Фадюшина Татьяна

Обретения и потери. Часть 4. Внук

Глава 1. Столыпинская цитадель

Беспристрастное время отсчитывало дни, недели, месяцы, а маленький, любознательный Михаил Юрьевич рос и становился смышлёнее. Ребёнок, окружённый любовью, опекой большой семьи, вряд ли ощущал ущербное сиротство, но порой детское сердечко вспоминало покойную матушку. Чаще всего это случалось в доме Григория Даниловича Столыпина.

Бывало, смешливый летучий взгляд останавливался на моложавой бабушке Наташе, когда она по-матерински приговаривала кого-нибудь из своих деток. Очарованный Миша замирал. Личико напрягалось ревностью: чёрненькие бровки произвольно сдвигались, ясные глазки затягивала пелена задумчивости, а в разумной головке происходило осмысление, непомерное для дитя. Припоминалось что-то утраченное, что-то сокровенно хранимое непознанной душой.

Предчувствуя, как внук алкает нежности, Елизавета Алексеевна всякий раз примечала эти внезапные оцепенения. Она затеняла тревогу улыбкой и ласково подзывала:

- Мишель, Мишенька, радость моя, пойди ко мне, детка!

Встрепенувшись, он подлетал к ней, обхватывал трепетными ручками, с надеждой заглядывал в светлые распахнутые глаза, дрожащим голоском едва слышно вопрошал:

- Бабушка, Лиза, ты меня любишь?

Глотая слёзный комок, подкативший к горлу, она обнимала и шептала в маленькое ушко:

- Очень! Очень люблю, родной мой ласточёнок! Больше всех на свете люблю тебя, детка моя, Мишенька! Отрада жизни моей, маленький мой Мишель…

Осчастливленный человечек выдыхал напряжение. Ответствуя, прижимался горячими губами к бабкиной щеке. Подпитавшись живительной силой, являл миру цветок беспечной улыбки, легко отцеплялся и возвращался к прерванной игре. После таких безотчётных порывов Елизавета Алексеевна не скоро приходила в себя. Превозмогая нервные колики, она мужественно крепила растревоженное сердце; чтоб не разрыдаться, передыхала да мысленно возносила к Небесам мольбы за ненаглядного дитёнка.

Быть может, сердечком понимая, что бабушка тоже тоскует, Миша лелеял внутри себя свет материнской любви, но никогда не расспрашивал о маме, а вот об отце вспоминал частенько. Он начинал особенно скучать, когда молодой дедушка Афанасий отъезжал куда-нибудь по делам и отсутствовал неделю, а то и более. Порой мальчик вздыхал совершенно по-взрослому, чинно присаживался на мягкую скамеечку, трогательно копируя манеру Елизаветы Алексеевны, складывал ручки на груди и сетовал:

- Деда Фаня уехал. Ох, уехал, уехал… - вдруг отскакивал от пуфика, как мячик от пола. Растопырив пальчики, потрясал ручками и вопрошал: - Бабушка, бабушка, где праздник? Где папенька?

Юрий Петрович прибыл в Пензу к дню рождения сына. Не обсуждая вслух, вся родня Елизаветы Алексеевны негласно заключила: вдовец оправился и уж примеряет на себя внешний лоск да светскую невозмутимость.

С приездом папеньки на трёхлетнего Мишутку снизошло радостное возбуждение. Осчастливленный ребёнок смеялся звонче, громче топал ножками, вертелся волчком, будто в нём пробудился озорной бесёнок. Радуясь подаркам и гостям, Михаил Юрьевич безмерно расшумелся. Отец не стерпел баловства. Собравшись с духом, преодолел-таки опасение навлечь неудовольствие и осторожно намекнул бабушке: дескать, она слишком балует внука, слишком потакает его прихотям, а непоседливого Михаила надобно держать чуточку строже.

Воспротивившись всем существом, Елизавета Алексеевна по-женски очень обиделась на вполне резонное замечание, однако из-за гордого нрава не выказала слабостей, не ответствовала словом. На бывшего кадетского воспитателя устремился строгий, иссиня пепельный взгляд, который едва можно выдержать несколько мгновений. Утопая в омутах молчаливого укора, Лермонтов виновато отвёл глаза, нервно дёрнул плечом, сожалея про себя, что смел поучать.

Через неделю Юрий Петрович засобирался.

При прощании хотел было оправдаться перед матушкой покойной супруги, хотел извиниться, но, встретившись всё с тем же непреклонно-укоризненным взором, счёл свой порыв за унижение, потому распрощался весьма сдержанно, без лишних расшаркиваний и любезностей.

Вскоре Мишель захворал. Банальную инфлюэнцу усугубили золотушные высыпания по всему телу, отчего болезнь затянулась на два с половиной месяца. Бабушка восприняла случившееся, как большое несчастье. Переживала крайне трудно, относя причину Мишиного недуга к личному недосмотру. Хотя оснований к самобичеванию вовсе не было. В ту пору жестокой простудой переболели все пензенские племянники Елизаветы Алексеевны. Сын и дочка сестры Александры Евреиновой оклемались довольно скоро. Наташины мальчики мучились инфлюэнцей недели четыре, а младшенькая Феоктиста не перенесла, скончалась, бедняжка. Бог миловал единственную Аннушку. Григорий Данилович вовремя увёз дочку в деревню, подальше от заразы.

Что ж, дело обычное. Маленькие детки, играющие кучно, хворают всей компанией. Стало быть, бабушка Лиза напрасно корила себя. И возможно ли тщательнее ухаживать за ребёнком, чем это вершилось ею?! Конечно, невозможно. Все это видели, все понимали, кроме самой Елизаветы, предъявлявшей к себе сверхмерные требования. Вымаливая у Богородицы здоровье для внука, она побожилась ещё пристрастнее опекать своего дорогого Мишеньку, ещё взыскательнее следить за няньками.

В преддверии Сочельника мальчик, наконец, справился с недугом. Тогда же его допустили к детям. За долгую болезнь Миша соскучился по ровесникам: двоюродным дядюшкам и миленьким тётушкам. Воротившись в шумное общество, он ожил совершенно, с восторгом принялся готовиться к детским маскарадам, какие взялась организовать неунывающая ни при каких обстоятельствах двоюродная бабушка Александра Алексеевна.

Тем временем, Наталья Алексеевна тихо горевала по умершей малышке Феоктисте, а для Елизаветы Алексеевны близился день траура, который неизменно тянул её к дорогим могилам. Опасаясь за не вполне окрепшего Мишеньку, она не помыслила везти его за сто вёрст в необустроенное Яковлево, поплакала украдкой и на Рождество осталась в Пензе.

К праздникам Мишель ожидал приезд папеньки, как самый желанный, самый сладкий подарок. Морозным утром Сочельника новый экипаж Юрия Петровича подкатил к дому, где квартировала тёща. Посвежевший, весёлый родитель привёз сыночку кучу московских гостинцев.

Впрочем, Елизавета Алексеевна не приметила ни модный костюм, ни щегольской выезд. Она порадовалась за счастливого ребёнка. Трепетная забота о внуке породила в ней потребность неотлучно быть подле него, пусть не в той же комнате, а за стеной, в соседней, но непременно рядом. Юрий не сразу почувствовал эту неотрывную опеку. Когда он вывел Мишу на прогулку, вдруг заметил: бабка вышла следом и наблюдает издали. Ревностный пригляд Юрий Петрович воспринял исключительно на свой счёт: «Что это? Она будто следит за мной!? Сомнений нет. Следит. Не доверяет. Решительно глаз с меня не спускает, будто я не отец, а вор заезжий. Она презирает меня. И вся её родня презирает. Они по-прежнему считают меня чудовищем, погубившим Марию…» Мрачные размышления отвлекали от сына, угнетая все нежные устремления, взлелеянные отцом по дороге в Пензу.

Прогулка завершилась очень скоро. Воспламенённая гордыня с лёгкостью растопила невеликое терпение, а вместе с ним дымкой рассеялось время, какое Юрий был в силах выдержать пристальное внимание тёщи. На сей раз, он погостил всего пару дней и до Нового года уехал в Москву.

Неужели, Юрий Петрович понял всё верно? Возможно ли, что Елизавета Алексеевна, подписав завещание с жёсткими условиями, на какие безоговорочно согласился зять, всё же боялась оставить ребёнка с отцом? Неужели она ревновала Мишеньку, неужели настолько презирала его родителя?

Отнюдь. Сердечная ответственность за внука вытеснила все чувства к Лермонтову. Из памяти стёрлись замечания, высказанные осенью, с тем рассеялась обида, затухли слабые всполохи жалости, и персона господина отставного воспитателя вновь сделалась безразличной. Как говорится, бабушке было о ком переживать, кого жалеть, кого любить и о ком заботиться. Маленький Михаил Юрьевич. Все сошлось в одном единственном человечке.

Елизавета Алексеевна ни сном, ни духом не ведала о побудительных причинах спешного отъезда Юрия Петровича и не задумывалась на сей счёт. Провожая его на третий день Рождества, она сдержанно пожелала доброго пути, передала вежливые приветы сватье и, в который раз, посетовала про себя: «Приехал к маленькому сыну, как на побывку. Разбередил детское сердечко и опять мчится. Должно быть, к балам да театрам. Куда ж ещё? Ничего-то в нём не изменилось. Горе, горе отец…

***

В мае 1818 года минуло двенадцать месяцев со дня переезда Елизаветы Алексеевны и её маленького внука в Пензу. Она никогда ещё так длительно не отсутствовала в Яковлево и во второй раз за восемь лет, минувшие со дня смерти Михаила Васильевича, провела январские дни вдали от его могилы.

Меж тем, стараниями молодого управляющего Никиты Соколова, не без участия Максима Ивановича, хозяйство содержалось в идеальном порядке. За прошедшие лето и осень, расторопные арсеньевские работники до основания разобрали барский особняк, аккуратно вывезли брёвна к соседу-помещику, а на расчищенном месте заложили каменный фундамент под кирпичную церковь Марии Египетской. С наступлением весны в непосредственной близости от остова храма начали строить новый деревянный дом.

Верный Максим молчаливо переживал разлуку со своей хозяйкой. Часто за каким-либо занятием, не требующим сосредоточения, порученец так рассуждал про себя: «…Лисавете Алексеевне не можется видеть необустроенным место, где счастливо поживала с покойными барином, с покойной дочкою. Царствие Небесное Михаилу да голубушке Марье… Барыня доверяет управляющему. Однако ж, шибче Никитки надеется токмо на меня. Велела доглядывать за всем. … Скреплюсь, скреплюсь. Ещё месячишко пересилю кручинушку, а после хоть на денёк да слетаю к любой моей барыне. Доложу дела да погляжу в небесные очи. Той радости довольно будет. Токмо не наведался бы с инспекцией Афанасий Алексеевич. Приедет, сам всё поглядит, всё доложит сестрице, а мне не случится заделья для поездки в губернию…»

Невзирая на непогоду, приостанавливающую строительные работы, Максим Иванович за год раз пять являлся с отчётом в Пензу. Ежели не заставал барыню на съёмной квартире, добирался до имения покойного Алексея Емельяновича, какое после смерти хозяина перешло по завещанию к младшему сыну Афанасию, и где время от времени гостила госпожа Арсеньева с внуком.

Обстоятельные доклады прислужника снимали всякие вопросы о делах в оставленном поместье. Елизавета с лёгкостью отбрасывала переживания насчёт своего хозяйства. Ко всему прочему, брат Афонюшка контролировал строительство частыми наездами в Яковлево, попечением крепил уверенность сестры. Всё благоволило, чтоб повседневные хлопоты Елизаветы Алексеевны вертелись исключительно вокруг Мишеньки. Её помыслы, её деяния сосредоточились на нём одном. И прежде это было очевидным для родных, близких, знакомых, а теперь стало до такой степени явным, что родственники посчитали возможным величать сорокапятилетнюю женщину не иначе, как бабушкой. Сие доброе обращение ничуть не смущало, напротив, Елизавета сердечно приняла его.

С приближением лета многочисленных детей Алексея Емельяновича Столыпина, коих судьба раскидала по городам и весям России, повлекло в южное имение покойного батюшки, в Новоалексеевку. Заручившись письменной поддержкой друг друга, сёстры и братья устремились на могилу родителя, отвести годину по смерти.

Заботы и чаяния хлопотливой бабушки Лизы известны. Готовясь к дальней поездке, она посоветовалась ни с одним врачевателем относительно здоровья драгоценного внука. Следуя рекомендациям, постановила: из Новоалексеевки они направятся в Горячеводскую усадьбу сестры Катерины, чтоб целебными водами оздоровить маленького Мишеля. Проехать из Пензы мимо Яковлева хозяйка просто не могла, она страстно желала перед Светлым Христовым Воскресеньем собственноручно привести в порядок две дорогие могилы. За неделю до отъезда письменно упредила порученца о скором визите.

Не было предела радости, когда Максим Иванович шершавыми пальцами разгладил адресованный ему листок. Он долго щурил ослабевшие глаза, прежде чем разобрал начертанное любезной рукой. Пятидесятилетний порученец расстарался. Подгоняемые им горничные за час вымыли, обиходили две самые светлые, самые просторные комнаты в доме управляющего Никиты Соколова.

Елизавета Алексеевна с внуком и младшим братом прибыла в Яковлево к полудню страстной пятницы. По приезду она прошла к Никольской церкви, причём велела себе не смотреть в ту сторону, где прежде возвышался милый дом, а теперь за высоким забором лязгали пилы, рубили топоры, стучали молотки, подрастали новые стены.

Работники усердствовали. Но хозяйке до тех стараний не было дела. Она приехала к родным могилам. В одной девятое лето покоится любимый муж, а в другой более года вечным сном почивает доченька. Есть ещё памятное местечко. У стены старого храма произрастают два деревца: кудрявый клён да кроткая рябинка – её нерождённые дети. Лиза полила их чистой колодезной водой, как это делал покойный Михаил Васильевич.

Тяжело свыкаться с безвозвратно ушедшим. Бог в помощь Елизавете, и маленький Мишель на отраду. Ради него единственного она живёт, преодолевая душевную боль.

Десять дней, что барыня провела в имении, она никого не принимала, не наносила визитов соседям, она занималась внуком, посещала храм и погост. А радетельный Афанасий Алексеевич, несмотря на Пасхальную седмицу, трудился, как полноправный хозяин-барин. В очередной раз он со вниманием пересмотрел хозяйственные книги, объехал обширное поместье, проверил всё до мелочей. Ежедневно заглядывал на стройку, помимо прочего всякий день находил время, чтоб поиграть с внучатым племянником. Миша доволен, а бабушка тем паче.

В один из вечеров на исходе Пасхальной недели, чембарский посыльный доставил в Яковлево записку от Александра Алексеевича. Старший из сыновей Столыпиных уведомлял, что его семья, сестра Александра с детьми, а также Наталья с сыночками Алёшей, Павлушей и Валерьяном поджидают Елизавету в уездном городке, дабы разом продолжить путь в южное имение.

Сборы были недолгими. Утром, когда брат усаживал Елизавету в карету, она позволила себе взглянуть в сторону дома. Вздохнув, тихо спросила:

- Афонюшка, как полагаешь, осенью поставят? Хотелось бы к Рождеству въехать.

- Не сомневайся, Лиза, поставят. И окна застеклят, и крышу покроют, и печи сложат, и за внутреннюю отделку до слякотности примутся. Я выставил подрядчику жёсткие сроки. Первого декабря наведаюсь с инспекцией.

Перекрестившись, она поблагодарила:

- Спаси Бог, братец. Чтоб я без тебя делала…

С тем и отъехали.

Тем же днём караван детей и внуков покойного Алексея Емельяновича выдвинулся из Чембара к месту последнего приюта главы семейства. Тёплая весенняя погода благоволила путешествию. Путь предстоял неблизкий, но никто не испытывал особого неудобства в дороге. Многочисленные слуги, няни, гувернёры, сопровождающие четыре семьи, аккуратно выполняли обязанности, обеспечивая всевозможные потребности господ больших и маленьких. Так уж повелось, ещё в доме покойного батюшки слуги были преданы хозяевам. Алексей Емельянович и Марья Афанасьевна, а вслед за ними молодые Столыпины, Арсеньевы, Евреиновы, Хастатовы никогда не держали подле себя непроверенных, неумелых людей.

Генерал-майор Николай Алексеевич, к коему перешли по наследству кавказские земли покойного Алексея Емельяновича, ранней весной позаботился о перезахоронении праха отца в Новоалексеевку, а перед Пасхой воздвиг над могилой небольшую часовню. Добрый отец, рачительный землевладелец окончательно упокоился среди садов, когда-то высаженных по его повелению.

Аркадий и Дмитрий Алексеевичи поддержали брата в деяниях. До страстной недели они выехали из Петербурга, дабы перед Кавказом побывать в Москве для исполнения волеизъявления покойного родителя. Сыновья доставили с могилы матушки Марьи Афанасьевны землю с несколькими побегами той самой сирени, какой в своё время скорбящий Алексей Емельянович обсадил надгробье дорогой супруги. В мягком южном климате московская неизнеженная сирень прижилась скоро. К приезду братьев и сестёр маленькие саженцы приободрились, выпустив на свет Божий свежие зелёные листочки.

К поминальному дню в Новоалексеевку из имения Шелкозаводское прибыла Екатерина Алексеевна с шестнадцатилетней Аннушкой и одиннадцатилетним сыном Акимом. Её замужняя дочь Мария вскорости ожидала дитя, потому не приехала на могилу к дедушке.

С основания Новоалексеевки жители поместья не видывали такое множество важных гостей. Помимо нового хозяина - бравого генерала, пожаловали благородные господа из столицы да из других губерний, с ними почтенные дамы в роскошных траурных платьях и милые, хорошо воспитанные дети разных возрастов. Сопровождали всех более двух десятков опрятно одетых, вышколенных слуг.

После молебна дочери и внучки Алексея Емельяновича возложили на могилу пышные букеты. Деликатные гувернантки потихоньку увели детей, только маленький Миша воспротивился. Когда тихая нянюшка попыталась забрать его, он громко заурчал, засопел, затопал ножками, судорожно вцепившись в подол платья Елизаветы Алексеевны, уткнулся в её колени и затрясся всем телом. Должно быть, чуткий ребёнок так проникся скорбью взрослых, что не захотел уходить от бабушки. Она подала знак. Мальчика оставили. Елизавета шепнула что-то ласковое, взяла на руки. С глубоким вздохом малыш зарыл личико в чёрных кружевах накидки, стеснительно прячась от сочувственных взглядов.

Меж тем, в горестном молчании взрослые дети Алексея Емельяновича обступили часовенку. Афанасий, как бывало давным-давно в детстве, приблизился к старшей сестре, приобнял, помогая удерживать внука. С другой стороны, Лизу обнял Александр, подведший под руку младшую тёзку. Наталья обхватила запястье Афанасия, а к ней присоединился Николаша. Богатырь Дмитрий Алексеевич встал меж братьев, возложив десницы на плечи Николая и Аркадия. Екатерина, ведомая Аркашей, переглянулась с Александрой, и они соединили затянутые в шёлковые перчатки ладони. Круг замкнулся. Не сговариваясь, сёстры и братья образовали явственное, осязаемое единение, какое с рождения незримо существовало меж ними. Воистину славный венец над могилой почитаемого мужа, взрастившего столь достойное потомство.

Близость детей, благословенная матерью и отцом, породила во всех сердечное облегчение. Крест часовенки притянул общую печаль. Тягостность отпустила, улетучилась, подгоняемая тёплым весенним ветерком. С просветлёнными душами братья и сёстры молчаливо вспоминали безмятежное детство в отцовском доме, вспоминали счастливые годы последующей жизни, которой могло вовсе не случиться, не будь любящих, заботливых родителей.

Смешиваясь с дивными запахами цветущих садов, с птичьим разноголосием, благодать перешла от сестры к брату, окутала каждого, скрепляя без того нерушимый кровный союз. Светлые, благостные чувства не миновали и Мишутку. Очарованный мальчик ощутил что-то неведомое перед тем и пожелал увидеть источник сердечного блаженства. Любознательный поднял головку от бабушкиного плеча, огляделся, вдыхая глубоко-глубоко. Розовая улыбка, подстать яблоневому цвету, расслабила тронутое ранним загаром детское личико. Внимая пению жаворонка в высоком майском небе, щурясь от сверкающего на солнышке креста, Миша прошептал:

- Ах, сладко, сладко! Что это, бабушка? Отчего вкусно, отчего хорошо?

Вопрос ребёнка не сразу вывел Елизавету из задумчивости. Она вгляделась в сверкающие глазки, где в бархатной глубине различались родные, задорные искорки, перешедшие от незабвенного мужа к дочери, а от неё к внуку. Бабушка счастливо улыбнулась:

- Это Любовь, Мишенька-Мишель. Это дар Божий. Любовь всегда с нами…

Помянув отца, братья и сёстры разъехались в разные стороны. Аркадий и Дмитрий направились к семьям в столицу. Николай Алексеевич возвратился к месту службы. Афанасий повёз Наталью с сыновьями домой в Пензу. Елизавета Алексеевна, семьи сестры Александры и брата Александра отправились с Екатериной в её Горячеводскую усадьбу.

Катина дочка Аннушка пересела в карету тётки Лизы. Белокурая, курносенькая девочка с глазами чайного оттенка лицом была полной противоположностью старшей Марии, но фамильный хастатовский темперамент угадывался. Всю дорогу она с удовольствием занимала маленького Мишеля сказками да забавными рисунками, между делом делилась с тётушкой впечатлениями о свадьбе сестры и о замечательно геройском зяте.

Услышав дорогое имя «Маша», Мишутка отвлёкся от раскрашивания картинок, сосредоточенно сдвинул бровки, вперяя пытливые глазки в Аннушку. Сообразив, что мальчик силится понять о ком идёт речь, увлечённая рассказчица тут же напомнила двоюродному племяннику о сестрице Марии Акимовне.

- Мишель, ты помнишь свою тётеньку Машу?

Не отводя пристального взгляда, мальчик насупился и замотал головой.

Анна обняла его, поцеловала в щёчку:

- Ну же, Мишель, не будь букой, вспомни, дорогой! Сестрица Мария так много рассказывала о тебе, она посоветовала взять восковые мелки и развлечь тебя в дороге. Помнишь, бабушка Катя и тётенька Маша гостили у вас? Ты с тётенькой рисовал, пел, играл. Тебе особенно нравились кошки-мышки…

Не давая договорить, Мишутка встрепенулся и радостно зашептал:

- Ах! Тётенька Маша, тётенька Маша…

Аннушка погладила племянника:

- Умница! Твоя тётенька Маша просила передать, что очень любит тебя и ждёт в гости.

Выразительные глазки ребёнка счастливо блеснули, он вздохнул:

- Ах, когда же мы приедем?

- Совсем скоро, милый Мишель. Давай ещё порисуем…

Сама того не ведая, словоохотливая девушка благотворно повлияла на печальную тётушку, а с приездом в поместье от Елизаветы Алексеевны окончательно отлетели все дорожные переживания, все траурные настроения. Радости прибавила встреча с дорогой племянницей, какая при жизни Марии Михайловны была ей больше, чем кузина. Мария Акимовна была задушевной подругой покойной тёзки.

Прошлой осенью Маша Хастатова обвенчалась со штабс-капитаном Шан-Гиреем, служившим до отставки под началом прославленного главнокомандующего Алексея Петровича Ермолова. Теперь молодые ожидали первенца…

Глава 2. Милые племянники

Впервые Шан-Гирей явился в дом уважаемой генеральши Хастатовой с поручением от командующего. Павел Петрович предстал настоящим кавказцем, бравым офицером, которого семилетняя служба в горах сделала наполовину азиатом.

Среднерослый, широкоплечий, чернобровый уроженец Черниговской губернии от стойкого горного загара совершенно посмуглел, что благородно оттенило лёгкую рябоватость на щеках. Долгие военные экспедиции развеяли романтическое восприятие службы, каким прежде грезил кадет Шан-Гирей. Приобретённый боевой опыт поглотил молодецки-безоглядную храбрость, явив на свет рассудительного и немного франтоватого офицера. Вместе с тем, позабылась светская утончённость городского обихода, стала обыденностью и полюбилась простая, в чём-то даже дикая жизнь. Юношеское увлечение поэзией породило взрослый интерес к горским преданиям. Нравы и обычаи родов, населяющих Кавказ, проникли в сознание, завладели сердцем Павла Петровича, потому его охотно принимали в домах князей-союзников.

Когда звонкие, сильные копыта тёмно-гнедого шаллоха возвестили о прибытии на подворье Хастатовых вооружённого до зубов штабс-капитана, Марья Акимовна украдкой выглянула в окошко и залюбовалась роскошной снежно-белой буркой, отороченной по низу чёрным. Заглядеться не мудрено, ведь после завершения обучения в Петербурге Машенька ещё не видела столь блистательного наездника. Меж тем, офицер ловко скинул бурку с плеча, оправился, случайно глянув именно на то окошко, где за портьерой притаилась девушка. Маша в смятении ойкнула и отпрянула вглубь комнаты. Великолепный черкесский костюм, искусно сшитый какой-то местной княгиней в подарок отважному Шан-Гирею, заставил девичье сердце встрепыхнуться.

Дело довершили внезапно проснувшаяся, почти детская, пылкость в колючем мужском взгляде и милая неуклюжесть подраненного офицера, который в присутствии симпатичной генеральской дочки вдруг преобразился, сделавшись необычайно галантным. Так под магией синих девичьих глаз из азиата возродился русский офицер, воспитанный императорским кадетским корпусом. Через неделю после первого визита Павел Петрович сделал предложение.

Познакомившись с мужем крестницы, Елизавета Алексеевна искренне порадовалась. Павел Шан-Гирей оказался человеком добрым, деятельным. Тётка сразу подметила: приятный мужчина обладает широким кругозором, но самое важное, горячо любит юную супругу. А Машенька? С первого взгляда стало понятно: счастливая Машенька обожает своего отважного рыцаря. Елизавета Алексеевна отрадно вздохнула: «Как же это чудесно, когда меж молодыми всё безыскусно, открыто, когда чувства искренние и, без сомнений, взаимные…»

По приезду маленький Мишель сразу же узнал милую тётеньку Машу, какая чуть более года тому назад играла с ним в кошки-мышки. Сердечко, готовое выпрыгнуть из-под рубашки, захлебнулось восторгом, только Мария Акимовна поздоровалась, нежно коснувшись губами лба и щёчки. Она целовала бы и целовала бы, но Мишутка внезапно застеснялся. Полнясь восхищением, он метнулся из тёплых тётушкиных рук назад к бабушке. Хорошо понимающая детские нравы Мария не акцентировала внимание на диковатом поведении.

Поглаживая внука по головушке, Елизавета Алексеевна приобняла племянницу:

- Душа моя, уж ты не обижайся на Мишеля. Растерялся мой золотой. Осмотрится немного, привыкнет и непременно поцелует тебя. Право, Мишель очень ласковый…

Уцепившись за бабушкину руку, Миша украдкой поглядывал то на раздобревшую, похорошевшую Марью Акимовну, то на незнакомого дядьку Павла, который зачем-то перецеловался решительно со всеми, даже с бабушкой Лизой. Не спрашивая позволения, вдруг подхватил его на руки, подбросил к потолку, расцеловал крепко, как прежде подбрасывали да целовали большие дедушки-богатыри: Николай и Дмитрий, ещё молодой, сильный дедушка Афанасий, ещё крепкий, весёлый дед Саша и аккуратный, высокий дед Аркадий.

«…Бабушка Лиза руку подала. Бабушка сама поцеловала дядю. Стало быть, дядька хороший. Тётеньку Машу обнимает. Тётенька Маша подле него улыбается, клонит красивую голову на плечо. Хороший дядя Павел. Рябой немножко. Зато сильный, молодой, как дедушка Фаня …» - так Миша рассуждал, пока они проходили и располагались в гостиной.

Меж тем, Павел Петрович усадил супругу в кресло, для удобства подложил ей под спину подушечку. Устроившись, Мария Акимовна подозвала к себе маленького племянника, прервав его оценивающие размышления. Тогда Мишель впервые осознал, как же приятно вновь оказаться в объятиях молодой женщины, отдалённо напоминающей ту единственную, родную и безмерно любимую. Он прижимался к тётеньке, желая в душе, чтоб она взяла его на руки. Мария Акимовна восприняла тот негласный посыл, притянула к себе на колени и расцеловала.

Заботливая бабушка Лиза присела перед племянницей, ласкающей её внука.

- Маняша, детка, Мишель у нас тяжёленький. Ты бы остереглась поднимать его.

- Ничего тётушка, не волнуйтесь, я аккуратно. Мишель сам помог мне. Разумный, славный, так вырос, стал ещё более походить на… - умолкла вдруг и беззвучно завершила фразу. – Матушку. Царствие Небесное…

Вздохнув, Елизавета Алексеевна согласно качнула головой, прикусила губы и участливо пожала племяннице руку. Целуя, шепнула Мишутке:

- Милый, прошу тебя, сиди спокойно, постарайся не вертеться. Видишь у тётеньки животик большой. Там маленькая деточка спит. Не навреди малютке.

Бабушкино предупреждение поразило мальчика. Он чуть отстранился, внимательно осмотрел округлившийся живот, указывая пальчиком на густые складки платья, шёпотом спросил:

- Там спит?! Живой?

Мария умилилась:

- Бабушка сказала истинную правду. Если ты приложишь ладошку, посидишь тихо-тихо, то почувствуешь, как ребёночек шевелится, как переворачивается с одного бочка на другой.

Раскрывши ротик от удивления, Миша топырил пальчики, не решаясь дотронуться, поглядывал то на бабушку, то на тётеньку:

Елизавета Алексеевна поддержала племянницу:

- Послушай, Мишенька, послушай детку.

Затаив дыхание, мальчик осторожно тронул складки платья. Мария помогла прижать ручку теснее. Мишенька замер, сосредоточившись на своей ладошке. Через мгновенье платье колыхнулось от легкого толчка, идущего из глубин тётушкиного живота. У мальчика непроизвольно вылетело:

- Ой-ой! Кто там?

- Наш с дядей Павлом ребёночек. Малютка здоровается с тобою, Мишель.

- Ах, ещё, ещё! Ещё! Здравствуй, здравствуй… – шептал восторженно и уже обеими ладошками бережно разглаживал муслиновые складки.

Маленький непоседа тут же решил для себя: не надобно долго сидеть на тётушкиных коленях, вдруг как малютке тесно сделается! Лучше постоять рядышком, лучше послушать. Он потихоньку сполз, трепетно обхватил Марию Акимовну и приник ушком к таинственному животу, где жил маленький человечек…

С того первого откровения Мишель стал сильнее прежнего обожать милую тётеньку. Бабушка Лиза наедине делала внушение, нянька предупреждала при всяком случае, но и без тех напоминаний разумный чуткий мальчик, к удивлению прочих взрослых, приближался к беременной исключительно на цыпочках, старался не шуметь в её присутствии и заговаривал с тётенькой Машей тихим голоском или вовсе шептал. В общем, ластился, как к родной матушке.

Мария Акимовна ожидала роды ближе к середине лета, тем не менее, уделяла внимание сыну покойной Марии Михайловны. Как и полтора года назад, по-матерински щедро одаривая нежностью, она читала Мишеньке книжки, разучивала с ним песенки, придумывала разнообразные игры, в каких непременно участвовали её братец Акимушка, а также дети тётки Александры и две старшие дочки дяди Александра. Шестнадцатилетняя Аннушка не чуралась детских забав, с девичьим азартом она помогала старшей сестре, а порой, как маленькая резвилась с кузенами да племянником.

Из всей оравы деток будущей мамочке очень нравилась двухлетняя кузина Варюшка, но к Мишелю она тянулась больше. Сие не удивляло, ведь он был сыном любимой двоюродной сестрицы, любимой подруги. Павел Петрович сердечно поддерживал жену. С радостью примеривая отцовские обязанности, он в удовольствие возился с мальчиками, особо выделяя младшего, смышлёного, бойкого двоюродного племянника Мишеля. Мишутка блаженствовал, окруженный родными людьми.

В огромном хлебосольном доме расцветало счастье молодых супругов. И зависть белая, и радость, и беспросветная печаль обуревали тётку Елизавету. Память упорно возвращала несбывшиеся мечты. День ото дня невольно сравнивались Юрий Лермонтов и Павел Шан-Гирей, зять Екатерины. Неизменный результат повергал в беспросветное уныние. Елизавета Алексеевна всячески стремилась отвлечься, дабы не являть грусть окружающим и прежде всех маленькому внуку. Что ж, таково материнское сердце. Вовек не унять ему тоску о почившей дочери.

Предположения Марьи Акимовны сбылись. Срок родин наступил в одну из коротких июльских ночей, какая показалась роженице неимоверно душной, нескончаемо длинной. Как ни старалась Маша, как ни сжимала участливую руку жалеющего мужа, как ни кусала губы, чтоб не стонать во весь голос, к утру решительно всем в доме стало известно о ночных бдениях четы Шан-Гиреев. В маяте переменных схваток бедняжка провела начало дня. Дело известное, первый ребёнок выходит долго, посему предстояло претерпевать, по меньшей мере, до обеда.

Впрочем, особой суеты в доме генеральши Хастатовой не наблюдалось. К ожидаемому событию всячески подготовились. Седой, как лунь, отставной военный доктор, проживающий неподалёку, явился со своим саквояжем по первому зову Павла Петровича, к тому ж, вторую неделю в усадьбе гостила пожилая черкешенка, известная всей округе как чудо-повитуха.

Боевой доктор роды принимал от случая к случаю, предпочитая обихаживать дам дворянского сословия, средь коих слыл обходительным, умелым врачевателем. Он любил играть в карты, много не проигрывал и не выигрывал, в меру попивал местное вино, и раз в неделю непременно захаживал на огонёк к миловидной хозяйке галантерейной лавки. Более о нём сказать нечего, средний человек. Однако, имея богатый походный опыт, лекарское дело он знал лучше любого среднего уездного лекаря.

Что до черкешенки, то была легендарная личность. Худая, строгая женщина, облачённая в чёрный сатин с головы до ног, напоминала монашку. Её загорелое, блестящее, приукрашенное мягкими морщинами лицо имело постоянное выражение, словно маска, вылепленная из воска. Губы были бледны, не узки, не широки, не пухлы и почти всегда оставались сомкнутыми. Живо двигалось одно всевидящее, острое зрение. Беглые угольные радужки выделялись на иссиня-снежных белках. Почти не имеющие ресниц, тонкие, словно мятая папиросная бумага, веки иногда медленно натягивались, прикрывая выпуклые глазные яблоки и также медленно подымались, собираясь буклями под густыми, сросшимися бровями. Разговаривала черкешенка мало и только с хозяйкой усадьбы. (Екатерина Алексеевна хорошо изъяснялась на местных наречиях.)

Если случалась какая нужда, если требовалась помощь служанки, повитуха призывно махала собранной черпачком ладонью, такой же восковой и морщинистой, как лицо. Скупая жестикуляция сопровождалась повелительным возгласом на чисто русском языке:

- Э-эй, девка! Иди сюда, иди! – затем она объясняла жестами, что надобно сделать. Терпеливо ожидая исполнения, тенью замирала поодаль.

Несмотря на внешнюю суровость, черкешенку никто не боялся. Добрая слава свершённых дел сглаживала особенности горского нрава. Замкнутую, гордую женщину уважали. Горничные и дворовые старались угодить, кланялись низко, как барыне. Господа при встрече приветствовали склонением головы.

Ещё ночью, при первой схватке никем не званная повитуха внезапно возникла в спальне Шан-Гиреев. Твёрдой рукой она отстранила ошарашенного Павла Петровича от стонущей жены, сунула ему в руку пяти рожковый подсвечник, откинула одеяло, приникнув к животу, послушала, ощупала, огладила, оглядела. Обратившись к лицу Марии, по-матерински поправила сбившийся набок чепец и без восточного акцента шепнула:

- Вершится по-божески. Днём опростаешься. Пока терпи. – Распрямилась, не взглянув на замершего с подсвечником мужа, растаяла в сумраке коридора.

Нежданное посещение успокоило Марию Акимовну. Синие миндалевидные глаза осушились. Павел Петрович немного пришёл в себя и решился на минутку оставить жену, чтоб послать за доктором. Каково же было его удивление, когда он обнаружил возле двери сидевшую на полу черкешенку. Возложив руки на приподнятые острые колени, схороненные под чёрными одеждами, она перебирала сухими пальцами деревянные чётки. Почувствовав присутствие, подняла на мужчину белые глаза. Повторно обескураженный Павел низко склонился и зачем-то доложил:

- Маша затихла, пока отдыхает. Если позволите, пошлю за полковым доктором.

Оставаясь невозмутимой, повитуха опустила веки и чуть качнула головой. Восприняв одобрение, Павел полетел в сторону людской…

Поутру пробудившиеся тётушки незамедлительно удалили подальше от супружеской спальни блуждающего по коридору Павла Петровича, перепоручив его брату Александру Алексеевичу. Прочим домашним рекомендовалось быть тише воды, ниже травы. С той самой минуты, как водится, никто вслух не поминал о роженице, но думы о ней главенствовали в умах, а в воздухе витало напряжённое ожидание, замешанное на сердечном сочувствии.

После завтрака сёстры Екатерина, Елизавета, Александра с невесткой Катериной расселись в гостиной и принялись за рукоделие. Раз в полчаса барыни по очереди посещали Марью Акимовну. Возвращались без новостей. Не обсуждая происходящее, демонстративно вздыхали, чуть покачивая головой и, как бы меж делом, вспоминали исключительно приятные нюансы появления на свет собственных детей. Исполняя ранее неоговоренный ритуал, женщины поддерживали давнюю традицию тихого ожидания младенца.

Младшая сестра роженицы Аннушка и гувернантка дочерей Александра Алексеевича увели девочек на дальнюю веранду, выходящую в сад, где они занялись рисованием. Няня двухлетней Вареньки прогуливала подопечную тут же.

Будущий папаша был крайне взволнован и непривычно рассеян. За завтраком не притронулся к еде, лишь выпил пару чашек турецкого кофе, дабы как-то взбодриться после бессонной ночи, проведённой рядом с супругой. Завершив утреннюю трапезу, Александр Алексеевич кратко изложил своё предложение: собрать мальчиков, передислоцироваться в дальний угол усадьбы, где на берегу быстрого ручья соорудить из веток шалаш и приготовить на костре походный обед по-суворовски.

Деятельный Павел Петрович вмиг оживился, но беспокойство за жену заставило его усомниться в возможности придаться беспечному времяпрепровождению:

- Дядя, как же я оставлю изнемогающую Машу?

- Павел, дорогой, нынче вы Марии не помощник. Роды - дело женское, а прекрасного полу в доме собралось более нужды. К тому ж, лекарь опытен и повитуха в помощь. Разумею, они ладят друг с другом. Слышал, доктор называл черкешенку доброй колдуньей. Право, вам не стоит так волноваться. Давайте-ка, займёмся благим делом, за коим и время побежит незаметно. Сердце чувствует, Машенька к обеду разродится. Полагаю, произведёт для вас сына. Ей Богу, помяните моё слово! Такс, такс, мясо да похлёбка по-суворовски подойдут к бутылке доброго вина.

Смущённо пожимая плечами, будущий папаша вздохнул:

- Дай-то Бог! Лишь бы с Машей всё обстояло хорошо, а кто у нас народится: сын ли, дочка ли, меня заботит мало. За Машу тревожусь безмерно.

Александр похлопал Павла по плечу и по-отцовски посоветовал:

- Тревожьтесь потихоньку, такова на сей день ваша доля. Такс, я распоряжусь насчёт провианта и потребной утвари, соберу старших мальчиков, а вы пойдите-ка за Мишей. Приметил, он полюбил вас, от игрушек оторвётся с радостью. Довольно внучку с няньками сидеть. Пора вводить малыша в мужскую компанию.

Павел согласно затряс головой:

- Надобно взять Мишеля. Однако ж, неловко без дозволения Елизаветы Алексеевны забирать внука от няни. Зайду в гостиную. Прежде всякий раз лично спрашивал разрешения у бабушки.

- Не стоит нарушать сестринский кружок. У них там разговоры тайные, не для наших ушей. Полагаю, сестрица не будет против, а няньке скажите, куда мы пошли да зачем, она живо доложит, не сомневайтесь. Такс, оставим дамам их женские заботы, немедля организуем свой кружок. Бог даст, племянница, то бишь жёнушка ваша, народит пополнение славному обществу будущих офицеров.

На том и сошлись.

Просторный двухэтажный дом Хастатовых возвышался на пригорке среди обширного сада, обрамлённого рощицей. С ранней весны до поздней осени буйное цветение и щедрое плодоношение многочисленных ягодных кустов, винограда, фруктовых да ореховых деревьев являли собой девственно-прекрасный, воистину райский уголок. Хотя заросший южный сад даже близко не напоминал ухоженный Арсеньевский парк, Елизавета Алексеевна нашла в нём своеобразную прелесть. В недолгие послеобеденные часы, когда вдоволь набегавшись, её маленький Мишель соизволял отдыхать, она полюбила прогуливаться по тайным дорожкам, где в одиночестве предавалась тихим воспоминаниям.

Тенистый сад плавно переходил в липовую рощу, какая неспешно спускалась к полноводному ручью. По песчано-каменистым бережкам произрастали ивы. Жителям усадьбы плакучие дерева представлялись собранием восточных красавиц, опустивших густые косы в кристальные воды. Ручей ласкал гибкие ивы свежестью, прохладой, отчего в самый знойный день под сенью зелёных крон дышалось легче лёгкого. В этом живописном месте Александр Алексеевич предполагал разбить лагерь и устроить пикник.

Сынишка Екатерины Алексеевны обожал играть под ивами, но без пригляда охранников Акимку не отпускали к ручью. Матушка опасалась нападения змей. Ядовитые гады не редкость в предгорьях. Прослышав о пикнике, предупредительная генеральша снарядила в помощь брату и зятю лучшего своего охотника, вооружённого пикой, кинжалами, пистолетами и ружьём. Она приказала внимательно оглядеть все кусты, все камни, а после остаться на страже, чтоб к детям не подобралась ни одна гадюка.

Меж тем, Александр Алексеевич уж организовал племянников Акима и Павлушу резать ивовые прутья, а сам в компании с Павлом Петровичем под пристальным взглядом любопытного Мишеля срубил толстые ветки для каркаса и ловко очищал их от молодых побегов.

Бывшему суворовскому адъютанту перевалило за сорок. Болезнь ног особо разбежаться не пускала, но он держал себя в форме, не позволяя животу набухать, а мышцам дрябнуть. Александр с рождения был очень похож на отца, а теперь, после смерти Алексея Емельяновича, сёстры и братья с отрадой подметили в Саше проявившиеся отцовские черты и отцовские привычки.

Оглаживая поседевшие бакенбарды, подкручивая усы, щуря глаза, Александр Алексеевич внимательно выслушал предостережения охотника, сдержанно поблагодарил, поручив ему старших мальчиков. Когда вооружённый до зубов сестрин посланник отошёл, Александр заметил, по-своему потягивая всегдашнюю отцовскую приговорку:

- Та-акс, та-акс. Полагаю, не удастся нам посидеть в мужской компании.

- Что так, дядя?

- Лизавета не выдержит. Раз Катерина помянула про змей, старшая сестрица придёт непременно, чтоб самой убедиться, как у нас тут ладно да покойно.

Павел усмехнулся:

- Неужели Елизавета Алексеевна сама придёт?

- Конечно. Тёща твоя попечительна очень, видишь, человека прислала. Но не в обиду Катюше будет сказано, Елизавета Алексеевна заботливей стократ. Такой же была покойная наша матушка, Царствие Небесное! Жаль, не довелось тебе узнать бабушку Марью Афанасьевну. С детства помню, матушка сама всё контролировала, невзирая на нянек и прислужников. У Елизаветы характер тот же. Разве ж она оставит Мишутку без пригляда?! Нас с тобою вкупе с внуком стеречь станет.

- С первой минуты узрел: Мишель для бабушки - свет в оконце. – Павел оглянулся на мальчика, который сидел неподалёку, перебирал веточки и что-то тихонько напевал. Удивился: - Надо же, поёт складно!

- Чистый голосок. Унаследован от покойной Маняши. Э-э-эх…- глубоко вздохнув, Александр махнул рукой.

- Маша сердечно сожалела о кузине. Рассказывала: покойница Мария Михайловна была очень музыкальна, обладала дивным голосом. Воображаю, как Елизавета Алексеевна любила дочь, как тяжко пережила её безвременный уход.

- Несчастная мать познала вселенскую печаль. Мы все скорбели. Полагаю, потеря дорогой певуньи подкосила нашего отца. - Александр Алексеевич снова вздохнул, осеняя себя крестом. – Царствие Небесное племяннице Марии и батюшке Алексею Емельяновичу… - поминая, он умолк ненадолго. Взглянув на внучатого племянника, улыбнулся. - Та-акс. Погляди-ка, дядюшка Павел, какой у нас Мишель молодец! Подобрал в кучку маленькие веточки. По всему сходится, у бабушки Лизы растёт хозяйственный мужичок. Миша-а, Мишутка! Пойди ко мне.

Мальчик оставил своё занятие, подбежал к деду Саше с готовностью выполнить любое поручение.

- Та-акс, Мишутка, берись за край. Помогай нести брёвнышко.

Ухватившись обеими ручками, попыхивая ёжиком, малыш пошёл рядом с дедом. Умиляясь стараниям ребёнка, Павел огладил его головушку и тоже похвалил:

- У-у, а ты сильный! Это хорошо, брат! В военном деле крепкая рука в большом почёте. Крепкая рука стреляет метко, колет верно. Разумею, ты у нас скоро подрастёшь, славным воином станешь.

Александр Алексеевич поддержал:

- Непременно воином! Все его деды ратной славы не чужды, и наш Михаил не запятнает честь гвардейскую. Имя Архистратига недаром дадено…

Мишутка ещё не осознавал, что такое ратная слава и честь. Однако, сердечко предчувствовало: речь идёт о чём-то замечательном. Новые именования понравились, их можно тянуть, распевать. Согласно кивая, Мишель принимал дедовские пророчества, пыхтел от напряжения, но не выпускал из рук не по росту великую ношу.

Павел взялся за деревянный молоток, комментируя намерения:

- Сейчас вобью брёвнышко глубже в землю, чтоб шалаш не обрушился. А ты держи, Мишель, помогай! Без тебя не управлюсь…

Пока они возились с остовом шалаша, Акимка с Павлушей притащили две охапки длинных веток и под приглядом охотника отправились за следующей партией.

Твёрдо веря, что без его участия столбики упадут, Миша держал изо всех силёнок. Дед и дядька умилённо переглядывались меж собой и нахваливали юного помощника. А что маленькому человечку надо? Сопричастность важному, общему делу – вот счастье. Аккуратно исполняя поручение, глазастый Мишутка заметил светлое пятно, мелькнувшее меж деревьев. Он пригляделся и, не отрывая ладошки от стоящей опоры, громко закричал:

- Дедушка! Дяденька! Вон та-ам бабушка! Бабушка к нам идёт, к нам…

Александр обтёр рукавом взмокший лоб и весело прихлопнул в ладоши:

- Та-акс. А я что говорил?! Вот и бабушка Лиза пожаловала. Смотри, Павел, она улыбается, рукой машет. Полагаю, несёт добрые вести.

- О, Господи! - Не выдержав нового тревожного прилива, Павел Петрович уронил деревянный молоток себе на ногу и помчался напрямик через кусты к Елизавете Алексеевне.

Словно буря налетела на липовую рощу. Грудь молодого, сильного мужчины подобно кузнечным мехам выдыхала и снова с шумом вбирала в себя тёплый воздух, Павел отмахивался от хлеставших лицо веток и мощью торса буквально крушил всё на своём пути. Деревца закачались, ветки затрещали, а листья полетели в разные стороны.

Елизавета Алексеевна сообразила: он движется прямо на неё. Остановилась, нашёптывая:

- Спаси, сохрани, Христос! Как бы не убился, сердешный…

Выскочив на дорожку в шаге от тётки, он встал, как вкопанный. Хватая ртом воздух, отрывисто пробасил:

- Что? Маша?! Как? Как, Маша?!

Елизавета Алексеевна участливо взяла его за локоть:

- Слава Богу! Сын у тебя, Павлуша, народился. Слава Богу!

Не сознавая отцовства, он сжал её руку, впился закрасневшимися глазами и продолжил допытывать:

- Как Маша себя чувствует? Как она? Тётушка, умоляю, не молчите!

- Успокойся, дорогой! Всё свершилось по-божески.

- Что доктор сказал? Как Маша?

- Жёнушка твоя благополучна! И сыночек здоров, слава Богу!

Со вздохом облегчения он качнулся к тётке, уронил тяжёлую голову на грудь. Жалея по-матерински, она приобняла, разгладила чёрные как смоль волосы, убрала запутавшиеся листики, поцеловала в макушку.

- Всё, слава Богу, Павлуша! Всё, слава Богу…

Новоявленный папаша очнулся не сразу. Должно быть, сказалась бессонная ночь и сиюминутное перевозбуждение, потому счастье медленно овладевало душой и рассудком. Когда мысли, наконец, выстроились порядком, Павел отстранился и тихо переспросил:

- Тётушка, вы сказали, будто сын у меня? Наследник? Маша родила мальчика?!

Елизавета Алексеевна умилилась:

- Сын, Павлуша! Сын. Славный богатырь. Пойди к ним, дорогой, мальчика уж помыли. Машенька обихожена, ждёт тебя. Пока задремала.

- Сын! – в порыве восторга он заключил тётку в объятия, расцеловал и полетел по дорожке к дому.

Лиза утёрла слёзы радости, осенила крестным знамением спину Павла Петровича:

- Беги с Богом, сынок! Дай Бог, чтоб ты всю жизнь вот так обмирал о своей жёнушке да радовался деткам. Дай-то, Бог, вам счастья…

Тем временем к ней подошёл Александр Алексеевич с Мишуткой на руках.

- Что там, Лиза? Павел будто кричал: сын. Маша как?

Она вздохнула и взяла брата под руку.

- Машенька разрешилась, Богородица помогла. Мальчик крепенький. Маша сказала: назовут Акимушкой, в честь дедушки. Это меж супругами вопрос решённый.

- В честь деда и в честь юного дядьки. Добро. Такс, поздравим позже. Полагаю, молодой мамочке сейчас не до поздравлений. Намаялась, бедная. Пойдём, Лизонька, поглядишь, какой мы шалаш затеяли.

По дороге к ручью Елизавета Алексеевна заметила:

- Право, Сашенька, совпадение открылось. Моя Машуня назвала сыночка в честь своего батюшки и Катина Маша именем деда величать сына станет.

- Да, уж, … совпало. Племянницы-тёзки были душевными подружками.

- Девочки любили друг друга…

Чтоб приободрить сестру, Александр сменил тему.

- Лиза, вообрази, я знал: Маша мужичка принесёт. Павлу говорил о том буквально полчаса назад.

- Как же ты догадался, братец?

- По Маше. Моя Катерина девочек иначе носила.

Лизавета добродушно усмехнулась:

- Как, иначе-то?

- А так, - он весело подмигнул и пощекотал притихшего Мишутку.

От неожиданности мальчик звонко взвизгнул, запрокинув голову, рассмеялся. Лиза тоже засмеялась.

- Ах, Мишель, какой же твой дедушка чуткий да приметливый! – она погладила внука по плечику и, целуя, прижала его ручку к своей щеке.

Миша старательно внимал разговору взрослых, переводя умные глазки с бабушки на деда и обратно. Теперь, когда их взоры были устремлены на него, он решил кое-что прояснить для себя. Сделавшись серьёзным, сцепил пальчики, возложил локоток на широкое дедовское плечо и спросил:

- У тётеньки маленький сынок из животика вылез?

Брат с сестрой переглянулись, поражаясь столь прямому вопросу. Александр хитро прищурился, пряча улыбку, покашлял в кулак.

- Что ж, бабуля, объясняй дела житейские, просвещай внучонка, раз к слову пришлось.

Она улыбнулась и просто подтвердила догадку пытливого ребёнка:

- Да, милый. У тебя родился крохотный троюродный братик Акимушка.

Миша возбуждённо заёрзал на руках у двоюродного деда:

- Меньше Варюшки?

- Меньше, родной. Он ещё ни говорить, ни ходить не умеет. Твой братик маленький, как Варюшкина куколка.

- Ой! Бабушка, деда, пошли скорее, посмотрим куклёнка!

- Не говори так, Мишель. Называй братца Акимушкой.

Согласно потрясая головкой, Мишенька в нетерпении перебирал ножками точно так, как это делают маленькие собачки, когда их держат над водою.

- Акимушку хочу смотреть! Пошли, бабушка! Пошли, деда!

Умиляясь восхищением внука, Александр Алексеевич принялся поглаживать его по спинке, дабы унять брызжущие через край эмоции.

- Мы непременно пойдём смотреть, только чуточку позже. Полагаю, сейчас твоя тётенька и её сынок отдыхают.

- Дедушка прав, Мишель. Не станем до вечера тревожить молодую мамочку и новорожденного. Душа моя, расскажи-ка, что вы тут с дедушкой поделывали.

Мальчик громко ахнул:

- Шалаш! Я помогал дедушке, помогал дяде, - разведя ручки в стороны, сдвинув бровки для убедительности, пояснил: – Помогал носить во-о-от такие деревья. Дедушка рубил, мы несли.

- Не тяжело тебе было? Ты не устал?

- Не-ет! Дядя сказал: я сильный. Вырасту - стану … во-оином!

Чудо-птицей пронеслось над Горячеводском ласковое лето. В семейном кругу маленький Мишель подрос, окреп, и, конечно же, узнал много нового. С приближением сентября солнечные дни стали короче, а звёздные ночи уж дольше прежнего баюкали городки и селенья в мягких объятиях южного ветерка. Опасаясь преждевременной осенней распутицы, гости генеральши Хастатовой засобирались домой.

Ко дню отъезда новорожденному Акимушке минуло семь недель. При прощании тётушка подала Мишеньке крохотного братика. Ах, как он был счастлив подержать младенчика! Все говорили, что Миша слишком мал, чтоб взять Акимушку на руки, а ему так хотелось, со дня нарождения так хотелось подержать маленького, что выразить невозможно. И вот свершилось! Милая тётенька сама позволила, он даже не просил. Мария взяла сыночка у няни, поднесла к Мише, по-доброму предупредила, чтоб он крепко держал, и осторожно положила на вытянутые ручки запелёнатого ангелочка.

«Я большой! Раз тётенька Маша дала мне Акимушку. Теперь уж я большой!»Сердце переполнилось радостью и каким-то необычайным чувством, какое Мишель прежде никогда не испытывал. Должно быть, это ответственность, замешанная на гордости. Он ещё не понимал того и определить не мог, что же с ним происходит. От смятения в груди, от напряжения в руках мальчик не чувствовал веса полуторамесячного ребёнка. Братец казался пушинкой.

Потрясённый Миша взглянул на Марию Акимовну, готовую в любой момент подхватить драгоценное дитя, и шепнул:

- Славный. Лёгкий, лёгкий!

Молодая мамочка присела перед племянником:

- Если тебе хочется, поцелуй братика.

Склонив голову, Миша вдохнул сладко-молочный запах младенца и коснулся губами тёпленького лобика. Похоже, Акимушка тоже попытался выразить братскую приязнь. Пухленькие губёшки потешно вытянулись, причмокивая, дитёнок часто-часто заморгал, то опуская редкие длинные реснички на щёчки, то поднимая до пушистых бровушек. Наконец, широко раскрыл синие глазки, и маленький ротик явили троюродному братцу ангельскую улыбку.

Затаив дыхание от восторга, Мишель шепнул тётушке:

- У него твои глаза. Я понравился ему. Он меня любит!

- Конечно, любит, дорогой. Братик улыбается тебе…

Подошла няня, чтоб с дозволения хозяйки забрать ребёнка. Миша чуть помешкал и отдал. Он вспомнил: они собираются уезжать, а Акимушка остаётся со своей мамочкой.

Всем существом сознавая грядущую разлуку, мальчик обречённо вздохнул. Детские плечики вздрогнули, ручки самопроизвольно повисли вдоль туловища, а из мгновенно опечаленных глаз выкатились крупные слёзные горошины. Вслед за ним и Мария Акимовна смахнула непрошеные слезинки. Она опустилась на колени, обняла племянника, расцеловала. Ласково приговаривая, вытерла платочком мокрые щёчки, собрала безвольные ручки в своих ладонях. Перецеловывая холодевшие Мишины пальчики, что-то тихо объясняла.

От вида трогательного расставания внука и племянницы у Лизы сжалось сердце: «Господи милосердный, мой золотой принял Марию матушкой! Истинно, матушкой. Как же я раньше не домыслила?! Бывало, на родную вот также смотрел, также внимал речам, с тем же придыханием целовал. Ах! Большенький, смышлёный. Отвлечь будет ох, как непросто. Загрустит, затоскует безмерно по тётеньке. Что ж делать-то, Господи?! Как же сейчас оторвать от Маши, как увезти, как унять грусть-печаль…»

Они прощались долго. Наконец, Марья Акимовна взглянула на мужа, Павел Петрович помог ей подняться с колен. Едва сдерживая слёзы, она была не в силах оставить племянника, смотревшего на неё открытыми, полными любви глазками. В безотчётном материнском порыве Мария взяла его на руки.

Целуя, мальчик изо всех силёнок стиснул тётушкину шею, отчего лицо женщины вмиг сделалось багряным. Но она стерпела. Виду не подала, что испытала мимолётное удушье. Мария Акимовна разгладила спину ребёнка и снова что-то нашептала на ушко. Он отстранился, переспросил. Она утвердительно покачала головой. Мишенька тоже кивнул, обхватил ладошками её лицо, стараясь запомнить мельчайшую чёрточку, огладил лоб, обвёл пальчиком брови, рот. Любуясь, ещё раз поцеловал в ярко-малиновые губы. Отвечая, Мария напечатлела финальный поцелуй и отпустила с рук.

Далее случилось невероятное. Всех присутствующих Мишель поразил тем, что не воспротивился, а тут же вернулся к бабушке, скромненько прислонился, сцепил пальчики перед лицом и, созерцая ошеломлённых родных, погрузился в ожидание. Взволнованная Елизавета Алексеевна не чаяла подобной развязки. Да и никто не чаял. За исключением, быть может, Марии Акимовны, она была уверена в своём любимце. Остальные дамы, предчувствуя капризную истерику, приготовлялись к рёву и брыканиям, оттого в первую минуту восхищённая растерянность парализовала ни одну Елизавету.

Александр Алексеевич спокойно воспринял поведение внучатого племянника, в душе похвалил Мишутку: «Молодец! Твёрдый характер. Толк будет!» Бывший адъютант Суворова взял инициативу на себя, скоро организовал всеобщее прощание и, не мешкая, стал рассаживать сестёр, жену да детей по экипажам. Павел Петрович поддержал дядю.

Сыновняя любовь Миши к Марии Акимовне в одночасье сделалась очевидной не только для бабушки Лизы. Родные отметили про себя взаимно искреннее притяжение молодой женщины и двоюродного племянника. Александр Алексеевич даже уговорился с супругой какую-то часть пути проехать в карете старшей сестры, дабы успокоить, занять мальчика, если вдруг он всё же раскапризничается. Право, то были напрасные хлопоты. Помощь, конечно же, потребовалась, но вовсе не Михаилу, а его обескураженной бабушке.

Когда лошади тронулись, Мишутка встал возле открытого окошка, замахал ручкой, нашёптывая:

- До свидания, до свидания, до свидания…

Елизавете Алексеевне не приходилось так отрешённо расставаться с родными. Выглянув из кареты, она помахала платочком, но не узрела удаляющиеся фигуры сестры и племянников. Всё обстояло, как в тумане. Лишь Мишина головка да его ручка виделись ясно. Бабушка переживала, опасаясь, что внук вот-вот расплачется.

А экипаж отъезжал всё дальше и дальше. Утопая в многоцветье осенних садов, скрылась из виду усадьба генеральши Хастатовой. Мишель облокотился о дверку кареты, положил подбородок на смиренно сложенные ручки и принялся созерцать проплывающие мимо живописные окрестности Пятигорья.

Пышная кайма предгорных лесов обрамляла зелёно-буро-бежевое раздолье пастбищ. По опушкам разбежались прозрачные ясени. Казалось, сентябрьский рисовальщик только-только вызолотил ажурные кроны, а теперь, недовольный своим художеством, обрывает потухающую листву, шурша на ветру гроздьями крылатых семян. Осенний живописец проник и в глубину рощ: походя, мазнул золотом кожистые дубовые листы, тонкой умброй обвёл розетки доспевающих желудей, запорошил медной пылью лиственные шапочки колоннообразных буков, догнал жёлтыми брызгами ползущие по южным склонам раскидистые грабы. Постарался сентябрь. Украсились подошвы островерхих исполинов с чудными именами: Бештау, Машук, Железный, Змеиный… Пятигорье словно вырастает из плодородной долины, вытягивает каменные тела из окружения дерев, на трещиноватые склоны нанизывает странствующие облака, устремляя вершины к безбрежному небесному океану.

Горные цепи Кавказа представлялись путешествующему мальчику неизведанными, заоблачными странами, какие населены дивными рыцарями. Пылкое воображение оживляло величественные горы, они оборачивались дремлющей богатырской дружиной у врат далёкого Двуглавого Эльбруса. Упиваясь героической местностью, Миша мечтал когда-нибудь взобраться высоко-высоко на гору, а уж там он всё познает…

- Я ещё приеду, приеду, приеду! Ждите… - шептали детские губы.

Душевное напряжение не покидало Елизавету. Александр взял сестру за руку. Сквозь перчатки ощутил нервный лёд, сковавший пальцы.

- Не расстраивайся, Лиза. Всё хорошо. Смотри, родная, твой малыш держится молодцом.

Глубоко вздохнув, она открылась брату:

- Счастлива безмерно и страшусь. Как у нас сложится? Чуткий. Слишком чувствительный для ребёнка. Диву даюсь, и не понимаю: радоваться или опасаться…

Тонкий музыкальный слух, унаследованный от матушки, впитывал всякие звуки. Мишутка слышал, не прислушиваясь. Желая развеять бабушкины страхи, разумный мальчик оглянулся, улыбнулся как-то по-взрослому, без толики детской беспечности добродушно произнёс:

- Тётенька Маша - радость наша. Бабушка, мы вернёмся к тётеньке. И к горам вернёмся…

Глава 3.1 Большое окружение маленького Миши

По дороге с Кавказа Елизавета Алексеевна много размышляла о тёплых отношениях внука и племянницы Марии Акимовны, вспоминала, как полюбил Мишель детскую компанию. Тогда же в голову пришла мысль, что неплохо бы, следуя давней традиции, взять на воспитание детей из необеспеченных дворянских семей.

«Кого же пригласить? Все близкие да родные, слава Богу, в подобном содействии не нуждаются. А из дальней родни? Кто? Ни-ко-го. Жаль. … О, Господи, прости! Несусветная глупость на ум идёт, - она перекрестилась и вздохнула. - Благодарю Бога! Все, кого помню, живут в достатке, в согласии. Благодарю. Смиренно молю о благоденствии, о здравии каждому! Спаси и сохрани…»

Ещё не раз она возвращалась к задумкам насчёт приёмышей, не раз перебирала в памяти родных и хороших знакомых. По приезду в Пензу Елизавета приглядывалась к семьям, где имелись мальчики по возрасту близкие к Мишелю, сидя за рукоделием вновь и вновь убеждала себя в необходимости отыскать компаньонов для внука.

«В доме покойного папеньки братья не поодиночке на уроках сиживали. И нам, сёстрам, бывало радостнее совместное учение. Куда как веселее Мишенька будет постигать науки с товарищами. А после уроков разделять досуг: играть, гулять. Мишель-заводила. В тёзку-дедушку пошёл, что-нибудь да придумает. Ах, хорошие манеры?! Ради полной гармонии приглашать надобно и девочек. Коль золотой мой полюбил племянницу, то милая девушка того же возраста станет Мишелю добрым окружением. … Где же, где отыскать такую, как Катина Машенька…»

Начало зимы в Пензенской губернии выдалось снежным, умеренно холодным. Ежедневно солнце выглядывало на часик, другой, не более, затем хоронилось в плотные, набитые снегом тучи, словно куталось от морозца. До полудня следующего дня робкое светило не высовывало ни лучика, нежилось в облачных шубах. Тут ещё озабоченный декабрь усердствовал, чтоб солнышко не простыло при его дежурстве, нагонял западными ветрами кучевые облака. Небосвод клубился, пучился. Новоприбывшие небесные странники теснились, стремясь пробиться ближе к солнышку. Прохудившись невзначай, таяли, обильно засыпая город и окрестности снеговым пухом. За пару декабрьских недель Пенза потонула в пышных сугробах. Прохожим - неудобство, дворникам - заботушка, а ребятишкам - предрождественская радость. Во дворах и усадьбах строились горки, крепости, на реке чистили каток, а снежные бабы как по волшебству возникали целыми семьями, смело выкатываясь из оград на улицы. При лёгком, не сердитом морозце да при обильных снегопадах по городу их развелось - не счесть!

Прошлой зимою Миша с интересом внимал дедушке Афанасию, когда тот для удовольствия внучатого племянника лепил забавные фигурки из снега. По мере сил бойкий малыш пытался помогать, и ему полюбилось скатывать, слеплять колобки во что-то сообразное подлинному. В этом году тельце окрепло, фантазия пошла в развитие, и Мишель удивил всех. Всякий день на прогулке с младшими детьми Натальи Алексеевны он принимался что-нибудь творить из мягкого податливого снежка. Несмотря на присмотр гувернантки, попечительная бабушка Лиза прогуливалась неподалёку, наблюдая, как любезными ручками ловко скатываются комочки, как лепятся не просто снежных бабы и деды, а ваяются «люди-человеки» и «чудо-зверушки».

