Обручённая с волной

Пролог

Существует поверье, что море каждые сто лет ищет себе невесту, чтобы подарить жителям деревни урожай, хорошую погоду, а самое главное — успехи в плавании.

Просто представьте. Идти под венец с прекрасной водной стихией. Как лепестки вишни разносятся ветром по морской глади. Как шумят волны, искрится пена. И вот она — его невеста, в белом платье, окрашенном кровью, с солью в руках, с лёгким платком, вышитым удивительными голубыми нитями — символами приливов и отливов. Платок этот передавался из поколения в поколение, и нити в нём — не просто украшение, а древние знаки прилива и дыхания глубин, что связывали девушку с самим Хозяином вод.

Девушку, на самом деле, никто не выбирал. Она изначально была помечена морем: вьющиеся волосы, отливающие морской глубиной; ослепительные голубые глаза, в которых, казалось, отражалось само небо; сияющая кожа, устойчивая к любому солнцу, и самое главное... Запах, который от неё исходил. Это было что-то, что поначалу резало носовые рецепторы — что-то солёное, но в то же время мягкое, успокаивающее, словно поцелуй солнца и ветер с прибоя. От неё веяло морем, будто оно само жило в её дыхании.

Это был великий дар — быть избранной морем. Семья, чья дочь уходила в воду, имела необычайное благословение. Их урожай был самым крупным, самым совершенным. Рыба сама шла в сети, дожди не топили нивы, а ветер обходил дом стороной. Они не нуждались ни в чём. А дочь... Она была счастлива с морем. Ведь иначе и быть не могло. Говорили, что во время обряда, когда луна становилась кроваво-красной, девушка шла к берегу одна, держа в руках соль, кровь и платок — три дара глубинам. Капля крови соединялась с солёной водой, и море принимало её как свою.

— Мама! Мама! — кричала неугомонная девочка, что ни минуты не могла усидеть на месте. — А сейчас море тоже выбирает себе невесту?

— Не знаю, милая, — отвечала женщина усталым голосом, глядя на серую гладь за окном. — Потом к власти пришла церковь, обряды были запрещены. Лишь тот самый шёлковый вышитый платок иногда можно увидеть на прихожанах того храма. Но никто уже не знает, что означают эти узоры. Говорят, что раньше девушки вышивали их под луной, чтобы море узнало свою невесту по стежкам и линиям волн.

— Но что же море! Ему не грустно?

— Море... Оно осталось без любви. Его предали, омрачили. И теперь вряд ли кто-то из странствующих сможет снова увидеть его благодать. Море ревнивое, властное. Всё, что ему осталось, — это забрать своё по праву. Силой. И величием.

Иногда старики на скамьях у берега шепчут, что море ждёт. Что когда луна снова станет красной, когда солёный ветер принесёт запах старого шёлка, — оно позовёт новую невесту. И тогда волны снова зашумят, словно радостные гости на свадьбе, а платок — тот самый, вышитый руками древних женщин, — взлетит над водой, как знак заключённого союза.

Глава 1.

В машине было тихо. Лишь капли дождя барабанили по стеклу, отзываясь тихими жалобными скрипами. Может, и небу было также тяжело? Может, оно тоже не справлялось со своей тоской, проливая слёзы, чтобы хоть как-то облегчить душу?

Кира сидела на водительском сиденье, склонившись вперёд, и крепко сжимала в руках руль. Холод пластика обжигал ладони. Что же происходит? Куда катится жизнь? Откуда это чувство, будто она тонет в собственных мыслях, как в густой воде, где не видно дна? Она тяжело вздохнула и потянулась к бардачку.

Полочка открылась, и из нее выпала старая фотография. Взгляд невольно зацепился за образы: красивая девушка с иссиня-черными волосами и с прекрасной лучезарной улыбкой держала под руку светловолосого коротко стриженного парня, что строго смотрел своими карими глазами в объектив.

— Черт, — вырвалось у нее, пока она с непонятной ненавистью, перемешанной с тоской, сжимала снимок в ладони. Бумага помялась, и по лицам на фото прошла трещинка, словно ставя границу между прошлым и настоящим.

На фото она была с женихом. Им оставалось всего ничего до свадьбы, которой так и не суждено было случиться. Счастье рассыпалось, как песок между пальцами. Расставание произошло быстро, резко, без объяснений — словно кто-то одним движением оборвал тонкую нить, связывающую их. После него остался только лёгкий шлейф из разбитых стаканов, пепла сигарет и запаха дождя, который в тот день лился точно так же, как сейчас — настойчиво, бесконечно, будто небо тоже проливает слезы.

Они познакомились ещё в детстве, когда родители со свойственной им иронией решили «свести» своих детей — будто судьба была всего лишь забавой взрослых за праздничным столом. Тогда Кира была тихой, чуть замкнутой девочкой с растрёпанными косичками и огромными глазами, в которых всегда отражалось небо. Он же — шумным, дерзким мальчишкой, вечно с разбитыми коленями и веснушками на носу. Они часто играли в саду у его дома: строили «замки» из коробок, устраивали «поединки» деревянными мечами, спорили, кто первый добежит до старого дуба у ворот. Всё это казалось чем-то бесконечно простым и чистым — детство, где никто не думал, что однажды эти игры станут их судьбой.

Они вместе росли, учились в соседних кабинетах, подшучивали друг над другом на всех семейных мероприятиях. Их часто ставили рядом на фотографиях — «будущая пара», смеялись взрослые, а дети смущённо отворачивались. Тогда всё казалось просто игрой, глупой шуткой, которую можно будет стереть временем. Но в тот момент, когда он первый раз прижал ее к стене школьного коридора в десятом классе, всё изменилось.

Кира не понимала, правда ли она была влюблена в него, но что-то вроде чувства долга перед родителями и любимым росло с каждым днём.

Он не был особо романтичным, она была для него чем-то отданным по праву рождения, как фамильная реликвия, к которой привыкают с детства. Он везде таскал её за собой, не спрашивая, хочет ли она. Избивал каждого мальчишку, что только подумал бы подойти к ней ближе, и потом с мрачным удовлетворением вытирал кровь с костяшек. Он был ревнив до безумия, властен и обладал над ней силой, которая не поддавалась объяснению — не физической, а какой-то внутренней, почти магнетической.

Любил ли он? Не ясно. Может, для него это было лишь лёгкой добычей, чем-то вроде трофея. Они танцевали вальс на выпускном. Кира помнит, как блестел паркет, как свет от люстр расплывался золотыми пятнами, и как его рука лежала на её талии — крепко, чуть больно. Родители были в восторге, говорили, что «дети выросли», что «всё сложилось так, как должно». До тех пор, пока... её мать не заболела.

Это началось после переезда, в тот день, когда Кира поступала в университет на изобразительные искусства. Сначала всё было прекрасно — молодая перспективная семья, любимая дочь, копия мамы, новые рабочие места, уютная квартирка с видом на набережную. Всё казалось правильным, тихим началом новой жизни. Но потом её мать начала бояться воды. Сначала — мелочи: закрывала кран, если он капал, подолгу смотрела на реку с непонятным выражением лица. А потом всё стало страшнее. Она с криками задергивала все шторы, не подпускала дочь к окну, не хотела даже пить — будто сама мысль о воде вызывала у неё панический ужас.

Однажды Кира нашла её в ванной — мать сидела на полу, обхватив колени, и шептала: «Оно уже здесь... Оно хочет забрать меня... Слышишь, как шепчет вода в трубах?».

Теперь, сидя в машине, Кира машинально коснулась шрама на запястье — тонкой белой полоски, оставшейся от осколка стекла, когда она пыталась вытащить мать из ванной, наполненной бутылками и разбитыми зеркалами. Тогда та билась в истерике, кричала, что «оно» хочет её утащить, что они должны спасаться, что нельзя дать воде заполучить их жизни.

Порой она просто пряталась в темной комнате в углу и безумными глазами смотрела на свою дочь, неустанно шепча: «Оно придёт и за тобой».

Шли дни, становилось всё труднее. Отец всё меньше и меньше появлялся дома — сначала много работал ради лечения мамы, а после просто перестал приходить. Однажды он не вернулся вовсе. Лишь через неделю позвонил с неизвестного номера: «Я не могу, Кира. Прости». И исчез навсегда.

На какое-то время Кира поверила, что беда отступила. Болезнь матери ушла в ремиссию, ей становилось лучше. Кира закончила университет, устроилась на работу, начала строить новую жизнь. Даже в отношениях, казалось, всё наладилось: он предложил переехать, дарил цветы, осыпал комплиментами и к концу года сделал предложение, обещая, что никогда не оставит её одну.

Но однажды ночью раздался звонок. В трубке звучал пьяный, сбивчивый голос матери: «Оно пришло! Оно смотрит на меня!»

С тех пор все скатились под откос. Мама начала постоянно пить. Слишком много пить. Мысли о воде снова вернулись — она кричала, когда шел дождь, рвала на себе волосы и была готова оглохнуть, лишь бы никогда не слышать, как капли бьются об оконные рамы.

А теперь она там, за бетонными стенами больницы, куда сегодня утром привезла ее Кира. В палате с мягкими стенами, где нет ни единой лужицы. Где ей помогут. Обязательно помогут.

Внезапно раздался гудок — это Кира уронила голову и громко заплакала. Слёзы лились по щекам, прямо как капли, бегущие по лобовому стеклу, той же формы, того же размера, такие же мокрые и пробирающие до глубины души.

Точно так же плакала мама, когда закрылись двери больницы, а люди в белых халатах кружились вокруг нее, ставили капельницы, проверяли врачи. Кира стояла в сторонке, прижавшись спиной к холодной кафельной стене. Казалось, холод проникал сквозь одежду, доходил до костей и превращал душу в огромный кусок льда.

Воздух был пропитан множеством запахов: резкая хлорка, которой моют полы, сладковатый лекарственный сироп, и под ними — едва уловимый, но до боли невыносимый запах страха, исходящий от людей, что не знают своего будущего. Он висел над всеми: над медсестрой с потрепанной картой в руках, над стариком, бормочущим что-то у окна, над ее собственной матерью, которая металась на каталке, как загнанный зверь.

«Нет! Не надо! Не трогайте! Оно найдет меня здесь! Оно в трубах! В кранах!» — голос матери был хриплым, сорванным, пронзительным. Она вырывалась, пытаясь спастись из рук врачей. Ее глаза, широко распахнутые, метались по потолку, словно выискивая невидимые нити, по которым «оно» — эта неведомая водяная угроза, преследующая ее много лет, — могло подобраться к ней. Ее тонкие костлявые пальцы цеплялись за металлические поручни каталки, а на лбу начали выступать вены.

— Мама, тише, пожалуйста, — голос Киры сорвался на шепот. Она сделала шаг вперед, но санитар в белой униформе выставил руку, преградив ей путь.

— Прошу Вас, она в надежных руках. Так вы только можете усугубить ее состояние.

Она вдруг почувствовала на себе чужие взгляды: любопытные, сочувствующие, осуждающие и такие же безумные.

— Еще одну сумасшедшую привезли... Дочка-то совсем молодая, куда ей... Сама тоже, наверное, не в себе... Денег много, зачем о семье заботиться...

Их шепот казался громче криков матери, становилось не по себе, хотелось уйти из этого места, забрать маму домой и больше никогда не видеть всех этих лиц.

Двое санитаров крепко ухватили женщину за плечи. Их движения были настолько отработанны, что казалось, им совершенно безразлично, как себя почувствует их прибывший пациент.

— Пожалуйста, не держите ее так! — вырвалось у Киры.

Мать вскрикнула — коротко и отчаянно. Этот звук ударил прямо в сердце. Она снова увидела ту ванную комнату, осколки, кровь на своем запястье, безумный ужас в маминых глазах. Теперь она сама помогала запереть этот ужас здесь, в этих стерильно-бездушных стенах. Чувство вины подступило комом к горлу, горьким и невыносимым.

И вдруг мама замерла. Перестала вырываться. Ее взгляд, мутный и безжизненный, вдруг стал невероятно глубоким и четким. Она нашла глазами дочки и заплакала, слезы текли по щекам бесконтрольно, она не пыталась их смахнуть или остановить. В этот раз это были не слезы истерики, а бездонной скорби, жуткой и леденящей душу.

Она не сказала ни слова. Только смотрела. Смотрела так, что Кира почувствовала, как земля уходит из-под ног. В этом взгляде было всё: и бесконечная усталость, и прощение, и тот самый древний ужас, что грыз ее изнутри. А потом губы матери шевельнулись беззвучно, но Кире показалось, что она услышала слова: «Береги себя. Пока не поздно. Оно всё уже про тебя знает…».

В этот момент медсестра ловко ввела успокоительное через шприц. Напряжение в тонком теле матери стало уходить, глаза медленно закрылись, лицо обмякло, превратившись в беззащитную маску страдания. Кира не могла этого вынести, она хотела крикнуть, броситься к ней, стряхнуть эту искусственную дремоту, вернуть тот жуткий, но живой взгляд. Но ноги не слушались, тело, словно получившее такое же лекарство, отказалось двигаться.

— Всё, успокоилась, — констатировала медсестра без эмоций, убирая иголку. — Отвезите в палату 128.

Каталку с матерью покатили по длинному, ярко освещенному коридору. Кира хотела было сделать шаг, чтобы последовать за ними и убедиться, что всё будет хорошо, но та же медсестра мягко ее остановила.

— Документы подпишите здесь и здесь, — она сунула в руки девушке стопку бумаг. — Посещения только через три дня, после адаптации. Но лучше лишний раз ее не беспокоить. В случае чего мы с вами свяжемся.

Кира смотрела, как удаляется каталка. Двери в конце коридора распахнулись, поглотили ее мать и санитаров, и с глухим стуком захлопнулись. Этот звук — металлический, окончательный — отозвался в пустоте ее собственной груди. Она осталась одна посреди этого белого, пахнущего смертью и отчаянием мира. Стояла, сжимая в руке ручку, которую ей сунули для подписи, и не чувствовала ничего, кроме ледяного вакуума и жгучей стыдливой мысли: «Я ее сдала. Я предала свою мать».

Только потом, уже в машине, сквозь оцепенение прорвалась первая волна горя — тихая, бесконечная, как этот дождь за стеклом.

Она закрыла глаза и увидела мать — не ту, что с безумными глазами смотрела на мир, а ту, что когда-то смеялась, держа её на руках у моря. «Смотри, Кирюша, — ласково говорила она, — вода бывает разной, прямо как ты. Иногда она добрая и ласковая, как шёлк. А иногда…» Голос обрывался, и в её глазах появился тот самый ужас, который позже съел её изнутри.

Дыхание перехватило, становилось невыносимо больно и страшно. В машине неустанно тикал поворотник, который она случайно включила. Он словно напоминал, что теперь у нее не осталось ничего. Она лишилась всех своих близких, всех, кому так доверяла. Даже тот, кого она считала своей любовью, просто отвернулся...

«Кто же ещё полюбит тебя, как я?» — его голос звенел в голове, как осколки разбитой бутылки. Он снова напился. Пришел домой, громко смеялся и раскидывал вещи, теряя опору. — «Только я был с тобой всё это время. Никто другой никогда не сможет занять мое место! Когда же ты научишься ценить мою любовь, а?»

Он подошёл ближе и сжал ее подбородок в своей тяжёлой, грубой ладони.

— Ты должна быть милой, прилежной и во всем мне потакать, ясно? Почему в квартире опять грязно? Где готовая еда? Почему ты опять в каких-то лохмотьях? — он отшвырнул ее и направился на кухню. — За мной бегают такие красавицы, а ты не можешь даже причесаться к приходу своего мужчины. Мерзость.

Он с грохотом сел на стул и запрокинул голову назад.

— Ты всё ещё стоишь? — прорычал он. — Оглохла? Где моя еда?

Какое-то время она терпела его выходки, считая, что он и правда единственный, кто может не полюбить, но в какой-то момент внутренний стержень, прячущийся в глубинах души, вышел наружу.

— Подавись своей едой, — ответила Кира, выливая тарелку супа ему на голову.

Было ли это отчаянным поступком? Да. Пришлось ли за него платить? Определенно.

— Да как ты смеешь! — он схватил ее за запястье и, чуть ли не поливая ее лицо обилием слюней, кричал проклятья, сжимая руку до покраснения. — Мне это всё надоело! Слышишь? Надоело!

К глазам подступили слезы, но не от обиды, грусти или страха перед ним. Теперь смерть казалась чем-то определенным, близким, тем, чего нельзя избежать, а значит и бояться не стоило. А если она не боится умереть, то почему должна бояться его? Это же были слезы, пролитые за свое прошлое. За тот выбор, что оказался неверным. Может быть, поступив она иначе, она смогла бы всего этого избежать? Избежать этой ситуации, избежать боли и страданий матери, не быть с человеком, готовым унизить собственную любовь.

— Нет. Это мне надоело, — спокойно ответила она, вытирая свободной рукой соленые капли.

Он отшвырнул ее к стене. Снова.

Сил больше не осталось, Кира медленно поднялась, сняла с безымянного пальца кольцо, подаренное на помолвку, положила его на стол, и направилась к двери, захватив с собой лишь ключи от машины. Других вещей у нее не было. Точнее привязки к ним. Что эти одежда, тетради, подарки теперь могли значить?

— К-кира..? — спросил ошеломлённый парень.

— Для тебя я Кираз, — ответила она и хлопнула дверью.

Так она потеряла всех своих близких, живших в этом городе. Осталась одна, без опоры и будущего. Даже работа в художественном центре ее больше не держала. Ее не принимали нигде.

Картины, которые она писала время от времени, часто были посвящены морю, пляжу, берегу и прибою. Они хорошо продавались и даже иногда выставлялись на выставках, но после случившегося с матерью, она перестала рисовать всё связанное с водой, ушла в неопределенный отпуск и по всей видимости больше не вернётся.

Да и зачем деньги, если их не для кого тратить? Если нет даже дома, который можно было обустроить и жить в нем с счастливой семьей?

И вот теперь она сидит в своей старой машине, на которую так долго копил ее отец, чтобы путешествовать вместе с семьёй и наконец-то выбраться из ада, бьётся головой о руль, пока радио тихо хрипело:

«…штормовое предупреждение… волны до трёх метров… рекомендуется…» — голос диктора то пропадал, то возникал снова, будто кто-то намеренно глушил сигнал.

Она ударила по приборной панели — радио замолчало. Тишина. Только дождь. Только её сердце, которое, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

В зеркале заднего вида мелькнуло её отражение — бледное, с красными от слез глазами. «Кто это?» — промелькнуло в голове. Она не узнавала себя. Последние месяцы стирали её по кусочкам, забирая всю её красоту и радость.

Руки дрожали. Она хотела закрыть этот ужасный склеп воспоминаний в виде бардачка машины, только там под бумагами и пустыми упаковками не ждала ещё одна фотография. Она вытащила пожелтевший снимок с надорванным уголком. Мама, совсем ещё молодая, радостная, красивая, ветер играет с ее распущенными волнистыми волосами. Папа, стройный, с гордо поднятой головой, с уверенным и твердым взглядом, одной рукой обнимает жену, другой — держит за ногу маленькую девочку, что сидит у него на шее, закутанную в полосатое полотенце. А за ними — море. Бесконечная синева. Буревестник. Кира провела пальцем по своему детскому личику, по смеющимся лицам родителей. Какими же они тогда были счастливыми. Каким беззаботным казалось будущее. Где всё пошло не так? Когда вода превратилась из друга в монстра? Когда любовь стала тянуть на дно?

Она вытерла слезы и увидела пропущенный звонок на телефоне. Неохотно нажав пару кнопок, она перезвонила.

— Кирюша! — прозвучал спокойный старческий голос. — Радость моя, ты как?

— Дедуль... — ее голос дрогнул, она снова заплакала, ещё сильнее, чем прежде. Она уже долгое время не звонила ему, не спрашивала «как дела?». О нем словно все забыли после переезда, оставив одного с бескрайним морем.

— Тише, моя крошка, — дедушка говорил спокойно, мягко, с опаской, словно боясь каждого своего слова. Но говорить было надо. — Я... Я всё знаю. И знаю, что ты очень сильная. Ты со всем справишься, ты...

— Деда, я так больше не могу! — слезы градом лились из ее глаз, дыхание сбилось, горло наполнилось огромным комом сожаления, тянущего вниз.

— Знаешь... — он сказал это резко, словно волна ударилась о скалы. — Возвращайся сюда. Это и твой дом тоже. Вместе мы как-нибудь справимся.

— Но как я...

— Не думай ни о чем. Просто приезжай. Пусть волны смоют твою печаль. Ты же знаешь, как хорошо у нас в Буревестнике.

Она закрыла глаза, вспомнила белый песок, что вечно застревал между пальцев, крики чаек и крепкие руки дедушки, что держал ее над головой и показывал мир. Может, детские воспоминания и были приукрашены годами, только те моменты искренне отзывались в ее памяти спокойствием и любовью. Это и было нужно. Забыть. Оставить всё. И вернуться туда, где всё когда-то началось.

Где-то вдали громыхнуло.

В окне в последний раз мелькнули огоньки больницы, но теперь она уже смотрела не на них, а на мокрую линию асфальта, уходящую вперёд, прочь из этого ада.

Первая передача. Сцепление. Газ. Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Она выехала из ворот больницы и случайно за одним стеклом увидела бледное пятно. Неужели мама провожает ее взглядом? Или же это просто игра света? Сердце сжалось, а нога сильнее надавила на газ.

«Я еще вернусь, мама, — пронеслось в голове. — Придет время, когда всем нам станет лучше. Скоро я вернусь за тобой, и мы снова будем жить как нормальная семья», — но в это обещание она сама верила с трудом.

Город начал редеть. Многоэтажки сменились гаражами, потом чахлыми сараями, облезлыми заборами. Тишину нарушал шум мотора, шуршание шин и ее собственные мысли, крутившиеся, как опавшие листья в луже. Мысли о нем. О его предательстве. О вещах в мусорном баке. О чужом женском голосе. О матери. Об отце. Горечь подкатила к горлу, кислая и обжигающая... Она сглотнула. Нет. Не сейчас.

Знак «Буревестник – 250 км» мелькнул за окном. За ним потянулся хвойный лес. Сосны, темные и мокрые, словно указывали ей путь. Воздух в салоне начал меняться. Городская гарь и запах больницы постепенно вытеснялись ароматом хвои, влажной земли, едва уловимой солёной свежестью. Море. Оно было еще далеко, но его дыхание уже чувствовалось.

Кира опустила стекло водительской двери. Струя холодного, влажного воздуха ворвалась в салон, ударив в лицо. Она вздрогнула. Дождевые капли залетали внутрь, касались ее щек, смешиваясь со слезами. Она снова почувствовала то детское ощущение свободы, когда ты бежишь по старому песку, а где-то сзади с берега кричит дедушка:

— Кираз! Осторожнее, волна!

Она посмотрела вперед. Дорога вилась меж сосен, уходя в серую даль. Впервые за долгие месяцы что-то внутри дрогнуло. И теперь она была уверена в своем решении. Она словно обрела возможность смыть с себя все, что было позади, и поплыть навстречу новому берегу, пусть и незнакомому, пусть и штормовому.

— Я еду, дедуль, — прошептала она ветру и дождю. — Я еду.

Глава 2.

Путь был непростым, из-за дождя было трудно сконцентрироваться на дороге. Колеса то и дело попадали в кучи грязи, буксовали, проскальзывали в ненужную колею, сбивая с пути. Кира всеми силами держала руль, стараясь рассмотреть хоть что-то сквозь быстрые ручейки воды, отчаянно бегущие по стеклу.

Дорогу она знала плохо. Путеводителем служили лишь знаки возле обочин, что с каждым километром уменьшали свое значение, и мятая грязная карта, чудом оказавшаяся в бардачке. После ухода отца она не часто брала его машину — здесь всё пахло им, пахло счастьем и детской непринужденностью. Она так и не поняла, почему он решил оставить свои вещи — то ли надеялся, что дочь их продаст и поможет матери с лечением, то ли использует их по назначению и не будет нуждаться в чем-то хотя бы пару месяцев, пока они обе не встанут на ноги.

Но руки никогда не поворачивались, чтобы что-то выбросить. Всю его одежду, мелочи, фотографии она просто сложила в одну небольшую коробку и спрятала за шкафом, где, как ей казалось, ее никто не сможет найти. Даже она сама.

Карта уже давно выцвела, буквы побледнели, а цвета, благодаря которым можно было разобрать особые значения, слились в один грязно-жёлтый оттенок. И лишь красный круг над названием «Буревестник» указывал ей путь и был надеждой на спасение.

Встречные машины появлялись всё реже, а те, что изредка проезжали, почему-то постоянно сигналили или притормаживали, мигая фарами, словно предупреждая: «Не стоит туда ехать». Но Кира старалась не думать об этих знаках. Доехать было нужно именно сегодня, она не могла терять драгоценное время и оставаться в этом городе ещё хотя бы на минуту.

Впереди мелькнули огни заправочной станции, утопающей в огромном количестве луж из-за неудачного расположения в низине. Девушка притормозила и свернула к съезду. Выбрав ближайшую колонку, она огляделась: никого не было. Ни заправщика, ни других водителей.

— Возможно, все прячутся от дождя, — подумала она и открыла дверь машины.

Словно из неоткуда появился пожилой мужчина.

Он перегородил дорогу, стоя под потоками воды, словно не замечая их. Его лицо было изрезано морщинами, а седые волосы и борода сливались с серым дождем. Мужчина был одет скромно в клетчатую синюю рубашку и потёртые черные джинсы, в которых, видимо, ходил ежедневно. Одежда насквозь промокла, но он почему-то не придавал этому значения. Может, регулярно находился под дождем или уже долгое время занимался работой на улице. Его взгляд был холодным и уставшим. Он явно не ожидал увидеть здесь хоть кого-то из посетителей, да и работать в такую погоду явно не хотелось.

— Дочка, как тебя занесло сюда в такую-то погоду? — его голос был слегка обеспокоенным, а во взгляде читалась какая-то настороженность. Вода стекала по его лицу, но он даже не пошевелился.

— Мне нужно заправиться, — ответила Кира, не желая вдаваться в подробности. — До полного бака.

Мужчина не двигался. Лишь продолжал холодно и отчужденно смотреть на прибывшую девушку.

— Куда ты едешь? — настойчиво спрашивал он.

— Просто залейте полный бак, и я поеду, — Кире не хотелось тратить время на странных заправщиков, да и оставаться одной с незнакомым мужчиной в такую погоду тоже.

Владелец заправки лишь покачал головой, будто услышал что-то нелепое.

— Нечего девушке ездить в такое время одной. Хоть мужчина за рулем сидел, так безопаснее было бы, — он бубнил что-то себе под нос, но работу выполнил исправно: открыл бак и вдумчиво начал вливать бензин, словно прикидывая сумму или размышляя о количестве километров, которых девушке ещё предстоит пройти.

— В Буревестник дорога одна, — вновь заговорил он. — Что тебе там делать? Ты не моряк, не мясник, не плотник. Рыбу небось ни разу в жизни в руках не держала, — на мгновение он затих и слегка прищурился. — Или ты по морю сбежать решила?

— Я родилась в Буревестнике. И не вам меня судить, — огрызнулась девушка, взявшись за ручку двери. — Сколько я вам должна?

— Так ты Евсеева внучка, чтоли? — мужчина отчего-то резко засмеялся. — А я-то думаю, лицо знакомое.

Кира замерла. Откуда он может знать?

— Да не пугайся ты. Все знают, какую тяжёлую ношу на своих плечах пришлось нести Евсею. Неужели городские решили спустя столько лет повидать старика?

— Сколько я вам должна? — Кира уже отсчитывала деньги, желая как можно скорее покинуть заправку и закончить этот странный разговор.

— Не надо мне твоих денег, — мужчина почесал затылок и вдруг вновь стал серьезным. Он закрыл бак, убрал инструменты и подошёл ближе, от него пахло табаком и чем-то горьким, схожим с противными лекарствами от кашля, которыми так часто лечили детей. — Дорогу до Буревестника уже давно не чинят. Море скоро совсем заберёт ее себе. Сначала метр, потом два, а то и больше.

Он ткнул пальцем в сторону темнеющего горизонта.

— Скоро начнется прилив. Если не успеешь доехать до поворота на старую насыпь, то...

Раздался раскат грома, заставивший Киру вздрогнуть и поёжиться: вдруг стало ещё холоднее, по телу побежали мурашки, а где-то в душе начал просыпаться первородный страх.

Мужчина замолчал, словно передумав договаривать.

— То что? — Кира старалась держаться уверенно, но глаза всё равно выдавали беспокойство.

— Будь осторожна. И не останавливайся лишний раз, — он помог ей сесть в машину и захлопнул дверь. — Передавай привет Евсею.

Он ушел, будто растворился в дожде, так же внезапно, как и появился.

Кира выдохнула. Мокрые пряди падали на лицо, закрывая обзор. Она посидела так ещё какое-то время и снова завела машину. Вытерев со лба пот, капли дождя или всё это вместе, она взглянула в зеркала заднего вида и медленно вернулась на главную дорогу, которую размыло ещё сильнее.

Городской асфальт уже давно закончился, сменившись разбитой грунтовкой, тонущей в грязи. Машину то и дело шатало из стороны в сторону. Колеса проваливались в ямы, цеплялись за коряги и ветки, что вылезали словно из-под земли и специально старались остановить девушку.

Все опознавательные знаки в момент исчезли. Теперь ее сопровождал лишь шум дождя и мысли в голове.

Дальше была лишь тьма, прерывающаяся тусклыми желтыми огнями фар. Ориентиром теперь служили лишь столбики с облупившейся от времени краской — остатки старой дорожной разметки. И море, что уходило за горизонт и манило своими волнами.

Оно было везде. Слева — за тонкой полоской проникшего леса. Справа — за ржавыми ограждениями и раскинувшимися полями. Оно приближалось.

Кира заметила, как вода всё больше и больше затапливала края дороги. Казалось, это само море отправило свои волны, чтобы стереть всё созданное человеком с лица земли.

Радио вдруг вновь заговорило:

«Береговая линия... Соблюдайте осто... Штормовое предупреждение...»

И снова тишина, прикрывающаяся шумом мотора.

Девушка что есть силы нажала на газ и устремилась вверх по склону. Дорога начала петлять между скал. Здесь ветер стал ещё сильнее, бросая в стекло не только редкие капли дождя, но и песок с камнями.

И вдруг перед ней открылась вся морская гладь. Она увидела его так близко, словно достаточно было протянуть руку, и она бы тут же коснулась теплой морской пены.

Кира неожиданно нажала на тормоз, машина издала протяжный визг и остановилась в полуметре от обрыва. Перед ней внезапно открылась пустота, не просто вид, а бездна, где земля падала вниз и ломалась о скалы.

Вот оно. Море.

Не то ласковое синее, что всё ещё оставалось в детских воспоминаниях. Теперь это была стихия, тяжёлая и пугающая. Оно казалось живым. Серым, как сталь, покрытым белыми шрамами пены. Волны не просто накатывались на берег, они дышали, резко и коротко.

А запах... Совсем не такой, как в городе, не такой, как в больнице. Он ударил в лицо, едкий, густой — смесь йода, гниющих водорослей и чего-то древнего, древесного, будто где-то там, на дне, лежали затопленные леса. Кира инстинктивно прикрыла лицо рукой, но это не помогало — вкус соли уже был на губах, на зубах, въедался в кожу, закрывал глаза, проникал в лёгкие. Кира почувствовала, как что-то внутри нее отпустило.

Уши заложило, казалось, ветер перестал выть, он запел, точно так же, как в детстве. Она узнала эту мелодию.

— Колыбельная... — шепнула она, а к глазам снова подступили слезы. Она чувствовала, как море смотрит на нее, зовёт к себе, просит завести мотор и спуститься с обрыва.

Вода у берега словно застыла, открывая некую тень, что качалась из стороны в сторону. Человек? Слишком высокий. Слишком худой.

Кира моргнула — отражение исчезло.

Кто же там был? — промелькнуло в голове. — Или же это просто воображение?

Девушка встряхнула головой, чтобы избавиться от неприятного ощущения, и вновь отправилась в путь. До маленького портового городка оставались считанные минуты.

Вот начали появляться первые деревенские домики, которые выглядели так, словно их выбросило на берег после кораблекрушения. Они были низкими, потемневшими от влаги и соли, с покосившимися ставнями. Между ними болтались тугие веревки с выцветшим бельем, которое забыли снять перед бурей. Не было ни души. Лишь маленький рыжий кот, сидевший на крохотной лавочке под выступом крыши, неохотно поднял голову вслед проезжающей машине.

На обочине стояли лодки, перевёрнутые вверх килем, некоторые даже были придавлены камнями, будто их намеренно пригвоздили к земле, чтобы они не уплыли в море. Брезент, прикрывавший самые поломанные из них, шумел на ветру, словно парус призрачного корабля, впервые вышедшего к берегу.

Дальше дорогу перегородила ржавая цепь с табличкой «Проезд закрыт».

— Вот чёрт, — выругалась Кираз и стала осматриваться по сторонам.

