"Обручальник" против

Пролог

- Ты, Тишка, мне это брось! – Нефед Котов так шарахнул кулаком по столу, что подпрыгнул тяжелый письменный прибор. – Девку он пожалел! Плевать мне на девку, когда такие деньги на кону! Женишься как миленький!

- Отец, не хочет она за меня! Помрет еще! – попытался воззвать к разуму родителя Тихон. – Да и мне она не люба.

- Не хочет, так захочет! Вечно молодежь дурь всякую выдумает! Люба, не люба – какая разница?! Ты что, не понимаешь, какие перспективы нам Летягинские пушные фермы откроют? Это ж не один, это по три, а то и по четыре вагона в год на запад отправлять можно! Так что, сын, две недели тебе, чтобы помолвку подготовить. И не скупись! Чтобы по высшему разряду все было. Я денег Авдею оставлю, он все оплатит, что там вы, молодые, надумаете. Я все предусмотрел. Завтра во Властинец, оттуда в Уличень дирижаблем. Как раз дней через десять вернусь – и на праздничек. Чтоб все готово было!

- Вот и женился бы сам на Летягине с его норками, если такой предусмотрительный! – заорал Тихон. – Почему нам с Глафирой отдуваться?!

Вместо ответа в него тот самый письменный прибор и полетел. Тяжелый, малахитовый. Жалко! Тихон-то увернулся, а вот каменному цветку так не повезло. Только характер буйный не у одного папеньки имелся.

- Сатрап! – рыкнул Тихон в ответ и, подхватив с полу осколок побольше, вернул родителю тем же способом. Сам, правда, предпочел скрыться за дверью кабинета.

Настроение было – хуже некуда. И так Милка уже с намеками подкатывала, мол, пора бы и сватов засылать, а то второй год канителятся, а все еще женихаться вроде как и не начали. Вчера еще думал, что не сдалась ему эта дура гулящая в жены. А тут невесту еще похлеще подсупонили. А то он не знает, какая Глашка упрямая! Не захочет – так и не пойдет за него, что угодно выкинет, а на своем настоит. А согласится – всю жизнь рогами продавливать станет. Хотя что ей той жизни останется в браке с Котовым? До первого сына. А там – либо помрет, либо сбежит. Все они так. Все!

Впрочем, кипеть и злиться Тихон мог сколько угодно, а только отца бы не ослушался. Батька – мужик крепкий, еще лет двадцать протянет, а то и больше. И все то время ему, Тихону, денег семейных как своих ушей не видать. А вот если женится, тут и посмотреть можно. Так что, успокоившись малость, к Глафире он решил все же сходить.

Как младший Нефедов и рассчитывал, Трифона Лукича, батюшки ейного, дома среди дня не оказалось. Матушка Глашкина, Клавдия Кондратьевна, визиту не удивилась. А и то, чему тут удивляться? Выросли с Глафирой вместе, раньше в соседних дворах жили, как с мальчишкой, с Глашкой Тихон в детстве дрался. Еще неизвестно, кому больше перепадало. Это потом уже дорожки разошлись, как отцы их в гору пошли да по большим домам разъехались. Не сказать, что купеческие дети дружбу и теперь поддерживали, но общения не чурались.

Клавдия Кондратьевна дочь позвала, а сама вдруг решила по саду прогуляться. И с чего это она их одних оставила? «Никак знает и тоже в сговоре?!» - мысленно ужаснулся Тихон. Оттого миндальничать с девицей не стал, прямо спросил:

- Ты уже знаешь?

- Что? – не поняла та.

- Женят нас. Сговорились родители.

Глафира несколько мгновений недоуменно смотрела на него, а потом расхохоталась.

- Замуж? За тебя?! – сквозь смех выдавила. – Ой, насмешил!

- Веселись, пока весело, - зло огрызнулся Котов. – Только куда мы против них? Отец велел через две недели по всей форме помолвку отметить, - и не без сарказма добавил: - Так что решай уж, где и как тебе не хочется со мной связываться.

Глаша смеяться перестала, посмотрела на него недобро.

- Значит, жениться на мне хочешь?

- Не хочу. Но женюсь, раз отец велит. Не пойду против воли его.

- Тряпка! – припечатала девушка. – А я вот против воли пойду, а за тебя – нет. Нужен ты мне такой!

- Нашла бы получше – меня бы здесь не было, - раздраженно огрызнулся Тихон. – А раз не нашла, то и не выкаблучивайся.

- Ну уж нет! – Глафира уже шипела. – Да я лучше в Дуньке утоплюсь, чем за тебя замуж!

- Дура! – взревел Котов, которого одна лишь мысль о подобном исходе морозом продрала.

- Не получишь меня! – рявкнула Летягина. – Сдохну, но с тобой не буду!

И прочь умчалась, дверью хлопнув.

- Дура! – повторил Тихон.

Бешенство глаза застило, а пуще страх горло сжимал. Никак и впрямь убьется от дури бабской. Хоть бы тогда уж до помолвки этой, чтобы на Котовых не легло. А ну как после? Нет, после он уже глаз не спустит с нее, с дуры этой.

Тихон глубоко вздохнул и направился в сад. Уж Клавдия Кондратьевна дочь вразумит. А там, как заговорят о ерунде бабской – что, да как, да с кем, да что подавать, чем украшать – так Глашка быстро остынет, да и перечить родным перестанет. Лишь бы и впрямь не убилась.

Глава 1

Марина Клюева медленно брела от дома в сторону улицы Каменистой. Придумала себе игру – не пропустить ни одного мокрого участка брусчатки. Мелкий слепой дождик прошел совсем недавно, но теплый весенний ветерок уже успел подсушить камни, так что за мокрыми иногда приходилось отходить далеко в сторону. Из-за этих маневров времени на дорогу, разумеется, уходило куда больше, чем нормальным шагом. Только не торопилась Марина на работу. Положа руку на сердце, идти ей туда совсем не хотелось. То есть хотелось, но и… тоскливо было.

Вот придет она сейчас, сядет за стол свой, начнет делами бумажными заниматься, а Андрей Ильич, с некоторых пор весьма известный и востребованный в Ухарске сыщик, как войдет, так лицо у него будет спокойное, веселое даже, еще и похвалит за что-нибудь. Не потому что так уж ей, Марине, и работе ее обрадуется, а просто от общего довольства жизнью и временем, хорошо накануне проведенным.

В иные дни и не замечает, что рядом помощница есть, распоряжения короткие отдает, сделанное как должное принимает, не глядя на ее старания, ошибок не замечая. Да и какие старания и ошибки у пустого места быть могут? Если и поговорит, то на вопросы о профессии отвечая. Учит Андрей Клюеву ремеслу, тут не откажешь. Да только если и блестят у него глаза, то не оттого, что она рядом, а лишь потому, что работу свою любит и, всякие интересные дела вспоминая, снова азартом расследования горит.

Да если бы в его глазах такая радость при виде ее, Марины, хоть раз возникла, счастливее и не нашлось бы девушки во всей Белозерской империи. В Андрея Звягинцева Марина была влюблена с первой их встречи, случившейся еще осенью, когда похитили любимую учительницу Клюевой – Елизавету Львовну Ланскую. Оттого и напросилась к нему в помощницы, оттого и решила, что учиться после гимназии не на историка станет, а на юриста. Чтобы рядом с ним быть, чтобы помогать, чтобы заметил…

Поначалу-то и хорошо все шло, весело им вдвоем было и интересно, а вот после зимних праздников… Разладилось, рассыпалось, словно пеплом покрылось. Как так вышло, Клюева и не поняла толком. А можеь, было то ей наказанием от вышних сил за невольный, сорванный Сергеем Ланским поцелуй?

Расследование тогда выдалось громкое, уровня государственного. Ни много ни мало похитили котят импер-кунов у княжича Володенского. А точнее, у жены его, Розы Фернандовны, что директорствовала в той самой гимназии, где училась Марина. А импер-куны – это же не просто коты, это достояние империи!

