Обрыв (Синяя роза-2)

Глава 1

МаксВ

СИНЯЯ РОЗА Книга вторая

ОБРЫВ

роман

Однажды вечером, когда профессор, расположившись в кресле с чашкой чая в руке, отдыхал от дневных трудов, Семён спустился из своего кабинета, и подошёл к дяде. Старик с улыбкой взглянул на него:

– Ну что, племяш, как у тебя дела, как день прошёл? Рассказывай!

Семён, показывая ему прошитую пластиковой гребёнкой стопу бумаги, торжественно объявил:

– Дядюшка, я, наконец, закончил свой роман. Могу прочитать. Будешь слушать?

Профессор кивнул:

– С удовольствием, начинай.

Семён прокашлявшись, начал читать:

– Обрыв, сказочная повесть, глава первая…

Глава 1

Когда солнечные лучи ослабели, и в воздухе появились нотки первых холодов, их широкие спины и бока начали покрываться шерстью, – тончайшими волокнами янтарно-рыжего тона, без всяких иных цветов, – сверкающими словно медь. А на кожистых крыльях пробились новые перья – поначалу просто белёсые, пушистые комочки. Только через пару недель они превращались в неописуемую драгоценность – длинные, широкие стило всех цветов, какие существуют в подлунном мире. При ходьбе, – а передвигались они величавой, царственной поступью, – оперение переливалось разномастными оттенками, не отпуская взгляда наблюдателя.

Человек появился в Крепости, когда зелёная травка начинала пробиваться из-под жухлого, прошлогоднего пала.

Существа в это время пребывали ещё совсем голые, и под толстой шкурой у них отчётливо выступали бугры мышц, а крылья выглядели совсем беспомощно, своей природной изломанностью внушая только жалость и сочувствие. Цвет обнажённой шкуры – глубокий чёрный, голые крылья прижаты к бокам, расчерчивая их белым, подрагивающим углом. Табун животных, тёмным пятном бездумно перетекал с одного холма на соседний, а клювы жадно отыскивали едва набухшие почки кустов. Они необычайно тихие и молчаливые существа. Без единого звука склёвывающие скудную пищу – едва пробившиеся молодые побеги. Чуть насытившись, животные ложились на землю, и подогнув под себя когтистые лапы, начинали дремать, только хвост с кистью на кончике, подрагивал, изгибаясь.

Всё менялось, когда проходили последние летние деньки. Становилось прохладно, и на глади озера, что растеклось рядом с Крепостью, ветерок начинал нагонять рябь. С первой прохладой существа начинали меняться. Поначалу робкими волосками, а затем густо, и по всей шкуре пробивалась блестящая медь, а пушистые шарики оперения на белёсых крыльях выпадали, сменяясь сразу толстыми цветными штырями. Всё происходило в течении одной недели. Весь табун линял одновременно – уже через несколько дней каждый из них начинал переливаться цветным опахалом на боках, а спина и грудь покрывались длинными волосками рыжего меха, напоминающего металл. И однажды утром все существа, как по команде замирали, подняв клювастые головы к небу – наступила осень.

Только их мощный клюв тёмно-жёлтого цвета, как сухая кость, остаётся неизменным. Он никогда не менялся, и помнит всё, что прошло, а может, и знает будущее. Теперь существа, твёрдо уперевшись в землю задними, львиными лапами, и вцепившись огромными, загнутыми внутрь орлиными когтями в грунт впереди себя, становились величественно-прекрасными в своём сверкающем многоцветье. Теперь они иной раз начинали разминать свои огромные крылья, разнося звуки хлопков по всей территории Крепости. Впереди – дальний путь.

Когда Крепость погружалась в предночную грусть, Человек отправлялся к стене на Дозорный угол, и внимательно наблюдал, как Дозорный созывает животных, выбивая колотушкой долгий звон из висящего на цепи серебряного диска. Он совершал три удара подряд, сливавшхся в воющее многоголосье, и завершал сигнал одним длинным, который подвисал в пространстве, и звал… Человек не мог слушать эти звуки спокойно, и закрывал глаза, уносясь вверх вместе со звоном, не похожим ни на один звук на свете. Точно клок паутины, оторванной от ветви, этот гул проплывал над Крепостью, отскакивая от булыжников мостовой, влетая затем в окна домов, а остатками растекаясь по поверхности озера за стеной.

При звуке серебряного гонга существа замирали, задрав свои птичьи головы вверх, а затем поворачивали клювы в ту сторону, откуда приходил зов.

Становилось тихо. Лишь длинная, медного отлива шерсть колыхалась на ветру. Никто не знает, о чём существа думают в эти мгновения, что хотят разглядеть в небе. Вытянув клювы в одну сторону, они замирали, и слушали незатихающий гул. И когда звук растворялся в начинающей набирать силу темноте, начиналось движение.

Крылатые животные входили в Крепость, наполняя улицы глухим топотом мощных лап и цоканьем когтей. Молчаливым потоком переливались медью мощные тела, крылья напряжённо держались над спинами, и только блеск разноцветных перьев становился виден волшебной рекой тем, кто смотрел на них с верхних этажей. Сверкающая стремнина затекала на все улицы, поднимаясь блеском до сливов на крышах.

Но это всего лишь воображение Человека. Над Крепостью слышно лишь глухой топот мощных лап. Так происходило всегда, и ничего не менялось – каждый следующий день в точности копировал предыдущий. Существа молча двигались по одному и тому же маршруту, связанные одной, общей памятью, которая спала в их глазах, но бодрствовала в каждом движении.

Животные переходили древний настил, и на берегу Озера встречали своих собратьев, вошедших в Крепость с востока. Двигаясь дальше вдоль Озёрного Канала, они огибали жилой квартал, сворачивали на запад, спускались в тоннель под площадью, и выныривали на поверхность у подножия холма. Чуть в стороне от возвышения их дожидались старые существа и молодняк – те, кто не мог уходить далеко из Крепости. Затем весь табун поворачивал на север, переходил ещё один мост – и по длинной аллее наконец прибывал к воротам.

Когда первые существа приближались к стене, Дозорный отпирал ворота. Створы из стальных листов, скованные заклёпами, даже на вид невероятно тяжелы. Массивные, пятиметровой высоты, они увенчались частоколом острых, чёрных шипов, способных остановить любого лазутчика. Не прилагая особых усилий, Дозорный тянул одну створку на себя – и впускал животных. Как только последний из стада оказывался внутри, задвигал тяжелый засов.

Эти ворота – единственное место, через которое можно попасть в Крепость. Глухая стена окружала её со всех сторон, и только птицы могли прилетать и улетать, когда им вздумается.

Наутро Дозорный опять открывает ворота, ударял колотушкой в серебряный гонг, и выпускал существ наружу. И снова запирал створки на засов.

Как он объяснял Человеку: «Вообще-то, в засове нет нужды, Ворота никто не сможет открыть, это непосильная затея даже для нескольких человек. Тут просто такие правила, а их нужно выполнять. Вот я и выполняю».

Дозорный – самый большой человек в Крепости. Он настолько огромен, что с ним даже разговаривать тяжело – он заполнял всё пространство перед собеседником, тут любым словам становилось тесно. Весь день он точил инструменты. Стены в его домике всплошную завешаны топорами, саблями, какими-то скребками и огромными ножницами. Как-то раз Человек попытался притронуться к сверкающим лезвиям, но тот быстрым, но мягким движением остановил его:

– Лучше поберегись. Новые пальцы не вырастают. Это не игрушки, все лезвия я сам ковал, я ведь до этого был кузнецом.

Человек не мог сдержать своего любопытства, и спросил у Дозорного:

– А зачем ты каждый вечер запускаешь существ в Крепость, а утром снова выпускаешь? Они ведь могут ночевать и в лесу.

Хмыкнув, великан снисходительно объяснил:

– Может быть, и могут, но по правилам нужно делать именно так. А я выполняю правила, ты уже знаешь об этом.

Человек, указав пальцем на стену с инструментом, спросил снова:

– Так много инструментов – это для чего? Я ни разу не видел, чтобы ты ими пользовался.

– Много для чего, – ответил Дозорный, – Зимой они все понадобятся. Сам увидишь. Зима тут долгая… А ты выбери пока себе топорик, вижу, тебе нравятся инструменты. Он тебе обязательно пригодиться.

Человек взял в руки самый маленький топор из тех, что лежали на столе. Сжал покрепче, покрутил кистью, и легко рассёк им воздух вокруг себя. Топорик со свистом сделал полукруг. Да, Дозорный настоящий волшебник инструментов, и вполне может гордиться своим искусством.

За воротами у животных есть особое место. Небольшое поле кустарников с красными ягодами на ветках. Существа любят ими лакомиться. Через поле протекал ручей, из которого при желании звери пили. А дальше, за полем, раскинулся лес яблочных дерев. Он так и назывался – Яблоневый лес. Бескрайнее море яблонь тянется докуда хватает глаз и растворяется в дымке у горизонта. Яблоки – постоянная пища крылатых существ.

Крепость имела три Дозорные Башни со смотровыми площадками, на которые можно было взобраться по самой обычной лестнице, что и любил проделывать Человек. Каждый день туда ходил. Там через железные прутья удобно наблюдать за зверями.

– Никто, кроме тебя, не ходит на них смотреть, – сказал Человеку Дозорный, – Впрочем, ты здесь недавно, что с тебя взять? Поживешь, наглядишься – интерес и пройдёт. Как у всех. Ну, разве что в первую половину весны…

– Весной, – рассказывал Дозорный, – люди поднимаются на башни посмотреть на драки животных. В эти несколько дней самцы линяют, а у самок вот-вот появится приплод. И у них, обычно мирных, пробуждаются древние инстинкты – самцы жестоко калечат друг друга. В ход идёт всё – когти, клювы, удары крыльями. Течёт кровь, и рождается новая жизнь.

Но сейчас животные молчаливо лежали в пожелтевшей траве, подогнув лапы. Шерсть отливала начищенным металлом в лучах заката. Вытянув птичьи шеи, звери неотрывно смотрели, как последние лучи растворялись в листьях яблонь. Лишь когда наступал сумрак, накрывавший их полностью, они расслаблялись, и опускали к земле жёлтые костяные клювы.

Так кончался ещё один день в Крепости.

Глава 2

Глава 2

Если вообразить себя птицей, и глянуть на Крепость с высоты, то нетрудно будет заметить, что контур защитного вала с ограждением на нём – описывает форму гигантского яйца, в центре которого просматривается пустое пространство. Это центр Крепости – площадь, вымощенная полукруглым булыжником. Всё внутреннее пространство пересекается водным потоком. Река эта небыстрая, и жители называют её Ленивка. Она заходит в Крепость с западной стороны, под защитным валом, в рукотворный тоннель, и делит всё поселение пополам, вытекая на востоке. Рассечённая водным потоком площадь делится ровно пополам, и имеет двойное название. Соответственно – Верхняя и Нижняя. Две части одной площади разительно отличаются друг от друга. Верхняя ухожена до идеальной чистоты, тут даже мелкой щепки не увидишь, а пространство вокруг кажется заколдованным, и погружённым в мистические чары – здесь никогда не увидишь людей, как и огни в вечерних окнах. Нижняя половина наоборот – тут ветерок постоянно переносит мусор с одного места на другое, там и сям попадаются прохожие, и до самой ночи постоянно слышен гомон бесконечных разговоров жителей Крепости.

В центре Нижней высится каменный обелиск. Он стоял тут всегда – но нет ни одного свидетеля, который бы мог уверенно заявить, что он помнит времена, когда «На Нижней было пустынно», хотя есть многие, кто уверенно заявляет, будто этот неизвестно кем отполированный до блеска каменный штырь появился здесь, когда ещё и Крепости самой в помине не было. Его так и называют – Вечный.

От Верхней площади полукругом расходятся узкие улочки. Здесь больше всего жилых домов. Все здания сложены из крупного речного камня, редкие – из кирпича. Здесь – пустынно, на стенах нет ни объявлений, ни вывесок, и совершенно непонятно, что это – брошенная лавка, или контора нотариуса, где все заснули надолго, или же вообще – похоронное бюро, которому уже некого стало закапывать.

Человек бродил по узким улочкам, заглядывая в тёмные окна, и ему чудилось, что там есть живые, но неизвестные ему люди, которые потихоньку, стараясь не греметь инструментами, делали свою работу.

В самой глубине хитросплетения пустынных тротуаров расположено Хранилище. Обычная каменная постройка, как и все вокруг. Таблички, как и на остальных домах, на стене нет. Состарившийся, запылённый стеновой камень, кованые решётки на окнах, вход – не крыльцо, а спуск в полуподвал. Если бы Человеку сказали, что тут хранят дрова на зиму, он бы спокойно поверил. И если бы не схема, которую нарисовал Дозорный, то тут можно было бродить в поисках до самого утра. Он в подробностях объяснил Человеку:

– Найдёшь Хранилище, спускайся вниз, и найди там Дежурного, он выглядит, как маленький мальчик. Скажи ему, что тебя отправили слушать звуки прошлого, он посоветует, что делать дальше.

– Звуки прошлого? Как мне понимать это – звуки прошлого?

Дозорный во время разговора занимался своим любимым делом – правил точильным камнем разные инструменты. Чтобы ответить на вопрос, отложил очередной топор в сторону, а камень аккуратно завернул в чистую тряпицу:

– Звуки прошлого – это звуки прошлого. Там, в Хранилище, их столько, что жизни не хватит слушать. Бери любой, и слушай.

Взяв с верстака изогнутую саблю, он придирчиво осмотрел острую кромку, и положил её в деревянный чехол, который за специальное ушко повесил на крючок в стене. Потом повернулся к Человеку:

– Мы можем болтать с тобой о чём угодно – но, если хочешь, просто расскажи какую-нибудь историю. Я с удовольствием послушаю. Это дело твоё. Моё же – выбрать, разговаривать с тобой, или нет. Если будешь продолжать спрашивать, то хочу сообщить тебе сразу – не на все твои вопросы я буду давать ответы. Вот так обстоят наши с тобой дела. Но ты должен понимать, что теперь твоя работа здесь, в Крепости – ходить каждый день в Хранилище, и слушать там звуки прошлого. Это твоя работа. Будешь являться туда к восьми вечера, и до полуночи, или до часу ночи – слушать звуки прошлого. Я не знаю, что там – пение скрипки, шум ветра, или слова. Разберёшься сам. Дежурный покормит тебя, когда сочтёшь нужным. Весь остальной день можешь заниматься, чем хочешь. Так понятно?

– Да уж куда проще. Мне всё ясно, – ответил ему человек, – А как долго мне предстоит этим заниматься?

– А вот на этот вопрос тебе никто не сможет дать ответ. Я тоже его не знаю. Могу предположить – только когда придёт время для чего-то другого, – ответил Дозорный. Сняв со стены очередной топорик, он пристроил его у себя на коленях, достал из ящика грубый оселок, и занялся правкой очередного лезвия. Немного погодя остановился, и поднял взор на собеседника:

– Посёлок наш, что внутри крепостных стен – небогатый. Можно даже сказать, что довольно бедный. И ничего лишнего, чтоб ещё и кормить бездельников – не вырабатывает. Тут абсолютно все работают. Ты, например, должен слушать в Хранилище звуки прошлого. Или хочешь развлекаться и бездельничать?

– Нет, конечно, – пожал плечами человек, – Работы я не боюсь. Работать вообще лучше, чем сидеть без дела. Я вот так думаю.

– Правильно думаешь. Это хорошо, – кивнул Дозорный, проверяя ногтем остроту кромки, – Значит, нужно начать поскорее. С этого момента твоё имя будет – Слушатель Звуков. Как я, например, – Дозорный смотритель. И ты, и я – больше никто, кроме этих понятий. Это ты понимаешь?

– Да, я понял тебя, – ответил человек.

– В Крепости может быть только один-единственный Дозорный Смотритель. И один Слушатель Звуков. Но для правильного слуха нужен необходимый уровень. Я помогу тебе приобрести его.

Закончив объяснения, он поднялся со стула, и достал с полки маленькую чашку. Налил в неё масло, и чиркнув спичкой, поджёг. Со стены снял нож с необычной формой лезвия – на кончике у него было выточено тонкое шило. Прокалив его на огне, задул пламя, и дождался, чтобы металл остыл.

– Теперь поверни голову, я приспособлю твои перепонки для предстоящей работы, – сказал человеку смотритель, и успокоил, – Не пугайся, боли не будет. И займёт буквально миг.

Он прижал ему пальцами ухо вплотную к черепу, и быстрым движением проткнул перепонку. Боли действительно не было. Шило входит мягко, с еле слышным шуршанием. Такое же действо он провёл и с другим ухом. Закончив, осмотрел результат, и подвёл итог:

– Когда с прослушиванием будет закончено, эти проколы быстро зарастут. Они нужны только для прослушивания прошлого. Поэтому опасайся громких звуков за пределами Хранилища. Я дам специальные затычки, и ты не забывай ими пользоваться. А лучше спроси у Дежурного меховые наушники, они тоже хорошо заглушают всякий шум. Да и теплее с ними. Сделаны из шерсти Существ. Он их сам изготовляет.

Дозорный открыл один из своих бесчисленных ящичков, что были встроены в верстак, и вручил Человеку полотняный мешочек:

– Тут затычки. Их много на случай, если потеряешь свои, или забудешь где. Только засунь в карман, чтобы всегда под рукой были.

В Хранилище Человек появился через несколько дней, вечером, когда уже начинало смеркаться. Входная дверь тяжело, со скрипом открылась, и в лицо ему пахнуло долгими годами пустоты, а ещё – пылью. Древний паркетный пол совсем истёрся, а стены пестрели выцветшими пятнами забытых солнечных лучей.

После входа он сразу же оказался в длинном коридоре, по обоим сторонам которого тянулись бесчисленные двери с изъеденными ржавчиной ручками. Чистая, и даже отполированная, только у одной двери – со вставкой из замутнённого стекла в верхней части. Как раз оттуда шёл свет. Человек осторожно постучал по филёнке, потом ещё несколько раз, но никто не подошёл. Тогда он взялся за ручку, повернул, и открыл дверь. Внутри никого. Помещение напоминало выгородку в производственном здании – оно огромное, пустое и нет ни одного окна. Ближе к стене, противоположной входу, стоял старенький, простой стол. Рядом пара стульев со спинкой. Стулья тоже старинные, их, кажется, называют «венские». Раньше они были покрыты лаком, но сейчас он почти весь облез, и поэтому стулья выглядят грязными и нищенскими. Рядом со столом стояла совершенно антикварная, чугунного литья «печка-буржуйка». На другой стене висели часы с маятником, и под ними – стойка для выдачи книг. На печке бурлил кипящий чайник. За стойкой видно ещё одну дверь с такой же вставкой из замутнённого стекла, что и на входной. Стучать в неё человек постеснялся, и просто присел на стул, и решил подождать – вдруг кто-нибудь появится.

По поверхности стойки рассыпаны булавки с цветными шариками на одном конце. Он взял несколько, покрутил между пальцами.

Мальчишка появился из-за двери минут через десять. В руках – что-то похожее на очень длинные ножницы, и пучок цветных шнуров. Увидев сидящего на стуле, он опешил от неожиданности, и замер на месте:

– Извините, я не знал, что кто-то сюда зашёл. Там, в той комнате, такой беспорядок. Я вот и занимался – расставлял по местам разные вещи, да мусор смёл.

Человек не говорил ни слова, буквально впившись взглядом в лицо подростка. Что-то беспокоило его, в памяти взбаламутились какие-то образы, но он никак не мог сформулировать нужные слова.

Мальчик, положив на стойку инструмент, шнуры, с укоризной сказал человеку:

– Что вы здесь ищете? Сюда уже несколько лет никто не заходил. Мне так говорили, – и добавил, – Здесь, вообще-то, место только для Слушателя Звуков.

Человек кивнул. Пытаясь упорядочить вращающуюся спираль памяти, он разглядывал детское лицо, вихрастые волосы. Но образы ускользали, нужные вопросы не появлялись, и он просто закрыл глаза.

А Дежурный продолжал сыпать вопросами:

– Может, вы зданием ошиблись? Они в этом районе все друг на дружку похожи. Но вот этот дом только для Слушателя Звуков. Ну, и конечно, я ещё тут. Я за порядком слежу.

Человек жестом остановил его:

– Понятно. Успокойся, я всё равно ничего не слышу. Послушай, что я тебе скажу – я пришёл слушать звуки. Так мне сообщили в Крепости.

– Простите, вы не могли бы повернуться боком ко мне?

Человек аккуратно вытащил из ушей затычки, и отвёл взгляд в сторону. Парень, приблизившись, посмотрел сначала в одно ухо, затем в другое. Что-то сразу же, неуловимо поменялось в его голосе:

– Всё, на этом всё. Вы не будете против, если я предложу вместо этих затычек меховые наушники? Сможете одевать их, когда выходите из дому, они отлично сдерживают слишком громкие звуки, вы их не потеряете, и, кроме всего прочего, они красиво выглядят. Я их сам сделал, из шерсти Существа. Принести?

Человек кивнул:

– Валяй, посмотрю.

Дежурный развернулся, и ушёл в комнату за стойкой. А назад вернулся, держа в руках два круглых диска, переливающихся рыжим мехом и соединённых между собой дужкой.

– Шерсть я собрал, когда у существ линька была. Подождал, когда они уйдут, и тогда уже поднимал с земли сброс, а то они очень не любят, если при них это делать. Примерьте, мне кажется, вам подойдут, – сказал он, протягивая человеку свою поделку.

Одев диски на уши, человек поправил их поудобнее, и показал мальчишке большой палец: «Отлично!» Наушники и в самом деле, оказались отличной заменой ушным затычкам, которые, надо признать – очень мешали в ухе, и их постоянно хотелось вытащить, и забросить подальше. Дежурный заулыбался, и ответил:

– Вот и отлично! Забирайте и носите. В них ещё и в холодные дни теплее. Зима уже скоро. Хотите чаю?

– Давай, с удовольствием, – ответил гость.

Парень сходил в заднюю комнату, принёс две чашки, налил из чайника, стоявшего на печке, и сел за стол напротив. Отхлебнув, заговорил:

– Я завариваю сразу в большом чайнике, и ещё кипячу несколько минут. Так, на мой вкус получше получается. Теперь по делам – сегодня я приготовлю всё, что нужно, а слушать начнём завтра. Вы будете слушать прямо здесь? Есть ещё Зал Эха, но он сейчас закрыт. Завтра можно…

– Я могу прямо здесь начинать, – перебил его Человек, – Меня это устроит. Ты мне поможешь?

– Конечно. Это и есть моя работа – следить за порядком в Хранилище Звуков, и помогать тому, кто их слушает.

– Послушай, Дежурный, мы с тобой раньше нигде не сталкивались?

Сведя брови, мальчишка в упор посмотрел на Слушателя, очевидно, пытаясь припомнить, но покачал головой:

– Знаете, в Крепости память – штука очень неравномерная, на неё надеяться довольно сложно. Что-то я помню хорошо, а некоторые вещи – совсем недоступны. Может, воспоминания о вас в той области, которая не вспоминается? Уж простите…

– Да ничего страшного, – ответил Человек, – Не помнишь, так не помнишь. Забудь ещё раз.

– Я тут давно живу, может где и сталкивались. В Крепости не так много людей живёт, – ответил мальчишка.

– Я тут всего несколько дней.

– Да? – удивился Дежурный, – Значит, вы что-то перепутали. Я здесь с самого рождения, и никогда не уезжал. Наверное, кто-то похожий на меня.

– А давно ты тут? Сколько тебе лет? – продолжал разговор Человек.

Мальчишка с пониманием кивнул:

– Я вас понял. Многие спрашивают. Я не подросток, мне уже за двадцать. Это врождённое, какая-то железа́ в мозгу неправильно работает. Вы об этом?

– Да. Должен был уточнить, извини. Нам ещё долго вместе предстоит работать. Лучше сразу выяснить. Просто смотрю на тебя, разговариваем, и я чувствую некоторое несоответствие в твоём облике. Выглядишь ты лет на десять, а речь как у взрослого.

– Верно, всё так и есть. Это хорошо, что мы выяснили такую деталь сразу. В ином случае это мешало бы тебе слушать прошлое, верно? – ответил парень.

– Согласен, и прости меня ещё раз, а то как-то неловко за такие вопросы.

– Да ничего страшного, не думайте об этом. Зато теперь знаете точно, и ничего мешать не будет. Прослушивание, это очень серьёзное и ответственное дело. Нельзя выполнять как попало. Я про звуки прошлого говорю.

– Наверное, так и есть, – ответил Человек. И отхлебнув из чашки, добавил – Вот только иногда накрывает беспокойство, и начинает казаться что не так давно мы жили совершенно иной жизнью, и совсем в другом месте. А потом по какой-то причине всё это позабыли, и стали жить, как сейчас, ничего о себе не зная. Тебе никогда такое в голову не приходило?

– Вообще-то нет, – ответил собеседник, – А может, вам такое, кажется потому, что вы – Слушатель Звуков прошлого? Все-таки Слушатели Звуков думают совсем по-другому, чем окружающие. И чувствуют тоже не так, как все люди.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Человек.

Дежурный, подливая чай себе и ему, задал вопрос:

– А вот вы сами знаете, где были и что делали раньше?

– Нет, – ответил человек, – Но мне кажется, будто до этого был ещё какой-то мир. Совершенно точно. И будто бы там я сталкивался с тобой…

В Хранилище стояла полная, абсолютная тишина. Ни одного звука не слышалось с улицы, и, похоже, что во всём здании кроме них, никого больше не было.

– Я даже не знаю, зачем я здесь, – сказал человек, – Видимо, с какой-то целью. Но не помню, с какой.

– Это очень спокойное место, – ответил собеседник, – Может, вы здесь потому, что искали покоя? Если так, то вам здесь точно понравится.

– Может быть, – согласился гость, – Что я должен делать сегодня?

Дежурный помотал головой, поднялся со стула, и убрал со стола пустые чашки. Глянув после этого на него, спокойно сказал:

– Сегодня у вас никаких дел нет. Работа начнется завтра. А пока идите домой и отдохните как следует.

– Завтра – значит завтра, – сказал Человек.

– До свидания, – кивает Дежурный.

Человек вышел из Хранилища, и остановившись на мосту, опёрся на перила. Он слушал шум реки, смотрел на Крепость, которую в очередной раз покинули существа. Вечный пик, крепостная стена, дома вдоль реки и щербатые горы Верхнего Хребта встают в ранних сумерках бледными голубыми тенями. Кроме журчанья воды в реке, не слышно ни звука. Даже птицы все до одной куда-то исчезли. Человек вспомнил услышанную от Дежурного фразу: «Может, вы здесь потому, что искали покоя?», и тяжело вздохнул, – «Как бы то ни было, проверить это я всё равно не смогу».

Глава 3

Глава 3

На следующий день Дежурный выложил на стол перед человеком первый звук прошлого. А он с недоумением разглядывает его. То, что он увидел, никак не вязалось с названием «звук прошлого». Ему казалось, что это будут какие-нибудь экзотические музыкальные инструменты, ну, или старинные грампластинки, на худой конец.

– То, что вы видите, это и есть звук прошлого, – произнёс парень, – Точнее, он там, внутри.

Пожимая плечами, человек кивнул.

– Возьмите его в руки, подержите. Постарайтесь пока просто привыкнуть.

Человек осторожно взял предмет, осмотрел, заглянул внутрь. С недоумением взглянул на Дежурного.

Он держал в руках птичий клюв. Довольно крупный экземпляр, может, даже чересчур. Клюв полностью состоял из кости. Нет никаких роговых наслоений, или чешуек. Просто кость. У основания видны не отвалившиеся кусочки, это остатки черепа. Поверхность отливала бликами огонька свечи, что стояла сбоку от человека. Такое впечатление, что кость кем-то отполирована. Он очень лёгкий. Нижняя часть, – подклювье, – соединена с верхней суставным замком, и шевелится. Человек приоткрыл створ, заглянул внутрь, но не увидел там ничего. По-прежнему держа клюв в руке, он вытянул её вперёд, и начал рассматривать предмет издалека, слегка поворачивая его.

– Это клюв существа из Крепости? – спросил он.

Дежурный кивнул:

– Верно. И внутри него хранится звук прошлого, – тихим голосом ответил он.

– И я должен его слушать?

– Это и есть работа Слушателя Звуков прошлого.

– Что я должен сделать после того, как прослушаю его?

– Совершенно ничего. Вы просто слушаете, и всё.

Человек пожал плечами, и обиженно произнёс:

– Это как-то неправильно. Если я услышу, например, музыку, то мне кажется, нужно записать её в нотах, хотя я ничего в них не понимаю. Но могу освоить, если будет необходимо. А если услышу чей-нибудь разговор, или просто сообщение словами, то, думаю, это следует записать текстом. А иначе какой смысл в слушании?

Дежурный покачал головой:

– Какой тут смысл, этого я не знаю. Может, если будете долго прослушивать разные звуки, это вам и откроется. Меня это уже не трогает. Я обязан выполнить свою часть, а в неё входит только помочь вам здесь освоиться. И больше ничего.

Человек положил клюв на стол, и вновь принялся разглядывать его. Вокруг повисла тишина. «Может, эти звуки снаружи, и надо просто спокойно подождать?» – подумал он, и тут Дежурный прервал его размышления:

– Давайте покажу, как это нужно делать. Но я сам ничего не услышу, это можете только вы. Смотрите внимательно. Берёшь клюв в левую руку, поворачиваешь основанием к себе, а большой палец правой просовываешь внутрь, потом прижимаешь его к внутренней поверхности надклювья. Теперь прикладывайте основание к уху, и слушайте.

– К правому?

– Без разницы. Если зажмёте левой, то прикладывайте к левому. И не напрягайтесь. Слушайте спокойно, как бы – между делом. Только не убирайте раньше времени, даже если будет больно ушам.

– Больно? Возможно и такое?

– Да. Если долго слушать, клюв нагреется, и появится посторонний шум. Вам нужно в этот момент пошевелить большим пальцем, чтобы перенастроить звук.

Глядя на Дежурного, и слушая, как он даёт советы, Человек вдруг почувствовал болезненный укол в центре груди, и ему показалось, что этот клюв он где-то уже видел – гладкий до блеска, и выглядевший, будто кто-то вырезал его из цельного куска кости. Но воспоминание это, или всего лишь моментальное искривление пространства-времени, он разобрать не смог.

Заметив отстранённое состояние Слушателя Звуков, Дежурный, слегка наклонившись, участливо спросил его:

– О чём вы думаете?

Человек покачал головой:

– Да так, ни о чём. Ну, я вроде бы, понял твои объяснения. Теперь нужно попробовать.

– Тогда нужно что-нибудь поесть, а то после будет некогда.

Он взял со специальной подставки сковороду, и поставил её на плиту. Это гуляш птицы с овощами. Помешивая лопаткой, подогрел до пара. По комнате разлился дурманящий запах приправ, и человек почувствовал, как во рту набирается слюна. Разложив еду по тарелкам, Дежурный порезал хлеб. Поджарка оказалась вкусной – оба ели молча. После еды повар принёс травяной чай.