По бокам были следы от телег, уходившие в обход предупреждению. Тогда девушка, не раздумывая, медленно и аккуратно объехала железные столбы, боясь зацепиться за ограждение или близ стоящий дом. Преодолев препятствие, она снова направилась к дому дедушки.

Тут ей открылся город во всей красе.

Главная улица петляла между домами, уходя вниз к воде. Над некоторыми крышами все еще дымились трубы. Окна были темными, но казалось, что из каждого смотрели люди, безмолвно провожая взглядом машину. У причала качались несколько рыбацких баркасов, но ни одного человека на палубах не было. Словно этот момент захватило море, чувствующее себя хозяином гавани.

Лишь одно здание выделялось среди других — старая церковь с облупившейся голубой краской на стенах. Ее двери были распахнуты, и оттуда лился тусклый желтый свет. Перед входом стояла женщина в белом платке, неподвижная, как памятник. Она не махала рукой, не звала — просто смотрела на приближающуюся машину.

Где-то вдалеке ударил колокол, одинокий глухой удар, что казался предупреждением.

Кираз невольно притормозила, свернув к берегу.

Дом деда возник внезапно. Он стоял на самом краю холма, вдали от городского шума и местных жителей. Всего его окна выходили на море, словно обитатели старались усмирить стихию и круглыми сутками следить за водной гладью. Сейчас же, когда волны уходили далеко за прежнюю береговую линию, казалось, что дом парит над водой и готов вот-вот упасть в бездну.

Насколько знала Кира, этот дом был построен множество лет назад, еще ее прапрабабушкой и дедушкой. С тех лет здание лишь немного покосилось, но продолжало выполнять свою основную функцию. Каким он был в прошлом, представить было трудно, но сейчас можно было заметить, что окна, смотрящие в город, были забиты досками, а в стенах ближе к морю появились новые отверстия. Было ли это сделано специально, Кира не знала.

Рядом на удивление росло множество деревьев, включая ее любимые вишни, что кривили свои стволы ближе к воде. Хватало ли им пищи из солёной твердой почвы? Каким образом их появилось так много? Радовались ли они, пуская свои белые лепестки в путешествие?

Кира припарковала машину возле забора, тщательно проверив, что землю не смоет водой, и вышла наружу. На крыльце дома уже стоял Евсей, освещенный теплым светом комнат.

Глава 3.

Она поднялась по ступеням и упала в объятия дедушки. От него мало морской солью, рыбой и чем-то теплым, старческим, родным. Одет он был просто: потрёпанный серые брюки, подвергнутые снизу, чтобы было удобнее надевать галоши, черная футболка с небольшими дырочками в некоторых местах и с испачканным краем, о который часто выбирали руки после очередного улова, сверху — тонкая кофта, растянувшаяся на несколько размеров, с множеством карманов, куда всегда можно было убрать крючки, жмых или попавший под руку мусор. Всё это вместе взятое выглядело так, будто он носил эти вещи всю жизнь — и они были частью его самого.

— Я скучал, — тихо произнес он, поглаживая внучку по спине. — Проходи в дом, а то промокнешь вся.

Внутри было уютно и тепло, так, как бывает только в старых прибрежных домах, где каждый уголок хранит запах соли, рыбы и прошлого. Кира скинула вещи и обувь у порога и прошла внутрь.

Маленький коридорчик сразу же переходил в кухню, где стоял круглый деревянный стол с тремя стульями. На нем — белая кружевная скатерть с замысловатым узором. Возможно, ее сделали именно в этом городе, или кто-то из родственников когда-то увлекался вышивкой. На столе в хаотичном порядке стояло несколько тарелок и приборов. Видимо, дедушка подготовился, как всегда, заранее, стараясь. Рядом располагались несколько полок и тумбочек со специями, посудой, заготовками на зиму. На верхних полках стояли стеклянные банки — огурцы, томаты, маринованная капуста — будто весь урожай за последние двадцать лет аккуратно был разложен по сезонам. Там же был и небольшой холодильник, громко жужжащий на всю кухню, словно жалующийся на старость, но верно служащий столько, сколько помнил дедушка.

Ажурная люстра под потолком медленно покачивалась от ветра, из-за чего повсюду бегали узорчатые тени. Они будто оживали, скользили по стенам, цеплялись за старые рамки с фотографиями — на одних дедушка и бабушка ещё молодые, на других — рыбацкая артель, море в шторм, Кира в детстве с ведёрком. Окна, смотревшие на море, тихо поскрипывали, как будто сами вздыхали вместе с ветром.

Слева, в узком коридорчике, находились две двери с круглыми ручками, ведущие в две небольшие спальни. Их семья никогда не славилась многодетностью, почти всегда рождался один, редко два наследника, поэтому большое пространство было и не нужно. Одно помещение было для родителей, второе — для детей, и этого хватало. Все игры проходили на улице, а инструменты, игрушки и оборудование лежали в амбаре за домом. Что ещё можно желать, когда твой дом — морская гладь?

— Присаживайся, дочка. Сейчас я подам ужин, — он слегка неуклюже проковылял к столу и открыл ящичек с приборами.

Кира медленно, еле дыша, прошла к столу, дотрагиваясь кончиками пальцев до плотной ткани скатерти. Она не была здесь уже так давно, что всё казалось прекрасным сном, готовым вот-вот исчезнуть где-то в небытие. Даже плохая погода не вгоняла в уныние, пока в этой крохотной кухонке витал запах еды и горел свет. Влажные стены слегка поскрипывали, а старая вытяжка тихо гудела, с трудом втягивая остатки пара.

— Как добралась? Дул попутный ветер? — Евсей слегка улыбнулся уголками губ и поставил перед внучкой несколько тарелок: одна с основным блюдом — ароматной рыбой с хрустящей золотистой корочкой и сваренной картошкой, посыпанной укропом; вторая с нарезанными овощами; и третья со свежим хлебом, неровно нарезанного на кусочки. Он всё делал неторопливо, по-стариковски тщательно, будто боялся уронить хоть крупицу заботы.

— Дождь льёт ещё от города, — ответила она, очищая рыбу от кожицы. — На дороге машин почти не было. Так проезжали несколько по встречной, а больше я никого и не видела. — Отломив хлеб и отправив всего по чуть-чуть в рот: все события ее настолько вымотали, что простой деревенский ужин был единственной пищей за день и самой большой усладой вечера, Кира продолжила. — На заправке только странный мужчина был. Привет тебе передавал.

— А, Карим, да? Давненько не видел его уже, — дедушка присел на стул напротив и задумчиво почесал затылок. — Рад, что он жив-здоров.

— Церковь видела. Наконец-то достроили ее? Помню, она всегда была без одного купола, облупившаяся, да и двор был скорее грязевым месивом, — тепло и уют пробуждали в ней чувство ностальгии. — Там служил ещё тогда такой странный мужчина с пузом.

— Ну, Кираз... — пробурчал Евсей, но в голосе его теплилось скрытое веселье.

— Прости, прости, — она прикрыла рот рукой, стараясь не рассмеяться. — Так как тут всё? Много что изменилось?

— Церковь нашу Николаевскую перестроили, да. Раскрасили красиво так. Там теперь сын священника, как ты выразилась, с пузом, — Кира снова подавила смешок. — Он тогда ещё алтарником служил. Отцу помогал. И вот после кончины занялся благоустройством. Хороший мужик. Порядочный. Сейчас молодёжь-то почти в храм-то и не ходит. А он людей поддерживает, молится, моряков в путь отправляет.

— Так и плавают корабли?

— Куда ж им деться. По несколько раз в год отправляются большие грузовые суда. А так мужики чуть ли не каждый день в море выходят рыбачить.

— А люди как? — Кира отложила пустую тарелку и прислушалась к шуму дождя за окном.

— А как люди? Всё как всегда. Работают, рыбачат, строят, готовят, за огородом следят.

— Маловато их тут. Или от дождя все спрятались просто.

— Да тут и живут-то все свои. Молодёжь почти вся в город переехала, остались только заядлые моряки и любители родины. Остальные как жили здесь, так и схоронят их на местном кладбище.

— Мне кажется, здесь здорово. Если облагородить места, отремонтировать всё...

— Да кто ж этим заниматься будет? Дай бог на жизнь бы денег хватило, да на халупку. С торговли-то только моряки зарабатывают, и то, порт уже давно перенесли в города побольше. А здесь мы так, на птичьих правах, того и гляди лицензию заберут, да и в море выходить перестанем. Остальные так, кто на пенсию живёт, кто скот небольшой держит, кто за огородом следит. Городок-то дружный, все друг другу помогают. Недавно вон баб Зина приболела, так мы всеми соседями собирались, по очереди кур её кормили да сорняки драли. А новых никого нет. Всё меньше и меньше живёт тут. Одно название «город», может, когда-то им и был, а сейчас так, деревушка на пару сотен человек.

— Зато у моря, — шепнула Кира, смотря в окно, где по стеклу бежали несколько тонких ручейков, разрывающих общую картину. Если прислушаться, можно было краем уха услышать шум прибоя, волны, разбивающиеся о камни, и ветер, поющий песню для водной стихии.

— Сама как, дочка? — Евсей убрал со стола посуду и хлопнул её по плечу, садясь обратно. Его взгляд стал тревожным.

— Я... — вдруг воспоминания вернулись. Она снова смотрела на яркие огни лечебницы, слышала крики и глотала слезы. — Я не знаю.

Кира закрыла лицо руками и опустила голову, стараясь собрать мысли в кучу. Старая настенная лампа над раковиной тихо потрескивала.

— Мама твоя сильная, — продолжал дед. — Справится.

— Но я...

— На всё божья воля, дочка. Может, ей и вправду там будет лучше. Здесь бы она того и гляди совсем с ума сошла. Другого выхода не было.

По щекам снова побежали слезы.

— Я не виню тебя. Ты сделала всё, что могла. Может, я где не уследил. Может, мы с бабушкой что не так сделали. Это точно не твоя ответственность, дочка. У бабушки твоей тоже проблемы были. Не сдержалась, — его глаза теперь тоже наполнились слезами, но он быстро их смахнул и вновь подошёл к плите. — Забудь всё, дочка. Отдохни. Давай чаю выпьем.

Кира тяжело вздохнула.

Через какое-то время засвистел чайник, и они молча, в полной тишине, медленно наслаждались горячим напитком. Пар поднимался тонкими белыми струйками, исчезая под потолком, а дождь всё стучал и стучал, будто не собирался утихать.

— Наелась, дочка? — нарушил тишину Евсей.

— Да, спасибо большое, дедуль, — она обняла его, еле сдерживая слезы.

Здесь всё должно наладиться. Обязательно наладится. Иначе быть не могло.

Она зашла в комнату, где дедушка ещё с утра всё подготовил. Маленькая деревянная кровать с высокими узорчатыми бортиками. Покрывало в ромбик, коричневого цвета с рюшечками на концах. Красный ковёр на стене, слегка выцветший, но всё ещё тёплый на взгляд, будто хранил тепло десятков зим. Небольшой столик возле окна и шкаф. В углу стояла старая керосиновая лампа, которую дед всё никак не мог выбросить — вдруг электричество отключат. На подоконнике лежали ракушки, камни, кусочки стекла, отполированные морем — всё, что она когда-то собирала ребёнком и что он аккуратно сохранял все эти годы.

Кира присела на кровать и медленно провела рукой по покрывалу, ощущая под пальцами знакомую шероховатость нитей, будто каждый стежок был чьим-то маленьким воспоминанием. Она устало улыбнулась, снимая с себя дневной шум, тревогу, остатки боли, что всё ещё стояли комом в груди.

Комната тихо дышала старостью: скрипели деревянные стены, от ветра едва покачивалась занавеска, и казалось, что дом сам закрывает глаза вместе с ней, оберегая от всего, что осталось там, за дверью.

Телефон в кармане тихо зажужжал, оповещая о севшей зарядке. Заряжать его не хотелось. Кто мог ей позвонить? Написать? Никакая информация уже не могла её обрадовать или расстроить. Теперь она в совершенно другом месте, где никто не сможет до нее достучаться. Да и связи, скорее всего, тут и не было, а если и была, то изредка и в определенных местах, особенно когда вытягиваешь руку к небу.

Она аккуратно легла на кровать, подтянула к себе тёплое одеяло, чувствуя, как оно обволакивает мягким тяжёлым покоем. Морской шум вполз в комнату, смешавшись с далёким потрескиванием старой лампы на столе. Всё здесь было таким родным, таким тихим, что не хотелось ни думать, ни вспоминать.

Тело словно растворилось в тепле, в мерном плеске волн и лёгком запахе дерева и соли.

Здесь, в этой маленькой комнате с красным ковром на стене, с ракушками на окне, она впервые за долгое время почувствовала, что может позволить себе просто… быть. И ни о чем не думать…

Глава 4.

Сознание помутилось, в глазах мелькали разные образы, наполненные множеством красок и событий. Но в один момент всё прекратилось. Словно капля, упавшая в стакан, вдруг образовавшая несколько кругов на воде и растворившаяся в водной глади. Было тихо. Синие оттенки, густой дым, влажная земля под ногами, далёкий шум прибоя. Всё закружилось, голова заболела. Сердце сковала неясная тревога, ощущение отчаяния, страха, а потом... штиль...

Вдруг окружение изменилось, эмоции стабилизировались, глаза снова начали видеть.

— Я рад, что мы снова встретились, дорогая, — раздался голос откуда-то спереди.

Кира осмотрелась, но разглядеть собеседника никак не удавалось. Он казался размытой чёрной фигурой, меняющей свои очертания, словно морские волны, в которых он стоял. Чернота его силуэта словно поглощала всё вокруг, как туман перед бурей съедает всё в радиусе нескольких метров.

— Извините? — крикнула она, чувствуя, как к груди подкрадывается страх упущенной возможности.

— Иди ко мне, — его голос был мягкий, журчащий, низкий, словно вода плескалась прямо под её ногами. Он будто проникал под кожу, навевая сладкую тяжесть и странную покорность. Она видела, как его тело слегка менялось — он раздвинул руки, готовый принять её в свои объятия. — Иди же.

Девушка невольно сделала шаг вперёд. Стоит ли идти? Зачем? Мысли то и дело тянули ее обратно, как крепкие руки, сжимающие до боли плечи. Внутри всё кричало, но ноги сами подались вперёд. Идти было легко. С каждым шагом на душе становилось всё легче. Казалось, она вот-вот увидит его. Наконец-то достигает истины.

Она почувствовала, как ступни коснулись воды, как тепло разливалось по ее телу, как всё быстрее и быстрее оно погружалось в солёную гладь. Вода обнимала её, липла к коже, будто сама была живой и за руку вела прямо к его груди. Она протянула руки вперёд, желая приблизиться к нему.

А он всё стоял с распростёртыми объятиями. Такой родной, такой... желанный. Уже были видны элементы одежды: белая рубашка, мелко колышущаяся на лёгком ветре, тёмные брюки, накинутое на плечи пальто, что чудом не падало в воду, держась на невидимых нитях. И руки... в ослепительно белых перчатках, как у человека, кто ни разу не касался грязи, земли и человеческих грехов. Тёмные, отливающие глубоким синим, длинные волосы ниспадали на его грудь, блестя от морской воды.

Лицо увидеть не удавалось — оно постоянно мелькало, шло рябью, будто было спрятано под толщей прозрачной волны. Но хотелось безумно. Идти становилось всё труднее, вода не давала ускориться. Сердце забилось — вот-вот он исчезнет, а ее рука так и не коснется его тёплой щеки.

— Кираз!

Кто-то окликнул, заставив её обернуться.

— Кираз! Проснись же!

Сзади никого не оказалось. И тот мужчина исчез... Грудь сдавило какое-то ощущение сожаления, грусти, точки и...

— Кираз, проснись, дочка!

Голос разорвал туман сна, вырывая её из воды, из тягучей бездны, в которую она почти шагнула. Пелена начала спадать, и она оказалась в крепких объятьях дедушки.

— Ты очнулась, какая радость, — он облегчённо выдохнул и с беспокойством посмотрел на внучку. — Зачем ты ушла в море?

Только сейчас Кира поняла, что стояла по пояс в ледяной воде, вдали от дома, комнаты и кровати...

Она не помнила, как оказалась здесь, зачем пришла, почему стояла в воде и что было сном, а что — реальностью...

— Родная, пошли в дом. Ты вся промокла, заболеешь же, вода холодная. — Евсей помог ей выбраться из воды и накрыл ее своей тяжёлой, пахнущей табаком и морской солью.

Только поднимался рассвет, солнечные лучи, редкие и тусклые, пробивались сквозь облака и падали на дом, отражаясь в мокрых стеклах. Природа медленно просыпалась, а море тихо смеялось мягкой, едва шуршащей волной.

— Что с тобой? — снова спросил дедушка.

— Я... — Кира поняла, как сильно она замёрзла. По телу побежали мурашки, руки задрожали, она сильнее укуталась в куртку и босиком поднималась по ступенькам крыльца.

Дедушка поставил чайник, усадил её на стул и накинул сверху ещё одно одеяло, пахнущее нафталином и старым деревом.

Кира сидела молча, перебирая в руках край покрывала. Стало намного теплее, но в голове всё ещё витали остатки сна... Неужели она начала лунатить? И что бы было, если бы дедушка не успел?

— Кирюша, выпей-ка, — он поставил перед ней кружку с темным горячим напитком, в котором плавал кусочек лимона и несколько красных ягод.

Она обняла кружку обеими ладонями и прикрыла глаза. Что же это всё-таки было? Какая шутка? Усталость? Видела ли она когда-то этого мужчину во сне? Мысли бежали так быстро, что она не успевала понять, о чём именно думает.

Девушка сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по телу, возвращая ощущение безопасности. Всё-таки дедушка знает толк в домашних делах.

— Как ты? Лучше? — спросил Евсей, усаживаясь на стул. — Я так за тебя испугался. Вышел на крыльцо, думал зайти в сарай, гляжу — ты к морю идешь. Думал сначала, не спится, но когда ты начала заходить в воду — испугался.

— Не переживай, дедуль. Со мной всё в порядке. Прости, что заставила тебя беспокоиться, — соврала Кираз.

— Ты всегда можешь поделиться со мной, дочка.

— Я знаю, дедуль, знаю, — она с виноватой нежностью взглянула на дедушку и снова спрятала глаза в кружке чая.

Через какое-то время Евсей, убедившись, что с внучкой всё в порядке, отправился в сарай заниматься хозяйскими делами. Кираз же продолжала держать в руках полупустую чашку, наблюдая в окно за серыми волнами.

Может ли этот сон повториться? Что, если всё повторится, и она правда утонет в пучине?

Дрожь всё ещё пробегала по телу. Нужно было переодеться.

Кира медленно прошла в свою комнату, всё ещё ощущая на коже солёный холод, впитавшийся слишком глубоко. Комната встретила её полумраком: занавески колыхались от легкого сквозняка, и прохладный воздух пах морской свежестью, нагретой первыми солнечными лучами.

Она залезла в рюкзак, доставя очередную стопку вещей, вслушиваясь в лёгкий шелест ткани — будто вещи переговаривались между собой, выбирая, что надеть ей сегодня.

В городе она любила менять наряды каждый день, чтобы всегда выглядеть по-новому. Иногда они были странными, причудливыми, иногда строгими и классическими, но всегда имели какую-то долю ее характера и мыслей сегодняшнего дня. Она любила длинные юбки, платья, свободные мешковатые брюки, кардиганы, объемные кофты, футболки, приталенные майки и шорты.

Её взгляд остановился на голубом платье. Простом, ниже колена, из плотного хлопка, который слегка держал форму. Цвет напоминал ей утреннее небо над морем — бледное, чуть выцветшее, но какое-то родное. На плечах — тонкие рукава-фонарики, а на талии — аккуратный пояс, который подчёркивал фигуру, не делая образ слишком нарядным.

Она сняла промокшую одежду, ощущая, как холод уходит вместе с тканью, и быстро обернулась в большое махровое полотенце. На ступнях ещё оставался песок — мелкий, тёплый, не желавший отпускать.

Кира вытерла ноги, надела мягкие шерстяные носки — самые любимые, с выбившимся узором, — и только потом позволила себе коснуться голубого платья. Ткань была прохладной, но мгновенно согрелась на коже. Платье легло на неё так естественно, словно жило в её движении, продолжая дышать ритмом её собственного сердца.

Сверху она накинула лёгкий кардиган пепельного цвета — тёплый, но не тяжёлый, идеально подходящий к морскому весеннему утру. Волны держали прохладу, ветер бегал по улицам, а солнце только училось быть смелее.

Она посмотрелась в зеркало: голубой цвет действительно оживлял её лицо, скрывая бледность после ночного происшествия. Волосы она собрала в небрежный низкий хвост, оставив несколько прядей у висков — те сами выбирали, как им лежать.

Когда она спустилась вниз, впервые за утро появилось ощущение тепла.

— Дочка!

Кираз обернулась.

— Смотри, что я тебе принес, — Евсей разложил на столе инструменты: холст, кисточки, потёртые полузасохшие акварельные краски, тюбики, палитру и небольшой мольберт.

— Где ты всё это нашел? — удивилась Кира, подпрыгнув с места.

— Пусть хоть живопись рассудит твои мысли.

— Ты помнишь! — она бросилась к нему в объятия.

— Как такое забыть. Рисование всегда было твоей отдушиной, — он мягко улыбнулся, словно вспоминая былые деньки. — Как ты все стены нам разрисовала гуашью, чтобы дом стал живым и добрым, помнишь?

Кира, смеясь, мотала головой.

— Спасибо тебе большое! — она собрала все драгоценности в охапку и вышла на улицу.

Солнце уже поднялось и грело своими лучами землю, песок, камушки, лежащие на берегу. Прохладный ветер сорвал с деревьев белые лепестки и пустил по воздуху. Они кружились в крошечных вихрях, играли во что-то понятное лишь им самим. Природа проснулась и была готова встретить ещё один весенний день, приближающий к лету.

Смотря на эти пейзажи, Кира нашла в себе вдохновение, расставила все принадлежности и взяла в руки кисть. Даже почти высохшие акварели все равно приятно ложились на холст, оставляя лёгкую синюю полосу. Она наметила горизонт, основные фигуры, придумала композицию и полностью погрузилась в рисование, то поглядывая на море, то смешивая нужные цвета в палитре.

— Ишь ты, — раздалось кряхтение со стороны. — Приехала тут море рисовать, тьфу.

— Извините? — Кира обернулась и увидела старую женщину, сгорбившуюся к земле и опирающуюся на кривую деревянную палку. На ней был голубой платок, длинная тяжёлая юбка, подвязанная толстыми лентами в цвет ткани, сверху — потёртая рубаха, обтянутая чёрной жилеткой. Она стояла на холме и смотрела на девушку с недобрым любопытством. По всей видимости, старушка была из соседкой по участку и направлялась куда-то к центру деревушки.

— Тьфу! — снова прошипела бабка. — Не место тебе здесь!

— Простите, я не понимаю, что вы хотите, — Кира чуть прищурилась от ветра.

— Того и гляди как бабка закончишь! Видела я, видела, как ты в море ночью шла. Не дело это, не дело. В церковь тебе срочно надо! Там быстро из тебя всех бесов вытащат!

Кира решила проигнорировать ее выкрики и снова вернулась к рисованию.

— Дед твой сам бы давно тебя в церковь отвёл! Знает же всё!

— Что знает, бабуль? — спросила она, не оборачиваясь.

— Тьфу! — прокряхтела старуха уже себе под нос и поковыляла дальше, ударяя палкой по земле.

Кира лишь качнула головой, стараясь прогнать тревожные мысли, вызванные странной беседой. Она снова взялась за кисть. Рука плясала, словно лёгкий прохладный ветерок, поднимающий волосы.

Вот слева появился крошечный домик, точь-в-точь дом ее дедушки. Его окутывали вишни, поднимающие свои ветки к солнцу, словно приветствуя наступающий день. Море занимало почти всё пространство картины — тихое, спокойное, мягкое. Пена клубилась у берега, ломалась, исчезала. Но где-то вдалеке уже собирались тучи и шла первая огромная волна, что может уничтожить всё на побережье.

Наступит ли этот момент? Дойдет ли волна до крошечного домика? Кира не знала и сама. Картина замерла в том самом моменте, когда, казалось, ещё можно дышать.

— Вот это красота! — восхитился Евсей, оказавшийся у нее за спиной. — Ты подаришь ее мне, когда закончишь?

— Думаешь, она того стоит? — Кира не понимала, нравится ей работа или нет. С одной стороны удалось вылить в красках собственное дыхание, но с другой, можно ли вообще передать ту надвигающуюся тревогу и чувство беспокойства, что теплится где-то под сердцем?

— Ты моя художница, — дедушка мягко поцеловал внучку в макушку и достал кусок ткани из кармана. — Возьми, дочка, думаю, тебе подойдёт.

Он протянул ей белую косынку из льна, сделанную явно вручную. На ней аккуратно были вышиты синие узоры.

— Это бабушки? — спросила Кира, перебирая в руках приятную ткань.

Евсей кивнул.

— Сегодня служба будет, я пойти не могу, работы много. Если хочешь, зайди в церковку нашу, может, увидишь знакомые лица, познакомишься с кем.

— Что ж меня так все в церковь отправляют, — усмехнулась Кира, повязывая на голову платок. — Соседка наша проходила, тоже что-то такое мне кричала.

— Соседка? — лицо Евсея вдруг на секунду потемнело. Он будто что-то вспомнил, но не стал говорить. — Не обращай внимания, здешние не любят чужаков. Вот и хотела она тебя напугать.

Он хлопнул внучку по плечу и направился к дому.

— Картина всё равно достанется мне! — крикнул он, поднимая указательный палец к небу, будто заключая с ней договор.

Кира засмеялась, сложила вещи в одну сторону и направилась вдоль берега к церкви. Может, и вправду стоит развеяться? Может, там она найдёт хоть какую-то ясность?

Весенний ветер подхватил её косынку, лёгкая ткань трепетала, и Кира, словно ведомая этим движением, сделала первый шаг, оставив позади недописанное море, которое как будто смотрело ей вслед.

Глава 5.

Церковь, в которой проходили богослужения, была посвящена Николаю Чудотворцу — покровителю моряков. Она возвышалась над городом, освещая путь бликами позолоченных куполов, играющими солнечными зайчиками на тропинках и побелённых стенах домов. Чтобы до неё добраться, было необходимо либо обогнуть всю деревню, либо пройти сквозь жилые участки. Кира выбрала первый вариант — не хотелось лишний раз встречаться с людьми, знающими её не только как внучку Евсея, а как дочь трагически погибшей женщины.

Она шла вдоль берега, пиная попадающиеся под ноги камни. Мелкие, острые, гладкие — они отскакивали в сторону и исчезали в песке. Волны, казалось, следовали за ней, умиротворённо ластясь к её ногам, будто знали её шаг, подстраивались под биение сердца. Настроение было странным: лёгкий ветер гладил прохладными руками лицо и успокаивал, но возможность снова увидеть множество людей, преследующих лишь свои эгоистичные цели, оправданные защитой деревни, пугала и не давала ногам ускориться.

Кира старалась отбросить ненужные мысли и наслаждалась шумом прибоя. Где-то кричали чайки. В воде плескались рыбы, медузы — полупрозрачные, беспомощные — выплывали на поверхность и лениво качались на волнах. Здесь она могла забыть всё, побыть с собой наедине и больше не вспоминать события прошлых дней.

Сильно верующей она не была, церковь была скорее интересным социальным и культурным объектом, соединяющим людские души в единое сообщество, что помогало в плохие дни, и всеми силами поддерживала хрупкую связь между жителями деревни. Кире нравились тихие, локальные храмы, расположенные в подобных городках. Они были умиротворёнными, светлыми, живыми. Приход там почти не менялся: ты всегда встречал те же лица, знал всех, кто мог бы прийти в следующее воскресенье. Такие места объединяли потерянные сердца — тех, кто отбросил всё ради семьи, работы, привычного уклада или просто боялся что-то менять.

Храм построили, когда сменилась власть, решившая начать строгую пропаганду христианской веры и упразднение всего язычества. Приезжий батюшка тут же заложил первый камень на холме и освятил землю возле кладбища. Людей, державшихся старых верований, гнобили, убеждали, запугивали, вынуждали принять православие. Единственное, что оставили, — поклонение лику, способному помочь в предстоящем плавании. Так на смену морским царям и духам появился образ Николая Чудотворца, призванный занять их место. Со временем люди привыкли, подменяя привычные языческие ритуалы молитвами и постами во имя Христа.

Эта история казалась Кире странной. Как можно забыть свое прошлое и изменить собственную веру? Для нее было логичнее верить в то, что можно ощутить и увидеть: солнце, дающее тепло; ветер, несущий дыхание жизни; деревья и кустарники, наполненные съедобными дарами; море, позволяющее путешествовать и ловить рыбу. Всё это пусть и было похоже на старые легенды, передававшиеся из поколения в поколение, но, по крайней мере, имело смысл.

И, пожалуй, это была ещё одна причина, по которой в церкви Кире могли быть не рады.

Она подняла взгляд на купола, блеснувшие на солнце, и на секунду ей показалось, что море за спиной стало тише.

Пришлось свернуть на тропинку к деревне и пройти мимо небольших прибрежных домиков. При свете дня они казались не такими печальными и дряхлыми. В них хранилась многолетняя история, вызывающая чувство тёплой ностальгии и странное желание вдохнуть ту самую, неизвестную, чужую жизнь — жизнь, прожитую до неё, без неё, но проходящую где-то рядом.

Кира видела, как люди медленно поднимались в гору под размеренный звон колоколов, созывающий прихожан на службу. Здесь были и старые бабушки, идущие небольшими группами по два–три человека, переговариваясь шёпотом; моряки в форме и более молодые юнги в гражданской одежде — преимущественно в тёмно-синих толстовках и брюках; дедушки и мужчины, которые сразу после молитвы собирались идти на работу. Всех этих людей объединяла вера. Все они искали спасения души и молились — за себя, за близких, за море, за дорогу домой. Наверное, это должно было восхищать.

Кто-то уже заметил Киру и начал перешёптываться с друзьями. Их тихие голоса обрывались звонкими ударами колокола, словно сам храм не позволял лишним словам звучать слишком громко. Теперь, в солнечных лучах, церковь и правда выглядела чем-то божественным и неземным. Голубые стены, побелённые и местами потемневшие от времени, золотые купола, небольшой квадратный объём, строгий и цельный, красивая лестница, ведущая к расписанным дверям. У входа — икона, встречающая каждого, кто переступал порог. Просыпающиеся после зимнего сна деревья ещё не до конца распустили листья, но их ветви тихо шелестели, будто пели молитву сегодняшнему дню.

Кира поднялась по ступеням, пропуская пожилых прихожан, и поправила страдающую косынку. Она заметила, что почти у всех женщин преобладали белые и синие оттенки платков. Кто-то сам выводил на ткани узоры, кто-то вышивал простые, но аккуратные рисунки. А как ещё могли коротать долгие зимние вечера пожилые женщины в глухой деревне?

— Евсеева ты, да? — подле её правой руки возникла женщина лет пятидесяти, смотревшая на неё свысока, с плохо скрываемым любопытством. — Не уж то вспомнила родные края?

— А я говорила ей в церковь идти, — тут же подхватила соседка, с которой они пересеклись утром. — Умница, дочка. Будешь следовать правилам — тут же станешь прилежной девушкой.

— Крест хоть носишь? — поинтересовалась третья старушка, приблизившись почти вплотную.

Кира машинально коснулась воротника платья, словно хотела взять в руки тоненькую цепочку с серебряным крестиком, но она уже давно не носила его. Оставила где-то в прошлой жизни, когда бабушка была жива, а мама ещё была здорова. Она хотела было ответить, оправдаться, сказать что-то вежливое и пустое, но в этот момент из алтаря вышел мужчина средних лет, облачённый в жёлтую рясу с вышитыми на ней символами веры и служения.

Его тяжёлый, басовитый голос эхом разнёсся под сводами храма. Несколько бабушек поспешно зажгли свечи в лампадах, кто-то ставил свои у икон, крестился, шептал молитвы. Внутри запахло тёплым хлебом и вином, ладан мягко стелился по воздуху. Пламя свечей дрожало, отбрасывая живые тени на стены. Прихожане собирались в центре зала, сближаясь в одну плотную, тёплую массу. Певчие, стоявшие за небольшими балкончиками клироса справа от алтаря, начали петь. Служба началась.

Внутреннее убранство храма было простым и ухоженным. Свет проникал сквозь высокие окна, отражался в золоте икон, скользил по потемневшим от времени доскам пола. Стены были расписаны сценами из жизни святых — местами краска выцвела, но лица всё ещё с тоской смотрели на каждого из них. Храм жил вместе с деревней, старел вместе с ней, терпел, молился, ждал чего-то никому не известного.

Кира стояла в сторонке, думая о чем-то своем. Слова молитв проходили мимо, не задевая, но оставляя странное чувство покоя. Через какое-то время она всё же решилась поставить свечку за своих родственников. Подойдя к столику, она оставила пожертвование. Девушка не знала, кто из всех этих ликов, изображённых на иконах, должен был ей помочь, поэтому поставила ее возле главной иконы Николая Чудотворца.

