остается только его ферма, где каждый уголок нуждался в его внимании и заботе. В этот день я познакомился с коровой Милки, которая обеспечивала нас вкусным и полезным молоком, курицей Эгги, которая могла за день снести целых два яйца и свиньей Ями, которая имела поистине необъятные габариты. Затем меня познакомили с просторными полями, на которых росли разные культуры. Однако больше всего меня удивляло то, что он занимался всем этим один, изредка прибегая к помощникам и всегда помогал неимущим. Именно поэтому все и любили Билли, он не был корыстен, все делал с любовью, не ожидая ничего взамен.

– Билли, как у тебя получается справляться в одиночку? – удивлялся я.

– Я не один, у меня теперь целых два помощника, – улыбаясь, отвечал он, – а еще мне помогает любовь к моему делу, когда ты вкладываешь душу, то не можешь подпустить к нему тех, кто просто гонится за легкой наживой. Это ферма – мое детище, и я не могу ее доверить кому попало. А вы прошли суровый отбор.

– Но это же так тяжело, – не мог поверить в его слова я.

– Когда найдешь свое предназначение, ты меня поймешь.. Я считаю себя счастливым человеком, потому что занимаюсь любимым делом, – добродушно улыбнулся он.

Интересно, а каково мое предназначение? Я раньше никогда об этом не задумывался, ведь за меня все уже решили родители. Я вырасту хорошим человеком, который унаследует состояние отца, женится на красивой и доброй девушке из хорошей семьи, но где же тут смысл жизни? Это можно описать как план на скучную и правильную жизнь, но мне этого было мало, я хотел участвовать в чем-то значимом, что помогло бы многим людям обрести счастье.

– Бомани, а как ты думаешь, в чем смысл моей жизни? – спросил я, ведь он лучше всех меня знал.

– Нет уж сам, хитрюга, – не дав заговорить Бомани, сказал Билли, – только ты можешь определять свой путь.

Знал бы Билли, как я рад, что он подкинул мне действительно важную тему, способную отвлечь меня от моих забот. В этот день мы все делали вместе. Сперва покормили скот, испачкавшись в грязи. Билли научил нас делать это правильно, не бросать им корм и уходить, а кому-то почесать за ухом, кому-то рассказать историю, кому-то спеть песню, а кому-то и вовсе сплясать, пока они наслаждаются своей трапезой. В этот день курица Эгги, выслушав мое отвратительное пение, снесла аж три яйца, лишь бы я больше не пел при ней. Затем мы носили воду из колодца, чтобы полить клумбы и поля. Это отняло много времени и сил, зато после работы мы обливали друг друга водой. Под конец дня мы начали собирать урожай: яблоки и малину,– пробуя их в процессе сбора.

Уже под вечер Билли собирался нам приготовить свою фирменную кукурузу с маслом и солью, оставив нас с Бомани наедине. Я боялся начинать разговор, чтобы не упустить момент искреннего счастья. Это был прекрасный день, и меньше всего мне хотелось его испортить разговорами. Но, видимо, я настолько погрузился в свои мысли, что разговор пришлось начинать Бомани:

– Ну как там, дома? Все хорошо? Ты с утра выглядел очень рассеянным, обычно ты такой организованный и собранный.

Он прав, я внимательно отношусь к своему внешнему виду, меня этому научил дядя Питер: строгий костюм, аккуратно зачесанные на бок волосы, начищенная до блеска обувь, свежий и опрятный внешний вид. Я не хотел ему врать, но и ранить тоже не мог.

– Понимаешь, – начал я, – просто я испугался, что ты обидишься на меня из-за того, что я не пришел тебя проведать или не отговорил маму отправить тебя на ферму. По этой причине сломя голову помчался к тебе. Ты нам очень дорог, Бомани, и маме тоже, просто у нее проблемы со здоровьем, и она не хочет, чтобы ты видел ее в таком состоянии. Мы с отцом очень переживали, как ты тут, но я знаю Билли с детства и был уверен, что тебе тут будет хорошо, пока мы решаем проблемы со здоровьем мамы… Я хотел сказать, что мы тебя никогда не ост.., – эмоции переполняли меня настолько, что я не мог продолжать дальше, однако этого и не требовалось, потому что Бомани перебил меня.

– Я все понимаю, она обязательно поправиться, на ее месте я бы тоже не хотел, чтобы меня видели в таком состоянии. Она сделала все правильно, надеюсь, скоро мы увидимся, и я поблагодарю ее за знакомство с Билли. Он прекрасный человек и прекрасно ко мне относится, даже, учитывая, что я.., – он замолчал резко, поскольку знал, насколько я разозлился бы, если он продолжил свою речь о цвете кожи.

– Учитывая, что ты для него незнакомец, – закончил за него фразу я.

– Именно это я и хотел сказать, – улыбаясь своей белоснежной улыбкой, подтвердил он, – так что не переживай, я в надежных руках. Тем более это временно, и я могу быть полезен такому славному человеку. Передай Уильяму, что со мной все хорошо, и я сам захотел пойти вместе с Билли, я ему потом расскажу в своих сочинениях, как многому я научился у этого славного чудака.

– Конечно, дружище, – улыбнулся ему в ответ я. Знал бы он, как я был благодарен за его понимание, мне даже показалось, что этот разговор был лишний, потому что он и без слов меня бы понял и был бы на моей стороне. Однако в этой истории меня больше всего радовало, что никто из нас не соврал. Мама больна, а Билли – замечательный человек. У него действительно волшебная ферма, где все проблемы, тревоги и печали стирались мычанием коров, кудахтаньем куриц, хрюканьем свиней, чистым свежим воздухом, огромными просторами полей, и увлекательными историями самого Билли.

– Помощнички, налетайте, – послышался радостный голос Билли, который успел накрыть стол и звал к себе, – а еще… я вам расскажу, как однажды к нам зашел погостить медведь, а его напугала Милки вместе с Эгги…

5

Стемнело. Прохладный воздух играл с моими волосами. Теплый свитер согревал мое тело. Лунный свет освещал мне дорогу. Звук копыт, доносившийся из презжающих мимо карет, успокаивал расшатанные нервы. Порой природные явления и животные гораздо больше способны сопереживать, чем бесчувственные эгоистичные люди. Чем дальше я отходил от фермы Билли, тем больше ощущал себя одиноким и разбитым. В роскошном доме меня ждали два сломленных человека, о которых мне надо было позаботиться. В свою очередь, у Билли я становился обычным ребенок, с которого снимаются оковы обязательств, боли и переживаний. Единственное, что от меня там требовалось – смеяться и делать все, что захочется. Чем ближе к дому, тем тяжелее давались мне шаги. Войдя в дом, я вновь окунулся бы в море проблем, тоски и бесконечных размышлений. Радовало только одно – Бомани не видел моих страданий, и ему гораздо лучше было у Билли, чем у нас.

Издалека я заметил, как родители сидели в нашем саду, мама укуталась в теплый серо-зеленый плед, который подчеркивал ее грустные серые глаза. Видимо, этот плед помогал ей, как мне мой свитер. Папа сидел рядом с ней, обнимая ее за плечи одной рукой, а другой держа любимую мамину книгу Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь». Они внимательно смотрели друг на друга, делясь эмоциями от прочитанного. Я и забыл, что раньше они это любили делать вместе, до такого, как мы с Бомани отняли у мамы эту возможность, и видимо, лишили ее внимания отца. Она просто чувствовала себя одинокой и ненужной, ведь мы с отцом только и делали, что кружились вокруг Бомани, забыв про нее. Я не решался сделать шаг им навстречу, ведь они выглядели такими счастливыми и беззаботными, что одно неверное движение могло все испортить. Мне казалось, что они ищут меня, не находя себе места, а они просто наслаждались обществом друг друга. Интересно, почему они не могли быть такими же в моем присутствии, ведь глядя на них, я чувствовал, как мое сердце наполнялось теплом и любовью. Как оказалось, помимо меня у них есть они. И чтобы быть счастливыми, необязательно искать это счастье исключительно во мне, оно у них уже было. Я стоял и любовался ими, словно это была картина, олицетворяющая любовь, взаимопонимание, заботу, радость и гармонию.

Не знаю, сколько я там пробыл, потому что очнулся, услышав радостный голос отца.

– Ласточка, посмотри, кого я нашел, – сказал отец, указывая на куст.

– Лиам? Сынок, ты что тут делаешь? – улыбнулась мне мама, и в моем мире зажглись тысячи ярких огней.

– Я любовался вами, – спросонья ляпнул я.

Они посмотрели друг на друга и захохотали, любуясь мной. Как же я счастлив видеть их такими. Сегодня я принес радость четверым людям своими действиями и словами, так что этот день прожит был не зря. Папа протянул мне руку, чтобы я встал, а мама взяла меня за другую руку и сказала:

– Мальчики, может прогуляемся втроем?

– Конечно, мама, – сказал я, и усталость сняло как рукой. И мысленно думал: «Пусть этот день не закончится никогда». Если бы родители знали, как сильно влияет их состояние на детей. Ведь мы являемся всего лишь проекцией их эмоций. Именно поэтому самые здоровые, крепкие и эмоционально стабильные те дети, у которых счастливые родители.

Жизнь с этого дня налаживалась. По утрам я бегал к Бомани и Билли, помогая им и наслаждаясь их обществом, а по вечерам проводил время с семьей. Через месяц мама начала приходить в себя. Наша любовь и забота помогли ей выбраться из переживаний. Она не спрашивала о Бомани, а мы не торопили ее. Мама прекрасно понимала, куда я бегал по утрам, но, видимо, ей это даже нравилось, потому что они оставались с отцом наедине, и он становился самым заботливым мужчиной на свете. Я гордился своим отцом, хоть хорошим папой он не до конца научился быть, зато мужем стал потрясающим: относил завтрак в постель, срывал цветы и составлял красивые композиции на радость маме, читал ее любимые книги, покупал новые платья, дарил украшения, разговаривал с ней часами, интересовался ее мнением даже по пустякам, давал указания кухаркам готовить ее любимые блюда, укрывал ее теплым пледом, обнимал при каждом удобном и не очень случае, даже писал ей стихи, один из которых я случайно услышал:

До рождения на свет

Мы были неразлучны,

Теперь же наша цель – найти друг друга,

Чтобы быть счастливыми и здесь.

Мама аплодировала его таланту, а я умилялся их отношению друг к другу. Я снова очутился в прошлом, где наблюдал, как влюбляются друг в друга мои родители. Папа баловал ее, но от этого хорошел сам, а мама вновь расцветала.

Этот месяц был одним из самых счастливых в моей жизни, потому что все вокруг меня были здоровы и довольны жизнью. Я старался запоминать все приятные моменты, ведь был неоднократно научен горьким опытом, что после радуги может снова полить сильный дождь. В мою копилку воспоминаний за этот месяц попали забавные истории Билли, общение с Бомани, фирменные завтраки на ферме, прогулки с родителями, улыбка папы и мамы, смех Бомани, вечерние разговоры до ночи, Милки, которая закрывала глаза от удовольствия словно кошка, когда я ее гладил за ушком, курица Эгги, которая по-прежнему не выносила моего пения, Ями, которому было все безразлично, жаренная кукуруза на открытом огне с солью и маслом, секрет ароматного какао Билли, который он готовил нам после рабочего дня, бескрайние поля, напитанные свободой, звездное чистое небо во время наших прогулок, крепкие объятия мамы и папы, поддержка Бомани и настоящий спокойный я. О большем я и не мог мечтать. Однако все шло слишком хорошо, чтобы длиться долго.