Слушать звуки прошлого оказалось не так просто, как звучало из объяснений. Прорывавшийся иногда тонкий писк прерывался невнятным бормотанием, когда глуховатый голос начинал закольцовано повторять одну и ту же фразу. Человек пытался уловить что-то связное в незнакомых словах, и тут всё рушилось оглушительным крещендо, и приходилось сосредотачиваться снова. Но он чувствовал, что нужный звук рядом, что он пытается протолкнуться в хаосе звучавшей какофонии, и пытался ухватить его за краешек, чтобы вытянуть наружу. Он слышал его шорохи, и даже, закрыв веки, видел мутные картинки. Но связного, стройного звучания уловить не мог.

Заметив его мучения, Дежурный принёс другой клюв. Его прослушивание привело к похожему результату. За окном сгустилась темнота – уже наступила глубокая ночь. Человек положил клюв на стол, и потёр веки.

– Если устали, то нужно остановиться. Нельзя доводить перепонки до повреждения, – сказал наблюдавший за его попытками помощник.

– Наверное ты прав, – ответил человек.

– Тогда на сегодня достаточно. Говорят, поначалу всегда так. Потом привыкнете. Торопиться не нужно, – участливо посоветовал ему Дежурный.

Он отнёс клюв обратно в хранилище, и начал собираться. Выгреб горячие угли из печи, и ссыпал их в ведро с песком, – и взглянув на Человека, продолжил:

– Самое главное – нельзя останавливаться, не нужно давать себе сесть н начать жалеть себя. Если становится совсем плохо, всё равно нужно продолжать обязательно делать свою работу хоть немножко. Рано или поздно всё снова придёт в обычные берега. Так мне говорил наставник, и он был прав. А ещё он говорил вот как: «Тягость может овладеть телом, но не твоей сутью».

– Это верно, – ответил Человек.

– Хотя, если честно, я не знаю, что такое – «моя суть». Не понимаю, только слово помню.

– Твоя суть, это твоё личное отношение к миру, и она только твоя, не похожая больше ни на чью другую, – сказал Человек, – Наше «я» существует само по себе. Как ветер. Оно постоянно меняется, а мы просто чувствуем его присутствие. Но, похоже, здесь, в Крепости всё происходит по-другому.

Дежурный закрыл дверцу печки, убрал со стола медный чайник и тарелки, помыл посуду. И после завершения последних дел одел тёмно-серое, до пят пальто, застегнул пуговицы. Одевшись, долго стоял в задумчивости перед погасшей печкой. Взглянув на Человека, спросил:

– Ты пришёл из какой-то далёкой страны?

– Да, – ответил он.

– Расскажи о тех местах.

Человек покачал головой:

– Я ничего не помню об этом. Извини. Думаю, когда меня лишили моей сути, память о том мире куда-то пропала. Я не могу ничего вспомнить.

– Но ты ведь знаешь, кто ты?

– Да вроде…

– Расскажи о местах, где ты жил.

Человек начал рассказывать:

– Я помню только, что в том поселении не было ограды, а все люди были со своей сутью. У меня тоже она была, но когда я подошёл к воротам, Дозорный смотритель взял её на хранение. Он сказал, что с этим в Крепость заходить нельзя. Потом принёс искривлённый меч с зазубринами на лезвии, велел мне стоять ровно, и поширкал мечом у меня за пятками. Затем резко рассёк воздух ровно вдоль спины, и моя суть отделилась. Она подёргалась, сопротивляясь, но, оторванная от меня, отползла в сторону. Очень жалко было на неё смотреть. Суть показалась какой-то измятой и печальной. Я подошёл, и поговорил с ней немного.

– Прости, – сказал я ей. – Похоже, нам придется расстаться на какое-то время. Я этого не хотел. Так вышло. Ты можешь немного потерпеть и подождать меня здесь?

– Немного – это сколько? – спросила суть.

– Пока не знаю, – ответил я.

– Ты не боишься потом пожалеть об этом? – тихо спросила суть, – Я не понимаю, что происходит. Но уверена совершенно точно, что когда человек расстается со своей сутью – это неправильно. Тебе не кажется? А ещё я думаю, что ты поступаешь неверно, и само место это – неправильное. Человек не может без сути, и суть не может без человека. А мы с тобой существуем, хоть нас и разделили. Здесь какая-то страшная ошибка. Тебе не кажется?

– Действительно, странно, – признал я. – Но ведь и само это место странное с самого начала. Чего ж удивляться, если в странном месте случаются странные вещи?

Суть не согласилась:

– Это просто слова. А я без слов чувствую – здесь даже воздух неправильный. Это не наше место, то есть – оно не для нас. Зачем ты бросаешь меня?

А что я мог ответить – её уже отрубили от меня. Но хоть что-то сказать было нужно, это была всё-таки моя суть. И я попытался приободрить её:

– Скоро я разберусь, что тут происходит, и вернусь за тобой. Мы снова будем вместе.

На суть покачала головой:

– Это просто твоё желание. У меня плохое предчувствие. Давай лучше подумаем, как убежать отсюда, и вернуться назад, в тот мир. Откуда мы пришли.

– Но я не знаю, как вернуться назад. Ты ведь тоже не знаешь, верно?

– Я обязательно узнаю, чего бы это ни стоило. И ещё вот что – мне хотелось бы видеться с тобой иногда. Ты будешь приходить?

Я покивал ей, и вернулся к Дозорному. Все время, пока мы разговаривали, он собирал раскиданные по площади камни и отбрасывал в сторону. Когда я подошел, он вытер о рубаху запачканные ладони и положил огромную руку мне на плечо. Что он демонстрировал лишний раз – силу или все-таки дружелюбие, я так и не понял.

– За твоей сутью будет хороший уход, – сказал он, – Хорошая еда, каждый день прогулки. Не беспокойся.

– А навещать можно?

– Да, конечно, – ответил Дозорный, – Не всегда, когда захочется, но встречаться вы можете. В нужное время, в нужной ситуации – когда сочту нужным я сам.

– А что делать, если я захочу вернуть свою суть?

– Я смотрю, ты всё еще не понимаешь, куда попал, – проговорил он, не снимая ручищи с моего плеча, – Ни у кого в этом городе нет сути. И никто, попав в Крепость, не может её покинуть. А значит, в твоем вопросе нет никакого смысла.

Закончив рассказ, Человек посмотрел на Дежурного, и развёл руками:

– Вот так я и потерял свою суть. Трудно ещё что-то добавить. Может ты сможешь?

Тот в ответ пожал плечами:

– Так в Крепости у всех так. Вы в этом не уникальны.

– Об этом я знаю. Меня пугает другое.

– А чего вы боитесь?

– Прошло всего несколько дней, а я уже начинаю о ней забывать. А ведь когда-то она была частью меня. И мне кажется, что я из-за этого потеряю ещё что-то.

– О чём вы говорите? Я не понимаю.

Человек поднялся со стула:

– Я говорю как раз об этом – скоро и я перестану понимать. Забуду, кто я такой.

Дежурный покачал головой:

– Вы – Слушатель Звуков прошлого. Если вдруг забудете, в Крепости есть кому напомнить.

– Хорошо. Тогда пойдём.

– Уже темно, вы хорошо помните дорогу?

– Конечно. Сейчас выйду из этого квартала, доберусь до Верхней площади, а дальше нужно топать вдоль Канала. Потом перейду Мост, и уже потом – иду вдоль улицы Колокольчиков. Ты, кстати, не знаешь, откуда взялось такое название?

Парень улыбнулся:

– Может быть вы не поверите, но старики говорят, что раньше Крепость была центром большого города. По Каналу ходили баржи и катера, а там, за ограждением, где сейчас Яблочная роща и леса, стояли фабричные цеха. В пустых домах, что внутри крепости, жили рабочие и их семьи. Очень много людей. На улице, про которую ты спросил, проживали работники цеха, который занимался изготовлением колоколов для церквей. Отсюда и название возникло. Вот так мне рассказывали.

– И как всё закончилось?

– Ты задал неправильный вопрос.

– И какой же правильный?

– Думаю, что верным будет спросить: «А стоит ли этим басням верить?» Это ведь всего лишь слова и разговоры. Свидетелей этих времён нет. Мне думается, что Крепость всегда была такой, как сейчас. Ты можешь себе представить, чтобы тут не бродили эти величавые животные?

– Вообще-то, с трудом.

Дежурный кивнул:

– Вот и я об этом. А некоторые рассказывают, что в давние времена их тут не было. Я в это не верю. Ты ещё не видел, как они летят?

– Нет, не довелось.

– Величественное зрелище. Лето идёт к завершению, скоро они будут улетать, тогда и увидишь. Хотя нет, надо далеко за Крепость уходить. Дозорный не разрешит.

Застёгивая пальто, Человек уточнил:

– О чём ты говоришь?

– Существа не взлетают с земли, как птицы, они прыгают с края пропасти, с Обрыва. Такое место есть только недалеко от Верхнего хребта. Туда они идут на лапах. Целый день идут, и прыгают уже почти ночью.

– Ты это видел?

– Нет, но так рассказывают.

Человек усмехнулся:

– А стоит ли этим басням верить?

Дежурный оглядел комнату, где они вели разговор, и заторопился:

– Пойдёмте уже, не то совсем темно сделается. Здесь по ночам очень мрачно.

– А Луна?

– Что такое луна?

Человек остановился возле двери, и обернулся к мальчишке:

– Не знаю. Сказал, а сам не знаю о чём. Наверное, воспоминание из той жизни, до Крепости.

Дежурный досадливо поморщился, и достал из кармана связку ключей:

– Лучше выходите, Слушатель Звуков, не то ещё что-нибудь в голову придёт. Мы так до утра будем выяснять – кто, и что помнит.

Едва они вышли за дверь, как в лицо прилетел ветер, совсем ещё холодный. Ветру хотелось поиграть с новенькими, ведь до их появления он пытался растормошить равнодушные ивы, но тщетно. Поняв, что и эти двое не станут танцевать в его объятиях, устало опустился вниз – влажный воздух невидимыми клубами расстелился по земле.

Дойдя до Вечного обелиска, попрощались:

– Я теперь до Нижнего моста, – сообщил Дежурный, – До свиданья, Слушатель. Завтра встретимся.

– Да, конечно. Я обязательно буду. Теперь это моя работа. Прощай.

И человек зашагал вдоль Канала. Когда-то давно, если верить рассказам Дежурного, по нему плавали сухогрузы и баржи, а теперь шлюзы наглухо заперты; вода ушла, и белесый песок на местами обнажившемся дне напоминает морщины на скелете гигантского ископаемого. Причалы, на которых когда-то разгружали суда, заросли высокой травой. Из ила торчат старые бутылки, ржавые детали станков, а меж ними догнивают деревянные плоскодонки. Человек перешёл последний, совсем небольшой мост, и оказался возле своего дома. Ещё один день подошёл к концу.

Глава 4

Глава 4

– Свою суть ты уже не вернёшь, сказал Человеку пожилой Дворник, отпивая из пиалы горячий отвар.

Всю свою жизнь он махал метлой и скрёб лопатой мусор на улицах. Лицо его, прокопчённое солнцем, и задубевшее от мороза, не выдавало эмоций. Он был немногословен, и отвечал только по делу. Любое его высказывание преподносилось, как окончательная мудрость, да ещё и высеченная в камне. Теперь он был соседом Человека по комнате. Всё то время, когда распорядок дня сводил их вместе, они играли в «фигурки», так Человек назвал игру, которая оказалась довольно распространена в Крепости. У каждого игрока было по десять фигурок разных животных, некоторых человек даже не знал, как называть, – а может, просто не помнил, – которые лежали кучкой перед играющим. Требовалось выбрать одну, и ставить её на край игрового поля, которое состояло из деревянной доски с просверленными в ней ямками. По этим ямкам делались ходы. Каждая фигурка имела свой, только ей присущий ход. Попадавшие по линии хода фигуры соперника считались «убитыми», и победитель забирал их себе. Правила игры оказались довольно вычурными, да и запомнить все движения фигур сразу было не так-то просто, поэтому у Человека никак не получалось выиграть, но он очень надеялся сделать это.

– Дозорный прав, – продолжал Дворник, – В твоих вопросах нет смысла, а значит, у тебя нет шансов. Жить со своей сутью в Крепости нельзя. Поэтому он так и сказал. А выйти из Крепости, однажды зайдя в ворота, невозможно. Как говорят военные люди – для обратного манёвра места нет. Вход – полушка, выход – алтын, которого у тебя ещё и нету. По крайней мере так будет до тех пор, пока есть крепостная стена, и ворота с Дозорным.

– Но я даже не думал, что потеряю свою суть навсегда! – пожаловался Человек, – Ведь никто мне этого не объяснил…

– В Крепости философии нет, она живёт по своим законам. Никто не обязан оправдываться перед тобой за это. Жаль, но тут ничего не поделаешь.

– А что будет с моей сутью дальше?

– Да ничего особо и не будет. Усохнет помаленьку, да и умрёт потом. С остальными так и произошло. Не думаю, что с твоей будет по-другому. Давно её видел?

– После того, как её отрубили от меня – ни разу. Я пытался, но Дозорный не разрешает. Сказал, что это для безопасности. Пока так.

– Что ж, присматривать за всеми – его работа. Он за это отвечает. Чтобы был порядок. А это главное. Тут тебе никто не поможет. Дозорный – крутой мужик, чужого мнения не слушает. Остаётся ждать.

– Да, тут ты прав. Буду ждать. А ты как думаешь, чего он опасается?

Раздумывая, Дворник допил отвар, и вытащив из кармана клетчатый носовой платок, тщательно вытер губы. Затем встряхнул его, аккуратно сложил вчетверо, положил обратно в карман, и только тогда ответил:

– Он не может допустить, чтобы вы со своей сутью держались друг за друга. Не то ему придётся разрубать вас по-новой. А это очень тяжёлое мероприятие, даже для него. Он, как и все – устаёт. Хоть и очень сильный.

Сосредоточившись на игре, старик делает несколько ходов, и громко заявляет:

– Моя лягушка убивает твоего медведя.

– Пусть убивает, – соглашается Человек, и едко замечает, – только придётся ей сидеть в своём болоте.

Передвинув дракона вплотную к ней, отрезает путь. Дворник, крякнув с досады, опять задумался, глядя на разношёрстный зоопарк на доске. Он знает, что победит, не смотря на мелкие провокации Человека, но не устраивает побоища. Он играет, чтобы ещё раз проверить свой ум.

– Смерть собственной сути, это больно, – говорит Дворник, переставляя курицу по диагонали, при этом забирая овечку и черепаху у соперника. У Человека остаётся ещё три фигурки, и поражение уже близко. А старик продолжал говорить:

– Больно хоть для кого. У меня было также. Но одно дело, когда твою суть отрубают, скажем, в десятилетнем возрасте, когда самосознание ещё не особо учитывает особенностей своей личности. У меня получилось гораздо страшнее: Я понимал, что моя суть умирает, когда мне было шестьдесят семь лет. Скажу тебе честно, забыть свою суть в таком возрасте – очень, и очень тяжело. Иногда думал: лучше бы меня от неё отрубили, и спрятали в сарай.

– А как долго живёт суть, когда её отрубают?

– Одинакового срока для всех нету. Все ведь разные. Кто-то сильный, и может долго черпать из пространства нужную им еду, а другой – хилый и тонкий. Тут климат суровый. Зимой очень холодно. Из опыта наблюдений знаю – ни одна суть до весны не доживала.

Человек решил сдать игру:

– Давай закончим, я всё равно проигрываю – фигур мало осталось.

– Давай сделаем так – я разрешу тебе сходить ровно пять раз. Подумай, отрыв хороший, может, получиться развернуть игру в свою пользу. Игра есть игра – вдруг повезёт.

Человек задумывается над доской, и соглашается:

– Хорошо, попробую.

Пока он думает над ходами, Дворник задумчиво смотрит в окно:

– Сейчас тебе тяжелее всего. Волосы на голове выбрили, а новые ещё не отросли.

– Хочешь сказать, что моя отрубленная суть ещё жива?

– Да, про это я и говорю, – кивает он, – Я помню, как это было со мной – перебегать в уме от прошлого в сейчас, и ещё непонятно, в кого превратишься. Кидает в разные стороны. Но как только отрастут новые волосы, о старой причёске уже не вспоминаешь.

– Так и теряют свою суть? – уточнил человек.

Дворник молчит.

– Простите меня за болтовню, – говорит человек, – Но я ничего не знаю о Крепости. Все время боюсь что-то сделать не так. Кто ей управляет? Для чего такая высокая огородка? Почему каждое утро существ выгоняют, а вечером запускают обратно? Что такое звуки прошлого? Ничего понять не могу… Вы сейчас для меня единственный, у кого могу что-то узнать.

Через паузу, не поворачиваясь от окна, Дворник ответил:

– Я сам всего не знаю. А для объяснения некоторых вещей у меня не хватает запаса слов. Но тебе не нужно волноваться. Говорят, что с теми, кто появляется в Крепости, самое страшное уже произошло. А тут всё устроено достаточно справедливо. Со временем Крепость даст тебе всё, что тебе нужно. Но не забывай, что тут ты должен всему научиться сам. И самое главное – знай, Крепость идеальное место для беспокойного ума. И она совершенна. В ней есть всё, что угодно. Если не поймёшь этого, то она так и останется для тебя ничем. Запомни это. Кто бы тебе что не говорил, это просто слова. Только то, что ты узнаешь, и чему научишься сам, станет частью тебя. Откройся, включи свой ум, и тогда познаешь всё, что Крепость может тебе подарить. Если помнишь хоть что-то из своей прошлой жизни – используй, пока оно не ушло. И это всё, что я тебе могу сказать.

Тот квартал, где расположено Хранилище, давно уже опустел. Там никто не хотел жить. По причинам, с которыми Человеку ещё предстояло разобраться, весь этот район пронизывал страх, и безысходный мрак. А тот район, где его поселили, носил название «Усадьба», и он ещё дышал былым великолепием. В давние времена тут проживали исключительно состоятельные граждане, и самое большое количество семей, которые в них обитали, было не больше двух. Все дома в Усадьбе белые. Стены, колонны, балконы и оконные рамы – всё белое. При ярком солнце слепило глаза. Заборов между зданиями нет. Только газоны, и перед входом – обязательная клумба. За клумбами следят – всегда много цветов. Ноготки, анютины глазки. В сентябре ярко цветут хризантемы. Но, всё-таки Усадьба – обломки предыдущей жизни. Тут не бегают дети, из окон не слышна музыка, нет запахов вкусной еды.

Те обеспеченные и благодушные люди, что вышагивали по улицам раньше, исчезли. Человек, осматриваясь окрест, размышлял об этом, но не мог постигнуть причин. Сам он тут не жил в давние времена, а сейчас боялся спросить о причинах запустения.

Теперь Усадьбу населяют бывшие работники, занимавшиеся обслживанием – кладовщики, дворники, курьеры и официанты.

Каждое утро, поднявшись, они завтракают, и отправляются каждый на свою работу. Кто собирается наблюдать со сторожевой башни за существами, кто будет смазывать жиром петли на воротах. Некоторые будут грузить овощи и муку на тележки, которые стоят перед входом в Крепость. Выполнив обязанности, старики садятся на лавочки возле домов, и предаются объятиям памяти.

Человек живёт в одном из этих домов, на втором этаже. Вид из окна не доставляет особой радости: почти весь обзор на яблочную рощу закрывает холм и одна из обзорных башен. В комнате царит запустение – штукатурка кое-где отлетела, и окна помутнели от многолетней пыли. Из мебели тут – деревянная кровать, стол и пара стульев. Пол скрипит при каждом шаге.

Каждое утро из соседней комнаты выходит Дворник, и они вместе завтракают. Затем играют в «фигурки». Эти двое играют, и разговаривают.

– Тебе, молодому человеку, наверное, скучно вот так каждый день передвигать эти дурацкие фигурки? – спрашивает Дворник.

– Иногда бывает…

– А мне вот повезло – получил партнёра в игре. Местные не очень любят составлять мне компанию. Не из-за меня, конечно, а просто играть не умеют. Им это неинтересно. Я тут, похоже один, кому это доставляет радость.

– А вот вы почему согласились лишиться своей сути?

Старик, как обычно, долго раздумывал перед ответом, разглядывая что-то через стекло, затем вернулся за свой стул, и разделяя слова, спокойно сказал:

– «Почему» – вопрос неправильный. Вернее всего, надо спросить, сожалею ли я, что лишился её? Отвечу – нет, думаю, я так долго наводил порядок на улицах этой Крепости, что во мне самом стало пусто, как на тех мостовых, которые я вычищал от грязи. Впрочем, сейчас это совсем уже не важно.

– А вы не раскаиваетесь за это?

– Конечно нет, – Дворник покачал головой, – Я не совершил ничего, за что бы мне стоило покаяться.

Следующим ходом Человек «убил» его обезьяну, и дал возможность двигаться по игровому полю своему ослику.

– Ты очень умно сходил, – одобрил старик, – защищаешь своих существ, и делаешь свободную дорогу самому главному.

Человек с Дворником играли в «фигурки» до самого полудня. Затем они разошлись. Таких полудней у них будет ещё бесчисленное количество. Заняться в Крепости больше совершенно нечем.

Глава 5

Глава 5

В один из вечеров Человек, проходя мимо домика Дозорного, вдруг увидел свою Суть, стоявшую возле невысокого заборчика, прямоугольником окружавшего дом. Она вела себя довольно необычно – крутила головой, осматриваясь вокруг, беззвучно шевеля губами. Он подошёл к ней, путаясь от свежего ветерка в пальто. Остановившись рядом, сразу спросил:

– Что ты тут делаешь?

Не поворачиваясь к нему, Суть, растягивая слова, ответила:

– Дозорный поручил мне стоять на том месте, и считать пролетающих птиц.

– И как получается?

– На запад переместились сорок три вороны, и, как мне думается – пятнадцать воробьёв. А на восток – всего десяток ворон, и столько же мелких пичужек. А вот какие, я не успела заметить.

Человек сделал ещё один шаг в её сторону, и вполголоса спросил:

– Как ты? Вижу, что неплохо выглядишь.

Суть, скосив глаза в сторону, скороговоркой выпалила:

– Всё со мной нормально, не переживай. А теперь сделай шаг назад, он идёт сюда.

Подошедший вплотную мосластый, со всклокоченными волосами, охранник ворот переводил взгляд с Человека на Суть, и обратно, затем через небольшую паузу протянул свою огромную лапищу, и положил её на плечо гостю:

– По делу пришёл?

– Конечно! Чего бы я тут без дела болтался? К тебе я, поговорить надо, – ответил Человек.

– Скоро у нас будет перерыв, тогда и поговорим. Заходи в дом, дождись меня.

Человек молча кивнул, и отправился в сторожку. Зайдя внутрь, сел за стол, и начал ждать хозяина. На столе, как обычно, царствовали хаос и бардак. Очевидно, порядок в доме Дозорный наводит, только когда собирается точить свои ножи. Сегодня стол завален грязными чашками, деревянными болванками, курительными трубками, засыпан чайной заваркой пополам с опилками. И только топоры с саблями на полках и крючках неизменно развешаны ровно, однородными группами – топоры отдельно, ножи ровной линеечкой, сабли безупречными рядами.

Ожидание растянулось надолго. Дозорный не спешил. Человек сидел, развалясь на стуле, и разглядывал потолок. В Крепости очень много времени, которое некуда девать. Все, кто здесь живёт, знают самые разные способы его убивать.

В проникающих с окна лучиках света пролетала вспыхивающая в эти моменты пыль, а со двора по-прежнему доносился визг пилы и стук молотка.

Наконец дверь распахивается, человек повернул в ту сторону голову, но в дом неожиданно вошла его Суть. Она сразу заговорила:

– Слушай внимательно, Дозорный послал меня за гвоздями, так что времени мало, – быстро сказала она, проходя мимо, – Я только на минутку.

Суть открыла настенный шкафчик и достала с правой полки ящик с гвоздями. Выбирая из ящика гвозди нужной длины, торопливо объяснила:

– Ты должен сделать карту Крепости. Подробную. Не слушай кого попало, а обойди всё сам и нарисуй, что увидишь своими глазами. До последней мелочи.

– Быстро не получится – пока то, да сё, – ответил Человек.

– До конца осени нужно сделать, – торопливо сообщила Суть, – К карте напиши объяснения. Мне это обязательно понадобится. Особенно важно – подробные описания кирпичной Горотьбы, леса с восточной стороны и гротов, где втекает и вытекает Ленивка. И обязательно – тропу до Обрыва. Это тоже на восточной стороне. Сделай обязательно, у меня есть план.

С этими словами Суть открыла дверь и вышла. Когда дверь закрылась, Человек перебрал в памяти всё, что она просила: Горотьба, лес, гроты входа-выхода реки, Обрыв… Подумал: «А ведь отличная идея! Нарисовать карту Крепости! Тогда я смогу представить, как она выглядит полностью и из чего состоит. Да и время пройдёт с пользой. Хорошо, что она не сердится на меня, значит – не отчаялась».

Через некоторое время зашёл Дозорный. Войдя, сразу же сполоснул лицо под умывальником, отмыл с мылом чумазые ладони, и насухо вытерся полотенцем. Приведя себя в порядок, повернулся к Человеку:

– Ну? Что хотел сказать?

– Я пришел повидаться со своей Сутью, – ответил гость.

Дозорный кивнул, молча набил трубку табаком, закурил. Выпустив струю дыма, ответил:

– Сегодня никак нельзя, да и ближайшее время тоже. Сожалею, но ещё рано. В конце лета эти сущности ещё сильны. Нужно подождать, как дни сделаются совсем короткими. Так лучше всего, – он зажёг спичку, подождал как она прогорит, и бросил в тарелку, – Лучше для тебя. Если будешь жалеть её, пока она от тебя не отвыкла, – потом головняка хватишь. Это я тебе точно говорю – насмотрелся. Так что забудь – придётся ждать. Как будет время, я тебя сам найду, и сообщу.

Человек кивнул – обсуждать не было смысла – хоть что говори, он всё равно сделает по-своему; хорошо хоть, что с Сутью поговорил, пусть и недолго. Остается ждать, когда появится возможность.

Поднявшись, Дозорный налил из кувшина воды в латунную кружку, выпил до дна, опять налил, опять выпил – и так несколько раз. Остановившись, выдохнул, глянул на гостя:

– Как твоя работа? Слушаешь?

– Нормально, привыкаю понемногу, – ответил Человек.

– Вот и дело, – кивнул Дозорный, – Когда с работой всё хорошо, то и живёшь по-людски. А кто не умеет хорошо работать, у того вечно всякая чушь в голове. Пойдём, подышим свежим воздухом, – предложил Дозорный, – Заодно увидишь кое-что интересное.

Человек поднялся со стула, и они вышли. Суть по-прежнему стояла возле забора, и считала пролетающих мимо ворон с синицами.

Дозорный шёл впереди. Скоро они пересекли центральную площадь, и приблизились к подножью Смотровой Башни. Стояла жара, в воздухе ощущалась духота, горизонт заметно посуровел. С восточной стороны небо над Горотьбой затянули черные тучи – вот-вот хлынет ливень. Рубашка на Дозорном насквозь промокла от пота и, облепив его огромную спину, источала едкую вонь.

– Это Горотьба, – произнёс Смотритель, и похлопал ладонью по кирпичам, как по верстаку, – десять метров высотой, и она опоясывает всю Крепость. Её можно только перелететь на крыльях, а это доступно лишь птицам. Входные ворота здесь только одни. Больше нигде нельзя ни выйти, ни войти. Раньше были ещё ворота на противоположной стороне, но их кто-то замуровал. Кладка, сам видишь, кирпичная, но кирпич не простой: ничем его не разбить и не развалить. Ни пушечным ядром, ни землетрясением, ни ураганом. Кирпич сработан по особому рецепту, он твёрже гранита, а гранит – самый крепкий камень в природе.

– Посмотри внимательно, – сказал он, проводя пальцем между кирпичами, – В кладке нет швов. Кирпичи так плотно притерты друг к другу, что не пролезет и волосок.

Он достал из кармана складной нож с костяной рукояткой, раскрыл, затем попробовал втиснуть тонко заточенное лезвие в щель меж двух кирпичей, но тот не вошёл даже на миллиметр. Тогда Дозорный спрятал нож обратно в карман, выудил оттуда длинный гвоздь и принялся скрести им по стене. Несмотря на пронзительный скрежет, гвоздь не оставил на них ни царапины. Дозорный по-хозяйски осмотрел остриё, и лишь потом засунул его обратно в карман. Посмотрел Человеку в глаза:

– Повредить Горотьбу невозможно – никто не сможет этого сделать. Или перелететь через неё. Потому что Горотьба – совершенна. Запомни это, Слушатель Звуков прошлого. Хорошенько запомни. Отсюда выйти нельзя. Никому. Даже не стоит голову этой чушью забивать.

Похлопав Человека по плечу, договорил:

– Точно знаю, тебе в Крепости сейчас очень тяжело. Но уверяю тебя: всё это пройдёт, и ты примешь себя. Через это все, кто здесь живёт, проходили. Ты потерпи немного, избавление придёт. Все страдания и тяжкие мысли уйдут. Все до одной. Наши чувства мимолетны, и ценности в них ни на грош. Забудь свою суть. Здесь завершается всё, и отсюда некуда уходить. Ни тебе, никому бы то ни было. А теперь я пойду выполнять свою работу, и ты тоже иди.

По пути в Усадьбу Человек остановился на мосту и, облокотившись о перила, и глядя на бегущую внизу Ленивку, задумался о том, что ему сказал Дозорный:

– «Здесь завершается всё»… Как же так? Значит, я оставил свой старый мир и оказался там, где всё заканчивается. Но как это произошло? Что заставило меня это сделать и какой во всём этом смысл? Почему я не могу вспомнить этого? Некая неведомая мне сила взяла, и зашвырнула меня сюда. Огромная, несправедливая сила. Из-за которой я потерял свою Суть, потерял память, а скоро, того и гляди, потеряю себя.

Внизу весело полоскались струи Ленивки. Посреди реки виднелась отмель с кустами вяза. Некоторые ветки иной раз погружались в воду, их трясло потоком, и от этого кустарник качался в странном, завораживающем танце. Река настолько прозрачная, что ему было видно, как вокруг прибрежных валунов собираются стайки мальков. Глядя вниз, Человек успокоился, и его мысли убежали вместе с потоком воды.

Если с моста сойти на отмель, прямо под ивами можно увидеть лавочку, возле которой отдыхали пять или шесть существ. Если такое случалось во время его прогулок, то Человек всегда спускался сюда, доставал из кармана припасённые заранее корки хлеба, и угощал их. Животные хлопали крыльями, издавали клювами щёлчки, но потом замечали хлеб в его руках, и осторожно подбирали брошенные на траву куски.