Заботясь о грядущем переезде в имение, Елизавета Алексеевна втихомолку радовалась затейкам внука, размышляя: «Коль скоро не находятся товарищи для Мишеньки, то и спешить нет нужды. Прежде надлежит определиться: сколько гостей возможно разместить, чтоб всем было уютно, чтоб никто не был стеснён. Нельзя приглашать детей в необжитой дом. К тому ж, содержание приёмышей – траты немалые. Ещё тяготит долг зятю. Потребно выплатить, завершить дело честь по чести, а потом уж…. Братик помог, по доброте душевной. Нельзя бесконечно пользоваться средствами младшего, надобно совесть иметь. Афанасию пора обустраивать своё имение, пора хлопотать о своей будущности. Стану помаленьку собирать и отдавать. Ежели деньгами не возьмёт, по случаю закажу в Москве что-нибудь для гостиной или кабинета. И непременно светлого дуба. Помнится, Афонюшка мечтал воссоздать кабинет покойного батюшки…»

Благодаря стараниям Афанасия Алексеевича, Елизавета встретила Рождество в новом доме. Брат позаботился решительно обо всём: и о внутренней отделке, и о доставке из губернии добротной мебели. Лиза осталась довольна. Одно печалило: по переезду в Яковлево внук, оторванный от многочисленных маленьких и взрослых родственников, проживающих в Пензе, явно заскучал. При сухой морозной погоде из снега ничего не слепить, а катание на ледянке с крутой горки в компании деревенских ребят, при непосредственном участии Максима Ивановича развлекало Мишеньку лишь на улице, в доме же ему бывало пустынно, в доме не доставало общества. Бабушка чувствовала это, расстраивалась. Даже словоохотливая, остроумная гувернантка Христина, какую она наняла ещё в Пензе для обучения Мишеля разговору на немецком языке, была не в состоянии постоянно занимать любознательного подвижного ребёнка.

Положение ненадолго спас Юрий Петрович. Навезя кучу подарков, он скрасил Мишино Рождество и первые новогодние дни. По-прежнему не поощряя бурное выражение эмоций, своей безупречной сдержанностью папенька вольно-невольно показывал пример изысканных манер.

После отъезда родителя сбылись бабушкины опасения: на следующий день детская грусть вновь всплыла на поверхность. Елизавета Алексеевна принялась корить себя за нерасторопность: «Всё дела, дела, дела. Торопилась переехать, а самое важное непоправимо затянула. Отчего по осени не нашла товарищей для Мишеля? Отчего при Юрии молчала о своих замыслах? Почему не посоветовалась?! Ах, надобно было всё рассказать, вдруг кого-нибудь порекомендовал бы. Всё ж отец. Дурных людей не привёл бы к сыну. Как это при нём ничего подобного в голову не пришло?! Всё непомерная гордыня. Юрий торопился в Москву[i], я не предложила задержаться до Крещения. Глупая, себялюбивая баба! Как бы Мишенька обрадовался, если б папенька пожил у нас дольше. Теперь уж уехал. Не остановила…»

Допустить, чтоб Мишель скучал, бабушка не могла. Она приказала слугам спешно собираться, и в тот же день, благословляя Мишеньку перед сном, шепнула: завтра они отправляются в Пензу. От радости он пристукнул ручками поверх одеяла, подскочил весь, будто на спине образовалась пружинка, взвизгнул громко:

- И-и-их, едем, едем, едем! На лошадках едем, к дедушке Фане, к деду Григорию, к Лёке, к Пашуне…

Елизавета погладила его по головушке, поцеловала в лоб, перекрестила:

- Успокойся, Христа ради. Отдыхай. Охрани тебя Матерь Божия. Завтра, поутру, Бог даст, отъедем…

Поездка в губернский город не планировалась заранее, а снять квартиру в разгар сезона не представилось возможным. На сей раз, госпожа Арсеньева остановилась в просторном особняке сестры Александры. Дом покойного вице-губернатора Евреинова стоял неподалёку от усадьбы предводителя губернского дворянства Григория Даниловича Столыпина. Мишенька ежедневно бывал в многодетной семье бабки Натальи и деда Григория, где возился с младшими детьми, с любопытством заглядывал в классную комнату к старшим, без труда осваивал мудрёное произношение иностранных слов, играючи учил русскую азбуку.

Бабушка пыталась привлечь внука к музыкальным урокам, для чего договорилась с приходским хормейстером, который уже несколько лет занимался с детьми Александры Алексеевны. Обладая врождённым тонким слухом, приятным звонким голоском, Миша любил слушать музыку, иногда пел с удовольствием, но не проявлял интерес к нотной грамоте. Занятие сие казалось скучным, за фортепиано шалун не высиживал даже четверти часа и убегал, выдумав какое-нибудь заделье. Обескураженный учитель только руки разводил, почтительно извиняясь перед Елизаветой Алексеевной. Бабушка не принуждала Мишеля, не ставила в вину хормейстеру. В душе она надеялась: окружённый ровесниками непоседа станет усидчивей.

Теперь Елизавета не терзалась в одиночестве размышлениями о компаньонах для внука. Открыла заботушку сёстрам да мужу Натальи Алексеевны. Отзывчивый Григорий Данилович горячо поддержал стремления свояченицы, притом удивился:

- Лизонька, отчего ищешь далеко от дома? Присмотрись к кому-нибудь в своём уезде. Ближе, оно всегда проще, э-э вернее. Обратись, хотя бы, к известному Якову Подладчикову. Надёжнее человека во всей губернии не сыскать. В военную годину проявил себя истинным патриотом, чем заслужил благодарность гражданского губернатора. Э-э, пожалован бронзовой медалью на Владимирской ленте. Яков Александрович непременно посоветует, э-э окажет содействие.

Бабушка улыбнулась:

- Ах, Гриша! Яков Александрович с супругой Александрой Васильевной люди известные. Михайло Васильевич, Царствие Небесное, отзывался о Подладчиковых, как о людях в высшей степени порядочных. Спаси Бог за напоминание!

Дивясь своей несообразительности, Елизавета Алексеевна немного успокоилась. Уповая, что с Божьей помощью всё потихоньку устроится, она запланировала летние и осенние поездки.

На страстной неделе 1819 года бабушка с внуком вернулись в имение. Помимо традиционных забот, нынче Елизавета с нетерпением ожидала праздничный визит Юрия Петровича, дабы передать последние пять тысяч в счёт приданого покойной дочери[ii].

Деньги были приняты, как повелось, со сдержанной благодарностью. Летящий росчерк пера удостоверил полный расчёт. Проведя с сыном Святую Седмицу, отец намеревался отъехать. Какого же было его удивление, когда Елизавета Алексеевна обратилась с просьбой задержаться хотя бы на день и побыть с Мишенькой, так как ей надлежит срочно выехать в Чембар. Юрий, конечно же, согласился, размышляя про себя: «Невероятно! То страшилась отпускать со мною Михаила на получасовую прогулку, подсматривала, а то успокоилась. В парк отпускала, мало того: одного в имении оставляет! Никогда не постичь этой женщины. Чем же она теперь озабочена? Должно быть, торопится заявить в уездный суд об уплате по заёмному письму. Для расчётливой хозяйки то престижно…»

Несомненно, Юрий догадался. Елизавета Алексеевна желала без промедлений оставить в уездном суде уведомление: накануне Христова Воскресенья она сполна заплатила господину Лермонтову двадцать пять тысяч рублей по заемному письму от 28 февраля 1817 года. Однако сие обстояло лишь первым делом. О второй заботе, главенствующей среди прочих, гордая бабушка умолчала, а зять и не помыслил.

Из здания присутственных мест госпожа Арсеньева направилась к Подладчиковым, коих предварительно уведомила о визите, а в ответной записке нашла любезное приглашение на обед. Супруги радушно приняли вдову поныне уважаемого, безвременно почившего предводителя уездного дворянства Михаила Арсеньева.

Оставляя за рамками повествования почин душевной беседы давних знакомых, кратко представим хозяев уютного дома, возведённого в центре Чембара, неподалёку от Никольской церкви.

Яков Александрович прежде с честью служил в суде и особо отличился на поприще общественного служения в двенадцатом году. Без преувеличения он истинный патриот, готовый на жертвы в сложные периоды для Отечества, но пренебрегающий службой во времена спокойные. Которое лето бывший судебный заседатель Подладчиков занимался исключительно собственным небольшим хозяйством, много читал, просвещал трёх подрастающих сынов, наслаждался общением с любимой женою и маленькой дочкой. От неспешной, приятной во всех отношениях жизни в свои тридцать пять он изрядно полысел, немного раздобрел, не утратив живости движений, зоркости зеленоватых глаз и ясности мыслей.

Супруга Якова Александровича происходила из небогатых столбовых дворян, в девичестве получила хорошее домашнее образование и теперь без напряжения ума разделяла интересы мужа. Летами Александра Васильевна ещё не достигла тридцати. Несмотря на довольно обыкновенную внешность: средний рост, скромные формы, курносый носик, неяркие, глубоко посаженные глаза, Сашенька обладала воистину золотым сердцем и благозвучным голосом, а открытая улыбка, обнажающая жемчужные зубки, озаряла простое лицо незаурядной прелестью. Гласная красота проявлялась и в пении, и при обычном разговоре, когда Александра без кокетства, по природному дару, обволакивала всякую произнесённую фразу мягким придыханием. Собеседники заслушивались разумными речами, невольно утопая в милых звуковых нюансах.

О таких супругах, как Подладчиковы, добрые люди говорят: пара, обрели друг друга, тем и счастливы.

За послеобеденным чаепитием давние знакомые разговорились, и Елизавета Алексеевна осторожно поведала о своих теперешних радениях. Со вниманием выслушав нужды почтенной дамы, Яков Александрович при деликатной поддержке Александры Васильевны помянул семью бывшего уездного судьи Вышеславцева Алексея Никифоровича, который занимал сей пост ещё при покойном Михаиле Васильевиче. Гостья заметно приободрилась, тут же озаботившись: как бы скорее увидеться с сыновьями упомянутого достойного господина.

Радушный Яков Александрович поторопился заверить:

- Елизавета Алексеевна, ваш покорный слуга не обременён государевой службой. Ежели одобрите рвение, навещу Вышеславцевых. Обязуюсь, через два дня, не позднее, непременно уладить дело и явиться к вам в имение, дабы сообщить результат.

Елизавета чувствовала искреннее к себе отношение.

- Благодарю сердечно, Яков Александрович! При жизни Михаила Васильевича вы редко бывали у нас. Милости прошу, бывать чаще. И вас, Александра Васильевна, и ваших детушек во всякий день рада видеть, - она вздохнула. Старательно сдерживая подступавшие слёзы, в смущении призналась: - Прежде бывало легко да уютно в вашем обществе, а после кончины дочки, вы первые, не принадлежащие к родной семье, с кем легче лёгкого. За горькими переживаниями, за долгим отсутствием в уезде добрососедские связи чуть было не утратились. Безмерно рада вновь обрести вашу дружбу. Одним сожалением томлюсь, ранее не открыла свои чаяния. Столько передумала, перегадала, пока зять Григорий Данилович не надоумил обратиться к вам.

- Почитаю за честь добрые рекомендации Григория Столыпина. Памятью глубокоуважаемого Михаила Васильевича заверяю: сыщу вашему внуку хорошего компаньона, а для вас порядочную девушку-воспитанницу…

Проведя несколько часов в доме благородных людей, Елизавета Алексеевна возвращалась с успокоенной душою. И хотя ещё ничего не было определено, почему-то казалось, что волноваться нет причин. Редкий мир снизошёл, подзабытая безмятежность отогрела сердце. Обратную дорогу Елизавета провела в отдохновении, словно бы завершила тяжкий труд.

Майский ветерок ласкал свежестью, благоухающая вдоль дороги молодая зелень услаждала зрение, развиваясь лентами по обе стороны округлой спины кучера. Над поярковой шляпой Андрея высилась небесная лазурь, откуда крылатые солисты посылали звонкие приветы всему сущему на земле. Даже серый кучерский армяк отливал голубизной. Полоска красного кушака не трудила глаза, а мягко сливалась с весенним яркоцветьем.

Улыбнувшись про себя, Елизавета преклонила голову: «Андрейка сутулится, стареет, но выезд обихаживает отменно…»

На вечернем солнышке лоснились задние части гнедых лошадок. Арсеньевская пара резво бежала по просохшей дороге, изредка мотая головами, слаженно отфыркиваясь от мошек. Без понукания кнутом лошадиные ноги прыгали в такт, только густые расчёсанные хвосты, подтянутые шлейками, вздымались невпопад и вносили диссонанс в размеренное движение.

Решительно всё приятствовало зрению и слуху, завораживая Елизавету Алексеевну сонным полузабытьём. Сквозь размеренный перестук копыт, сквозь шум колёс и бряцанье упряжи ветерком навевалось заверение незабвенного мужа: «Всё будет хорошо, Лизонька. Добрые люди помогут…»

Она открывала глаза, вздыхала с отрадой и мысленно ответствовала: «Благодарю, Мишель. Как же чудесно сознавать: тебя помнят люди. По прошествии стольких лет почитают за добрые дела, за великую сердечность. Верю, всё устроится. Бог даст, наш маленький внук со следующей зимы уж не будет скучать, а в кругу сверстников начнёт обучаться наукам. Благодарю, Ангел мой. Царствие Небесное…»

Яков Александрович аккуратно исполнил добровольно возложенное на себя обязательство. На третий день он привёз в Арсеньевское поместье нужных людей, благо обитали те люди неподалёку и по жизни были знакомы хозяйке.

Вышеславцевы – господа достойные, но не богатые. Говорящая фамилия более чем соответствует нравам и делам. Старший из братьев Казьма Алексеевич - сосед по имению, проживает то в своей деревушке, то в уезде, в собственном доме.

Младший Евгений Алексеевич ранее служил в Чембаре. Женившись, обосновался в Саратовской губернии, где продолжил службу при местном суде. Нынешним месяцем он так кстати наведался к одряхлевшему отцу.

Покойный Михаил Васильевич Арсеньев был ровесником Казьмы Алексеевича, однако по службе ближе сошёлся с Евгением - весьма толковым, честным чиновником. После смерти мужа Елизавете приходилось обращаться за советом к тому же Евгению, и всякий раз он оказывал ей неоценимую услугу. Во все времена Вышеславцевы питали большое уважение к председателю уездного дворянского собрания, равно как к его досточтимой супруге. Получив от Якова Подладчикова деликатное сообщение о теперешних заботах вдовы Михаила Васильевича, братья Вышеславцевы откликнулись немедля.

В день обещанного визита госпожа Арсеньева со скрытым удовольствием проводила загостившегося Юрия Петровича. Когда лермонтовский экипаж скрылся за деревьями, она выдохнула с облегчением, уговорила до слёз опечаленного внука, повозилась с ним, лишь только увлекающийся Миша немного забылся, оставила его на попечение гувернантки да порученца Максима, а сама переоделась и стала поджидать Якова Александровича.

Гости прибыли к полудню. Хозяйка принимала в небольшой бежево-голубой гостиной, обставленной новой мебелью в тех же тонах. Из прежнего убранства любовно сохранились кресло и столик покойного супруга, отгороженные от прочего пространства зелёной изгородью комнатных растений.

Наверняка зная цель визита, Елизавета Алексеевна не торопила события, угощала дорогим сортом чая, а вместе с ним разнообразным печеньем, цукатами, мёдом, орехами и, конечно же, несколькими видами знаменитых арсеньевских пирогов. Разливая ароматный напиток по изящным чашечкам, она с заинтересованной неспешностью расспрашивала о делах семейных и, как заведено у рачительных помещиков, намеревалась расспросить о делах хозяйственных. Непринуждённый разговор обстоял взаимоприятным.

Когда Казьма Алексеевич помянул о близких родственниках своей молодой жены, урождённой Давыдовой, Елизавета очень удивилась. Уточняя, переспросила:

- Ваша любезная супруга дочка тех самых Давыдовых[iii] из Пачелмы?

- Совершенно верно, сударыня. Похвалюсь: счастлив с Варварой Гавриловной. И есть резон полагать, моя жена на судьбу не в обиде.

- Спаси Христос, вас и супругу вашу! То Бог награждает за доброе сердце, – она перекрестилась. – Радуюсь всей душою…

Внезапно вспомнилось архиважное. Догадка осенила, радужки сверкнули синей искоркой. Елизавета Алексеевна опустила глаза, словно застеснялась своих мыслей или желала украдкой обдумать: спросить ей о чём-то тайном или не спрашивать. Подобное вовсе не вязалось с её прямодушной манерой вести беседу. Меж тем, ресницы дрогнули, вновь открывая гостям ясный взор, и она продолжила издали:

- Простите, Казьма Алексеевич, прежде, с вами мы говорили мало. Более приходилось общаться с Евгением Алексеевичем. Полагаю, вашему брату должно быть известно, - она глянула на младшего Вышеславцева. Удостоверившись, что последний весь во внимании, обратилась к Подладчикову: - И Яков Александрович подтвердит: я не склонна верить сплетням, не имею привычки распространять слухи…

Внимавшие политесным речам, как по команде, почтительно склонили головы, в знак согласия с вышесказанным, в знак благодарности за доверие.

Елизавета Алексеевна вежливо улыбнулась:

- Благодарю. Лишь с вашего, Казьма Алексеевич, позволения, поинтересовалась бы семейством Варвары Гавриловны.

Оценив тонкую учтивость дамы, старший из гостей заверил:

- Догадываюсь, о чём вы поминаете, Елизавета Алексеевна. Покорнейше прошу, спрашивайте, не страшась смутить меня. Отвечу без обиняков.

Чуть приглушив голос, она произнесла:

- До меня не единожды доходили слухи о неблагополучии семейства пачелминских Давыдовых. Простите, ежели высказала неприятное. У Давыдовых, мне помнится, четверо детей. На Варваре вы женились. Какова же судьба остальных?

- Не извиняйтесь, Елизавета Алексеевна, все нелицеприятные слухи верны. Яков Александрович подтвердит. Коль вам угодно, открою подробности, так сказать, из первых уст.

Тесть при своей супруге безволен совершенно, хоть и старается всячески для семьи. На службе усердствует с единственной целью дать образование хотя бы сынам. А тёща… Слов подобрать сложно. Скажу прямо: насколько распознал, непомерно жадна. Жестокосердна. Сурово обходится не только с крестьянами, но и с родными детками. Одного сына Павла хоть немного, да приголубливает, а остальных… - он махнул рукой, в сердцах нечаянно пристукнул по столу, – простите. Что уж таить?! Моя Варюшка была счастлива вырваться от матери. Помятуя добрые деяния незабвенного Михаила Васильевича, я полагался и на ваше добросердечное отношение. Заручившись поддержкой Евгения да Якова Александровича, прибыл к вам с нижайшей просьбой…

Расчувствовавшись, хозяйка участливо тронула гостя за руку:

- Говорите, Казьма Алексеевич! Говорите, чем я могу быть вам полезной.

Видя искреннее неравнодушие родовитой дворянки, он вдруг заволновался: взор потупил, зашевелил сосредоточенными губами, будто негласно уговаривал себя или таким образом руководил собою. Меж тем, как-то неловко собрал салфетку с колен, подсунул расшитый край под блюдце. С шумной поспешностью поднялся из-за стола, одёрнул уж не новый, но аккуратный сюртук, втянул живот, слегка пристукнул ладонями по бокам. Досадуя, сжал пальцы, прихватив к краю рукава манжету белоснежной рубашки. Непросто, ох, как непросто, сильному мужчине просить об участии, обращаться за помощью к женщине, к уважаемой вдове.

Казьма Алексеевич почтительно склонил седеющую, лысоватую голову. Приняв на щеки давление крахмального воротничка, поднял округлый подбородок. Наконец, без ноток раболепства, но с подчёркнутым уважением, изрёк:

- Благодарю. Покорнейше прошу вас, досточтимая Елизавета Алексеевна. Прошу за младшего братца и сестру жены, за Николая и за Пелагею.

Радостное осмысление пронеслось молниеносно: «Господи, да я же думала о том минуту назад! Я возьму детей Давыдовых к себе! Мучилась: кого позвать, как пригласить? А бедные дети неподалёку проживают. Воистину Божий промысел…» Однако, к сердцу не пришлись суетливые телодвижения Казьмы и слишком официальное обращение, выбивающееся из доверительного тона беседы.

Елизавета очень обрадовалась, когда смущённый гость высказался кратко и умолк в ожидании ответа. Любезно приглашая занять место за чайным столиком, она посетовала:

- Что вы, право?! Не надобно кланяться, сударь. Совершенно лишнее. Присядьте, присядьте, Казьма Алексеевич! Умоляю, без церемоний расскажите о детях.

Он снова поклонился, дабы унять волнение, степенно присел за стол, тщательно разложил смятую салфетку на колени, пригубил из чашечки.

Елизавета спохватилась: хозяйке подобает угощать гостей. Она ловко сняла с коронки самовара пузатенький чайничек, тонко расписанный незабудками.

- Позвольте, Казьма Алексеевич, предложить вам горячего…

Обыкновенное женское радушие развеяло напряжённое состояние просителя. Собираясь с мыслями, он залюбовался нежно-голубыми цветами, которые на пристальное рассмотрение оказались не просто рисованными, а искусно вылепленными. Цветики словно прорастали тончайшими лепестками из недр костяного фарфора, как тянутся за оконный переплёт живые растения, выставленные весной на солнечный подоконник.

Подавая чайную пару, Казьма уточнил почти непринуждённо:

- Что ж рассказать вам, Елизавета Алексеевна?

- Всё рассказывайте, друг мой. Сколько годков детям, каковы их характеры.

- Пелагея да Николка характером в батюшку уродились, в моего безропотного тестя. Родной дом их ласкательствами не балует. Сестре жены двадцать минуло. Она девушка кроткая, весьма старательна, аккуратна, но музыке не обучена, языков не знает, читать, писать едва способна. Притом о брате заботится, втихомолку от матери обучает тому малому, чем владеет сама. На мой взгляд, Пелагея добрая помощница. А братец - славный мальчик, смышлёный, годком постарше вашего внука Михаила Юрьевича…

Пылкий Евгений Алексеевич, не помедлил вступить в разговор:

- Елизавета Алексеевна, Христа ради, ежели вы имеете желание осчастливить детей, возьмите Давыдовых из родительского дома.

Глянув с укоризной на Евгения, старший брат качнул головой, сконфужено опустил плечи. А Лизавета, зная восторженный нрав младшего Вышеславцева, ничуть не удивилась его невоздержанности. Тщетно контролируя свои порывы, она жала сцепленные пальцы к груди, словно под замком рук стремилась утаить сердцебиение.

- Ах, господа, Богородица привела вас, – в подтверждение осенила себя крестным знамением, умерив силу возгласа, повторила: - Истинно, Богородица. Казьма Алексеевич, Евгений Алексеевич, с превеликой радостью возьму детей.

Плохо скрывая облегчение, Казьма распрямился, набрал полную грудь воздуха и тут же шумно выдохнул.

- Счастлив порадеть за близких человечков. Елизавета Алексеевна, позволите передать вашу добрую волю?

- Пожалуйста, передайте.

Едва заметная улыбка отразила радостное: как скоро всё образовалось!Бесцельно перебирая край платка, хозяйка успокоила частое дыхание и принялась рассуждать вслух:

- Нынче же велю готовить комнаты к приёму детей. Непременно каждому потребен свой уголок. Ах, ко времени вы посетили мой дом. Спасибо Якову Александровичу за содействие. – Взглянула на него, слегка качнув головою. - В ближайшие дни намеревалась отъехать с внуком в Лавру. Бог даст, сбудется. Надобно побывать в святых местах Первопрестольной, Петербурга. Надобно душу очистить от наносного. Помолиться, дорогих усопших помянуть… – скрепилась вся, чтоб не выдать слабости, и сдавленным шёпотом произнесла: - Полагаю, вам известны наши горькие утраты…

Братья ответили в два приглушённых голоса:

- Соболезнуем. Глубоко сочувствуем.

- Благодарю, - она помолчала, дабы в интонации окончательно возобладала невозмутимость, затем продолжила: - Покажу внуку столицу. В Петербурге переждём осеннюю распутицу. По твёрдому пути заедем ненадолго в Москву, оттуда двинемся домой. Надеюсь, по возвращении мы с Мишенькой сможем принять на постоянное жительство маленького Николая и девицу Пелагею. Так передайте их родителям.

- Всех уведомлю. Безмерно признателен, Елизавета Алексеевна. Заранее примите сердечную благодарность от Варвары Гавриловны. Жена пребывает в тревоге за братца и сестру. Теперь, полагаю, Варя успокоится…

Евгений Алексеевич не мог спокойно внимать разговору. Порываясь выказать хозяйке восторг, он сосредоточенно выгадывал подходящий момент. Обводил собрание небольшими серыми глазами, брови приподнимал, пошевеливая губами, прикусывал тёмный ус, периодами весь напыживался, не то чтоб подскакивал на стуле, а вытягивался, будто кто-то сверху тащил его за шею. Прежде подобное не водилось за Евгением, и со стороны выглядело довольно комично. Но предмет разговора был настолько серьёзен, настолько занимал присутствующих, что вид младшего Вышеславцева интересовал мало. Лишь многозначительный взгляд Якова Александровича давал понять Евгению, чтоб он помалкивал, не мешал взволнованному брату. Увы, временный эффект. Стоило Якову минутно отвлечься на хозяйку, Евгений поддался бурлящим эмоциям и встрял.

- Елизавета Алексеевна, позвольте вами восхититься! Бог свидетель, о лести не помышляю. От сердца говорю: вы сущий ангел! Знал прежде, а нынче имею честь в очередной раз получить тому подтверждение. Как при жизни Михайло Васильевич, вы являете пример подлинного человеколюбия, подлинного милосердия…

Сдерживая смущение, не отпуская спокойствие с лица, Елизавета взглянула в глаза младшего Вышеславцева. Припомнила: в девятом году молодой человек писал те же слова издателю «Вестника Европы», отзываясь о её муже, тогдашнем предводителе дворянства. Прониклась искренностью. Пожалуй, в продолжении беседы случилось единственный раз, когда вдова, не таясь, тихо вздохнула:

- Спаси Бог вас, друзья мои. За добрую память о Михаиле Васильевиче, спаси и сохрани вас Боже! – неприметно пересиливая нахлынувшее, она отпила из чашечки остывший чай. После изрекла: - Право, голубчик, вы преувеличиваете мои добродетели. К тому ж, я ничего не свершила. Имею лишь твёрдые намерения и, слава Богу, денежные возможности.

Пылкий Евгений не унимался.

- Простите за прямоту, сударыня. Мадам Давыдова порадуется за избавление от лишних ртов, а Николка с Пелагеюшкой будут счастливы сменить гнетущую обстановку родного дома.

Задумчиво покачивая головой, Елизавета собралась с мыслями и перешла к делу:

- Казьма Алексеевич, и вы, Евгений Алексеевич, полагаюсь на вашу деликатность. Я не знакома с Давыдовыми, лишь слышала об этой семье. Прошу вас, уладьте всё с родителями. А чтоб у детей не возникло сомнений, составлю приглашение, в коем сообщу: в начале зимы, буду рада принять их. Простите, как по отчеству величать отца Давыдовых?

- Гаврило Петрович. Полагаю, лучше будет написать моей тёще Марье Яковлевне. В доме она верховодит и, как уж поминал, тесть пребывает под её давлением.

- Что ж, нам не судить. Меж супругами Бог. Дабы не случилось в семье лишнего раздора, адресую приглашение детям на имя Марии Яковлевны. Благодарю за упреждение.

Словоохотливый Евгений Алексеевич вновь осторожно высказался:

- Елизавета Алексеевна, ваше эпистолярное обращение сверх меры польстит Марье Яковлевне. Воображаю, как взыграет тщеславие, сколь сторонних разговоров затеет вздорная женщина.

- Бог с нею. Язык без костей нам даден для лёгкости разговора. Пусть тешится, лишь бы детей отпустила с миром. Ради благополучия двух невинных душ, лишённых материнской теплоты и участия, можно снизойти до письма, как вы изволили заметить, вздорной женщине…

[i] Выдержка из завещания Е.А. Арсеньевой, опубликована В. Мануйловым в издании Литературное наследство. Т. 45-46. - М., 1948, - 634-635 с.

[ii] К 1 мая 1819 года 25000 были полностью выплачены Ю. П. Лермонтову, о чём свидетельствует канцелярская помета под записью заёмного письма от 28 февраля 1817 года.

[iii] История семьи Давыдовых и их детей, изложена на основе материалов, опубликованных в Тарханском вестнике № 17. - Государственный Лермонтовский музей-заповедник «Тарханы», 2004. - 29-51 с.

Глава 3.2 Большое окружение маленького Миши

По Божьей милости планам Елизаветы суждено осуществиться.

Дальнее путешествие не тяготило. Мишутке нравилось, переезжая с места на место, созерцать необъятные российские дали, постигать разнообразные местности, нравилось останавливаться в неведомых городах и поселениях, издали рассматривать разноликих незнакомцев, потом заезжать к родным и упиваться радушной встречей.

Около недели бабушка и внук прожили в Сергиевом Посаде, близ Лавры. Всё время Елизавета посвящала богоугодным делам, а Миша под приглядом гувернантки и порученца гулял по монастырским угодьям или играл в тенистом саду просторной усадьбы, где они снимали комнаты. Из Посада отправились в столицу. По приглашению Аркадия Алексеевича Столыпина два месяца жили в загородном доме, арендованном главой растущего семейства. В то лето Елизавета Алексеевна опекала супругу брата, беременную в четвёртый раз. А Мишенька подружился с маленькими двоюродными дядьями: ровесником Николашей, трёхлетним Алёшенькой да с Митенькой, который едва-едва научился ходить и ладно ещё не разговаривал.

Бабушка Лиза в компании с невесткой Верой Николаевной умилялись до слёз, когда Мишель аккуратно водил за ручку годовалого дядюшку, настойчиво объясняя ему премудрости хождения на двух ногах:

- Не спеши, маленький, не спеши. Держись, а то бух-бух, упадёшь. Боба, шишка соскочит. Не спеши, Митенька, не спеши! Ручкой держись, а ножки переставляй: раз, два, раз, два. Ах, славно! Митя, порожек! Не страшись, мы порожек топ-топ, шлёп-шлёп! Ах, молоде-ец! Скоро в салочки побежим…

Неокрепшие ножки часто уставали шагать, тогда малыш падал на коленки, жалобно бормоча и вздыхая от досады. Миша сердечно сочувствовал трудностям, приседал перед Митенькой, жалел, по головке гладил. Вдруг сам вставал на четвереньки и с пронзительным визгом удовольствия начинал передвигаться по полу, демонстрируя крохотному дядюшке пример новой затеи. Шумная возня отвлекала Алёшу и Николку от игрушек. Средний братец мигом оставлял дела, тоже принимался ползать, а старший немного мешкал. Наблюдая за озорным действом, степенный пятилетка обдумывал, достойно ли такому большому визжать да шоркать панталончики. Меж тем, восхищению Мити не было предела. Карапуз смеялся, выкрикивал что-то одному ему понятное, шлёпал ладошкой по полу, гоняясь то за двоюродным племянником, то за братиком. Алёшка никогда не поддавался маленькому. Трёхлетка ещё не понимал: было б веселее, если б он убегал не так скоро.

Михаил в ту пору приближался к чудесному пятилетнему возрасту. Известно, лёгкие годки прибавляют ребятишкам сообразительности, какая способствует выбору хитренькой тактики. Удалившись от малыша, Мишель приостанавливался, давая возможность настичь себя. Когда же Митя приближался, и растопыренные пухленькие пальчики тянулись к пятке, племянничек всякий раз отползал. Опершись на три точки, Митенька замирал с распростёртой ручкой, потом заливался звонким смехом, шлёпая ладошкой, вертел головкой, словно упреждал: погоди же, погоди, непременно настигну. И пускался в погоню.

Серьёзный Николенька минутно следил за хаотичным перемещением весёлого каравана и, наконец, поддавшись всеобщему восторгу, тоже падал на коленки. Никто из взрослых не мешал детям резвиться. Ползающая кутерьма длилась до тех пор, пока главный затейник Мишель не выдумывал что-нибудь новенького.

Подвижные игры на пользу, в радость здоровым мальчикам, там уж не до разбору, кто из них дядька, а кто племянник. Родные по крови без труда находят общие интересы, общее веселье, тогда и взрослые счастливы, глядя на них.

Действительный тайный советник Аркадий Алексеевич хоть и был постоянно занят в Сенате, однако находил время, чтоб повозиться с детьми, притом не отличал внучатого племянника от сынов. В тёплом семейном кругу Столыпиных Миша чувствовал себя распрекрасно.

Бабушка Лиза по-прежнему ревностно опекала внука, наблюдая его общение с дедушкой Аркадием и молодой бабушкой Верой, часто размышляла про себя: «Верочка очень мила, приветлива с Мишуткой, ласкает по-матерински. Но замечаю, мальчик мой не столь трепетно относится к ней, как относился к племяннице. Глазки радостные, однако ж, нет той искорки, какая загоралась, когда Маняша голубила моего золотого. … О-ох! Всё же Мишель принял Марью Акимовну за матушку. Нельзя сказать, что не полюбил Аркашину жёнушку. Называет тётенькой, прикладывает головку на колени. Нравится моему котёнку, чтоб погладили. Аркашу величает дедушкой. Николенька услышал, замечание сделал: дескать, папенька вовсе не дедушка, молодых дедушек не бывает. Как же потешны детские суждения! Мишель-умница объяснил: дедушек у него много, все молодые да сильные, а есть ещё молодые бабушки. Мальчики напоминают пятилетнего Афонюшку. Умненькие, рассудительные. Доказывают правоту, не обижая друг дружку. Стараются договориться. Слава Богу, ладится. Дети растут добрыми. Ах, как славно, что Мишель обожает дядюшек! Нянькается с малышом Митей. Открытая, чистая душа. Так похож на Машуню…»

Однажды, внук подбежал к Елизавете Алексеевне и прервал подобные размышления совершенно неожиданным вопросом:

- Бабушка, бабушка! Почему у нас дома нет маленьких?

Ошарашенная округлила глаза. Сжимая её локоть, ребёнок заглянул в открытую небесную глубину, проникая в самую душу, жёг святящимися звёздочками родных очей.

- Почему я один у тебя? Почему, бабушка?

Внутри полыхнуло, затрепетало, а сверху, словно ледяной водой окатило: недоношенные дети, внезапная смерть мужа, болезнь Машеньки, безвременный уход дочери – всё мгновенно восстало из памяти. Холодея, она замерла от колючих мурашек. Напряжённое сердце колотилось изо всех сил, горячий набат ударял в висок, но ей казалось, кровь застывает от нахлынувшей беспросветной тоски.

«Холодно, холодно. Душно. Плывёт перед глазами. Ох, не напугать бы, не напугать бы маленького. Мишель! Мишель, где ты?! Господи укрепи! Помоги! Мишель…»

Пытаясь сосредоточить затуманенные глаза на пытливом внуке, бабушка тщетно собирала ускользающие мысли. Она страшилась упасть в обморок, молчаливо молила о поддержке, кусая губы, звала мужа, а неуправляемый глас озвучивал дорогое имя:

- Мишель, Мишель…

Не понимая, что бабушка в смятении призывает другого Михаила, маленький потрясал её, торопил с ответом:

- Бабушка, почему? Почему я один у тебя…

Тем временем, в просторной детской, где мальчики возились с кубиками, в шаге от Елизаветы Алексеевны расположилась Вера Николаевна со своим рукоделием. Статная, унаследовавшая от матери-англичанки утончённые черты лица, она хорошела с каждой новой беременностью, излучая на родных одухотворённую безмятежность. Конечно же, Верочка слышала, чем озаботился бойкий внучатый племянник, прониклась замешательством, сковавшим золовку, и деликатно поспешила на помощь. Она отложила рукоделие, пересела на мягкий пуфик у ног Елизаветы Алексеевны, приобняла Мишу. Оправив светлую отметину на тёмной взъерошенной чёлке, шепнула в маленькое ушко:

- Послушай, дорогой, что мне известно…

Сосредоточие любопытства моментально отвлёкся от своих забот и устремил блестящие глазки на тётушку:

- Секрет-секретик?!

- Для всех пока секретик. Но, полагаю, тебе можно знать. Потерпи немного, сию минутку, мы спросим позволения, - она вопрошающе глянула на Елизавету Алексеевну.

Недоумевая, бабушка сощурилась, прикрыла платочком закушенные губы, пожала плечами, давая понять, что не способна сообразить, о чём речь.

Вера осторожно намекнула:

- О Давыдовых, – возложив изящные тёплые пальцы с гладко-полированными ноготками поверх холодного запястья золовки, уточнила шёпотом: - Разрешите сказать о детях Давыдовых.

Бедная Елизавета облегчённо выдохнула. Согласно махнув, прижала платок к груди и в тихом изнеможении откачнулась к спинке кресла.

Дабы не обмануть ожидания внучатого племянника, Вере Николаевне пришлось в сказочной манере поведать, что к зиме в их дом приедет мальчик Николаша. Не выражая радости и особого удивления, Миша выслушал со вниманием. В финале приподнял бровки и деловито переспросил:

- Мальчик приедет в гости?

- Нет, не в гости. Николаша станет жить у вас, будет совместно с тобою учиться, играть, гулять…

- А ещё? Ещё кто-нибудь приедет?

- С Николашей приедет его сестрица Пелагея. Добрая, милая девушка…

Детское личико просветлело, но вовсе не от услышанного секретика, а от новой замечательной выдумки, зародившейся под пушистой чёлкой. Мишель обхватил тётушку за шею, порывисто поцеловал в щёку и просительно зашептал:

- Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, разреши нам с бабушкой взять с собою малыша Митю! Пусть Митенька тоже живёт с нами!

На сей раз опешила Вера Николаевна. Не знала, что ответить внучатому племяннику. К тому ж, любое объяснение могло дать толчок к зарождению новой идеи или непомерно огорчить чувствительного Мишеля, чего она не желала всем сердцем. Настал момент, когда молчание-золото. По-матерински жалея сироту, Вера пошевеливала белёсую прядь и снисходительно улыбалась, а Мишель не унимался. Должно быть, вдруг возникшая придумка так понравилась, что он принялся страстно убеждать тётеньку отдать им с бабушкой младшего сынка.

- Я люблю маленького. И Митенька любит меня. И новый мальчик Николушка увидит, какой Митя милый, тоже станет любить. Будет весело. Я научу маленького говорить слова, научу бегать. Тётенька, пожалуйста, пожалуйста, отдай нам Митю. У тебя свой Николушка есть, Алёшенька есть. Бабушка сказывала, ещё дитёнок народится. У нас я один. Пожалуйста, пожалуйста, отдай…

Никогда прежде Елизавета не слышала от внука длинной просительной речи, где б он по-взрослому убеждал и аргументировал. Неожиданный вопрос о детях чуть не заморозил её воротившимся чувством горькой вины перед покойными Михаилом Васильевичем, а теперь обнаружилось, что та вина разрослась в вину перед внуком-тёзкой. Последующее обращение Мишеля к Вере Николаевне навеяло живительную нежность, какая отогревала душу, возвращала ясность мысли. «Господи, мой маленький по наитию пытается окружить себя любезными людьми. Семьи жаждет Мишель. Большой, дружной семьи жаждет. Я должна, должна…»

Пока внук безоглядно упрашивал прикусившую язык невестку, Елизавета Алексеевна оправилась, протянула руки, призывая:

- Мишенька-Мишель! Пойди ко мне, душа моя.

Не добившись вразумительного ответа, Миша обречённо вздохнул, оторвался от тётушки и забрался на колени к бабушке.

Свободная от объятий внучатого племянника Вера Николаевна тут же поднялась с пуфика. Участливо тронув Елизавету за плечо, тишайше извинилась:

- Простите великодушно, – с тем и покинула детскую.

Что ж осталось Михаилу? Уговаривать бабушку. Она не отмолчится. Она всё для него сделает или найдёт нужные слова, объяснит так, что станет ясно да понятно. И капризничать не захочется, потому что бабушка считает его большим. А как в таком случае можно ныть да канючить? Совершенно невозможно.

Отдыхая под Петербургом на даче, арендованной братом Аркадием, Елизавета Алексеевна укрепилась в намерении провести пару осенних месяцев в столице, чтоб дождаться рождения четвёртого ребёнка Столыпиных и воплотить свои задумки. Ведь в планы дальнего путешествия входило не только посещение православных святынь, бабушка имела огромное желание приобщить подросшего Мишеньку к театральной жизни. Поводом к тому стало открытие в феврале прошлого года Большого Каменного театра, восстановленного после пожара семилетней давности.

Здание вновь отстраивали под руководством известного архитектора Тома де Томон, который за несколько лет до трагических событий занимался капитальным переустройством театра. Тогда по его замыслу был кардинально изменён внешний вид и пропорции здания, осуществлена новаторская внутренняя перепланировка, улучшена отделка. К сожалению, мастеру было не суждено зреть своё детище, возрождённое из пепла. Талантливый инженер-художник разбился насмерть, упав со строительных лесов в 1813 году. Вдохновлённые идеями Тома помощники довершили задуманное. Величественное сооружение, приобретшее парадный вид, с достоинством заняло место среди архитектурных достопримечательностей столицы наряду с Зимним Дворцом, Биржей, Адмиралтейством и Казанским собором.

В театре царил аншлаг с февраля по июнь восемнадцатого года. И второй послепожарный сезон повторил прошлогодний успех. В столичных салонах поговаривали о наступлении «золотого века» Большого театра. Пожалуй, ради иллюстрации отношения изысканной петербуржской публики к обновлённому театру, стоит упомянуть об одном знаменательном событии в семье известного нам обер-прокурора Сената, действительного тайного советника Аркадия Алексеевича Столыпина.

С рождения третьего сына не прошло и года, потому супруги не ожидали беременности Веры Николаевны. Меж тем, за театральный сезон, подвигавшийся к завершению, чета Столыпиных не пропустила ни одного спектакля, ни одного концерта. Шедевр Моцарта «Волшебная флейта» волшебнейшим образом подействовал на молодую мамочку. Едва муж привёз восхищённую Веру Николаевну из оперы, она сообщила о четвёртой беременности, какая завершится в начале октября непременным рождением прелестной дочки. (Обретение малышки представлялось великой радостью для молодых родителей, имеющих трёх сынов.) Обстоятельства внезапно снизошедшего просветления огласили в ограниченном кругу родных. В число избранных вошла и старшая сестра Аркадия Алексеевича.

Как-то тихим июньским вечером Вера Николаевна прогуливалась с Елизаветой Алексеевной по загородному саду и с восторгом делилась впечатлениями о театре:

- Вообразите, Лиза, Большой под необъятной крышей объединил всех. Русская труппа выступает попеременно с итальянской и французской. На открытии давали пролог «Аполлон и Паллада на Севере», затем дивный балет «Зефир и Флора». Капельмейстер обласкан двором. Пребывает в эйфории. К началу прошлого сезона наш итальянец расстарался: подготовил несколько премьер, на обновлённой сцене восстановил самые зрелищные постановки.

- Неужели Кавос возобновил «Невидимку»?

- И не только! Катерино Альбертович порадовал европейским новшеством: на большой сцене стали играть драматические спектакли, с аншлагом устраивают грандиозные вокальные, инструментальные концерты. Репертуар подобран изумительно, способен удовлетворить вкусы самых тонких ценителей! Право, теперь ежедневно хочется бывать в этом прекрасном храме Аполлона…

- Верочка, расскажи, кто пел в «Волшебной флейте», что вы смотрели в тот знаменательный день?

- О-о! Мы с нетерпением ожидали «Флейту». Как лакомый десерт, Моцарта подали под закрытие сезона. Непревзойдённое меццо-сопрано вашей тёзки Сандуновой покорило всех. Кавос продолжает пестовать любимцев. И Самойлов оправдал, принца Томино пел бесподобно. Говорят, Вася Самойлов - великий труженик. Его грудной голос с каждым сезоном звучит всё лучше и лучше. Мы с мужем удивляемся: есть ли предел совершенству, предел ошеломительному актёрскому темпераменту? Кстати, Аркадий в полном восхищении от молодой Сосницкой. Подозреваю, будто бы чуточку влюблён, - она весело хихикнула, повела стрельчатыми бровками и смущённо улыбнулась, поглаживая свою талию, - Аркадий романтик, а я постоянно беременна.

Елизавета участливо пожала ей руку:

- Голубушка, это же счастье! Братец очень любит тебя. Про Сосницкую не думай. Пустое.

- Не сомневаюсь. Верность, благородство в крови Аркаши. Все наши дети рождены от большой любви, - она оживилась, с азартом возвращая прерванную тему, - и всё же, что касается Сосницкой, на мой взгляд, её лирическое сопрано много слабее голоса мадам Сандуновой. Что до игры, то нужно отдать должное: видела Сосницкую в пьесе Грибоедова. Сестрица, вы слышали об Александре Грибоедове?

- Приходилось. В разговорах братьев.

- Очень интересный молодой человек. Великолепно образован, щедро одарён талантами. Теперь он в Тифлисе, секретарём при поверенном по делам Персии. Аркаша пророчил Грибоедову блистательную карьеру дипломата, славу поэта, славу композитора. Кстати, в его новой пьесе Сосницкая замечательно играла в паре с супругом. Справедливости ради, в роли дочери королевы Ночи она не испортила впечатления от «Флейты». Кавос умеет подобрать исполнителей…

Слушая беспечное щебетание снохи, Лиза не могла прогнать от себя печальные воспоминания, какие всякий раз накатывали, когда речь заходила о детях и материнстве. Она понудила себя размышлять, как же давно ей приходилось бывать в театре. Но и эти мысли возвращали к покойному Михаилу Васильевичу. Не мудрено: всё самое счастливое в её жизни, было связано с ним.

«Маленькие провинциальные постановки, концерты не в счёт. Мой Мишель всегда говаривал: Большая опера – иной мир. Господи! То случилось до вторжения Наполеона. Когда живой, здоровый Мишель специально привозил нас с Машенькой в Москву, чтоб мы побывали в новом театре, открывшемся на Арбатской площади. Помнится, дочка и папенька сговорились пойти на свою любимую «Волшебную флейту». Машуня была очарована музыкой, исполнителями, акустикой просторного зала, а мой Михаил Васильевич в антрактах с интересом рассматривал росписи на стенах и потолках. После показывал дочке цветники против театрального подъезда. В двенадцатом году то здание сгорело, цветники пропали. Жаль. Маленького Мишеля туда уж не повести…»

Елизавета Алексеевна вздохнула, сосредотачиваясь на рассказе снохи. Дослушав очередной дифирамб в адрес Дирекции Императорских театров, она поделилась желанием:

- Верочка, мне бы очень хотелось сводить внука в оперу, показать Большой театр. Как ты полагаешь, Аркаша сможет это устроить?

- Не сомневайся, сестрица, муж обо всём позаботится. Бог даст, в октябре разрешусь малышкой, и мы станем выводить Николеньку с Мишелем, да и Алёшу за компанию. Нынче же уведомим Аркадия, он закажет билеты в частные театры на детские вечера и непременно в Большой. Надеюсь, в этом сезоне возобновят упомянутую тобой «Невидимку».

Тем же вечером, заручившись поддержкой младшего брата, Елизавета объявила Мишеньке: по возвращении в город они посетят театральные постановки и концерты.

Из-за невероятной популярности билеты в Большой приобретались задолго до начала сезона. Аркадий Алексеевич побеспокоился ещё в августе, зарезервировал ложу для своего семейства и старшей сестры с внуком.

С наступлением осени Столыпины и Елизавета Алексеевна с маленьким Михаилом Юрьевичем перебрались из загородного дома в центр Петербурга. В компании с двоюродными дядюшками Мишель стал посещать разнообразные детские представления. Одно из них он выделит особо, и позже в играх будет постоянно вспоминать сказочный сюжет. Тем незабываемым спектаклем станет опера «Князь-Невидимка или Личарда - Волшебник»[i] на музыку знаменитого Кавоса.

В назначенный день сопровождаемые бабушкой Лизой, матушкой Верой Николаевной и гувернёром Максом Карловичем дети отправились на дневное представление в Большой театр.

Зная либретто господина Лифанова, Елизавета Алексеевна полагала, что сказка понравится музыкальному внуку. Смущала продолжительность спектакля: даже в сокращённом варианте он состоял из четырёх действий, и каждое длилось более получаса. По сему поводу беспокойная бабушка вздыхала всю недолгую дорогу. Глядя, с каким интересом Мишенька рассматривает проплывающие мимо кареты, богатые особняки, дворцы, многочисленные мосты, одетые в гранит набережные, она рассуждала про себя: «Высидит ли мой непоседа в театре? Устанет, должно быть. Но ничего, сколько высидит, столько и побудем. Как притомится, немедля поедем домой…»

Мише словно открылись бабушкины мысли. Или она безотчётно высказалась вслух, а разумный ребёнок тут же воспринял. Он повернулся и с сердечным участием заверил:

- Голубушка, не страшись! Я не устану сказку смотреть, - внезапно напрягся, лобик наморщил, бровки сдвинул, будто претерпевал что-то довлеющее, и тихо спросил. - Скажи, пожалуйста, скоро ли мы приедем в театр?

Поглаживая его по плечику, она улыбнулась:

- Не страшусь, милый, не страшусь. Взгляни, мы уж подъезжаем, - тем моментом карета выехала на широкую площадь. Елизавета указала: - Во-он самое большое здание. Это театр, Мишель.

Мальчик прильнул к стеклу и громко выдохнул:

- У-ух! Дворец! Большой. Великий. Сказочный театр.

Юный Михаил Юрьевич подметил верно. Большой Каменный театр, какому не было равного и в Париже, представлял собою грандиозное здание с восьмиколонным портиком. И до пожара оно восхищало красотою, а после восстановления сделалось великолепным образцом театральной архитектуры.

Пока их карета медленно подкатывала к парадному крыльцу, Миша не отрывался от окошка и разглядывал наплывающую на него ослепительно белую колоннаду. Он несколько раз пересчитал и повторил про себя: «Восемь, восемь…»

Наконец, карета остановилась. Ловкий лакей открыл дверцу. Они вышли. Мишель огляделся. Залюбовавшись монументальным и в то же время изящным основанием ближней колонны, устремил взгляд вверх по глубоким желобкам. Пришлось запрокинуть голову, чтоб рассмотреть капитель, увенчанную скульптурными спиралями. Поражённый ребёнок перебрал в уме схожие вещицы и с уверенностью определил: «Завитки не такие, как Митины кудряшки. И на рожки барашков не похожи. А-а-а! Лист бумаги! Лист, скрученный с двух сторон…» Он улыбнулся догадке и от сладкого головокружения откачнулся к бабушке.

Елизавета Алексеевна чуть наклонилась, поймала блуждающую ручку в ювелирно пошитой лайковой перчатке. Огладила.

- Тебе нравится?

Внук перевёл на неё завороженный взгляд и кивнул.

- Красивые. Высо-окие, как … горы!

- Пойдём, милый. В фойе тоже очень красиво.

Миша воспитывался в семье родовитой, богатой, потому не удивлялся прекрасному убранству гостиных и пёстро разодетому обществу. Его не занимали изысканные дамские наряды, щегольские фраки господ статских, блеск парадных мундиров господ офицеров. Привычные к великолепию глазки равнодушно созерцали наряды, фраки и мундиры. Внимание Мишеля не привлекали разряженные кукольные девочки и мальчики в бархатных сюртучках с белоснежным жабо. Он был одним из них. Состоятельная, заботливая бабушка одевала Мишу с иголочки. Чудесная обитель Мельпомены поразила воображение маленького Михаила Юрьевича своими масштабами: широкими мраморными лестницами, очень просторными светлыми фойе, зеркалами и люстрами гигантских размеров.

Перед спектаклем прогуливались по второму этажу. Вера Николаевна появилась в свете впервые после рождения дочери. Она приветливо отвечала на поклоны, принимала комплименты, поздравления и представляла знакомых Елизавете Алексеевне. Две дамы выглядели безупречно: молодая в нежно-голубом туалете и старшая летами в тёмно-синем.

Мишенька, поглощённый необъятным помещением, не перемолвился с маленькими дядюшками ни словом. Не отпуская бабушкиной руки, не глядя, по слуху, он аккуратно ступал рядом с шуршащим подолом платья. Порученные гувернёру Николаша и Алёша следовали за ними.

Высокая фигура немца, вся в чёрном, идеально скроенном, растворялась средь слепящего блеска театрального собрания. Неприметный, внимательный к подопечным, он не притягивал светские взоры. Ведомые юные господа были значимей сопровождающего, хотя присутствие последнего возвышало статус детей.

Аркадий Алексеевич нанял Макса Карловича в сентябре. Первое время мальчики за глаза прозывали своего нового воспитателя «фон жердиной». Николаша перенял случайно услышанное именование от буфетного лакея. Часом позже, присвоив авторство, он похвастал остроумием перед Мишелем. Заводило-племянничек не помедлил внести свою лепту: «фон же» - короче и куда смешнее. По чести, обидное прозвище не пристало к хорошо образованному чистоплотному немцу. Тем не менее, несколько дней доставляло шалунам тайное удовольствие. Дети постепенно прониклись добрым нравом гувернёра, и дразнилка забылась. На момент посещения Большого театра «фон же» почил совершенно.

По праву старшего воспитанника Николай шествовал, заложив руки за спину. Алёшенька, напротив, с удовольствием держался за Макса Карловича, вертел головою и семенил, периодически подпрыгивая, чтоб ускорить шажки. Досадуя на невнимание Мишеля, Николаша выглядел надутым букой. Уж несколько раз он дотягивался и трогал плечо впереди идущего племянника. Увы, не действовало. Ники сердился, хмыкая и раздувая ноздри, нервно пожимал пальцы, а Мишель не поворачивал голову, вовсе не вредничая, его занимало иное. Привставая на цыпочки, вытягивая шейку, он старался охватить взглядом обширное пространство фойе.

«Сколько места-а! Вот если б здесь никого не было, тогда можно было б разбежаться и-и … по паркету. Жаль, бабушка не позволит. Говорила: в театре баловаться нельзя, театр схож с храмом. В пустом храме грех бегать. Стало быть, и в пустом театре нельзя. А вдруг бабушка позволила б, если б не было никого? Или бабушка отлучилась бы ненадолго, я б тогда … Интересно, здесь страшно ночью?» - так Миша размышлял, пока они не вошли в свою ложу.

Услужливый гувернёр рассадил детей в первом ряду, подложив для удобства подушечки, с позволения Веры Николаевны поухаживал за дамами и притулился на скамеечке у входа. Макс был высок ростом, а скамеечка низкая. Сиделось неудобно, но сцена худо-бедно просматривалась, это вселяло оптимизм.

Вид полукруглого зала привёл Мишеля в радостное волнение. Даже суетливое рассаживание не отвлекло. Он завороженно рассматривал расписное купольное перекрытие и занавес, расшитый шёлком.

Меж тем, дойдя до крайней степени нетерпения, Николушка сильно сжал руку племянника и пробурчал в самое ухо:

- Ты чего молчишь? В обиде на меня?

Миша рассеянно глянул на дядюшку и удивился:

- В обиде?! – Отрицательно качнул головой. - Не-ет. Смотрю, как много места. Воображаю, какой огромной должна быть сцена…

- Чудной! Что тут воображать?! Скоро занавес откроют, всё увидим.

- А как его откроют? Занавес тяжёлый. В маленьких театрах занавеса не бывает. Ежели бывает, артисты сами открывают его, как портьеру на окне. А эту громаду не сдвинуть. Может, какое приспособление имеется? Интересно…

Николаша деловито окинул взглядом зал, дёрнул плечом, сложил руки на груди и прислонился к спинке полукресла.

- Ничего интересного нет. Театр обычный, только большой очень…

Не принимая дядюшкиного равнодушия, Мишель улыбнулся себе:

- Большой. Правильно назвали: Большой театр! Такой он и есть.

Николушка снова пожал плечиками и переключился на Алёшу, восседавшего на двух подушках, чтоб быть вровень со старшим братом. Малыш с интересом рассматривал публику, тихонько что-то напевал себе и постукивал ладошками по бордюру, обтянутому тёмно-вишнёвым бархатом.

Оркестр заиграл увертюру, в зале притушили свечи.

Алёшенька беспокойно заёрзал, оглянулся на мать. Вера Николаевна придвинулась ближе к младшему сыночку, приобняла и принялась что-то тихо объяснять.

Затаив дыхание, Миша не сводил глаз с портала, с занавеса, таящего зеркало сцены: «Что там сокрыто? В таком большом театре всё должно быть не нарочным, не игрушечным, настоящим…»

Наконец, по шёлковым фалдам пробежала едва заметная рябь. В центре образовалась щель, поделившая полотно надвое. Открылись края, обрамлённые густой бахромой. Занавес дрогнул, будто очнулся ото сна. Обе его части медленно поползли в разные стороны. Сквозь громкие звуки оркестра чуткое ухо Мишеля уловило слабое металлическое шуршание и деревянное поскрипывание. Но уже через несколько мгновений слух и зрение мальчика устремились вглубь ярко освещённой сцены, где в великолепии искусных декораций начало творится оперное волшебство[1].

Либретто оперы «Князь-невидимка, или Личарда-волшебник» опубликовано в хрестоматии «Русский музыкальный театр» Составитель С.Л. Гинсбург. Издание 1941г., с. 186-199.

Первая картина представляла собой завязку сказочной истории, и на сцене не происходило ничего сверхъестественного. Помятуя о том, заботливая бабушка ещё дома предупредила внука: поначалу надобно исполниться терпения, надобно внимательно слушать, чтоб было понятно, кто есть кто и что к чему, позже начнутся превращения, в коих можно запутаться. Мишель старательно вслушивался в стихотворный текст арий, хоров, дабы ничего не пропустить, а Николенька, видимо, не получил подобных наставлений и скоро заскучал.

Покрутив головою, он обратился к Мише:

- Когда же рыцарей покажут? Матушка обещала баталии, чудеса.

- Что, что? - не глядя на дядюшку, увлечённый племянничек указал в сторону сцены: - Слушай, толстый слуга поёт о замке, о чёрных рыцарях с горящими мечами.

- А-а-а, поёт. Скучно! - Николаша поворчал, повздыхал и, облокотившись о бордюр, возложил подбородок на ладошки и принялся тихонько постукивать кончиками пальцев по надутым щекам.

Вера Николаевна ласково погладила спину старшего сына и шепнула:

- Ники! Прошу, сядь прямо.

Тем временем отпустили занавес. Под закулисные хоры, величающие княжескую чету, в сумрачной вышине сценической коробки безмолвные рабочие привели в движение театральную машинерию. Красочные декорации сменились.

Начавшаяся пышным свадебным пиром вторая картина явила череду чудесных явлений: звероподобного колосса; волшебной книги предсказаний; долгожданных чёрных рыцарей, в коих перевоплотились прекрасные мраморные статуи. Завершилось всё пленением молодого князя и невероятным обращением пиршественного стола в огненную реку, после чего под стенания новоявленной жены занавес сокрыл от зрителей всеобщее смятение.

Очарованный представлением Миша выпустил запертый в груди воздух, развернулся к потрясённому дядюшке и, облегчённо вздыхая, прошептал:

- Во-от, силачи! Во-от! Как вспыхнуло?! А ты сетовал: скучно…

Этот тихий отзыв открыл бабушке восторженное состояние внука, и она не стала донимать Мишу вопросами: не утомился ли он, нравится ли ему сказка.

В первом антракте гувернёр пригласил детей прогуляться по фойе. Елизавета Алексеевна и Вера Николаевна последовали за ними. Мишель остановился у выхода, мельком взглянул в сторону бабушки, улыбнулся, подхватил под руку юного дядюшку и перепрыгнул через порожек. Ему очень хотелось обсудить с ровесником бурные события второй картины, пробудившие живой интерес и у Николаши, какой слушал не столь внимательно, многое из представленного на сцене не уразумел и в свою очередь засыпал Мишу вопросами.

Ко второму действию в театр приехал Аркадий Алексеевич. Он присоединился к родным, когда они уже вновь располагались в ложе. Разглядев лица старших мальчиков, Аркадий обеспокоился настроением младшенького и украдкой поинтересовался у жены:

- Мальчики не скучали? Алёша не капризничал? Может быть, для него довольно будет одного акта?

Прикрывшись пушистым веером, чтоб дети не слышали её похвальные речи, Вера успокоила мужа:

- Мальчики проявили заинтересованность. Особо твой внучек. Мишель слушал бесподобно.

- Не удивлён. Музыка то единственное, что сдерживает фонтанирующий темперамент.

- Как прежде действовало безудержное веселье, нынче на Алёшу благотворно подействовала сосредоточенность Мишеля. Малыш слушал. Полагаю, можно оставить Алёшу на второе действие, ведь чудеса только-только начались.

Елизавета поддержала сноху:

- Аркаша, увезти можно в любой момент.

С женщинами спорить сложно. Тем не менее, Аркадий Алексеевич решил подстраховаться. Чтоб чувствовать настроение младшего сынка, усадил его к себе на колени.

Во втором действии события развивались стремительно. Заглавный герой сказочной пьесы княжеский слуга Личарда вышел из тени прочих персонажей. Смельчак расположил к себе зрителей преданностью, остроумием и добрыми проказами. Напротив, обжорство глупого Цимбалды, который по природе своей совершенный антипод Личарде и служит кровожадному князю Буривою, вызвало презрительный смешок взрослых, а дети от души посмеялись над неуклюжим, неумным толстяком. Алёшенька не понял всех тонкостей сценических образов, но тоже веселился, подражая старшим мальчикам. Однако, вскоре жизнь симпатичного героя повисла на волоске. Юные зрители взволнованно притихли. Пришло время невероятных чудес: от удара грома огромный дуб развалился на части, сучья явились облаками, по ним сошёл Бог Полель - покровитель света, любви и супружеской верности. Дальнейшие феерические превращения Личарды и волшебные свойства дудочки, полученной в дар от Небесного Гения, держали всеобщее внимание до очередной смены декораций.

Едва восхищённые мальчики успели перемолвиться несколькими словами, занавес открыл зрелищное сражение на подступах к таинственному замку. В ту минуту Елизавете Алексеевне почудилось, что внук не дышит. Она успокоилась, лишь когда Мишель тихонько пояснил Николушке, что в одеждах пилигрима скрывается молодая княгиня, которая отправилась на поиски пленённого супруга.

- Узнал её! Узнал по голосу. Это Милолика! Не сомневайся, не сомневайся, Милолика.

Дядюшка восторженно вздохнул:

- Да! Сражается знатно…

Мальчиков покорило мужество героини, вступившей в неравный бой со страшными рыцарями. Иной была реакция Алёши. Конечно же, ему нравилось сражение, он радовался, когда, отступая, падали чёрные воины. Но как только отчаявшаяся княгиня кинулась в пучину, личико малыша перекосилось в изумлённом испуге. Готовый расхныкаться Алёшенька затрясся, пожимая, крутя пальчики, залепетал что-то невнятное.

Не дожидаясь полного закрытия занавеса, Аркадий Алексеевич подал знак жене и вышел с сынишкой.

Вера Николаевна вздохнула, обращаясь к сестре мужа:

- Пожалуй, я немедленно увезу Алёшеньку. Шумные баталии напугали малыша.

- Поезжай, Верочка. За Николашу не волнуйся.

- Благодарю. Ах, надо было увезти Алёшу сразу после первого действия, теперь Аркадий непременно упрекнёт.

Елизавета участливо пожала ей руку.

- Не упрекнёт.

Молодая мамочка наклонилась к старшему сыну, предупреждая:

- Ники, ты остаёшься с папой и тётушкой. Пожалуйста, во время действия не сутулься, держи осанку, не разговаривай слишком громко. Надеюсь на твоё благоразумие, милый.

Николенька встал с кресла, вежливо кивнул маменьке. Миша сообразил, что происходит, тоже поднялся на ноги, чтоб поклониться тётеньке. Она одинаково ласково потрепала по щёчкам сына и внучатого племянника:

- Приятных впечатлений, мальчики…

Сопровождаемые гувернёром Вера Николаевна и маленький Алёша покинули театр. Проводив жену, Аркадий Алексеевич вернулся в бенуар, когда зазвучало вступление к третьему действию.

Он присел рядом с сестрой, тронул её за локоть, тихо извиняясь:

- Прости, Лизонька, утомили тебя суетой.

- Не стоит, Аркаша. Приятно быть в кругу твоей семьи, а дети никогда не утомляли. Неужели ты забыл, как мы жили прежде, когда сами были детьми?

- Помню, родная, - кивнув на мальчиков, спросил: - Наши молодцы, довольны постановкой?

Елизавета Алексеевна умилённо вздохнула, прикрывшись веером.

- Не расспрашивала. Но смею предположить, довольны. Весь антракт восхищались приключениями Личарда. Вообрази, героиню обсудили! Уж этого никак не ожидала. Полагаю, отважная княгиня тронула сердца юных кавалеров.

- Прекрасно, что в столь юном возрасте любезны ни одни банальные фокусы.

- Постановка великолепна, но я вполглазка слежу за действом, всё нашими мальчиками любуюсь. Реакция детей милее сценических чудес.

- Наблюдал за Михаилом. Чтоб не задеть самолюбие Верочки, не поминал при ней, сейчас признаюсь откровенно: чуточку завидую, Лизонька.

- Чему же, братец?

- От души: у тебя замечательный внук. Михаил невероятно восприимчив к музыке, смышлён, внимателен, схватывает на лету. Чувствую в нём жажду деятельности, чувствую бурную фантазию. А мой Николай пока раскачается, - он по-доброму усмехнулся. - К общей медлительности, похоже, медведь на ушко наступил. Полагаю, ты заметила: нынче Мишель всё поясняет моему недотёпе.

- Аркаша, не говори уничижительно о сыне. Прошу тебя, не будь слишком строг. Николушка вдумчивый, рассудительный мальчик.

Аркадий с нескрываемым сожалением вздохнул:

- В Сенате таких большинство. Оттого живой мысли сложно пробиться сквозь ту закостенелую вдумчивость.

Великодушная сестра пожала руку брата и осуждающе покачала головою:

- Аркаша, Аркаша, не ведаю, что там у вас в Сенате, но в отношении сына ты спешишь с выводами.

- Быть может. Порой что-то вскипает во мне. Страстно хочется видеть подрастающих наследников самыми умными, самыми добрыми, здоровыми, ловкими, сильными, талантливыми и прочее, прочие. Когда замечаешь, что всё не так, как мечтается, досада одолевает.