В тот день как обычно я собрался к Бомани. Они с Билли ждали меня, чтобы приступить к завтраку. Зеленые величественные деревья на ферме качались на ветру, приветствуя меня издалека. Солнце слепило глаза, поэтому я шел, опустив лицо и смотря только под ноги. Учитывая, что каждый день я бежал на ферму, мои ноги уже сами вели меня по выученному наизусть маршруту, так что и с закрытыми глазами я бы нашел дорогу к Бомани. Весь путь я читал в облаках, это была единственная возможность остаться со своими мыслями наедине и подумать о своем предназначении. После того разговора с Билли несколько вопросов засели в моей голове и сильно тревожили. Кто я? Чем могу быть полезен другим? Что у меня получается лучше всего? На какое дело я могу тратить много времени, при этом не чувствовать себя изможденным? Я верил, что у меня есть миссия, ведь не могла же моя жизнь быть бессмысленной и пустой. Теряясь в своих мыслях, я споткнулся обо что-то большое и упал. Все же нужно смотреть на дорогу, иначе потом не оберешься проблем.

– Под ноги смотреть не научили, мелюзга? – услышал я до боли знакомый голос. Подняв глаза, я вспомнил одного из стоящих на дороге, того самого, который избил меня после отъезда Колина.

Он стал еще выше и худее, чем были при нашем первом знакомстве. Учитывая мое крепкое телосложение, я бы мог легко справиться с ним. Но их было пятеро. Силы вновь неравны. Он накинулся на меня точно также, как и в первый раз, целясь мне в голову и живот. Остальные также не остались в стороне, внося свой вклад в этот поединок несправедливости. Я уже терял сознание, когда услышал знакомый голос Бомани, видимо они с Билли начали волноваться, не дождавшись меня к привычному времени.

– Отстань от него, – закричал Бомани.

– Смотрите, кто явился! Это точно дружок Лиама. Он ведь у нас любит общаться со всякими отбросами общества, – усмехнулся тот, – на твоем месте я бы закрыл рот и спрятался бы в кусты.

– А на твоем месте, я бы больше интересовался историей, да что уж, в целом книгами, иначе трудно жить без мозгов, – гневно говорил Бомани.

– Да что ты о себе возомнил, сукин сын, – сказал тот и начал бить меня еще сильнее.

– Не смей его трогать, ублюдок, – выкрикнул Бомани и набросился него, как орел, желающий защитить своих птенцов. Я не мог пошевелиться, все мое тело было покрыто синяками, мне даже показалось, что они сломали мне руки и ноги. Но все пошло не так, как я себе представлял. Бомани потерял над собой контроль, он бил моего обидчика так яростно, что все четверо от страха побежали в разные стороны, бросив своего друга. Первый и последний раз в жизни я увидел, как мой друг выходит из себя. Эта довольно страшная картина, поэтому лучше его не злить. Заметив, что хулиган обезврежен, он подошел ко мне:

– Я всем расскажу, что ты меня избил, и тебя повесят, понял ты, – плача, говорил пострадавший.

– А я с удовольствием посмотрю, как ты будешь жаловаться на то, что такого большого оболтуса как ты хорошенько избил шестилетний черный парень, – обычным своим спокойным тоном произнес Бомани, вытирая руки.

Он посмотрел на мое окровавленное лицо и помог подняться со словами: «Я никогда не дам тебя в обиду, дружище». И потащил меня к Билли. Хорошо, что я успел пройти большую часть пути.

Иначе ни я, ни Бомани не осилили бы долгую дорогу в таком состоянии.

– А я думал, вы меня бросили, – сказал с ухмылкой Билли, не глядя на нас. Однако наше молчание заставило его посмотреть в нашу сторону, и он тут же потерял дар речи. Я был весь окровавлен, молочные зубы выбиты, один глаз полностью закрыт, а правая рука вывихнута. Билли быстро подбежал к нам и помог Бомани занести меня домой, чтобы тот смог меня умыть, а сам направился на поиски доктора Смита. Пока помощь была в пути, Бомани аккуратно меня обмыл, обработал раны, этому всему он научился у мистера Роберта, и я был благодарен его любознательности .

– Вот он тут лежит, – сказал растерянный Билли.

– Я смотрю, о вас уже позаботились, мистер Лиам, – улыбнулся доктор Смит, – жить точно будешь, и все заживет, просто старайся не попадать в такие передряги, – сказал он, внимательно осматривая мои раны.

– Доктор, осмотрите, пожалуйста, еще одного мальчишку, – попросил Билли, указывая на Бомани.

– Ну что ж, его могут осмотреть другие наши специалисты, – сказал он, но, увидев в глазах Билли подступающие слезы, сжалился и подошел к Бомани.

– Бедняга, ты тоже вывихнул руку, как только вы умудряетесь, а еще нужно обработать царапины на спине и лице, – сказал доктор.

Я и не заметил, что Бомани тоже пострадал в этой драке, но все же мое состояние его волновало больше, чем свое. Бескорыстная любовь, храбрость, верность, преданность, самоотдача – вот каков Бомани. В этот момент я осознал свое предназначение – быть верным другом Бомани и помочь ему стать по-настоящему свободным. А лучше суметь изменить жизнь всех Бомани в этом мире.

В этот день Бомани и Билли кружили вокруг меня, забыв о работе, чтобы к вечеру я выглядел не так пугающе, как сейчас. Билли смазывал раны чудо-мазью каждые десять минут, которая должна была поспособствовать быстрому заживлению, Бомани прикладывал к синякам холодное мясо, следя за тем, чтобы я не замерз. Они настолько сосредоточенно выполняли свою работу, что мне становилось неловко. Билли за весь этот день не отпустил ни одной шутки и не рассказал ни одной забавной истории, а Бомани был поникший и неразговорчивый. Эти манипуляции помогли мне выглядеть чуть лучше, однако все же я больше напоминал истерзанную овцу, нежели больного человека. Синяки стали ярко сине-фиолетового цвета, опухший глаз немного раскрылся, разбитая губа покрылась коркой, жгуты были сняты, и я мог ходить самостоятельно. В этот момент меня больше беспокоил не мой внешний облик, а реакция мамы при виде меня. Ей уже было намного лучше, приступы паники остались позади, и она наслаждалась жизнью. Однако мое состояние могло вновь воскресить в ее памяти ужасающие и пугающие картины прошлого.

Время идти домой приближалось, и я не мог придумать ничего путного, чтобы не попадаться ей на глаза. Видимо, я был настолько поглощен своими мыслями, что вызвал еще большее сочувствия в глазах моих товарищей:

– Эй, Лиам, а давай-ка, мы тебя проводим, за одно и прогуляемся, что скажешь, Бомани? – спросил Билли.

– Отличная идея, Билли, как я сам до этого не додумался, – весело согласился Бомани.

– Спасибо... за все, – только и сказал я, хотя готов был расплакаться от нахлынувших на меня чувств.

По дороге домой с правой и левой стороны меня поддерживали Билли и Бомани, хотя я бы и сам мог ходить без труда, однако они не желали даже слушать мои возражения. Это очень затрудняло наше движение, настолько, что даже самая медленная черепаха, которой плевать, куда идти, с легкостью бы нас обогнала. Впрочем, чтобы отвлечься, Билли рассказывал нелепые истории. За все лето мы услышали столько его рассказов, что поделили их на несколько категорий, сегодняшняя была из нашей любимой серии «Билли – гроза морей». На этот раз мы очутились посреди Тихого океана на пиратском корабле Билли (он в прошлой жизни был пиратом, который грабил корабли и раздавал золото бедным), и на нас напал кровожадный дельфин, которого вырастили акулы. В детстве дельфина Тома потеряли родители, и пара акул, у которых не получалось завести акулят, забрали Тома к себе и сделали из него бессердечного убийцу. Однако он чувствовал, что предает себя, поступая как его сородичи. Тому нравилось смотреть на звездное небо, плавать с рыбками, любоваться кораллами, но он скрывал это, иначе его бы посчитали чудаком. Билли почувствовал его смятение при атаке и решил испытать судьбу и просто по душам поговорить с ним. Вот так Билли и Том стали друзьями и странствовали вместе, наслаждаясь жизнью. Проникшись этой историей, мы и не заметили, как дошли до дома. Слушая Билли, я захотел стать одним из персонажей его рассказов, потому что все они рано или поздно обретали счастье, а я кружился в водовороте проблем, которые сыпались мне на голову как из рога изобилия.

– Ждите здесь, я скажу пару слов мистеру и миссис Дэвис, – сказал нам Билли.

Мы не знали, что там происходит, но доверяли Билли, пусть он и был обычным фермером, но умел находить нужные слова для той или иной ситуации. Через минут пять родители вместе с Билли выскочили из дома, направляясь в нашу сторону. Мама бежала с распростертыми объятиями и слезами на глазах, а отец в растерянности смотрел на нас. Я боялся, что при виде Бомани она вновь потеряет контроль над своим рассудком, но какого было мое удивление, когда она подбежала и обняла не меня, а Бомани со словами: «Спасибо за твою отвагу, я этого не забуду». Видимо Билли рассказал им о храбром поступке Бомани, ведь если бы не он, меня бы на этот раз избили бы до смерти.

– Я сделал лишь то, что должен был сделать для своего друга, – пробурчал Бомани, растерявшись от неожиданного прилива нежности мамы.

Увидев лицо отца, я понял, что он точно не ожидал такого поворота, поэтому стоял и глупо улыбался. После долгих объятий родители ласково переглянулись, и мама одобрительно кивнула, отмечая умоляющие глаза отца:

– Билли рассказал, насколько усердно вы выполняли свою работу и радовали его своим присутствием. Однако мы приняли решение вместе с моей Оливией, что Бомани пора возвращаться домой, если он не против, нам очень вас не хватает дома, и мы хотим, чтобы вы росли вместе под одной крышей, – радостно провозгласил отец, довольный исходом событий.

Бомани замялся, потому что полюбил старика Билли и не хотел обижать, однако, увидев его одобрительный взгляд, радостно принял предложение отца. Шагая домой, я замедлил шаг, хватая за руку отца, и прошептал ему на ухо:

– Пап, научи меня драться, чтобы я мог защитить Бомани от подонков.

– Конечно, сынок, я научу, – улыбнулся одобряюще отец.

С этого самого дня каждый член нашей семьи обрел настоящее счастье друг в друге. Видимо, мое желание сбылось, и я оказался главным героем рассказов добродушного старика Билли, к которому мы в последующем частенько заглядывали.

6

С того прекрасного вечера наша семья стала еще крепче и дружнее. Поскольку мама больше не могла иметь детей, она решила, что Бомани будет ее подарком от незнакомки Ифе. Теперь у нее было два сына: Лиам и Бомани. Интересно, как меняется женщина, окруженная вниманием и любовью. Она больше никогда не вспоминала прошлое и начала осознавать, насколько нам повезло с Бомани. Он всегда был на ее стороне, поддерживал в семейных спорах, помогал по дому, сопровождал по магазинам, учил ее готовить десерты, чем сильно раздражал кухарок. Неоднократно можно было заметить, как кухарка выгоняет с кухни этих веселящихся проказников, измазанных заварным кремом или каким-нибудь джемом. К нашему счастью, мама и Бомани стали близкими друзьями, которые наслаждались обществом друг друга. Первое правило радостной жизни – полный счастья дом, где каждого любят и принимают таким, какой он есть. Отец, в свою очередь, прекратил драматизировать и усложнять жизнь и наконец-то стал опорой для нас. Он продолжал нас обучать литературе и другим наукам. С каждый годом мы писали все лучше и лучше. Папа даже договорился выпустить нашу первую маленькую статью с издательством, однако, узнав, что они выпустили книгу только под моим авторством, я вышел из себя.

– Это наша общая работа, как ты мог предать Бомани, отец? – возмущался я.

– Зато ее выпустили, и вы сможете донести свои идеи до читателей, это намного важнее, –виновато говорил он.

Я долго злился, но отец был прав, ведь наша миссия донести до людей истину, скрытую за мишурой лицемерия и богатства любыми путями, даже настолько жестокими. Бомани же ничуть это не тревожило, он искренне радовался, что книгу выпустили.