Осень становилась всё ближе и ближе. Листья на деревьях желтели, трава становилась серой и ломкой под ногами. Животные хо́хлились, и выглядели грустно, видать – чувствовали, что скоро им отправляться в путь. Иной раз Человека охватывала тревога – он страшился страданий и боли, о которых ему говорил Дозорный.

Глава 6

Глава 6

На следующий день Человек приступил к составлению карты Крепости, и ближайших окрестностей.

Чтобы составить представление об общей панораме, первым делом он подумал о том, что надо бы подняться на Холм и хорошенько осмотреться. Но, оказалось, что холм не так уж высок, – и увидеть всю Горотьбу целиком у него не получилось. Но зато удалось в общих чертах понять размеры Крепости – а это уже большое подспорье.

Крепость не слишком велика, но и не и маленькая. Общее представление о расположении узловых мест поселения Человеку удалось составить, но вот увидеть всю панораму целиком – нет. И это пока всё, что ему удалось выяснить, взобравшись на вершину. Вся застройка окружена высокой Горотьбой и рассечена рекой Ленивкой на верхнюю и нижнюю части. Ближе к вечеру вода в реке принимает цвет тускло-серого неба. Раздается звон гонга – и Крепость наполняется, точно пеной, мягким топотом бесчисленных лап.

Ещё не спустившись с холма, Человек понял: разобраться в том, где и как пролегает Горотьба, возможно, только лишь обойдя её всю вокруг. А это нелёгкая задача – гулять свободно, где хочется, такое самовольство ему запрещено. Его официальные перемещения возможны лишь днём в обеденное время, и вечером – когда приходит час идти в Хранилище, слушать Звуки. И ещё одно – непредсказуемая погода, из-за неё приходится постоянно быть начеку. Пасмурное небо, может вдруг проясниться, или наоборот – разродиться сильным дождем. Поэтому Человек каждое утро просит Дворника посмотреть вверх, на небо. Он почти никогда не ошибается в своих предсказаниях.

– Я угадываю потому, что кроме погоды, не думаю больше ни о чём, – с гордостью поясняет старик, – Вот если ты тоже будешь пялиться на облака каждый день – поневоле научишься в них разбираться…

Но вот резкую смену погоды ему не удаётся предсказать точно, тут он бессилен, а потому для Человека вылазки небезопасны.

И кроме того, Горотьба так построена, что вплотную к ней подойти не везде возможно. Вокруг неё много всяких зарослей, скальных валунов и заваленного ветром сушняка. Увидеть её вблизи практически невозможно. Эта картина характерна как с внешней стороны периметра, так и изнутри. Все дома ютятся вдоль берегов Ленивки в центре Крепости; шаг в сторону – и уже не понятно, куда теперь идти. Тропинки петляют, неожиданно обрываются или уводят в заросли кустов, и всякий раз приходится выбирать – то ли продираться в обход, то ли возвращаться той же дорогой обратно.

Человек решил начать исследование Крепости от домика Дозорного, что стоял возле ворот, и двигаться вдоль ограждения по часовой стрелке. Это идея пришла ему в голову неожиданно. Вдруг вспомнилось: «Обыск производится следующим образом – от входной двери по часовой стрелке вдоль стен. Ничего нельзя пропускать, осматривается предмет за предметом. Когда вновь окажешься у той же самой двери, только тогда подходишь к тому, что находится в середине». Откуда это взялось в его голове, Человек не мог объяснить: «Может, я раньше был ищейкой, или как это ещё называется? Вот ведь незадача – всё ускользает из памяти»…

Поначалу всё шло хорошо – он шагал вдоль кирпичной кладки. От ворот тянулись луга с травой по пояс, и отлично натоптанными тропинками. Из-под ног то и дело выпархивали птицы, похожие на воробьёв, они коротко перелетали с места на место в поисках корма, взлетали в небо, и тут же вновь возвращались на землю, весело щебеча. И тут, на этих полянах, постоянно попадались крылатые существа. Их горящие полированной медью спины неспешно плыли, как по реке, меж островками еще сохранившейся зелени.

Когда он прошёл ещё дальше на южную сторону, то на отгороженной территории вдоль стены сразу же заметил несколько уже почти совсем разрушенных зданий. Похоже, что раньше это были обычные общежития для рабочего люда. Три простых, двухэтажных дома, с одним подъездом посредине и невдалеке отдельно стоящий дом с белёсыми колоннами. Тут, очевидно, в своё время проживал какой-то влиятельный человек. Этот дом огорожен отдельным кованым забором. Всюду в этом заброшенном квартале рассажены деревья, а весь участок обнесен невысокой каменной оградой. Между домиками вылез бурьян, вокруг – ни души. Очевидно, в своё время здесь жил кто-то из обслуги, нынешних обитателей Усадьбы. Но затем всех почему-то переселили в нынешний сектор, где сейчас жил Человек, а общежития забросили.

Дальше поля обрываются. Траву вытесняет кустарник, а затем начинается лес. Старые ели вздымают к небу огромные, пышные кроны. В траве под ногами мелькают невзрачные цветы с ноготь величиной. Лес становится гуще, темнее, шагать дальше тяжело – между стволами всё заросло высокой травой, и проходы местами завалены упавшим сухостоем. Кроме перепалки сорок на ветвях, не слыхать вообще ничего.

Исследователь окрестностей попытался пробраться дальше в этом дремучем месте, но заросли сделались ещё гуще, и спрятали Горотьбу от его глаз. Идти стало невозможно. По узенькой тропке он свернул к началу пути: на юг, затем дошёл до жилой застройки, и по старому мосту вернулся в Усадьбу.

Шаг за шагом, понемногу, Человек к середине осени успел составить только общую, весьма примитивную карту самой Крепости, и также немного – схему близлежащей местности. На получившемся рисунке видно, что Крепость имеет овальную форму, немного вытянутую с востока на запад. За её границей на севере – лес, с края которого протянулись заросли яблочных деревьев, чьи плоды так любят поедать существа. На юге за линией Горотьбы высится холм. От холма, дальше на восток, цепочкой протянулись скалы, которые тянутся почти до самого поворота стены. Как говорят старики в Усадьбе, где-то в этом месте есть тропа до Обрыва в Бездну. Но что это такое, никто из них толком объяснить не смог. «Представь себе край, где всё заканчивается, вот это и будет тот самый Обрыв», – так ему сказал партнёр по игре в «фигурки».

С восточной стороны Крепости нет дорог, если не считать той, что проложена вдоль Ленивки до закрытых, старых ворот. Дороги почти нет – по ней давно уже никто не ездил и не ходил, она совсем заросла травой и кустами клёна, но, лишь благодаря этой дороге Человеку и удается выяснить, как пролегает Горотьба на востоке. Старые же ворота, как и говорил Дозорный, на самом деле замурованы крепким цементом, и ни одна живая душа не может ни выйти в них, ни войти.

Ленивка стекает с возвышенностей на востоке, ныряет под Горотьбу рядом со старыми воротами, входит в Крепость и разделяет её почти по идеальной прямой с востока на запад, образуя у старого моста довольно красивую заводь с несколькими отмелями-островками. Через реку переброшено три моста: старый, Западный и Восточный. Старый мост действительно старше, крупнее двух остальных и, пожалуй, – самый красивый. После Западного Моста Ленивка выходит за охранную стену, поворачивает на юг, и у самой насыпи чуть убегает обратно к востоку и, отрезая часть холма, ограничивает собою широкую, зеленую лощину.

На южной стороне Ленивка исчезает. Она не уходит под Горотьбу, как может показаться, а вливается в Провал, на дне которого – бездонные каменные ямы, в которых вода и исчезает. Как рассказал Человеку Дворник, под самим Провалом тянется подземная известковая долина, по протокам которой, как по артериям, разбегаются бесчисленные подземные родники.

Всё это время Человек продолжает слушать Звуки Прошлого. Каждый вечер ровно в восемь он появляется в Хранилище, ужинает с Дежурным, и садится за работу.

Со временем он научился слушать по шесть-семь клювов за вечер. Его ушам стало легче находить верные ноты, и правильно составлять гармоники, а закрытым глазам и сознанию – разделять картинки и звук. Смысла прослушивания звуков он пока не мог понять. Более того: он даже не знал, что такое «звук из прошлого», и как он вообще получается. Но судя по реакции помощника, он делал успехи. Перепонки больше не прокалывает остриё неожиданно высоких звуковых тонов, а усталость не накапливается так быстро, как в первые дни. Прослушанные клювы, один за другим, Дежурный выставляет на конторку. К следующему приходу Слушателя конторка пустеет, и всё начинается сначала.

– А ты способный! – похвалил его помощник, – Работа идет гораздо быстрей, чем я думал.

Человек уточнил:

– Сколько же их всего, клювов?

– Очень много. Тысяча, а может и много больше. Хочешь посмотреть?

И он повёл его в хранилище. Оно напоминало спортивный зал: просторная комната с окнами под самым потолком, стеллажи вдоль стен, все полки высотой от пола и до окон уставлены клювами крылатых существ. Словно это огромное, культовое захоронение. С могильным холодом и жуткой тишиной.

– Ничего себе, – воскликнул Человек, – Да тут много лет на прослушивание потребуется!

– Необходимости в этом нет, – ответил Дежурный, – Ты прослушаешь, сколько сможешь. А остальные – следующий Слушатель Звуков. Звуки будут молчать, пока такой не появится.

– Ты ему тоже будешь помогать?

– Я помогаю только тебе. Этого порядка не изменить. Когда тебя здесь не станет, я исчезну из Хранилища.

Человек кивнул:

– Ничего не понимаю из того, что ты сказал, но понял тебя, спасибо. У меня ещё вопрос один возник.

– Спрашивай о чём угодно. Я же здесь для этого и есть.

– Ты когда-нибудь видел Обрыв в Бездну? Близко к нему подходил?

– Очень-очень давно. Я ещё совсем маленький был. Думаю, что ходили на прогулку с родными. Но сейчас туда не ходят. Это не место для прогулок. А тебе что, интересно?

– Не то, чтобы интересно, просто хочу посмотреть.

Дежурный покачал головой:

– Да нечего там смотреть. Обрыв он и есть обрыв. Никакого развлечения. Только опасность. И гораздо больше, чем ты можешь подумать. К Обрыву не стоит приближаться. А тебе зачем?

– Хочу получше узнать Крепость. Я ведь всё-таки живу теперь здесь. Интересно, что где находится, как выглядит. Не хочешь меня провожать – я могу и один пойти.

Дежурный внимательно посмотрел на Человека, и негромко ответил:

– Вижу, предупреждать тебя бесполезно – всё равно не послушаешь, а одному тебе туда идти нельзя. Но учти: я этой Бездны боюсь больше всего на свете, и сам бы никогда к ней не собрался. Это жуткое место. Там за Обрывом что-то… ненормальное, неправильное.

Человек деланно заулыбался, и ободряюще потрепал собеседника за предплечье:

– Да что ты придумываешь? Нечего там бояться. Подумаешь – обрыв, чего там страшного может быть? Тем более, если вдвоём подойти. Так ведь?

Дежурный покачал головой:

– Ты просто не понимаешь, как это страшно, потому что никогда такого не видел. За Обрывом пространство очень, и очень непростое. Бездна заманивает людей. Если всё-таки соглашусь сходить с тобой, то учти – приближаться к краю я не буду.

Несмотря на опасения Человека на отказ помощника, через пару недель они всё-таки отправились в этот поход к Обрыву. День выдался пасмурным и холодным. Нависшие над землёй разбухшие, тёмные тучи, казалось, вот-вот выплеснут из своего нутра потоки воды. Дойдя до зелёной лощины, столкнулись с первым препятствием – пышные заросли орешника напрочь отказывались пропускать их по прямой, цепляясь ветками за ноги так, что оба путались между густо проросшими кустами, не представляя куда поставить ногу в следующий шаг. Промучившись, выбрались назад, и обошли холм с восточной стороны. По осеннему листовому палу идти оказалось намного проще. По пути им попались несколько крылатых существ. Они брели навстречу, неуклюже переваливаясь на толстых лапах, время от времени шумно похлопывая бело-золотыми крыльями, не обращая никакого внимания на встреченных путников.

– Бедняги, оголодали совсем, – объяснил Дежурный, – им сейчас есть уже нечего – яблок давно нету. Вот и рыскают по лесу, ищут ягоды и орехи. Забредают даже сюда. Обычно в этих местах их не увидишь.

За холмом животные уже не попадались; исчезла и тропка под ногами. Да её и до этого почти не было, под ногами – только влажная, побуревшая трава, да листья. Путники брели через пожухлое поле мимо заброшенных общежитий. Впереди показались заросли. И в пространстве появился звук.

Он не похож ни на что, – ни на рев водопада, ни на вой ветра, ни на стон гиганта. Разве что на сиплый вой из какого-то огромного горла – колеблется, срывается, захлебывается.

– Похоже, он на кого-то злится, – удивился Человек.

Дежурный посмотрел ему в глаза, но ничего не ответил.

Наконец они вступили в заросли. Помощник остановился, погрузил ладони в рукавицах в плотную листву, раздвигая кусты. Умоляюще обернулся на Человека:

– Теперь здесь совсем не пройти. Раньше было не так ужасно. Может, вернемся?

Спутник возмущённо возразил:

– Слушай, приятель, – мы уже столько прошли! Давай двигаться дальше, пока можно, а дальше видно будет.

Ещё несколько минут они пробирались сквозь заросли кустов и буреломы, – и вдруг Чащоба оборвалась. Они очутились на широкой скальной отмостке, а впереди простиралась бесконечность. Воющий звук исчез, и Человеку показалось, что он слышит, как звенит тишина. Но это оказалось не ощущение, он на самом деле услышал через миг нечто другое – Бездна разговаривала. Он только не мог понять, к нему обращается эта бесконечность, или это её извечный плач. Следующим послышался тревожный гул, перешедший в тяжёлый вздох, затем что-то заскрипело, пространство охватила вибрация, и тогда его тело сковал страх.

Дежурный подошёл ближе. Человек сделал вперёд ещё один шаг. Спутник схватил его за локоть:

– Не нужно подходить ближе. Мы и так слишком далеко зашли. Бездна спокойна, если не заглядывать за её край. Спокойно только здесь. А на самом деле там бесконечность. Даже не думай пробовать спуститься по скале. Если сойдёшь за грань Обрыва – пропадёшь.

– А далеко до поверхности, там, внизу?

– Это невозможно определить. Говорят, в стародавние времена сюда сбрасывали душегубцев и изменников…

– И что с ними случалось?

– Никто не вернулся, что ещё? У Бездны дна не существует.

Человек возразил:

– Всё имеет свой конец. Бездна не может быть исключением.

Помощник покачал головой:

– Я слышал, что её дно испещрено кавернами и острыми камнями. Они засасывают и ломают на куски всех, кто туда попадает, а после их уносит в Вечную Тьму. А там нет дна.

Со стороны Обрыва послышались душераздирающие вопли, точно души погибших воззвали к прощению, или застонали от страшных мук.

Дежурный с испугом посмотрел в ту сторону, поднял с земли обломок ветки, и размахнувшись, зашвырнул её за пустой край. Улетев за край скальной отмостки, деревяшка замерла в воздухе на мгновение, и исчезла из виду.

Отойдя от края метров на десять, путешественники уселись на землю, и отрывая куски от буханки хлеба, принялись есть. Здесь, сидя на траве, вокруг всё кажется милым и спокойным. Через пожухлую траву пробиваются редкие цветы, на деревьях краснеют последние листья, а за белеющей скалой бездонная пустота. Дальше, за Обрывом до горизонта стелются облака. Никаких звуков пока нет, всё тихо, на деревьях не шелохнется ни один листочек. Если б не жуткие стенания Бездны перед этим, можно было бы подумать, что мир онемел.

– Зачем тебе карта? – спросил его Дежурный, – Куда собрался шагать? Учти, тебе никогда не удастся покинуть Крепость. Ты всё-таки хочешь уйти куда-то?

Человек покачал головой – он и сам не знал ответа на вопрос.

– Не знаю, – ответил он, – Сейчас есть только желание узнать побольше о местной географии, и больше ничего. А ещё хочу понять – какова Крепость в своей сути, как устроена, как здесь живут. Мне это интересно. Кто придумал правила, которым все подчиняются? Кто командует, что мне делать и почему? Хочу всё это понять. А что дальше – не знаю…

Дежурный покачал головой, глядя Человеку в глаза:

– Забудь уже о «дальше», – сказал он, – Ты что, ничего не понял? Крепость – место невозврата. Это вечность, в которой мы остались навсегда.

Услышав эти слова, Человек отвалился на спину, и стал разглядывать кучные дождевые облака вверху – этого тут никто не запрещал. Земля пахнет свежестью, и развалиться на ней – одно удовольствие.

Стайка мелких пичуг выпорхнула из кустов, и промчалась над Обрывом, над Бездной, исчезнув вскоре из виду. Кроме птиц, над пропастью не сможет пролететь никто. А судя по густому туману внизу, холодная зима наступит уже скоро.

Глава 7

Глава 7

С некоторых пор наступило странное время. В сознании Человека появилась, и никак не уходила мысль, что часть уже ставшего привычным для него мира здесь, в Крепости – умирает. Может быть, это происходило от внешних изменений? Горизонт перестал быть ясным полем – от горного хребта на востоке надвигались тяжёлые, ноздреватые тучи, наполненные тревогой и ожиданием дурных вестей.

И часть мира действительно умирала, это было заметно по грязно-жёлтому палу на дорожках и газонах, усыпанных облетевшими с деревьев мёртвыми листьями. Это был промежуток последнего вдоха природы перед окончательной смертью всего – белым саваном зимы. Медная шерсть животных покрылась тусклой патиной перед прощанием с этим местом – зимой их тут не будет. Да и все остальные живые существа, обитающие в Крепости, ищут места, где можно будет спрятаться от наступавшей лютой стыни. Даже привычные явления и события накануне зимы прячутся кто куда, делаясь маленькими и слабыми. Предчувствие долгих холодов укутывает Крепость огромным невидимым покрывалом тревожного ожидания. Шум ветра, шелест листьев и трав, тишина ночи и шорох людских шагов обретают странный, едва уловимый намёк, делающий любые звуки далекими и чужими. Журчанье воды меж валунов на Ленивке больше не успокаивает разум. Чтобы спастись, всё вокруг, словно черепаха – забирается в панцирь, пряча голову с лапами глубоко внутрь и застывает в своем совершенстве. Зима – особое время года, совсем не такое, как остальные. Только птицы, крича всё отчаяннее, заполняют щебетом да хлопаньем крыльев эту холодную, мёртвую пустоту.

Человек и старый Дворник сидят за столом, и продолжают бесконечную партию, передвигая по доске цветные фигурки. Они, как и все в Крепости, разговаривают о предстоящей зиме.

– В этом году, похоже, будет самая жуткая холодина, костями чую. Да и по приметам видно, – оторвавшись от игры, говорит Дворник, – Можешь сам посмотреть. Хотя бы на тучи. Давай, подойдём к окну, я покажу, ты должен это увидеть. И запомнить, впереди много зим…

Он подводит Человека к окну и показывает рукой на тяжёлые облака, нависшие над горным хребтом:

– В конце осени там появляются зимние тучи. И хотя до зимы есть ещё время, по их виду можно сказать, насколько суровой она будет. Если они висят ровной полосой над горами – зима будет тёплой. Но, если они плотные, и заметно клубятся, это значит, что предстоят страшные холода. Однако, самые жуткие зимы приходят, когда тучи надвигаются в форме клина. Вот так, как сейчас, погляди сам…

Человек смотрит в небо над горным хребтом. Не сразу, но всё отчётливее начинает понимать, о чём говорит собеседник. Небо над всем хребтом закрывает вытянутый конус, образованный тёмными штрихами облаков. Это и правда, странное зрелище, при виде которого сжимается сердце. Ни дать ни взять – косяк перелётных птиц, либо одна, исполинских размеров, раскинувшая в полете крылья. Страшная серая птица, несущая из-за гор какую-то беду.

– Такие зимы случаются раз в семьдесят лет, – говорит Дворник, – У тебя есть зимнее пальто?

– Нет, такого у меня нет, – ответил Человек, – Из верхней одежды у меня только куртка, которую мне выдали, когда я зашёл в Крепость.

– Понятно. Подожди, сейчас исправим.

Дворник открыл шкаф, и достал из его нутра черный армейский полушубок, и отдал Человеку. Приняв подарок, тот сразу ощутил её немалый вес. С изнанки мех белый, и чувствительно покалывал ладони.

– Овчина тяжёлая, конечно, но всё же лучше, чем ничего. Он очень тёплый. Раздобыл пару дней назад у старого знакомого, он в интендантской роте в прошлом служил… Хорошо, если подойдёт. Примерь, посмотрим.

Человек надел полушубок. Подумал: «Плечи слишком широки, да и пока привыкну к тяжести, пару дней помотает из стороны в сторону. Но в целом сидит неплохо. Для холодов – лучше, чем ничего». Поднял взгляд на заботливого старика, поблагодарил:

– Спасибо огромное, вы меня спасли от превращения в сосульку.

Дворник машет рукой:

– Да не стоит, о чём ты? Мы ведь люди. А люди всегда помогают друг другу. Иначе не выжили бы. Кстати, ты ещё рисуешь свою карту? – неожиданно спрашивает он.

– Да, – ответил Человек, – Осталось немного. Хочу закончить поскорее. Уже столько сделано, не бросать же на середине.

– Понимаю – захватило. Я ничего не имею против, – говорит Дворник, – Тебе стало интересно, и ты никому не мешаешь. Но не забывай: когда наступит зима, эти вылазки придется прекратить, ты ведь уже в далёкие места забираешься. Не вздумай удаляться от жилья. Зима будет лютой: сколько ни берегись – всё мало. Заблудиться, скорее всего, ты не заблудишься, но столкнёшься с тем, о чём пока даже не подозреваешь. Лучше отложи свою карту до весны.

– А точнее можно определить – когда начнётся зима?

– Как только выпадет первый снег. А закончится она, когда растают сугробы на отмелях.

Они пьют чай, разглядывая тучи над горным хребтом.

– И ещё вот что, скажу пока не забыл, – продолжает Дворник, – Как ляжет первый снег, не подходи близко к Горотьбе. И не заходи в Чащобу. Зимой и чаща, и Горотьба действуют на человека во много раз сильнее.

– А что там есть, в Чащобе?

– Ничего нет, – отвечает он, немного подумав. – По крайней мере, зимой. Для таких, как мы, в это время Чаща – пустое место.

– Значит, там никто не живёт?

Дворник совком выгреб старую золу из печки, и заложил несколько свежих поленьев. Повернувшись к собеседнику, ответил:

– Похоже, сегодня на ночь придётся топить. Дрова и уголь мы получаем из Чащобы. А также грибы и листья для чая. Вот для чего нужна Чащоба. Всё. Больше там ничего нет.

Человек не успокоился от такого ответа:

– Слушай, но кто-то же рубит деревья, копает уголь, собирает грибы? Значит, люди там всё-таки живут?

Старик кивнул:

– Наконец ты догадался – да, живут. Несколько человек. Они и собирают дрова, уголь, грибы в обмен на зерно и одежду. Обмен происходит раз в неделю в условленном месте, за Воротами, и занимаются этим специально обученные люди. Никаких других контактов не происходит. Они не приближаются к Крепости, а мы не заходим в чащу. Они слишком не такие, как мы.

– Как это? В каком смысле – не такие?

– Во всех смыслах, – ответил старик, – Во всех, с какой стороны ни смотри… Однако не вздумай с ними знакомиться. Они опасны. Скорее всего, попытаются плохо на тебя повлиять. Потому что ты еще не сложившийся человек. Пока не окрепнешь для Крепости окончательно, не рискуй зря, обходи опасности стороной. Чащоба – это просто место, где много деревьев. Так и напиши на своей карте. Это тебе понятно?

– Понятно.

Дворник подлил в кружку свежего чая, отхлебнул, и заговорил снова:

– Но самое главное – Горотьба. Она зимой особенно опасная. Опаснее всего остального. И чем холоднее будет, тем сильнее становится её влияние. Именно она контролирует жителей Крепости. И в лютый мороз даёт понять отчётливее всего – она вокруг нас навсегда. Горотьба видит всё и всех. От её внимания не ускользает даже совсем маленькое событие в Крепости. Ты должен запомнить: что бы ты не решил делать – это не должно быть связано с Горотьбой, а ты не должен к ней приближаться. Ты ещё не окреп, не разобрался с собой. Знаю – тебя мучают сомнения, слабости, жалость к себе, и поэтому ты слаб. Морозная зима – очень опасное время для такого как ты.

Но Человек всё равно намерен завершить начатое – пора отдавать своей Сути то, что она просила. И как раз Чащоба оставалась самой неисследованной территорией. Для окончательного завершения карты, как ему казалось – было недалеко. «Обойду чащу, и тогда – всё!» – рассуждал он.

А серый птичий клин туч неумолимо надвигался на Крепость с горного хребта. И чем ближе он становился, тем слабее делалось солнце: треугольная завеса на небе захватывала всё больше, и больше пространства, и лучи уже едва пробиваются сквозь неё.

И вот он в очередной раз выступил в поход. Зашёл в Чащобу по обводной тропе, двигаясь вдоль неглубокого ручья. Шёл, стараясь не отходить далеко от Горотьбы, чтобы не заблудиться, а заодно отследить и её.

Тяжело вышагивая, Человеку приходилось забредать в овраги, заросшие густым кустарником, перебираться через перекрестья бурелома, влезать в болото. После жидкой грязи требовалось долго чиститься и обязательно отдыхать – путешествие оказалось тяжёлым. В кустах постоянно что-то ворочалось и шуршало. Гигантские ветви скрывали небо, превращая лесные сумерки в подводный полумрак. Под каждым деревом меж корней торчали диковинные грибы самых разных цветов и размеров, отчего человеку приходилось останавливаться, рассматривая их.

Незаметно для себя он удалился от громады кирпичной стены, и забрёл глубоко в Чащобу, и вдруг ему открылся удивительно тихий, спокойный мир. Девственная природа окутала сознание мягким дыханием, и тугие узлы, сжимавшие сердце, ослабели. Где они – те опасности, которыми пугал старый Дворник? Вокруг – лишь гармония трав, деревьев, мелких тварей и насекомых, а каждый камень и каждый комочек земли находится там, где ему указало само Провидение.

И чем дальше он уходил от Горотьбы, тем сильнее это чувствовал. Зловещий сумрак отступил, цвета у травы и деревьев смягчились, даже птицы пели спокойнее. А ручьи, убегающие ниточками в заросли, журчали совсем весело, и не так угрюмо, как у стены. Откуда такое различие, он так и не смог понять. Может, сама Горотьба вносит хаос во все живое. Судить тут трудно.

Но как ни приятно было гулять по Чаще, совсем уходить от кирпичной громадины нельзя. Слишком дремуч этот лес: если на миг упустить ориентиры, можно сразу заблудиться. На это уходило много внимания. Поэтому Человек старался двигаться осторожнее – так, чтобы ограждение Крепости не пропадало из поля зрения. Определить на глаз, насколько Чащоба дружелюбна к его визиту, было невозможно. «Может, эти уют и спокойствие – просто приманка, чтобы затянуть меня дальше? В любом случае, как и предупреждал Дворник, я для Крепости пока – человек слабый и неустойчивый. Сколько ни берегись – ей всё будет мало…» – так рассуждал одинокий путник, с трудом вышагивая под пологом разлапистых еловых ветвей.

В глубине души, даже не признавшись самому себе, Человек надеялся встретить лесных обитателей, но ему не попалось даже чьих-то следов. Вскоре понял: передвигаясь вот так, вдоль Горотьбы, даже несколько дней подряд, он не увидит никаких признаков, что они существуют. Скорее всего, обитатели Чащобы живут глубоко вдали, за деревьями. А может, просто ловко избегают встречи с ним.

В таких походах прошло четыре дня. И однажды он обнаружил совсем рядом с кирпичной кладкой Горотьбы маленькую опушку. В этом месте не росли деревья, оставив свободным от своего присутствия ровный полукруг, будто, оперевшись спиной о стену, некий косарь-гигант махнул один раз огромной литовкой. Землю в этом месте устилал мягкий ковер невысокой травы. На внешней стороне опушки когда-то давно стояли жилые здания – на их месте сохранились уцелевшие фундаментные блоки. Разглядывая их очертания, Человек подумал, что здания строились основательно, с хорошим запасом места, далеко не времянки. В каждом доме – угадывалось по три отдельных комнаты, кухня, ванная и прихожая с коридором. Он представил, как выглядели эти здания. И ломал голову: кому и зачем понадобилось строить их в глухом лесу? И что же заставило хозяев вдруг, в одночасье, бросить свои жилища? За бывшими домами обнаружились остатки каменного колодца. Сам колодец был засыпан землей, а кладка снаружи поросла бурьяном. Видимо, люди закопали его, когда покидали дома. Зачем – не понятно.

Как ни странно, здесь у Человека не возникло ощущения, что Горотьба подавляет всё вокруг – по опушке растекалась та же умиротворённость, что и в глубине чащи.

Он присел у колодца на землю, прислонился спиной к старой каменной кладке и поднял глаза вверх. Тихо шелестели ветви деревьев над изгибом кирпичной громады, закрывшей от него полнеба. По остальной половине ползли сырые, тяжёлые тучи. Человек долго следил за ними, подняв воротник пальто.

Над развалинами нависала Горотьба. Еще ни разу, находясь в Чащобе, он не подходил к ней так близко. У него захватило дух. Здесь, на опушке, привалившись спиной к старому каменному колодцу и слушая шелест ветра, он начал верить тому, что рассказывал Дозорный. Если уж есть на свете что-то идеальное, так это гигантское ограждение Крепости – тут он был прав. И нет никаких сомнений в том, что ограда из кирпича существовала здесь с самого начала времён, появившись первой, и задолго до того, как возникло всё остальное. Да ещё бродили в небе эти тучи, пролившись потом на землю и став рекой.

И стена обладает собственным разумом, никак не желая умещаться на его карте. Её энергия слишком тяжела, а изгибы слишком причудливы, чтоб Человек смог отследить её всю. Чем дальше он рисовал её в блокноте, тем больше у него портилось настроение. С каждым очередным поворотом Горотьба полностью меняла свой облик, и поставленная задача описать её всю, начинала казаться невыполнимой.

Закрыв глаза, он решил немного вздремнуть. Ветер дует, не переставая. В навалившемся полусне подумал о своей Сути:

– «Пора отдавать ей карту. Конечно, в ней не хватает подробностей, да и Чащоба в основном остается белым пятном. Но зима уже близко, а с её приходом вылазки станут невозможны. Я нарисовал в блокноте, как в целом выглядит Крепость. Описал, что и где расположено. Остальное пускай уж Суть додумывает сама. Не знаю, разрешит ли мне Дозорный ещё раз встретиться с ней. Он обещал, что устроит встречу, когда дни станут короче, а Суть достаточно ослабеет. Теперь, кажется, самое время».

