Общага боевых магов

Глава 1. Заселение

Ворота были открыты, но Борис в них не проходил.

То есть проходил, конечно, — плечами, чемоданом, всей своей радостью, — но турникет на вахте каждый раз мигал красным и говорил «мэ». Не «пик», как положено технике, а именно «мэ», с интонацией.

— Пропуск не читается? — спросил Борис, прикладывая карточку четвёртый раз.

— Читается, — сказала вахтёрша, не отрываясь от кроссворда. — Ему не нравится, как написано.

— А что там написано?

— Вы.

Борис посмотрел на пропуск. На пропуске был он: уши, улыбка, брови разной длины. Левая обгорела в июле и ещё догоняла правую.

— И что делать?

— Подождать. Он отходчивый.

Турникет выдержал паузу и мигнул зелёным. «Мэ», — сказал он на прощание, но уже мягче.

За вахтой стоял стол, на столе лежала толстая тетрадь, на тетради лежал кот. Кот был серый, обстоятельный и занимал собой всю графу «подпись».

— Распишитесь под котом, — сказала вахтёрша.

— А можно его…

— Нельзя. Он не ваш.

Кот открыл один глаз. Закрыл. Борис расписался под хвостом.

Вахтёрша тем временем листала его личное дело. На третьей странице она остановилась.

— Капустин Борис Аркадьевич. Заявление — есть. Аттестат — есть. Приложение к заявлению… — Она подняла глаза. — Где приложение?

— Оно самоизъялось, — честно сказал Борис.

— В июне вы подавали документы с приложением. Живым. Одна штука.

— Его забрали. Специальные люди. У них была сумка с дырочками и большой опыт.

Вахтёрша кивнула, как кивают прогнозу погоды, и вписала в графу: «Убыло».

— Мел нужен?

— Зачем?

— Понадобится.

Она выдала ему огрызок мела, белый, казённый, со стёршимся боком, и записала в отдельную тетрадь: «Капустину Б. А. — мел, одна штука, начатый».

— Не вернёте — из стипендии, — сказала вахтёрша, не поднимая головы.

— А если верну не весь?

— Тогда частично.

— А кем начатый?

Вахтёрша уже смотрела мимо него, на следующего в очереди.

— Вы заселяетесь или вселяетесь?

— А есть разница? — спросил следующий.

— Окна разные.

Вместе с ключом выдали листок — серый, размноженный, с обрезанным углом:

ПАМЯТКА ЗАСЕЛЯЮЩЕМУСЯ 1. Ключ — один. Второго не бывает. 2. Инвентарь — по описи; недостающее возместить. 3. Правила внутреннего распорядка — на доске у вахты. Читать до, не после. 4. Пункт 13 — читать дважды. 5. Вопросы задавать вахте. Вахта отвечает на первый.

Борис забрал ключ — комната двадцать один, третий этаж — и уже отошёл, когда его догнало:

— Тринадцатую не проси. Её сегодня нет.

— А третью?

— Третья занята. — Старшекурсница сказала это тоном, каким предупреждают о ремонте. — С прошлого года. Двое. Мимо неё ходи по правой стороне.

— Почему?

— Поздороваются.

Он обернулся уточнить, но очередь сомкнулась, а спрашивать у очереди «как это комнаты нет» в первый день не хотелось. В первый день хотелось выглядеть человеком, которому всё понятно.

✦ ✦ ✦

Лестница была обычная, ступени как ступени. Навстречу спускался парень с коробкой, из коробки торчала антенна и что-то шевелилось.

— Ступени не считай, — сказал парень вместо здравствуйте.

— Почему?

— Собьёшься. Они к вечеру пересчитают.

До третьего этажа Борис насчитал сначала шестнадцать ступеней, потом восемнадцать, потом бросил.

Комната двадцать один встретила его запахом дома. Не его дома — дома вообще: чем-то жареным с луком. У окна стоял парень в фартуке и раскладывал по столу ножи. Ножи были кухонные, все двенадцать, каждый на своём полотенце.

— Наваров, — представился парень, не оборачиваясь. — Василий.

— Капустин. Борис. — Борис поставил чемодан. — Слушай, а фамилия у тебя… по профилю?

— По ошибке, — сказал Василий. И добавил, закрывая тему: — Обед в семь.

Третий сосед вошёл боком — привычно, никого не задев. Мелкий, сутулый, с пакетом, в котором брякало.

— Извините, — сказал он вместо имени.

— Ты чего извиняешься?

— Заранее.

Его звали Георгий, это выяснилось позже, из подписи на пакете. Пока что он подошёл к шкафу, погладил дверцу ладонью, и дверца открылась сама, мягко, без скрипа. Василий и Борис переглянулись. Георгий ничего не заметил.

В коридоре тем временем шла жизнь. Жизнь состояла из чемоданов, криков «это чья розетка» и девушки с идеально прямой спиной, которая стояла перед старостой и держала лист бумаги двумя руками, на уровне его глаз.

— Мне нужно расписание горячей воды, — говорила девушка. — По минутам.

Своё расписание — то, которое с парами, — она держала в другой руке: переписанное набело, с отчёркнутыми полями, без единой помарки. Общее висело у лестницы, общее на первый курс, и первокурсники стояли перед ним плотно, как перед списком поступивших. Читалось оно так: у стихийников «огнебез» и расчёт форм; у артефакторов «мнения» и черчение; у ритуальных «нормалка», «пособия» и физвоспитание с примечанием; у внешних связей формы призыва, часть первая. У всех — «Основы».

— А часть вторая когда? — спросил Борис у листа.

Лист не ответил.

— На втором курсе, — сказала Людмила, не отрываясь от своего листа. — Я смотрела программу.

Староста был высокий, торжественный, с самодельным бейджем «СТАРОСТА ЭДУАРД СКВОРЦОВ» — буквы выровнены по линейке, линейка чувствовалась.

— Горячая вода предоставляется по внесении взноса, — сказал Эдуард. — На алтарь этажа.

— На что?

— На бойлер. Он предпочитает «алтарь».

— И сколько?

— С каждого поровну. — Эдуард открыл папку на нужном листе. — Взнос разовый. В том смысле, что каждый раз разовый.

Девушка — Людмила, судя по подписанному листу, — секунду смотрела на Эдуарда. Потом достала карандаш и записала в лист, проговаривая вслух:

— Уточнить. Статус. Алтаря.

Дальше по коридору другая первокурсница волокла чехол — длинный, брезентовый, с ремнём через плечо. Из чехла торчал черенок. Локоны у первокурсницы были уложены как с обложки, маникюр держался из последних сил.

— Ты с ритуального? — спросил Борис, придержав ей дверь.

— Я поступала на любовный, — сказала она с достоинством.

Борис уважительно помолчал. О любовном он уже слышал в очереди — шёпотом и не всё.

— …Прошла только на некромантию, — закончила она. — По физподготовке.

— А что там сдают?

— Копание. — Она поправила локон. — Много. Оно и в расписании стоит, с примечанием.

— Каким?

— «Форма по погоде. Погоду уточнять у кафедры».

— Лопата университетская?

— Своя. — Она перехватила чехол поудобнее. — Университетскую в очереди ждать.

— А зовут тебя…

— Ассоль, — сказала она, и в этот момент из-за двери напротив рявкнули: «По ведомости — Зинаида!»

— По ведомости, — сказала Ассоль, — все не то, что в жизни.

И унесла лопату в комнату — бережно, черенком вперёд. У двери обернулась, окинула коридор — очередь, чемоданы, список комнат, сползающий по стене, — и вынесла заключение тоном человека, читавшего много книг:

— Хорошая завязка.

По коридору прошёл третьекурсник. Ничего особенного третьекурсник не делал — просто шёл. Рубашка на нём была расстёгнута ровно настолько, насколько сентябрь позволял, а сентябрь ему позволял больше, чем остальным. Первокурсники сами собой прижались к стенам. Кто-то уронил чайник и на всякий случай перед ним извинился.

— Любовный, — шёпотом сказала старшекурсница с полотенцем на голове. И больше ничего не объяснила. Только добавила, не оборачиваясь: — Не отставать. Отставших здесь не ищут.

— Почему?

— Некому.

Здесь вообще никто ничего не объяснял.

А потом он в первый раз увидел коменданта. Сначала — услышал: двое первокурсников у окна спорили, где она.

— Я её на четвёртом видел, у сушилки.

— Да она внизу, у подвала стоит, я только что…

Мимо них прошла женщина в халате поверх всего, со связкой ключей, которая звенела не в такт шагам. Головы она не повернула — посмотрела туда, куда уже смотрела.

— Плохо учитесь, — сказала она. — В трёх.

И ушла. Первокурсники досчитали до двух и на этом остановились.

Ближе к обеду корпус посетил куратор. Об этом объявил Эдуард — прошёл по этажу и в каждую открытую дверь сказал: «Куратор. Просьба соответствовать». Все молча убрали лишнее.

Куратор оказался молодым человеком в очках, с портфелем и с таким выражением лица, будто он всё время держит в уме число. Вошёл он не через главный вход, а со двора, с солнечной стороны — по самой освещённой траектории, какую только можно было проложить через это здание.

У ворот их пересчитали.

Делал это человек в пиджаке не по погоде: шевелил губами, тыкал в воздух карандашом и записывал. Пересчитал дважды — со второго раза сошлось, — расписался под числом и посторонился, пропуская.

Позже тот же человек объявился на этаже.

— Пыльников, — представился он третьей комнате по счёту, куда решился заглянуть. — Младший научный сотрудник. Ваш куратор. Вот. — Он показал две бумаги, не выпуская их из рук. — Справка о прохождении инструктажа. И справка о том, что первая справка действительна.

— А зачем две? — спросил Борис.

— Положено, — сказал Пыльников и посмотрел в коридор через их окно, хотя коридор был с другой стороны. — Если что — я в главном корпусе. Кабинет двести четыре. Дверь открывается наружу.

— А что может быть?

— В сентябре — ничего. — Он помолчал. — В сентябре у вас всегда ничего.

— А потом?

— А потом по расписанию.

— Почему наружу?

— Быстрее, — сказал Пыльников.

Он пожелал им успешной учёбы, попятился, в коридоре поздоровался с огнетушителем — на «вы», по всей форме — и убыл по солнечной стороне. Общага смотрела ему вслед всеми окнами. Пыльников этого не видел: он смотрел под ноги и на солнце.

✦ ✦ ✦

К вечеру этаж пах Василием.

То есть супом, конечно, но к этому моменту разница уже стёрлась. Началось с того, что Василий обошёл четыре комнаты и собрал: полпакета крупы, три морковки, луковицу, банку тушёнки и бульонный кубик, который он презирал, но взял. За каждое записал — не на бумаге, в голове, но записал. Один сосед вместо крупы предложил денег. Василий деньги взял, сходил вниз и вернулся с крупой, а сдачу отдал монетами. Молча. В общаге ничьего не бывает: у крупы был хозяин, у морковки хозяин, у кубика хозяин, и все четыре комнаты теперь стояли в очереди первыми, потому что имели право.

Очередь с мисками выстроилась сама, никто её не объявлял. Очередь — это то, что в общаге заводится первым, раньше тараканов.

— С какого хоть факультета повар? — спросил кто-то из очереди.

— С прикладного, — сказал Василий.

По очереди прошёл смешок. Смешок был короткий и сам собой кончился, потому что Василий в этот момент снял пробу, досолил и первую миску налил тому, кто смеялся. Тот съел. Про факультет больше не спрашивали.

Двое старших прошли без очереди — молча, со своими мисками. Очередь сдвинулась и не возразила.

— А чего это они? — спросил Борис.

— Курс старше.

— И что, им можно?

— Им уже недолго осталось.

— В каком смысле недолго?

— В хорошем.

— А завтра? — спросил кто-то с надеждой.

— Завтра приносите, — сказал Василий. — Своё.

Записывать за него стал Эдуард — на обороте списка жильцов, столбиком: кто что дал.

Борису досталось место у подоконника. Он встал к окну с телефоном — набрать маме. Василий поставил перед ним миску.

— Сядь. Ешь.

— Сядь. Ешь.

Маме он дозвонился с третьего раза. Связь в корпусе была. Но у неё имелось своё мнение.

— Заселился? — кричала мама сквозь связь. — Кормят?

— Кормят, мам. Сосед кормит.

— Сосед — это хорошо. А работа? Работа потом будет?

— Будет, мам.

— Ну и слава богу. А то магия эта ваша… Учись давай.

Он пообещал учиться и на прощание сфотографировал ей кухню — очередь, пар, Василия с половником. На фотографии вышел пустой коридор. Чистый, вымытый, без единого человека. Борис посмотрел на фото. Посмотрел на очередь. Снова на фото. Убрал телефон. Маме он опишет всё словами.

После ужина их прибило к доске объявлений — как прибивает всех новеньких, течением. Доска висела у вахты: старая, пробковая, с правилами, отпечатанными на машинке, которой давно не существовало.

Читали вслух, по очереди, с недоверием.

— «Жильцы, вызвавшие сущность, обязаны зарегистрировать её на вахте как гостя. После 23:00 сущности не пропускаются», — прочитала Людмила. — Здесь ошибка. По теории вызова сущности не ходят через вахты.

— Здесь — ходят, — сказала старшекурсница с полотенцем, проходя мимо.

— «Комната №13 заселяется по чётным. По нечётным просьба не стучать: там понедельник», — прочитал Борис и посмотрел на остальных. — Сегодня какое?

— Первое, — сказал Георгий.

Все посмотрели в сторону тринадцатой. В той стороне была стена. Обычная стена, крашеная, с батареей. Никто не смог бы поклясться, что двери там не было никогда, — но и что была, тоже никто.

— «Огнетушитель одушевлён. Обращаться на „вы“», — прочитал Василий.

Огнетушитель висел тут же, в углу, красный и усталый. Георгий вежливо ему кивнул. Огнетушитель ничего не сделал.

Первокурсник в панаме пошёл дальше кивка: подступил вплотную и протянул руку.

— Здравствуйте.

Огнетушитель коротко пшикнул ему в ладонь. Первокурсник ладонь отдёрнул, осмотрел, вытер о штаны и остался стоять рядом — довольный, как после удачного собеседования.

— «Если в коридоре тихо — не выходите из комнат. Работает Комендант», — дочитал Борис тринадцатый пункт.

— «Курение опасно для жизни. Для загробной тоже», — прочитал из-за плеч кто-то с сигаретой за ухом. Сигарета переехала из-за уха во внутренний карман.

— А что значит «тихо»? — спросила Людмила. — Уровень шума в жилых помещениях ночью и так не должен превышать…

— Поймёшь, — сказала старшекурсница. — Это не перепутаешь.

Она уже отходила, когда её окликнули с лестницы:

— Ни пуха!

— К чёрту, — отозвалась она.

— К которому?

— К любому. Их тут с сентября трое.

У дальней конфорки старшекурсник дочерчивал на полу круг: ровный, со значками по ободу, циркулем ему служила верёвочка и собственный тапок. Начертив, он поставил в центр кастрюлю, посмотрел на неё минуты полторы, кастрюля тихо булькнула — и он тут же стёр круг мокрой тряпкой, начисто, проверил ладонью и пошёл сдавать огрызок мела на вахту.

— А что было-то? — спросил Борис.

— Пересдача, — сказал старшекурсник. — Во вторник.

— А сессия когда?

— В январе.

— Это же нескоро.

— Зачётная раньше. — Старшекурсник считал на пальцах и сбился. — А до зачётной аттестация. А до аттестации вы ещё ничего не знаете, поэтому пока живите.

— А круг зачем стирать?

— По правилам. И вообще. — Он оглянулся на плиту. — Начертил — сотри. Тут дорисовывают.

Кто дорисовывает, Борис спрашивать не стал.

У окна кухни ещё долго сидел какой-то первокурсник землистого цвета. Он смотрел в пустую миску и повторял: «Сейчас. Сейчас переварю». Потом просил добавки.

✦ ✦ ✦

Ночью Борис не спал.

Не от волнения — от избытка дня: день не помещался и торчал. Василий спал. Георгий спал, обняв пакет с инструментами.

Звук начался около трёх.

Сначала это можно было принять за трубы. Трубы в старых домах умеют многое. Но трубы не умеют идти. А это — шло. По коридору, от лестницы, мимо двадцать первой: тяжёлое, длинное, оно не ступало, а тянулось, и стены передавали это плечу Бориса через кровать.

Он сел. Василий тоже сидел — оказывается, уже давно.

— Слышишь?

— Слышу, — сказал Василий. И начал шёпотом считать: — Восемь. Девять. Десять…

— Ты чего считаешь?

— Порции. Помогает.

Георгий не проснулся, но во сне положил ладонь на стену. Стена под его ладонью была тёплая, как бок.

Звук тем временем поменялся. Теперь к волочению добавилось что-то ритмичное, вроде мокрой тряпки об пол — шлёп, пауза, шлёп, — и от этого стало не легче, а хуже: у волочения хотя бы не было расписания.

Борис встал и приоткрыл дверь — на палец, на честное слово. В коридоре было темно и занято. В дальнем конце, у поворота, что-то дотягивалось, дотаскивалось, огибало угол — он увидел не само, а как темнота уступает место. Из двери напротив на него смотрел старшекурсник. Свою дверь он не открывал — смотрел в щель, одним глазом.

— Сидеть, — одними губами сказал старшекурсник.

Борис закрыл дверь.

И тогда стало тихо.

Не «шум кончился» — тихо стало отдельно, само по себе. Тишина пришла сплошная, до звона в ушах; в ней не было ни труб, ни улицы, ни соседей.

Борис открыл рот. Василий, не глядя, показал ему кулак. Борис рот закрыл.

Сколько длилась тишина, Борис не знал. Никто не пришёл сказать, что пора спать, — первый раз за восемнадцать лет. Он уснул внутри тишины, как засыпают в поезде — не заметив, между двумя толчками.

✦ ✦ ✦

Утром на площадке у лестницы стоял тапок. Один. Левый, сорок пятого размера, ничей. Его обходили. Спросить «чей» никто не решился: пока тапок ничей — ничего не случилось. К обеду тапок исчез, и все согласились, что его не было.

Коридор блестел.

Линолеум был вымыт до состояния «ещё не ходили». Пахло свежей краской, хотя никто не красил, и ещё чем-то тёплым, съедобным, из-под лестницы. Одна ступенька на лестнице была новая: светлее остальных, из свежего бетона, ещё шершавая по краю. Ступени Борис пересчитывать не стал — из вежливости.

На доске, поверх правил, висел свежий листок. Машинописный, с полями, с подписью.

«Жильцам третьего этажа — благодарность за соблюдение п. 13 Правил внутреннего распорядка. Комендант».

— Мы же ничего не делали, — сказал Борис.

— Отмечено, — сказал Эдуард. Он уже стоял тут с ведомостью. — Благодарность коллективная. Прошу расписаться в получении.

И они расписались — все, по очереди. Людмила расписалась первой и попросила копию.

— За что расписываемся? — спросил кто-то в хвосте очереди.

— За дисциплину, — сказал Эдуард.

— А если я выходил?

Очередь обернулась. Спросивший — тощий, землистый — сглотнул.

— В туалет, — уточнил он. — До. До тишины.

— До — не считается, — разрешил Эдуард и всё-таки сделал в ведомости пометку.

А потом Борис увидел дверь.

Между стеной и батареей, там, где вчера стояла стена, теперь была дверь. Обычная, крашеная, с номером «13». Дверь была не новая. У неё был вид двери, которая тут всегда.

Дверь открылась, и из тринадцатой вышла первокурсница.

Аккуратная до скучного: собранные волосы, два конспекта под мышкой — один потолще, другой совсем тонкий, — и ровный августовский загар — без единой полоски, будто загорала по графику. Она прикрыла за собой дверь, оглядела коридор, очередь у ведомости, вымытый линолеум.

— Доброе утро, — сказала она. — Что я пропустила?

— Заселение, — сказал Эдуард и потянулся к ведомости.

— Тебя вчера не было, — сказал Борис. — Вообще. И комнаты не было.

— Вчера было первое, — сказала первокурсница.

— И что?

— Нечётное.

Она сказала это как «вторник» или «дождь», забрала у Эдуарда ручку, расписалась где положено и пошла к кухне — узнавать про завтрак. У поворота она обернулась: на неё всё ещё смотрели.

— Первое было вчера, — терпеливо повторила она. — Меня не касается.

Глава 2. На минуточку

Титан на кухне умирал вторые сутки, и Георгий сидел при нём.

Титан был старый, довоенный неизвестно какой войны, и умирал он не по-настоящему: гудел, стучал изнутри и ронял давление — для внимания. Георгий слушал его ладонью, через кожух, и время от времени говорил «угу». Больше от него ничего не требовалось. Вокруг ходили люди с чайниками, набирали кипяток, и кто-то с чайником спросил, почему не вызвать мастера.

— Мастер его добьёт, — сказал Георгий, не оборачиваясь. — Он мастера с шестьдесят восьмого года боится.

Про шестьдесят восьмой не переспрашивали.