Так и пролетели года. Мы учились, развивались, взрослели, писали книги, тайно брали интервью у некоторых рабов, изучали историю и просто любили нашу семью и жизнь. Однако близилась наша разлука, поскольку я поступил в Оксфорд и должен был продолжить обучение вне дома, в чужой стране. Этот факт разрывал мне сердце, потому что Бомани объективно был умнее и любил учиться больше меня. Но что я мог сделать? Как бы я не возмущался, двери в Оксфорд для Бомани были закрыты. Он и так знал намного больше, чем любой слуга, и всем казалось этого более чем достаточно, кроме меня и моей семьи. День отъезда совпадал с днем моего рождения, поэтому мы решили отметить его с утра.

С раннего утра мама и Бомани хлопотали над моим праздничным малиновым тортом, это было их коронное блюдо. Отец сидел в своем кабинете, записывая для моего удобства всю информацию по Оксфорду, которая может мне понадобиться. Я должен был жить в кампусе, однако там у меня жила тетя, с которой мне так и не удалось познакомиться до этого времени, и мама просила иногда заглядывать к ней для приличия. Мне вовсе не хотелось уезжать, я так привык к нашему быту, что не представлял свою жизнь без объятий мамы, разговоров отца и дружбы Бомани. Однажды, когда я погрузился в свои размышления по поводу отъезда, меня нашел сидящим у колодца Бомани. Со мной такое происходило с детства, когда я о чем-то размышлял, то весь мир переставал существовать. И мне требовалось время, чтобы вернуться к реальности.

– Давно ты тут стоишь, дружище? – спросил я у Бомани.

– Минут десять. Я понял, что ты размышляешь над чем-то серьезным, и ждал, пока ты сам меня заметишь, – ответил тот, кладя руку мне на плечо.

– Мы с тобой это не раз обсуждали, но как ты думаешь, правильно ли я делаю? Может, оно мне и не надо? Я хочу остаться здесь с вами и учиться у папы, – начал раскрывать душу я.

– Лиам, такой шанс выпадает очень редко, его нельзя упускать, тем более ты будешь приезжать к нам, и это все временно, – пытался успокоить меня Бомани, однако по голосу я понимал, насколько трудно ему самому дается это расставание, ведь с шести лет он не разлучался со мной.

– Да, но как же ты? Я хотел, чтобы мы вместе поехали, – сказав это, я понял, как глупо было об этом говорить. Иногда лучше держать при себе свои мысли, чтобы не ранить человека.

– Я не могу с тобой поехать, ты же знаешь, – опустил голову он, и я почувствовал, что своими словами причинил ему боль.

– Ну… мы можем поступить иначе, я могу учиться за нас обоих, приехав домой, буду все тебе объяснять из своих конспектов и привозить книги, что скажешь? Это же не запрещено, – предложил я. Бомани посмотрел на меня и сказал:

– Вновь обхитрим систему? А мне эта мысль очень даже импонирует.

Вот так мы и решили: я должен поехать и получить превосходное образование, хотя сомнения мучали меня вплоть до дня отъезда. Сидя в саду с отцом, мы ждали маму и Бомани с моим тортом. Я был встревожен предстоящей разлукой, однако это место напомнило мне мои прошедшие дни рождения, проведенные в кругу семьи, и на душе стало чуточку теплее. Я заберу эти воспоминания с собой в Великобританию. Это у меня никто не отнимет, даже если я уеду за тридевять земель. Моя семья всегда будет со мной.

– Бомани, ты случайно не знаешь, у кого тут день рождение? – спросила мама, вынося огромный торт.

– По-моему, у вон того юноши, – показывая на меня, ответил тот.

– Ну задувайте же, мистер, свечи, – сказала мама, поднося ко мне красивый торт, сделанный с любовью.

Я задул, загадав, чтобы наша разлука длилась как можно меньше, и я вернулся к этим прекрасным людям как можно быстрее. Мы молчаели по кусочку торта, смотрели с любовью друг на друга и хотели, чтобы этот миг остался в нашей памяти на всю жизнь. Мои глаза остановились на маме. Как она была прекрасна, из ее тонких русых волос выбиваласьседаяпрядь, вокруг серых глазпоявлялись глубокие морщины, улыбка освещала мне путь, наполняя мое сердце теплотой и любовью. Только тогда я понял, насколько она постарела, однако с возрастом стала еще красивее. Тут я вспомнил слова капитана Джо. Он говорил: «В молодости все красивы, даже подонки, а в старости красота остается только с добрыми людьми».Глядя на нее, я вспоминалласковую улыбку в пасмурные дни, теплые объятия и нежность вперемешку с заботой в каждом действии, направленном на членов ее семьи. Если я когда-нибудь и собрался бы жениться, то моя избранница должна была бы быть такой же, как она. Потом я перевел взгляд на отца. Я с уверенностью мог сказать, что он так и остался загадкой для меня. В его глазах пряталась некая тоска, которая сопровождала его даже в самые счастливые дни. Я не мог разгадать эту тайну или же не хотел, но знал одно, я им очень гордился. Пусть порой меня раздражало его опустошенность, отстранённость и замкнутость, но я всегда находилэтому всему оправдание. И даже когда мне казалось, что он бесхарактерный, я отгонял от себя эти мысли, осознавая, что он настолько храбр, что действовал вопреки законам высшего света. Слабый человек на такое был неспособен. Однако в отличие от мамы, выглядел он также, как и в день моего рождения, единственное, что выдавало его возраст, уставшие и грустные глаза. Это я замечал неоднократно, чем человек старше, тем печальнее его глаза, возможно, потому что с возрастом отчетливее видишь изъяны этого мира. Последний кого я хотел запомнить – мой верный друг Бомани.

В последний год он так вымахал, что перерос меня. Передо мной был невероятно красивый статный мужчина, с ярко-зелеными глазами, аккуратным носом и губами бантиком. Временами мне казалось, что мы безумно похожи, однако, видимо, подсознательно я так его любил, что хотел найти хоть какое-то сходство. Больше всего в его внешности мне симпатизировал его спокойный и дружелюбный взгляд, казалось, что его не может вывести из себя абсолютно ничего. А белоснежная улыбка подтверждала мои суждения. За эти годы мы прошли столько испытаний, что стали родными друг для друга людьми. Мы понимали друг друга без слов. Когда один страдал, другой всегда был готов подставить плечо. Но самое главное, у нас была одна миссия – сделать мир справедливым и прекрасным местом для людей любой расы и цвета. Я буду прилежно учиться и стану влиятельным человеком, чтобы помочь ему прожить жизнь достойно. Я до сих пор не мог найти ответа, почему он мне так дорог, что я готов рисковать всем. Однако я ни секунды не сомневался, что отдам за него свою жизнь, как и он за меня. Вы не кровные братья, и даже не родственники, но человек, о существовании которого ты не знал до семи лет, становится гораздо важнее всех перечисленных. Это не родственные узы, а Божьи. Он создал нас, объединил наши пути, чтобы мы стали сильнее и помогли друг другу в достижении общих целей. Я так многое хотел сказать, но произнес только одно предложение, которое и так о многом говорит:

– Я люблю вас и скоро вернусь.

Мы начали обниматься, и реки слез уже было не остановить. Карета подъехала, и мне пора было собраться с силами и попрощаться с моим уютным гнездышком с любимыми обитателями.

– Подожди, – сказал Бомани, – это мой подарок, ты самый настоящий джентльмен, которого я знаю.

Это были последние слова, которые были сказаны в тот день. Обняв на прощание Бомани, я побежал к карете, чтобы никто не увидел моих слез. Пусть они не знают, как тяжело мне далась разлука с ними.

Обычно на дни рождения мы дарили друг другу книги. Мы считали это самым лучшим и достойным подарком в мире. Однако на это раз Бомани выбрал другой подарок, поскольку коробка была слишком легкой для книги. Открыв ее, я обнаружил маленькую записку: «Это подарок от дорогого мне человека, и я думал, что отдам их тому, кто, на мой взгляд, будет настоящим джентльменом с добрым сердцем, как и его прежний хозяин. И я нашел такого человека, это ты, Лиам. Я горжусь тобой». Под запиской я нашел роскошные изумрудные запонки в оправе из белого золота, ставшие в дальнейшем моим оберегом.

ГЛАВА 5. ПОТЕРЯ, ПРИВЕДШАЯ К НАХОДКЕ

Порой, кажется, время из места, откуда ты уехал, поставили на паузу, пока ты строишь свою жизнь вдалеке. Дом, его обитатели, соседи, предметы, природа – все ожидает твоего возвращения, чтобы вновь ожить. Однако это лишь в твоей голове, а в реальности жизнь везде бьет ключом. Она извивается как уж, придумывая новые напасти, плетя паутины и ставя там капканы на всякий случай, чтобы у тебя не было соблазна сбежать. Жизнь беспощадна, и в ее силах раздавить тебя даже на расстоянии, оставляя тебя незрячим долгое время. Так больней для тебя и интереснее для интриганки-жизни. Ты не видишь, как меняется жизнь в этом месте, не чувствуешь боль, которую переживают твои близкие, не слышишь зов помощи, который они мысленно направляют в твой адрес. Здесь нет твоей вины, однако вопреки здравому смыслу ты будешь чувствовать себя предателем, оставившим их в самый сложный момент. Как бы я поступил, если бы знал исход событий? Не знаю, а как бы поступили вы?

1829 г., Англия, Оксфорд

Англия. Серость и сырость как будто впитались в мою кожу, однако и с этим можно было примириться, если бы не одно «но». Не могу сказать, что мне здесь вовсе не нравилось. Архитектура поразила меня с первых дней, даже сама планировка университета был продумана до мелочей. В кампусе тоже было довольно уютно. Однако то, что я не мог принять до последнего – люди. Меня как будто поместили в коробку с людьми, цель которых – раздражать меня только одним своим видом. Было ощущение, что проявлять эмоции здесь запрещено на законодательном уровне, а люди слишком законопослушные, чтобы нарушать его. Высокомерие, чопорность, эгоизм, малодушие – это лишь малая часть тех качеств, которые раздражали меня. Тут не только к слугам относились как к интерьеру, но и ко всем иностранцам. Думаю, я не смог бы выдержать это испытание, если бы не Колин. Благодаря хлопотам тети Джулии и влиянию дяди Питера, тот все же смог поступить в университет вместе со мной. Мы не виделись более десяти лет, поскольку каждый был занят своими семейными драмами, однако дружба наша не прекращалась. Мы переписывались на протяжении всего этого времени, поэтому были в курсе происходящих событий. Дядя Питер стал одним из влиятельных плантаторов, который ненавидел свои обязанности и людей, с которыми приходилось работать. Он стал пассивным, агрессивным и часто запирался у себя в кабинете, что отдаляло его от семьи. Знакомая история. Однако в отличие от нашей семьи, их все устраивало. Тетя Джулия крутилась в высшем свете, где ее радостно встречали в каждом доме. Она с удовольствием принимала восхищенные взгляды молодых девиц, выгуливая свои шикарные наряды, сшитые специально для нее. И наслаждалась завистливыми взглядами сверстниц, жалеющих, что не так удачно вышли замуж. Что касается Колина, он стал наследником огромного состояния, поэтому невзирая на убогую внешность, мамаши подталкивали своих дочерей к нему, чем сильно поднимали его самооценку. Он чувствовал себя ловеласом, к которому так и липнули все красавицы штата, чем еще больше смешил других кавалеров и меня. За последние десять лет он стал еще более непривлекательным: огромный длинный нос, который с легкостью мог бы заменить шпагу для самообороны, маленькие, круглые, серые глазки, в которых, казалось, отсутствовала жизнь, большой кривой рот с белоснежными кривыми зубами, который больше напоминал акулью пасть, тонкие русые волосы, которые были зализаны настолько, что издалека могло показаться, что он лысый, худощавое тело и длинные, как у кузнечика, ноги. Рядом с ним я чувствовал себя коротышкой, хотя по общепринятым меркам считался довольно высоким мужчиной. Одним словом, природа на нем отдохнула. Но это было не все, учитывая, что дяде Питеру не хватало времени для просвещения сына, тот был туп как пробка, а репетиторы, не выдерживая его неподдающийся обучению ум, сбегали один за другим. Он знал все о манерах поведения, об уходе за своей внешностью, о женщинах, флирте о правилах высшего света. На этом его знания заканчивались. Читать он не любил, а линии, которые он выводил на бумаге, больше напоминали собрание пьяных змей. Учеба давалась ему довольно тяжело, поэтому некоторые экзамены он просил подготовить меня, хотя толку от этого было мало. Учитывая, что дядя Питер щедро финансировал университет, к Колину никто не приставал. Меня это обижало больше всего, потому что он занимал место того, кто больше нуждался в образовании и мечтал сюда попасть. Например, Бомани… Однако Колин все же был славным малым, невзирая на его любовь к женщинам, с которыми он проводил все свободное время. Мой кузен дарил им дорогие украшения, наряды, мебель, один раз даже удумал преподнести апартаменты, а женщины терпели его общество в надежде получить еще больше подношений. Все же я любил Колина за его человечность, доброту, щедрость и готовность всегда выслушать и помочь. Мне же тяжело припомнить, сколько раз я спасал его от гнева обманутого мужа; аферистки, шантажирующей его; назойливых барышней, которые хотели получить колечко или новый наряд; недовольных родителей, которые были готовы разорвать его в клочья. Я его не ругал за это, потому что это было мое единственное развлечение помимо учебы, способное отвлечь меня от тоски по дому. По выходным мы часто навещали нашу тетю, которая встречала нас с распростертыми объятиями, вкусной едой и интересными историями из их с мамой и тетей Джулией детства. Из трех сестер она была самая веселая, скромная и понимающая. Больше всего мне в ней нравилось ее широта взглядов и нелюбовь к высшему свету. Муж у нее был довольно влиятельной фигурой здесь, однако она не стремилась пользоваться его положением и с удовольствием проводила время в кругу своей семьи. Мы с Колином обожали находиться в ее обществе, потому что она нам напоминала наше чудесное детство с Питером. Купив сладостей, мы с раннего утра бежали к ней домой, чтобы застать ее и ее мужа и насладиться общением с ними. Ее муж был известным и успешным юристом, поэтому я получал большое удовольствие от разговора с ним, открывая для себя нюансы британского законодательства. А Колин рассказывал тете о своих любовных победах, чем приводил ее в искренний восторг.