- Ах, братец, - она печально вздохнула. - Бог позволил растить дочку, теперь вот Мишенька со мною. Опыта дадено не то, что нашим родителям. Всё же, полагаю, мне есть, чем утешить тебя. Послушай, Аркаша. Покойный Михайло Васильевич всю совместную жизнь выхаживал для меня множество роз. О прихотливости неженок говорить лишнее, то факт известный. Бывало, Мишель высадит новые кустики, лелеет равно, удобряет, а расцветают розочки ни в одно время. Понимаешь?

- Понимаю, сестрёнка. – Он погладил её руку. - Благодарю от души. В конце концов, у меня есть Алёшка и Митя. Примечаю, Алексей более деятельный, и Дмитрий уж проявляет активность. Младшие тянутся к твоему Михаилу…

Взволнованная Елизавета, резко сложила веер, опустила его поверх руки брата:

- Нет, Аркаша! Не о том ты говоришь, - вздохнула, собираясь с мыслями и, как можно мягче, пояснила: - Братец, услышь меня. Нельзя сравнивать детей. Ни в душе, ни в разговоре с женою, ни с кем иным нельзя сравнивать. Никогда! Детей надобно просто любить, чтоб они ощущали твою любовь.

Улыбнувшись, Аркадий Алексеевич всмотрелся в просиявшие глаза сестры:

- И тогда они расцветут…

Она чуть прикрыла ресницы, соглашаясь.

- Не все сразу, но расцветут непременно.

Меж тем, оркестр стих, а из глубины сцены полилась нежная мелодия, усыпившая чёрных стражников и судей-магов. Невесть откуда возник Личарда. Взмахнув волшебной дудочкой, он явил очередное чудо: пали оковы, удерживающие молодого князя. Зрители радостно зааплодировали.

За короткую паузу смены декораций Миша и Николаша успели обменяться впечатлениями. Как только занавес вновь ожил, мальчики смолкли, устремив взоры на сцену.

Аркадий Алексеевич немного отошёл от смятения, вызванного подзабытыми истинами, какие напомнила старшая сестрица. Пожелалось немедля сделать для неё что-то приятное. Память восстановила события одного из вечеров. Аркадий преклонился к Елизавете и шёпотом возобновил беседу:

- Лиза, помнишь, как-то я показывал мальчикам книгу с гравюрами сражений Александра Македонского?

- Конечно. Мишель был в восторге, глазки горели. После долго уснуть не мог. Прибежал ко мне в комнату, принялся рассказывать об оружии, экипировке, о построении войск царя Александра. Просвещаясь от дитя, я слушала, открывши рот. Благодарю, ты познакомил Мишеньку с замечательной книгой. Право, мальчику недостаёт мужеского участия.

- Разговор завёл к тому, что пару недель назад заказал для Мишеля экземпляр «Описания военных действий Александра Великого, царя Македонского с гравюрными и эстампами».

- Ту самую книгу?

- Ту самую. Нынче к полудню доставили из Москвы. Вечером порадую внучка.

- Аркаша, ты так добр к нам…

Тем временем сказочное действо из судилища магиков перешло в красивейший сад. По мановению чудесной дудочки пышный куст лилий открыл персонажам и зрителям часть арьерсцены, откуда выдвинулся великолепно украшенный слон, весьма правдоподобно изготовленный в натуральную величину. Невиданное животное прошествовало на авансцену в окружении арапов. Ловкий Личарда, обратившись султаном, взобрался на могучую спину гиганта. Очарованные механическим созданием Мишель и Николаша, не сговариваясь, поднялись на ноги и простояли так до завершения третьего акта.

Сколько разговоров было в антракте?! Дети делились впечатлениями, высказывали догадки относительно последующих событий. На сей раз, мальчики отказались прогуляться по фойе, даже проигнорировали приглашение Аркадия Алексеевича пройти в буфетную. Какие пирожные? Какой чай? Когда столько всего произошло, а впереди целое действие, где добрые герои должны непременно объединиться и решительно победить тёмные силы.

Елизавета Алексеевна обеспокоилась:

- Мы в театре четыре часа, а дети один лишь морс пили!

На что Аркадий развёл руки.

- Ничего, ещё часик потерпят, после хорошо пообедают дома. Право, Лиза, не смотри на меня с таким укором, не тащить же их силой.

Она заговорчески прищурилась и, затаивая улыбку, прошептала:

- Разумеется, тащить да уговаривать не надобно, но и терпеть детям не след. У меня припасено кое-что, - показала брату ридикюль, где берегла яблоки и печенье. – Положила три яблока. Поскольку Алёша уехал, возьми, Аркаша. Прибыл к нам со службы и, должно быть, тоже проголодался.

Аркадий почтительно склонился к руке старшей сестры:

- Благодарю. Сто лет меня никто не угощал так. Верочка не приветствует подобные вольности в театральной ложе. Строго придерживается этикета, – вздохнув, он с нежностью в голосе добавил: - А ты, Лизонька, как наша покойная матушка. Благодарю, родная! Ты покорми мальчиков, а я пройдусь.

Как только Аркадий Алексеевич удалился, Елизавета осторожно прервала увлечённую беседу внука и племянника. Предложила сесть, снять перчатки и достать платочки. Затем извлекла из ридикюля два больших красных яблока, а в придачу маленький мешочек со сдобным печеньицем. Бабушка подала лакомство удивлённым мальчикам.

- Прошу, дорогие, покушайте аккуратно, не торопясь. Обсуждение довершите позже.

Угощение пришлось весьма кстати. Весело поглядывая друг на друга, Николаша и Мишель с удовольствием принялись жевать печенье, заедая сочными плодами. Как говорится, аппетит приходит во время еды.

В отсутствии светских родителей Николаша почувствовал некую свободу. Привалившись к спинке полукресла, он побалтывал ногами.

- Вкусно. Вкуснее обычного. Мамам не позволяет кушать в ложе. А тётушка Лиза пожалела, будто услышала, как у меня в животе заурчало при виде огромного слона.

- Бабушка добрая. А я нынче забыл, что в ридикюле всегда имеется что-нибудь вкусное. Ник, ты полагаешь, слон заводной или внутри люди запрятаны, как в Троянском коне…

Первая картина заключительного действия феерической оперы вновь позволила смеяться над проделками Личарда-волшебника, какие он творил в отношении обжоры-Цимбалды, затем ввергла зрителей в переживания за молодого князя Всеслава и его прекрасную Милолику. Потрясающая сцена охоты, открывшая вторую картину, затмила все прочие чудеса. Среди деревьев сказочного леса мелькали живые олени, лисы, несколько зайцев. В довершение ко всему из левой кулисы выскочил настоящий вепрь. Громко дыша, покряхтывая, дикий зверь помешкал у центральной части авансцены, мотнул страшной головою в сторону оторопелых зрителей и понёсся к правой кулисе, где скрылся к великому успокоению созерцавших.

При виде клыкастого чудища Миша соскочил на ноги, весь подался вперёд, пристукнув ладонями о бордюр, охнул и замычал. Не глядя на него, вскинулся Николаша. Указывая на сцену, он громко ойкнул:

- Кабан! Смотри, Мишель! Смотри, кабан…

Впрочем, восхищённые охи, громкие замечания потонули в общем гуле, какой перекинулся через оркестровую яму и волною обрушился на авансцену, мгновенно приглушив звуки музыки.

Обомлевшая Елизавета Алексеевна качнулась к спинке полукресла и прижала сложенный веер к груди.

Аркадий Алексеевич, извиняясь, участливо успокоил сестрицу:

- Прости, Лиза, не предупредил. Не пугайся, то всего лишь ряженая, ручная собака.

Она облегчённо вздохнула, обмахиваясь:

- Слава Богу, убежал прочь. – Подышала, успокаиваясь, и смущённо улыбнулась: – Ведь знала, знала, что скоро вепрь выскочит. Аркаша, смотри на мальчиков. Ничуть не устрашились.

- Будущие мужчины, охотники, офицеры. Что им сказочный кабан? Уверен, позже дискуссию развернут: живой вепрь иль механический.

Он хотел было сделать мальчикам замечание, усадить на места, но Елизавета остановила.

- Оставь, дорогой. Эмоции через край брызжут. Позволь досмотреть спектакль на ногах. Полагаю, наши маленькие мужчины притомились без движения.

- Права, сестрица. Четыре насыщенных акта и для взрослой публики многовато, потому мальчики нынче молодцы. Не стану упрекать за невоздержанность. Осталось недолго, пусть постоят.

Елизавета Алексеевна улыбнулась, освежила себя взмахом веера. Прикрыв часть лица страусовыми перьями, вновь обратилась к брату:

- Развязка близка. Вообрази, Аркаша, я совершенно не предполагала, что мой непоседа выдержит до финала и в полной мере воспримет задумку авторов…

[1]Либретто оперы «Князь-невидимка, или Личарда-волшебник» опубликовано в хрестоматии «Русский музыкальный театр» Составитель С.Л. Гинсбург. Издание 1941г., с. 186-199.

[i] В письме к «милой тётеньке» М.А. Шан-Гирей осенью 1827 года Михаил Лермонтов писал: «…был в театре, где я видел оперу «Невидимка», ту самую, что я видел в Москве 8 лет назад...» Автор сопоставил историю Большого Каменного театра в Санкт-Петербурге, обстоятельства возрождения театра в Москве после разграбления 1812 года, а также техническую сложность сценического воплощения «Невидимки» и руководство Петербургской оперой итальянцем К.А. Кавосом, написавшем музыку к «Невидимке». Данные обстоятельства с большой вероятностью свидетельствуют, что в Москве в 1818-1819 годах ещё не было театральной площадки для реализации столь грандиозного зрелища, и потому Миша Лермонтов мог впервые увидеть «Невидимку» в Петербурге.

Глава 3.3 Большое окружение маленького Миши

Перед отъездом из Петербурга Елизавету Алексеевну в очередной раз навестил двоюродный племянник покойного мужа. В ту пору Александр Васильевич проходил службу в Царском селе и по традиции поддерживал добрые отношения с родственниками. Высокий, широкоплечий, как все представители старинного рода Арсеньевых, Александр унаследовал миловидные материнские черты. С возмужанием любовно взращённые усики придали лицу мужскую строгость, однако молодой гвардейский офицер на людях всё равно беспричинно морщил лоб, сдвигая красиво очерченные брови. Родные и товарищи свыклись с этой манерой, игнорируя насупленность озорного взгляда.

Елизавета Алексеевна с отрадой примечала, что Алексис, так Александра Арсеньева величали в доме Столыпиных, забывал хмуриться, когда Мишель повисал на нём, осыпая десятком вопросов. Узнав об отъезде тётушки, Александр поделился радостью нечаянного отпуска и любезно предложил себя в сопровождающие до Москвы.

В первых числах декабря госпожа Арсеньева с внуком выехали из Петербурга в Первопрестольную. Теперь Елизавета Алексеевна торопилась вернуться домой, дабы выполнить обещание, принять к себе на жительство брата и сестру Давыдовых. По той же причине она намеревалась провести в Москве не более трёх дней, а за это время свершить неотложное: помолиться в Девичьем монастыре, посетить могилы матушки Марьи Афанасьевны и доктора Загорского.

К делам богоугодным прибавилась ещё одна забота, какую принесла весточка от преданного Максима Ивановича. В Михайлов день порученец уведомил хозяйку о скоротечном визите господина Лермонтова. Как и полагается доверенному слуге, доложил обстоятельно.

«… Отец желал поздравить Михаила Юрьевича с именинами. Навёз прорву гостинцев. Не повстречавшись с сыном, загоревал. Барыня, я приметил, Юрий Петрович был хворый. Побыл денёк. Ходил не шибко. Прихрамывал. Камердинер ихний доводил до погоста. Юрий Петрович стоял у могилки Марии Михайловны. Посля в церковь зашёл. Посля зараз уехал. На словах передать ничегошеньки не просил…»

Аккуратный порученец вложил в конверт собственноручную записку Юрия Петровича с его предполагаемым московским адресом.

Елизавета Алексеевна поначалу вспыхнула от возмущения: опять явился к сыну нездоровым! Однако, перечитав краткий отчёт прямодушного слуги, прониклась отцовским огорчением, чуточку обмякла и в какую-то минуту пожалела зятя: «Болеет. Всё болеет и болеет… Должно быть, поехал лечиться к московским врачам. Надобно повстречаться с ним. Надобно, надобно. Ах, как не к душе! Невыносимо сознавать: он в Москве. Лечится? Сомневаюсь. Пьёт игристое. По театрам разъезжает. На балах с дамами расшаркивается, вечно влажные зрачки за корсеты вперяет. … Машенька в сырой земле. И приголубить сынка не дадено. Царствие Небесное родной кровиночке! Прости, Господи, мою душу грешную. Направь, укрепи, Пресвятая Богородица, Матушка Заступница! Умом понимаю: нехорошо, быть в Москве и не объявиться, а сердцу противно. Надобно прежде к исповеди сходить. Надобно покаяться, службу отстоять, поддержку испросить, уж после встречаться с Юрием. Надобно отбросить своё. Надобно думать только о Мишеньке. О нём одном надобно думать. … Маленький мой Мишель обрадуется папеньке. Конечно, обрадуется, не виделись с весны. Как-нибудь усмирю гордыню. Осилю неприязнь. Скреплюсь. По случаю расскажу Юрию о Давыдовых. Какой-никакой он отец. Отец знать обязан, с кем будет расти сын…»

В Москве Елизавета остановилась в доме генерала в отставке предводителя дворянства Московской губернии Василия Дмитриевича Арсеньева, который приходился двоюродным братом её покойному мужу, крёстным покойной дочери и родным батюшкой сопровождающему гвардейскому капитану Александру Арсеньеву.

Седовласый хозяин принял сноху как всегда очень радушно. Статный генерал в опрятном штатском сюртуке вышел в переднюю. Особым выговором, какой произносится только в кругу домашних, потягивая гласные и шипящие, смягчая согласные, Василий Дмитриевич изрёк слова приветствия. Обнял, троекратно расцеловал вдову кузена, со сдержанной гордостью оглядел и поздоровался с бравым сыном, взял из его рук Мишутку и, ласково приговаривая мальчика, понёс в гостиную.

Дорогой родне отвели лучшие комнаты, предоставили дополнительную прислугу. Когда Елизавета поблагодарила за хлопоты и объявила, что не имеет возможности задержаться в Москве долее трёх дней, Василий Дмитриевич искренне огорчился.

- Голубушка моя, позвольте попенять от сердца: в кои веки приехали и то ненадолго. А старик-то обрадовался, полагал, зиму у меня проведёте. Рождество грядёт. В Москве праздники по-прежнему шумно отводят. Внучонку Мишеньке интересно было бы. У нас не в столице, у нас всё проще, всё веселее. Зимой из поместий в Москву собираются, а вы, напротив, уезжать надумали…

Елизавета Алексеевна поделилась планами относительно внука и в завершении, вздохнув, добавила:

- Василий Дмитриевич, вам известна причина моего скоропалительного отъезда. Не можется в новогодние дни быть вдали от могилы мужа. Потому извините…

Генерал понимающе кивнул, почтительно взял Елизаветину руку и склонил голову, обозначая поцелуй. Будучи вдовцом, он прекрасно знал, как непросто жить без половинки, и как вдвойне непросто обеспеченной, к тому же ещё привлекательной женщине устоять перед соблазном обрести надёжную опору в лице нового достойного супруга. За верность памяти мужа, природную статность и гордый, но мягкий нрав, Василий Дмитриевич нарёк Елизавету дивным прозвищем «Арсеньевская лебёдушка».

Впрочем, без преувеличения все Арсеньевы с глубоким уважением относились к вдове Михаила Васильевича, восхищались ею и поддерживали всячески.

Следующий день Елизавета Алексеевна провела в монастыре, а ранним утром второго дня отправила посыльного к Юрию Петровичу. В коротком письме бабушка сообщила, что господин Лермонтов может увидеть сына в доме крёстного покойной Марии Михайловны.

Неожиданная радость, несомненно, поменяла планы отца. Юрий Петрович и не чаял столь скорого свидания с любезным отроком. Отложив все прочие визиты, он более часа мотался по лавкам, где накупил разнообразных гостинцев, а затем направился прямиком в шикарный особняк генерала Арсеньева.

Встретили господина Лермонтова вежливо, но без распростёртых объятий. С порога Юрий явственно прочувствовал: со смертью супруги он утратил статус родственника и привилегии тех гостей, каких вышколенные лакеи встречают низкими поклонами, учтиво провожают в просторные гостиные.

И не стоит упрекать благородного Василия Дмитриевича в высокомерии да предвзятости. Вряд ли сам почтенный генерал отдавал приказ, чтоб особо не привечали вдовца его крестницы. И кузина Елизавета Алексеевна не унижала себя подобными распоряжениями даже дома, а уж в гостях тем паче.

В Москве ведь как? Ежели от господ не поступало указаний, все тонкости приёма гостей ушлые лакеи разумеют сами и, как правило, никогда не ошибаются. Слуги чувствуют, а в большинстве своём знают наверняка истинное положение в обществе всякого визитёра.

Так что, Юрий Петрович ещё в беломраморном фойе понял: и в этом доме расположение к нему поменялось, теперь по гостиным ему не прохаживаться, за одним столом с генералом не сиживать, как бывало при жизни Марии Михайловны.

Елизавета Алексеевна приняла отца своего внука в уютном будуаре, который примыкал к её комнате. Спустя минуту традиционно вежливых приветствий, она предложила чашечку чая и, разливая ароматный напиток, сообщила:

- Юрий Петрович, вы не уведомили нас о времени визита. Вам придётся подождать возвращения сына. Час назад Мишенька отправился на прогулку с двоюродным дедушкой.

Юрий вдруг весь напрягся. Лоб заблестел увлажнившимися складками, холёный подбородок упёрся в высокий воротничок, запирающий предательские красные пятна. Но замешательство не владело лицом и мгновенье. Бесстрастность победила оторопь. А последнее ушло в пальцы, сдавившие край салфетки. Прекрасно знакомый с правилами этикета Юрий Петрович осознал: я сплоховал. Опрометчиво полагая, что светские условности излишни в кругу семьи, позволил явиться к генералу без уведомления.

Объясняя отсутствие Миши, Елизавета Алексеевна не помышляла задеть самолюбие гостя и ничего подспудного в свои слова не вкладывала. Да и как могло быть иначе? После посещения монастыря душа её пребывала в блаженном покое. Душа полнилась светлой надеждой: впереди только хорошее.

Тем не менее, сказанное было истолковано, как уничижительное замечание, и кольнуло больно. Юрию пришлось урезонить обиду, сосредоточив мысли на последней фразе: «На прогулку. С дедушкой? С двоюродным дедушкой. С каким из армии двоюродных дедушек уехал гулять мой сын…»

Если б Елизавета Алексеевна взглянула на посиневшие от боли пальцы, быть может, распознала бы уязвлённого отца, но она привыкла смотреть в лицо собеседнику, а Юрий Петрович на сей раз отменно удержал маску невозмутимости. Мимолётное недоумение, проступившее потной влагой, не было замечено.

Умиротворённая бабушка продолжала разъяснять:

- У нашего генерала пока нет внуков, сыновья не торопятся с женитьбой. И Василий Дмитриевич души не чает в Мишеле. Второй день, что мы гостим в Москве, он буквально не спускает мальчика с рук. Вчера весь день провозились. Вообразите, Христина сообщила: после тех игр кабинет предводителя дворянства обратился в поле брани. А нынче Василий Дмитриевич увёз Мишеньку в манеж, где обещал покатать на пони…

Как ни досадно было Юрию слушать тёщины речи, он неплохо справлялся с собою. Заедая ревностную горечь сладким печеньем, снисходительно улыбался, всем видом давая понять: он очень рад за сыночка и ценит попечительство высокородных родственников. Хотя, по чести сказать, на душе у папаши кошки скребли, притом издевательски мурлыкали: «Ты никчёмный! Никчёмный! Сам не в состоянии сделать что-либо для сына! Кто ты? Никто…»

Меж тем, Елизавета Алексеевна рассказывала о Николаше Давыдове, компаньоне, приглашённом для Мишеля, о гувернёре-французе, какого намедни любезно порекомендовал и представил ей Василий Дмитриевич.

Под лучистым взглядом статной собеседницы Юрий старался держать спину идеально прямо. Теперь он не опускал подбородок до воротничка, даже когда отпивал из чашки. Он говорил мало. Упорно делая вид, что слушает с подчёркнутой заинтересованностью, иногда цедил сквозь зубы французские одобрения. Неотвязные кошки продолжали терзать душу. Отчаявшись, он оправдывал себя: «Как никто?! Я отец. Это неизменно. Сколько бы высокородных дедушек и дядюшек не было рядом, отец я! И если бы я не дал согласия, никто из них не подошёл бы к моему сыну. Я отец, и я решил: Михаилу полезнее жить при бабушке. Моё слово было, есть и будет последним. Никто меня не подменит. Михаил Юрьевич Лермонтов мой сын! Он Лермонтов, а не Столыпин и не Арсеньев! Но он среди них. Он всегда среди Арсеньевых или Столыпиных. А отец я. В моей власти забрать его от них и … лишить бабкиного наследства. Невозможно. А если окружить своими? Надобно попытаться…»

Внезапная задумка, рождённая уязвлённым самолюбием, пробилась сквозь напускное спокойствие, сквозь самобичевания и самооправдания, разрывавшие сердце несостоятельного папаши. Завладевая возмущённым рассудком, спасительная идея вспугнула царапающих кошек.

Елизавета Алексеевна подметила: мраморно-бледное лицо Юрия слегка зарумянилось, а в мутных глазах что-то блеснуло. Она отнесла сии перемены к искреннему одобрению своих хлопот относительно начала образования и детского окружения Мишеля.

В довершении рассказа бабушка вздохнула:

- Уповаю, Отец Небесный просветит родителей Давыдовых отпустить к нам младшего сына и дочь. Тогда уж с зимы Мишель продолжит учить русскую грамоту со сверстником. Начнёт всерьёз знакомиться с французским, немецким языками.

Юрий будто очнулся. Прикрыв салфеткой рот, он осторожно кашлянул, подстёгивая себя: «Самое время, самое время. Говори!»

- Простите, Елизавета Алексеевна. Позвольте узнать, намерены ли вы расширять круг соучеников Михаила?

Удовлетворяясь дельным вопросом, она удивлённо повела бровью.

- Ежели Бог пошлёт хороших мальчиков, то непременно возьму. Полагаю, три-четыре ребёнка смогут без стеснения разместиться в нашем новом доме. Играть да учиться в компании куда как веселее.

- Раз так, позвольте просить вас принять в ту компанию моего племянника Михаила[i], сына сестры Авдотьи по мужу Пожогиной-Отрашкевич.

- Миша Пожогин ровесник Мишеньке?

- Абсолютный. Они рождены в один год.

- Конечно, конечно. А как к тому отнесутся родители? Авдотья Петровна и её супруг не воспротивятся?

- Полагаю, нет. И мало того, почтут ваше приглашение за честь, за великое благо для своего отпрыска.

Елизавета Алексеевна вновь глубоко вздохнула, на сей раз, усмиряя нахлынувшую радость: «Слава Богу, ещё мальчик нашёлся. Кузен. Ах, как славно! Миша обрадуется компании. Слава Богу, слава Богу…»

Вслух заметила:

- Юрий Петрович, вы очень обяжете меня, ежели посодействуйте. Переговорите с сестрой.

Он замялся, сознавая, что не готов уехать из Москвы, тем не менее, оставался хладнокровным.

- Посодействую, только несколько позже. Поговорить с Авдотьей случится не скоро. Насколько мне известно, они теперь в Кропотово и не намерены покидать деревню. Я же имею в Москве некие обязательства…

Оговорки ничуть не опечалили, напротив, Елизавета порадовалась, сообразив, что Юрий не поедет с ними. Однако, решила не упускать возможность обрести ещё одного приёмыша, а для Мишеля достойного товарища. Тут же предложила:

- В таком случае напишите сестре и, конечно же, зятю. По пути в Яковлево, мы с Мишей остановимся в Васильевском и непременно побываем в Кропотово. Юрий Петрович, убедите родных во взаимной пользе для сына и племянника. Мы могли бы забрать Мишу Пожогина с собою. Прошу вас, напишите…

Разговор был прерван шумом, раскатившимся по коридорам. В тот же миг дверь распахнулась, и в будуар влетел не ребёнок, а, как показалось Елизавете Алексеевне, светящийся сгусток детского восторга.

- Папенька! Приехал! Папенька…

Из Москвы Елизавета Алексеевна выехала день в день, как и планировала. За тёплым барским возком следовала пара саней с прислугой, фуражные санки, груженные верхом, да в придачу возок с лохматыми пони. Что касается сопровождения, то помимо Мишиной бонны Христины, кучеров, горничных, повсюду путешествующих с барыней, в Яковлево отправился Жан Капе, которого бабушка наняла гувернёром для внука. Неплохо образованный, добродушный француз очень любил гривастую животину и с удовольствием взял под дорожную опеку экзотических лошадок, подаренных Василием Дмитриевичем.

Блистательный генерал не удержался побаловать внучатого племянника. После известной поездки в манеж, он принял тайное решение приобрести для Мишеля конька Кузю да лошадку Катю. К часу отъезда гостей у парадных ворот особняка предводителя дворянства Московской губернии остановился крытый возок на широких санях, куда поместили пони, экипированных к дальнему путешествию.

С утра Мишель не то чтоб капризничал, скорее, пребывал не в настроении. Его раздосадовало оставление Москвы, а поводов к той досаде имелось предостаточно. Наиглавнейший, конечно же, отец. Слишком мало часов они провели вместе. Миша не вполне насладился папенькой. Успел лишь рассказать о волшебной опере «Невидимка», о замечательном Большом театре; красочно представил забавного малыша Митю; похвалился интересной книгой, презентованной дедушкой Аркадием; взахлёб описал катание на лошадке в огромном манеже, припомнил, сколько захватывающих военных историй знают московский дядя Саша и дедушка-генерал. Не последним поводом для печали ребёнка стало расставание с тем самым вновь обретённым дедушкой Василием. Мише очень понравилось гостить у генерала. И тех несколько дней, какие мальчик провёл в его доме, не хватило для полного удовлетворения. Всё это умненький человечек пытался донести до бабушки. Она слушала со вниманием и, сочувствуя детским переживаниям, терпеливо объясняла, почему им надобно уезжать. Взаимно уговаривающие монологи замыкались кругом, выход из которого никак не обозначался. Незнакомые Миша Пожогин и Николушка Давыдов не шли в сравнение с любезным папенькой, дядей Сашей и затейливым дедушкой Василием.

Когда в комнату заглянул Василий Дмитриевич, бабушка в очередной раз вздохнула и принялась заново уговаривать надутого внука.

Добродушно улыбаясь, генерал почтительно кивнул Елизавете Алексеевне, приобнял Мишутку.

Мальчик тут же уткнулся в его плечо и зашептал:

- Деда, деда, не хочу уезжать! Не хочу!

- Хорошо, хорошо, Михайло, не расстраивайся. Ты же будущий офицер. Нам, офицерам плакать не след.

Миша хлюпнул носом, весь вжимаясь в широкую дедовскую грудь, затвердил:

- Не плачу, не плачу, не плачу…

Василий Дмитриевич поцеловал его макушку и уточнил:

- Совершенно точно не плачешь?

Частым придыханием ребёнок силился протолкнуть внутрь себя слёзный комок. Напрасно. Ответить у него не получилось, и он отчаянно затряс головою.

- Хорошо, хорошо. Выходит, мне показалось. Прости, будь добр. - Поглаживая внука по вздымающейся спине, он сощурил добрые глаза и негласно заверил Елизавету, что всё уладит. Вслух заявил: - Михаил, у меня к тебе неотложное дело.

Тёплые объятия сильных рук успокоили мальчика, а деловитый тон обращения заинтересовал. Мишель поднял головку, пытливо вгляделся в тёмно-коричневые глаза, какие с первой минуты их встречи открыли ему родного человека.

Завладев вниманием, Василий Дмитриевич изложил самую суть:

- Одна симпатичная молодая пара очень желает переехать на жительство к вам в деревню. Михаил, они готовы к переезду и ожидают тебя во дворе.

Миша оторопел. Округлив глазки, часто-часто заморгал. Елизавета Алексеевна вопрошающе глянула на кузена, который всем своим видом вновь показал, чтоб она доверилась ему.

Тишину нарушило натужное урчание:

- Н-н-не хочу-у…

Получив отзыв, мудрый дедушка не стал переубеждать упрямца:

- Я понял тебя, друг мой. Осталось как-то объяснить собравшимся путешествовать с тобою, что поездка откладывается. Полагаю, ты Михаил, должен сделать это сам.

Серьёзный вид дедушки вторично поверг в недоумение.

- Я?

- Конечно.

Нахмурив бровки, мальчик закачал головой:

- Не-ее! Пусть бабушка скажет.

Не разумея, куда клонит Василий Дмитриевич, Елизавета заволновалась и хотела что-то спросить, но генерал вежливым жестом попросил её не вмешиваться.

- Михаил, они с тобою желают путешествовать, в надежде, что не бабушка, а ты станешь заботиться о них. А коли ты решаешь отложить поездку, тебе и объяснять. Так что, пойдём, дружок. Представлю тебе Кузю с Катей, ты сам им всё и объявишь. Полагаю, это справедливо.

Поразмыслив, Мишель проникся возлагаемой на него ответственностью. Отстранившись от деда, решительно вложил ручку в его крепкую ладонь и вздохнул:

- Пойдёмте.

Итак, знакомство состоялось.

Опустим восхищённые ахи, расспросы, припрыгивания да громкие хлопки в ладоши, отметим кратко: чёрный, как смоль, Кузя и серая в яблоках белогривая Катя привели мальчика сначала в бурный восторг, затем в тихое умиление. Улыбаясь, он гладил попеременно то светлую звёздочку под пушистой чёлкой смирного конька, то снежно-белую гриву ласковой лошадки, притом завороженно шептал:

- Хороший, хороший Кузя, хороший, хороший! Какая же ты красивая, Катя-Катеринка, Катеринка-картинка, лошадка моя…

Елизавета Алексеевна смущённо благодарила кузена, приговаривая:

- Право, Василий Дмитриевич, подарок очень дорогой.

- Голубушка моя, вы и сами знаете, что радость малого дитяти дороже денег. Смотрите, смотрите, как мальчик доволен.

- Спаси, Бог! Даруй, Господи, здоровья, Василию, чтоб дождаться родных внуков, чтоб также радовать.

- Благодарствую, сестрица. Право, помолодел рядом с Мишей. Лиза, простите, что разыграл пиесу, что не упредил о подарке для внука.

- Пустое, Вася. Вы полагаете, теперь Мишель согласиться ехать?

Генерал взял Елизавету под руку и, преклонившись, добродушно усмехнулся:

- А вы послушайте. Миша не уговаривает пони остаться, он убеждает ехать с ним. Вот, Александра подозвал. Представляет, как своих. Вот просит лошадок хорошо себя вести в дороге. Так что, дорогая моя сестрица, наш мальчик решение принял.

- Признательна…

- Приезжайте чаще, Лиза. Привозите своего замечательного внука. Как ни жаль отпускать вас, но, давайте-ка, прощаться…

***

Шумно, весело отпраздновали в Яковлево Рождество и Новый 1820 год. Такого чудесного праздника Арсеньевская усадьба не знала со времён доброго хозяина.

Из-за холодной метелистой погоды мальчики выходили на улицу ненадолго и чаще играли в доме. За время праздничной кутерьмы Мишель крепко сдружился с кузеном-тёзкой и с Николушкой Давыдовым. В свою очередь маленькие гости свыклись с новой обстановкой, подзабыли надуманные детские страхи, смущения первых дней и уже с искренней простотой, без добродушных науськиваний гувернёра Капе, без осторожных внушений девицы Пелагеи, обращались к Елизавете Алексеевне по-семейному: бабушка. Она нарадоваться не могла.

В памятное второе января Елизавета сделалась незаметной для всех и большую часть дня провела в уединении. До рассвета, как повелось, отстояла службу в храме, перед завтраком обнесла домашних мандаринами, яблоками да сладкими булочками с вензелем покойного Михаила Васильевича. Благословив детей, удалилась к себе. Чтоб маленькие не чувствовали поминальной печали, бабушка не давала распоряжений, ограничивающих шумные игры.

Впрочем, несмотря на трескучие морозы, злые бураны, какие седой январь выпустил из новогоднего мешка, в светлом доме над прудом было тепло и уютно не только от натопленных печей. Добросердечие, забота, великое терпение Елизаветы Алексеевны задавали тон прислуге и воспитателям: пожилому сутуловатому французу Жану Капе и высокой, худой как тростинка, старой девице немецкого происхождения Христине.

Всякое утро, прежде чем разбудить подопечных, Капе тщательно выбривался, умывался, затем старательно зачёсывал на левую сторону седые волнистые пряди, смазывал их для прочного скрепления душистой эссенцией, маскируя тем самым обширную лысину. Одному Богу было известно, зачем он это творил над собою, ведь лысина сделалась настолько очевидной, а реденькие волосёнки, как их ни раскладывай, гуще не становились. Впервые увидев напомаженного гувернёра, Елизавета Алексеевна едва сдержала смешок, урезонивая себя тем, что Капе, быть может, стремится выглядеть достойно перед детьми и, конечно же, перед известной аккуратисткой Христиной.

Расчесавшись, Капе облачался в простую миткалевую, но всегда свежую, сорочку. Щёткой оглаживал панталоны, смахивал ворсинки с сюртука, натягивал отполированные с вечера мягкие сапоги. Оценивши себя с ног до головы, торопился в детскую, пришаркивая да припрыгивая.

Путешествуя на Кавказ, в Петербург и Москву, Мишель повидал всякие модности, потому чудаковатую причёску воспринял спокойно, расценив её, как некую французскую особенность. Удовлетворившись простым объяснением товарища, Миша Пожогин и Николушка перестали хихикать над Капе. Постепенно мальчики с лёгкостью распознали в щеголеватом гувернёре сердечного шутника, а в страстной поборнице порядка, но всё же в меру строгой Христине, - добрейшую женщину. Так что уроки иноземных языков не были в тягость.

Дети учились играючи, порой забывая, что они в классе. Но вскоре явился дисциплинирующий мотив – кроткая Пелагея. Присутствие девицы в классной понудило будущих кавалеров к порядку и сосредоточенности. Право, перед барышней неловко дурачиться да шалить! По малолетству юные дворянские отпрыски не самостоятельно дошли до такого заключения, свершилось с подачи галантного Капе. Француз ненавязчиво прояснил обстановку, воспитанники прониклись и на всех уроках стали вести себя примерно, что способствовало формированию разговорных навыков и, конечно же, радовало бабушку.

Развеялись треволнения по поводу приёмышей. Елизавета Алексеевна вернулась к привычному для себя распорядку, где забота о маленьком Мишеле распространилась и на его товарищей. Она по-прежнему ладно вела обширное хозяйство, выделяя час-другой для разбора почты. С многочисленными знакомыми и роднёй со стороны Столыпиных, Арсеньевых, Евреиновых, Мещериновых и многих, многих других, проживающих в различных российских губерниях, Елизавета поддерживала добрые отношения, потому редким днём не получала куверты, и сама никому не писала. Случалось, прилетали весточки из далёкой Праги от семейства доктора Кожак. Алеш и Аннушка не забывали.

В почтовые часы никто не беспокоил барыню. Но для одного человечка запретов не существовало. Любимому внуку позволялось видеть Елизавету Алексеевну при любой занятости, в любой час дня и ночи. Когда Мишель по какой-либо надобности забегал и заставал бабушку за пером, он всякий раз приплясывал на цыпочках, стараясь заглянуть в лист, спрашивал:

- Кому ты пишешь? - получив ответ, махал высоко поднятой рукой, кланялся в пояс, приговаривая: - Бабушка, бабушка передай от меня приветы, поклоны, - а уж после излагал своё.

Елизавета писала о внуке много, обрисовывая его приветы в мельчайших подробностях.

Всех родных Мишель прекрасно помнил, любил, знал кто, кому, кем приходится. Ежели возникало малознакомое имя, он принимался расспрашивать. Внимая пояснениям, щурил быстрые, умные глазки, складывал ручки на груди, покачивал головкой: дескать, не забуду, не забуду тётю такую-то или дядю такого-то. Чаще прочих родных Мишенька вспоминал тётеньку Машу. И сама Марья Акимовна не забывала сына любимой кузины. Адресуя частые послания тетушке Лизе, она непременно несколько строк посвящала дорогому Мишелю, обращаясь к нему персонально. Миша по-детски бурно радовался, просил бабушку несколько раз перечитать письмо, затем настоятельно требовал, чтоб она не откладывала с ответом, и сам диктовал несколько фраз. Елизавета Алексеевна безропотно исполняла наказ внука, с удовольствием отмечая про себя, что мальчик не по годам развит и красноречив. Иногда Мишель просил вложить в конверт маленький рисунок для тётеньки…

В скором будущем, помимо рисунков, он будет прикладывать записочки со старательно выведенными буквами, которые от письма к письму станут ровнее, аккуратнее, а однажды сложатся в простенькие слова. Такие грядут перемены. Неизменным останется лишь сердечное завершение послания, адресованного милой тётеньке. До тех пор, пока Мишель сам не научится писать, он будет просить бабушку:

- Голубушка, передай от меня, – при этом и помашет рукой в знак привета, и поклонится, и поднесёт ладошки к губам, и чуть прикроет блестящие глазки, изображая несколько вкусных поцелуев.

Умилённая Елизавета Алексеевна с грустью вздохнёт, припоминая, что когда-то давно тем же манером изображала воздушные поцелуи её маленькая Машуня.

«25 января 1820 года. Яковлево.

Любезная племянница Мария Акимовна, нынче имела удовольствие получить от тебя очередное письмо. Спаси Христос, дорогая, за беспрерывную дружбу, за искреннее радение. Счастлива узнать, что твой сынок Акимушка, муж Павел Петрович пребывают во здравии. Дай Боже, чтоб далее всё у вас складывалось благополучно.

Машенька, в который раз ты спрашивала, как Мишель сошёлся с приёмышами. Извини, дружок, что в прошлых письмах помянула о том пространно. Твоя тётка грешна предрассудками: боялась сглазить, оттого писала кратко. Теперь мы прожили одной семьёй более месяца, с уверенность могу написать: всё у нас, слава Богу.

Как поминала, с кузеном Пожогиным Мишель поладил при первом же знакомстве. Тёзка оказался покладистым мальчиком. Мой деятельный внук сразу принялся руководить. Уж не знаю, радоваться тому или нет. Всё ж родня, не хотелось бы, чтоб впредь обижались на Мишеля.

Маша, дорогая, поделюсь с тобою впечатлениями, которые сложились ещё в Васильевском, а за время, что Миша Пожогин живёт с нами, совершенно определилась в своей оценке.

Двоюродные братцы хоть ровесники, право, Мишель много развитее. Христина подтвердила: у Пожогина память слабее, особого рвения к учёбе пока не наблюдается. На уроках молчать предпочитает. Обратная сторона спокойного нрава. Разве ж можно языку обучиться, ежели не пытаться слова проговаривать?

Мишель постоянно тормошит кузена. Однажды, когда в перерыве меж занятиями мальчики собирались гулять, узрела: мой внук буквально заглядывал в рот кузену, потешно объяснял, как надобно языком управлять. Был невообразимо серьёзен, настойчиво требовал повторить фразу. Насколько поняла, что-то про чудесную погоду. Так весело от той картины сделалось, что я спешно удалилась, дабы не смущать детей. Позже Христина разъяснила: на уроке не могла добиться от Пожогина ни слова. Тогда Мишель решил уговорить братца. Тот послушался, сказал, дивясь, как это у него хорошо получилось.

Надеюсь, со временем наш флегматичный кузен разовьётся. Посылы к тому имеются: в играх тихоня раскрепощается.

Теперь о детях Давыдовых. Николай да Пелагея ничуть меня не разочаровали, напротив, порадовали, даже удивили. Первый день Николаша был очень стеснён, краснел, не говорил - бормотал. Почудилось, бедный отрок чуть заикается. За столом сидел, как замороженный, едва впихивал в себя еду. Мишель, слава Богу, аппетитом никогда не страдал, тоже Миша Пожогин. Вечером мальчики разыгрались. Тебе известно, Мишель заводила, кого угодно в игру вовлечёт. День ото дня Николай стал кушать лучше, у меня от души отлегло. А по поводу заикания, сестрица его пояснила: случается изредка, когда мальчик напуган или переживает.

Насколько распознала сына Давыдова, он очень добрый, старательный. Хотя знает меньше Мишеля, даже меньше Миши Пожогина, Николай любознателен, как мой внук. К тому же, много усидчивее, чему я безмерно рада. Уповаю, Николушка окажет на моего непоседу благотворное влияние. Гувернёрка Христина того же мнения. Наша немка - женщина разумная, напрасно прожекты возводить не станет.

Таковы компаньоны. Что до девицы Пелагеи, она обладает приятной внешностью, но для своего возраста образована мало. Не встречала подобной ограниченности. Право, Машенька, жаль девушку. Прежде слышала о вздорности, скупости родительницы, но при знакомстве с Полей поразилась вопиющим равнодушием к судьбе родной дочери. К чести девочки, она не помянула мать дурным словом.

В первый вечер зашла к ней в комнату, сорочку батистовую да капот в подарок принесла. Она как раз переодевалась, потянулась из-за ширмы за платьем, на руке выше запястья – ужасные, чёрные синяки. В жизни такого не видывала. Не удержалась, в изумлении спросила: не матушка ли её побила? Бедняжка смутилась невероятно, вздохнула, ничего не ответивши.

Что было спрашивать? До сих пор кляну себя за невоздержанность.

В Яковлево детей Давыдовых привёз муж их старшей дочери Казьма Алексеевич Вышеславцев. Он осторожно намекнул, что провожали их со скандалом. Хозяйка повздорила с супругом, под горячую руку досталось и дочке. А что именно досталось дочке на дорожку, узрела собственными глазами. Машенька, детка, не дай Боже тебе видеть следы той жестокости!

При знакомстве с Николаем и Полей в глаза бросилась нежная привязанность друг к другу. Доброе отношение девушки к братцу незаметно распространилось на всех детей.

По прошествии месяца могу сказать с полной определённостью: лукавство вовсе не свойственно Пелагее. Поначалу, девочка кинулась помогать слугам. Немедля переговорила с ней, предложила оставить заботы горничным да заняться самообразованием. Вообрази, Машенька, в глазах прочла удивление, она вовсе не ожидала подобного отношения. Наивный взгляд не обманул: бедняжка приехала трудиться, согласная выполнять обязанности служанки, ради того, чтоб братец имел возможность спокойно учиться. Право, эта негласная готовность к самопожертвованию импонирует.

Теперь Поля много читает, постигает нотную грамоту. Отважилась спросить разрешения присутствовать на уроках немецкого, французского. Конечно же, позволила. Христина доложила: глядя на взрослую соученицу, мальчики стали усердствовать.

Преодолевая смущение, Поля учится разговору на иностранных языках, в свою очередь пытается обучать мальчиков чтению, как учила братца в доме родителей. Всякий вечер они усаживаются кружком в гостиной, около часа просиживают за азбукой, а перед сном Поля непременно что-нибудь читает вслух. Что греха таить, выразительности маловато, но искреннее желание научиться самой, помочь мальчикам достойно уважения. Присевши с рукоделием поблизости, с удовольствием наблюдаю за детьми.

Мишель часто вспоминает тебя, Машенька. Скучает.

Намедни Поля читала сказки. Ребятишки слушали. Приметила, мой золотой местами хмурил бровки да подёргивал плечиками. Подозвала тихонько, спросила, в чём дело. Мишель обнял. Дабы никто не слышал, пожалился на ушко: «Тётенька Маша эту сказку лучше читала, - вздохнул печально, - Пелагеюшка так не умеет».

Объяснила, дескать, Поле надобно больше читать, чтоб добиться выразительности.

Недавно мой золотой забегал показать рисунок. Узнал, что пишу к тебе, тут же решил подарить своё художество. Как водится, просил передать: крепко-крепко обнимает тебя да многое множество раз целует. Рисунок прикладываю.

Уж писала сестре Екатерине, однако добрых пожеланий много не бывает. Прошу тебя, дружок, поклонись матушке. Передай: рада, что она оправилась после инфлюэнцы, впредь желаю не болеть.

По случаю помяни сестричке Аннушке: тётка Лизавета не перестаёт радоваться её счастливому браку с генералом Петровым. Дай Бог любви, согласия, дай Бог красивых, здоровых детушек.

Как же всё-таки удивительно, что вы, сестрёнки, выбрали в мужья двух Павлов. Храни вас всех, Богородица! Пошли, Отец Небесный, любви взаимной да благополучия на долгие годы.

Сердечно благодарю за приглашение пожить у вас летом. С Божьей помощью приедем. Мишель уж собирается. Одна у него грусть-заботушка: на кого оставить пони. Мой мальчик обожает лошадок.

Машенька, поцелуй от меня сыночка Акимушку да любезного мужа.

За сим остаюсь: ваша тётя Елизавета с внуком Мишенькой»

К третьей године упокоения Марии Михайловны в Яковлево завершили отделку и освятили церковь Марии Египетской. В двадцать первый день февраля при скоплении родных и близких Елизаветы Алексеевны, а также Юрия Лермонтова и сестры его Авдотьи, по мужу Пожогиной, в новом храме отслужили поминовение.

Как всегда, средь именитых родственников покойной жены Юрий был сдержан даже с сыном. Его сестрица, женщина простая, напротив, не стеснялась открытого явления эмоций. Растроганная Авдотья и поплакала, искренне сочувствуя, и от души поблагодарила Елизавету Алексеевну за достойное содержание сыночка.

[i] Михаил Пожогин-Отрашкевич родной племянник Ю.П. Лермонтова воспитывался вместе с Мишей Лермонтовым, проживал в доме бабушки Арсеньевой и совершал путешествия под её опекой.

Глава 3.4 Большое окружение маленького Миши

Над тёплым домом бабушки Арсеньевой в положенные сроки холодная снежная зима открутила вьюгами, отвыла метелями и, постепенно стихая, сошла. Небеса, освобождённые от тяжёлой завесы снеговых туч, вздохнули с облегчением, заголубели, выпустив в беспредельную высоту проснувшееся солнце. Звонкие талые воды пробудили натуру, взбудоражили души, предрекая обновление людским заботам.

Известно, всякий переломный период влияет на состояние здоровья старых и малых. С первыми оттепелями старики прихварывают, а на ребятишек нападает лёгкая простуда, которая ничем страшным не является, а лишь приучает растущий организм к переменам, понуждая сопротивляться не благой весенней сырости. Сознавая очевидное, Елизавета, однако, безмерно расстроилась, когда мальчики дружно захлюпали носами. Не надеясь на нового уездного лекаря, она отправила порученца за сто вёрст в губернский центр, сама же от переживаний вновь начала маяться ломотой суставов.

В присутствии детей, прислуги и Пелагеи бабушка держалась хладнокровно, причём убеждала всех, что банальный насморк пройдёт вскоре. В уединении плакала, вменяя себе недостаточное попечение над доверенными отроками.

Меж тем, при хорошем питании и уходе мальчики справлялись с недомоганием. Миша Пожогин оклемался через неделю. Николаша поправлялся чуть медленнее, а у Мишеля, хотя насморк и прошёл скоро, на тельце кое-где опять проявились золотушные высыпания. Редкая сыпь не особо беспокоила мальчика, как случилось в год смерти его матушки, тем не менее, эта напасть добавила бабушке расстройств, отчего ноги совершенно разболелись, и пришлось передвигаться с тростью.

Весенние хвори подстегнули Елизавету Алексеевну к поездке на целебные кавказские воды. Опасаясь в одиночку путешествовать с детьми, она написала брату Александру, который трепетно относился к здоровью своих девочек, сам периодами страдал болезнью ног, потому откликнулся сразу и поддержал.

В последних числах мая, накануне приезда симбирских Столыпиных, Казьма Вышеславцев забрал к себе Николашу и Пелагею, заверив Елизавету Алексеевну, что брат и сестра лишь погостят у него, а в августе возвратятся в её дом.

Николаша опечалился ещё до расставания с товарищами. Но, раз Пелагеюшка решила провести лето в доме сестры Варвары, значит надобно стерпеть, надобно пересилить желание побывать на далёком, неведомом Кавказе, где, как описывал Мишель, горы-великаны до самого небушка, а реки необычайно быстры, точно звери дикие, ревут, бурлят готовые выпрыгнуть из проторённого русла.

Переживал и Мишель. К грустинкам по поводу близившегося расставания с любимыми пони прибавилось гораздо сильное огорчение: Николаша не едет с ним на Кавказ.

Мужественно сдерживая слёзы, мальчики прощались.

- Ник! Обещай! Обещай крепко! В августе вернёшься в Яковлево, - настойчиво пытал Мишель, сжимая обеими руками предплечье товарища.

Николаша очень разволновался. Спазм в горле вызвал подзабытое заикание. Не в состоянии ответствовать, он согласно тряс головою да мычал.

Мишель сочувственно погладил его:

- Хорошо, хорошо. Не говори, раз тебе трудно. Только непременно приезжай. Слышишь, приезжай непременно…

При виде трогательного прощания Пелагея всплакнула. Елизавета Алексеевна приободрила Давыдовых, благословила, жалея, поцеловала и перекрестила: - Храни вас Царица Небесная. Приезжайте, мы будем очень рады.

Дети обнялись на прощание.

На следующий день дедушка Саша привёз в Яковлево своё милое шумное семейство: супругу и трёх дочек.

Юные тётушки на время отвлекли Мишу от печали; немного успокоило и заверение Максима Ивановича, что в отсутствии маленького хозяина он будет отменно ухаживать за его лошадками. А напоминания бабушки, куда и к кому они едут, окончательно переменили настроение. Теперь все мысли занимала дальняя дорога. Спустя два года, Мишель прекрасно помнил живописную, царственную местность, именуемую словом звучным и одновременно твёрдым, словно те глыбы, устремлённые в небеса.

В последний весенний день госпожа Арсеньева с семейством брата Александра Алексеевича отъехала в Горячеводск[1]. На сей раз с ней путешествовал не только внук, но и его кузен Миша Пожогин.

Попечительная Елизавета Алексеевна пустилась в неблизкий путь ради поправления здоровья, прежде всего, внука и его кузена, а уж затем своего собственного. Разумеется, встреча с родными ожидалась с особым трепетом.

Что до маленького Михаила Юрьевича, то об излечении от недугов он и не помышлял. Мальчик лелеял сказочную страну Кавказ, манящую тайнами необъятных гор, неизведанностью долин, буйством рек, среди коих проживала милая тётенька. Из всех многочисленных молодых родственниц к единственной Марье Акимовне он пылко тянулся, сердечком угадывая в ней мимолётные черты и любовь навеки утраченной маменьки.

Елизавета Алексеевна приметила, первые день пути внук был непривычно молчалив, даже с кузеном почти не разговаривал и часто вздыхал, созерцая переменчивые пейзажи. Она не могла знать, что Мишель оправдывался пред собою: если бы не Кавказ, если бы не встреча с тётенькой, он бы ни за что не оставил Кузю и Катю. Бабушка заволновалась: не заболел ли её дорогой, и часто оглаживала его головушку. Но чем дальше они отъезжали от дома, тем живее становился Мишель.

Пробуждая фантазию, внимание любознательного мальчика останавливали разнообразные ландшафты, новые предметы, незнакомые лица. Вопросы перемежались с замечаниями, разливаясь нескончаемым потоком. Ой, что это? На медведя лохматого похоже. Во-он та коряга, как леший из кустов глядит! Что за люди идут? Почему пешком? Песни поют монотонно. Смотри, та-ам облако-слон, та-ам облако-лошадь… Многократно повторялись восторги красотой высоченного неба, серебристыми речками, ивовой порослью, рощами, зеленеющими за полями и лугами. Порой Мишель задорно сожалел, прихлопывая ладошкой по коленке: эх, жаль, коляска четвёркой пронеслась, не успел разглядеть, кто проехал…

Слушая разговор кузенов, иногда поясняя что-то, бабушка умилялась внуку и успокаивалась, уверенная в его совершенном здоровье.

Меж тем, не только окружающий мир занимал пытливый ум, в детской головушке шла вовсе не детская работа мысли. В предвкушении желанного свидания, Миша часто размышлял о тётушке и её сыночке: «Каким стал маленький? Тётенька писала, научился ходить, бегать, говорить. Узнает ли меня Акимушка? Понравлюсь ли я? Будет ли тётенька ласкать меня? У неё свой сынок. Вдруг Акимушка не захочет, чтоб его маменька любила меня? Нет, нет, он жадничать не станет. Акимушка хороший. И дядя Павел добрый да весёлый. А тётенька милая, очень милая! Она самая красивая, самая лучшая моя тётенька! Маша не может разлюбить…»

Надежды не обманули. Взглянув в ласковые тётушкины глаза, Мишенька понял: она по-прежнему любит его. И с разбегу кинулся в распахнутые объятия. Вот оно детское счастье.

Прежде Мишель держал на руках месячного сынка Марии Акимовны одну лишь минутку. Теперь он заново познакомился с подросшим Акимушкой. Пользуя опыт братского руководства дядей Митей, Миша принялся опекать двухгодовалого малыша, как старший братец.

К взрослой родне добавился дядя-генерал Петров Павел Иванович. Прошедшей зимой он обвенчался с Анной, младшей сестрой Марии Акимовны, а грядущей осенью молодые супруги ожидают первенца. Сознавая, что круг родных людей Мишеля продолжает шириться, Елизавета Алексеевна возносила хвалу Господу и смиренно радовалась.

Благодаря чудодейственным свойствам источника, у Мишеля исчезли золотушные пятнышки, а бабушка стала обходиться без трости. На Мишу Пожогина отдых на Кавказе подействовал не менее благоприятно. Елизавета Алексеевна приметила: горный воздух, тёплые ванны пробудили в заторможенном мальчике активность и внимание. Он не только играл в игры, какие предлагал Мишель, но изредка что-то придумывал сам, чего вовсе не случалось прежде. В компании с тёзкой Пожогин заслушивался выразительным чтением Марьи Акимовны и музыкой, какую она вечерами исполняла на фортепиано.

Почти два месяца прожили симбирские и пензенские гости на даче у вдовы прославленного генерала Акима Васильевича Хастатова. Александр Алексеевич и Елизавета Алексеевна предполагали вывезти свои семейства из Горячеводска через неделю после Ильина дня.

За несколько дней до отъезда произошло одно знакомство, или даже не знакомство, а просто нечаянная встреча. Впрочем, мимолётному свиданию не придали важности все, без исключения, её участники и свидетели.

В тот тёплый августовский день послеполуденное солнышко стояло высоко и слепило глаза всякому, кто отважился взглянуть на золотой лик. Задиристый юго-западный ветерок натужливо собирал размазанные по небу белёсые облака и старался перевалить их через вершины Пятигорья и далее за Кавказский хребет. Небесные упрямцы расползались, лениво клубясь, будто не желали одолевать горную преграду, не желали скрывать лучезарную голубизну.

В компании племянницы Елизавета Алексеевна отправилась к источнику, чтоб перед обедом напоить детей целебной водой. Девочек вела гувернантка, а мальчиков сопровождал Жан Капе. Ничего необычного в той прогулке не наблюдалось, разве что Марья Акимовна была несколько возбуждена и на вопрос тётушки откровенно поделилась впечатлениями о новой книге, присланной накануне из Петербурга дядей Аркадием Алексеевичем.

Маша восторженно вздохнула:

- Ах, тётя, с ума нейдёт новая поэма. Пушкин пишет изумительно. Слог необыкновенно естественен. Меж тем, утончён и гармоничен. Право, тётушка, вам надобно прочесть.

- О чём поэма, Машенька?

- «Руслан и Людмила» - быль о любви.

- Что-то похожее на «Ромео и Джульетту»?

- Ничего общего. Это ни трагедия и ни комедия, скорее романтическая сказка, богатырское предание о нежных чувствах, о верности и чести с массой приключений и волшебных чудес.

- Кто ж из двоих волшебник? Руслан или Людмила?

- Волшебники иные, а герои – люди православные. Руслан - доблестный витязь. Людмила – прекрасная княжна, возлюбленная супруга. Истинные чувства Руслана, поддержанные добрым волшебством, помогают победить чародея-похитителя жены, преодолеть коварные искушения, пересилить ведьмины козни и даже смерть.

- Возвышенное многословие интригует. Подобного не читала.

- Жанр, действительно, нов. Право, тётушка, поэма дивная, хотя дядя Аркадий писал, что в столице многие ругают Пушкина.

- За что же ругают?

- Кто за использование низкой лексики, кто, напротив, за излишнее приглаживание русских сказок, кто за эротизм.

Приподняв зонтик, Елизавета Алексеевна исподволь глянула на зарумянившуюся племянницу и добродушно усмехнулась:

- Как водится, на всех угодить немыслимо.

- Ах, тётушка! Право, там абсолютно нет ничего, что можно расценить непристойностью. Вещь неподражаемая. Прежде у нас никто так совершенно не писал о любви и супружеских чувствах.

- Любопытно.

- Нынче вечером непременно передам вам книгу. Я бы почитала детям, но им рановато постигать. В поэме присутствует некий эротизм. Разве что, начальные строфы первой песни: «У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том…» Прочту непременно. Заверяю, далее описано невообразимо чудесно, к тому ж, стихи запоминаются легче лёгкого. Полагаю, вам понравится. Только послушайте, тётушка: «…Где ты души моей супруга? Увижу ль я твой светлый взор? Услышу ль нежный разговор? Иль суждено, чтоб чародея ты вечной пленницей была и, скорбной девою старея, в темнице мрачной отцвела? Или соперник дерзновенный придёт? Нет, нет, мой друг бесценный: ещё при мне мой верный меч, ещё глава не пала с плеч…» Право, хорошо?!

- Стихи легки. Надобно прочесть. Машенька, ты помянула, сочинитель Пушкин?

- Дядюшка Аркадий писал: Пушкин выпускник Царскосельского лицея и уже проявил себя как многообещающее дарование.

- Пушкин, Пушкин. Фамилия знакома. Конечно же! В прошлом году в Петербурге слышала это имя от Аркашиной Верочки. Сношенька хвалила стихи господина Пушкина. Припоминаю, читала что-то весьма приятное.

Мария Акимовна явно желала продолжить беседу о талантливом поэте. Вздохнув, она машинально взмахнула платочком, прогоняя назойливую мошку. Но внезапно резкое дуновение вырвало батистовый лоскуток и понесло в сажени от земли, словно наполненный маленький парус.

Должно быть, отчаявшись сгонять в долину ленивые облачные отары, тёплый ветерок перелетел горную гряду, закружил над солнечным городом, проник под пышные кроны лип и пустился хороводить по тенистым аллеям. Увлёкшись воздушными нарядами прогуливающихся девиц и дам, ветреный озорник заигрался кружевными оборками на платьях, шёлковыми лентами, шарфиками, страусовым да лебяжьим пухом на модных шляпках. В сей беспредельной забаве платочек Марии Акимовны пришёлся по нраву шалуну.

- Ах! Какая я неловкая…

Тонкий слух Мишеля уловил этот негромкий вздох, а зоркие глазки, прежде всех, обратили внимание на летящий по ветру полупрозрачный платочек с вензелем тётеньки Маши. Проворные ножки понесли безоглядного вдогонку ветру. Пока шаркая на месте, Жан Капе придерживал свою шляпу, пока соображал, мальчик удалился на приличное расстояние от воспитателя.

Поглощённая восторженным отзывом племянницы, Елизавета Алексеевна не сразу заметила, как шустрый внук побежал вперёд по дорожке. Лишь когда Мария решительно ускорила шаг, бабушка огляделась и, не увидев своего Мишеньку рядом с гувернёром, в растерянности замерла.

- Капе, что же вы отпустили? Пойдите, ну как экипаж свернёт с проезжей, или всадник лихой… - она схватила за руку Мишу Пожогина, подавшегося было за кузеном, притянула его к юбке и, потрясая зонтиком, указывала вослед Марии Акимовне: - Бегите же за ними! Умоляю, бегите, Капе! Бегите…

Тем временем, ветерок нёс крошечный белый парус по переулку вдогонку невысокому, молодому мужчине, который наслаждался прекрасной погодой, вышагивая вдоль каменного бордюра, увитого старым плющом.

Из-под полей щеголеватого головного убора прохожий любовался солнечными бликами на глянцевой зелени раскидистых лип, принуждая светло-синие глаза не щуриться от мерцающих радужных кругов. Поворотом головы он отбрасывал кудрявые пряди, выбивающиеся из-под шляпы, размышлял о чём-то и, казалось, не глядел себе под ноги. Тем не менее, изредка приостанавливался, вдруг сосредотачивался на плюще, дивясь настойчивости, с какой неприхотливое растение наползало на дорожку. Притом гибкое тело прохожего самопроизвольно двигалось, как заведённое. Мужчина помахивал тростью, покачивался с пятки на носок, смешно подёргивал плечами, перебирал тонкими пальцами костяную рукоять, осторожным движением шафта[2] пытался отодвинуть зелёные плети, приговаривая что-то доброе, перепрыгивал, резко оборачивался круг себя и, улыбаясь, продолжал путь, негромко насвистывая в такт пружинистому шагу.

Внезапный порыв заставил беспечно гуляющего господина снять шляпу и оторваться от потаённых мыслей. Уловив топот быстрых детских ножек, он невольно оглянулся. Разыгравшийся ветерок моментально взъерошил густую тёмно-русую шевелюру. Цепкий взгляд выхватил из тенистого пространства аллеи летящий белоснежный лоскуток и задержался на бегущем за ним ребёнке: ярко пылающие щёчки да светлая прядь на пушистых волосиках оттеняла выразительные, сверкающие звёздами глаза.

Не раздумывая, господин протянул руку, ловко подхватил платок и, не опираясь на трость, с грацией умелого танцора и фехтовальщика опустился на одно колено, тем самым намеренно преградив путь несущемуся на него разгорячённому мальчику.

Мишенька остановился, как вкопанный, в коротеньком шажочке от смуглого незнакомца. Погоня участила дыхание, сердечко колотилось так громко, что заложило уши. Вожделенный платок был рядом, его аккуратно сжимали персты чужой загорелой руки. Мишель в мгновенье разглядел ухоженные ногти, а на подушечке указательного пальца приметил едва видимые следы чернил. Придыхая, он перевёл взгляд на худое добродушное лицо. Встретившись со светлыми озорными глазами, рассматривающими его, поспешно сделал шаг назад, кивнул, обозначив заученное почтение, и смело протянул незнакомому господину раскрытую ладошку:

- Прошу! Су-ударь, прошу, по-ожалуйста!

Ошеломлённый решительностью, в какой-то мере, отвагой маленького кавалера, незнакомец поднялся. Тряхнув пышными кудрями, отдал ответный поклон. Краем глаза на фоне сочной зелени плюща он заметил приближающийся стройный женский силуэт. Пристрастный мужской взгляд безотчётно оценил изящную фигуру и миловидное, озабоченное лицо. Он не был представлен ей, но узнал молодую даму, а мельком взглянув на искусно вышитый вензель, совершенно уверился в том, что имя этой добропорядочной женщины слышал от знакомых.

Не мешкая, господин бережно вложил в руку мальчика платок:

- Прошу вас, молодой человек. Полагаю, эта милая вещица принадлежит вашей матушке.

Миша расплылся в благодарной улыбке, прижимая к груди тётушкин платочек, качнул головой и тут же почувствовал на плече лёгкую, родную руку.

Незнакомец спешно подтянулся, по привычке незаметно для окружающих оторвал пятки от земли и почтительно поклонился подошедшей Марии Акимовне:

- Простите великодушно за нечаянность, мадам. Разрешите представиться. Александр Пушкин[3]. К вашим услугам.

Мария Акимовна вскинула бровки, удивляясь про себя: «Пушкин?! Какое совпадение, только что говорили о нём. … Странно, Александр Сергеевич какой-то не солидный, эти кудряшки. Глаза светлые, а в них будто чертовщинка. Поблёскивает, манит. … Ужас! Воображала иным. Жаль. Не высок, не красив. Однако, ловок и галантен…»

Встретив искромётный взгляд, Мария умело затаила вспыхнувшее любопытство. Даже в столь непринуждённой обстановке она не пренебрегла правилами приличия, ответствуя встречному, лишь скромным движением глаз.

Потаённое женское смятение польстило, и Пушкин разрешил себе невинный комплимент:

- Позвольте, Мария Акимовна, пользуясь случаем, высказать восхищение вашим милым, очень подвижным сыном…

Ощущая негласную поддержку, Мишель всё ещё часто заглатывал воздух. Когда он услышал, кем его посчитал незнакомый дядька, заволновался до дрожи в коленках, вовсе перестал дышать, вскинул голову и, чтоб видеть тётушкино лицо, прижался затылком к её платью. Заныло в груди, и вдруг очень-очень захотелось, чтоб тётя не опровергала заблуждение этого постороннего господина. Миша мысленно посылал свои наивные мольбы: «Голубушка, пожалуйста, не отказывайся от меня! Не говори, что он ошибся…»

В тот же миг ласковые руки успокоили племянника. Тёплые тётушкины пальцы коснулись волос, разгладили взъерошенную чёлку, затем скользнули по напряжённому предплечью к кулачку, крепко сжимающему платок. Мария Акимовна взяла Мишу за руку и, ласково перебирая похолодевшие от волнения пальчики, вежливо ответила:

- Благодарю, Александр Сергеевич, – в знак прощания она слегка склонила голову в его сторону, а далее вся обратилась к племяннику: - Пойдём, милый, пойдём. Бабушка волнуется, вот и Капе за нами прислала…

Елизавета Алексеевна облегчённо вздохнула, когда Маша подвела дорогого внука. Поглаживая плечики Миши Пожогина, она прошептала:

- Ах, как же ты летаешь, ласточёнок мой.