Среда к вечеру пахла как все общажные среды: чужим ужином из-за трёх дверей сразу, палёной пылью от плитки и чуть-чуть — сыростью из умывальников. По коридору кто-то босиком пробежал за телефоном. За стеной у кого-то щёлкал и не зажигался кипятильник.

В среду вечером на кухню пришёл Борис с посылкой. Посылка была от Севы с четвёртого этажа — Сева с сентября сидел на практике в области и слал оттуда вещи чаще, чем письма: вещи доходили лучше. В этот раз дошла методичка. Синяя, разбухшая от закладок, с чужими пометками на полях, и на обложке — «Прикладные формы призыва. Часть вторая».

— Вторая. — Борис поднял её над головой.

— У тебя первая не вся, — сказала Людмила, не поднимая головы от конспекта.

— Зато вторая теперь вся.

Людмила закрыла конспект и пересела туда, откуда лучше видно.

Борис листал стоя, у стола, и методичка открывалась сама — на самой захватанной странице. Страница называлась «Вызов вспомогательной сущности для хозяйственных нужд». На полях рукой Севы было написано: «работает» — и второй раз, ниже, другим нажимом: «работает!!»

— Хозяйственных, — прочитал Борис вслух. — Нам же нужно. Титан вон.

— Титан не тронь, — сказал Георгий.

— Я не титану. Я вообще. На минуточку — попробовать и отозвать.

Никто не спросил, надо ли. Спросили, чем рисовать, — мел у Бориса был свой — с вахты, начатый, под запись с первого дня, — и где, чтобы не на проходе. Выбрали угол у мойки. Борис рисовал по образцу со страницы, высунув язык, Людмила сверяла с текстом через его плечо и дважды сказала «не так», и оба раза оказалась права.

Круг сработал сразу.

Из сливного отверстия мойки, солидно, без спешки, поднялось бирюзовое. Оно перелилось через край раковины, собралось на полу в подрагивающий холм высотой до колена и засветилось изнутри — ровно, гостеприимно, как ночник.

— Ты кто? — спросил Борис.

Холм качнулся. У него не было ничего, чем отвечают.

Первым отреагировал титан: загудел на полтона выше и втянул стук. Затем холодильник — умолк на середине фразы. Затем, по очереди, розетка у окна, лампа над мойкой и чей-то оставленный на подоконнике кипятильник: каждый затих по-своему, но одинаково старательно, и через минуту кухня стояла беззвучная, как выставка.

Вещи умеют притворяться мёртвыми, если пришло то, что ест.

Люди отреагировали позже техники и громче. Кто-то у мойки увидел бирюзовое в упор, издал звук, которого сам от себя не знал, и оказался на столе, не коснувшись табуретки. Стол принял ещё троих. Со стола пошли на шкафы — каскадом, по восходящей, передавая друг друга через плечо, и через полминуты на полу кухни остались только Борис с методичкой, Людмила, не сдвинувшаяся из принципа, и Георгий, не сдвинувшийся из-за ящика.

Слизь тем временем нашла обмылок на краю мойки, накрыла его собой и убрала внутрь — без жевания, без звука, по-хозяйски.

— Она ест.

— Мыло. Подумаешь.

— Она ест, — повторил Георгий. Он уже стоял между слизью и своим ящиком с инструментом. — К пятнице она доест всё, что не дышит. Отзывай.

Борис открыл методичку на следующей странице. Следующая страница называлась «Отзыв вспомогательной сущности» и состояла из заголовка и штампа: «Изъято для переработки. Кафедра».

Все посмотрели на штамп. Штамп был фиолетовый и очень окончательный.

— Ну, — сказал Борис, — значит, на минуточку она задержится.

— Это на сколько?

— На минуточку.

— Это сколько?

— Это статус.

✦ ✦ ✦

К утру четверга, пятого, этаж жил на шкафах.

Переезд наверх прошёл организованно и без команды: у общаги хорошая память на потопы, а это был потоп, просто медленный и в одну сторону. Внизу, по освободившейся территории, ходила слизь и работала — она называла это, судя по результату, наведением порядка: всё, что лежало ничьё, плохо лежало или лежало давно, переставало лежать вовсе.

Учёт потерь вёл Георгий — не по должности, по складу. Лист висел на дверце шкафа, на уровне глаз сидящего, и пополнялся дважды в день:

СВОДКА ПО СЪЕДЕННОМУ (ведёт Мухин) — мыло хоз., обмылок — целиком, первым — мыло «Хвойное», новое — целиком, с обёрткой — мочалки, 3 шт. — не спасали — тапок правый, синий — теперь без пары — тапок левый, клетчатый — теперь тоже без пары, но от другой пары — мел с вахты, начатый — с последствиями (см. ниже) — губка для посуды — с запахом

Утром четверга обнаружилось, что у всех ботинок, оставленных внизу, исчезли шнурки. Ботинки стояли ровно, парами, носками к стене — целые, чистые и без шнурков. Ботинки стояли так до вечера: никто не подошёл переставить.

— Это чьи ботинки?

— Мои.

— А шнурки чьи были?

— Уже ничьи.

Мел она съела в четверг днём — не круг, круг она обходила по дуге, а огрызок, который Борис оставил на краю мойки. Стипендия пришла в тот же день, первая в жизни, и к вечеру её у Бориса стало ровно на один мел меньше: вычесть успели быстрее, чем он успел порадоваться. Борис посмотрел на смс из банка долго.

— Она хоть наелась? — спросили со шкафа.

— Она не наедается, — сказал Георгий. — Она прибирается.

— А людей она?..

— Органику.

Слизь как раз доедала чей-то шнурок.

Один смелый с четвёртого взялся вопрос закрыть. Он спустился со шваброй наперевес, встал между слизью и коридором и начал теснить её обратно к сливу — молча, широкими мазками. Слизь остановилась. Свет в ней ушёл из бирюзового в глухой, без блеска. Потом она просто продолжила движение — не на него, сквозь швабру, — и швабра стала короче на ладонь. Срез был ровный, будто отпилили.

Смелый посмотрел на швабру, на слизь, на расстояние до лестницы. И ушёл, держа швабру перед собой, как свечку.

С тех пор её не теснили. Список пополнился шваброй и уверенностью.

— Со среды она у нас, — сказал кто-то наверху. — Всего-то.

— А до среды? — спросили с соседнего шкафа.

— А до среды у нас было мыло.

В четверг же с первого этажа поднялся делегат — посмотреть, почему у третьего с потолка гудит и по стояку тепло. Делегат дошёл до середины коридора, увидел внизу бирюзовое, наверху — этаж в полном составе, и спросил, что тут у них.

— Ремонт, — сказали шкафы хором, не сговариваясь.

— А светится что?

— Сварка.

Делегат посмотрел на сварку. Сварка в этот момент доедала мочалку.

— Понял, — сказал делегат и ушёл.

В тот же день Эдуард оформил заявку. Графы «сущность» в бланке не было, графы «вспомогательная» тоже, а мойкой пользоваться перестали ещё в среду, — поэтому Эдуард выбрал ближайшее по смыслу:

«Засор. Третий этаж, кухня, мойка. Просьба устранить».

— Это не засор, — сказали со шкафа.

— Это ближайшее.

Заявку приняли и обещали мастера к понедельнику.

Людмила сидела на шкафу по-турецки, с конспектом, и в панике не участвовала.

— Отчислить-то за это могут? — спросил её сосед по шкафу, кивая вниз.

— Не за это. — Страницу она перевернула не глядя. — Не за незнание. За недопуск.

— А Сева? Сева же вторую часть знает. Когда он вернётся?

— К зачётной. Или к пересдаче. Как пойдёт.

✦ ✦ ✦

Ночь с четверга на пятницу этаж провёл наверху.

Спали на шкафах — валетом, по двое, укрывшись тем, что успели поднять. Из-под чьей-то куртки торчали две пары ног в разных носках. На платяном, самом широком, лежал смелый с четвёртого и во сне держал остатки швабры.

Внизу горел только свет слизи — бирюзовый, ровный, ночниковый. Она домывала за собой: прошла вдоль плинтуса, подобрала пуговицу, подумала над тапком третьекурсника, стоявшим слишком близко к краю, и тапок исчез. Лунная полоса лежала на полу, и слизь пересекла её дважды, оба раза становясь на просвет похожей на воду, которой некуда течь.

Титан молчал. Холодильник молчал. Кипятильник на подоконнике молчал так старательно, что его было слышно.

Георгий не спал. Он сидел на своём шкафу, свесив ноги, с фонариком, и чинил будильник. Будильник был исправен. Слизь подъехала под его шкаф, постояла в фонарном пятне и уехала. Ящик с инструментом стоял на шкафу, между Георгием и стеной.

К утру внизу было чисто, как нигде и никогда.

✦ ✦ ✦

В пятницу утром, шестого, выяснилось, что пары никто не отменял.

Этаж уходил учиться прямо со шкафов: спускались у лестницы, где было мельче. Людмила ходила на все. Борис — на все, кроме той, где надо было объяснять, почему он мокрый до колена.

Василий с пар вернулся первым, с двумя пакетами, оценил обстановку снизу вверх и вниз обратно и занялся делом. Дело у него было одно, всегда то же: он сварил. Пахло на весь этаж, и очередь с мисками выстроилась по краю шкафов, свесив ложки.

Отдельную порцию Василий выложил на блюдце и поставил на пол, на дистанции, не глядя.

— Ты её кормишь?! — спросили сверху хором.

— Растущий организм.

— Она нас объедает!

— Она прибирается бесплатно, — Василий забрал пустое блюдце, которое стало пустым и чистым быстрее, чем он договорил. — А объедает нас буфет.

К субботе, седьмого, её стало больше. Никто не мерил, но дверные проёмы она проходила уже с усилием, а на лестницу поглядывала — если у неё было чем — с интересом.

— Труба общая, — сказал Георгий. — Общая — это во все стороны. Вниз к подвалу. Вверх к четвёртому. Вбок к соседям.

Все посмотрели на стену, за которой был соседний корпус.

Попытки были. Спорили о методике дольше, чем пытались: Людмила предлагала выморозить кухню («октябрь на дворе, бесплатно же»), с четвёртого спустили артефактный свисток для отпугивания («от кого?» — «там не написано»), кто-то предложил дорисовать кругу вторую половину, и его сняли со стремянки за штаны, не дав договорить. Свисток слизь съела вместе с верёвочкой. По итогам споров был составлен второй список, и Георгий повесил его рядом с первым, для симметрии:

НЕ РАБОТАЕТ (ведёт Мухин) — уговоры — не слышит или делает вид — свисток артефактный — съеден с верёвочкой — соль по периметру — съедена вместе с периметром — заморозка (расчёт Черкасовой) — отклонён: жалко цветы — дорисовать кругу вторую половину — снят со стремянки, см. устно — игнорировать — работает, но не на неё

Список того, что не работает, получился длиннее сводки по съеденному.

Хвастун-третьекурсник, который спускался показать, «как надо с ними разговаривать», разговора не начал: спрыгнул со шкафа мимо табуретки, подвернул ногу и был поднят обратно на руках, под аплодисменты, как возвращённое знамя. Нога распухла красиво, буднично, по-человечески, и этаж смотрел на неё с облегчением: первая за неделю беда, у которой был диагноз.

К вечеру субботы Эдуард вывесил на дверь этажа объявление:

«Перемещение по третьему этажу временно осуществляется по мебели. Мебель считать общей. Тапки, утраченные при исполнении, списываются актом. Староста».

Этаж разулся заранее.

Под объявлением Эдуард повесил второй лист — «Объяснительные по факту произошедшего сдавать до понедельника» — и с этим листом произошло то, что происходило со всеми его бумагами: его прочли, оценили почерк и оставили висеть. Объясняться было некому и не в чем. Произошедшее сидело внизу, светилось и прибиралось.

Объяснительную Борис писал в субботу вечером, на шкафу, на коленке, под диктовку этажа.

— Пиши: «самопроизвольно», — советовали справа.

— Она не само. Её позвали.

— Тогда: «по приглашению».

— Звучит как свадьба.

— Пиши: «в порядке частной инициативы возникла…»

— Она не возникла. Она поднялась.

— О. Пиши: «поднялась в порядке частной инициативы». И число поставь.

Борис поставил число, перечитал, и лист общим решением был признан годным к сдаче в понедельник.

✦ ✦ ✦

В субботу ночью Георгий спустился вниз.

Один, без фонарика, со сломанным приёмником под мышкой. Приёмник был мёртвый честно, не притворяясь: он не работал с прошлой зимы, и Георгий держал его на запчасти, но всё не разбирал — рука не поднималась на корпус.

Он сел на табуретку посреди кухни, поставил приёмник на пол перед собой и стал ждать.

Слизь подъехала не сразу — сначала закончила плинтус. Потом встала напротив, в шаге, и засветилась вопросительно.

— Это можно, — сказал Георгий.

Слизь накрыла приёмник. Подержала. И отъехала, оставив его на месте — целого, нетронутого, только без пыли: пыль она забрала, а приёмник нет.

Они посидели друг напротив друга ещё сколько-то. Потом слизь качнулась, ушла к мойке, к решётке слива, и вернулась, толкая перед собой какую-то мелочь. Мелочь докатилась до ноги Георгия и легла.

Это была шестерёнка. Латунная, со сточенным зубом, тёплая, на этаже такой не было ни в одной вещи — Георгий знал наизусть, в каких вещах этажа какие шестерёнки. Он поднял её, посмотрел на просвет и положил в нагрудный карман.

— Принято, — сказал Георгий.

Наверху, со шкафов, за этим наблюдал весь этаж — молча, свесив головы через край, как смотрят финал.

— Почему тебя она не трогает? — спросила Людмила.

— Мы поговорили.

— Вы молчали.

— Мы поговорили коротко.

Снизу, от плиты, Василий снял крышку с кастрюли, и по этажу поехал запах, против которого не держалась никакая осада.

— Остыло уже, — сказал Василий, не поднимая головы.

И этаж начал слезать.

Титан внизу осторожно, на пробу, стукнул один раз.

Глава 3. Тихий час

Первым замолчал огнетушитель у вахты.

Он гудел с четверга — низко, обиженно, — а тут перестал. Сразу, на середине ноты. Следом стих холодильник на кухне первого. Потом тишина пошла вверх по стоякам, этаж за этажом, и всё, что в корпусе жужжало, тикало и бормотало, начало по очереди прикидываться неодушевлённым.

По коридору первого этажа шла Серафима Карповна.

Тень у неё была на полшага впереди. Она падала не от окна и не от лампы — просто падала туда, куда шла Серафима Карповна, и коридор заканчивался в ту же сторону. Ключи на связке не звенели. Их было много, целая гроздь, и они висели молча.

Навстречу ей по всему корпусу шёл только кот. Поравнявшись, кот сделал вид, что тоже здесь работает. Она не возразила.

Воскресенье в корпусе было слышно даже отсюда: на втором кто-то катал по полу что-то круглое, на третьем шумела вода, у крыльца курили и смеялись через раз. Стёкла в раме дребезжали от каждого хлопка входной двери, и дверь хлопала часто: восьмое октября, тепло, все вернулись с выходных.

На вахте тётя Роза, не спрашивая, налила второй стакан.

— Воскресенье, — сказала тётя Роза, — а ты всё ходишь. Наверху у тебя новенькая. Со среды живёт. Голубенькая такая, тапки ест.

— Знаю.

— Ты её оформлять будешь?

Серафима Карповна взяла стакан.

— На сколько? — спросила тётя Роза, не дождавшись. — На полную?

— На половину.

Тётя Роза кивнула и записала себе на календаре — карандашом, у восьмого числа: «уборщ., 1/2». Календарь у неё был свой, вахтенный, и вписанное в него сбывалось чаще, чем вписанное в журнал.

Серафима Карповна пила чай, глядя в коридор — в ту его часть, где ещё ничего не происходило. Тётя Роза посмотрела туда же, ничего не увидела и вернулась к своему.

— Смирная вроде, — сказала она. — Не как в Жердяевке, и ладно.

Серафима Карповна допила, поставила стакан донышком вверх и пошла к лестнице.

✦ ✦ ✦

На лестнице в воскресенье: на первом пролёте сохли чьи-то кроссовки, поставленные к батарее носками внутрь; на втором лежала варежка — одна, ничья, в октябре; между вторым и третьим стояло ведро с водой, оставленное с вечера, и вода в нём была ровная, как в колодце.

Кроссовки, когда она проходила, стояли ровнее. Варежка лежала на том же месте, но пальцем в другую сторону. В ведре вода не качнулась.

На втором этаже дверь одной из комнат приоткрыли на ладонь и прикрыли обратно раньше, чем она поравнялась. За другой дверью кто-то торопливо выключил музыку — не убавил, а выключил, и после этого в комнате стало слышно, как там дышат.

Кот шёл в двух шагах позади, хвостом кверху.

Кот шёл в двух шагах позади и на шторы посмотрел с одобрением.

На площадке третьего этажа стояли двое — курили в форточку, спиной к лестнице. Договорить они не успели: один замолчал на середине слова, второй — на середине затяжки, и оба стояли так, пока она не прошла, а потом ещё немного.

✦ ✦ ✦

На пролёте между третьим и четвёртым уже сидели пятикурсники — впятером, с термосом. Они устроились заранее, с крышечками, и смотрели вниз, на дверь третьего этажа, как в первый ряд. Никто их не звал. Их никогда никто не звал, и они никогда не опаздывали.

На третьем было по-воскресному людно, и людно было именно так, как бывает в общаге в воскресенье к вечеру: у кухни очередь с кастрюлями, из умывальни пар, кто-то в трусах и с полотенцем перебегает из комнаты в комнату, у окна режутся в карты на щелбаны, а из тринадцатой не доносится ничего. Борис стоял с тазиком. Людмила закрыла конспект, не заложив страницу. Кто-то из старших, спускавшийся сверху, сказал в пол: «Здрасьте, Серафима Карповна», — отошёл к стене и прошёл мимо, не поднимая глаз. Первокурсники посмотрели на него и тоже отошли к стене.

Слизь была у дальнего окна.

Она увидела Серафиму Карповну всем собой сразу. Бирюзовый свет в ней осел до серого, серый — до цвета мокрой газеты. Слизь начала собираться. Она собиралась не так, как собираются в одну штуку, — она собиралась в самую маленькую штуку из возможных и одновременно текла к плинтусу, всеми краями, в разные щели сразу.

— Стой.

Слизь остановилась вся. Даже те края, что уже ушли за плинтус, вытекли обратно и тоже остановились.

Серафима Карповна не повернула головы. Она смотрела на слизь ещё с лестницы — до того, как слизь была видна с лестницы.

Слизь мелко задрожала. Потом торопливо, одну за другой, выкатила перед собой всё, что насобирала за неделю: две пуговицы, монетку, заколку и ключ. И отползла от кучки, показывая, что кучка теперь не её.

Серафима Карповна посмотрела на ключ дольше, чем на остальное.

— Выйдите, — сказала она очереди.

Очередь вышла вместе с кастрюлями — быстро, без давки, тем шагом, которым выходят с зачёта, когда преподаватель сказал «все свободны», а по голосу слышно, что не все.

Борис вышел с тазиком. Тазик потом оказался ничей. Слизь попыталась выйти тоже — пристроилась в общий поток, у самого пола, тонкая, как разлитый чай. Дверь кухни перед ней оказалась закрыта.

✦ ✦ ✦

За дверью было тихо.

Не так, как бывает тихо в пустой комнате, — тише. Тишина стояла такой плотности, что коридор возле неё закладывало, как уши. Пятикурсники наверху разлили ещё по одной. Один из них посмотрел на часы и записал время на пачке: в их тетради, которая где-то была, стояли времена всех тишин за четыре года. В двадцать первой остыл чайник — он собирался свистеть и не решился.

Сколько это длилось, потом говорили по-разному. Все врали в большую сторону.

Дверь была открыта. Слизь стояла посреди кухни при ведре, и на ней была косынка. Ситцевая, застиранная, повязанная по-рабочему — узлом назад. Свет в слизи был почти прежний, только мелко дрожал по краю, как поверхность воды в стакане, мимо которого прошёл поезд.

Серафима Карповна вышла и пошла вниз. Слизь двинулась следом — на расстоянии, которое выдерживала сама: доехала за ней до лестницы и встала, будто дальше начинался обрыв.

Находки Серафима Карповна снесла вниз и высыпала тёте Розе на блюдце. Ключ тётя Роза, не спрашивая, убрала отдельно.

Потом была дверь в подвал. За дверью что-то большое подошло изнутри и устроилось у порога — ждало её и дышало в щель.

— Не сейчас, — сказала Серафима Карповна двери.

За дверью вздохнули и уползли вглубь. Она вошла следом. Полоска света из-под двери полежала на ступенях ещё немного — и её не стало.

✦ ✦ ✦

Тётя Роза оформила её сама: бумага требовалась к понедельнику.

Бланк она взяла из нижнего ящика, где лежали бланки, которые заполняли раз в несколько лет; последний раз этот брали в тот год, когда в корпус приняли истопника, и с тех пор он лежал.

ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА ПО КОРПУСУ № 7 Принять на должность уборщицы третьего этажа — 0,5 ставки. Инвентарь: ведро — 1, косынка — 1. Довольствие: по факту. Основание: распоряжение коменданта от 08.10. Испытательный срок — не устанавливается.

На строке «Ф. И. О.» тётя Роза остановилась, посмотрела в потолок — туда, где на третьем этаже сейчас мыли, — и поставила прочерк. Не по незнанию: графа выдерживала прочерк и раньше.

Копию она сделала от руки, под копирку, и вторую копию положила в отдельный ящик — тот, где лежал ключ.

Ключ в ящике за неделю не изменился. Он был обычный, от обычной двери, и подписи на нём не было, и подходил он ни к чему — тётя Роза проверяла в понедельник, когда его принесли, и с тех пор не проверяла.

За окном стемнело. Из подвала не доносилось ничего.

В восемь пришли с четвёртого этажа спросить, правда ли, что теперь моет само.

— Не само, — сказала тётя Роза. — Оформлено.

— А у нас будет?

— У вас нет третьего этажа.

Ушли.

К вечеру в корпусе было тихо. Из комнат никто не выходил.

В двадцать первой чайник наконец засвистел — в половине девятого, когда всё уже кончилось, — и на его свист вышли трое.

Наверху слизь домывала коридор. Так моют, когда очень хотят жить.

Глава 4. В распоряжение уборщицы

Приказ висел на доске с понедельника, и читали его вслух, с выражением.

«Капустину Б. А. объявляется наряд вне очереди сроком две недели. Место отбытия: третий этаж. Форма отбытия: в распоряжение уборщицы. Комендант».

— За что? — спросили из очереди к умывальнику.

— За вызов, — сказал Эдуард. — Формулировка «в связи с появлением».

— Она же теперь работает.

— Работает. А вызвал всё равно он.

— Вы извините, — сказал Борис очереди. — В распоряжение кого?

Ему показали. В углу коридора, между окном и батареей, сидело бирюзовое в ситцевой косынке. Без косынки это была слизь. В косынке — сотрудница.

— Она теперь тут работает, — сказал Эдуард. — Официально. Я видел ведомость.

— А я тогда кто?

— А ты — в распоряжении.

Распоряжений слизь не отдавала — она ими двигала. Подкатывалась к ведру и смотрела. Подкатывалась к описи и смотрела. У неё не было глаз, но смотреть это ей не мешало, и уже к обеду понедельника Борис научился различать «принеси воды», «держи опись» и «не стой на вымытом».

Опись оказалась главным документом наряда. По описи слизи полагалось довольствие: «отходы пищевые, понедельник — среда — пятница», и за довольствием следовало идти на кухню, к Василию.

— Отходы? — сказал Василий. — У меня?

— По описи положено.

— Отходов у меня не бывает. Бывают заготовки.

Они стояли над мусорным ведром, и ведро подтверждало: внутри лежала одна яичная скорлупа, и та выварена. Василий вздохнул, открыл шкафчик, достал морковные хвостики, отложенные на бульон, взвесил их на ладони и на глазок отделил половину.

— Под подпись, — сказал он.

Борис расписался в тетради, которую Василий завёл тут же, на обороте списка покупок. Графы Василий разлиновал ножом.

✦ ✦ ✦

Сантехник пришёл во вторник, к обеду, — как и обещали, к понедельнику. Заявку на засор подавали в четверг, ещё со шкафов, и с тех пор мойкой успели попользоваться человек сорок.

Он поднялся на третий с чемоданчиком, посмотрел на сухую раковину, на блестящий слив, на пол, в котором отражался потолок, и на бирюзовую сотрудницу, которая как раз отжимала тряпку — об себя, что было практично.

— Засор где?

— Съеден.

Сантехник подошёл к раковине, открыл воду, закрыл воду, посветил в слив фонариком. Из слива на свет откликнулось бирюзовым.

— Так, — сказал сантехник и закрыл чемоданчик. — Стояк ваш я в наряде закрываю. Пишу: устранено силами эксплуатирующей организации.

Он ещё раз оглянулся на сотрудницу — та как раз выкатывала из-под батареи чей-то тапок, левый, забытый там, судя по пыли, до всякой слизи, — и добавил:

— Найдёныши куда сдаёте?

— На вахту, — сказал Борис. — Нашедшиеся сами — регистрируются.

В четверг Эдуард вывесил на дверь этажа ещё один лист:

«Ноябрьская аттестация — с двадцатого. Задолженности сдавать до. Несдавшие сдают после, но уже иначе. Староста».

Эдуард переписал его с деканатского. Расшифровки не было и там.

За наряд не платили. Борис на всякий случай уточнил у Эдуарда, не считается ли это работой, — Эдуард сверился с бумагой и сказал, что считается, но не оплачивается, потому что это не работа, а распоряжение. Разницу он объяснить не смог, а бумага могла.

Наряд шёл поверх расписания, и это выяснилось в среду: занятие по формам стояло в те же часы, что и влажная уборка третьего этажа.

— Пропуск занятия, — сказал Эдуард, сверившись с бумагой. — Отработать.

— Когда?

— В свободное от наряда время.

Свободного от наряда времени не было. Борис записал это себе на будущее, в графу, которой у него ещё не было.

Во вторник у первокурсников были «Основы» — общая пара для всех факультетов, в главном корпусе, в большой аудитории. С пары вернулись тихие. Борис заглянул в свой конспект: конспект был, страниц шесть, почерк ровный, незнакомый. Он заглянул в конспект Людмилы. Почерк был тот же.

— Это у всех после Хтонского, — сказал сосед-третьекурсник, проходя мимо. — Пройдёт.

— А сдают его как?

— Все сдают. — Третьекурсник помолчал. — Никто не помнит как.

Что именно пройдёт, он не уточнил.

Зинаида, вернувшись с пар, первым делом проверила свой роман — тетрадь в клетку, восемьдесят страниц её почерком, без единого чужого. Роман был на месте и надписан ею же. Она выдохнула, загнула уголок и дописала абзац стоя, не снимая робы.

Так и повелось. К среде на вахте собралась коллекция: тапок левый, ложка чайная, три заколки, пропуск на имя выпускника, которого никто не вспомнил, и ключ без подписи, который тётя Роза взяла двумя пальцами, посмотрела на просвет и убрала в отдельный ящик, не комментируя.

А в среду на холодильнике появилась записка — печатными буквами, с нажимом:

«КТО СЪЕЛ МОИ КОТЛЕТЫ? Второй раз за неделю. Контейнер был подписан. Совесть есть?»

К вечеру под ней висел ответ — тем же скотчем, на листке в клетку:

«Приношу извинения. Был вынужден. Котлеты хорошие, но передержаны. Огонь надо было убавить раньше. С благодарностью за обед».

— Почерк чей?

— В том и дело, — сказал Эдуард. Он стоял перед холодильником и листал папку от конца к началу. — Почерк ничей. Мы сверяли.

— Контейнер-то подписан был, — сказал кто-то с первого. — Подпись-то цела.

— Подпись держится крепче хозяина, — сказал Георгий.

— А давайте на контейнер проклятье наложим?

— Чьё предложение? — спросил Эдуард.

— Моё.

Проклятий в программе не было ни на одном курсе — Людмила смотрела. Но контур для мелких бытовых воздействий стоял в методичке первым, как самый безобидный, и Борис его помнил. Мелом на линолеуме он вышел кривовато, зато быстро.

Формулировать взялись всем этажом и сформулировали на глазок:

— Кто съел — тот не наестся.

Кто именно съел, уточнять не стали.

Контур сработал сразу, аккуратно и не так. Он поискал виноватого на контейнере — но подпись на контейнере была старая, полустёртая и не того хозяина: контейнер за сентябрь сменил двоих. Тогда воздействие пошло искать дальше, по ближайшей целой подписи.

Ближайшая целая подпись была под графиком дежурств.

Эдуард поднял голову, потому что вокруг замолчали.

— Что.

— Ничего, — сказал Георгий.

Эдуард посмотрел на контейнер, потом на график, потом на собственную фамилию под ним, выведенную с нажимом и завитком. Постоял. Потом достал из кармана печенье, которое носил с обеда, и съел его целиком.

— Так, — сказал он.

Он съел ещё одно. Потом сходил на кухню и вернулся с половиной батона. Батон кончился, а голод Эдуарда — нет.

Этаж отреагировал как на зрелище: с перил свесились, из комнат вышли с чашками, кто-то принёс Эдуарду стул — чтобы видеть. Считали вслух: печенье — два, батон — один, сушки — горсть.

— Снимается это? — осторожно спросил кто-то, из-за чашек.

— Тем, кто накладывал. Если помнит формулировку.

Все посмотрели на Бориса. Борис посмотрел на мел.

Мела не было. Слизь домыла угол, дошла до линолеума и убрала контур вместе с формулировкой — тщательно, до блеска, как её и учили.

— Надо проверить, на что оно реагирует, — Людмила уже двигала к Эдуарду тарелку. — Ешь по одному. Засекаем.

Замеряли полчаса: сушка уходила за четыре секунды, яблоко за шесть, хлеб не считался вовсе. Георгий предложил переписать график и посмотреть, перескочит ли воздействие на свежую подпись; Эдуарда при слове «перескочит» передёрнуло, и опыт отложили до добровольца.

— Ну ты и удружил себе, — сказала Людмила Борису.

Борис кивнул.

Эдуард дожевал, вытер руки и открыл папку на чистом.

— Как это оформляется?

— Никак. — Эдуард уже писал. — Сделаем графу.

Он завёл её тут же, на обороте списка жильцов: «Прочие воздействия». Первая строка, разборчиво: фамилия, дата, характер воздействия, срок — прочерк. Расписался под ней сам, потому что пострадавшая сторона расписывается лично.

Записал он и то, что было раньше. Записывал он про третий этаж уже второй раз за неделю, и оба раза из-за Бориса.

Холодильник загудел — коротко, безо всякого выражения, и выражения хватило.

В среду же Людмила вручила слизи график.

График был расчерчен по минутам: влажная уборка — 7:10, санузлы — 7:40, проветривание — по чётным. Слизь изучила лист внимательно, всей передней поверхностью, и стала по нему жить — единственная на этаже, кто вообще воспринял график как документ. В присутствии Людмилы она работала строго по расписанию, сверяясь. Без Людмилы она работала как раньше — по совести и по голоду.

— Дисциплина, — говорила Людмила, проходя в 7:10 по влажному. — Было бы желание.

Слизь колыхалась. Спорить с расписанием у неё в инструкции не было.

✦ ✦ ✦

Беда пришла в четверг, и пришла она от усердия.

К четвергу слизь домыла всё, что было внизу, и пошла вверх. Вымыла подоконники. Вымыла двери — с обеих сторон, включая ту, которую никто никогда. Натёрла лестницу до того состояния, когда перила нужнее ног, и лестница от щекотки пересчитала ступени дважды, оба раза по-разному.

А потом слизь добралась до доски объявлений.

Первым это увидел первокурсник, шедший чистить зубы. Он заорал так, что открылись все двери этажа, включая тринадцатую.

Правил не было. То есть доска была — чистая, пробковая, вымытая до цвета, которого она не имела лет сорок. В правом нижнем углу ещё держались две строчки пятнадцатого пункта, и слизь как раз примеривалась к ним тряпкой.

— Стой! — Борис успел первым. — Это не грязь!

Слизь вопросительно колыхнулась: на тряпке у неё было серое, а серое по её ведомству.

— Это документ.

Слизь убрала тряпку. Она отползла от доски и села в углу с видом сотрудницы, у которой в инструкции обнаружился пробел не по её вине.

Этаж по очереди подходил к чистой доске и трогал её, как трогают место, где был зуб.

— Без правил нельзя, — сказал Эдуард. Голос у него был ровный, но папку он держал обеими руками. — Правила читают не мы.

— Сфотографируем и восстановим, — сказала Людмила. — У кого есть фотография доски?

Фотографии были у всех: доску снимали в первый день, для родителей. Достали телефоны. Сдвинулись. Посмотрели.

На всех снимках доска выходила по-разному, и ни на одном — правильно. У кого-то правила смазались в серое. У кого-то вместо доски был кусок стены с батареей. А на телефоне у Людмилы доска вышла чётко, все пункты читались, как в аптеке, — только пунктов было шестнадцать.

— Здесь лишний.

Шестнадцатый пункт стоял внизу, тем же машинописным шрифтом, что и остальные, и был короткий:

«16. Ступени не считайте. Они считают вас».

Все посмотрели на Людмилу. Людмила посмотрела на доску — настоящую, чистую, — потом на экран.

— Такого пункта не было. Я конспектировала.

— Не было, — подтвердил Эдуард.

— Значит, восстанавливаем пятнадцать, — сказала Людмила и убрала телефон.

— А если не восстановим?

Эдуард ответил не сразу.

— Правила висят с открытия, — сказал он. — Их никто не вешал. Если этаж их не помнит — этаж их больше не знает.

— И что тогда?

— Тогда они на этаже не действуют.

Первокурсники было обрадовались — и по лицам старших осеклись.

✦ ✦ ✦

Восстанавливали вечером, всем этажом, по памяти.

Помнил каждый своё. Василий продиктовал всё, что касалось еды и холодильника, слово в слово. Про кота продиктовала тётя Роза — снизу, не поднимаясь, голосом, поставленным на два лестничных пролёта. Про огнетушитель вспомнил Георгий, и огнетушитель, когда его пункт лёг на место, слегка качнулся на крюке.

Первокурсница из тринадцатой пришла со своей тетрадью — не с той, что за чётные, а с тонкой, куда, как выяснилось, она с первого дня переписывала документы корпуса. Печатными буквами, с датами.

— Пункт четвёртый, — прочитала она. — «Комната номер тринадцать заселяется по чётным. По нечётным просьба не стучать: там понедельник». После «чётным» — точка. Не точка с запятой.

— А тебе виднее? — сзади.

— Мне слышнее, — сказала она.

Четырнадцатый, про курение, сдали курящие — дословно и без запинки: выучен по месту применения.

Тринадцатый пункт продиктовали хором.

К отбою доска стояла полная: пятнадцать пунктов, почерк Эдуарда, печатный, по линейке. Он перечитал всё дважды, сверил с тетрадью из тринадцатой, расписался в углу — «восстановлено коллективно» — и хотел уже уйти, но вернулся и подколол на прежнее место уцелевший листок: благодарность за дисциплину, сентябрьскую, с полями.

Слизь ждала рядом всё это время. Когда народ разошёлся, она подъехала к доске, постояла и осторожно, самым краем тряпки, протёрла нижнюю рамку. Только рамку. К бумаге она больше не притрагивалась.

За полночь Борис вспомнил про ведро.

Ведро осталось у доски, а опись требовала: инвентарь — по местам. Он вышел в коридор в одном носке и тапке — второй тапок этаж ещё не восстановил — и остановился.

Этаж мыла ночная смена. Слизь шла вдоль плинтуса в темноте, светясь ровно настолько, чтобы видеть себе фронт работ, и в её свете коридор был какой-то подводный. Часы над кухней показывали четверть первого. Наступила пятница, тринадцатое. Самое опасное существо этажа мыло полы по описи.

Борис забрал ведро и пошёл назад. У кладовки он притормозил.

Слизь обходила простенок. Тот самый, между кладовкой и батареей: вела влажную полосу вдоль всего плинтуса — и перед простенком поднимала тряпку, переносила по воздуху и опускала уже за ним. Полоса выходила с разрывом, сухим, шириной ровно в дверь.

Двери там не было. Была стена — обычная, крашеная. Борис посмотрел на стену, на сухой разрыв, на слизь, которая ждала, когда он пройдёт, чтобы домыть.

Считать он ничего не стал. Ни ступени, ни числа. Поставил ведро к остальному инвентарю и ушёл спать в свой носок и тапок.

✦ ✦ ✦

А в пятницу утром Эдуард вывесил под правилами новый график дежурств:

ГРАФИК ДЕЖУРСТВ ПО ЭТАЖУ (с 16.10) Пн — к. 19 Вт — уборщица (сл.) Ср — к. 21 (Капустин) Чт — к. 12 Пт — к. 23 (Черкасова) Сб — общая, по количеству Вс — не назначается Староста

— А «эс-эл» — это кто? — спросил первокурсник, тот самый, землистого цвета.

— Старожил, — сказал Эдуард и закрыл папку.

К ночи Эдуарду под дверь молча поставили тарелку с горкой — от этажа, без записки. Утром тарелка стояла у двери пустая и вымытая.

Пятнадцать пунктов висели ровно, шестнадцатый — нет. Ночью на этаже было тихо, а к утру у двери в умывальню стояла лужа, которой никто не наливал. Её обошли.

Глава 5. Горячая вода

По воскресеньям очередь в душ занимали с семи. Варвара пришла в шесть пятьдесят и очереди не нашла: у двери умывальни стояли только тапки — шесть пар, выстроенных вдоль стены, как будто хозяева испарились, не выходя из очереди.

Хозяева сидели на кухне — по-воскресному, в мятом, кто в чём проснулся: в Седьмом корпусе воскресным утром никто ни на кого не смотрел. Пахло вчерашним чаем и мокрым полотенцем. Холодильник гудел на полтона ниже будничного — по выходным он себе это позволял.

Бойлер остыл за ночь.

— Совсем? — спросил кто-то.

— Совсем. — Георгий стоял у бойлера, приложив к боку ладонь, и слушал. — Даже не гудит. Обиделся.

— На что?

— На четверг.

С бойлера так и свисало одеяло, повешенное в четверг сушиться.

Про четверг не переспрашивали. В четверг на бойлер повесили сушиться одеяло.

Эдуард пришёл с папкой, постучал по боку бойлера костяшкой, как по арбузу, и объявил, что взнос на алтарь собран в полном объёме и будет израсходован по назначению в понедельник, когда откроется касса.

— А мыться когда? — спросили с подоконника. — В понедельник?

— По ведомости у нас помывочный день не регламентирован.

— Вот и славно, — сказала Людмила. Она уже стояла с полотенцем на плече и с расчёской в зубах, поэтому вышло «фот и флафно». Расчёску она вынула. — В понедельник у меня формы в девять. Я на них немытая не пойду. Я лучше не пойду вообще.

— Это прогул.

— Это принцип.

— Могу позвать, — сказал Борис.

— Чем рисовать будешь?

— Чем рисовать будешь?

Мел на вахте выдавали под запись, а за прошлый с Бориса уже вычли — тем же вечером, как съели, и с тех пор он к вахте по этому вопросу не подходил. Борис сходил к себе и вернулся с тумбочным запасом: огрызок свечки, фломастер без колпачка и мелок в бумажке — плоский, серый, с косой надписью «От тараканов. Действует неделю».

— Это же отрава, — сказали с подоконника.

— Это мелок.

Возражений по существу не было.

Круг он вывел на кафеле перед бойлером. Формула из методички, часть первая, подстановка цели по образцу: «нагрев воды бытовой». Слов Борис не менял, менять слова в формулах запрещала техника безопасности, а техника безопасности была единственным предметом, который он законспектировал целиком.

Мелок крошился и вонял.

— Пахнет, — сказала Варвара.

— Ему ж не нюхать.

Круг сработал сразу и аккуратно.

Сначала стало тихо — не по-корпусному, а по-простому: холодильник дошёл до конца фразы и умолк. Потом бойлер вздохнул. Потом из-за бойлера, из тени между баком и стеной, потянуло тёплым — так тянет от батареи, если сесть вплотную, — и тёплое стало гуще, ниже, ближе к полу.

В кругу никто не появился.

— Не пришло? — спросили с подоконника.

— Пришло.

Варвара смотрела не в круг. Она смотрела на угол за бойлером, где не было пара. Пар уже поднимался от раковин, от кранов, от смесителя — тонкий, утренний, — и только в одном углу воздух стоял сухой и пустой, как вырезанный.

Из крана ударил кипяток.

В душе в этот момент был один человек — четверокурсник, успевший занять кабинку до всеобщего совещания. Дальше события заняли секунды полторы. Дверь кабинки распахнуло изнутри. Четверокурсник вылетел в коридор в мыле и в позе, которую физкультура называет «низкий старт», проскакал до конца коридора на носках, вернулся шагом, с достоинством, замотанный в занавеску, и сообщил очереди:

— Работает.

Сел на подоконник. Посидел. Добавил:

— Сидеть пока не буду.

Трое младших тут же обмахивали его полотенцами — по очереди, как боксёра между раундами.

✦ ✦ ✦

К десяти кипяток шёл из горячего крана.

Кипяток шёл из горячего крана. Из холодного шёл кипяток. В бачке унитаза побулькивало. Батареи, которым по октябрю полагалось тлеть вполсилы, жарили как в январе, и по стёклам поползли первые струйки — окна запотели снизу доверху, коридор поплыл, у лестницы запахло баней и компотом.

Этаж отреагировал как один организм: все обернулись на трубы, все замолчали, и все посмотрели на Бориса.

— Работает же.