Пламя дрогнуло, выровнялось и замерло.

Кира задержала дыхание. Море, казалось, шумело где-то совсем рядом, перебивая слова молитвы своими тяжёлыми ударами волны.

Служба закончилась. Прихожане медленно поковыляли к дверям: кто-то беседовал с батюшкой, задерживаясь у алтаря, кто-то отдыхал на скамеечке перед долгой дорогой домой, поправляя платки и тяжело вздыхая. Кира направилась к выходу. Голоса, больше не перебиваемые молитвой, становились громче.

— Проклята эта девка, я тебе говорю, — тыча в нее пальцем, обсуждали старушки, сбившись в кружок.

— Смотрите, в косынке бабки пришла, неужто тоже свою последнюю службу отстаивает.

— Даже на исповедь не пошла.

— А я о чем, зачем тогда вообще приходила.

— Небось рыщет тут, думает, кого забрать в свои дьявольские сети.

— Дьявол сидит на ее плечах, точно вам говорю.

Стало невыносимо душно, ворот платья сдавливал горло, будто чужие пальцы сомкнулись на шее. Казалось, вот-вот мир исчезнет, погрузится в пучину и ляжет на самое дно, оставив после себя лишь колокольный звон в ушах. Взгляд не фокусировался, всё расплывалось, лица превращались в пятна. Она старалась идти почти на ощупь — туда, где определённо была дверь, где должен был быть воздух.

Кто-то толкнул её плечом. Кто-то фыркнул, проходя мимо, не оборачиваясь. Людей стало словно в два раза больше, и все они то и дело касались её рук, спины, цепляли волосы, задевали локтями, толкали, будто нарочно вжимая глубже, ниже, в самую преисподнюю.

— Всем спасибо за службу. Был рад видеть вас сегодня, — громко произнёс батюшка.

Он сделал паузу, обвёл взглядом прихожан.

— Новым лицам… мы тоже рады. Двери Божьи всегда открыты, главное — уметь принять Его благословение, а не идти на поводу собственных грехов. Может, в будущем мы сможем привлечь к праведной жизни и вас.

Снова пауза.

— Хорошего всем дня!

— Аминь, — эхом раздалось по комнате.

Кира коснулась холодной деревянной поверхности, протиснулась в узкий дверной проем. Дыхание участилось, сердце билось так сильно, что заглушало все посторонние звуки. Мир сжимался, оставляя лишь пару мерцающих огоньков от свечи. Кто-то снова вцепился в ее локоть и толкнул обратно внутрь. Она пошатнулась и чуть было не упала на пол.

— Вы в порядке? — спросил кто-то позади, мягко поддерживая ее за плечи.

— Да, я просто... — Кира положила руку себе на лоб, словно проверяя, нет ли температуры.

— Вам нужно на воздух. Пойдёмте, — парень взял ее под руку.

Перед ним неожиданно все расступились, словно и не было той удушающей, давящей толпы. Он вывел ее из церкви и помог спуститься по ступеням вниз.

Дышать стало легче. Морской воздух наполнял лёгкие, оживляя что-то треснувшее внутри. Кира старалась отдышаться, продолжая опираться на руку своего спасителя.

— Паническая атака? — спросил он, заглядывая ей в лицо. — Нечасто бываешь в толпе? Бывает такое, в храме стены тяжёлые, да и икон много, у всех с непривычки голова закружится.

— Спасибо тебе, — на вдохе произнесла Кира, выпрямляясь, всё ещё чувствуя, как дрожат колени.

— Да что ты, — отмахнулся он. — Может, присядем куда?

Теперь Кира смогла рассмотреть его получше. Коротко стриженные светлые волосы, слегка выгоревшие на солнце, мягко ложились по линии лба. Приятные, открытые черты лица, немного обветренная кожа, будто он проводил на море больше времени, чем на суше. Большие сияющие голубые глаза. Синяя толстовка с вышитым якорем на груди, слегка выцветшим от соли и ветра. Он казался таким теплым, мягким, словно солнечный свет, греющий песок.

— Так что? — повторил он, чуть улыбнувшись.

— Я в порядке, спасибо, — ответила Кира, стараясь улыбнуться, однако ее лицо показало скорее неясную гримасу, нежели дружелюбную благодарность.

— Ишь, ещё и концерт разыгрывает, чтобы наших матросов соблазнить, — плюнула женщина в стороне.

— Тьфу ты, — подхватила другая, поведя рукой, словно отмахиваясь от дурного знака.

Снова стало тревожно. За что ее так ненавидят? Неужели все эти люди, готовые отдать свое сердце богу, держат в нем лишь ненависть и желчь? Как можно искать праведную жизнь, не имея за собой ни капли света? Почему они позволяют себе такое отношение?

— Так, давай отойдем вон туда, ладно? — Парень снова приобнял и повёл в сторону тропинки, подальше от храма и шепчущихся голосов.

Голова гудела, мысли наполнили голову так, что казалось, она вот-вот взорвётся. Они шли в тишине. Лишь крик чаек иногда раздавался над головой.

— Не переживай о них, — снова заговорил он. — Говорят что попало, даже не подумав. Что сказать, старушки, — он пожал плечами. — Но, я тебя уверяю, не все здесь такие. Есть и правда добрые. Я...

Кира почти не слушала, все силы уходили на то, чтобы восстановить дыхание и передвигать ноги. С каждым шагом становилось всё легче, море впереди будто уносило все ее тревоги куда-то далеко отсюда, растворяя их в волнах.

— Прости, мне, наверное, не стоило об этом говорить, — парень почесал затылок, повязав глаза где-то за горизонтом.

— Это ты меня прости. Загрузила тебя, — только сейчас Кира заметила в его руке белую бескозырку с черными лентами. Он держал ее в руках всю дорогу, перекладывая из ладони в ладонь, будто не зная, куда пристроить.

— Нет-нет, что ты, — он на шаг обогнал ее и повернулся к ней лицом. Его фигура вдруг засияла ещё ярче. Он был ожившей волной, убежавшей на берег. Мыльным пузырьком, переливающимся множеством цветов на солнце. Светлые волосы светились, создавая вокруг его головы белый ореол. Кира невольно улыбнулась. — Мне только в радость.

— Ладно, — единственное, что смогла ответить Кира.

— Ты далеко живёшь? Давай провожу, вдруг с тобой что-нибудь по дороге случится.

— В конце деревни возле вишнёвого сада, — ответила она, указывая пальцем.

— Славно.

Снова повисла тишина. Они шли друг подле друга, размышляя каждый о своём. Каждый раз, когда кто-то хотел заговорить, слова застревали на языке, так и не достигнув ушей собеседника.

Уже виднелись стены ее дома.

— Это здесь? — спросил парень.

— Да, спасибо, что проводил.

— Я... Э-э... очень рад.

— Взаимно.

Они ещё какое-то время неловко улыбались друг другу, пока на крыльце не возник Евсей.

— Кирюша, уже вернулась?

Кира обернулась, махнув дедушке рукой, как бы говоря, что скоро подойдёт.

— Так ты... Кира, правильно? — спросил матрос.

— Да. Прости, что сразу не представилась, — засмущалась она. — А ты?

— Я Серафим. Да... Странное имя, просто бабка моя верующая была, вот и окрестили так. Но ты можешь звать меня Сима.

— Сима. Красивое имя, — она протянула ему руку. — Будем знакомы. Ещё раз спасибо, что проводил.

— Тебе спасибо за компанию, — он коснулся ее ладони. — Не болей. Может, ещё… эээ, встретимся.

— Обязательно.

— Тогда пока.

— До встречи, Сима! — она махнула ему рукой и направилась к дому, чувствуя спиной его взгляд.

Может, этот день был не так уж плох.

Глава 6.

Кира поздоровалась с дедушкой и в приподнятом настроении зашла в дом. Внутри было тихо и по-домашнему тепло, пахло деревом, солью и чем-то едва уловимо сладким.

— Как ты, дочка? — спросил он, закрывая за собой дверь. — Неужто друзей нашла?

Девушка засмущалась и перевела тему, сбрасывая обувь в прихожей.

— Столько людей было сегодня.

— Как служба?

— Было... — она запнулась, подбирая слова. — Интересно.

— Можешь быть честной, — усмехнулся Евсей. — Тебе не обязательно ходить туда постоянно. Думай об этом как о приятной прогулке.

— Была бы она приятной, — прошептала Кира самой себе.

— Тебе точно не хватает вкусного обеда. Совсем без еды тоже нехорошо. А ну, быстро за стол! — задорно скомандовал дедушка, хлопнув ладонями.

Кира молча подчинилась, поглядывая в окно, словно хотела увидеть того юношу из церкви, его синюю толстовку, мелькнувшую среди деревьев. Почему-то, словно в ответ на ее мысли, поднялась крупная волна и с грохотом обрушилась на камни. По спине побежали мурашки, а мысли о Симе тут же исчезли, растворившись в шуме прибоя.

— Я тут фруктов набрал на рынке. Возьми, перекуси, пока я готовлю.

— Дедуль, давай я. Ты работал весь день, — Кира взяла из его рук поднос с яблоками и отставила в сторону. — Твое место на этом стуле, пришло мое время ухаживать за тобой.

Евсей мягко улыбнулся и поднял руки вверх, словно показывая, что он сдался.

— Да ты же не знаешь, где что лежит, дочка.

— А где ж ещё всему лежать? — парировала девушка, открывая верхние шкафы, будто делала это каждый день.

— Дай и мне хоть какое-то задание. Не обижай старика.

Кира демонстративно закатила глаза и подала дедушке нож.

— Пирог, — ответила она. — На тебе будут яблоки для пирога. В этот солнечный день нам определенно нужно что-то теплое.

— Обедать, значит, ты не будешь? — посмеялся дед, начиная чистить яблоки от кожуры.

— Я наелась божьим духом, — Кира нашла муку, яйца и разложила все на столе. — Мне хватит и пирога.

Яблочный пирог по рецепту бабушки — то, что нужно после тяжёлого пробуждения и встречи со старушками. Она часто готовила его в детстве. Тогда дом наполнялся сладким ароматом корицы, становилось тепло и уютно, а маленькая Кира скорее бежала в дом, как только слышала запах. Этот пирог был не просто приятным угощением, но целым ритуалом, который должен был очистить их семью от всего плохого, произошедшего за день.

В голове неожиданно вспомнились слова, которые бабушка напевала во время готовки. Это было что-то среднее между песней и заговором, тихое, покачивающее, словно волна.

«Яблочко к яблочку,

Лучик в окошко,

Сахар да тесто

Помесим немножко.

В благодарность за землю

Отдам я любовь,

В благодарность за дом свой

Отдам я кусок...»

Но что же можно просить у пирога? Нет, просили не его. Здесь скорее благодарили природу за все дары, радовались каждому спелому яблоку, каждому кристаллику сахара, падающему в миску. Тогда и бабушка становилась счастливой, напевая всё громче, а Кире хотелось радоваться вместе с ней. Ее никогда не ругали за посыпанную муку или неаккуратно размешанное тесто. Ведь всё для чего-то случается. Для жизненного урока, подарка судьбы или просто важного напоминания.

Бабушка считала, что боги сами направят тебя в нужное русло — нужно лишь смело брать их за руку и наслаждаться полетом. Так и она в свой последний день последовала за ними в море...

— Эй, хватит есть яблоки! — Кира возмущенно забрала у Евсея фрукт.

— От одного не убудет, — он потянулся за новым очищенным плодом.

— Всё только в пирог! А ну, отдай.

Оба звонко засмеялись и аккуратно сложили нарезанные кусочки в тесто. Оно липло к яблокам, обволакивая со всех сторон. Вкусные сочные кусочки, потемневшие из-за высокого содержания железа, утопали в сахарном раю.

— Иди пока разогрей духовку! — Кира махнула рукой, показывая, что справится здесь сама. — Давай-давай!

Стоя над миской, Кира тихо прошептала:

«Пусть пирог печется, а сердце живёт».

Когда духовка была разогрета, они аккуратно выложили тесто в круглую форму и отправили запекаться.

Какое-то время они ещё играли с рассыпанной мукой, оставляя друг на друге белые следы, словно дети. Было весело, тепло и уютно, так, как бывает только дома, где тебя ждут и принимают целиком.

— Фух, мы со всем справились, — выдохнула девушка, снова смотря на морские пейзажи.

— Ты заслужила первый кусок, — ответил Евсей, поглаживая живот.

Пока лакомство стояло в духовке, они продолжали беседовать.

— Так кого видела сегодня? — ехидно улыбнулся дедушка.

— Старушки в платках осуждающе на меня смотрели всю службу. И про бабушку говорили.

— Да я не про это, — махнул он рукой.

— Про Симу?

— Симу? — переспросил дед. — Уже настолько близки?

— Ой, да ладно тебе! — ее щеки покраснели, и она отвернулась к окну, прикрывая лицо рукой.

— Как он тебе?

— Хороший. Помог мне, — коротко ответила она.

— Серафим недавно юнгой стал. Учился долго. Трудолюбивый мальчик, — начал Евсей. — Я часто встречался с его родственниками. Родители у парня погибли ещё в детстве, отец утонул в море во время очередного плавания из-за внезапно начавшегося шторма, а у мамы сердце не выдержало. Бабка его долго отговаривала от моря, так он ни в какую, пошел учиться и всё свободное время проводил на причале, общаясь с моряками. Для него это вроде долга, закончить дело, начатое отцом, поквитаться с морем, укротить его. Молодежь, что сказать. Амбиций много, сил, энергии, да вот только стихию укротить нельзя. Не дастся ему море.

— Ты так говоришь, будто он и правда собирается посадить воду на поводок.

— А как ещё?

— Глупости это всё. Он просто... Любит плавать.

— Как скажешь, дочка, тебе виднее, — кивнул он. — Но парень он хороший, лучше твоего… э-э-э.

— Не важно, для меня больше не существует его имени, — рявкнула Кира.

— Ладно, ладно. В любом случае, парень-то перспективный, да и надоедать не будет. Уедет себе в море, а ты сиди гляди.

— Хватит тебе, — цокнула языком девушка. — Дела любви спланировать нельзя.

— Но можно немного подтолкнуть.

Запахло печеными яблоками. Пирог был готов. Кира аккуратно достала его из печи, боясь обжечь руки. Нарезала, разложила на тарелки, и они приступили к трапезе.

Вкус отсылал к детству. Беззаботным дням. К сладкому послевкусию на губах и едва уловимому запаху бабушкиных духов, будто она всё ещё была где-то рядом, напевая свою тихую песню.

После обеда Кира решила прогуляться. Море звало ее к себе, просило прикоснуться, пройтись босыми ногами по краю берега и смыть с себя весь этот день. Солнце уже начало клониться к закату. Здесь оно садилось быстро, уже около восьми вечера полностью скрывалось за горизонтом, окрашивая небо в густой алый цвет, словно пролитая краска. Ей нравились вечера, такие прохладные, тихие, почти прозрачные. В это время никто не мог помешать побыть с собой наедине.

Она взяла с собой книгу из дедушкиной библиотеки, старую, ветхую, с немного оторванным корешком и пожелтевшими страницами, в надежде почитать, пока ещё светит солнце.

Лёгкий ветер обдувал плечи, играл с волосами, шептал что-то на ухо, указывая путь. Мысли слились с шумом прибоя, словно качались на волнах. Хотелось закрыть глаза и просто бежать, раскинув руки, чувствуя воздух, землю, море...

Она подошла к полусгнившему мостику, который от времени одним концом погрузился в воду. Деревянные столбы тихо поскрипывали от каждой волны, словно жаловались на возраст. Кира села на сухой островок в позе лотоса и начала читать. В голове тут же появились образы, сцены, диалоги, спасавшие ее душу, вытягивающие изнутри что-то живое. А солнце все медленно катилось к закату.

— Читаешь? — послышался знакомый голос позади.

Кира вздрогнула и обернулась. Перед ней, чуть поодаль, стоял Сима, опустивший руки в карманы. Он ни капли не изменился, лишь волосы казались намокшими и блестящими от морской соли, а лицо — уставшим.

— Да, решила отдохнуть, — ответила Кира, закрывая книгу. — Присядешь? Тут ещё есть сухое место.

Серафим улыбнулся и аккуратно сел рядом. Она почувствовала его тепло, запах моря и ткани, почти касалась его ноги. Они были так близко друг к другу, что можно было услышать тихое дыхание.

— Что читаешь? — спросил он, смотря на волны.

— Да так... — Она показала обложку книги.

Возникла пауза.

— А ты что здесь?

— Дома как-то тесно. Тут свободнее.

— Слышала, ты скоро впервые выйдешь в море?

— Да! — Его глаза неожиданно загорелись, а голос стал намного бодрее. — Мое первое путешествие.

— И тебе... не страшно?

— Почему я должен бояться? Мы, моряки, уже много лет покоряем море, бываем в разных государствах, странах, путешествуем по миру. И теперь я смогу стать частью этой огромной вселенной.

— Почему ты решил стать моряком?

— А почему ты вернулась сюда? — Он заглянул ей в глаза, увидев отражение заходящего солнца. — Я чувствую, где-то в тебе тоже живет боль. Как бы сильно ты не скрывала, всё равно где-то в отражении зрачком будет видна плесень, гниющая внутри.

Он говорил тихо, не глядя на нее.

— От боли избавиться нельзя, только изолировать, изменить, закрыть толстым брезентом. Но помнить ее ты будешь всегда. Одинокими ночами она будет шептать тебе ветром, показывать сны, оставляющие неприятное послевкусие на душе, душить тяжелыми одеялами.

— Я не... — Кира было хотела что-то ответить, но Серафим продолжал, сжав ее ладонь в своей.

— Я уверен, ты понимаешь, о чем я, — Он приложил ее руку к своей груди, там, где билось сердце. — Чувствуешь? Это жизнь, вечный двигатель, способный сломаться в любую секунду, разбиться, остановиться, устать. Где-то там. — Он указал за горизонт, где небо соединялось с морем. — Где-то там всё это не имеет смысла. Лишь вода и ты. И сердце готово подчиниться страху или навечно утонуть. Там ты забудешь всё, вытравишь из себя всю плесень. Утопишь ее в солёной воде и освободишься.

— А если я не хочу все бросать?

— А мне терять уже нечего.

— А как же бабушка, дедушка? Они же всё ещё есть у тебя?

— Они ненавидели моего отца, — тихо сказал он. — Винили его в смерти матери, хотя он сам был давно уже мертв. Море забрали его сердце, а я хочу его забрать обратно. Оно по праву моё.

— И тогда плесень отступит?

— Тогда я перестану вечно ждать от всех пощёчины.

Ей было жаль его. Пусть понять его речь было трудно. Он просто изливал душу незнакомому человеку, тому, кто не осудит, не разносит сплетни, как это делали все жители деревни. Это была его исповедь перед первым плаванием. Перед попыткой найти свое место.

— А я просто сбежала, — всхлипнула Кира. — У меня не было великой цели, мести, спасения или что-то такого. Я просто убежала туда, где смогу дышать. Мне сложно понять тебя. Но я надеюсь, твой путь будет спокойным.

Он отпустил ее руку и встал.

— Прости, я не должен был говорить этого. Надеюсь, ты не в обиде, — Он по-военному развернулся и ступил на землю.

— Стой! — Кира потянула в его сторону руку.

Она вскочила и потянула его за рукав толстовки, останавливая. Сима обернулся, его лицо выглядело ещё более уставшим. Казалось, всё сказанное им было лишь голосом страха, прячущегося у него внутри. Он боялся идти в море, боялся встретиться лицом к лицу с убийцей отца.

— Я слышала... — Она сняла с шеи бабушкину косынку. — Чтобы путешествие было хорошим, нужно повязать на руку моряку белый платок. Платка у меня нет, но, может, это подойдёт.

Она завязала аккуратный узел на его запястье.

— Может, так мы вместе сможем победить внутренних демонов.

— Я буду дорожить им, — Сказал Серафим, накрывая ладонью подарок. — И буду обязан вернуть его тебе после плавания. Иначе все части приметы не сбудутся.

Кира покраснела, то ли от смущения, то ли от яркого красного солнца, наполовину спустившегося в море.

— Все части? — Она перевела взгляд на его грудь, опуская голову.

— Конечно, узлом ты связываешь судьбы, а значит, если я вернусь, ты должна будешь стать моей женой.

— Иди ты, — Она пихнула его в плечо.

Оба рассмеялись.

— Я рад нашему знакомству, правда, — Ответил моряк.

— Я тоже. Но женой я тебе не буду! — Она по-детски высунула язык и скрестила на груди руки.

— Это мы ещё посмотрим. Приметы всегда сбываются.

— Как-то это... не по-христиански? — Улыбнулась девушка.

— А я и не говорил, что истинно верующий.

— Но в церковь-то ходишь.

— Это другое. Это часть службы. Все должны ходить туда. Да и верит у нас только бабушка, и то начала только после смерти дочери.

— Сложно всё это.

— Я верю в себя.

— И в глупые приметы, — Улыбнулась Кира.

— Как-будто ты не стучишь по дереву или не сплевываешь через плечо?

— А если нет?

— Тогда из-за этого ты здесь и оказалась, — Они снова засмеялись. — Ладно. Скоро совсем стемнеет. Тебе пора домой. Спасибо большое за подарок. Я буду рад, если ты придешь завтра перед отплытием.

— Ты уплываешь уже завтра? — Голос дрогнул, в ее глазах отразилась какая-то тревога, а в груди вновь возникло чувство скорой потери.

— Конечно. Если ты внимательно слушала сегодняшнюю службу, она была приурочена к завтрашнему отплытию. И молились всё за наше благополучие. Поэтому и моряков столько было.

— Ясно... — Она опустила глаза, перебирая в руках платье.

— Мы всего на месяц. У тебя ещё будет время подготовиться к нашей помолвке.

— Ой, ну хватит, — Кира шагнула в сторону. — Я приду.

— Тогда до встречи.

Они неловко попрощались, не зная границы дозволенного. Хотелось его обнять, спасти от бури. Но коснуться означало привязаться. А такого она не могла себе позволить. Больше нет.

— До встречи, — грустно улыбнулась она и направилась к дому, снова ощущая его взгляд на себе.

Почему-то горло сдавило, слезы подступили к глазам. Маленькая соленая капля упала под ноги. Почему она снова чувствует боль? Почему жизнь забирает у нее даже призрачную надежду на счастье? Забирает единственный лучик света, внезапно вырвавшийся из черных туч. Неужели плесень в итоге поглотит её?

В море прыгнул дельфин. Яркая луна взошла на небо, превращая брызги в миллионы сияющих звезд. Кира на секунду остановилась. Дельфин играл где-то в воде, то паря над водой, то снова прячась в черной воде. Мокрые щеки обдало легким ветерком, что пытался их высушить.

Дельфин прыгал в ту же сторону. Кира, не отрывая взгляда, двигалась в сторону дома, как завороженная. Вот появились ступени. Море желало ей добрых снов. Она это чувствовала. И печаль отступила, ведь у нее всё еще был дом.

Глава 7.

Кто-то держал ее за руку. Лица было не разглядеть, оно всё также было скрыто дрожащей небесной пеленой, напоминающей тонкую вуаль. Становилось спокойно. Казалось, здесь не нужно даже дышать — кислород сам проникал в тело через кожу, мягко, совершенно без усилий.

Незнакомец потянул ее вперёд. Шаги эхом раздавались в пространстве, будто множество капель одновременно ударялись о гладкую поверхность. Она чувствовала, как скользят его пальцы в ее ладони, такие теплые, живые. И... исчезают.

Пол под ногами окрасился в красный. Ноги повязли в густых лужах так сильно, что нельзя было шевельнуть и пальцем. Кира потянулась вперёд и тут же рухнула на колени, чувствуя, как вязкая тяжесть тянет вниз. Незнакомец исчез, но его голос как удар грома раздался в голове:

— Вернись ко мне! Тебе нужен лишь я!

Впереди появилась воронка, утягивающая всю эту красную жидкость куда-то вглубь, словно в самое жерло вулкана или в разверстую пасть преисподней. Пространство закручивалось, стонало, дышало.

Киру накрыла волна. Она чувствовала, как склизкие капли текут по лицу, попадают в рот, заполняют лёгкие, ослепляют глаза... Водоворот утянул ее за собой, и с невероятной скоростью она падала прямо к центру земли, в темноту, где не было ни верха, ни низа...

И очнулась на полу своей комнаты.

Она тяжело дышала, судорожно хватаясь за грудь. Казалось, та жидкость всё ещё находилась в лёгких и не давала вдохнуть до конца. Она закашлялась, и ладони окрасились кровью. С ужасом глядя на покрасневшие ладони, Кира почувствовала, как по щекам бегут слезы. Что это? Неужели сон сбывается? Или он уже давно стал чем-то большим, чем просто сном?

Послышались тревожные шаги Евсея в коридоре. Кира быстро вытерла рот рукой, смахнула слезы и попыталась выровнять дыхание, притворяясь, что всё в порядке.

Стук в дверь.

— Кирюша, всё в порядке? — в его голосе слышалось беспокойство. — Я слышал грохот.

— Да! — крикнула Кира, подавляя всхлипы. — Упала во сне просто. Всё в порядке.

— Я заварю чай. Приходи на завтрак. — ответил дедушка, задержавшись у двери, словно надеясь услышать ещё что-нибудь.

Она уронила голову на руки и беззвучно заплакала, кусая губы, чтобы не выдать себя. Хотелось сбросить с плеч весь этот груз, забыть все сны, забыть себя и не чувствовать фантомной боли, которую она никогда не переживала наяву, но которая будто жила в ней всегда.

Послышался свист чайника. Оставаться в кровати было нельзя. Собрав силы в кулак, Кира вытерла лицо краем футболки, в которой спала, и поднялась на ноги. Руки дрожали — не хватало сил даже потянуть дверную ручку. Нужно было переодеться. Она взяла первое, что попалось под руку — синие джинсы и толстовку песочного цвета, которые лежали на самом дне рюкзака. Кира мельком взглянула на себя в зеркало: взлохмаченные волосы, опухшие красные глаза, искусанные губы, помятые вещи. Ей стало противно смотреть на себя, и она, не раздумывая, накинула на зеркало покрывало, словно закрывая чужой взгляд, и вышла из комнаты, на ходу пытаясь пригладить волосы пальцами.

— Как себя чувствуешь, дочка? — Евсей подошёл ближе и заглянул ей в глаза.

— Я в порядке, всё хорошо. Просто кошмар. — она натянула улыбку и отодвинула его руку, пряча взгляд.

— Чай, бутербродик?

Кира лишь кивнула в ответ и села за стол, снова устремив взгляд к морю. Картинка за окном вдруг застыла, казалось, даже волны перестали двигаться, а ветер перестал дышать. От горизонта потянулось кровавое пятно, медленно поражающее всю водную поверхность.

Девушка вздрогнула и резко встала со стула.

— Что ты, дочка? Испугалась кого? — Евсей стоял с чашкой горячего чая в руках.

— Там... — дрожащей рукой она указывала на море, но видение исчезло, а перед ней снова возник привычный пейзаж. — Пролетела пчела.

— Здесь ты в безопасности. Просто ходи в церковь и не купайся долго в море, а ночью закрывай окна поплотнее. И тогда всё будет хорошо.

— Что? — Кира не сразу поняла сказанное.

— Чай, говорю, с ромашкой заварил, нервы успокоит. Переволновалась, бедная.

— Спасибо. — тихо прошептала Кира, обнимая кружку ладонями, пытаясь согреть заледеневшее сердце.

— Собираешься куда сегодня?

— Обещала Симе прийти на отплытие.

— Вот как. — протянул Евсей. — Тогда тебе точно нужно надеть что-нибудь покрасивше.

— Да я вообще не уверена, смогу ли я дойти.

— Обещания надо держать, дочка.

— Да...

В чае отражалось её усталое лицо — чужое, изломанное, всё ещё связанное с ночным кошмаром.

После завтрака она всё-таки переоделась и решила хоть как-то привести себя в порядок.

Она взяла первое, что попалось под руку и казалось более-менее приличным: льняное платье темно-коричневого цвета, с выцветшим подолом и мягким запахом солнца и соли, будто оно прожило на берегу долгую жизнь. Ткань была прохладной, почти чужой. Накинув сверху пиджак в цвет платья, она принялась за прическу. Кира заплела волосы в небрежную косу, оставив несколько прядей у лица, и долго смотрела на свои руки, прежде чем выйти из комнаты.

Закрыв дверь, девушка вышла на улицу и направилась к пристани. Волны поднимались всё выше, с воем ударяясь о берег, будто спорили с сушей за право владеть этим краем. Небо заполняли тучи. Казалось, что вот-вот поднимется ветер и унесет этот маленький мир с лица земли, не оставив ни домов, ни людей, ни памяти.

Пристань встретила её гулом голосов и скрипом мокрых досок. Потемневшие от времени сваи уходили в мутную воду, цепи тихо звякали, натягиваясь под порывами ветра, а борт корабля глухо постанывал, словно живой. Запах соли, рыбы и сырого дерева смешивался с дымком от сигарет и мокрой шерстью. Здесь всегда пахло расставанием.

Она заметила, как толпились люди, обнимали своих мужей, братьев, парней, провожая их в дальний путь. Кто-то плакал, не стесняясь, уткнувшись в плечо, кто-то задорно хлопал друга по спине, стараясь скрыть тревогу за смехом. Моряки улыбались, поднимая вверх бескозырки, махали руками, будто это была не разлука, а обычная прогулка. Но общее настроение всё равно казалось тревожным. Может, погода решила отразиться и в их сердцах, а может, это было что-то большее — то, что не имело слов.

— Нельзя плыть, нельзя! — щебетали старушки возле капитана, цепляясь за его рукав сухими пальцами.

— Знак дурной, нельзя, нельзя. — вторили другие, крестясь и переглядываясь.

Матери плакали всё сильнее, сжимая руками ворот сыновей, будто могли удержать их силой. Жёны, не так сильно верившие в приметы, держались спокойнее, но и в их глазах читалось напряжённое ожидание беды.

— Пришла, значит! — крикнула соседка, резко хватая Киру за рукав. — Вот она! Ведьма!

Вдруг все лица повернулись к ней. Повисла тишина.

— Из-за тебя корова в море утонула! Ты ведьма, хочешь уничтожить нашу деревню.

— Все беды начались после того, как ты вернулась!

— Проклята ты, проклята!

— Только моряки в море перестали умирать, так опять начнется!

— Всё из-за тебя!

В груди снова сжалось сердце, не желающее больше выполнять свою главную функцию. Интересно, больно ли это — утонуть? К глазам подступили слезы. Ещё один день оказался испорчен. Ещё одно утро, которое закончилось ненавистью.

— Да хватит вам! — из неоткуда появился Серафим и спас ее из крепких рук бабушек Буревестника. — Как ты? Спасибо, что пришла, я очень рад.

Он отвёл ее в сторону, держа за руку. В этот раз он был одет в военную форму — черную, строгую, слегка большеватую, — но на запястье всё ещё был повязан ее белый платок, уже слегка испачканный в грязи и пыли.

— Не бери в голову, это всё суеверия. Подумаешь, корова утопилась. Мало ли что ей в голову взбредёт. На ее месте с такими хозяевами и я утопился. — Рассмеялся Сима, продолжая улыбаться. — Наш капитан мужик хороший, нас в обиду не даст.

— И ты совсем не переживаешь? — прошептала Кира, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— А что мне переживать? На суше меня будет ждать такая красавица. — Он развел руками, обрисовывая ее силуэт.

Кира засмущалась. Он взял ее запястье и поцеловал тыльную часть ладони — быстро, неловко, словно боясь вызывать негативную реакцию.

— Если я подарю тебе сердце моря, ты не будешь такими глазами на меня смотреть?

— Какими такими?

— Беспокойными, недоверчивыми.

— Мне не нужно ничье сердце.

— А мое?

— А твое...

Кира не успела закончить, как громкий бас капитана перекрыл вновь поднявшийся гул голосов:

— Всё на борт! Хватит прохлаждаться, скоро начнется дождь, идём раньше срока!

Серафим ещё раз заглянул ей в глаза и улыбнулся, чуть приподняв руку с платком:

— Я вернусь.

— Вернись.

Моряки один за другим поднимались на борт, продолжая махать руками и посылать воздушные поцелуи. Кира поймала взгляд Серафима. Такой серьезный, обеспокоенный, чувствующий беду, но такой уверенный и бесстрашный.

Корабль тронулся и всё быстрее уходил за горизонт. Как только единственное спасение исчезло в пучине моря, начался дождь, а старушки, вооружившись зонтиками, продолжали высказывать в ее стороны колкости.

— Если кто-то не вернётся, это будет твоя вина! — подошла к ней женщина, тыча пальцем.

— Да что я вам всем сделала! — не выдержала Кира, смахивая мокрые пряди за ухо.

— Корова утонула. Значит, море не хочет, чтобы кто-то плыл. Беда будет. Утонут бедные. Я предупредила всех, кого могла, но они ни в какую. Ты во всем виновата.