Понятно, гимназистку к такому делу и на пушечный выстрел не подпустили. Но не это обидно, а то, как сердит был на нее тогда Андрей Ильич. И ведь непонятно, за что. Прогнал в отпуск едва ли не криком. Нет, голос Звягинцев, конечно, не повышал, он кричать вообще не любитель. Но ведь и тихо можно сказать так, что страшнее и обиднее любого ора выйдет.

А потом… Потом совсем все к плохому изменилось. То ли из-за того, что сам котят не нашел (не без вины Марининого брата, надо сказать), то ли еще почему, а только стал Андрей холоден и замкнут. Лучше бы уж сердился, орал, как он умеет, тихо-тихо. Только вместо чувств, пусть и не тех, о которых мечталось, осталось в нем к Марине Клюевой лишь сухое равнодушие: вежливое, отстраненное. А то и вовсе казалось, что раздражается при виде ее, особенно, если улыбнуться девушке случалось или иначе как хорошее настроение показать. Словно она и не человек вовсе, не имеет права радоваться.

Впрочем, с хорошим настроением уже пятый месяц было сложно. Единственное, что искренне воодушевляло и дарило его хоть ненадолго, стала переписка с другом – княжичем Михаилом Володенским, которого его матушка-кастанка называла ласково “Мигелито”. Ну, с легкой руки Розы Фернандовны и Клюева тоже. Да и не она одна.

Марине прежде никогда не приходилось дружить с мальчиками. Но она оказалась едва ли не единственной, кто не влюбился в красавца Володенского с первого же взгляда. Ну куда ей было в него влюбляться, когда есть Андрей? Да и где наследный княжич из самого Китежа, а где мещаночка из провинции. Какая уж тут может быть любовь. Мигелито однако оценил простое хорошее отношение и сам предложил Марине свою дружбу. И внезапно она, дружба эта, действительно сложилась – доверительная, откровенная, теплая. Даже расстояние ей не мешало.

Раньше Марина вела дневник, которому поверяла все свои девичьи тайны. Теперь она могла все рассказать в письмах Мигелито, и это было по-настоящему захватывающе: ведь княжич никогда не оставлял без внимания ни одной строчки от подруги. Сам он тоже делился с ней всем. Мог писать о том, как красива столица империи ранней весной, а мог рассказывать, как скучает по Наташе Нечаевой, однокласснице Клюевой, которая не оставила его равнодушным прошлой зимой.

Но больше всего нравилось Марине, когда юный Володенский начинал высмеивать кого-то, будь то бегающие за ним девушки, недалекие юноши-одноклассники или закосневшее старшее поколение. Мигелито не был злым, шутки его всегда создавали легкое недоумение оттого, что люди сами не понимают, насколько нелепо выглядят, ощущение что им стоит посочувствовать, а то и помочь. А еще в этих шутках сквозила неприкрытая самоирония человека, искренне не понимающего глупости и потому, видимо, не дотягивающего до «высокой планки» большинства. Наверное, нечто подобное он находил и в ее посланиях, ведь они и в те недолгие две зимние недели, что княжич провел в Ухарске, охотно смеялись над одним и тем же.

Каждое письмо становилось для Клюевой маленьким праздником в бесконечной ее грусти по Андрею Звягинцеву. Тепло на душе делалось. Может, именно потому, что хоть кто-то ее пустым местом не считает, слушает и слышит, сопереживает. Но и она не оставляла без внимания вопросы друга, охотно подхватывала его размышления о самых разных вещах. Пару раз даже вышло так, что дала дельные советы. Правда, связано это было лишь с настырными поклонницами парня. Просто Марина лучше понимала, чем подобных девушек можно отвадить. Видела их каждый день в гимназии.

Хорошо хоть, недобрый интерес к ней в последнее время поугас. А то ведь простить не могли заклятые подруженьки, что и красавец-княжич, и завидный столичный жених, фельдъегерь Сергей Ланской, сын любимой учительницы, время свое отпускное драгоценное не на их прелести тратили, а на общение со скромной мещаночкой. И ведь не объяснишь, что потому и тратили, что она их на себе женить и не пыталась, и не хотела.

Были ли у самой Клюевой поклонники, она и не знала, и не интересовалась, признаться. Зачем они ей? Да и времени на всякие глупости чем дальше, тем меньше оставалось. Май был уже на носу, а там ненужных уроков станет поменьше, зато важных прибавится. А у Марины и так и работа, и история с Елизаветой Львовной, и начавшийся почти месяц назад факультатив по магии, да еще и подготовка к экзаменам – и выпускным, и вступительным.

Мигелито даже посоветовал ей бросить работу, не тратить время на протоколы и прочие бумажки. Мол, обойдется без тебя Звягинцев, не маленький. Но Марина не могла. Просто не могла не видеть своего начальника, пусть это и было иногда вот так больно.

Накануне Андрей, как уже далеко не в первый раз, ближе к вечеру побрился, оделся элегантно. Он и так-то для Клюевой был самым красивым мужчиной на свете, а когда вот так собирался – вообще глаз не отвести. Только не для нее он старался. Для другой. Объяснили добрые люди, сама бы Марина в наивности своей и внимания не обратила, и не догадалась бы ни о чем. У Звягинцева была женщина, на свидания с которой он отправлялся не реже раза в неделю. Ну, если срочным делом каким занят не был.

Значит, сегодня будет Андрей Ильич благодушен, будет улыбаться каким-то своим мыслям. Не ей, не Марине. Вот и не тянуло на работу. И мокрые камни, как назло, кончились. Когда только высохнуть успели? А до конторы сыщицкой, точнее, теперь уже агентства, только и осталось, что на Каменистую свернуть и там пройти мимо еще шести особняков. Когда-то Марина их посчитала, и казались они ей большими, а дворы раскидистыми, страшно мешающими поскорее встретиться с Андреем. Теперь же их было непростительно мало.

Но еще за углом девушку окликнули. Обернувшись, увидела Клюева Веру Семеновну Кузовлеву, спешащую ее догнать. Вера Семеновна с мужем своим Саввой Валерьевичем проживали напротив Звягинцева и, собственно, и были теми самыми добрыми людьми, что просветили ее насчет дамы сердца любимого начальника.

Так уж вышло, что еще в январе увидела Марина, как немолодая женщина поскользнулась на льду чуть не доходя конторы. Ну и кинулась помочь, поддержать. А там и проводила, и на чай ее оставили. Кузовлевы жили вдвоем, дети их, взрослые давно, разъехались, кто во Властинец, кто на юг, на другой конец страны, а дочь и вовсе в Китеже замужем была. Вот и стала немолодая пара привечать девочку, что у Андрея работала. Дом у них был теплый, уютный. Сразу чувствовалось, что здесь настоящая семья живет. Хоть и разлетелось молодое поколение, а все равно его здесь помнят, любят, ждут. Да и сами Вера Семеновна с Саввой Валерьевичем друг на друга так смотрели, словно вчера поженились. Аж завидно становилось.

Вот как-то, в феврале еще, зазвали Клюеву старики к себе, когда уже домой собиралась. Тогда-то она в окно и увидела, что Андрей куда-то уходит. Подкинулась: как же, на ночь глядя, наверняка дело у него, вдруг и ее помощь пригодится. Ох, как Вера Семеновна над ней тогда смеялась! Савва Валерьевич в кабинет к себе ушел, не стал девушку смущать, а супруга его все и объяснила. А заодно и про Марину все поняла, головой покачала.

- Ты, девонька, не переживай. Пока холостякует, его право. А как женится – так и бросит свою зазнобу. Андрей мужчина порядочный, налево ходить от жены не станет. Звягинцевы все такие. Ильюшка тоже только Ленушку свою и видел, - так она тогда сказала.

А потом и о помолвке выспрашивать начала. Земля-то слухом полнится, а уж в Ухарске… Ну, Марина и объяснила, что случайно все вышло, и нет на самом деле никакой помолвки.

- Было бы случайно, давно и позабылось бы уже. А то и придумал бы Андрей что-нибудь, чтобы имена ваши и в голову никому рядом поставить не пришло. А раз молчит, не отказывается, значит, не так уж для него это неважно. Помолвка, даже липовая, - первое, от чего бы избавиться попытался, если бы у него с той женщиной серьезно было.