1

Учебные дни пролетали очень интересно, все профессора были знатоками своего дела, однако одним из них я восхищался больше всего – мистером Уайтом. Он преподавал историю и напоминал ходящую энциклопедию, хранящую всю информацию о мировых событиях, их значении и последствиях. Он был единственным открытым преподавателем, способным поднимать действительно важные, полные противоречия темы. Наши симпатии были взаимны, поскольку я любил вступать с ним в дискуссии, демонстрируя свои знания в этом вопросе. Не то, чтобы я этих хвастался, просто мне хотелось знать мнение эксперта по волнующей меня теме. Как-то раз наша лекция была посвящена работорговле, ее значимости и правам людей. Эта тема волновало меня больше всего, потому что я и поступил в университет, чтобы помочь Бомани.

– Вы считаете, что такие варварские методы эксплуатации вполне приемлемы и не нарушают прав и свобод человека? – спросил я во время лекции.

– Лиам Дэвис, я знал, что и сегодня мы будем спорить с вами, – улыбнулся добродушно он, – я полагаю, что когда-нибудь оковы спадут и рабы обретут свободы. Если кто-то из них начнет поднимать уровень пассионарности среди своих сородичей, то в скором времени не мы с вами будем обсуждать этот вопрос, а они, а вы как считаете?

– Я считаю, что такая атомизация общества может привести к печальному исходу, последствия которого придется расхлебывать будущим поколениям. Полагаю, что наши взгляды на мир стали архаичными и необходимо предпринять радикальные меры, чтобы это не стало угрозой для всех нас в будущем, – отметил я.

– Мы настолько ничтожны во Вселенной, что энтропия никогда не уменьшится, поэтому полагать, как это повлияет на будущее, мы не можем. Это крайне сложный вопрос, над которым мы будем ломать голову не один год, – с уверенностью подчеркнул он.

– Если каждый из нас будет думать в таком ключе, то земля станет настоящей тюрьмой. Ведь от поступков и мировоззрения каждого из нас зависит благополучие будущих поколений. Вопрос только в том, насколько крепок стержень каждого, чтобы не сломаться под натиском правящего общества и их устоев. Согласен, изначально им будет казаться, то это крайняя степень аскетизма, однако со временем они смирятся и привыкнут к этому, – говорил с такой же уверенностью я.

– Лиам, к сожалению, ваши взгляды скорее утопия, нежели реальность.

– Тогда я сделаю все, чтобы мои мечты стали реальностью, – заключил я. Он улыбнулся мне, показывая тем самым, что если я придумаю, как это воплотить, то он будет в моей команде. Мы с ним часто сталкивались в библиотеке по вечерам, поскольку я переписывал конспекты для Бомани, а он изучал новые материалы. Преподаватель часто возмущался, зачем я трачу на это столько времени, а я ссылался на то, что так запоминаю гораздо лучше. После работы мы делились своими мыслями по поводу происходящего в мире, и мне было настолько интересно, что каждый раз я желал, чтобы Бомани был рядом со мной и послушал этого эрудированного человека. Но этого не могло произойти, поэтому по ночам я конспектировал все, о чем мы говорили, чтобы Бомани ничего не упустил.

Учитывая мою довольно интересную студенческую жизнь, я считал дни до лета, чтобы наконец-то увидеться с семьей. Дорога до дома занимала ни одну неделю, поэтому я только и лелеял свою мечту – оказаться дома в объятиях своих близких, которая с каждым месяцем казалась чем-то несбыточным. Мы переписали друг другу с Бомани каждый день без исключения, рассказывая о происходящем за день, но письма шли очень долго, и порой нить повествования тянулась во временной петле. С целью утолить свою тоску по дому за три месяца до намеченной даты поездки я ходил по магазинам и выбирал всем подарки: маме – жемчужные серьги, которые отлично дополняли бы ее нежный образ, папе – роскошный кожаный блокнот с серебряными уголками, а Бомани – изящный зеленый костюм, который подчеркнул бы красоту его глаз. Он любил носить костюмы, хоть никуда и не выходил. Когда я интересовался, зачем он красуется, если, кроме нас, его никто не видит, Бомани спокойно отмечал: «Но я же себя вижу, и этого достаточно, чтобы выглядеть пристойно». В день отъезда я также сходил в библиотеку и набрал целую стопку книг, которые, на мой взгляд, заинтересовали бы моего друга.

Дорога домой длилась целую вечность, однако Колин решил поехать со мной и познакомиться с Бомани, про которого я ему рассказывал каждый день. Тетя Джулия и дядя Питер, почувствовав вкус свободы от назойливого сына, в тайне радовались, что им не придется возиться с Колином и его извечными проблемами, благодушно отпустили его на все лето к нам. Всю дорогу он сидел чернее тучи из-за дамочки, которая развела его на бриллиантовое колечко, а взамен не пожелала ничего отдавать. Это меня очень забавляло, потому что он часто попадал в такие ситуации, а умнее не становился.

– Чего ты злишься, она же тебе ничего не обещала, ведь так? – сдерживая смех, спрашивал я.

– Ты не понимаешь, Лиам! Если берешь что-то в подарок, то должен отдавать что-то взамен, иначе зачем все это? Это правила взрослой игры. Я даю то, что могу, и должен получать то, что она может дать. Ты хоть понимаешь, сколько времени я на нее потратил, целую неделю, Лиам, неделю… – обиженно говорил он, стараясь казаться суровым и серьезным.

– Она еще пожалеет об этом, вот увидишь, – с уверенностью говорил я, чтобы успокоить этого бедолагу. Хотя сам на месте этой белокурой дамочки поступил бы точно так же.

– Ты думаешь? – наивно переспросил он.

– Конечно, дружище, – ответил я. И был сто процентов в этом уверен, поскольку бриллиантового кольца, добытого таким легким путем, ей станет мало.

Я смотрел на довольного и гордого Колина, и смех душил меня. Кто бы знал, что через одиннадцать лет щупленький и некрасивый Колин станет таким ловеласом. Не особо удачливым, но это не столь важно. Остальную часть дороги он рассказывал сплетни о наших общих знакомых, которые шокировали и смешили меня.

2

У порога нас встретил благородный сенбернар Арчи, которого родители подарили Бомани после моего отъезда, чтобы тот не чувствовал себя одиноким без меня. Он встретил нас дружелюбно, только долго обнюхивал Колина:

– Он всех твоих женщин унюхал, – пошутил я.

Пока пес не давал Колину вступить и шагу, я побежал в дом, чтобы сообщить о нашем приезде. Дома ничего не изменилось, те же стены да потолок и атмосфера любви и уюта. Но самое приятное – это запах. Запах нашего гнездышка. Думаю, меня способен понять только тот, кто подолгу отсутствовал дома. Этот аромат мебели, комнат, скатертей, людей, которые обитали здесь, растений, книг – все это создавало уникальный запах, который застревал в твоей памяти и возвращал в далекое прошлое, где тебе было хорошо, спокойно и комфортно. Забывшись на пару секунд, плененный этим ароматом, я направился на кухню. Мама с Бомани были там и, не ожидая нашего раннего приезда, готовили свой фирменный малиновый торт. Я не хотел мешать их идиллии, поэтому наблюдал со стороны, спрятавшись за стенкой.

– Сынок, насыпь мне муки, пожалуйста, – говорила мама.

– Сейчас принесу, – отвечал тот, – а может, на этот раз добавим кокосовой стружки и миндаля? Мне кажется, это будет довольно вкусно. Как тебе такое сочетание?

– Будет волшебно. Ты ж мой гений кулинарии, – улыбалась она.

Увидев эту картину, я осознал, насколько сильно по ним скучал. Они ничуть не изменились. Все та же нежная и грациозная Оливия и спокойный дружелюбный Бомани.

– Стоит к чаю подавать молоко, миссис Дэвис? – спросила кухарка.

– То, что они учатся в Англии, еще не делает их англичанами, Изи, – улыбнулась добродушно мама.

Стараясь не отвлекать их, я поднялся в кабинет отца. Он сидел вместе с Колином и слушал его нелепые рассказы. Все же мне нужно научиться такому же самообладанию, каким владеет он и Бомани. Увидев меня у двери, отец быстро встал и подошел ко мне, радуясь не столько моему возвращению, сколько прекращению этого бессмысленного диалога.

– Сынок, какой сюрприз, мы вас ожидали только к вечеру. Как хорошо, что ты захватил с собой Колина, иди покажи ему гостевую комнату, а затем приходи, и все мне подробно расскажи. Жду с нетерпением.

Но тут дверь открылась и в комнату зашли взволнованные Бомани и мама. Они были, как всегда, измазаны кремом, малиновым джемом, а теперь еще и кокосовой стружкой, но все же светились от счастья при виде меня. Бесподобное зрелище. Рядом с ними довольный Арчи, который спокойно и гордо сидел рядом с хозяином.

– А мы то думаем, с чего Арчи стал таким возбужденным и всем своим видом просил нас подняться сюда. Иди же сюда, дай на тебя посмотреть, – радостно произнесла мама. После долгих объятий я решил представить Колина Бомани.

– Это мой двоюродный брат Колин, я тебе о нем рассказывал, помнишь? – спросил я.

– Рад познакомиться с вами, Бомани, Лиам мне все уши про вас прожужжал, – дружелюбно протянул руку Колин. В этот момент я так сильно зауважал Колина, сразу видно воспитание дяди Питера.

– Это взаимно, мистер Скотт, – отметил Бомани.