— Я-то здесь при чем?

— Беда не приходит одна. Новый человек в деревне — всегда к несчастью. А ты ещё и внучка мерзкой язычницы! В бога верить надо, тогда и бед не будет!

— Я тут не при чем...

— Ещё как причем! Наша деревня и так держится из последних сил, а твой приезд ещё и разгневал бога. Вчера на службе ты была неискренней, вот Николай и решил наказать нас за твои грехи.

Женщина плюнула ей под ноги и направилась к деревне. Люди постепенно расходились, бросая на Киру тревожные, колючие взгляды. А она стояла — мокрая, одинокая, чужая.

Когда пристань опустела, Кира подошла к краю. Море тянуло к причалу свои тёмные руки. Ветер усилился, сбивая с ног. Что, если и правда оставить всё это? Забыться и больше не видеть их лиц. Кому она была нужна в этом мире?

Она стояла и смотрела на море, размышляя, каково было ее бабушке. Готова ли она была прыгнуть в море? О чем она думала? Неужели и ее довели жители этой черствой деревни, что оправдывают свои предрассудки силой Христа?

Всего лишь шаг вперёд, и все бы закончилось. Один удар головой о пристань, и ее никогда бы не нашли. Приятны ли объятия моря? Волны отзывались в такт ее мыслям, зовя за собой, обещая освобождение и спокойствие.

Кира уже было хотела сделать шаг, как сзади появился Евсей, накрывая ее зонтом.

— Что ж ты стоишь тут? Корабли высматриваешь? — он легонько коснулся ее плеча. — Знал, что ты без зонта ушла, решил вот нагнать, чтобы ты не промокла. Пойдем-ка домой. Не грусти, вернётся ещё твой Сима.

Кира почувствовала, как по щекам потекли слезы, смешиваясь с каплями дождя, стекавшими с ее волос. Как она могла об этом думать? Ведь у нее всё ещё был дедушка, была мама, был дом. Пусть ее и не любят в деревне, но это не значит, что ее нельзя любить вовсе. Она ещё встанет на ноги, найдет свою любовь, поможет дедушке, матери, спасет всех, и они будут жить счастливо, спокойно и растить ее будущих детей в гармонии, забыв, что такое осуждение и косые взгляды.

— Пойдем же, дочка. Давай, вот так. Не подскользнись.

— Прости меня, дедушка. — Она прижалась к его груди, шмыгая носом.

— Ну что ты, дочка, всё в порядке, я рядом.

Они стояли под усиливающимся дождём, барабанившим по куполу зонта. Евсей гладил её по голове и смотрел в сторону горизонта — с тем же молчаливым сожалением, будто и его сердце вспомнило о чём-то своём, давно похороненном в море.

Глава 8

Дорога домой показалась длиннее обычного. Дождь превратил землю под ногами в грязь. Узкие улочки и тропинки словно стали в несколько раз уже, из-за чего идти подле дедушки было не очень удобно. В окнах постепенно загорался свет, кто-то курил на берегу, не страшась ливня, кто-то быстро снимал с веревок одежду, чтобы та не промокла. Море шумело так сильно, что не было слышно ничего вокруг. Даже собственные мысли перебивались воем прибоя. Дома она долго не могла снять обувь. Всё стояла и наблюдала за дедушкиными перемещениями, прислушивалась к звукам, стараясь перебить шум волны, что так сильно въелся в барабанные перепонки. Казалось, словно огромная ракушка накрыла ее голову, не давая взглянуть на настоящий мир. Сердце билось неровно, в груди поселилась странная, тянущая тоска. Плакать не хотелось, но ощущение на душе было такое, будто внутри что-то исчезло, испарилось, опустело. Хотелось заполнить дыру. Она вспомнила о маме, заточенной в белых стенах больницы. И, наверное, в какой-то степени поняла ее страх воды. Ведь чтобы ни случилось, вода течет, унося с собой не только боль и обиды, но и все радости, счастье и улыбку, подаренные самым близким. Кире казалось, что вся ее жизнь связана с водой. Родители разошлись из-за психического расстройства матери, парень, которого она любила, оказался простым пьяницей, что до сих пор не написал ей ни строчки, бабушка утонула, даже мимолётное знакомство привело ее к причалу и новым сожалениям. Может, она что-то делает не так? Может, на ней висит проклятье? Или всё вокруг лишь вновь и вновь повторяет ей, что она просто песчинка, крохотный камушек на берегу, который так же, как и всех, смоет волна и забудет... — Не нравится мне это всё, — сказал Евсей, ставя на стол кружку с чаем. Голос у него был спокойный, но в глазах читалась тревога. — Люди у нас… — он махнул рукой, не находя слов. — Любят страхом жить. А страху всегда нужен виноватый. Кира молчала, продолжая разглядывать косяк двери. — Ты не слушай их, — продолжил он мягче. — Море — оно само по себе. Было оно таким задолго до нас. И после будет. А люди любят думать, что всё вокруг них крутится. Что все беды извне. Из-за моря, из-за погоды, из-за слишком яркого солнца. Или из-за тебя. Мы люди простые, понимаешь, жить в глуши тяжело, ты сам несёшь ответственность за дом, за сад, за огород, не делай ты всего этого, то и до погибели недалеко. А свои ошибки всегда признавать тяжело, легче скинуть всё на суеверия или ненавистных людей. Он вздохнул, опуская взгляд. — Только я вот что скажу, дочка… — он замялся, подбирая слова. — Сейчас тебе лучше поберечь себя. Не лезть на рожон. Подождём. Всё обязательно уляжется. — А если нет? — тихо спросила Кира, наконец-то решившая пройти на кухню. Евсей долго смотрел на нее, словно видя в глазах внучки отражение кого-то из прошлого и отголоски тех же самых слов, оброненных здесь когда-то. — Тогда будем думать, — ответил он наконец. — Но ты не одна. Помни это. Следующие недели стали одним сплошным днём сурка. Не менялось ничего. Весна подходила к концу, деревья становились всё зеленее, трава всё выше, но люди, мир и ощущения были прежними. Ночами Кира ворочалась в постели, прислушиваясь к шуму воды. Сон приходил тяжёлый, беспокойный, с обрывками образов: тёмная гладь, мокрые доски, чьи-то руки под поверхностью. Она просыпалась до рассвета, с ощущением, что её кто-то звал. Выходить из дома больше не хотелось. Кира избегала рынка, обходила церковь стороной, старалась не попадаться людям на глаза. Даже знакомые лица вызывали тревогу — слишком много в них было молчаливого осуждения. Она ловила себя на мысли, что боится лишнего взгляда, лишнего слова. Будто любое неосторожное движение могло спровоцировать новую волну обвинений. Море тоже изменилось. Оно шумело громче, настойчивее, особенно по вечерам. Иногда Кира замечала, что стоит у окна слишком долго, вслушиваясь, будто ждёт, что волны скажут что-то конкретное, назовут её по имени. И с каждым днём становилось всё труднее понять, где заканчиваются её страхи — и где начинаются мысли моря. Дни сменялись ночами, и лишь в них Кира могла обрести мнимое спокойствие. В такие моменты ее окружал лишь тихий шелест деревьев, волны, щекочущие ноги, и огромная луна, освещающая дорогу. Она любила прогуливаться вдоль берега, наблюдать за потухающими в окнах огнями. Люди жили свои жизни, видели свои сны и не нуждались больше ни в ком. Она была словно призрак, которому дозволено странствовать лишь по ночам, когда стихает жизнь, чтобы не принести боль и страх в мирные утренние грёзы. Иногда холод пробирал до костей, но именно он давал ей понять, что она жива. Или подготовить к холоду могилы. Она всё чаще стала размышлять на тему веры. Что будет там, на той стороне, где обитают мёртвые. Как они там? Винят ли себя за грехи? Рады ли благородным поступкам? Продолжают ли они чувствовать и мыслить? Что, если правда есть рай и ад? Но если аду можно найти место в самом горячем жерле вулкана или в ядре земли, то где же находится рай? В холодной стратосфере над облаками? В тихом космосе? В отражении звёзд, что уже давно погасли? А может, он находится где-то на глубине моря? Где также холодно, но так спокойно... Главное преимущество рая — спокойствие и тишина. Тишина и бесконечное молчание, способное спасти чужие души. А море умело быть тихим так, как не умел никто. Она шла мимо маленьких домиков, слушала тишину, заглядывала в окна. Тут прямо за стеклом возникла рука маленькой девочки, а затем и ее прелестное личико, отражающееся в стекле. Девочка подняла крохотные пальчики, желая поздороваться. Кира улыбнулась, но ее маленькую подругу тут же завели обратно в комнату, завести плотнее шторы. Наверное, девочке уже давно пора было спать, а может, люди на улице в такое время вызывали недоверие... Кира сама не заметила, как подошла к дверям церкви. От чего-то внутри всё ещё горели тонкие восковые свечи. Слышался тихий голос священника, шепчущего у алтаря молитву. Она заглянула внутрь и тихо села на маленькую скамеечку возле входа. Напротив на коленях спиной к ней сидел священник и усердно молился, каждый раз прикладывая лоб к полу. Он не был в парадных одеждах, не был причесан и ухожен. Он казался странником или монахом, что решил отказаться от всего ради веры в Господа. Черная ряса дрожала в отблесках свечи. Гул молитвы наполнял стены храма, поднимаясь куда-то к куполу, где изображение Иисуса могло ее услышать. Кира закрыла глаза и опустила голову, повторяя за священником короткие знакомые фразы и «Аминь». — Дочь моя, что привело тебя в такой час в стены Господа? — спросил он, так и не поднявшись с колен. Кира подняла взгляд, не зная, что ответить. — Я... Ищу покой, — вырвалось само по себе. — Ты выбрала правильное место. Объятия бога всегда открыты, важно суметь их принять. — Но я не знаю как. — Слушай свое сердце и внемли словам божьим, — Он начал тушить свечи одну за другой, пока зал полностью не поглотила тьма. Кира почувствовала, как на ее голове появилась тяжёлая мужская рука, запахло ладаном и маслом миры. От благословения по спине пробежала дрожь, словно он не желал спасти ее, а наоборот, выделял среди других, чтобы вновь обратиться к ее грехам. Священник осенил ее крестным знамением и прошептал: — Приходи на службу, прими святые дары причащения, исповедуйся в грехах, и Бог поможет тебе. С этими словами он тихо вышел из храма, оставив Киру одну в размышлениях. Эту ночь она провела в ещё большем беспокойстве. Сможет ли Бог подарить ей покой? Поможет ли молитва услышать тишину? Ей снова снилось море, тихий всплеск воды, холодные прикосновения и ощущение невесомости. Он снова стоял перед ней, в белых одеждах, с распростёртыми объятиями. Неужели это всё время был ангел, пришедший помочь ей? Неужели в своих странных суевериях и черством сердце она не могла увидеть Бога? Ангел протянул ей руку, зовя за собой. Мир наполнился ярким светом, режущим глаза. Она проснулась. На улице стоял полдень, солнце мирно подходило к зениту и резало воздух своими лучами. Теплая кровать убаюкивала, пыль, которая стала вдруг видна в комнате, медленно оседала на пол. Кира поднялась с кровати, всё для себя решив. — Дедушка! — крикнула она, выходя из комнаты. — Дедушка! В доме его не оказалось, поэтому она прямо в ночной одежде выбежала на улицу, стараясь найти Евсея. — Что ты, дочка? — из его рук выпали деревянные доски, и он с испугом глядел на внучку. — У тебя есть нательный крестик и книга с молитвами? — Есть, конечно, но зачем тебе? — Я хочу причаститься, а значит, должна держать пост. В душе всё запело, может и правда дорога привела ее сюда только ради церкви и молитв. Может так она сможет получить прощение и стать своей в этом мире. Дедушка задумался, а после вернулся в дом, к красному углу, откуда достал тонкую верёвочку с серебряным крестиком и небольшой пыльный молитвослов в твердом черном переплете. — Ты уверена, дочка? — спросил он. — Тебе не нужно стремиться к вере, если к ней не лежит душа. Мир всё равно сможет тебя услышать. — Я всё понимаю, дедушка, но мне это правда нужно. — Как скажешь, дочка, — вздохнул он. Кира вернулась в свою комнату, листая маленькую книжечку, где было написано много сложных и непонятных слов. Она нашла оглавление и несколько молитв, которые, как ей казалось, должны были относится к причастию. — Если я смогу пронести этот крест, значит, всё было не зря, — повторяла она себе, завязывая веревочку на шее. Держать пост по обычаям нужно было три дня, а это значит отказаться от всех искушений и многих продуктов. Первое время всё шло хорошо, она, скрипя языком, проговаривала молитвы, ела только свои приготовленные блюда без яиц, молока и мяса, но уже на следующий день стало сложнее. Отчего-то Кира решила, что чем меньше она будет есть, тем больше уподобится Богу. И чем меньше она ела, тем меньше чувствовала себя живой. Она уставала от молитв, от ограничений и запрета даже на собственные мысли. Слова веры не давали ей ответов, не очищали разум, с силой выходили из ее уст и клонили в сон. Три дня превратились в годы, которые заставляли ненавидеть себя ещё больше. Услышит ли её Бог, если она не сможет правильно прочитать молитву или съест на крошку больше? Она помешалась. Отчаянная попытка найти успокоение в вере привела к ещё большим проблемам и стрессу. Евсей со свойственной ему добротой старался переубедить внучку, но та, поддавшись желанию искупить грехи, не щадила собственного тела. Субботний вечер просачивался сквозь листву, напоминая прихожанам о скорой службе. Кира, уверенная в своих страданиях ради Христа, направилась следом. Ее не волновали косые взгляды, ведь теперь она готова ступить на дорогу, освещённую богом, спасти себя и освободиться от оков. В глазах темнело от недостатка пищи, ноги подкашивались, спотыкаясь о камни, платок больно сжимал горло. Звон колоколов бил по перепонкам, отзываясь головной болью из-за нехватки сна. Он казался злым и недоброжелательным, словно удары в гонг, отправляющие на войну. Кира переступила порог церкви и встала в углу. Всю службу она держала лишь мысль об исповеди и крохотный листочек с выписанными грехами, которые так и хотели выскользнуть из памяти. Секунды тянулись, движение батюшки были словно в замедленной съемке: вот он выходит из алтаря с крестом, вот выносят свечи, произносится молитва, поют певчие. От запаха ладана начало тошнить, горло сдавило, словно от укуса множества пчёл, голова кружилась всё сильнее, но сесть не позволяли принципы. Как Иисус страдал на кресте, так и она сможет выдержать каких-то три дня и две службы. Ведь в этом весь смысл. Один из алтарников вынес аналой, на котором лежало Евангелие и большой крест. Выстраивалась очередь. Как бы Кира не хотела в нее встать, всё новые и новые прихожане неожиданно оказывались перед ней или перекрывали дорогу. Никто не проронил и слова, но в воздухе ощущалось отчуждение, нежелание дать ей шанс и спасти ее душу. Кира встала в конец. Очередь тянулась ещё дольше, чем служба. Бабушки тихонько плакали, прося совет, другие смирно стояли, перебирая в голове свои грехи и мысли. Тут люди исчезли. Один из алтарников снова подбежал к столику и взялся за ножки. — Подождите, а я... — вырвалось из груди Киры. Она невольно протянула руку. Батюшка обернулся и слегка наигранно, но вежливо улыбнулся. — Что ж ты не подходишь, дочь моя? — спросил он, жестом руки отгоняя мальчика от аналоя. Священник сжал в руках епитрахиль, которым покрывают голову, и пригласил ее жестом. Кира, стараясь сдерживать негодование и слезы, желая заглушить в ушах звенящий смех пришедших в храм, подошла к столику, разворачивая помятую бумажку дрожащими руками. — Мне страшно. — шепнула она, вглядываясь в лист, на котором вдруг не оказалось букв, лишь странные символы, которые не мог обработать мозг, которые писала не она. — Я уверовала из-за страха, из-за отчаяния и боли. Я грешна в своих желаниях и мыслях. Я не могу так жить. Неужто на мне лежит смертный грех, тянущий меня в бездну? Я бросила свою мать в больнице, не помогла нуждающемуся, являюсь обузой своему дедушке, живя у него без единого гроша. Мне кажется, что страхи людей могут быть правдивы, что я и правда лишь вестник беды и несчастий. Меня пугают суеверия. Я лгу, истязаю себя, не несу пользу. Я мелочна и алчна, гневлива. Меня обояла обида и злость. Батюшка молча слушал шепот девушки и, когда она закончила, уложил ей на голову епитрахиль и осенил ее крестным знамением, читая молитву во отпущение грехов. Она поцеловала книгу, крест и молча удалилась. До конца службы оставалось всего несколько минут, как святой отец вышел из алтаря и поблагодарил прихожан, рассказывая о дальнейших службах. — А тем, чья душа всё ещё далека от господа, я бы посоветовал больше молиться. Гордыня и празднословия — вот самые страшные грехи наших дней, — Закончил он. Эти слова упали в тишину так точно, что сомнений больше не осталось. Кира почувствовала его взгляд. Взгляд всех людей, святых с икон, взгляд надменный, жалостливый, говорящий, что даже здесь ей не найти покоя. Эти слова укололи сердце. Неужели их адресовали ей? Неужели тайна исповеди не работает и ее самые страшные опасения могли вот так просто произнести вслух? Она поспешно удалилась, не желая слушать вопросы и бурные обсуждения прихожан. Ее ухода всё равно никто бы не заметил, никто даже не запомнит, что она была там. Никто. Никто не сможет успокоить ее душу. В этот день она бросила мысль о боге, бросив серебряный крест прямо в морскую пучину.

Глава 9

— Ты не пойдешь в церковь? — спросил дедушка утром.

— Нет, — односложно ответила Кира, сидя на крыльце.

Холод от деревянных досок поднимался по ногам.

— Но ты так долго готовилась, старалась. Неужто случилось что? — Евсей подошёл ближе, скрестив руки и устремив взгляд куда-то за горизонт.

— Нет.

— Хочешь, мы пойдем вместе? Рассвет только занялся, служба только начинается.

— Зачем мне это?

— Закончить начатое дело?

— Мне это больше не нужно.

Она сама не до конца понимала, в какой момент это стало правдой.

— Тогда почему ты всё ещё не ешь? — дедушка сел на верхнюю ступеньку.

— Не хочу, — Кира тяжело вздохнула и закрыла глаза руками.

Еда казалась чем-то слишком земным, требующим участия, присутствия, усилий, которых у неё не было.

— Ты вообще сегодня спала? — ответа не последовало. — Так, ладно, вставай давай. — Он улыбнулся и встал, со свистом спускаясь по ступеням. — Развеемся хоть, прикупим чего.

Кира нехотя согласилась, чтобы не расстраивать дедушку, и молча поплелась за ним следом.

Ей было проще идти, чем объяснять. Проще согласиться.

Прошлой ночью не изменилось ничего. Весь мир остался прежним. Она тоже будто осталась прежней, снова потеряв внутреннюю опору. Зачем было куда-то идти? Что-то делать... Если всё раз за разом приходит к одному и тому же концу.

Дедушка не старался поддержать беседу, он просто шел вперёд, напевая какую-то песенку и громко шаркая ногами о гальку на земле. Этот звук успокаивал, доказывал, что рядом есть родной, близкий человек.

Все пути ведут к церкви. Даже те, что начинаются с отказа.

— Зайдешь? — спросил дедушка, проходя внутрь.

— Зачем мы здесь? — Кира закатила глаза и хотела было уйти, но безразличие и равнодушие Евсея, что просто скрылся за стенами храма, почему-то заставили повиноваться и снова оказаться среди живописных икон.

Кира взяла свечку и прошла за дедушкой вперёд. Тонкий воск уже начал таять от тепла её пальцев.

Он здоровался со знакомыми, жал руки, а после встал в центре зала и молча начал креститься.

Девушка встала рядом. Женщины вокруг лишь кидали неодобрительные или заинтересованные взгляды в сторону Евсея, а ее даже не замечали, словно ее и не было вовсе. Кира зажгла свечу и, как обычно, поставила ее возле ближайшей иконы. Послышалось пение, и служба началась.

Голоса под сводами складывались в одно глухое гудение, словно море оказалось внутри храма и билось о стены. Кира поймала себя на мысли, что не может вспомнить полностью ни одну из молитв. Она перестала молиться и лишь наблюдала за другими, что почему-то делали всё вовремя, как самый слаженный механизм, будто множество шестерёнок разом приводили огромную конструкцию в движение. Им не нужно было думать — они просто знали, когда склонить голову, когда перекреститься, когда вздохнуть. А она... была лишь крошечной пылинкой, что от потока воздуха падала то в одну, то в другую сторону. Даже Евсей, который нечасто выходил в люди, не посещал церковь каждое воскресенье и не держал особой дружбы с кем либо, отчего-то знал все детали и с таким же усердием осенял себя крестным знамением. Он выглядел здесь уместным. Правильным. Ему улыбались, кланялись, смотрели на него с неким сочувствием и робостью, даже самые противные старухи, что уже столько дней издеваются над Кирой, уступили ему дорогу и тихо поприветствовали.

Она вдруг поняла, что может просто уйти, так и не дождавшись причащения. Словно, сознательно оставшись в грехе, не имела возможности спастись. И эта мысль показалась ей до ужаса спокойной.

Люди обтекали ее. Как вода обтекает камень. Уже никто ее не толкал, не перегораживал путь, просто обходил стороной, совсем не замечая. Одна из женщин зачем-то затушила двумя пальцами ее свечу, а после выбросила в маленькую железную коробочку под ногами, словно и ей не было здесь места.

Где-то в глубине зала снова зазвучал хор. Чисто, красиво, плавно. Музыка поднималась вверх, туда, куда ей было не добраться. Кира закрыла глаза и постаралась хоть на долю секунды почувствовать приятное тепло, разливающееся по телу. Почувствовать хоть что-то... Но внутри было предательски пусто. Не страшно. Не больно. Просто безразлично.

Если Бог и был здесь, то и он смотрел на нее сквозь пальцы.

Алтарники вышли с потиром, чашей для причащения, и встали с двух сторон от батюшки. Певчие зазвучали ещё громче, послышался стук колоколов. Двенадцать ударов, оповещающий о таинстве причастия. И каждый из них будто отсчитывал расстояние между ней и всеми остальными.

Народ снова собрался в небольшую линию и ждал своей очереди. Люди стояли плотно, словно боялись упустить что-то важное, словно без этого шага их день останется незавершённым. Те, кто не были готовы к причастию, просто сели на лавочку перевести дух или попить воды. С ними был и Евсей. Он стоял возле нескольких мужчин, скорее всего корабельщиков — это было понятно по их потёртой, сырой одежде, по грубым рукам с множеством мозолей, по запаху соли и машинного масла, въевшемуся в кожу. Они о чём-то тихо беседовали, изредка улыбаясь, словно говорили не о Боге и не о службе, а о чём-то простом и земном — о ветре, о снастях, о завтрашнем выходе в море.

Кира хотела найти в нём защиту, поймать его взгляд, говорящий: «Иди, ты же так долго к этому готовилась. Ты готова стать своей». Хотела увидеть в его глазах хоть знак, хоть кивок, хоть привычную уверенность, за которую можно было бы зацепиться. Но, видимо, этому не суждено было сбыться.

Она ещё какое-то время стояла в дверном проёме, слушая молитвы, наблюдая за счастливыми людьми, вкусившими кровь и плоть Христа. Их лица были спокойны, собраны, почти светлы. Они были свободны в своей глупости и убеждениях. Они были здесь — полностью, без сомнений, без трещин внутри. С этими мыслями Кира переступила порог церкви и вдохнула приятный морской воздух, что тут же подхватил её тело. Холодный, влажный, живой. Он словно взял её за руки и повёл прочь от этого места. Мягко, по-доброму, без сожалений.

Кира не заметила, как закончилась служба. Колокола стихли, гул голосов превратился в тишину, вязкую и плотную, а потом снова зазвучал уже более разборчиво — смех, разговоры, шаги по камню.

— Пошли? — окликнул её Евсей.

Девушка обернулась и направилась за ним. Ей казалось, что все на них смотрят, обсуждают, винят её за отказ от причастия, за неверный шаг, за то, что она не дошла до конца. Но сколько бы она ни пыталась поймать чужой взгляд, никто даже не думал повернуть голову в их сторону. Люди проходили мимо, разговаривали, торопились по своим делам, и Кира вдруг поняла, что её отсутствие в общем порядке было замечено только ею самой.

Евсей молча шёл вглубь деревни, избегая привычной дороги через тихий морской берег. Они свернули туда, где дома стояли плотнее, где пахло рыбой, железом и влажной землёй. Так они оказались возле рынка, куда Кира перестала ходить из-за частых оскорблений и чужих взглядов. В нос ударил резкий запах сырой рыбы, металла и пряных специй. Кто-то громко торговался, кто-то ругался, где-то хлопали крышки ящиков.

Дедушка подошёл к одному ларьку, улыбнулся, сказал:

— Сегодня приготовим рыбу?

И купил пару хороших филе, перекинувшись парой слов с продавцом, словно ничего в мире не изменилось.

Так они ещё какое-то время ходили от лавки к лавке, встречали знакомые лица из церкви и тех, кто работал даже в выходные дни, чтобы набрать средств для починки лодки. Солнце поднялось высоко над облаками и мягко играло солнечными зайчиками на окнах домов, на витринах, на мокром камне под ногами. День шёл своим чередом, не замечая её внутренней пустоты.

Кира поднялась на крыльцо и сразу ушла в свою комнату. Мировая усталость легла на её плечи, придавливая тело к кровати. Живот урчал, напоминая морские волны, глухо и настойчиво, в голове быстро сменялись пейзажи, воспоминания, образы — лица из храма, обрывки молитв, холодный воздух у порога. Она закрыла глаза и тут же уснула, стараясь раствориться в вечности, исчезнуть хотя бы на время.

Шум волн убаюкивал. Сквозь сон она вдруг услышала, как капли дождя барабанили по черепице.

Кап.

Кап.

Кап.

Она огляделась. Капли из ниоткуда падали на пол и растворялись возле её ног, оставляя тёмные следы. Кира шла вперёд, чувствуя, как тяжелеет её одежда, волосы, ноги. Вдалеке показался корабль. Его парус был порван, мачта надломлена, а само судно накренилось на правый бок, словно вот-вот должно было лечь на воду. Капли падали на её лицо, заливая глаза, но как бы сильно она их ни тёрла, видеть лучше не могла.

Послышались крики, вопли, сливающиеся в звон колоколов. Звук был знакомым и пугающе родным. Кира не могла разглядеть, кто кричал, лишь шла вперёд, стараясь достичь того корабля, будто там было что-то важное, что она обязана была успеть.

Под ногами оказалось упругое, тёплое, чужое. Из-за этого ощущения девушку тут же повело, и она рухнула вниз. Кира повернулась и увидела тело в чёрной форме, запачканной грязью и машинным маслом. Этот человек тянул к ней руки, старался ухватить её за ногу и кряхтел, откашливаясь. Его огромные выпученные глаза жадно смотрели в сторону корабля, а губы, соприкасаясь друг с другом, тихо молвили:

— Спаси… нас.

Тогда Кира увидела ещё множество тел, лежащих со всех сторон. Но никто не двигался. Они все покоились на поверхности одной большой лужи в неестественных позах, с открытыми, потухшими глазами, навсегда запомнившими страх. Здесь были и молодые, и старые, крупные и слабые. Кира невольно начала заглядывать в их лица, стараясь кого-то найти или, наоборот, не найти и со свойственным человеческим эгоизмом выдохнуть с облегчением.

Громкий треск.

Корабль сломался пополам и медленно пошёл ко дну, утягивая за собой крики, звон и надежду.

— Кирюша, обед готов, — разбудил её голос Евсея, стучащего в дверь.

Еда казалась пресной. Не потому что была плохой, скорее вкус просто перестал для нее существовать. Он потерялся где-то по дороге, словно слова, которые ей больше не хотелось произносить.

Утреннее яркое солнце вдруг сменилось тучами, серостью и запахом дождя. Словно день передумал, испугался своего света и уступил тому, что уже давно висело в воздухе.

Она верила, что это был всего лишь сон, но дождь и вправду тихо капал по железным водостокам, черепице, наполнял бочки и оставался на прекрасных зелёных листьях. Они говорили: всё, что было сном, на деле правда. И мир не решался возразить.

Хотелось смыть с себя ужасный сон, и, наверное, в этот раз природа полностью совпала с ее настроением. Было так, словно дождь был дан только ей, не деревне, не морю, лишь ей одной. Набросив на плечи лёгкую куртку, она вышла на крыльцо. Звуки стали намного громче. Теперь дождь барабанил по ее сердцу. Несколько шагов вперёд. Мокрые пряди, что лезли в лицо. Свежесть. Прохлада. Дом остался позади. Дыхание стало глубже, тяжелее.

Кира, сама того не заметив, оказалась у береговой линии. Она закрыла глаза и позволила себе быть. Расставив руки в стороны, девушка покружилась, не думая о промокшей и грязной обуви, платье, волосах и брызгах, летящих из-под ее ног.

Камни легонько поскрипывали, ладони чувствовали воздух и капли дождя, волосы то падали на лицо, то снова исчезали за спиной, описывая дугу. Не думать, не выбирать, не сопротивляться — просто существовать в этом шуме и сырости. В этот миг она была похожа на ребёнка — или на ту, кем должна была стать много лет назад.

Кира открыла глаза и странными, известными только ей дорожками ходила то в одну, то в другую сторону, выбивая из-под ног маленькие камушки. Эти шаги были похожи на давно забытый танец, что проснулся в глубинах подсознания.

Боковым зрением она заметила что-то странное, прибившееся к берегу. Это не было похоже ни на камень, ни на мусор, который иногда выбрасывало море после шторма. Предмет слишком выбивался из привычного пейзажа — светлый, цельный, будто нарочно оставленный здесь. Она различила лишь нечто, напоминающее белую тряпку, до странности знакомую, словно потерянную когда-то именно на этом месте. Сердце болезненно сжалось.

Вдруг вспомнился последний сон. Ужасные крики. Кровь. Люди, исчезающие в чёрной воде.

Кира подошла ближе и опустила руки в холодную воду. Пальцы сразу онемели. Мокрая ткань легла в руку тяжело, словно камень, тянущий на дно, будто в ней было спрятано нечто большее, чем просто материя. Вода стекала по запястьям, застывала на коже, но взгляд был прикован лишь к ней...

Сначала — знакомый узор. Синяя вышивка, выцветшая, но всё ещё отчётливая, будто море всеми силами хотело защитить её. Потом — узел. Прочный, тугой, морской. Таким обычно связывают канаты, лодки, судьбы, но никак не головные уборы. От этого осознания к горлу подступил ком. Верить в происходящее не хотелось. Признать — значило принять слишком многое.

Словно в ответ на её мысли большая волна обрушилась к самым ногам, обдав холодной пеной. По телу побежала дрожь. Колени задрожали, а взгляд никак не мог оторваться от синих узоров, будто насмешливо смотрящих на неё из глубины.

Спотыкаясь, Кира направилась к дому, сжимая находку в руках так крепко, словно боясь, что море передумает и попытается забрать её обратно.

Прямо в мокрых ботинках, оставляя на деревянном полу грязные лужи, она вбежала в кухню и со слезами на глазах дрожащими руками протянула дедушке косынку. Вода стекала с ткани на пол, собираясь в тёмные пятна.

— Скажи, что у нас их было две и ты просто обронил ее на улице.

Евсей застыл на месте, держал в руках большую деревянную ложку, которой мешал рагу. Пар поднимался от кастрюли, наполняя кухню запахом трав и мяса, но никто его больше ничего не чувствовал.

— Скажи это! — кричала Кира, сжимая белую ткань в ладони.

Её голос сорвался, превратился почти в шёпот, полный отчаяния.

— Кирюша, присядь, — Евсей глубоко вздохнул и убрал сковородку с огня. Пламя погасло с коротким шипением, будто кто-то резко оборвал чье-то дыхание.

— Не хочу я сидеть! Я скоро сойду с ума. Что это такое! Как она могла оказаться здесь? Как!

Слова сыпались беспорядочно, цепляясь друг за друга, словно она пыталась перекричать собственные мысли.

— А где она была раньше? — дедушка говорил мягко и аккуратно, боясь задеть и без того расшатанную психику внучки.

— У Серафима! Он уплыл вместе с ней! Как она оказалась тут?! — она была готова рвать на себе волосы, лишь бы не думать. — Это всего дурацкая примета! Вязать платок, чтобы моряк вернулся. Вернулся...

С каждой новой мыслью становилось тяжелее. На ее плечи легла неизмеримая вина, словно все беды мира произошли из-за нее. Теперь она не могла быть уверена ни в чем. Жив ли Сима? Почему платок оказался здесь? Как она с этим связана?

Евсей подошёл ближе и осторожно попытался накрыть внучку пледом, словно желал спрятать её от холода и от всего мира сразу.

— Давай поговорим. Тише...