Но когда они прощались после последней встречи, Человек почувствовал, что ощущение утраты растёт, как бездонный колодец. День за днём он что-то терял в себе – и ничего не мог с этим поделать. Слишком глубока и мрачна оказалась эта яма.

– «Это говорит связь с моей утерянной памятью» – думал он, – «Угасшие воспоминания о чём-то просят меня, но я не могу их восстановить. Разлад с собой бередит всё нестерпимее – кажется, от него уже никогда не спастись. Но этой проблемы мне сейчас все равно не решить. Я слишком ослаб и не уверен в себе».

Когда Человек проснулся, вокруг сделалось поразительно холодно. Он поплотнее закутался в пальто, поднялся с земли, отряхнул приставшую к полам траву – и тут почувствовал, как в его щёку ударили первые снежинки. Посмотрел на небо – тучи, опустившись совсем низко, темнеют с каждой минутой. Из них, кружась, выпадают огромные хлопья снега.

– «Вот это да – зима наступила…»

Уходя с опушки, он в последний раз обернулся на мрачную во тьме Горотьбу. Под чёрным небом в танцующих снежинках она вздымалась вверх во всём своём совершенстве. И у стены были свои собственные мысли. Он почувствовал, как «они» смотрят на него. Беззвучно крикнул:

– «Кто вы?»

В ответ еле слышно прозвучало:

– «Те, кто вечно мелькают перед глазами за миг до того, как ты просыпаешься. А почему ты здесь? – спросили они у человека, – Что тебе здесь нужно?»

Но он не смог им ответить. От внезапного сна в таком холоде тело одеревенело, а в голове зароились странные призрачные видения. Как будто это вовсе не его голова и тело. Мир вокруг помрачнел и расплылся.

Старясь не оглядываться на Горотьбу, Человек как можно быстрее заспешил через Чащу к восточным воротам. Шагать предстояло далеко, а небо темнело с каждой секундой. Ноги у него начали заплетаться, становилось всё труднее не упасть на ходу. Человек начал часто останавливаться, чтобы восстановить дыхание, собраться с силами и двигаться дальше. В угрюмом сумраке над ним нависла какая-то тяжесть. Вдалеке как будто послышался голос гонга – и тут же провалился, не задерживаясь, на задворки сознания.

Когда он вышел к Ленивке, вокруг царила непроглядная тьма. Не было видно ни звёзд, ни луны. Мир захватили в свои объятья ветер со снегом, бормотала холодная вода, да Чащоба за спиной. Уже ничего не соображая, он добрался до Хранилища, и осознал себя только остановившись перед входной дверью. Постучал из последних сил.

Дверь отворил Дежурный. Тот, пристально вглядевшись в его в лицо, с возмущением воскликнул:

– Да у вас страшный жар! Где вы были сегодня?

Человек попытался ответить, но слов в голове уже не было. Он даже не мог понять, о чем его спрашивают.

Помощник подхватил его за локоть, и помог пройти внутрь. Убежав в кладовку, быстро принёс оттуда сразу несколько одеял, закутал, и уложил на пол перед печкой. «Я не хочу потерять свою Суть», – проносится у Человека в голове, но ему непонятно, его это мысль или отголосок утраченной памяти. Он слишком многое потерял и слишком устал. В навалившемся бессилии сознание оставило его. Тело же, чувствуя это, сопротивлялось, и Человек никак не мог понять, на чьей стороне остаться.

Глава 8

Глава 8

Человек приоткрыл глаза, и огляделся – он был в своей постели, в своей комнате. И всё-таки, что-то происходило не совсем так. Ему показалось, что он видит и ощущает неким образом восстановленные воспоминания. Но как такое могло произойти, он не мог себе объяснить.

За окном бушевала пурга. Ледяные струи дробно стучали по стеклу. Ему казалось, что они попадают ему прямо внутрь головы, а через короткое время убегают далеко-далеко.

Повернув взгляд в сторону, увидел сидевшего на деревянном стуле со спинкой старого Дворника. Старик сидел неподвижно и смотрел на метель за окном.

Человек хотел пошевелиться, но руки не слушались его. Все тело будто налилась свинцом. Решил сказать об этом, но не смог произнести ни слова. Попытался вспомнить, что случилось, но, голова тут же начала раскалываться от боли.

– Вот и зима, – сказал старик. И повернувшись к кровати, посмотрел на лежавшего, – Пришла во всей своей красе. Теперь ты понял, как это страшно?

Человек чуть заметно кивнул. Сразу же вспомнилось: «Да, всё верно. Горотьба повредила мой разум и тело. Я выбрался из Чащобы, кое-как доковылял до Хранилища».

– Сюда тебя притащил Дежурный. Дозорный помогал ему. Ты просто пылал жаром. Потел как конь после галопа.

– Когда это было?

– Уже два дня назад.

– Два дня?

– Ну да. Ты двое суток проспал, как убитый. Я боялся, ты уже не проснёшься. Где ты шатался? Опять по Чащобе?

– Простите меня, – только и смог сказать Человек.

Из кастрюли на печке старик налил горячего бульона:

– Сначала поешь, думать и просить прощения потом будешь. Хочешь кушать?

– Нет, ничего не хочу, даже дышать неохота.

– Это нужно выпить обязательно. Хотя бы глоток-другой. Можешь?

– Попробую, раз нужно.

Бульон с целебными травами оказался горьким до тошноты, он кое-как сделал три глотка и, обессиленный, откинулся на подушку.

Дворник с довольным лицом покивал:

– Молодец, отлично. Бульон горький, конечно, но хворь из тела вытянет. Сейчас поспи, и ни о чём не волнуйся. А как проснёшься – тебе легче станет. Я тут посижу.

Когда он проснулся, за окном стояла ночь. Ветер по-прежнему стучал крупными снежинками по стеклу. Дворник сидел рядом. Заметив, что Человек зашевелился, с тревогой в голосе спросил:

– Ну как ты? Сегодня полегче?

– Да. мне заметно лучше. Сколько сейчас времени?

– Сейчас восемь.

Больной попытался сесть. Старик удивлённо поинтересовался:

– Далеко собрался?

– Мне нужно спешить в Хранилище Звуков, продолжить работу, а то уже вон сколько дней пропустил.

В ответ Дворник покачал головой:

– Не придумывай лишнего. Ты и пяти метров не проползешь – видел бы себя со стороны.

– Все вокруг работают, а я валяюсь тут…

Старик покачал головой.

– Звуки прошлого подождут. И Дозорный, и твой помощник знают, что ты пока двигаться не в состоянии. Да и Хранилище, думаю, пока закрыто. Успокойся, и восстанавливай силы.

Вздохнув, он подошёл к печке, налил себе и Человеку чаю, и вернулся к кровати. Помог больному сесть, устроив его спиной на подушку. Ветер то стихает, то снова стучит в окно.

Попив горячего чаю, взлохмаченный Человек завёл разговор:

– У меня есть вопрос.

– Спрашивай, коли есть.

– В Крепости есть те, у кого сохранилась своя суть?

Дворник задумался. Несколько раз отхлебнул из кружки, затем ответил:

– Нет, ни одного такого человека здесь нету. И лучше не спрашивай больше об этом. Ни у меня, ни у кого-то ещё. Такие вещи ты должен уже сам понимать.

– Вы хотите сказать, что тут все потеряли себя?

Старик кивнул:

– Верно.

– То есть, раз все, кто тут есть, потеряли себя, а я нет, – то я не смогу ничего услышать в ответ? Вы об этом?

– Именно, – ответил он, – Тут все потеряли себя. Как я, как Дозорный, и твой помощник тоже. Все.

– Но вы заботитесь обо мне. Я заболел, а вы сидите тут ночи напролет… Разве это не проявление вашей сути?

Дворник с серьёзным лицом возразил:

– Нет! Моя жалость к тебе и моя суть – вещи разные. У них разные принципы. Жалость никак не связана с тем, что у меня внутри. Это, скорее, привычка. И с моим внутренним содержанием ничего общего не имеет. Я куда сильнее и глубже своей сострадательности к окружающим. И гораздо противоречивее.

Человек закрыл глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

– Скажите тогда, – заговорил он наконец, – Человек забывает себя, когда умирает его суть. Так?

– Верно ты решил, так и есть.

– Значит, если суть Дежурного, например, умерла, он уже никогда не вспомнит себя?

Старик снова кивнул:

– Ты в своих умозаключениях упускаешь один важный момент. Его суть умерла, когда ему было десять лет. Похоронили её, как положено, среди яблоневых деревьев. О чем и запись имеется. Я лично ходил в Управу, проверил метрики. Ошибки нет. Хочешь подробностей – спрашивай у него. Я же добавлю только одно. Этого паренька разлучили со своей собственной сутью ещё до того, как он стал понимать, кто он таков. Поэтому он даже и не знает, что значит быть собой. Другое дело, например, я. Я отказался от своей сути, считай, в преклонном возрасте. И поэтому могу различить, что у меня внутри, а он – нет. И запомни вот ещё что – кирпичная Горотба наблюдает за всеми нами очень пристально. И наблюдает постоянно, днём и ночью. Ни капли собственной сути не укроется от неё. Как бы ты ни старался сберечь эту каплю, она выжмет из тебя всё. Выжмет – или сотрёт в порошок. Сделает так, что ты просто исчезнешь.

– Значит, вы не хотите, чтобы я спрашивал у кого-то ещё об этих вещах?

Дворник покачал головой:

– Я не хочу, чтобы ты унывал. Крепость сильна, а ты слаб. Если будешь продолжать искать выход отсюда – ослабеешь ещё больше. В итоге превратишься в облако пылинок, которое развеет ветром. Это факт. Запомни это. Но если ты сохранишь равновесие – получишь от Крепости всё, что захочешь.

– Но только не себя самого?

– Точно, – кивнул старик, – Можешь получить всё, кроме этого. Пойми: постепенно твоё «я» исчезнет. И не останется ни отчаяния, ни чувства потери. Останется только существование. Тихое, спокойное существование. Любой человек стремится к этому.

– Как странно! – ответил Человек, – Я помню, кто я такой. Но иногда забываю. Или даже не так: я всё реже об этом помню. Но почему-то уверен, что когда-нибудь мое «я» вернется ко мне. Почему это происходит со мной, я не знаю. Но эта уверенность помогает мне держать свою жизнь в руках. Может, поэтому я и не могу представить, как это – потерять самого себя?

Старик задумчиво кивнул:

– Думай. Время подумать у тебя ещё есть.

– Я обязательно подумаю, – пообещал Человек.

После снежного бурана солнце долго не выглядывает из-за туч. Когда прошёл жар, Человек начал выбираться из постели, открывать окно и жадно вдыхать свежий воздух. Хоть он и мог уже встать, сил всё равно не хватало, чтобы спуститься по лестнице, да и открыть дверь он тоже не мог. Все эти дни Дворник кормил его горьким травяным супом и какой-то кашей. А также, сидя у постели, предавался воспоминаниям о жизни в Крепости. Ни о Горотьбе, ни о её обитателях он больше ничего не говорил, а Человек не спрашивал. Всё, что ему положено знать, старик уже рассказал.

Первый снег растаял. На третий день поправившийся взял в руки длинную, суковатую палку и отправился на прогулку по окрестностям Усадьбы. Недолгой ходьбы хватило, чтобы понять, каким легким сделалось его тело. Он буквально остался без веса.

Глядя на Крепость с холма, он вспомнил о карте, которую обещал передать своей Сути. Провалявшись в постели, он потерял целую неделю. Суть наверняка беспокоится. А может, решила, что он её уже бросил. От таких мыслей ему стало не по себе.

Оказавшись дома, Человек достал из шкафа пару старых ботинок, которые принёс Дворник, вытряхнул из одного стельку, уложил внутрь карту, сложенную в несколько раз, и вставил стельку на место. Спустившись вниз, попросил Дворника передать их Сути лично в руки:

– Я беспокоюсь, что она ноги отморозит, когда холода придут. У неё совсем лёгкие кеды, а Дозорного об этом просить не хочу. У него и без меня хлопот полно. Вы сможете встретиться с моей сутью?

– Конечно, чего мне ещё делать? – согласился старик и взял обувь.

К вечеру он вернулся, и сообщил, что выполнил просьбу – ботинки передал.

– Передаёт привет. Волнуется за тебя, – добавил он.

Человек с тревогой спросил:

– А она как там?

– Похудела немного, но вроде держится. Не беспокойся.

Через пару недель Человек, наконец смог добраться до Хранилища.

Открыв входную дверь, он сразу ощутил тоску, источаемую стенами помещения. Показалось даже, что воздух внутри со времени последнего посещения застоялся ещё больше. В комнатах повисла бездушность заброшки – точно как в доме, где долго никто не жил. Печка выглядела мёртвой, и оказалась холодна, как лёд. Также и чайник, словно его не грели уже тысячу лет. Потолок словно стал выше, и его шаги разносились в сумерках странным эхом. Дежурного нигде нет, а деревянную стойку покрывал шуршащий под пальцем слой пыли.

Человек присел на скамейку и решил ждать. Вход был не заперт – значит, скоро вернётся. Так он сидел, и ждал, наблюдая за сгущавшимся вокруг сумраком. Ему вдруг подумалось, будто в мире не осталось ничего, кроме него и Хранилища. Будто всё вокруг закончилось, и он остался совсем один. Куда ни ткни пальцем – провалишься в пустоту.

Человек поднялся, и зажёг лампу. Сыпнул в печь угля, и снова сел. Почувствовав ломоту в пояснице, прилёг на скамейку, что стояла возле стены. И не заметил, как заснул.

Проснулся, почувствовав устремлённый на него взгляд. Перед ним стоял Дежурный, и молча глядел ему в лицо.

– Я думал, ты уже не придёшь, – сказал Человек.

Помощник развернулся, и начал наводить порядок в своём хозяйстве – вылил в мойку заварку, сполоснул чайник, налил свежей воды и поставил на печь.

– Почему ты так решил? – поправив чайник на плите, спросил он.

– Даже не знаю. Так показалось.

– Пока я тебе нужен, буду приходить. Сейчас нужен?

Человек кивнул, и принялся расспрашивать:

– Расскажи мне о своей сути. Возможно, я встречался с ней в прежнем мире.

Протирая тряпкой пыль со стойки, Дежурный ответил:

– Да, я тоже об этом подумал. Ну послушай, если интересно. Мою суть отрубили, когда мне было ещё три года. Она осталась за Горотьбой, а я жил в Крепости. Чем она там занималась, я не знаю. Так же и она, я думаю, ничего не знала обо мне. А когда мне исполнилось десять, Суть вернулась в Крепость и вскоре умерла. Умирающая суть человека всегда возвращается в Крепость. Дозорный замотал её в старую простыню, и похоронил в Яблоневом Лесу. Так делается всегда.

– И ты решил остаться в Крепости навсегда?

– Да. Вместе с сутью похоронили и мои мысли о себе. Ты говорил, наши мысли похоже на ветер. Но разве не наоборот? Разве мы сами не живём, как ветер, не думая ни о чём? Не старимся, не умираем…

– А когда твоя суть вернулась, ты виделся с ней? Встречал её?

Помощник покачал головой:

– Нет. А зачем? Я изменился, стал другим. Значит, она уже не была моей сутью.

– А может, это и был ты сам?

– Может и так. Но теперь-то уже всё равно. Все закончилось.

Чайник закипел, но его шипение воспринималось Человеком за ветер, ломающий ветви деревьев далеко отсюда.

Дежурный, глядя на Человека, спросил:

– Ну, так что – тебе нужен помощник без внутреннего содержания?

– Конечно нужен, – ответил он.

Глава 9

Глава 9

Беспокойство и тревожность о своём будущем в том странном мире, где он оказался, не оставляли Человека ни на одно мгновение. Чувство жалости к своей сути мешало ему спокойно заниматься прослушиванием звуков прошлого. Возникшие затруднения только усиливали тревогу. Так и не разобравшись в себе до конца, он продолжал слушать. В воздухе проносились редкие снежинки, и становилось всё холоднее. Искать в холодной Крепости свою суть в ущерб ежедневным посещениям Хранилища он не мог себе позволить, да и прослушивание хоть на время, но отвлекало от пожирающего нервы чувства потери.

С другой стороны, чем больше звуков прослушивал Человек, тем сильнее его охватывало бессилие. Он старался изо всех сил вникнуть в суть этого процесса, но никак не мог уловить последовательности и гармонии в прослушанном. Не улавливал смысла. Словно день за днём слушал бесконечную ораторию, не воспринимая ни одной ноты, ни единого слова. С таким же успехом можно было каждый день бесцельно созерцать течение вод Ленивки. Или разглядывать облака на небе. Без выводов – просто смотреть, чтобы смотреть. Искусство прослушивания звуков не приносило ему избавления. Человек научился слышать, но количество прослушанных звуков лишь увеличило пропасть в душе. Когда некто так старается чему-нибудь научиться, он рано или поздно приходит к какому-то результату. Он же не пришёл ни к чему.

– Я не вижу в этих звуках никакого смысла, – признался он однажды Дежурному, – Все говорят, слушать Звуки прошлого из клювов – моя работа. Но они проходят сквозь меня, не задерживаясь. Я не могу понять ни одного, и чем дальше слушаю, тем сильнее чувствую, что просто промываю себе сознание день за днём.

– Но ты продолжаешь их читать, как помешанный, – отвечает он, – Почему?

– Не знаю, – пожал плечами Человек, – С одной стороны, я слушаю звуки, чтобы отвлечься от чувства потери. Но чувствую, что дело совсем не в этом. Иначе с чего бы я их читал так упорно и забывал обо всем вокруг?

– Наверно, дело в твоей Сути, – ответил помощник.

– В Сути?

– Может, ты слишком упорно прячешь себя? Я не знаю, что такое «моя Суть» – но, может, лучше отпустить её? Пусть она уходит. Для меня ты напоминаешь те клювы, которые спят и видят, что когда-нибудь их прослушают, – и они, наконец, станут просто клювами, а не хранилищем звуков прошлого.

– Как это пришло тебе в голову?

– Я знаю, что именно так и слушают Звуки прошлого. Год проходит за годом, снег ложится и тает каждую весну, а звуки продолжают звучать, и затем – уходить. Ты только тот, кто их слушает… Просто попробуй выпустить тревогу из себя. Сознание не тюрьма. Представь, что ты – рябь на поверхности воды, или шелест гальки во время прибоя. Это сама вечность…

В конце концов Человек, забыв обо всём, вновь погрузился в звуки прошлого. Заканчивал с одним клювом, подходил к стеллажам, выбирал следующий и осторожно нёс его к столу. Дежурный мыл клюв мокрой тряпкой, другой протирал насухо. Чистый и отполированный, новый клюв казался вырезанным из слоновьего бивня.

Приложив большой палец в ложбинку внутренней поверхности надклювья, Человек ждал, когда появится лёгкая вибрация. После этого возникали звуки. Слушатель закрывал глаза, делал глубокий вдох, полностью расслаблялся и начинал вникать в свист поющих песков, шум улиц и лай собак. Но, как и всякий раз, интонации этих фонем были слишком причудливы, а хрипы и скрежет, которые становились ему слышны, напоминали о напряжении и неприятностях. У него получалось уловить только жалкие осколки смысла. Но осколки эти не склеивались во что-то цельное.

Сознание переполнялось незнакомыми ранее гармониками, и аккордами, он слышал музыку, которой не слышал ни разу в жизни. В его уши втекали слова неизвестного языка. Образ за образом выплывал из темноты – и так же внезапно нырял обратно. Никакой связи между обрывками резких вскриков, и ласкающих слух флажолетами уловить не получалось. Человек пробовал усилить нажим пальца, стараясь настроиться поточнее, но это не помогало. Он чувствовал – ему пытаются что-то передать, но что именно, не мог понять.

В сознании теснились сомнения: «Может, в моем способе прослушивания что-то не так? Может звуки приходят из слишком далёкого прошлого и за века хранения утратили обертона? А может, их архаичное прошлое разительно отличаются от того, что я считаю прошлым, и наши временны́е контексты очень уж сильно не совпадают, и я не понимаю, в чем дело?»

Человеку оставалось лишь молча отслеживать разрозненные отрывки, которые появлялись и исчезали в его сознании. Только один эпизод прозвучал яснее прочих. Это был стройный хор инструментов, игравший какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Музыка играла всё слышнее и слышнее. Гармонические переливы разрастались, переходя из одного инструмента в другой. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но ярче и чище, чем скрипки и трубы, – каждый играл своё и, не доиграв ещё мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвёртым, и все они сливались в одно, но затем опять разбегались, и вновь сливались – то в нечто торжественно церковное, то в яркое, блестящее и победное. Этот сноп нот звучал будто издалека, звуки трепетали, слаживались, разбегались, и вновь соединялись в тот же самый сладкий и торжественный гимн.

Не смотря на торжественность интонации, именно от этого воспоминания ему сделалось грустно. От чего именно – он не мог понять. Будто сама причина этой грусти проплыла, как облако по небу, и исчезла бесследно за пять минут до того, как могло стать понятным, что происходит.

Минут через десять фонема, как иссякающий морской прилив, снова приняла форму клюва и возвратилась в Лету. Звук чьего-то прошлого утих.

И так продолжалось, – нота за нотой, вздох за вздохом, – бесконечное повторение одного и того же.

Прослушанные клювы Человек отдавал Дежурному. Тот ставил их в ряд на краю стола, а Слушатель расслаблялся и отдыхал. За один заход он прослушивал не больше семи-восьми эпизодов. Дальше Человек уже не мог сосредоточиться, и ухо различало только лишь невнятный шорох. Когда стрелки часов на стене показывали полночь, он терял все силы и едва мог подняться со стула.

Напоследок помощник всегда заваривал свежий напиток из трав. А иногда угощал хлебом. Они садились за стол, пили травяной чай, жевали, и не говорили почти ни слова. Человек слишком уставал, и не мог разговаривать. Дежурный тоже молчал. Однажды он спросил:

– Послушай, ты не можешь разговаривать, потому что тебе нечего сказать? И поэтому запираешься изнутри?

Они сидели на ступеньках, и глядели на журчащую во тьме Ленивку. Бледная луна, ужавшись от холода, подрагивала в беспокойной воде.

– Вовсе нет, – ответил Слушатель звуков, – Проблема во мне самом. Я не могу до конца разобраться, чего хочу. И в душе у меня царит сумрак.

– Значит, ты не понимаешь самого себя?

– Когда как, – отвечает Человек, – Бывает, сделаю всё как нужно, а почему сделал – понимаю гораздо позже. А иногда наоборот – понимаю, как нужно было сделать, когда уже ничего не исправить. Чаще всего мы совершаем поступки, так и не разобравшись со своей памятью.

– Похоже, эта твоя память – очень несовершенное создание.

Человек посмотрел на свои ладони. В холодном свете луны они кажутся бесполезными, как у статуи на пьедестале, которая не знает, куда деть руки.

– Это правда, – говорит он, – Ужасно несовершенное. Но оно оставляет следы. Примерно, как отпечатки ног на снегу. И если захотеть, можно проследить, куда они ведут.

– И куда же?

– К себе, – ответил Человек, – Для этого и нужны мысли. Когда их нет, идти некуда.

Он поднял голову, и осмотрелся – зимняя луна неестественно ярко освещала Крепость и высокую Горотьбу вокруг.

Окончательно наступила зима – снег не прекращался в течении дня, и падал всю ночь. Адский холод всё это время упорно держался. А Существа начали умирать – с рассветом самые старые оставались лежать на земле. Медь их шерсти еще поблёскивала из-под снега, и белизна вокруг становилась ещё ослепительнее. Казалось, что солнце тоже испускает смертельный холод, а дыхание сотен крылатых существ зависало в воздухе белым облаком над снежными полями. Те из них, кто поднялся после сна, отходили в сторону, и поворачивали клювы в сторону мёртвых сородичей – так они прощались с ними. Постояв некоторое время, животные уходили из Крепости длинной колонной. Так они передвигались только в эти дни. Первые протаптывали тропу, остальные шли за ними. Выйдя через входные ворота, существа сворачивали на восток, и длинной вереницей медленно топали вдоль облетевшей Чащобы, удаляясь в сторону Обрыва.

Этим утром Человек в первый раз увидел за окном полностью заснеженный пейзаж – Крепость вся укрыта снегом. Очень красивая картина. Ещё не схваченная льдом река извивалась тёмной лентой, а на фоне сверкающих белизной полей, простирающихся с внешней стороны Горотьбы, высокая Сторожевая Башня казалась единственной, кого не тронул холод.

Облачившись в овчинный полушубок, который принёс Дворник, Человек вышел из дверей Особняка, и отправился к воротам. На свежем снегу пока не появилось следов – он первый. Снег на морозе мягкий, рассыпчатый, и скрипел под ногами.

На площади перед Воротами ему встретился Дозорный. Вместе с помощниками из нескольких сутей он снаряжал телегу с невысоким бортиком по краю: смазывал колёса, проверял спицы, а сути в это время загружали глиняные корчаги с постным маслом, крепко приматывая их верёвками, чтоб не раскололись в пути. «Зачем Дозорному столько масла?» – с недоумением подумал Человек, и подошёл поближе.

– Приветствую тебя, Слушатель звуков! Далеко отправился в такую рань? – поздоровался с ним Дозорный, оторвавшись от работы.

Человек развёл руками:

– Да особо никуда. Просто вышел полюбоваться на снег. Сегодня красиво.

Дозорный рассмеялся, и похлопал его по плечу:

– Ну ты чудак, честное слово! Этой красоты будет столько, что глаза ещё заболят, век бы её не видеть! Блаженный…

Дозорный выдохнул облако пара, и пристально поглядел на входные Ворота:

– А вообще ладно, полезай-ка на Дозорную башню, любуйся на здоровье. Увидишь кое-что интересное. Первый урожай зимы! Мне как раз скоро в гонг бить, так что смотри внимательно.

– Первый урожай?

– Полезай! Увидишь – сам поймешь.

Так ничего и не поняв, Человек отправился к башне, и поднялся наверх. Перед его взглядом распростёрся мир за воротами. Яблоневый лес стоял такой белый, словно на него высыпали из горсти легковесный порошок. От Горного хребта остались только глубокие контуры скал – рваные, точно шрамы.

Внизу, напротив Дозорной башни, как всегда, мирно спали крылатые существа. Они лежали, вытянув вперёд когтистые птичьи лапы, поджав под живот мощные задние, и сдвинув крылья крышей над собой. Каждый смотрел свои сны. Их спины густо припорошило снегом, но они, похоже, не обращают внимания. Их сон глубок.

А пространство заметно прояснилось. Солнце ощупывает лучами продрогшую землю. Человек оглядывал окрестности, и никак не мог понять, что интересного хотел показать ему Дозорный.

Но вот, наконец, Дозорный ударил деревянным молотком в серебряный диск. Как обычно – один удар с последующей паузой, когда чистый звук долго разносится в воздухе, и два удара подряд. При первом сигнале существа открыли глаза, слегка похлопали крыльями по бокам, и обернулись в сторону ворот. Постепенно проснулись и все остальные. Над лежбищем поднялся лёгкий пар. Когда они спят, дыхания почти нет.

Когда звон гонга растворился в воздухе, существа начали подниматься. Они вытягивали передние лапы, упирались ими в землю, и поднимали туловище, выпрямляя задние. Расправив крылья наполовину, хлопали себя по бокам, отряхивая налипший на медную шкуру снег. И, тронувшись с места, шагали к воротам.

И лишь когда последнее животное прошло ворота, у Человека, наконец, наступило понимание того, о чём ему говорил Дозорный. Около десятка существ не поднялись с Лежбища. Глядя на эти припорошённые снегом неподвижные крупы, Человек ловил себя на мысли, что он в первый момент не подумал о их смерти, а начал припоминать что-то очень важное в его собственной жизни. Но что? Существа должны были подсказать? Ответа от них теперь не дождаться. Их тела застыли, а сознание провалилось в тёмную бездну.

Все животные ушли, только несколько заснеженных тел остались, похожие на невысокие сугробы, выросшие на ровном месте. Лишь сомкнутые суставы крыльев вздымаются к небу. Те, кто выжил, проходя мимо, опускали клювы до земли, царапая когтями как можно тише. Так существа прощались со своими мертвецами.

Солнце уже поднялось на всю свою зимнюю вершину, тень от Горотьбы удлинилась, а Человек не мог оторваться взглядом от этих несчастных. Ему казалось, если снег растает, то они тут же проснутся и, бодро вскочив, побегут догонять своих.

Но снег лежал ровным, белым покрывалом, и они не просыпались. Только медные волокна шерсти блестели всё ярче и ярче. Раздался звон серебряного диска, и Человек схватился за уши от прокалывающей сознание острой боли.

Спустившись вниз, он скорым шагом отправился домой – и только тут понял, что сделал с его ушами отражённый от снежной земли звук гонга. Человеку казалось, что его голову через уши пронзила стрела без наконечника, и продолжая своё движение, превратилась в бесконечное вервие. Он попытался закутать голову большим полотенцем, чтоб унять удары колокола, раздающиеся внутри, но это не помогло. Тогда он задёрнул толстые шторы, повалился на кровать, закрыл глаза и, утратив всякое чувство пространства, начал разглядывать цветные линии и фигуры, плавающие вокруг.

Ближе к полудню появился Дворник с чашкой душистого отвара в руках. Обнаружив Человека на кровати с искажённым от боли лицом, вытер ему лицо смоченным в холодной воде полотенцем. Боль за ушами ещё оставалась, но слёз стало меньше.

– Ты что это выдумал? – упрекает Человека старик, – Звук гонга зимой гораздо сильнее, чем ты себе представляешь. А тем более – зимним утром. Знаешь ведь, Слушателю Звуков прошлого не вынести такого звона. У него уши устроены по-другому. Куда тебя понесло?

– Мне довелось увидеть мёртвых животных, – сказал Человек, – Много. Не меньше десяти. Это точно.

– Ну и что? Таких трупов будет ещё больше. Снег падает каждую ночь.

– Почему они так смиренно умирают?

Дворник пожал плечами:

– Не смотри на их мощный торс, на самом деле эти существа довольно слабы. Гибнут от голода и от мороза. Испокон веков. Может исходно они южных кровей.

– Они не вымирают?

Старик покачал головой:

– Эти животные обитают здесь уже больше сотни тысяч лет и будут обитать ещё столько же. Зимой умирают очень многие, но весной рождается новое потомство. Новая жизнь вытесняет старую, и всё опять пойдёт по кругу. А больше их не становится потому, что им тогда не хватит пищи в этих краях.

– Но почему они не переберутся куда получше? На тот же юг, или в леса. В лесах всегда много еды, а на юге можно спастись от снега. Что их держит именно здесь, в Крепости? И куда ушли живые? Ведь все травы сейчас покрыты снегом.