– К чему вся эта фамильярность, для тебя я просто Колин, – добродушно сказал тот. Все-таки Колин – отличный парень.

С этого дня мы трое стали неразлучными друзьями. Мои опасения по поводу их отношения друг к другу развеялись с первой же секунды. Бомани достойно выдерживал нелепые истории Колина, иногда даже стараясь ему помочь советом. А Колин восхищался умом и силой воли Бомани. За эти летние дни мы старались как можно дольше насладиться обществом друг друга. По утрам втроем ходили гулять по нашему саду, помогая маме собирать урожай или поливать цветы, далее мы посвящали день науке, я старался поделиться всем, что узнал за год, с Бомани. Он все схватывал налету, и только Колин жаловался, что опять ничего не понял. Все конспекты я отправлял Бомани по почте, поэтому он был в курсе основных вопросов. Однако больше всего он был рад книгам, которые я привез, поэтому старался их все прочесть к моему отъезду. Колин поражался, насколько Бомани способный малый, и начал называть его мозгом нашей компашки. По вечерам мы засиживались за столом с родителями и наслаждались обществом друг друга и вкусной домашней едой, которой так не хватало в Великобритании. Мы рассказывали друг другу интересные истории, а Арчи весело мотал хвостом из стороны в сторону, подходя то к одному, то к другому. По ночам Колин отправлялся на поиски приключений среди местных дам, а мы садились писать статьи с Бомани. За это время он прочитал, кажется, все книги, которые имелись в запасе у отца, поэтому его объему знаний можно было только позавидовать. Теперь он затрагивал не поверхностные, очевидные темы, как раньше, а более глубокие и сложные. Мы поднимались на крышу нашего дома, захватив с собой любимый апельсиновый сок, свечи, блокнот и начинали писать до рассвета. Темная ночь, луна и звезды создавали атмосферу уединения, и мы могли излагать свои мысли в более свободной форме. Бомани ходил передо мной, закутанный в белоснежную простынь, словно Аристотель перед учениками. Я восхищался им и считал, что будь у него возможность показать свои таланты, он бы однозначно стал бы очень влиятельным и значимым человеком для страны. Записывая его мысли, я старался придать изюминку его размышлениям. Он был писателем, а я редактором. Это был слаженный и отработанный с детства механизм. Именно благодаря этому наши статьи поражали отца своей наполненностью, количеством фактов, лаконичностью и красивым слогом. Нас настолько увлекало то, что мы делали, что бессонные ночи никак не сказывались на нашем самочувствии. За месяц кропотливой работы у нас получилось написать целую стопку статей, посвященных равноправию, жестокому обращению с рабами, злоупотреблению властью, все это подтверждалось интервью, которые мы брали на протяжении десяти лет у слуг и их хозяев.

– Я покажу часть нашей работы профессору Уайту, конечно, не стоит ожидать, что ее напечатают, она не пройдет даже первоначальную проверку. Однако у него есть знакомые на севере, которые готовятся к революции и мечтают освободить рабов. Думаю, наша работа будет им по вкусу, – сказал я.

– Отлично, только я думаю, нам придется подкорректировать некоторые моменты. Статьи довольно агрессивны, а если мы хотим добиться успеха, нужно быть более собранными и сдержанными, – проговорил Бомани, просматривая материалы.

– Я думаю иначе, поверь, друг мой, нет оружия мощнее, чем ненависть, внушаемая изнуренной толпе. Нужно быть дальновиднее, – заключил я.

Наши взгляды были довольно альтруистичными, бесстрашными, правыми, благородными, бескомпромиссными и здравыми, что немаловажно. Однако мы отдавали себе полный отчет, что в наших руках бомба замедленного действия. Мы либо сможем донести в точности свои идеи до других и выиграть битву, либо разожжем огонь, который приведет к ужасным последствиям. Нужно быть виртуозом слова, иначе даже самый преданный последователь сможет переосмыслить твою идею, подстраивая ее под свои идеалы, в которых, кроме благих намерений, может появиться насилие, жестокость, безрассудство, способные навредить не только врагам, но и тем, за чьи интересы ты сражаешься. Мы с Бомани продумали все до мелочей. Наш план заключался в следующем: первым делом, мы добились бы, чтобы наши статьи стали публиковаться, для этого нам необходимо было найти союзников. Далее мы начали бы выпускать статьи каждую неделю, вызывая интерес у читателей, которые бы относились к этому как к абсурду, способному только рассмешить их, однако, и среди них нашлись бы те, кого зацепило бы наша идеология, таким образом, постепенно, шаг за шагом мы собрали бы свою армию воинов, готовых сражаться за наше дело. И третий этап, самый важный, достучаться до рабов, для этого нам необходимо было делиться информацией с помощью наших воинов, которые должны были бы просвещать рабов и подталкивать их к активным действиям.

– Знаешь, больше всего я сомневаюсь в третьем этапе. Несколько поколений рабов жили в страхе и страданиях, поэтому им будет крайне тяжело перестроиться и начать действовать. Когда всю жизнь ты видел, что делают с тобой и твоими близкими, то что-то внутри ломается. И это поломка намного страшнее физической, потому что в основном восстановлению не подлежит. Даже если они восстанут, их смогут просто-напросто перестрелять и купить новых, более послушных, – размышлял вслух Бомани. Он не боялся рисковать, скорее переживал за меня, потому что если наш план не сработает, то виновником буду я, и общество мне это не простит.

– Полагаю, до этих пор у них не было надежды. Но мы способны им подарить ее. Если мы достучимся до их сознания, то все они восстанут, а всех не перестрелять, Бомани, – отвечал я.

Мы понимали, насколько это рисковое дело, и у нас нет права на ошибку, поскольку именно от наших слов и действий зависит жизнь нескольких десятков тысяч, а может и миллионов людей. Мы не имеем права их подвести. Нельзя дарить надежду, если она не оправдана.

Это лето мне запомнилось не только нашими первыми шагами к революции, но и семейным уютом. Самое яркое воспоминание – большое поле позади дома со свежескошенной травой, яркое солнце, чистое голубое небо, Колин, Бомани, папа и я на середине поля, жизнерадостная мама, наблюдающая за нами, Арчи, охраняющий ее. Мы играли в новомодную игру – бейсбол, Колин сделал сюрприз и привез инвентарь для каждого из нас: бита, перчатка и мяч. Мы разделились на две команды: Бомани и я стали «Бешеными львами», а Колин и папа выбрали название более консервативное – «Отважные рыцари». Сказать, что они не умели играть, это ничего не сказать. Аристократичные руки папы не привыкли к такой жестокой, по его меркам, игре. А Колин боялся получить мячом по своей и так некрасивой физиономии, поэтому всячески уворачивался от мяча. Однако им казалось, что у них неплохо получается и еще чуть-чуть они выиграют. Зато мы с Бомани играли так, будто родились с битой в руках. Наблюдая за нашей убогой игрой, мама заливалась смехом, поддерживая папу заученными слоганами. Даже Арчи сидел возле нее, закрывая лапами глаза. Однако это не имело никакого значения, мы все были вместе, нам было весело и уютно, а мамин звонкий смех подбадривал нас и заряжал энергией. После игры мы направлялись в наш сад, где слуги накрывали вкусный стол. Я помню смех, звон бокалов, любящие взгляды, ароматную выпечку, яркое солнце, чистое небо, зеленую траву, разноцветных бабочек и гонящегося за ними Арчи.

Если бы я знал, что это последнее такое лето, я бы ни за что не уехал. Но я не знал... Будущее загадочная кокетка, готовящаяся либо поставить тебя на пьедестал, либо опустить на самое дно. Но моя жизнь налаживалась , и мне ошибочно казалось, что ничто не способно нарушить эту идиллию. Это и есть самая большая глупость человечества. Нам кажется, что мы всё способны контролировать, когда на самом деле нам подвластны только мы сами, и то не всегда.

3

В первый же учебный день я решил отыскать мистера Уайта и поделиться с ним нашей работой. Я разделял его суждения и был уверен, что даже незначительное одобрение со стороны такой прогрессивной личности способно вселить в меня надежду. Мистер Уайт был среднего роста, семидесяти лет, с копной седых волос и большими карими глазами, в которых читался недюжинный интеллект, со слегка вздернутым носом и маленькими губами, которые прятались под белоснежными усами. После завершения лекции, я подошел к нему и отдал блокнот со словами: «Был бы рад узнать ваше мнение по поводу данной работы». Он с хитрой улыбкой охотно взял блокнот.

Всю ночь я ворочался из стороны в сторону, чем раздражал и не давал спать Колину. Переживания были настолько сильными, что казалось, будто именно от мнения мистера Уайта зависела вся моя жизнь. Что, если бы ему не понравилось? Как я смог бы посмотреть в глаза Бомани? Может, нужно было послушать его и немножко смягчить стиль подачи материала? Все ли факты я указал и в нужном ли месте ссылался на них? А проверил ли Бомани орфографию и пунктуацию? Мы потратили на это целое лето, не учитывая, что план наш готов был еще с детства, поэтому услышать нелестный комментарий в адрес нашего детища было бы крайне тяжело.

На следующий день я пропустил все лекции, сидел в своей комнате и думал о будущем. Если бы передо мной в этот момент взорвался бы снаряд, я бы точно этого не заметил. К концу дня меня начало лихорадить. Думаю, я никогда не испытывал такой сильный стресс, ведь теперь оценивали не мою внешность, а мировоззрение и ум. Мы договорились встретиться вечером в нашем любимом месте – библиотеке. Я пришел на два часа раньше, потому что не мог усидеть на месте. Чтобы как-то отвлечься, начал изучать какой-то раздел в высшей математике, хотя никогда не имел тяги к ней. Однако точные науки имеют одну хорошую черту: они помогают сосредоточиться на решении поставленной задачи, стирая все лишние мысли.

– Молодой человек, я вас не отвлекаю? – послышался голос мистера Уайта, который с улыбкой рассматривал мои расчеты.Два часа пролетели незаметно, спасибо, математика.

– Мистер Уайт, я просто решил дать математике второй шанс, – улыбаясь, сказал я, хотя руки предательски тряслись, выдавая мои эмоции.

Тут мистер Уайт склонился над моим ухом и произнес:

– Я ознакомился со всеми материалами, но думаю, здесь у стен есть уши. Как вы отнесетесь к тому, если я предложу обсудить это на свежем воздухе?

– Как вам угодно, мистер Уайт, – согласился я.

Мы вышли из библиотеки, обогнули университетский парк, разговаривая на отвлеченные темы, пока не нашли укромный уголок со скамейкой на соседней улице. Мистер Уайт, осмотревшись по сторонам, тихо начал излагать свои мысли:

– Лиам, скажу сразу, работа довольна компрометирующая для юга страны, однако на севере уже начинаются волнения. Если вы позволите передать вашу статью моему знакомому, то он с удовольствием распространит ее. Но нужно быть готовым, что не все оценят ваши старания. Не весь мир готов отречься от своих устоявшихся порядков ради тех, кто хорошо зарабатывает на рабстве. Я разделяю ваши взгляды, рано или поздно нужно будет это прекратить, однако вы должны понимать, что это очень рискованно и необходимо контролировать свой гнев при написании такого рода статей. В связи с чем, единственное, что я могу предложить, это помочь вам сделать мягче, дабы избежать ненависти в ваш адрес.

– Не представляете, как ваши слова важны для меня. Я буду благодарен, если вы поможете отредактировать текст, – сказал я.

– Есть еще один нюанс, который я хотел бы заранее обговорить. Текст написан безусловно в вашем стиле, однако мысли изложены довольно сдержанно и спокойно, это вовсе не похоже на вас. Ваш напарник не хотел бы быть соавтором или вы боитесь за его безопасность? – говоря это, он смотрел на меня своим проницательным взглядом. Неужели я вновь присвою все себе? Нет, лучше я поделюсь нашей историей и будь, что будет.