— Это всё я, да? Я приехала и началось все это! — она размахивала руками, из-за чего капли разлетались по всей кухне, оставляя следы на стенах и мебели. — Я виной всему, да? Из-за меня мать уехала из деревни, из-за меня она лежит в больнице. А я даже ни разу не поинтересовалась ее состоянием! Теперь умирает скот. Сны эти снятся с утопленниками. Так ещё и это!

— Дело не в тебе... — мягко начал Евсей. — Это всё... Твоя дальняя родственница.

— Чего? — её глаза округлились. На мгновение ей показалось, что она действительно сходит с ума. — Причем тут родственники?

— Сядь, пожалуйста, и послушай, что я скажу.

Кира молча опустилась на стул. Колени подогнулись сами. Она смотрела на дедушку с удивлением и страхом, будто видела его впервые.

— Я не хотел упоминать это. Да и сам не верил никогда. Никто не может доказать, что правда, а что ложь. Но... Раз дело дошло до этого, то я вынужден хотя бы рассказать...

— Да говори уже, — не унималась Кира, сжимая край стола.

— Дело в том... Что и твоя мама, и бабушка, и остальные прекрасные дамы по женской линии не просто так связаны с водой и морем, — Он говорил медленно, с тревогой, будто хотел увильнуть от ответа и всё забыть. — Когда-то давно, как говорят в нашей деревне уже несколько поколений, когда церковь ещё не имела особого влияния на эти земли, тут было много язычников, и считалось, что раз в несколько лет, в определенное время в одной из семей рождалась прекрасная девушка с черно-синими блестящими волосами, напоминающими ночную морскую пену. Именно она, по поверью, становилась ключом к счастью всей деревни. До совершеннолетия ее лелеяли, любили, ценили, а потом она самостоятельно уходила в море, заключая брачный контракт со стихией. И тогда всё оставшееся время до новой невесты деревня была спокойна. Рыба водилась, чуть ли не сама шла в сети. Корабли преодолевали все штормы, выходили сухими из воды. А деревню ждали процветание и благополучие.

Взгляд Киры медленно затухал, словно в ее голове медленно складывались все кусочки пазла. Перебивать у нее не было сил.

— Но однажды, — продолжил Евсей, — во время ухода девушки в море вмешался священник. Он вытащил ее из пучины, не дав завершить ритуал. И, как говорят люди, прогневал морскую стихию. Девушку провозгласили умалишенной, а деревня стала строго христианской и забыла все языческие корни. Но слухи так и ходят из уст в уста.

— И что потом? — занервничал Кира, перебирая подол платья.

— Через какое-то время ту девушку выпустили, насильно выдали замуж. Тогда она родила чудную девочку с такими же чудесными волосами. Про ритуал строго запретили говорить, а девочку отдали на воспитание православному отцу. Той самой девочкой была твоя прапрабабушка. Люди в деревне стали опасаться всех женщин нашего рода, продолжая верить, что они не завершили ритуал. Да и в это время неожиданно взбунтовалось море, было много наводнений, гибели скота, корабли тонули в море или безвозвратно терялись на глубине.

Он сделал паузу.

— Время шло, люди боялись всё больше, винили ту девушку и хотели отдать ее дочь морю, но новая вера не позволяла даже думать об этом. Отец твоей прапрабабушки выдал ее замуж, но и у нее снова родилась одна единственная дочь. Таким образом, дошло и до тебя.

— А что с бабушкой? Ее смерть — это тоже...

— Да... — перебил Евсей. — Она тоже считала, что должна морю, хотела искупить вину. Но все детали ритуала уже давно забыты, и, наверное, что-то было сделано не так, и люди решили, что ритуал снова не состоялся, и с ещё большей силой разгневались на наш род, желая получить в жертву и твою мать. С испугу она вместе с твоим отцом уехала из деревни в город, чтобы начать новую жизнь и освободиться, но даже там ей не удалось убежать от собственного чувства вины перед тобой и своей матерью.

Евсей вздохнул и внимательно посмотрел на внучку:

— Сейчас, конечно, все эти глупости ушли на второй план, да и никто не вспоминал об этом, пока ты не вернулась... Люди шепчутся, что твой приезд разгневал море, вот и строят козни против тебя. Слишком много совпадений, вот и всё.

— Но... это значит... — задумалась Кира.

— Я просто хочу, чтобы ты выкинула из головы всякие глупости. Ты тут ни при чём. Живи дальше здесь, не думай о суеверных людях, всё скоро снова наладится. Но я не буду расстроен, если ты решишься вернуться в город, — он накрыл ее руку своей и заглянул в глаза.

По ее щекам текли слезы, но лицо было каменным и спокойным, словно античная статуя.

— Пообещай мне, что не сделаешь ничего дурного, ладно?

Кира утвердительно покачала головой, извинилась, сообщив, что должна побыть одна, и ушла в свою комнату, где до самого утра не смыкала глаз, размышляя о своем предназначении.

Глава 10.

Набравшись смелости, Кира вышла на кухню. Холодная тишина встретила стук ее шагов. Пустой стол сверкал от блеска — дедушка любил порядок. Но его самого не было. Не было запаха кофе, который он всегда оставлял в турке для неё. Не было ни крошки на чистой скатерти. Плита была холодной, сухой. Проведя по ней пальцем, Кира почувствовала, как дрожь пробегает по ее телу. Холод заброшенного очага, сердца дома, которое перестало биться, отозвался в ее груди. На вешалке у двери болталась лишь ее ветровка. Крючок, где висела его поношенная куртка с запахом дегтя и рыбы, зиял пустотой.

— Ушел? — прошептала она, отчего вдруг стало ещё холоднее. Евсей был не из тех, кто уходит без предупреждения, без записки или готового завтрака, с помощью которого он делится своим теплом. Значит, ситуация потребовала его отсутствия прямо сейчас... Но какая ситуация? Его рассказ, выложенный прошлой ночью, висел в воздухе комнаты тяжёлым маревом. Может, он испугался того, что пробудил? Или, наоборот, пошёл навстречу чему-то, что теперь нельзя было остановить? Была ли в этом моя вина? — размышляла она, выходя на улицу.

Воздух был теплым, влажным. Столбик термометра на крыльце дошел до двадцати градусов, но эта теплота была обманчивой, липкой, тяжёлой. Как перед грозой. Кира скрестила руки на груди, словно пряча себя от этого мира, и шагнула в эту странную, звенящую тишину.

На улицах тоже было пусто. Будто люди ожидали появления хищника на тихом спокойном лугу. Изредка из-за ставень мелькали осторожные взгляды, высматривающие долгожданного гостя в окна. Занавески в чужих домах колыхались от дыхания хозяев, выдавая сдержанную тревогу, биение сердца за деревянными стенами. По пути в неизвестном направлении ей навстречу попался маленький мальчик с тяжёлым жестяным ведром. Он дрогнул, увидев взрослого, и даже не поздоровавшись, как это было принято в деревне, склонив голову, быстро убежал во двор. Из дома поблизости вдруг выбежали двое мужчин с бинтами, аптечками и инструментами. Они, чуть ли не сбив Киру с ног, бросились в сторону дороги, перебрасываясь короткими фразами: «...говорит, мачту, как тростинку...» — «...и Михалыча нет в списках...»

Тогда Кира в тишине расслышала скрип флюгера на церкви, звук, похожий на стон, шёпот закрытых дверей, низкий гул, нарастающий с каждым шагом в небытие. И ещё один звук — приглушённый, но чёткий. Рыдание. Одно-единственное, сорвавшееся из-за высокого забора, и тут же придушенное.

Этот гул привел ее к причалу. Сама того не осознавая, она оказалась в толпе людей, шептавшихся и перебивавших друг друга, образуя тёплую, дышащую массу, от которой её отделяла невидимая ледяная стена.

Порт кишел народом. Вся деревня столпилась у причала: женщины в черных платках и одеждах, цвет которых сливался в одно траурное пятно, сжавшие руки у подбородка, мужчины с каменным лицом, взгляд уставленный в одну точку на горизонте, дети со страхом в глазах, притихшие у родительских ног. Они не суетились, лишь стояли, устремив свои взгляды на неестественно спокойное, маслянистое море. Оно лежало, как огромное зеркало, в котором не отражалось ни облачка, только тусклое, выцветшее небо.

Проследовав за их взглядом, Кира увидела корабль. Сердце её на мгновение замерло, а потом забилось с такой силой, что затрепетало в горле. Он был похож на раненого зверя, только что вырвавшегося из пасти огромного хищника, чтобы вернуться в родные места и спокойно умереть. Грот-мачта висела над бортом, как сломанная рука, держащаяся на лохмотьях паруса, которые болтались, словно клочья кожи на кости. Борта ниже ватерлинии были исчерканы царапинами – не от скал, а от чего-то длинного и цепкого, словно гигантские пальцы пытались удержать судно или перевернуть его. Были и вмятины – огромные, будто от ударов кулака. Дерево потемнело, впитав в себя мрак глубины. От него не пахло рыбой, солью и солнцем. От него тянуло холодом пустоты, тиной и сладковатым, тошнотворным душком гниющего мидийного мяса. Это был запах желудка моря, запах того, что оно переварило и теперь выплюнуло обратно.

Кира побежала наверх по скользким от морской воды бетонным ступеням, что настойчиво мешали ей идти вперёд. Подошвы предательски скользили по мокрой гальке и рыбьей чешуе, разбросанной по бетону, но её тело, будто натянутая тетива, уже не принадлежало ей – оно летело вперёд, к эпицентру тишины. Она не чувствовала, как прохладные капли проникают сквозь обувь, как меняется её пульс, как ноги двигаются вперёд. Весь мир сузился до туннеля, в конце которого стоял изуродованный силуэт корабля. Звуки – шум толпы, крики чаек – доносились будто из-под толстого слоя ваты. Она ловила чужие взгляды, сама выискивала среди мужиков знакомые лица, боясь увидеть опечаленного дедушку или... погибшего Симу. В этот момент она не слышала звуков, речей и всхлипов. Только собственный голос и страх били по стенкам сознания.

Толпа перед ней расступилась, словно она была вовсе не человеком, а сквозным ветром, просачивающимся сквозь приоткрытую форточку. Их взгляды были беспокойными, злыми. В них был страх. Они были полны не злостью, а древним, животным ужасом – тем самым, что гнал ведьм на костры. Они смотрели не на неё, а на то, что было за ее плечами. Словно прямо сейчас у неё появятся черные крылья, на голове вырастут рога, а на левом плече появится чья-то сморщенная рука прямо из преисподней.

Моряки сходили медленно, по одному, будто каждый был последним выжившим в своей вселенной. Они не просто забыли о существовании друг друга – они разучились видеть живых. Взгляд одного, молодого юнги, застрял где-то на уровне собственных рук, и он беззвучно шептал что-то, разжимая и сжимая кулаки. Другой едва заметно споткнулся, но никто из товарищей даже не вздрогнул, продолжая идти вперёд. Можно было заметить, как у них трясутся руки, как взгляды устало скользили по деревянным доскам, как сжимались зубы и текли крохотные, еле заметные слезы, которые легко можно было спутать с морской водой. В каждом из них теперь поселился страх и боль о том, что уже нельзя изменить. Кто был всему виной? Как всё исправить? И есть ли это спасение вообще? Их лица были скрыты за пеленой скорби, пустые глаза, слишком широко и неестественно открытые, смотрели сквозь встречающих, словно всё ещё видели перед собой тот ужас, что пришлось пережить. Женщины бросались вперёд, хватая своих мужей и братьев за руки, ощупывали плечи, искали глазами знакомые родинки, шрамы – любую примету, подтверждающую, что это всё ещё их человек, а не пустая оболочка, вернувшаяся с той стороны. Другие вглядывались в лица с надеждой и мыслью – жив ли, цел ли мой! Тишину разрывали лишь удары моря о причал и всхлипы тех, чьи близкие не вернулись. С ними стояли чужие, старались ободрить, отдать то, что ещё может напомнить о тепле их тел. Эти всхлипы были короткими, резкими, словно тело отказывалось принимать горе и выталкивало его наружу судорожными толчками.

Тогда она увидела его. Сима стоял в стороне, прислонившись к груде ящиков, что вынесли на пристань. Его белобрысая голова была опущена, взгляд прикован к доскам. Фуражку он скомкал и до побеления костяшек сжимал в кулаке. Вторая, перевязанная грязным сырым бинтом, на котором медленно расплывалось красное пятно, безвольно висела вдоль тела. На его юношеском, обычно озорном и ангельском лице не было ничего: ни злости, ни горя. Лишь пустота, сцепившая руки на его горле. Та самая, что уже давно поселилась в тихом портовом городке Буревестнике.

— Сима, — голос сорвался у неё шёпотом.

Он не отреагировал. Даже не шелохнулся.

— Сима! — она подбежала и коснулась его руки.

Он вздрогнул и отстранился, опасаясь увидеть ее лицо. В его быстро мелькнувших голубых глазах она прочитала всё. Это был не упрёк, не ненависть, не обвинение. Это было самое ужасное, что можно увидеть в душе близкого. Отчуждение. Барьер, выстроенный между двух живых тел. Стена из воспоминаний и увиденного во время шторма, через которую не мог пробиться даже ее голос.

— Не надо, — его голос был хриплым, тихим, высохшим, словно ракушка, пролежавшая на солнце больше сотни лет. Он так и не поднял на нее глаза, больше не двинулся, лишь бросил эти слова, как бросают якорь в море, и снова вернулся туда, где продолжали плыть его мысли.

— Ты жив... Твоя рука... Я... Знаешь...

— Капитана вынесло за борт, когда он попытался спасти меня. Я еле успел ухватиться за трос, как его вдруг поглотило море, — перебил он, глядя в противоположную сторону. Капитан. Хороший мужик, у которого была жена и двое детей. — Его... смыло. А Русик... Кричал, что видит в волнах лицо. Материал, говорил. И пошел за борт. Сам пошел.

Сима наконец-то посмотрел на нее.

— Я тоже видел. Лицо отца. Будто он и правда был там, на дне. Звал меня. Просил спасти. И я бы тоже пошел, если... не твой платок на руке. Он вдруг... Не знаю даже, как сказать. Засветился. Стал белым, ярким, как луч, прорвавшийся сквозь тьму. Тогда я понял, что стою на краю, и выпустил его из рук. Тогда подбежал капитан. И...

Он притих и разжал руку, из-за чего мятая фуражка полетела вниз. Сима отвернул голову. Казалось, он вот-вот заплачет, но мужская воля и принципы не давали ему пустить даже крохотную слезу.

Кира хотела сказать что-то, положить руку ему на плечо, но её пальцы замерли в сантиметре от его куртки. Этот сантиметр был непреодолимей, чем вся ширь моря. В этот момент она осознала, что никто не искал его, никто не пришёл его встретить. Он был один. Как и она.

Их уединенную беседу перебил голос толпы.

— Вот она! Язва морская! — пронзительный крик резал уши. Из толпы вырвалась высохшая, словно щепка, старуха в черной косынке. Ее палец, покрытый морщинами и коричневыми пятнами, был направлен на Киру, словно ружьё перед добычей. — Смотрите все! Пришла она потешаться над нашим горем! Своим дурным глазом, своим проклятым родом навела на нас беду! Море уже давно хочет забрать свою невесту, а она, окаянная, продолжает прятаться среди людей. Она носит на себе печать глубин! Её дыхание — это солёный ветер перед бурей! Море стучится в наши двери её пятками! Ведьма! Пока мы не отдадим ее морю, оно так и будет топить каждого смеха ради!

Тихий гул пробежал по толпе, низкий, зловещий. Камнем на сердце легли до боли знакомые слова: «Давайте просто утопим её, и дело с концом». Они прозвучали уже не как бред и суеверие, а как единственный выход, к которому готов народ ради своего спасения. В глазах мужчин, потерявших друзей, мелькнуло не согласие, а мрачное, почти облегчённое понимание. Нашли причину. Значит, есть и решение. Простое, как удар топором. Они подтвердили слухи. Были готовы действовать и жертвовать всем, ведь на кону стояли их собственные жизни.

— Никто никого топить не будет, — четкий, резкий голос Серафима прозвучал, как стук по барабану. Он шагнул вперёд, тяжело вздохнув, поднимая опущенную голову, и встал между Кирой и наступающей старухой. Это было не геройство. Усталость. Ему не хотелось решить конфликт, нужно было его закончить. Его сломанная и израненная фигура вдруг обрела жесткость. Строго, по-военному стоя между ними, он был готов сам разорвать им глотки за неуважение к смерти своих товарищей. — Это дело наше, моряцкое. Каждый знал, на что идёт. Беда на море. Будь то воля Божья, лихой ветер, наши собственные ошибки. Что произошло, то произошло. А вы язычеством старым мозги всем пудрите. Самим не стыдно? Помолились бы за соседей своих, а не тыкали пальцем в кого попало.

Он сказал это, глядя не на старуху, а сослуживцев в толпе, словно хотел переубедить их сломленные умы, готовые поверить даже в такие обвинения. На мгновение наступила пауза. Но в глазах толпы Кира прочла главное: в их глазах Сима тоже стал чудовищем.

— Пошли отсюда, — схватив ее за локоть здоровой рукой, Серафим потянул ее прочь от молчаливого круга ненависти. — Тебе здесь не место.

В их спины впивались колючие взгляды. Кира не оборачивалась, но кожей спины чувствовала каждый из них, как иголки. Она вспоминала найденный платок, свои сны. Море не хотело его — оно выставило его напоказ, как знамя, под которым уже пролилась первая кровь. И теперь все это знали.

Пролилась первая кровь.

Глава 11.

Тишина между ними схлопнулась. Сима продолжал тащить ее за руку, уверенно вцепившись в предплечье. Мокрая галька скрипела под ногами, и каждый скрежет отдавался в висках Киры, смешиваясь с гулом ветра. Боль от его хватки была острой, ясной точкой в хаосе ощущений — лучше, чем та ледяная, мертвая пустота, что разрослась у неё внутри после взглядов толпы.

Они дошли до деревянного мостика, того самого, что помнил ее смех и протянутую руку с белой тканью. Теперь он казался игрушечным, хрупким, ненужным, оставленным в одиночестве. Сима отпустил ее так резко, что Кира едва устояла на ногах. Он не обернулся, лишь взобрался на скрипящие доски и облокотился на поручень, вонзив взгляд в воду, будто пытался увидеть в ней очертания недавнего кошмара. Его спина была напряжена до дрожи, каждую мышцу будто натянули тетиву лука до предела.

— И ведь никто даже не поинтересовался. Никто не спросил, — его голос подхватил ветер и разорвал в клочья. — Как теперь малые без папки? Будут же ходить каждый вечер на причал и кликать его до рассвета! Им плевать, каким было лицо Русика, когда его тело тряпкой разложилось на воде и медленно пошло ко дну. — он еле заметно дрожал. Моряцкие выражения Сима выплевывал из своего рта, будто хотел навсегда избавиться от этого акцента. — Всё же хотят простое объяснение. Сбросить, забыть и снова жить, как раньше. Им нужно чудовище. Зло. И моряки для чудовища. И девушка для чудовища. И всё остальное. Можно ставить крест и спать спокойно.

Он повернулся. Теперь на его лице не было пустоты. Там была тихая, беспощадная ярость. Ярость человека, которого ограбили — украли у него право на настоящее, сложное горе, подменив его дешёвой сказкой, в которую поверили все.

— Да, для тебя это, может, и просто сказка, — начала Кира, не ожидая услышать ответ. — Но я знаю. Знаю, что люди гибнут, и только здесь. Я знала, что ваш корабль потерпит крушение. Я видела это во сне. Я видела лица их всех, слышала крики. Была там. Я нашла свой платок на берегу, который должен был остаться вместе с тобой, погибнуть и исчезнуть на глубине. А дед... — ее голос дрогнул, она слегка запнулась и неуверенно, почувствовав на себе его заинтересованный взгляд, продолжила. — Рассказал мне, почему всё так. Почему у всех женщин в моей семье такие темные, отливающие морской водой, волосы, почему всегда рождались девочки, почему каждая из нас медленно сходит с ума. Это не просто суеверие. Это приговор.

Сима смотрел на нее не моргая. В его глазах бушевала буря из моряцких принципов, страха перед неизвестностью, ярости и... пронзительного, невыносимого понимания. Ведь он тоже видел её платок, видел его свет и только благодаря ему остался жив и теперь стоит на земле. Логика его рационального мира вдруг дала трещину.

— И что ты предлагаешь? — его вопрос прозвучал твердо, как призыв к действию. Словно ответ на него ставил на кон не просто репутацию каждого из них, но и судьбы всего экипажа, упавшего в море. — Пойти всем дружно и броситься в море? Так ты хочешь их успокоить?

— Я хочу, — Кира сделала шаг вперёд, и мостик жалобно скрипнул под её тяжестью. — Узнать о ритуале больше. Понять, как его завершить. Предотвратить последующие смерти и больше не чувствовать вину за чужие грехи.

— А если всё правда? Если ты невеста моря и это единственный выход?

Мостик тихо поскрипывал. Море выбрасывало на берег мелкие камушки. Втягивало. Выбрасывало. Сложно тоже ждало их решения.

— Тогда так тому и быть.

Словно повисли в воздухе, словно колокольчики у входной двери. Серафим вдруг увидел в ее глазах цвета морской волны нечто большее, чем просто пугливую девушку, она была нечто большим, чем все его товарищи вместе взятые. От этого осознания вдруг затрепетали в груди. Он тяжело вздохнул и спрыгнул с мостика, старые доски качнулись и хлюпнули по воде.

— Ладно, — сказал он, и эти слова были его собственной капитуляцией перед нелогичностью всего происходящего. — С чего начнем?

— Нужно найти побольше информации, покопаться в книгах, спросить людей... — голос Киры сорвался, в нём пробилась не радость, а лихорадочная, отчаянная надежда, будто в кромешной тьме она нащупала путеводную нить. Может, ещё есть шанс?

— Насколько я знаю, все языческие записи были уничтожены, — почесал затылок Сима. — Об этом даже в школьных учебниках была строчка.

— Но почему легенда все ещё ходит по деревне? Откуда ты сам ее знаешь?

— Да в детстве всех детей пугали, — парень пожал плечами. — Мол, не бегайте одни к морю, а то дух старой бабки схватит тебя и отдаст в жертву морю. Я правда не знал, что... что это относится к твоей семье.

— И всё?

— Ну... Что когда придет невеста, всё станет хорошо, море успокоится ещё на много лет. Рыбы будет по колено, сети сами рваться станут от улова. Что пока жизнь наша в упадке — шторма, неводы пустые, — но скоро появится девушка, способная нас спасти. Только никто не верил, что её нужно будет искать. Все думали, море само приведёт её к порогу. Но нам это ничего не даст. И к жизни мертвых не вернёт.

— Тогда нужно спросить людей. Может, съездить в город, найти библиотеку... архив какой.

— Кираз, — он впервые назвал ее по имени. — Нас с тобой обоих ненавидят. Для них мы — сообщники. Проклятые. Никто ничего нам не скажет. А если и скажут — такую цену запросят, что лучше не знать.

Он был прав. Они были в осаде. Искать правду в деревне — всё равно что пытаться выпросить огонь у стражников, охраняющих костёр, на котором тебя же и собираются сжечь.

В ответ на их мысли где-то над заливом неожиданно громыхнуло. И без того темное небо стало на несколько тонов чернее и тяжелее. Полил сильный дождь, колючая стена из воды, что не пускала их к спасению.

Ничего не оставалось, кроме как бежать. Кира инстинктивно пригнула голову, но Сима, успевший сорвать с себя промокший китель, одним резким движением накинул его ей на волосы. Ткань была грубой, тяжёлой от влаги и пахла дымом и чем-то резким, приятным — его запахом. Под этим импровизированным козырьком мир сузился до мокрой спины впереди и хлюпающих кроссовок.

— За мной! — крикнул Сима, стараясь перекричать грохот дождя. Он не повёл ее к своему дому в глубине деревни, единственным решением было вернуться к ней, к тому, где всё начиналось. Он осознанно решил войти в эпицентр истории, столкнуться с тайной лицом к лицу.

Впереди показались темные окна домика у воды, возле которого росли вишни. Теперь они казались понурыми, тяжёлыми, прибитыми к земле. Они словно кланялись морю и просили прощение за свою непричастность.

Они бежали под яростным стуком капель. Под бушующим позади морем. Это было первое действие их странного, вынужденного союза. Путь, который вёл их прямиком в прошлое, запертое в старом доме у самого края земли.

Дедушка всё ещё не вернулся. Они сели за кухонный стол, выжимая воду из рукавов. Капли падали на доски, оставляя большие темные пятна, расползающиеся по полу — словно следы их присутствия, способные подтвердить их вторжение в спокойный, пахнущий воском, пылью, сухой травой дом.

— Чаю? — Кира старалась звучать обыденно, как будто они всегда вот так сидели вдвоём после ливня.

— Если тебе так будет легче, — взгляд его метался по комнате, цепляясь за старые фотографии в рамах, за керосиновую лампу, за вязанку лука у печи — за нормальность, которой для него больше не существовало. Он никогда не был у нее в гостях и не знал, как себя вести, что говорить и делать. Не знал, почему пошел именно сюда.

Плита тихо поскрипывала, нагревая воду. Шипение пара стало первым живым звуком после грохота дождя. Кира расставила кружки, старые, с потрескавшейся краской и маленькими шершавыми краями — дедушкины. И снова села, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь.

— Я даже не знаю, с чего начать. — признался Сима. — Мы как слепцы в пещере. Ты говоришь — «ритуал». А что это значит? Круги на песке? Кровь? Стихи читать? — Он провёл рукой по лицу, и Кира увидела, как трясутся его пальцы. Не от холода. От пережитого и ещё не отошедшего напряжения.

В этот момент скрипнула входная дверь — долгий, жалостливый звук, разрушающий идиллию в доме. В комнате появился дедушка. От него исходил едкий, цепкий запах машинного масла, сырой шерсти и горькой полыни — он ходил через заросли у обрыва. Отряхнувшись и повесив куртку на вешалку, он остановился у порога, его взгляд, мудрый и усталый, медленно перешёл с мокрой головы внучки на бледное, растерянное лицо юнги. Он с грустью улыбнулся.

— Доброго вечера. Не знал, что у нас гости. — он прошел на кухню. — Я сожалею о случившемся, Серафим. Ты как?

— Я в норме, — соврал парень.

— Ливень-то какой, — дедушка подошёл к окну, глядя куда-то сквозь пейзажи. — Уже лет двадцать так не лило. Вода с холма идёт рекой. Все щели в земле открылись. Даже бочки переполнились. Того гляди, и в колодце вода поднимется.

— Я хочу уехать в город, — твердо заявила Кира, нарушая метафорическое молчание.

— В город... — Евсей медленно обернулся. В его глазах не было удивления. Была тяжёлая, старая печаль, как у человека, который слишком часто видел, как вода точит камень. — Значит, ты ему всё рассказала, да?

В ответ раздался лишь громкий визг закипевшего чайника.

— Так я и думал, — Евсей тяжело вздохнул, снимая чайник с плиты. — Видимо, море осознало, что ты можешь сбежать... — Не своим голосом продолжил он. — Дорогу совсем размыло. Теперь не проехать там... С утра ходили с Михалычем укреплять балки и ставить знаки с предупреждением, да руками только и разводили... Что увидишь то... В этой мгле. По радио сразу сказали, лить будет всю неделю...

Кира устало посмотрела в окно на поднимающиеся волны, где в отражении лампы в чёрных стёклах уже не было её лица — лишь бесформенное пятно света, пойманное в ловушку между домом и бушующей тьмой. Теперь путь для отступления закрыт. Море заперло их здесь, словно ревнивый жених.

— А тебе, Серафим, — дедушка повернулся к юнге с какой-то отцовской нежностью. — Я бы посоветовал пойти домой и выспаться. После такого... Душа должна в тишине зашить те дыры, что шторм в ней проделал.

Сима коротко, беззвучно кашлянул.

— Спасибо за переживания, — парень поднялся. Стул под ним безжалостно скрипнул. Он бросил взгляд на Киру, понимая, что уже задержался в ее доме. — Уснуть у меня, к сожалению, вряд ли теперь получится. Лучше уж на ногах.

Серафим кивнул на прощание и шагнул в чёрный провал открытой двери. Дождь тут же с жадностью набросился на него, заглушая звук шагов. Дверь захлопнулась, оставив после себя запах влажности и чувство, что в комнате теперь на одного человека меньше, а на одну общую тайну — больше.

Дед молчал так долго, что Кира наконец обернулась. Его взгляд изменился, теперь он смотрел на нее иначе.

— Значит, решила бороться? Не бежать?

— Решила.

— Тогда завтра, на рассвете, — Он кивнул в сторону старого комода в углу, — поможешь мне разобрать тот угол. Там, под половицами, кое-что осталось на память.

Кира кивнула. Слова были не нужны.

Они остались одни в кольце звуков: яростный стук дождя по крыше, настойчивое тиканье стенных часов и тяжёлое, ровное дыхание старого мужчины, который только что объявил им, что игра началась, и все козыри — на руках у моря.

Глава 12.

Первым делом дедушка отодвинул комод и ломом расковырял доски. Щепки полетели на пол, обнажив чёрную, сырую на ощупь землю под полом. Оттуда пахнуло затхлостью — холодом глубины и старой морской солью. Показался кожаный переплёт, покрытый пылью и царапинами, будто его долго таскали по камням. Кира обеими руками вытащила дневник. На обложке острым предметом было вырезано слово «море» — буквы были неровными, выдавленными с такой силой, что кожа местами порвалась.

Кира перелистнула несколько пустых страниц. Она ждала реакцию Евсея, но он лишь тихо сел на пол, прислонился спиной к стене и уставился в окно, где по стеклу стекали такие же мутные, как его взгляд, потоки дождя. Он поглаживал трясущиеся руки, будто смывая с них невидимую грязь.

«1 октября.

Сегодня купила на рынке блокнот. Решила записывать события, чтобы потом показывать их своим детям. Девочки из рыболовной лавки смеялись. Глупые, не знают, что я создаю свою личную летопись. Даже море сегодня игриво следовало за мной. Мне кажется, оно тоже хотело, чтобы я начала писать».

Кира вздрогнула. За окном её собственного дня море было именно таким — цвета свинца.

«10 ноября.

Похолодало. Маменька всё чаще ворчит и ждёт, когда я выйду замуж. Сказала, если так и буду в девках ходить, то выдаст меня за первого встречного. Сегодня по радио передавали, что шторм сорвал две лодки у мыса. Старухи на скамейке сказали: «Море неспроста злится. Ждёт не дождётся».

«2 декабря.

Сегодня в лавку заходил сын плотника. Евсей. Он как-то странно смотрел на меня, а потом протянул смятую в руке ромашку и ушел. Так ничего не купил. От него пахло смолой и свежей стружкой. А от меня, как сказала потом мать, — солью и песком. Хотя я весь день в лавке просидела».

«8 января.

Сердце стало биться чаще, когда я думаю о нём. Вот уже месяц Евсей встречает меня после работы. Мы ходим по самому краю прибоя, и волны ласково лижут наши ноги. Он говорит, это к счастью. Мне кажется, я его люблю.»

«10 марта.

Мама привела в дом мужчину. Он намного старше меня. Сказала, что он пришел за приданым. У него руки были в шрамах от сетей, а глаза — пустые, как у выпотрошенной рыбы. Но я уже отдала свое сердце другому.»

«29 марта.

Этот мужчина всё ещё ходит в наш дом. А я шью свадебную косынку с голубой строчкой, прямо как в той легенде. Нитки взяла из старого платка, что бабушка хранила в сундуке. Они будто светятся изнутри. Евсей говорит, мне мерещится.»

«1 мая.

Мне было стыдно признаться. Мы с Евсеем в тайне обвенчались в нашей церкви. Батюшка был бледный, крестился постоянно. Сказал: «Пусть с вами всегда будет Господь, но путь предстоит тяжелый».

«3 мая.

Мама прознала о свадьбе. Выгнала меня из дома и напрочь запретила возвращаться. Кричала, что я опозорила род, что теперь море нас всех заберёт и я лишь усугубляю ситуацию. Сказала, раз выбрала непутёвого жениха, так и живи с ним. Но я верю Евсею. Он сказал, что построит дом, а пока я могу жить у него.»

«5 мая.

Сегодня Евсей принес мне несколько васильков, спрятал их за спиной, думая, что я не увижу. От него пахло утренней росой и яблоками. А я вчера узнала, что мой бывший жених, тот рыбак, пропал. Лодку нашли пустой. Все шепчутся, но при мне замолкают.

Меня переполняет такая любовь, что становится страшно.»

«7 мая.

Сегодня на крыльцо к нашему дому принесли мёртвую тушку курицы. Из неё торчали швейные иголки. Иголки были воткнуты в сердце. Рядом лежала ветка чертополоха. Я испугалась. Родители Евсея выгнали нас из дома. Сказали, пока я здесь, в доме будет смерть.»

«10 мая.

Говорят, я приворожила мужа, а от прошлого жениха избавилась. Вчера маменька сообщила, что его тело выбросило на песок у маяка. Лица не было. Съели крабы.»