Людмила принесла из комнаты термометр для воды, лабораторный, в футляре. У всех что-то было. Георгий лёг ухом на стояк. Василий поставил на плиту самую большую кастрюлю: раз этаж топят, грех не варить.

Замеры вела Людмила, столбиком, на обороте расписания:

ЗАМЕРЫ ПО ГОРЯЧЕЙ (ведёт Черкасова Л.) 9:40 — 78° — много 10:05 — 84° — много и не по расчёту 10:30 — 91° — так не бывает 10:55 — 96° — кипяток; бачок булькает 11:20 — замер прекращён: термометр упёрся

— По расчёту он не может держать девяносто, — Людмила постучала карандашом по цифрам. — У него мощности нет. Он физически не может.

— А он не он греет, — сказал Георгий, не отнимая уха от стояка. — Бойлер холодный. Греет за бойлером.

— Что греет?

— Кто.

Эдуард открыл папку, подержал открытой и закрыл.

— Надо замерить за бойлером, — сказала Людмила.

— Термометр не пойдёт, — сказала Варвара.

— Почему?

— Он упёрся.

За бойлер сходили втроём — с ковшом на швабре, дистанционно, по методике. Ковш вернулся пустой и тёплый. Угол за бойлером был всё такой же сухой, без пара, и от него ровно, сильно, по-хозяйски тянуло жаром — как от печки, у которой хорошее настроение.

Сверху, с пролёта, на баню пришли посмотреть двое старших. Постояли, вдохнули.

— О, — сказал один. — Как перед зачётной.

— Почему как перед зачётной?

— Потому что жарко и все бегают. — Он вдохнул ещё раз, с удовольствием, по-банному. — У нас на первом курсе так батарею раскочегарили. К сессии.

— И что?

— И ничего. Сдали. — Он помолчал. — Не все. Но батарея хорошая была.

Они ушли наверх.

— Оно вообще выйдет оттуда? — спросили с подоконника.

— А зачем ему, — сказал Георгий. — Ему там нравится.

К полудню выяснилось, что дверь этажа не открывается. Не заперта — разбухла: дерево повело от пара, и створка сидела в косяке намертво, как своя. Толкнули раз, толкнули двое. Дверь оказалась закрыта — так это сформулировала Варвара.

— Окна тоже, — сказал кто-то от подоконника, уже без вопроса.

Этаж стоял в пару, заперт в собственной бане, с кипятком во всех кранах, и до понедельника оставалось меньше суток.

— Так, — сказала Людмила. — Кто-нибудь, засеките время. Я хочу знать, с какой скоростью мы тут завариваемся.

✦ ✦ ✦

В час дня этаж работал молча

Этаж работал молча, и работа его была видна вся сразу, как на разрезе. С окон снимали шторы и развешивали по дверям комнат. Из комнат выносили всё, что боится сырости, и складывали на верхние полки, к потолку, где суше. Конспекты заворачивали в пакеты. Пакеты подписывали. Людмилины — дважды: сверху фамилия, снизу предмет, печатными буквами, под линейку, которую она держала не глядя.

По подоконнику, по сухой его половине, были разложены носки — четырнадцать штук, разных, по одному. Их никто не раскладывал парами. Пар не было.

Дверь двенадцатой приоткрыли, выставили в коридор табурет, на табурет — банку с подоконника, накрытую блюдцем, и дверь закрыли. Банка стояла посреди коридора в клубах пара, как экспонат. К ней никто не подходил, но обходили её с запасом.

Четверокурсник в занавеске переместился с подоконника на перила лестницы и сидел там боком, аккуратно, вполвеса. Ему вынесли миску. Он ел стоя. Василий стоял над кастрюлей и снимал пробу. Слизь в косынке ползла вдоль плинтуса медленнее обычного и была не бирюзовая, а болотная: у поворота она остановилась, приподнялась и издала звук — короткий, круглый, вроде икоты. Пар ей, судя по темпу, работать не помогал, но с довольствия её никто не снимал, а значит, полагалось. На кафеле перед бойлером, там, где утром был круг, блестело чистое место. Очень чистое. Вылизанное.

Борис посмотрел на чистое место. Потом на слизь. Слизь икнула ещё раз и спряталась за ведро — целиком, что при её размерах было уже не укрытием, а мнением.

У двери бойлерной, в сухом углу, стоял тапок. Сорок пятого размера, левый, ничей — из тех, которых на этаже не носит никто. Пар до него не доставал.

✦ ✦ ✦

— Круг съеден, — доложила Людмила. — Вместе с формулой. Отзывать нечем и не по чему.

— Она не виновата, — сказал Борис. — Для неё это мел.

— Это отрава.

— Для неё это мел с приправой.

Слизь из-за ведра икнула — виновато и с достоинством одновременно.

— Значит, читаем по учебнику, — Людмила открыла было конспект и закрыла: страницы в паре слиплись. — Хорошо. Значит, по памяти. Отзыв — это…

— Отзыв — вторая часть, — сказал Борис. — Вторая часть на втором курсе.

— А ты, конечно, первую…

— Целиком, — сказал Борис с достоинством. — Кроме конца.

— Варианты, — Людмила загнула палец. — Первый: восстановить круг по памяти и отозвать.

— По чьей памяти?

— По его. — Палец указал на Бориса. Борис закрыл глаза, пошевелил губами и открыл: — Там был угол. — Он подумал. — И запятая где-то.

— Второй вариант: выморозить. Открыть всё, что открывается, и выстудить этаж до его ухода.

— Окна разбухли.

— Я сказала «вариант», я не сказала «хороший». Третий…

— Третий: я зову второго, — сказал Борис, — и второй выносит первого.

Он уже приподнялся — не обсуждать, а идти за фломастером. Его вернули на место за плечо, буднично, как поправляют съехавшую сумку.

— Фломастер даже не думай, — сказала Людмила. — Второго нам рисовать нечем, и слава богу.

— Свечка есть.

— Свечкой ты нарисуешь третьего.

Спор о методике шёл ещё минуты полторы.

Варвара уже шла к бойлерной. Её не останавливали. У самой двери пар расступался — не отшатывался, просто заканчивался, как заканчивается лужа. Она вошла в сухой угол по делу, как в чужую комнату, села на корточки против тени за баком и какое-то время молчала вместе с ней.

Разговора никто не слышал. Снаружи видели только, что Варвара один раз кивнула, один раз показала на трубы и один раз — на потолок, в сторону четвёртого этажа, и что тень при этом сделалась глубже, как будто ей стало неловко.

Вышла она через пять минут.

— Ему не выйти, — сказала Варвара. — Дверь съели.

— Какую дверь? Вот же дверь.

— Круг — это дверь. Была.

Помолчали. Кастрюля у Василия дошла и запахла на весь этаж — по-человечески, по-воскресному.

Василий разлил по мискам и раздал без очереди и без слов — в парилке, с полотенцем через плечо, как банщик. Одну миску отнёс к бойлерной и поставил на пол, у сухого угла, не заглядывая внутрь.

— Ему-то зачем? — спросил Эдуард.

— Положено.

— Кем положено?

— Мной.

Миску у бойлерной никто потом не нашёл. Ложка осталась. Вылизанная.

— И что оно теперь? — спросил Эдуард. Папку он держал за спиной, как прячут веник от собаки.

— Теперь оно здесь, — сказала Варвара. — Оно, в общем, не против. Ему у нас тепло.

— Это ему у нас тепло?!

— Будет, — поправилась Варвара. — Зимой.

Слово «зимой» упало в пар и не потонуло. Георгий первым снял ухо со стояка и посмотрел на бойлер как на рухлядь, за которую вдруг дают цену. Бойлер в Седьмом корпусе не грел толком ни одной зимы. Нижние этажи в январе спали в куртках. Об этом знали все, кто прожил тут хотя бы декабрь, и все, кто не прожил, узнали сейчас, по лицам.

— То есть если его отсюда выкурить, — медленно сказала Людмила, — мы в январе…

— А если не выкуривать, — сказал Георгий, — то в январе мы.

Оба конца этаж рассмотрел, не перебивая.

— Он согласен по расписанию, — сказала Варвара. — Я спросила.

— По какому?

— По чётным.

Все посмотрели на неё. Она пожала плечами: расписание как расписание.

— А по нечётным? — спросил Борис.

— По нечётным его нет.

— Как это нет? А где…

Борис не договорил.

✦ ✦ ✦

К вечеру пар осел. Дверь этажа оказалась открыта — разбухшее дерево отпустило само, без объявлений. Из горячего крана шла горячая, из холодного холодная, и на этом фоне обычная вода казалась личным достижением каждого.

Эдуард вывесил на дверь умывальни лист — единственный документ, который у него в этот день приняли без единого комментария:

ГОРЯЧАЯ ВОДА чёт — есть нечет — нет вопросы — не задавать Староста

Ниже кто-то дописал карандашом: «а куда он деваетс» — и не дописал. На середине слова передумал знать.

Снизу поднялась тётя Роза — не спеша, по-хозяйски, посмотреть, отчего у неё на вахте второй час поёт батарея. Прошла по коридору, потрогала стояк, заглянула в умывальню, где уже наводили обычный вид.

— Поёт, — подтвердила она. — С утра. Романсы.

— Это временно, — сказал Эдуард.

— Это навсегда, — сказала Роза. — Вы график-то повесьте.

— Уже висит.

Роза прочла график, кивнула на «вопросы — не задавать» с уважением профессионала к профессионалу и ушла вниз, к своей поющей батарее.

К шести открыли окна — впервые за день. Октябрь вошёл в коридор холодный, чистый, с запахом мокрых листьев, и пар повалил наружу так, что с улицы Седьмой корпус, наверное, выглядел как что-то, что наконец закурило после трудного дня. По этажу пахло мылом, супом и чужим шампунем.

Очередь в душ выстроилась заново, длинная, воскресная, с полотенцами через плечо. Эдуард шёл вдоль неё со списком — записывал порядок, чтобы завтра не спорили, — и у тринадцатой комнаты палец его притормозил.

— Ушакова.

— Я, — сказала Варвара.

— Это тебя Варварой звать?

— По чётным.

— А по нечётным?

— По нечётным — не звать.

Эдуард записал. Судя по лицу, в графу «примечания».

Очередь стояла с полотенцами на плечах, с мыльницами в руках, переговариваясь через головы, — и по ней, как ток по проводу, уже ходила сегодняшняя история, обрастая на каждом человеке одной лишней подробностью. К концу очереди четверокурсник в занавеске скакал по коридору уже горящий, а старших с пролёта было четверо.

Борис стоял в очереди последним. Варвара встала за ним, хотя за последним не занимают.

— Ты не извинился, — сказала она.

Борис посмотрел вверх. Пар ещё висел под потолком, слизь за ведром икала всё реже, из бойлерной ровно и щедро тянуло теплом, которого этот корпус не видел годами.

— Не за что было, — сказал Борис.

— Вот, — сказала Варвара. — Я и говорю.

Глава 6. Действует неделю

Обёртку от мелка Георгий приколол к доске в понедельник — серую бумажку с косой надписью «От тараканов. Действует неделю», — и с этого момента этаж жил со сроком.

— Неделя с какого дня? — спросил Борис.

— С воскресенья. Ты рисовал в воскресенье.

— А кончается когда?

— В воскресенье. — Людмила посчитала на пальцах, потом, не доверяя пальцам, на бумаге. — Двадцать девятого. Круг ты вывел в шесть пятьдесят три, я слышала, как титан стукнул. Значит, в воскресенье в шесть пятьдесят три.

— Что кончится?

— Действие, — сказала Людмила и замолчала.

Мелком нарисовали круг, кругом позвали того, кто греет; круг съела слизь; тот, кто греет, остался и грел по чётным. Что из этого держалось мелком, а что — само, в воскресенье должно было выясниться.

— Тепло перестанет, — сказали от окна. — Истопник уйдёт.

— Или вода.

— Или мы. — Василий снимал пробу с того, что ещё не пахло.

Василий накрыл кастрюлю крышкой. Георгий, не вставая, дотянулся до титана и положил ладонь на кожух. Первокурсник в панаме снял панаму и держал её у груди. Борис пил из чужой кружки: на кухне к концу октября все кружки были чужие.

Варвары не было — двадцать третье, нечётное. На дверь тринадцатой посмотрели и ничего не сказали.

Зинаида читала обёртку дольше всех, как эпиграф.

— Срок, — сказала она. — Это же чистый приём: дать сроку выйти и посмотреть, что вылезет. Так строят третий акт.

— У нас октябрь.

— У вас октябрь. — Она вернула обёртку кнопке. — А у него неделя.

Георгий встал, снял обёртку с кнопки, подержал на ладони и приколол обратно, ровнее.

— Тёплая, — сказал он доске.

✦ ✦ ✦

Ко вторнику этаж перестал спорить и начал мерить.

Людмила составила график и повесила рядом с обёрткой:

ДЕЖУРСТВО ПРИ СРОКЕ (до 29.10, 6:53) — у бойлерной: замер температуры каждый час, запись в тетрадь — у крана: горячая / холодная, отдельно по чётным — у круга (бывшего): осмотр кафеля, следы мела — не трогать — в 6:53 всем быть в коридоре. Кому положено — с термометром Сост. Черкасова Л. Возражения — письменно, до воскресенья

Людмила стояла на градусах, Георгий — на звуке («по трубе вернее»), Борис предложил спросить у истопника напрямую и был возвращён на подоконник за плечо. Дневные дежурства разобрали старшие; первокурсникам достались с двух до шести.

Термометров на этаже нашлось семь, все разные: лабораторный Людмилы, два уличных, один медицинский, один банный с уткой и два таких, которых никто не признал своими. Ничейных поставили к бойлерной: их было не жалко.

— Что мы замеряем-то? — спросил кто-то, заступая на бойлерную с термометром в кулаке.

— Не знаю, — сказала Людмила. — Поэтому всё.

У бойлерной держалось плюс сорок на кожухе, и тетрадь заполнялась столбиком одинаковых цифр. Георгий ходил вдоль труб и слушал, приложив ухо к каждому колену, — и на каждом колене поднимал палец: слышно. У третьего колена он задержался и постучал по трубе два раза. Труба ответила одним.

Борис не действовал. Он сидел на подоконнике у бойлерной с методичкой — частью первой, той самой, — и перечитывал главу про сроки, которой в методичке не было.

— На минуточку звал, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Прошлый раз была слизь и три дня. Сейчас тепло и неделя. Что дальше?

— Дальше второй курс, — сказал Георгий в трубу. — Там расскажут.

Сосед из двенадцатой — тот, что спал стоя и утверждал, что так быстрее, — заступил на ночное дежурство у крана и продежурил его, судя по записям, не просыпаясь: столбик «горячая — есть» шёл с интервалом в час, ровным почерком, какой бывает только во сне.

Из третьей комнаты вышла соседка в перчатках, посмотрела на обёртку, на график, на этаж с термометрами, — и вернулась к себе, ничего не сказав. Дверь за ней закрылась мягко.

— У них сроков нет, — сказали ей вслед, негромко.

— У них всё бессрочно, — сказал Василий. — Поэтому к ним и не ходят.

Во вторник вечером спустился Пахом — первокурсник с четвёртого этажа, ходивший на складчины третьего с сентября, потому что на четвёртом складчин не было, — и принёс в спичечном коробке таракана.

— Ваш? — спросил он.

— У нас нет тараканов. У нас мелок.

— Был мелок. — Пахом поставил коробок на стол. Коробок пошевелился.

✦ ✦ ✦

Ночь на воскресенье этаж не спал.

В коридоре стояли табуретки — по одной у каждого поста: у бойлерной, у крана, у бывшего круга. На табуретках сидели с термометрами, тетрадями и кружками, и кружки остывали быстрее обычного: тепло шло от бойлерной ровно и до постов не доходило.

Людмила сидела у бойлерной, прижавшись щекой к решётке вентиляции — так было слышно лучше, — и записывала каждый час одну и ту же цифру. Решётка отпечатывалась на щеке квадратами.

Георгий сидел у стояка, ухом на трубе, и не спал. С трёх в трубе стало слышно то же, что днём, только чаще.

Слизь проехала коридор, замыла вокруг каждой табуретки и ни одной не тронула: табуретки были при исполнении.

Тапок сорок пятого, левый, стоял у двери бойлерной, где стоял с воскресенья. К утру он стоял носком к двери.

Кафель на месте бывшего круга был теплее соседнего — ровно по контуру, который съели. Ладонь на него клали по очереди и убирали.

Из-под двери третьей всю ночь лежала полоска света — ровная, бессрочная.

Из двенадцатой выставили на подоконник банку с блюдцем. К трём блюдце лежало ровно. К четырём — тоже ровно, но другой стороной.

К четырём в коридоре появился второй таракан — сам, без коробка. Он вышел из щели у плинтуса, постоял, шевеля усами, и пошёл не к кухне, а к бойлерной, к теплу, — уверенно, по знакомому адресу. У двери бойлерной он остановился, и дверь, судя по тому, как он нырнул под неё, оказалась открытой ровно на таракана.

Зинаида спала сидя, на табуретке у бывшего круга, с открытым блокнотом на коленях. В блокноте была одна строка: «6:53 — кульминация?» — и знак вопроса был обведён дважды.

Батареи на этаже официально ещё не включили — по календарю отопление шло с ноября, — и спали в носках, в двух, положив ноги на ту стену, за которой была бойлерная: стена по чётным была тёплая, по нечётным — как все стены.

Василий на кухне выключил конфорку под пустой кастрюлей, постоял и включил обратно.

Обёртка на доске к шести была теплее доски. Кнопка — тоже.

В шесть сорок девять титан на кухне стукнул — один раз, на пробу.

✦ ✦ ✦

В шесть пятьдесят три не произошло ничего.

Коридор стоял полный, с термометрами наизготовку. Тепло у бойлерной осталось плюс сорок, вода — водой, кафель — кафелем. Секунд десять никто не двигался. Потом кто-то посмотрел на часы — шесть пятьдесят четыре.

— Ну? — спросили от окна.

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Это плохо?

— Это хуже всего, — сказала Людмила и записала в тетрадь: «6:53 — без изменений». Рука у неё была ровная. Щека — в квадратах.

Первокурсник из девятнадцатой — тот, что просидел ночь у крана, сменив соседа, — встал с табуретки в шесть пятьдесят пять.

— Ну хоть что-нибудь, — сказал он коридору.

Коридор не ответил. Первокурсник подошёл к Борису.

— Мелок остался?

— Огрызок. В тумбочке. На круг не хватит.

— Мне на маленький.

Он принёс огрызок — с ноготь, серый, с той же косой надписью, стёртой до «…ует» — и присел посреди коридора, между постами. Никто не остановил.

— Логика простая, — сказал он, чертя. — Если не действует — ничего не будет. Если действует — тараканов у нас нет, значит, тоже ничего не будет.

Круг вышел маленький, на одну табуретку, кривой, замкнутый. Первокурсник поставил в него табуретку, сел, положил на колени ничейный термометр и стал ждать ничего.

Ничего было секунд четыре.

Потом мелок сработал по назначению. На обёртке было написано «от тараканов», внутри круга был один человек, и мелок не стал разбираться: первокурсник соскользнул с табуретки на спину, поднял руки и ноги — все четыре, ровно, кверху — и замер. Ничейный термометр скатился с колена и показал плюс сорок: тепло по чётным шло ровно и на это не отвлекалось.

Первокурсник из девятнадцатой умер в шесть пятьдесят шесть, лапками кверху, в круге диаметром в табуретку, и это было первое, что мелок сделал за неделю на глазах у всех.

Этаж среагировал раньше, чем разобрался. Василий поставил кружку. Людмила встала с табуретки, и решётка отпустила щёку с тихим звуком. Кто-то с подоконника сел мимо подоконника. Потом обступили — снаружи круга: внутрь не заступил никто.

— Он?..

— Лапками.

— Целиком?

— Кверху.

— От чего? — спросили сзади.

— От мелка, — сказал Эдуард, который уже стоял с папкой. Он посмотрел на обёртку, на круг, на первокурсника. — По назначению.

— Он же от тараканов.

— Написано «от тараканов». — Эдуард поднёс обёртку к глазам. — Не написано «только от тараканов».

Справку он написал сам — форма нашлась в папке, Эдуард держал её с сентября на всякий случай. В графе «причина» он вывел: «в связи с истечением срока». Подумал и добавил ниже, мельче: «средство применено по назначению». Подписей требовалось три; собрали две — Эдуард и Роза, поднявшаяся с журналом на первый стук, — и третью Роза поставила за медпункт, потому что медпункт по воскресеньям не работал вовсе, а справка требовалась сейчас.

Роза открыла журнал, нашла графу и вписала одно слово, показала этажу и закрыла.

Слово было «Убыло».

— Ну что, — сказала Зинаида. Она проснулась от общей тишины и снимала с плеча лопату, которую носила с практики не переодеваясь. — Вот и событие. Поднимаем?

— Ты умеешь?

— Я с ритуального. У нас с утра до вечера только это. Поднимать. — Она оглядела коридор. — Упокаивать — второй курс, но упокаивать никто и не просит. На людях, правда, не пробовала. Но люди мотивированнее.

— Чем? — спросили.