Меж тем, сутуловатый француз на длинных, присогнутых ногах потешно пришаркивал за Марией Акимовной. Он галантно сохранял дистанцию, не смея приблизиться к высокородной даме. Одной рукой Капе прижимал шляпу к груди, а другой бесконтрольно взмахивал и, опуская, ударял себя по боку, притом по-гусиному вытягивал лысенькую голову и заглядывал то на молодую барыню, то на её шустрого племянника.

Счастливое личико ребёнка, прыгающая походка умиротворили Елизавету Алексеевну, а виновато-растерянный вид гувернёра развеселил. И бабушка уж была не в состоянии упрекать ни Мишеля, ни его запыхавшегося воспитателя.

Передав мальчика Пожогина подоспевшему Капе, Елизавета Алексеевна присела, порывисто обняла своё сокровище и жалобно посетовала:

- Душа моя, Мишель, я испугалась за тебя.

Приложив головку к её плечу, Миша по привычке зарылся личиком в мягкие кружева платья, исподволь поглядывая, как задумчивая Марья Акимовна бережно складывает красивый платок в ридикюль. Уверившись, что тётенька его не услышит, Мишель по секрету сообщил:

- Бабушка, бабушка, я чуть было не догнал платочек. Чужой дядя поймал и сразу отдал. Я бежал быстро, дядя похвалил!

Елизавета Алексеевна поцеловала внука в лоб.

- Ты мой маленький рыцарь…

Наблюдая взволнованность тётушки, чуткая Мария не стала поминать о случайной встрече с поэтом. Хотя с прочтением сказочной поэмы, полюбила творчество Пушкина и впоследствии знала наизусть несчётное количество его произведений.

На необъятных российских просторах в жизни каждого случается множество встреч: мимолётных и долгих, желанных, ожидаемых и нечаянных, наполненных глубоким смыслом и пустых, бесполезных, ненужных никому, а порой вредных и даже роковых. Приложим к сему тот неоспоримый факт, что дворянское народонаселение России к третьему десятку девятнадцатого века оценило полезность кавказских вод и в летние месяцы активно вояжировало от одного источника к другому. Так малый городок Горячеводск вошёл в число весьма популярных.

В ту пору Пушкин отдыхал в Горячеводске. Проницательный взгляд Гения русской поэзии и быстрый, пытливый взгляд ещё не проклюнувшегося юного таланта, пусть на миг, но могли пересечься. Зримое, краткое соприкосновение двух пламенных душ могло иметь место в тот далёкий август, в том сонном курортном городке. Как знать, могло сбыться, и Мишель получил свой белый парус из рук Александра Сергеевича.

[1]О путешествиях Михаила Лермонтова и Е.А. Арсеньевой на Кавказ повествует в своих воспоминаниях А.П. Шан-Гирей. «М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников». – М., 1979г., с.498

[2]Шафт – длинная часть трости.

[3]С 4 июня 1820 года по 5 августа 1820 года А.С. Пушкин находился на Кавказских минеральных водах. Из хронологической канвы. Библиотека великих писателей. А.С. Пушкин. - М.: ЭКСМО, 2009г., с.530.

Глава 4.1 Под бабушкиным крылом

Минуло пять лет. Воды утекло немало. Многие почили с миром, но и нового народу вышло на Свет Божий порядком.

Среди родных и близких Елизаветы Алексеевны, по милости Небес, все были живы и здоровы, а прибавление свершилось не только у молодых племянников. У брата Аркадия Алексеевича к трём сыновьям и дочери родились ещё две сестрички. Наконец-то, и Дмитрий Алексеевич с горделивым восторгом возвестил родне о появлении долгожданного наследника. Хранимые добрыми ангелами подрастали дядюшки, тётушки, братики, сестрички, кузены и кузины. Старшие дети, как губки, впитывали разнообразные знания от учителей, набирались житейского опыта от любящих родителей, озорства да игривости друг от друга.

В уютном, тёплом доме бабушки Арсеньевой всё шло своим чередом. Михаил Юрьевич постигал науки с присущей любознательностью, с поощряемым интересом развивался умом, духом и телом. К шумной компании Мишиных товарищей примыкали многочисленные юные родственники, наезжающие к бабушке погостить, и сыночки ближних помещиков, коих радушная хозяйка любезно оставляла у себя на долгие сроки, не считаясь с постоянно растущими тратами. Всё происходящее Елизавета Алексеевна воспринимала, как дар Небес в исполнение несбывшихся надежд иметь много собственных детишек.

Бывало, в Яковлево проживало десять, а то и более, детей[1]. В часы досуга от весёлого топота маленьких башмачков, беспечного гомона и дружного смеха кое-кто из утомлённой прислуги устало вздыхал и, постанывая, растирал натруженную спину. И было с чего уставать! В будние дни, во время уроков, какие при большом числе учеников проходили не в классной, а в просторной столовой, полагалось тщательно убрать весь дом от порога в прихожей до подоконника в спаленке на втором этаже. Притом ходить было велено на цыпочках, не стучать и говорить шёпотом, дабы не отвлекать детей от занятий.

В перерывах меж уроками, пока Миша со товарищами играл или гулял, проветривали, прибирали столовую, потом спешно накрывали к обеду, затем снова убирали, и эта суета продолжалось до самой ночи. Даже когда дети засыпали, в общих комнатах, в коридорах и на лестнице кипела работа. До блеска тёрли полы, балясины, перила, светильники, зеркала, столы, консоли. Ежедневно горничные вертелись по дому на манер шустрых белок, помещённых в колесо. Минутки не оставалось, чтоб посудачить в девичьей.

Елизавета Алексеевна хозяйствовала расчётливо, за опрятностью в доме следила сама, а с управляющего спрашивала за ухоженность усадебного парка, садов, конюшни, скотного двора, за порядок в прочих уголках обширного поместья. Внук был главной её заботой, и она стремилась, чтоб его окружало всё безупречное и всё самое-самое. По рекомендации брата Афанасия, для контроля над гигиеной и здоровьем мальчиков, она пригласила к себе старенького, но шустрого доктора Левия. Щупленький дотошный еврей с удовольствием остался на постоянное жительство в одном из немногих образцовых поместий губернии и стал опекать юных обитателей Арсеньевского дома, тем самым освободив душу Елизаветы Алексеевны от части беспокойств. От роду аккуратной женщине, рачительной помещице и безмерно попечительной бабушке пришлись по нраву крайняя щепетильность в отношении чистоты и приверженность умудрённого эскулапа к здоровому питанию. С появлением в доме лекаря прибавилось работы горничным, всей дворне и управляющему. Жалобные охи прислуги теперь слышались чаще.

Чувствуя настроения, Елизавета лишь добродушно усмехалась. Упреждая осторожные сетования на непоседливых маленьких барчуков, она всякий раз оговаривала слуг:

- Полно вздыхать. Полтора часа ребятишки в тишине науку постигали, не грех и порезвиться. Надобно отдохнуть перед новым уроком…

Отвернувшись от горничной или дворового человека, она щурила светлые глаза, вздыхала легко и в отрешённом счастье улыбалась, продолжая рассуждать про себя: «Дети... Милые дети… Словно маленькие ласточата. Кто видывал ласточат тихими да недвижимыми?! В ночной тиши птенчики спят в пуховом гнёздышке. А днём крылатые малыши беспрерывно в движении: то жизни радуются, Богом дарованной, то родителей зовут, чтоб накормили да приласкали. Так Белый Свет устроен. В свой срок вырастут ласточата, покинут родные гнёздышки. Тогда станет тихо, пусто. А до того времени пусть мужают в чистоте да сытости, пусть учатся радостно, к свершениям готовятся…»

Елизавета часто молилась о даровании терпения сердцу, а голове светлого разума, чтоб хватало душевной теплоты и обожаемому внуку, и приёмышам.

Меж детьми не избежать споров, обид да невинного соперничества в игре, однако до драк, тяжёлых ребячьих конфликтов, конечно же, не доходило.

Мишенька уродился ласковым. Подрастая, к окружающим был дружелюбен, восприимчив и открыт ко всему доброму. В мальчике пробуждались заложенные природой черты лидера, развивалось чувство справедливости, ответственности. К тому же Елизавета Алексеевна подбирала наставников, не абы каких, а людей чутких, проницательных, верующих. Воспитатели настраивали детей на добро, умело справлялись с явлением дурного.

Тем не менее, случалось.

Если вдруг кто-нибудь из ребятишек закапризничает от недомогания или в порыве беспричинной обидчивости - игра насмарку. Все в растерянности: отчего одному неуютно? Тогда Мишель примется смешить компанию, благо артистичности да фантазии не занимать. Дурачась до самозабвения, вовлечёт товарищей в игру.

Бывало, мальчики слишком расшалятся, разболтаются, в общей кутерьме шутливым словом, нечаянным толчком огорчат одного, а ненароком уязвлённый впадёт в горькое горюшко. Друзья-проказники притихнут не сразу. Мишель всегда первым заметит неладное и приговаривать начнёт. Искренне жалея, по головке погладит, даже обнимет и расцелует. Ежели уговоры не помогают, то он серьёзным сделается, один за всех извинится.

Или вот ещё: кто-то кого-то в чём-нибудь опередит, другой же позавидует и раздосадуется, опять-таки, до слёз горючих. В таком случае человечку вновь потребно участие. Мишель весело ободрит, амбиции успокоит, вернёт лад неудачливому гордецу.

К бабушкиной радости великодушный внук, действительно, сообразительнее, ловчее прочих, потому сам огорчается крайне редко, а унаследованная от матери природная доброта, восприимчивость сердца понуждает шустрого мальчика тонко чувствовать, искренне сопереживать и примирять товарищей.

Должно быть, это обстоятельство сыграло немаловажную роль в том, что недостатка в компаньонах у юного Мишеля никогда не было. Русская земля слухами полнится. Не только чудесные условия да хорошие учителя привлекали родных, знакомых оставлять детей у бабушки Арсеньевой, внук Михаил слыл умным, добросердечным.

Однако ж, утаивать не станем, за прошедшие пять лет раза три, быть может, четыре, случалось такое, что строгие взрослые называют из рук вон выходящим. Золотой ребёнок внезапно утрачивал терпение, сердился до исступления, причём исключительно на себя. Это происходило, когда обуревала жажда чего-то достичь. Уточним: не получить, а именно достичь. В исполнении желанного Мишель старался на пределе детских возможностей, а удавалось не всегда, тогда происходила молниеносная смена настроения. Вначале Миша умолкал, опускал руки, плечи, съёживался весь, но тем же мгновением вскидывал голову, а с нею будто вздымался упавший дух. От молчаливого негодования на собственную слабость детская нежная шейка напрягалась, кулачки сжимались, а в больших выразительных глазах вспыхивали бесовские огоньки.

Столь нетривиально ведут себя эксцентричные взрослые. В минуты отчаяния, пеняя на личную беспомощность или несостоятельность в чём-либо, взрослые копаются в себе. Что-то похожее происходило и с Мишенькой.

В припадке недовольства собою он терял дар речи, мог только громко замычать, застонать, заскрипеть зубами, мог бездумно швырнуть на пол подвернувшуюся игрушку, с досады на самовольную руку укусить себя, затем от боли зажать рот, придавив губу до крови, затопать ногами, изо всех сил ударить кулачком по коленкам. Но друзей обидеть – никогда! Даже если кто-то из мальчиков и есть причина неудачи, Миша ни разу не поднял руку на ближнего, в сердцах не толкнул намеренно, словом не упрекнул. Постепенно сознавая, что экстравагантными действиями он огорчает кого-нибудь или же явно вредит кому-то, маленький разумный человек замирал. Сосредотачиваясь на упрёках и строгом взгляде подоспевшей Христины Осиповны, Мишель вздыхал, обводил потухшими глазками содеянное и, сорвавшись с места, прикрывая ладошками лицо, убегал от стыда в укромный уголок дома или парка, где горько плакал.

Передать невозможно, как Мишины недетские терзания расстраивали бабушку. Любящее сердце разлажено ныло, когда её мальчик изводился. Но, к чести Елизаветы Алексеевны, внешне она сохраняла невозмутимый нейтралитет и, как бы ей не хотелось немедленно обласкать, пожалеть внука да отругать возбудителя неспокойствия, она никогда не вмешивалась, позволяя гувернантке разрешить проблемы. Чуточку позже, когда другие дети отвлекались и занимались чем-либо, а отходчивый Мишель выбирался из укрытия, бабушка приближалась к нему и спокойно заводила беседу на отвлечённую тему, которая лишь исподволь затрагивала последние события. Так Елизавета Алексеевна бережно восстанавливала душевное равновесие дорогого внука и возвращала его самооценку на должный уровень.

Однажды подобное случилось на прогулке. В ту пору в Яковлево гостили сыновья князя Мансурова, имеющего с бабушкой дальнее родство. Всё произошло из-за того, что младший княжич проявил не лучшую сторону своего характера. В общем-то, хороший мальчик по какой-то причине не подчинился общим правилам игры, несмотря на долгие разъяснения и уговоры Мишеля. Фока упрямствовал, не желал галить в прятки, когда считалка, пересчитанная несколько раз в угоду несговорчивому, по какой-то непредумышленной случайности вновь и вновь указывала, что водить ему. Княжич демонстративно заложил ручки за спину, смешно выпятил живот, выставил ножку, голову задрал, словом, надулся, как мыльный пузырь. Эта поза вызвала у детей презрительные смешки, а Мишель, как организатор игры, старательно пытался донести до упрямца, что бесчестно отказываться, тем более каждый уж побывал на месте воды и отвёл свой кон честь по чести. Увы! Красноречие поборника справедливости разбилось о стену тупенькой вредности.

Доктор Левий, Жан-Иван Капе и Христина Осиповна прогуливались неподалёку, наблюдая за происходящим, они не предполагали дурной развязки и не спешили вмешаться.

Меж тем, Миша не смог пересилить неудачу в переговорах и оттого взбесился. Возмущаясь, он несколько раз громко хмыкнул, пристукнул себя по бокам. Чувствуя, что вскипает, в смятении кинулся к цветнику, выдернул, переломил и бросил на дорожку несколько благоухающих лилий да крупных сортовых ромашек, которые нравились ему больше прочих цветов.

От минутного гневного угара Мишель очнулся, когда Христина Осиповна, слегка потрясая его за плечи, твёрдо по-немецки произнесла:

- Михель! Придите в себя, Михель! Посмотрите, Михель, что вы натворили! – убедившись, что воспитанник услышал её, она опустила руки и уже тише посетовала на хорошем русском: - Разве ж возможно быть столь невыдержанным? Ах, Михель, Михель, право, вы посчитали пустяк за важность. Разбушевались. Бедного Фоку напугали, клумбу испортили. Бабушка увидит погубленные цветы – огорчится.

Устыдившись, мальчик съёжился весь и пролепетал:

- Про-про-простите, мадам, - попятился, резко отвернулся и побежал по боковой дорожке к розарию.

Давным-давно приметив особенность характера своего воспитанника, ответственная гувернёрка обсудила это с Елизаветой Алексеевной. Благоразумные женщины пришли к соглашению: раз Господь отметил Мишеньку исключительной чувствительностью, как говорится, на всё воля Небес, и не следует препятствовать уединению вспылившего. Светлый рассудок неизбежно восторжествует над бурлящими эмоциями. А впредь, чтоб подобные инциденты случались реже, надобно направлять безудержную энергию Михаила Юрьевича в благое русло: тело нагружать гимнастическими упражнениями, а одарённую натуру стимулировать разнообразными искусствами. Право, сие решение обстояло действенно мудрым.

Вот и теперь, воспринимая юного подопечного с полным благорасположением, Христина Осиповна оставила его. Она подала знак Максиму Ивановичу и вернулась к детям, окружившим княжича, который в недоумении пялил глазки и судорожно покусывал ногти на обеих руках сразу.

Порученец, как повелось, аккуратно проследил, где укрылся взъерошенный маленький барин, после доложил барыне о произошедшем. Елизавета Алексеевна разволновалась и, крестясь, поспешила в сад. Замедлив шаг у розария, она успокоила дыхание и пошла по аллейке к скамеечке, за какой схоронился раздосадованный внук.

Вновь пришлось вспомнить приобретённый в девичестве опыт домашнего театра. Играя беспечно гуляющую бабушку, Лизавета заинтересованно разглядывала бутоны на молодом розовом кустике и даже завела легкомысленную беседу с цветами.

- Ах, розочки! Ах, чудесницы! Какие вы у меня умницы. Как закустились, сколь бутончиков народили! Тугие, уж наполнились лепестками. День-другой, непременно распустятся, – она преклонилась к цветам, напрягая слух, скосила взгляд в сторону скамейки, за какой по-прежнему белела рубашечка, однако всхлипывания, к её радости, прекратились. - Цветики мои, розочки. Какого ж колора будете? Полагаю, не красные. И не белые. Должно быть, кремовые, с желта. Или всё же розовые? – вздохнувши, обмахнулась платочком и не глядя опустилась на краешек заветной скамьи. - Вот жалость, оставила лорнетку на столе. Жаль, без стёклышек не разглядеть. Ох, и в дом возвращаться не хочется. Был бы Мишенька рядом. Мой разумный, мой глазастый тотчас определил бы, какого цвета бутончики…

Доброе дело всегда в помощь человеку. И хандру, и великое горе побеждает осознание необходимости, осознанием того, что в тебе нуждаются.

За скамейкой послышался шорох травы, осторожная возня. С нетерпением ожидая эти многообещающие звуки, Елизавета Алексеевна готовилась. Используя театральный опыт, она сыграла всё, как говорится, без сучка, без задоринки.

- Ох, Царица Небесная! Спаси и сохрани, Господи! Кто тут?

В тот же миг из-за скамьи возник Мишель. Охнув, бабушка очень правдоподобно изобразила удивление.

Торопливо приглаживая волосы, одёргивая тонкую рубашечку, мальчик возвестил о себе:

- Я! Бабушка, не пугайся! – пытаясь успокоить свою родную, он стеснялся непросохших слёз, потому головы не поднимал и, отряхиваясь, громко твердил: - Я, бабушка! Я!

На сей раз обстоятельства сложились так, что Елизавета Алексеевна могла сделать вид, будто ей неведомо нелицеприятное деяние. Пренебрегая нравоучительной строгостью, бабушка открыто пожалела внука. Она притянула Мишеньку к себе, обняла, прижала к груди и дала-таки волю чувствам:

- Мой дорогой, мой золотой мальчик, как хорошо, что ты здесь. Вообрази, душа моя, сию минуту тебя поминала. Как же рада тебе, сокровище моё, свет очей моих…

Зарывая мокрое личико в спасительные оборки платья и мягкие складки лёгкой шали, Мишенька весь расслабился и с облегчением вздохнул:

- Был тут, бабушка. За скамейкой сидел. Слышал, бабушка, всё слышал…

Елизавета Алексеевна взяла на душу грех невинного обмана и убедила легковерного, что вовсе не ожидала найти его в розарии. Ласково оглаживая спинку, она вслушивалась в трепетание маленького сердечка, терпеливо выжидая, когда биение станет совершенно ровным.

Наконец, слёзки просохли, и Мишель поднял голову.

- Бабушка, бабушка, покажи, какие розочки надо отгадать. Сей же час рассмотрю и скажу тебе!

Она с неохотой отпустила его от себя и указала кустик:

- Вот, дорогой, посмотри, будь добр. Полагаю, этот из тех саженцев, какие по весне привёз твой дедушка Афанасий. Ужасно любопытно: какими красками порадует?

Не прикасаясь к самому крупному бутону, Миша пристально рассмотрел его и со знанием дела заключил:

- Чашелистики лопнули! Розочка уж просыпается. В зелёной колыбельке тесно, она там возится потихоньку, лепестками потягивается. В крохотную щелочку видно кремово-жёлтый лепесток. Бутон раскроется завтра, поутру. Уверен, цветок будет кремово-жёлтый, - приблизившись к спящему соцветию кончиком носа, Миша глубоко вздохнул. - О-о-о! Уж пахнет! Очень вкусно! Бабушка, бабушка, понюхай!

Елизавета Алексеевна последовала призыву. Восхитившись едва уловимым ароматом, она поблагодарила внука и вернулась на скамью. Похвалила Мишу за внимание и любовь к растениям, помянула, что покойный дедушка Михаил Васильевич разбивал сады, цветники для удовольствия потомков, то есть, на радость ему, Мишеньке.

Выслушивая похвалы, Мишель сник, присел рядом и стал ковырять указательным пальцем краску.

Бабушка обняла его:

- Что-то случилось, дружок?

Он поднял голову, тряхнул чёлкой и на выдохе признался:

- Дедушка Михаил старался для меня, а я нынче сотворил плохое…

В райской тишине сада, при милостивом участии родной души, можно открыться, можно покаяться и вновь обрести уверенность в себе. Тем и завершилось. Приободрённый Мишель возвратился к детям.

Озабоченные Христина Осиповна и Капе облегчённо вздохнули, продолжив дежурное хождение по аллейкам. Доктор Левий протёр свои выпученные глазки клетчатым лоскутом, высморкался в сторонку, схоронил платок в карман, оправил парусиновый сюртук и, бочком пробежавшись по дорожке, догнал Елизавету Алексеевну, когда она величавой поступью шествовала вниз к пруду.

Верный порученец проводил барыню долгим сочувственным взглядом. Вздохнув, стал неспешно выкашивать подросшую траву, неявно приглядывая за играющими барчуками. Максим Иванович настолько лучше иных приближённых знал нрав Елизаветы Алексеевны, что догадывался, как тщательно эта великодушная женщина скрывает ото всех переживания, вызванные резкой переменой в настроении Михаила Юрьевича.

Меж тем, вяло поддерживая разговор с навязавшимся доктором, Елизавета упорно гнала от себя ревностное недовольство вредненьким княжичем, возбудившим Мишеля. Нелегко. Но она даже в мыслях старалась быть справедливой к драгоценному чаду, сохраняя подлинную сердечность к его компаньонам.

Мудрость и душевную щедрость бабушка вымаливала у Богородицы. Надо полагать, Небеса отзывались благоволением. Лизавете удавалось годами сохранять атмосферу, как нельзя лучше подходящую для учёбы и досуга воспитанников.

«9 февраля 1825 года. Яковлево.

Дорогая племянница Марья Акимовна, с отрадой посылаю искренние привет, пожелания здравия да всяческого благополучия тебе, голубушка моя, твоему супругу Павлу Петровичу, всем вашим милым деткам: Акимушке, Алёшеньке, маленькой Катюше. Перед образами церкви Марии Египетской молюсь за ваше славное семейство, уповаю на милость нашей Небесной Заступницы ко всем родным.

Мы живём в прежних мирных хлопотах. Слава Господу, без резких перемен. Мишенька со товарищами здоровы, бодры, учатся потихоньку да шалят помаленьку. Жаловаться грех, детки добрые.

Мы с Мишей безмерно рады получать весточки, на какие отвечаем с превеликим удовольствием. Сию минуту мой деятельный внук принёс для вас мокрые акварельные рисунки. Молчком разложил сохнуть, придвинул стул к конторке, взгромоздился коленками, с чистым листом примостился на краю столешницы, попыхивая, принялся выписывать. Грешна, не налюбуюсь. Мысли в разлёт. Останавливаю перо беспрерывно. Прости тётку, дружок Машенька, дождусь, как Мишель завершит эпистолу к тебе, затем продолжу, чтоб более не прерываться…

Минутку назад убежал мой золотой. Христина увела детей вольным воздухом подышать, на снежном городке порезвиться.

Расскажу о нашем житье порядком. Городком Мишель прозвал те укрепления, какие прошлым летом соорудили на бугре твой Павел Петрович с неугомонным Афанасием. Фортификации - слово мудрёное, запомнилось благодаря Мишелю. За зиму на деревянных фортификациях Максим надстроил несколько высоченных крепостей из снега, для войска набрал деревенских ребят посмышлёнее. При хорошей погоде мои мальчики на полки делятся, воюют снежками. Полсела сходится глядеть те снежные баталии. Мишель неизменно предводительствует. Повяжет голову чёрной ленточкой, непобедимого Кутузова представляет. Радуюсь на них. Молюсь, не приведи, Господи, детям на взаправдашнюю войну угодить.

Мои приёмные девушки: Пелагея Давыдова да тёзка твоя - дочка священника Фёдора Макарьева, всякий раз выходят смотреть военные игрища. Проникшись заразительным боевым духом, девицы сработали для мальчиков дивные эполетки с аксельбантами. Умница Мишель контролировал точность исполнения, показывал свои книги, альбомы, какие дедушка Аркадий Алексеевич прислал из столицы. В шёлковых эполетках наши мальчики форменные гусары. Как гулять собираются, непременно всю атрибутику цепляют.

Кстати, вспомнила новость. На Пелагею имеет серьёзные виды приличный человек из уезда. Венчание после Пасхи. Не ведаю, как реагировала её твердосердая мамаша, когда жених ездил свататься, но от души порадовалась за будущность старшей воспитанницы. Ей двадцать пять сравнялось, тянуть с замужеством не след, самая пора. Поля счастлива от перспективы обрести собственный дом, к тому же молодой человек пришёлся по нраву. Опечален лишь братец Николушка. Должно быть, жаль ему расставаться с сестрицей.

На днях случайно услышала, Мишель уговаривал его. Разумный мой, сердечный так правильно сознаёт назначение семьи. По-своему понятию растолковал товарищу благую сторону сестриного замужества, после Николка заметно воспрял. Дивлюсь внуку, откуда в столь юном возрасте прямо-таки мудрое ощущение жизни!?

Пелагея решила порадовать товарищей братца, придумала на добрую память пошить форменные сюртучки в цветах родного нам Преображенского полка.

С восхищением поддержала сию идею. За сукном посылала в губернию, в помощь воспитанницам определила двух рукодельниц. Все четверо трудятся усердно. Обещали, к Пасхе у наших юных кавалеров будут сюртучки с блестящими пуговицами да эполетами. Для полного комплекта заказала в уезде панталончики с лампасами. Расходы немалые, но дети довольны. Мишель пребывает в полном восторге. Как же дисциплинирует форма! Мой непоседа прежде не бывал настолько терпелив на примерках.

Из последних новостей: куда как славно повеселились, насладились угощением, забавами широкой Масленицы. В канун Прощённого Воскресенья на деревенском пруду мои мужики сходились стенка на стенку. Дети наблюдали с берега кулачный бой.

Помнишь, Машенька, видного молодого садовника, что искусно бордюры оформляет да мастерит детям свистульки? Добрый парень, старательный работник, к тому же высокий, выделяется из толпы. Мишель с ним дружен. В бою подбадривал страстно. А молодец, полагаю, раззадорился не на шутку, в самую гущу кинулся. Деревенские мужики поучили его. До крови бровь рассекли. Мишель увидал, как фаворита побили, расплакался. Воспитатели не удержали. Кинулся мой сердечный к садовнику, за руку схватил, к доктору повёл. Всё со слезами, со вздохами, с жалостливыми приговорами. Сердце чуть не надорвалось при виде той картины. Мой чувствительный Мишенька успокоиться не мог, пока Левий не перевязал садовника.

Те недавние события Мишель в красках описал в своём послании к тебе, душа моя. Только что перечитала сочинение, порадовалась за ровность почерка, за пылкость. Огорчилась глупейшими ошибками. Что ж, Машенька, исправлять не стану. Сама увидишь, как страдает у нас правописание. Ежели далее так пойдёт, то усердием Христины Мишель станет писать лучше на немецком, нежели на родном языке. В прошлое лето твоими стараниями, мой друг, ошибок в письме убавилось, но для должной грамотности Мишеньке явно не достаёт постоянного руководства. Пыталась сама наставлять, заказала новейшие прописи, по каким занимаются в Пензенской гимназии. Григорий Данилович выслал. Все хлопоты напрасны. Мишелю со мною неинтересно. Мой золотой едва терпит несколько минут, когда повторяю написание слов. Дабы не раздражать внука, оставила попытки преподать русскую грамматику[i].

Надеюсь, дорогая племянница, грядущим летом ты снова уделишь время Мишеньке, тем более что он сам ждёт того. Не раз выговаривал: «Бабушка, не приставай с уроками. Поедем к тётеньке Маше. Душенька научит, как писать без ошибок!»

Разве ж можно спорить с разумными речами? Ты, любезная Марья Акимовна, у нас непререкаемый авторитет. Что уж таиться, напишу прямо: по воле Небес ты заменила незабвенную нашу Марию Михайловну. Истинная правда, душа моя. Мишель, быть может, не сознаёт того, но чувствую, светлое живёт в нём, бережёт от горького ощущения сиротства. Уповаю, вы с Павлом Петровичем примете моё предложение, всё ж решитесь на переезд в наши края.

По случаю встретилась с владельцами соседней Апалихи. Переговорила о приобретении имения. Ежели надумают, слово дали: никому не отдадут, кроме меня. Решайтесь, дорогие. Об устройстве не тревожьтесь. С Апалихой не получится, подыщу вам иное достойное место.

Обнимаю тебя, Машенька, и твоего Павлушу. Крепко целую. Особо ласково славных ваших деток: Акимушку, Алёшеньку, Катеньку. Храни всех вас, Царица Небесная!

Маша, детка, кланяйся от меня матушке, милой моей сестрице Екатерине Алексеевне. Ты писала, дружок, что Аннушка вновь отяжелела. Дай Боже здоровья Анне Акимовне! Благополучия дочкам её: Катюше, Машуне, Варюше. Также досточтимому их папеньке Павлу Ивановичу. Остаюсь в ожидании ответа.

Любящая вас тётя Елизавета с внуком Михаилом»

За прошедшие пять лет супруги Шан-Гиреи дважды привозили детей в Яковлево и прекрасно проводили летние месяцы у тётушки. Со времени их первого визита Елизавета Алексеевна лелеяла мечту о переезде с Кавказа семейства любимой племянницы. Те надежды имели под собою вполне твёрдую почву: Павлу Петровичу, впервые посетившему Пензенскую губернию, очень понравилась благодатная земля и спокойный нрав местных крестьян. Проведши столько лет на пороховом Кавказе, отставной офицер устал от обманчиво-безмятежных красот Пятигорья, от своеобразия горского населения.

Меж тем, с приближением нового лета, Мишенька стал чаще заговаривать о поездке к тётеньке Маше. Может статься, он намеренно делал ошибки в упражнениях по русскому правописанию и в посланиях к Марии Акимовне. По доброте душевной щадя обожаемого ребёнка, Елизавета Алексеевна явно не выказывала огорчения, не попрекала слабой грамотностью, а разумный внук запросто мог пользоваться легковерностью, дабы убедить бабушку снова повезти его к тётеньке на далёкий, загадочный, непостижимо чарующий Кавказ. Хитрил мальчик? Что ж, возможно хитрил, ведь Мишель приблизился к такому возрасту, когда является секретное даже от самых-самых близких и родных. Хотя, те тайны могут казаться таковыми лишь для самого дитяти. Чуткие взрослые прочитывают сокровенное в глазах драгоценного чада. Впрочем, бабушка Елизавета точно знала о нежной привязанности Мишеля к Марье Акимовне, потому в первых числах мая она собрала известную компанию в дорогу. Из Яковлева в Горячеводск отправился солидный караван господских карет, экипажей прислуги и гружёных повозок.

Екатерина Алексеевна встретила сестру Елизавету и брата Александра печальным известием, доставленным несколько дней назад нарочным из Санкт-Петербурга.

Пятидесятилетняя вдовствующая генеральша Хастатова чтила горские обычаи. Живя на Кавказе, не надевала шляпок и светлых одежд, какие позволяла себе, бывая в столичных городах. Уложив русую косу высоким узлом, она подвязывала причёску лёгким платком из чернёного ситца, а на людях не появлялась без чёрной шёлковой шали, совершенно скрывающей цвет её роскошных волос.

Вот и нынче вся в чёрном атласе, укутанная в шаль с трепетавшими от лёгкого дуновения воронёными кистями, Екатерина Алексеевна, словно изваянная из чёрного мрамора, вышла на высокое крыльцо и замерла, сцепив пальцы, затянутые в кружевные перчатки. Траурные одежды не удивили сестру и брата, но недвижная суровость насторожила. Не дожидаясь, пока гости подойдут к ступеням, с приобретённой за годы жизни на Кавказе строгой прямотой Екатерина возвестила громко, на весь двор:

- Седьмого мая скоропостижно скончался тайный советник, обер-прокурор Сената Аркадий Алексеевич Столыпин.

Александр Алексеевич опешил. Машинально стянув с головы шляпу, он обратился к жене, сдавливая и потрясая её локоть:

- Что?! Катя, не понимаю, что Катерина говорит? Перед отъездом получили письмо от Аркаши. Ты читала, Катя…

Александра Алексеевича повергла в замешательство весть о безвременной кончине младшего брата, блистательного сенатора, умницы, добрейшего отца семейства. Для старшей сестры Елизаветы трагическая новость обернулась ударом.

К потерям любимых, родных, близких привыкнуть невозможно. Всякий раз, когда в мир иной уходит кто-то из дорогих тебе людей, горе глубже вонзается в сердце, будто прорастает в нём, и боль утраты ощущается острее.

Елизавета громко охнула, ноги её подкосились. Супруг Марии Акимовны кинулся поддержать тётку, да не успел. Крестясь и причитая, бабушка присела на мощёную дорожку.

- Господи! Аркаша, братик родной, Аркашенька. Сорок семь едва минуло. В расцвете ушёл. Детки малые без отца остались: три сына, три дочки…

В общем скорбном смятении Мария Акимовна направила сынишку к насторожившемуся племяннику:

- Беги, поздоровайся с Мишенькой…

Обнимая Акимушку, чуткий Мишель живо воспринял тягостность окружающей обстановки. Быстрым зрением уловил, что бабушка крайне удручена, присела на землю, значит, от расстройства её ноги могут вновь разболеться. Внук немедленно перепоручил Акимушку кузену Пожогину:

- Миша, придержи малого! Придержи, мне надо… - юрким мышонком он проник сквозь столпившихся родственников, обхватил Елизавету Алексеевну, под руку подставил спину и принялся тянуть. - Бабушка, бабушка! Вставай, вставай…

Ещё малосильная, детская поддержка опередила прочие заботливые руки, а мольбы ребёнка чудодейственным образом придали сил, вернули самообладание. Взглянув в родные, увлажнившиеся глаза, Елизавета вздохнула глубоко. Успокаивая внука, она поднялась почти без помощи Павла Петровича.

- Нет, нет, Мишенька, не пугайся. Неловко на ногу ступила. Не пугайся… - погладила его взъерошенные волосы, поцеловала в лоб. - Пойди, душа моя, поздоровайся. Обо мне не заботься, со мною всё хорошо…

[1]«Тарханский вестник» № 17, Государственный Лермонтовский музей-заповедник «Тарханы». Статья И.И. Ксенофонтовой «К вопросу о воспитании и образовании детей в дворянской семье» с. 175.

[i]Первая часть стихотворения «К М.Ю. Лермонтову» российской поэтессы В.Н. Анненковой (1795-1870)

содержит конкретные мелочи, касающиеся детства Лермонтова, которые не могли быть придуманы и являются ценным биографическим материалом:

… И первый лепет твой, младенческий язык,

И будто тихо ты на грудь её приник

И милой бабушке высказываешь снова

Урок младенческий и вот! Забыл ты слово,

И вот она тебя с улыбкою бранит;

Но вечер, сад тебя развесистый манит,

И няня вслед едва поспеет за тобою,

А дерен смуглою ты оторвал рукою,

И снова к бабушке и там перед огнём

За греческим её находишь словарём.

С тобою учится и каждый вечер снова

Выписывать слова она готова,

Чтоб труд твой облегчить…

Стихотворение опубликовано в сборнике М.Ю. Лермонтов в русской поэзии - М., 1915. – 51с

Глава 4.2 Под бабушкиным крылом

Вечером того же дня, после поминального обеда, детей поручили гувернанткам и гувернёрам, а взрослые, почитая традиции траурных дней, собрались в гостиной для тихой беседы.

Просторная комната с высокими потолками, огромными окнами и остеклёнными дверями на террасу была сплошь убрана персидскими коврами. Чудесные зеленовато-бежевые ковры тонкой работы устилали пол, ковровые дорожки в тон мебельной обивки цвета спелой оливы покрывали сиденья, подлокотники кресел и диванов. Пара светлых ковров с одинаково изящным цветочным орнаментом размещались на противоположных стенах, служа фоном для великолепного штучного оружия: трофейных и наградных клинков, кинжалов, пистолей, мушкетов. Боевое наследие, ревностно хранимое Екатериной Алексеевной, было развешено, разложено так, как развешивал, раскладывал ещё покойный генерал Аким Васильевич. Теперь под строгим надзором генеральши дважды в год прислужники-казаки пускали весь арсенал в дело, дабы не утратилась его готовность. Затем оружие исправно начищалось и с благоговением возвращалось на свои места. Сей ритуал повторялся многие годы не только как дань памяти почившему хозяину. Живя на Кавказе, Екатерина Алексеевна крепко усвоила поговорку мужа: сон крепок, когда заряжен пистолет и навострён клинок.

Меж тем, хозяйка дома принесла из кабинета тонкую папку с какими-то бумагами и присела на диванчик рядом со старшей сестрой.

- Без малого тридцать лет сохраняла. Когда об Аркаше сообщили, отыскала в шкафу номер журнала «Приятное и полезное препровождение времени» за 1795 год. Тогда Аркаше было семнадцать. Писал прозу, стихи. Одно стихотворение особо дорого. Полагаю, и тебе знакомо. Покойный Аркаша в первую очередь тебе посылал свои творения.

- Храню несколько подобных номеров. Сберегла все литературные опыты брата. Катюша, прочти стихи, где о тебе поминается.

Екатерина раскрыла пожелтевшие страницы, разгладила и, вздохнув, шепнула:

- Несла с желанием почитать вслух, но не в силах. Комок подкатил. Давит. Разрыдаюсь. Здесь память о муже. Память о брате…

Елизавета Алексеевна участливо прислонилась к ней:

- Поговорим, сестрёнка. Комок и отпустит. Расскажи, как Аркаша подарил тебе стихи.

Екатерина Алексеевна снова вздохнула, собираясь с мыслями.

- Помнишь, сразу после свадьбы Аким Васильевич пожелал увезти меня в Земной Рай?

- Помню. Твой славный генерал уговаривал папеньку отпустить с вами братьев.

- Уговорил-таки. В ту первую поездку с нами отправились Аркаша и Николушка. Восхищённые природой Кавказа братья прожили у нас всё лето. Мой Аким Васильевич провёз мальчиков по всей линии, всё показал, всё рассказал. Под впечатлением путешествий по берегам Терека Аркадий написал сие послание в стихах. Письмо с Кавказской линии, адресованное другу. Позже стихотворное письмо напечатали в журнале. Братец вручил мне этот номер уже в Петербурге, куда мы приехали с Акимом Васильевичем, чтоб встретить Рождество и новый девяносто шестой год.

- К Рождеству мы тоже получили посылку с журналом. Помнится, Михаилу Васильевичу очень понравились стихи. Мишель зажигал для нас с Машуней новогоднюю иллюминацию, декламируя Аркашины строки о фейерверках в твою честь. Господи, Катюша, как же давно это было! Тогда все были живы: папенька, матушка, твой Аким, мой Мишель, наша Машуня…

Не сговариваясь, сёстры-вдовы крепко-накрепко сцепили пальцы, выражая тем самым негласную поддержку.

Сидевший напротив Александр Алексеевич внимательно слушал тихую беседу Катерины и Елизаветы. Братское око приметило, как обе разволновались, как старательно ободряют друг друга, помогая сдерживать слёзы. Деликатно хмыкнув в усы, Александр решился отвлечь сестёр от горестных воспоминаний и позволил себе вступить в разговор:

- Простите, дорогие! К сожалению, совершенно не помню стихотворений Аркадия. Катенька, прошу тебя, расскажи подробнее, о чём братец писал.

Екатерина вдруг вся встрепенулась: «Как можно не помнить чудесные Аркашины стихи?!»

Женщины всё ещё держались за руки, и возмущение Катерины передалось Елизавете. Последняя беззвучно шевельнула губами: «Не переживай, сестрёнка».

Катя мельком взглянула на Лизу, кивнула. Скрепившись, она с мужской чёткостью, на одном дыхании ответила брату:

- Смею напомнить тебе, Александр, дар сочинительства проявился у Аркаши с детских лет. Аркаша красочно описывал всё, что видел, что слышал, чем любовался и дышал. В этом стихотворении самое ценное в весьма правдоподобном рассказе о местном народонаселении. Аркадий нашёл дивные слова для возвеличивания кавказских хребтов, быстрого Терека, целебных источников…

В сестринской речи, постепенно набирающей силу и пламенность, Елизавета Алексеевна уловила знакомую отцовскую интонацию и невольно улыбнулась себе: «Папенька. Родимый папенька. Как же все мы похожи на тебя! И любить друг друга, и помнить будем до гробовой доски. И стеной встанем друг за друга, как ты за всех нас стоял…»

Должно быть, Александр Алексеевич тоже отметил сходство с манерой покойного батюшки Алексея Емельяновича. Старший из братьев живо осознал, что неосторожным «совершенно не помню» возбудил чувство обиды за почившего Аркадия. Выпрямившись, Александр напряг шею, стал почтительно качать головой, порой прикрывая глаза, чтоб подчеркнуть своё внимание.

Меж тем, в полной тишине генеральская вдова с нарастающей торжественностью продолжала:

- Никто, заметьте, никто до Аркадия с такой теплотой, с правдоподобностью не описывал жизнь русских на Кавказе. Никто до Аркадия ничего подобного вообще не писал о нашем горном крае. Пару лет назад господин Пушкин довольно удачно обратился к теме Кавказа. Его «Пленник», бесспорно, превосходен. Но это ничуть не умоляет стихотворений Аркадия, написанных в юношеском возрасте, многими годами ранее ныне популярного в свете поэта Пушкина. Полагаю, потомки по достоинству оценят сей факт! - выговорившись, Екатерина Алексеевна по-хозяйски оглядела присутствующих. Наслаждаясь уважительной тишиной, наконец, смягчилась. Бережно огладив обложку, она протянула журнал дочери: - Маша, будь добра, в память о своём дяде прочти вслух стихи нашего Аркадия Алексеевича.

Проникаясь увещеванием матери, Мария Акимовна вспоминала своё, потому смутилась неожиданным предложением. Она раскрыла нужную страницу и в растерянности прочла:

- «Письмо с Кавказской линии к другу моему Г.Г.П. в Москве»[1],- удивлённо взглянула на мать. - Маменька, ты не знаешь, кто адресат послания, кто этот таинственный господин Г.Г.П.?

- Должно быть, это кто-то из близких товарищей Аркаши. Кто же это? Прости, дорогая, не помню. Столько лет прошло.

Мария понимающе кивнула и принялась выразительно читать. Озвучив более половины послания, она дошла до места, где дядюшка помянул «фейерверки, зажжённые супружеской любовью». Невычурный сюжет, простые слова растрогали молодую женщину. Неподвластная солёная влага наполнила глаза до краёв, отчего читать далее не представлялось никакой возможности…

Марья Акимовна обладала тонким поэтическим вкусом, знала зарубежных и русских авторов, но не юношеские стихи стали причиной слёз. Имелся глубоко личный повод горевать о почившем дядюшке: он трепетно опекал племянницу, обучающуюся в Императорском институте. Благодаря заботам Аркадия Алексеевича, юная смолянка не чувствовала себя оторванной от дома, от семьи.

…Павел Петрович, не мешкая, пришёл на выручку. Он осторожно подхватил из рук жены пожелтевший от времени журнал и продолжил:

«…Но как мне виды те Природы описать,

К которым жаден ты – позволь мне так сказать! –

Которые к себе всех чувства привлекают,

И сердце веселят, и мысли восхищают!

Вот что встречает здесь обворожённый взор:

Нам представляются хребты Кавказских гор,

Вздымающих чело за облака густые,

От снега вечного во льду они седые.

Их отрасль лучшая двуглавый Эльбрус там,

Картину подаёт прекрасную глазам…»

Умолкнув, Павел громко вздохнул и закрыл журнал.

- Право, талантливый человек, талантлив во всём. Царствие Небесное Аркадию Алексеевичу. – Перекрестился, помолчал и обратился к тёще: - Матушка, отчего, прежде вы не показывали нам это стихотворное послание.

Молитвенно осенив себя крестным знамением, Екатерина Алексеевна с сожалением ответила:

- Наш покойный Аркадий Алексеевич добился уважения на ином поприще. И хвастать талантами не имел привычки. Мне же случая не выпадало восхвалить поэтический дар брата. Всё суета.

Тем временем, Марья Акимовна справилась с волнением.

- Маменька, если вы позволите, сделаю список и разучу с детьми отрывок.

- Конечно, дочка, сделай непременно. Лиза, право же, будет хорошо?! Пусть наши внуки выучат несколько строф, дабы познать, каким одарённым был их дедушка Аркадий, как он был образован, как трудолюбив, каких высот достиг на службе Отечеству!

Тихо вздохнув, Елизавета одобрительно кивнула сестре и с подчёркнутой гордостью, заключила:

- Сенатор Столыпин Аркадий Алексеевич. Дорогой наш Аркаша никогда не кичился достижениями. Аркаша был очень добр и отзывчив. Вечная память…

До середины июня, пока не минуло сорок дней по смерти брата, все потомки Алексея Емельяновича в разных концах необъятной России пребывали в трауре. А в первую ночь после сороковин племянница упокоенного Аркадия Алексеевича родила прекрасного малыша. Долгожданный наследник осчастливил чету Петровых. Имея трёх дочерей, Павел Иванович и Анна Акимовна приняли сей Божий дар знаковым, нарекли младенца Аркадием в честь двоюродного деда. Отец, обожающий маленьких дочек, но бесконечно мечтающей о сыне, сам предложил супруге это имя в угоду почитаемой тёще.

Екатерина Алексеевна очень трудно переносила неожиданную смерть брата и тосковала более всех родных. Настолько подавленное состояние не овладевало ею даже по смерти отца и мужа. Лишь рождение внука вывело почтенную генеральшу из скорбного оцепенения. Первый звонкий крик маленького Аркаши свидетельствовал: горе проходит, а жизнь неизменно продолжается.

Целебность кавказских вод с каждым сезоном привлекала в благодатный, но отнюдь не спокойный край, дворянскую публику, страждущую поправления здоровья в сочетании с приятным времяпрепровождением. Так в Горячеводске сложилось некое «водяное общество», в какое постоянно вливались новые представители высокородных фамилий. Появление свежих лиц живо воспринималось и обсуждалось повсеместно.

Новости с пылу-жару, едва приготовленные к триумфальному шествию по сонному курортному городку, приносились в дом генеральши Хастатовой гостившим у неё братом Александром Алексеевичем Столыпиным. Последний получал новейшие сведения о всех и вся на ваннах, какие по обыкновению принимал ранним утром.

За завтраком в большом семейном кругу бывший адъютант Суворова тактично выжидал. Поддерживая общую застольную беседу, он не нагружал чуткие детские ушки взрослыми вестями. По окончанию трапезы воспитатели уводили детей в сад, а проворные горничные сервировали кофейный столик на веранде, откуда открывался живописный вид. Радушная хозяйка приглашала родных откушать кофе со свежайшими сливками. Тут-то наступало долгожданное время горяченьких новостей. Александр Алексеевич вальяжно рассаживался в плетёном кресле, заполненном маленькими турецкими подушками. Смакуя ароматный напиток, он принимался с доброй иронией комментировать произошедшее в Пятигорье минувшим вечером, ночью, с рассветом, поминая по случаю то, что возможно ещё произойдёт наступившим днём или не произойдёт вовсе.

Однажды тихим утром середины июля, когда напоённая травами и цветами земная свежесть незримо струилась к лазоревому небу, а трепыхание листвы происходило исключительно от ласкательств солнечных лучей, Александр Алексеевич сообщил домашним о приезде на курорт известного чешского врача, который, кстати, был хорошо знаком Елизавете Алексеевне. В разговоре участвовали старшие. Чета Шан-Гиреев внимала молча, а супруги Петровы отсутствовали, до вечера они проводили время в своём доме, отстоящем недалеко от усадьбы матушки Хастатовой.

- Вообразите, прибытие друга покойного Франца Загорского произвело настоящий фурор. В стане курортных лекарей нетипично раннее пробуждение. Климов с Бруно Карловичем уж спозаранку на ваннах. Подходили ко мне по очереди, справлялись о самочувствии. Оба сверх меры услужливы, озабочены. Полагаю, заволновались, как бы у них доктор Кожак не отбил клиентуру.

Екатерина Алексеевна усмехнулась:

- Климов на утренних ваннах?! Неслыханно. После ночных бдений за зелёным сукном он никогда ранее обеда не выходит. Немец, тот воздержан в картах, режим соблюдает. И всё же, поутру на ванны – сие слишком даже для Бруно.

Елизавета Алексеевна подхватила:

- Прав Саша. Струхнули местные эскулапы. У нас слухи впереди экипажа летят да во всяком городе, как на дрожжах, разбухают. Доктор Алеш за две недели известил о приезде. Той новостью лишь с вами поделилась. А вчера слышу: у источника говорят, что днями ожидается приезд некоего французского медикуса. И верно, пан Кожак с семейством прибыл минувшим вечером, о том в записке было сказано, какую нынче перед завтраком доставил его слуга.

- Лиза, твой хвалёный лекарь будет у нас?

- Прислал человека с поклоном. Справлялся, могу ли принять. Разумеется, не отказала. Алеш приедет к полудню. Братец, ежели у тебя рождается интерес, могу вас представить.

- Будь добра. Мне до коликов в животе хочется обойти чопорных князей, воспользоваться твоей протекцией да получить консультацию ранее прочих!

- Ах, Саша, Саша! А ежели серьёзно?

- Изволь, голубушка. Право, заинтригован. Хочется поговорить со свежим человеком. В конце концов, хочется понять свободного, образованного европейца, женившегося на безграмотной русской бабёнке.

Елизавета укоризненно глянула на брата:

- Умоляю, не надобно поминать о том. Не дай Бог, прислуга услышит, разнесёт по городу. Не хотела, чтоб в России Алеш чувствовал себя неуютно. К тому ж, у него девочки растут.

- Понимаю, Лиза, понимаю. Ты говорила: друг покойного Франца человек достойнейший. Уж испытываю к нему почтение. Но, смею предположить, в его отсутствии, меж собою, мы можем обсудить этот сам по себе уникальный факт. И неужели тебе самой не любопытно, как просвещённая Европа преобразовала дворовую?

Не дожидаясь ответа старшей сестры, Екатерина Алексеевна задорно прищёлкнула языком и вступила в разговор:

- Александр, далась тебе Европа? После нашествия для меня по гроб жизни останется одно ей определение: лицемерная, а никакая не просвещённая. Полагаю, перемены, какие произошли в той осчастливленной женщине, исходят от её любящего мужа, а вовсе не от Европы.

Супруга укоризненно шепнула Александру Алексеевичу:

- Право, Саша…

Чувствуя, что беседа теряет непринуждённую лёгкость, Александр попытался остановить пагубный процесс банальными сплетнями:

- Послушайте, послушайте, что поговаривают: будто бы Кожак лечил самого Бонапарта на Святой Елене! Теперь Кожак наимоднейший европейский доктор.

- Навыдумывают же, - заметила Елизавета.

- Тем не менее, кого бы я нынешним утром не повстречал, только и разговоров о новом медицинском светиле, снизошедшем до нас. Решительно все жаждут попасть к врачевателю самого Наполеона. Надобно ожидать, что и очередь выстроится.

Екатерина в сердцах взмахнула салфеткой.

- Как же наши господа падки на всё заграничное! Казалось бы, аспид корсиканский показал России истинное лицо европейской цивилизации, а для пустоголовых западников продолжает быть авторитетом.

Елизавета Алексеевна вздохнула:

- Всё нам кажется, что мёдом намазано там, где мы не бывали. И все в дальних странах умнее нас, и всё-то у них чудеснее, всё добротнее да полезнее. А я полагаю так: надобно свои университеты пестовать. Надобно своих детей образовывать, чтоб лучшие лекари у нас в России были. Надобно своим обходится: что у нас создано, взращено и собрано, то нам и во благо.

Желая обрести мужскую поддержку, Александр глянул на молчавшего доселе Шан-Гирея. Расположившись за спиною Марьи Акимовны, Павел Петрович примостился на широких перилах веранды и, пряча улыбку за кофейной парой, потягивал терпкий кофе. Отвечая на призыв, он развёл от лица блюдце и чашечку, почтительно склонил голову в сторону дядьки.

Александр Алексеевич попытался добродушно возразить сёстрам:

- Голубушки, не стоит обобщать. Право же, в Европе множество полезного. Свобод поболе наших. Полагаю, оттого люди более счастливы.

- Счастье? Саша, Саша. Вечно мужчин несёт куда-то. Меж тем, истина такова: счастье, когда родные здоровы, благополучны, когда вражьи силы не попирают землю русскую.

- Согласна с Катей. Ничего нам иноземного не надобно: ни свобод, ни счастья неведомого.

Раздосадовавшись, что не удаётся удерживать беседу в лёгком ключе, Александр Алексеевич сделал ещё одну попытку:

- Лизонька, сестрёнка, а, положим, кофе, что ты так любишь?

Супруга Александра, безгласно внимавшая диалогу мужа с золовками, вновь не стерпела, упрекнула своего Сашу за каверзный вопрос, адресованный уважаемой всеми Елизавете Алексеевне:

- Друг мой, зачем ты?!

Елизавета озорно прищурилась и благодарно кивнула невестке:

- Ничего, Катенька! Я ничуть не смущена, – она с удовольствием сделала глоток кофе, вернула тонкую фарфоровую пару на стол и, улыбаясь, обратилась к Александру: - Ах, братец, братец! Нашёл-таки, чем уязвить. От мнения своего не отступлю. Лишь уточню тебе, Сашенька, дорогой: что у нас вырастить невозможно, не грех приобретать у иноземцев. А что наша землица рожает, того у чужих брать не следует. – Лиза обратилась к хозяйке дома, которая согласно покачивала головою, всем видом одобряя старшую сестру: - Право, Катюша, кофе из последней партии лучше прежнего. Будь добра, закажи для меня мешочек зёрен. Увезу с собою.

Едва сдерживая добродушную усмешку, Александр Алексеевич соединил ладони перед собой, демонстрируя полную покорность:

- Сдаюсь. Приклоняюсь перед вами, мои самые прелестные, самые рассудительные, самые патриотичные дамы!

- Ах, льстец! Что ж, дорогие Катюши, простим братца-супруга?

Екатерина Алексеевна согласно улыбнулась Елизавете. Получив одобрение от тезки-снохи, она поднялась с места, поцеловала Александра в макушку и, оглаживая его плечи, заключила по-хозяйски:

- Помнится, Лиза рассказывала: доктор оставил руку под Москвою, лечил русских солдатиков, перед женитьбой в православие обратился. Посему, полагаю считать его нашим. Как только явится, примем в большой гостиной…

Знакомство господина Кожака с родными Елизаветы Алексеевны состоялось через три часа после разговора за утренним кофе. Выказав интересного собеседника, Алеш легко сошёлся с Александром Алексеевичем и с зятьями Екатерины Алексеевны. С того дня чех нередко захаживал в дом генеральши.

Что до супруги доктора, то бывшая горничная, а теперь пани Анна Алеш Кожак, вела себя скромно. На людях появлялась исключительно в обществе мужа и детей. Была тиха, неприметна. Неброские заграничные наряды, подобранные со вкусом, идеально смотрелись на её дородной фигуре, вместе с тем, мало раздражали любопытные взоры горячеводских щеголих.

Живя при муже, Аннушка с удовольствием вела домашнее хозяйство, ухаживала за детьми и неспешно просвещалась от некичливой гувернантки да от студентов, обучающих девочек. Не претендуя на особое к себе внимание, она не стремилась быть приглашённой в дома родовитых дворян и приятелей мужа. Тем более, сам Кожак не понуждал к тому свою смиренную пани.

С приездом на родину, в этой много пережившей, набожной женщине проснулось забытое чувство сословности, забытая низменность происхождения. Вдруг стало неважным, что теперь она замужем за состоятельным врачом. Самоощущение простолюдинки, исходящее от крови и плоти, не исчезло за годы, проведённые в вольнодумной Европе. Потому теперь не стало чем-то тягостным.

В Горячеводске на Анну снизошла радость: решительно все господа залюбовались её воспитанными красивыми детьми. А когда девятилетнюю дочку Ангелину и тринадцатилетнюю подопечную Лизу ласково приняли в благородном доме генеральши, мало того, безоговорочно допустили в общество дворянских отпрысков, она просто засветилась счастьем. К самой Аннушке в доме сестры её бывшей хозяйки отнеслись скорее снисходительно, чем уважительно. Однако, ей было довольно отстранённой вежливости потомков бояр Столыпиных. На большее Анна и не рассчитывала, хотя тайно готовилась: вдруг Елизавета Алексеевна пожелает наедине подольше поговорить со мною!? Уж тогда она скажет ей несколько благодарственных слов на французском, похвастается, что теперь умеет и писать, и читать. Увы. Не пришлось.

Елизавета Алексеевна приятно общалась с господином Алешем, но лишь однажды удостоила недолгой беседой его супругу. Барыня мимоходом поинтересовалась здоровьем Лизы и маленькой Ангелины, заметив, что имя выбрано очень удачно, а Линочка сущий ангел. Более ни комплиментов, ни вопросов. Всё интересное Елизавета Алексеевна разглядела в первое мгновенье встречи с Анкой, а расспрашивать о жизни бывшую служанку не сочла нужным.

Приводя в дом генеральши своих обожаемых девочек, Анна Кожак, как подобает, приветствовала господ сдержанными поклонами, затем коротала время с Христиной Осиповной, гувернёркой Мишеля. Они прогуливались по тенистому саду, неподалёку от играющий детей, иногда пили чай в комнате доброй немки и говорили опять-таки о детях. Такое положение вполне устраивало нетщеславную жену доктора. В вечерних молитвах Аннушка благодарила Небеса, что не случилось худшее, чего она страшилась, по приезду в Россию: ни бывшая хозяйка, ни родные Елизаветы Алексеевны, ни прислуга, знавшая её крепостное происхождение, не выказали детям, кем рождена их мать.

Меж тем, Ангелина и Лизонька обрели новых подруг. Симпатичная Лиза Загорская сдружилась с Машенькой Столыпиной, средней дочерью Александра Алексеевича. Девочки-одногодки, образованные соответственно возрасту, обожали вышивать, петь, играть на фортепиано. На них часто обращала глазки шестнадцатилетняя Агафья Александровна. Увлекая сестру и гостью под своё крылышко, она аккомпанировала дуэту, разучивала трио или в восхищении от роскошных тёмно-русых волос Лизоньки придумывала замысловатые укладки, и сама причёсывала терпеливую девочку.

Ангелина Кожак была ещё милее названной сестрицы. Где бы ни появлялся этот голубоглазый ангелочек в пушистых ромашковых кудрях, она невольно притягивала взоры. В дом генеральши Хастатовой Линочка приходила в гости к ровеснице, младшей дочери Александра Алексеевича хохотушке-Варюшке. Наигравшись, наговорившись, они оставляли своих фарфорово-тряпичных «детей» и возились с маленькими дочками Анны Акимовны да Марии Акимовны. Иногда случалось, под присмотром гувернантки Варя и Лина бегали с мальчиками по двору в жмурки или в прятки.

Елизавета Алексеевна исподволь любовалась детьми и сразу приметила, что Мишель, прежде не выделяющий кого бы то ни было из девочек, при появлении Линочки вдруг менялся в лице, делался рассеянным, молчаливым, а порой, едва поздоровавшись с милой гостьей, вдруг исчезал и, как позже выяснялось, прятался где-нибудь. Марья Акимовна, воспринимающая натуру племянника, как родного сына, решила обсудить необычное поведение Мишеля с его бабушкой.

Однажды Мария застала Елизавету Алексеевну на открытой веранде, выходившей во двор. Тётя стояла, прислонившись к гладкоокрашенной стене, и молитвенно крестилась, прижимая к груди маленькое Евангелие, с которым не расставалась. Молодая женщина уважительно выждала, когда Елизавета Алексеевна развернётся в её сторону.

- Простите, тётушка. Нечаянно помешала уединению.

- Ничуть не помешала, детка. Куда как хорошо, что пришла. Поминала о тебе, Машенька.

- Из сада увидела вас, поднялась на веранду. Тётушка, вы не обратили внимания: дети сейчас пошли играть в жмурки, а Мишель убежал в дом.

- Видела. Однако ж, не усмотрела явной причины бегства. Мишенька был весел. Агаша девочек привела. Дети поздоровались. Ни с того, ни с сего на лице моего мальчика изобразилось страшное волнение, в тот же миг он сорвался с места.

- Едва поймала Мишеля на ступеньках. Захлёбываясь эмоциями, шепнул: «Тётенька, прости, мне очень надо!» - и полетел. Не удержала.

- Господь с ним. Мой золотой отходчив, - бабушка призадумалась. Помолчав, высказала просьбу: - Голубушка, пойди, взгляни украдкой по окнам, что во двор выходят, не укрылся ли Мишенька за кисейным занавесом.

Мария Акимовна возвратилась спустя минут пять. Успокаивая частое дыхание, она присела рядом с тётей:

- Рассекретила. Мишель затаился в вашей комнате. Наблюдает, как дети играют.

- Матушка Богородица, поддержи! Как полагаешь, не плачет?

- Рассмотрела, что Мишель прислонился к притолоке, кисеёй укрылся. Если б плакал, у окна не стоял бы, спрятался бы надёжнее.

Бабушка снова молитвенно перекрестилась.

- Ах, сердечный мой! Детка, что ты обо всём этом думаешь?

- Не стану описывать приметы, скажу прямо: Мишель испытывает первое нежное чувство к Линочке. Тётушка, вам известна тонкая душевная организация нашего мальчика. Не переживайте. Столь раннее проявление детской любви вполне закономерно, а влюблённость и у взрослых расстраивает нервы.

Елизавета Алексеевна смахнула навернувшуюся слезу и несколько раз глубоко вздохнула:

- Всё понимаю. Но, Бог мой, надеялась, что обманулась. Десять лет и девять месяцев, какое раннее пробуждение страстей! Неделю назад, когда девочки впервые пришли к нам, сразу почувствовала во внуке смятение души. Вдруг личико зарумянилось, губы побледнели, широко открытые глаза остановились, будто заворожённые - так он смотрел на маленькую гостью. Линочка, без сомнения, прелесть, ангелочек во плоти, к тому ж не глупа, хорошо воспитана. Но маленькая. Увы, пламенные взгляды Мишеля ничегошеньки не значат.

- Тётушка, оно и хорошо, что не значат. Вообразите, обратное. Вообразите, как бы дети страдали, когда б их неизбежно развезли. Вечный шекспировский сюжет. И чтоб мы с вами делали?

- Спаси и сохрани! Всё это рано, очень рано. Хотя, быть может, мальчику тогда было бы легче. Но разлука убила бы. Ох! Маша, предчувствую: изводится Мишель. Мучается, сам того не ведая, что с ним такое вдруг сделалось. Оттого убегает, прячется. Горемычный мой уж плакал третьего дня, плакал без причины, вздыхал тяжко-тяжко. В саду случайно услышала. Чтоб отвлечь от печали, снова разыграла перед внуком дряхлую бабку. Лицедейство претит. А что делать, когда сердце разрывается от жалости!? Всяческими хитростями пыталась разговорить Мишеля. Чувствую, на сей раз мой золотой таится. Прежде такого не случалось. Я в отчаянии. Маша, голубушка, как помочь мальчику, как облегчить мучения взрослеющего ребёнка?

Марья Акимовна смутилась: уважаемая всеми, мудрая тётка спрашивает совета у неё, молодой женщины, которая в дочери ей годится.

Елизавета Алексеевна будто прочла мысли, взяла племянницу за руку и тихо пояснила:

- Детка, Бог не дал мне счастье растить сыночка. В девичестве родные братья мужали на глазах, но подобные беды не касались меня. Батюшка покойный, дед твой Алексей Емельянович, находил подход к сынам. Что родитель говорил братьям, как учил жизни, мне, девушке, было не ведомо. У моего Мишеля отец наездами, от праздника к празднику. Появится ясным солнышком, далее: ни слуху, ни духу. Мне неловко обращаться с такими вопросами к братьям, тем паче к твоему Павлуше. Ты же понимаешь душу мальчика, у тебя сынок подрастает, ты училась в Императорском Благородном институте, тебя наставляли, как надобно с разновозрастными детьми обходиться. Уповаю на тебя, дорогая, прошу совета...

- Тётушка, мне ли учить вас? Вы и сами всё чудесно понимаете, вы правильно воспитываете Мишеля. Уверена, наш разумный мальчик справится, с Божьей милостью перерастёт шаткое переходное состояние. А первая влюблённость вскоре забудется.

- Истинно, девочка, на то уповаю. Доктор Кожак говорил: его семейство пробудет в Горячеводске ещё пару недель, затем они переберутся в Одессу, отплывут в Италию.

- Славно. Девочку увезут. Мишель разберётся в себе, переживёт. Не надобно расспрашивать, раз Мишель хочет сохранить душевный секрет.

- Да разве ж я посмела бы!? Ежели Мишель желает, пусть так: оставим мальчика с сердечной тайной, пока непонятной ему самому. - Елизавета Алексеевна поднялась с места, в задумчивости прошлась по веранде, бережно прижимая к груди маленький томик Святого Писания. Наконец, она подошла к племяннице и, вздохнув, открылась: - Есть ещё заботушка.

- Скажите, тётя.

- Когда Мишенька убежал, углядела, Маша Столыпина с Лизой Загорской от смеха прыснувши, принялись шушукаться. Агаша, нет бы, утихомирить сестру, захихикала разом. Прошу, друг мой, пойди, объясни кузинам, чтоб не подтрунивали над Мишелем. Насмешки да шепотки усугубят переживания. Хотела было сделать замечание девочкам, но ощутила в себе злое чувство, с каким не след идти к детям. Молилась, чтоб гнев унять. Ты застала меня за смиреной мольбою. Право, ещё не вполне уравновешена.