«14 мая.

Теперь мы живём в новом доме в конце деревни. Евсей сказал, что не хочет для нас проблем. Он очень заботливый. Я часто стала ходить к морю. Мне кажется, оно умеет петь. Особенно по ночам. Мотив похож на колыбельную, которую мне пела бабушка. Только слова разобрать нельзя. Но они про меня. Я уверена.»

«20 мая.

Вчера умерла мама. Подавилась водой. За обедом. Пили чай. Она вдруг закашлялась, схватилась за горло и упала. Вода вылилась из стакана на скатерть и растеклась пятном в форме острова. Того самого, что часто является мне во снах».

На странице было несколько круглых пятен, видимо, от слёз. Почерк стал неровным, кривым, еле видным, будто рука не слушалась или была мокрой. Даже пожелтевшие от возраста страницы выдавали страх и боль каждого взмаха пера.

Кира перевела дух. Воздух в комнате стал плотнее, будто в склепе. Она посмотрела на деда. Он не двигался, застыв у стены, его профиль был похож на надгробный рельеф.

Дальше даты уже не стояли, текст шёл обрывками, иногда встречались отдельные фразы или слова, будто писавшая то теряла мысль, то хваталась за неё в панике.

«Нашла дневник. Столько всего изменилось. Я родила дочь. Она чудесная. Такая, будто её поцеловало море... Волосы тёмные, с синевой, как глубина перед бурей. Глаза — два осколка неба в день шторма. Когда она плачет, я слышу шум прибоя».

«...Я снова одна. Евсей постоянно работает. Дочь может спать только возле моря, видимо, оно её убаюкивает. Я кладу её в корзину и ставлю у самой воды. Волны лижут прутья, но не заливают. Она смеётся».

«Сегодня мне не продали молоко. Сказали, что я плохо влияю на мужа и зря родила ребенка. Проходя мимо, я услышала: «Из такого семени только чертополох растёт». Море всё видит. И всё помнит. Я ему сегодня всё рассказала».

«Дочь часто играет с волнами. Почему-то мне не страшно, что она может утонуть. Она как маленькая рыбка. Вода её держит. Однажды я увидела, как волна накрыла её с головой, а через секунду вынесла обратно, смеющуюся, с ракушкой в руке».

«Иногда рассказываю ей историю о морской невесте, которой меня учила матушка. Говорю: «Вот бы тоже стать ключевым звеном в спасении деревни». А она смотрит на меня своими синими глазами и молчит. Слишком серьёзно для ребёнка».

«...Снятся страшные сны... Я в воде. Дышу. Вижу лица. Они зовут меня по имени. Не моему. Какому-то другому. Древнему».

«Мне стало невыносимо, что люди перестали пускать меня даже в церковь. Батюшка стоит в дверях и качает головой. Говорит: «Твоя веха не здесь, дочь моя». Евсей молчит, просит быть спокойнее. А как быть спокойной, когда всё вокруг медленно погружается на дно?»

«Сегодня прямо после службы я крикнула им, что всех ненавижу. Мой голос эхом разошёлся по храму. А потом в тишине кто-то сказал: «Вот видите? Она сошла с ума. Это Оно в ней говорит».»

«Хочу видеть море. Лишь оно помогает мне уснуть и успокоиться. Попросила Евсея вырубить новые окна. Побольше. Чтобы из кровати было видно воду. Он долго пилил, а потом вдруг обнял меня и заплакал. Спросил: «Как ты?» Я не знала, что ответить».

«...Евсей слишком много времени проводит с дочкой. Забирает её на работу. Говорит, чтобы люди привыкли, что она — нормальная. А я... Я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю на них со стороны, из глубины комнаты, и не чувствую ничего. Как будто я уже не здесь. Я совсем одна».

«Дождь продолжает лить уже несколько дней. Евсей говорит, что давно таких дождей не было. Дорогу размыло. Никуда не уехать. А я рада — на улицах никого нет. Только море и я. Оно стало громче».

Дальше несколько листов были вырваны, лишь на оставшихся краях, в рваных заусенцах бумаги, можно было разобрать слова «потоп» и «наказание», «дочь» и «нельзя», «прости» и «долг». Следующие страницы были другого цвета — более серые, плотные, будто писали на обёрточной бумаге, и чернила были не чернилами, а чем-то коричневатым, ржавым.

«Снова нашла дневник. Прошло уже столько лет. Дочь моя выросла и даже сама вынашивает ребенка. Они решили, что я сумасшедшая, но они не понимают, как сильно я люблю море. Часто молча сижу на берегу. Оно меня понимает. Говорит со мной шёпотом. Голос похож на шум ракушки у уха. Он зовёт меня своим именем. Тем самым, из сна».

«Дочь за меня волнуется, говорит, нужно в больницу. Но я хорошо себя чувствую. Только соль. Всё время на губах. И кожа стала такой... тонкой. Прозрачной. Видны синие жилки, как карта ручьёв на морском дне».

«После рождения внучки деревня как с цепи сорвалась. Все говорят, что я проклята. В нашем роду рождаются только бабы. И все с волосами цвета глубокой волны. Как у меня. Как у дочери. Как у новорождённой Киры. Много людей снова погибло, прямо как тогда. Сети пустые. Колодцы солёные».

«Снова затопило. Дождь. Вечный дождь. Как тогда. Дочь с зятем хотят уехать. Говорят, надо бежать. Но дороги нет. Море не пускает. Я это знаю. Оно сказало».

«Евсей и дочь о чём-то постоянно шепчутся. Смотрят на меня исподтишка. В их взгляде больше нет любви. Только страх и какая-то решимость. Такая же, какая была у матери, когда она вела в дом того рыбака».

«...Они не спали всю ночь. Говорили, что приходил батюшка. Принёс старую книгу. Показывал им какие-то рисунки. Ветхозаветный потоп. Содом и Гоморра. Разговор был о долге. О деревне. О том, что на мне лежит древняя печать. Евсей плакал. Постоянно держал мои руки, не отходил ни на шаг... Целовал ладони. А они были холодные и влажные, хоть я сидела у печи».

«Я слышала, как он шептал: «...не могу выбрать между тобой и всеми». И тогда я всё поняла. Они уже выбрали. Они выбрали тогда, когда первый раз переглянулись за моей спиной. История повторяется. Только теперь я — та самая невеста из сказки. Та, которую нужно отдать».

«Я нашла свой платок, тот самый, в котором венчалась. Он за годы даже не пожелтел, а вышивка всё такая же синяя. Как глаза моей внучки. Сегодня ночью я обойду деревню и завершу начатое. Раз мой род был проклят, то я единственная, кто сможет всё закончить. Я стану легендой. Их спасительницей. И, может быть, тогда мою дочь и внучку оставят в покое. Дочь и внучку я им не отдам».

Последние строки были выведены не чернилами. Чернила кончились. Они были выцарапаны тем же острым предметом, что и слово на обложке — иглой, гвоздем? — прямо по бумаге, прорезая её насквозь. Почерк был ровным, идеальным, без единой дрожи. Будто писала вовсе не бабушка, а чужой человек, или будто её рукой водила та самая холодная, безжалостная решимость моря.

Кира медленно закрыла дневник. Звук был глухим, словно захлопнулась крышка гроба. Она подняла глаза и уставилась на дедушку.

Он больше не смотрел в окно. Он смотрел на неё. Его лицо было маской из морщин и пепла.

— Я не хотел... — прошептал он, и его голос сорвался в хрип. — Я держал её за руку до самой воды. Она улыбалась. Говорила: «Всё будет хорошо, мой мальчик. Смотри за ними». А потом... потом она стала такой лёгкой. Будто косточки у неё стали пустыми. И вода приняла её... Как возвращающуюся домой.

Из его правого глаза выкатилась слеза, единственная, будто выжатая из него последним усилием памяти.

— Я должен был уберечь тебя и твою маму. Но я уберёг только от людей. А от этого... — он махнул рукой в сторону окна, в сторону невидимого за стеной дождя моря, — от этого не уберечь. Оно так и будет вас ждать.

Тишина, что воцарилась, была страшнее любых слов. Она была наполнена тем давним шёпотом волн, запахом мокрого шёлка и отзвуком того последнего шага в воду.

Блокнот вдруг выпал из рук Киры и с глухим звуком ударился о доски. Она хотела было поднять его, как на мягкой коже появилась рука дедушки.

— У тогдашнего батюшки были записи по поводу ритуала. — начал он, и голос его окреп, стал деловитым, будто он наконец сбросил груз, который нёс в одиночку. — Он хотел рассказать мне нюансы... Говорил, что в нашей вере много тёмных мест, которые церковь старательно замазывает известью, но они всё равно проступают. — Он хотел рассказать мне нюансы, но я всё отрицал. Не верил. Не хотел. Возможно, в церкви ещё что и осталось.

Кира не знала, что ответить. Она чувствовала, какие страдания пережил дедушка, потеряв самого любимого человека, что было на его душе, когда он последний раз коснулся ее теплых пальцев, когда говорит последние слова любви. Но почему ритуал не сработал и почему платок всё ещё был в этом доме, а не на дне моря..? Во всём этом, видимо, придется разобраться самой. А ещё поделиться с...

— Так вот оно что, — голос прозвучал из темноты сеней, сорвав с них обоих ледяную пелену прошлого. В дверном проёме, залитый серебристой пеленой дождя, стоял Серафим. Они настолько были погружены в свои мысли, что не услышали скрипа половиц.

С его волос падали капли, одежда промокла в некоторых местах, не прикрытых зонтом. Голос звучал сбивчиво, словно он долго бежал.

Дедушка вздрогнул, а после, с трудом отрываясь от пола, будто его кости стали старыми и тяжёлыми за этот час, поднялся. Молча снял с крючка свою куртку. Он не смотрел ни на одного из них. Взгляд стремился куда-то между ними, в пространство, где только что витала тень его молодой жены.

— Не наделайте глупостей, — его слова звучали как мольба о помощи, той самой, что он не смог получить столько лет назад. — Кроме вас у меня больше никого не осталось.

И, накинув куртку на плечи, он шагнул в ту же стену дождя, что когда-то приняла его любовь. Дверь захлопнулась, оставив их вдвоём в комнате, которая вдруг показалась огромной, пустой и насквозь пропитанной историей.

Молчание затянулось между ними, как струна. Кира смотрела на водяные знаки, оставленные ботинками на полу. Они медленно расползались, как чёрные лужицы.

— Ты всё слышал? — наконец спросила она, не поднимая глаз.

— Достаточно, — Сима сделал шаг вперёд, и капли с его куртки забарабанили по дереву. — Немного отдохнул и сразу к тебе. Ночь была тяжёлой. Всё думал по поводу ритуала, тебя и... — он посмотрел на дневник, лежащий на полу, как раненная птица. — Неужели и тебе придётся пройти через это?

Кира подняла на него глаза, к которым беспощадно пробирались слезы. Неужели и вправду самые близкие для нее люди смогут вот так просто принять ее смерть, как тогда приняли смерть ее бабушки. Их история казалась выдумкой, ненастоящей легендой, которой пугают детей. Но маленький блокнот пульсировал в руках, словно чужое сердце, всё ещё напоминающее о былой любви.

— Дедушка сказал, что в церкви могли остаться записи, — выдохнула она, собравшись с мыслями.

— Тогда идём в церковь, — ответил он, загораживая своим телом свет лампы, из-за чего на Киру упала большая тень. — Но не сейчас. Сейчас... тебе нужно всё это переварить, — он спрятал взгляд, будто вся уверенность, казавшаяся такой непоколебимой, внезапно дала трещину. — Я могу побыть здесь или... Подождать на крыльце, когда ты будешь готова. Но с загруженной головой идти нельзя.

Он было хотел закончить мысль, но Кира вдруг обвела руками его торс и прижалась к груди. Были слышны тихие всхлипы. Сима от неожиданности оцепенел, его руки повисли в воздухе. А потом — медленно, неловко, будто боясь сделать что-то не так, — он обнял её в ответ, прижал сильнее, закрыв собой от всего мира. Чтобы на эту крохотную, мимолетную секунду она чувствовала себя в безопасности и знала, что не одна.

Глава 13.

Они условились встретиться возле церковной ограды через несколько часов, когда дождь немного утихнет, а люди уже не будут искать прибежище в стенах Бога и мирно начнут готовиться ко сну. Сима рассказал ей, что церковь открыта ежедневно, батюшка, что живёт неподалеку, помогает каждой пришедшей душе в любое время дня и ночи. К нему часто ходят одни, чтобы побеседовать, найти спасение, кому-то чужды любые разговоры, и тогда они просто сидят на коленях перед алтарем и усиленно молятся за спасение своей души.

Вера для них словно нижнее белье, все о ней знают, но говорить и обсуждать стыдно. Как только переступается порог церкви, чистота и глас ангелов вдруг умолкает, а на их смену приходит обычная бытовая жизнь, полная грехов.

Собираясь, Кира долго стояла возле входной двери в нерешительности. Ладонь, лежавшая на дверной ручке, была холодной и влажной, будто дверь дышала на нее морским ветром. Что они могли узнать? Как на них это скажется? Что они смогут сделать? Пульс отдавался в висках тяжёлыми, глухими ударами, точно отмеряя последние секунды прежней жизни. Но теперь она была не одна. Теперь ей было на кого положиться, с кем пройти этот путь.

Она бросила взгляд на свою косынку, голубой шелк тускло блеснул в темноте, и ей на мгновение показалось, что от него тянет запахом ветра. Недолго думая, она сунула ее в карман куртки. Так, на всякий случай. Вдруг море даже там сможет подать ей знак.

Сима стоял у ограды, неподвижный, как еще один мрачный столб в этом каменном частоколе. Он ковырял носком ботинка землю, выворачивая на свет божий клочья влажного мха и белые, спутанные корни. Он был одет в непромокаемую серую куртку с синими полосками на рукавах, в которую часто одеваются рыбаки, что уходят в плавание в плохую погоду. На голову был накинут капюшон, из-под которого упрямо выбивались светлые, почти белые пряди.

— Ты готов? — выдохнула она, подходя ближе.

Сима ловко достал из-за спины небольшой ломик и улыбнулся. Металл холодно блеснул в слабом свете, пробивающемся сквозь облака.

— Думаю, у нас есть немного времени, прежде чем кто-то почувствует неладное и поднимет тревогу.

Кира кивнула и подняла глаза на купола, покрытые туманом и небесной пеленой. Было спокойно. Даже насекомые неожиданно попрятались в свои домики, чтобы уберечься от дождя. Она сделала шаг вперёд, но Сима вдруг слегка потянул ее за рукав.

— Ты уверена? — спросил он, ища в ее глазах отголоски утренней нежности.

— Как никогда, — отрезала Кира, и в её голове не было других мыслей, кроме одной: правда, какой бы она ни была, уже ждёт внизу. И она принадлежит ей по праву крови.

— Тогда пошли.

Входная дверь отозвалась долгим, стонущим скрипом. Оглушительный хор дождя снаружи вдруг оборвался, как по взмаху дирижёрской палочки, оставив после себя вакуумную, звенящую тишину. Под ногами образовались небольшие лужи. Ребята быстро стряхнули с себя всю влагу и начали осматриваться. Сима достал из кармана узкий мощный ручной фонарик. Пучок света вонзился в темноту храма, как нож.

— Мы не туда пойдём? — шёпотом спросила Кира, указывая на золотящийся вдали, пугающе огромный главный зал.

— Нет, конечно, — так же тихо ответил Серафим, уже ведя лучом по полу, выискивая следы. — Там мы ничего не найдём. А вот в ризнице или в подвале ещё есть шанс.

По телу пробежал холодок, она почувствовала себя воришкой из криминальных фильмов, что проникают в чужие дома под покровом ночи. Однако Сима был весьма спокоен, он уверенно заглядывал в шкафчики и приоткрывал закрытые двери. Он был осторожен. Сначала ладонью, без единого звука проверял дверь, потом на мгновение освещал помещение фонариком, выискивая движение или неожиданный блеск, и только затем входил внутрь, кивая ей следовать за собой.

Так они осмотрели несколько тесных, пахнущих нафталином и сухими травами комнат, где в полумраке, как призраки на параде, висели одеяния батюшки на случай разных праздников. В одном месте притулился склад: полки ломились от дешёвого сияния — икон разного размера, восковых свеч, жёстких, как палки, крестиков и длинных серебряных цепочек.

— Здесь раньше часто помогали старушки, — Объяснил парень. — Торговали вещами, собирали пожертвования, увозили какие-то вещи в город. Некоторые даже сами вышивали иконы крестиком или рисовали божественные лики.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Из меня самого хотели сделать священника, — Кивнул он в сторону одной из икон. — Эту рисовал я во время уроков иконописи, когда здесь ещё была воскресная школа.

Кира подошла ближе. В потёртой деревянной раме за стеклом, покрытым тонкой паутиной трещин, застыло изображение. Лик Спасителя был бледным, глаза — слишком человечными и печальными.

— Не знала, что ты умеешь такое.

— Ты ещё многого обо мне не знаешь, — Тень улыбки мелькнула на его лице.

Они оказались перед лестницей, ведущей вниз. Узкий, как горловина кувшина, проход втягивал в себя тьму. Сима пошёл первым. Крутые, стёртые до вогнутости ступеньки беспросветно устремились куда-то в нутро земли. Кира схватилась за холодную, влажную стену, пытаясь сосчитать шаги, но сбилась, когда счёт перевалил за полсотни, а конца всё не было видно.

— Черт, заперто, — Его шёпот, усиленный каменным колодцем, ударил по ушам.

Он дёрнул за цепь с замком, и по помещению, словно звон колоколов, разнёсся лязг металла. Кира инстинктивно припала к стене, зажмурившись. Сима замер, сжимая лом так, что костяшки пальцев побелели. Они оба превратились в слух, впитывая каждый шорох из чёрной бездны над головами.

Только когда последнее эхо уползло в каменные поры, Сима с тихим рыком всунул лом под дужку и рванул на себя. Раздался сухой, костный хруст. Замок сдался.

Кира оглянулась, опасаясь, что священник вдруг выйдет на звук.

— Чтобы ты без меня делала, — Его дыхание сбилось, а на лбу проступили капельки пота.

— Что, если нас обвинят во взломе с проникновением или святотатстве?

— Святотатство — это то, что они прячут внизу, — Сима распахнул дверь и вновь осветил помещение фонариком. — Пошли.

Внутри было пыльно, затхлый воздух, казалось, превратился в плотную массу, напоминающую густой сироп, с запахом воска и гнили, словно много лет назад здесь забыли большой букет полевых цветов и он медленно протух. Комната была заставлена не столько мебелью, сколько ящиками и бочками, но и они казались инородными. Главными здесь были стены. Они были сложены из грубого камня, с выступающими сквозь побелку странными, смутно знакомыми пятнами — отпечатками, похожими на оттиски огромных раковин, на абрисы рыбьих скелетов, будто камни были вынуты со дна залива. В углу, на груде мешков, лежала свернутая парусина — старая, просмоленная, от неё воняло дегтем и тиной. А на единственном грубом столе, под потолком, с которого капала вода в ржавое ведро, стояла необычная лампа — не керосиновая, а старая масляная, в форме миниатюрного маяка.

Кира беспомощно осмотрелась. Ни книг, ни полок. Да и на церковное помещение подвал вряд ли походил, здесь не было ни икон, ни крестов, ни даже утвари, необходимой для священнослужителя. Только камень, вода и это безумное ощущение, что они стоят не в подвале, а в замурованной камере на дне моря.

— Смотри! — неестественным шёпотом окликнул Сима.

Он посветил фонариком на стену, где в ореоле находилась фигура девушки с распущенными, как водоросли, волосами. Рука ее была протянута вперёд, ладонью наружу, в немом, вечном жесте приветствия... или предупреждения.

— Что это? — ахнула Кира и тут же вздрогнула, услышав шаги с лестницы.

Сима инстинктивно выключил фонарь, погрузив их в абсолютную тьму.

— Я знаю, что вы здесь, — Прозвучал спокойный голос батюшки. — Вам не стоило выламываться сюда вот так.

Свет керосиновой лампы, мягкий и живой, разлился по проёму. В нём стоял батюшка. Мужчина в чёрной, поношенной на локтях рясе. Лицо его было не злым, а до боли знакомым — лицом человека, который слишком долго нёс неподъёмную ношу. Серафим выдвинул руку вперёд, загораживая собой Киру.

— Что вам интересно узнать? — с неподдельной грустью спросил священник, бережно ставя лампу на бочку и садясь рядом, будто готовясь к долгой исповеди.

Кира отстранила руку Симы и сделала шаг вперёд, в кольцо света. Она смотрела не на батюшку, а на ту, выдолбленную в камне девушку.

— Почему... — ее голос дрогнул. — Почему не был завершён первый ритуал?.. И кто... она?

Мужчина вздохнул и, вытащив из-под пыли несколько смятых листов, похожих больше на папирус или свиток, протянул их взломщикам.

— Непростые времена тогда были, — начал он, пока Кира в отблеске лампы разглядывала содержимое пожелтевших страниц. — Деревня жила своей жизнью, следовала за прибоем, слушала ветер. Первый наш батюшка, отец Игнатий, был не из местных, он прибыл сюда с другого материка с полными решимости глазами и пустыми карманами. Церковь ещё долго не могла привлечь к себе прихожан, а всё выданное ему главным собором постепенно начало заканчиваться.

Он замолчал, собирая мысли.

— Тогда в его голове возникла страшная мысль: чтобы стать здесь пастырем, ему нужно не победить старую веру, а возглавить её. Он нашел старуху, что была прошлой матерью морской невесты, и выведал у нее под угрозой костра все тайны ритуала. А потом... решил всё переписать.

— Как? — сорвалось с губ Киры.

— В древности, — его голос стал тише, будто он сам боялся этих слов, — когда о ритуале знала только семья, в котором рождалась невеста, люди видели лишь, как девушка идёт в море, а после утренние лучи солнца оповещали о заключённом союзе и мире между людьми и морской стихией. На деле же невеста шла не умирать, она отдавала морю самое сокровенное, то, над чем она трудилась несколько лет. Это могла быть фата или платок, вышитый за годы, в каждый стежок которого вплетались молитвы и обещания. Море принимало дар, «запоминало» её по этому узору, и между ними заключался договор. Девушка же «умирала» для деревни, становилась одинокой, не могла родить, выйти замуж и жить обычной жизнью. Для этого ей не обязательно было умирать по-настоящему, такие девушки становились своего рода монахинями, что скрывались с глаз деревни и посвящали свою жизнь морю. Они жили в отдаленных территориях, на берегу, носили ему дары и пели песни, до тех пор, пока не умирали сами, а море «назначало» в деревне следующую девушку с теми же знаками, что должна быть стать следующей его женой. Это был симбиоз. Уважение. И всё повторялось. И только когда союз между морской и земной жизнью был заключён, деревня могла жить спокойно.

Свет лампы шелохнулся. По стене забегали тени.

— Игнатий же, узнав все подробности, подкараулил твою прапра... бабушку, когда она шла к воде с дарами. Он схватил ее, запер и объявил людям: «Смотрите! Ваше морское божество бессильно перед крестом! Я отнял у него невесту! Теперь ваша судьба — в моих руках и руках Господа!» Люди, испугавшись бед, сначала не поверили ему, но со временем, когда море было спокойно, а храм божий открывал двери каждому входящему — привыкли. Вот только Игнатий не учел, что море будет искать свою жену. Оно обиделось и перестало понимать правила. Договор был нарушен. Дар украден. Оно ждало, но вместо невесты к воде приходили рыбаки с сетями и священники с молитвами. И тогда оно начало... напоминать. Штормами. Неудачными ловлями. Людская же логика проста: раз беда, значит, божество гневается. А Игнатий уже был тут как тут с объяснением: «Море требует жертву! Ту самую девушку, что вы ему обещали! Но теперь — не как союзницу. Как искупление за ваш языческий грех!»

— Но что же тогда... — хотела спросить Кира, но батюшка продолжал.

— Так родился новый, страшный ритуал. Игнатий внушил всем, что твой род проклят и поддерживается дьяволом, и только ваша смерть сможет успокоить море. Твоя бабушка... она была уже продуктом этой лжи. Её воспитали на сказке об «ужасной невесте, которую надо отдать». Её семья платила церкви, чтобы ту оставили в покое, поэтому и замуж отдавать за незнакомого не хотели. А когда шторма стали невыносимы, старейшины и новый батюшка (уже наследник системы Игнатия) пришли к ней с приговором. «Иди и искупи вину своего рода». Она пошла, думая, что спасает вас. А на деле... её смерть стала лишь очередным взносом в копилку страха, которым церковь держала деревню.

— Значит... Ни я, ни моя бабушка, ни другие девушки в моей семье уже не были невестами? — голос Киры дрогнул от облегчения и новой, леденящей ярости.

— Ты — последняя метка. Последняя девушка в роду, на которую можно указать пальцем и сказать: «Вот корень всех бед!» Ты — удобное объяснение для неудач, для шторма, для смерти моряков. Чтобы люди не задавали вопросов о прогнивших сетях, о невежестве шкиперов, о своей собственной трусости. Чтобы они шли в церковь, ставили свечи и платили за спокойствие, которого на самом деле можно было бы добиться, просто вернув морю его старый, честный дар.

Он потупил взгляд.

— Я не признаю учений наследников Игнатия, но и сам переписать мир не могу. Мои двери открыты для всех, и я правда хочу нести глас божий. Будешь ли ты его слушать или нет, это только твой выбор и твое право. Любовь к Богу не должна быть построена на страхе и смерти.

В подвале повисла тишина, густая, как смола.

— Записи Игнатия... это не священные тексты. Это бухгалтерская книга. Список девушек из твоего рода. И сумма, которую их семьи платили, чтобы отсрочить «судьбу». А когда платить становилось нечем или море слишком бушевало... в списке появлялась отметка о «возвращении». Как у твоей бабушки. Тебя в этот список внесли в день твоего рождения, Кира. С пометкой «наблюдать». Твоя мать сбежала, сорвав их план. А ты... ты вернулась. И море, которое столетие ждёт не смерти, а разговора, увидев в тебе черты той самой, первой обманутой хранительницы, решило... напомнить о себе. Так, как оно умеет.

Кира взглянула на лист и увидела в нем имена своей бабушки, матери, а в самом низу страницы, дрожащим, словно от холода, почерком, написанное простым карандашом — своё.

— Так что же нам делать? — наконец выдохнул Сима. — Если не вести её к воде...

— Вернуть ему то, что у него украли, — тихо сказал батюшка. — Но как... Я не знаю. Этого не знал даже Игнатий. Он лишь знал, как запугать. Как управлять. А как исправить — боялся даже думать.

— А мой платок... — начала Кира, доставая из кармана кусок ткани.

— Он лишь хорошая подделка, созданная по воспоминаниям былых времён. Море, должно быть, увидело его на запястье Серафима и... узнало почерк, но не почувствовало души. Оно вспомнило старую боль. Как человек, которому показывают фотографию украденной когда-то любви.

— И как нам найти настоящий платок? — поинтересовался Сима.

— Игнатий забрал его как трофей, но после начал бояться. Видел в этих волнах вышивки свою погибель на дне. И сам решил избавиться от него. Говорят, он его лишь спрятал, чтобы оно не досталось морю. Может, в его записях есть информация об этом. Я не знаю. Это всё, чем я могу вам помочь.

Он вздохнул и поднялся с бочки.

— А теперь уходите. И если решитесь искать этот платок... Помните, что вы идете не на войну, а на первую за столько лет честную встречу. Вам нужно вернуть доверие.

Он сделал шаг назад, растворяясь в тени за кольцом света от лампы, словно отпуская их в свободное плавание. Его роль была сыграна.

Сима взял Киру за локоть. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми, словно якорь в этом море леденящих откровений.

— Пошли. Этого достаточно, чтобы знать, куда копать.

Глава 14.

— И куда мы пойдем? — крикнула Кира, стараясь перекричать дождь, вновь обрушившийся на них, как только они покинули церковный двор.

Она спрятала все записи под курткой, чтобы те не промокли. Сима шел впереди, сгорбившись против ветра, бурча что-то себе под нос и размахиваясь свободной рукой, будто отгоняя невидимых врагов или отгоняя ненужные мысли.

— Я ничего не слышу! — взволнованно лепетала девушка, поравнявшись с ним.

— Я говорю, — обернулся парень. Его лицо в тусклом свете уличного фонаря было мокрым и напряжённым. — Что теперь нам нужно найти место, где спрятан платок, у тебя есть идеи? — Кира, чувствуя, как холод проникает под одежду, лишь безнадежно покачала головой. — Может, снилось тебе что, знаки какие были? Образы? Ощущения?

— Нет, — снова ответила она. — Снится мне всегда один и тот же сон. Мужчина в воде. Вода. И чувство... Чего-то высокого. Словно иногда я смотрю на себя сверху вниз.

— Не то, — резюмировал Сима с усталой констатацией факта. — Нам нужно что-то большее.

Он вдруг остановился, и едва не налетела на него. Задумался. Вода с его капюшона медленно стекала на переносицу, попадая в рот, из-за чего он, морщась, постоянно стряхивал ее ладонью.

— Давай вернёмся ко мне, — твердо заявила она, хватая его за рукав. Ее пальцы со всей силы сжали мокрую ткань, будто она хотела высечь свою злость на его куртке. — Нечего делать под этим дождем. Расспроси дедушку, пересчитаем дневник, посмотрим на записи под другим углом.

Серафим позволил ей взять себя под руку и, не сопротивляясь, направился к дому Евсея. Их шаги, заглушаемые шумом дождя, вдруг стали тяжёлые и неуверенные, будто каждый из них нес непомерный груз только что услышанного.

Дверь доброжелательно скрипнула, когда они вошли внутрь, словно дом с облегчением принял уставших путников. Возле плиты, окутанная паром кастрюли, показалась спина дедушки. Он не обернулся, лишь замолк на полуслове старой, бессвязной песни, которую обычно напевал, когда нервничал.

— Как ваша вылазка? — поинтересовался он.

Кира, на ходу снимая с себя одежду, зашла на кухню и, ещё не отдышавшись, выпалила всё, что узнала. Слова путались, она сама себя перебивала, то возвращаясь к началу, то вновь добавляя новые факты истории, тыкала пальцем в воздух, словно указывая на конкретные строки или изображения, видимые лишь ей самой. Евсей стоял неподвижно, лишь рука его, всё это время державшая ложку, медленно опустилась, и ложка с тихим звоном упала в кастрюлю.

— ...И в этих записях, — Кира, наконец, положила на стол мятые, но целые листы. — Всё это время были наши имена.

— Жаль... — с особой грустью вздохнул Евсей. И это слово повисло в воздухе. — Жаль, я не знал этого раньше. Тогда, может быть... — он с тоской посмотрел на волны и сжал кулаки. — Я так и знал, что здесь что-то нечисто... Но позволил этому страху поселиться во мне. Было проще винить судьбу, чем искать подвох в словах людей, носивших крест...

— Дедуля, — ласково позвала она, обхватывая его дрожащие руки своими ледяными пальцами. — Всё это не приговор, не проклятие и не твоя вина. Теперь мы знаем, с чем имеем дело, знаем, как с этим бороться и как всё исправить. Мы почтим память бабушки, моей мамы и всех, кто умер из-за злого умысла Игнатия.

— Нам нужно лишь знать, где мог быть спрятан платок, — вступил Серафим. Он стоял в дверном проёме всё ещё мокрый, словно боясь оказаться названным гостем.

— Я не знаю, — дедушка вдруг стал очень уставшим, его тело обмякло, а голова опустилась на руки. С помощью Киры он сел за стол и какое-то время молча сидел, разглядывая сквозь пальцы рукописи. Указательным пальцем он провёл по имени своей жены. Таниша. Оно было выведено так аккуратно, так скромно, словно и вовсе не подразумевало смерть.

— Она... Она правда верила в эту сказку, — сказал он, словно обращаясь к своему прошлому. — Она хотела всех спасти, быть частью этой красивой, придуманной легенды... А я... Просто позволил ей стать их жертвой. И добровольно отправил на смерть.

— Она была лишь жертвой обстоятельств. Жертвой Игнатия и его наследников, — Кира присела возле него на колени. — Он хотел забрать у нас самое дорогое — память. Но сколько бы ты ни сжигал книг, в семье прямо в нашей крови, в ДНК всё ещё течёт правда, и мы можем её найти. Подумай. Не о том, к чему это привело. О том, что было раньше. Где могло быть то место? Где спрятали единственное, чего желало море?

Евсей покачал головой.

— Я думаю, — прошептал он. — Раз эти девушки, невесты, всё это время жили где-то, значит, всё ещё может стоять их дом. А для Игнатия, человека, ненавидящего всё, что было связано с ним, было особой усладой разрушить семейное гнёздышко. Думаю, нужно найти хижину или пещеру, в которой всё это время жили невесты. Она должна быть у самого моря, там, где никто бы не подумал их искать. Где море и стены, и крыша, и пол.

Сима молча подошёл и поставил на стол кружку с водой, стоявшую возле плиты. В дрожащей воде вдруг отразился свет от лампы.