— Всем, что есть. Отойдите на два метра.

— Зачем?

— Норматив.

Подъём занял восемнадцать минут: первый в её жизни не на пособии, и первый, за которым смотрели тридцать человек. Борис подошёл ближе двух метров и был отодвинут черенком.

— На пособиях проще, — сказала Зинаида, не оборачиваясь. — У них номер.

Она работала по нормативу, вслух — «контур», «якорь», «связка», — и на «связке» первокурсник вздохнул, а на «встал» — открыл глаза.

— Не вставай, — сказали ему хором, раньше, чем он открыл рот.

Он закрыл рот. Сел. Посмотрел на круг вокруг себя — кривой, замкнутый, с ноготь мела на весь периметр — и выбираться из него стал не через черту, а как выбираются те, от кого мелок: вдоль неё, по дуге, ища, где стёрто. Стёрто не было. Круг стёрла Людмила — ладонью, не глядя, как стирают с доски перед следующим.

— Действует, — сказал первокурсник. Голос у него был обычный, только медленнее.

— Мы заметили.

— Неделя вышла, а он действует.

— Мы заметили, — сказала Людмила и записала.

— Ты теперь у нас первый, — сказал Эдуард.

— В чём?

— В графе, — сказал Эдуард и убрал справку в папку, не порвав. — Приобщаю.

Роза посмотрела на первокурсника, на журнал, на строку.

— Обратно не вписываю, — сказала она. — Перечёркиваю.

Она перечеркнула и пошла вниз. На лестнице она остановилась, посмотрела под ноги и добавила, не оборачиваясь:

— И вот это уберите. Оно по стене к бойлерной идёт.

✦ ✦ ✦

Тараканы пошли к бойлерной в понедельник, с восьми утра.

Не толпой — цепочкой, по плинтусу, с равными промежутками. Соседские: мелок кончился. Шли не на кухню, где крошки, а к бойлерной, где тепло.

К понедельнику коридор стоял не так, как неделю назад: табуретки с постов никто не унёс, и на них садились как на свои. На табуретку у бойлерной не садились. Термометр, который остался в руке первокурсника, стоял на подоконнике и показывал плюс сорок; его выносили на кухню, к открытому окну и в морозилку — плюс сорок. Георгий забрал его к себе.

Сам первокурсник из девятнадцатой сидел на полу у тёплой стены, в двух носках, и не грелся: стена при нём была как все стены. Ходил он теперь вдоль плинтуса и меловые линии обходил по дуге — все, включая разметку на физкультуре, за что получил от преподавателя замечание и продолжил обходить.

Этаж стоял вдоль стен и смотрел, как на процессию.

— Считать? — спросил Эдуард.

— Считай, — сказала Людмила. — Это данные.

Насчитали сорок. Сорок тараканов ушли под дверь бойлерной, и дверь пропустила каждого, оказываясь открытой ровно на одного.

— Что я пропустила? — спросила Варвара. Она стояла у двери тринадцатой — тридцатое, чётное, её день.

— Умер один. Подняли.

— А по делу?

— Тараканы.

— Он их… греет?

— Он греет всё, что пришло, — сказала Варвара. — Он не разбирает.

— А по нечётным?

— По нечётным его нет.

— А они?

Варвара посмотрела на дверь. Потом на плинтус, где цепочка кончилась.

— А их — посмотрим завтра.

Назавтра, в нечётный вторник, тараканов на этаже не оказалось ни одного. Ни в кухне, ни у крана, ни в щели у плинтуса, откуда вышел первый. Пахом принёс свой коробок обратно — коробок был пуст. В четверг, второго, в чётный, они вернулись — цепочкой, к бойлерной, сорок, — и Эдуард пересчитал: сорок.

— По чётным, — сказал он и завёл графу. — Тараканы — по чётным.

Мимо третьей комнаты цепочка прошла, не сворачивая: сорок тараканов, один за другим, обогнули коврик у двери по дуге, как обходят лужу, и ни один не остановился поздороваться.

— Даже они, — сказал Василий.

— Даже они, — согласился Пахом с уважением.

Эдуард вывесил на доску акт:

АКТ ОБ ИСТЕЧЕНИИ СРОКА Срок действия состава «от тараканов» — истёк 29.10 в 6:53. Последствий не установлено. Тепло по чётным — сохраняется. Основание не установлено. Тараканов — 40 (сорок), учтены, по чётным. Умерших — 1 (один), поднят. В графе. Староста

Зинаида дочитала акт, дописала в блокноте под «6:53 — кульминация?» одно слово — «ложная» — и закрыла блокнот.

— Хорошая, — сказала она. — Настоящая бы всё объяснила.

Обёртку от мелка с доски не сняли. Она так и висела на кнопке — серая, с косой надписью «От тараканов. Действует неделю», — и к вечеру под надписью кто-то дописал карандашом, мелко, другой рукой:

«Действует».

Глава 7. Общий котёл

Суп на третьем этаже в первую субботу ноября вышел такой, что о нём говорили с набитым ртом.

— Добавка есть?

— Добавка — вторая половина котла, — сказал Василий.

— А первая?

— Первую вы съели.

Это было странно по двум причинам, и обе на этаже знали. Складчина утром не сложилась: шапка обошла кухню и вернулась к Василию лёгкой, Эдуард пересчитал кассу столбиками — столбики вышли невысокие, отдельно легла одна бумажка, сложенная вчетверо до состояния броневого листа, её узнали: она ходила по этажу с сентября от взноса к складчине, и разворачивать её никто уже не решался. Первокурсник в панаме потянулся было — кухня сказала «не надо» таким хором, что он отдёрнул руку, как от плиты, и до конца вечера держал её в кармане. Сумма была из тех, про которые в магазине говорят «может, что-то отложите». До стипендии оставались сутки — стипендия приходила пятого, сегодня было четвёртое, — и в этих сутках помещалась вся разница между «сколько надо» и «сколько есть».

Вторая причина была проще: в супе было мясо. Настоящее, с костью, давшее навар — честный, крепкий. Спрашивать у Наварова, откуда еда, на третьем этаже считалось дурным тоном — вроде как спрашивать у врача, где он это видел.

— Аттестация с двадцатого, — сказала Людмила, отставив миску. Конспект лежал рядом закрытый — высшая степень участия. — Голодным её не сдают.

— Голодным её как раз сдают, — поправили от окна. — Быстро и на пересдачу.

Без общего котла каждый переходил на своё, а своего на третьем было у полутора человек.

Сам Василий ещё не ел. Он снимал пробу — на кончике ложки, по часам — и на этом его ужин пока кончался: повар ест последним, и живот у него к седьмому часу разговаривал громче кухни. Кухня делала вид, что не слышит.

— Всё, что есть, можно есть, — сказал Василий, снимая пробу.

Кухня перестала спорить: с аксиомами Наварова спорили только первокурсники, и только один раз.

— И ещё, — Эдуард убрал столбики в шапку. — Из главного корпуса запросили заполняемость. По корпусам с пятого по седьмой.

— Зачем?

— Не сказано.

— Это плохо?

— Обычно да.

— А заполняемость чем? — спросили от окна. — Людьми?

— Не уточнили.

— Тогда пиши: полностью.

Эдуард посмотрел на котёл, на очередь, на тень от двери третьей комнаты — и написал «полностью».

Ноябрь стоял за стеклом мокрый и честный, и на него не смотрели: смотрели в миски.

✦ ✦ ✦

К половине шестого запах вышел за пределы этажа, и первым пришёл второй — весь, в полном составе, с посудой.

— Мы на минуточку, — сказали они, и третий этаж вздрогнул от формулировки.

За вторым подтянулся четвёртый, за четвёртым — двое с первого, у которых был нюх и не было гордости. С любовного факультета не пришёл никто: они жили в конце коридора, в третьей комнате, вдвоём, и общего не ели. Зинаида смотрела на их дверь дольше, чем на котёл: туда она подавала документы в июле, и туда её не взяли — взяли копать.

— Почему они не едят общее?

— У них всё парное, — сказал Василий.

— И суп?

— Особенно суп.

Дверь третьей приоткрылась, соседка в перчатках поздоровалась с кухней — просто поздоровалась, — и половина очереди забыла, зачем стоит, и пошла занимать заново. Василий не обернулся.

— Не смотрите туда. У них коллоквиум на носу. Разогреваются.

— На нас?!

— На ком придётся.

Очередь на лестнице делилась надвое: те, кто уже поел, стояли спокойно и разговаривали, а те, кто ещё не ел, молчали и смотрели в сторону котла не мигая, и чем дольше не ели, тем одинаковее становилось выражение.

— Замерьте кто-нибудь, — сказала Людмила. — У неевших зрачок шире.

— Это голод.

— Это не голод. Голод моргает.

Проверили на четверокурснике в занавеске — он зашёл на запах и застрял: попросили отвернуться от котла. Четверокурсник отвернулся корпусом. Голова осталась.

Суп между тем не кончался. Василий разливал двадцатую миску, тридцатую, сороковую — уровень стоял, навар не жидел, что противоречило сразу арифметике и совести. Он занёс половник для сорок первой, посмотрел внутрь и половник опустил. Изнутри, из-под золотых кругов жира, на него смотрело. Старше слизи. Много старше.

— Кухню не освобождаем. Едим дальше.

Сказал — и налил сорок первую.

Паника началась через миску, когда с первого этажа поднялась и встала в очередь тень из-под лестницы. Встала аккуратно, за последним, соблюдая порядок, и от неё тянуло голодом — старым, терпеливым, тем самым, которым с сентября пахло из тёмного пролёта. Очередь ушла по стенам мгновенно и молча, каскадом снизу вверх: второй этаж оказался на подоконнике, четвёртый — на столах, двое с первого — друг у друга на руках, оба сверху. На полу остались две миски и один тапок. Первокурсник в панаме не двинулся: он сидел на табуретке в первом ряду и смотрел.

Тень постояла. Обнаружила, что очередь теперь состоит из неё одной, подошла к котлу и села в него.

Целиком. Без брызг. Уровень не изменился.

— Э, — сказал Борис половником.

Все посмотрели на Бориса. Потом на половник. Потом снова на Бориса — единогласно.

— Расхлёбывай.

— Я не заваривал!!

— Уже заварилось, — сказали от окна. — Работай.

Котёл вздохнул. Пар встал столбом, повисел и разошёлся, и запах сделался глубже — на тон, на два, на подвал. Крышка, лежавшая рядом, сама подползла и легла на место, как своя.

Обжёгся один — тот, кто в момент посадки держал котёл за ручку: Пахом с четвёртого, вносивший в складчину последние до стипендии деньги. Ручка раскалилась, Пахом зашипел, побелел — и не отпустил.

— Пусти!

— Не пущу. Я вложился.

Его отцепляли втроём, по пальцу, и оттащили к раковине под холодную воду вместе с достоинством: достоинство Пахом тоже не отпустил. Ладонь у него осталась в полоску, по числу рёбер ручки, и до конца вечера он показывал её всем желающим как квитанцию.

✦ ✦ ✦

К семи кухня работала молча.

Пар стоял слоями, как в бане, только съедобный. Котёл ходил кругами, доходя, — огонь под ним погасили, а он ходил. Первокурсник из девятнадцатой — тот, что в октябре лежал в круге лапками кверху, — ел стоя, у плинтуса, вдоль стены, и на крошки под столом смотрел дольше, чем на суп; у котла он не грелся: пар шёл мимо него, как мимо вещи.

Очередь мисок на подоконнике выстроилась заново, разномастная, по росту: чья-то с васильками, армейская, одна детская, с зайцем. Слизь в косынке подъехала к порогу, постояла на границе пара и уехала мыть лестницу — ничью по субботам, а ничьего слизь не переносила.

Из двенадцатой выставили табурет, на табурет — банку с блюдцем, и банка стояла в коридоре торжественно, как приглашённая. Пахом с четвёртого спустился со своей солью в холщовом мешочке и высыпал в общее, не отсыпая. Первокурсник в панаме принёс вторую табуретку и сел смотреть дальше.

Зинаида доела свою миску стоя, сходила за добавкой мимо всеобщего оцепенения и села рядом с панамой. Лопата стояла у стены, прислонённая черенком, — она пришла с практики и так и не переоделась.

Тапок, оставшийся на полу после каскада, стоял посреди кухни один; его обходили. Он был не сорок пятого — просто чей-то.

Василий мыл половник. Долго, тщательно.

✦ ✦ ✦

— Оно доваривает, — доложил Георгий. Он единственный подошёл к котлу вплотную и послушал бок ладонью, как слушал титан. — Само. Ему там по составу подходит.

— По какому составу?

— По тому, что внутри, — сказал Георгий. — Что клали — то и подошло.

— По тому, что внутри. Что клали — то и подошло.

— «Не кормите то, что живёт под лестницей», — прочитала Людмила с доски, куда сходила и вернулась. — Пункт второй. «Оно кормит вас».

— Мы его не кормили, — сказал Борис. — Оно само пришло и село.

— Значит, вторая половина пункта. Читаем по написанному.

Эдуард пришёл с папкой, обошёл котёл на дистанции делового уважения и задал свой вопрос:

— Как это оформляется?

— Никак. Это суп.

— В супе кто-то живёт.

— В борще вон тоже свёкла живёт, — сказали от окна. — Оформлять пойдёшь?

Эдуард полистал бланки. Бланка «котёл с жильцом» не было. Ближайшим по смыслу выходило «оборудование, требующее присмотра», и он вписал — твёрдой рукой человека, который уже оформлял засор. Дошёл до графы «состав» и поднял голову.

— Состав. Что клали?

— Крупу, — сказал Василий. — Лук. Морковь. Лаврушку — фамильную, из двенадцатой. Соль Пахома.

— Мясо?

— Мясо.

— Чьё?

Василий посмотрел на Эдуарда и помешал.

— А если бы оно пришло раньше, чем мы поели? — спросили с подоконника.

— Тогда бы ело оно, — сказала Зинаида, не переставая есть. — На кафедре так и говорят: успел — съел, не успел — съели.

— Зинаида приносила.

— Зинаида, — Эдуард обернулся с ручкой наготове. — Мясо откуда?

— С кафедры, — сказала Зинаида, не переставая есть. — Сегодня день списания. Раз в семестр списывают пособия. Я успела к раздаче.

Кухня продолжала есть ещё секунды три — по инерции, потому что ложка уже была в руке.

— Каких пособий?

— Наглядных.

Ложки остановились не все сразу. Сначала у тех, кто ел медленно. Потом у тех, кто ел быстро и теперь считал, сколько.

— Наглядных — по чему?

— По мелким. — Зинаида выдержала паузу и уточнила: — По мелким формам. Списывают, когда отслужат. Обеззараживают трижды: до, после и на всякий случай. Документы были — бирка. Я бирку сняла, она в бульон не идёт.

— А что на бирке было?

— Инвентарный номер.

— А ещё?

— Ещё — что упокоено в четырнадцать десять, — сказала Зинаида. — Сегодня.

— А куда их обычно списывают?

— Обычно в утиль. — Она облизала ложку. — Сегодня — в нас.

Пауза вышла длинной, и все в неё уместились.

— В четырнадцать десять я ещё не ел! — сказали с подоконника.

— Значит, ты ел упокоенное.

— А если бы раньше?

— Тогда бы оно ело тебя, — сказала Зинаида. — На кафедре так и говорят: успел — съел, не успел — съели.

Кто-то положил ложку на стол осторожно, ручкой к себе. Кто-то, наоборот, доел — быстро, пока не передумал. Четверокурсник в занавеске пошёл к раковине, постоял над ней, посмотрел на воду и вернулся в очередь: очередь была важнее.

— Между прочим, — сказал кто-то со второго этажа, — это называется крысятничать. Село в общее.

— Крысятничать — это утаивать от общего. — Людмила даже конспекта не открыла. — А оно вложилось в общее. Прямо противоположное действие.

— Вклад, — сказал Эдуард и записал в графу «состав» одно слово: «вклад».

— Крысятничать — это утаивать от общего. — Людмила даже конспекта не открыла. — А это вложение в общее. Прямо противоположное действие.

— Вклад, — сказал Эдуард и записал в графу «состав» одно слово: «с кафедры».

Возражал один человек: Эдуард. Он весь вечер простоял на дистанции с папкой и ел своё печенье из кармана, по одному.

— Ты не ел, — сказали ему.

— Я на дистанции!

— Вот с дистанции и возражай.

Остальные посмотрели в свои миски, потом в котёл, потом друг на друга — и Пахом первым поднял ладонь в полоску:

— Вложился. Не отпускаю.

Съевшие переглянулись и продолжили. Возражать было поздно на сорок мисок, и все это знали: съеденное не сдают назад, это ещё никому не удавалось. Зинаида доела, вылизала ложку и сказала спокойно:

— Всем же понравилось.

Никто не возразил. Возражать мог только тот, кто не ел, а он уже возразил.

✦ ✦ ✦

К вечеру на кухонной двери висел лист:

ОБЩИЙ КОТЁЛ. ПОРЯДОК ПОЛЬЗОВАНИЯ — котёл общий; уровень не убывает — не радоваться, привыкать — пробу снимает Наваров; остальные — после него — помешивать по чётным; по нечётным не трогать — после 23:00 в котёл не заглядывать — заглянул — не рассказывать — состав — вклад; уточнять не рекомендуется — довольствие внутреннего жильца — из общего; доля высчитана — при посторонних именовать «суп». Просто «суп» Староста

Лист прочли, оценили пункт «уточнять не рекомендуется» и разошлись по мискам.

Варвара пришла к ночи — четвёртое число, чётное, её день. Взяла миску, попробовала, кивнула котлу как соседу.

— Под лестницей на первом теперь пусто, — сказала она. — Я мимо шла.

— Ну и хорошо.

— Пусто здесь не бывает, — сказала Варвара и доела.

Вопрос, что заведётся на пустом месте, никто вслух не задал: кухня к ночи научилась отличать вопросы для разговора от вопросов для жизни.

Про аттестацию в тот вечер не говорили — первый вечер за неделю. Двадцатое стояло за ноябрём, как ноябрь за окном, но сытый этаж на него смотрел уже по-другому: не «как сдавать», а «чем закусывать».

Второй этаж уходил последним, сытый и погрустневший.

— А у нас такого нет, — сказали они на прощание.

— У вас лестница есть, — утешил Борис. — Под ней посмотрите.

Второй этаж посмотрел на Бориса, спустился к себе и, судя по тому, что ночь прошла тихо, под лестницу заглядывать не стал.

Василий поел последним, стоя, из детской миски с зайцем — другие кончились. Ел быстро, глядя в котёл, и котёл смотрел в ответ, и оба остались довольны.

Василий домывал посуду один. Кухня остывала, пахла домом и чуть-чуть подвалом, миски сохли строем. Он протёр стол, поправил крышку — крышка легла без звука — и погасил свет.

— Из чего он у тебя? — спросили из темноты коридора: кто-то поздний шёл с ложкой наготове.

— Из общего, — сказал Василий.

Котёл остался стоять на малом огне. Огня под ним не было.

Глава 8. Иначе

Пыльников пришёл в четверг, шестнадцатого, с солнечной стороны — как всегда, с двумя справками в нагрудном кармане и с третьей бумагой в руках — перед собой.

— Аттестация, — сказал он вахте.

— С понедельника же, — сказала Роза.

— Списки — сейчас. Я куратор. Мне положено предупредить.

Роза посмотрела на бумагу, на Пыльникова, на солнце за его спиной — он стоял ровно в пятне света, и тень его лежала на пороге, не заходя внутрь, — и позвонила наверх.

Слово было «куратор». На третьем этаже к нему отнеслись как к беде, но своей.

Пыльников поднялся, встал в коридоре там, где на пол падало солнце из торцевого окна, и ни шагу дальше не сделал. Список он приколол к доске сам — кнопкой, которую принёс с собой.

К АТТЕСТАЦИИ (третий этаж, корпус № 7) Не аттестованы по итогам текущего контроля: — Капустин Б. А. — «внешние связи, практикум» (не представлен отчёт по призыву от 04.10) — Селёдкин Григорий (одиннадцатая) — «основы теории» (три пропуска, конспект не предъявлен) Срок устранения — до понедельника, 20.11. Не устранившие сдают после. Иначе. Куратор — м. н. с. Пыльников

— «Иначе», — прочитал Борис. — Это как?

— Это не я писал, — быстро сказал Пыльников. — Это формулировка деканата. Я только куратор.

— А что она значит?

— Значит «иначе».

— Вы видели?

Пыльников поправил кнопку, которая держалась и без него.

— Я на этом курсе четвёртый год, — сказал он. — Каждый ноябрь вижу.

— И что там?

— Вот сдадите — и не узнаете, — сказал Пыльников. — А не сдадите — узнаете.

— Вы можете просто сказать.

— Могу. — Он посмотрел на солнце, проверяя, на месте ли. — Но тогда вы будете знать заранее, а знать заранее вредно: начинаете готовиться не к тому. — Он помолчал и добавил, уже с порога солнечного пятна: — Штаны в понедельник наденьте посвободнее. Кто не сдаст.