Клюеву слова старушки не слишком утешили. Да и не поверила она в них. В плохое отчего-то всегда легче верится, чем в хорошее. До дому девушка в тот день едва доползла, сразу закрылась в своей комнате и разрыдалась. Напугала и мать, и брата, да еще дверь им отпереть отказалась. А потом и отец с работы пришел. А с папкой-то не забалуешь. Пришлось открывать и во всем сознаваться. А Виктор Афанасьевич почти слово в слово повторил все то, что Вера Семеновна говорила. И, может быть, впервые в жизни, Марина ему не поверила тоже. Показалось, что это какой-то заговор стариков, что они ей так глаза отводят, правду скрывают.

Не спала она в ту ночь почти до утра – писала письмо Мигелито. Все-все ему рассказала, хоть и стыдно было сознаваться в том, насколько не нужна она любимому человеку. И только ответ, что пришел аж восемь дней спустя, немного успокоил. Потому что княжич объяснил многое с точки зрения мужчины.

Начни Марина уже тогда развивать магию, рассказал бы ей листок дорогой мелованной бумаги и о смущении друга оттого, что приходится писать подобное юной девушке, и о его искренней привязанности и беспокойстве за нее, и о желании помочь, утешить. Увы, в феврале ей и близко подобное дано не было, так что оставалось довольствоваться довольно сухими, не свойственными письмам Мигелито строчками, от которых, тем не менее, горели уши и лицо заливалось жарким румянцем.

Возможно, Клюева смирилась бы потихоньку с существованием в жизни Андрея Звягинцева некой женщины, будь он хоть немного поласковее с ней самой. Просто таким же, каким был до зимних праздников – открытым, веселым, слегка насмешливым. Но нет, он словно выстроил между ними ледяную стену, и чем дальше, тем меньше, казалось, значила для него навязавшаяся помощница. Вот только о разрыве помолвки так и не заговорил, хотя прошел уже месяц с тех пор, как Марине исполнилось восемнадцать и она стала считаться взрослой.

Встрече с Верой Семеновной Клюева обрадовалась. Пусть и не задержит ее особо пожилая женщина, а все за пять-десять минут отвлечься и хоть немного успокоиться получится.

- Ну и что ты такая грустная, девонька? – Вера Семеновна подхватила Марину под руку, едва та свернула на Каменистую. – Случилось что?

- Нет, что вы! – постаралась сделать вид, что все хорошо, девушка.

- А, понятно. Твой-то вчера опять загулял. Видели мы с Саввой Валерьевичем, как он уходил – франт франтом.

Клюева тоже видела, еще пока собирался, и восхитилась в очередной раз. Загляделась. А сердце сжалось. Приметы его предстоящего свидания она научилась подмечать уже давно, и каждый раз начинало казаться, что жизнь кончена. Лучше бы не знала! Не зря говорят, что во многой мудрости много печалей. А на слова Веры Семеновны лишь плечами пожала. Чай, не новость, что выглядит Звягинцев так, что и молодки, и бабки вслед оборачиваются.

Ну и пусть его! Клюева решила, что справится с этим рабочим днем, переживет его, переболеет. Тем более, было у нее большое такое подспорье для этого: еще не вскрытое письмо от княжича. Почту сегодня принесли поздно, и письмо Марина увидела, когда уже выходила на работу. Вскрывать не стала, прежде хотела магией прощупать, понять, где Мигелито писал его, какое настроение у парня было, что ему мешало, а что вдохновляло. С тех пор, как начались занятия по магии, это было уже четвертое письмо, на котором она ставила эксперименты. О них после подробно отчитывалась другу, приводя того в восторг своими достижениями.

Конечно, о великих прорывах в искусстве овладения волшебством говорить пока было рано, но княжич искренне хвалил ее успехи, а в прошлый раз даже написал, что похвастался деду своему, князю Василию Володенскому, какая у него талантливая подруга, и тот обещал, если так и дальше пойдет, похлопотать за умненькую девушку, подсобить после университета с карьерой. О подобной перспективе мало кто и мечтать мог, как-никак Василий Кириллович советником состоял при государыне императрице. С его протекцией любых высот достичь можно – лишь трудись честно на благо Белозерья. Вот только не была Клюева уверена, что нужна ей та протекция в Китеже. Что ей тот Китеж вообще нужен. Без Звягинцева.

Впрочем, о будущей карьере не то что говорить, думать еще рано было. Марина и не думала. Погордилась чуть-чуть, конечно, но даже отцу ничего не сказала. Мало ли, как еще что повернется. Вот, может, уже сегодня Мигелито пишет, что взял дед его свои слова назад. Верилось в это слабо, но чего только в жизни не бывает.

Задумавшись о письме и немного воспряв духом, Клюева и не заметила, как дошли они до дома Кузовлевых, где и распрощались с Верой Семеновной. О чем та всю дорогу рассказывала, Марина и не вспомнила бы. Все ее мысли сейчас были о том, как бы улучшить момент да поколдовать над письмом так, чтобы Андрей ничего не заметил. Очень уж он недовольным становился, когда отвлекалась помощница от работы на что-то личное. Как будто у нее того личного прям вся жизнь, и на его протоколы время с трудом находится.

Уже толкая калитку во двор дома Звягинцева, провела Клюева ладонью по клапану сумки, и письмо отозвалось тихим шелестом. Улыбка сама наползла на лицо. Но дойдя до входной двери, Марина ее волевым усилием согнала. Она должна быть строгой и собранной, а то еще решит Андрей Ильич, что помощница у него легкомысленная.

Вот только напрасно старалась. Едва войдя, поняла Марина, что в конторе пахнет грозой. Не был Андрей сегодня благодушно-равнодушным. Раздраженным был, недовольным. Никак с зазнобой своей не поладил?! От этой приятной мысли девушка все же улыбнулась. Ой, зря!

Даже не посмотрев на помощницу, Звягинцев скрылся в кухне. Небось кофий свой варить пошел. Это минут на десять точно. Марина воровато посмотрела ему вслед, а потом все же вытащила письмо.

Глава 2

Сложить два и два даже для школьника вещь не сложная, а Звягинцев всегда гордился своей наблюдательностью. И когда Клюева с сияющей мордашкой стала открывать калитку в сыскную контору, поглаживая сумку, в сердце неприятно кольнуло. Видел он такие глаза у юниц, да и зрелых женщин, видел, и не раз. Улыбка до ушей, глаза с поволокой. Явные признаки влюбленности. А проку от таких девиц в службе не много, одни только морока и маета. И хронические разговоры о том, как предмет интереса на них глянул да какие чулочки подарил фильдеперсовые, тьфу.

Он еще на юридическом таких девиц чурался и не понимал, как можно пренебрегать учебой и доверенными им делами, пусть даже и скучными, ради подобной тягомотины. И как его Альбинка-то окрутила?

Вот тут уже причины плохого настроения и искать не надо было. Воспоминания о бывшей были поводом соскользнуть в мрачную яму с крокодилами. Или аллигаторами. Одним аллигатором. А это еще Звягинцеву повезло, что не было у него тещи. Двух Альбин разом он бы не вынес.

Чтобы не глядеть, как счастливая от новой любви Марина бездумно важные бумаги перекладывает («От работы ей отказать, что ли?», - мелькнула трусливая мыслишка), Андрей вышел заварить себе свежего кофию. Кофий он любил дегтярно-черный, погорячее, и когда стал хорошо зарабатывать, посылал за ним аж во Властинец, а иногда и из Китежа привозили ящики. И варил по-разному. Когда просто на печке, когда по иноземному обычаю ставил на горячий песок и по капле доливал колодезную воду. Выходили дивный вкус и аромат.

И никакого сахара!

Жаль только, что кофий уже был сварен и надолго отлучиться не вышло.