– Этого я не знаю, – ответил старик, – Могу сказать только то, что слышал от других. Существа уходят к Обрыву, чтобы броситься на дно Бездны.

– Те, кто выжил в ночной холод, идут убивать себя? Но ведь это неразумно!

– А кто тебе сказал, что они погибают? Я сказал «броситься», но не «погибнуть». Каждую весну они вновь возникают в Роще, и бредут обратно в Крепость. Существа не могут уйти окончательно. Они принадлежат Крепости, они её вечные пленники. Такие же, как мы с тобой. Каждый из них хорошо понимает своим звериным чутьём, что им никогда отсюда не выбраться. Может, они способны есть траву и коренья только из этой Чащобы? А может, вне Горотьбы они не могут размножаться? Яйца ведь они высиживают здесь. В любом случае животные здесь навечно. И так будет всегда.

– А что происходит с их трупами?

– Трупы сжигают. Это делает Дозорный, – говорит старик, грея свои ладони о чашку с отваром, – С сегодняшнего дня, это – его основная работа. Сначала он вырубает им клювы, извлекает оттуда язык, мышцы, и после вываривает в большом котле, пока они не побелеют. Всё остальное он обливает маслом и сжигает.

– А клювы, стало быть, набивает звуками прошлого и относит в Хранилище? – уточняет Человек, не открывая глаз. – Но зачем? И почему именно клювы?

Дворник не сказал ни слова. Только скрипел половицами, расхаживая по комнате. Сперва этот скрип раздавался рядом с кроватью, затем медленно удалился к окну и там смолк. В доме повисла бездонная тишина.

– Когда ты поймешь, что такое звуки прошлого, – произнёс он наконец, – тогда и узнаешь, зачем они в клювах и откуда. Я тебе этого рассказать не могу. Ты у нас Слушатель. Ты сам должен найти ответы.

Человек открыл глаза. Старик, задумавшись, стоял у окна. Не поворачиваясь к Человеку, начал говорить:

– Зима всё проясняет, и не важно, нравится это кому, или нет. Снег падает, животные умирают. Остановить это не может никто. Тот, в чьём разуме всё это происходит – не позволит. К середине дня умерших существ сожжёт Дозорный, и в небо поднимется рыжий дым. Но он не может сжечь всех, кто сегодня умер. Их тела копятся. Так что это будет длиться всю зиму, каждый день. С неба будет падать белый снег, а с земли подниматься дым.

Глава 10

Глава 10

В ближайшие дни в Крепости происходило то, о чём и говорил старый Дворник – над головами висел дым цвета лисьего хвоста, а в воздухе витал аромат свежих яблок. Человек подолгу смотрел на поднимающиеся с земли рыжие клубы, цвет которых изменялся на белёсый по мере того, как дым поднимался вверх, и улетал в небо, теряясь среди туч. Он глядел на них так долго, что ему начало казаться, будто среди яблоневых деревьев как раз и производят те самые облака. Это начиналось каждый день ровно после обеда, а заканчивалось по-разному. Всё зависело от количества мёртвых существ, не поднявшихся на рассвете. После морозных ночей клубы рыжего дыма особенно густые и не заканчивались до темноты.

Порой Человеку становилось невыносимо жаль крылатых бедолаг, и он начинал донимать вопросами Дворника:

– В Крепости живут достаточно много людей, они могли бы собраться все вместе, и построить для животных большой сарай, или несколько. Им бы тогда не пришлось так мёрзнуть. Почему не делают?

– В этом нет смысла, – ответил старик, не отрываясь от игры, – Даже если им построить загон, они в него не пойдут. Животные остаются ночевать в Яблоневой долине. Так происходит из века в век. И не надо думать, что они изменят свои правила. Они все умрут, но не сделают по-другому. Всё равно останутся на морозе, под всеми ветрами, в снегу.

Дворник задумчиво поставил фигурки солдатиков в каре, укрепляя оборону своего главного дракона. А с обоих сторон от него – двух бегемотов. Посмотрев на Человека, нетерпеливо спросил:

– Ну ты когда сделаешь свой ход?

Но партнёр никак не хотел успокаиваться:

– Они что, сами ищут страданий и смерти?

– Так и есть. Но это их жизнь, их природа и суть. Они так хотят. Что тут можно поделать? Может, для них это что-то вроде спасения.

Дворник замолчал, а Человек попытался шагнуть на доске своей обезьяной, и подкрался под его оборонительную стенку. Он хотел посмотреть, что выйдет из такого манёвра. Старик почти попался в ловушку, но в последний момент передумал и вместо каре отвёл назад фигурку в доспехах, усиливая оборону.

– А ты оказывается – хитрец! – засмеялся он.

Человек помотал головой:

– До вашего мастерства мне ещё далеко. А что для существ означает «спасение»?

– Я думаю, они находят избавление в смерти. Ведь после они возрождаются. Весной, в своём потомстве…

– Что, – получается круговорот, – молодь после тоже погибает в муках? И так из года в год?

– Так устроено, – отвечает старик, – Только кем, не имею понятия. И этого никто не сможет изменить. Твой ход.

За окном валил снег. Уже третий день подряд. За его стеной не было видно даже Башню. И в один прекрасный день то облако, из которого он падал, снесло ветром, и всё прекратилось. И сразу наступила удивительно ясная погода. Засверкало солнце, и заиграла капель. С ветвей деревьев принялись падать огромные комья снега. Человек сидел в своей комнате, и зажимал уши руками. Так он пытался спастись от звона капель таявшего снега, но спасения не находилось – дробные звуки прилетали отовсюду. Так длилось весь день, а с наступлением темноты холодный воздух всё-таки взял своё, и шум струек с улицы утих.

Когда солнце зашло, Человек поднялся, замотал голову полотенцем и, спустившись со второго этажа, вышел на улицу. Ему нужно во что бы то ни стало идти в Хранилище – выполнять свою работу. Но разбитые в лохмотья дневным перезвоном капель перепонки болят, и на много звуков его не хватает. Он успевает прослушать лишь пару клювов, и звуки старых воспоминаний начинают жечь его уши. В голове застучал треснутый колокол прошедших видений, а по уголкам сознания разбежались отголоски чужих трагедий. Обхватив голову руками, он сидел на стуле, и качался из стороны в сторону, постанывая от пульсирующей в голове боли.

В такие минуты Дежурный изо всех сил старался помочь ему – приносил мокрое полотенце, давал выпить бульона, или заваривал травяной чай. Поначалу и бульон и чай казались ему странно вяжущими, даже язык становился шершавым. Но постепенно Человек привык к этому вкусу, и перестал замечать эти особенности. Когда он рассказал об этом Дежурному, тот довольно заулыбался:

– Верный знак, что ты привыкаешь к Крепости. Здесь вся пища не такая, как в других местах. Мы научились готовить почти всё из ничего. Наше мясо, которое ты ешь, сделано совсем не из мяса. Яйца такие же. Как и всё остальное… Но вот этот бульон – он настоящий, и должен тебе помочь. Ты чувствуешь облегчение?

– Вроде бы да…

Человеку и в самом деле от бульона по телу разлилось тепло, и боль отошла. Он расслабился, закрыл глаза. Появилось убаюкивающее ощущение качки.

– О чём ты думаешь сейчас, что тебе не хватает? – спросил вдруг Дежурный.

– Что это за вопрос?

– Ну, мне так показалось. Будто ты обозлился на весь свет из-за наступивших морозов, но… если бы получил что-то ещё, то, возможно, смягчился и отпустил бы свою злость. Я угадал?

Человек пожал плечами:

– Даже не знаю, так я не думал. Но вот воздуха мне точно не хватает. И я не знаю, что с этим делать.

Дежурный покачал головой:

– Нет, не воздуха тебе не хватает. А чего-то важнее. Чего-то почти незаметного, но без чего не освободиться. Ведь ты хочешь освободиться, я это вижу. Но знай, всегда есть способ выбраться на свободу. Вспомни, что ты делал в своём прошлом мире, когда тебя скручивало от плохих известий?

Человек наморщил лоб, и попробовал покопаться в памяти. Не найдя там ничего нужного, посмотрел на собеседника:

– Без толку. Не могу ничего припомнить. Вся память пропала куда-то…

– Подойдёт любая мелочь. Когда что-нибудь вспомнится, сразу говори – слова удержат.

Человек кивнул, и снова попытался раскопать свою память, погребённую в прошлом мире. Но грунт этот оказался совсем не землёй, а гранитом. Снова заболела голова. Видимо с тех пор, как он потерял свою суть, начала пропадать и память. И осталась только неуверенность в себе. Он ничего не мог с этим поделать.

– Я прослушаю прошлое ещё одного клюва напоследок, – сообщил он.

Дежурный покачал головой:

– Ты слишком устал. Болезнь ещё не оставила тебя. Может, продолжишь завтра? Не перегружай себя. Звуки прошлого подождут.

– Нет. Принеси клюв. Не хочу бездельничать. Пока слушаешь, хотя бы не думаешь ни о чем.

Дежурный посмотрел на него внимательно, кивнул, встал из-за стола и исчез среди стеллажей. Человек положил голову на стол, закрыл глаза и задумался: «Сколько еще продлится зима? Она точно будет долгой и суровой, как и говорил мне Дворник. Сейчас только лишь её начало. Как там моя Суть? Жива или? Да что там: доживу ли я сам до весны – со своими болезнями, страхами и сомнениями?»

Следующий клюв перед ним. Помощник протирает его сперва влажной тряпкой, затем насухо. И опять прозвучал вопрос:

– О чём ты сейчас думаешь?

Человек посмотрел на него:

– Ты спрашиваешь меня об одном и том же. Что с тобой?

Собеседник молча посмотрел на него. Не сказал ни единого слова. Стоял как истукан. Человек подумал: «Сейчас я не должен ни в коем случае поддаваться на отвлекающие разговоры. Если кто-нибудь заболтает меня, я провалюсь в хаос, и проклятое чувство потери станет просто бездонным. Я уверен: сама Крепость хочет, чтобы я не предавался размышлениям. Если я перестану думать самостоятельно, ей будет легче получить меня».

Человек решил переломить парадигму отвлечения внимания, задав свои вопросы. Глядя на молчавшего Дежурного, спросил первым:

– Скажи-ка мне лучше, о чём думаешь ты? Например, вечерами, когда возвращаешься с работы, и отдыхаешь дома. Ведь всё равно обдумываешь прошедшее? Как далеко заходишь ты в своих воспоминаниях?

Стоявший перед ним помощник вздрогнул, будто очнулся ото сна, и посмотрев на вопрошающего, ответил:

– Трудно сказать что-то определённое о моих воспоминаниях. Вся штука в том, что мою суть отрубили от меня, когда я совсем мал ещё был. Поэтому практически ничего не помню о той своей жизни, когда обладал сутью. Помню только лишь яркое солнце, прогулки по какому-то городу, и ещё помню женский голос…

– А что он говорил, этот голос?

– Я не помню слов, или смысла разговора. Помню только довольно характерное звучание. С чем бы сравнить? Ну, вот, если произносить слова, растягивая их, и менять громкость звука. И делать при этом в словах странное ударение.

Человек встрепенулся:

– Это пение. Этот голос говорил песню.

– А ты так умеешь говорить?

– Песни не говорят. Их поют.

Дежурный заинтересовался, и сразу попросил:

– Покажи, как это!

Человек набрал полную грудь воздуха, замер, сдерживая его в груди – лицо покраснело, и на нём обозначилась растерянность. Он шумно выдохнул, и покачал головой:

– Без толку. Не помню, что петь.

– Может быть, нужно что-то особенное, чтобы ты вспомнил?

Человек оживлённо заговорил, ясно вспомнив:

– Нужен проигрыватель с пластинкой… Это такое устройство, которое извлекает звуки. Хотя откуда он здесь возьмётся. А ещё помог бы какой-нибудь инструмент. Если удастся найти инструмент, то он, возможно, напомнит мне, как поются песни.

– Ты помнишь, как выглядит инструмент?

– Инструментов много, и выглядят они по-разному. Есть очень большие, которые и вчетвером не сдвинуть с места. А есть такие, что на ладони помещаются. Их сотни, все не опишешь. Играют на них тоже по-разному.

Когда Человек начал говорить, ему показалось, будто узелки памяти понемногу начали распутываться.

Дежурный поднялся со стула:

– Погоди-ка… Возможно, такие штуки найдутся здесь, в архиве. Эта комната только называется «архив» – на самом деле там просто склад старого хлама. Я туда почти не заглядываю, и что там – не знаю… Может, вместе посмотрим?

– Давай, – согласился Человек, – Всё равно сегодня больше не смогу ничего прослушать.

Они поднялись и пошли на склад. Миновали полки с клювами, и оказались у двери архива. Дверь с матовым стеклом в верхней части. На медной ручке – слой пыли, но дверь не заперта. Дежурный зажигает фонарь, и в его желтоватом мерцании по стенам узкой комнаты разбегаются причудливые тени предметов, горой наваленных на полу. В основном это чемоданы и затасканные сумки. Везде попадаются какие-то коробки, футляры. Просто полная комната коробок, сумок и чемоданов. Их действительно много. И всё покрыто загадочным слоем пыли. Человек задумался об их истории – как они тут оказались? Кто их владельцы, и где они сейчас? Только открывать и проверять содержимое каждой сумки и чемодана ни сил, ни желания нет.

Но он всё равно открыл на пробу один футляр. С крышки беззвучным водопадом ссыпалась на пол белёсая пыль. Внутри, внимательно глядя на него, показались несколько рядов блестящих круглых кнопок из потемневшего металла. Некоторые совсем стёрлись и почернели.

– Что это?

– Понятия не имею, – отозвался Помощник, – Никогда такого не видел. Это инструмент?

– Нет, это старинная пишущая машинка. Ей печатают буквы, – покачав головой, ответил Человек.

Он открыл наугад ещё несколько чемоданов и сумок, но все они оказались заполнены примерно одним и тем же: одеждой и самым необходимым – ножи, вилки, металлические стаканчики. Словно их хозяева собирались впопыхах и паковали вещи в последний момент. Очень странное зрелище. Обычно багаж не ограничивается одеждой и вилками. В этих же чемоданах абсолютно ничего не говорило о привычках и личных особенностях хозяев.

Одежда, в основном, простая. Между хозяевами этих вещей не чувствовалось никакой разницы – ни в эпохе, ни во времени года, ни в возрасте. Непонятно даже, мужские они или женские. Пахнет все одинаково. И никаких имён. Словно кто-то старательно уничтожил все, что напоминало бы о владельцах. В архиве царило безвременье, которое избавляет любые вещи от необходимости принадлежать и иметь названия.

Человек открыл наугад ещё пять или шесть чемоданов – и на том остановился. В этой комнате, похоже, инструментов не найти. Если где-нибудь в Крепости и хранят такое, то явно не здесь.

– Пойдем отсюда, – сказал он, – Здесь слишком пыльно, и мне дышать становится труднее.

Дежурный с печалью в голосе спросил:

– Жалеешь, что не удалось найти инструмент?

– Может быть… Да и ладно, где-нибудь ещё попадётся…

Человек отправился к себе домой. Поднялся на Западный холм. Холодный ветер из леса дул так яростно, будто хотел снести его с плоской вершины, и отправить в чёрные небеса. Половинчатая луна поднялась над шпилем Дозорной башни, вокруг неё плыли тяжёлые облака. Река в лунном свете почернела, как нефть.

Ветер продувал его, коварно проникая через ворот, и он вспомнил о тёплом шарфе, который увидел в одном из чемоданов. Он, конечно, был старый, и довольно потрёпанный, но если обмотать его вокруг шеи несколько раз, то можно неплохо уберечься от холода. Надо расспросить обо всём у Дозорного – чьи эти вещи, и можно ли ими пользоваться. Завтра нужно обязательно увидеть его, и расспросить обо всём. К тому же, пора навестить свою Суть.

Он повернулся к башне спиной, и по заметённому холму побрёл к Усадьбе.

Глава 11

Глава 11

Ближайшие три дня подряд стояла чудная тёплая погода. Ветер утих, снежинки падали редко и беззвучно. Но на четвёртый всё началось сначала – небо окутано тучами, солнечный свет пытался прорваться на землю, но долго погулять ему не дали. Лишь голые деревья вздымали в серое небо голые ветви, да Ленивка разбрызгивала по округе зябкий плеск.

Человек отправился с визитом к Дозорному. Когда он вошёл, тот грел ноги у большой буржуйки. Печка из чугуна, явно трофейная, в точности, как в Хранилище. Сверху – площадка для чайника или кастрюли, в самом низу – выдвижной скоблик для золы, перед топкой – металлическая решетка. Дозорный сидел перед печкой на стуле, придвинув к решетке ноги. Воздух в комнате пропитан паром из чайника вперемешку с терпким запахом махорки, – и от дикой смеси ароматов гостя затошнило. Конечно же, в «букете» была и кислая вонь от сохнувших портянок. За спиной охранника стоял большой деревянный стол, на котором лежал огромный точильный камень, а вокруг были разбросаны разные сабли, ножи и топоры.

– Плохо мне без шарфа, – говорит Человек, – В шею ветер задувает, а она и мёрзнет.

– Это ты верно подметил, – почти ласково кивнул Дозорный, – Хорошо тебя понимаю…

– В архиве Хранилища я нашёл кучу брошенных вещей. Можно оттуда что-нибудь взять?

– Ах, вон ты к чему помыслил про шею… – сообразил он наконец, – Из вещей забирай что хочешь. Тебе – можно. И шарф, и пальто, и что ещё будет нужно. На лето шляпу подыщи.

– А их хозяева искать не будут? Чьи они, вообще?

– Чьи они – это совсем не твоя забота, – ответил, насупившись, Дозорный, – Хозяева, если и есть, о них давно уже позабыли. А ты, я слыхал, охвачен мечтой найти Инструмент?

Человек молча кивнул. Дозорный знает всё.

– Как правило, – а здесь всё основано на правилах, и ты об этом знаешь, – Крепость таким предметом не пользуется, – сказал он, – Но если поискать… Трудишься ты хорошо, да и хлопчик неплохой. Можешь завести себе Инструмент, если сильно хочешь. Сходи на подстанцию, что в Чащобе, и спроси у Монтёра.

– На какую подстанцию? – удивился Человек.

– Тяговую электрическую, какую ж ещё, – усмехнулся охранник, и показал пальцем на лампочку под потолком, – Откуда ж, по-твоему, в Крепости свет? От хочухи всехней?

Ухмыльнувшись собственной шутке, он нарисовал на клочке бумаги дорогу к подстанции, после пояснил:

– За воротами пойдёшь по южной стороне вверх по краю холма, он невысокий, и снега там нет – выдувает всё. Минут через тридцать увидишь слева старый сарай без крыши – давно уж сгнила. Сразу повернёшь направо, ещё немного, и обогнешь холм, ступишь в Чащобу – и метров через пятьсот ты у подстанции. Запомнил?

– Вроде бы, – кивнул Человек, – Но разве зимой в Чащобе не опасно? Все предупреждают, да и я сам еле живой оттуда вернулся… Тогда ещё, как заболел. Помните?

– Точно! – вспомнил Дозорный, – Совсем забыл. Я же и подвозил тебя на телеге до холма… Ты тогда почти дохлый был. Ну, и как сейчас? Отошёл?

– Да нормально всё. Спасибо.

– Ума то прибавилось?

– Да что за это говорить… – вздохнул Человек.

Дозорный довольно ухмыльнулся и потёр ступни, выставляя их поближе к огню.

– Прибавка ума – лучшее накопление в жизни, – сказал он, – Умные люди становятся осторожными, осмотрительными. И больше не дают себя поранить. Опытному грибнику попадается только один ядовитый гриб. Один. Не больше и не меньше. Ты понял, о чем я?

Человек кивнул.

– А насчет подстанции ты не бойся. Там мимо не пройдёшь. Всё просто – стоит на краю Чащобы, и тропинка до домика ведёт. Не заблукаешь, да и леших не встретишь.

При этих словах Дозорный усмехнулся:

– Это я так лесных отщепенцев зову, – и сменив выражение лица на серьёзное, продолжил, – Да самое главное не забывай – не сворачивай с тропы и не пытайся исследовать заросли за подстанцией. Если туда уйдёшь, то считай, точно пропал!

– А Монтёр там тоже… леший?

– Нет, этот пассажир – сам по себе. Не такой, как остальные отщепенцы, но и не такой, как жители Крепости. Весь недоделанный какой-то. По Чащобе не бродит, в Крепости не появляется. Как маргарин – вреда от него нет, но и пользы никакой.

– А что за люди эти лешие?

Дозорный замолчал, и вперился Человеку в лицо. Выдержав паузу, строгим голосом ответил:

– Я, как мне помнится, уже объяснял: спрашивать ты можешь, а отвечать или нет – моя забота!

Человек снова кивнул.

– А, ладно… – махнул рукой бородатый здоровяк, – Послушай, ты, я помню, всё со своей сутью хотел встретиться? Может пора? Зимой все они слабнут. Хотя твоя не сдохла ещё.

– Что, ей плохо?

– Да нет, не сказал бы… Здоровая кобыла, по всему видать. Я же не издеваюсь над ней. Кормлю, прогуляться разрешаю. Но в зиму, да ещё в холода и долгие ночи, все сути тощают да хрипят. И обвинять тут некого. Так жизнь командует. Тут никто не виноват. Да она сама тебе расскажет… Ступай, проведай мощи свои бывшие. Хотя подожди, я тебя провожу.

Он достал из ящичка в столе связку ключей, спрятал в карман полушубка и, натянул на голову лохматый треух.

Территория, где обитала Суть, называлась Главный пункт, и это место находится на полпути между Крепостью и всем остальным миром. Сути нет хода в Крепость, Дозорный не пропустит. Это место – единственное, где могли встретиться суть, потерявшая человека и человек, потерявший свою суть. На Главный пункт можно было попасть только через заднюю дверь сторожки Дозорного. Это место представляло собой маленький садик, а ещё точнее – задний двор, обнесенный оградой из шипастых шаров на концах железных пик.

Дозорный открыл дверь, подошёл к воротам, пропустил Человека вперёд, и зашёл сам. Небольшая площадка упирается в Горотьбу. В углу растет старый и уже дряхлый дуб, под которым стоит деревянная скамейка. Дуб почерневший, и непонятно – живой или нет.

Перед самой Горотьбой, Человек увидел сарай, сложенный из кирпичного ломья и обрезков досок. Окно забито ржавым листом. Трубы на крыше нет – значит, халупа не отапливается.

– Вон там и кочумает твоя суть, – сообщил Дозорный, – Внутри не так дурно, как кажется. Есть вода, горшок выносится. Её комнатка в подвале, так что сквозняка нет. Не пансионат, конечно, но от буранов вполне защищает. Короче, все удобства есть. Зайдёшь внутрь?

– Нет… Лучше здесь пообщаемся, – ответил Человек. После оглушающей вони в сторожке у него раскалывалась голова, и хотелось просто подышать свежим воздухом.

– Ну, тебе виднее, – И Дозорный зашёл в мазанку один.

Закутавшись в воротник, Человек сел на скамейку и, нервно притаптывая сапогами, стал ждать. Снег с земли выдуло ветром, лишь кое-где белеет. У подножья Горотьбы снегу заметно больше.

Скоро Дозорный вышел из сарайчика и, клацая подковками по мёрзлой земле, вразвалку подошёл к скамейке. Суть, с усилием передвигая ноги, медленно брела за ним. На «здоровую кобылу», о которой говорил бугай, она явно не похожа – от лица остались одни глаза, из под треуха торчат давно не чёсаные волосы.

– Давайте, чешите языками, – говорит Дозорный, с усмешкой добавив, – если вспомните чего.

Посмотрев на Человека, строгим голосом добавил:

– А ты смотри, шибко не сопливься с ней. Приклеится к нутру снова – возись потом… А чего цепляться? Все одно отрублю. Так?

Человек кивнул. Действительно, все равно отрубит. Только хлопоты лишние для него.

Сплюнув на землю, Дозорный вышел за ворота, заперев за собой замок. Как только он скрылся из виду, Суть подсела к Человеку на лавку. Он поглядел на неё – дырявый, засаленный свитер, брезентовые штаны, и грубые ботинки.

– Как ты? – спросил Человек.

– Похвастаться нечем, – мрачно ответила Суть, – Холод собачий, полба сварена на фекальной воде…

– А я слышал, что у тебя прогулки на свежем воздухе бывают?

– Прогулки? – ошарашенно переспросила Человека Суть, – Вот ведь падла, значит, так он это называет… да он каждый день тащит меня в свой уличный крематорий, и заставляет помогать, когда сжигает животных! Я рублю топором их трупы, складываю куски на телегу, потом отвозим это месиво за Ворота, и вываливаем в кучу. Потом таскаю кувшины с маслом, и обливаю маслом, и поджигаю. Представляешь? Но сперва этот урод устраивает веселуху по вырубке их клювов. Улыбается, радостный такой! Да он просто псих, этот мужик, разве не ясно? Дай ему волю – весь белый свет порубает в капусту.

– Так он всё-таки житель Крепости?

– Не думаю, вряд ли. Скорее всего – наймит. Просто удовольствие получает, когда трупы возит. Для жителя Крепости это немыслимо. С первого снега уже сжёг просто ужас сколько. Сегодня ещё поедем. Уже сообщил, что шесть дубарей утром когти загнули. Так и сказал. Псих.

С полминуты оба молчали. Первой заговорила Суть:

– Твоя Карта дошла до меня. Хорошо нарисовал. И пометки дельные. Только поздно уже.

– Да я и так чуть не сдох, – начал оправдываться собеседник.

– Я знаю, урод с улыбочкой мне сообщил. Но это ничего не меняет. Зимой Карта не нужна. Если б раньше, всё по другом бы пошло. И план уже был бы готов…

– Какой план?

Суть с недоумением посмотрела на Человека:

– План побега, какой же еще? А ты решил, что я картинки захотела посмотреть? Что с тобой? Соображать совсем перестал?

Человек покачал головой:

– Расскажи, что знаешь о Крепости, – попросил он, – Что это за место? Какой в нём смысл? Понимаешь, у тебя почти вся моя память…

– Не преувеличивай, – ответила Суть, – И не забывай, я не могу одна принимать решения по пользованию этой памятью. Для этого нам надо соединиться. Пока этого делать нельзя, ведь тогда не сможем поговорить. Если так сделать, то плану наступит конец… Так что я тоже пытаюсь сообразить, какой смысл у этой Крепости.

– И что ты поняла?

– Кое-что… Но ещё рано рассказывать, обмозговать нужно. Погоди ещё немного. Есть кое-какой план, вот-вот додумаю… Только бы не опоздать. Зима меня конкретно убивает. Я слабею. Боюсь, что сил на окончательный рывок не хватит. Карта была нужна до зимы…

Человек задрал голову вверх. Из-за Горотьбы наползали тёмные тучи.

– Но ведь из Крепости бежать бесполезно, – сказал он, – На карте всё хорошо видно. Все выходы перекрыты. Здесь кончается всё. Назад не вернуться. Да и вперёд не шагнуть.

– А я вот не знаю, что там за конец тебе виден – выход должен быть! Чую твоим носом. Должен быть какой-нибудь способ, вроде птичьего, или ещё как. Подумай сам: вот куда летят птицы? Из Крепости наружу! Значит, за Горотьбой есть внешний мир, а людей туда просто не пускают. Иначе зачем обносить такой мощной оградой? А если есть забор, в нём должна быть дыра.

– Наверное, ты права, – вздохнул Человек.

А Суть продолжала:

– Выход обязательно есть, и я его найду. Мы вместе убежим отсюда. Я тут загибаться не собираюсь.

Суть замолчала и принялась стукать каблуками ботинок по земле:

– Я сразу поняла, что эта Крепость – урод. И продолжаю так думать. Но в своем уродстве, она, зараза – гармонична! Каждая деталь кривая и извращённая, но, если начинать приглядываться, то отчётливо видно – всё идеально подходит друг другу, во всём виден свой порядок… Вот как-то так.

Суть каблуком вывела на земле круг:

– Круг замкнулся. Начинает казаться, будто они правы, а я ошибаюсь. Уж слишком всё складно тут у них… Понимаешь?

Человек кивнул:

– Понимаю. Мне иногда тоже так кажется. Что моя жизнь в сравнении с Крепостью – жалкое недоразумение.

– Но ведь всё как раз наоборот! – восклицает Суть, рисуя на земле закорючки, – Это мы правы, а они ошибаются. Мы хотим жить по природе, а они природу переделывают. Ты не должен сомневаться. Верь, пока остаются хоть какие-то силы. Иначе сам не заметишь, как Крепость проглотит тебя, всего целиком.

– Что нормально, что нет – вопрос личного восприятия. А у меня отобрали память, и я не могу сравнить и понять, что есть что.

Суть согласилась:

– Я знаю, ты сейчас не в себе. Но попытайся сообразить… Ты веришь в вечный двигатель?

– Да нет… По-моему, его не бывает.

– Вот и здесь так же! Эта Крепость, безопасная и совершенная, – всё равно что вечный двигатель, а совершенных миров не бывает. Но этот мир почему-то есть. Значит, он получает энергию извне для поддержания своего уродства. По-другому не может быть.

Человек развёл руками:

– Но откуда энергия может приходить? Из какого такого «извне»?

– Пока не пойму. Говорю же, всё это только версии. Ещё нужно обдумать. Подожди немного.

– Ну, расскажи хотя бы версии. Может, я чем помогу.

Суть вынимает руки из карманов и, подышав на пальцы, сцепляет их на коленях:

– Думаю, пока нельзя. Ты болеешь изнутри. Сначала нужно вылечиться. Иначе мы оба развалимся ещё до побега. Мне нужно в одиночку всё обдумать. А тебе надо прийти в себя, иначе мы не спасем твою задницу. Это сейчас самое главное.

– Да, я сейчас не в себе, это точно, – сказал Человек, разглядывая круг на земле, – Никак не могу определиться. Понять, что за человек я был когда-то. Всё про себя забыл. Но кое-что я понял. У Крепости есть своя собственная сила и свои ценности. Думаю, что она живая. А ещё думаю, что как и ты, я с приходом зимы тоже слабею. И уже не верю в себя, как раньше…

– Да нет же, всё не так! – заспорила Суть, – Себя ты не теряешь. Просто от тебя скрыли память о том, кто ты на самом деле. Поэтому ты и запутался. Но запомни одно: ты не ошибаешься. Даже если потерял память, твое «я» подскажет, оно с тобою всегда, потому что твоему телу для любого поступка нужен вопрос «зачем». А если уж совсем просто, – от себя ты не уйдёшь никуда. Ты – это ты. Нужно только верить в себя. Иначе тебя засосёт в чужой мир, и тогда ты не найдёшь дорогу обратно, а останешься тут навечно.

– Я попробую, – пообещал Человек.