— Зачем?

— Затем.

— «Сдают после. Иначе», — прочитали с подоконника вслух.

Варвара — четверг был чётный, её день — посмотрела на список:

— Слова «иначе» в объявлении не было. Оно появилось.

В списке было две фамилии. Борис — за отчёт о призыве, который он не написал, потому что призыв ещё не кончился: слизь мыла лестницу. Гриша Селёдкин из одиннадцатой — за три пропуска и конспект, которого не было. До понедельника — четыре дня. После понедельника — «иначе».

— Договорюсь, — сказал Борис.

— С кем?

— Начну с куратора.

Пыльников отступил на шаг — ровно на ширину солнечного пятна, дальше было нельзя.

Договаривался Борис до понедельника, и договаривался, как умел: с людьми.

С Пыльниковым — в четверг, тут же, в солнечном пятне: отчёт по призыву он пообещал написать «по факту завершения», а поскольку призыв не завершён, отчёт по нему писать не с чего, и это, если подумать, не задолженность, а незавершённое производство. Пыльников помолчал — и подписал справку: «аттестован условно, до завершения». Слово «условно» он подчеркнул дважды, и обе черты дрожали.

— Условно — это как? — спросил Борис.

— Это пока я не проверил.

— А когда проверите?

— Когда завершится. — Пыльников убрал ручку. — Я надеюсь, это нескоро.

С Гришей Селёдкиным вышло хуже. Гриша не был у Пыльникова: его куратор сидел в главном корпусе и в Седьмой не ходил принципиально. Борис сходил к Грише сам — Гриша сидел на кровати, положив на колени учебник основ, и смотрел в него по-оконному.

— Конспект есть?

— В голове.

— Голову не предъявишь.

— Я предъявлял. — Гриша постучал по учебнику. — Сказали: не считается. Нужно на бумаге. У них графа «конспект», а не графа «знает».

— Три пропуска?

— Два. Третий — я был, но меня не отметили. Я сидел у окна, а окно у них считается за дверью.

Борис посидел с ним. Договариваться было не с кем: Гриша всё понимал, кафедра — в главном корпусе, до понедельника три дня, а конспект за три дня из головы не переписывают.

— Перепиши, — сказал Борис.

— Что?

— Голову. На бумагу.

Гриша переписывал три дня. Этаж носил ему чай, и чай остывал возле него, потому что он не отрывался: писал мелко, быстро, и на третий день предъявил стопку — семьдесят страниц, почерком, которым пишут, когда времени нет.

В понедельник, двадцатого, стопку унесли в главный корпус. Во вторник вернули: «конспект предъявлен после срока. Не аттестован. Сдаёт иначе».

✦ ✦ ✦

Во вторник утром, двадцать первого, Гриша вышел к умывальникам, и за ним по кафелю волочилось.

Очередь увидела это раньше него. Очередь у умывальников на третьем этаже умела не реагировать на многое — на слизь, на тепло по чётным, на тараканов строем, — но тут она среагировала телом, разом: уплотнилась к стене, освободила полосу, и кто-то уронил щётку в чужой стакан и не стал доставать.

Гриша обернулся на звук. Посмотрел вниз. Хвост лежал за ним на плитке — небольшой, серый, унылый, как ноябрь, — и когда Гриша шагнул назад, хвост подтянулся следом, аккуратно, сумкой на колёсиках.

— Это… моё? — спросил Гриша.

— Это твоё, — сказал Василий. — Больше ничьё.

Гриша сел на край раковины. Хвост лёг рядом, кольцом, и это кольцо было первым, что в нём всем понравилось: он умел укладываться.

Этаж собрался быстро и стал исследовать.

Людмила принесла линейку — старую, деревянную, до тридцати — и измерила: сорок один сантиметр, «с погрешностью на то, что он шевелится».

— Он шевелится?

— Он реагирует. Смотрите.

Она сказала слово «пересдача» — негромко, по-научному, — и хвост вздрогнул. На слове «аттестация» — прижался к ноге. На слове «каникулы» — не сделал ничего, и Людмила записала: «к каникулам равнодушен».

Георгий присел и послушал хвост ладонью — не трогая, над ним, как слушал титан.

— Не гудит, — сказал он. — Значит, не механизм. И не растёт из спины — я бы услышал шов. Он рядом. Он спутник, а не часть.

— Спутник чего?

— Долга.

Первокурсник, который считал вслух, когда нервничал, начал считать позвонки. Досчитал до конца. Его попросили больше не начинать — хвост на счёте «двадцать два» дёрнулся так, что кольцо разошлось.

Василий поставил на пол блюдце с чаем. Хвост к блюдцу не потянулся — потянулся к батарее, лёг вдоль неё и замер.

— Не ест, — сказал Василий. — Греется. Это хуже.

— Почему хуже?

— Того, что ест, можно перекормить.

Эдуард пришёл последним, с папкой, сверился с чем-то в своих бумагах и вынес то единственное, что мог:

— Академический. — Он показал страницу: там было объявление из главного корпуса, «сдают после, но уже иначе», и ниже, его рукой, приписка. — До погашения задолженности. Сдашь — отпадёт.

— А если не сдам?

— Обрастёшь.

Зинаида посмотрела на хвост с интересом читателя, у которого только что ввели нового персонажа.

— Спутник главного героя, — сказала она. — Классика. Обычно это животное. Здесь — задолженность. Ты его ещё полюбишь.

— Я его не просил.

— Спутников не просят. Они прилагаются.

Слизь в косынке

Слово вышло в коридор и пошло по этажу. Слизь в косынке, проезжая мимо, притормозила у хвоста, посмотрела на него как на коллегу, и объехала — не задев.

✦ ✦ ✦

Ночь на среду Гриша спал, а хвост — нет.

Это было видно из-под двери одиннадцатой, потому что дверь на этаже не закрывали до конца никогда: в щели лежала серая полоса, и полоса двигалась. Хвост ползал, насколько хватало сорока одного сантиметра: от ноги Григория под одеялом к батарее у кровати и обратно — и укладывался, и вставал, и укладывался снова, как укладываются в чужом доме.

Под дверью на корточках сидел этаж — не весь, человек восемь — и смотрел в щель по очереди, передавая друг другу место, по-биноклевому.

Борис сидел отдельно, у батареи в коридоре, с блокнотом. В блокноте было написано «1) договориться» — и под этим ничего. Он смотрел на серую полосу под дверью и стучал карандашом по колену: так он делал, когда искал, с кем.

В двенадцатой на подоконнике стояла банка с блюдцем. Сосед, спавший стоя, спал в своём углу стоя и во сне держал линейку Людмилы — она оставила её на подоконнике, а он взял, не просыпаясь.

Слизь в косынке проехала коридор и остановилась у щели одиннадцатой: постояла, глядя на серую полосу, и уехала, не тронув порог. Титан внизу молчал.

К четырём хвост лёг у батареи кольцом и затих. Гриша во сне подтянул колени.

За окном первый снег шёл вниз, как положено, — в ноябре он ещё соблюдал правила.

✦ ✦ ✦

В среду Борис договорился.

Не с кафедрой — до кафедры было три километра и один принцип. С хвостом. Он сел перед ним на пол в одиннадцатой, положил блокнот на колено и заговорил ровно, без обращения.

— Ты — долг, — сказал он. — Не Гриша, не хвост. Долг по основам, три пропуска и конспект. С долгом договариваются.

Хвост не пошевелился.

— Тебе нужно, чтобы тебя учли. Иначе ты растёшь. Так?

Хвост чуть приподнял кончик.

— Учёт я дам. Каждая сдача — минус. Ты укорачиваешься, но ты числишься. Тебя не режут, не прячут и не пугают словом. Взамен — по ночам не ходишь, к батарее — только по чётным.

— Почему по чётным? — спросили от двери.

— Потому что у нас всё по чётным, — сказал Борис. — Я не выдумываю условия. Я беру те, что есть.

Хвост лёг. Кольцом. И этаж — восемь человек за дверью и Гриша на кровати — выдохнул.

Гриша сел на кровати прямее. Людмила записала в тетрадь «41, договор», Василий пошёл ставить чайник — договор в общаге отмечали единственным доступным способом, — а первокурсник, который считал вслух, начал было «раз» и осёкся.

Эдуард уже писал:

ХВОСТОВКА № 1Владелец: Селёдкин Г. (одиннадцатая).Принадлежность: университетская (оформлен по хвостовке).Основание: «основы теории», не аттестован 21.11.Длина на дату оформления: 41 см (с погрешностью на шевеление).Учёт: вопросов — 15 (пятнадцать); за каждый сданный — минус три сантиметра. Отрезать, прятать, пугать — запрещено.К батарее — по чётным.Отпадает при погашении. При непогашении — см. «обрастёшь».Оформил — староста. Договорился — Капустин Б. А.

✦ ✦ ✦

Пыльников пришёл в среду забирать справку и застал хвост. Он остановился в солнечном пятне, посмотрел на Гришу, на кольцо у батареи, на сантиметровую ленту в руках Людмилы — и не удивился ни одной секунды; больше того, он посмотрел на длину взглядом на результат, ожидаемый в этих пределах.

— Сорок один, — сказал он. — Обычно сорок пять. Хороший конспект был?

— Семьдесят страниц.

— Значит, четыре сантиметра за конспект. — Пыльников кивнул сам себе. — Записывайте, это пригодится.

— Кому?

— Следующим, — сказал Пыльников.

— А в прошлом году у кого был?

— В прошлом году с четвёртого этажа один был, — сказал Пыльников. — С двумя.

Спрашивать, как это — с двумя, никто не стал, и Пыльников не уточнил: он вообще уточнял только то, о чём его не спрашивали.

— «Договорился — Капустин», — прочитал он, дойдя до хвостовки. — Это как понимать?

— Как условно, — сказал Борис. — Пока вы не проверили.

Пыльников посмотрел на хвостовку, на хвост, на солнце — солнце в среду было, и он стоял в нём, — и убрал справку об условной аттестации во внутренний карман, не глядя.

— Я не буду проверять, — сказал он. — Я надеюсь, это нескоро.

Уходя, он остановился у третьей комнаты — ему полагалось отдать список и туда. Постоял на коврике. Коврик под ним просел — на нём и до Пыльникова подолгу стояли, — и он не постучал: положил список на коврик и отступил в солнечное пятно на лестнице.

— Не решился? — спросили с перил.

— Я куратор, — сказал Пыльников снизу. — Я не обязан решаться. Я обязан предупредить.

Из-за двери третьей комнаты поздоровались. Пыльников на полминуты забыл, куда шёл, вспомнил по солнцу и ушёл.

А вечером на этаже умер первокурсник из девятнадцатой — тот, что с октября числился «первым в графе» и с октября ходил вдоль плинтуса. Список он читал, стоя у стены боком — подошёл к нему вдоль. Умер от облегчения: аттестовали по всем шести, он сказал «ну наконец-то» и лёг — по привычке, оставшейся от круга.

— Второй раз, — сказала Зинаида, снимая лопату с плеча. — За месяц. Он у нас делает карьеру.

Подъём занял шестнадцать минут — на две меньше октябрьских: она вела счёт.

— Аттестован? — спросил первокурсник, открыв глаза.

— По всем.

— Тогда понятно, — сказал он и попросил чаю.

Чай он пил у плинтуса, и когда в коридоре щёлкнули выключателем, замер на секунду — весь, с кружкой — и потом продолжил. С этого вечера он замирал на каждый включённый свет; этаж выучил это за неделю и свет при нём включал плавно, чего выключатели не умели.

Роза поднялась с журналом на второй стук за месяц, вписала «Убыло», перечеркнула, не дожидаясь, и ушла вниз со словами, что второй раз в одну графу — это уже привычка, а привычки на вахте оформляют отдельно.

Вечер вышел ноябрьский, общажный: за окном шёл снег, в коридоре пахло чаем и мокрыми ботинками, кто-то за стеной учил вслух формы, и хвост под батареей лежал кольцом, котом, который ещё не выбрал, чей он.

Гриша дочитал хвостовку, сложил её вчетверо и положил в карман — туда, где носят то, что при себе.

— Сорок один сантиметр, — сказал он. — Это много?

— Это до понедельника, — сказал Борис. — В понедельник пойдёшь сдавать. Пятнадцать вопросов — сорок один сантиметр. Считай, по три сантиметра за вопрос. Мы договорились.

Гриша поджал хвост — впервые в жизни — и пошёл спать.

Хвост не спал.

Глава 9. Заполняемость

Бумага из главного корпуса пришла на вахту в среду, двадцать девятого, с утренней почтой — в конверте, на бланке, с двумя печатями, и Роза прочитала её до конца, шевеля губами на длинных словах.

— «Сведения о заполняемости корпусов номер пять — семь, — прочитала она вслух, — представить в срок до пятнадцатого декабря. Графы: проживающих, койко-мест, прочее. Подпись коменданта — обязательна». — Она подняла глаза. — Тебе.

— Это наш староста в ноябре им «полностью» написал, — сказала Роза бумаге. — Вот они и спрашивают по-настоящему. С печатью. Печать — это когда по-настоящему.

Серафима Карповна стояла у стойки в своём — тёмном, длинном, без пуговиц — и смотрела не на бумагу, а на конверт: конверт был вскрыт неровно, и она поправила надорванный край ногтем, ровно, по-скатертному.

— Дай.

Роза дала. Карповна прочла — быстро, одним движением глаз сверху вниз, без губ — и положила бумагу на стойку текстом вниз.

— Потом.

— Там срок.

Карповна уже шла к лестнице. Кот — серый, старый, тот, что был на довольствии дольше ректора, — снялся с подоконника и пошёл за ней, на два шага сзади, не догоняя — дистанцию он держал сам.

Роза посмотрела им вслед, потом на бумагу текстом вниз, потом на чайник — чайник на вахте кипел с сентября и ни разу не выкипел, — и сказала коту, которого уже не было:

— Пошла считать.

✦ ✦ ✦

Первый этаж она прошла, не глядя по сторонам, и остановилась только у лестницы.

Под лестницей было пусто. С ноября — с той субботы, когда то, что там жило, поднялось на третий и село в котёл, — тёмный пролёт стоял свободный, и пыль в нём лежала так, как лежит пыль там, где никто не переставляет позу: ровно, без вмятин. Карповна постояла над пустым местом ровно столько, сколько стоят над пустой тарелкой, — и пошла дальше.

Кот под лестницу не заглянул.

На втором этаже шторы висели, как висели всегда, и вахтёрский запах — сургуч, валерьянка, мокрая тряпка — доходил досюда и кончался у площадки третьего.

На площадке третьего ей навстречу попался первокурсник с полотенцем. Он прижался к стене спиной, полотенце к груди, и стоял так, пока она не прошла, глядя в точку над её плечом. Она прошла. Он отлип от стены и пошёл дальше, не обернувшись.

Двери на третьем она сосчитала глазами, не останавливаясь. Одиннадцать. С утра.

Третий она прошла от лестницы до торцевого окна, и тут в её походке появилась единственная за утро заминка: шаг. Один. У стены между двенадцатой и четырнадцатой, где по чётным была дверь тринадцатой, а по нечётным — стена, крашеная, с батареей, — она остановилась и положила на стену ладонь. Стена под ладонью была тёплая. Не батарейно тёплая — по-другому: так бывает тёплой стена, за которой кто-то живёт и дышит, только за этой стеной был воздух.

Она убрала ладонь. Удивления на её лице не появилось. Она пошла дальше, к третьей комнате.

Коврик у третьей комнаты лежал криво — его сдвинули ночью, наступая. Когда Карповна поравнялась с дверью, коврик лежал ровно. Она на него не смотрела. Из-за двери не поздоровались.

Бойлерная стояла закрытой. Среда была нечётная, и тепла из-под двери не шло, и тараканов вдоль плинтуса не было — ни одного, ни следа, ни уса: по нечётным их не было вместе с тем, к кому они ходили. Карповна на дверь не посмотрела. Кот посмотрел — и отвёл глаза первым.

У девятнадцатой она остановилась. Из-за двери доносился голос: ровный, медленный, читающий вслух что-то учебное. Голос человека, которого за месяц поднимали дважды.

Карповна слушала недолго. Потом пошла на кухню.

✦ ✦ ✦

На кухне котёл стоял на плите и ходил кругами.

Огня под ним не было с ноября. На двери висел лист старосты — «ОБЩИЙ КОТЁЛ. ПОРЯДОК ПОЛЬЗОВАНИЯ», — и Карповна прочитала его весь, стоя, как читают объявление на остановке: не приближаясь.

— довольствие внутреннего жильца — из общего; доля высчитана

На этой строке она задержалась.

Что она делала у котла, не видел никто. Кухня была пуста — среда, второй час, пары, — и кот остался в дверях, на пороге, куда положено коту, а дальше не видел никто. Часы над плитой показали то же, что показывали до, — они на этой кухне вообще показывали приблизительно.

Пар над котлом, пока она стояла, шёл не вверх — в сторону, к двери, где сидел кот, и кот от него не отодвинулся. Крышка лежала рядом и ни разу не приподнялась.

Когда она вышла, в котле уровень стоял на черпак ниже. Черпак был тут же — чистый, вытертый, положенный поперёк крышки.

А на листе старосты, под строкой про долю, появилась приписка. Карандашом, с нажимом, почерком, которого на этаже не видели:

поровну. с ним.

Приписку

Почерка этого на этаже не видел никто. Приписку не стёрли — дочитали.

Карповна в это время уже спускалась.

✦ ✦ ✦

Вахта к вечеру пахла сургучом, валерьянкой, подгорелой яичницей и ключами — ключи висели на гвоздях под номерами, и один гвоздь, тринадцатый, был пустой по нечётным и занятый по чётным, и Роза давно перестала это замечать.

На вахте Роза жарила яичницу — вахтёрская плитка на одну конфорку, сковорода с прошлого коменданта — и обожгла палец о ручку, второй раз за неделю: ручка нагревалась быстрее, чем полагалось ручке. Палец она сунула под кран, посмотрела на Карповну и сказала, не жалуясь:

— Девятнадцатая. Опять.

Карповна не остановилась.

— Третий раз за месяц. Я «Убыло» уже писать устала — у меня графа заканчивается. Поднимать пойдут?

— Сами.

Роза вписала «Убыло» и не стала перечёркивать сразу: подождёт, пока поднимут. Опыт. Из девятнадцатой, впрочем, уже доносилось знакомое — «контур», «якорь», — Зинаида работала быстро, и Роза сказала коту, которого не было: если так пойдёт, к весне на подъём будет уходить меньше, чем на чай.

— На третьем одиннадцать дверей сегодня, — сказала Роза, вытирая палец. — Утром считала с крыльца по окнам. Двенадцатой не хватает, то есть тринадцатой.

— Завтра.

— Завтра четверг.

— Завтра тридцатое.

Роза посчитала на пальцах и кивнула: чётное так чётное.

Бумага из главного корпуса лежала на стойке текстом вниз.

Карповна перевернула её. Посмотрела на три графы. Взяла ручку — вахтенную, привязанную к стойке верёвочкой, чтобы не ушла, — и написала. Недолго. Роза смотрела в яичницу.

Потом Карповна положила бумагу под лампу — настольную, с зелёным абажуром, единственную, которая горела на вахте круглые сутки, — не в конверт и не в папку «исходящие». Под лампу.

— Не отправлять? — спросила Роза.

Карповна не ответила.

Она ушла к подвальной двери. Когда Роза подняла глаза от сковороды, дверь была закрыта.

Роза наклонилась к лампе и прочитала.

СВЕДЕНИЯ О ЗАПОЛНЯЕМОСТИ. Корпус № 7. Проживающих: хватает. Койко-мест: столько же. Прочее: не считается. Комендант — подпись.

Подпись была. Роза посмотрела на неё и не стала разбирать: есть — и хватит.

Она вернулась к яичнице. Яичница за это время не подгорела — плитка, пока комендант писала, не грела, и Роза отметила это без удивления, по-погодному.

Из-под стойки, из тени, где стояли вёдра, вылез кот — не серый. Рыжий, толстый, с видом постоянного жильца. Он сел на пол рядом со стойкой, посмотрел на лампу, на бумагу под ней, на Розу — и Роза кивнула ему, как кивают тому, кого давно ждали и не торопили.

Серый кот вернулся с третьего этажа, увидел рыжего, сел рядом. Два кота, одна вахта. Наверх это не поднялось.

Бумага под лампой не выцветала. Роза проверяла.

Глава 10. Хвосты

Расписание зачётной недели повесили в понедельник, и весь третий этаж сходил на него посмотреть, как ходят на приговор — по одному и с достоинством.

ЗАЧЁТНАЯ НЕДЕЛЯ. 11–16 ДЕКАБРЯ вт — формы стихийные (зачёт) ср — ритуальные практики: норматив (полигон №2) чт — основы теории (зачёт, допуск по аттестации) пт — материаловедение (зачёт) сб — резервный день. Резерв не уточняется Деканат

— Резерв не уточняется, — прочитали вслух. — Это как?

— Это чтоб не расслаблялись, — объяснил старший с пролёта. — В резервный день может быть всё. У нас однажды была эвакуация. Зачёт по ней, кстати, поставили.