Выходя из кухни, он остановился на пороге, упиваясь точностью своих самых ядовитых предположений. Марина сияла. В прямом смысле. И над белокурой чуть склоненной головкой ее, и над рукой, которой прижимала она к щеке голубой изящный конверт, порхали золотые искорки. Глаза были полуприкрыты, а мордашка счастливая – такая, какой не видел Андрей Звягинцев у нее после рождественского бала. Почти не видел.

Да, буквально в рождественскую ночь украли не луну, как повествуют в расхожем писательском сюжете. Украли достояние империи – пятерых котят импер-кунов. Дело было серьезное, поднадзорное представителем из самой столицы. И, конечно, не мог Звягинцев гимназистку к нему допустить. Еще и опасался, что причинят ей похитители какой вред, выйди на их след Клюева. А она же шустрая, с нее сталось бы. Прекрасно помнил, как нес ее на руках, когда спасал от Мишани, едва Марину не задушившего, и повторения подобного не хотел. Отстранил, отправил в отпуск.

Думал, отдохнет девочка, с новыми силами вернется потом к работе. Но куда там! За какие-то несколько дней, пока Звягинцев носился с поиском котят наравне с полицией, Марина стала объектом интереса как заезжего фельдъегеря Ланского, того самого столичного надзирателя, так и княжича Мишани Володенского, или, как его дома называли, Мигелито. Хоть и другой то был Мишаня, но отчего-то более теплых чувств, чем давешний душитель, не вызывал. Пожалуй, именно из-за него между Андреем и Мариной не было больше того яркого чувства радости от совместных расследований, восторга и озарения.

Работала помощница, как и раньше, аккуратно, но формально. А все ее помыслы, похоже, были сейчас в стольном Китеже, где Мигелито жил у князя Володенского, своего деда. И оживлялась Клюева, лишь когда получала письма от него. Не от деда, конечно, от княжича.

А летом и вовсе уехать должна была и поступить в университет. И разойдутся тогда их дороги. Ну и ладно. Не может счастье длиться вечно.

Счастье? Да какое там счастье! – одернул себя Андрей. Сотрудничество, попытка развить в Марине пока не магический, но просто сыщицкий дар. Видно же было, как она к этой работе тянулась, и ей интересно, и она действительно могла бы стать в сыскном деле хороша. Но как бы мимо университета не выскочила замуж. Да и то ведь разве что побегом. Не примет ее князь Володенский в семью – мещаночку-то. Он и родных-то сыновей разогнал. И внука лишит надежды на титул за неравный брак. Покатится все.

А вот ему, Андрею как старшему товарищу юную влюбленную дурочку поостеречь бы следовало. Да когда молодые кого слушали? Примет за стариковское брюзжание и отдалится вовсе.

И минуты не простоял Звягинцев с кофе в дверях, как успели промелькнуть в голове все эти мысли. Поймал тут себя сыщик на том, что холодно взбешен. И не поймешь даже, на кого: на Мигелито, что девочке прочувствованные глупости пишет, не понимая, чем такая эпистолярная любовь может закончиться, на саму Марину, на глазах глупеющую от этой переписки, а то и на себя, что не может толком и внятно все ей разъяснить. И что с того, что чурается она его и ходит понурая, как в воду опущенная? Виноват в этом не иначе как он сам.

– Вы опоздали, Клю… Марина, – строго сказал Андрей, отпивая подостывший кофе. Тот горчил и стоило бы заварить новый. Но этим обычно занимался он сам. Не потому, что Марине не доверял, просто это было ритуалом. А сейчас вот не с руки на кухню возвращаться казалось. – Надо переписать набело протокол по делу купца Грохотова. Или… вам не до того теперь? – спросил он с легкой ехидцей.

Клюева вздрогнула и, должно быть, осознала, что все еще прижимает письмо к щеке. Попыталась разом сунуть его в сумку, спрятать под стол, а то и вовсе на него сесть. И показалось Звягинцеву, руки у девушки трясутся, как у мелкого воришки, пойманного на горячем. А стало быть, не желает она его, своего начальника, посвящать во влюбленность.

– Я попросил бы вас впредь на службе заниматься только службой.

– Я занимаюсь! Правда! – дернулась она.

Рамка с портретом Герострата качнулась, но чудом господним не упала, а то пришлось бы новое стекло заказывать. Андрей рамку придержал, но чашку выронил, вылив кофе себе на пальцы. Он оказался не таким уж и холодным. Звягинцев невольно потянул пальцы в рот, Марина метнулась за тряпкой, чтобы стереть пролитое. Письмо спланировало на пол. Элегантный продолговатый голубой конверт с котятами, надписанный изящным каллиграфическим почерком.

– Да не суетитесь вы так, – Андрей хмыкнул, вынув руку изо рта, и присел на угол стола. – Просто личные дела оставьте на личное время.

– Это не личное! – волосы Марины растрепались, она решительно мотнула тряпкой.

– А какое же?

– Это не то, что вы подумали!

– А что я подумал? – Звягинцев понял, что ему нравится Марину дразнить. Глаза ее стали огромными, щеки разгорелись, грудь вздымалась от бурного дыхания, и была девица чудо как хороша. Ему даже глаза опустить пришлось, чтобы не пялиться ей в перси.

– Не то! – Марина стала близка к плачу. – Я магией письмо проверяла! Чтобы потом с содержанием сравнить.

– Ма-агией? – протянул Андрей недоверчиво. – А когда это вы стали заниматься магией?

– А вот как восемнадцать мне исполнилось, в марте еще, и у нас факультатив…

“Уведет ее Мигелито, непременно же уведет, – мелькнула шалая мысль. – Или сама сбежит, глупенькая. Не умеют они в этом возрасте вперед заглядывать и выводы делать”.

Андрей озлился сильнее, сам не понимая, на что. Хотелось уже не просто подкусывать и насмешничать, как порой вела себя с ним Забавушка, а укусить всерьез.

– И на что ж это вы письмо проверяли?

– А то вы не знаете! Я суть вещей хочу прозревать! – брызнув слезами, выкрикнула Марина и потянулась тряпкой вытереть глаза.

Андрей тряпку перехватил:

– Стой! Еще внесете какую заразу! У вас платка разве нет?

– А вам-то что…

Клюева вдруг скукожилась, отложила тряпку и потянулась к папке с протоколами – заданием своим на сегодня.

“Ей восемнадцать исполнилось. А я и не знал. И не подумал, что с днем рождения поздравить надобно, хоть какой подарок подарить. И не спросил. А она бы и не сказала, – прозвучал в уме сухой, скрипучий голос. – Сам должен был узнать, дуралей!”

– А мне интересно, – он скинул тряпку на пол и ногой протер лужу от кофе. – Правда же интересно, Марина Викторовна, - она взглянула моргая, на длинных темных ресницах блестели капельки слез. – Что же вы такого прознали своей магией?

Марина молчала понурившись. Андрей сходил на кухню и принес себе кофию, а ей чаю. Правильно сделал: успокоилась немного, заговорила.

– Сегодня ничего, - опустила она лицо к столу. На ручке в ее пальцах наливалась чернильная капля, чтобы шлепнуться кляксой на чистый лист. – Не успела просто. Только и поняла, что настроение у Мигелито было поехидничать над кем-то. А вот давеча, когда прошлое письмо получила, увидела, что он его на набережной писал, а мимо корабль проплывал. Хотя, может, корабль мне из-за содержания привиделся. Знаете, у нас по Дуньке ходит “Борт Лунной клятвы”?

Еще бы Звягинцев не знал. Он же местный. Он же сам в детстве бегал с пацанвой за вальяжно идущим вдоль поросшего вербами берега пароходиком, вопя от души: “Тили-тили тесто, жених и невеста! Плывут по Дуньке, пускают слюньки...”

Господи, кажется, сто лет прошло, или это вовсе был не он.

– “Борт Лунной клятвы”, придумают тоже! Его давным-давно, сколько себя помню, “Обручальником” зовут, - хмыкнул в ответ на вопросительный взгляд Клюевой Андрей, и она кивнула.