Суть молча кивнула, и, подняв голову, принялась рассматривать небо. Не найдя в нём ничего интересного, закрыла глаза. Затем повернулась к Человеку, и заговорила:

– Когда меня одолевают сомнения, я всегда вспоминаю птиц, и понимаю, что не ошибаюсь. Птицам плевать на порядки в Крепости. Ни Горотьба, ни ворота, ни серебряный звон диска не свернут их с пути. Они точно знают, что делают, и куда летят.

В этот момент послышался зов Дозорного. Видать, время свидания истекло.

– Ты пока не приходи, – зашептала Суть, – Когда придёт время, я сама устрою встречу. Этот псих себе на уме; будем часто встречаться – обязательно заподозрит, вертухай грёбаный! Тогда всё закончится. Делай вид, будто у нас с тобой разговор не клеится. Конспирация – наше всё. Понятно?

– Понятно, кивнул Человек.

– Ну как свиданка прошла? – спросил Дозорный, когда Человек вернулся в его избу, – Весело поболтали?

– Даже не знаю… – покачал головой Человек.

– Вот я за это и толкую, – довольно кивнул бородатый гигант.

Глава 12

Глава 12

На следующий день, закончив прослушивания, Человек рассказал Дежурному об электрической подстанции, и тот сразу изменился в лице, помрачнел.

– Но это же в Чащобе, – сказал он, высыпая золу в ведро с песком.

– На краю Чащобы, – уточнил Человек, – Мне сам Дозорный сказал, что бояться там нечего.

– Никто не знает, что у него в голове. Хоть и на краю – все равно в Чащобе, а это опасно.

– Я по-любому пойду. Хочу поискать инструмент. Мне это нужно.

Высыпав все угольки, Дежурный открыл печную заслонку, выгреб остатки золы, и кивнул:

– Тогда я с вами.

Человек с удивлением спросил:

– Да ты-то зачем? Ты же не хочешь приближаться к Чащобе. Не хочу я тебя втягивать в это. Даже не думай, один отправлюсь.

Помощник покачал головой:

– Ходить один вы не должны нигде, – и, высыпав золу из совка в ведро, тут же постарался исправить собственную категоричность, – Вы не представляете, как страшно бывает в Чащобе.

Погода удалась пасмурная, хотя и тёплая. Ветра не было, и вода в Ленивке журчала почти по-весеннему. Человек с Дежурным, выйдя из ворот, шагали в сторону Чащобы, поглядывая по сторонам – где-то должна быть тропа. Через несколько минут Человек снял рукавицы, и ослабил шарф. Его спутник, заметив его манипуляции с тёплыми вещами, заметил:

– Что, разжарило?

– Так почти весна!

– Жаль, что нет. Зима ещё долго протянет. Ты не устал? А то давай, я сидор понесу, – предложил помощник.

– Да нет, нормально, он не тяжёлый, – ответил Человек, перекладывая холщовую сумку в другую руку. В холщовом мешке он нёс еду на день для обоих, и подарки Монтёру – чтоб тот помягче с ними общался. Мысли не отпускали его: «Надо держаться, должно стать легче, иначе не выживу. Моя Суть права: нужно пережить эту зиму. Если я одолею её в себе, и если выживет Суть, тогда я смогу вспомнить, кто я на самом деле».

Оглядываясь в поисках начала тропы, они брели по снегу, приближаясь к зловещим зарослям Чащобы. Путь до оголённых деревьев, судя по их следам, остающимся сзади, напоминал длинную змею, но срезать по прямой путники опасались – то там, то тут попадались узкие овраги, занесённые пургой. Не хватало ещё провалиться в одну из таких ловушек, да переломать пару костей. Помочь тут некому – вполне можно замёрзнуть, и остаться лежать до весны.

Неожиданно попались бредущие навстречу животные. Человек остановился, чтоб рассмотреть их. Существа пытались найти хоть какое-то пропитание под снегом. Даже жухлая трава помогла бы. Они останавливались, скребли когтями наледь, и склёвывали обнажившиеся пучки. Медь их шерсти совсем потускнела и подёрнулась зеленоватыми прожилками. Шерсть стала длиннее и гуще, чем ранней осенью, но сразу было видно, что они исхудали. Кости торчат, словно обмотанные шкурой обломки лыжных палок. Заметно поредели и перья на крыльях.

– А эти почему ещё не ушли? Ночи всё холодней становятся, – спросил он у помощника, не отрывая взгляда от медленно бредущих существ.

– Да кто ж их знает, может, просто сил у них нет. Так и загибнут однажды, – ответил Дежурный, провожая глазами животных.

– Поставили бы им корыто, насыпали туда репы какой-нибудь, да моркови, они, глядишь, и сил бы набрались. А то колупаются в мёрзлой земле, какая тут еда найдётся? Жалко их.

– Существа никогда не едят то, чем питаются люди. Могут иной раз ранетки с рук поклевать, так их на зиму никто не запасает.

– Почему не едят?

– Не знаю… Так всегда было. В зимнике Яблочного леса на ветках повыше ещё остаётся немного плодов, но они не могут до них дотянуться. Я сам видел. Лишь царапают землю, чтоб подобрать хотя бы то, что упало. А ты что озаботился? Не думай про них много, – посоветовал помощник.

– Мне их жаль. Сородичи ушли, а эти тут застряли. Да ещё и холодно. А как они улетают? Ты видел? – спросил Человек.

– Нет, никогда. И никто этого не знает. Когда существа уходят из Крепости, никто из жителей не должен их сопровождать. Это запрещено.

– А что особенного в их уходе, что на это нельзя смотреть? – заинтересовался Человек.

Дежурный заговорил раздражённым голосом:

– Послушайте меня, Слушатель звуков прошлого, вы ведь умеете слушать?

– Ну вроде да, – растерянно ответил Человек, – Что с тобой?

– Со мной как раз всё в порядке, а вот почему вы настаиваете без конца на ответах, я не пойму. Вы хотя и не так давно оказались здесь, но уже должны были понять, что все жители Крепости так или иначе связаны с этими крылатыми обитателями. Всё в конце концов крутится вокруг них. И жизни всех местных подчинены их образу жизни. Напрашивается очевидный вывод, что и сама Крепость была выстроена для приёма этих загадочных зверей. То, что вы видите вокруг себя, длится веками, если не больше. Но несмотря на то, что люди существуют только благодаря животным, никому не дано право знать, откуда они приходят, и куда улетают после первого снега.

– Ты сказал улетают?

– Да, я так и сказал, а что? Опять вы настаиваете?

Человек принялся оправдываться:

– Ни на чём я не настаиваю, а спросил потому, что никогда не видел, чтобы существа летали. А ты, значит, видел?

Опустив взгляд в землю, помощник замолчал. Увидев такую реакцию, собеседник тоже держал язык за зубами. Через минуту Дежурный подал голос:

– Разговариваем о существах в последний раз, вы понимаете?

– Конечно. Больше ни слова. Слушаю тебя.

– Я сказал «улетают», основываясь только на факте, что у животных есть крылья. Крылья, как и у птиц. А птицы летают, это я видел, как и все. Логичный вывод?

– Да, согласен, – растерянно ответил Человек, – Ты прав, крылья имеются.

– Но я никогда не наблюдал за полётами существ. Никогда! На этом – всё, и больше мне сказать нечего.

– Теперь мне всё стало понятно. Спасибо. Ну что, идём дальше?

Не глядя друг на друга, они зашагали дальше. Как и описывал Дозорный, минут через тридцать путешественники перешли через овраг по дощатому мосту, и свернули вправо на тропинку. Она была узкой и малоприметной: не зная о ней – прошли бы мимо. Полей уже нет, вдоль дороги до самого Чащи колышется высокая, засохшая трава. Тропинка поднимается по склону холма, и трава у обочины редеет. Прошагав минут десять, они взбираются на другой холм, высотой чуть меньше.

В отличие от предыдущего склона, этот очень пологий. Впереди уже виден бурый частокол сохлой травы, торчавшей из-под снега, а за ним чернеет безбрежная Чащоба.

Путники остановились на вершине холма и какое-то время неотрывно смотрели на раскрывшуюся перед ними панораму. С этой точки Крепость выглядела совсем непривычно. Ленивка бежит неестественно прямо, и выглядит как искусственный канал. Дальше, за рекой – болота, а с востока в них вторгаются островки леса. По эту сторону реки виднеются поля. Насколько хватает глаз, отсюда не видно человеческого жилья, и даже восточный мост кажется забытым и печальным. Если приглядеться, можно различить силуэт Дозорной башни – такой крохотный и бестелесный, что всё это кажется мороком, отражением какого-то нездешнего, далекого мира.

Отдохнув немного, они спустились с холма к лесу. На опушке у самого входа в Чащобу разлился пруд, такой мелкий, что виднелось дно. Из середины пруда торчало корневище огромного дерева, обглоданное временем, как скелет. На нем сидела белокрылая птица и разглядывала путников в упор.

Когда путешественники приблизились вплотную к облетевшим деревьям, до их ушей вдруг донёсся странный гул. Словно ветер гулял меж деревьев. Только ветер почти не чувствовался, да и гул был слишком монотонный и непрерывный. Чем глубже они заходили в заросли, тем громче и отчетливее гудело, но откуда – понимания не возникло, ни у Человека, ни у его спутника.

Наконец, перед ними появились старые, крепкие ели, за стволами которых стала видна отсыпанная гравием просторная территория, и небольшое кирпичное здание. По всей видимости, это и была тяговая подстанция, про которую говорил Дозорный. Здание походило на склад – безликая прямоугольная коробка без окон. Но ни оборудования, ни проводов под высоким напряжением, ни электрических кабелей не наблюдалось. Странный гул доносился именно отсюда. Двустворчатая железная дверь, несколько вентиляционных отверстий наверху. Тропинка, по которой они шли, заканчивалась у самой отсыпки.

– Это и есть та самая подстанция? – спросил Дежурный. Человек в ответ лишь пожал плечам: откуда мне знать?

Двери оказались заперты. Они попытались открыть их вдвоём, но толку в этом не оказалось. Тогда решили обойти вокруг.

Оказавшись на противоположной от дверей стороне, путешественники увидели ещё один домик – совсем маленький, сложенный из такого же кирпича. Размерами не больше сторожки Дозорного, с обыкновенными дверями и окнами. На окнах вместо штор – распоротые мешки. На крыше – прокопчённая от сажи труба. Человек постучал в дверь, но никто не ответил.

– А вход, оказывается, вот где! – говорит Дежурный, показывая назад.

Человек обернулся, и увидел в задней стене подстанции узкую железную дверцу. Рядом с ней гул становится громче. Эта дверь открылась уже без проблем. Он заслонил ладонями глаза от света с улицы и заглянул внутрь, но ничего не увидел. Внутри не было ни одной лампы, что довольно странно для электроподстанции. Только тусклый луч пробивался из окошка под потолком, да раздавался странный гул.

– Алё, тут есть кто? – крикнул он в темноту, но ответа не послышалось.

Скоро глаза привыкли к освещению, и Человек увидел в центре помещения худого и невысокого мужчину. Он неподвижно стоял, и не отрываясь, смотрел на невероятной толстый электрокабель, что вздымался перед ним от пола, и почти до потолка. Там, в самом верху, он загибался под прямым углом, и соединялся через клемму с другим кабелем, также уходившим в пол. Клеммы кабельных концов впечатляли размерами, как и гигантский болт с гайкой, скреплявший их. Кроме этого соединения, в помещении не находилось ничего похожего на оборудование. Пусто, как на футбольном поле, только вместо травяного газона – кирпич, такой же, как в стенах.

Оставив Дежурного у входа, Человек прошёл вперёд. Оказался почти у самого кабеля, когда мужчина, наконец, заметил его. Мужчина был гораздо моложе гостя, почти юноша. И полная противоположность Дозорному – худые руки и ноги, бледное лицо, гладкая кожа. Стянутые резинкой на макушке волосы открывали умное лицо и сосредоточенный взгляд. Комбинезон Монтёра был довольно чистый, и даже выглаженный, как показалось Человеку.

– Добрый день, – сказал вошедший.

Парень посмотрел на него и, не разжимая губ, кивнул.

– Я не мешаю? – спросил гость. Из-за странного гула ему пришлось кричать.

Юноша покачал головой и жестом пригласил Человека к решётчатому люку, расположенному в полу, прямо под титанической болтовой скруткой, размером примерно метр на метр. Приглядевшись, Человек понял, что внизу есть ещё пространство, а решётка плотно привинчена болтами к металлической раме. Заглянув через отверстия, он увидел нечто вроде огромного пропеллера, который крутился с бешеной скоростью. Словно его вращал мощный двигатель. Или сильнейший ветер неизвестно откуда.

– Это ветер? – кричит гость.

Монтёр пожал плечами. И, тронув Человека за плечо, повёл его к выходу. У выхода их дожидался Дежурный. Юноша поприветствовал хозяина учтивым кивком.

– Добрый день, – сказал Дежурный.

– Здравствуйте, – ответил Монтёр.

Затем он увёл гостей туда, где было заметно меньше шума – к небольшому огороду, разбитому прямо за домиком, и все расселись на распиленные чурки.

– Извините за любопытство, – заговорил Монтёр, – Вы пришли из Крепости, я так понимаю?

– Да, – кивнули гости.

– Как вы уже поняли, – продолжал он, – Крепость питается энергией, которая поступает по электрокабелю. Здесь есть огромная дыра в земле. Воздух от пропеллера уходит туда.

Он замолкает, разглядывая землю под ногами.

– Вентилятор засасывает воздух с улицы, и охлаждает какое-то устройство, которое находится глубоко внизу. Что это такое, мне знать не положено, да я и не особо любопытный. Лопасти останавливаются на ночь. Моя задача – присматривать за болтовой скруткой электрокабелей. Чтоб не дай бог заискрило. Ну, и конечно, слежу за пропеллером. Когда происходит остановка, я открываю решётку, осматриваю лопасти, подтягиваю болты, смазываю ось, чтобы не заклинивало. Это моя главная задача – обеспечить Крепость энергией по подземному кабелю. Но откуда она поступает по входящему кабелю, я не знаю.

Слушая Монтёра, Человек огляделся – поляну высокой стеной окружали толстые стволы старых елей. Земля на поляне вскопана, но не похоже, что на ней что-нибудь выращивают. Парень заметил взгляд гостя, и объяснил:

– Когда у меня есть время, я понемногу вырубаю деревья, расширяю огород. Живу один, поэтому быстро не получается. Самые крупные деревья не трогаю – вырубаю только те, на которые хватает сил. Всё-таки хорошо что-то делать своими руками. А придет весна, посажу овощи – помидоры, огурцы, да лучок. Вы сюда на экскурсию пришли? Хотели посмотреть, как устроено энергоснабжение Крепости?

Человек кивнул:

– В общем, да.

– Горожане здесь почти не появляются, – сообщил Монтёр, – Кроме разносчика, никто не заходит в Чащобу. Раз в неделю парень приносит мне еду и всё что нужно. Я тут уже совсем одичал.

– Вы тут всё время один? – спросил гость.

– Да, уже очень долго. Наблюдаю за подстанцией. Состояние пропеллера определяю по звуку. Все-таки каждый день тут нахожусь. Если вентилятору плохо, мне тоже не по себе. Ещё я понимаю звуки Чащобы. В ней очень много звуков – она совсем живая.

– Не тяжело вам в Чащобе одному?

– Тяжело, не тяжело – это вопрос не ко мне, – ответил он, – Просто есть Чащоба, и я в ней живу. Надо же кому-то следить за подстанцией. К тому же, это всего лишь край леса. А что дальше за деревьями, я не знаю.

– А кроме вас, в Чащобе ещё кто-нибудь живёт? – спросил его Дежурный.

Монтёр задумался, потом чуть заметно кивнул:

– Я знаю нескольких человек. Правда, живут они в глубине. Я у них не был, поэтому место точно не знаю. Они работают – копают уголь, пилят деревья, копаются в огороде. Так они мне рассказывали. Но я редко их встречаю. А вообще они странные. Совсем не такие как я, или вы, например. Мы для них чужие. Они в Чащобе, а я – здесь. Сколько их там, тоже не знаю. Я не захожу глубоко, а они не выходят сюда. Так и живу. Привык уже.

Договорив, парень подскочил со своего места, и всплеснул руками:

– Да что ж сидим то? Вы же гости, а я вас тут байками потчую? Пойдёмте в дом, чаю заварю.

Глава 13

Глава 13

Внутри жильё Монтёра выглядело предельно просто – одна комната, и небольшая кухня. В комнате стоял старенький деревянный стол, пара табуретов и аккуратно заправленный топчан. Чисто, аккуратно прибрано, и никакого мусора. Сразу становится понятно – в этом доме живёт хозяйственный человек.

Человек с Дежурным сели на предложенные места, а Монтёр отправился на кухню. Там он поставил чайник, и вскоре уже наливал гостям горячий напиток. В путешествии по заснеженным холмам путники изрядно продрогли, и чай оказался весьма кстати. Всё время, пока они пили чай, шум ветра не утихал.

Человек похвалил напиток:

– Очень вкусный навар. Горечи совсем нет. В Крепости такого не найдёшь.

Монтёр, очень довольный услышанной оценкой, взял со стола жестяную банку, и открыв её, предложил гостям посмотреть:

– Этот лист я собираю в Чащобе, и потом летом сушу в тени. И пью всю зиму. После чашки чувствуешь бодрость во всём теле.

– Очень вкусно, – оценил Дежурный, – Приятный запах и сладковатый вкус. Что это за травка? Или вы с куста берёте?

– Как называется, не знаю, – ответил юноша, – Это невысокий куст, растёт в Лесу, пахнет приятно – вот я как-то раз и придумал его заваривать. Цветет в июле, в это время собираю листья и засушиваю. И животные очень любят эти ягодки.

– Сюда они приходят?

– Приходят до осени. Зимой их в Чащобе не увидишь. Пока тепло, они приходят по трое, по четверо. Я их чем-нибудь кормлю. Тут много диких яблок и груш растёт, а животные их очень любят. Но с приходом зимы они не приближаются к лесу. Хотя знают, что здесь всегда есть угощение. Зимой я всегда один.

– Давайте, перекусим? – предложил Дежурный, – Мы захватили с собой бутерброды и фрукты. Нам одним не съесть. А?

– Большое спасибо, – ответил он, – С удовольствием поем. Я уже сто лет не ел что готовят другие, всё сам да сам. А у меня есть суп из лесных грибов. Хотите попробовать? Очень вкусно.

– С удовольствием, – ответил ему Человек.

Монтёр отправился на кухню разогревать суп, а Дежурный достал из сумки припасённые в дорогу кушанья.

Пообедали все вместе – бутерброды, грибной суп, яблоки. Запивали чаем. Кушали молча, только постоянный гул ветра наполнял пространство комнаты.

Разговор начал Человек, обратившись с вопросом к Монтёру:

– Так вы отсюда никогда не выходили?

– Никогда, – ответил он, покачав головой, – Таковы правила. Кто-то должен постоянно присматривать за подстанцией. Поставили – смотри, и будь тут! Выпало мне. Может, когда-нибудь меня заменят, и тогда я уйду в Крепость. Это может случиться. Но пока я должен быть здесь. И не вправе делать отсюда ни шагу.

– Иногда мне кажется, что мы тут все – фигурки, расставленные кем-то неизвестным, – поделился своим мнением Дежурный, – И у каждой фигурки свои задачи и обязанности. Прописанные навечно.

Все замолчали. Странный гул продолжал висеть в воздухе. Кажется, будто этот странный, отсутствующий ветер пытается утащить за собой всё и вся.

– Должно быть, тоскливо слышать этот гул каждый день? – спросил Человек, – Да ещё и Чащоба вокруг не добавляет радости. Как вы тут себя ощущаете?

– Нормально ощущаю. Я привык, – ответил Монтёр, – А вы в Крепости как себя чувствуете?

– Нас хотя бы много, а вы тут в одиночестве. Я об этом говорю.

На это хозяин домика не нашёл, что ответить, и сменил тему разговора:

– Скажите, вы ведь пришли не только на экскурсию, правда? Люди из Крепости, как я уже говорил, любопытничать сюда не ходят.

– Верно. мы ищем инструмент, – ответил Человек, – Нам посоветовали спросить у вас, где его лучше искать.

Монтёр кивнул, разглядывая нож и вилку в пустой тарелке

– Да, здесь есть несколько инструментов. Совсем старые. Не знаю, в порядке ли они ещё. Если вам подойдёт, можете забрать. Все равно я с ними не умею обращаться. Бывает, положу какой-нибудь на табурет, да так весь вечер рассматриваю и любуюсь. Посмотрите?

– Конечно, если вы не против.

Юноша поднялся из-за стола, и Человек вслед за ним.

– Прошу сюда. Они у меня в кладовой.

Монтёр подвёл его к внутренней двери на кухне, рядом с посудным шкафчиком. Открыл её, включил свет и жестом руки предложил войти:

– Проходите, смотрите.

На стенах кладовой оказались развешаны самые разные предметы.

– Это всё и есть инструменты? – спросил Человек.

Монтёр утвердительно кивнул:

– Да. Так сказал Дозорный, когда в первый раз привёл меня сюда, на подстанцию. А после стали приносить и другие. Тут их много набралось.

Человек зашёл в комнату, и огляделся. Больше всего тут оказались инструментов, сделанных из тонкой древесины, с красивыми изгибами, у которых деревянная, округлая коробка соединялась с тонким бруском, на котором тянулись тоненькие шнурки, или прозрачные нити, на некоторых нити были из металла. Он подошёл поближе, легонько тронул пальцами. Раздался звонкий, тревожный звук – натянутые нити вибрировали. Человеку показалось, что он уже слышал подобное, но отмахнулся от этих мыслей, и пошёл дальше. Он уже встречал подобные предметы раньше, в этом сомнений не возникало. Но некоторые из них он видел впервые. Вот деревянная доска, похожая на стиральную, вся утыкана металлическими ноготками в один ряд. Человек взял её в руки и попробовал что-нибудь сделать, но почти никакого звука не выходило. Рядом висели несколько круглых предметов, похожих на кастрюли, с натянутой кожей по краю. И какие-то деревянные палочки; но что из них можно было извлечь – непонятно. На тумбочке лежала трубка с отверстиями вдоль всей длины, прикрытыми круглыми закрывашками, и тоже было непонятно, как с ней можно взаимодействовать.

Пока Человек разглядывал инструменты, Монтёр присел на топчан, стоявший в углу. Очевидно, иной раз он тут ложится спать – покрывало и подушка очень свежие, постель аккуратно застелена.

– Нашли что-нибудь подходящее?

Человек пожал плечами:

– Да как сказать… Все такое старое. Пробовать надо. Странное ощущение появляется, когда смотрю на них. Вроде я знаю, как можно ими пользоваться. Особенно вот с этими, на которых шнурки натянуты.

Монтёр кивнул:

– Мне кажется, кто-то из Крепости называл это «струны».

Гость поднялся, подошёл к двери, закрыл её и ввернулся. Окон в кладовой нет, и потому шум ветра уже не мешает.

– Вы говорите «струны»? Может и так. Странно…

– Думаете, наверное – вот чудак, зачем всё это собирает? – спросил Монтёр, – А просто никому больше в Крепости они не нужны. Здесь никто не интересуется такими вещами. Главное, чтоб у всех было самое необходимое: кастрюли, ножи, одеяла, одежда… Чтобы прожить этот день, а может и следующий – и ладно. Больше им ничего не нужно. А я так не могу. Не знаю почему, но эти инструменты меня притягивают. Формой, изящным изгибом…

Задумчиво осмотрев развешанные по стенам инструменты, продолжил:

– Поэтому, собственно, мне и нравится здесь, на подстанции, – Все вот эти болты и болтики, датчики под полом, гигантский кабель, пропеллер… Иногда кажется, что меня и поставили сюда, как фигурку, потому что во мне есть к этому предрасположенность. Посмотрите, вот на мне комбинезон рабочий. А ведь я в нём и появился здесь. Другой одежды не носил никогда. Я здесь уже давно. Что со мной было раньше – совсем не помню. Вот и кажется иногда, что в Крепость я уже не вернусь. Да она меня и не примет.

Тем временем Человек, вполуха слушая рассказ Монтёра, снял со стены один из инструментов, и прихватив полуовальный длинный брусок в левую руку, прижал локтем правой объёмный изогнутый короб. Затем тронул пальцами натянутые струны. Раздался диссонирующий перезвон плачущих голосов. Тогда он, повинуясь некоему рефлексу, начал, пощипывая струны правой, пальцами левой подкручивать «болтики», – как он их назвал про себя, – закреплённые на расширенном конце бруска, на которые и были накручены струны, прислушиваясь при этом к возникающим звукам. Почувствовав удовлетворение от услышанного, Человек кивнул головой сам себе, и пальцы его левой руки сами собой сложились на бруске в определённую конфигурацию, прижав струны. Проведя правой рукой по ним сверху вниз, с удовлетворением услышал дружный, гармоничный хор.

Человек поднял взгляд на притихшего Монтёра, и растерянно произнёс:

– Это гитара. Я точно знаю, как этот инструмент называется! Прямо сейчас вспомнил! Гитара!

– Гитара?

– Да, так называется этот инструмент. Прямо сейчас вспомнил.

– Здорово, надо запомнить, – ответил юноша

– Откуда вы их берете? – спросил Человек.

– О, из разных мест. Разносчик приносит их мне отовсюду. Старые инструменты можно найти в кладовках и чуланах пустующих домов. Большую часть пустили на дрова, и теперь уж совсем немного осталось. Я прошу Разносчика, он их разыскивает и приносит. Сам-то я не знаю, как ими пользоваться, – да и учиться, в общем, не собираюсь. Мне достаточно просто смотреть на них и любоваться. Не понимаю их смысла, но и бесполезными не считаю. Часто прихожу сюда, сажусь и смотрю… Думаете, странно?

– Инструменты, это красиво, – ответил Человек, – Ничего тут странного нет.

Он начал попеременно зажимать струны на разных местах на грифе, одновременно цепляя их пальцами другой руки. Иногда проявляются совсем слабые звуки, но не фальшивят.

– Как интересно! – оживленно сказал Монтёр, – Будто звук меняет свой цвет.

– Когда прижимаешь в разных местах, то извлекаются разные волны звука, – объяснил Человек, – Эти волны называются нотами, и все они разные. Какие-то ноты согласуются друг с другом, какие-то – нет.

– Я это плохо понимаю. Что значит – согласуются? Больше нуждаются друг в друге?

– Что-то вроде того. Например, вот так.

Он попробовал взять несложный аккорд. Прозвучало не очень стройно, но ухо не резало. Попробовал другие. Получалось довольно гармонично. Объяснил:

– Под такие сочетания поют песни, но я не могу ни одной вспомнить, только аккорды.

Монтёр кивнул:

– Красиво звучит. Эти звуки согласуются?

– Да.

– Ничего не понимаю, – сказал Монтёр, – Но звучит удивительно. Первый раз в жизни такое слышу. Прямо не знаю, что и сказать. Это совсем не то, что шум ветра или пение птиц.

Он сидел, сложив руки на коленях, и переводил взгляд то на инструмент, то на лицо Человека. И тут лицо у юноши посветлело – он принял решение:

– Этот инструмент я вам дарю. Пользуйтесь им, сколько хотите. Такой вещи лучше быть у того, кто умеет с нею обращаться. А здесь она только пылится без дела.

Немного помолчав, глубоко вздохнул, и сказал:

– Пойду ещё раз проверю машину. Её надо проверять каждые полчаса: крутится ли пропеллер как следует, всё ли в порядке с клеммой и так далее. Вы подождете меня?

Он ушёл, а Человек возвратился с гитарой в гостиную. Дежурный налил ему чаю. Глянув на предмет в его руках, спросил:

– Это и есть инструмент?

– Один из них, – ответил Человек, – И представляешь, я вдруг вспомнил, как он называется. Это гитара!

– А можно потрогать?

– Конечно, – ответил он, и передал ему гитару. Помощник взял инструмент в руки, как беззащитного звереныша, и стал рассматривать со всех сторон.

– Какая чудная вещь! – Он как-то беспокойно улыбнулся, – Но всё-таки здорово, что ты вспомнил его название. Как у тебя это получилось?

– Сам не знаю. Но мы не зря сюда пришли.

– Послушай меня, этот человек – Монтёр, не смог до конца избавиться от своей сути, – тихо произнёс Дежурный, – Она у него ещё осталась, хоть и совсем слабая. С такими в Чащобе местные не будут контактировать. Но и в Крепость ему уже не вернуться. Бедняга…

Монтёр вернулся минут через десять. Человек снова поблагодарил его за инструмент, достал из походной сумки подарки и разложил перед ним на столе. Там были настольные часы, фигурка танцующей женщины и старинная бензиновая зажигалка – всё нашлось в чемоданах архива Хранилища.

– Это вам в благодарность за инструмент, – сказал Человек, – Примите, пожалуйста.

Юноша начал отказываться, но потом принял подарки. Долго разглядывал часы, зажигалку, а за ними и фигурку.

– Вы знаете, как ими пользоваться? – спросил Человек.

– Не беспокойтесь, – ответил Монтёр, – Это не обязательно. Смотреть на них – уже приятно. А со временем, глядишь, и пойму, для чего они. Времени у меня здесь хоть отбавляй.

– Нам, пожалуй, пора, – сказал Человек.

– Вы торопитесь? – огорчился Монтёр.

– Нужно вернуться в Крепость до темноты, вздремнуть немного – и на работу. Таковы правила.

– Да, конечно, – кивнул парень, – Я понимаю. Я бы проводил вас до выхода из Чащобы, но не могу – служба.

Они втроём вышли из домика и простились во дворе.

– Заходите ещё, – пригласил Монтёр, – Инструменты послушаем. Может, вы ещё что-нибудь вспомните. Всегда буду рад.

– Спасибо, – ответил Человек, заметив, что его спутник с тревогой прислушивается к их разговору.

Затем они вдвоём с Дежурным удалились от подстанции, и гул постепенно начал слабеть, пока у самого выхода из Чащобы не пропал совсем.

Глава 14

Глава 14

Когда Человек проснулся, всё, что случилось в Чащобе, вспомнилось, точно сон. Но, конечно же, это не так. Гитара тихо лежала на столе, точно усталое существо из иного мира. Всё было реальностью – и гигантский пропеллер, вертевшийся в подземелье, и унылое лицо молодого Монтёра, и коллекция инструментов.

Мысли прерываются неприятным звуком, доносившимся из-за окна. Ритмичное шорканье, не умолкая ни на секунду, вползало в сознание подобно чьим-то шагам. Звук оказался совершенно нехарактерным для полусонного мирка вокруг, и Человек поначалу решил, что изнуряющие прослушивания в Хранилище довели барабанные перепонки до их деградации. Сознание охватил страх: «Что со мной будет дальше? Я ведь не смогу выполнять работу! Слух испорчен». Сама мысль об этом отдавалась в голове странным эхом. При этом голова не болела. Просто все вокруг казалось не настоящим. Но шорканье не прекращалось. Надоедливый, грубый звук. Где он мог такое слышать?