Ниже, приколотое кнопкой, висело чужое расписание — любовного факультета. У них на той же неделе стоял коллоквиум, сдача нормативов и основы теории, и о нём на этаже знали ровно то, что положено знать о грозе: когда и с какой стороны.

Зинаида читала чужое расписание дольше своего. В её блокноте коллоквиум любовного факультета стоял отдельной строкой, с датой и вопросительным знаком, — под словом «материал». Она писала роман, первый, про любовь, в которой один из героев был сильно негуманоидным созданием. В прочитанных ею романах не было главного: как это выглядит вблизи.

— Четверг, — прочитала Людмила. — У нас основы тоже в четверг.

— В одном корпусе?

— В соседних.

— Значит, через двор, — сказал Гриша, и хвост у него сам собой прижался к ноге и попросился в шарф.

Неделя предстояла простая, как лом: пять дней, после которых либо каникулы, либо хвост. Про хвост на этаже говорили без метафор — с двадцатого ноября для этого не осталось возможности.

Хвост у Гриши из одиннадцатой был с аттестации — с двадцать первого ноября, по хвостовке номер один, — и за три недели не убавился ни на вопрос: сдавать Гриша ходил дважды и оба раза возвращался с тем же, что уносил.

Быт у Гриши сложился быстро. Дверь он теперь проходил в два приёма — сначала сам, потом досылал хвост рукой, как шарф. На парах сидел боком, свесив хвост в проход, и конспектировал через плечо. Хвост тем временем жил свою жизнь: тянулся к батарее, вздрагивал от слова «пересдача» и по вечерам укладывался, как умел, а умел он только кольцом.

— Ну и как оно — с пересдачей?.. — спросил кто-то у Гриши в коридоре, и хвост дёрнулся так, что Гришу развернуло на пол-оборота.

— Не говори при нём это слово.

— А как говорить?

— «Мероприятие».

— А он тогда?..

— А он тогда просто грустит.

Слово прижилось за день: на третьем этаже пересдач больше не было, были мероприятия, и хвост при них только вздыхал.

Слизь в косынке выучила подметать вокруг хвоста, не задевая: оба волочились и оба были при исполнении.

Зинаида, встретив Гришу в коридоре, осмотрела его с интересом читателя, дошедшего до середины тома.

— Второстепенный, — определила она. — Тебя выпишут к финалу, если не попадёшься любовному факультету.

— Куда выпишут?!

— В лучший мир. — Она выдержала паузу и уточнила: — В смысле, на каникулы.

Во вторник вечером с зачёта по формам вернулся четвёртый этаж, и по лестнице пронесли Пахома — под локти, лицом вперёд.

— Он сдал? — спросили с перил.

— Сдал.

— Зачёт?

— Нервы. — Несущие переглянулись. — И зачёт тоже сдал. Назад.

— Как это — назад?!

— Молча. Положил на стол и вышел. Сказал: не сошлись характерами.

Пахома унесли отпаивать, и этаж проводил его взглядом, полным уважения: сдать зачёт назад здесь ещё никто не пробовал. Принимать назад его, впрочем, никто и не обещал.

✦ ✦ ✦

Халяву позвали в ночь на вторник, и позвал её Тимофей — первокурсник в панаме: панамой его звали с сентября, раньше, чем спросили имя, и имя так и осталось для бумаг.

По инструкции — а инструкцию он собрал по этажу, как складчину, по фразе с человека, — звать полагалось в полночь перед экзаменом: открыть форточку, высунуть зачётку и крикнуть в темноту. Тимофей сделал всё по инструкции, кроме одного: до его первого зачёта оставалось двое суток.

— Чтоб наверняка, — сказал он форточке.

Никто не успел объяснить ему про сроки, потому что никто не ждал, что подействует. Одна Зинаида, проходившая мимо с полотенцем, остановилась в дверях.

— Зовёт до срока, — сказала она. — В романах это называется «завязка с осложнением».

— Ты бы помолчала.

— Я и молчу. Я запоминаю.

Из форточки втянуло тёплым. Не сквозняком — наоборот: воздух пошёл внутрь, мягко, по-хозяйски, по-родственному.

У подоконника стало теснее. Не темнее и не светлее — теснее: воздух в этом месте перестал быть пустым, и место это было размером с большую собаку, если бы собака была сложена из тёплого. Очертаний не имелось: край, где оно кончалось, каждый раз оказывался чуть дальше, чем Тимофей смотрел. Пыль на подоконнике его обтекала. Занавеска, задетая сквозняком, поверх него легла складкой и складкой осталась — под ней держалось, как держится ткань на спине сидящего.

Пахло нагретой батареей и чем-то сладким, вроде подгоревшего сахара, — запах, который в общаге бывает только на кухне.

Тимофей протянул руку и убрал: рука на полдороге стала тёплой до локтя, а всё, что было в этой руке, — на секунду показалось лишним.

Оно подвинулось на ладонь ближе. Потом ещё на ладонь. Потом остановилось на том расстоянии, на каком стоят, когда ждут поручения.

Оно расположилось у его ноги.

— Здравствуйте, — сказал Тимофей: опыт с огнетушителем приучил его к вежливости.

В двенадцатой, где Тимофей жил третьим, сосед, который спал стоя, проснулся среди ночи от постороннего тепла, открыл один глаз, оценил обстановку из своего угла и глаз закрыл.

— Кровать не занимай, — сказал он не открываясь. — Хотя.

К утру халява лежала на его кровати, свернувшись тёплым, и сосед смотрел на это без ревности: кровать простаивала с сентября, а простоя он не одобрял ни в чём.

Наутро этаж делился на тех, кто видел халяву, и тех, кто делал вид, что не видит: вторым было проще жить. Халява ходила за Тимофеем по пятам — на кухню, в умывальню, на лекцию и обратно, — сидела рядом тёплым недоразумением и ждала. Ждать она умела так, как не умел никто из живых: не скучая.

— Ты её до четверга не трать, — сказал старший с пролёта. Он спустился специально, посмотреть, и смотрел с уважением археолога. — Позвал за двое суток — она настоялась. Настоявшаяся халява крепче. Но учти…

— Что?

— Не помню что. У нас на курсе один позвал раньше — так у него всё и было потом.

— Что — всё?

— Всё, — сказал старший со значением, и значение осталось при нём.

Свод правил обращения собрали устно, с миру по примете: халяву не благодарят — обидится, что усомнились; халявой не делятся — не делится; халяву не считают вслух — пересчитается. Свод никто не проверял и все соблюдали.

Людмила предложила замерить. Мерили линейкой (не далась), термометром (плюс два к комнатной) и конспектом (конспект, положенный рядом, к утру оказался выучен — не Тимофеем). Последний замер засекретили общим решением: если бы про него узнал корпус, у форточки выстроилась бы очередь, а очередь к форточке на третьем этаже — это уже опасная статистика.

✦ ✦ ✦

Ночь на среду этаж учил.

Свет горел в семи комнатах из двенадцати. Первокурсник из девятнадцатой, поднятый трижды, учил вдоль стены — лёжа на полу на спине, с конспектом над лицом: так, сказал он, лучше держится. На меловую разметку, нанесённую Людмилой для замера сквозняка, он не наступал: обходил по дуге даже с закрытыми глазами. По коридору ходили нашептывая: люди шли с закрытыми глазами и проговаривали билеты, и встречные уступали дорогу, не прерывая. На кухне заваривали по четвёртому кругу — заварка кончилась во вторник, и теперь заваривали цвет. В двенадцатой писали шпаргалку на длину предплечья: почерк к локтю мельчал до состояния молитвы.

Кто-то уснул лицом в конспект. К утру страница отпечаталась на щеке зеркально, вся, с формулами, и щёку читали втроём, водя пальцем.

Гриша спал в одиннадцатой на полу, у самой двери, головой в комнату: кровать стояла слишком далеко от батареи в коридоре, а хвост — двадцать девять сантиметров после четырёх сданных вопросов — до коридорной батареи иначе не доставал. Под дверью в щели лежал его кончик, кольцом, серый, и проходящие переступали щель, не задев ни разу — ничего живого так не переступали. В двенадцатой на подоконнике горела свеча, и банка рядом с ней отбрасывала две тени.

Халява сидела при Тимофее и грела. Тимофей учил без неё — на всякий случай выяснив у старших, совместимо ли, и получив ответ «учи, хуже не будет, лучше тоже».

За окном, во дворе, яма стала глубже. Её никто не копал — это было видно по снегу: нетронутый, он лежал вокруг ровно, а яма углублялась изнутри, аккуратно, знакомым почерком. Зинаида посмотрела на неё из окна кухни и пошла спать со спокойствием человека, чья работа делается сама.

✦ ✦ ✦

Норматив по копанию Зинаида сдала первой, с отрывом и с лицом человека, которого наградили не тем орденом.

Полигон номер два был размечен колышками, грунт промёрз до звона, группа долбила его в четыре лопаты и в тридцать выражений, а Зинаида прошла свой участок, как проходят собеседование, на которое не хотели идти: блестяще и назло. Преподаватель — старый, в тулупе поверх халата — посмотрел в её шурф, потом в ведомость, потом опять в шурф.

— Тарасова. Откуда техника?

— Оттуда, что я сюда не хотела, — сказала Зинаида.

— Зачтено, — сказал преподаватель и вывел в ведомости что-то более длинное, чем «зачтено».

Мозоль — старая, от черенка, заслуженная — вскрылась ровно в момент, когда Зинаида забирала зачётку: о её же угол, о твёрдую корочку с тиснением. Зинаида посмотрела на ладонь, на зачётку, на преподавателя.

— Символично, — сказала она. — Кровью скреплено.

— Не капай на ведомость, — сказал преподаватель. — На неё уже капали до тебя. Еле остановили призыв.

Из корпуса напротив — там у любовного факультета шёл коллоквиум — вынесли двоих. Несли ногами вперёд. Зинаида проводила носилки взглядом коллеги и записала в блокнот две строки — не для кафедры.

— Это к нам?

— К нам, — сказал лаборант, не отрываясь от ленты. — По расписанию: у них коллоквиум в четверг, у нас подъём в пятницу. Смежный график.

— А третьего?

— Третий просил не поднимать до сессии. Заявление написал ещё в среду. — Лаборант перевернул страницу. — Предусмотрительный.

На двери полигонного вагончика висело объявление медпункта — зачётная неделя считалась у них урожайной:

«Донорский день — четверг. Сдача крови зачитывается: физвоспитание — автомат, ритуальные практики — половина норматива. Кровь сдавать до зачёта. После — не принимается».

— Почему после не принимается? — спросил кто-то из очереди.

— После зачёта она уже не та, — объяснил лаборант, не отрываясь от ленты. — С пониженным содержанием кортизола.

Рядом сдавал Гриша — иначе. Его хвост комиссия рассматривала отдельно: Гришу поставили боком, хвост положили на стол, при хвосте состояла отдельная бумага — «хвостовка», и по хвостовке хвост числился, взвешивался и убывал. За каждый сданный долг хвост укорачивался — это было видно прямо на столе, по сантиметровой ленте, которую держал лаборант.

— Хвост университетский? — спросили из комиссии, не поднимая головы.

— Университетский.

— Жаль. Личные списываются быстрее.

Гриша на комиссии не вилял. Хвост — вилял, и комиссия делала вид, что это к делу не относится.

— Минус четыре, — объявил лаборант. — Осталось одиннадцать. Двадцать девять сантиметров.

— Сантиметров?

— Вопросов. Сантиметров — двадцать девять.

— А если сдам всё?

— Тогда ноль. И то и другое.

Одногруппница Зинаиды — тоже с лопатой, тоже с полигона — присела рядом на скамейку, стягивая рукавицы.

— Сегодня откопала такого красавчика с четвёртого курса, — поделилась Зинаида.

— Ты не первая его в этом году откопала. Закопай обратно.

— Но он же такой красивый.

— Хорошо. Но потом закопай.

Одногруппница ушла сдавать, а Зинаида осталась сидеть с зачёткой и с выражением человека, у которого в книге наконец началась глава про неё.

✦ ✦ ✦

Зачёт по основам Тимофей сдавал в четверг, третьим по списку.

Халява вошла с ним. В аудиторию её не приглашали, но и не остановили: то, что она есть, было видно по стулу: стул потеплел. Тимофей сел, положил зачётку, вытянул билет и открыл рот.

— Свободен, — сказал преподаватель.

— Я ещё не…

— Вижу, что не. — Преподаватель расписался, не открывая зачётки: подпись легла сквозь обложку, что противоречило канцелярии, но не практике. — Зачтено. Идите. И это заберите.

— Это не моё… — начал Тимофей и осёкся, потому что халява уже стояла у его ноги с готовностью, и врать при ней не получалось физически.

Вышел он столбом и стоял столбом до вечера, принимая поздравления и не понимая, с чем. К вечеру выяснилось, с чем.

Автомат с кофе на первом этаже налил Тимофею без монеты. Очередь в душ рассосалась перед ним сама — все вдруг вспомнили дела. Потерянный в сентябре шарф нашёлся в рукаве куртки, где его искали дважды. Контрольная по формам, написанная во вторник на тройку, при пересчёте оказалась написанной на пять — пересчитывал лично лаборант, три раза, бледнея.

Гардероб главного корпуса выдал ему чужое пальто — лучше его собственного и по размеру. Билет в автобусе вышел счастливый весь: шесть одинаковых цифр, кондуктор посмотрела на билет, на Тимофея и пробила второй, обычный, — «этот сохрани, таким не ездят». Преподаватель по основам, встретив его в коридоре, поздоровался первым, и очевидцы расходились потом только в деталях: одни говорили «кивнул», другие — «улыбнулся», и вторых просили не преувеличивать.

К вечеру Тимофей обнаружил, что у него не мёрзнут ноги — вообще, ни в каких ботинках, — и обрадовался этому меньше, чем ожидал: тепло было не его.

Пробовали передать. Гриша подержал халяву четыре секунды — за эти секунды его хвост укоротился на сантиметр и отрос обратно, — после чего халява вернулась к ноге Тимофея и легла, как лежала.

— Именная, — констатировал Эдуард. — Не передаётся.

Варвара — четверг был чётный, её день — зашла на кухню, взяла чаю, посмотрела сквозь то место, где сидела халява, и спросила, почему все смотрят в пустой угол.

— Там же она.

— Для меня — нет, — сказала Варвара без сожаления. — У нас с ней смежное расписание.

Что это значит, не спросил никто: вопросы к Варваре на этаже делили на те, что для разговора, и те, что для жизни.

— У меня автомат, — растерянно сказал Тимофей, вернувшись с первого этажа со стаканчиком.

— По какому предмету?

— По основам.

Этаж собрался на кухне и рассмотрел вопрос. Вопрос сидел у ноги Тимофея и грел.

— Она теперь не уйдёт, — сказал старший с пролёта. Он спустился в третий раз за неделю, что само по себе было дурным знаком. — Позвал раньше срока — значит, позвал не на раз. Она пришла и будет ждать. С тобой.

— Ждать чего?

— Следующего раза. У неё их теперь много.

Тимофей посмотрел на халяву. Халява излучала готовность.

— А если мне надо самому? — спросил Тимофей тихо. — Мне вообще-то нравится самому.

— Вот, — сказал старший. — Про это я и не помнил.

Эдуард пришёл с папкой и задал свой вопрос. Бланка «халява» не нашлось. Бланка «удача, персональная, настоявшаяся» тоже. Ближайшим по смыслу было «нематериальная ценность на балансе жильца», и Эдуард вписал. После котла это было уже нетрудно. Заполняемость в главный корпус он отправил ещё в среду, честно, с халявой в графе «прочее»: больше её девать было некуда, а графа была.

— Довольствие ей положено?

— Она сама себе довольствие, — сказал Василий, поставив перед халявой блюдце с сахаром. Сахар остался нетронутым, но стал слаще: попробовали и подтвердили.

Зинаида досмотрела сцену из дверей кухни, как досматривают серию: не уходя на титрах.

— Фамильяр, — определила она. — Классика. Только обычно его выбирают, а тут он выбрал.

— И что с этим делают? В классике.

— Живут, — сказала Зинаида. — Долго и по возможности счастливо.

Тимофей сел рядом со своей халявой. Халява потеплела на градус — замерили.

— Это надолго? — спросил он у Зинаиды, потому что у остальных ответа не было даже неправильного.

— Это навсегда.

Тимофей кивнул и погладил воздух — примерно там, где было тёплое. Воздух позволил.

— Хорошая завязка была, — сказала Зинаида, поднимаясь. — В сентябре ещё. Я сразу отметила.

Глава 11. Резерв не уточняется

Резервный день зачётной недели уточнился в субботу утром, шестнадцатого, — на доске, под расписанием, где всю неделю висело «сб — резервный день. Резерв не уточняется», появился второй лист:

РЕЗЕРВНЫЙ ДЕНЬ. 16 ДЕКАБРЯ Переаттестация технического имущества корпуса № 7 на предмет одушевления (стадии 1–3). Проводит кафедра артефакторики. Ассистент от корпуса — Мухин Г. (зачёт по практикуму — по итогам). Имущество третьей стадии подлежит постановке на учёт и изъятию для изучения. Присутствие владельцев обязательно. Присутствие имущества — тоже.

— «Изъятию», — прочитал Василий. — Это что у нас третьей стадии?

Этаж посмотрел на титан. Потом — на Георгия. Потом — на свои вещи: Тимофей на халяву, Людмила на линейку, Гриша на хвост, который к вещам не относился, но на всякий случай прижался; Василий положил ладонь на кастрюлю, как на родную.

Титан стоял на кухне, где стоял с довоенных времён неизвестно какой войны, гудел ровно и на слово «изъятие» не отозвался никак — только давление в нём, судя по звуку, чуть упало. Георгий стоял рядом, положив ладонь на кожух, и ничего не говорил: ассистент от корпуса, по итогам, зачёт.

Суббота была последней перед каникулами: у стен стояли сумки тех, кто уезжал вечерним, на кухне допивали то, что не довезёшь, и в коридоре пахло мандаринами и снятой с батареи одеждой.

— Что значит третья стадия? — спросили с подоконника.

— Первая — глючит, — сказал Георгий, не убирая руки. — Вторая — привычки. Третья — характер.

— А у него?

— У него мнение.

Под четвёртую строку подходили трое: титан кухонный, один; будильник в двадцать первой, звонивший вчера; холодильник, гудевший на полтона ниже по выходным. Всё, что на этаже развило характер, кафедра собиралась забрать «для изучения» — и старший с пролёта, спустившийся на шум, сказал:

— У нас в позапрошлом году чайник забрали. Вернули через семестр — с дипломом. Только рассуждает.

— А кипятить?

— Диплом есть — кипятить нет. Как у людей.

— А вернуть без диплома можно?

— Без диплома они не возвращают. У них отчётность.

Георгий снял ладонь с титана. Титан стукнул — один раз, негромко.

— Успею, — сказал Георгий.

— Что успеешь?

— Починить.

— Он не сломан.

— Вот именно, — сказал Георгий и пошёл за ящиком.

✦ ✦ ✦

Кафедра пришла в одиннадцать — двое в халатах поверх пальто и лаборант с прибором: ящик с ручкой, шкалой на три деления и стрелкой, которая ничего не показывала, пока ящик не подносили к вещи.

— Стадиомер. — Лаборант не обращался ни к кому. — Не трогать.

Начали с коридора, по описи, которую принесли с собой: огнетушитель, лампы, розетки. У огнетушителя стрелка легла на тройку сразу, и старший из двоих в халатах сверился с бумагой.

— На учёте. С какого года? — Он посмотрел на дату. — Раньше кафедры. Зачтено ранее.

— Вы — исправны? — спросил младший, вспомнив пункт седьмой.

Огнетушитель пшикнул. Стрелка дрогнула и легла обратно на тройку, чуть правее.

— Характер устойчивый, — записал лаборант. — С юмором.

На повороте к кухне лаборант зацепил прибором первокурсника из девятнадцатой, стоявшего у плинтуса, — не нарочно, ящиком на ходу, — и стрелка легла на тройку, как ложилась на титан.

— Стадия три, — сказал лаборант и поднял голову. — Это кто?

— Студент, — сказал Эдуард. — Девятнадцатая.

— Прибор говорит, что нет.

— Прибор не разбирается, — сказал Георгий. — Он мерит, что держится. Этот держится.

Старший посмотрел на первокурсника — тот стоял, не шевелясь, и на свет из кухни, когда открыли дверь, замер ещё ровнее.

— Не записывать, — сказал старший. — Не наша кафедра.

В двадцать первой стрелка ушла на тройку у будильника Георгия, не доходя до тумбочки. Будильник стоял на тумбочке, круглый, с двумя колокольцами, и на глазах у комиссии — в одиннадцать двадцать — зазвонил. Зазвонил он в семь утра пятницы: это было слышно по звону — звон был вчерашний, глухой, с тем оттенком, с каким звонят уже прошедшие будильники.

— Изъять.