– Ему… Мигелито девять лет было всего, его на борт взяли родители, отмечавшие десятилетие свадьбы. Флажки, фонарики, огни на воде. А потом они в туман вошли, и стало стра-ашно…

Андрей аж передернулся весь. Вот совсем детские страхи юного Володенского его не интересовали. Но как же таким приемом легко вызвать к себе симпатию и сочувствие! А ведь обмолвилась как-то Марина, что Мишаня подобные приемы знает и даже кое-чему ее учил. Вот же!..

- И с чего же он с вами этим делился? – спросил едко. – Тоже собирается там с вами десятилетие свадьбы отметить?

Звягинцев честно не хотел, он обычно был спокоен и рассудителен, но тут раздражение вырвалось само. А слово не воробей, обратно в рот не затолкаешь.

Марина вскочила, ручка отлетела, пятна чернил цепочкой пробежали по столу – раздолье для сыщика понимать, что тут произошло. То ли скандал, то ли…

– Стыдно вам должно быть, Андрей Ильич!

– А вам не стыдно… - усмехнулся он зло. - То есть, Марина Викторовна, я вас не неволю. Но прежде, чем нового жениха подыскивать, следует со старым помолвку разорвать.

Щеки ее запылали пятнами, а с остального лица краска сбежала, сделав симпатичную девушку похожей на утопленницу, воздух вышел из груди.

– Вы же-же… лаете разорвать? – спросила Клюева заикаясь.

Сразу сообразила. Давно об этом думала, видать.

– Же-желаю! – он не передразнивал, тоже заикался от холодного бешенства.

– Он-на же ненастоящая была.

– А для всего города – настоящая! Так для всего города и точку поставим на этом вот “Обручальнике”!

– Но это же-же… – Марина скомкала юбку. – …жутко дорого.

– А вы мои деньги не считайте, Марина Викторовна! Я преуспевающий частный сыщик, могу себе позволить! Когда там он ходит, «Лунная клятва» эта? В пятницу вроде ближайший рейс. Значит чтобы в пятницу ровно в три пополудни были на пристани в лучшем своем платье! Хотя нет, я за вами сам заеду. К двум. Исполнять!

И словно в бальном танце, взял Марину за руку и вывел из конторы. Запер двери, ключ сунул под крыльцо. Самоходку заводить не стал, что там спуститься до той речки, если напрямую. До пароходных контор и билетных касс придется, конечно, пройтись по набережной, но и то дело нехитрое. Весна, прогулка даже в удовольствие быть может. Развернулся и зашагал, вниз по Каменистой, даже не оглянувшись, не желая видеть, как уходит Клюева.

Набережная Ухарска была хороша. Роскошные доходные дома вдоль нее в четыре этажа с крутыми крышами. Чисто вымытая, блестящая от солнца мостовая. Кусты и деревья, среди которых даже пальмы в кадках, что выставляли на лето, цветы… Запах сирени и близких садов кружил голову. А замотавшийся Андрей вот только это заметил. Вдоль реки были расставлены зонтики маленьких рестораций, покачивалось на легких волнах водяное кафе. Он совсем было собрался взойти по изящным сходням с кружевными перильцами и хоть перекусить на воздухе, а то уже и запамятовал, когда ел нормально, а не на бегу. Но оттуда навстречу ему в пышном платье с оборками и легких летних туфлях выплыла под кружевным палевым зонтиком Любава Котлубицкая.

Собственно, первым делом он туфли эти с атласными розовыми бантиками и колыхание широких юбок и заметил, и на ум пришло банальное сравнение о яхте под полными парусами. А ветер паруса эти дернул всерьез, сходни дрогнули, Любава качнулась. Вежливость в Андрее сработала раньше, чем желание удалиться незамеченным. И знойная дева ладонью в перчатке вцепилась в протянутую руку.

– Ах, Андрей Ильич, какая чудесная встреча, – томно проворковала Котлубицкая, прикрываясь веером, что висел на петельке у нее над перчаткой. На такой же петельке, только на другой руке, державшей зонтик, болтался круглый ридикюль. И все это великолепие качнулось на Звягинцева, оттесняя его со сходней.

Весьма фривольное по теплому времени декольте, заманительно сбрызнутое до тошноты приторными духами, оказалось у сыщика перед носом, отчего он невольно чихнул. Очарование набережной и весенней природой ушло, и Андрей опять начал злиться. Но Любава этого то ли не заметила в силу отсутствия тонкости душевной, то ли значения не придала и начала щебетать.

О той же природе, погоде, и что в городе выйти решительно некуда. И сопроводить ее некому. Вот буквально приходится вырываться от матери и сестры, чтобы романтично прогуляться в одиночестве. И съесть пирожных в кафе.

– Сладкое вредит, – не удержался от колкости Андрей, озирая ее пышные формы.

– Ну, не мне, – на заметила сарказма Котлубицкая. – Иным матронам в преклонные годы да, а нам положено радоваться жизни. А я так юна. И мне нужен надежный кавалер. А вы такой бледный, вы что же, из конторы не выходите? Вам нужна достойная спутница…

И полилось.

Речи Котлубицкой были пенны и широки, как воды весенней Дуньки, но мелки так, что их перешел бы пешком воробей. Андрей, стараясь не пригибаться под весом Любавы, решительно повисшей на его руке, придавал пустому славословию значения не более, чем шуму воды в канализационных трубах. Ладно, чтобы не грубо, шелесту листвы, через которую пробирается кот. Показалось даже, что рядом мелькнула серая шубка Герострата. Жаль, всего лишь показалась.

– Котик? – услышала, что он случайно произнес вслух, Любава. – Где котик? Я люблю котиков. Тогда, на балу, зимой, я так распереживалась из-за несчастных котиков – три дня есть не могла.

Андрей едва сдержался, чтобы не хмыкнуть: если бы Любава не ела три дня, пожалуй, это пошло бы ей только на пользу.

– А вы любите котиков, Андрей Ильич? А девушек… каких девушек вы любите?

Почва становилась зыбкой, но тут как раз показался вход в билетные кассы, и Андрей вежливо с Любавой распрощался, с трудом оторвав ее цепкие пальчики от локтя, и нырнул в темноту конторы с легким запахом пыли и лежалых бумаг.

Кассир в окошке вежливо поднял к нему голову и узнав даже поздоровался. Андрей осведомился, точно ли ближайший рейс “Борта Лунной клятвы” состоится в эту пятницу, но, замороченный Любавой, не поинтересовался больше ничем, кроме цены. Цена впечатлила. Еще год назад Звягинцев бежал бы от нее в ужасе, но сейчас спокойно попросил две самых дорогих каюты. Зачем каюты, если весь рейс длится не больше шести часов, он так и не понял, но билетер настаивал… Ну, может, барышням переодеться нужно, в каютах удобно, по крайней мере. А кассир все не отставал, с доброй улыбкой интересуясь, не помолвку ли Андрей со своей прелестной барышней собрался утвердить.

В первый момент Звягинцев подумал, что прелестной барышней старик назвал Любаву, и едва не зарычал от ярости. Лишь узость окошка помешала схватить беднягу за грудки. Андрей вспомнил, что ярился вот так, расставаясь с Альбиной Божедомко, первой женой, и когда поймал это чувство за хвост, злиться перестал. Зато вспомнил, с какой именно барышней и по какой причине на «Обручальник» собрался. И снова начал звереть. Оттого ответ, что именно с невестой отправляется, грозным рыком таки прозвучал.

Расплатившись, он получил квитки с виньетками, сильно похожие на свадебные приглашения. Ну, хоть не узкие и голубые, как тот конверт от княжича. К квиткам прилагались заверения в почтении, благодарности и даже почему-то пожелания счастья и крепкой семьи от кассира. Старичок едва не прослезился, и Андрей заподозрил, что сплетня скоро из помолвленного превратит его в женатого.

Он буквально выскочил на воздух, которого отчего-то стало не хватать.

Глава 3

Марина не плакала, хотя и сама не понимала, почему. Не было слез. Было всепоглощающее, могильное какое-то отчаянье, была злость на вселенские обман и несправедливость, на старших, доказывавших ей, что ничего страшного не происходит. Даже на Мигелито. Хотя на него Клюева злилась меньше всего. Сложно злиться на того, кому изливаешь душу.