– Понимаете, мой соавтор, а точнее главный автор, мой лучший друг. Мы росли вместе и с детства пишем статьи, однако он не смог поступить в университет из-за предрассудков, существующих в обществе, я бы хотел, чтобы наши имена были указаны в статьях, но понимаю, что скорее всего это невозможно, – сказал я, опустив голову.

– Почему же? Если человеку не дали возможности поступить в университет, это вовсе не значит, что он не имеет права публиковать свои идеи. Я смогу договориться с моим знакомым, уверяю вас, – хотел подбодрить меня мистер Уайт.

– Он темнокожий... – сказал я и возненавидел себя. Это первый раз в жизни, когда я не мог пойти против этой абсурдной системы и чувствовал себя предателем не только Бомани, но и самого себя. Произнеся эти два слова, я готов был вырвать себе язык, чтобы никогда больше не говорить это в таком жалостливом тоне, как будто цвет кожи имеет хоть какое-то значение.

– Понимаю и восхищаюсь вашим другом и вами, – произнес он и выдохнул весь воздух, который копился в его легких, – наступит день, и людей будут судить по поведению и уму, а не по внешним данным. Именно поэтому мы с вами и вашим другом должны сделать шаг для приближения этого будущего. Даже если необходимо пожертвовать именем вашего соавтора. Мы могли бы не указывать автора, но тогда любой может воспользоваться этим и провозгласить себя идейным вдохновителем. А это небезопасно, вы согласны? – сказал он, хлопая меня по плечу.

– Согласен, – только и мог сказать я.

С этого дня мы стали работать втроем. Мистер Уайт корректировал статьи, привезенные с последней поездки, дополняя своими мыслями. Это была довольно слаженная работа, и мы придерживались плана – постепенно добавлять градус. Пока это были довольно спорные темы, которые не вызывали сильного резонанса в обществе. Например, необходимость рабов получать базовые знания: чтение и счет. Наши статьи печатал друг мистера Уайта на севере страны. На протяжении года почти каждую неделю мы сдавали в печать очередную публикацию. Мистер Уйат хорошо разбирался в людях и считал, что мы должны постепенно знакомить читателя со своими взглядами, чтобы сильно не травмировать психику. Как только они привыкли бы к мысли, что скоро все поменяется, тогда бы мы и начали полномасштабное сражение. Таким образом, за год Лиам Дэвис стал самой обсуждаемой личностью на севере Америки. Некоторые считали меня новатором, который приведет их к светлому будущему, другие же – неучем, желающим разрушить все устои ради своей выгоды и популярности. Каждый из нас получал удовольствие от своей работы и осознавал ценность того, что он делал. Человек поистине счастлив лишь тогда, когда он может приносить пользу другим. Однако счастье – слишком ценный подарок, который легко потерять.

Мое счастье отняли третьего июля, когда я получил письмо от Бомани. Это был дождливый день, как и все дни в Лондоне, но по-особенному печальный. Придя домой, я заметил Колина, сидящего за столом и держащего письмо в руках. Он был бледнее, чем обычно, а глаза выражали скорбь. Я подумал, что это письмо от очередной дамочки, которая разбила ему сердце. Но он протянул мне письмо со словами: «Лучше присядь». Письмо было от Бомани, и мое сердце начало учащенно биться, предчувствуя плохие вести. Не приступив к чтению, я заметил, что Бомани писал письмо в спешке, поскольку он всегда аккуратно выводил красивые каллиграфичные буквы, а сейчас они были кривыми, как будто он писал на коленке, сидя на скачущей лошади. Что-то серебром – предчувствовало мое сердце, но разум отказывался читать содержимое письма. Заметив мое волнение, Колин предложил прочить письмо вслух, но я отказался. Хуже, чем узнать плохие новости, может быть только услышать их из уст другого человека.

«Дорогой Лиам, мы не хотели тебя пугать, поэтому долго не решались вводить тебя в курс дела. Не взирая на протесты Оливии, я решил, что ты должен быть в курсе всех событий, учитывая, что ей становится с каждым днем хуже. Мистер Смит говорит, что болезнь, которую он изначально посчитал легкой простудой, прогрессировала и сильно ударила по легким. С каждым днем ей все труднее дышать, а доктор не может ей ничем помочь. Признаюсь честно, дело дрянь. Уильям не отходит от нее, отказывается есть, спать, выходить на свежий воздух. Ты нужен мне здесь. Приезжай сюда, как только дочитаешь это письмо, иначе мы потеряем их обоих.

Твой любящий друг,

Бомани».

Прочитав это письмо, я не мог поверить, что это происходит со мной. Это не может быть правдой, скорее всего просто чья-то злая шутка. Ноги стали ватными, тело не слушалось, а перед глазами появлялись картинки счастливой Оливии в хронологическом порядке. С самого детства мы прожили друг с другом и невообразимые взлеты, и трагичные падения, видели друг друга в вспышке неконтролируемой ярости и обволакивающей нежности, веселись вместе, озаряя всех радостью, и грустили вместе, запираясь от мира. А сейчас я еду отдавать ее в руки смерти. Пока она была со мной, у меня всегда был дом. Я вспомнил давно забытую сцену, когда только мы были друг у друга, пока папа запирался у себя в кабинете и скорбел. Я садился к ней на колени, и она спрашивала, где ее дом, а я показывал на свое сердце, а потом я спрашивал, где мой дом, она показывала свое. Этот жест был наполнен такой любовью, что я сразу забывал обо всех своих тревогах. Получается, в скором времени я стану бездомным. Мой нежный цветок, что же мне делать без тебя? С такими мыслями начался мой путь домой...

4

Прошел ровно год с того раза, как я был дома, но как же сильно тут все изменилось. Серые облака, предвещавшие сильный ливень, подчеркивали мое душевное состояние. Глядя на дом, я долгое время не мог пошевелиться. Как же я хотел повернуть время вспять. Я воодушевленный нашей встречей, спускаюсь на кухню, где Бомани с мамой готовят кулинарный шедевр, папа в своем кабинете пишет очередной потрясающий роман, Арчи радостно виляет хвостом, радуясь моему возвращению. То же место, те же люди, но разные исходы событий. Пока я размышлял над превратностями судьбы, ко мне подкрался вымахавший за год Арчи, он обнюхал меня и сел у ног, пытаясь помочь справиться с горем. Не сумев совладать с чувствами, я присел рядом с ним и обнял его. Казалось, что он чувствует всю мою боль. Когда он повернул свою морду ко мне, я заметил слезы в его глазах. Порой животные гораздо человечнее людей, теперь я это понимаю. Мы сидели так в тишине, пока Бомани не вышел на порог:

– Лиам... – только и смог сказать Бомани и бросился ко мне. Бомани сильно исхудал, я чувствовал его кости под рубашкой, когда обнимал его. Мой бедный друг, я взвалил на тебя все свои обязанности, оставив один на один с тяжелой ношей. Первый раз я видел Бомани таким разбитым, будто от его внутреннего спокойствия и уравновешенности не осталось и следа. Немного успокоившись, он заговорил:

– Лиам, тебе будет тяжело ее видеть, потому что она сильно изменилась. Она сильно похудела, и невооруженным глазом можно заметить торчащие кости. Лицо сильно осунулось, появились темные круги под глазами. От ее прежнего очарования не осталось и следа. Но самое ужасное, в последние дни у нее начались провалы в памяти. Она потеряла нить между настоящим, прошлым и будущим. Иногда она называет Уильяма твоим именем, а меня называет Джорджем, видимо, это имя нерожденного ребенка, потому что твоему отцу это доставляет огромную боль... – сказав это, Бомани задрожал, но быстро собрался и продолжил, – порой нужно быть сильными даже тогда, когда кажется, что ты разбит, чтобы помочь своим близким. Я знаю, как тебе тяжело, но мы нужны Уильяму. Без нас он не выкарабкается, не факт, что он сможет это сделать с нами, но мы хотя бы попытаемся, –он резко замолчал, взял меня за руку и прошептал, – чтобы не случилось, ты всегда можешь опереться на мое плечо. Я пройду все круги ада вместе с тобой, обещаю.

Опустив голову, я вновь прижался к нему, и поток невыплаканных слез покатился по моим щекам. Я долго не мог успокоиться, так что Арчи начал ходить вокруг нас и скулить. До этого дня я считал себя сильным и вовсе не сентиментальным человеком, но я ошибался. Держа друг друга за руки, мы наконец зашли в дом. Там все было, как и раньше, только запах лекарств перебивал все ароматы детства, так что я до конца осознал, как время беспощадно. Бомани помог мне занести вещи, спросил, готов ли я увидеть ее, и, получив согласие, он, взяв меня крепко за руку, чтобы я не чувствовал себя одиноким, повел в комнату родителей.

Запах смерти вперемешку с запахом страха и лекарств стоял на всем втором этаже. Каждый шаг давался мне с большим трудом и приближал к встрече с суровой реальностью. Ты можешь рисовать у себя в голове ужасающие драматичные картины, но пока ты не увидишь это своими глазами, теплится надежда, что все это страшный сон. Вот мы и стояли у дверей, они открылись, и первое, что мне попалась на глаза - силуэт старика, закрывающего собой маму. Он сидел к нам спиной, но его вовсе не интересовало, что происходило позади него. Его вселенная была перед его глазами, и она медленно прощалась с ним. Я смотрел на Бомани, не понимая, что этот старик делал у кровати моей матери, а тот только и прошептал мне в ответ: «Это Уильям». Сердце ушло в пятки. Еще год назад меня провожал стройный, румяный, сорокалетний отец, который выглядел моложе своих лет, а сейчас передо мной был старик. Русые волосы посидели, одежда была грязная и рваная, руки дрожали, а сам он постоянно горбился. Меня так поразила эта картина, что я боялся представить, что меня ждет дальше. Почувствовал это, Бомани еще крепче сжал мою руку и повел к отцу. Тот не обращал на нас внимания, даже когда мы встали напротив него. Увидев его лицо, я опешил. Огромные мешки под глазами, говорящие о многочисленных бессонных ночах, усталый взгляд голубых глаз, морщинистая кожа, сальные белоснежные волосы, длинная неухоженная борода. Я готовился увидеть мать в ужасном состоянии, но не его. Такого удара я вынести не мог. Это был не мой отец, а живая мумия. Я смотрел на Бомани, а он на меня. Мы попали в аду, дружище. Я со страхом посмотрел на маму.И я уже не в силах был сдержать слезы, но я был этому рад, поскольку так образ мамы смывался и становился нечетким, а значит нереалистичным. Во мне еще теплилась надежда, что все это сон, который в скором времени должен был закончится. Но я никак не мог проснуться… Ее нежная светлая кожа местами почернела, светло-серые глаза потухли и словно были окутаны туманом, черты лица заострились, русые волосы побелели, но были аккуратно зачесаны отцом, тело настолько исхудало, что можно было посчитать кости. Но страшнее всего было видеть не изменения в ее внешности, а слышать звуки, которые она издавала. Это был хрип, доносившийся из легких, похожий на звук останавливающегося поезда, мчащегося на большой скорости. Она не обращала внимание на происходящее вокруг нее, потому что жадно боролась за каждый вдох и с трудом делала выдох. Я хотел взять ее за руку и отдать весь воздух, который был в моих легких, однако боялся даже касаться ее, ведь она казалась настолько хрупкой, что одно неверное движения, и я мог бы ей что-нибудь сломать. Как бы цинично это не звучало, но я завидовал детям, которые ушли в тот мир раньше своих родителей и не видели такого ужаса. На моих глазах угасал самый светлый человек в моей жизни, а я ничего не мог с этим сделать. Ты можешь быть благодарным, удачливым и амбициозным человеком. Все же, когда ты стоишь у смертного одра любимого человека, то готов, не раздумывая, пожертвовать своей жизнью для его спасения. Собравшись с мыслями, я подошел к отцу, который так и не посмотрел в мою сторону все это время.