— Он звонит вчера, — сказал Георгий. — Вы его заберёте сегодня, а он у вас зазвонит в четверг. Это не изъятие. Это возврат.

Старший посмотрел на будильник. Будильник, отзвонив вчерашнее, замолчал с достоинством.

— Запишите, — сказал старший лаборанту. — «Подлежит изъятию. Момент изъятия — уточняется».

У третьей комнаты комиссия остановилась с прибором и не вошла.

— Техника есть? — спросил старший в дверь.

— Есть, — ответили из-за двери.

— Проверять будем?

— Она вас уже проверила, — сказали из-за двери, и стрелка прибора в руках лаборанта, ни к чему не поднесённого, легла на тройку и полминуты не вставала.

Комиссия пошла дальше, не записав: в описи третьей комнаты не было, а по описи ходила комиссия.

Холодильник на кухне комиссия проверяла дольше всех: стрелка стояла между двойкой и тройкой и не выбирала. Холодильник гудел — на полтона ниже, чем полагалось, потому что была суббота, — и лаборант, приложив ухо к дверце, сказал, что слышит привычку, но не слышит мнения.

— Спросите у него что-нибудь, — предложила Людмила. — Стадия три — это когда есть мнение. Вот и проверьте.

— Что спросить?

— Ну, про еду.

Младший наклонился к дверце:

— Вы… считаете, что у вас… хранят правильно?

Холодильник загудел. Не ниже, не выше — иначе: с выражением, которого хватило.

— Мнение есть, — сказал лаборант. — Но одно. И про всех сразу.

— Какое?

Холодильник загудел второй раз, короче.

— Не очень хорошее, — сказал лаборант и не стал записывать: в бланке не было графы для «не очень».

— Значит, два с половиной, — сказал старший. — Округляем.

— В какую сторону?

— В сторону изъятия.

Титан оставили напоследок, и к титану комиссия подошла с прибором на вытянутых руках. Стрелка легла на тройку за два метра от кожуха, упёрлась в ограничитель и осталась там, дрожа.

— Изъятию, — сказал старший. — Безусловно. Мухин, вы ассистент. Готовьте к транспортировке.

Георгий стоял у титана с ящиком у ног. Ящик был открыт. Всё утро, пока комиссия ходила по коридору, он делал с титаном то, что делал с любой вещью, которую собирались у него отобрать, — чинил. Подтянул сальник. Протёр манометр. Заменил прокладку на кране, которую менять было не надо, — и титан при каждом его движении гудел ниже, спокойнее.

— Он не транспортируется, — сказал Георгий.

— Всё транспортируется.

— Он неподъёмный.

— У нас грузчики.

— Ему известно, — сказал Георгий и убрал отвёртку в ящик.

✦ ✦ ✦

Грузчики пришли в час и ушли в час пятнадцать.

Их было трое, и они попробовали всё, что пробуют грузчики: за низ, за верх, с раскачки, на ремнях, с матерком. Титан не сдвинулся. Он не упирался — упираться было нечем, — он просто оставался там, где жил.

Этаж стоял по стенам и смотрел, не помогая: помогать было нельзя, а смотреть — обязательно.

Кот — серый — сидел на подоконнике спиной к грузчикам.

Слизь в косынке проехала под ногами у грузчиков, замыла следы от ремней и уехала.

Варвара — суббота была чётная, её день — стояла у бойлерной с прибором в руках: лаборант дал подержать, пока помогал грузчикам. Стрелка у двери бойлерной не показывала ничего. Не ноль — ничего: она лежала так, как лежит стрелка прибора, который выключили. Варвара посмотрела на дверь и вернула прибор лаборанту.

Халява у ноги Тимофея грела молча. Прибор к ней не подносили: в описи её не было, а по описи ходила комиссия.

На подоконнике кухни стояли два стакана недопитого, и пар от титана шёл к ним, а не к форточке. Георгий сидел на своём ящике у стены, руки на коленях, и не смотрел на грузчиков: смотрел на манометр, где стрелка стояла ровно.

Будильник в двадцать первой в час десять зазвонил — во вчерашние пять.

В час пятнадцать старший грузчик сел на табурет, и табурет под ним шагнул — на полшага, к стене, и застыл, как ни в чём не бывало.

✦ ✦ ✦

— Мнение, — сказал старший в халате, глядя на титан.

— Мнение.

— И у табурета.

— Табурет — вторая стадия. Он только привычки. Он привык, чтобы на нём сидели свои.

Старший сел на другой табурет — осторожно, с проверкой, — и открыл папку. Папка у него была не такая, как у Эдуарда: тоньше и без веры.

— Изъятие невозможно, — продиктовал он. — Причина?

— Имущество не транспортируется, — сказал лаборант.

— Причина невозможности транспортировки?

Лаборант посмотрел на титан, на Георгия, на ящик.

— Имущество привязано, — сказал он. — К тому, кто его чинит.

Старший поднял голову.

— Это откуда?

— Это стадия. — Лаборант постучал по прибору. — Стрелка за два метра ложится на тройку не от титана — от него. — Он кивнул на Георгия. — Я проверял: отойдёт он — падает до двойки. Подойдёт — тройка. Мы можем изъять титан. Но тогда надо изымать и Мухина.

Пауза вышла длинной. Этаж в неё уместился весь, включая тех, кто стоял в коридоре, — и в паузе Людмила села на подоконник, Василий снял с плиты кастрюлю, которую ещё не ставил, а Георгий не сделал ничего: сидел на ящике и смотрел на манометр, как будто изымать собирались не его.

— Мухин — студент, — сказал старший.

— Мухин — ответственное лицо, — сказал лаборант. — По факту ремонта.

Эдуард, стоявший в дверях с папкой, тихо сказал «вот» — так тихо, что услышала только Людмила.

— Что «вот»?

— Вот и графа, — сказал Эдуард. — «Ответственный по факту ремонта». Я такую весь семестр искал.

— Ты её не найдёшь. Её нет.

— Теперь есть. Они сами написали.

Старший закрыл папку. Открыл. Написал.

ВЕДОМОСТЬ ПЕРЕАТТЕСТАЦИИ ТЕХНИЧЕСКОГО ИМУЩЕСТВА. Корпус № 7, 3-й этаж — Огнетушитель — ст. 3. Зачтено ранее. Характер устойчивый, с юмором. — Будильник (21-я) — ст. 3. Подлежит изъятию; момент изъятия уточняется. Звонит вчера. — Холодильник — ст. 2,5. Округлено в сторону изъятия. Мнение — одно, про всех. — Титан кухонный — ст. 3+. Не транспортируется. Привязан к ответственному по факту ремонта. — Табурет (кухня) — ст. 2. Ходит. К своим. — Уборщица (сл.) — не техника. Не аттестуется. — Прочее — прибор не показал. Решение: имущество ст. 3 оставить на месте под ответственность Мухина Г. до выяснения способа транспортировки. Мухину Г. — зачёт по практикуму. Титану — автомат. Кафедра артефакторики. Дата. Подписи.

— «Титану — автомат», — прочитала Людмила. — Это как?

— Это когда сдал сам, — сказал Георгий. — Без вопросов. По себе.

— А тебе?

— А мне зачёт. По нему.

Комиссия уходила по коридору, и младший в халате на выходе обернулся — не на этаж, на титан. Титан стукнул. Один раз. Не на прощание — так, отметился.

— Он нас запомнил, — сказал младший.

— Он всех запоминает. Он с шестьдесят восьмого года мастеров запоминает. Вы не первые.

✦ ✦ ✦

Сосед из двенадцатой умер в тот день стоя — у себя в углу, между двумя и тремя, — и заметили не сразу: стоя он и жил, и спал, и умер, не меняя позы. Заметил лаборант, уже на выходе: он проносил прибор мимо двенадцатой, и стрелка, до того лежавшая на нуле, за дверью легла на единицу.

— Первая стадия, — сказал лаборант. — Глючит.

— Это не техника, — сказал Эдуард. — Это жилец.

— Прибор говорит — глючит.

Зинаида посмотрела на соседа в углу, на прибор, на угол.

— Прибор прав, — сказала она и сняла лопату с плеча. — Переаттестовали. Стоя поднимать легче — не надо сажать.

Пятнадцать минут. Она сверилась с блокнотом: восемнадцать, шестнадцать, пятнадцать.

— Сходится, — сказала она. — К весне будет девять.

Сосед открыл глаза, не пошевелившись, — он и не шевелился, стоял, — и спросил, приняли ли титан.

— Приняли. Автомат.

— Ну и хорошо. Он заслужил.

Роза внизу вписала «Убыло» — четвёртое с октября — и сказала коту, что графа кончилась и она завела вторую, а во второй пока чисто.

Тимофей уезжал последним, с рюкзаком и с тем, что не помещалось в рюкзак и грело у ноги: на вокзал халява пошла с ним, и на перроне, судя по тому, что он потом рассказывал, поезд подали на три минуты раньше — впервые за историю направления.

К вечеру этаж разошёлся — кто по комнатам, кто по домам: каникулы, поезда, чьи-то родители у вахты. На кухне остались Георгий и титан. Георгий убрал ящик. Титан гудел.

Холодильник загудел тоже — и на этот раз не ниже и не выше положенного, а ровно так, как гудят на четыре: с усилием, но без запаса. С тех пор он так и гудел. На четыре — как сдал.

Будильник в двадцать первой зазвонил в позавчера.

Глава 12. Тринадцатый удар

Тридцать первого на этаже осталось семеро, и все семеро с утра были при деле, потому что новогодний стол в общаге — это творческое, а не кулинарное объединение.

— Ёлка, — сказал Борис, входя на кухню с чем-то в чехле.

— Это швабра.

— Это ёлка. — Он поставил чехол в угол. — Я договорился.

— С кем?

— С прачечной. У них две. Одна лишняя до второго января.

Швабру нарядили: мишура нашлась у Розы в ящике находок — невостребованная, за месяц до срока, — шары заменили тем, что вешается, а на макушку Георгий приладил жестяную звезду, вырезанную из банки из-под кофе, и звезда получилась с рваными краями, подозрительно пригодная для самообороны.

Стол собрали из двух тумбочек и одной гладильной доски, доску подпёрли учебником — тем, который никто не открывал, потому что предмет сдали, — и накрыли покрывалом с чьей-то кровати. Приборы были общие: одиннадцать вилок на семерых. Из еды — то, что не увезли: половина чего-то, банка чего-то ещё, картошка, шпроты (одна банка, торжественная, поставлена в центр и до боя курантов не открывалась), мандарины Пахома, который остался, потому что билеты домой брались за месяц, а месяц назад он был занят.

Новогоднюю ночь на этаже полагалось провести тихо: приказ по общежитию, вывешенный вахтёршей Розой ещё двадцать восьмого, гласил, что «в связи с массовым отсутствием проживающих в период с 31.12 по 02.01 просьба соблюдать». Что соблюдать, не уточнялось. Уточнили те, кто оставался не в первый раз.

— Главное — не считать, — сказал старший с пролёта. Он спустился с бутылкой чего-то домашнего и остался. — В полночь. Не считайте удары.

— Почему?

— Потому что собьётесь.

— Как со ступенями?

— Хуже. Ступени пересчитают вас, — сказал старший, — а этот пересчитает год.

Остались те, кому некуда или не на что: Пахом (билеты за месяц), Гриша (с хвостом в поезд не пускают — «спутник без билета»), Людмила (в январе сессия, дома не готовятся), Эдуард (кому-то надо вести учёт), Зинаида (практика тридцатого, поезд первого — «между ними Новый год, я посчитала»), Борис (не поехал и не объяснил) и Георгий (титан).

Титан внизу гудел ровно. С утра его вымыли по-праздничному, и Георгий с ним посидел полчаса, как сидят с тем, кто идёт на дело.

✦ ✦ ✦

К одиннадцати стол стоял, свет выключили и оставили гирлянду — старую, с четвёртого этажа, где половина лампочек не горела, а вторая половина горела через одну, и в итоге получалось романтично.

Из третьей комнаты в коридор выставили тарелку — с чем-то домашним, накрытым салфеткой, — и поставили не у своей двери, а посередине, ничью. Тарелку взяли: от третьей комнаты не брать было бы невежливо, а брать — страшно, и выбрали страшное. Оказалось вкусно. Что это было, не выяснили.

Радио поймали на кухне: приёмник Георгия, тот самый, который слизь не тронула в октябре, работал через раз, но в этот вечер работал.

Зинаида пришла с лопатой и с тетрадью — тетрадь она носила с сентября и никому не показывала; на обложке стояла надпись: драматический роман. Лопату она поставила у стены, рядом со шваброй-ёлкой, тетрадь — на подоконник, к мандаринам.

— Тост? — предложил Пахом, разливая по кружкам.

— Тостов нет, — сказала Людмила.

— Почему?

— Потому что за что бы мы ни выпили, оно сбудется буквально. Опыт.

С этим согласились единогласно и выпили за то, чего не назвали.

Табурет Варвары стоял пустым: тридцать первое было нечётное, и первое тоже.

Без пяти двенадцать включили погромче. Без двух — встали. Без одной — разлили и держали кружки на весу: чтобы рука устала и год запомнился.

И тут титан внизу начал бить.

Это было слышно всем — не как гудение, а как удары, глухие, снизу, из трубы, через все четыре этажа: раз, два, три. Кто-то, забыв про предупреждение, начал считать вслух — тот самый первокурсник, который считал, когда нервничал.

— Не считай!

— Четыре, пять, шесть…

Его пытались перекричать, но перекричать титан было нельзя, а сбить со счёта человека, который считает при нервах, — тем более.

— Одиннадцать. Двенадцать.

Пауза.

— Тринадцать, — сказал первокурсник и замолчал, потому что тринадцать он сказал уже в тишине.

✦ ✦ ✦

Первым никто не заговорил.

Потом гирлянда погасла. Не перегорела — погасла, вся, вместе с той половиной, что горела через одну.

Радио замолчало на середине слова, и слово было «поздравляю».

Шпроты в центре стола остались закрытыми: Пахом держал их в руках с ключом, и ключ не шёл.

За окном во дворе не взлетело ни одной ракеты. Со стороны Первого корпуса, где всегда пускали, — тоже.

Кот, пришедший на запах, сидел у двери и смотрел на титан внизу — сквозь пол, — и хвост его лежал неподвижно.

Часы на стене показывали двенадцать ноль-ноль. Через минуту — двенадцать ноль-ноль. Через две — двенадцать ноль-ноль.

Гриша поднял хвост и посмотрел на него: хвост не шевелился. Хвост шевелился всегда — от слов, от сквозняка, от чужого шага, — а тут лежал, как лежит вещь.

Людмила достала линейку. Приложила к столу. Записать было нечем: карандаш не писал — не сломался, а просто не оставлял следа.

Борис поставил кружку. Кружка стояла.

Швабра-ёлка стояла в углу с жестяной звездой, и мишура на ней не шевелилась — в кухне не было сквозняка, хотя форточка была открыта. Лопата Зинаиды стояла рядом со шваброй, и обе они отбрасывали по одной тени, хотя гирлянда не горела и светить было нечем.

Никто не сказал ни слова.

✦ ✦ ✦

Кончилось это через час, и час этот в сутки не поместился.

Гирлянда зажглась. Радио договорило «поздравляю» — с той же буквы, тем же голосом. Ключ пошёл, и Пахом открыл шпроты. Шпрот в банке оказалось на одну меньше, чем на этикетке; недостачу списали на час, и это была первая бумага в новом году: Эдуард записал её на салфетке. Ракета со стороны Первого корпуса взлетела и лопнула зелёным, с опозданием ровно на час, которого не было. Часы на стене показали двенадцать ноль одну.

— Сколько? — спросил Борис.

Эдуард смотрел на свои наручные — механические, он заводил их каждое утро.

— По моим — час ноль одна.

— А по стенным?

— Двенадцать ноль одна.

— А по-настоящему?

— По-настоящему, — сказал Эдуард, — у нас разница в час.

Первокурсник, который считал, сидел с открытым ртом. Считать он больше не пытался.

— Что это было? — спросил Пахом.

— Тринадцатый удар, — сказал старший с пролёта. Он не выглядел удивлённым. — Я же сказал: не считайте.

— А если бы не считали?

— Не знаю. Может, он бы и не пробил тринадцатый. — Старший помолчал. — А может, пробил бы, и мы бы просто не заметили. Так тоже бывает: час есть, а никто не в курсе.

— И что теперь с этим часом?

— Ничего. Он теперь просто есть.

Через минуту Пахом сел на пол, где стоял, вместе со шпротами. Гриша хвостом смахнул со стола вилку и не заметил. Людмила проверила карандаш: карандаш писал. Первокурсник, который считал, начал считать заново — с одного, вслух, до тринадцати, — и его в этот раз никто не остановил.

Разбираться пошли всем составом — семеро вниз, к титану. Титан гудел как обычно. Георгий послушал бок ладонью, потом трубу, потом сел на корточки и посидел с ним минуту.

— Ну?

— Ничего, — сказал Георгий. — Он не при делах. Он инструмент.

— В смысле?

— В смысле бьёт не он. Он только звучит.

К половине второго (по наручным Эдуарда — к половине третьего) вернулись наверх, доели, допили и разошлись, и каждый по дороге посмотрел на часы в коридоре, и часы у всех показывали разное.

✦ ✦ ✦

Второго января этаж выяснил, что с часом можно делать.

Ничего.

Это установили экспериментально. Час приходил каждый день — по-разному, без предупреждения, никак не помечаясь: просто в какой-то момент делалось известно, что он идёт, потому что вода переставала течь, техника переставала работать, а тишина делалась не карповской и не ночной, а особой: пустой.

В час титана не работало ничего. Чайник не грелся. Кран шумел, но не давал воды. Приёмник Георгия молчал. Даже котёл на кухне переставал ходить кругами и стоял.

Спать в нём было нельзя — не запрещено, а просто не получалось: закрываешь глаза и лежишь.

Тело час замечало по-своему: после него хотелось есть, как после работы, и у всех одинаково затекала спина, независимо от того, сидели или ходили. Через неделю на этаже перестали удивляться и начали в час титана разминаться — каждый у своей стены, и со стороны это выглядело как физкультура в санатории для тех, кто не разговаривает.

Есть — можно, но невкусно.

Разговаривать — можно, и это было единственное, что работало, отчего в час титана этаж по инерции начинал говорить, и разговоры выходили длинные, ни о чём, и назавтра их никто не помнил.

А учиться — можно. И это выяснила Людмила, потому что она единственная попробовала.

— Я прочитала за него сорок страниц, — сказала она на третий день. — Проверила: помню.

— И что?

— И то, что у меня в сутках двадцать пять часов, а у вас двадцать четыре.

— У нас тоже двадцать пять, — сказал Пахом.

— У вас двадцать пять, из которых один вы тратите на разговоры, которых потом не помните. — Она открыла тетрадь. — Это не двадцать пять. Это двадцать четыре и один.

Эдуард завёл графу — расчерченную аккуратно, по линейке:

ЧАС (УТОЧНЯЕТСЯ) 31.12 — был 01.01 — был 02.01 — был Примечание: продолжительность не измерялась. Измерять нечем.

В неё он каждый день ставил галочку — просто отмечал, что был. Через неделю галочек стало семь, и это была единственная бумага на этаже, которую никто не оспаривал: галочка ничего не утверждала.

Борис в час титана уходил в коридор к батарее — сидел там с блокнотом и не писал. Договариваться было не с кем: у часа не было ни лица, ни двери, ни требования. Он ничего не хотел. Он просто был.

— Первый раз, — сказал Борис Георгию на четвёртый вечер, — я не понимаю, что предлагать.

— А ничего не предлагай.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал Георгий. — Значит, работает.

— На кого?

— Ни на кого. — Георгий постучал по трубе. — Это и есть исправное.

Шестого января вахтёрша Роза внизу вписала в журнал первое за год «Убыло»: первокурсник из девятнадцатой умер в час титана — в тишине, никто не заметил, включая его самого. Зинаида подняла его за четырнадцать минут и сказала, что в этом часу поднимать легче: никто не мешает и не спрашивает, сколько ещё.

— Четвёртый раз, — сказала она ему.

— Пятый, — сказал первокурсник. — Один раз меня подняли, а никто не заметил.

Он сказал это в тринадцатый час, и никто, кроме Зинаиды, не запомнил.

С этого подъёма в час титана он не спал и не сидел — стоял у плинтуса, и пальцы у него на руках шевелились сами, мелко, как шевелятся усы у тех, кто нюхает воздух. Днём это проходило.

А десятого января, в ночь, когда в двадцать третьей загорелись конспекты, титан не стукнул ни разу — и с одиннадцатого в сутках снова стало двадцать четыре.

Заметил это один Эдуард: у него в графе «Час (уточняется)» после десятого числа галочек не было.

Он посмотрел на пустую графу и закрывать не стал. Мало ли.

Швабру в прачечную вернули третьего, со звездой: снять звезду Георгий не дал — сказал, что она теперь праздничный артефакт. Прачечная приняла без вопросов, а на следующей неделе на первом этаже видели швабру, которая мела сама, — недолго и неаккуратно, но мела.