— Вы могли бы знать... Где эта хижина? Хоть намёк. Старая страшилка. Песня вашей жены. Хоть что-нибудь?

Дед снова взялся за бумаги. Он внимательно изучил все имена, суммы денег, что с каждым десятилетием увеличивались в несколько раз, рисунки с изображением языческих символов и знаков. Он перебирал их медленно, словно они были его второй кожей, вчитывался не в слова, а в линии, пробелы между строк, кляксы, оставленные по ошибке, в дрожащие буквы.

— Место... — прошептал он, переворачивая листы, и замер.

Кира и Сима переглянулись. Он едва дрогнул пальцами здоровой руки, поднял бровь. В его взгляде читалось: «Не трогай, пусть он идёт своим путем». Кира в ответ лишь чуть кивнула и затаила дыхание.

— Дай сюда свою косынку. — неожиданно скомандовал Евсей, протягивая руку ладонью вверх, продолжая смотреть в листы.

Кира вздрогнула и, найдя глазами брошенную куртку, пошарила в карманах, извлекая белый, уже безнадежно мятый платок.

Тот развернул ткань на столе, рядом с бумагами. Долго, почти гипнотически водил пальцем по вышитым узорам, сопоставляя их извивы с линиями на бумаге. Потом его палец — грязный от угольной пыли и старой земли — замер на одном узоре. Несколько изогнутых, острых линий, пересекающихся в одной точке. На ткани они отливали мокрой синевой, на бумаге были прочерчены чёрным графитом так уверенно, что бумага порвалась.

— Смотрите, — его голос стал сухим. — Один в один.

Серафим наклонился, заглядывая ему через плечо.

— Похоже на горный хребет. Только на материке вряд ли встретишь что-то подобное.

— Гора? — переспросила Кира, подбираясь ближе на коленях.

— Позвольте, — Сима бережно взял косынку из рук старика и подошёл к самому дальнему окну, что граничило с комнатой Киры. Он поднял ткань против стекла, за которым бушевала чёрная, неразличимая масса ночи и воды. Он вглядывался сквозь вышивку, будто пытался наложить её узор на невидимый ландшафт за окном.

В комнате воцарилась тишина, настолько полная, что слышно было, как потрескивает от напряжения лампочка в люстре и как с крыши за окном срывается тяжёлая капля.

— Эта форма... — наконец произнёс Сима, не оборачиваясь. — Я её знаю. Мы, моряки, её знаем все. Её силуэт виден за милю, и все шкиперы дают ей крюк. Рифы под ней — словно ножи, ни один корабль не проплывет. — Его голос звучал ровно, профессионально. — У нас она называется «Гребень Морской Девы».

— Гребень чего? — Кира поднялась, подходя к нему.

— Морской Девы, — повторил он, наконец опуская руку с платком и поворачиваясь к ним. — Нас часто старшие пугали, что в море водятся сирены, а у подножия этой горы, похожей на гребень, они как раз и обитают. На самом деле там места просто опасные, рифов много, да и скалы острые из воды торчат, поэтому плавать возле нее опасно, но легенда была красивая. Думаю, чтобы что-то спрятать, лучшего места и не найти.

— Гребень Морской Девы, — прошептала Кира, и слова эти повисли в воздухе, обретая вес и плоть. Они пахли солью, водорослями и древним, неподвижным страхом.

Евсей поднял на неё глаза. В них не было паники. Была та же твёрдая, выстраданная ясность, что вела его когда-то по берегу за руку с любимой.

— Значит, туда, — тихо сказал он. — Если Игнатий спрятал это там, значит, был уверен, что могилы надежнее нет. Он охранял свою тайну не замком. Самим морем. И тем, что ни одна живая душа... ни одна нормальная живая душа... не сунется в это гиблое место добровольно.

Евсей поднял на неё глаза. В них не было паники. Была та же твёрдая, выстраданная ясность, что вела его когда-то по берегу за руку с любимой.

Молчание длилось недолго. Его разорвал скрип отодвигаемого стула. Сима подошёл к столу.

— Значит, идём. Прямо сейчас, — объявил он. Делать в этой комнате больше нечего. Ждать у моря погоды — дело гиблое. Любая минута промедления отдавала их на растерзание собственным сомнениям. — Нам нужен трос. Длинный, крепкий. Или хорошая верёвка на всякий случай. Фонари, которым не страшен дождь. Нож, — он перечислял, глядя в пространство за окном, мысленно проверяя снаряжение.

— У меня в сарае есть старый ялик, — тут же, без колебаний, отозвался Евсей. Казалось, решимость Симы вытянула и его из трясины отчаяния. — Вёсла целы. И трос для якоря найдётся.

— Ялик не пройдёт через скалы, — Сима покачал головой. — До «Гребня» нужно идти по воде, но к самой скале — вдоль скал, по камням. Пешком. В лучшем случае — вплавь на последних метрах. Он посмотрел на Киру, оценивая не её, а выносливость. В его глазах промелькнула неуверенность. В это мгновение ему показалось, он понял, что чувствовал Евсей, когда держал в последний раз Танишу за руку.

— Я поплыву, — сказала она просто. В её голосе не было страха. Было то же леденистое понимание неизбежности, что и у него. — Если нужно будет.

Дедушка поднялся, его суставы хрустнули. Он подошёл к Кире и по-отцовски приложил ладонь к ее щеке.

— Дочка, будь осторожна. Я знаю, что у меня нет полномочий уговаривать тебя остаться... Но я не хочу потерять и тебя.

Кира молча кивнула, сдерживая напряжение. Казалось, она вот-вот расплачется от осознания принятого ей решения. Его она точно считала правильным.

— Тогда соберём, что можно на суше. Спички в жестяной коробке. Сухари, чтобы силы не покинули. — Он уже двигался к буфету, и в его спине вдруг проглядывала не старческая сгорбленность, а собранность солдата, готовящегося к последнему походу.

— Я схожу домой, — сказал Сима. — Возьму свой нож, фонарь, сигнальные ракеты на всякий случай. И... — он запнулся, глядя на Евсея. — Если что... мои бабушка и...

— Я скажу, что ты был здесь до утра и ушёл в море на разведку, если что, — коротко кивнул старик. Ложь была горькой, но необходимой, и они все это понимали. — Теперь иди. Быстрее. Возвращайся до рассвета. Пока деревня спит. Будем надеяться, что погода уляжется. И не забудь поесть! На голодный желудок вам горы не сломить!

Сима кивнул, и через мгновение дверь захлопнулась за ним, впустив внутрь короткий, ледяной порыв ветра и звук удаляющихся быстрых шагов.

Кира и дед остались одни во внезапно оглушительной тишине. Звуки их движений — стук жестяной коробки, шорох холщового мешка — казались невероятно громкими.

— Дедуль, — тихо сказала Кира, помогая ему набивать мешок твёрдым, как камень, хлебом, бинтами и аптечкой первой необходимости. — А что, если мы... не найдём?

Он остановился и посмотрел на неё.

— Тогда хоть мы будем знать, что искали не там, где все. А там, где должна быть правда. И это уже не будет поражением. Это будет... другой вопрос. К которому мы будем готовы.

Он положил ей в руки маленький, заточенный в кожаную оправу, компас. Стрелка дрогнула, указывая на север.

— Возьми. Море у «Гребня» сбивает с толку. Оно может заставить забыть, где берег. Эта штука — нет. Она точно будет помнить.

Кира сжала холодный металл в ладони.

За окном, в разрыве туч, на миг блеснула луна. Она серебрила гребни далёких волн и очерчивала на горизонте зловещий зубчатый силуэт, похожий на гигантский гребень, вонзенный в хребет мира.

Они собирались в молчании, и каждая вещь в рюкзаке ложилась со смыслом: не просто снаряжение, а слова для диалога с морем, который они собирались начать на рассвете.

Глава 15.

Кира стояла на пороге, экипированная всем необходимым: плотные брюки, заправленные в тяжёлые берцы, что удалось найти в сарае, кофта с длинными рукавами, плотно прилегающая к телу, и ветровка на случай, если будет холодно. На её плечи давил походный рюкзак, по бокам которого торчали бутылки с водой. Он впивался лямками в кожу, напоминая, что обратной дороги может и не быть. Тело отзывалось ноющей тяжестью на каждое движение.

Она была полна решимости и желания закончить череду страданий своей семьи и показать всем, что каждый достоин жить свою жизнь.

Дедушка, положив руку ей на плечо, смотрел за горизонт. Ладонь его была шершавой, тёплой и невероятно тяжёлой, будто в ней был спрессован весь вес его прожитых лет и боли. Она чувствовала, как поднималась его грудь, как воздух стремительным потоком выходил из лёгких, чувствовала биение его сердца. В этом прерывистом дыхании клокотал невысказанный страх и гордость. И эти звуки были намного ценнее слов.

Дождь на время перестал, оставив после себя лишь тяжёлые тучи, свисающие с неба, словно потолок на чердаке. Мир казался вымытым до блеска и звенящим от напряжения. В воздух ударил принесённый ветром резкий солёный запах — запах отлива, холодного песка, обнажённых ракушек и чего-то медного, предгрозового. Она знала, что море ждёт её там, на гребне Морской Девы.

Издалека, разрезая утреннюю муть, показалась белобрысая голова Симы. Он не бежал, а двигался той особой, моряцкой походкой, когда ноги вязнут в неустойчивой почве, а корпус держится ровно, стараясь не подскользнуться на влажных камнях. Парень был одет как солдат или пеший турист: камуфляжные штаны, тёмно-синяя футболка, тяжёлые сапоги, в которых он, казалось, и родился. В его движениях чувствовалось скошенное, звериное внимание ко всему вокруг — к камням под ногами, к крикам птиц, к выражению её лица. А может, он просто боялся, что море может отнять у него кого-то ещё...

— Похоже на наши похороны, — хрипло поздоровался он, протягивая руку, украшенную мозолями и свежими мелкими царапинами, Евсею.

— Ты же вернёшься, — не спросил, а приказал старик, отвечая на рукопожатие так крепко, что кости хрустнули.

Сима коротко кивнул, не в силах солгать прямым взглядом, и повернулся к Кире.

— Идём?

— Идём.

Солнце медленно вставало из-за горизонта, лишь беспомощно золотя края свинцовых туч. Крики чаек эхом раздавались в воздухе и висели в нём колючими, тревожными кольцами. Какое-то время они шли молча, сначала по твёрдой земле двора, потом по мокрой, скользкой траве спуска, потом — по первой, ещё тёплой от недавнего песка, гальке. Они не знали, с чего начать, и нужны ли слова вообще. В молчании между ними тонули все ненужные фразы. Они ещё не знали, с чего начать. Но уже понимали — главные слова им предстоит сказать не друг другу. А тому, чьё дыхание они уже чувствовали спиной — старому, обиженному морю.

Огромная скала нависала над ними, поглощая пространство. Её чёрный, отполированный веками бок не отражал свет, словно был провалом в реальности. Громкие удары волн о подножье казались биением чудовищного сердца, и каждый удар отдавался в земле под их ногами сокрушительным гулом.

Сима, который, казалось, проворачивал это уже множество раз, ощупывал камни, стараясь найти наиболее устойчивые платформы: камень мог быть крепким, но покрытым невидимой плёнкой морской слизи. Дойти до подножья Гребня было несложно, они сделали это ещё до того, как солнце поднялось в зенит, но вот подняться наверх и найти пещеру казалось чем-то невыполнимым. Как карабкаться по позвоночнику спящего гиганта.

Кира, для которой мир раньше делился на твёрдую землю и воду, теперь втискивала пальцы в леденящие щели, повторяя движения парня. Каждое его указание — «пяткой дави сюда», «не смотри вниз» — она ловила, как спасательный круг, словно от этого и правда зависела не одна жизнь. Она коснулась чёрной скалы, пытаясь понять, что же хочет нащупать Сима, и под пальцами камень вдруг отозвался странной, едва уловимой пульсацией, как живая плоть под тонкой коркой струпьев.

И тогда она услышала голос.

— Иди ко мне.

Она обернулась, и мир перевернулся. Под ногами не было камней. Была вода. Тёмная, тяжёлая, поднимающаяся до груди. А перед ней, рассекая толщу, словно оно было ему родной стихией, стоял тот самый мужчина. Волосы его не колыхались в воде, а тянулись за ним, как водоросли, а глаза были того же аквамаринового цвета, что и её платок.

— Просто иди ко мне, — повторил он, делая шаг вперёд, и вода вокруг него не сопротивлялась, образуя тихий водоворот.

Кира отрицательно покачала головой, пятясь назад. Она ответила ему впервые. Дно под ногами было илистым и засасывающим.

— Прости меня! — выкрикнула она, и голос под водой звучал хрипло и чуждо. — Мы всё исправим! Мы вернём!

— Пожалуйста, — его лицо исказила гримаса боли. — Иди ко мне. Мне так одиноко. — На его щеках, смешиваясь с солёной водой, блеснули слезы, но были ли они его — или самой морской пучины?

— Кира! — голос пробился сквозь толщу воды, как луч сквозь тучи. Мир задрожал, закачался. — Кираз!

Она моргнула, и холодная тяжесть воды сменилась жёстким давлением камней. Она лежала на земле, а её тело сотрясалось от яростных толчков. Сима держал её, вцепившись в плечи, лицо его было белым от гнева и непрожитого страха.

— Ты в норме? Говори! Ты меня слышишь?

— Что... Что произошло?

— Ты сорвалась. Повисла на одной руке, как тряпка, а потом просто обмякла и повисла. Я еле удержал. А потом лежала без сознания. Дышала, но не просыпалась.

— Долго?

— Целую вечность, — его голос сорвался. — Около часа. Я думал... — Он не договорил, стиснув зубы.

Кира коснулась рукой лба. Голова гудела, будто в ней отдавался тот самый гул прибоя. Она была мокрой — не от моря, а от холодного, обжигающего пота.

— Что там было? — спросил он, не отпуская её взгляда, выискивая в зрачках остатки того мира.

— Где?

— В твоём видении. Ты стонала. Шептала «прости». Там точно было что-то.

— Он... просто звал меня и всё. Просил подойти. Я не знаю.

Сима медленно выдохнул.

— Как думаешь, это может повториться?

— Да, — прошептала она, и её собственный голос показался ей слабым и потерянным. — Мне кажется, чем мы ближе к цели, тем громче он... оно... пытается до меня докричаться. Словно мы ступаем на его территорию.

Она попыталась опереться на скалу, но ноги подкосились. Сима поддержал её под локоть.

— Ты сможешь идти? — В его голосе не было нетерпения, только холодная оценка рисков. — Или останешься здесь, пока я не найду пещеру? Я вернусь за тобой позже.

— Нет! — Она вцепилась в его руку так, что её ногти впились в кожу его запястья. — Не бросай меня. Не оставляй одну с ним. — Он посмотрел на её пальцы, потом медленно, с невероятным усилием, расслабил своё напряжение.

— Ладно, — выдохнул он. — Значит, устроим небольшой привал. Попей воды. И съешь что-нибудь. Ты вся дрожишь. А потом... потом мы найдём эту чёртову пещеру вместе. И посмотрим, что оно там такое страшное спрятало, что даже духам покоя не даёт.

Он говорил о духах, но его взгляд был устремлен не на скалу, а на море внизу — тёмное, бездонное, хранящее в себе ответ, который, быть может, им совсем не хотелось услышать.

— Я знаю, что оно не даст мне упасть, — вдруг заговорила Кира, её голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой уверенностью, что бывает у людей, узревших истину.

Серафим, жевавший сухарь, замер. Он смотрел на неё с удивлением, с медленно нарастающим, леденящим ужасом. Он видел это выражение лица раньше. На палубе корабля, когда Русик перед гибелью улыбнулся волнам и сказал: «Смотри, мать зовёт».

— Оно хочет помочь, ему тоже страшно и... одиноко.

— Одиноко? — Сима выплюнул слово, как отравленный кусок. — Это не «оно», Кира. Это вода, камень и смерть. У них нет чувств. И их одиночество топит людей.

— Это не повод подвергать тебя опасности, — его голос стал низким и опасным, как рокот прибоя перед штормом. — Что бы было, если бы я не привязал к тебе верёвку? Ты бы сейчас лежала внизу, разбитая, а не плакала тут о его одиночестве.

— Он не дал бы мне упасть, — повторила она, и в её взгляде, устремлённом прямо на него, было невыносимое спокойствие. Вызов всему его опыту, всей его моряцкой логике.

Этот взгляд сорвал с него все тормоза.

— Конечно! — он резко встал, и эхо ударило по скалам. — Зачем нам думать о безопасности, ведь тебе приснился мужик, который обязательно тебя спасёт! Зачем нам верёвки, крючья, здравый смысл? Зачем тогда мы пошли сюда вместе? Столько собирались, готовились? Всё же так просто! Может, море тебе ещё и скалу раздвинет? Найдёт пещеру? Может, ты там ещё жить останешься, раз уж вы такие друзья? — Его слова били, как молотом, каждое — точнее предыдущего. Голос дрожал не от злости, а от беспомощной ярости, и отражался от гладкой поверхности скалы, умножаясь, превращаясь в хор невидимых обвинителей.

Кира молча отвернула голову, сжавшись в комок. Её плечи затряслись, но звука не было — слёзы текли беззвучно, впитываясь в ткань куртки.

Тишина после его взрыва была страшнее крика. Сима задохнулся, словно сам наглотался солёной воды. Гнев испарился, оставив после себя язвительное, горькое чувство вины.

— Прости... — прошептал он, и это слово повисло в воздухе жалким и ненужным. — Я... Я не хотел... _ Он потянулся, чтобы коснуться её плеча, но рука замерла в сантиметре от ткани, будто боялась обжечься. И замолк.

Море внизу, словно услышав его, ответило долгим, протяжным завыванием. Оно поднималось по скале, облизывая камни ледяным языком. Они поднялись лишь на первый выступ этого каменного чудовища. А впереди, извиваясь, как хребет дохлого дракона, уходили ещё десятки таких же — острых, коварных, напитанных вековой сыростью и отчаянием скал. И где-то там, в самом сердце этого кошмара, должна была быть пещера или дом, где невесты приносили жертву морю.

— Я просто боюсь... — его голос сорвался, стал тихим и разбитым, каким она его ещё не слышала. Он не смотрел на неё, уставившись в камень под ногами. — Я боюсь, что оно... море... заберёт тебя так же, как забрало моего отца, как всех моих товарищей, капитана... Просто... утащит в глубину, и я даже тела не найду, чтобы похоронить. Я пошёл сюда только из-за этого. Чтобы быть между тобой и водой. Чтобы в этот раз... в этот раз успеть. И делаю всё это тоже. И злюсь... Потому что смотрю на тебя и уже вижу, как ты отдаляешься. Там, внутри. Туда, где я за тобой не успею.

Вместо ответа Кира медленно, преодолевая обиду и боль, придвинулась. Она не обняла его. Она просто положила голову ему на плечо, уткнувшись лбом в жёсткую ткань его куртки. И тихо, судорожно, наконец позволив себе слабость, заплакала. От страха, который был теперь общим. И от того, что в этом ледяном, враждебном мире её единственной твёрдой опорой был он — такой же напуганный, злой и упрямо стоящий между ней и бездной.

Он не обнял её в ответ сразу. Сначала его рука опустилась на её спину, просто легла. Потом пальцы вцепились в ткань её рюкзака, сжимая её так, будто хотели пригвоздить к месту, к этому камню, к жизни. И только тогда, когда её рыдания пошли на убыль, он притянул её крепче, закрыв глаза, и его щека прижалась к её мокрым от слёз волосам. Они сидели так, две души на спине каменного чудовища, а море внизу выло, и его вой был теперь не угрозой, а фоном для их хрупкого, выстраданного перемирия.

Путь они продолжили не сразу. Повисла тяжёлая, неловкая пауза, будто после ссоры в тесной комнате. Какое-то время каждый мялся, по несколько раз бессмысленно перебирал вещи в своём рюкзаке, не в силах найти слова и жесты, чтобы снова стать командой.

Сима первым нарушил молчание. Он размотал верёвку и протянул ей конец.

— Я знаю, что оно может тебя защитить, — сказал он, и его голос был приглушённым, но твёрдым. — Но позволь и мне попробовать. Дай мне шанс сделать то же самое.

Кира молча кивнула, и этот кивок был больше, чем согласие — это было доверие, возвращённое по крупицам. Она обвязала тугую, пропитанную морской солью верёвку вокруг талии, затянула узел так, чтобы он не давил. Она поднялась, и в этот момент в тёмной, отполированной до зеркального блеска поверхности скалы мелькнуло отражение. Не её. Женщины с распущенными волосами и печальной улыбкой. Лицо промелькнуло и растаяло так быстро, что не удалось разглядеть черты, но сердце ёкнуло знакомой, родовой болью. Таниша. Кира нервно сглотнула ком солёного воздуха и страха и шагнула за Серафимом, вплетаясь в верёвку, которая теперь связывала их не только физически.

Дальше был не путь, а испытание на прочность костей и рассудка. Остальные скалы «Гребня» не были похожи на первую. Они были другими чудовищами. Одна — зубчатая, как пасть акулы, и им приходилось просачиваться между острыми выступами, оставляя на одежде клочья ткани и капли крови от мелких порезов. Другая — гладкая, как стекло, и наклонная. Они ползли по ней, цепляясь пальцами за микроскопические шероховатости, а верёвка между ними натягивалась, звеня от напряжения, живая нить над двухсотметровой пропастью, где внизу белела пена прибоя, похожая на слюну голодного зверя.

Воздух здесь был другим — густым, насыщенным взвесью солёной водяной пыли. Дышать было тяжело. Всякий звук — их шаги, тяжёлое дыхание, стук сердца в ушах — поглощался этим вечным рокотом, становясь частью гимна одиночества и ярости, что пело море своим каменным берегам. Они не разговаривали. Каждое движение, каждый намёк на жест руки, каждый встревоженный взгляд через плечо — был целой фразой, понятной только им двоим.

И вот, когда казалось, что этот каменный ад будет длиться вечно, между двумя сросшимися скальными исполинами открылся неожиданный просвет. Не просто расщелина. Маленький, невозможный здесь островок. Клочок золотистого, почти не тронутого ветром песка, зажатый в чёрных тисках камня. А на нём — сгорбленная, серая от времени и непогоды конструкция. Крыша давно провалилась, стены покосились, но в самом их изгибе, в том, как жалкие остатки балок цеплялись за скалу, угадывалось отчаянное, человеческое желание выжить. Создать дом там, где дома быть не может.

Кира, замершая на узком выступе, вдруг резко вытянула руку, чуть не теряя равновесия.

— Смотри! — её голос, сорвавшийся после долгого молчания, прозвучал хрипло и неестественно громко. Палец её дрожал, указывая вниз, в этот карман спокойствия среди всеобщего хаоса. — Там... Там что-то есть!

Расстояние до домика было пропитано смертельной угрозой. Спустившись с другой стороны скалы, они оказались на узком, скользком выступе, прямо перед морской пучиной. Их отделяло всего несколько метров бушующей, пенной воды и гладкая, чёрная, как обсидиан, поверхность скального хребта, на которую даже мох не смел цепляться.

— Нужно плыть! — заявила Кира, сбрасывая с плеч давящую тяжесть рюкзака. Её движения были резкими, почти истеричными от нетерпения. Она уже тянула молнию на куртке.

— Нет. — Словно стальная ловушка, сомкнулась рука Симы на её предплечье. — С ума сошла? Не зря здесь тонут корабли. Под водой — лес из острых скал. Тебя разрежет на ленты. Или швырнёт о камни. Это самоубийство. Идём по скале.

— Это очень долго! — её голос взвизгнул, сорвавшись в крик отчаяния. — До хижины — рукой подать! Мы на скале будем ползти час или больше! Вдруг мы не успеем до захода солнца? Вдруг начнётся шторм и его смоет, как щепку? Вдруг кто-то нас уже видит и спешит сюда, чтобы всё испортить?

— Плыть нельзя! — прорезал воздух его голос, низкий и окончательный, как приговор капитана. Он впился в неё взглядом, пытаясь передать весь леденящий ужас, который он видел в водоворотах «Гребня».

— Тогда оставайся тут, — выдохнула она, вырывая руку, — или помоги мне их обойти. Но я иду.

Серафим ещё какое-то время сжимал её руку, и в его пальцах боролись страх и понимание. Он чувствовал дрожь её кожи, её непоколебимую решимость, которая была страшнее любого шторма. А потом, без слов, сдавленно выдохнув, разжал пальцы.

— Ладно. — Он говорил уже другим, быстрым, деловым тоном, маскируя панику действием. — Сложим вещи здесь. — Он указал на небольшое углубление, которое, по всей видимости, было выточено водой за тысячелетия. — Берём самое необходимое в непромокаемых пакетах и...

Он не успел договорить. Кира уже оттолкнулась от края, её тело изогнулось в нелепом, отчаянном прыжке, будто она бросалась не в воду, а в объятия.

— Кира, смотри куда...! — его крик утонул в оглушительном плеске.

Голова Киры исчезла в чёрной, ледяной воде. Пузыри воздуха вырвались на поверхность и лопнули. Секунда. Сердце Симы замерло. Две. Он инстинктивно рванулся к верёвке. Три. Они тянулись вечностью. И тогда...

Вода вокруг неё... замерла. Она отступила. Сначала медленно, нерешительно, как зверь, уступающий дорогу. Потом — быстрее, с тихим шипением и журчанием, обнажая мокрый, тёмный песок и скользкие от водорослей камни. Кира, сначала погружённая по грудь, коснулась ногой дна. Потом — второй. И вот она уже стояла по щиколотку в воде, которая продолжала отходить, словно гигантская завеса, открывая перед ней дорогу. Теперь перед ней лежал узкий, мокрый коридор — песок и камни. А по бокам, величественно и грозно, как стены мифического города, возвышались острые скалы. Море не исчезло. Оно стояло стеной, сверкая тёмной зеленью и белой пеной на гребнях, готовое в любую секунду обрушиться обратно.

Кира сделала первый шаг. Потом второй. Она шла по земле спокойная и уверенная, будто это было не дно моря, а парковая аллея. Волосы её, мокрые, струились по спине тёмными водорослями.

Сима, застывший на выступе, пребывал в полном, оглушающем шоке. Его разум отказывался верить. Это было невозможно. Противоестественно. Но он видел. Видел, как стихия расступилась по первому зову её шага. Охваченный леденящим благоговейным ужасом, он, двигаясь на автомате, быстро привязал к скале верёвку и стал спускаться. Его ноги дрожали, он ступал на обнажившееся дно с опаской смертника, входящего в святилище. Он догнал Киру, идущую впереди, и не мог отвести взгляда от водяных стен по сторонам. Он постоянно оглядывался, спина его горела от ожидания удара, сердце колотилось в горле. Он боялся, что море вот-вот захлопнется над ними, как гигантская ладонь, и отправит их на дно — уже навсегда.

Вот они ступили на землю, нетронутую водой, и морские волны тут же с рокочущим вздохом сомкнулись за их спинами, запечатав отступление. Пространство превратилось в тупик, в каменный мешок со стенками из жидкой, сверкающей темноты. Воздух стал густым и тихим, заглушающим даже биение собственного сердца.

Серафим вздрогнул от этого оглушительного безмолвия, нарушаемого лишь тихим шелестом воды за тонкой стеной. Его инстинкт кричал об опасности, о ловушке. Он обернулся, глядя на ту рябь, что отделяла их от мира, и ему почудилось в её мерцании тысячи глаз.

Кира же даже не обернулась. Она уверенно шла вперёд по золотисто-серому песку, усеянному мелкими, идеально отполированными камушками — словно сама земля здесь состояла из слёз, оплаканных морем. Она шла, словно её ноги помнили эту дорогу, словно в такт её шагам бился древний, забытый ритм. Она не искала глазами. Она тянулась — всем нутром, каждой клеткой, пропитанной той же солью, что и эти камни — к низкому, тёмному проёму в скале, что зиял впереди. К тому самому обветшалому навесу, который теперь, вблизи, казался не хижиной, а вросшим в камень скелетом чего-то живого, когда-то согретого дыханием и надеждой.

Ещё несколько шагов — и они оказались перед ним. Не было двери. Был лишь чёрный прямоугольник входа, из которого пахло сыростью, прелой соломой и чем-то сладковатым — как сухие, забытые полевые цветы. Свет сюда почти не проникал.

Кира остановилась на пороге, и в этот миг её уверенность дрогнула. По спине пробежала дрожь. Это место знало её. Ждало. Она медленно подняла руку, коснулась пальцами грубой, шершавой поверхности косяка, почувствовала под подушечками выбоины, царапины — может, следы от ногтей той, что жила здесь до неё.

— Здесь, — прошептала она, и шёпот её был так тих, что его едва не заглушил вечный гул за спиной. — Здесь оно и лежит.

Сима подошёл вплотную, заглядывая в темноту. Его фонарь выхватил из мрака клочки былого: обломок глиняной кружки на земле, сгнившую до цвета пепла циновку, и в самом углу — грубый каменный выступ, похожий на алтарь или ложе. А на нём...

Свет скользнул по чему-то, что не было камнем. По потускневшему, но всё ещё различимому пятну цвета. Голубого. Как её глаза. Как глубина в ясный день.

Он не успел сделать шаг. Кира уже вошла внутрь, исчезнув в чёрном прямоугольнике. Сима, превозмогая ледяной ком в горле, шагнул за ней. Холод и тишина поглотили их. Снаружи, за тонкой стеной скалы, море продолжало дышать, но здесь его дыхание казалось лишь далёким сном. Здесь было царство пыли, тлена и той самой правды, ради которой они проделали этот путь.

Глава 16.

Кира осмотрела небольшое помещение, освещённое лишь лучом фонаря. Казалось, что девушка, жившая здесь, просто исчезла, оставив приметы обихода, утварь и свои драгоценности. Здесь было небольшое место для сна, множество предметов для перетирания соли, мягких камушков и ракушек. Здесь не просто жили, но и готовили ритуальные подношения. На стене над матрасом, напоминающим кровать, висела прекрасная ракушка в виде сердца.

Девушка осмотрелась. Ящики были полны трав и сушеных фруктов. Камушки разных цветов, инкрустированные в стену, переливались от попадания на них света, складываясь в причудливый узор — то ли карту звёздного неба, то ли схему течений. Здесь было уютно и спокойно. Как будто тебя забрали из огромного мира и поместили в место, где никто не сможет нарушить твой покой. Возможно, так бы и выглядел рай.

— Смотри! — раздался голос Симы, поднявшего ракушку в виде сердца. Он смотрел в проем в стене и даже не обернулся.

Когда Кира подошла ближе, то увидела небольшую дыру, в которой лежал кожаный блокнот, похожий на бабушкин. Рядом, аккуратной стопкой, покоились несколько свёртков голубой ткани. Кира коснулась верхнего — шёлк был сухим и холодным, как морская галька, но под пальцами будто бы дрожал, вспоминая чьи-то руки. Платки. Целая история, сложенная в квадраты. Убедившись, что в дыре не спряталась какая-то живность, она вытащила блокнот и сдула с него пыль.

Серафим тут же оказался рядом и осветил страницы своим фонариком. Внутри было много записей, связанных с травами и их классификацией. Аккуратные рисунки с подписями, целительными свойствами и описанием растения. Дальше шли практические знания и наблюдения за морем: как оно реагирует на подношения, о чём говорит во снах, как связана с ним природа. Казалось, что они нашли небольшую ручную энциклопедию с руководством.

Кира пролистала ещё несколько страниц и остановилась на надписи с большими буквами, гласившей: «ОПАСНОСТЬ».

— Стой тихо. Свет пляшет, я не разбираю букв, — сдавленно скомандовала девушка.

«Маменька учила меня быть послушной и всегда следовать правилам, но здесь правила приходится устанавливать самостоятельно и постоянно натыкаться на ошибки. Мои предшественницы тоже вели дневники, но даже там не написано, что делать, если оно начнёт злиться.

Недавно я проводила обычный ритуал на встречу весны и начало посева, но оно не приняло мои дары. Просто отказалось от последней ветви ржи и яблок, что я хранила всю зиму. Они выплыли на берег и сгнили за несколько часов.

С чем это связано?

Я хотела спросить у него во время медитации, но даже там не смогла достучаться. Он был в обиде.

Я стала проводить дни возле него, ничего не ела и не возвращалась в хижину, лишь бы понять, что происходит.

***

Мой платок перестал сиять, и я сложила его к остальным. Наверное, родилась новая невеста, которая скоро сменит мой пост.

***

Сегодня на скале я видела мужчину. Он что-то высматривал. Я боялась, что он меня заметит, и скрылась в доме. Грядет что-то ужасное».

***

Сегодня мне приснилось море. Оно всё знает. Всё понимает. И теперь это знаю и я. Что мне делать?

Следующие записи были перечеркнуты, но в нижнем краю страницы была маленькая подпись: «Для новой невесты».

Кира дрожащими руками перелистнула страницу. В горле пересохло от чтения вслух. Сердцебиение участилось от предвкушения.