– Отец, я приехал, слышишь, я рядом, твой сын Лиам, – тихо проговорил я, но никакой реакции не последовало. Бомани стоял, скрестив руки, и не спускал с меня глаз. Я повторил туже фразу, опять молчание. Взглянув на Бомани, я понял, что нужно попытаться еще, ведь бедняга так надеялся на мой приезд и чудесное исцеление отца. Тогда я присел рядом с отцом, взял его лицо в свои руки, повернул к себе, чтобы посмотреть в его глаза:

– Отец, ты помнишь меня, я Лиам, Л И А М, твой сын, который приехал из Великобритании. Помнишь, я поехал туда учиться, а теперь вернулся к тебе.

– Лиииаам, мааамаа, – еле слышно прошептал отец, и из его глаз потекли слезы, при этом он продолжал на меня смотреть. Видимо, это состояние было для него привычным, поэтому он не замечал даже своих собственных слез. Он вновь повернул свое лицо к маме и замер в том же положении, в каком мы его застали. Отец был сердобольным человеком. Даже самая незначительная мелочь способна была его огорчить и заставить закрыться от близких. Мы с ним в чем-то были схожи, я также терял связь с реальностью, когда погружался в собственные мысли. Но есть явное отличие – моя боль не эгоистична, она не в состоянии заставить меня отдалиться от родных, которым я был нужен. В то время как его боль заставляла прятаться в своем коконе и страдать, не обращая внимания на мучения другого. Именно поэтому сильным можно назвать человека, который способен ставить чувства своих родных превыше своего горя. А слабый будет тонуть в нем, затягивая с собой всех, кому он дорог. Я не знал, что меня больше всего злит: моя беспомощность в этой ситуации или папина жертвенность, граничащая с безумием. Бомани прервал мои размышления, словно прочел мои мысли.

– Лиам, давай оставим их наедине. Тебе надо передохнуть, слишком много эмоций за один час, –– сказав это с привычной уверенностью и спокойствием, он подошел, схватил меня за руку, помог встать и повел в гостиную, чтобы угостить ромашковым чаем.

Бомани возился со мной как с маленьким. Он усадил меня в любимое папино кресло, накинул на ноги легкий плед, позвал Арчи, чтобы тот показал, каким командам его обучили, расспрашивал, как протекает моя жизнь в Оксфорде, чтобы отвлечь меня от увиденного. Что я ценил в Бомани больше всего? Он всегда знал, как поступить в той или иной ситуации, даже когда его сердце болело, он умел отодвинуть свои чувства на задний план, помогая другому. Я терпеть не мог людей, которые в трудную минуту старались вызвать к себе еще больше жалости. Трагедия роет для человека глубокую яму и обкладывает его по кругу кирпичами для пущей надежности. Именно поэтому в такие моменты нужно стараться отвлечь человека, чтобы он хотел выбраться из колодца и увидел, что жизнь продолжается. А не кидать туда камни в надежде, что он построит лестницу, дабы подняться, скорее всего кто-то наиболее чувствительный просто-напросто попадет ему этим камнем в голову или сердце и убьет на месте.

– Ты так заботишься обо мне, будто я паренек, которому едва ли стукнуло три года, но сам не меньше нуждаешься в поддержке, – сказал я.

– Большая ошибка людей думать, что только дети нуждаются в заботе. Сколько бы нам не было лет, ребенок в нас остается жить, и ему необходимо хоть чье-то внимание, просто взрослые научились это хорошо скрывать, друг мой, – с улыбкой ответил Бомани.

Бомани отошел на кухню, чтобы дать указание кухарке принести нам чай. Оставшись наедине с собой, я обнаружил стопку бумаг на краю стола. Она заинтересовала меня, потому что я знал, над чем работает Бомани и это явно что-то другое. Подойдя поближе, я прочитал надпись: «Посвящается двум прекрасным цветкам моего сердца, Оливии и Ифе». Я бегло просмотрел несколько страниц и был ошарашен. Это была трогательная история хозяйки и ее служанки. Не секрет, что у Бомани есть талант, но я никогда бы не подумал, что помимо политических и социальных аспектов он интересовался и другими направлениями.

– Это наброски, не обращай внимание, я просто старался отвлечь себя от происходящего. И хотел запечатлеть их образы на бумаге, – вдруг послышался взволнованный голос Бомани, принесшего чай.

– Наброски? Да тут целый том! Позволь мне ее прочитать, обещаю, что не буду комментировать, но мне интересно, что у тебя получилось, – произнес воодушевленно я. Заметив мое приподнятое настроение, он не решился мне отказать, особенно в такой тяжелый для меня момент.

Вечером маме стало плохо. Темнота отнимала ее у нас, а с ней и рассудок отца. Она лихорадочно хватала ртом воздух, словно рыба, желающая вернуться в воду, но река была слишком далеко от нее. Папа сидел как статуя, не осознавая, что происходит. А мы с Бомани стояли по разные стороны кровати и держали ее за руки, мысленно желая, чтобы ее мучения побыстрее закончились. Смерть – страшная штука. Хуже смерти может быть только ожидание ее.

После мучительных тридцати минут ее не стало. Наш цветок унесло ветром.Мы с Бомани все еще держали ее за руки, глядя в страхе друг на друга, словно ждали, пока кто-то из нас прервет молчание и озвучит, что ее больше нет. В этот момент нас прервал громкий резкий вой, вырвавшийся из груди отца. Он набросился на нее, пытаясь поцелуем разбудить свою принцессу. Мы пытались его оттащить, но он прижался к ней и продолжал скулить. Доктор Смит, который пришел проведать маму, с ужасом застал эту картину и принялся вколоть порций, потому что папа не контролировал себя и пытался причинить боль каждому, кто подходил к маме. Он напоминал взбешенного зверя, защищающего свою территорию. Не сказать, что мы не ожидали такой сцены, просто осознание того, что отца мы тоже потеряли, пришло только в этот момент. Морфий был временным решением, а что нам следовало делать дальше? Доктор Смит попросил нас удалиться и закрыть двери, чтобы провел необходимые процедуры. Мы были настолько сломлены, что не могли его ослушаться. В ситуации, когда все летит к чертям, нужен хотя бы один здравомыслящий человек, чьи указания могут временно стать внутренним голосом, отвлекающим от реальности. Бомани приподнял отца и повел в его комнату, а я пошел в гостиную, ожидая, когда он спуститься.

– Прочитай мне, пожалуйста, свою книгу, – попросил я спустившегося Бомани. Он был не против, поскольку говорить нам не хотелось, но отвлечься было необходимо. Мы поднялись на крышу, захватили с собой теплый плед и окунулись в историю Бомани.

Всю ночь мы потратили на чтение этой книги. История двух сильных женщин настолько меня поглотила, что я не заметил, как солнце сменило луну. Слушая главу про Ифе, я понял, какой прекрасной женщиной она была, и мне было жаль, что я не удостоился чести с ней познакомиться. Теперь понятно, в кого Бомани такой рассудительный и привлекательный. Благодаря этой части, я узнал, как Бомани жил до знакомства с нами и через что пришлось пройти его замечательной маме. Как чудесно, что судьба познакомила меня с таким невероятным человеком, как Бомани. Эта мысль крутилась у меня в голове все время, что я слушал его историю. Глава про мою маму дала мне понять, как мало я о ней знал, лишь то, что касалось только меня, но не ее саму. Я был рад, что Бомани смог разглядеть в Оливии столько силы, ума, нежности, красоты и любви, и изложить их на бумаге. Он с таким трепетом ее описывал, что я не мог сдержать слез. Я сын этой чудесной женщины. Это мысль так грела меня. Теперь я смотрел на маму глазами Бомани и еще больше ею восхищался. Бомани будто знакомил меня с моей же матерью, которую как, мне казалось, я знал от и до. Но я ошибался. Именно из его рассказов я узнал, что любимые цветы Оливии – пионы, потому что у них много лепестков, которые постепенно раскрываются при правильном обращении, как и люди; любимый цвет – серый, потому что в жизни не бывает ничего однозначного, всё имеет оттенок серого, где-то больше черного, где-то белого; любимое время года – зима, поскольку она похожа на чистый лист бумаги, с которого снегом стерли все плохое в твоей жизни, и ты можешь с чистой совестью начать все с нуля; любимый поэт-драматург – Уильям Шекспир, поскольку его произведения всегда затрагивают важные философские вопросы; самый большой страх – потерять семью и не успеть прийти на помощь родным тогда, когда она им необходима; заветная мечта – увидеть Бога, чтобы рассказать, что творят люди, возможно, он просто не в курсе всех событий, и попросить равные права для всех. Также я узнал, что каждое утро она просыпалась в пять часов, чтобы к тому времени, как мы проснемся, она успела сделать все дела и проводила все свое время с нами; по ночам она заходила ко мне в комнату и накрывала меня теплым одеялом, чтобы я не замерз, а мне всегда казалось, что я сам ночью укутываюсь в него; это она похлопотала за поступление Колина в Оксфорд, чтобы я не чувствовал себя одиноким; это она попросила мистера Уайта, который был хорошим другом капитана Джо, присматривать за мной и помогать в учебе; это за ее счет мы изначально печатали наши статьи, потому что издательство не верило в успех такой спорной колонки; это она лично заказывала из Италии мне каждый год новый темно-синий свитер, чтобы я мог спрятаться от мира, а я то думал, почему не могу вырасти из этого свитера; это она была первой, кто понял мое предназначение, потому что заставляла отца читать мне в детстве, даже когда у того не было настроения; это она все лето приносила нам бумагу, апельсиновый сок, свечи для нашей ночной работы на крыше. Это все она, моя кроткая Оливия. Как мы бываем слепы, что не видим поступков дорогих людей по отношению к нам. И сколько всего я еще о ней не знал. Но с уверенностью мог сказать одно – я был горд зваться сыном такой чудесной женщины, как Оливия Дэвис. Бомани закончил свой свою книгу, а я подошел и крепко его обнял:

– Спасибо тебе за все, дружище.

– Я думаю, нам стоит напечатать эту книгу в память о наших матерях, – сказал неожиданно он.

– Но ты же понимаешь, что... – замялся я.

– Она будет под твоим именем, я это прекрасно понимаю. И горд, что моя книга будет носить имя такого прекрасного человека как Лиам Дэвис. Одна книга и три самых важных и любимых человека, которые будут фигурировать в ней, – сказал он, улыбаясь мне впервые за долгое время.

5

Похороны были организованы великолепно, потому что все обязательства взял на себя Бомани. Утром приехали тетя Джулия с семьей и помогли встретить других гостей. Мы же с Бомани готовили отца к похоронам, уже три дня он ничего ни ел, ни пил, ни спал, ни разговаривал, как бы мы ни старались, одним словом, это был живой труп. Нас пугало его состояние, но мы ничего не могли с этим поделать. Отец сдался, ведь он потерял смысл жизни. Мы его помыли, а точнее все, что от него осталось, причесали, надели ушитый за два дня серый костюм, который висел на нем как на вешалке и помогли спуститься вниз. К этому моменту вся родня собралась там, включая младшую сестру мамы тетю Маргарет, с которой мы познакомились в Англии.

– Бомани, мой милый Бомани, как давно я тебя не видела, посмотрите, какой красавец стал, – вдруг послышался голос тети Маргарет.

– Мистер и миссис Грей, как я рад вас видеть, – ответил Бомани и заключил их в свои объятия. И тут меня осенило: тетя Маргарет, про которую он так много рассказывал, это и есть мамина младшая сестра, с которой я познакомился в Англии, тогда мистер Джеймс – это мой капитан Джо. Получается, мы с Бомани могли бы встретиться намного раньше, если бы мама брала меня с собой, когда навещала свою семью.

– Так вы оба знали, что мы родственники? – спросил я.

– Конечно, – ответила тетя Маргарет, – а ты что, сам не догадался?

– Ну ты никогда не спрашивала про Бомани, – возмущенно ответил я.