Душа отчего-то рыдала на кастанском. Может, потому что сейчас сопереживание и поддержка друга были необходимы, и подсознательный страх оказаться непонятой требовал достучаться на самом доступном ему языке. А может, короткие, но звучные фразы чужой речи просто лучше отражали мечущиеся рваные мысли.

«Ты ошибался. Вы все ошибались. Или остальные просто врали, а ты и сам заблуждался. Я не нужна ему. Совсем. Та, другая, к которой уходит ночами, – нужна. А я – нет. От меня он хочет избавиться, даже откладывать столь важный шаг не собирается. В пятницу мы взойдем на «Борт Лунной клятвы», чтобы за ужином устроить показательный разрыв и без того несуществующих отношений. Хорошую идею ты подал: что может быть скандальнее разрыва помолвки там, где их обычно заключают.

Я злюсь, Мигелито. Я так злюсь! На него, на нее, кто бы она ни была, на себя, на саму эту жизнь. Если Андрей думает, что у меня рука не поднимется его ударить, он очень сильно ошибается. Сейчас мне этого больше всего хочется. Даже ладонь чесаться начинает, когда представляю, как влеплю ему пощечину. А раньше считала, что «руки чешутся» - всего лишь фигура речи.

А еще я боюсь. Нет, не того, что все узнают, что мы больше не пара. В конце концов, сколько можно лгать всем вокруг, мы ведь парой никогда и не были. Я боюсь того, что однажды она войдет в его дом. И он ей улыбнется. Так, как никогда не улыбался мне. У него потрясающая улыбка. Ох, Мигелито, какая же у него замечательная улыбка! Как мне жить дальше без нее и без надежды?..»

Письмо, написанное в первый вечер после того, как Андрей объявил о своем решении, так и не было отправлено. Перечитав на следующее утро исписанные аккуратным подчерком восемь листов, Марина пришла в ужас от количества ошибок и твердо решила, что кастанский обязательно подтянет. Вот пойдет к Розе Фернандовне и напросится на факультатив. Все лучше, чем сидеть в конторе, с ужасом ожидая, что сейчас зайдет какая-то неизвестная тетка, и Андрей представит ее как свою невесту. И, наверное, прав Мигелито, пора отказываться от работы и всерьез браться за подготовку к экзаменам.

Все эти разумные мысли укладывались в голове аккуратными стопочками планов, а сердце рвалось на части. Письмо княжичу, хоть и написанное теперь на бельском, не стало менее эмоциональным. И единственным не осталось. Все три дня до злополучной пятницы Клюева отправляла послания княжичу одно другого отчаянней. Больше никому она так и не смогла рассказать о планируемом разрыве.

Дома она сообщила, что в пятницу у них с Андреем намечаются кое-какие дела, связанные с расследованием, так что вернется Марина поздно. И, конечно же, Звягинцев ее проводит, не бросит одну. В общем, никто не удивился, когда, бегом примчавшись с занятий, Марина нарядилась в едва ли не в лучшее свое платье, даже волосы уложила, а не бросила за спину привычной косой.

Матушка окинула ее одобрительным взглядом, Ванька присвистнул. Папы, слава богу, дома не было. Уж он-то понял бы, что не так все замечательно, как пытается представить дочь. Вечернему платью, аккуратно упакованному в большой мешок из плотной саржи, чтобы не помялось, тоже нашлось объяснение: дел много, а вечером, как уже было заявлено, в некоем фешенебельном месте побывать надобно. Уж найдет, где переодеться, все равно времени домой заехать не будет.

Из письма Мигелито она знала, что на «Обручальнике» принято появляться на ужине – самой торжественной части, где оглашались помолвки, игрались свадьбы или вот юбилеи их отмечались, – в вечерних туалетах. Марина не собиралась выглядеть хуже других. Особенно в столь ответственный и желанный момент, как пощечина Андрею.

К двум часам дня, когда Звягинцев, как и обещал, подъехал за ней на самоходке, Клюева была настроена если не сразить наповал любимого начальника, то хоть заставить его на мгновение задуматься, какое сокровище теряет в ее лице. Ну ладно, сокровищем девушка себя не считала, но ведь хороша же была сейчас! И сама в этом нисколечки не сомневалась. Вот!

Подняться за ней Андрей не успел – Марина предпочла не сталкивать его с любопытной матушкой и выскочила за дверь, едва самоходка показалась на углу дома. Из подъезда она выпорхнула крылатой феечкой. Даже объемный баул с платьем не помешал.

- Добрый день, Андрей Ильич, - пропела она, едва кивнув, и улыбнулась.

Назло. Раз она ему не нужна, то с какой стати должна подстраивать свое настроение под его? Вон, погода прекрасная, солнышко светит, весна. Вполне достаточно, чтобы улыбаться. И вовсе не этому буке. А просто так. Потому что хочется.

Звягинцев, выйдя из машины, окинул Марину непроницаемым взглядом, склонил голову в приветствии и галантно открыл переднюю дверь самоходки. Баул забрал и пристроил на заднем сидении. Все так же молча вернулся к своему месту и сел за руль.

Марина начала тихо закипать. С такой физиономией впору на похороны идти, а не якобы на празднование помолвки. Очень хотелось Андрея уколоть как-то остроумно, но ничего в голову не лезло. Уже и улыбка приклеенной казаться начала, а он все молчал угрюмо. И почему ей не дано, как другим девушкам, чирикать ни о чем, хоть бы и о погоде? Но от одной мысли, как посмотрит Звягинцев, скажи она сейчас что-то банальное о прекрасном весеннем дне, Клюеву затошнило.

Так и не придумав, как вести себя и что говорить, Марина с трудом расслабила лицо и уставилась прямо перед собой. Дорогу Звягинцев кружную выбрал. Почему – она не знала. Может, развезло после дождей на прошлой неделе грязь да лужи необъятные. А машина у него чистенькая, мытая. Праздничная почти. Хорош праздник!

Но тут Клюева услышала смешок. Боясь поверить, она покосилась на спутника. Андрей улыбался. Криво, саркастично, но улыбался. Захотелось головой помотать или глаза протереть. Вот сейчас бы вставить что-то такое, патетично-гордое, как в матушкиных любимых романах. Ну, вроде: «Я кажусь вам такой смешной?» Только пока фразу покрасивее обдумывала, сыщик сам заговорил.

- Знаете, Марина Викторовна, у вас потрясающая способность заставить меня чувствовать себя идиотом, - произнес он все так же насмешливо, но в то же время и с горечью.

- У меня?! – кажется, теперь она узнала, что «челюсть отвисла» тоже не просто фигура речи.

- Нет, я и сам вполне способен довести себя до такого состояния, но у вас это получается просто мастерски.

Вот тут Марину накрыло. Неловкость и раздражение превратились в волну почти неконтролируемой ярости. Он еще смеет высказывать ей претензии?! Она заставляет его чувствовать себя идиотом?! Она?! И это говорит мужчина, который стал для нее идеалом?! На которого она молиться готова?! Где-то в глубине сознания вдруг подняла голову и расправила плечи оскорбленная женщина, о существовании которой умненькая гимназистка, хорошая девочка Марина Клюева прежде и не подозревала.

- Знаете, Андрей Ильич, - почти в точности повторила она его тон, - может, вам это покажется удивительным, но в этом мире есть множество малых радостей, которым стоит улыбаться. Как вот этот погожий весенний денек, например. Попробуйте, вдруг у вас получится. Может, поймете, что окружающие вас люди меньше всего думают о том, как выставить вас идиотом.

Сыщик несколько секунд смотрел на девушку недоуменно, а потом вдруг хохотнул, как-то вроде бы даже зло. Над чем? Над кем он сейчас засмеялся – вот так? Марина задохнулась от ужаса, представив, что это она кажется ему настолько смешной и жалкой, и почувствовала, что еще чуть-чуть, и не сможет сдержать слез обиды. Но Андрей тряхнул головой и посмотрел на нее с улыбкой. Той самой, ослепительной. А еще теплой и такой родной, что век бы смотрела и ничего другого видеть не захотелось бы.