- Не расстраивайтесь. Сию минуту позову легкомысленных девиц в сад и укорю без свидетелей. Накажу, чтоб впредь вели себя достойно, чтоб были сердечны к младшим, – приободряя тётку, Мария взяла её руку, – обойдётся, поверьте, тётушка...

Елизавета печально улыбнулась:

- Перемелется, мука будет.

Мария Акимовна с жаром подхватила:

- На той муке вырастет замечательный юноша! Возмужает, получит прекрасное образование, станет умным, сильным, нежным мужчиной.

- Дай-то, Бог! Дай-то, Бог…

- Тётя, вы помните повивальную бабку, сторожившую меня в первых родах?

- Как же!? Помню, помню. Чистенькая, пожилая черкешенка с пронзительными глазами...

- Непростая женщина, истинная колдунья. Добрая, разумеется. Как только вы к нам приехали, она обратила взоры на вашего внука. Я грешница, тайком пытала её. О Мишеле пытала, о себе струсила. Тогда за суетою не представилось случая рассказать вам. Вот сию минуту вспомнилось: наш Мишель одарён свыше. Мишель станет великим человеком. Тётушка, верю, черкешенка не ошиблась.

Бабушка глубоко вздохнула. Перекрестилась:

- На всё воля Господня. Не доверяю пророчествам… – она благодарно поцеловала племянницу в лоб и посетовала, - детка, мне будет не хватать тебя.

Мария Акимовна пересилила подступающие слёзы, улыбнулась и весело сообщила:

- Тётушка, а мы с Павлушей решились-таки на переезд! Примете наше беспокойное семейство на время, пока деревню не купим?

Елизавета Алексеевна ахнула, безотчётно всплеснула руками и стиснула племянницу в объятиях:

- Конечно, приму, дети мои…

[1] Выдержка из поэтического письма А.А. Столыпина, опубликованного в 1795г. в периодическом издании «Приятное и полезное препровождение времени», выходившем в 1794-1798гг. при «Московских ведомостях».

Глава 4.3 Под бабушкиным крылом

На сей раз караван отъезжающих гостей генеральши Хастатовой почти удвоился. К тёте и дяде присоединилась семья Шан-Гиреев. Отчего внук Елизаветы Алексеевны пребывал в блаженной эйфории и мечтательно перечислял про себя: «Тётенька Маша, Акимушка, Алёша, малютка Катюша и дядя Павел совсем переселяются к нам…» Прежде Мишель лишь грезил о том.

Дома мальчика ожидала радость: встреча с любезным другом Николашей Давыдовым. А через день по возвращении - нежданное счастье: в Яковлево пожаловал папенька! Приезд Юрия Петровича стал фактом исключительным, потому что случился ранее октябрьского дня рождения и ноябрьских именин.

Восторженный Мишель познакомил отца с маленькими кузенами и кузиной, рассказал, как весело он провёл лето на Кавказе, не без гордости продемонстрировал новые акварели и драгоценные находки: необычайно гладкие, разноцветные камешки, причудливые сухие веточки и корешки, напоминающие зверушек. Останься папенька дольше, быть может, пылкий ребёнок открыл бы ему сокровенную тайну. Увы, Юрий Петрович задержался в имении недолго. Убедившись, что сын благополучен, он забрал племянника и поспешил с ним в столицу. Как выяснилось из письма Авдотьи Петровны, какое Юрий передал тёще, родители Миши Пожогина приняли решение определить своего мальчика в Кадетский корпус и сердечно поблагодарили Елизавету Алексеевну за доброе участие в воспитании.

Скорый отъезд отца и тёзки-кузена, конечно же, опечалил Мишеля, но погрузиться в уныние ему не дали, ведь теперь бабушкин дом был полон родными людьми: маленькими и взрослыми. Наезжали и обычные компаньоны. День за днём в семейном окружении, в компании соучеников подрастающий Михаил Юрьевич постигал науки, играл, гулял, учился музыке, пению. С особым удовольствием рисовал, лепил из цветных восков забавные сценки охоты и военных сражений.

Трагические события конца 1825 года, ставшие поводом для треволнений Елизаветы Алексеевны, Марии Акимовны и Павла Петровича, совершенно не коснулись детей.

Всё началось в последний день осени, когда из Пензы прискакал посыльный от Григория Даниловича Столыпина с кратким сообщением о кончине императора Александра Павловича, какое случилось 19 ноября в Таганроге. Следующее подробное письмо успокоило обитателей Яковлева менее чем на неделю. Над тёплым бабушкиным домом закружились декабрьские метели и с разных сторон посыпались вести, как тяжёлые снежные комья, одно тревожнее другого.

Николай, младший брат покойного императора, вслед за ним Государственный Совет, Сенат и Синод присягнули Константину Павловичу. В первый зимний день московское дворянство поклялось в верности Наследнику Престола, а в столице присяга по каким-то неведомым причинам была перенесена на 14 декабря.

Затем до госпожи Арсеньевой дошли странные слухи о существовании некоего отказа Великого Князя Константина от престолонаследия и завещательный манифест покойного императора, где он назначает Наследником младшего из цесаревичей, Николая. Позже слухи подтвердились: Константин не мог принять империю, так как отказался от Престола ещё три года назад, посему не собирался покидать Польшу и формально отрекаться от короны, заочно вручённой ему присягнувшими. Над Российским государством нависла взрывоопасность междуцарствия.

Безусловно, Елизавета Алексеевна была далека от политики, однако по происхождению, воспитанию и положению она не могла остаться равнодушной к тем событиям. Начиная с первых дней декабря, в доме столбовой дворянки, крепкой помещицы, вдовы, пусть бывшего, но до сей поры почитаемого предводителя уездного дворянства, ожидали новостей из Санкт-Петербурга и всякий вечер много говорили о состоянии дел в Отечестве.

В узком семейном кругу открылось, что супруг Марьи Акимовны достаточно осведомлён. Жене и тётке Павел Петрович доверял всецело, потому осторожно поделился наболевшим, просветил дам на предмет существования в России неких тайных обществ, какие теперь непременно проявятся. Эти новые сведения окончательно запутали и расстроили бедную Елизавету Алексеевну. За три дня до Рождества, не дождавшись известий из губернии, пребывая в полном неведении, кто из цесаревичей взошёл на Престол и взошёл ли вообще, она написала письмо Григорию Даниловичу Столыпину, где изложила свою обеспокоенность и просила разъяснить: что творится в Российском государстве. Отвезти сие послание в Пензу Елизавета доверила своему бессменному порученцу. К вечеру Сочельника Максим Иванович возвратился в имение.

Едва ознакомившись с ответом, Елизавета Алексеевна вошла в комнату к племянникам и с порога сообщила горячие новости:

- Дети мои, четырнадцатого, в день присяги, в Петербурге открылся немыслимый заговор. Новый император чудом остался жив. Убит генерал-губернатор Милорадович. Есть множество погибших…

Ошарашенная Марья Акимовна ахнула. Упущенное вязание скользнуло по шёлковому подолу юбки и, как салазки с горки, скатилось к носкам турецких туфелек. Освобождённые пальцы самопроизвольно потянулись к лицу, сцепились, зажав полуоткрытый рот.

Реакция Павла Петровича была не менее эмоциональной. Он поднялся с диванчика навстречу тётке. Услышав новость, весь как-то подобрался, вытянулся. Кулаки сжались. Напряжение шеи перешло на рябоватые скулы. Смоляные усы дёрнулись, движение губ обозначило беззвучное: началось. Тем же мгновеньем отставной офицер справился и заботливо тронул жену за локоть:

- Держись, дорогая. - Устремив внимание на потрясённую Елизавету Алексеевну, он усадил её в кресло: - Тётушка, могу я предложить воды или вина? Быть может, распорядиться чаю? Право, вам надобно успокоиться.

- Благодарю, друг мой, - Елизавета отрицательно качнула головой, неловким жестом протянула сложенные листы. Они выскользнули и раскрылись веером на полу.

Павел Петрович кинулся собирать. Марья Акимовна пересела на подлокотник кресла, обняла тётку, принялась уговаривать:

- Станем надеяться. Уж миновало. С Божьей милостью уж всё как-то устоялось…

Не отрываясь от письма, Павел медленно вышагивал по комнате, хмурил густые брови и коротко излагал события:

- Так, так. Николай Павлович всё же взял бразды правления. Господа из Северного общества пытались помешать. Пошли на крайность. Невероятно! Император остался жив в толпе восставших, - вдруг всплеснул руками, - но Милорадович?! Герой войны. Бессмыслица. Смысла даже меньше, чем при полном его отсутствии.

Марья Акимовна вздохнула:

- Слава Богу, братец с полком в Москве, далеко от бунта.

Елизавета Алексеевна перекрестилась:

- Полагаю, по всей Державе полки вздрогнули. Спаси и сохрани братьев, спаси, сохрани детей. Вообрази, Машенька, как теперь переживает ваша матушка! Катюша радовалась, что Аким служит не на окраине, в центре России, а тут такое…

Не отрываясь от тётушки, Марья Акимовна обратилась к мужу:

- Павлуша, известно, кто стрелял в генерал-губернатора?

- Из офицеров, прошедших войну, никто не посмел бы. Стрелял некий Каховский, отставник, не воевавший в Отечественную. Григорий Данилович пишет: «… никчёмный мальчишка, бездельник, пустышка, подлец сразил прославленного героя выстрелом в спину…» Полагаю, Каховский не выдержал, сорвался на графа Милорадовича. А заговорщики метили в Николая Павловича.

Елизавета Алексеевна громко охнула:

- Что ты такое говоришь?!

Племянница снова принялась успокаивать тётю:

- Голубушка, Паша лишь догадку высказал. – Она бросила на мужа укоризненный взгляд и покачала головой. - Право же, Павел?! Ты опять излагаешь теории, какие нынче совершенно не к месту. Тётушка, не переживайте, всё свершилось четырнадцатого. Бунтовщики арестованы. Император жив. Погибших схоронили. Царство Небесное…

Елизавета Алексеевна осенила себя крестообразно, подняла туманный взор на племянника и зашептала:

- Не понимаю. Ваш дядя пишет: сие вероломство направлялось на истребление монархии, на установление республики. Французская зараза просочилась к нам. Что значит истребить монархию? Царственную семью под корень? Обезглавить Отечество? Да кто они такие?! Божьи заповеди попрали. Вышли на Сенатскую, готовые на братоубийство. Как смогли взять грех на душу…

Она говорила с нарастающим возмущением. Вопросы зазвучали в полный голос. Большие глаза просветлели, засверкали синим негодованием.

Этот глубокий взгляд открыл Павлу Петровичу простую истину: бесполезно разъяснять не на шутку взволновавшейся тётке, что вдохновители неповиновения - люди весьма достойные, радеющие за судьбу Отечества. Излишне растолковывать, что помыслы были высоки, а сердца исполнены отвагой. Каховский же, несомненно, что-то сделал не так. Нажав на курок, он допустил бессмысленное кровопролитие. Всё это слишком сложно и абсолютно неприемлемо для пожилой дамы, верноподданной Российской монархии.

Утаивая сочувствие к мятежникам, не возражая жене, Павел почтительно поцеловал Елизавете Алексеевне руку:

- Простите, тётя. Невольно добавил вам огорчение.

- Ах, Павлуша, что моё огорчение в сравнении со страстями, какие пережили наши родные, наши знакомые. Немыслимо: в столице империи, при царском лице, не пришлые иноземные разбойники, а свои русские дворяне, в русских палить удумали.

Марья Акимовна попыталась разговорить тётку, развеять её беспокойное сосредоточение:

- Тётя, в Петербурге у нас множество знакомых, а из родных есть ещё кто-нибудь, кроме семьи усопшего дядюшки?

Помедлив, Елизавета ответила:

- В Царском селе живёт мой деверь, младший брат покойного Михаила Васильевича…

- Да, да, генерал-майор, тайный советник Никита Васильевич Арсеньев. Однажды он навещал меня в Институте, приветы от вас передавал.

- Никита. … За его домочадцев, грешница, не тревожусь. Все взрослые, все пребывают в отдаленности от центра Петербурга. Ох! С ума нейдёт семейство Аркадия. Их дом не далёк от Сенатской. Как пережила мятеж Верочка с детками? В ноябре бедняжка писала: никак не свыкнется со смертью мужа. А тут под окнами ужас развернулся. Адмирал Мордвинов опекает дочь, внуков. Но при обстоятельствах бунта, полагаю, по долгу службы находился в Министерстве и вряд ли мог быть рядом с семьёй.

- Бедные! Сколько всего натерпелись. Ружейные залпы, кошмар! … Слава Богу, миновало!

Павел поддержал жену:

- Тётушка, Мария права. Все страсти позади. И в Москве, и в Петербурге Сочельник. Повсеместно готовятся к Рождеству.

- Да, да, - Елизавета Алексеевна вздохнула, нашёптывая покаянные слова, перекрестилась: - Как бы там ни было, всё свершилось по воле Господней. И довольно о суетном. Грядёт Рождество Христово. Приход в мир Спасителя на радость, в утешение всем нам, грешным. - Она снова осенила себя крестным знамением, решительно поднялась на ноги и обратилась к племяннице: - Машенька, там Христина с детьми. Голубушка, будь добра, присмотри за мальчиками, чтоб всех непременно в новое переодели. А я в церковь. До литургии помолюсь в тишине. За всех помолюсь…

Окружение любимых племянников, весточки от родных, возрождающие надежду, усердные молитвы – всё это лишь притушало огонь тревоги, какую вселили в сердце помещицы Арсеньевой кровавые декабрьские события на Сенатской площади. В поминальном уединении первых новогодних дней Елизавета предавалась мысленным беседам с незабвенным супругом, поверяя ему, как Ангелу-хранителю, свои тайные переживания.

«…Неспокойно, ох, неспокойно, Мишель. Полагала, оздоровлю Мишеньку, обеспечу достойное окружение, обучение разнообразным наукам, и всё-то у него будет ладно. Теперь же ни в чём не уверена: молодые, образованные люди в тайные общества организовываются, за оружие берутся, на царя покушаются. Машунин сынок растёт любознательным, тонко чувствующим. Душа распахнута Божьему миру. Что ждёт нашу кровиночку? Кто Мишеньку в свет выведет, кто поддержит? Из моих родных братьев умницы Аркадия уж нет, Царствие ему Небесное. Александр в Симбирске, к тому ж здоровьем слаб, и поддержит разве что добрым словом. Николай не отступится от нас. Но Николушка далёк от столиц, жизнь в армии протекает. Младший Афанасий, сердце добрейшее, только-только стал в силу входить и пока не имеет влияния в обществе. Одна надежда на Дмитрия. Из моих один Дмитрий может сделать протекцию Мишеньке. Дмитрий генерал-майор, кавалер, корпусной начальник. Ах, Мишель, прости, глупую! Помню! Помню о твоей родне. Спаси Бог Арсеньевых! Не забывают нас с Мишенькой. Брат Никита Васильевич тоже генерал-майор, ко двору приближен. Никита не откажет в помощи нашему внуку. И на кузена Василия Дмитриевича можно рассчитывать. Василий Дмитриевич безмерно добр к нам, часто пишет, успокаивает, дельным советом наставляет, во всяком письме зовёт нас с Мишенькой в Первопрестольную, чтоб твой тёзка-внучок учился под его дедовским крылышком. Дай, Боже, Василию Дмитриевичу здравствовать многие, многие годы…»

Уповая на братьев, посылая мольбы за здравие и благополучие, Елизавета Алексеевна не могла знать, что всего через день в сплочённом семейном кругу потомков Алексея Емельяновича образуется ещё одна невосполнимая брешь.

Тридцатисемилетний, пока не обременённый брачными узами Афанасий Алексеевич хозяйствовал рачительно, но не задерживался надолго в своём обширном саратовском имении. Летами он часто навещал родных, выделяя старшую из сестёр. Зимы предпочитал коротать в Москве. Маловероятно, что азартного охотника, по-прежнему ощущавшего себя повесой-гвардейцем, влекла так называемая московская ярмарка невест. Для младшего Столыпина существовал куда более сильный магнит. То была давняя сердечная привязанность: Елизавета Аркадьевна Верещагина, в девичестве Лизонька Анненкова - милая, хрупкая женщина с нежной персиковой кожей, темными локонами и кукольными глазами редкого янтарного оттенка.

В раннем детстве шалунья упала с качелей личиком вниз, отчего на подбородке осталась небольшая отметина. Матушка переживала за будущность доченьки, объясняя неспособность звонко выговаривать букву «р» испугом при роковом падении. Повзрослев, Лизонька не перестала слегка картавить. Торопыжка, быструшка, она старалась выговаривать чётче, и постепенно голосок её приобрёл неподражаемую певучесть, а манеры царственную медлительность. С годами давний шрамик на красивом точёном подбородке стал волнительной ямочкой, особо выделяющейся, когда девушка улыбалась. Случается, маленькие детские изъяны оборачиваются редким женским шармом. Афанасий Столыпин сомлел от кошачьих глаз, от милой ямочки на подбородке и мягкого выговора. Увы, девичье сердце выбрало другого…

Рано овдовев, Елизавета Аркадьевна постоянно жила в Москве и тихо растила дочку. Деликатно выждав время траура, верный Афанасий вновь сделал предложение.

Тронув его за руку, она виновато покачала головой:

- Оставим как есть, друг мой…

Скрывая отчаяние за гусарской бравадой, он до боли стиснул пальцы, молодцевато откинул чуб со лба:

- Лады-ладушки! Ваш преданный друг, сударыня. Навечно…

Мужественно претерпевая горечь вежливого отказа, Афанасий Алексеевич поддерживал с любезной женщиной тёплые дружеские отношения, скреплённые венчанием брата Дмитрия на Екатерине Аркадьевне, родной сестре Елизаветы. В семейном кругу он запросто общался с дамой сердца и был счастлив тем малым, чем одаривала судьба.

Во второй день нового 1826 года случилось фантастическое: Елизавета Аркадьевна явилась на квартиру холостяка Столыпина.

Испокон приближённые слуги разумеют про хозяев всё. Вот и немолодая горничная сообразила, кто перед нею. Она проводила благородную даму в небольшую гостиную, предложила чаю, уведомив, что Афанасий Алексеевич пока изволит почивать, но непременно выйдет к Елизавете Аркадьевне минут через несколько. Явно взволнованная гостья благосклонно кивнула.

За дверями поднялась суета.

Как на грех, минувшей ночью Афанасий вернулся из Собрания в изрядном подпитии. Справедливости ради отметим: запоями младший Столыпин вовсе не страдал, выпивал умеренно. Вчерашнее пиршество было, скорее, исключением, чем правилом. Едва раздевшись, он трупом пал на кровать и уснул. Вышколенный камердинер стоял на часах и, как говорится, во всеоружии. Свежее бельё, платье обыкновенно готовились с вечера. Камердинер одобрил хлопоты по поводу неурочного визита знатной дамы, озаботившись немедленным пробуждением Афанасия Алексеевича. Не подступаясь к спящему, он отослал горничную за кучером:

- Беги, Глафира, кличь Кузьку на помощь. Скажи: враз будить потребно. Кузька знает, чего принесть.

Причёсанный на пробор, коренастый жилистый парень в расстёгнутой косоворотке с закатанными по локоть рукавами принёс в барскую спальню крынку ядрёного огуречного рассола и ведро ледяной воды. Камердинер деловито выпятил нижнюю губу, что проделывалось всякий раз перед нелёгкой, ответственной работой. Он скинул сюртук, аккуратно положил его на стул и тоже подвернул рукава сорочки. Не обмолвившись ни словом, двое неслабых прислужников кое-как стащили с кровати невменяемого Афанасия и окатили с головы по пояс. Эта радикальная метода отрезвления была утверждена хозяином и применялась нечасто. Между тем, Афанасий Алексеевич очнулся. Рассол окончательно привёл его в чувства, а имя дамы, удостоившей визитом, взбудоражило невероятно.

Спешное, но тщательное умывание. За причёсыванием и одеванием Афоня жевал мускатный орешек, чтоб перебить похмельный угар. На всё про всё - четверть часа. И вот, благоухая свежестью, он на ходу расправил рюши на обшлагах крахмальной сорочки, застегнул среднюю пуговицу сюртука, прихлебнул крепчайший кофе, услужливо поданный Глафирой, наконец, распахнул двери гостиной:

- Счастлив видеть вас, Елизавета Аркадьевна…

Не улыбаясь, не отвечая на восторженное приветствие, она протянула ему открытую ладонь, будто призывала помощь.

- Брат Дмитрий Алексеевич очень болен…

Они немедля выехали в подмосковное имение генерала Столыпина.

Успели. Дмитрий словно поджидал Афанасия. При последнем вздохе умирающий обвёл родных потухшим взглядом и прошептал:

- Простите…

Настигли отголоски недавних столичных событий.

По Москве поползли слухи, будто бы легендарный богатырь, герой войны, военный теоретик, генерал-майор Столыпин как-то связан с Петербургскими заговорщиками потому и застрелился.

Несомненно, какая-то связь имела место. Со многими, кто вывел солдат на Сенатскую, Дмитрий Алексеевич хаживал под пули. Руководитель Южного тайного общества полковник Пестель, арестованный до событий 14 декабря, служил под началом генерала и являлся близким другом. Но чтоб могучий витязь, как называли корпусного командира боевые товарищи, наложил на себя руки, опасаясь ареста и ответственности, в такое мог поверить недалёкий обыватель, совершенно не знавший Дмитрия Алексеевича.

Афанасий настоятельно пресёк распространение измышлений о самоубийстве брата, оградив семью от вздорных комеражей. Добрым участием он поддержал овдовевшую Екатерину Аркадьевну с трёхлетним сыном на руках.

Из-за празднования Святого Богоявления похороны генерала были отложены на несколько дней. Меж тем, Афанасий Алексеевич разослал скорбное известие родным во все края России. Братья и сёстры вновь погрузились в траур. Независимо от прочих, каждый решил для себя, что на сороковой день обязан посетить могилу Дмитрия.

К безрадостному путешествию приготовилась и Елизавета Алексеевна. Шестьсот вёрст по морозу – путь нелёгкий. Она не помыслила взять с собою Мишеньку и тяжко ожидала грядущую разлуку. Впервые после смерти дочери ей приходится оставить дорогое дитё.

Пребывая в трауре, взрослые члены семьи Шан-Гиреев и сама госпожа Арсеньева явно ни в чём не ограничивали детей. Маленькие непоседы вели привычный образ жизни, разве что, шумели меньше. Днями Елизавета Алексеевна могла сколь угодно долго наблюдать за внуком гуляющим, играющим или занятым уроками, притом немного успокаивалась. Но вечерами неуверенность возвращалась, порождая одолевающие сомнения: «Ехать ли? Поеду. Поеду… Мишель останется с семьёй любимой тётеньки. Маша присмотрит… Ах, вдруг мальчик затоскует без меня? Не дай Боже, заболеет…»

Скорбящая душа металась между сестринским долгом и ничем не обоснованным страхом за одиннадцатилетнего благополучного ребёнка. Тем не менее, бабушка собиралась в дорогу. В сопровождение она назначила бессменного порученца и одну из горничных.

Чтоб распознать состояние Мишеля, накануне отъезда Елизавета Алексеевна призвала его в свою комнату. Поджидая, она расположилась в кресле и перебирала в уме нюансы предстоящей беседы. Знакомый топот быстрых ножек отвлёк от размышлений. Сердцебиение участилось. Взор самопроизвольно обратился ко входу. Скрипнув от сильного напора, дверь с шумом распахнулась. Ворвавшийся поток радости нарушил стройность бабушкиных мыслей.

Расставив руки в стороны, пыхтевший как самовар Михаил задержался на пороге. Покачиваясь с пятки на носок, он перевел дыхание, тряхнул головой:

- Бабушка! Ты звала?

Рассеянно улыбаясь, она кивнула.

- Пойди ко мне, дружок.

Внук ещё пару раз качнулся, спрыгнул с порожка и прикрыл дверь. Одёрнув курточку, он шагнул к протянутым навстречу рукам.

Елизавета Алексеевна приобняла Мишу.

- Родной мой, завтра поутру я отъеду в Москву.

Он сдвинул бровки, опустил глаза и вздохнул, приклонив голову к её плечу:

- Знаю. Ты поедешь, чтоб помянуть дедушку Димитрия. Тётенька объяснила: через неделю мы тоже будем поминать нашего генерала. Тётенька поведёт нас в церковь. Потом будет обед, потом дядя Павел расскажет нам, как дедушка воевал под командой Кутузова...

Елизавета скрепилась, не позволяя слезам выкатиться наружу.

- Разумный мой, - поцеловала в лоб и тихо продолжила, - милый, я ворочусь через две недели. Через четырнадцать дней. Бог поможет, ворочусь быстрее. Ты не скучай без меня. Учись прилежно. Слушайся дядю Павла, тётеньку слушай, не шали очень…

Михаил вздохнул, чуть отстранился. Не поднимая глаз, стал перебирать складки её шали:

- Буду хорошо себя вести. – Взглянул исподлобья, - бабушка, можно я пойду. Можно?

Рассудительность внука и явная заинтересованность в чём-то более важном, нежели разговор с нею, притушили бабкину тоску. От груди отлегло. Она поправила Мишину чёлку, перекрестила.

- Господь с тобою, Мишель.

На следующее утро Елизавета Алексеевна сдержанно распрощалась с домашними. Чтоб не расплакаться, поторопилась выйти на улицу.

Вдруг Мишенька громко крикнул вдогонку:

- Бабушка! Я провожу! До возка провожу, позволь, бабушка, – устремив на неё молящий взгляд, он засуетился, неуверенно шаркнул вперёд, в сторону…

Лишняя минута с дорогим внуком неимоверно сладка и тяжела: «Ещё раз обнять моё сокровище, тут же оторвать от себя на две недели. Превыше сил моих. Но Мишель желает проводить. Надобно выдержать мучительное расставание…»

Она собралась с духом, ласково улыбнулась и обратилась к гувернёру:

- Капе, помогите Михаилу одеться.

Не сознавая напутствия племянницы, вся в себе, Елизавета Алексеевна пожимала медную дверную ручку. Наконец, Мишенька собрался. Отрешённая приобняла внука, и они вышли на улицу.

На крыльце бабушка совершенно ослепла. В воздухе что-то летало, прикасалось к разгорячённому лицу и больно покалывало. Дышалось с трудом, вязкий холод давил на грудь. Где-то рядом храпели, гремели сбруей лошади. Елизавета щурила глаза, пытаясь разглядеть, но морозная муть и яркое солнце надёжно скрывали серую тройку. Возок чернел единственным ориентиром, к нему она повела своего провожатого.

«Надобно скрепиться. Надобно. Не должно рыдать при ребёнке. Перетерплю, пока возок не отъедет…»

Они остановились. Внук потянул её за руку:

- Бабушка!

Лиза попыталась глубоко вдохнуть, но тревога не пропустила воздух. Превозмогая, она присела перед мальчиком, печально улыбнулась, оглаживая его плечико:

- До свидания, родной. Я…- не договорив, умолкла.

Миша вдруг весь напрягся, прижал горячие ладошки к её щекам и впился умными глазами, блеснувшими мольбой. От пронзительного, недетского взгляда по всему телу побежали мурашки: «Господи, сие было! Мишенька так смотрел на меня незадолго до смерти Маши. Обещала не оставлять его, а теперь уезжаю…»

В следующее мгновенье до слуха дошёл непривычно тихий, дрогнувший голосок:

- Прошу тебя, не уезжай!

Горло заткнулось подкатившим комком. Молча качнув головой в знак безоговорочного согласия, бабушка прикрыла ресницы. Две бесконтрольные слезинки покатились по щекам, но это уж не заботило, потому что она приняла решение.

Елизавета коснулась губами Мишиных глаз и призывно вытянула руку в сторону, где, как она полагала, должен стоять порученец. Максим Иванович помог подняться. Прижимая внука к себе, она распрямилась. Вздохнула полной грудью сладкую свежесть. Разглядев тонкое кружево порхающих снежинок, экипаж и провожающих, вышедших на крыльцо, бабушка улыбнулась озабоченной Марье Акимовне. Уверившись, что к ней воротилась способность дышать, видеть и говорить, приказала:

- Разбирайте возок. Станем поминать Дмитрия Алексеевича дома.

Солнце царило в безмолвном пространстве. С просветлённых небес опускалась сверкающая вуаль. Восхищённый ветерок колыхал мельчайшие снежинки, они парили меж небом и твердью, окутывая всё вокруг голубовато-серебристым инеем. Кисейное убранство придавало облачную мягкость снегам, невесомость деревьям, кустам, усыпляло студёной загадочностью людские дома и прочие рукотворные строения. Морозный, искрящийся воздух привёл в порядок мысли, приятно остудил лицо. Елизавета Алексеевна почувствовала облегчение.

- Как всё сияет! И дышится легко.

Совершенно счастливый Мишель потянул бабушку за собой, по расчищенной от снега аллейке:

- Пойдём, посмотрим медвежью семью, какую мы с Ником вчера слепили. Я из окна видел: теперь медведей снежинками припорошило, они лохматыми сделались. Стоят, будто живые. Пойдём, бабушка, я покажу тебе наших медвежат…

Сам того не ведая, внук оградил Елизавету Алексеевну от острой боли ещё одной потери, какая непременно довела бы её до крайнего отчаяния, настигнув вдали от дома, вдали от любимого человечка.

Беда случилась в Москве, на следующий день после сороковин по брату Дмитрию Алексеевичу. Десятого февраля скончался дорогой кузен, крёстный покойной Марии Михайловны, предводитель дворянства Московской губернии, блистательный генерал Василий Дмитриевич Арсеньев. Как бы там ни было, в родных стенах, в кругу дружного семейства племянницы, рядом с ненаглядным Мишелем, дающим силы, питающим, словно живительный родничок, Елизавета Алексеевна пережила очередную утрату, смерть родственника, какой искренне радел за будущность её внука.

Спустя неделю, в часы поминовения дочери, она с закатом уединилась в церкви Марии Египетской. Всю ночь бабушка разговаривала с почившими родными. Всю ночь молилась об ушедших, о ныне живущих. И впервые усердно о себе самой.

«… Господи, Тебе угодно забрать многих близких, на кого раба Твоя могла опереться в грядущем определении Мишеньки. Приемлю! Всё приемлю, Господи, не ропщу. Святый Боже наш, Иисусе Христе, дерзаю просить о себе, грешной. Сохрани, Господи, рабе Твоей Елисавете здравую голову и крепость тела. Невозможно нынче болеть, дряхлеть да глупеть. Сохрани рассудок, Боже милостивый, силушку не отнимай! Хотя бы до времени, пока дитё дорогое не подниму на ноги. Прости мя, грешницу, за гордыню! Смилуйся, Богородица - Заступница! Ради Мишеньки, укрепи, поддержи! Вся во власти Твоей. Сознаю дорогу, Тобой, Господи, определённую: нужна внуку. Пока ещё очень нужна…»

Едва улеглись скорби, Елизавета Алексеевна вновь пустилась в долгие переговоры по поводу приобретения соседнего поместья для Марии и Павла Шан-Гиреев. Хозяева Апалихи решили не упускать выгоду и подняли цену. Но это не остановило деятельную тётушку. Чтоб помочь племянникам выкупить хорошие земли, примыкающие к её угодьям, она заложила в опекунский совет своё собственное имение[i], получила необходимую сумму и в тот же день сполна расплатилась за вожделенную Апалиху.

Весной зарождаются надежды, с весной грядёт обновление, побуждающее отступить холода и горести. Первая оттепель завершила череду траурных дней, добавивших морщинок лицу бабушки Лизы да седины её пышным волосам. Однако, прежде чем и нам перелистнуть страницы, наполненные печалью, нельзя не помянуть ещё один безвременный уход.

На Светлой седмице в доме госпожи Арсеньевой по традиции творилось пасхальное веселье, принимали гостей. К полудню третьего дня в Яковлево приехали князья Мансуровы с наследниками. Мария Акимовна организовала для ребятишек затейки с расписными яйцами. Игры продолжились и после праздничной трапезы, а бабушка как-то незаметно отстранилась от общей кутерьмы. Она приняла почту, удалилась к себе, оставив шумных гостей на попечение молодых племянников. Гости не сочли за неучтивость отсутствие радушной хозяйки.

Письмо, отправленное из Праги в конце зимы, напомнило о недавних горестях. На сей раз смерть случилась в семье друга. Вовсе не помышляя омрачать Пасху, безутешный доктор Кожак поделился с пани Элизабет великой потерей: его маленькая Ангелина не перенесла тяжёлую болезнь и умерла, а супруга в отчаянии онемела.

Затаившись даже от слуг, тихо сокрушаясь, Елизавета Алексеевна дочитала безрадостное послание, опустившись на колени перед образами…

Тем временем Мишель так раззадорил всех, что почтенный князь вслед за Павлом Шан-Гиреем не удержался, вспомнил детство.

Иван Фомич Мансуров был не высок, полноват, остроумен и незлобив. Рыжевато-седые локоны обрамляли округлое лицо с маленькими глазками неопределённого цвета, мягким небольшим носом и пухлыми губами. Вся эта пушистость и рыхлость породила меж соседями доброе прозвищем «князюшка».

Напевая что-то весёлое, Иван Фомич заявился на кухню, где до слёз рассмешил поварих. С прибаутками, с поговорками он наполнил карманы разрисованными яйцами. Довольный собой вернулся в залу. Переминаясь от нетерпения с ноги на ногу, попеременно ощупывая оттопыренные полы сюртука, князюшка занял очередь к деревянной горке, чтоб вкупе с ребятишками катать писанки, выбивать для любезной княгинюшки забавные, вкусные подарки.

Не было предела ликованию состязавшихся и зрителей шутливого турнира, равно как не иссякали запасы призов, какие проворные горничные-хохотушки только успевали подкладывать на коврик перед желобком.

В пылу азарта дети не замечали скорое наполнение своих корзинок пряниками, леденцами, греческими орешками, фигурным шоколадом, солдатиками, свистульками и прочими игрушками. Мишенька обратил внимание на богатый выигрыш, когда крашеных яиц, служивших битками, не осталось вовсе. Дивясь небывалой удаче, мальчик повесил на руку тяжёленькую корзинку, отошёл в сторону, огляделся с мыслью порадовать бабушку. Не узрев её среди наблюдающих за игрой, кинулся искать по дому.

Словно порыв тёплого, расшалившегося ветерка распахнул дверь в комнату Елизаветы Алексеевны. Быстрые, зоркие глазки выхватили из пространства сгоревшуюся фигуру, и вздох разочарования запер в горлышке победные выкрик. Разгорячённый Мишель живо сообразил, что бабушка молится, и замер на пороге. Переведя дух, мальчик осторожно прикрыл за собою дверь, на цыпочках прошёл к низенькой скамеечке, стоящей у кресла, присел на краешек, водрузил переполненную корзинку на колени и стал ждать.

Елизавета не расслышала прерывистое детское дыхание и кошачьи шаги. Всем существом, обращённым к Богу, она восприняла некий посыл свыше, открывший присутствие внука. Вздохнула. Повторяя про себя молитвенные слова, крестообразно утёрла слёзы и, спрятав платок за манжетку, поднялась на ноги.

- Мишенька. Это ты, голубчик мой…

Он подпрыгнул к ней, едва удерживая корзинку на вытянутых руках.

- Бабушка, посмотри, сколько я выиграл! Больше, чем в прошлом году! Право же, больше!? – заглянув в бабкино лицо, Миша почувствовал неладное. Вмиг сделался серьёзным. Опустил руки, заговорил тише: - Ты плакала? Бабушка, отчего ты плакала? Праздник же, а ты плакала. Что случилось? У нас опять кто-то умер?

В который раз ребёнок потряс её своей необычайной проницательностью.

«Господи, детка моя, будто мысли читает. Но как можно сказать Мишеньке о бедной девочке?! Никак нельзя. Ох, нельзя, нельзя…»

И она утаила горькую правду, направив внимание внука на драгоценную корзинку.

- Молилась за тебя. Растрогалась, всплакнула. А ты у меня вон, какой молодец! Ловок беспредельно. Сколько богатства накатал!

- Бабушка, бабушка, с нами Иван Фомич и дядя Паша играли. Иван Фомич для княгини, дяденька для тётеньки сюрпризы выигрывал, а я для тебя, – мальчик с гордостью протянул ей корзинку, – возьми!

- Спаси Бог, родной! Кушай сам, угости всех.

- Бабушка, возьми хоть шоколадную шишку, ты же любишь! И сахарного петушка возьми. Я самого красивого выбил! Разверни фольгу, в серединке должна быть ягодка иль орешек. Алёнка по секрету сказала. Пожалуйста, пожалуйста, возьми, баба…

- Благодарю, душа моя. Пойди, Мишенька, набери ещё крашенок да играй на здоровье.

Он беспечно махнул рукой в сторону двери:

- О-о! Дядька Максим уж приготовил новую корзинку. Тётенька Маша обещала поиграть с нами в «шапки» и «за двумя зайцами». Я побегу. Можно?! Приходи, бабушка! Непременно приходи посмотреть на меня…

Простое участие обожаемого ребёнка вернули расстроенной женщине душевное равновесие, с каким она вышла в гостиную и в каком пребывала вплоть до позднего вечера, пока не села писать ответные соболезнования доктору Алешу.

Несчастье, случившееся в семье Кожак, исподволь нагнетало тоску на Елизавету Алексеевну. Днём позже она открыла печальную новость племяннице. Марья Акимовна искренне поддержала великодушную тётку в молитвах за почившего маленького ангелочка и предложила, чтоб ради спокойствия дорогого Мишеля с этой поры никто не вспоминал милую девочку, пробудившую в юном, но уже пылком сердце, первую любовь.

[i] Научно-публикаторский журнал Вопросы биографии М.Ю. Лермонтова. №3/ Ред. Д.А. Алексеев. – М., 2008. – 226с.

Глава 5.1 Московские испытания…Середниково

В долгожданный день сентября 1828 года правление Московского Университетского Благородного Пансиона постановило утвердить Михаила Лермонтова пансионером четвёртого класса. Зачисление происходило в торжественной обстановке большого зала, куда к назначенному часу явились новые воспитанники в сопровождении родителей и родственников, превысивших втрое число учащихся.

Средь пёстрого, гудящего как улей собрания выделялась пожилая высокая женщина с серебристой проседью в пышных волосах. Неброская французская шляпка с изысканными тёмно-синими кружевами, строгое чернильное платье, отливающее морской волной, подчёркивало статность и гордую осанку, а лакированная трость, на которую она слегка опиралась, предавала неспешной походке подлинную царственность. Незнакомые люди кланялись и почтительно расступались, когда она шествовала с внуком по центральному проходу. Не выдавая внутреннего смятения, Елизавета Алексеевна созерцала окружающих, вежливо отвечала на поклоны. Она старалась держаться уверенно, не позволяя себе ни тихих причитаний, ни громких вздохов, ни нервических восклицаний, какие неслись отовсюду и бесконтрольным гомоном повисали под сводами зала.

За родовитой дамой уверенно ступал крепкий подросток. По случаю зачисления в Пансион Мишель был аккуратно подстрижен и одет с иголочки. Добротный студенческий костюм сверкал пуговицами. Начищенные до зеркального блеска башмаки, казалось, отражали сияние огромной люстры. Разумеется, в обширном собрании нашлись и такие, кто обратил внимание на умный взгляд глубоких глаз юноши.

Магистр Зиновьев Алексей Зиновьевич готовил Мишу Лермонтова в Пансион и благоговел перед госпожой Арсеньевой. Это был мужчина средних лет, среднего роста и средней комплектации. Однако, он обладал весьма цветистым лицом. Густые тёмно-коричневые брови ровными прилизанными дугами обрамляли выпуклые зелёные глаза, а маленькие напомаженные усики рыжеватого оттенка венчали чётко обрисованные розоватые губы. Греческая горбинка тонкого носа каждый март покрывалась веснушками, которые к лету расползались на щёки и бледнели вместе с остывающим по осени солнышком. При всём том Алексей Зиновьевич не был рыжим. В молодые лета волнистая зиновьевская шевелюра имела угольный цвет, теперь кое-где посерела и поредела.

Магистр заметил Елизавету Алексеевну издали. Лавируя меж стульями, обходя собравшихся дворян, он пробрался к ней, поздоровался и услужливо проводил на удобное место во втором ряду от кафедры. Как многие мальчики, Михаил отказался присесть и встал в проходе подле бабушки.

На подиуме возник тонкий, весь какой-то зеленоватый, похожий на молодой бамбук инспектор и выразительно огласил приказ. Затем вперёд вышел толстый профессор с отвисшими бульдожьими щеками. Попыхивая, причмокивая губами, пожимая мясистые пальцы, улыбаясь на все стороны, он любезно представил классных воспитателей, как представляют гостям членов семьи. После сделался серьёзным. Постарался опустить руки, но из-за полноты тела они топырились, никак не хотели прижиматься к бокам. Неуклюже сцепив пальцы на животе, профессор велел новоявленным пансионерам по мере оглашения списков выходить вперед и строиться в линейку, всяк возле своего наставника. Предоставив слово бамбуковому инспектору, у которого круглы были только серые глаза да золотые пуговицы на мундире, добродушный толстяк бочком отступил на второй план.

До этого момента Михаил с интересом разглядывал преподавателей, подмечая физиономические особенности. Вдруг волнение обуяло. Смешливость улетучилась. Рука сама собою потянулась к спинке стула, на каком сидела бабушка. Указательный и большой ноготки принялись тайком ковырять гобеленовую обивку. Прислушиваясь к незнакомым именам, юноша в нетерпении вытягивал шею, привставал на носки, чтоб лучше рассмотреть будущих однокашников. Лишь бабушкина невозмутимая сосредоточенность понуждала с достоинством ожидать своей очереди. Услышав фамилию Лермонтов, Миша весь замер на цыпочках и пока не сделал первый шаг, так и не опустился на пятки.

В те минуты взоры окружающих были устремлены на громогласного худого инспектора и суетливых классных надзирателей, которые ставили выходивших вперёд новичков плечом к плечу, формируя из детей напряжённые зеленовато-серые стеночки. Смущение и неосознанные движения Михаила стали явными лишь для Елизаветы Алексеевны. С виду спокойная, а в душе натянутая струной, она взглянула на внука, качнула головой, трепетно сжала его пальцы, нагретые трением о плотную обивочную ткань, и тихо изрекла:

- Зовут, Мишель. Пора, - благословляя, отпустила от себя, - в добрый путь, родной. С Богом!

Сквозь гул, висевший над собранием, чутким слухом Михаил воспринял сердечные слова, одёрнул курточку, резко кивнул и, твёрдо ступая, пошёл к воспитателю четвёртого класса. Провожая его долгим умилённым взглядом, Елизавета Алексеевна безмолвно повторяла слова молитвенного напутствия.

Так солнечным осенним днём Михаил Юрьевич вступил в ряды пансионеров, точнее, полупансионеров. Он не жил при университете и после учебного дня возвращался на Поварскую улицу, во владения мадам Костомаровой, где бабушка снимала квартиру. Дом располагался вблизи университета, до Пансиона можно было добежать за каких-нибудь несколько минут. Несмотря на то, шесть раз в неделю к восьми часам утра маленький хроменький гувернёр Пьер Жандро отвозил своего подопечного на занятия в экипаже, а вечером, ровно в четверть седьмого, также чинно забирал его.

По просьбе попечительной Елизаветы Алексеевны магистр Зиновьев честно производил негласную опеку над учеником Лермонтовым. И старался он далеко не бескорыстно: ежемесячное вознаграждение от госпожи Арсеньевой являлось хорошим подспорьем к казённому жалованью.

Что до Михаила, то он не ощущал на себе дополнительный надзор и, вряд ли, нуждался в подобной заботе. Прежде, на домашних уроках, внук Елизаветы Алексеевны никогда не маялся верхоглядством, а уж в стенах престижного учебного заведения с головой окунулся в учёбу. В самом что ни на есть прямом смысле, Миша увлечённо усердствовал на всех предметах. Интерес к неизведанному только ширился и возрастал, захлёстывая пытливую натуру.

Выходило, бабушка платит немалые деньги ради собственного успокоения. Не сознавая бесполезность расходов, она тешила себя рассуждениями такого рода: Мишель постоянно находится под добрым взглядом, она в курсе его дел, значит, не надобно досаждать ребёнку, отвлекать частыми расспросами.

Михаилу, действительно, было чем заняться. Воспитанникам Пансиона преподавался полный курс гражданских и военных наук, кроме того в обязательном порядке: гимнастические упражнения, любимые подавляющим большинством мальчиков; всевозможные искусства, какие жаждали лишь немногие способные и одарённые, прочие же тянули эту изящную лямку, так сказать, для малого развития своей бездарности.

Как бы ни был длинен список, всё же уточним дисциплины, чтоб иметь более полное представление об учебных нагрузках пансионеров. Учащимся вменялось в обязанность усвоить начальные сведения дифференциального и интегрального исчисления; римское право, римские древности; русские государственные и гражданские законы, эстетику, дипломатику, статистику; обширный цикл естественных наук, включающий физику, минералогию, зоологию, ботанику; курс всеобщей истории, изучающий войны, сражения, статьи мирных договоров, биографии и оценки деяний знаменитых полководцев, политических деятелей и монархов. Параллельно с этим довольно много времени уделялось военным наукам: тактике, стратегии, артиллерии, фортификации. А ещё пансионеры подробно знакомились с античной архитектурой, философией; постигали латинскую и немецкую словесность, начиная со средневековых и заканчивая современными авторами; изучали французскую словесность с эпохи Возрождения; особое внимание уделялось преподаванию русской словесности и теории литературы.

Право, при таком многообразии сложно заниматься всеми предметами в равной степени прилежания. Тем не менее, Мише удавалось. К вышеперечисленной учебной нагрузке он брал уроки по словесности и началам высшей математики. Не потому что не успевал, напротив, слишком успевал, оттого жаждал большего. Бабушка поощряла тягу к знаниям, щедро оплачивая дополнительные профессорские часы.

Вернувшись из Пансиона, Михаил не предавался праздному отдохновению, а читал, как выражалась Елизавета Алексеевна, «пока глаза не слипались». Мало сказать, что подобное рвение и последующие успехи на контрольных испытаниях радовали бабушку, счастливая бабушка гордилась золотым мальчиком.

«19 декабря 1828 года. Москва.

Дорогая племянница Марья Акимовна, прими от меня, от внука моего Михаила сердечные приветы да пожелания крепкого здоровья всему твоему семейству! Поклонись супругу Павлу Петровичу, поцелуй милых детушек.

Машенька, получила добрую весточку: все вы пребываете в благополучии, а ты, голубушка, вновь ожидаешь малютку. Пусть Богородица хранит, пусть оберегает тебя до срока! Стану молиться о твоём лёгком бремени, о счастливых родинах.

Павлу Петровичу нынче же отпишу искреннюю признательностью за немалые хлопоты по сохранению фундамента Архангельской церкви. Тебе, голубушка, низко кланяюсь за поддержку мужа в сём богоугодном деле. Уповаю, Господь даст сил продолжить строительство во славу Небесного покровителя моего незабвенного Михаила Васильевича.

Божьей милостью Мишенька здоров. Учится прилежно. Вакации близки. Завтра предстоит последний в этом году экзамен. Теперь мой разумный усердно занимается у себя в кабинете. Недавно заглядывала к нему: ходит, читает, сам себе доказывает. Грешница залюбовалась да на миг запамятовала, ради чего явилась к занятому ребёнку. Мишенька заметил, не рассердился. С улыбкой воспринял мои намерения писать в Апалиху, велел всем кланяться, а тебе, милая Марья Акимовна, велел передать: целует твои белые рученьки. Пишу сие без украшательств, дословно, как мой внук изволил выразиться. Также Мишель просил отписать: завтра пройдёт испытание, после непременно пошлёт тебе подробный отчёт о баллах.

Не помедлю похвалиться, ведь ты, душа моя, как никто на этом свете, разделишь со мною беспредельную радость, беспредельную гордость за нашего Михаила.

Третьего дня заходил ко мне Пётр Афанасьевич Мещеринов[1]. Из личного интереса он присутствовал на открытых испытаниях по русской, латинской словесности. Пётр Афанасьевич сообщил, дескать, со вниманием слушал блистательные ответы Мишеньки и явился с тем, чтоб открыть своё великое восхищение.

Вообрази, Машенька, попечительный отец со слезами откровенного сожаления признался: его старший сын, какой учится в пятом классе, гораздо слабее нашего Миши во всех предметах. Сие обстоятельство обескуражило. Старшенький Мещеринов всегда казался мне усидчивым, старательным мальчиком. Разумеется, пожелала успехов Петруше, приободрила Петра Афанасьевича, поблагодарила за лестный отзыв о внуке, притом пообещала хранить втайне от добрейшей его супруги признание насчёт средних способностей сына, дабы поберечь нервы, поберечь материнское самолюбие тёзки Елизаветы Петровны.

Вчера вечером навестил меня наш бывший репетитор Алексей Зиновьевич. Магистр заверил: и на сей раз, Михаил будет одним из лучших испытуемых. Предварительные баллы отменные. Прилежание на высоком уровне.

Раскрою тебе, Машенька, ещё одну новость от господина Зиновьева, какая только через день получит право выйти из разряда секретов. Днями на учебном совете шёл хвалебный разговор о нашем Михаиле Юрьевиче. Уже присуждён один приз за успехи, возможно, будет второй. Профессора постановили, ежели на завтрашних испытаниях Мишель покажет высший балл, то его переведут в пятый класс, поскольку по знаниям, по прилежанию Михаил Юрьевич достоин учиться не в четвёртом, а в пятом классе.

Маша, так рада, так рада, что слов не нахожу передать тебе своё блаженство!

Однако ж, не смею сказать Мишеньке. Страшусь возбудить мальчика, тем самым навредить. Укрепи, Богородица! Надобно смиренно переждать сутки. Завтра поутру, как Мишель уедет в университет, отправлюсь в церковь, помолюсь, дабы у моего разумного всё получилось. Таковы сиюминутные чаяния.

Добрейшая моя, ты всякий раз беспокоишься о моём здоровье. Благодарю сердечно! Божьей милостью да твоими молитвами зубы мои успокоились. Военный доктор, коего рекомендовал братец Афанасий Алексеевич, оказался весьма искусен. Вмиг избавил от дурного, остальные подлечил целебными настоями. Уж который день зубные боли не тревожат совершенно.

В предыдущих эпистолах поминала тебе об удачном расширении нашего московского общества новыми знакомыми, живущими по соседству. Мои первые впечатления о господине Лопухине[2] и его детях не изменились. Право, сия славная фамилия также любезна нам, как Мещериновы и Столыпины. Поскольку о хороших людях писать отрадно, с удовольствием повторюсь: умудрённый летами глава семейства весьма приятный собеседник, а наследники благовоспитаны, умны. К сожалению, с наступлением зимы Александр Алексеевич расхворался. Мы виделись не часто, нежели хотелось бы. Теперь почтенный отец поправляется, за ним ухаживает старшая дочь. Марья Александровна аккуратно ведёт хозяйство, опекает младших.

О Марии скажу особо: великодушная, хорошо образованная. Очень достойная девушка, хотя, как уж писала тебе, вовсе не красавица. Мои первоначальные догадки укрепились. Мишель, действительно, потянулся к ней за советом, за словом ласковым. Девица откликнулась добрым вниманием, какое сродни материнской отзывчивости.

Мишель сдружился с ровесником Алёшей Лопухиным. Оба по-прежнему увлечены военной историей, рисованием, лепкой. Иногда шалят, устраивают шумные турниры. Дом вверх дном. Но, ежели того не случалось бы, в пору встревожиться здоровьем мальчиков.

Не могу не отозваться с умилением о младшей дочке Александра Алексеевича. Право же, невозможно не любить Вареньку. На личико миловидна, душою сущий ангелочек. Манерами: в меру застенчива, в меру весела.

Машенька, открою тайное! Полагаю, сия барышня тронула сердечко нашего пылкого юноши. Относительно последнего оговорюсь, то лишь мои предчувствия. По твоему совету, не пытаю внука о симпатии. Оное и не потребно. Всё любование отражается в Мишиных сияющих глазах. Благодарна Господу, ещё способна воспринимать трепетание родной души, сокрытое от прочих.

Дорогая племянница, как же ты разгадала натуру Мишеля! Золотой мой любит женское общество, жаждет благоволения к себе. Слава Богу, сие не мешает учёбе. Уповаю: союз чуткого сердца да светлого разума позволит распознавать пустышек середь девиц, а в будущем наш Михаил Юрьевич не обратится ни в пошлого ловеласа, ни в закоренелого бобыля.

Мы с Мишенькой бываем у Лопухиных также часто, как и у вдовы досточтимого брата Дмитрия Алексеевича. Дети совместно посещают уроки танцев.

Сноха Екатерина Аркадьевна божьей милостью здорова. По-прежнему аккомпанирует, помогает Мише совершенствоваться в игре на скрипке. Сынок её, мой племянник Аркашенька, щедро одарён талантами. Более всего обожает музицировать, равно, как и беситься с Мишелем. Отчего дом нашего покойного генерала либо дивной музыкой полнится, либо от беготни ходуном ходит. В минуты бурного веселья мы с любезной Екатериной Аркадьевной поддерживаем терпение друг друга, не ропщем на детей. Однако тишина всё же случается у Столыпиных. Отдохновение посещает дом, когда к хозяйке заезжает сестра Елизавета Аркадьевна Верещагина со своей дочкой и компаньонкой Сушковой, какие по возрасту несколькими годами старше Мишеля.

Сашенька Верещагина мила, не глупа. Её подруга Катерина, как мне показалось, слишком остра на язычок, чрезмерно кокетлива. Тем не менее, сии юные девицы оказывают на шалунов благотворное влияние. В присутствии барышень Верещагиной и Сушковой мальчики ведут себя степеннее.

После непринуждённого вращения в кругу сверстников Мишель всякий раз бывает очень доволен. С сынами Мещериновыми да Алёшей Лопухиным у него образовалось обширное товарищество, кое не испытывает недостатка в общении с благонравными девицами.

По сему поводу, Машенька, хочу поведать тебе одну задумку. Ты непременно поклонись от меня Павлу Петровичу да обсуди с супругом моё предложение: приглашаю вашего сыночка Акимушку к нам на жительство.

В твоём положении, дорогая, обременительно обучать двух сынков-непосед. В квартире нашей уютно, просторно. Учителя приходят регулярно. А уж как обрадуется Мишель приезду кузена, ты себе представишь легко. Мальчики испокон чудесно ладили, вновь станут вместе заниматься, играть.

Я хорошо плачу господину Зиновьеву, с Мишей же у магистра нет хлопот. Полагаю, дабы оправдаться предо мною, дабы не потерять дополнительный заработок, Алексей Зиновьевич с удовольствием станет давать потребные уроки Акиму. Не сомневайтесь, условия имеются. О деньгах на содержание сына даже не помышляйте заботиться! Пока в силах, всё беру на себя. Мои доходы вам известны. А на что же тратиться, как не на детей? Решайтесь, дорогие мои Павел Петрович и Марья Акимовна. Остаюсь в ожидании вашей воли.

Машенька, прими моё благословение с пожеланием здоровья да всяческого счастья. Поцелуй от меня мужа Павла Петровича, обласкай милых деток: Акимушку, Алёшу, Катеринку.

От Мишеля передаю вам поклоны да нежные поцелуи. Вскорости сам напишет. Надеюсь, только радостное.

Искренне Ваша тётя Елизавета»

Без преувеличения, следующие полгода можно назвать удачными и даже счастливыми для Елизаветы Алексеевны, ведь все её чаяния исполнились. По решению учебного совета в январе Михаила перевели в пятый класс. С нарастающим интересом он постигал новые предметы, блистая разносторонним дарованием на фоне серой посредственности большинства пансионеров. Искушённые университетские профессора воздерживались от частых похвал и предъявляли Михаилу Лермонтову особые требования. Попечительная бабушка не волновалась на сей счёт, сердцем чувствовала внука. А успехи творились у неё на глазах, доставляя огромное удовольствие, приумножая гордость.

К Крещению в Москву привезли Акимушку Шан-Гирея. Будни Елизаветы Алексеевны пополнились заботами ещё об одном внуке.

В майский день, когда Миша успешно сдал очередные испытания и был переведён в шестой класс, прилетела новость из Апалихи: Марья Акимовна благополучно разрешилась четвёртым здоровеньким ребёнком. Искренне сопереживая счастливым племянникам, Елизавета Алексеевна догадалась по манере изложения, что Павел Петрович вновь пребывает в родительской эйфории. От умиления нахлынули воспоминания. До мелочей представилось, при каких обстоятельствах двенадцать лет назад тётка Лиза сообщила новоявленному отцу о рождении первенца. И вовсе растрогалась до слёз, читая строчки, где Павел уведомлял о наречении третьего сына в честь ныне здравствующего двоюродного деда, отважного генерала, героя Отечественной войны, командира Ямбургского Уланского полка Николая Алексеевича Столыпина.

На радостях Елизавета Алексеевна засобиралась было в Яковлево, но сноха Екатерина Аркадьевна любезно предложила провести лето в подмосковном имении Середниково. Приметив, как у Мишеля загорелись глаза, самоотверженная бабушка прониклась сложившимися привязанностями внука и усмирила в себе желание навестить Шан-Гиреев, дабы на вакациях не лишать юношу привычного окружения. Неожиданное послание, доставленное курьером из Пензы от младшей сестры Натальи Алексеевны, укрепило решение остаться грядущим летом поблизости от Москвы. Неимоверно расстроило известие о затянувшейся болезни Григория Даниловича, почитаемого верным другом и заботливым опекуном Михаила. Лишь возможность получения консультаций и потребного лечения у опытных московских профессоров затеплила надежду на выздоровление болящего.

Готовясь к приезду Столыпиных, деятельная Елизавета подыскала для них просторный бельэтаж в недавно отстроенном особняке, какой находился в Арбатской части и принадлежал вдове купца Чернова. У той же домовладелицы бабушка сняла для себя и внуков добротный деревянный дом с мезонином, отстоящий от каменного всего в десяти саженях, что позволяло сколь угодно часто видеться с сестрой, оказывать посильную помощь и душевную поддержку Григорию Даниловичу.

Уладив дела в Москве, Елизавета Алексеевна собрала своих мальчиков и выехала в живописное имение покойного брата, где её ожидала известная компания из двух приветливых дам, доводившихся друг другу родными сёстрами, пары легкомысленных девиц и семилетнего племянника Аркаши, жаждущего возобновления шумных игр с Мишелем и Акимушкой.

Четыре года назад внезапная кончина Дмитрия Алексеевича очень сблизила овдовевшую Екатерину Аркадьевну с сестрой Елизаветой Верещагиной, растившей дочь Александрину. С тех пор вдовушки и их дети жили либо в соседних домах, либо под одной крышей, а летние месяцы взяли за обыкновение проводить в прекрасно обустроенном Середниково. В свою очередь, семнадцатилетняя Александрина Верещагина скучала без яркой остроумной Катрин Сушковой, которая рано осиротела и воспитывалась у тётки, потому с удовольствием принимала все приглашения задушевной подруги.

Дворовые судачили меж собою, дескать, при жизни генерала у нас гостевали военные, штатские господа в солидных чинах, а теперь просторный дом обратился бабьим царством. Должно быть, наследник Аркадий, его кузены: пятнадцатилетний Михаил и двенадцатилетний Акимка пока не заслужили мужеского звания от прямодушных крестьян, по любому поводу поминающих добрым словом справедливого барина-богатыря Дмитрия Алексеевича Столыпина.

Впрочем, три разновозрастные вдовы вовсе не обратились деревенскими затворницами и редкий день не принимали заезжих гостей из числа близких знакомых или родственников. Чаще иных в Середниково наведывались семейства Лопухиных и Мещериновых. Так что внука Елизаветы Алексеевны по-прежнему окружали не только старшие девицы-красавицы и младшие кузены-шалуны, но и ровесники, даже однокашники по Пансиону.

Тем не менее, интересы юного Михаила Юрьевича склонились в сторону книг. Магнитом притянуло богатое редкими изданиями собрание двоюродного деда. Михаил взял за правило по окончании завтрака захаживать в библиотеку, где выбирал книгу, затем надолго уединялся в тихом уголке сада. Бывало, начитавшись, он записывал бурлящие впечатления, с лёгкостью зарифмовывал теснящие грудь чувства и, как ни в чём не бывало, возвращался в молодёжную компанию. Преобразившись из утончённого юноши в озорного мальчишку, носился по парку с товарищами. К вечеру растущий организм немного выпускал пар, тогда Миша участвовал в домашних концертах и спектаклях, какие организовывала музыкальная тётушка Екатерина Аркадьевна.

Не изменяя детскому пристрастию к словотворчеству, Михаил сочинял так же увлечённо, как и читал. Он был не по летам самокритичен, хотя наравне с милыми мадригалами, шутливыми эпиграммами из-под пера выходили довольно зрелые стихи. Проверяя свои возможности, Михаил одновременно посягнул на поэму с мистическим героем и на драматическую пьесу, где использовал конфликтные ситуации, образы известных в Пензенской губернии помещиц-тиранок. Сюжеты, формы изложения обдумывались втайне и сохранялись за семью печатями. Юный поэт афишировал лишь крошечную часть написанного.

Катрин и Александрина иногда получали от Мишеля аккуратно свёрнутый листочек со стихотворным восторгом, держась этикета, не высказывались в адрес автора, упивались собственным совершенством.

Так сложилось, что на вакациях, в отсутствии университетских литераторов, главной ценительницей стала бабушка. Из того ничтожно малого, что внук показывал ей, нравилось буквально всё, являя собой ещё один повод для гордости. Это чувство Елизавета с трудом усмиряла в себе, когда беседы в обществе родственников и близких знакомых касались успехов детей. Порой, увлёкшись, она с упоением превозносила разносторонние таланты Мишеля, тем самым невольно задевала материнское или отцовское самолюбие кого-нибудь из гостей. Увы, люди слабы по природе своей. Гордость постоянно искушала ослеплённую обожанием и благочестивое достоинство спасало не всегда.

К ликованию бабушки, Екатерина и Елизавета Аркадьевны неустанно искренне восхищались любознательным юношей, способным к самосовершенствованию. Выслушивая, Елизавета Алексеевна благодарила, причитая: «Истинно, не нарадуюсь на золотое дитя, всё блаженство моё происходит от Мишеля. Все помыслы устремлены на единственного…»

Справедливости ради, и Акимушке Шан-Гирею славно жилось под крылом двоюродной бабки. Щедрого сердца хватало на всех родных. В то лето раз в неделю, невзирая на жару или дождь, Елизавета непременно отправлялась в Москву, где оставалась на ночь, дабы поддержать сестру Наталью, проведать болящего Григория Даниловича.

Так пролетели два летних месяца.

За день до предполагаемого возвращения в Москву озабоченная переездом Елизавета Алексеевна потратила несколько часов на руководство сборами. В залитой августовским солнцем комнате мальчиков она присела на стул возле кровати Мишеля, куда горничная выкладывала бельё и одежду.

Ладная рыженькая девушка в расшитой белой сорочке, в сарафане лимонного оттенка и накрахмаленном снежном фартуке будто светилась изнутри, привнося живую яркость в без того солнечное пространство. Барыня сощурилась от мелькания меж шкафом и кроватью гибкого лучика с длинной косой и усмехнулась забавному ослеплению.

Елизавета Алексеевна перебирала, разглядывая через лорнетку, всякую рубашечку, всякий носочек, и тут же либо возвращала служанке, чтоб та поместила вещичку в дорожный сундук, либо велела отложить в сторону.

- Нет. Эта уж не годится Михаилу Юрьевичу. Рукавчики сделались коротки. - Усмотрев неладное, хозяйка с тихим упрёком, выговорила: - На манжетке пятнышко не отбелилось. Тут дырочка. Шура, что ж не доглядела!? Ах! И воротничок подпоролся…

Горничная замирала, сцепив руки под фартуком. Молча выслушав нарекания, кланялась, словно игрушечный болванчик, и смущённо оправдывалась, по привычке делая певучее ударение на «вай»:

- Не гневайтесь, барыня, не гневайтесь! Христа ради, не гневайтесь… - подхватив тяжёлую ярко-коричневую косу, соскользнувшую с плеча, она продолжила скороговоркой: - Видать, токмо позавчерась содеялось, когда барин Михаил Юрьевич с приезжими барчуками возню на лужайке затеивали. Господин Жандро, Царствие Небесное, при жизни кажный Божий денёк казал непорядки в белье молодых господ, тепереча некому. Десять дён, как схоронили гувернёра. Не гневайтесь, барыня. Пятнышко да воротничок заметила. Не забуду, всё-всё в Москве справлю. Не гневайтесь. Отдам Аксинье отбелить, подштопаю тютелька в тютельку, ничегошеньки видать не будет…

Елизавета Алексеевна вздохнула:

- Да, гувернёр нужен, как воздух. В Москве подыщем солидного, из британцев. Михаил Юрьевич пожелал изучать английский. – Она опустила на колени рубашку, лорнетку и перекрестилась, поминая покойного француза. Прикрыв напряжённые глаза, крепко сжала переносицу тремя пальцами.

Барыня не сердилась на молоденькую горничную за недосмотр. В душе сетовала на проклятого Наполеона, погубившего своей непомерной гордыней множество хороших людей. В который раз Елизавета пожалела хроменького низкорослого Пьера Жандро, вспоминая, как изводили его старые раны, приведшие к безвременной кончине.

А любимая солнышком девушка-лучик извинялась, скорее, для порядка да из уважения. Она не страшилась. С детства знала: негневливая хозяйка рассудит справедливо. Выжидая дальнейшие указания, Шура помышляла о незатейливом, о девичьем. Родилась она за лето до вероломного вторжения бонапартовых армад. Не помнила ни отца, сгинувшего в той кровопролитной бойне, ни рыжекудрую мать, искусную вышивальщицу, не перенесшую горечь вдовства и в тот же год скончавшуюся вторыми родами.