Он поднялся с постели, и выглянул в окно – и лишь тогда понял, что так беспокоило его слух. Прямо под окном две пары стариков распиливали брёвна. Делали это двуручной пилой, умостив бревно на небольшие ко́злы, упираясь левой рукой в саму древесину, а правой ритмично притягивая и отпуская на партнёра ручку зубастого инструмента. Другие люди разравнивали граблями и лопатами площадку. Ещё несколько человек подтаскивали новые лесины. Работа кипела, все были при деле. Один из бригады старичков, делая на кругляке зарубки небольшим топориком, очевидно делал метки для пильщиков.

– «Новый дом решили строить? А смысл? в Усадьбе есть незанятые…», – подумал Человек, и отправился на кухню. На часах почти десять. Почему Дворник не разбудил? Взяв со стола хлеб и питьё, не присаживаясь на стул, съел без всякого аппетита.

Вчерашняя теплынь за прошедшую ночь растворилась бесследно – дом опять наполнила промозглая стужа. Сильного ветра нет, но зимний пейзаж за окном такой же, как всегда. От хребта на севере до равнины на юге небо затянуло плотными, тяжёлыми тучами. Человек подбросил пару лопаток угля в печь, и пошёл к окну посмотреть, как там разворачиваются строительные работы.

А старики продолжали пилить. Бригада увеличилась – теперь их стало ещё больше. Появились новые участники, которые принялись выкладывать на земле квадрат из самых длинных заготовок. «Для дома вроде маловато, но если будет беседка, где они смогут играть в игры, и чесать языки, то размер подходящий. Но ни сваи, ни фундамент не стали делать. Нет, это будет совсем не беседка», – рассуждал наблюдатель. Работа под окном кипела. Раскрасневшись на морозе, пильщики без остановки тянули-толкали двусторонний инструмент, утирая иногда пот со лба. Один так разогрелся, что даже скинул пальто и повесил на ветку.

В комнате наконец потеплело. Человек сел за стол, взял в руки гитару, попробовал пощипать струны. И заметил, что эта вещь изготовлена гораздо искуснее, чем показалось вначале. Колки на головке оказались целиком выточенные из жёлтого металла, лак на корпусе уцелел, и благородно поблёскивал при свете. Причудливый узор, обрамляющий резонаторное отверстие, полностью сохранился. Изящное изделие прикладного искусства, а вовсе не инструмент для практических нужд. Струны, конечно, староватые, но прижимаются к ладам легко – звук получается чистый. Ясно, что к гитаре очень давно никто не прикасался. Кто были её хозяева и как она попала в Крепость, уже никогда не узнать.

Человек попробовал сыграть простое арпеджио. Получилось с заминками, но вспомнилось сразу. То же самое произошло и с гаммами.

Провозившись час или два, он, повинуясь неосознанным командам мышечной памяти, взял пять или шесть аккордов. Но никакой мелодии в голове не всплывало. Сколько Человек не зажимал нот на грифе, стараясь вспомнить хоть что-нибудь, на выходе получалась сплошная какофония. Набор разрозненных, не родных друг другу звуков, которые никуда и ни к чему не привели. Лишь изредка случайные сочетания будто складываются во что-то осмысленное – но призрак этого смысла тут же растворялся в воздухе.

Может, не удается поймать мелодию из-за шума за окном? Конечно, причина не только в этом. Но он действительно мешал сосредоточиться. Ритмичные визги пилы били по ушам так отчетливо, будто старики укорачивали бревно прямо у него в голове.

Ветер усилился, и к нему стал примешивается мелкий снег. Белая крупа сухой, мелкой дробью била по стеклу, оседала на подоконнике, и её почти сразу сметало прочь. Вслед за крупой обязательно повалит мокрый, тяжёлый снег, который ляжет сугробами и уже не растает. И тогда вся земля оденется в белое. Так устроено. Мелкий снег – предвестник больших метелей.

Бросив тщетные попытки вспомнить какую-нибудь мелодию, Человек положил гитару на стол, подошёл к окну и долго смотрел, как работают старики. А они, не замечая погоды, энергично продолжали свою стройку, не останавливаясь даже на перекуры, зная, что пойдёт снегопад. Никто даже не глядел на небо, не бросал работу и не открывал рта. Теперь тут трудились уже двенадцать человек. Подошли двое новых – принесли железные скобы и кувалду. Судя по их поведению, они собрались соединять углы выложенного на земле бревенчатого квадрата. В этой бригаде, похоже, нет старшего. Все равны, никто не раздает указаний. Четверо ловко и быстро работали пилой, четверо подтаскивали длинный кругляк, двое выкладывали уже третий слой квадрата, а пара новеньких уже начали связывать скобами углы.

Чем дольше Человек смотрел на развернувшееся строительство, тем сильнее недоумевал: что-то было не так. Во-первых, для дома размер выкладки слишком мал. Во-вторых, с чего бы им работать в такой снегопад? Или они затеяли что-то иное, и крайне необходимое? Но даже если так – всё равно снег засыплет сделанное уже к следующему утру. Уж старики-то должны понимать это, хотя бы по тучам. Да и хребет уже почти весь занесло.

Сколько бы он не ломал голову, так и не смог понять, что делают эти люди. Человек вернулся к печке, сел на стул и принялся разглядывать мерцающие красными всполохами тлеющие угли. Задумался:

– «Наверное, никогда мне не вспомнить мелодию. Есть инструмент или нет инструмента – теперь уже всё равно. Сколько ни выстраивай один за другим отдельные звуки, если нет мелодии – это просто звуки, глупые ноты. Гитара на столе – всего лишь красивая вещь. Теперь понятно, что имел ввиду Монтёр. Он говорил, что инструментам не нужно звучать. Можно просто смотреть на них и любоваться. И этого достаточно».

Человек закрыл глаза, и стал слушать, как снег дробиться по стеклу.

При наступлении времени обеда старики прекращают стройку и расходятся по домам. На земле остаются только пилы, кувалда, и кучка железных скоб.

Человек присел на стул у окна и смотрел на квадратный сруб, возле которого нет ни души. Вскоре услышал, как Дворник, вернувшись, стучит в дверь. Его шинель и шапка густо присыпаны снегом.

– Кажется, к вечеру всё занесёт, – поделился он своим мнением, – Обедать со мной будешь? Я принесу.

– Спасибо, – согласился Человек.

Минут через десять старик вернулся с кастрюлей в руках и поставил её на плиту. И только тогда осторожно снял шинель и шапку – точно полинял после мороза. Пригладив ладонью седые волосы, сел на стул и перевёл дух.

– Извини, что рано ушёл, и с тобой не позавтракал, – говорит старик, – Навалилось работы – было некогда.

– Так вы тоже строили беседку?

– Какую беседку? А, вон ты о чём… Нет, эта работа не для меня. Хотя я, конечно, вовсе не против беседки, – Дворник усмехнулся, – Только они совсем не беседку делают.

– А что тогда?

– Это будет пирамида.

Человек от удивления округлил глаза:

– Пирамида?

Старик мотнул головой в сторону окна:

– Да ты посмотри внимательнее, каждый следующий слой брёвен немного меньше нижнего.

Собеседник соскочил со стула, и подошёл к окну. И в самом деле – по направлению вверх квадраты становились уменьшались, сходя на конус – старики уже выложили шесть слоёв. Повернулся к Дворнику:

– Верно, к верху конструкция сужается.

Еда уже подогрелась, и тот разложил её по тарелкам. Тушёная капуста с домашней лапшой. Он подул на тарелку и с аппетитом принялся есть.

– А зачем нужна эта пирамида? – спросил Человек.

– Низачем, – ответил старик, поднося ложку кот рту, – Они возводят пирамиду, потому что хотят её возвести. Так что это идеальная работа, и у них получится идеальная пирамида.

– Не понял.

– Поймёшь. Всё очень просто. Хотят – и строят. Иной цели у них нет.

Человек откусил от куска хлеба, и задумался.

– Так бывает – иногда они возводят пирамиду, – сказал Дворник, – Это примерно такое же действие, как то, что мы с тобой играем в фигуры. Смысла это никакого не имеет и ни к чему не ведёт. Ничего страшного в этом нет. Никто не нуждается в смысле. Все мы здесь возводим свои идеальные пирамиды. Бесплодные усилия. Никуда не ведущие шаги. Замечательно, ты не находишь? Никто не обижает, и никто не обижается. Никто не обгоняет и никого не обгоняют. Никто не побеждает и не проигрывает. Просто идеальная жизнь. Понимаешь?

– Кажется, да…

Старик кивнул несколько раз и, наклонившись к тарелке, прихлюпывая губами, начал доедать лапшу:

– Возможно, что-то в Крепости тебе и кажется странным, но для нас это всё естественно, и идёт от жизни. Всё естественно, идеально, и спокойно. Я всю жизнь подметал улицы, таскал мусор, и теперь ни о чём не жалею. Моя жизнь удалась. Я до сих пор ещё вспоминаю, как воняют фекалии, как тяжело расчищать завалы рухнувшего дома, как муторно отмывать тротуары от чужих плевков и блевотины. Хотя ради чего я наводил чистоту и порядок за разгильдяями и засранцами, давно уже позабыл. Ничего в памяти не осталось… А ты, я вижу, очень боишься потерять себя. Я тоже боялся. Но в этом нет ничего зазорного, – Дворник замолчал и уставился в пустоту, подбирая слова:

– Пойми, когда потеряешь себя, придёт покой… Глубокий покой, какого ты никогда не испытывал прежде. Помни об этом.

Человек молча кивнул.

– Кстати, слышал о твоей сути, – сказал Дворник, – Говорят, она совсем плоха. Кушать уже не может – тошнит от еды. Третий день не встаёт. Кажется, долго не протянет. Ты бы сходил, повидал её, если не противно. Она-то точно хочет с тобой встретиться.

– Да, наверное… – пробормотал собеседник, изображая замешательство. – Да и мне совсем не противно. Она всё-таки – моя суть. А Дозорный меня пустит к ней?

– Когда суть умирает, никто не вправе запретить её хозяину с ней встретиться. Такие правила. Для Крепости смерть чьей-то сути – большое событие. Даже Дозорный не может вмешаться. Да и зачем ему…

– Ну, что ж. Сходить, что ли, прямо сейчас? – словно бы размышляя, сказал Человек, выдержав паузу.

– Давай. Дело нужное, – старик похлопал его по плечу, – Как раз успеешь, пока дорогу не замело. Всё-таки для человека нет ничего ближе сути. Простишься с ней по-человечески – мирно жить будешь. Дай ей помереть спокойно. Как ни тяжело – это всё для твоей же пользы.

– Наверно, так и есть, я понимаю, – сказал Человек, надевая пальто и заматываясь шарфом.

Глава 15

Глава 15

Походя к домику Дозорного, Человек ещё издали увидел, что тот, скинув полушубок, колет дрова. От его могучего туловища клубами валил пар. Увидев гостя, остановился, и, поигрывая топором, с широкой улыбкой на лице поприветствовал его:

– Добрый день, Слушатель звуков! Хороший сегодня денёк, не находишь? Проходи в дом. Вот теперь пойдет настоящий снег! Сегодня утром нашёл ещё четверых дохлых. Завтра помрёт ещё больше. Эта зима будет лютая.

Человек снял рукавицы, подошёл к печке и стал греть окоченевшие пальцы. Дозорный уложил мелко наколотые дрова в поленницу, повесил топорик на стену. Затем подошёл ближе, и протянул руки к печи.

– Думаю, скоро у меня не будет помощника, придётся сжигать животных в одиночку, – заговорил он, – Твоя суть мне, конечно, помогала. Ну да что поделаешь, жизнь она такая.

– Ей так плохо?

– Уж третий день не встаёт. Я, конечно, смотрю за ней. Но что тут можно поделать? Есть вещи, над которыми я не властен…

– С ней можно поговорить?

– Конечно сходи, поговори. Могу дать на это полчаса, не больше. Через полчаса пойду жечь зверей.

Человек молча кивнул. Дозорный снял со стены связку ключей, вышел во дворик и отпер железные ворота. Затем, быстрыми шагами подошёл к сараю, открыл дверь и пропустил его внутрь. Внутри – пусто, никакой мебели, холодный пол выложен голыми кирпичами. Из оконных щелей сквозит нечеловеческим холодом. «Ледяная избушка», ­– мелькнуло в голове.

– На меня плохо не думай! – торопливо сообщил Дозорный, следя за блуждающим взглядом гостя, – Мне это самому не нравится, но Сути должны умирать здесь. Так положено, это правило. А я обязан их выполнять. Твоей ещё повезло! А то как-то раз три штуки вместе пришлось содержать…

Не желая вступать в неприятный разговор, Человек промолчал. Теперь ему стало понятно, что он не должен был оставлять её здесь одну.

– Твоя суть там, внизу, – сказал Дозорный, – Спускайся вниз. Там потеплее. Хотя и шибко воняет.

Он прошёл в дальний угол сарая и поднял склизкую от сырости крышку погреба. Спустившись вниз по грубо сколоченной лестнице, Дозорный помахал рукой. Человек отряхнул снег с пальто и полез за ним.

Густая вонь остановила его резким ударом по обонянию – окон в погребе не было, воздух не проветривался. Размеры этой могилы, а по-иному тут сказать не получалось – не больше простой кладовки, и почти половину занимает дощатый топчан, на котором лежит вконец исхудавшая Суть. При появлении Человека она подняла голову. Возле топчана стоит глиняный ночной горшок, в углу – столик с тускло горящей свечой. Больше ничто здесь не светило и уж явно не грело. Пол – сырая земля. Адский холод невидимыми струйками моментально вполз под одежду и принялся пробираться внутрь тела. Суть, закутавшись по уши в одеяло, глядела на вошедших безжизненными глазами. Похоже, Дворник был прав: долго она не протянет.

Морщась от вони, Дозорный отвернул лицо в сторону:

– Ну, я пойду, А вы тут пообщайтесь. Теперь уж она к тебе не прицепится, слишком слабая стала.

Когда он взобрался по лестнице, Суть подозвала Человека рукой, приглашая сесть поближе. Когда он наклонился, прошептала:

– Поднимись пожалуйста, проверь – он не подслушивает?

Человек кивнул, поднялся наверх, и убедившись, что в комнате никого нет, кивнул:

– Ушёл.

– Закрой крышку – тепло выходит. Нам нужно поговорить! – сразу оживилась Суть, – Не гляди на меня так, я ещё не сдохла. Конечно, здоровьем хвастаться не стану, но хотя бы не тошнит, и хожу нормально. Для Дозорного прикидываюсь.

– Зачем? Надеешься убежать?

– А зачем же ещё? Дурня повалять? Послушай меня – мне удалось выиграть время, но мы должны смыться в ближайшие три дня. Не то я точно окочурюсь от холода. Промёрзла до самых кишок. Как наверху погода?

– Снег, – ответил Человек, кутаясь в пальто, – Ждут мороз. Холод просто собачий.

– Когда идёт снег, умирает много животных, – сказала Суть, – Значит, у Дозорного тоже будет много работы. Бежать надо, когда он занят. Пока он будет жечь трупы в Яблоневом лесу, тебе задание – украсть у него ключи от сарая.

– А ворота?

– Ворота в такие дни не запираются. Животные зимой в Крепость не заходят, они только мрут, а те, кто ещё просыпаются по утрам, продолжают покидать это место.

– И как ты предлагаешь бежать?

– Положись на меня. У меня есть отличный план! Я теперь многое знаю о Крепости и её окрестностях. Карта твоя помогла, и Дозорный рассказывал. Он уже не думает, что я могу смотаться, поэтому охотно болтает. Да и ты молодец – хорошо мне подыгрываешь. Он, вроде бы, ничего не подозревает. Время мы, конечно, немного потеряли, но пока всё идёт нормально. Дозорный прав – сил у меня слишком мало, чтобы с тобой соединиться. Да и Крепость сильно давит на сознание. Но ничего, как выйдем за ворота, я оклемаюсь, и мы опять будем вместе. А тогда ты сможешь окончательно вернуться к себе, снова стать таким, каким был прежде.

Человек не промолвил ни слова – только молчал, и смотрел на тусклое пламя свечи.

– Что с тобой? – спросила его Суть.

– А ты знаешь, каким я был прежде?

– Эй, перестань! Ты что, сомневаешься?

– Ты угадала, – ответил Человек, – Сомневаюсь, и даже очень. Если честно, то я сейчас совершенно не помню, каким был прежде. И что это за прежний, внешний мир, о котором ты говоришь? Стоит ли он того, чтобы туда возвращаться? И прежний я – это та самая личность, к которой стоит вернуться?

Суть хотела что-то сказать, но Человек, подняв руку, остановил её:

– Погоди. Дослушай до конца. Я вообще не помню, каким был когда-то. А теперь уже привык, привязался к этой Крепости. Подружился с Дежурным из Хранилища, да и Дворник – хороший человек. Я люблю смотреть на животных, они очень красивые. Зима здесь суровая, но в любое другое время тут прекрасно! В Крепости никто никого не обижает и ни с кем не устраивает дрязги. Жизнь тут скромная, но всего хватает. И все равны, командиров нет. Я ни разу не слышал, чтобы кто-то жаловался на жизнь. Да, в Крепости нужно много трудиться, но все работают с удовольствием и охотно. Работа ради работы. Не хочешь – не делай. Нет зависти, грусти, нет страданий.

– Нет денег, нет собственности, нет чиновников, – продолжила за него Суть, – Нет судов, тюрьмы и больниц. Тут отсутствует старость, и никто не боится умереть. Так?

Человек кивнул:

– Ну, и что можно возразить на это? Ведь идеальное место? Зачем его покидать?

Суть потёрла рукой высохшее лицо:

– Ну ещё бы, я поняла, о чём ты. Мир, о котором ты сейчас сказал – действительно идеальный. Но ты упускаешь самое главное – это Утопия. И я не против такого мира. Поступай как знаешь. Если что, я и здесь тихонько помру…

Сказав это, Суть зашлась в кашле.

– Помнишь мои слова о том, что это Крепость-урод? – продолжила она. – Что в нём всё неправильное, ненастоящее, – и в этом он совершенен? Так вот. Ты сейчас говоришь о совершенстве. А я тебе расскажу об уродстве и фальши. Слушай меня хорошенько. Во-первых, – и это очень важно, жаль, что приходится объяснять, – на свете не бывает полного совершенства. Ты ведь знаешь, что мера неопределённости и хаоса постоянно возрастает. Куда же, по-твоему, Крепость сбрасывает излишнюю хаотичность? Ты прав: все в этой Крепости живут без споров, обид и страстей. Им всего хватает, они живут спокойной, размеренной жизнью, в которой ничего не происходит. А почему? А ты не задумывался о том, что в них самих чего-то не хватает?

– Да, – согласился Человек, – Я понимаю, о чем ты…

Суть гневно сверкнула взглядом:

– Не перебивай! Именно поэтому Город и совершенен. Потому что люди, которые тут живут, отказались от собственной сути. Именно с потерей себя их жизнь растянулась до бесконечности. Тут все бессмертные! И ты хочешь жить вечно? Ничего нет проще. Оторвись от своей сути, и подожди, пока в ней иссякнет жизнь. Нет сути – нет и проблем. Но только кто они тогда, живущие здесь? Люди? Лично я очень в этом сомневаюсь! Главная проблема – что в тебе настоящее, а что нет. Ты говоришь, в этой Крепости нет ни споров, ни обид? Замечательно! Но подумай сам: если нет споров, обид – значит, нет и обратного. Нет ни радости, ни блаженства, ни любви. Ведь именно потому, что существуют отчаяние, печаль, поэтому на свет рождается счастье. В этом и есть баланс, равновесие! Куда ни пойди – нигде не встретишь улыбки без слёз. Вот это и есть Реальность! Человек, который забыл, кто он на самом деле, – не человек, а ходячий мираж, надутый пустотой пузырь! Так ради чего жить такой жизнью до бесконечности? Ведь если я умру – ты станешь одним из них, и уже никогда не выйдешь из этой Крепости…

Молчание, тяжелое и холодное, затапило погреб. Суть снова зашлась кашлем.

– Но мне нравится эта жизнь, – сказал Человек, – Какой бы она ни была. А убежав однажды из Крепости, я уже никогда в неё не смогу вернуться.

– Чёрт бы тебя побрал! – ответила Суть, усевшись на нары – Тебя не переспоришь. Сколько мы с тобой уже знакомы, а ты всё такой же упрямый. Как баран, честное слово! Чего ты хочешь? Чтобы мы убежали просто за Горотьбу? Но это невозможно! Люди без сути за пределами Крепости жить не могут. А рано или поздно я умру.

– Это я понимаю, – кивнул Человек, – Но может, тебе стоит бежать без меня? А я бы тебе помог…

– Ну и дурак, совсем разум потерял! Да ты не понимаешь! Если я убегу и оставлю тебя одного, твоя жизнь превратиться в кошмар. Это мне рассказывал Дозорный. Все сути умирают здесь. Даже те, кого изгнали из Крепости, возвращаются сюда умирать. Так тут устроено. Иначе они не смогут умереть до конца, и от них останется нежить. А их хозяева скитаются в вечности с полумертвыми остатками своего «я». Для этого и существует Чащоба. Там живут люди, которые не смогли до конца убить свои сути. Иначе говоря, если я убегу в одиночку – тебя изгонят в Чащобу, и ты навсегда заблудишься там, запутавшись в собственной нежити. Ты же слышал про Чащобу?

– Да, – ответил Человек.

– Так вот, в Чащобе суть жить не может, она будет вынуждена приползти обратно в Крепость, и ты всё равно останешься один. Бежать нужно только вместе.

– А куда исчезает забытая людьми суть?

– Тоже мне, Слушатель Звуков прошлого, – устало вздыхает Суть, – Кому ж это знать, как не тебе?

– Не понимаю. Правда.

– Ладно, объясню… Животные выносят всё забытое за Горотьбу. Вдыхают в себя человеческую память, когда спят в Крепости, впитывают и носят внутри. Собирают всю грязь, скопившиеся там. Такова их волшебная сущность. А с приходом зимы животные умирают. Но убивает их не зимняя стужа и не голод, а тяжесть человеческих страстей, которыми их нагружает Крепость. С приходом весны возвращаются уцелевшие, которые ушли с первым снегом, и рождаются новые. Появляется их столько же, сколько умерло. Детёныши подрастают, затем точно так же впитывают в себя людское «я», а потом умирают. Круговорот. Вот это и есть – плата за совершенство. Теперь тебе понятно?

Человек ничего не ответил.

– Когда животные умирают, Дозорный вырубает им клювы, – продолжила Суть, – Поскольку именно в клювах у зверей остается людское «я». Затем он хоронит их ровно на полгода – закапывает в землю, и над этим местом строят бревенчатую пирамиду. А когда приходит время, извлекает клювы из-под земли и передает в Хранилище. Там Слушатель Звуков прошлого, во время процесса выпускает на волю их содержимое. Слушатель Звуков, – то есть ты, – должен быть в Крепости новичком, у которого ещё не умерла суть. Забытые человеческие «я», которые он прослушал, вылетают наружу и растворяются в пространстве. Вот что такое «звуки прошлого». Иначе говоря, ты играешь роль заземления. Теперь тебе всё понятно?

– Да, – ответил Человек.

– Когда суть Слушателя Звуков умирает, он оставляет эту работу и превращается в обычного пустоголового горожанина. Так Крепость подпитывает своё совершенство до бесконечности. Наслаивая одно уродство на другое – и слизывая пену, всплывающую на поверхность. И это ты считаешь правильным? Подумай ещё.

Очень долго Человек смотрел на пламя свечи, не произнося ни слова. И тяжело вздохнув, ответил:

– Жди меня завтра в три. Я согласен. Это место не для меня.

Глава 16

Глава 16

Утром следующего дня Человек, перед самым уходом в Хранилище, сидел у окна, и наблюдал за уличным пейзажем. Стая птиц в необычайно большом количестве, так что это выглядело тёмным облаком, перелетала через западный холм, и исчезала из виду.

Неожиданно, со спины подошёл Дворник, и затеял разговор:

– Сегодня собираешься идти звуки слушать?

– Конечно пойду. Вы ведь знаете, что я каждый день это делаю. А почему спрашиваете?

– Уж очень сильный снегопад сегодня. К вечеру дорогу напрочь заметёт, так и на холм не поднимешься. Может, сегодня останешься дома? В фигурки поиграем, чайку попьём.

Человек, улыбнувшись, покачал головой:

– Очень уютное предложение. Но нет, спасибо. Как раз сегодня обязательно нужно пойти.

Ничего не говоря в ответ, старик вышел из комнаты, и скоро вернулся с парой зимних ботинок на толстой подошве.

– Померь. С такой подошвой никакая наледь не страшна. Да и шнурки тепло не выпустят. Давай, попробуй надеть.

Увидев, как легко ноги Человека скользнули внутрь распахнутого голенища, выставил вперёд большой палец, и довольным голосом произнёс:

– Хороший знак. Точно не поскользнёшься. Теперь можешь одеваться.

Человек замотал шею шарфом, надел варежки, и подхватил закутанную в старое одеяло гитару – в такую погоду инструменту ни в коем случае нельзя выходить на улицу голым – они болеют также, как живые существа.

– И давай, поосторожнее с мыслями, – сказал напоследок старик, – сейчас трудное время для тебя. Не забывай, что бы ты не решил – обратного пути не будет.

С недоумением глядя на него, Человек кивнул:

– Хорошо, я понял.

Выйдя из дома, он остановился возле вчерашней стройки. Пирамида, уже основательно припорошённая снегом, выглядела необычно для местного пейзажа. «К утру полностью закроется, будет треугольный белый холм. А как Дозорный тут клювы закопал? Я и не увидел. Наверное, когда больной валялся», – подумал Человек, зашагав дальше. Скоро отметил предусмотрительность Дворника – подошвы плотно впечатывались в снег, сочно похрустывая на ходу.

В Хранилище он оказался немного раньше, чем обычно. Дежурный уже ждал его, растопив печку. На плите побулькивал чайник. Человек вдруг почувствовал, что ему здесь уютно, а настроение заметно улучшилось уже в тот момент, когда он открывал входную дверь. Ощутил вполне явственно, как наполнился завершённостью смысл сегодняшнего дня, и подумал, что этого состояния ему точно будет не хватать в другой жизни. Он расслабился, погружаясь в уют Хранилища. Совсем скоро Человек может потерять этот тихий мир навсегда. Повешав мокрые рукавицы на распялку, стоявшую возле печки, он осторожно снял пальто, отряхнув налипший снег. Обратился к помощнику:

– Ну и снег вали́т, ничего не видно.

– Это верно. Так на неделю и зарядит, похоже. Пока весь не выпадет.

Человек сел напротив Дежурного, и почувствовал, что его охватывает невыразимая тоска. А тот продолжал:

– Наметёт такие сугробы, каких вы точно никогда ещё не видели.

Собеседник кивнул:

– Думаю, я этого и не увижу.

Помощник посмотрел на Человека внимательно, и наморщил лоб:

– У кого есть глаза, все смотрят на снег. Вы вроде бы не слепой. Почему так сказали? Что случилось?

– Сегодня я не буду слушать прошлое. Давай поговорим, это важно. Хочу кое-что тебе рассказать. Мне в Крепости больше не с кем это обсудить, а мнение со стороны очень нужно.

Не говоря в ответ ни одного слова, Дежурный кивнул. И Человек начал говорить:

– Вчера я встречался со своей Сутью. Она умирает. Пока ещё вполне жива, но зиму ей точно не пережить. Когда она умрёт, я навсегда забуду, кто я такой. И этого уже не вернуть. Поэтому мне нужно решить один важный вопрос, и уже сегодня. Много думал, и вот, наконец, решил – завтра я уйду из Крепости, но пока не знаю, как и откуда. Это мне объяснит моя суть. Уйду вместе с ней. Надеюсь, что мы вернёмся в тот мир, откуда пришли. У меня снова появится своё «я», и я буду жить в том, своём старом мире. Буду страдать и переживать, но также радоваться и смеяться, а потом состарюсь и умру. Такая жизнь – как раз для меня. Ты просто не представляешь, как для меня это важно.

Дежурный смотрел прямо перед собой, но не видел Человека – так сильно был удивлён услышанным. И прозвучало единственное, что он смог промолвить:

– Тебе не нравится Крепость?

Собеседник ответил:

– Помнишь, когда я пришёл сюда в первый раз, ты говорил: если я ищу покоя – мне здесь понравится? Да, мне нравятся здешние мир и покой. И если я останусь и забуду себя – эти мир и покой станут абсолютными. Ведь в Крепости ничего не заставляет мучиться и страдать. Возможно, всю жизнь буду жалеть, что ушёл отсюда. Но стать жителем Крепости я не могу. То, что ещё есть внутри меня, оно никогда не простит, если я останусь тут, а моя суть из-за этого умрёт. Каким бы покоем меня за это ни наградили – обмануть вот это внутри невозможно. Может быть, оно скоро исчезнет. Но это будет уже другая история. Всё, что в нас живёт, и если вдруг исчезает, оставляет после себя следы, которые не исчезнут никогда… Понимаешь, о чём я?

Помощник молча разглядывал свои руки, протянув их к печке. Затем спросил:

– Получается, вы уже не вернётесь?

Человек покачал головой:

– В Крепость не возвращаются. Никто и никогда. Даже если вдруг вернусь с полдороги назад, ворота не откроются.

– И вам не больно вот так всё оставить?

В комнате растеклась тишина. Только угли в печке трещали резче обычного. На стене рядом с печкой висело пальто, шарф и шапка. Все это Человек получил в Крепости. Простые вещи, но в каждой – чьё-то тепло. Вокруг тихо – словно все звуки комнаты втянул в себя снег, падавший за окном. Горотьба нависла над беседой и слушает каждое слово. Иначе с чего бы вокруг стояла такая мёртвая тишина?

Вспомнив беспокоившую его мысль, Человек очнулся от охватившего его морока, и глянув на Дежурного, спросил:

– У меня ещё возник вопрос насчёт звуков прошлого, – я правильно понял, что животные вдыхают умирающую память жителей Крепости, а после их смерти в снегу она превращается в звуки? Верно?

– Да. После смерти человеческой сути остаток его личности умирает, и животные полностью вбирают его в себя. Почему вы спросили об этом?

– Просто за всё время прослушивания я ни разу не смог понять ни одного звука из прошлого. Сплошные обрывки непонятно чего – или ноты, или крики. Даже этого не мог определить.

Помощник уверенно ответил:

– Так и есть, это ведь чужая память. Но совсем не важно, понимаете вы эти смыслы, или нет. Ваша задача – просто их прослушать. А понимать Слушатель совсем не обязан. Так что вас беспокоит?

Человек потёр лоб ладонью, и ответил:

– В последние дни у меня появилась уверенность, что если я смогу вспомнить что-то о себе, то сам найду выход отсюда. Мне почему-то кажется, что моя Суть не знает пути, а только хочет побыть со мной какое-то время.