- Вы правы, Марина, - сказал Звягинцев все еще улыбаясь. – Вы чертовски правы. День и впрямь чудесный, нам предстоит приятная речная прогулка, в финале которой мы с вами разыграем давно задуманный и ничего не значащий спектакль, - он помолчал, а Клюева силилась найти хоть какие-то слова, но они снова разбежались и в умные мысли не складывались. Андрей вздохнул.

– Я устал, Марина. Сами знаете: работа… - он словно оборвал себя на полуслове. – Впрочем, какая разница. Давайте постараемся и впрямь получить удовольствие от сегодняшнего дня.

Еще не веря в происходящее, Клюева робко улыбнулась, и… Андрей улыбнулся ей в ответ! Вот как так-то?!

– А посему… не будем мы говорить о делах и прочих не важных сейчас вещах. Расскажите-ка лучше, скрытница вы эдакая, как давно у вас занятия по магии начались, и чему научиться успели.

Рассказывать было легко. Надежда Спиридоновна, волшебница, что преподавала в гимназии, Клюеву хвалила.

- Говорит, у меня лучше всех получается! – гордо заявила Марина. Может, и вышло чуть хвастливо, зато честно.

- А что ж вы мне ничего не сказали? – приподнял бровь Андрей. – Кабы случайно вас с тем письмом не застал, так и не узнал бы.

- Да вы не спрашивали, - растерялась девушка.

- М-да... – погрустнел Звягинцев. – Что-то я совсем… заработался. И про день рождения ваш не вспомнил даже. Некрасиво вышло. Виноват я перед вами.

Марина растерялась окончательно. С чего ему помнить про ее день рождения? Нет, в документах-то число прописано – и в первом их договоре на оказание услуг по поиску Ланской Елизаветы Львовны, и в трудовом. Да только документы те в папках лежат, что их лишний раз Андрею вытаскивать? Он же к ней уже сколько времени как к пустому месту относился. А теперь вдруг виноватиться начал. Странно все это.

Но слишком уж радовала сейчас его улыбка, да и внимание тоже, чтобы на таких вещах заостряться. Потому Клюева сделала вид, что ее забывчивость Андрея не обидела, да и перевела разговор на другое. Принялась расспрашивать, что Звягинцев знает об «Обручальнике». А то ж столько легенд об этом пароходике в Ухарске ходит, а похвастаться, что побывали на нем, очень немногие могут.

Но, как оказалось, Андрей был не больше ее осведомлен о «Борте Лунной клятвы». Даже посмеялся, что это плаванье для них обоих станет открытием мистических тайн кораблика. В которые сам, разумеется, он ни на грош не верил. Высмеял некоторые суеверия, что в народе ходили, но так у Андрея это легко и весело получилось, что Марина, склонная верить в сказки о таинственном пароходе, даже не возмутилась.

Вот так, перешучиваясь, а порой и смеясь вместе, приехали они к пристани. Звягинцев самоходку припарковал почти у самого пирса и спутнице дверь открыл, руку подал. Со стороны посмотреть – и впрямь жених и невеста. Обидно! Только Клюева обиду решила загнать поглубже. Пусть этот вечер у них будет, раз уж расщедрился любимый начальник. Да, мечтаний и выдумки ее здесь больше, чем реальности, но хоть так. Может же, может Андрей Ильич быть по отношению к ней вот таким – теплым, душевным. Разве ж большего просила? Понимала, что не доросла, что не дотягивает. Так ведь стремилась! И добилась бы. Если бы не…

Мысль о той, другой, женщине кольнула болью, но и ее Марина поглубже задвинула. Не сейчас!

А Андрей оглянулся случайно и вдруг заторопился. Чуть ли не за руку Клюеву потянул к трапу. Заметил, что ли, кого-то? Марина тоже обернулась, но ничего особенного не увидела. И что ему там не понравилось?

Впрочем, и эта мысль проскользнула, пролетела мимоходом. Солидный господин с седыми усами у трапа их остановил, спросил, кто такие. Начищенные медные пуговицы на его кителе сияли отраженным солнцем так ярко, что Клюева зажмурилась. На миг всего, а только именно в этот момент кто-то надел ей на руку цветочный браслет. Красивый! И у Андрея такой же. И сразу же взрыкнула машина, словно приветствуя новых пассажиров.

- Ой! – вздрогнула Марина.

- Не пугайтесь, барышня! – хохотнул дядечка. – Это наш Котел так всех приветствует, кто о помолвке объявить собирается. Проходите, проходите. Остальных гостей не задерживайте. Каюты на нижней палубе у нас, ваши номера – девять и двенадцать.

Поднявшись на борт, Звягинцев поздоровался с капитаном, Виктором Куприяновичем Балабановым и представил ему Марину.

- Ух ты! Как на дочку-то мою похожа! – разулыбался тот. – И тоже Викторовна, - он подмигнул Клюевой. – Женихом-то довольна, дочка? Не обижает тебя? А то смотри, я тут главный, быстро его на берег спроважу.

- Не обижает, - через силу улыбнулась Клюева.

Не говорить же, что они здесь как раз для того, чтобы Андрей женихом быть перестал.

- Ее обидишь! – едва слышно хмыкнул Звягинцев, и тогда капитан подмигну уже ему.

Марина представляла себе каюту на прогулочном пароходе маленькой, примерно, как купе в поезде. Разве что прикорнуть ненадолго на узкой койке. А вместо этого оказалось, кровать тут стоит едва ли не двуспальная. И столик небольшой есть, и шкаф, и даже умывальник свой с довольно большим зеркалом, к стене прикрученным. Обшивка сверкает полировкой, на кровати – покрывало кружевное, бельем чистым пахнет, а в маленькой вазочке на столе – цветы полевые.

С изумлением обернулась к Андрею, едва открыв дверь.

- Нравится? – спросил он так, словно опасался, что она обругает каюту.

- Очень! – честно ответила Клюева.

- Я рад, - улыбнулся тот – опять так, что дух захватило.

Протянул ей мешок с платьем и сразу же скрылся в каюте напротив и чуть в стороне. Марина головой потрясла. Он что, для нее вот так расстарался? С чего? Все меньше и меньше понимала она любимого начальника. Что-то было определенно не так. Не вязалось это все, включая его внезапно исправившееся настроение, с желанием разорвать липовую помолвку. Или так радуется, что избавится от нее, Марины Клюевой? Он же четко обозначил, что за ужином они должны сыграть сцену скандала.

Предаваться этим печальным размышлениям девушка могла еще долго, но тут со стороны трапа послышались крики, ругань, смех. Любопытство взяло верх, и Марина вышла посмотреть, что происходит.

Вдоль палубы прямо на нее несся… Герострат! За ним гнались двое матросов. Пассажиры тоже пытались поймать кота. Но куда там!

- О господи! – прозвучал за спиной растерянный голос Звягинцева. – Он-то тут откуда?

- Чей безбилетник?! – закричал от трапа капитан.

- Наш! – дуэтом отозвались Марина и Андрей.

- И только посмейте что-то нехорошее сделать с наградным импер-куном! – сердито прокричал сыщик и добавил уже тихо: – А Ланской мне по гроб жизни должен будет.

Переглянувшись, они оба рванули за Герочкой. Кот сдаваться не собирался, закладывая немыслимые виражи и ускользая из рук ловчих буквально в последний момент. Время от времени кот вырывался вперед, оборачивался и матерно подвывал в адрес то ли Звягинцева, то ли Марины, то ли их обоих. На матросов даже внимания особо не обращая.

Закончилась гонка тем, что кот попросту пропал. Куда он мог спрятаться, не знал даже капитан: уж больно много укромных мест на пароходе.

- Проголодается – придет, - махнул рукой Андрей. – Сам нас найдет, раз решил, что нам нужна его компания.

Только теперь Клюева поняла, что «Борт Лунной клятвы» покачивается на середине реки и неторопливо скользит вниз по течению Дуньки.