– Может, потому что ты и так без остановки о нем рассказывал, – рассмеялась она. Теперь мы с Бомани стали еще ближе, ведь нам были дороги одни и те же люди, наверное, именно поэтому я и чувствовал родственную связь с ним.

Погода в этот день была дождливой, словно само небо прощалось со своей любимицей. Мы стояли, слушая священника, чьи молитвы помогут маме найти путь к Богу. Я не верил в рай и ад, я был прагматиком, следовательно, верил в хороших и плохих людей, а не в выдуманные кем-то сказочные места, где людей либо пытают, либо балуют. Однако, когда умирает дорогой человек, ты начинаешь верить во все это, иначе осознавать, что это и есть конец, слишком мучительно. Гораздо проще отпустить человека в рай, где он продолжит существовать и наслаждаться, чем во всепоглощающую пустоту.

Все шло довольно неплохо, если так можно сказать о похоронах, однако два происшествия в этот день вывели меня из себя. Первый – папа залез в яму с гробом, пока его опускали вниз. Ему было мучительно прощаться с мамой, как и всем нам, однако он был сломлен, поэтому абсолютно не мог контролировать свои эмоции. Бомани, я и Колин полезли доставать его, но Уильям сопротивлялся и кричал: «Я хочу быть с ней, отпустите меня! Оливия, не уходи без меня!» С одной стороны, мне было безумно жаль отца, я никогда не любил ни одну женщину так сильно, как любил он, поэтому не мог представить себе его переживаний. С другой стороны, я злился на него, потому что он был слабаком, который никогда не мог вести себя по-мужски. Мама заслуживала, чтобы ее проводили достойно, а не устраивали цирк. Однако больше всего меня разозлил другой факт – поведение некоторых гостей. На все попытки Бомани не ходить на церемонию, чтобы не вызывать недовольства гостей, я отвечал отказом. Если кому-то, кто раз в год виделся с мамой, неприятно, что парень, который большую часть жизни посвятил ей, будет присутствовать на ее же похоронах, то пусть лучше сами не попадались мне на глаза. Однако они все же попадались, и всем своим видом выказывали недовольство, кося глядя на моего Бомани или же сторонясь его. Даже на похоронах они умудряются думать не о случившейся трагедии, а о выдуманных правилах приличия, которые скажутся на их репутации. Бомани старался отвлечь меня от этого абсурда, но все, что касается его, не способно ускользнуть от моего внимания.

– Теперь пару слов о прекрасной Оливии скажет ее сын, Лиам Дэвис, – сказал священник.

Я спокойно встал, подошел к гробу, взял в руки горсть земли и начал свою речь. Мы с Бомани готовили ее всю ночь, однако, это было слишком тяжело для меня, поэтому я поступил иначе.. Выпрямив спину, я начал искать тех, кто сторонился Бомани и, с безразличием глядя прямо им в глаза, начал свою речь:

– Прежде чем начать, я хочу позвать сюда одного очень дорогого для нашей семьи человека. Если бы не его забота обо мне и моих родителях, я бы точно не справился со всем этим. Эту речь я должен был произнести один, поскольку я ее сын, но моя ласточка, моя милая мама всегда считала, что у нее два сына. Я хочу, чтобы мы произнесли эту речь вместе. Пропустите, пожалуйста, моего брата Бомани, – сказав это, я замолчал в ожидании Бомани. Он спрятался за спинами гостей, чтобы я не замечал их косых взглядов. Однако, услышав это, он с высоко поднятой головой шел мне навстречу.

Мы прочитали нашу речь вместе, и, думаю, мама была бы счастлива, узнав это. А гости, включая консервативных подонков, вынуждены были стоять и слушать, иначе пытаясь уйти, они выказали бы неуважение к моей матери.

Шах и мат, подлые лицемеры.

6

Тетя Маргарет и тетя Джулия помогли нам привести дом в порядок, пока мы укладывали спать отца. Он был еще молчаливее, чем обычно. Мы его раздели, искупали, дали таблетки, прописанные доктором Смитом, надели на него пижаму и уложили спать. Каждый раз, когда я смотрел на отца, мне казалось, что Уильяма Дэвиса подменили. Мой разум не мог смириться с тем, что такой галантный, стройный и симпатичный мужчина может превратиться в старика. Легче наблюдать за изменениями, происходящими постепенно, чем непременно встречать конечный результат. Бомани открыл окно, чтобы свежий воздух помог отцу уснуть. Интересно, как быстро дети меняются ролями с родителями. Теперь мы ухаживали за ним, как за годовалым ребенком. Мне это давалось крайне тяжело, потому что трудно принять тот факт, что некогда уважаемый, интеллигентный, обаятельный мужчина не сможет самостоятельно сходить в туалет, принять душ, есть или спать. Это будто предательство памяти о его былой могущественности. Мы любили его, но понимали, что долго так жить не сможем. Хоть мы с Бомани были очень близки, мы бы никогда не признались бы друг другу, что устали от этого.

– Мальчики, я сегодня уйду к ней, берегите друг друга, – услышали мы прежний голос Уильяма, когда собирались выходить из комнаты.

– Что ты сказал? – переспросили мы, но он больше нам не ответил.

Эта ночь была бессонной, поскольку его слова напугали нас и мы боялись, что он предпримет какие-нибудь действия, чтобы приблизить свою кончину. От него можно было ожидать все, что угодно. Мы с Бомани по очереди дежурили, давая возможность друг другу поспать часок. Ближе к пяти часам Бомани пришел меня сменить, однако он резко подбежал к отцу, схватил его руку и прошептал:

– Пульса нет, он ушел.

Я сидел рядом с ним не смыкая глаз и не заметил, как он ушел. Меня успокаивало только то, что он не мучился и скоро вновь встретится со своей Оливией. Мы смотрели друг на друга, заливаясь слезами не потому, что мы потеряли Уильяма, а потому, что он успел попрощаться с нам, предчувствуя скорую кончину. Склонившись над его телом, мы держали его за руки и читали молитву, чтобы он поскорее попал к своей жене.

Тетушки поехали с мистером Смитом, чтобы организовать похороны, поскольку мы были разбиты. Мы собирали вещи Уильяма, потому что рано или поздно это пришлось бы сделать, а сейчас нам необходимо было занять себя, чтобы не думать о смерти самых дорогих людей. Я радовался только одному: их любовь была настоящим подарком небес, и такую крепкую связь смерть не способна разрушить.

Медленно убираясь, мы перешли в кабинет отца. Это было его любимое место, где он часами засиживался, забывая обо всем на свете. В комнату прокрались солнечные лучи, освещая кресло и стол хозяина. Уставшие от собственных эмоций, растрепанные, в халатах, мы сели на наши кресла в этом кабинете и начали оживлять в памяти картины прошлого. Папа убил бы нас за такой внешний вид, будь он здесь.

– А помнишь, как однажды Уильям притащил какого-то итальянского писателя к себе в кабинет. Ничего не предвещало беды, до тех пор пока этот товарищ не напился и назвал Уильяма посредственным писателем, сумевшим сделать себе карьеру за счет денег отца, – начал Бомани.

– Точно, он всю неделю ходил чернее тучи и проклинал всех итальянцев за то, что они не умеют пить, – вспоминая это, мы невольно улыбались.

– Знаешь, какое мое любимое воспоминание? – спросил Бомани.

– Дай угадаю, – предложил я, – история с мистером Спарксом?

– В точку. Он, по-моему, был извозчиком, которого уволили за то, что он въехал в канаву с дамами из высшего света, испачкав их наряды в грязи, – подхватил Бомани.

– Да-да, отцу стало его жаль, поэтому он взял его на работу вторым извозчиком. И колесил весь день, придумывая себе задания. Причем старался составлять график так, чтобы оба извозчика были заняты работой. После месяца таких изнурительных выездов, мистер Спаркс уволился, не объяснив причин.

– Он после этого случая месяца два из дома не выходил, потому что переделал всю работу наперед, – смеялся Бомани.

– А угадай мою любимую, – предложил я.

– История с мисс Холли? – еле сдерживая смех, спросил Бомани.

– Прямо в цель. Ты помнишь, за что ее уволили Дэниелсы?

– Конечно, ее стряпня действовала как слабительное. Бедные Дэниэлсы не выходили из дома неделями, пока не поняли, в чем причина, – взорвался от смеха Бомани.

– Да, но Уильям решил не прогонять ее и доверил печь хлеб, думая, что нужно сильно постараться, чтобы его испортить, – продолжил я, вытирая слезы от смеха, –однако горе-кухарка умудрилась испортить и это, поэтому целый месяц мы ели хлеб со вкусом башмака. А ты помнишь, почему она решила уволиться?

– А то, она уволилась со словами: «Мистер Дэвис, я не могу работать там, где мои таланты не оценивают по достоинству. Я не вижу никаких перспектив здесь, если, кроме хлеба, вы ничего не едите», – постарался повторить ее тонкий противный голос Бомани. И мы просто упали со смеха.

– Давай выпьем за нашего доброго старика, нашего Уильяма, – предложил я.

– Давай, – сказал он, подходя к бару, – Уильям нам никогда не разрешал подходить к нему на пушечный выстрел, но сегодня он бы нам простил это. Ром, коньяк, вино?

– Бомани, а что это торчит на верхней полке? – сказал я, приближаясь к нему.

Мы увидели торчащую гигантскую раму, которая была спрятана в баре, на верхней полке. Она была аккуратно обмотана красной шелковой тканью. Бомани снял ее и сперва посмотрел на картину, потом на меня:

– Лиам, это же твой портрет, неужели Уильям готовил подарок тебе на день рождение?

На картине был симпатичный мужчина, очень похожий на меня, те же зеленые глаза, как у меня, аккуратные черты лица, золотистые волосы, греческий нос, губы бантиком, только вот у него ямочки на щеке, как у Бомани, и такие же густые брови, наверное, отец что-то напутал, заказывая картину.

– Подожди, тут сзади надпись, – сказал Бомани, – дорогому Джорджу от Уильяма. Кто такой Джордж? Где-то я уже слышал это имя, Джордж, что-то знакомое.

– Нам нужно обыскать ящики, отец периодически получал письма, может там мы найдем ответ? – предложил я.

Потратив немного времени, в его верхнем ящике мы нашли целую стопку писем от Джорджа к Уильяму. Они были аккуратно сложены в хронологическом порядке, и мы решили начать с последнего письма, полученного в тот самый день, когда я обнаружил пьяного сломленного отца, запершегося у себя в кабинете. Неужели это то письмо, которое разрушило мое детство? Мы очень переживали, поскольку Уильям это скрывал от нас много лет и, может, лучше было бы оставить все, как есть? Что могло измениться, если мы узнали бы, кто такой Джордж? Но любопытство взяло вверх, учитывая, что мы с ним были похожи как две капли воды, и Бомани начал читать вслух:

«Дорогой Уильям,

у меня немного времени, они меня нашли и готовы убить, однако, соблюдая рамки приличия, все же позволили написать прощальное письмо. Я не о чем не жалею, если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы вновь в нее влюбился, ведь она любовь всей моей жизни. Ты был самым лучшим человеком в моей жизни, спасибо тебе за преданность, веру в меня и поддержку, но я имею наглость просить тебя об одном одолжении – позаботься о моем малыше. Этот мир слишком жесток, а меня не будет рядом, чтобы защитить его. Зная твое доброе сердце, уверен, ты будешь относиться к нему, как к своему. Пожалуйста, будь сильным и смирись с тем, как сложилась наша жизнь. Просто я родился не в то время, не тем человеком и не в том месте. Однако делить с тобой жизнь более двадцати лет было сплошным удовольствием. А влюбиться в нее было моим предназначением, надеюсь, будущее будет более светлым, чем реалии этого пуританского жестокого общества. Помни, пока ты жив, жив и я.

С любовью, твой Джордж»

– Я похоже, понял кто такой Джордж... – произнес я, не сводя глаз с Бомани.