Елизавета Алексеевна открыла глаза и протянула рубашку служанке:

- Не надобно поправлять. Отложи и эту. В Москву не повезём. Отправим с прочими в Яковлево. Там жена управляющего мигом распорядится, своим ребятам перешьёт, иль отдаст кому из дворовых. Далее разберём, что там у нас…

Пересмотрев всё до платочка, Елизавета облегчённо вздохнула. Расправила плечи, сложила лорнетку. В сосредоточенном спокойствии принялась наблюдать, как девушка аккуратно упаковывает вещи внука и внучатого племянника. Рачительная хозяйка легко прикинула, сколько надобно закупить тонкой голландской материи, добротного английского сукна, батиста да шёлка на обновки мальчикам к предстоящему сезону.

Мануфактурные размышления и математические подсчёты прервал вкрадчивый стук в дверь. То явился Лука, старый камердинер покойного брата Дмитрия. Всякий раз, видя сухопарого юркого старичка, Елизавета Алексеевна сдерживала улыбку, поражаясь точности названия, каким наградил его Мишель. Безупречно подтянутый, в тёмно-зелёном камзоле длинноносый прислужник, действительно, напоминал насторожённую ящерку. Несмотря на преклонные лета, он исполнял всё с военной чёткостью. Притом двигался бесшумно и никогда не менял строгого выражения лица.

Приблизившись к барыне, важный Лука с почтительным поклоном возвестил о прибытии посыльного от Афанасия Алексеевича Столыпина. Он подал почтовый поднос, где лежало срочное послание да маленький костяной ножичек, украшенный резьбой.

Удивлённая Елизавета вскрыла сургучовую печать. Вчитываясь в строки письма, она машинально вернула на поднос изящный нож, затем рассеянной рукою махнула в сторону двери и тихо выговорила:

- Ступай, Лука, ступай…

Пока хозяйка читала, расторопная горничная закрыла сундук, а поношенные вещи, предназначенные для отправки в деревню, связала в отдельный узелок. Справившись с работой, девушка встала возле шкафа и в ожидании дальнейших распоряжений сцепила руки под фартуком.

На сей раз, Шурочка заняла себя гаданием: что за новости описал старшей сестре добрый барин Афанасий Лексеич. Первая же догадка показалась ей истинной: «Ой, никак братец ожениться собрались. То-то наша бабушка улыбается, то-то слезу утирает. Видать, сговорены уж. Как бы разузнать, когда ихняя свадебка!? Письмо только те прибыло, знать, в девичьей не ведают. Первее всех оповещу…»

Меж тем, барыня с отрадой вздохнула:

- Слава тебе, Господи! – благоговейно глянула на образа. Осеняя себя крестным знамением, продолжила: - Свершилось и у Афонюшки. Пошли счастья! Охрани, Царица Небесная, братика! Охрани суженую Марию…

Совершенно уверенная в своих предположениях Шурочка наспех повторила крестообразное движение. Нетерпеливо переступая, дождалась, пока хозяйка завершила молитвенное обращение, и украдкой спросила:

- Барыня, сундук-то уложила. Не прикажите чего?

Улыбнувшись, Елизавета Алексеевна игриво тронула веснушчатый Шурочкин нос:

- Прикажу раздать сладости всей дворне.

- Благодарствуйте, благодарствуйте. Знать вести добрые? Иль праздник, какой?

- Ах, девочка! – она поднялась на ноги и, будто веером, кокетливо взмахнула письмом, - радость великая в наш дом! Афанасий Алексеевич обручился. Свадьба после нового года. Беги в девичью, расскажи…

[1]Мещериновы – родственники со стороны матери Елизаветы Алексеевны.

[2]Лопухины - московское семейство. Жили по соседству с Е.А. Арсеньевой на Малой Молчановке. А.П. Шан-Гирей вспоминал: «По соседству с нами жило семейство Лопухиных, старик отец, две дочери-девицы и сын. Они были с нами как родные…» Источник: Фундаментальная электронная библиотека. Лермонтовская энциклопедия.

Глава 5.2 Московские испытания…Середниково

Все родные и знакомые с отрадой восприняли грядущее бракосочетание сорокадвухлетнего Афанасия Алексеевича. Светлая печаль мимолётного сожаления посетила лишь одну близкую ему душу - Елизавету Аркадьевну Верещагину, в девичестве Анненкову. Первая любовь привязала к себе младшего из Столыпиных незримыми, верными нитями, какие не отпускали его до сорока лет.

Три года тому назад преданный Афанасий последний раз пытал счастье, просил руки Елизаветы Аркадьевны. Получив в ответ очередное: «Прости, друг мой. Не могу», - он уж было смирился с холостяцкой судьбою.

А нынешней весной на одинокого рыцаря нежданно-негаданно снизошла благодать. На приёме по случаю именин Пензенского губернатора Афанасий Алексеевич залюбовался восемнадцатилетней губернаторской внучкой. То была маленькая, худенькая девушка с шелковистыми каштановыми локонами, озорными карими глазками и милыми ямочками на розовых щёчках. Нетронутая девственная красота, провинциальная непосредственность издали напомнили молоденькую Анненкову, ещё не скованную светскими условностями. Дальше - больше. Уж не сходство с призрачным образом, а сама по себе Машенька Устинова так взбудоражила, что Афанасий кинулся ухаживать. Почти сразу в очах юной нимфы, выросшей в патриархально-строгой купеческой семье, скромно блеснул прямодушный интерес к статному взрослому мужчине. Распознав-таки взаимность, Афанасий Алексеевич испытал забытое мальчишеское восхищение. Отчитавшись пред собою, он осознал, что влюбился. Долго не размышляя, сделал предложение.

Неизбалованная мужским вниманием Маняша восприняла жар отважного доброго сердца и согласилась. А её богатая родня сочла, что потомок столбовых дворян, хорошо обеспеченный герой Бородинского сражения, уважаемый в губернии председатель уездного дворянства достоин миллионного приданого, какое полагалось за невестой.

Афанасий внял уговорам сестры Лизы, отпустил с души безответную любовь, и всё у него сложилось. Приход нечаянного счастья он изложил в письме, благодарил Елизавету за материнские наставления и покорно просил пожаловать на венчание.

По возвращении в Москву госпожа Арсеньева с внуком Михаилом и внучатым племянником Акимом поселилась на новой квартире, которая по теперешним обстоятельствам имела одно важное преимущество: она располагалась в соседнем доме, где квартировала Наталья Алексеевна Столыпина с больным супругом.

Спустя три месяца интенсивного лечения по разнообразным методам, московские доктора расписались в беспомощности и с прискорбием констатировали, что конец страданиям наступит в ближайшие недели. Григорий Данилович мужественно принял неутешительный вердикт, а Наталья Алексеевна, совершенно лишившись воли, впала в тихую истерику. Лишь благодаря самообладанию и деятельному участию старшей сестры, Наталья смогла выдержать агонию мужа.

Григорий Данилович Столыпин отошёл в мир иной 16 ноября. Похороны состоялись на третий день.

Помимо Елизаветы Алексеевны, которая несколько суток не оставляла свою Наташеньку, на отпевании присутствовали дети покойного. Три старших сына офицеры Лейб-гвардии Конного полка, младший Михаил, который только готовился к воинской службе, и последняя, четырнадцатилетняя дочь Аннушка. Поддержать Наталью Алексеевну прибыли вдовы почивших Столыпиных. Из ныне живущих братьев, лишь Николай Алексеевич бросил горсть земли на гроб досточтимого Григория Даниловича.

Опасаясь расстроить приготовления к долгожданной свадьбе, Елизавета Алексеевна намеренно оградила младшего брата от печальных событий. Взявши на себя грех, не сообщила Афанасию о смертельной болезни уважаемого зятя. Вдовствующие сёстры Александра и Екатерина Алексеевны, также брат Александр Алексеевич регулярно получали весточки от Елизаветы. Догадывались о неминуемом. Но из-за дальних расстояний, из-за осенней распутицы не успели прибыть в Москву на траурное прощание.

Должно быть, вымотанная тяжёлой болезнью мужа, удручённая настигшим вдовством Наталья Алексеевна потеряла чувство реальности и способность рассуждать здраво, потому очень обиделась, не досчитавшись сестёр, братьев возле дорогого гроба.

После погребения Григория Даниловича на долю Елизаветы выпало слышать обличительные речи в адрес родных. Она долго успокаивала рыдающую сестру и каялась, и оправдывалась за всех отсутствующих, какие не выразили соболезнования лично. Уставшая от похоронной суеты, от стенаний новоявленной вдовы, Елизавета Алексеевна держалась из последних сил. Уговорив Наталью принять отвар пустырника, она смиренно дождалась, пока крепкий сон овладел страдалицей, и подозвала дежурившую при хозяйке горничную:

- Малаша, не знаешь ли ты, где теперь мои внуки? Где Михаил Юрьевич и Акимушка?

Ничем ни приметная, высокая русенькая девушка услужливо преклонилась к барыне:

- Молодые господа в вашем дому-с. Гувернёр-иноземец увёл молодых господ сразик после поминок, - она сосредоточенно наморщила лоб и пальцем потёрла курносый носик, - Вин, Вин, … Винас увёл, - махнула рукой в сторону. - Ой, простите! Имя больно мудрёное, никак не говорится!

- Виндсон.

Простодушная служанка снова махнула рукой и виновато прикрыла ладонью рот, чтоб приглушить вылетевшие слова:

- Он, барыня! Он самый и есть, этот Винсан!

Крестясь, Елизавета вздохнула:

- Слава Богу, дети не видели, не слышали дурного. - Потерявшись во времени, она обратила рассеянный взгляд на часы. - Шесть? Я полагала, уж ночь. О, Господи! Или утро? Малаша!

Вся прислуга Столыпиных с особым уважением относилась к пожилой сестре Натальи Алексеевны. За терпение, небрезгливость, за христианское сострадание люди меж собою величали Елизавету Алексеевну почтительно и просто: бабушкой.

И горничная искренне пожалела её:

- Вечер, Лисавета Лексевна. Не полошитесь зазря, барыня-голубушка. Поминки по нашему барину в три пополудни закончились, а тепереча вечер настал. У вас, видать, от усталости голова кругом. Вам бы отдохнуть, измаялись тут с нами.

- Отдохнуть надобно. Пожалуй, пойду к себе. Если нужда возникнет, прибеги за мной или пошли кого.

Малаша поклонилась в пояс:

- Всё справлю, не тревожьтесь. Покойного сна, Лисавета Лексевна.

- Спаси Бог.

Исполнив сестринский долг, Елизавета оставила Наталью на попечение взрослых детей и верной прислуги. Наконец, она вышла во двор каменного особняка…

В ноябре дни коротки, сумерки быстротечны, тягучие вечера сложно отличить от глубокой ночи. А если соперничество зимы с осенью затягивается, то беспросветная чернота надолго зависает над продрогшей Москвой. Лишь тусклый свет масляных фонарей выхватывает из тёмного пространства малые клочки улицы, служащие ориентиром пешему и конному. Беспроглядную осеннюю темень побеждает снег. Ждёт снега озябшая природа, ждут люди, утомлённые серостью унылого города.

И вот небесная белизна торжественно снисходит на Москву. Снега покрывают крыши домов, сверкают алмазной пылью на широких площадях и мостовых; налипают на уснувшие ветки, очерчивают кроны деревьев, подсвечивают таинственной синевой переулки-колодцы и маленькие дворики.

В арбатских владениях купчихи Черновой всегда прибрано. Обязывают немалые чины обеспеченных постояльцев. Следуя погоде, дворники посыпают, поливают, метут или чистят дорожки и ежедневно на каждом крыльце, у каждой хозяйственной постройки зажигают фонари.

…Елизавета Алексеевна возвращалась в деревянный домик с мезонином.

Она немного поправилась после пятидесяти лет, но возрастные проблемы, пагубно влияющие на фигуры иных дам, никоим образом не навредили её природной статности. Кто знал бабушку Арсеньеву молодой, невольно удивлялся, что даже лёгкая хромота не испортила царственной осанки.

Болезнь зятя, отчаяние сестры легли тяжким грузом на плечи Елизаветы. Сопереживая страданиям Григория Даниловича, она поддержала родных. Непомерная физическая утомлённость и душевная скорбь прошедших недель сказались на облике пожилой женщины. Под отёкшими веками уж было не разглядеть головокружительной синевы огромных глаз, поникла гордая головушка, и ленты траурного чепца спустились на грудь.

Кутаясь в беличью шубку, аккуратно переставляя трость, Елизавета Алексеевна медленно шла через припорошенный чистым снежком дворик, дышала лёгким морозцем и рассуждала про себя: «… Детей увели вовремя. Наташа, бедняжка, за поминальным столом плохо отозвалась о родных. Мишель вмиг возбудился, так сверкнул глазами на Наталью, что мурашки по спине. Мой разумный слышит, чувствует, понимает несправедливость скорее иных взрослых. Ах, хорошо Виндсон сообразил оградить детей от дурных разговоров. Мишель теперь, должно быть, читает…»

От умиротворяющей тишины, скрипучего снега, от мягко струящегося света с души сползало траурное напряжение. Захотелось остановиться, расправить плечи, чтоб вдоволь надышаться свежестью синего вечера, продлить ощущение преходящего отдохновения и обдумать всё произошедшее.

«Как же давно не выходила на вольный воздух? В полдень на кладбище не видела, что вокруг делается. По месяцу - осень, до зимы более недели, а уж так хорошо. Даст Бог, не растает. Когда же нынче выпал первый снег? Не помню. У Мишеньки надобно спросить. Мой золотой всё примечает. Давно не говорила с Мишей. Мельком приголубила, когда ещё Гриша дышал. Ох! Царствие Небесное, отмучился дорогой наш Григорий Данилович. Какие боли претерпевал, сердешный. В беспамятство уходил, а до последнего о детях заботился. Перед смертью сетовал: не дотянул, не доисполнил отцовский долг… Наташенька напрасно стонала, упорно вторила. Грешна, не могла переубедить сгоревшуюся сестричку. Жалеть буду всю оставшуюся жизнь, Григорий отошёл с печалью в глазах. Как жаль Григория Даниловича! Тяжко лишиться зятя любезного, ставшего родным братом. Наташа с покойным забот не ведала. Гриша был ответственным семьянином. Как бы сестричка не жалилась на судьбу, все дети обласканы отцом, все обеспечены, почти все для жизни устроены. Три сына - гусары славные, служат Государю. Братья поддержат младшего. Не оставят без попечения единственную сестру. Ах, Наташенька, Наташенька, умница, сестричка, будто помутилась с тоски, столько дурного наговорила. Надеюсь, пересилишь беду. Только-только сорок пять минуло, справишься непременно. Время врачует. Время просветляет затуманенный разум…»

В тишину снежного дворика закрался негромкий скрип двери. Елизавета Алексеевна едва перевела удивлённый взгляд, как на ярко освещённое крыльцо выскочил Мишель. Бабушка не разглядела домашний костюм, туфли, пуховый шарф на шее и ушанку набекрень, но силуэт внука она не могла спутать ни с кем.

Поскользнувшись на гладкокрашеном полу, он откинулся назад, но устоял, даже подхватил слетевшую шапку. Моментально оперся уж довольно сильными руками о перила, как о гимнастические брусья, ловко подтянул коленки к животу и, оттолкнувшись, перелетел припорошенные снегом ступеньки. Приземлился удачно, даже красиво. Вытянул перед собой руки, громко выдохнул: «У-ух!» Тут же распрямился, побежал, оправляясь на ходу.

В шаге от ошарашенной бабки Михаил замер.

- Плохо тебе? Я помогу! - не дожидаясь ответа, юркнул под руку, подставил плечо, заботливо обхватил: - Бабушка, обопрись! Я доведу. На крыльце, скользко…

От неожиданности Елизавета Алексеевна впала в недоумение, не сразу откликнулась на стремительные действия шустрого внука. Молча качала головой, отрицая что-то.

А Миша тянул к дому, продолжая уговаривать:

- Сейчас, сейчас дойдём, ты отвару попьёшь. Я Рыжику наказал, чтоб твои травы заварила…- Рыжиком Михаил называл горничную Шурочку.

Поддавшись коренастому юноше, Елизавета безотчётно сделала несколько шагов, наконец, пришла в себя.

- Мишенька, друг мой. Не суетесь. Право, со мною всё хорошо!

Внук отстранился, изучающе заглянул в лицо и серьёзно переспросил:

- Бабушка, у тебя точно голова не кружиться?

- Уверяю тебя, милый.

- Я ждал тебя. Читал у окна, увидел, как ты стоишь одна посреди двора. Испугался, что плохо тебе сделалось, потому побежал встретить.

Она улыбнулась впервые за много дней:

- Золотое моё сердечко! - Распахнула шубку и обняла, заботливо укрывая разгорячённого. – Притомилась. Шла тихонько. Остановилась, чтоб воздухом подышать.

- С тобою постою. Погуляю.

- Что ж ты выбежал без шубейки?

- Тепло, - демонстрируя край лохматого шарфа, заверил, - даже жарко! Шапку прихватил, чтоб только ты не волновалась на мой счёт.

- Что ж туфли не переобул, не надел сапожки?

Махнув рукой, Миша снова обхватил её и вздохнул:

- К тебе торопился. – Снова тряхнул головой, заглядывая на бабку. - Ты не беспокойся, мне тепло. Постою с тобою, вместе воздухом подышим.

Великая радость окутала тяжёлую голову в траурном чепце, сладкие слёзы подступили. Чтоб внук не заметил, она подняла глаза вверх, туда, где на фоне фиолетового неба клубились пышные снеговые облака.

Михаил тихо позвал её:

- Бабушка! Прошу, не расстраивайся из-за несправедливых слов Натальи Алексеевны. Ты не виновата. И дядя Фаня никакой не сухарь, а самый лучший дядька. Мой самый молодой, самый добрейший дед! Наталья Алексеевна…

Бабушка сообразила, о чём всполошился внук, крепче прижала его к себе и прервала вскипающую страстями речь:

- Мишенька, Мишель, душа моя! Не надобно судить, умоляю. Право, то были пустые слова, не от сердца, от горя идущие. Успокойся. Вовсе не расстраиваюсь. Об одном сожалею, что тебе довелось слышать. Пойми, мальчик мой, бабушка Наталья душевный человек. Великая потеря надломила нашу Наташеньку.

Михаил виновато кивнул:

- Понимаю. Прости, огорчил тебя, не стерпел несправедливость.

Бабушка поцеловала его в лоб и вздохнула.

- Господь милостив. Матерь Божья укрепит, охранит, поддержит. Всё у нас наладится. После Нового года поедем в Саратов на венчание твоего дедушки Фани.

Небеса откликнулись немедля. Осыпали чистейшим пухом. Несколько крупных резных снежинок скользнули по лицам. Бабушка и внук глянули на небо.

- Пойдём-ка, Мишель, домой! Попьём чаю горячего со сливками да с мёдом. Как бы ты у меня не простудился…

Следующие несколько месяцев ожидание свадьбы Афанасия и хлопоты в связи с этим важным событием занимали всё свободное время Елизаветы Алексеевны, время, когда она уже справилась с ежедневными заботами о благоденствии любимого внука и его кузена Акимушки, когда она уже навестила Наталью Алексеевну.

Меж тем, Михаил успешно освоил непростую программу шестого класса и в назначенный срок блистательно выдержал очередные испытания, удостоившись по всем предметам очень высоких баллов.

После шумных новогодних празднеств бабушка с внуками выехала в Саратов. Елизавета Алексеевна пыталась увлечь с собою младшую сестру, но та отказалась, сославшись на траур. Елизавета не настаивала, радуясь уж тому, что Наташенька после сороковин совершенно пришла в себя, рассуждает здраво и не в обиде на родных. Проводив старшую сестру, Наталья Алексеевна засобиралась в Пензу.

Пятнадцатого января 1830 года Афанасий Алексеевич и Мария Александровна обвенчались в Александро-Невском кафедральном соборе Саратова.

На пышной свадьбе Елизавета Алексеевна повстречалась с сёстрами, братьями, племянниками и внуками. В обширном кругу родных душа возликовала, вернулось ощущение большой семьи.

Безжалостный Хрон оставил неприглядные следы на дорогих лицах, рубцы на сердцах сестёр и братьев. Но друг для друга они по-прежнему остались Сашей и Сашенькой, Лизонькой, Катенькой, Афонюшкой и Николашей. Даже темы бесед поменялись мало. Все разговоры, так или иначе, сходились в круг семейных интересов. Умудрённые годами дети покойного Алексея Емельяновича говорили меж собою о своих взрослых чадах, хвалились замечательными внуками, сетуя на порой одолевающие возрастные недомогания.

Так сложилось, что с женитьбой Афанасия, холостяком остался один лишь Николай Алексеевич. Предприимчивая Александра Алексеевна никак не могла оставить без внимания эту вопиющую несправедливостью. Выбрав подходящий момент, она, шутя, припомнила детскую нерешительность брата и со свойственной прямотой атаковала боевого генерала разговорами на предмет создания семьи. Не раз, бывало, он отшучивался на серьёзные предложения подыскать ему невесту, вот и теперь, ответствуя на рекомендации Сашеньки, деликатно напомнил, что навеки повенчан с армией.

Сопереживая, Елизавета попыталась смягчить словесный натиск Александры, за что брат благодарно склонился к её руке. Тёплые, печальные глаза Николая, ирония, какой была приправлена заключительная фраза, отозвались в сердце Елизаветы ноющей болью. В ту минуту она прогнала от себя дурные мысли, а через несколько дней, когда при расставании вернулось щемящее чувство последнего свидания, Елизавета едва сдерживала слёзы, умоляя Николая Алексеевича:

- Дорогой мой, славный, отважный, побереги себя, ради Христа! Ты ведь обещал летом на недельку вырваться в Середниково. Твоё участие так потребно моему Мишеньке и сыночку покойного Дмитрия. Ты мужественный пример для наших мальчиков, ты словно отцовская опора.

Николай Алексеевич порывисто приобнял сестру:

- Благодарю, Лизонька, благодарю! – сдерживая эмоции, статный генерал тряхнул седыми кудрями, почтительно поцеловал сестринскую руку. - Не тревожься обо мне. Ты же умница. Рассуди, Лиза, который год я окружён адъютантами. И что со мною может сделаться при штабной службе?

- Николаша, я понимаю. Только отчего-то неспокойно.

Он усмехнулся, театрально сдвинул густые брови, изображая строгость, снова преклонился к сестре.

- Послушай, Лизавета свет Алексеевна, исключительно ради твоего успокоения открываю военную тайну, - он перешёл на шёпот - в ближайшем будущем твоего брата ожидает губернаторское кресло в Севастополе. Вскоре отойду от дел ратных и стану заниматься хозяйством военного порта.

- Это уж решено?

- Полагаю, к весне получу назначение.

- Дай-то Бог, чтоб свершилось!

- Постараюсь скоро наладить хозяйственные дела и выберусь с Крыма не на неделю, а на больший срок. Привезу вам с Катюшей сладкого вина из погребов генерала Воронцова.

- Вино? Пустое. Привези нам себя, Николушка…

Они поцеловались на прощанье. Лиза по-матерински благословила брата, и резвая генеральская тройка покатила лёгкий возок, обитый собачим мехом, в Оренбургскую губернию, где Николаю Алексеевичу оставалось служить пару недель.

Командира Ямбургского Уланского полка ожидало скорое повышение в звании и губернаторская должность в Севастополе.

***

Спустя три месяца после рождественских вакаций в Московском Благородном Пансионе состоялось торжественное собрание по случаю одиннадцатого выпуска. В числе воспитанников шестого класса, награжденных книгами, отмечен Михаил Лермонтов.

16 апреля 1830 года Михаилу выдано свидетельство в том, что он в 1828 году был принят в Пансион, обучался в старшем отделении высшего класса разным языкам, искусствам; наукам словесным, математическим, нравственным и военным; по окончании курсов уволен от Пансиона с отличной аттестацией. При положительном отзыве профессорской комиссии на вступительных испытаниях, настоящее свидетельство давало Михаилу Юрьевичу право на беспрепятственное поступление в университет. Так что, на сей раз ходатайство бабушки не потребовалось. Миша справился самостоятельно, заработав привилегию собственным трудом и талантом. Не откладывая в долгий ящик, он сразу же подал прошение с просьбой включить его в «число своекоштных студентов Нравственно-политического отделения».

На радостях большого свершения Елизавета Алексеевна в начале мая вывезла внуков из Москвы в Середниково. В деревне с утра до обеда Мишель вновь оккупировал дедовскую библиотеку для подготовки к экзаменам, а бабушка, отдыхая от весенних треволнений, проводила время в приятном обществе снохи Екатерины Аркадьевны Столыпиной, её сестрицы Елизаветы Аркадьевны Верещагиной и двух застарелых девиц Бахметьевых: Софьи да Ольги. Последние приходились хозяйке поместья дальней роднёй по материнской линии и приехали из Калуги по приглашению.

До полного разорения покойного родителя сёстры Бахметьевы успели-таки получить хорошее домашнее образование, но с замужеством не сложилось. Тем не менее, подлинная весёлость, природная лёгкость характеров позволили бедным родственницам не только войти в устоявшуюся компанию середниковских вдов, но и завоевать симпатии местной молодёжи.

Софья Александровна ближе сестры Ольги сдружилась с девушками и юношами. Гораздая на выдумки, ловкая, непосредственная, как подросток, к тому ж одарённая сердечностью, не сказать, чтоб красивая, но обаятельная до невозможности, она стала предводительствовать над молодым населением и очень скоро удостоилась от внука Елизаветы Алексеевны поэтического титула «Ваше атмосфераторство», более того, перешла в разряд особо посвящённых, тайных ценительниц творчества Михаила. Этот факт не ускользнул от радетельной бабушки и понудил её лучше приглядеться к сёстрам Бахметьевым.

Задумываясь прежде о пользе для Мишеля, сердобольная Елизавета Алексеевна прониклась бедственным положением тридцатилетних бесприданниц. Вернувшись к доброму правилу попечительствовать девушкам, лишённым содержания, госпожа Арсеньева пригласила с наступлением осени без церемоний бывать у неё на Малой Молчановке и сопровождать в визитах к родственникам и знакомым в качестве компаньонок. Сёстры с радостью согласились.

Впрочем, с начала лета до тихого Подмосковья периодически доходили известия о разгулявшейся по южным губерниям холерной заразе. Но всё это казалось таким далёким и до поры не возбуждало у обитателей Середниково какого-либо беспокойства.

После венчания в Саратове Афанасий Алексеевич Столыпин и ненаглядная Маша-Маняша отправились в Петербург, а начало весны провели в Москве.

Ошалевший от счастья новоявленный муж старался всячески угодить любезной жёнушке, для чего по любому поводу делал ей подарки большие, средние и малые. Спустя всего пару месяцев без того богатый гардероб и коллекция украшений Марии Александровны увеличились в разы, но влюблённый Афанасий не унимался. Дабы ошеломить жену, к именинам купил ей весьма помпезный особняк в центре Москвы, где приказал обставить комнаты исключительно по её желанию и для её удовольствия.

Сказано-сделано! За неделю все капризы молоденькой женщины воплотились в убранстве уютных интерьеров. Мария получила шикарный салон. Светские завсегдатаи потянулись в эту новую обитель благородного общества, окрестив его одним из модных местечек Первопрестольной. На зависть московским кумушкам Маняша купалась в любви мужа, отвечая ему тем же искренним чувством. Результат, как говорится, не заставил себя ждать: в мае она поняла, что беременна. Заботливый, деятельный супруг немедля созвал для неё представительный консилиум, и на следующий день, пригласив с собою одного из опытных акушеров, увёз драгоценную половинку от московской суеты в распрекрасное саратовское имение, где по распоряжению барина с зимы тщательно готовились к приёму молодой хозяйки. В обеспечение проживания медицинского светилы Афанасий выписал его жену и дочерей. Доктор остался доволен.

Марье Александровне понравился огромный светлый дом с колоннами, утопающий в ухоженном парке с тенистыми аллеями, солнечными полянками, цветниками, причудливыми фонтанами и беседками. Сей райский уголок был заложен после увольнения Афанасия Алексеевича от армии по образцу культурных арсеньевских садов, полюбившихся хозяину с детства. Собственный парк Афанасий задумывал с надеждой, что когда-нибудь по этим дорожкам будет гулять любимая женщина, наблюдая, как резвятся их дети. Увы, с годами мечты о семействе таяли, а парк разрастался без строгого пригляда барина. С обретением невесты, Афанасий вновь устремил взоры на необустроенное поместье. В короткий срок дом и окрестности были приведены в идеальное состояние.

Наградой за труды и выдумку явился восторг милой Маняши:

- Ах, Фанечка, дорогой, это не дом, это дворец! Точь-в-точь как на картинке из любимой книжки сказок! – По природе невысокая, хрупкая жёнушка привстала на носочки, в порыве дотянулась до подбородка преклонившегося мужа. Крепко расцеловала: - Благодарю тебя. С детства воображала, что мой принц увезёт меня в такое дивное место…

Он отрадно усмехнулся, ласкаясь к ямочкам на зарумянившихся щёчках:

- Лады-ладушки. Принимаю титул принца.

Маша тряхнула каштановыми локонами:

- Нет, нет! Ты не принц, ты мой король! - счастливо вздохнула и приникла красивой головкой к надёжной, широкой груди.

Улыбаясь в пышные, гусарские усы, Афанасий Алексеевич осторожно прижал Марию к себе, поглаживая шелковистые волосы, рассыпанные по плечам, мечтательно прикрыл глаза: «Моя королева…» - в тот же миг поймал себя на ощущении дежавю.

Ребёнком он наяву видел похожую сцену. Тогда заворожила непонятная магия, доселе неведомая мальчику. Память не сохранила лица, лишь два озарённых силуэта, слившихся в объятиях. Тихий шёпот, сладкое восприятие взаимной нежности благостным шлейфом накрыли тогда маленького Афонюшку. «Кто были те двое? Отец и матушка? Быть может, сестра Лиза и её Михаил? … Как же хорошо, Господи! Познал счастье. Со мною моя Маняша…» Очнувшись от мимолётного забытья, он открыл глаза и повторил слова, когда-то сказанные любящим мужчиной, а теперь идущие и от его сердца:

- Вся красота для тебя, моя девочка. Всё здесь для тебя…

Вскоре размеренному течению семейной идиллии суждено было прерваться. К вечеру десятого июня в дом предводителя Городецкого дворянства прибыл из Крыма адъютант генерал-лейтенанта Столыпина.

Афанасий Алексеевич мужественно выслушал подробности севастопольской трагедии, какие утаил от жены, сухо объяснив тремя словами:

- Умер брат Николай.

Страшная, внезапная смерть потрясла. Впервые после венчания Афанасий оставил обожаемую супругу в одиночестве и провёл бессонную ночь в своём кабинете, выкурив немыслимое число трубок. А утром, прощаясь с Маняшей, сдержанно оправдывал скоропалительный отъезд:

- Не обессудь. Тебе покойнее остаться. Прошу, родная, побереги себя. Вся моя жизнь в тебе. Помни о том ежечасно. Жди без печали. Вернусь через три недели.

Она приняла. Выказав безоговорочное послушание, отпустила мужа без упрёков.

Поручив обременённую жёнушку семейству доктора, Афанасий Алексеевич спешно выехал в Середниково. Он помчался к Елизавете, чтоб поддержать старшую сестру, как случалось всякий раз, когда семью настигало несчастье. Переживая глубокое потрясение, Афанасий, видавший множество смертей, скрепился и не позволил себе до конца открыться перед молодой женой: «Немыслимо выказать слабость, вымаливая сочувствие, открыть ненависть к убийцам, негодование на адъютантов. Для Маняши это слишком. Она душой ребёнок, а под сердцем уж носит дитя. Невозможно растревожить…»

Добрый сильный человек, отважный воин сам отчаянно нуждался в поддержке. Он стремился к старшей сестре, как к матери, чтоб сполна разделить безмерную боль утраты, чтоб излить раздирающие грудь чувства. Долгие дни пути, какие показались ему однообразной беспросветностью, Афанасий Алексеевич провёл в молчаливом траурном оцепенении. Лишь на станциях, где волей-неволей приходилось общаться с людьми, он будто пробуждался от затяжного сна, вспоминал неподдельную печаль в глазах провожающей Маняши, её трогательные соболезнования, по-детски наивные обещания и попытки успокоить его перед дорогой.

Стыдясь безвольной отрешённости, Афанасий доставал походный сундучок с бумагой и чернилами, буквально вымучивал ласковые слова, к елею добавлял сухую фразу: «Я здоров», - плотно сворачивал почтовый листок, прикладывал печатку и отсылал Маняше. Во время кратких остановок он много курил, почти ничего ни ел, потому добрался до Середниково совершенно измождённым.

Глава 5.3 Московские испытания…Середниково

Между тем, независимо от людских переживаний и страданий, от радости и восторгов, в поместье покойного генерала Столыпина, как и по всей России, буйно цвело лето.

Светлые июньские сумерки благоухали ароматами диких трав да благородных садовых цветов. Медовая атмосфера полнилась стрекотанием неугомонных цикад, предупредительным рыканьем сторожевых собак. Кусты и деревья баюкали птиц дремотным шорохом листвы. Но крылатые постояльцы усадьбы оставались начеку. Издавая обрывистые трели, словно бы вторили лохматым псам, оповещая друг друга: «Прячьтесь! Гроза идёт! Буря близка! Прячьтесь…»

Напитавшись солнышком, ванильно-белая штукатурка барского дома и прочих кирпичных построек медленно остывала, возвращая пространству накопленное тепло. Прикидываясь смирным, северо-западный ветерок с мальчишеским упорством вытягивал из-за полыхающего горизонта караван тяжёлых туч. Очень скоро грозовая стена восстала беспросветной мощью, а угасающий закат взвился огненной змейкой по кучевым зубцам.

Когда у ажурных кованых ворот центрального проезда остановился пыльный экипаж, хозяйка и её гости уж разошлись по комнатам и готовились ко сну. Полусонные дворовые сторожа, задолго предупреждённые об ожидаемом приезде Николая Алексеевича Столыпина, как на грех, приняли статного Афанасия за брата-генерала. Гнетущая ошибка.

Надобно ли пенять на услужливую дворню? Ещё при жизни хозяина славного богатыря Дмитрия Алексеевича в дом наезжало множество господ офицеров, среди прочих Столыпины выделялись дивным ростом и могучим торсом. Безупречная военная выправка, какую невозможно утратить с отставкой из армии, невозможно скрыть под гражданским костюмом, уравнивала братьев: Дмитрия, Афанасия и Николая.

Невинная мужицкая оплошность едва не лишила саратовского гостя дара речи. Афанасий Алексеевич невольно сжал кулаки, прокашлялся, скрепился, назвал своё имя и велел немедля проводить к старшей сестре.

Невероятная схожесть возмужавших братьев и трепетное ожидание Николая затуманило глаза Елизавете Алексеевне, когда она поднялась навстречу вошедшему.

- Николаша, здравствуй! Наконец-то, приехал…

Повторная ошибка добила Афанасия. Не в силах сдерживаться, он кинулся к сестре, обнял, уткнувшись в её плечо, заплакал.

Недоумевая, Елизавета, вновь обманулась, заподозрив на сей раз неладное с юной снохой.

- Афонюшка, Бога ради, - разглаживая густую волнистую шевелюру, она пыталась успокоить, разговорить брата: - Афонюшка, все мы во власти Господа, отец Небесный милостив…

Тихие молитвенные причитания родной Лизы, добрые сестринские руки, столько лет хранившие память матушкиной ласки, были тем, к чему Афанасий истово стремился, что жаждал обрести с той самой минуты, когда адъютант завершил трагичный рассказ о смертном часе Николая. Нескольких мгновений рядом с Лизой хватило, чтоб напитаться душевной теплотой и силой, какую маленьким он получал от матери и отца. Нельзя сказать, что Афанасий Алексеевич почувствовал облегчение, но стыдная истерика отступила. До сознания медленно дошло: Лиза неверно воспринимает его отчаяние.

Не отрываясь от сестры, он пробормотал:

- Не Маняша! С Маняшей всё хорошо. Николай, Лиз! Наш Николай.

Она чуть отстранилась, заглядывая в его лицо:

- Николай? Что с ним?

- Нет Николая. Убит.

Сильные руки, будто существующие отдельно от головы, сдавливаемой тоскою, раздираемой негодованием, утомлённой долгой дорогой, затуманенной табачным дымом, безотчётно поддержали внезапно обмякшую женщину.

- Убит?! - она закусила губы, глухо застонала, подалась к брату и судорожно вцепилась в лацканы дорожного сюртука.

Меж тем, Афанасий мало-мальски собрался с духом и, продолжая поддерживать, усадил Елизавету Алексеевну в кресло, после осторожно отцепил от себя, собрав её одеревенелые пальцы в своих ладонях. Не разнимая рук, брат и сестра какое-то время сохраняли молчаливое единение.

Сглотнув слёзы, Елизавета, наконец, высвободила потеплевшую правую руку, перекрестилась и тихо прошептала:

- А я знала, Афонюшка. Предчувствовала: на твоей свадьбе мы виделись с Николашей в последний раз. Царствие Небесное...

Афанасий повторил молитвенное поминание, не глядя, опустился на пуфик, стоящий возле кресла. От неловкого движения старая рана напомнила о себе. Он машинально вытянул больную ногу, руки возложил на согнутое колено, оказавшееся на уровне глаз, и склонил к нему тяжёлую голову.

Родным людям в помощь ощущение близкого присутствия да совместное скорбное молчание. Прерывисто вздохнув, Елизавета Алексеевна осторожно разгладила волосы брата.

- Расскажи, как случилось.

Афанасий начал рассказ достаточно сумбурно. Сосредоточившись, он открыл сестре жуткую картину, ненависть к толпе мучителей и отчаянное негодование на близкое окружение покойного брата.

Оставив страстный монолог за строкой повествования, ограничимся непредвзятым изложением фактов.

В Крыму с весны 1830 года свирепствовала холера.

Следуя приказу, Николай Алексеевич Столыпин прибыл в Севастополь, где вскоре принял решение о введении карантина. Алчные интенданты не преминули воспользоваться, бездумно взвинтили цены на муку, чем спровоцировали недовольство населения.

Время шло, а холерная зараза отступала медленно. Карантин затянулся. Брожение в Корабельной слободке расползалось по городу. Третьего июня доведённые до крайности жёны портовых рабочих и военных моряков решили идти к губернатору за правдой. Усиленные караулы не пытались препятствовать женщинам. Не могли останавливать возмущённых те, чьи семьи тоже бедствовали, чьи семьи требовали снять карантин, открыть порт.

Сознавая за собой правоту и ответственность, бесстрашный Николай Алексеевич вышел к толпе с разъяснениями. Но разумная речь о целесообразности продления карантина возымела обратный эффект. Обезумевшие женщины бросились на героя войн с кулаками, с палками. Он даже не пытался сопротивляться. А охрана, должно быть, растерялась, отреагировала поздно и уже не смогла отбить военного губернатора.

Для подавления бунта всё же было применено оружие. Когда разъярённую толпу выдворили в слободу, растерзанное тело боевого генерала обнаружили на паперти храма, за сто метров от губернаторской резиденции.

На третий день Николая Алексеевича похоронили в закрытом гробу с подобающими воинскими почестями, под покаянные рыдания тысяч горожан, какие ужаснулись от свершённого истязания.

В пылу горького отчаяния Афанасий Алексеевич соскочил с места. Шагая по комнате мрачным хромым маятником, он высказал всё, чем полнилось душа со дня визита адъютанта. Афанасий был предельно откровенен и воздерживался лишь от низких выражений, дабы не оскорбить слух сестры, внимающей его словам с мужественным безмолвием. Мраморно-бледная Лиза не сводила с брата остекленевших глаз, не утирала слёзы, катившиеся по щекам.

От сильного перевозбуждения Афанасий взмок, ему сделалось душно. Рванув задвижки, он настежь распахнул окно, выходившее в сад. В тот же миг в комнату влетел резкий порыв разыгравшейся бури. Вспенив портьеры, набравший силу ветер сорвал пламень с единственной свечи, заполнил комнату особым грозовым запахом, шумом дождя и взбудораженной листвы. Опершись о подоконник, Афанасий подался вперёд, принимая телом и духом бушующую свежесть. Косые, холодные нити хлестали по щекам, остужая горячую голову. Елизавета не успела придержать лёгкий кашемир. Шарф отлетел с плеч, зацепился бахромой за высокую спинку кресла и развернулся флагом. Внезапная вспышка молнии озарила тёмную фигуру Афанасия. Крестясь, Лиза невольно зажмурилась, соскочила с места, пошла к нему, комкая рвущиеся вслед за шарфом ленты чепчика, густые рюши ночной сорочки и шёлкового пеньюара.

- Умоляю, закрой окно! Отойди, Афоня! Господи, вразуми, спаси, сохрани… - мольбы потонули в новом порыве ветра. Страшась гулких раскатов грома, она уткнулась в широкую спину и попыталась достучаться до брата: - Закрой окно. Христа ради...

Упиваясь буйством природы, Афанасий Алексеевич пришёл в себя. Он не услышал, скорее почувствовал просьбу. Резко мотнул головой, стряхнув с волос капли дождя, утёрся ладонью, тут же плотно закрыл окно, проверил надёжность задвижек и обратился к сестре. Хотел было прижать её к своей груди, но сообразил, что мокрый. Сбросив сюртук, собрал волочащийся по полу шарф, приобнял Елизавету, укутал её плечи.

- Ты дрожишь. Прости, Лиза! Подверг тебя горестному испытанию. Прости, родная…

Сострадание и стойкое терпение, с каким она выслушала бурлящий эмоциями рассказ, почти освободили Афанасия от озлобленности и обиды. Чистые дождевые струи, свежий ветер пробудил в нём прежнюю рассудительность. Душа ещё ныла, но просветлённая голова настойчиво диктовала поведение. Младший Столыпин осознавал себя опорой всех живых потомков Алексея Емельяновича.

Из пятерых братьев осталось двое: старший Александр и младший Афанасий. Александр Алексеевич был серьёзно болен. Зимняя поездка из Симбирска на свадьбу в Саратов далась с большим трудом, в чем он тогда признался жениху и его шаферу, ныне покойному брату Николаю. Утаив недомогание от сестёр, Александр смиренно просил Афанасия и Николая впредь не оглядываться на него, старшего. Поддерживать овдовевших Елизавету, Екатерину, Александру да Наталью, а также их детей, разделив меж собою должную отцовскую ответственность. И вот Николая не стало. Впрочем, Афанасий давно ни на кого не оглядывался, помогал родным по велению отзывчивого сердца.

Ночной шторм угомонился, а с ним улеглись страсти, бушевавшие в груди позднего гостя. Брат и сестра встретила рассвет в тихой беседе. Афанасий Алексеевич вновь примостился на низкой скамеечке у ног Елизаветы. Он решительно отклонил все уговоры пересесть на диванчик, поужинать или хоть простокваши откушать:

- Душе потребна иная пища. Не хочу даже на шаг от тебя отдаляться. Восемьсот пятьдесят вёрст одолел с тем, чтоб вот так посидеть, поговорить с тобой, сестрёнка.

Подле Лизы он постепенно освободился от тягостных чувств. Скорбя по безвременно погибшему брату, Афанасий с возродившимся умилением поведал о первых счастливых месяцах семейной жизни с обожаемой Маняшей.

Часто повторяемое нежное имя, каким некогда молодой дядюшка называл покойную племянницу Марью Михайловну, напомнило Елизавете о былом: о несбывшихся мечтах рано ушедшей дочери, о заблуждениях, о разочарованиях и невозвратных потерях.

После заключительного возгласа брата: «Ах, уж не надеялся на такое счастье…» - она очнулась, разгладила его всклокоченные власы. С виду - жесткая волнистая рожь, а на ощупь мягкие, ласковые, как сам Афонюшка.

Вздохнула:

- Всегда надеялась, верила, что ты повстречаешь Богом определённую половинку. И непременно будешь счастлив.

Афанасий благодарно прижал сестринскую руку к щеке, затем ко лбу, закрыл глаза. Не отпуская от лица тёплой родной ладони, склонил голову к колену. Усталость физическая и душевная возобладала над сильным мужчиной, в одно мгновенье победил крепкий сон.

Не смея шелохнуться, Елизавета Алексеевна вслушалась в спокойное дыхание брата и вернулась к своим мыслям: «Господи, за пять лет пять родных гробов. Аркаша. Дмитрий вслед за ним. Кузен Василий Дмитриевич Арсеньев. Григория Даниловича болезнь жестокая свалила, а теперь и Николушку убили, - прикрыв глаза, она утёрла слёзы, прижала платочек к груди, где хранился золотой нательный крестик, и в молитве склонила голову: – Царствие Небесное почившим от болезней, убиенным! Прости, Господи, всех, кто заблудился впотьмах, кто не ведал, что творил над Николаем. Просвети сердца тёмных, приведи раб твоих к покаянию. … Богородица хранит нашего Александра. Зимою приметила, из каких сил Саша храбрился на свадьбе. Чувствую, самому до себя голубчику. Пошли, Боженька, силушки рабу твоему Александру. Пошли долгих, покойных лет в кругу любящих дочек, – вздохнув, Елизавета снова глянула на спящего Афанасия, смахнула свободной рукою горячую слезу, изловчилась и ласково погладила преклонённую головушку. - По всему выходит, один ты у нас остался, Афонюшка. Одна опора на всех. Помню, маленьким всё за старшими тянулся, большим сделаться спешил, будто чувствовал, что тебе подбирать осколки нашей семьи, тебе поддерживать овдовевших сестёр. Даже мне, старшей, на тебя надеяться приходится. Не сомневаюсь, Арсеньевы не откажут в содействии Мишелю, поддержат родную кровь. Но ты, Афонюшка, ближе прочей родни. К тебе и в радости, и в горе без стеснения, без каких-либо оговорок. Ох, Спаси, охрани, Матерь Божия! Чтоб не пришлось в горе-то обращаться, а только лишь за добрым советом для Мишеньки! Для внука ты благородный, мужеский авторитет, пример беспредельной сердечности. Мальчик мой обрадуется тебе. Запрыгнет с разбегу, руками, ногами обовьёт, как прежде бывало. Первым делом о Маняше спросит. Она ему очень понравилась. Узнает, по какому поводу ты навестил нас, серьёзным сделается и украдкой обронит слезу. С каждым месяцем Мишель мужает. Уж давно мой золотой не выказывает печалей, в себе таит. Порой на бумагу переносит, облекая в стихи. На людях всегда весел, шаловлив, а я чувствую великое смятение души. Чувствую, головушка полна дум, какие снисходят на умудрённых годами. Мишель с весны поджидал Николая. Любил деда, гордился. Теперь загорюет. Заплачет, не стыдясь…»

Афанасий Алексеевич глубоко вздохнул и поднял осоловелую голову:

- Уснул. Прости, Лиза, руку твою прижал, - потёрся щекой о занемевшую сестринскую ладонь, поцеловал и отпустил. С усилием оперся о подлокотник кресла. Морщась от боли, приподнялся на ноги, сетуя: - Ох, затекла нога…

Елизавета спохватилась, поднялась вслед за братом, поддержала:

- Афоня, ложись-ка, поспи, - она ловко стянула с его плеч жилет, развязала галстук и подвела к своей кровати. - Не противься, ложись, ложись. Помогу сапоги скинуть, так тебе легче будет.

- Уволь, Лиза! Сапоги сам…

Невнятно бормоча банальные извинения, Афанасий с закрытыми глазами стянул один сапог за другим и привалился к подушкам. Со стоном облегчения он вытянул больную ногу на постель, совершенно забыв о здоровой.

- Благодарю, сестрёнка, – вдруг вскинул тяжёлую голову, выпучил серые глазищи и чётко спросил: - Лиза! Я сказал, что не оставлю Михайлу без опеки?

Она всегда это знала и никогда не сомневалась. Потому слукавила, не задумываясь:

- Сказал, родной, сказал. Не переживай, ты всё сказал. Спи покойно, Господь с тобою.

- Лады. С тем к тебе ехал… – откинулся на подушку и, проваливаясь в сонное забытьё, нашёптывал: - Вас с Мишкой не оставлю, не оставлю. Знай, Лиза, не оставлю. Мы семья. Мишук, как сын… Маняша кланяться велела. Славная девочка. Ангел. Королева моя…

Елизавета Алексеевна осторожно уложила на кровать вторую ногу заснувшего брата и накрыла одеялом. Около часа она провела в молитвах. Стоя на коленях под иконами, глотая тихие слезы, поминала всех усопших, молила Небеса о милости для живых, а для себя, грешной, просила силы телесной и мудрости, дабы успеть образовать, успеть вывести в люди единственного внука.

По настоятельной просьбе сестры через два дня Афанасий отъехал в своё имение, а крепившаяся при нём Елизавета Алексеевна захворала. Состояние немолодой женщины усугубили надуманные тревоги, отпустившие лишь по прибытии весточки из Саратовской губернии. В желанном письме брат рассказал, что благополучно добрался до дому, а его молодая жёнушка пребывает в совершенном здравии, даже чуточку округлилась, отчего сделалась милее и краше. Трогательное послание подействовало благотворно, Елизавета Алексеевна начала потихоньку поправляться.

Месяц после краткого визита Афанасия обитатели уютного подмосковного поместья молитвенно поминали крымские страсти. Всячески поддерживая приболевшую бабушку, помогали ей справиться с трауром.

С приходом августа до Середниково дошли известия об июльской революции во Франции, где в три дня власть Бурбонов сменилась на либеральную монархию Орлеанского дома. С передачей короны Луи-Филиппу, так называемому королю-гражданину, буржуазия окончательно восторжествовала над земельной аристократией.

Нельзя сказать, что события в далёком Париже как-то особо взволновала не политизированных середниковских вдовушек, тем не менее, два вечера к ряду благородные дамы, вздыхая, вели с гостями кулуарные беседы о кровавых выступлениях да поминали Сенатскую площадь пятилетней давности.

Поутру десятого августа курьер доставил письмо из Апалихи.

С непонятным, колющим холодком, невесть отчего закравшимся в сердце, Елизавета Алексеевна уединилась у себя в комнате и без свидетелей вскрыла конверт. Читала, разложив листы на чайном столике, плакала, снова читала, потом долго сидела без движения, не мигая, смотрела перед собой, отчаянно посылая вопросы и упрёки в пышный букет, стоящий на столе.

- Почему? Почему ты не уехала с Аннушкой? Ах, Катя, Катя, уехала бы к Маше в Апалиху, подальше от заразы, была б жива! Что ж ты наделала над собою, сестричка!? Дочку, внуков проводила, уберегла, а сама осталась на своём Кавказе, даже зятя не послушала. А когда ты его слушала? Молодой генерал не указ умудрённой генеральше – твоя вечная отговорка. Ты давно сама себе голова. В помещице Хастатовой от пугливой Катюши Столыпиной лишь имя. На тебе обширное имение, завод. Даже у диких горцев ты в чести, не смеют они разорять твоё хозяйство. Ты умница, чистюля, а от прислуги заразилась…

Для облегчения сильного давления в груди Елизавета, как рыба, заглатывала воздух, но горечь не отпускала и всё также настойчиво подпирала к горлу.

Борясь с потерей голоса, она истошно зашептала:

- Зачем? Зачем ты осталась, Катенька? За холерными холопами ходить? Зачем, Катя-я-а! - обхватив голову, застонала, завыла.

Чтоб заглушить рвущееся из груди отчаяние, прикусила губы, зажмурилась. От напряжения заложило уши, а перед глазами поплыли жёлто-красные круги, открывшие страшные картины: смрадный дым, нечеловеческие вопли, оборванные, грязные люди с озверевшими, изъязвлёнными лицами. В гудящей толпе невозможно отличить мужчин от женщин: плешивые головы, испещрённые фурункулами; волосы, торчащие клоками; на щеках то ли кровавые слёзы, то ли зловонный гной; беззубые чёрные дыры вместо ртов. Скрюченные пальцы без кожи тянулись к ней из лохмотьев, повисших на костлявых плечах…

Содрогнувшись всем телом, Елизавета Алексеевна широко открыла глаза. Руки её безвольно лежали на столе. Перед нею стояла фарфоровая ваза с букетом благоухающих роз. Она часто и глубоко задышала. Но тонкий аромат нежных цветов не мог пробиться в возмущённое сознание, не мог развеять ощущение привидевшегося смрада. Елизавета напряглась, сжала кулаки и стала бессмысленно водить ими по столу. Под бесчувственными руками поплиновая скатерть собралась гармошкой, отчего тяжёлая ваза поехала, а листы безрадостного послания соскользнули на пол.

Вслед за очередным стоном, прорвавшим горестный комок, из груди понеслось негодование:

- Мерзкая, мерзкая чернь, мерзкая чернь растерзала Николашу. Катюшу погубили холерные холопы. Ненавижу, не-на-вижу… - поддавшись внезапному озлоблению, она вцепилась в смятую скатерть. Не сводя больших, мутных зрачков с букета, из всех сил рванула на себя.

Тишина. Ваза накренилась, закачалась и начала медленно падать. Сверкающий веер брызг и розы чудесным образом повисли в воздухе. Откуда-то издалека до слуха долетел самый желанный, самый дорогой голос: «Я с тобою, Лизонька! Крепись, любимая! Не отворачивайся от Света…»

Фарфоровый звон, смешавшийся с жалким шлепком прекрасных цветов, заглушил любезное сердцу. Чтоб очнуться, хватило несколько холодных капель, попавших на пылающее лицо.

Бедная женщина огляделась. Разжала пальцы, отпустила край скатерти.

- Господи, что ж это я!? Слышала тебя, Ангел мой. Остерёг грешницу от безумия. Спаси Бог, Михаил… - Крестясь, она сползла на пол и покаянно обратилась к иконам.

В этом состоянии нашёл её внук.

Очередное несчастье Миша почувствовал с порога. Не нарушая бабушкиной молитвы, он осторожно приблизился, рассмотрел валявшиеся на полу, залитые слезами листы. Собрал. Отбросив условности, прочёл. Тяжко вздохнул, аккуратно возложил послание на стол и перекрестился, вслушиваясь в молитвенный шёпот.

Искреннее раскаяние освобождало душу от гнева, наполняя пустоту тихой скорбью по усопшей сестре. Елизавета Алексеевна почувствовала избавление от ненавистного. Вместе с тем, сердцу открылось присутствие родного человечка.

Поклонившись образам, она развернулась к внуку:

- Мишенька, ты пришёл, сыночек мой.

Он помог ей подняться, усадил в кресло.

- Бабушка, водички подать тебе, может капли принести?

Она отрицательно качнула головой, сомкнула припухшие веки, выпустив на щёки две горькие капли.

- Наша Екатерина Алексеевна … умерла … от холеры.

Миша молча кивнул и низко опустил голову. Сжав пальцы, тихо признался:

- Я прочёл тётушкино письмо, пока ты молилась. Прости за самовольство. – Не дождавшись ответа, он вдруг порывисто обнял бабку, приник к плечу, соболезнуя, зашептал: - Мне очень, очень жаль бабушку Катю! Очень жаль! Но тебя жальче стократ. Не могу видеть твоих слёз. Не терзайся, дорогая бабушка! Прошу тебя…

Она погладила его по голове:

- Ах, Мишенька. Как же не плакать, когда уходят родные. Один за другим ушли братья, а теперь и сестра…

- Бабушка, бабушка, я прочёл: сестрица твоя, наша отважная, наша добрейшая Екатерина Алексеевна, уж пять недель, как отболела земным. Пять недель, пребывает в полном покое.

- Пять недель. Как верно, ты сказал: отболела земным. Семнадцатого августа сорок дней. А мы жили, не ведали до сего дня. Не пожелала отстать Катюша, вослед за Николаем на Небеса отправилась…

- Молю тебя! Не тоскуй, а то опять расхвораешься. Прошу тебя, голубушка. На всё воля Божья. Ведь так, бабушка?!

Она тяжело вздохнула, перекрестилась:

- Так, разумный мой. Господь забирает лучших. Царствие Небесное нашей Екатерине!

Как бывало в детстве, Миша зарылся лицом в рюши её платья и, продолжая уговаривать, горячо дышал в шею.

Промелькнувшие воспоминания понудили бабку собраться. Елизавета Алексеевна снова запустила ладонь в мягкие волосы внука:

- Не бойся, родной, со мною ничего не сделается. Господь не позволит уйти от тебя прежде времени. Не бойся…

«Прежде времени» копьём пронзило чуткую душу. Михаил отстранился и заглянул в бабкино лицо. Невольно поддавшись магии родного бархатного взгляда, Елизавета Алексеевна подняла навстречу набухшие от слёз веки. Не смея спросить, Миша старался понять. Пытливые, тёмные зрачки устремились в туманную глубь некогда ясных озёрных очей.

Должно быть, неординарному юноше было дано предвидеть. Не отдавая себе отчёта, при сильном душевном напряжении он способен был в глазах всякого разглядеть тайное, ещё неведомое самому человеку. И на сей раз увидел грядущее. Мужественно принимая безмолвное откровенье, не единожды подступающее в тревожных снах, он твёрдо, с расстановкой, скомандовал себе:

- Я … не боюсь.

Растроганная бабка восприняла в свой адрес, как успокоительное заверение, и благодарно поцеловала внука в лоб.

- Мишель, родной, один твой приход в отраду. Тёплые слова утешили. Ох, надобно Акима найти. Надобно деликатно сообщить о смерти бабушки. Сейчас умоюсь, поищу его.

Миша встряхнулся, прогоняя роящиеся над головою пророчества. Постепенно возвращаясь к реальности, задумчиво проговорил:

- Акимка забегал ко мне в библиотеку, звал на рыбалку. Червяками хвалился. Сетовал: удочка надломилась. Полагаю, теперь на заднем дворе новое удилище ладит или уж на речку отправился. Бабушка, позволь, найти братца, позволь сказать печальное.

- Право, пойди, друг мой. Письмо читал, все трагические обстоятельства знаешь. Расскажи Акимушке, как случилась смерть его великодушной бабушки Катерины. Побудь с ним, пожалей, поддержи по-братски, пока я приберу себя.

Михаил склонился к её руке:

- Всё сделаю, бабушка. – погладил, согревая холодные пальцы: - Только ты не плачь!

Кивнув, Елизавета Алексеевна благословила:

- Ступай с Богом. Обещаю не плакать.

Собравшись с силами, она без помощи горничной привела себя в надлежащий вид. Платье менять не пришлось. После трагической гибели Николая Елизавета облачалась исключительно в чёрное.

Строгая, прямая, с неизменной тростью госпожа Арсеньева вышла в сад. Не терпелось отыскать внучатого племянника. И не то, чтоб она не доверяла Мише, в нём она была уверена, как в себе самой, просто хотелось быть в кругу родных, кто в полной мере разделяет горькую потерю.

На аллейке, ведущей к реке, Елизавета Алексеевна заметила озабоченную Софью Александровну Бахметьеву в окружении двух подруг: Катрин Сушковой и Александрины Верещагиной. Последняя вела за собой двоюродного братца, семилетнего Аркашу. Бойкий мальчик покорно плёлся за кузиной на максимально возможном расстоянии, до предела вытянув ручку. По всему было видно, что ребёнка настойчиво уговаривали, прежде чем он согласился увести себя от кого-то или от чего-то интересного.

На сей раз вечно смешливые девушки предстали серьёзными. Потрясло рассказанное Михаилом. Они почтительно поклонились бабушке. По очереди высказали соболезнования.

Аркаша пренебрёг этикетом, воспользовавшись рассеянностью Александрины, вырвался, как только та ослабила руку. Подскочив к двоюродной бабке, прижался к её юбке и тихо залепетал:

- Жалко, жалко бабушку Акимки. Очень жалко. И тебя, бабушка Лиза, жалко, жалко…

Елизавета Алексеевна наклонилась, поцеловала макушку внучатого племянника и, отпуская от себя, шепнула:

- Помолись за всех, Аркашенька. Помолись. Светлая жалость твоя к Небесам поднимется да вернётся благодатью. - Скрепившись, она обратилась к девушкам: - Полагаю, милые, вам известно, где найти Акима?

Опередив Александрину и Софью, Катрин притянула к себе Аркашу и услужливо ответила:

- Аким с Мишелем на мостках. Под ивами, у тихой заводи, где обычно рыбачат. Позвольте проводить вас, Елизавета Алексеевна.

Бабушка остановила её вежливым жестом:

- Благодарю. Место известное…

Освободившись от пушистого обрамления низко стриженых кустов, мощеная дорожка незаметно обратилась тропинкой и спустилась вниз, где сверкающая солнечными бликами речка размеренно дышала течением. Сквозь шуршание камыша, сквозь монотонный плеск послышались голоса. Изначально негромкий, обращённый в сторону реки разговор отражался от водного зеркала, блуждал меж старых ив, росших по берегу.

Елизавета Алексеевна сошла с тропинки и остановилась у преклонённого толстого ствола. В тени плакучей кроны, на пригорке, в сажени от воды, плечом к плечу сидели кузены. Михаил душевно ободрял поникшего Акимку. Вдруг младший громко хлюпнул носом, поднял голову и прервал старшего:

- Мишель, ты говоришь: бабка моя была замечательная, великодушная. Ах, этого мало сказать о ней! Скупо! - Аким ухватил брата за локоть и, потрясая, продолжил: - Помнишь, дед Александр, дед Фаня, вторя друг другу, называли её прогрессивной помещицей?!

Миша приобнял его и, соглашаясь, пожал плечо:

- Конечно…

- А покойный дед Николай, как говорил: «Катерина - наша героиня!» Генерал не преувеличивал. Генерал прав тысячу раз!

- Аким, поверь, мы гордимся, помним, Екатерина Алексеевна получила медаль за высшую меру патриотизма, за содействие в обеспечении Южной армии, за организацию военного лазарета…

Захлёбываясь воздухом, младший снова прервал брата:

- Думаешь, бабушкой можно гордиться только из-за медали? Медаль вручали многим! - разгорячённый внук сжал кулак и пристукнул себя в грудь. - Про бабкино геройство могу рассказать! Потому как, я - живой свидетель.

Не переставая поглаживать плечо возбуждённого кузена, Миша удивлённо вскинул брови:

- Ты прежде молчал.

Акимка вздохнул, втянув голову:

- Молчал. Поначалу молчал, бабушка не велела матушку тревожить, а после забыл. Теперь стыдно, что забыл.

- Расскажи, прошу тебя. Обещаю хранить тайну!

Собравшись с мыслями, Акимушка приободрился и продолжил:

- Мне тогда пять или шесть было. В ту пору ненадолго воцарилось перемирие с горцами. Я за бабушкой в Шелкозаводское увязался. Ночевали спокойно. Поутру вдруг стрельба сделалась вокруг усадьбы. Пришлые разбойники перебили сонную охрану, ворвались во двор. Известно, мужчин да мальчишек без разбору резали, а девок с собой увозили. Бабушка домашних в подполье толкнула, пистоль за пояс под шаль спрятала, а меня схватила в охапку и под широкую юбку. Наказала, чтоб не вылезал, ни за что, даже, если её прибьют. Помню, намертво ухватился за её ногу. Сижу, зажмурился, не дышу. Грохот в прихожей. Бабушка стоит. Потом громко, по-татарски, говорит: «Что ж теперь славные горские сыны воюют с пожилыми бабами?» В ответ - молчание. Далее кто-то спросил: есть ли в доме оружие и мужчины? Тот хриплый бас до сей поры в ушах стоит, мороз на кожу выгоняет. Как она не испугалась, не разумею. Ответила, что одна в доме. Помянула кого-то из местных князей, будто бы дружна с ним.

- И что ж разбойники?

- Слышал шаги совсем рядом, во дворе крики чужаков, стук копыт и внезапно наступившую тишину. Бабушка долго стояла без движения, потом юбку подняла, еле меня от ноги отцепила, вытащила на свет Божий. Поцеловала, похвалила, упрекнула, шутя, что больно сжал ей ногу.

- А ты, как понял, что она говорила горцам? Ты же не знаешь татарского.

- Как не знаю? Уж тогда знал множество слов, какие до сей поры помню. Суть разобрал по интонации. Позже уверился в догадках, когда услышал, как наши слуги эту историю друг другу пересказывали, как восхищались бабушкиной отвагой.

- Да-а, Акимка! Екатерина Алексеевна спасла тебе жизнь.

- Разумею, не только мне, - он уронил голову и смахнул слезу.

- Твоя бабушка Катерина – героическая женщина. И в мир иной ушла, как героиня!

- Она смелая, умная, верная, добрая! Уверен, в молодости была очень красивая.

- Конечно красивая! Акимка, помнишь, ещё в Апалихе, бабушка Лиза не раз говорила: твоя сестрёнка Катюшка личиком с бабушкой Катериной схожа.

Младший улыбнулся и вздохнул с облегчением:

- Бабушка Лиза напрасно не скажет, она помнит бабушку Катю маленькой. А наша Катюшка славная. Не вредная, не плакса, как иные девчонки...

Почувствовав себя лишней, Елизавета Алексеевна, утёрла слёзы, отстранилась от морщинистого ивового ствола, медленно вернулась на тропинку. Не дойдя до усадьбы, она направилась к церкви, чтоб поставить свечи, заказать панихиду, чтоб помолиться за покойную сестру.

Добродетельные вдовы Екатерина и Елизавета Аркадьевны, старые девы Бахметьевы, красавицы-подруги Катрин и Александрина сердечно поддержали скорбящую бабушку, выразив желание совершить с нею паломничество в Троице-Сергиеву лавру. Подхватив единый женский порыв, Мишель доходчиво объяснил православную традицию юным кузенам.

Тринадцатого августа обитатели Середникова возвратились в Москву, а следующим утром в полном составе отправились на богомолье. Из-за немощи ног большую часть пути Елизавета Алексеевна вынужденно передвигалась в экипаже, остальные разновозрастные паломники пешим ходом преодолели немалое расстояние от Первопрестольной до Лавры.

Трёхдневное путешествие, искреннее покаяние, моление в стенах Святой обители порядком укрепили душевные силы бабушки. Она вновь уверовала в то, что самое тяжёлое миновало. Теперь все родные, близкие будут здоровы, а её внук блестяще выдержит предстоящий экзамен в университет.

Глава 6.1 Студент

По возвращении на Малую Молчановку Михаил засел за учебники. Усердие принесло плоды. Миша без труда справился со всеми заданиями и вопросами, какими испытывала авторитетная комиссия.