- Ну не откладывать же рейс из-за вашего безбилетника, - хмыкнул подошедший Виктор Куприянович.

- Как бы его потом искать не пришлось, когда вернемся, - озаботился сыщик.

- Да за два дня точно где-нибудь появится, - отмахнулся капитан.

- За какие два дня? – напрягся Звягинцев.

- К возвращению, - пожал плечами речник. – Аккурат двое суток получается, в воскресенье в три часа дня в Ухарске будем. Если, конечно, в Понизье пассажиры сильно не загуляют, и их ждать до ночи не придется. Ну тогда к четырем пополудни придем, максимум, к пяти.

- В Понизье, - повторил Андрей каким-то потусторонним голосом.

А Марина поняла, что они попали на длинный рейс. Нечасто такие случались, только если оплатит кто ради большой гулянки по случаю свадьбы или помолвки. Получается, Звягинцев даже не поинтересовался, когда билеты брал? Так спешил от нее избавиться? Обида снова поднимала голову.

- Да там вечно кто-то да заторгуется за жемчуга ихние. Но если не позже девяти соберутся, наш Котел нагонит, не опоздаем. Хуже, когда напьется кто да буянит, тогда порой и с полицией тамошней до ночи разбираться приходится, - вещал меж тем Виктор Куприянович.

- А до Понизья когда остановимся? – перебил сыщик.

- А чего там останавливаться? – пожал плечами капитан. – Там и пристаней-то нет. Только вот в Колюхове, но мы его всего-то часа через два проходить будем, а Котел не заглохнет, пока все помолвки не объявлены. Разве только за борт кто-то вывалится, - хохотнул, явно считая это хорошей шуткой.

Марину облило холодным потом. Двое суток! Да ее же потеряют дома! В розыск объявят! Да за такое Звягинцева вообще в похищении могут обвинить! Причем, сразу и помощницы, и наградного импер-куна. Еще же Елизавета Львовна из-за Герочки с ума сходить будет. Неизвестно, какое преступление страшнее. Как? Как Андрей мог не выяснить все заранее?!

Тут ее догнала еще одна страшная мысль: у нее же ничего нет! Только вечернее платье, тетрадь с ручкой, бутылочка чернил и немного парфюмерии. На два дня?!

Медленно, очень медленно Марина повернулась и посмотрела на Андрея. И злость прошла. Потому что начальник был ошеломлен и напуган едва ли не сильнее ее самой. Однако и сообразил, что делать куда быстрее.

- Виктор Куприянович, нам нужно срочно отправить на берег две телеграммы, - произнес непререкаемо. – Думаю, вы не станете препятствовать, поскольку помимо прочего, это связано с важным расследованием, - и свое удостоверение частного сыщика протянул.

- О как! – крякнул капитан. – Так у вас тут помолвка или что?

- Помолвка, - решительно заявил Андрей. – Но и расследование у нас тоже – на берегу. А мы не предупредили никого, что на два дня пропадем. Моей невесте восемнадцать лет всего. Ее родители с ума сойдут, если она домой вовремя не вернется. А я еще ее под свою ответственность забирал, честью дворянина ручался.

И такой он убедительный и серьезный был в этот момент, что Марина почти поверила в самую настоящую помолвку.

- Да, непорядок, - нахмурился Виктор Куприянович. – Ничего, сыщик, не паникуй, сделаем. Пошли в рубку.

После того, как телеграммы были отправлены, от сердца немного отлегло. Хоть родные и близкие волноваться не будут. А одежда? Ну, придется как-нибудь обойтись, что ж делать. Умывальник в каюте есть, самое необходимое можно и простирнуть, чай не белоручка.

Однако Андрей, судя по всему, так не думал. Поначалу Марине и в голову не пришло, что у него может возникнуть та же проблема, но потом вспомнила, что ни разу любимого начальника в несвежей рубашке не видела. Хмурился он весьма озабоченно и наконец глубокомысленно изрек:

- Мне очень жаль, что так вышло, Марина Викторовна, но до завтра вам придется обойтись тем, что взяли с собой. А в Понизье я куплю вам все необходимое.

У Клюевой аж в глазах потемнело. Он за кого ее принимает?! Так и хотелось сказать, мол, пусть тряпки своей даме покупает – за жаркие ночи. Но ведь невместно вот прямо так. И рука опять зачесалась. Может, не стоит вечера ждать? Но нет, не отделается Звягинцев так легко.

- Андрей Ильич, - произнесла она, чеканя каждое слов, - я не давала вам повода так меня унижать. Я вам не содержанка. Все необходимое и сама себе купить могу. И проблем из подобной ерунды тоже делать не собираюсь.

- Марина? – и такая растерянность, даже почти обида была в голосе, будто и впрямь не понял, что только что предлагал.

Хотела уже Клюева высказать ему, да только колокол пробил. Склянки по-корабельному. Вроде так на обед пассажиров созывали. Марина сразу и поняла, что очень даже своевременно. Дома-то она поесть толком не успела. А Андрей локоть ей подставил, мол, идем, кормить тебя буду. Еще и улыбнулся так, как только он умеет. Ну, и прошла вся обида.

На верхнюю палубу они поднялись и впрямь женихом и невестой, улыбались, друг на друга глядя. Клюева с трудом верила в происходящее. Матрос в чистой белой куртке провел их к одному из трех отдельно стоящих столиков. За соседним уже сидела пара с такими же цветочными браслетами, как и им надели на входе, третий пока пустовал. За прочими постепенно рассаживались гости.

- Оп-па! – произнес Андрей, глядя Марине за спину, и она поняла, что сыщик едва смех сдерживает. – Только сразу не оборачивайтесь, а так можете и посмотреть, даже поздороваться.

- Кто? – спросила она одними губами, сгорая от любопытства.

- Цапкина, - фыркнул Звягинцев.

- В перьях?

- В них, - постарался он придать лицу серьезное выражение, но не выдержал и все же засмеялся.

Марина тоже прыснула. Ей и смотреть не нужно было, и так представляла, как это выглядит, уж после бала-то. Анна Панфильевна Цапкина некогда жила в одном дворе с Клюевыми. Ох и скандальная же особа! Да еще всех кошек окрестных приваживала, так что вонь от ее квартиры шла жуткая. А потом оказалось, что имеется у нее уникальный антиквариат, стоимостью под два миллиона рублей. Ну и превратилась Цапкина из скандальной бабки Нюры в миллионщицу, в лучшие дома Ухарска вхожую. Только вкуса да доброго нрава ей то не прибавило.

Тот самый дядечка, что проверял у них билеты, устанавливал в дальнем углу палубы треногу с фотоаппаратом. Был тот громоздкий, старого еще образца, не то что у Андрея Ильича. Но управлялся дядечка с ним лихо. Две молоденькие девицы, что сидели за столиком с почтенной семейной парой, видимо, родителями, уже во всю прихорашивались, явно мечтая попасть на фото.

Тут наконец появилась третья помолвочная пара, и показалась она Клюевой странной. Мужчина примерно одного возраста с Андреем и такой же рослый, только плотнее, гордо вел под руку миниатюрную девушку. Марина даже подумала, как бы эта невеста не ниже ее самой была. Зато на лицо – красавица писаная. Да и фигурка, пусть не сильно пышная, но налитая. Вот только не выглядела эта невеста счастливой, а на спутника своего взгляды бросала презрительные, хорошо если не брезгливые. Ох, не будет в такой семье счастья.

Клюева и дальше глазела бы на эту пару, но тут над палубой пробежал изящный фортепианный пассаж, и она невольно обернулась в сторону инструмента. Рояль, прочно принайтованный к борту, она заметила и раньше, но вот того, кто на нем сейчас играл, увидеть была искренне рада. Тот самый тапер в гриме Пьеро, чьи песни зимой так запали ей в душу. Однако едва собралась поделиться своей радостью с Андреем, увидела, что тот, глядя на пианиста, хмурится недовольно. Ну и промолчала. Что уж там ему не нравится, или не поделили чего, лучше не знать. А то опять настроение испортится.