– Если чувство сильное, и назойливое – значит, с вами что-то случилось совсем недавно, – рассудил собеседник, – Попробуйте вспомнить, что происходило с вами, когда суть начала терять силу. В цепочке событий должен быть спрятан ключ. Ключ к памяти.

Человек задумался, закрыв глаза, и вслушиваясь в напряженную тишину вокруг. Затем вслух начал перебирать события недавних дней, монотонно проговаривая:

– Недавно утром бригада стариков пилили брёвна, и строили пирамиду у меня под окном. Я так и не понял, для чего. Суть говорила, что пирамиду ставят над захоронением вырубленных клювов. Меня разбудило шарканье пилы. Казалось, они пилят мою голову. А потом выпал снег, и пирамиду занесло.

– Ещё что-нибудь…

– Мы с тобой ходили на электроподстанцию. Это ты знаешь сам. Монтёр рассказывал мне о Чащобе. И показал, как ветер из-под земли вращает огромный пропеллер. Ветер выл жутко и тоскливо. Точно дул со дна преисподней. Смотритель был молодым парнем, худым и спокойным.

– А потом?

– Я получил от него инструмент – гитару. Старинная, но играет неплохо…

Дежурный задумался, облокотившись о столешницу.

– Гитара… – вдруг говорит он, – Это и есть ключ!

– Гитара? – не понял Человек.

– Цепочка замыкается. Гитара – это песня, а песня – это из твоей прошлой жизни. Так или нет?

– Так… Похоже, ты прав, – кивнул собеседник, – Это действительно может быть ключом. Но только одного звена не хватает. Я не могу вспомнить песню.

– А ты попробуй поиграть на ней. Попробуй просто послушать, как звучит гитара. Это ты можешь?

– Конечно могу.

Человек поднялся, и взял свёрток со стола. Размотал тряпицу, сел обратно на стул, и положил гитару изгибом корпуса на колено. Зажав аккорд, провёл правой рукой по струнам. Сыграл несколько аккордов. Звучание инструмента заполнило пространство унылой комнаты.

– Как красиво… – вырвалось у Дежурного, – Что-то вроде ветра? Правильно?

– Это и есть ветер, – кивнул собеседник, – Разные ветра в разных сочетаниях.

Он закрыл глаза и вслушался в звучавшие гармонии. Затем начал брать на грифе все аккорды, какие вспомнил, а пальцами правой руки перебирал наугад разные струны. Никаких мелодий не получалось. Но теперь главное сейчас – распахнуть свою память, и подставить её всем ветрам.

– «Я не смогу убить свое «я», – думал Человек, беря аккорд за аккордом, – Каким бы тяжёлым, каким бы мрачным оно порой не казалось, впереди ещё будут дни, когда это «я» подставит свои крылья ветру и, танцуя в небесах, будет радоваться красоте мира. Даже в этой старой гитаре есть всё, чтобы оно никогда не умирало»…

Человек слушал, как за окнами воет ветер, лютый зимний ветер носился над Крепостью. Кружился над шпилем Дозорной башни, нырял под старый мост, трепал ивы вдоль реки Ленивки. Качал деревья в Чащобе, прибивал траву на полях, кружился вокруг Вечного обелиска и стучал в огромные ворота. Животные мёрзнут на этом ветру, а люди задерживают дыхание. Человек закрыл глаза, и в голове одна за другой проплыли картинки Крепости – Отмель на реке, башни в западной части Горотьбы, подстанция на краю Чащобы, стариков у крыльца, провожающих вечернее солнце. В памяти всплыла картинка, как животные пили из речных заводей, нагибаясь к воде, а летняя трава зеленела вдоль каменных ступеней канала. Он вспомнил, как ходил глядеть на омут. Вспомнил огород на задворках подстанции, старые развалины на западных лугах, и заброшенный колодец под самой стеной в восточном лесу.

Вспомнил о людях, с которыми здесь повстречался. Сосед-дворник, старики Усадьбы, Монтёр подстанции, и даже Дозорный – все они, наверное, сидят сейчас по домам и слушают, как за окном завывает ветер и стучит снег в окно.

– «И всё это, всех этих людей я собираюсь потерять навсегда. Этот мир останется во мне до конца жизни. Пускай он устроен неправильно. Пускай его жители давно потеряли себя – в том нет их вины. Наверное, даже о Дозорном я буду вспоминать тепло. Даже он – лишь маленький кирпич в Горотьбе, что сдерживает Крепость. Я не знаю, кто воздвиг эту гигантскую стену, и почему сюда затянуло столько разных людей. Я никогда не смогу остаться в Крепости. И все-таки я… полюбил её»…

В этот момент Человек вздрогнул. Какое-то сочетание звуков застряло в голове, требуя внимания. Он открыл глаза и долго перебирал струны, прежде чем нашёл четыре ноты, которые образовывали странную звуковую фигуру. Эта фигура танцевала и кружилась в нём, согревая изнутри, точно глоток чая цвета янтаря. Четыре звука, что нужны ему так же, как он был нужен им.

Он пробовал снова и снова, но сочетание нот требовало новых звуков и новых аккордов. Человек перепробовал все, которые знал. Аккорды пришли быстро, но мелодия не складывалась, поселив в сознании тревожность. Продолжая повторять неоконченную мелодическую фразу, он обнаружил ещё два звука, ладно прикрепившиеся к первым четырем. Потом еще четыре. Получилось десять звуков и четыре аккорда, крепко связанных между собой. Человек повторял их снова и снова. Это была ещё не вся песня. Лишь первая её строка. Но эту песню он знал!

…Крыша дома твоего...

Он закрыл глаза и продолжил. Теперь, когда вспомнилось название, мелодия вместе с аккордами исходила из-под пальцев сама. Музыка заполнила его, расслабляя каждую мышцу. Теперь он осознал, как нуждался в этом, – всем своим измученным существом, – просто изголодал душой. Музыка выправила закоулки боли, что накопилась в сознании и в теле, и наполнила внутреннее видение тёплым, давно забытым сиянием.

Человек повторял мелодию, пока совсем не выбился из сил. Затем отложил гитару и расслабил мышцы. В его голове что-то начало двигаться. Будто всё, что происходит вокруг, находилось внутри головы. Горотьба, ворота, животные, Чащоба, Ленивка, ветер под землёй, Обрыв – всё это он. Все мысли, разговоры, запахи, боль и движение – это внутри. И даже эта проклятая, лютая зима – часть его сознания…

И тут ему стал слышен текст песни:

Мы все спешим за чудесами,

Но нет чудесней ничего,

Чем та земля под небесами,

Где крыша дома твоего,

– Моя память – здесь, – показывая рукой на полки с клювами, сказал он, повернувшись к молчавшему всё это время помощнику, – Я могу её прослушать. Могу собрать воедино из разных звуков по кусочкам. Она здесь, вся целиком. И её больше никто не отберёт… Сейчас я останусь здесь один, и буду слушать до утра. А потом немного посплю.

Дежурный кивнул и, бросив взгляд на комнату, вышел из Хранилища. Когда дверь закрылась, Человек прислонился к стене и долго смотрел в пространство перед собой, не видя ничего. Только одна мысль билась в голове синхронно ударам сердца:

– «Вот она, моя любимая песня. О чём я мечтал и грезил. После всего, что случилось в этой Крепости за Горотьбой, я наконец-то услышал её… и я обязательно вспомню себя».

Глава 17

Глава 17

Оставшееся до рассвета время Человек слушал звуки прошлого, беря наугад с полок разные клювы. Он хотел найти свою память, и не имело значения – по частям, или всю целиком в одном костяном органе. Человек прижимал палец к ложбинке внутри надклювья и слушал, погружаясь в волны тепла. Прослушав один, аккуратно возвращал обратно, не зная, как в него проникнет та гармония, которую он сейчас впитал. Брал с полки другой клюв, и снова прижимал к уху. Их было слишком много, а времени почти не оставалось. Но он старался не думать о времени, а лишь ощупывал всё новые и новые. Миг за мигом считывал знание о том, что память существует. Этого сейчас достаточно. Сколько уже прослушал, сколько ещё осталось – не важно. Всё равно, как тут ни старайся, человеческие мысли до конца не прочесть никогда.

Возвратив последний клюв на полку, Человек опустился на пол и прижался спиной к стене. По зыбкому отблеску рассвета в окошке он не мог разобрать, что за погода снаружи. Лишь понимал, что пасмурно. Утренние сумерки беззвучно расплывались по Хранилищу мягкой светящейся жидкостью. Он закрыл глаза и освободил голову от каких бы то ни было мыслей. Холодно.

Человек вдруг понял, что последний клюв, который он только что положил на стеллаж, ему знаком. Он когда-то держал его в своих руках. Вспоминалось ещё что-то, но он никак не мог пробиться через толщу слоёв окутывающего сознание беспамятства, похожего на Горотьбу, на её кирпичи. Мысль мелькнула, и тут же испарилась вовне, исчезнув в бездне сознания.

Он сидел на полу и ждал, когда спадёт напряжение, скопившееся в нём за ночь в холодном и тихом помещении. У времени нет ни направления, ни границ. Падающий из окошка свет никогда не меняет оттенков, а его суть всегда оставалась там, где она и была. Память постепенно, капля за каплей проникала в него, заполняя каждую частичку тела. И у Человека появилась уверенность: пройдет время, и тогда он обязательно поймёт, что с ним происходит.

Человек поднялся, и вышел из хранилища. Дежурный уже сидел за столом и ждал его. Молча поднялся из-за стола, поставил на печку чайник. Пока вода грелась, Слушатель звуков прошлого помыл руки под умывальником в углу, вытер их свежим полотенцем и сел перед печкой немного согреться.

– Как результаты? – спросил помощник.

Человек кивнул и не сказал ни слова – у него не было сил на какие-то объяснения. Всё тело налилось тяжестью, даже руку с чайной чашкой удавалось с трудом поднять. Шутка ли – он слушал звуки прошлого двенадцать часов подряд. И всё-таки голова была на удивление ясная.

Дежурный спросил:

– Завтрак готовить?

– Не стоит.

– Но вы же со вчерашнего дня ничего не ели.

Человек покачал головой:

– Я не хочу есть. Лучше посплю. Разбуди меня через два с половиной часа.

Ровно через два с половиной часа Дежурный разбудил Слушателя звуков, и он поднялся. Одевшись, обратился к помощнику:

– Присмотришь за гитарой?

Тот кивнул, и взяв инструмент за гриф, несколько секунд подержал его на весу и поставил обратно.

– Не волнуйтесь, – сказал он, – Всё с ним будет в порядке.

Человек вышел на улицу. Под ногами мерно поскрипывало, снегопад прекратился, но густые, тёмные тучи не уходили, и было понятно, что очень скоро всё опять заметёт. Уже скоро он пересёк мост, и в глаза бросились густые, жирные клубы серого дыма, поднимавшиеся над Горотьбой – Дозорный сжигал трупы животных. Путник заспешил к сторожке.

Внутри домика не было ни души. Лишь от печки немного веяло теплом. На столе – гора немытой посуды, и всё вокруг обильно засыпано табачным пеплом. На полках там и сям валяются курительные трубки, ножи, и небольшие топорики.

Он снял со стены связку ключей, вышел к воротам на заднем дворе. Время от времени налетали порывы ослабевшего ветра. Через прутья забора видно, что следов на снегу нет, только ветер иногда выписывает узоры позёмкой, да сиротливый дуб замер, протянув ветви в хмурое, стылое небо. В голове тревожным молоточком простучало: времени на думы нет, и назад его не отмотать – впереди ещё долгий путь. Трясущимися руками Человек принялся подбирать ключ к заиндевевшему замку. От волнения и спешки он никак не мог найти нужный, и получилось только с пятой попытки. В момент поворота ключа металл предательски заскрежетал, и ему показалось, что это лязганье слышит вся Крепость. Человек замер на полминуты, подождал. Но никто не прибежал остановить его, и он проскользнул в открытый створ, прикрыв за собой ворота.

В сарае стоял дикий холод – ровно такой же, как и за стенами, если не холоднее. Человек поднял крышку погреба и спустился по лестнице в затхлую темноту.

Суть ждала его, сидя на нарах.

– Уже было решила, что ты не придёшь, – пробурчала она, с трудом шевеля губами.

– Не говори так, я же обещал, – ответил Человек, – Давай выбираться отсюда, не то я задохнусь в этой вони.

– С этим ничего не выйдет, – вздохнула Суть, – Я и по лестнице не поднимусь. Уже пробовала. Хоть что думай, но у меня совсем не осталось сил. Похоже, зима таки добила меня.

– Ничего страшного. Я тебя вытащу.

Суть покачала головой:

– А дальше-то что? Я и идти не могу. Видать, конец нашим планам.

– А ну-ка прекрати, – повысил голос Человек, – Кто из нас двоих это начал? Подбери сопли! Потащу тебя на спине. Если будет облава, и нас поймают, это и будет конец планам. Тогда и поплачешь. А выбираться отсюда всё равно надо!

Суть посмотрела на него ввалившимися глазами:

– Вон как… Проснулся, значит. Ну что ж, давай пробовать. Хотя и непонятно, сколько ты протянешь со мной на шее на морозе… Хорошо, хоть снег перестал, значит за животными дорога будет утоптанная. Может, и пройдём.

– Дойдём, деваться некуда, – ответил Человек.

Вскинув Суть на закорки, он вылез из погреба и, подставив плечо, повёл её к воротам. Оглянувшись, бросил взгляд холодную громаду Горотьбы, и ему показалось, что она неотрывно следит за каждым их шагом.

Сделав первые шаги, Суть застонала от тяжести в ногах:

– Ничего не чувствую, в этом чёртовом погребе даже размяться негде… Куда ты меня тащишь?

– В сторожку. Надо повесить на место связку с ключами. Если Дозорный вдруг вернётся, то хотя бы не сразу заметит, что мы сбежали.

– Хорошая идея. А ты соображать начал, – с усилием выговорила Суть.

С трудом ковыляя, они зашли внутрь домика. Повешав связку на крючок, Человек обернулся к ней:

– Ну и каков твой план? Куда теперь?

Суть присела возле остывшей печи, пытаясь хоть немного согреться:

– На восток, к Обрыву.

– К Обрыву… – машинально повторил Человек, – И что там, у Обрыва? Дальше куда?

– Дальше Обрыва – только Бездна. Мы прыгнем с него, и исчезнем. Прыгнем вслед за животными. После той снежной бури они должны сегодня отправиться туда. И это явно будут последние. Остальные умрут. Только клювы и останутся.

– Ты уверена, что это правильно? Я вот думаю, что если мы прыгнем, то разобьёмся, и погибнем. Что это за идея? Ерунда какая-то!

Суть зашлась в кашле:

– Ты ошибаешься, в этой самой бездне – единственный выход отсюда, из этой тупой жизни. Как ни думай, иначе не получится. Обрыв – это начало перехода. Я понимаю, чего ты боишься. Но сейчас лучше доверься мне. Я ведь и свою жизнь спасаю. Чего мне туда лезть, если нет уверенности? Всё остальное я тебе по пути расскажу. Я, в отличие от тебя, помню довольно много. Через час-полтора Дозорный вернётся – и скорее всего, сразу пустится в погоню. Так что нельзя терять ни минуты. Пойдём уже.

Перед сторожкой не видать ни души. Только две цепочки следов бегут по снегу в разные стороны. Одну оставил он сам, когда шёл сюда. Другую – Дозорный, когда уходил из дома. Рядом с его следами тянутся две колеи от телеги. Человек взвалил тень на спину, и заговорил:

– До Обрыва путь неблизкий, придется обогнуть западный холм, спуститься к южному, а там сквозь заросли продираться.

Суть горестно вздохнула:

– Думаешь, тебя на всё это хватит?

– А куда деваться? – ответил Человек, – Не обратно же идти.

Хрипло кашляя, Суть добавила:

– Самое главное, пройти заросли кустов, а там уже тропа после животных должна быть. Они сегодня точно там шли. Дальше до Обрыва тебе будет намного легче идти. Их тропа начинается раньше, сразу из Ворот, но там нас быстро схватят. Так что придётся немного помучиться.

По заснеженной дороге они побрели на восток. Дорога плотно утоптана лапами животных. Кроме отпечатков звериных лап, на снегу ничего нет. Человек обернулся – над Горотьбой поднимался пепельно-серый дым. Его мрачный столб напомнил ему огромную башню, вершина которой теряется в тучах. Столб очень плотный – значит, ночью замерзло особенно много существ. Работы Дозорному хватит надолго. Своей тихой, безропотной смертью животные спасли их, будто благодаря за что-то. Монотонно шагая, они добрались до Западного Моста. Ноги упорно уминали снег, тело Человека разогрелось, по лицу начал стекать пот.

Примерно на полпути, навстречу им, встретились несколько крылатых существ. Наверное, это оказались те, у кого не хватило сил идти к Обрыву. Не найдя хоть какой-нибудь корм, животные стояли на снегу, грустно глядя на ковыляющих мимо. Человек тащился со своей ношей на загривке, и искристые глаза животных долго смотрели им вслед. Словно знали, куда и зачем они идут.

Дорога пошла в гору – и у Человека не хватило дыхания. Суть ощутимо потяжелела, а у него всё больше заплетались ноги. Если вдуматься, с этим прослушиванием звуков прошлого он уже давно потерял форму. Пар от дыхания становился гуще.

– Ты как? – побеспокоилась Суть, – Может, стоит передохнуть?

Человек остановился:

– Придётся. Извини… И правда, нужно ненадолго остановиться. Но я скоро оклемаюсь.

– Не надо извиняться! Ты ж не виноват, что я идти не могу. Конечно, отдыхай, сколько нужно… Странно, да? Будто все беды на одного тебя навалились.

– Но это же мои беды, – ответил он, – Верно?

– Пожалуй, да, я тоже так думаю.

Человек свалил ношу на снег и опустился рядом на корточки. Тело уже не чувствовало холода. Ноги от ягодиц до пят словно окаменели.

Суть кивнула:

– Отдыхаем, – и, подняв голову, стала всматриваться в дым над Крепостью, – Очень густой, раз валит такими клубами. Значит, Дозорный там надолго, – заключила она, – А мы уже скоро холм обогнем. Дальше только заросли. Дойдем до них – и все, начнётся утоптанная тропа. Там он нас уже не найдёт. Не успеет. Там уже будет Обрыв.

Суть зачерпывает рыхлый снег, распахивает ладонь – и смотрит, как тот высыпается на землю:

– То, что из Крепости должен быть выход, я давно обдумывала. И скоро появились доказательства. Подумай сам: Крепость – совершенное, идеальное создание. Стало быть, это даже не совсем поселение, а какой-то саморазвивающийся организм. Он постоянно подкидывает тебе новые возможности, сам принимает новые формы – и так поддерживает своё совершенство. А значит, в нём возможно всё. Если ты захочешь, чтобы из него был выход – он даст тебе выход. Понимаешь меня?

– Отлично понимаю, – ответил Человек, – Я тоже это вчера заметил. Крепость – мир-парадокс. Здесь есть всё – и нет ничего…

Суть молча смотрела на него. Потом несколько раз кивнула, и продолжила:

– Теперь следи за мыслью – когда мы поймём, что выход есть, останется только вычеркнуть всё лишнее. Ворота – не выход. Если тупо проходить через них, то дальше-то что? Через Горотьбу в любом месте лезть бесполезно. Восточные ворота тоже не вариант, – замурованы, – та же преграда получается. Ещё я думала, что можно проплыть по реке, и выскочить с другой стороны под аркой, но на входе и выходе, под водой – железная решетка. Такая толстая, что и за сто лет не распилить. То есть – по Ленивке тоже не ускользнуть. Остается только Обрыв. Уйти из Крепости можно вслед за животными – они очень умные, и на них вполне можно ориентироваться. Все остальные – бестолочи и идиоты.

– Ты не ошибаешься?

– А ты сам подумай. Почему все выходы или накрепко замурованы, или тщательно охраняются, – и только Обрыв совсем без присмотра? Ни ограды, ни стены. Почему, как ты думаешь? А потому, что страх держит человека лучше всяких стен. Нужно преодолеть страх – тогда и победишь Крепость.

– И когда это пришло тебе в голову?

– Когда я смотрела на животных во время первого снегопада. В тот единственный раз, когда Дозорный довёл меня аж до южного холма. Тогда-то у меня всё и замкнулось. Сам по себе Обрыв никакого зла не несёт. И я на все сто уверена, что Бездна – путь в иной мир. И этот путь приведёт нас в тот мир, откуда мы родом. Нужно лишь отдаться падению. Только так можно вырваться из Крепости и вернуться туда, где настоящая жизнь… Тебе сложно в это поверить?

– Да нет же, – ответил ей Человек, – Я тебе верю. Думаю, что эта Бездна что-то совсем другое, чем просто бездонное пространство. Пока не могу сформулировать эту мысль, но одно могу сказать совершенно определённо – за последние сутки в голове у меня точно начались какие-то процессы. Возможно, возвращается глубинная память. Я даже песню любимую вспомнил.

– Не могу сказать, прекрасен тот мир или безобразен, – в тон ему сказала Суть, – Но он наш, и мы должны в нём жить. Мы – оттуда! Там – своё счастье и своё горе. Свои радости и своё дерьмо. Ты там родился. Там тебе и умирать. А когда умрёшь, я исчезну. И это – самое настоящее, что может с нами случиться.

– Да…– согласился Человек, – Пожалуй, ты права.

Они сидели на склоне и смотрели в сторону Крепости. Уже не было видно ни Дозорной башни, ни Ленивки, ни мостов, ни даже Горотьбы и густого дыма. Снегопад пошёл лавиной, и выглядел, как один гигантский снежный столп, соединивший небо и землю.

– Надо идти, – заторопила Суть, – В такую погоду Дозорный может захотеть закончить работу пораньше.

Человек кивнул, поднялся, и отряхнул шапку.

Глава 18

Глава 18

Когда они добрались до Обрыва, казалось, вдохнуть было нельзя – так валил снег. Небо сбрасывало вниз всё, что скопилось в нём за год. Падая за грань отсечной кромки, снежинки растворялись в бездонной синеве. Мир укутался в белый саван. Выйдя на ровную площадку перед Обрывом, Человек остановился, как вкопанный. Еле живая Суть, которую он поддерживал обеими руками, подняв голову, хриплым голосом спросила:

– Ты чего остановился? Давай вперёд, – на что человек произнёс одно слово:

– Посмотри.

Из бушующей белой мглы, по протоптанной широкой тропе, один за другим, выходили крылатые существа. И это были не те, заморённые холодом и голодным сезоном сутулые тени. Они шагали твёрдой поступью, горделиво подняв клювы к небу. Шкура на боках сияла начищенной медью, переливаясь на буграх мышц, а широко распростёртые крылья трепетали золотыми бликами. По мере приближения к краю Обрыва, звери ускорялись, и на полном ходу, оттолкнувшись в последний момент от кромки скалы, падали вниз, раскрыв во всю ширь гигантские опахала. Человек ахнул, ему показалось, что существа совершают последний шаг, стремясь через погибель выбраться из этого холодного, скудного мира. Но уже через короткий миг крылатые грифоны взмывали из молочной завеси бездны вверх, в небо, и с оглушительным клекотом, двигаясь по спирали, поднимались всё выше и выше, превращаясь в тёмные точки, пока не исчезали совсем….

Человек и Суть смотрели на это священнодействие, не в силах вымолвить ни единого слова. И вот уже последний грифон растворился в белом месиве небес, а из Бездны раздались душераздирающие стенания, казавшиеся безысходным воплем юдоли смерти.

Суть подошла к самому краю Обрыва, и прищурившись, пыталась разглядеть что-то в жутком мареве белёсой бесконечности. Обернувшись, обратилась к Человеку:

– Посмотри – вот он, выход. Это ясно, как божий день. Крепость больше не сможет нас удержать. Мы свободны, как птицы, или грифоны… Ты видел, как они улетали?

Она закрыла глаза, запрокинула голову и подставила лицо снежинкам, как дождю в летний зной. В этот момент снегопад прекратился.

– Ого, как неожиданно! Замечательная погода, а? – засмеялась она, – Вдруг, раз – и на небе ни облачка! А ветер какой тёплый – просто мечта! Даже природа на нашей стороне…

Точно узник, сбросивший кандалы, Суть распрямила спину и, кажется, стала выше. Силы возвращались к ней с каждым мгновеньем. Она уже свободно передвигалась без помощи.

– Я чувствую, – заявила она, – По ту сторону Обрыва – внешний мир. Наш мир! Ну как? Ты всё еще боишься прыгать?

Человек покачал головой. Тень нагнулась и развязала шнурки на ботинках:

– Будем здесь снежинки ртом ловить – в ледышки превратимся. Давай прыгать скорей. Снимай ботинки. Еще нужно ремнём сцепиться, чтобы не раскидало. Не дай бог, выплывем в том мире по отдельности – век потом друг дружку не найдем…

Человек подошёл к краю. Сначала он шагал уверенно и смело, но чем ближе становилась торчавшая над пустотой кромка скалы, тем сильнее его охватывала дрожь. Сердце бешено заколотилось внутри, вырываясь наружу. Он не ожидал, что этот последний шаг будет так сложно сделать. Собрав всю свою волю в кулак, Человек всё-таки оказался на самом краю. Прямо на него, призывно улыбаясь огромной, хищной пастью, смотрела Бездна. У него была пара секунд, чтобы принять окончательное решение. Но не совладав, он подчинился жуткому чувству страха, и явственно ощутил как по всему телу растеклась неконтролируемая паника:

– Знаешь, пожалуй, я останусь, – сказал он.

Суть замерла, уставившись на него. Её глаза будто разъехались в разные стороны. Человек продолжил:

– Я много думал, извини, что тебе не рассказывал. Но обдумал все мелочи. Я отлично понимаю, что значит остаться здесь одному. И, в общем, с тобой согласен. Ты права, мне бы лучше жить там, где я родился. Знаю, что там – моя настоящая реальность, из которой я убежал, скорее всего, по глупости или по ошибке. Но уйти отсюда я не хочу.

Суть медленно покачала головой:

– Ты чего тут гонишь? Мозги бураном выдуло? Ты же обещал, что мы убежим вдвоём! Я столько времени придумывала весь этот план, а ты сам тащил меня сюда на горбу! Что ж ты теперь решил всё на ноль помножить?

Человек виновато развёл руками:

– Понимаешь, я вспомнил, кто построил эту Крепость. И у меня после этого возник свой долг и свое назначение. Хочешь знать, кто это сделал?

– Не хочу, – покривилась Суть, – Потому что знаю. Этот город построил ты сам. Горотьба, Ленивка, Чащоба, Хранилище, ворота, – это всё твоих рук дело, ну или мозга. И этот Обрыв, и этот снег… Я давным-давно это знаю.

– И молчала?

– А зачем говорить? Чтобы ты распустил сопли, как сейчас? Мне нужно тебя отсюда вытащить. Больше всего на свете хочу этого. Мир, в котором ты должен жить – там, а не здесь!

Суть отошла от края на несколько шагов, и села на снег, горестно качая головой:

– Но теперь, когда тебе всё известно, ты и слушать меня не хочешь…

– Ты можешь понять, что такое долг? – ответил Человек, – Не могу же я бросить мир, который я сам создал, и людей, которых породил, даже не спрашивая их согласия… Прости, я тебя подвёл. И расставаться с тобой мне очень нелегко. Но я правда должен остаться. Здесь тоже мой мир. Горотьба окружает меня самого, а Ленивка течёт у меня внутри …

Суть поднялась и, отвернулась в сторону Обрыва. Очень долго оба молчали.

– Я вижу, тебя уже не остановить, – заговорила наконец Суть, – Но всё равно скажу, ты должен это знать. Жить в Чащобе гораздо страшнее, чем ты думаешь. Крепость и Чащоба отличаются друг от друга, как небо и земля. Для того, чтобы выжить, ты будешь работать, как проклятый. Про зиму в Чащобе я уже и не говорю. Поселившись там, ты уже никогда оттуда не выйдешь. Ты готов там остаться навечно? Ведь в Крепость-то тебя уже не пустят.

– Об этом я тоже думал, – ответил Человек.

– И что это значит? Решение не изменишь?

– Не изменю, – кивнул Человек, – Но тебя я никогда не забуду. Думаю, что в Чащобе ко мне постепенно вернётся наш с тобой старый мир. Надеюсь, вспомню всё, что должен был знать.

Суть сцепила пальцы и принялась разминать окоченевшие руки. Размявшись, подышала на ладони, и шагнула к краю Обрыва.

– Ну ладно, мне пора, – сказала она, – Не могу представить, что мы больше уже не увидимся… Даже не знаю, что и сказать напоследок. Ничего подходящего в голову не приходит. Обними меня на прощание.

Человек подошёл к ней вплотную, и протянул руки для объятия. В этот момент Суть неожиданно, резким движением выхватила у себя из-за пояса сцепной карабин, левой рукой вцепилась Человеку в ремень, и защёлкнула на нём скобу. Он с изумлением увидел, что скоба соединена верёвкой с такой же защёлкой на её поясе. Слабо улыбнувшись, Суть пожала плечами, и произнесла:

– Извини, но это план «Б».

Он попытался отшатнуться от губительного края, но не успел – суть, присев, вцепилась ему в полушубок, и оттолкнувшись ногами, рухнула в сторону провала, увлекая за собой человека. И, связанные крепкой верёвкой, они сорвались с Обрыва. Человек успел только выкрикнуть, – Что ты делаешь! – как его в воздухе перевернула, и тут же подняла вверх неведомая сила, в глаза ударил ослепительный свет. Через мгновение вокруг воцарилась полная, абсолютная тишина – он парил в пространстве, в котором не было ни верха, ни низа, только он, и пустота…

Прошла вечность, прежде чем далеко внизу, Человек вдруг увидел всё плато целиком – Крепость, вокруг которой змеилась Горотьба, Ленивку, пересекавшую всю застройку посредине, Обрыв, Чащобу с восточной стороны, Яблоневый лес, и крошечные фигурки людей возле ворот. Панорама стремительно приближалась, увеличиваясь на глазах. Вот уже Крепость совсем рядом, падение остановилось, и он с удивлением увидел, что это просто искусно сделанный макет. И Человек вспомнил: «Я знаю, кто я!»

КОНЕЦ

*****

Прочитав последнее слово, Семён, с тревогой поглядывая на профессора, осторожно спросил:

– Ну что? – и улыбнувшись, добавил, – Как тебе мой опус?

В ответ не раздалось ни слова. Семён внимательно посмотрел на старика:

– Ты чего молчишь?

Профессор тихим голосом произнёс, показывая пальцем за его спину:

– Сеня, ты повернись потихоньку на макет, посмотри. Только тихо, и не пугайся.

Обернувшись, Семён увидел стоявшего рядом с макетом человека в засаленном армейском полушубке, который с изумлением осматривался вокруг себя. Семён, отшатнувшись, соскочил со стула, и закричал на весь дом:

– Дядюшка, он ЗДЕСЬ!

КОНЕЦ