В первый день осени Правление Московского университета слушало донесение от ординарных профессоров Снегирева и Ивашковского, экстраординарного профессора Победоносцева, адъюнктов Погодина и Кацаурова, лекторов Кистера и Декампа о том, что они нашли Михаила Лермонтова весьма способным к восприятию профессорских лекций. Так Михаил Юрьевич стал студентом Нравственно-политического отделения и с огромнейшим интересом приступил к занятиям.

Бабушка радовалась безмерно и с материнской трепетностью создавала прекрасные условия для всестороннего развития талантов. В визитах к родственникам и знакомым, принимая словоохотливых сестёр Бахметьевых, Елизавете Алексеевне приходилось сдерживать ликование, дабы не распространяться о расцветшей гордости за умницу-внука. В эпистолах к родным она ограничивалась двумя-тремя фразами по поводу успехов Мишеля, и те тщательно обдумывала, сокращая лишние хвалебные слова, какие беспрестанно порывались заполонить послание.

Став студентом, Михаил Юрьевич категорически отказался от экипажа, на занятия ходил и возвращался пешком. Каждое утро бабушка кормила его завтраком, провожала. Стоя у окошка в столовой, непременно махала платочком. Что касается достижений золотого внука, не все они были ведомы Елизавете Алексеевне.

В начале нового учебного года вышел очередной номер двухнедельного журнала «Атеней», где напечатали небольшое стихотворение «Весна»[1], подписанное латинской буквой «L». В ту пору «Атеней» редактировался Михаилом Григорьевичем Павловым, философом, популярным среди университетских пансионеров и студентов. Он и подобрал сочинение одного из своих способнейших учеников.

Справедливости ради, отметим: от «Весны» изрядно веяло эпигонством, и требовательный к себе Мишель не считал сие творение удачным для обнародования. Ведь он вовсе не стремился к ранней славе, в душе лелеял мечту появиться в печати не с подобным «минорным шедевром», а с чем-то более глубоким, интересным, что могло стать поводом для знакомства с самим Пушкиным. Однако, исключительно из уважения к профессору Павлову, юный поэт усмирил тайные помыслы. Не оспаривая выбор Михаила Григорьевича, подписался единственной заглавной буквой.

Выкупив в книжной лавке свеженький, пахнущий типографской краской журнал, Миша поспешил на лекцию и, как повелось, устроился в углу аудитории, у окна. Уловив суть темы предстоящего занятия, он сообразил, что и на сей раз ничего нового для себя не услышит. Дабы не терять время попусту, открыл вожделенный журнал.

За два академических часа Михаил внимательно изучил все статьи, касающиеся изящной словесности, притом иронично усмехнулся нескольким строкам собственного сочинения. Внезапно, словно прозрев, он по-новому взглянул на детище нелюбимое: «Вот оно, моё стихотворение! Не переписанное от руки, напечатанное. Теперь оно на виду. Моё стихотворение прочтёт всякий, кто за тридцать пять целковых приобретёт «Атеней». И «Весна» заживёт своей жизнью. Множество незнакомых, чужих людей узнают переживания поэта «L». Узнают мои переживания…»

Осознание огласки взволновало не на шутку.

«…Как воспримут? Поймут ли? Поверят ли в искренность? А если высмеют за жалкое подражание? Пусть ругают, пусть критикуют, лишь бы не смеялись. Насмешки ужасны. А что страшнее насмешек? Холодное равнодушие…»

От закипающих в голове сомнений по лицу, по спине юного поэта покатились горячие волны и растеклись неприятным покалыванием по всем членам. На лоб выступила испарина, в локтях, под коленками заныло. Михаил поспешно перелистнул роковую страницу, следом ещё одну и ещё. Не вникая в суть, впился глазами в какую-то таблицу, лишь бы не выдать смятения.

Вдруг срочно захотелось видеть реакцию на своё стихотворение. Он поднял голову, скользнул изучающим взглядом по круглым и прямым спинам, коротко стриженым головам и малознакомым профилям: «Столько пустого, никчёмного народу в аудитории и ни одной близкой души. Поговорить не с кем».

Увы, то было истиной. Независимый, сосредоточенный Михаил Лермонтов рельефно отличался меж студентами. Он никем не интересовался, избегал всякого общения, держался в стороне, в отличие от других имел постоянное место. На занятиях либо внимательно слушал лектора, либо, ежели хорошо знал преподаваемый вопрос, читал принесённое с собою. Притом даже шум, происходящий на переменках, не производил впечатления. В те редкие мгновения, когда Мишель отрывался от книги, пронзительные тёмно-карие глаза, небрежительно созерцавшие балагурную суету, никого не приветствовали и сверкающими молниями отбивали любые попытки проникнуть в душу.

Узнать Михаила ближе не представлялось возможным. Исключительное поведение вызывало толки, подстрекало любопытство и влекло к нему многих. Кого-то обижало, иных сердило. Тем не менее, за неполный месяц посещения лекций Михаил неизменно сохранял неприступность. Естественно, что при такой отстранённости юный поэт не мог обсудить печатный дебют с малознакомыми студентами Нравственно-политического отделения. А нетерпение томило, жгло, требовало немедленного живительного участия. Пусть критически-горького, как морская волна, но свежего, способного затушить пламя неведения.

«Кого? Кого просить прочесть? …Разыскать пансионских товарищей: Закревского, Шеншина. Меж лекциями их ловить бесполезно. Да и спокойно поговорить в университете невозможно. Нынче не получится зайти на квартиру к Шеншину. Жаль, судьба разметала нас, как ветер листья. Все на разных отделениях, все поглощены собственными заботами. После лекций забегу на Поварскую, к Закревскому. А если не повезёт застать дома? Тогда к Алёшке Лопухину. Мария Александровна тоже способна оценить, способна сказать любую правду. Но там Варенька. При Вареньке всё на свете забываю. И трясти журнальчиком при Вареньке неловко как-то. Куда податься? Показать стихи Виндсону? Мой англичанин не разберёт тонкостей русского языка. А Софья Александровна? Она такая… пушинка. Для Софочки годится что-то более лёгкое. Стыдно заморачивать эту невообразимую воздушность, хотя…, ей может понравится «Весна». Кому? Кому ещё показать? Акиму? Акимка – ребёнок, будет лишь восторгаться. Бабушке! Безотказной бабушке. Только ей не надобно знать, что это моё сочинение. Растрогается, залюбуется. Того не желаю. … Решено. Нынче зайду к Алёшке, быть может, удастся поговорить без сестёр. Не повезёт - покажу бабушке. Всем прочим позже. Бабушка точно дома, ждёт меня. Бабушка аккуратно прочтёт всё, если ей предложить журнал. Зная мои наклонности, она не пропустит поэтическую страничку и непременно скажет что-нибудь. А ежели и промолчит, то я увижу, по глазам распознаю, как показалось ей стихотворение…»

В разгорячённой голове родился план, который юноша не помедлил исполнить тем же вечером. К ужину, на котором присутствовали приглашенные сёстры Бахметьевы, поэт-дебютант вышел с журналом и, садясь за стол, демонстративно возложил его на колени. Елизавета Алексеевна привыкла к тому, что Мишенька повсюду ходит с книгой либо с тетрадью, потому вопросов не задавала, а словоохотливая Софья Александровна по окончании трапезы деликатно поинтересовалась содержанием.

Мишель с беспечной вежливостью ответил соседке по столу:

- «Атеней» - любопытный журнальчик. Издаёт наш философ Павлов. Нынче забрёл в книжную лавку, по случаю выкупил новый номер. В нём содержательные статьи по теории литературы, критические оценки. Коль вам интересно, сударыня, прошу, взгляните. - Склонив голову, он подал Софье журнал, – полагаю, этот номер может быть полезен бабушке.

Всё, что касалось родного внука, а тем более, исходило от него, занимало Елизавету Алексеевну безраздельно, являясь архизначимым.

Услышав, что Миша озаботился её просвещением, она живо откликнулась:

- Непременно посмотрю журнал следом за Софьей Александровной. Мишель, какую из статей ты рекомендуешь?

Михаил любил, уважал бабку. Стремясь сохранить тайну авторства, дурачить её не посмел и сказал правду:

- Идеальным «Атеней» никогда не был, но в этом номере интересного гораздо больше, чем скучного. Бабушка, полагаю, это развлечёт тебя. Здесь вновь напечатаны «Записки для сельских хозяев, заводчиков и фабрикантов». В приложении ты найдёшь полезные сведения.

Софья Александровна почтительно уступила очерёдность хозяйке дома, и та с благодарностью взяла «Атеней», заметив внуку:

- Приятны твои заботы, друг мой. С удовольствием прочту всё, чтоб не пропустить ничего интересного.

Из столовой Елизавета Алексеевна вышла в гостиную, заняла своё любимое кресло, обтянутой терракотовым шёлком. Не тронув привычное рукоделие, с неподдельной заинтересованностью раскрыла журнал.

В тот вечер Мишель также изменил правилам, после ужина не уединился в кабинете. Чтоб иметь возможность видеть восприятие поэта «L», он выбрал для себя занятие, какое без лишних вопросов позволило бы находиться в гостиной. Миша расположился со скрипкой у окна, разложил партитуру на пюпитре и принялся наигрывать новую пьесу, исподтишка наблюдая, как бабушка просматривает журнал. На «Весне» Елизавета Алексеевна задержала внимание. Судя по тому, как долго не перелистывалась страница, Миша прикинул, что бабушка перечитала четырнадцать строк его стихотворения по меньшей мере раза три.

Наконец, Елизавета Алексеевна вздохнула и, жалея про себя автора, тихо произнесла:

- Ах, грустно-то как, Господи! И сложно… - она призадумалась, внимая нежным звукам скрипки.

А Мишелю было довольно этого отстранённого краткого суждения. Оно утолило жажду хоть какой-нибудь критики, укрепив в юном поэте желание совершенствоваться и не спешить с публикациями.

Меж тем, надвигалась большая беда, рождённая под ласковым южным солнцем и уже унесшая жизни тысяч людей. К Москве подступала эпидемия холеры.

Уповая на милость Небес, Елизавета Алексеевна до последнего не решалась оторвать увлечённого внука от занятий, притом, как цербер блюла чистоту в доме и вокруг дома, требуя от всех слуг и домашних неукоснительно следовать правилам гигиены. Разумно используя обеззараживающий хлор, она применяла все возможные меры, какие в таких случаях рекомендовал покойный доктор Загорский.

Очень скоро зараза приняла чудовищные размеры. Умирали десятками. Минуя владения купчихи Черновой, где квартировала госпожа Арсеньева, холера расползалась по городу. В один день власти закрыли все учебные заведения, а следом присутственные места, запретили публичные увеселения, до минимума сократили торговлю. Было уж поздно выезжать из Москвы, отцепленной военными кордонами. Елизавета Алексеевна с внуками осталась в городе.

29 сентября в Первопрестольную прибыл Государь Император. Целью высочайшего посещения было ободрение жителей и руководство действенными мерами против губительной болезни. Надо сказать, усилия медиков, карантинные ограничения роль свою сыграли. Со второй половины октября смертность начала уменьшаться, хотя до окончания эпидемии было ещё далеко. Забегая вперёд, отметим: родные и знакомые Елизаветы Алексеевны благополучно пережили месяцы разгула страшной заразы.

Жаждущий познаний Михаил по сложившейся привычке не бездельничал. Он активно занялся самообразованием: штудировал английский, как всегда запойно читал, переводил, самостоятельно постигал университетские курсы, не забывал музыку, рисование и, конечно же, под впечатлением холерных страстей много сочинял. Подражая постоянно занятому кузену, учился и Аким. Дабы ограничить контакты с посторонними, бабушка на время эпидемии отказалась от учителей, приходивших к внучатому племяннику. Акимушке помогал Мишель. Почтенный англичанин Виндсон всячески поощрял совместные занятия братьев. Сама же Елизавета Алексеевна безупречно вела дом, следила за диетой.

В декабре эпидемия явственно пошла на убыль. Так завершался 1830 год, полный тревожных месяцев и счастливых дней, скорбных и радостных недель, несбывшихся и нечаянных встреч, расставаний кратких и долгих, мелких и невосполнимых потерь.

***

Занятия в университете возобновились 12 января 1831 года. Однако, холера к тому времени ещё не сдалась окончательно. Привидением блуждая по городу, зараза выискивала уязвимых людей и накрывала смертоносной тенью. До конца зимы Москва продолжала жить в карантинной настороженности, оттого лекции посещались неаккуратно, как преподавателями, так и студентами. До поры руководство университета смотрело на воцарившуюся необязательность сквозь пальцы.

Шестого марта вышел последний номер «Ведомостей», в котором официально было объявлено, что эпидемия прекратилась. Но положение с посещением лекций изменилось мало. К середине марта всем стало очевидно, что профессура не смогла обеспечить должный график занятий, и учебный год вылетает в трубу. По университету поползли слухи, будто бы правление изберёт крайнюю меру: без исключения все студенты будут оставлены на второй год. Надо думать, сия перспектива мало кого обрадовала. Шестнадцатого марта студенческое недовольство прорвалось обструкцией весьма непопулярному, можно сказать, ненавистному профессору Малову.

В тот день Мишель задерживался по неизвестным причинам. Елизавета Алексеевна начала волноваться. Она удалилась к себе в комнату, чтоб не выказать обеспокоенности домашним, не отвлекать от занятий внучатого племянника Акима и гувернёра Виндсона. В уединении бабушка размышляла, пытаясь объяснить отсутствие дорогого чада. Прохаживаясь по комнате, часто останавливалась у окна, приподнимала штору, окидывала ищущим взглядом ухоженный дворик, вздыхала, смотрела на часы.

Наконец, на дорожке, мощенной широкими досками, показался среднерослый господин в двубортном рединготе с пелериной и округлым бобровым воротником. Чуть склонив голову, придерживая высокую шляпу рукоятью трости, он делал несколько быстрых уверенных шагов, затем вдруг останавливался, переминался, будто опасаясь ступить, перепрыгивал неприятное, смело вышагивал пять-шесть аршин, снова останавливался, перепрыгивал, вышагивал, останавливался и так до самого крыльца.

Елизавета Алексеевна без труда распознала педантичного магистра.

С окончанием эпидемии Алексей Зиновьевич возобновил уроки с Акимом Шан-Гиреем. Занимались четыре раза в неделю. Будучи всегда желанным гостем, репетитор заходил и во внеурочные часы, чтоб запросто побеседовать с хозяйкой. Потому в любой другой день визит магистра не удивил бы. Нынче был особый случай: вечерело, а Мишенька задерживался. Не будь бабушка так взволнована, непременно улыбнулась бы: «Прав Мишель, Зиновьев, как маленький, очень потешно старается не наступить на стыки досок». Но было не до странноватых манер. Настороженно охнув, она поспешила в прихожую, причитая про себя: «Бог мой! Мишель! Не приведи, Господи, случилось что-то...»

Предчувствуя неладное, Елизавета Алексеевна впервые не ответила на поклон визитёра и без подобающей вежливости приступила с расспросами:

- Миша не вернулся. Прежде не бывало. Алексей Зиновьевич, прошу вас, что ж вы молчите?! Что с Мишей?

- Успокойтесь, Елизавета Алексеевна, успокойтесь. С Михаилом ничего не случилось. Михаил бодр и даже весел. Собственно, имею надобность побеседовать с вами, пока Миша отсутствует.

- Слава Богу! Ох, простите, – освобождая проход, она отступила на шаг, смущённо развела руки в стороны, но тут же вновь сцепила их перед грудью. - Быть может, вы скажете, где мой внук? Лекции часа три, как закончились.

- Не волнуйтесь. Доподлинно известно, сейчас Михаил обитает по соседству, здесь на Молчановке, у своего товарища, Николая Поливанова. Полагаю, этот молодой человек вам хорошо знаком. Поливанов учился в Пансионе с Михаилом.

- Да, да. Николашу хорошо знаю. Они с Мишенькой дружны. Прежде этот мальчик часто бывал у нас. Прошу покорнейше извинить: учинила допрос у порога. Проходите, Алексей Зиновьевич. Рада вам.

Пока неведомо откуда возникшая рыженькая горничная принимала у гостя пальто и шляпу, Елизавета Алексеевна теребила край платочка, задумчиво рассуждая вслух:

- Так значит, Мишель после занятий зашёл к старому товарищу. Конечно, юношам есть что обсудить. Напрасно разволновалась. Простите.

Спешно поправив реденькие волосы, Зиновьев повторил церемонию приветствия, почтительно склонившись к протянутой навстречу руке.

- Уважаемая Елизавета Алексеевна, ежели вы располагаете временем, хотел бы переговорить с вами. Так сказать, конфиденциально.

- Друг мой, прошу. Всегда рада… - от неотступной тревоги несколько замешкалась, пока сообразила, где лучше принять магистра: - Теперь в гостиной Софья Александровна музицирует, а мы пройдём в столовую. Прошу. - Произведя приглашающее движение, она взяла его под руку и обратилась к горничной: - Шура, подай в столовую закусить и чаю с пирогами.

Зная хлебосольность арсеньевского дома, Зиновьев поблагодарил хозяйку, пытаясь скромно отказаться от угощения. Но бабушка решительно не приняла возражений.

- Дорогой мой, теперь вы со службы. Прежде чем разговоры говорить, надобно покушать. – Остановила горничную, готовую упорхнуть на кухню: - Вот ещё, Шура, скажи кухарке, чтоб собрала ужин для молодых господ. Пироги, ростбиф, булочки сладкие. Скажи, барыня наказала положить всё, как в прошлый раз. Пусть Антон снесёт корзинку к Поливановым. Он знает, кому отдать и что надобно сказать. Как Антон вернётся от соседей, пришлёшь его ко мне.

Пока проворная Шурочка хлопотала на кухне, пока накрывала стол, Елизавета Алексеевна, как заведено, поинтересовалась здоровьем Зиновьевского семейства. Магистр ответствовал вежливо и на сей раз кратко.

Чувствуя напряжённость гостя, хозяйка разлила чай и спросила:

- Алексей Зиновьевич, голубчик, что произошло в университете?

- Чтоб вас не пугать, оговорюсь сразу, Михаил не замечен среди зачинщиков. Михаил лишь был средь толпы. Но всех у нас не наказывают, так что…

- О, Господи! Средь толпы. Бунт?! - в порыве она прижала правую руку к дрогнувшему сердцу, а вторую безотчётно протянула к Зиновьеву, будто к спасителю: - Бога ради, скажите, что надобно предпринять? К кому идти на поклон?

Ободряя, магистр коснулся её пальцев.

- Елизавета Алексеевна, нет нужды кланяться. Ваш покорный слуга явился с тем, чтоб ввести вас в курс дела, чтоб успокоить, – отпустив руку, он подал ей блюдце с чашечкой. – Пожалуйста, попейте. С Мишей всё будет хорошо, не волнуйтесь. Да и сам инцидент невозможно классифицировать как бунт. Не бунт, всего лишь неповиновение, за коим последовало позорное изгнание профессора из аудитории.

Обмахнувшись платочком, бабушка отпила глоток чая и не поставила чашечку на блюдце, а зачем-то вернула гостю.

- Неповиновение дело дурное. Вы говорите, Мишенька был в толпе. Мой поборник справедливости не мог остаться в стороне. Как вы думаете, Мише грозит наказание?

- Расследование началось. Имена пятерых возмутителей известны. Заверяю вас, Михаила среди них нет. Видел обструкцию своими глазами. Я свидетель.

Охнув, Елизавета Алексеевна перекрестилась, зашептала молитвенные слова. Зиновьев почтительно переждал, пока она вновь обратится к нему.

- Бедные, неразумные мальчики! На кого ж ополчились, кого изгнали?

- Профессора Малова.

- Малова? - смутившись, отвела глаза, чуть прикусила губы. - Малов…

Внук очень ругал этого господина. Но в разговоре с магистром неудобно поминать резкие критики Миши. И бабушка великолепно сыграла задумчивость:

- Малов… Знакомая фамилия. О господине Малове слышала нелестное.

Уловив деликатный манёвр собеседницы, Алексей Зиновьевич откровенно подтвердил:

- Справедливо нелестное. По чести сказать, тип весьма скользкий. К тому ж хамоват. Признаюсь, нынче господин Малов лишён моего сочувствия. Хотя, я не желал бы никому подобного исхода.

- Расскажите, друг мой, как происходило?

- Наши студенты никогда не жаловали господина Малова. И среди профессуры Малов не снискал уважения. Учёная степень получена при весьма туманных обстоятельствах. Елизавета Алексеевна, скажу прямо: Малов плохо владеет предметом, преподаёт отвратно. То лебезит перед студентами, вызывая насмешки, то оскорбляет за вопросы, на которые не в состоянии ответить.

- Так значит, правда! А я, грешница, Мишу упрекала за презрение к господину Малову. В родном внуке сомневалась. Полагала, в университете не держат невежд.

Магистр усмехнулся:

- Простите, сударыня, у нас всяких, как вы изволили выразиться, держат. Побуждения одному Богу ведомы. Не сомневаюсь: студенты возмутились справедливо, когда Малов обозвал одного свиньёй. Простите, мадам, за низменную подробность.

Елизавета Алексеевна вспыхнула:

- Как можно профессору опуститься столь низко?

- Малов показал истинное лицо. Нравственно-политическое отделение объявило войну Малову. Математики прислали в аудиторию вспомогательное войско. Наши студенты правдоискатели известные, но оказались куда сдержанней господина Малова. Ни одного словесного оскорбления. Когда я прибежал, через край полная аудитория была непокойна, издавала сдавленный гул. На мой взгляд, Малов сам подлил масла в огонь. Спровоцировал грубым замечанием. Молодые люди принялись шаркать. Малов и тут не унялся, сравнил своих учеников с лошадьми. Тут поднялась буря: мальчишки вскочили на скамейки, зашикали, засвистели, послышались крики: «Вон!»

- Боже, стыд-то какой! Чем же всё завершилось? Рассказывайте, друг мой, рассказывайте!

- Горе-профессор едва протиснулся к выходу. Гудя и прихлопывая, студенты последовали за ним на улицу. Пришлось вмешаться. Сам ректор распахнул окно кабинета и призвал студентов вернуться в аудитории. Слава Богу, благоразумие возобладало. Через полчаса занятия продолжились.

Елизавета Алексеевна глубоко вздохнула:

- Что же теперь ожидает господина Малова? Что ждёт детей, каких причислили к смутьянам?

- Полагаю, накажут пятерых хороводников. Как строго - определит расследование. Судя по первой реакции членов правления, Малова должны уволить. Публично именовать дворянских детей животными - это, знаете ли, слишком. При данных обстоятельствах высокие связи не помогут. Напротив, возымеют обратный эффект. Следовательно, наказание не будет суровым.

Бабушка молитвенно перекрестилась:

- Господи, вразуми недалёкого человека, надоумь господина Малова признать ошибки. Смилуйся, Господи, прости, смягчи учесть бедных детей, что восстали за товарища оскорблённого. Царица небесная, охрани, сбереги Мишеньку…

История профессора Малова получила широкую огласку. В течение трёх дней положение было неопределённым. Удручённые студенты предчувствовали серьёзные репрессии. В тревожном ожидании ни одна Елизавета Алексеевна усердно молилась за своё чадо да за смягчение уязвлённого лектора, от показаний которого зависела судьба многих неординарных молодых людей, особо тех пятерых, в одночасье признанных зачинщиками.

При следственных допросах господин Малов совершил ещё одну ошибку, какая более сродни предательству. Пытаясь обелить себя, изгнанный дал ложное показание, заявил, что студенты дерзнули устроить обструкцию на лекции о благе монархизма, в то время как на самом деле в этот день он читал о брачном союзе. Бесчестная подтасовка вполне дорисовала нравственный облик этого человека. У высокой комиссии не возникло сомнений: невыдержанному лгуну не место в университете. Тем не менее, скандального увольнения не последовало. Малову недвусмысленно намекнули, что он должен уйти по собственной воле. И он ушёл.

Неповиновение студентов было решительно осуждено. Как и предрекал Алексей Зиновьевич, пятеро молодых людей провели несколько дней в карцере, а остальных собрали в зале, принудив выслушать долгую нотацию ректора о недопустимости подобных выступлений. Так завершилось маловское дело. Меж тем, несколько дней неопределённости и терзаний прибавили седых волос бабушке Елизавете.

Спустя месяц студентов официально уведомили, что все они остаются на второй год. Безапелляционный вердикт ужасно разочаровал многих, в том числе и Лермонтова. Но творческая натура не впала в горделивое отчаяние. Михаил не попытался вызвать к себе сочувствие жалостливым нытьём. По рекомендации кого-то из уважаемых преподавателей деятельный юноша нашёл для себя приемлемый вариант и тем же днём объявил его бабушке.

Личным усердием Михаил освоил полный объём программы Нравственно-политического отделения и, дабы не топтаться на месте, перевёлся на первый курс Словесного отделения. Елизавета Алексеевна горячо поддержала внука. В который раз, урезонивая гордость за своего золотого мальчика, она детально обрисовывала сложившиеся университетские обстоятельства в длинных письмах к родне.

[1]Первая публикация М. Лермонтова

Глава 6.2 Студент

Что до Юрия Петровича, то он как-то существовал. Разумеется, вёл с сыном переписку, регулярно приезжал на именины. После переезда Миши в Москву отдельными воскресными днями приглашал его на съёмную городскую квартиру.

Тяжёлое хроническое недомогание порой напоминало о себе сильнейшими приступами, осаживая светские замашки, понуждая господина Лермонтова тратить большие суммы на лечение. Малодоходное Кропотово не способствовало прибавлению капитала, а незамужние сёстры, бывшие на попечении Юрия, требовали мало-мальски приличного содержания и часто устремлялись за братом в Первопрестольную. При всём том, денег, выплаченных тёщей в счёт приданого покойной Марии Михайловны, хватило на десять лет. В двадцать восьмом году Юрий Петрович испытал острую нужду в наличности и заложил имение. Весной тридцать первого он переоформил заклад на более длительный срок, дабы уменьшить бремя процентных выплат[i].

Хотя Елизавету Алексеевну мало интересовало бытие господина Лермонтова, сама того не желая, она узнавала подробности из писем деверя Григория Васильевича, проживающего в родовом Арсеньевском имении. Читая очередное невесёлое сообщение, бабушка тихо вздыхала и посылала в адрес зятя короткую, однако шедшую от души фразу: «Бог с ним».

Из-за эпидемии холеры Юрий Петрович вынужденно нарушил традицию проводить зимы в Москве и коротал весь минувший сезон у себя в имении, оттого не виделся с сыном почти год. В первых числах мая Михаил получил известие о скором приезде батюшки.

Выслушав краткое сообщение внука, Елизавета Алексеевна уж не впервые отметила про себя, что с взрослением у Мишеньки постепенно исчезла трепетная восторженность, с какой в детстве он принимал новые весточки от папеньки, с какой ожидал всякое свидание с любезным родителем. Потешилась ли её душа? Вряд ли. Над любящим сердцем властвовали иные приоритеты. Елизавета по-прежнему жила, дышала заботами о внуке, примечая малейшие изменения в его настроении и самочувствии. На сей раз, она припомнила визит Миши в отцовское имение, случившийся за год до поступления в Пансион. Именно тогда в разумную головушку сметливого мальчика закрались сомнения относительно папенькиных добродетелей. С тем пришло понимание вечной бабушкиной отстранённости от отца. Вздохнув, Елизавета Алексеевна перекрестилась: «Время, Богом отпущенное, вразумляет, врачует…»

Мудрость и терпение по чести венчали голову этой сердечной женщины. А её талантливый внук, способный тонко чувствовать, мыслить самостоятельно, оценил родных по их делам, сделал определённые выводы и деликатно оставил их при себе, позволяя изредка выплёскиваться горькими каплями меж строк литературных творений.

В ту пору Михаил вообще стал несколько иным. Канула в лету детская удовлетворённость тем, что он один из первых учеников. А всеобъемлющая жажда познаний определила направление жизненных интересов. Вместе с тем крепла, бурно расцветала рано проросшая взрослость: обрели ясность мучившие прежде туманные предчувствия; поэтическое творчество помогло оформиться зрелым мечтам и желаниям. Юноша мужал, и это обуславливало его поступки. Тем не менее, он не перестал любить отца. Доброе восприятие родной крови не могло покинуть душу, наполненную поэзией.

Свежим майским утром, когда с первыми лучами солнца зрение блаженствует от изумрудного буйства молодой листвы, а голова полнится дивными весенними ароматами и звуками, в тщательно подметённый дворик на Малой Молчановке прибежал посыльный. Отдышавшись, худой, невысокий парнишка справился у подошедшего дворника о госпоже Арсеньевой и направился к дому с мезонином.

Помятуя наказ барина, он остановился у крыльца, тщательно оглядел себя. Одёрнул борта, застегнул верхнюю пуговицу ещё вполне опрятной курточки, доставшейся с плеча хозяйского племянника; обхватив ладонями, сдвинул гармошкой голенища хромовых сапожек, перешедших с барчуковых ног; затем вытащил маленькую тряпицу, любуясь зеркальным блеском кожи, смахнул пылинки с носков. Оценив свою внешность, юный мужичок чинно поднялся по ступенькам и с удовольствием подёргал бечёвку блестящего колокольчика.

Дверь отворила сонная девушка. Кутаясь в большую цветастую шаль, она громко выдохнула зевоту, выпятила пухлые губки и заворчала, нарочито потягивая «о»:

- Во-от чумной! Небось, весь до-ом переполо-ошил! Чего-о звонок теребить, стучался бы тихо-онько. У нас в дому глухих нету. Ужо-о, открыли бы…

Сбитый с толку напрасными упрёками посыльный стащил картуз и потупился. Его взгляд нечаянно скользнул по девичьим ногам, торчащим из-под миткалевой рубашки.

Тем временем, недовольная ранней побудкой горничная явно вошла во вкус воспитательницы. Продолжая нравоучительно вещать, она вовсе не замечала, как её охладившиеся широкие ступни сами собою ритмично притоптывали, а растопыренные розовые пальцы сжимались-разжимались совершенно по-кошачьи. Невольное топтание позабавило мальчишку. Он приободрился. Чтоб выглядеть солиднее, приподнял остренький подбородок, хвастливо выставил перед босой девицей правую ногу в кожаном сапожке и твёрдо заявил, что ему велено отдать письмо лично в руки барыне Лисавете Лексевне.

Говорливая умолкла. Мельком глянув на добротную обувку, дёрнула плечиком и разрешила курьеру войти. Притом строго наказала:

- Стой тут, гонец! Не шело-охайся! Я мигом. Стой, не шело-охайся! - она подхватила концы шали, подол рубашки и на цыпочках побежала вверх по лестнице.

Заглядевшись на прыткую служанку, парнишка выдохнул:

- У-у-у, какая…

Через несколько минут взволновавшаяся хозяйка спустилась в прихожую. Елизавета Алексеевна внимательно прочла краткое послание от господина Лермонтова. Молитвенно перекрестилась и разглядела посыльного. Курточка показалась знакомой. «Должно быть, с плеча Миши Пожогина. Помнится, заказывала в Пензе Мишелю, Николаше Давыдову и кузену Пожогину. Выросли мальчики, прислуга добро донашивает…» Бабушка пожалела подростка, застывшего караульным солдатиком, и велела горничной отблагодарить его монеткой. После передала ответ на словах, дважды повторив приглашение.

Утренняя почта с неожиданной просьбой Юрия о встрече не так обеспокоили Елизавету Алексеевну, как задело отсутствие в записке каких-либо упоминаний о Михаиле. Разнообразные догадки одолевали: «Ясно, как Божий день, Лермонтову нужны деньги. О чём ещё со мною говорить? Но почему о Мише, ни слова? Будто нет его вовсе, будто я одна от скуки в Москве прохлаждаюсь…» Но более всего бабушка недоумевала, как поставить в известность внука, не растревожив: «Что? Что Мишелю скажу? Ведь он спросит. Ежели пожелает записку прочесть? Огорчится…»

В раздумьях Елизавета обошла дремлющий дом. Удостоверившись, что Мишель, Акимушка и гувернёр Виндсон спят, она вернулась в свою комнату, где скоро решила, каким образом следует преподнести новость.

За завтраком Елизавета Алексеевна разливала чай из блестящего, пышущего жаром самоварчика. Вкушая ароматы свежеприготовленных блюд и выпечки, домашние весело осматривали стол, переглядывались, тихо переговаривались и наполняли тарелки. Первая чашечка всегда предназначалась любимому внуку. Занимаясь самоваром и чайником, бабушка непринуждённо упредила:

- Мишенька, ежели нынче у тебя нет обязательств в университете, сделай милость, не убегай из дому. К полудню приедет твой папенька.

От удивления Михаил вскинул брови, скосив глаза на бабку, и заверил скороговоркой:

- Конечно, конечно. Останусь дома, - и продолжил сдабривать густой сметаной солидную порцию твороженной запеканки с изюмом да кедровыми орешками. Не отводя сосредоточенного взгляда от пузатенького сливочника, тонко расписанного нежными незабудками, Мишель вернул на стол маленький фарфоровый шедевр, затем аккуратно развернул белоснежную салфетку. Зацепляя уголок с вышитой монограммой за лацкан форменного сюртука, поинтересовался: - Бабушка, отец в Москве? Не слышал, когда посыльный приходил.

Елизавета Алексеевна подала внуку ажурное блюдце с чашечкой и улыбнулась, отвечая на благодарный поклон и ожидаемые вопросы:

- На доброе здоровье, милый. Юрий Петрович в Москве. Полагаю, соскучился, спешит увидеться с тобою. Потому отправил посыльного ни свет, ни заря. Колокольчик услышала, молитву прервала. Грешница, напрасно сердилась на раннего визитёра. Прочтя записку, к вам поднималась, проверяла, не пробудились ли. Слава Богу, в ту пору все ещё почивали…

- Отец не указал свой московский адрес? Я мог бы зайти.

- На сей раз Юрий Петрович не сообщил, где остановился. В записке была лишь просьба принять его. Передала приглашение. Так что к полудню ожидай папеньку.

Миша замер на миг, чуть смежил ресницы, скрывая мягкий, проникновенный взгляд. Должно быть, хотел ещё что-то спросить, уточнить, но промолчал. Согласно качнув головою, он с удовольствием обратил взор на любимое блюдо и тут же ловко отправил в рот кусочек тёплой запеканки. Утаив глубокий вздох облегчения, бабушка продолжила неспешно разливать чай.

Царственная простота благородно стареющей женщины, её самоотверженная забота о внуке и прочих домашних понуждала гувернёров, живущих в семье, становиться чуть более галантными. Теперешний воспитатель, происходил из графства Йоркшир. Всегда подтянутый, опрятный англичанин был не высок и не красив. Узкое лицо, несоразмерно широкий лоб, маленькие, невыразительные глазки. Голову венчала толстоволосая шевелюра неопределённого русо-рыже-седоватого цвета, напоминающая меховую ондатровую шапку. Но манеры, начитанность и обострённое чувство такта сорокалетнего гувернёра были превыше всяческих похвал.

Дождавшись, пока Елизавета Алексеевна раздаст чай внукам, Виндсон по обыкновению неслышно поднялся с места и, легко ступая, подошёл за своей порцией. Он с поклоном принял из рук хозяйки изящную незабудковую чашечку. Усаживаясь на место, предложил Акиму с полудня до обеда прогуляться по бульвару, дабы оставить Михаила наедине с батюшкой. Далее застольная беседа потекла в обычном русле. Никто из домашних не упоминал о предстоящем визите господина Лермонтова.

Юрий Петрович прибыл к часу, оговоренному в записке.

Держаться прямо получалось не очень. Он заложил левую руку за спину и всё равно ссутулился. Напряжённо опираясь на трость, медленно вошёл в гостиную, где за рукоделием сидела хозяйка дома. Лишь взглянув на гостя, она удивилась переменам в его облике. Свободно болтающийся сюртук выдавал нездоровую стройность. Вместо традиционного приветствия у Елизаветы Алексеевны едва не вырвалось: «Бог мой, что с вами сделалось?!» Но она справилась с первым удручающим впечатлением. Поздоровалась. Пригласила зятя присесть, отложив на столик пяльцы, которые более часа перебирала без дела.

Пока Юрий, глухо покашливая в кулак, проходил к дивану, буря мыслей промелькнула в бабушкиной голове, а противоречивые чувства сдавили грудь: «Кашляет, бедный. Болезненная худоба, чёрные круги под глазами. Бледность. На лице косточки светятся, как…. О, Господи! Как у Маши! Неужели? За погубленную жену воздаётся. Передались Машунины страдания. Поделом. Что ж это я!? Будто радуюсь, грешница? Охрани, избави! Избави, Матерь Божия! Спаси, сохрани, Христос! Грешно. Прости, Господи, нет мочи жалеть. Забыть! Надобно забыть, кто он. Забыть, воротить первое сочувствие. Нет. Не могу! Матерь Божия, укрепи! Он отец Мишеньке. Болеет. Нуждается, быть может. Укрепи, мя грешную, ради дитя дорогого. Должно, смягчиться, должно посочувствовать, помочь больному…»

Глядя широко раскрытыми глазами, как сорокалетний мужчина ходит, шаркая по-стариковски, как неловко усаживается на диван, Елизавета Алексеевна перекрестилась и в волнении больно сдавила бессознательно прикушенную губу. Неприятное ощущение вывело из смятения, и она сосредоточилась на выборе подобающих слов, чтоб как-то начать беседу.

Юрий Петрович поднял на тёщу мутные зрачки. Напрягся. Не разглядев сердечного волнения пожилой дамы, он по-своему оценил её: «Постарела. Совсем чуть-чуть постарела. Как и прежде уверена в себе, сдержанна. Императрица. Императрица на троне. …Нет, не дано мне пробить гордую стену. Напрасно я шёл к ней. Этот колосс не способен…»

Поймав на себе печальный взгляд зятя, Елизавета Алексеевна вопросила:

- Сударь, чем обязана?

Криво улыбнувшись, Юрий Петрович усмехнулся про себя: «Сударь. Даже имени не достоин. Как не принимала, так и не примет», - зябко поёжился и опустил глаза.

Натянутую струну воцарившейся тишины разорвал Михаил. Распахнув двери гостиной, юноша замер на пороге и через мгновенье уже обнимал отца:

- Батюшка! Здравствуй, батюшка. Рад тебе. Ты исхудал, родной мой. Хворал? Что ж не писал? Давно ли в Москве?

Так сошлось, в краткий промежуток, какой Елизавета Алексеевна и Юрий Петрович оставались наедине, они так и не поговорили. Отстранённо наблюдая, как ожил зять, как отец и сын поглощены друг другом, бабушка ещё минуты три не двигалась с кресла, выдумывая вежливый повод оставить беседующих. Наконец, предлог был найден, и она удалилась.

Войдя в свою комнату, Елизавета словно провалилась в колодец безвременья, где её продолжили терзать противные, разнящиеся чувства и путаные мысли. Разумея пагубность сего замкнутого круга, она понуждала себя молиться. Не в состоянии сосредоточиться на покаянии, не могла даже выплакаться. Слезы, будто сочились вовнутрь. Прихрамывая, Елизавета бесцельно перемещалась по комнате. Поминая всех Святых, твердила о благе всепрощения. Однако, растревоженная память упорствовала истине, возрождая картины страдальческого угасания дочери. Метущееся сердце бедной матери захлёбывалось слезами воспоминаний. Ноги ныли от боли, натыкаясь на что-то, куда-то шли. Секретер, окно, ширма, столик, кресло, дверь – всё плыло перед сухими глазами. Искусанные губы отчаянно шептали: «Нельзя, нельзя..., надобно простить…»

В какой-то момент голова пошла кругом. Елизавета зажмурилась. Спрятав лицо в ладонях, отгородилась от всего и снова шагнула вперёд. Без руководства зрения, стопы привели в красный угол, где на полочке стояли образа, и горела лампадка. Прижатые к лицу пальцы ощутили тепло, ухватившись за эфемерную ниточку смирения, сами собою соединились в щепоть и вознеслись крестообразно. Не открывая глаз, Елисавета истово просила и каялась.

Крохотный лепесток огня, едва дышавший в лампадке, притянул на себя великую благодать. На молящуюся душу снизошло-таки просветление.

Завершив долгую беседу с Богом, Елизавета Алексеевна присела на кровать. Мягкая истома окутала все её члены. В отдохновении души и тела она привалилась к подушкам и не заметила, как уснула.

Около пяти часов вечера к бабушке заглянул внук. Он негромко позвал. Не получив ответа, чутким слухом уловил равномерное дыхание, на цыпочках прошёл за ширму, отделяющую кровать, гардероб и туалетный столик от остальной комнаты. Помешкав, Михаил возложил ладонь на горячую руку. Пожимая, слегка потряс.

- Бабушка-а. … Бабушка-а, проснись! Вечереет.

Она ответила из глубины сна:

- А-а-а, - повернулась, широко распахнув глаза. - Миша?! - Растерянно заморгала. Огляделась, недоумевая. Медленно сознавая своё состояние, привстала: - Мишенька, который теперь час?

- Почти пять. Бабушка, как ты себя чувствуешь?

Елизавета Алексеевна смущённо улыбнулась:

- Слава Богу! Не заботься, дружок. Полагаю, выспалась и чувствую себя хорошо. - Поправив чепец, она продолжила объяснять. - Прилегла ненадолго и вот, разоспалась. Ночью-то почти глаз не сомкнула. Потому сморило не ко времени.

- Ко времени, бабушка, ко времени. Славно, что отдохнула. - Михаил заботливо подставил крепкую руку под её спину, подал трость и помог подняться на ноги: - Заходил около трёх часов, ты уж тогда спала. Беспокоить не стал.

Она поблагодарила и отвернулась к туалетному столику.

Внук деликатно вышел из-за ширмы. Довольный тем, что бабушка в полном здравии, он призадумался. Заложив руки за спину, отошёл к окну.

Меж тем, Елизавета Алексеевна освежила лицо прохладной водой, сменила чёрную кружевную блузу на домашнюю кофту из голубой фланели, усыпанной мелкими белыми цветочками. Поправляя выбившиеся из-под чепца седые кудри, она поинтересовалась:

- Мишенька, что поделывал, пока спала?

Занятый своими мыслями, он не сразу расслышал обращение. Тогда Елизавета Алексеевна отодвинула ширму и повторила вопрос.

Встрепенувшись, Михаил развернулся от окна:

- Прости, задумался. - Вид преображённой бабушки порадовал. Внук улыбнулся: - Пока ты отдыхала, проводил отца. Потом с Акимом головоломками занимался. Ты долго не выходила, я обеспокоился и снова зашёл к тебе.

- Душа моя, вы обедали?

- Есть не хотелось. К тому ж, ещё утром я просил братца и Виндсона после прогулки зайти в кондитерскую за пирожными. Они принесли заварных лебедей с кремом и язычки слоёные. Мы чай пили, – хитро прищурился. - Для тебя лебедёнка оставили.

- Ах, лебеди, лебеди, детушки мои! Надо бы вам покушать, как следует. Отчего Юрий Петрович не остался обедать?

- Отец сослался на некие обязательства и уехал минут за десять до возвращения Виндсона и Акимки. Перед его отъездом, я приходил сказать тебе, что отец желал бы проститься. Но ты покойно спала. Я не потревожил.

Вздохнув, бабушка приблизилась к внуку, ласково тронула светлую прядь на его тёмно-русой чёлке.

Михаил тихо добавил:

- Отец просил передать тебе… нижайший поклон.

Уловив мимолётную паузу, неявно выделившую последние слова, Елизавета Алексеевна догадалась, что кроме традиционно вежливого поклона Юрий Петрович передал ещё что-то.

Всякий раз бабушке довольно было взглянуть в родные бархатные глаза, чтоб понять чаяния внука. И сейчас она восприняла его сердечный посыл, решив для себя: «Не важно, что Юрий хотел сказать мне, и что в итоге он сказал сыну. Ведь Мишенька о том промолчал. Не стану пытать. Мальчик мой жалеет, бережёт, радеет обо мне, как никто на этом свете. Что может быть важнее? Пусть будет, как Мишель постановил…»

Утраченное со смертью мужа особое ощущение заботы вдруг воротилось на мгновенье, и сладкая печаль горячей слезою выкатилась из просиявших глаз. Елизавета притянула к себе внука, поцеловала в лоб. Нечаянная бабкина слезинка скатилась на нос Михаила, потом медленно поползла по его губам. Он украдкой слизнул солёную каплю. Уверившись в правом долге не тревожить бабушку разговорами об отце, весело заявил:

- Голубушка моя, ведь я проголодался!

Очнувшись, Елизавета Алексеевна охнула и засуетилась, причитая:

- Пойдём, милый, пойдём. Немедля велю на стол накрывать. Завтракали-то, когда?! Пирожные для молодого организма не питание вовсе…

Юрий Петрович приезжал прощаться. Сие обстоятельство не сделалось тайной ни для Михаила, ни для его бабушки. Все участники той встречи тяжело переживали, однако по воле свыше неотвратимое не сблизило их в единый круг. Каждый остался со своею болью, со своей жалостью, со своим раскаяньем и со своей правдой.

Как наивно полагал Юрий Петрович, ему удалось убедить Михаила, что болезнь уж отступила, он уверенно идёт на поправку, а в деревне силы восстановятся совершенно. То была ложь, которую сын осознал, мужественно принял, и отпустил родителя с миром.

Последующие летние вакации Мишель провёл в Подмосковье. В Середниково неизменно притягивало богатое книжное собрание, какое иными часами заменяло приятное общение с ровесниками и милыми девушками. Расцветшие нежные чувства, частые поездки к родственникам и близким знакомым отвлекали от тяжких мыслей.

С началом нового учебного года в университете студент Лермонтов с головой ушёл в русскую словесность, совершенствовал английский, немецкий, одно за другим перечитывая с критическим разбором и объяснениями лучшие произведения западной литературы.

Как ни старался Михаил смириться, кровные узы держали душу в напряжении, горькие предчувствия не отпускали, оплетая траурным кружевом строки стихотворений и пьес молодого поэта. Ко дню рождения он уж не надеялся получить от отца ни письма, ни открытки, однако заблаговременно отосланное поздравление прибыло в срок. Лишь взглянув на краткое послание, явно писанное одной из тётушек, Мишель понял, что отец очень плох. И не ошибся. Ко времени прочтения открытки Юрий Петрович уж покинул сей мир.

Он умер первого октября от чахотки. Последние месяцы жизни господин Лермонтов переносил страшные муки, какие всячески старались облегчить родные сестры и тихая крепостная женщина, почитаемая женою. К соседу не остался безучастным и добрейший Григорий Васильевич Арсеньев, волею судеб породнившийся с Лермонтовыми. А когда всё закончилось, он взял на себя печальный труд, сообщил внучатому племяннику о смерти батюшки.

Из-за осенней распутицы похоронная весть добралась до Малой Молчановки лишь на девятый день октября. Михаил стойко воспринял ожидаемое известие. Щадя нервы бабушки, скрепился по-мужски, предпочёл не выказывать на людях скорбь о родителе, а выразил сожаление в поэтическом посвящении почившему. В свою очередь, Елизавета Алексеевна без лишних причитаний сердечно поддержала внука, свершив положенные церковные обряды.

К началу нового сезона в Москву пожаловал Афанасий Алексеевич Столыпин с супругой Марией Александровной и годовалой дочкой Маняшей. Представляя маленькую жемчужинку старшей сестре и внучатым племянникам, Афанасий величал девочку принцессой, употребляя разнообразные ласкательные варианты имени Мария. Елизавета Алексеевна умилялась счастьем младшего брата, а Мишель не упускал случая понянчиться с миленькой девочкой. Играя, он был необычайно нежен и прозывал Машеньку на испанский манер инфантой.

Присутствие любимого двоюродного деда, почитаемого родным дядюшкой, умягчило осознание сиротства, укрепило Михаила. Помимо долгих мемуарных бесед об Отечественной войне, традиционных дискуссий об изящных искусствах и простых доверительных разговоров, Афанасий Алексеевич взял на себя обязательство приобщить внучатого племянника к светской жизни.

Преодолевая отсутствие лёгкости в общении с малознакомыми людьми, осаживая чрезмерный максимализм в отношении к себе и другим, Мишель с головой окунулся в доселе неинтересный ему водоворот московского общества. Он с удовольствием посещал званые вечера в доме дядюшки Афанасия, сопровождал чету Столыпиных на концерты, балы и маскарады в Благородном Собрании. Как и в прошлые годы, молодой поэт не пропустил ни единой премьерной постановки в опере и в драматическом театре.

Меж тем, Елизавета Алексеевна безупречно вела дом на Малой Молчановке, издали успешно руководила обширным пензенским имением. Роль курьера регулярно выполнял бессменный порученец Максим Иванович. В свои шестьдесят три года он был ещё полон сил и часто являлся в Москву с подробными отчётами о состоянии дел, привозил деревенские гостинцы, деньги на текущие расходы и, получив новые распоряжения, возвращался в Яковлево.

Благодаря рачительной помещице крепкое хозяйство приносило стабильный, даже возрастающий доход. Потихоньку строилась церковь в честь Михаила Архистратига, а сама барыня могла себе позволить пятый год проживать в дорогом столичном городе, сполна удовлетворяя образовательные потребности внука Михаила и внучатого племянника Акима. Поводов для беспокойств не возникало. К тому ж, учебные ведомости, свидетельствующие о достижениях Михаила, по-прежнему доставляли бабушке огромную радость.

Однако с началом весны той радости поубавилось, словно растворилась, утекла с талой водой. Елизавета Алексеевна приметила, что её студент постепенно утратил интерес к преподаваемым курсам, а вскоре и вовсе перестал посещать лекции. Не желая досаждать внуку расспросами, встревоженная бабушка вознамерилась поделиться сомнениями с младшим братом - ревностным опекуном Мишеля.

По сложившейся традиции она приехала к Столыпиным в сопровождении Софьи и Ольги Бахметьевых. Перепоручив разговорчивых компаньонок салонному обществу радушной хозяйки, Елизавета Алексеевна уединилась с Афанасием в его кабинете под вежливым предлогом обсудить насущные дела пензенского имения…

[i] Документальная информация РГАЛИ о закладе Ю.П. Лермонтовым имения Кропотово в Московском Опекунском Совете в 1828 году сроком на 24 года и о перезакладе в 1831 году на 37 лет, а также все ежегодные платежи Ю.П. Лермонтова в Опекунский Совет опубликованы в научно публикаторском журнале Вопросы биографии М.Ю. Лермонтова №3 / Ред. Д.А. Алексеев. – М., 2008. – 117-126 с.

Глава 6.3 Студент

Землевладелец-миллионщик Столыпин, известный в Москве гостеприимством и открытостью, содержал свой кабинет особо. Не всякий высокородный гость удостаивался чести переступить порог той обители, где хозяин разбирал деловые бумаги, читал или просто отдыхал от суеты светских приёмов, какие устраивала его молодая супруга. В огромном доме, подаренном Марии Александровне, кабинет стал исключительным, укромным местом. Афанасий Алексеевич отделал и обставил его по собственному вкусу, в некотором роде повторив убранство московского кабинета покойного батюшки Алексея Емельяновича.

Сокрытая от посторонних глаз личная комната выбилась из новомодного стиля пышного особняка и предстала своеобразным заповедным уголком сдержанной практичности. Оформление стен светлыми дубовыми панелями, добротная мебель без лишних декоров, старинные иконы и перешедшие по наследству портреты двух почитаемых императриц, серебряные подсвечники и канделябры в форме античных богов, шелковые портьеры на окнах, обивка дивана и кресел – почти всё воссоздано младшим Столыпиным в память об отце. Меж тем, в пространстве помещения вовсе не чувствовалось древнего застоя, скорее, в кабинете жил добрый дух преемственности лучших семейных традиций. Над диваном - персидский ковёр с наградным оружием отца и сына: именные пистоли да два скрещенных клинка «За храбрость», полученные с разницею почти в полвека. На полках – старинные и новые книги с многочисленными закладками и пометами; на массивном столе - свежие журналы, газеты, как красноречивые свидетельства разнообразных интересов и весьма прогрессивных взглядов хозяина, а также напоминание: на дворе теперь уж четвёртый десяток девятнадцатого века.

После драгоценной жёнушки старшая сестра Елизавета стала единственной дамой, допущенной и оценившей прибежище Афанасия Алексеевича. То случилось два года назад, когда молодые супруги только-только въехали в новый дом. Впервые оказавшись в личной комнате брата, Елизавета Алексеевна была поражена обстановкой и рассмотрела каждый уголок. Трепетно прикасаясь к вещам, некогда принадлежавшим батюшке, она тихо вздыхала, утирала слезы. Завершив обход, она присела на диван и ещё долго оглядывала всё вокруг. Деликатный хозяин не мешал. Прислонившись к входной двери, высокий широкоплечий мужчина покручивал тугой ус, довольно хмыкал, терпеливо выжидая, пока сестрица оценит его старания.

Наконец, справившись с воспоминаниями, гостья подняла влажные глаза на брата:

- Ах, Афонюшка, как чудесно ты всё здесь устроил! Дорогим вещам нашёл применение. Вернул в Москву частичку дома покойного батюшки. Благодарю, Афонюшка! Словно бы в детство вернулась. Упоительное чувство. Благодарю тебя…

С того дня Елизавета Алексеевна всякий раз, когда приезжала в особняк Афанасия, непременно улучала несколько минуток, чтоб в тишине дубового кабинета посидеть на диване, чтоб окунуться в счастливые мгновенья прожитого.

…Предчувствуя озабоченность сестры, Афанасий Алексеевич внимательно выслушал опасения относительно прилежания внука и попытался успокоить:

- Не волнуйся, Лизонька. Сие для меня не новость. Михайло сознательно оставил бесполезные для себя лекции, чтоб иметь более времени для самостоятельных занятий. Ещё месяц назад делился со мною планами на будущее. Смею заверить, устремления достойны пиетета.

Надрывно вздохнув, Елизавета Алексеевна переспросила:

- Планы? Какие у мальчика могут быть планы кроме учёбы?

Подбирая нужные слова, Афанасий Алексеевич наморщил лоб:

- Лиза, наш Мишель вырос. Полагаю, ты заметила: пушок над его губой, уж твёрдым усом обращается. Мальчик стал мужчиной. Нынче он знает, чего хочет от жизни. Тебе пора отпустить его из-под крыла.

- Ох, Афоня! Всё вижу, всё понимаю. Как же отпускать дитя, когда образование не завершено, когда мальчик не устроен на службу.

- Голубушка моя, уверяю, Михайло способен решить задачки, судьбой предложенные. От тебя лишь денежная поддержка потребна будет.

Елизавета вспыхнула, в порыве прижала к сердцу зажатый в руке платок:

- О чём ты говоришь?! Всё, что имею, всё для дитя единственного.

- Ладушки. Об одном прошу тебя, Лиза, Бога ради, не называй Мишку мальчиком, того хуже, дитём. Мне слух режет, а ежели наш молодец услышит? Не обижай мужское самолюбие.

Соглашаясь, она поспешила заверить:

- Да, да. Словцо вылетело… птичкой. Уж давненько не пристаю к внуку с ласкательствами. Не требую отчётов, полагаю Мишеля взрослым. Потому нынче тебя спрашиваю. Скажи, братец, как быть с университетом? Ведь при таких делах, надобно приплатить кому-нибудь, чтоб нашего студента к аттестации допустили.

Досадуя, Афанасий Алексеевич покачал головою и слегка пристукнул ладонью по коленке:

- Не о том ты говоришь, сестричка! Ведь, как в воду глядел. Упреждал Мишку: деликатничать, потихоньку готовить тебя к очевидному – труд напрасный.

Бабушка всплеснула руками и выронила платок:

- Афоня! Что случилось-то? – сцепив пальцы у лица, она взмолилась. - Не тяни, Христом Богом заклинаю!

Брат поднял выскользнувший кружевной лоскуток и вернул его бесчувственной деснице. Участливо согревая руки сестры пудовыми ладонями, продолжил:

- Лиза, голубушка, внемли: ничего не случилось. С Михаилом всё хорошо. – Акцентируя на каждом слове, повторил. - Всё хорошо! Было. Есть. И будет! Слышишь меня, Лиза?!

Рассеянно покусывая губу, Елизавета Алексеевна кивнула. Повелевая себе крепиться, освободила сцепленные руки и прерывисто вздохнула:

- Право, совершенно владею собой. Готова слушать.

- Лады-ладушки. Сей же час растолкую. Знай, Лизавета, нарушаю уговор. Ведь Михайло желал лично поговорить с тобою. - Чтоб разрядить обстановку, чтоб подбодрить сестру, он прищурился, перехватив её настороженный взгляд: - Разумею, твой замечательный внук очень бережёт свою бабушку.

Безотчётно теребя край платочка, Елизавета Алексеевна прикрыла увлажнившиеся глаза. Афанасий возложил широкую тёплую ладонь поверх сестринской руки.

- Раз уж ты всполошилась, скажу: с нового года наш студент безмерно тяготится преподаванием в университете. Лекторы ничего нового не читают. А Михаил жаждет новизны.

- Предчувствовала. Одного не пойму, отчего Мишенька молчал. Знает ведь, для частных уроков средства имеются. Пригласим кого угодно…

- Пойми, сестричка, пытливый ум не может пребывать в застое, а в Москве нет развития. В Москве нет ни одного профессора, какой был бы интересен Михаилу, какого бы ты могла нанять для внука.

- Братец, сознаю обстановку, но не предвижу выхода. Рада, что Мишенька открылся тебе. Расскажи, что ты советовал внуку?

- Ладушки. Тебе ведомо моё отношение к штатским, не понюхавшим пороховой гари. Я предложил Михайле продолжить семейную традицию, для начала военной карьеры поступить в Преображенскую школу. Лиза, посуди сама, у Михаила отменная физическая подготовка, на высоком уровне познания в математике, истории, географии, не говоря о языках и прочей словесности. Уверен, проблем с поступлением быть не должно.

Бабушка смахнула слезинку и задумчиво произнесла:

- Военная служба…

Брат снова пожал её руку:

- Лиза. Михайло - мужчина. У сверстников ветер в голове, а Мишка не по годам чувствует, рассуждает, не по годам верно оценивает людей. Эти качества откроют прямую дорогу к высшим чинам. России-матушке потребны образованные, умные офицеры.

Вздохнув, Елизавета Алексеевна отчасти согласилась с братом:

- Наш Мишель всегда был не по возрасту умён.

Видя наметившееся понимание, Афанасий оживился:

- Лады-ладушки! Кость крепка, рука верна, головушка светлая. С таким приданным карьера обеспечена и без протежирования. А мы с тобою всячески поддержим. Хвала Небесам, связи сохранены. И генерал Арсеньев подсуетится, не откажет в протекции внучатому племяннику.

- Да, да, Никита Васильевич в чести при дворе. Дослужился до тайного советника. Постоянно интересуется успехами Мишеньки, книги из столицы шлёт, во всяком письме в гости зазывает.

- Знал, сестричка, что ты рассудишь добром.

- Так что ж, Мишенька решил совсем университет бросить? Решил в военную службу поступать?

- Сие пока в прожектах. Так сказать, запасной вариант, мной предложенный, а Михаилом не отвергнутый и осмысляемый. Полагаю, пока литературные дарования разворачивают-таки устремления в сторону альма-матер. Наш внук замыслил испытать судьбу, перевестись в Петербуржский университет. Ежели не выйдет сей маневр, тогда Михайло будет атаковать школу прапорщиков.

Перекрестившись, бабушка в задумчивости принялась разглаживать платочек.

Афанасий приобнял её и заглянул в глаза:

- Лиза, может, вина пригубишь? Мускат хорош, право слово…

Она кивнула.

Яркий, утончённый аромат розы и мускатных ягод, благородное медовое послевкусие малого глотка несколько умиротворили бабушкины эмоции. Рассеянные мысли выстроились в здравый порядок.

- Полагаю, для перевода в Санкт-Петербург будут потребны документы. Пока Мишель учился в Москве, довольно было свидетельств о рождении да крещении, заверенных в Консистории. А в столице наверняка потребуют явить свидетельство о дворянстве.

- Михаил говорил о том. - Афанасий Алексеевич вдруг поморщился и снова пристукнул себя по коленкам. – Признаюсь! Когда узнал от внука, что до сей поры не имеет дворянского свидетельства, едва сдержался, чтоб не ругнуться на покойного Юрия. Хватило воли, смолчал, пощадил Мишкины чувства. Отец всё же. Хотя, по моему разумению, совершенно никчёмный, пустой человек! Не смог дворянство оформить единственному законному наследнику. Зачем в прошлом годе приезжал? Прощаться. Вот бы и сделал сыну хоть какое-то добро, вручил бы документы. Себялюб безответственный! Слышал, от денег, что ты ему отдала, давным-давно шиш остался. Э-эх, горе-папенька! Мог бы напоследок хоть бумажку выправить.

- Бог ему судья. Афонюшка, оставь критики покойного. Сами выправим документы. Нынче же отпишу Григорию Васильевичу. Как опекун, он похлопочет за Мишу в Тульском Собрании.

- Лады-ладушки. Однако ж, писать тебе, Лизанька, не надобно. Михаил сказывал, что днями обратится за содействием к двоюродному деду. Позволь мужчине самому решить сию задачку.

Бабушка вздохнула и печально улыбнулась:

- Вот и дожила. Мой мальчик вырос. Возмужал. Теперь всё сам, всё сам…

- Это ж благо, Лиза! Кстати, вечером увижусь с Михаилом. Нынче Маняша упредила, дескать, с подачи Мишеля пригласила к нам московских литераторов. Полагаю, пожалует небезызвестный тебе драматург Иванов с семейством и прочие господа, интересные молодому поэту. На рауте выберу подходящий момент, отведу Мишаню в сторонку, поинтересуюсь делами. Ежели он ещё не писал в Васильевское, помяну, чтоб не мешкал…

Двоюродный дед Михаила подполковник кавалер Григорий Васильевич Арсеньев по чести исполнил обязательства опекуна, подал прошение предводителю дворянства о включении сына умершего отставного капитана Юрия Петровича Лермонтова в родовую книгу Тульской губернии. Двадцать девятого мая[i] просьба уважаемого елецкого помещика была удовлетворена. А через пару дней в дом с мезонином на Малой Молчановке прибыл посыльный и вручил внуку Елизаветы Алексеевны пакет с заверенной копией определения Михаила Юрьевича в дворянское родословие.

Окрылённый свершившимся, Мишель сделал следующий шаг для воплощения своего замысла: уволился из Московского университета, указав вполне вескую причину «по домашним обстоятельствам». Для перевода в Санкт-Петербургский императорский университет студенту Лермонтову было выдано надлежащее свидетельство с перечнем прослушанных курсов и копиями учебных ведомостей.

Пока Елизавета Алексеевна улаживала московские дела, пока готовилась к переезду в столицу, из Апалихи приехал её племянник Шан-Гирей, чтоб на летние месяцы забрать сына Акима домой. Павел Петрович передал письма от Марии Акимовны, переговорил с Мишелем, одобрив его устремления, притом деликатно высказал предложение: в случае неприемлемых условий перевода в Петербургский университет, попытать-таки счастье на военном поприще. Было бы удивительно, если отставной штабс-капитан, прошедший огонь и воду под началом прославленного Ермолова, посоветовал бы нечто иное. Михаил крепко пожал руку двоюродному дядьке, от души поблагодарил за добрый совет.

Распрощавшись с московской роднёй, компаньонками Бахметьевыми и семейством Лопухиных, ставшими за несколько лет близкого общения почти родными, в начале августа госпожа Арсеньева с внуком перебрались в Санкт-Петербург. Как и прежде, они остановились в доме ныне покойного сенатора Аркадия Алексеевича Столыпина. Вдова Вера Николаевна радушно приняла золовку и возмужавшего внучатого племянника, предоставив дорогим гостям лучшие комнаты. Однако, неугомонная Елизавета Алексеевна, стремясь создать внуку привычно комфортные условия для образования и творчества, уже на второй день пребывания в столице озаботилась поиском съёмного жилья. Без малого две недели беспрерывных разъездов и придирчивых осмотров завершились успехом. Облюбованный бабушкой дом стоял в непосредственной близости от университета. Вскоре Елизавета Алексеевна с внуком переехали в чистую, тёплую квартиру.

Жизнь потихоньку налаживалась. Михаил подал прошение в университет, встретился с петербуржской роднёй. Начитанностью и здравыми суждениями произвёл хорошее впечатление на солидную мужскую половину родственников, обаял взрослых дам. Впрочем, приглашения на светские рауты Мишель принимал из вежливости. Без особого рвения со своей стороны он вошёл в молодёжный кружок кузенов и кузин, обзавёлся новыми знакомыми.

Меж тем, сырая августовская погода северной столицы оказала пагубное влияние на Елизавету Алексеевну, ослабленную за последние месяцы нескончаемым потоком хлопот и переживаний. Под занавес лета бабушка слегла из-за обострившейся болезни ног, отягощённой жестокой простудой.

Страшась потерять самого родного, беззаветно преданного человека, Михаил погрузился в глубокое уныние. Он прекратил выезжать к родственникам, мало читал, а писал и того меньше. Первые дни буквально не отходил от больной. Отвлекался, лишь когда она засыпала. Мишель отводил душу в письмах московским друзьям, кузине Сашеньке Верещагиной и опекавшим его великовозрастным девам: Марии Лопухиной да Софье Бахметьевой.

В начале сентября учебный совет императорского университета рассмотрел документы, аттестационные ведомости и рекомендации, приложенные к прошению Михаила Лермонтова. На собеседовании соискателю было объявлено, что он может быть зачислен лишь на первый курс.

Случилось то, что молодой человек предчувствовал тайно.

Молча сжав кулаки, он выслушал вердикт по своей персоне, резко склонил голову, обозначив почтение профессорам, вышел из аудитории.

От сдержанного дыхания кружилась голова. Михаил немного постоял у коридорного окна, но ощущение духоты не отпускало, а противная мысль дятлом стучала в лоб: «Ещё год. Год, целый год! Немыслимо ещё год жизни прозябать на первом курсе…»

Вытянувшись струной, преодолевая жуткое давление чужих холодных стен, дверей и наглухо закрытых окон, он шёл по гулким коридорам, постепенно ускоряя шаг. Наконец, выбрался в просторное фойе и, не помедлив, выскочил на парадное крыльцо. Вырвавшись на свободу, он принял грудью свежий ветер с залива. Не запахнув плаща, не покрыв голову, понёсся прочь.