«Я знаю, что ты приедешь. Обязана прийти. Муж сказал мне, что его опорочили, унизили и хотят забыть. Сначала я не поверила, но после того, как тот мужчина снова оказался у моего дома, я поняла. Нашу многовековую традицию хотят нарушить. Этот мужчина злой и хочет нам навредить. Опасайся его, сестра!

Возможно, море скажет тебе самостоятельно, но я хочу тебя предупредить: возобновить ритуал будет непросто. Не хватит лишь вышитого платка. Нужно наше сердце. Чистое и искреннее. Нужна любовь. Всему миру нужна любовь. Тот мужчина был лишён любви и хочет забрать ее у нас с тобой. Борись. Люби. И приходи к морю, если оно позовёт».

Голос в её голове возник не сразу. Сначала — холод, разлившийся по позвоночнику. Потом — тихий, нарастающий гул, похожий на шум ракушки у самого уха. Кира подняла глаза и снова увидела его. Он стоял к ней спиной и смотрел вдаль, туда, где небо смыкалось с водой в одну сплошную, непроницаемую стену. Она выронила блокнот и побежала. Ноги вязли в иле, в горло попадала морская вода, лёгкие жгло.

— Постой! — кричала она, постоянно кашляя и выплёвывая солёную воду. — Постой же!

Он медленно, словно преодолевая сопротивление толщи, повернулся.

— Ты не она, — прозвучал голос. Не громкий, не злой. Пустой. — Не она...

Теперь она смогла увидеть его лицо: угловатые черты лица, будто их целую вечность точили камни, большие синие глаза с белым зрачком, словно это было отражение в воде. По щекам текли слезы, тонкие губы дрожали.

— Они меня снова обманули, — навзрыд крикнул он, и в этом крике была такая древняя, вымороженная обида, что у неё защемило сердце. — Ты не моя! Не моя! Они говорили, что ты моя невеста, но теперь я вижу... Ты не она.

Он исчез. Вода вокруг сомкнулась, поглотив свет. Грудь сдавило острой болью. Она начала задыхаться. Вода заполняла лёгкие и тянула на дно.

За те минуты, что она была там, вода поднялась. Сначала — просто по щиколотку, холодным, предательским языком лизнувшим подошвы. Потом — выше, до колен, сбивая с ног тяжёлые, рассохшиеся ящики. Теперь она прибывала с каждой секундой, с каждой судорогой её лёгких, с каждым ударом сердца, которое всё ещё билось — настойчиво, отчаянно, не желая сдаваться.

Сима рванул к ней, когда вода уже доходила ему до пояса. Схватил за шиворот куртки, рванул на себя, прижимая к груди. Её тело было обмякшим, безвольным — кукла, из которой выдернули нити.

— Кира! — он тряс её, бил по щекам, кричал прямо в лицо, но веки даже не дрогнули. — КИРА!

Вода поднималась. Она уже залила матрас, поглотила стопку платков, лизала край стола, на котором всё ещё горел фонарь. Свет бил снизу вверх, выхватывая из темноты искажённое, мокрое лицо Симы, его побелевшие пальцы, вцепившиеся в её плечи.

Он не слышал воя снаружи. Не чувствовал холода. Не понимал, что отчаянно, по-звериному тащит её к выходу, а волны бьют в грудь, сбивают с ног, заливают рот и глаза. Он видел только её — бледную, безжизненную, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам.

Вода дошла до подбородка. Фонарь мигнул и погас, погрузив хижину в непроницаемую, густую, как смола, темноту. Остался только звук — нарастающий гул прибывающей воды, её жадное, нетерпеливое журчание.

И её молчание.

Глава 17.

— Держись! Только держись! — кричал Серафим, вцепившись в её обмякшее тело и пытаясь удержать голову над водой. Она висела на его плече тяжёлым, безвольным грузом, и каждое движение давалось с таким усилием, будто море специально налило её одежду свинцом.

За это время вода поднялась. Она не просто вышла из берегов — она взбесилась, озверела, решила во что бы то ни стало добраться до них, ворваться в это последнее убежище и выкурить их оттуда. Она медленно, но неумолимо заполняла хижину. Сначала по щиколотку, скользкими, холодными языками облизывая подошвы. Потом по колено, сбивая с ног лёгкие, рассохшиеся ящики. Теперь — по пояс, заставляя Симу перебирать ногами, словно он уже плыл, а не стоял. Они оказались в ловушке. В каменном мешке, выход из которого море запечатывало с каждой секундой всё плотнее.

Кира, которая едва-едва могла открыть глаза и всё ещё не понимала, где находится её тело — здесь, в этой ледяной воде, или там, в темноте за его пустыми зрачками, висела на плече Серафима лицом вверх, глядя в низкий, нависающий потолок, на котором дрожали искажённые отражения воды. А он отчаянно, по-звериному, не чувствуя ни боли, ни усталости, ни того, что его раненая рука вот-вот откажет, пробивался к выходу.

Вода всё наступала, а волны обрушивались на голову, заливая рот, нос, уши, мешая дышать, думать, видеть. Серафим свободной рукой — той самой, которая ещё ныла и пульсировала после недавнего крушения, после отчаянных, слепых попыток залезть на эту проклятую гору, — держался за дверной проём. Пальцы скользили по мокрому, обросшему слизью камню, срывались, впивались ногтями в щели, находили новую опору и снова срывались. Ещё чуть-чуть — и его совсем покинут силы. Оставалась только воля. Упрямая, тупая, бессмысленная воля, которая кричала внутри: «Не здесь. Не так. Не сегодня».

Рука ныла, как загноившаяся рана, которой дышат солёным ветром. Мышцы натянулись до звона, до рези, до той последней границы, за которой — либо бездна, либо чудо. Он зажмурился, рванул себя вместе с ней вперёд, нащупал пяткой выступ в стене и, оттолкнувшись, подтянулся. Он подплыл поближе и в последнем, отчаянном рывке, собрав всё, что ещё теплилось в его измученном теле, силой вытолкнул Киру наружу.

Она не закричала. Не вздрогнула. Просто исчезла в белой, кипящей пене, а через мгновение её тело, словно поплавок, безвольно всплыло на поверхность. Отблеск от её одежды мелькнул и закачался на волнах, как одинокий буёк.

Вода почти заполнила всё пространство, оставив лишь небольшое, предательски малое расстояние до потолка. Сантиметров десять. Меньше ладони. Глоток воздуха — и тот приходилось выдирать у стихии. Сима всплыл наверх, ударился затылком о мокрый камень, зашипел от боли и сделал вдох. Воздух был солёным, рваным, его не хватало. Оттолкнувшись от стены, он нырнул в чёрную, ледяную муть и поплыл под водой в сторону выхода, ослепший, оглохший, ориентируясь только на инстинкт. Он отбрасывал всё, что мешало на пути: рассохшиеся доски, чьи-то забытые башмаки, охапки размокших, безнадёжно испорченных трав. Волны то и дело возвращали его назад, хватали за ноги, закручивали, бросали на стены, но несмотря на это он всё равно смог оказаться за стенами дома. Вынырнул, вцепился в ближайший выступ, повис на нём, хватая ртом воздух.

Он всплыл и осмотрелся. Кашель подступал к горлу, вырываясь наружу сухими спазмами. Лёгкие горели. Он увидел Киру. Она не тонула. Она медленно плыла к подводным скалам.

Собрав последние силы, выдавив их из себя, как выдавливают воду из промокшей тряпки, он нырнул за ней. Какое-то время он боролся с морской стихией. Глаза щипало из-за соли, веки опухли, мир превратился в расплывчатое, пульсирующее пятно. Перед ним мелькнула ладонь — бледная, тонкая, с обкусанными ногтями. Её ладонь. Он крепко схватился за её руку и рванул на себя, прижимая к груди, не давая вырваться, не давая утонуть, не давая снова уйти туда, откуда он, кажется, уже не сможет её достать.

Вместе с ней он доплыл до ближайшей скалы и вцепился в выступ, обвив рукой её плечи. Она была холодной. Слишком холодной. Даже для этой ледяной воды. Он держал её так, будто сжимал собственное сердце в ладони и боялся раздавить.

Кира закашлялась и открыла глаза. Они были пустыми, расфокусированными — не здесь, а где-то там, глубоко, куда он никогда не сможет нырнуть. Она резко впилась ногтями в его предплечье и забарахталась, вырываясь, отталкиваясь, царапая его кожу.

— Дура! Ты так утонешь! — выругался Серафим, стараясь поднять её повыше, сделать хоть что-то, лишь бы она перестала молотить руками по воде. — Замри! Слышишь? НЕ ШЕВЕЛИСЬ!

— Мне нужно обратно! — закричала она, в ее голосе блеснула холодная, ледяная одержимость. — Мы ещё не всё узнали, нужно обратно! Оно ещё не...

— Я не отпущу тебя! — прохрипел он, стараясь перекричать волны, ударяющиеся о камни с такой силой, что, казалось, сама скала дрожит. — Ты захлебнёшься! Хижину залило водой, там уже ничего не осталось, всё смыло, уймись! ЕГО ТАМ НЕТ!

— Не-ет! — протянула она, вытягивая руку вперёд, туда, где из воды всё ещё торчал край затопленной крыши. — Мне нужно с ним поговорить ещё раз. Я не договорила. Я даже не успела сказать ему, что... Я смогу всё объяснить. Я помогу ему. Я ОБЕЩАЛА!

— Себе помоги сначала! — рявкнул он, чувствуя, как пальцы, вцепившиеся в камень, предательски скользят, как силы уходят вместе с кровью из разодранной ладони. Он понимал, что устал. Что рука сейчас ослабеет и отпустит этот проклятый выступ. И тогда она просто утонет. Или они оба. Их унесёт волнами, разобьёт о скалы, утащит на дно, и всё закончится. Всё. Вот так. Нелепо. Несправедливо. Ничего не исправив.

Она не слышала его. Или слышала, но не принимала. Её тело жило отдельно от его слов. Кира продолжала вырываться, отталкиваясь от его груди, раздирая кожу на его шее, и вдруг — резко, неожиданно, без предупреждения — погрузилась под воду. Исчезла. Растворилась в тёмной, непроницаемой толще, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги.

Рука Симы дрогнула. Он всё ещё сжимал пустоту там, где только что была её рука. В груди кольнуло так остро, что на мгновение перехватило дыхание. Неужели он её потерял? Вот так просто — выпустил, не удержал, не успел.

Он замер, вглядываясь в воду, боясь даже моргнуть. Тишина длилась секунду. Две. Три. Вечность.

И тогда вдали, у самого входа в затопленную хижину, мелькнуло что-то светлое.

Вдали показалась голова Киры. Её мокрые тёмные волосы облепили лицо, но он всё равно узнал бы её из тысячи — по этой безумной, отчаянной решимости, по тому, как она разрезала волны, не чувствуя холода, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме одного: она плыла обратно. Туда, где минуту назад чуть не захлебнулась. Туда, где он вытащил её ценой последних сил. Туда, где ждал Он.

Глава 18.

Кира достигла домика, что уже скрылся под водой, и нырнула внутрь, на ощупь пробираясь сквозь дверной проем. Сердце бешено колотилось, глаза щипало от соли, руки дрожали. Но теперь она знала, что делать. Она наконец-то поняла, что чувствовало море и чего оно хотело на самом деле. Она понимала его боль, знала, что он чувствовал. И, как ей казалось, знала, как это прекратить. Хватит. Она так устала бояться.

Чтобы преодолеть страх, нужно его прожить. Сотни, тысячи раз оказаться с ним лицом к лицу. Бояться столько, сколько потребуется, чтобы его отпустить. Отпустить навсегда. Впервые страх больше не гнал её прочь — он вёл её вперёд, как тихий проводник, который наконец перестал быть врагом.

Она касалась мокрых шершавых стен, стараясь нащупать тот самый проем. Было темно, сыро и холодно. Дрожь пробирала по телу. Казалось, что ее пронизывают множество игл, что выкачивают последнюю кровь. Девушка чувствовала себя слепцом, что ни разу не видел настоящего мира и был вынужден пробираться в нем на ощупь. И так она чувствовала себя всегда. Даже когда просыпалась от первых лучей солнца, даже когда выходила на улицу. Теперь она это поняла. Ведь всё, что было нужно, это открыть глаза и увидеть. Увидеть то, что ты сам скрывал от себя столько лет.

Она нащупала небольшое отверстие, но руки, скользнувшие внутрь, не нашли ничего, напоминающего ткань. Изо рта вдруг вылетел столб маленьких пузырьков, лопнувших под крышей. Кира размахивала руками, стараясь найти платки. Она не знала, сколько времени находилась под водой, сколько ещё секунд осталось перед тем, как ее тело ослабеет от недостатка кислорода и навсегда останется в морской пучине. Она не знала, сколько ещё ей отметила судьба. Но без этих платков она не могла умереть.

Вода вокруг вдруг сжалась, словно почувствовала её намерение, словно проверяла — действительно ли она готова идти до конца.

Вдруг рука невольно скользнула дальше, куда-то глубже в щель. Пальцы, словно зная обо всем заранее, старались нащупать маленькую трещину, за которой, несомненно, скрывалась тайна. Она несколько раз ударила по каменной поверхности, от чего кулак начал ныть. Что-то внутри поддалось, и из отверстия начали выплывать камни.

К лицу вдруг прилипло что-то мягкое, она сорвала завесу и, проведя пальцем по ткани, узнала вышивку. Неожиданно завитки и узелочки превратились в слова, которые она читала, словно шрифт Брайля. Тот самый первый платок, замурованный в стену, теперь обрёл свободу. Он освободился от кошмара, от лжи, от страха и от ощущения собственной ненужности. Теперь она видела свет везде. Все платки этих женщин засияли разными цветами, что вели её за собой. Она ловила каждый из платков, читая всё новые и новые слова, зашифрованные в нитях. Но в них была не только любовь, о которой говорили в деревне. В них был их страх, отчаяние, мысли об уходе из родных мест, у кого-то была другая любовь, другая жизнь, но всё рушилось о скалы многолетнего ритуала. Сотни рук, сотни голосов, поколения женщин вдруг ожили в этих нитях — и впервые она поняла: никто из них не хотел быть здесь. Они просто хотели быть услышанными и выбирать свою судьбу самостоятельно.

В этот миг Кира осознала, что все ритуалы были ложными. И придуманный ритуал Игнатия, и легенда о невестах моря. Всё это было ложью. Придуманной жертвой, дабы успокоить души деревенских жителей, что так боялись моря.

Кира прижала улов к груди, там, где было сердце, и выпустила последний воздух из лёгких, медленно теряя контроль над конечностями.

Перед ней снова возник знакомый пейзаж. В руках всё ещё были зажаты множество платков, что собирали девушки со всей деревни. Она побежала вперёд. Уже не чувствуя ног, забыв обо всём, забыв о себе, о дедушке, Симе, что ждал её на поверхности.

— Я знаю, ты где-то здесь! — кричала она. — Прошу, дай мне всё объяснить. В последний раз. Я сделаю всё, что попросишь, только дай мне минуту!

Она поворачивалась в разные стороны, стараясь разглядеть его силуэт. Но он всё не показывался.

Вода начала темнеть. Пространство вокруг медленно холодело, словно её слова больше не имели значения.

— Посмотри! — Кира вытянула в руках платки. Синие нити горели мягким тёплым светом, словно светлячки в летней ночи. — Вот она, правда! Вот, что они думали о тебе всё это время! Посмотри, сколько боли ты причинил им всем.

Вода под ней вздрогнула. Словно судорога пробежала по его могучему телу. На мгновение её окутали брызги.

И тогда она увидела его.

Он стоял вдалеке, спиной к ней, и смотрел туда, где не было ничего — только тьма и холод. Таким она видела его в первом сне. Таким же одиноким. Таким же потерянным.

Кира шагнула к нему. Потом ещё. И ещё. Платки в её руках горели всё ярче, освещая путь, разгоняя тьму, будто прокладывая дорогу туда, куда сотни лет никто не осмеливался прийти с пустыми руками и открытым сердцем.

— Я знаю, ты слышишь меня! — сказала она, протягивая ему руки.

Он медленно повернулся. Лёгкий ветер убрал с его лица тёмные волосы, и тогда она снова увидела его лицо. Не искажённое болью, не страшное, не злое. Простое лицо, как у каждого из людей. Усталое, как сама вечность. Глаза — тёмно-синие, с белым, слепым зрачком, в которых, если вглядеться, тонули не корабли, а звёзды. По щекам текли слёзы. Тонкие губы дрожали.

— Ты не она, — вновь повторил он. — Ты не та, кого я ждал.

— Я знаю, — ответила она, не опуская взгляд. — А ты сам знаешь, кого всё это время ждал?

И вдруг вода вокруг них начала подниматься, словно отвечая его сомнению.

Он молчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ему всё было безразлично.

— Ты принесла их, — заговорил он. Только его зрачки еле заметно дрогнули, осматривая платки. — Зачем? Чтобы напомнить мне о бессмысленных жертвах, которые повесили на мое имя?

Свет платков дрогнул.

Кира сделала шаг вперёд, хотя ноги уже почти не слушались.

— В них содержатся наша боль и отчаяние, — Она протянула ему стопку, наполненную целой историей. — В них вся правда. Да, здесь есть место страха, ненависти и лжи, но также есть и принятие. Они приняли, полюбили, были искренни.

Её голос дрожал, но руки оставались вытянутыми вперёд — словно она предлагала не ткани, а собственное сердце, зная, что его могут отвергнуть. Вода вокруг потемнела, заколыхалась, будто прислушиваясь к каждому слову и не решаясь принять услышанное.

— Какое мне до этого дело? — рявкнул он, поднимая новую волну. — Даже если заберу эти платки, это ничего не изменит.

Волна ударила рядом, разметав холодные брызги. Вода сомкнулась вокруг Киры плотнее, словно предупреждение. Её потянуло назад, вниз, туда, где исчезают голоса. На мгновение она испугалась — не смерти, а того, что снова опоздала.

Он сделал шаг ближе, и море вместе с ним сдвинулось, зашумело, будто тысячи голосов одновременно спорили внутри него.

— Вы приходили ко мне с криками! — продолжил он, голос его ломался, превращаясь то в рокот шторма, то в человеческий шёпот. — Со страхом! С мольбами! С проклятиями! Вы сами называли меня чудовищем! Винили во всем!

Вода вспенилась у его ног, и Кира увидела — это была не ярость. Это была паника. Как у существа, которое слишком долго верило в собственную вину.

Она не отступила.

— Тогда посмотри, — тихо сказала она. — Не на меня. На них.

Она осторожно развернула платки. Свет мягко разлился между ними, тёплый, живой, совсем не похожий на холод морской глубины. Волны дрогнули.

Он отшатнулся. Сделал шаг назад, будто свет жёг его.

— Убери, — голос его сел, стал чужим. — Я не хочу это видеть.

— Почему? — Кира не опустила руки. — Боишься?

— Я ничего не боюсь! — рявкнул он, но вода вокруг задрожала мелкой, нервной рябью. — Это меня боятся!

— Тогда почему ты отступаешь?

Он замер. Смотрел на платки, но не приближался.

— Они лгут, — выдавил он, указывая на них пальцем. — Там внутри ложь. Жалость. Они хотят, чтобы я стал слабым. Хотят мной завладеть!

— Посмотри, — повторяла Кира. — Просто посмотри.

Его рука дёрнулась, но не поднялась. Он не мог.

— Я и так всё о вас знаю, знаю этих женщин. Я видел их, слышал их речи, видел их слезы, что смешивались с морской водой, — кричал он. — Слишком долго я видел только страх. Он стал моими глазами.

— Тогда закрой глаза, — сказала Кира. — И просто почувствуй.

Он не закрыл. Но перестал дышать. Море замерло — впервые за тысячу лет.

И тогда свет платков коснулся его сам. Без спроса. Без разрешения. Просто — поднялся от её рук и обнял его, как обнимают того, кто давно забыл тепло.

Он вздрогнул. Сильнее, чем от любой бури.

Он разглядывал узоры с детской непринуждённостью. Их свет отражался в его глазах, из-за чего казалось, в его душе вдруг медленно вставало солнце.

Пальцы его зависли над тканью, но он не решался коснуться — словно боялся принять их боль и наткнуться на собственные ошибки. Он позволил ей говорить. Усомнился в своих решениях и вдруг разглядел в ней что-то, что так долго искал.

Кира начала читать. Сначала это были обвинения, ненависть, что вскоре сменялись обычной нежностью. В последних вышитых строках звучали извинения. Они просили прощения за свою невежественность, злость и обиду. К концу своей жизни каждая из них понимала истинную суть вещей. И тогда все кусочки пазла сходились воедино. Море не требовало жертв, не требовало отречения, оно не хотело ничего из этого, лишь любви и радости от близости с людьми. Оно благоволило каждому человеку независимо от пола или цвета волос, но чем больше люди гневались и боялись, тем меньшее количество людей получало его благословение, до тех пор, пока не остались лишь определенные девушки, по которым он мог понять: любовь ещё существует.

С каждым ее словом волны становились всё тише. Он замолкал. Переставал злиться. Он, словно обиженный супруг, впервые взглянул на события глазами жены.

— Этого мало, — выдохнул он, когда она замолчала. Голос его охрип, будто он сам наглотался солёной воды. — Мало просто знать. Я носил это имя слишком долго. Оно въелось в меня, как соль в камни.

Он поднял руки — и Кира увидела, что они дрожат. Море дрожало вместе с ним.

— Ты хочешь, чтобы я снова стал тем, кем был? — спросил он, и в голосе его звучала не злость, а настоящая, глубинная боль. — А если я не помню, каково это? Если во мне осталась только тьма?

— Тогда мы будем ждать, — ответила Кира. — Столько, сколько нужно. Я не хочу, чтобы ты менялся, я хочу успокоить твою душу. Чтобы ты не сделал дальше, каким бы не был, я прощу тебя за всё, ведь ты моя жизнь. Мою семью, пусть и ложно, долго связывали с тобой. Как мне теперь от тебя отвернуться? Только шум твоих волн мог утешить меня. Мне его хватит. Даже если весь мир отвернется, я останусь с тобой на берегу, потому что сама хочу этого.

Он посмотрел на неё. Долго. Тяжело. Так, как смотрят на безумцев, которые предлагают невозможное.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я топил корабли. Я забирал жизни. Я стал тем, кем они меня называли.

— Ты стал, — кивнула Кира. — Но ты не родился им.

Воздух между ними зазвенел. Вода застыла — ни движения, ни звука.

— Не все люди плохие. Не все хотят принести тебе боль, — продолжала Кира. — В мире есть множество прекрасных женщин, мужчин, детей, что продолжают выходить в море, что питаются твоими дарами, что благодарят тебя за каждый вдох. Зациклившись на злобе, ты забыл о самом главном. О любви, которую так сильно желал, что начал играть по навязанным правилам. Вспомни, чего же ты изначально хотел!

— Чего я хотел? — спросил он, поднимая взгляд.

Вопрос прозвучал растерянно, почти беспомощно. Впервые за всё время он спрашивал не обвиняя — а пытаясь понять самого себя.

— Быть. Просто быть. Чтобы тебя не забыли, чтобы о тебе помнили, любили. Чтобы приходили не с пустыми руками, не со страхом в глазах. Чтобы знали: ты не враг. Ты наш дом. Самый глубокий, чистый, светлый. Ты просто есть: дышишь, ждёшь, живёшь и даёшь жить нам. Ты сам поверил в их ложь, забыл, кто ты есть на самом деле. Предал себя. Но никогда не поздно вернуться. И снова просто быть.

Слова прозвучали тихо, но вода вокруг неожиданно стихла, словно ждала их всю жизнь.

Он закрыл глаза. Не сразу — сначала его взгляд ушёл куда-то вглубь себя, туда, куда не проникал свет даже этих платков. В ту бездну, где тысячелетия назад он был просто морем — дышал, качал корабли, выбрасывал на берег ракушки и принимал в свои объятия тех, кто уходил сам, без страха, без жертв.

А потом — тишина. Не та, что наступает после шторма. Та, что была до людей. До лжи. До того, как ему дали имя и потребовали крови.

Когда он открыл глаза, в них больше не было слепоты. Только свет платков, отражающийся в глубине, которую никто никогда не видел.

Он вздрогнул. По поверхности моря прошла дрожь, будто с его рук вдруг спали цепи.

— Я не знаю, кто я, — в итоге сказал он.

Кира молчала, понимая, что все нужные слова уже были сказаны. Теперь дело только за ним.

Он посмотрел на свои руки. На свет платков в них. На неё.

— Я помню… — начал он и остановился, будто слово застряло в горле. — Я помню, как впервые увидел человека. Он подошёл к воде и улыбнулся. Был так рад, что сидел на берегу до самого рассвета.

Его пальцы сжали ткань.

— Я ждал этого снова. Всё это время. Я ждал, что кто-то придёт и просто… будет. Без страха. Без имён, которые они мне дали.

Он поднял на неё глаза. В них больше не было пустоты.

— Я пришла, — твердо ответила Кира.

Он вздрогнул. По поверхности моря прошла дрожь, будто с его рук вдруг спали цепи.

— Я… — он замолчал, словно впервые услышал собственный голос. — Я не помню, когда начал злиться.

Его взгляд метался между платками и её лицом, будто два разных мира потребовали выбрать один.

— Они перестали приходить… — продолжил он тише. — Сначала пели. Потом боялись. Потом приносили жертвы… и смотрели на меня так, будто я уже сделал что-то страшное.

Волны совсем осели. Шум стих. Остался только медленный, глубокий вдох моря.

— Я думал… — он сжал ткань в ладони. — Если я стану тем, кем они меня считают… хотя бы это будет правдой.

Свет платков вспыхнул ярче, отражаясь в воде тысячами дрожащих огней.

Он опустил голову.

— Было глупо полагать, что я словно человек, могу иметь спутника жизни.

Эти слова прозвучали почти испуганно — как признание, которое разрушает целую жизнь.

Вода окончательно успокоилась.

Море впервые за долгие годы не требовало. Не звало. Не тянуло. Оно просто было.

Его рука — холодная, тяжёлая, как мокрый камень, обточенный волнами за тысячу лет — медленно поднялась и коснулась её щеки.

— Ты замёрзла, — сказал он.

И убрал руку.

— Тот... — он поморщился, словно имя Игнатия было ядом, попавшим на язык. — сказал, что я хочу смерти. Хочу чужие души. Что я чудовище... И чем больше они боялись, тем сильнее я становился тем, кем они меня называли.

— Я знаю, — шепнула Кира. — Теперь все мы знаем.

В его глазах мелькнуло удивление.

— И ты не боишься? — спросил он.

— Я всю свою жизнь дышала лишь страхом. За себя, за родителей, за будущее. — почти улыбнулась она. — За свой род. С меня хватит.

Он взял платки из её рук. Осторожно, бережно, будто это были не ткани, а младенцы. Свет переливался в его ладони, побежал по пальцам, поднялся выше, осветил лицо изнутри. И на миг Кира увидела его другим — не усталым, не одиноким, не потерянным. Просто — тем, кем он был до того, как люди научились бояться.

— Хорошо, — шепнул он.

И впервые вода вокруг стала тёплой.

Кира почувствовала, как слезы подступают к глазам.

— Спасибо, что дал нам шанс.

Он покачал головой.

— Нет… Я не давал никому шанса, — он поднял светящийся платок. — Я просто хотел... чтобы они оставались со мной. Чтобы пели мне с берега. Чтобы дети играли с прибоем. Чтобы старики сидели на камнях и вспоминали, как в молодости ловили рыбу в моих водах. Я хотел быть частью вашей жизни. А меня сделали её концом.

Он замолчал. Вода медленно отходила назад, освобождая разноцветные ракушки, похожие на множество драгоценных камней.

— Я останусь с тобой, если тебе это нужно, — не удержалась она.

Он улыбнулся. Впервые. Улыбка была странной — непривычной для его каменного, точеного веками лица, но от этого ещё более настоящей.

— Ты и так останешься со мной, — сказал он. — Я забыл, какого это — наслаждаться моментом. Но ты напомнила мне кое-что важное. Мне не нужно забирать вас силой. Наступит время, и все вы будете со мной. По-своему. Каждый раз, когда ребенок запустит руку в воду и радостно убежит от брызг. Когда старик вернётся с очередным уловом. Когда бабушка, сидя на скамье, скажет: «Море сегодня доброе». Я буду в этом. Всегда. Я смотрел только вглубь. А надо было — вверх.

Кира смотрела на него и не верила, что всё это происходит на самом деле.

— Ритуалы всё это время был нужны не мне. А вам. Чтобы у страха было лицо. Я никогда не просил невесту. Я просто ждал, чтобы кто-то пришёл без страха, — он замолк на мгновение. — Я могу помогать и без жертв. Просто приходите к воде, когда захотите поговорить. Я услышу…

Он сделал шаг назад. Платки в его руках всё ещё горели мягким, тёплым светом, и казалось, что этот свет растекается по дну, по воде, по всему морю, прогоняя тьму, прогоняя страх, прогоняя столетнюю ложь.

— Ваша жизнь слишком коротка, чтобы на вас злиться. Смешно, сколько сил я потратил, чтобы доказать что-то песчинкам, которые разносит ветер.

Вода вокруг него начала светиться — тем же светом, что и платки. И в этом свечении Кира увидела то, чего не замечала раньше: миллионы искр, поднимающихся со дна, — память обо всех, кого море принимало без злобы, без страха, просто как часть себя. Оно не было пустым. Оно было наполнено. Всегда.

— Постой, — Кира шагнула за ним. — Как же нам звать тебя?

Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.

— Вам так необходимо давать всему имена? — с улыбкой спросил он. — Назови меня морем. Как называли всегда. Это имя я носил дольше, чем любое другое. И оно мне нравится.

Он исчез. Шагнул обратно в ту самую вечность, которой всегда был. А свет от платков, прежде чем раствориться в мгле, на миг задержался, словно прощаясь, и Кира поняла: это были не просто нити. Это были души. Освобождённые от страданий.

Теперь они поднимались вверх, сквозь тонны воды, туда, где светило солнце, где ее ждал Сима, где начиналась новая, свободная от страха жизнь.

Кира почувствовала, как лёгкие снова сжались, вода стала плотной и тяжёлой, как тело потянуло наверх — на воздух, на свет, к жизни.

Она очнулась, жадно хватая ртом воздух, кашляя и задыхаясь. Она была жива. Жива.

Вода ушла. Теперь под ногами снова были камушки и песок. Воды тихо шумели у скал. Домик, стоявший множество лет, вдруг рухнул, похоронив вместе с собой большую историю.

Сима подхватил Киру, прижал к себе, и она слышала, как бешено колотится его сердце, как дрожат его руки, как он шепчет ее имя снова и снова, не веря происходящему, но зная, что всё закончилось. Всё по-настоящему кончилось.

— Ты должен его простить, — едва шевеля губами, произнесла она. — Он забыл, кто он. Но теперь вспомнил.

Сима только сильнее прижал ее к себе.

— Теперь… нам нужно научиться любить и жить без страха.

Эпилог.

Прошло несколько дней после того, как Кира и Серафим вернулись в деревню. Изменилось ли что-то? Скорее нет. Всё было как прежде. Люди ходили в церковь, торговали на рынке, жили свою жизнь, даже не подозревая, какие события происходили в нескольких километрах от них.

Хотя кое-что всё же изменилось. Евсей стал чаще улыбаться. Он перестал подолгу всматриваться в горизонт, ожидая беды. Теперь он просто смотрел на воду — и иногда даже насвистывал ту самую старую песню, которую когда-то напевала его Таниша. Серафим отказался от места юнги, ссылаясь на психологическую травму и усталость. В деревне шептались, но он не обращал внимания. Он вообще стал реже поднимать глаза на людей, зато чаще — на море. А Кира... Кира решила остаться. Она чаще звонила матери, которая на удивление шла на поправку. Теперь в её голосе слышалась не вечная усталость, а что-то похожее на осторожную, ещё не верящую в себя радость. Она могла спокойно пить чай и даже выходить на улицу, опираясь на толстую деревянную палку. Со временем Кира обязательно привезла бы её сюда, к её отцу, к родным местам, к морю, которое больше не требовало платы.

Гибель моряков не забыли. В их честь на горе возле церкви воздвигли крест в память о погибших, возле которого в особые дни вели часть службы. Кира не ходила туда. Но каждый раз, проходя мимо, останавливалась на минуту.

Знал ли Буревестник о том, что море перестало жить их страхами? Наверное, нет. Но это было не важно. Ведь изменения всё равно будут случаться. Люди всё равно будут жить. А море продолжит ждать своего счастья.

***

— Ты не жалеешь, что осталась? — спросил Сима, сидя подле нее на мосту.

— Нет. — шепнула она, устремив взгляд к морю. — Здесь мне спокойнее. Да и ты рядом.

Серафим отвёл взгляд от ее иссиня-чёрных волос и еле заметно вздрогнул.

— Можно странный вопрос? — неожиданно спросил он.

— Вперёд. — улыбнулась она, опираясь на руки и подставляя лицо солнцу.

— Почему твоё полное имя — Кираз?

— Просто мама очень любила наши вишни.