Переваривая свершившееся, Михаил до вечера бесцельно мотался по городу. Сначала почти бежал, затем шагал очень быстро. Когда почувствовал телесное утомление, медленно бродил по набережным рек и каналов. Сосредоточенный, напряжённый взор впервые не замечал ажурное великолепие больших мостов и малых мостиков, пренебрегал изысканной архитектурой зданий, не любовался чудесным выездом экипажей, игнорировал встречных прохожих. Бушевавшая ажитация тянула к стихиям. Всклокоченные облака, плывущие по небу, волнение холодной реки, шум прибоя, нытьё ветра – всё ублажало зрение и слух, навевало порядок сознанию, привнося отдохновение в мятущуюся душу.

Когда усталые ноги привели к дому, где Михаила ожидала ещё не совсем оправившаяся от хвори бабушка, он твёрдо знал: оберегая её, никоим образом не выкажет ни отчаяния, ни сомнений. Он будет спокоен, уверен и поведает о бесповоротном решении начать военную карьеру. А с завтрашнего дня, чтоб вовсе успокоить дорогую старушку, засядет готовиться к поступлению в Школу гвардейских подпрапорщиков.

Крутой разворот в судьбе внука Елизавета Алексеевна восприняла сдержанно. Оставив вздохи и опасения за жизнь дорогого чада, она утешилась мечтой, что её разумный талантливый Мишель непременно будет определён адъютантом какого-нибудь известного генерала и, как предрекал Афанасий Алексеевич, продолжит в гвардии славные дедовские традиции.

[i] Свидетельство о дворянстве было запрошено 29 мая 1832 года в Дворянском Собрании Тульской губернии. Проситель – Григорий Васильевич Арсеньев, двоюродный дед М.Ю. Лермонтова. Журнал Вопросы биографии М.Ю. Лермонтова №3/ Ред. Д.А. Алексеев. – М., 2008. – 149 с.

Глава 7.1 Заступница родная

Лето 1841 года выдалось холодным и сырым. Продуваемый балтийскими штормами Санкт-Петербург словно котлом накрыло. Тщетно рвались на свободу попавшие в ловушку аквилоны, бореи и прочие норды да весты. Ветреной силы хватало сплестись в заверть и выдавливать на город неиссякаемую влагу. Натужно удерживая редкие просветы тепла, Санкт-Петербург промаялся ненастьем июнь и большую часть июля.

Прогоняя от себя дурные предчувствия и жестоко терзавшие недуги, шестидесятивосьмилетняя Елизавета Арсеньева изо дня в день усердно молилась за Мишеньку. Составляла бесконечные прошения в различные инстанции, обивала пороги министерств и ведомств, делала визиты к влиятельным родственникам, добрым знакомым, какие могли содействовать помилованию сосланного на Кавказ внука. Сочувствуя преклонному возрасту, уважая знатность происхождения, бабушку любезно принимали, участливо обещали. По прошествии нескольких бесплодных дней, отринув гордость, не опасаясь явиться назойливой, Елизавета Алексеевна повторяла хлопоты, встречая неизменно-почтенные заверения.

Увы, неотвратный рок подвёл драгоценного внука к подножию горы Машук, где свершилась убийственная дуэль. Не желая калечить самовлюблённого глупца, всё ещё почитаемого за друга, Михаил Юрьевич выстрелил в воздух. Мартынов стрелял прицельно.

Весть о гибели молодого талантливого поэта, заменившего России убиенного Пушкина, докатилась до северной Пальмиры в конце июля. Свет неоднозначно воспринял сие прискорбное известие. Родные и близкие, искренне сопереживая, всячески поддержали убитую горем бабушку. Племянница Мария Акимовна не отходила от больной тётушки. Все родственники со значимо-высокими связями благоволили Афанасию Алексеевичу Столыпину, который взял на себя заботы о перезахоронении внучатого племянника.

В последних числах августа, едва восстановив способность внятно изъясняться и худо-бедно держаться на ногах, опираясь на трость, Елизавета Алексеевна покинула Санкт-Петербург. Сопровождаемая Марией Шан-Гирей, она возвращалась домой с единственной целью - подготовить место для вечного упокоения любимого дитя. Унывающая в грядущую осень Балтика проводила осиротевшую старушку леденящей моросью да шквалистыми ветрами, Пензенская губерния встретила слезливым дождиком и печальным кружением опадающей листвы.

По окрестностям Яковлево забродили слухи: некогда крепкая, деятельная помещица Арсеньева совершенно лишилась зрения, дара речи, почти обездвижила. Добрые соседи поспешили выразить соболезнования. Марья Акимовна любезно разъяснила ситуацию, и пустые разговоры вскоре утихли. Самой Елизавете Алексеевне было, как говорится, не до визитёров. Изо дня в день большую часть суток она проводила в домовой церкви Марии Египетской, где усердно вымаливала прощение Михаилу за противную Богу дуэль. Благостное звучание слёзных псалмов, которое могли слышать дворовые, невероятно трогало людские сердца. И вскоре настоятель Михайловского храма уведомил Марию Акимовну, что почти все прихожане подают требы за спасение души убиенного барина.

Шли дни. В домашнем кругу бабушка оставалась немногословной, чаще слушала беседы племянников, из сердечной привязанности ответствовала краткими фразами, по необходимости давала указания прислуге. Воистину, говорлива лишь радость, печаль молчалива.

По настоянию Марии Акимовны никто из окружения скорбящей тётушки не вспоминал покойного Михаила Юрьевича. При Елизавете Алексеевне вообще не говорили о литературе и литераторах. Текущие хозяйственные дела, потребности храма Архистратига, какие-то отвлечённые новости – всё, чему старушка могла внимать. Тем не менее, случалось. Не объясняя причины, она вдруг раскланивалась и, нашёптывая себе что-то молитвенное, удалялась. Опираясь на трость да руку подоспевшей горничной, Елизавета вновь брела в Марьину церковь.

«…Научись от меня, ибо я кроток и смирен…». Разобравшись в евангельских причитаниях тётки, Мария Акимовна восприняла наставления Христовы на свой счёт и заверила в нежелании обидеть необдуманным словом.

Благословив племянницу, Елизавета Алексеевна извинилась:

- Прости, Христа ради, ввела в смущение. Уроки Господни для себя твержу, для себя грешной. А ты у меня умница, умница Машенька, Христос с тобою.

Опекаемая родными госпожа Арсеньева оставалась наедине с собою лишь ночами. Свершив вечернюю молитву, она с величайшим напряжением дряхлеющего тела обходили портреты мужа, дочери и несколько портретов внука, писанных в разные возрасты: детские, отроческие, юношеские и офицерские. Обмахивала платочком дорогие рамы. Из-за сильнейшего ухудшения зрения душой созерцала родные черты. Пока держали зыбкие ноги, кланялась, шептала что-то сокровенное. Наконец, превозмогая суставную ломоту, размещалась в кресле покойного супруга и вспоминала прошедшие девять лет.

Бабушка вспоминала время, когда Мишенька вылетел из-под её уютного крыла, подхваченный жизненным вихрем, принимал самостоятельные решения, кропотливо творил стихи и прозу, играючи свершал хорошее и дурное.

Девять лет как девять зачарованных кругов. Елизавета Алексеевна прошла эти девять кругов, ведомая любимым поэтом. И теперь мысленно возвращалась в пережитое.

***

«…Нынче видятся пустяшными неудобства переезда в столицу. Неопределённость с университетом, треволнения при поступлении Миши в военную школу – всё блажь. Помнится, Афонюшка хвалил внука за твёрдость намерений. Успокаивал привилегиями вольноопределяющегося: краткими сроками службы да выслуги в чинах. Твердил, дескать, наш Мишель имеет право жить на собственные средства вне казармы. Ах, братик, братик, мой внук решил иначе: бросился в военную жизнь, как в омут. Обитал в школе у Синего моста, являлся ко мне лишь по праздникам да воскресеньям. Казался весёлым, всем довольным. Порой, примечала грустинку в любезных очах. Справлялась осторожно. Мишенька отшучивался или стих новый читал, или заговаривал школярскими проказами, от каких глупая бабка смеялась до слёз. Упреждала, чтоб не шалил слишком…, не шалил…. Миша тогда уж мужчиной был, а я как дитя уговаривала: не шали, золотой мой, не шали слишком…

Зачисление кандидатом в Гвардейскую школу совпало с Михайловым днём. Последующие экзамены Мишенька выдержал безупречно. Через неделю – унтер-офицер Гусарского полка. Мой умненький мальчик был горд: справился без бабкиных протекций. Всё сам! Грешна, поддалась тщеславию, при всяком случае на людях хвалилась внуком, а втихомолку мечтала…

Две недели. Две недели пылкого восторга судьба остудила испытанием. В манеже лошадь строптивая расшибла ноженьку кровинке моей. Когда сообщили, ужаснулась до обморока. Очнувшись, понеслась в лазарет. Губы в кровь искусала, молилась, пока не увидела Мишеньку, не услышала любезный голосок. Теперь пережила бы тысячу, миллион тех тревог, лишь бы видеть живые глаза, голос слышать, прижаться губами к жаркому челу…

К Рождеству доктора позволили забрать внука из госпиталя. Рана заживала медленно. Однако ж, счастливые времена! До весны не разлучалась с моим дорогим. Выхаживала. Выискивала книги, какие заказывал. Бумагу самую лучшую, акварели, мелки. Мишенька читал учебное, рисовал, писал своё. Стихи, пейзажи выходили дивные. Уверилась совершенно: произрастает истинный поэт-художник. Мнится, в ту пору Мишель увлёкся разбойником Пугачёвым. Книги глотал, иначе не определить. Обдумывал, Акимушке чего-то доказывал. Меня пытал о нянюшкиных рассказках, о кровавом Емельке-самозванце. Живо интересовался моей юностью, прадедом, прабабушкой. Бывало, к руке прильнёт: расскажи, голубушка. Так-то спрашивать да ласкаться уж некому…»

Многие бессонные ночи Елизавета Алексеевна перебирала в памяти дни относительной безмятежности, дни выздоровления Михаила и последующее возвращение в школу прапорщиков. Проучившись фактически два месяца, подпрапорщик Лермонтов выдержал непростой экзамен и был переведён в старший класс.

«…После болезни Мишенька изменился. Исчезли следы домашнего воспитания. Перемены обозначились ещё до несчастного случая, но весной стали явственней. Мальчик будто возжелал пагубных наслаждений, поддался духу разгула. Я, грешница, ужаснулась. Опасениями поделилась с сестрою. Наташа посмеялась над моей наивностью да принялась убеждать, дескать, младость обязана перебеситься. И её Миша оскоромился, озабочен тем же и Алёша Аркашин, и прочие хорошие мальчики. Мне ж, глупой, в диковинку. Отменные успехи в учении да не проходящая тяга к литературе как индульгенция. Уповала, жажда творчества, дисциплина гвардейская отвлекут Мишеля от кутежа, от пошлой распущенности. Летних лагерей желала, как манны небесной…

Во второй половине июня школа выдвинулась из столицы на полевую учёбу. К тому времени Максим уж нанял дачу в Петергофе, недалеко от заставы, против дороги. День в день отъехали, Мишенька – в лагеря, бабка – за город, на вольный воздух. Всякое утро молила о хорошей погоде, чтоб Мишенька не застудился. Заслышав армейскую побудку, выходила на крыльцо в ожидании, когда мой золотой проследует. Благословляла юнкеров в лёгкий путь, платочком махала. Миша непременно знак подавал, головушку склонял. Позже уж не различала внука, почти все мальчики склоняли голову в мою сторону, многие ответствовали взмахом руки. Утешалась тем, что кровинка моя видит. До полудня жила утренним конным дефиле, после ожидала вечернее возвращение будущих гусар. Чуть запылит дорога, принималась считать пары да выглядывать лазаретную повозку, тревожилась, все ли живы, здоровы…

С молодыми, горячими несчастия случаются чаще, чем со взрослыми. Не перечесть безвременных смертей. Пуля-дура иль тяжкая хворобушка выхватит из бальной круговерти юного кавалера и задавит смертоносными клешнями. Наташин сынок, тёзка Миши, учился в той же школе. После новогоднего маскарада внезапно захворал. Сгорел, бедняжка, за два месяца. Царствие Небесное. Мишель трудно переживал любую потерю, а уж смерть родных горше горького…»

Второй петербуржский год Михаил Юрьевич писал много стихотворного и прозаического. Холстам предпочитал бумагу, а кисти – перо. Своей бабушке он читал и демонстрировал что-то крайне редко. Мудрая женщина догадывалась: её молодой поэт сочиняет, рисует нечто фривольное. Потому не донимала расспросами, настоятельно убеждая себя на манер сестры Натальи: «младость должна перебеситься».

***

Очередная ночь не укрыла сонным покрывалом горестную старушку, лишившуюся единственного внука. Ночь вновь распахнула полог былого, маня Елизавету Алексеевну утраченной сладостью.

«…Однажды, Миша объявил: по заданию лектора словесности поручено сочинить панораму Москвы. Ах, какие славные картины восстали предо мною! Чтение голубчик мой предвосхитил заверением, дескать, следовал приёму архитектурных описаний новомодного француза Гюго да точным планам прозаических описаний, какие преподал господин…, Запамятовала. Да простит старуху добрый учитель…

Сочинение Мишенька читал с большим чувством, страстно читал, будто бы спорил со столичными балаболами, принижающими Москву перед Петербургом. До гроба не забуду, как вздрогнула, как сердце зашлось, когда мой поэт выкрикнул: «Москва не громада хладных камней! У Москвы душа имеется!»

Душа. Слёзы утирала, воображая, как радуются на Небесах батюшка, матушка, любезный мой Михаил Васильевич да незабвенная доченька. Радуются, что их правнук, внук да сынок восхваляет наш Первопрестольный град. Теперь уж собрались родным кружком, приняли Мишеньку в лоно почившей семьи…

Лето тридцать четвёртого снова провели в Петергофе. Мишенька в лагерях, а я на даче, ближе к дорогому юнкеру. По традиции встречала да провожала, благословляла да махала платочком. Безмятежные времена…

Ноябрь у нас именинный. В двадцать второй день произвели моего Михаила Юрьевича в корнеты лейб-гвардии. Долгожданные эполеты увенчали крепкие плечи. Сколько гордости, прожектов. Уговорила Мишу позировать художнику Будкину. В ту пору Будкин ещё учился в академии, но уж был известен в столице. Верочка Аркашина рекомендовала. Сам Мордвинов нахваливал, упоминал награды. Будкин…, Будкин Филипп…, Осип? Ах, разумею, нынче Филиппом Осиповичем величают…»

Вздохнув, Елизавета Алексеевна поднялась на шаткие ноги и, опираясь о край письменного стола и трость, медленно двинулась к портретам, развешанным в её спальне.

Перемещение по комнатам без посторонней помощи давалось с трудом. Ноги отказывались подчиняться, некогда царственные плечи опустились, а гордая головушка клонилась к скорбящей груди. Боль в ногах и сердечное недомогание провоцировали одышку, головокружение.

Скользнув по консоли, слабые усыхающие пальцы нащупали сафьяновый футляр. Елизавета Алексеевна продышалась. Едва храня равновесие, извлекла очки и неловко расправила тонкие дужки. От телесного напряжения холодная испарина увлажнила снежно-белую прядь, выбившуюся из-под ночного чепца. Бабушка утёрлась платочком и, устремив взор на прекрасные черты внука, тихо заговорила:

- Маслом по холсту мой Мишенька. Гусар, красавец. Пышные власы, глаза бархатные, глубокие. Твои глаза, Михаил Васильевич. И умный лоб твой, и губы. Хвалёный Будкин сумел-таки уловить душу нашего мальчика. Красавец Мишель. В ту пору увлекался беспрестанно. Играл в романы, сочинял романы. Обижал кого-то, тоску заглушал дерзкой бравадой. Бабка всё чувствовала, друг мой, всё чувствовала. Понимала, что круговерть сия есть пища для неутомимого пера. Твои душевные печали разрывали сердце. Каюсь, боялась усугубить сочувствием, оскорбить неуместной жалостью. Взрослому мужу, офицеру присутствие бабки должно быть в тягость. Оттого по весне засобиралась в деревню. Оправдывалась пред тобою, дескать, строительство Михайловского храма надобно проверить. Казалось, ты искал повод не отпустить. Уехала, впервые оставив тебя одного. Жалею теперь, что на полгода лишила себя радости видеть тебя, сынок. Если б знать, что отмерено только шесть лет. С первого дня в деревне без памяти ждала, когда тебя отпустят. Уверяли: для раздела отцовского наследства непременно отпустят, но великий князь не отпустил без вакации. Глупая, сокрушалась, что ты болен, потому мешкаешь. В начале октября нежданно случилась малая радость. Невестка приехала, привезла от Афанасия толстенный журнал «Библиотека для чтения». В сопроводительном письме, дядюшка хвалил тебя, Мишель. Сотню раз перечла страницы журнала с твоими бесподобными рифмами. Всего лучше меня утешило, что не было в них модной неистовой любви. Рассудила втихомолку: голубчик мой оправился от сердечного томления. После два с лишним месяца ожидала всякий день. Молилась без устали. Свет очей моих явился в канун нового года. Захлебнулась восторгами, сделалась как чумная. Посылала за священником, чтоб служил благодарственный молебен. Расплакалась от счастья, уткнувшись в твою головушку. Только бы раз ещё прижать тебя к груди, только бы раз…

***

Начало декабря 1835 года в Пензенской губернии выдалось мягким. Оттепели не раскисали, повсеместно властвовали незлобивые морозцы, а пушистые снега регулярно припорашивали губернский центр, малые городки, деревеньки, рощи да поля. Западные ветра частенько расчищали подсинённый небосвод, выпускали дремотное солнышко ободриться пышным зимним порядком.

С приездом Михаила Юрьевича погода в Яковлево изменилась резко. Словно по проторённой дорожке петербургские бураны крались за молодым офицером и, настигнув его в бабушкином имении, предались-таки неистовому разгулу. С диким воем метели рвали плотные неиссякаемые тучи и забрасывали землю тяжёлым снегом. Ужасные ветра приумножали хладную январскую мощь, морозы крепчали до тридцати градусов. Снежные бугры поглотили дороги, отчего лошади вязли по грудь. Какое-либо перемещение делалось совершенно невозможным. Невольно оставив друг друга в покое, соседи-помещики коротали время по домам.

А госпожа Арсеньева, упиваясь счастьем, кормила ненаглядное дитя разносолами. Чудодейственным бальзамом проливались на истосковавшееся сердце уговоры внука, который умолял её вновь переехать в столицу. Прежде бабушка полагала, что возмужавший Михаил тяготится ею, но всё обстояло иначе: она любима и незаменима. Ответствуя на мольбы, Елизавета Алексеевна клятвенно обещала, завершив хозяйственные дела, прибыть в Петербург в июне месяце.

Попирая беспросветную непогодь, по проторённой крестьянами дороге семейство Шан-Гиреев нередко пробиралось из Апалихи в Яковлево. Ради дорогих гостей поглощённый творчеством молодой поэт оставлял перо, и Арсеньевский дом наполнялся гомоном, беготнёй, музыкой. Навозившись с Коленькой, младшим из Шан-Гиреев, Мишель с наслаждением музицировал и рисовал с двенадцатилетней Катюшей. Более десятка чудесных акварелей появилось тогда в альбоме любимой тётушки Марии Акимовны, а для удовольствия Павла Петровича, вдохновителя кавказских поэм, Мишель делал автографы.

Наблюдая шумные игры внуков, бабушка умилённо веселилась. Заслушивалась пением, игрой на фортепиано и млела от полноты счастья, когда услаждалась декламацией стихотворений внука или строк из всеми любимых маститых литераторов. Семейная идиллия длилась пять недель. Елизавета Алексеевна нарадоваться не могла, ведь равнодушный к помещичьим хлопотам Мишенька озаботился подновлением росписи в церкви Марии Египетской, подал толковые советы по внутреннему убранству нового Архангельского храма.

С февралём метели угомонились, и Михаил Юрьевич покинул заснеженное Яковлево. В конце марта поручик Лермонтов вернулся в полк, расквартированный в Царском селе.

В епархиальных отчётах 1836 года значилось: в Яковлево вчерне окончено возведение храма в честь Михаила Архистратига. Основное здание и колокольня покрыты железом, внутренние помещения оштукатурены известью, вставлены окна, собран иконостас с местными образами. Исполнив обеты перед памятью любимого мужа, Елизавета Алексеевна с успокоенной душою отъехала к внуку.

«…В Петербург прилетела на крыльях. Заботливый мой расстарался, нанял квартиру в доме князя Шаховского, что на Садовой. Приобрёл удобную карету. Помню, воскресным днём явился обветренный, загорелый, в мундире, верхом на дивной лошади. Обрадовал приказом о высочайшем поощрении. В то лето и осень поощрений было множество, со счёту сбилась. Писала во все края, хвасталась воинскими успехами дорогого дитя. Грешна тщеславностью. Прости Господи, была не воздержана в радостях. Ненароком уязвила младшую сестру. Раскаиваюсь. И прощаю Наташеньке колкие выговоры. Христос с нею! Той весной сестрица потеряла второго сыночка. В заливе утонул наш Павлуша, Царствие Небесное племяннику! Чуткий мой Мишенька несказанно переживал трагедию…»

***

Восемнадцатый день февраля 1842 года порадовал обитателей Яковлево хрустящим морозцем, чистыми небесами и нечаянным безветрием. После ночной пурги убелённые улицы сияли на солнышке, как сияет парадная иллюминация в зеркалах и паркете напомаженного танцевального зала. Сероватой колоннадой устремлялся ввысь печной дым, таял высоко-высоко, не затуманивая небесный купол, голубеющий предчувствием скорой весны. Синички присвистывали, весело чирикали воробьи. С полудня деревенские ребятишки шумели ледянками на горке Большого пруда, бабы задерживались посудачить у колодцев, мужики громко переговаривались, расчищая проезды и тропки.

Вернувшись из церкви, Елизавета Алексеевна прошла в гостиную и присоединилась к племяннице Марии Шан-Гирей да её восемнадцатилетней дочери Катюше.

В ту пору Марии Акимовне было немного за сорок. Наметившиеся морщинки сокрыли былую свежесть лица, но фигура ещё хранила грацию воспитанницы Смольного института. Беззаветно преданная племянница чтила тётку за мать и редким днём покидала арсеньевский дом. Супруг Марии Павел Шан-Гирей фактически жил на два дома, приглядывал за обширным хозяйством, ежедневно привозил из Апалихи младшего сына Николеньку.

Павлу Петровичу шёл сорок восьмой год. Вполне довольный жизнью отставной штабс-капитан держал себя в хорошей форме. По примеру деятельной тётки Арсеньевой хозяйствовал ревностно, воспринимая помещичье бытие как некое ответственное служение. В характере старшего Шан-Гирея чудесным образом переплелись безотчётная увлечённость литературой, историей и расчётливость крепкого барина. Неспешные прогулки с томиком Пушкина апалиховский помещик обожал не меньше, чем увеселительную охоту. Но погрузившись в семейный траур, Павел Петрович не расчехлял ружьё ни минувшей осенью, ни зимой. Шан-Гиреи переживали безвременный уход Михаила Лермонтова не только как родные люди, но и как страстные почитатели его таланта.

Совершенно ослабевшее зрение не позволяло Елизавете Алексеевне вышивать, плести кружево. По возвращении из Петербурга она подарила Катеньке свой валик с коклюшками. Сама большей частью перебирала деревянные чётки, когда-то привезённые из Новодевичьего монастыря.

Все привыкли к малословию скорбящей бабушки. Елизавета Алексеевна по-прежнему не заводила разговоров, её не тревожили суждениями о литературе и литераторах. Потому Мария Акимовна опешила, когда вслед за едва уловимым вздохом тётя вдруг произнесла:

- О-ох, вчерашним днём доченьку помянули, а нынче пять годков сравнялось, уж пять годков минуло. Пять годков, а с другого раза, стало быть, два года…

Безошибочно определив упомянутые события, Мария набожно перекрестилась, глянула на недоумевающую дочь и осторожно переспросила:

- Простите, тётушка, верно, я отвлеклась, петельки считала. Не расслышала, о чём вы сказали?

- Пять годков нынче. Пять годков, как Мишеньку первый раз арестовали. И уж два года со дня петербуржской дуэли…

Не сводя изучающего взгляда с тётки, племянница вновь крестообразно осенила себя, прошептала молитвенное и умолкла.

Меж тем, Елизавета Алексеевна продолжала, устремив мутно-серые глаза куда-то в пространство, что совершенно не вязалось с манерой смотреть прямо на собеседника. Марии показалось, что тётушка немного в забытьи и говорит сама с собою. Это встревожило.

- Помнится, в декабре тридцать шестого нашего гусара отпустили от службы задолго до Рождества. Мишель беспрестанно к Святославу[1] рвался, а тут к нам приехал Николай Юрьев[2]. Отчаянная головушка задумал повидаться с Мишенькой и своевольно отлучился из Новгорода. А мой золотой тоже слукавил полковнику, выдумал предлог для получения отпуска, больным сказался. Прости, Господи, рабам твоим прегрешения вольные и невольные…

Щадя Елизавету Алексеевну и стараясь разобраться в её сиюминутном состоянии, племянница мешкала с вступлением в разговор, тщательно подбирала слова:

- Сын[3] помнит, как хорошо жилось у вас на Садовой.

- Да-а, Мишенька, Раевский, Юрьев - славная компания: интеллектуалы, весельчаки, музыканты, поэты. Наших мальчиков навещали товарищи. Всех принимала радушно. Мишенька был доволен. Моего золотого в ту пору часто зазывали на рауты. Уговаривала без крайней надобности не ездить по салонам, к себе приглашать. Беспокоилась, ведь отпущен-то по болезни. Со дня ранения покойного Пушкина Миша страшно нервничал. Сделался как вне себя. Аппетита лишился, сердечный. На Мойку бегал десять раз на день. И Святослав, и Юрьевых сын, и Акимушка – все мальчики сделались возбуждёнными. Скорбели, будто возлюбленную невесту потеряли, будто утратили разом мать и попечительного отца. В день упокоения Александра Сергеевича гостиная переполнилась молодёжью разнообразных мастей, гвардейскими офицерами. Обед обратился тихими поминками. После курили много, читали из Пушкина, читали Мишину элегию «На смерть». Рассуждали…

Уверившись, что тётушка пребывает в горестном равновесии и намерена вспоминать, Мария Акимовна отважилась-таки поддержать беседу:

- Акимушка рассказывал, в тот вечер обсуждали спокойно, пока не явился новоявленный камер-юнкер Столыпин неуместно хвастал званием, равным Пушкину. Бездумно пустился сообщать мнения, родившие жаркие споры. Особо настаивал: иностранцам дела нет до поэзии Пушкина, дипломаты свободны от влияния Российских законов. Полагаю, если б Столыпин не заявился, не было б роковых строк, навлекших беду на Мишеля.

- Как знать. Не будь ретивого Столыпина[4], Миша схлестнулся бы с кем-нибудь ещё. У Пушкина хватало недоброжелателей. И наш горячий почитатель непременно бы схлестнулся. В ушах тот жаркий спор. Миша разгневался за хладнокровное уничижение Пушкина. Криком кричал: не офранцуженный с головы до пяток претерпел бы от гения всякую обиду, русский душою не поднял бы руки на великого. А Столыпин рассмеялся, уличил Мишеньку в раздражении нервов...

- Пол-Петербурга обожала Александра Сергеевича, сочувствовала. Другая половина ненавидела, очерняла, способствовала раздуванию всепожирающих устремлений.

Бабушка тяжко вздохнула, утирая выкатившуюся слезу:

- Теперь и с Мишенькой то же: кто горюет, кто злословит…

- Злословят те же. Николай Аркадьевич Столыпин виноват уж тем, что примкнул к партии злословия.

- Дело прошлое. Не брани кузена, дочка. Был бы жив твой дядя Аркадий, сын его имел бы иные воззрения. Знать, так тому и быть, по воле Божьей случилось. Николай без отца мужал, дедом Мордвиновым воспитывался, обласкан кругом Нессельроде.

Мария Акимовна глубоко выдохнула и впервые после смерти обожаемого племянника, не сдерживая чувств, гласно сложила воедино травителей русских поэтов:

- Нессельроде, Хитрово, Дантес, Барант, Мартынов. Как ни прискорбно, тётя, но кузен Столыпин из их чёрной партии.

По рассказам брата Акима, живущего в те годы под крылом бабушки Арсеньевой, Катя Шан-Гирей дословно знала содержание жарких споров Михаила Юрьевича с Николаем Столыпиным. При звуке имени последнего Катюша брезгливо наморщилась и тихонько фыркнула по-кошачьи, выражая тем самым презрение карьеристу. Из-под чёрных ресниц замерцали жгучие глаза. Шан-гиреевская пылкость заалела на щеках. Катя была очень похожа на своего батюшку и чудесным образом унаследовала от деда Хастатова армянский темперамент, а от бабки Екатерины Алексеевны кроткую преданность и железную выдержку. На людях девушка прекрасно сдерживала бурлящие эмоции, но в кругу родных, когда внимание не было обращено на неё, иногда позволяла себе хмыкнуть в сторону, за что приметливый братец, любя, величал Катюшу на английский манер «Китти царапка-кошка».

Сию же минуту лёгкая Катенька переметнулась с дивана на подлокотник кресла и обняла бабушку. Вздохнув, Елизавета благодарно огладила изящную девичью руку.

- С арестом Мишеля твой братец Акимушка также подсаживался ко мне, успокаивал. Святослав вторил ему, стоя на коленях: обойдётся, бабушка, обойдётся. Ах, мальчики, Святослав, Акимушка. Не обошлось…

Жалея, Катя поцеловала Елизавету Алексеевну в лоб, обняла крепче и тихо заметила:

- Святослав Афанасьевич очень старался помочь Михаилу Юрьевичу.

С фамильным жаром Марья Акимовна поддержала дочь:

- Святослав юрист, столоначальник опытный и преданный друг. Аким поминал формулировки объяснений, какие придумал Раевский, чтоб избежать нежелательных вопросов.

- Истинно, девочки мои, объяснения были хороши. Святослав умница. Для Мишеньки сочинил памятку, как надобно говорить, о чём молчать. Уж было понадеялась. Увы, не случилось передать то наставление. Ни родня, ни друзья не помогли избавить Мишеньку от ареста. Ни Муравьёв, ни Мордвинов, ничего поделать не смогли. А языкатая Хитрово вынудила отступить Бенкендорфа. Через день и за Святославом явились. Вторично дом перерыли, усердствовали. Узнавши, что Святослав пострадал, Мишенька впал в отчаяние.

- Мишель напрасно корил себя. Аким уверен, Раевского оговорили служаки графа Клейнмихеля. Аттестовали дурно, дабы выслужиться. Дядя Афанасий и вы, тётушка, так хлопотали за Святослава, что при всех кознях для него обошлось как нельзя легче. Справедливости ради, ни кто иной, как Святослав возглавил распространение рокового стиха, потому и разделил ответственность.

- Ах, Машенька, в ту пору все мальчики копировали, словно зачарованные. Сие уж было не остановить, как я ни пыталась. Ох, чувствовала, добром не кончится.

Чуть отстранившись от Елизаветы Алексеевны, Катя сжала её плечи и страстно зашептала:

- Бабушка, бабушка, Михаил Юрьевич написал смелые, честные стихи на смерть Пушкина! Папенька сказывал: ничего подобного никто никогда не писал! Сам Пушкин такого не смог бы написать – так папенька утверждал, и дедушка Афанасий вторил ему. Наш Михаил Юрьевич гениальней гения от поэзии…

Елизавета Алексеевна вздохнула:

- Гениальней гения. Слишком высокое звание, детка. Всё чрезмерное порождает зависть, раздор. Нашего гениального нет с нами, а дед Афанасий с губернатором рассорился, утверждая, что после убиения Пушкина, внук удочерил осиротевшую русскую литературу.

Марья Акимовна вновь твёрдо поддержала дочь:

- Лавры гения перешли к Мишелю по праву…

[1]Раевский Святослав Афанасьевич (1808-1876), чиновник, литератор, этнограф, человек независимого образа мыслей, ближайший друг М. Лермонтова. В 1827 году окончил нравственно-политическое отделение Московского университета, но ещё год слушал лекции на словесном и математическом отделении. Помогал Лермонтову в работе над «Княгиней Лиговской», помогал в цензурных хлопотах о драме «Маскарад», деятельно распространял стихотворение «На смерть поэта», за что был сослан в Олонецкую губернию. Бабушка Раевского воспитывалась в доме Столыпиных. Е.А. Арсеньева считается крёстной матерью Раевского. Отец Раевского – учитель географии Пензенского училища. Источник: Фундаментальная электронная библиотека. Лермонтовская энциклопедия.

[2]Юрьев Николай Дмитриевич (1814-г. смерти неизвестен), родственник и друг М. Лермонтова, учившийся вместе с ним в Школе юнкеров. 1834-38г.г. офицер лейб-гвардии Драгунского полка, стоявшего под Новгородом. Во время частых приездов в Петербург жил в доме Арсеньевой. Хорошо читал стихи, был горячим пропагандистом произведений Лермонтова. Источник: Фундаментальная электронная библиотека. Лермонтовская энциклопедия.

[3]Шан-Гирей Аким Павлович (1818-1883) троюродный брат и близкий друг М. Лермонтова; старший сын Павла Петровича и Марии Акимовны Шан-Гиреев. Воспитывался вместе с Мишей Лермонтовым. В 1828г. вслед за Лермонтовым переехал в Москву, а в 1834г. – в Петербург, всё это время жил в доме Арсеньевой. Далее учился в Артиллерийском училище. С 1842 г. адъютант начальника полевой конной артиллерии И.А. Арнольди, с 1865 г. общественный деятель Закавказья. Источник: Фундаментальная электронная библиотека. Лермонтовская энциклопедия.

[4] Столыпин Николай Аркадьевич (1814-1884), сын А.А. Столыпина, внук генерала Мордвинова, племянник Е.А. Арсеньевой, Камер-юнкер, чиновник Министерства иностранных дел. Спор Н. Столыпина и М. Лермонтова о дуэли Пушкина послужил толчком к созданию заключительных 16 строк стихотворения «Смерть поэта». Источник – ФЭБ Лермонтовская эциклопедия.

Глава 7.2 Заступница родная

Перед лицом российского общества, перед дипломатическим корпусом император сделал вид, что не придаёт большого значения стихам молодого поэта и не считает нужным сурово наказывать. По высочайшей резолюции от двадцать пятого февраля корнета лейб-гвардии гусарского полка Лермонтова перевели тем же чином в Нижегородский драгунский полк. Губернского секретаря Раевского за распространение стихов, в особенности за намерение тайно доставить сведения корнету Лермонтову о сделанном им показании, выдержать под арестом в течение месяца, после отправить в Олонецкую губернию для употребления на службу по усмотрению тамошнего гражданского губернатора.

…Горестно придыхая, Елизавета Алексеевна помолчала несколько и продолжила вспоминать минувшие дни 1837 года.

- Девять дней провёл Мишенька в верхнем этаже Главного штаба. Чувствовала, в этих девяти замкнутых днях мой золотой превозмог минуту жуткого отчаяния. Когда отпустили под домашний арест, в глазах прочла: под замком было тяжко. Не пытала ни о чём. Миша переживал за Святослава, твердил: бабушка, я здоров нравственно, помолись за Святослава, чтоб и ему пересилить арестантскую хандру. В девятнадцатый день марта улетел соколик мой на Кавказ. Хотела проводить до Москвы, - воспротивился. Слёзно просил задержаться в столице, хлопотать. Осталась с упованием на зятя генерала Петрова[1] Слава Богу, Павел Иванович тогда ещё начальствовал в штабе Кавказской линии…

Следуя за мыслями тёти, Марья Акимовна, вежливо обозначила своё внимание:

- В ту пору муж покойной Аннушки был ещё на службе и радушно встретил Мишеля в Ставрополе.

- Радушно. Встретил, как отец родной. Пошли, Господи, долгие лета досточтимому Павлу Ивановичу и детушкам Петровым! Царствие Небесное рабе Божьей Анне, безвременно угасшей сестрице твоей, милой моей племяннице. Славный генерал великодушно поддержал заболевшего Мишеньку. Принял под крыло, уход обеспечил, направил в Кисловодский госпиталь. До сентября Павел Иванович берёг Мишу на Пятигорских водах, не отпускал под чеченские пули. Разумею, жизнь продлил моему золотому…

- Тётушка, лишь теперь пришло на ум: по первому случаю Мишель отсутствовал в Петербурге девять месяцев. За краткий срок написал множество дивных стихов, из кавказских легенд сотворил сказку, вдохновился на бесподобную прозу «Героя нашего времени». А весною «Современник» напечатал великолепное «Бородино», от какого всё читающее общество пришло в восторг.

- Да, да. Афанасий бурно восторгался сей героической поэмой. При первом чтении едва не задушил Мишеньку в объятиях, на руки подхватил. Ах, восторги, упования…. Моё солнышко вернулось в Петербург под занавес января тридцать восьмого. Помнится, руки перецеловал, обнял со словами: прости бабушка-голубушка, после долгих странствий наплясался в Москве, налюбовался царём всех колоколов и вот явился пред твои очи. Из родного города привёз весточку от Афонюшки. В послании братец убеждал, дескать, Мишу в ближайшие месяцы вернут в лейб-гвардию. И глупая бабка твердила внуку о том же. Ведь чувствовала, как Мишенька лелеял отставку, а не дала согласие. Как на грех, столичная родня упрочила надежды на перевод к царскосельским гусарам. Приободрилась, ведь Мишеньке потребно обмундировываться, а на то месяц уйдёт, четыре недели на моих глазах… - она повздыхала, теребя край платочка, и продолжила: - Облачился в новую форму и улетел в Новгородскую губернию. Было засобиралась следом, да сбылись пророчества Афанасия. Средь весны возвратился любезный мой в столицу, высочайшей милостью определённый в Софию под Царское село. Пришло безмятежное время. Безмятежный год и девять безмятежных месяцев. Год и девять месяцев…

Размеренный тон тёткиных воспоминаний снял напряжение с Марьи Акимовны. Припомнились личные интересы, радости, гордости, какие возбуждал в ней талантливый племянник. Она отложила вышивание и, сцепив тонкие пальцы, мечтательно вздохнула:

- В ту пору Мишель сделался очень популярным. Произведения издавали, читали, а неутомимое перо редактировало «Демона», творило новые шедевры: неподражаемое поэтическое сказание о купеческом сыне Калашникове, «Казначейша» ...

Бабушка отозвалась той же интонацией:

- Из стихотворений мне более к душе «Молитва» да «Казачья баюкашная песня»[2]. Ещё стих, что Мишель посвятил новорожденному сыночку Алёши Лопухина.

Катя вновь наклонилась к Елизавете Алексеевне и, прижавшись к её щеке, пылко зашептала:

- Милая бабушка, мы обожаем всякую строчку, писанную Михаилом Юрьевичем! И стихотворную, и прозаическую…

- Спаси Боже, дружочек, спаси Боже…

Одобрительно кивнув, Марья Акимовна продолжила:

- В Петербурге наш поэт был нарасхват, посещал лучшие салоны, заводил знакомства с интереснейшими личностями. Однажды восторженно написал мне о знакомстве с вдовой и дочерью историка Карамзина.

- Карамзины. Екатерина Андреевна и Софья Николаевна. Голубушки благоволили Мишеньке. По сей день помнят, охрани их Богородица! Что до светского фавора, то Мишенька поначалу шутил, позже находил эту мишуру крайне несносной. Так говаривал: на меня нынче мода, как на французские шляпки да чепцы, а завтра нынешние почитатели способны облить клеветами, как помоями. Так и случилось.

- Право, тётушка, нигде нет столько подлого, как в свете. Однако ж, истинных друзей всегда было множество. И они остались. Остались истинные почитатели таланта…

- Остались, детка, Карамзины, Валуевы, князья Репнены, Вяземские, Одоевские, прочие добрые люди. Храни их, Богородица…

Вторя тётке, Мария осенила себя крестообразно.

- Не могу умолчать о поэме «Бэри[3]. Изумительное стихотворное переложение легенды. И роман о Печорине сложился дивный. Бесконечно перечитывала повести в «Отечественных записках», всякий раз открывала новые детали, новые краски характеров. Дождаться не могла публикации всего романа…

- Мишенька писал бесподобно. Бывало, после званого вечера до рассвета просидит с пером да бумагою, а к полудню непременно подложит мне листок с новым стихом. Наш поэт стал поручиком в шестой день декабря тридцать девятого... Обомлела от радостного известия, а мой золотой был так увлечён поэтическими трудами, что уж не радовался повышению в звании. Помнится, обнял, да так сказал: ах, бабушка, стремлюсь к генеральскому званию от русской словесности, более ничего не хочется…

Попытка Марьи Акимовны поговорить о творчестве любимого поэта и племянника окончилась, едва начавшись. Не напрягая голоса, не изменившись в лице, бабушка внезапно оборвала канву воспоминаний. Отложив чётки, она аккуратно сняла руку внучатой племянницы со своего плеча и машинально взглянула на часы, на которых уж не имела зрения различать стрелок. Головушка в чёрном чепце досадливо затряслась. Бледные кисти рук, затянутые в тёмный ажур полуперчаток, легли на костяную рукоять трости. При поддержке Катеньки Елизавета Алексеевна поднялась на шаткие ноги.

- Благодарю, лапушка. Бог наградит тебя за сердечность. Провожать не надобно. Останься. Посиди с маменькой, внученька. Сама добреду до кухни. Проверю, готовы ли бисквиты. Скоро приедет твой папенька, братца привезёт. Николенька любит бисквиты с ягодами, - далее старушка зашептала что-то молитвенное, шедшее от сердца и назначенное только Богу.

Не из праздного любопытства, из искреннего попечения, напрягая слух, Катенька разобрала: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, прости мя, грешную. Помню наставления: учись от меня, ибо я кроток и смирен. Кроток и смирен…»

В последних числах февраля 1842 года в Яковлево прибыл посыльный из Петербурга. Афанасий Алексеевич Столыпин лаконично уведомил сестру: получено высочайшее позволение перезахоронить тело внучатого племянника, незамедлительно отбываю в Пятигорск.

Меж тем, Елизавета Алексеевна вновь погрузилась в траурное малословие. Большую часть суток она проводила под сводами домовой церкви. В воскресные дни молилась в Михайловском храме, а мартовскими ночами, светлеющими преходящей весной, уже не возвращала мысли к событиям двухлетней давности, когда в Штабе отдельного Гвардейского корпуса рассматривалось дело Михаила Лермонтова, скрестившего сабли с сыном французского посла. Превозмогая телесные недуги и душевную скорбь, бабушка усердно отмаливала внука, поддавшегося искусу дуэльной гордыни. По-христиански простив, она искренне желала отпущения грехов бесчестному Мартынову да пособникам всех мастей.

Попечительное семейство Шан-Гиреев теперь в полном составе проживало в доме тётушки, каждодневно поддерживая её совместными молитвами. Как повелось, в присутствии Елизаветы Алексеевны не говорили о литературе, тем не менее, случалось довольно часто, наедине супруги вспоминали покойного Мишеля, читали, обсуждали, восхищались поэтическими и прозаическими творениями, сокрушались о безмерно короткой жизни, винили тех, кто допустил убийство.

Шли дни. Отступившая зима уж не настаивала на главенстве, однако весна входила в свои права мешкотно. Мартовское солнышко робко проглядывало из-за высоких кучных облаков, словно не решалось нарушить горестное оцепенение арсеньевского поместья. Теперь не случалось жёстких морозов, но и оттепели не баловали ласковой свежестью. Весь март снеговые покровы держали пышные зимние формы и заметно осели лишь к апрелю. С деревенских крыш слабо засочилась талая вода. Второй весенний месяц не ускорил темпа натурных перемен. Тем временем, в Яковлево были завершены работы по обустройству склепа по правую руку от могил Михаила Васильевича и Марии Михайловны.

В послании с далёкого Кавказа Афанасий Алексеевич не только уведомлял сестру о прибытии траурного поезда в двадцатых числах текущего апреля, но и рассказал о своих встречах с генерал-лейтенантом Галафеевым и другими офицерами, переживающими трагическую смерть поручика-поэта Лермонтова. Елизавете Алексеевне было затруднительно прочесть отчёт младшего брата, а выслушав Марию Акимовну, она уяснила одно: в скором времени Мишеньку привезут домой, и драгоценный внук обретёт вечный покой в кругу родных могил. Сия определённость несколько умиротворила.

В один из поздних вечеров Шан-Гиреи по обыкновению сопроводили тётушку из домовой церкви в свою комнату, а сами расположились в гостиной. В отсутствии бабушки кулуарные диалоги родных, не смирившихся с трагическим уходом дорогого Мишеля, так или иначе, касались его персоны и творчества. По традиции беседу начинал глава семейства, мать и дочь поддерживали. Катенька нередко оставляла рукоделие и читала для родителей. Иногда Николенька декламировал что-нибудь, но чаще мальчик рисовал или возился на ковре с игрушками.

Меж тем, Елизавета Алексеевна оставила свой уголок и, не призывая горничную, направилась к племянникам. Передвижение без посторонней помощи требовало немалых усилий. Чтоб перевести участившееся дыхание, старушка задержалась в коридорчике. Обмахиваясь платочком, прислонилась к стене и невольно уловила приглушённые фразы, летевшие из гостиной.

К той минуте животрепещущая тема слегка возбудила Павла Петровича. Он безотчётно кружил вокруг кресла и диванчика, на которых сидели Мария Акимовна и Катя. Приминая обивку сильной ладонью, обратился к жене:

- Запомнил Михаила малышом, каким впервые увидел в Шелкозаводском, когда ты, голубушка, Акимку носила.

- Миша рос невероятно сметливым, любознательным, очень ласковым.

- Крепеньким, как грибок с белым хохолком. Бывало, откинет убелённую чёлку и твёрдо так шепнёт: стану воином, непременно воином стану! Маша, ты помнишь, до семи потов воевал на яковлевских траншеях. Раскраснеется, огнём пышет. Ядром пушечным метался по лугу. Шашечкой бился непременно до победы, самых стойких товарищей уматывал. Измождённые компаньоны сдавались, иные со слезами…

- Мишель искренне жалел, уговаривал проигравших, а сам не терпел поражений. Убегал, прятался ото всех. Неудачу переживал тяжко, ломал несчастливую сабельку. Уж так сердечный желал виктории. Чуть повзрослел, тайно загоревал, что отцу не дано было ни порохового опыта, ни общественного уважения, ни медали за Отечественную войну[i].

- Истинно, Машенька, любой сын желает видеть героя в родителе. Вопреки бесславной судьбе отца, Михаил приравнял к подвигу одни лишь его намерения служить Отечеству.

- В год смерти Юрия Петровича Мишель был ещё так юн.

- Юноша зрело осмыслил неблагополучную карьеру папаши. Напомни элегию, прошу тебя.

- «Ужасная судьба отца и сына

Жить розно и в разлуке умереть,

И жребий чуждого изгнанника иметь

На родине с названьем гражданина!

Но ты свершил свой подвиг, мой отец.

Постигнут ты желанною кончиной.

Не мне судить, виновен ты иль нет –

Ты светом осуждён? Но что такое свет?

Толпа людей то злых, то благосклонных,

Собрание похвал незаслуженных

И столько же насмешливых клевет.

Далёко от него дух ада или рая.

Ты о земле забыл, как был забыт землёй…»

- Земля. Земство. Земское войско Пожарского и Минина двести лет назад спасло Россию. Твой дядька Афанасий не раз поминал, что в двенадцатом году Юрий покойный забыл свой долг, вступил в ополчение слишком поздно, когда Наполеонишка уж был изгнан за пределы.

- Помню, и дедушка ругал Юрия. Царствие Небесное Алексию. А Мишель никогда не поминал отца. В душе страдал, сердечный. Видится, оттого и рвался воевать.

- С честью отвоевал и за родителя горького ополченца, и за себя. И обрёл-таки воинскую славу фамилии! Обрёл славу, непризнанную двором. Э-эх, не берегут божьи помазанники русских гениев. Страшатся цари зарифмованных пророчеств. Но мужи честные, с кем Михаил Юрьевич в бой хаживал, до смерти не забудут бесстрашного командира-поэта. В том не сомневаюсь, душа моя.

- Дядя Афанасий свидетельствовал: Мишеля помнят и генералы, и солдаты.

- Заслуженно! На реке Валерик наш пылкий мальчик явил отменное хладнокровие, явил мужество безмерное. Вообрази, Маша, под свинцовым градом поднял штурмовую колонну, в рядах храбрейших ворвался на неприятельские завалы. Лишь за сию вылазку золочёное оружие полагается, я уж не говорю о геройстве Михаила в осенней экспедиции. Наш племянник славно начальствовал над охотниками.

Катенька всякий раз жадно внимала рассказам родителей. Теперь, отложив коклюшки, устремила жгучий взор на отца.

- Прости, папенька, не единожды ты поминал охотников, восхищался героизмом Михаила Юрьевича. Объясни, кто такие эти охотники?

- Девочка моя, со времён героического двенадцатого года об охотниках легенды слагают. Охотниками прозывались летучие сотни, выбранные из лучших казаков. Из лучших, Катюша, из самых-самых отважных, умелых, наихитрейших, если угодно. Знай, наш Михаил Юрьевич был командиром над лучшими. Средь охотников культивировалась стратегия разумной дерзости, неуязвимости, неуловимости. За радение любой боевой охотник вправе ожидать повышение чина, как малое поощрение. И генерал Галафеев[4] ценил своих охотников.

- Да, папенька! Из письма дедушки Афанасия дословно: Михаил Юрьевич со своею командой отличился при Аргуне, за что имя Лермонтова было выделено в наградном списке особым ходатайством перевести в гвардию тем же чином с отданием старшинства.

Отложив вышивку, Мария Акимовна кивнула дочери:

- Генерал поведал дядюшке о представлении Михаила к награждению саблей «За храбрость». Воображаю горькое ликование.

Трудно сдерживая возмущение, Павел Петрович в сердцах принялся мерно стучать ладонью о спинку диванчика:

- Э-эх! Отцы-командиры по чести ценили боевые заслуги Михаила, а мелкие министерские душонки отклонили рапорты офицеров, опалённых порохом! Не пожаловали героического поэта ни чином, ни медалью, ни именным клинком. Лизоблюды бумажные…

Предвосхищая, Мария деликатно огладила руку мужа.

- Христа ради, друг мой, не бранись, умоляю.

Резко выдохнув, Павел сглотнул конец хлёсткой фразы и склонился к мягким пальцам жены.

- Прости, душа моя! - Подсел к дочери и, целуя её гладко причёсанную головушку, добавил: - И ты прости, Катюша! Прости отца, дочка! Будь добра, напомни что-нибудь из родного поэта…

Минувшими днями, когда Мария Акимовна читала тётке письмо с Кавказа, Елизавета Алексеевна не имела сил вникнуть в сообщение о ратной доблести любимого внука. А теперь, прислонившись к стене, она невольно внимала хвалебным словам. Отёкшие ноженьки едва удерживали сгоревшуюся бабушку. Горько-солёная гордость, рождённая измождённой душою, струилась из потускневших глаз, орошая морщинистые щёки и сухие губы, которые беззвучно шептали: «Мишенька обрёл и воинскую славу, и писательскую. Обрёл мой золотой, обрёл всё, что лелеял. Бог даст, обретёт и желанный покой…»

Утираясь платочком, старушка побрела к себе в комнату, чтоб вновь просить милости за убиенного Михаила и молвить заздравное словечко о добрых командирах, прежде ценивших её бесценного внука, а теперь скорбевших.

***

Узнав о смерти Лермонтова, государь в сердцах обронил бездумно-жестокую фразу: «туда ему и дорога». Слухи о нехристианском вердикте распространились со скоростью дурного запаха. Нашлись светские угодники, которым сие пришлось по вкусу. От едких уст расползались небылицы, всячески уничижающие покойного и его давно почивших предков.

Молитвами ли родной заступницы Михаила Юрьевича иль радением верноподданных исполнителей свершилось облегчение судьбы Мартынова и двух секундантов. В то время, когда дуэльные поединки преследовались жёстко, с убийцею и свидетелями обошлись довольно снисходительно. Мартынова, расстрелявшего в упор гениального поэта, сослали в Киев, определив двенадцать лет церковного покаяния, а секундантам зачли продолжительное содержание под стражей и велели обойти чином.

Прах Михаила Юрьевича прибыл в Чембар 21 апреля.

Оповещённые Афанасием Алексеевичем близкие и родные съехались со всех концов России. Уж многие из Столыпиных-Арсеньевых почили в бозе, тем не менее, семейный круг расширился. Места ушедших в мир иной заняли их взрослые дети и растущие внуки. Чембарские обыватели досадовали втихомолку, что за родственной стеною, восставшей над скорбящей бабушкой, невозможно рассмотреть саркофаг поэта. Для неспешного уездного городка прибытие траурного кортежа, невиданное скопление важных господ с креповыми повязками на рукавах и прекрасно-скорбящих дам под тёмными вуалями обернулось истинно вселенским событием. Казалось, вся губерния съехалась, чтоб возжечь поминальные свечи, присутствием своим поддержать госпожу Арсеньеву и поклониться гробу её гениального внука.

Из-за огромного количества верующих панихиду служили на площади собора Николая Чудотворца под сводом лазоревого неба в лучах ласкового апрельского солнца. В молитве печального собрания потонули разноголосые трели снующих птиц, удивлённых и, наверное, встревоженных пылающими свечами. Многие тихо плакали, но никто не рыдал, не причитал. Поддерживаемая братом и племянником Елизавета Алексеевна молилась шёпотом, иногда утиралась платочком. От ощущения завершённого ожидания на неё снизошло редкое спокойствие. После отпевания молодые дамы и господа почтительно целовали руки осиротевшей бабушки, а пожилые обнимали её. Не поднимая глаз, Елизавета Алексеевна узнавала соболезнующих по голосу. Когда к её руке склонился сын сестры Александры Павел Евреинов, бабушка поцеловала его в лысеющую макушку и тихо посетовала:

- Сию минуту Алёша Столыпин шепнул, дескать, Наталья Алексеевна хворает, ногами мается, сердечная, оттого осталась дома. Вот и твоя матушка не приехала, а я ждала Сашеньку, очень ждала. Здорова ли голубушка наша?

- Тётя Лиза, не тревожьтесь о маменьке. Расскажу вам позже, непременно расскажу, - сожалея, Павел Александрович тряхнул головою и отошёл.

Пока он не решался сообщать, что Александра Алексеевна скончалась 3 апреля.

Пропустив всех близких, Афанасий Алексеевич деликатной волей пресёк сочувствующую очередь и усадил в экипаж едва стоящую на ногах Елизавету.

В тот же день саркофаг Михаила Юрьевича перевезли в Яковлево, поместили в церковь Михаила Архистратига. Двадцать третьего апреля великий русский поэт упокоился в кругу родных могил.

По желанию бабушки после многостольных поминальных обедов в Чембаре и Яковлево всему люду раздавали деньги, калачики и непременно любимые булочки покойного Мишеньки.

До конца лета 1842 года в Яковлево на высоком берегу пруда возле храма Михаила Архистратига над могилами Арсеньевых-Лермонтовых возвели кирпичную часовню[5]. На мощном фундаменте поднялись крепкие стены толщиною более аршина. Сооружение увенчал кирпичный свод, покрытый железом. На погосте восстановили и деревянную Никольскую церковь.

Завершив дела строительные, Елизавета Алексеевна щедро одарила племянников Шан-Гиреев, обеспечив их детям достойное будущее. Основное имущество, прежде собираемое и хранимое для золотого Мишеньки, бабушка отписала младшему брату. Великодушный Афанасий Алексеевич издавна попечительствовал над осиротевшими родственниками, потому стал общепризнанным и уважаемым главой Столыпиных. Елизавета не сомневалась, что после её кончины Афонюшка по чести-совести употребит капитал в триста тысяч рублей, сохранит отлаженное хозяйство, приносившее немалый доход.

Опустошённая смертью любимого внука бабушка восприняла смерть сестры Александры как факт должно-свершившийся. Отведённое время Елизавета Алексеевна доживала в молитвах и благотворениях. Ещё три года она принимала странников, ещё три года раздавала деньги нуждающимся: кому на одежонку да пропитание, кому на мелкую скотинку, а кому на коровку. И непременно уговаривала: «Христа ради, молитесь за раба божьего Михаила. Молитесь за внука моего Мишеньку…» Земля пензенская полнилась рассказами о богоугодных делах набожной барыни Арсеньевой. В Яковлево шли, ехали, чтоб поклониться могиле безвременно ушедшего литератора и его скорбящей бабушке.

***

Осень 1845 года выдалась относительно сухой, довольно тёплой. Покрасовавшись вдоволь, дерева отгорели червонным золотом, без сожаления расстались с жухнущим убранством. В Яковлево дворники старательно вымели усадебные дорожки, а радетельный садовник обиходил сады и парковые газоны. Подготовившись к грядущей зиме, природа и люди смиренно ожидали первого снега. В тот год Михайлов день удивил пензенских старожилов. Ледком на прудах не порадовал, лишь окропил дождиком зеленеющие озимые да смыл пыль с тлеющих трав. По сложившейся традиции Афанасий Алексеевич с супругой, детьми и племянниками прибыл в Яковлево. В очередной раз родные съехались ненадолго, чтоб повидаться с бабушкой, помянуть в семейном кругу покойных Михаилов.

Провожая младшего брата, Елизавета перекрестила, огладила его седеющие кудри на преклонённой головушке и тихо посетовала:

- Сколько же мне ещё отмерено, Афонюшка? Многих младших пережила. Уж пятый раз отвожу Михайловы именины без Мишеньки. Третий год прошу, чтоб прибрал меня Господь, а уходят молодые. Полгода, как Марью Акимовну схоронили.

- Полгода уже? Время летит. Павел, гляжу, тоскует.

- Как не тосковать. Жили, душа в душу. Вот и я никак не свыкнусь, что голубушка покинула меня. Одна я осталась. Сколь ещё Бог велит по земле шаркать да небо коптить?

Афанасий Алексеевич вздохнул глубоко, крепко обнял сестру:

- На всё Господня воля, Лизонька. Помни, родная, у тебя есть я. Саша есть. Натка есть. Да есть куча огромная добрых племянников. Все твои прежние воспитанники в люди вышли: Давыдов у нас в Саратове преподаёт, уважаем обществом; Пожогин служит достойно. И нынче славные приёмыши растут у тебя! Не девки – загляденье! Федорушка, полагаю, очень приглянулась моему приказчику. Как Бог свят, через годок посватает. Нет, сестрёнка, не напрасно ты по земле ходишь. Господь с тобою! Живи, Лизонька! Ожидай нас к двадцатому февраля. Бог даст, свидимся, помянем Машуню…

По обычаю, утрами бабушка уединённо молилась в церкви Марии Египетской. В шестнадцатый день ноября она чувствовала себя куда как худо, но в храм собралась. Едва взошла на паперть. Ноги совершенно не слушались, неимоверное сосредоточие заставляло кое-как волочься вослед шаткой трости. Ободряя добрым словом, воспитанницы поддерживали Елизавету Алексеевну под локти, под спину, направляли палочку. Аглая и Федора довели старушку до аналоя, помогли затеплить свечи от большой лампады. Ослабевшая хозяйка не приняла опасливых попечений, благодарно перекрестила и отпустила девушек.

Она не помнила, как долго молилась. Только послышался ласковый голос. Кто-то звал по имени. Звал будто бы издалека, будто бы с улицы. Елизавета осенила себя крестообразно. Прислушалась. Сделалось жарко, дыхание перехватило от внезапного осознания родной интонации. Она скинула шаль, наброшенную на плечи, развязала ленты чепца, расстегнула верхнюю пуговицу заячьей душегрейки. Вслушалась…

- Кто это? Мерещится? С ума схожу? Нет, нет, слышу явно! Мыслю ясно. Сохрани, Господи, благоразумие! Слышу! Неужели…

Вдруг она без усилий, без трости поднялась на ноги. Сделавшись необъяснимо лёгкими, стопы повели её к выходу. Массивные церковные двери бесшумно распахнулись. Чувствами овладели мягкий свет и терпкая, пьянящая свежесть мокрой листвы. С порога её вобрал в себя долгожданный снегопад. Нисходящая с небес вуаль заполонила пространство и вновь донесла родные звуки, которые не забыть и не спутать: «Лизонька, Лизонька, Лизонька…»

- Слышу! Слышу тебя!! Михаил Васильевич?! Мишель!!! Где ты…

Раздвигая невесомый завес, она шла сквозь снежное круженье…

В дали что-то сияло, но пушистые кристаллики мешали видеть. Касаясь разгорячённого лица, снежинки приятно покалывали и таяли, покалывали и таяли…

Меж тем нежный глас звучал отчётливей. Лиза ступала уверенней. Внезапно снег обратился тополиным пухом, запах осеннего увядания улетучился безвозвратно, а воздух переполнился ароматным теплом начала лета, заливистыми трелями и прочей птичьей суетой. От пруда по аллейке кто-то шёл навстречу. Она узнала его и побежала, не чувствуя ног…

Михаил подхватил её на лету. Покружил. Держась за руки, они спустились к пруду.

На мостках новенькой купальни маячили высокие фигуры доктора Загорского да прислужника Максима. Заложив руки за спину, Франц Иванович пружинисто покачивался с пятки на носок и с довольным видом что-то разъяснял камердинеру. Максим почтительно кивал, зорко наблюдая, как светловолосый парень с ромашковым венком на кучерявой голове размашисто выгребал от центра пруда к купальне. В той лодке сидела безмятежная молодая женщина, она составляла букет из полевых цветов, рассыпанных по широкому батистовому платью. На корме примостились дети: мальчик с небывало светлой прядью на тёмно-русой чёлке и голубоглазая девочка с ангельскими кудряшками. Мишенька подкатал рукава красной шёлковой рубашки и принялся весело шлёпать ручкой по воде, поднимая в воздух тысячи искрящихся капель. Многоцветная дуга соединила воду и солнце. От восторга маленькая Лизонька захлопала в ладошки...

[1]Петров Павел Иванович(1790-1871) с 1818г. Служил на Кавказе под началом А.П. Ермолова. В 30-е годы – генерал-майор, начальник штаба войск Кавказской линии и Черноморья. Жена Анна Акимовна (1802-1836), урожденная Хастатова, мл. сестра М.А. Шан-Гирей. Петров Содействовал направлению М. Лермонтова в отряд А.А. Вельяминова. Источник ФЭБ. Лермонтовская энциклопедия.

[2] Стихотворения «Молитва» и « Казачья колыбельная песня». Список «Молитвы», по воспоминаниям К.А. Бороздина, любезно позволила сделать Е. А. Арсеньева с автографа, врученного ей внуком Михаилом.

[3]Первое название поэмы «Мцыри». Сохранился автограф: «Бэри. Поэма. 1839 год. Август 5». Лермонтов пояснил: «Бэри на груз. монах». От этого названия поэт отказался, включив поэму в сборник «Стихотворения» под названием «Мцыри» (послушник груз.). Источник Фундаментальная электронная библиотека. Лермонтовская энциклопедия.

[4]Галафеев Аполлон Васильевич (1793-1853), генерал-лейтенант. М. Лермонтов был назначен в штаб отряда Галафеева в июне 1840 г. и участвовал в экспедиции в Малую и Большую Чечню. За храбрость и мужество в бою 11 июля Галафеев представил М.Ю. Лермонтова к ордену святого Владимира 4-ой степени с бантом. Позднее, Галафеев подал рапорт с приложением наградного списка, где против фамилии Лермонтов сделал помету: «перевод в гвардию тем же чином с отданием старшинства». Источник: Фундаментальная электронная библиотека. Лермонтовская энциклопедия.

[5]Историческая справка по часовне села Тарханы опубликована 26 мая 2013г. в научном блоге музея-заповедника «Тарханы»

[i] Архивные документы РГВИА, подтверждающие бесславную карьеру Ю.П. Лермонтова, а также анализ стихотворения «Ужасная судьба отца и сына», опирающийся на те же документы РГВИА, приведён в статье Д.А. Алексеева «Ю.П. Лермонтов в кадетском корпусе и Тульском Ополчении», опубликованной в книге Лермонтов Исследования и находки. - М.: Древлехранилище, 2013г. – 114 с.

Эпилог

Елизавета Алексеевна Арсеньева, урождённая Столыпина, мирно скончалась на семьдесят третьем году жизни шестнадцатого ноября 1845 года.

Гроб Елизаветы Алексеевны помещён в склепе между гробами её мужа и дочери, левее саркофага внука, точно под обелиском Михаилу Юрьевичу. В конце XIX века несколько впереди чёрно-мраморного монумента ещё стоял небольшой кубический камень[1], того же благородного сорта, но вандалы осквернили памятное место. Однако, по справедливой воле провидения цветы, приносимые поэту Лермонтову, всё же ложатся на могилу бабушки, взрастившей второго гения русской словесности.

2011-2018гг.

[1] Управляющий Тарханами в 1867-1902гг. П.Н. Журавлёв писал директору музея Лермонтова при Николаевском кавалерийском училище генералу А.А. Бильдерлингу: «…камень в одежде из золотой парчи, служит столиком во время богослужений, а также памятником бабушке Михаила Юрьевича Лермонтова, Елизавете Алексеевне Арсеньевой…»Выдержка из письма опубликована Пугачёвым О.С. в статье «Историческая память с точки зрения науки и морали» на сайте Центра современной практической философии. Проект доктора философии А.Г. Мясникова. На гравюре В. Пуца по рисунку известного иллюстратора И.С. Панова (1844-1885) запечатлена часовня с надгробными памятниками над могилами Арсеньевых и Лермонтовых. Фотография гравюры опубликована в научно-популярном издании Государственный Лермонтовский музей-заповедник - М., 2012. С. 184

О расположении склепа Е.А. Арсеньевой изложено в исторической справке по захоронениям в часовне. Справка опубликована 26 мая 2013г. в научном блоге музея-заповедника «Тарханы»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге