Обретения и потери. Часть 3. Опалённые войной

Глава 1.1 Нашествие

В 1812 году день Святой Троицы пришёлся на 10 июня. В те светлые часы посланник Франции граф Жак Александр Лористон вручил управляющему Министерством иностранных дел графу Николаю Ивановичу Салтыкову ноту с объявлением войны.

Наглый почин. Захватническое деяние благородных оправданий не имеет, оно черно по сути своей. И дикое варварство - обидеть Святую Русь, посягнув на неё в День Рождения Церкви Христовой, в день именин, когда беременная грядущим урожаем Земля-матушка отдыхает от сева. В ту пору русский люд не смеет и палочку воткнуть в благодатную, а тут нашествие грозит опустошением. Воистину: на начинающего - Бог.

Знаки вразумления подавались свыше. Бытует предание: в то время как Бонапарт верхом объезжал берег Немана, под копытом жеребца покрутился заяц, неприглядный серый русачок. Конь захрапел, резко попятился, взметнув передние ноги, чем невольно скинул всадника.

Доподлинно известно: Наполеон садился на лошадь очень неизящно. Заполнял собою седло подобно кулю с картошкой. При движении галопом болтался вперед, назад и в стороны. Более того, неоднократно падал, причем в ситуациях, когда любой другой кавалерист, наверняка, удержался бы в седле. Ладно бы, случалось в кутерьме боя, но император ухитрялся «летать» и во время конных прогулок. Свитой употреблялись все меры, чтоб избежать подобных некомильфо.

Лошади испокон почитаемы скотиной разумной. В распоряжение Наполеона поступали лучшие из лучших, красивейшие, выезженные до феноменального совершенства и выдержавшие зверские испытания. Бедных животных принуждали не шелохнуться, подвергая различным мучениям: били хлыстом по ушам, пытали барабанным боем, стрельбой из ружей и пушек, к ногам бросали неожиданные предметы. Говорят, овец, свиней подбрасывали. Только зайцев не предусмотрели. Напрасно.

Серый в гречку Туркмен являлся одним из идеальных коней, удостоенных честолюбивого седока. Однако, даже безупречный жеребец равнодушен к тому, какой титул, какие амбиции имеет восседающий на спине. На берегу Немана прыткий длинноух вынудил Туркмена. Конь взвился на дыбы. Наполеон вылетел из седла и через мгновение оказался на земле. Пал ниц, так сказать. Землица-матушка притянула-таки дерзкого воителя на поклон.

Природные ароматы, ударившие в корсиканский нос, должны были отрезвить горячую голову, а вид распростертого на траве монаршего тела явить генералам дурное предвестие: сие не Рубикон[1], сие Неман, за Неманом - Великая Россия, Святая Земля, Богородицей хранимая.

Ан нет! Ни Бонапарт, ни его высокородная свита не прозрели. Хозяин соскочил прытче того зайца. Ругнулся:

- Traitre[2]! Оправившись, приказал подать себе Нерона.

Ещё предзнаменование: коня на переправе сменил. Самоуверенный глупец!

Случилось. Вторжение «двунадесяти языков[3]» в наши пределы открылось в ночь на 12 июня.

Возбуждённая русская натура явила крайнее негодование на европейских пришельцев. К полудню в районе городка Ковно дремотно-жаркая погода сменилась фантастически, будто в одночасье снизошла глубокая осень. Надрывно заклубился высокий июньский небосвод. Плотные свинцовые облака как по велению незримого стража скучились и поделили небо.

Но стена тучного воинства не насторожила железного маршала Даву и великолепного Неаполитанского короля Мюрата. Солдаты, ведомые баловнем Афины, ослеплённые победами, обезволенные непомерным императорским тщеславием, продолжили скорый марш.

Меж тем, воздушный фронт надвигался на иноземные полки, словно чугунная крышка гигантского котла. С северо-востока потянуло могильным холодом. Жуткие порывы рвали галуны с высоких киверов, с заунывным посвистом метались вкруг мушкетных стволов и знамён, зачехлённых в спешке. Апофеозом небесного возмущения стал ураган с градом и снегом, который обрушился на сухопутную армаду.

Движение остановили. Наутро в кавалерийском лагере земля покрылась трупами лошадей, не перенесших холода. В ту ужасную ночь пало много более тысячи животных. Из-за неожиданного ненастья погибло и множество солдат, замерзших ещё по дороге к лагерю. Вступление на территорию Российской Империи привело наполеоновские войска в известное уныние.

Впрочем, это было всего лишь начало, то была прохладная встреча незваных европейских гостей.

Российская провинция оставалась в неведении долее двух недель.

Получив сообщение о нашествии, Франц Иванович Загорский отдал распоряжения по своей больнице, спешно оседлал коня и ускакал в Яковлево. Доктор застал Елизавету Алексеевну в кабинете покойного мужа за хозяйственными бумагами.

- Франц Иванович! Какая приятная неожиданность, - она отложила дела. Поднявшись навстречу, протянула обе руки, - рада, друг мой, очень рада.

Они поздоровались по-родственному, обменялись любезностями.

Уравновешенного подтянутого гостя выдала напряжённость в лице и тревога во взгляде.

- Присядьте, Франц, прошу. Что-то случилось?

- Случилось, Елизавета Алексеевна. Страшное нагрянуло. Война пришла в Россию.

После секундного замешательства она охнула и перекрестилась:

- Царица Небесная, заступись! Бонапарт всё же начал?

- Он, проклятый. Перешёл Неман в ночь на двенадцатое июня.

- О, Господи! Третью неделю война идёт, а мы ни сном, ни духом. Братья! Спаси и сохрани! Афонюшка едва-едва от ранения оправился, должен быть с гвардией Барклая в Литве. И Николушка, и Димитрий, родные мои в войсках. Охрани, Матерь Божия!

Лиза заплакала, вся съёжилась, отошла к образам и опустилась на колени.

Франц было подался к ней с желанием утешить, но, проникаясь женской тревогой, не смея мешать, деликатно вышел. Он зашагал по коридору, машинально пожимая пальцы, и какое-то время не замечал неприятного хруста костяшек. Уличив себя за бесконтрольным деянием, раздосадованно встряхнул руки и заложил за спину. Постоял. Без зазрения, по праву домашнего врачевателя приник к двери. Смиренно вслушиваясь в тихие рыдания, в просительный шёпот, он крестился и вторил молитве.

В долгом обращении к Богу Елизавета степенно отошла от потрясения. Франц выждал момент, когда всхлипывания утихли, и вернулся в комнату. Помог Елизавете подняться, усадил в кресло.

Она тяжело вздохнула, теребя влажный платок:

- Что же теперь будет?

- Стеною встанем. Как иначе? Безусловно, победить Наполеона непросто, но и Россию не одолеть.

- Да, да. Братья писали батюшке: в армии присутствует бодрость духа. Солдаты желают приблизиться к неприятелю, чтоб отмстить прежние неудачи. Из столицы, от Аркаши, поступали разноречивые вести.

- Наслышан. В Петербурге слухи беспрестанные ходили, один другому противоречащие: то мир, то война. Давно ли к вам писал Аркадий Алексеевич?

- В конце мая Аркаша сообщал, что неведомо: мир ли продлится или будет разрыв. Ох, куда как скоро прояснилось. Франц, откройте подробности.

- Курьер прибыл из губернии. В уездном собрании читали бюллетени армейские, издаваемые в столице. Пересказывали рескрипт государев на имя Салтыкова. Как только узнал тревожные новости, не помедлил к вам. Лиза, наши позиции на границе оставлены. Шестнадцатого Бонапарт был в Вильно.

- А государь?

- Отъехал накануне, с ним многие выехали. В бюллетенях гладко писано о медлительности французов, даже с гордостью о наших успехах. Дело же показывает совершенно противное. Из других источников доподлинно известно: силы, вторгшиеся в наши пределы, колоссальны. Не мне рассказывать, что неприятель самый хитрый, самый удачливый, самый искуснейший полководец в свете. Пророчествуют войну долгую, оборонительную. Полагаю, чтоб отстоять Отечество, надобно поддержать армию многочисленным ополчением, надобно всем напрячься.

Елизавета Алексеевна решительно поднялась, в порыве сцепила руки у лица.

- Да! Поддержать, – отошла к столу, оперлась ладонями, пристукнула по столешнице, невольно повторив жест отца. Вскинула голову и развернулась: - Обязана поддержать родных братьев, на поле брани стоящих! Чем? Должно быть, пожертвования собирать станут. Деньги имеются. Фураж потребен будет. В ополчение - мужики крепкие с полной амуницией. Прикажу готовить сухари. Надлежит теперь же уведомить управляющего…

Доктор прервал её:

- Лиза, вы умница! Ситуацию понимаете. Но повремените управляющего звать. Проводите меня, потом уж…

- Проводить? Друг мой, вы только что приехали?! Останьтесь. Ну, хоть обедать. Прошу, Франц, вы у нас гость нечастый и всегда желанный.

- Собственно, я не в гости, - он смущённо дёрнул плечом. - Заехал на минуту, проститься с вами.

- Проститься?! – растерянность вновь отразилась на лице. Елизавета скомкала платочек. Приблизилась к нему: - Франц, что вы замыслили?

- Нынче еду в свою деревню. Надобно дела привести в порядок. Завтра в Москву отправлюсь.

- Не понимаю. Зачем в Москву? И так скоро?

Невесело улыбаясь, он взял её за руки.

- Чтоб быть полезным. Быть ближе к фронту и при первой же возможности вступить в ряды армии.

- Отчего же в Москву? Теперь ополчение и у нас соберут. С нашими и отправились бы. Помню, батюшка говорил…

- В Москве пригожусь скорее.

- Вы полагаете, Наполеон пойдёт на Москву? – Елизавета в смятении прикусила нижнюю губу.

- Вероломные планы неизвестны. Но я опаздываю на две недели. Раненых, должно быть, не счесть.

- Франц, прошу, пожалуйста, останьтесь хотя бы на день.

- Благодарю вас, Лиза, - обречённо вздохнул и, прищурившись, тихо продолжил: - Давайте условимся, дорогая моя: вы накормите меня вашим чудесным печеньем и пирогами, когда вернусь с победной весточкой. Нынче отпустите на ратное дело с сердечным благословением.

В каком-то несознательном, упрямом отчаянии Елизавета Алексеевна пыталась задержать доктора.

- Останьтесь, Франц.

Он с жаром прижал её руки к губам.

- Медлить не можется. Дорога дальняя. Поеду. Помолитесь за меня, Лизонька. Бог даст, свидимся.

С тяжёлым вздохом она троекратно окрестила:

- Спаси и сохрани, Господи! Оберегай, Царица Небесная! - смиренно преклонённую голову по-матерински поцеловала в лоб. - Как за братьев, денно и нощно молиться стану.

- Благодарю. Берегите себя и Машеньку, - он вновь грустно улыбнулся, пожимая её руку: - Постарайтесь не хворать до моего возвращения.

Когда он садился на коня, Елизавета Алексеевна спохватилась. «Вот так отпускаю? Надобно собрать в дорогу тёплые вещи, бельё, провиант. Проследить-то за Францем некому. Камердинер не расторопен…»

- Франц Иванович, вы отъезжаете в Москву завтра поутру?

- Надеюсь, в пути встретить полдень. Сердце рвётся. Не могу медлить.

- Рано утром приеду в Чембар. Хочу проводить вас. Дождитесь, Бога ради!

От обещания возможной встречи перед разлукой худое лицо просветлело. Он снял шляпу, прижал руку к груди, склонился:

- Дождусь. Непременно дождусь! – и пришпорил коня.

Лихой пустился с места в карьер, поднимая с дорожки желтовато-пыльное облако соцветий и мелких сухих листиков. Липа в этом году отцветала рано…

Вечером того же дня посыльный доставил в Яковлево куверт от Натальи Алексеевны. Она уведомляла сестру, что теперь следует писать на городской адрес. По обыкновению, лето Столыпины проводили в деревне, но в связи с боевыми действиями в западных губерниях Григорий Данилович перевёз семейство из Городищенского имения в Пензу, где возникли неотложные дела по службе.

Наташа пересказала дурные вести, поведала о своих чувствах и предположениях брата Аркадия Алексеевича, служившего в ту пору при министерстве.

«… Не высказать словами, как потрясло случившиеся. Сердца кровью обливаются. Война – горе, бедствие великое, на Отечество сошедшее. С надеждой уповаем на Высшее заступничество, на мудрость Государеву, умение наших главнокомандующих да храбрость беззаветную русских воинов.

Почти одновременно со страшным известием до нас дошло письмо от Аркаши, кое писано ещё в безмятежные первые числа июня. Перескажу, сестрёнка, дабы отметить светлую голову да верные предчувствия нашего братца.

С марта Аркадий искренне горюет по поводу незаслуженного отлучения от двора да отправления в ссылку честнейшего Михаила Михайловича. В подробности вдаваться не стану, тебе о Сперанском ведомо.

Новость являет наблюдаемое в столице. Штатское и военное окружение государя явственней прежнего разделилось на два лагеря. Одни ратовали, чтоб наша армия предупредила бы Наполеона в Пруссии. Другие противились сей стратегии. Дескать, выгоднее обороняться, впустивши неприятеля в российские границы. Теперь сии споры беспредметны совершенно. Господь Бог вверил судьбу Отечества в руки наших солдат.

Аркаша передавал известия, приходившие в столицу из Вильно, где тогда находился Государь. Александр Павлович объезжал войска да новые крепости. Нашёл всё в наилучшем порядке. На границе занимались разводами да празднествами. Полагаю, офицеры не гнушались общепринятым волокитством. Брат заметил, при внешней неопределённости, то было крайне беспечно. Единственное разумное действо: после инспекции высочайше повелели сжечь мосты через Неман. Сожгли без промедления. Со слов брата: в тех местах наш берег выше противного, на переправе много французов погибнет, не поправши родимой земли.

Поначалу Аркадий надеялся: по крайней мере, армейские офицеры озаботятся приграничной обстановкой, да Государь, даст Бог, всё разглядит, уразумеет. Брат писал пророчески: глубокая тишина есть предтеча жестокой бури. В завершении письма напрямую высказал опасение: «…Есть основание полагать, что готовность на границе мнимая. Готовность - лестные надежды, потому как показуха – болезнь известная…»

Прав был Аркашенька, словно в воду глядел! Рухнули надежды. Наша армия бесславно отступила от границ. Вражьи силы попрали русские земли.

Лиза! Слов не нахожу, чтоб описать тебе заливающие душу обиду, досаду, стыд, горечь.

Мой Григорий Данилович весь в заботах, дома бывает редко. Занят организацией комитета. Предположительно будут собирать пожертвования. Гриша полагает, что мартовского набора рекрутов крайне недостаточно, в скором времени грядёт сбор ополчения, где мой любезный намерен быть в первых рядах. Доблестью переполнен. Страшусь за мужа.

Узнав о вторжении, батюшка Алексей Емельянович плакал украдкой. Теперь беспрестанно сетует, что немощен для армейской службы. Сердцем болеет за Отечество.

Лиза, как не печалиться!? Бюллетени, из Петербурга привезённые, извещают о наших победах, будто бы Наполеон уж бит не раз, но тому решительно нет подтверждений. Паче верится народным слухам о начавшейся панике, о беспорядках в приграничных губерниях.

Вообрази, сестра, до чего ужасно вблизи фронтов ожидать приближение вражеских войск, опасаться за жизнь детей, предчувствовать разорение, бежать со скарбом неведомо куда. Представлю себя в тех местах - кровь стынет. Бедные люди! Укрепи их, Царица Небесная!

Батюшка полагает, что следует ожидать генерального сражения, кое решит исход бонапартова вероломства…»

По прочтении Елизавета Алексеевна вернулась в столовую, где Мария Михайловна увязывала в чистые холстинные куски необходимое для доктора Загорского. Мать задумчиво оглядела разложенное на столе и оценила дочкины старания:

- Высушенные травы, готовые настойки, отглаженная ветошь для перевязки – всё сгодится в госпитале. Надобно ещё что-то лично для Франца Ивановича. Продолжай, Машенька, я скоро, - она решительно направилась в гардеробную покойного супруга.

В небольшой комнатке туалетный столик и зеркало дольше двух лет оставались под тёмным кисейным покрывалом. Прочее стояло, лежало на своих местах, как если бы опрятный хозяин вышел несколько минут назад и в скором времени непременно появится вновь. Здесь всё хранило тепло рук Михаила Васильевича.

Закрывая за собой дверь, Елизавета обвела взглядом небольшое помещение. Вздохнула. Молитвенно перекрестилась и тихо заговорила:

- Прости, Мишель, нарушу твой порядок. Беда привела. Думается, ты не воспротивишься, если я передам Францу что-нибудь из тёплых вещей. Наш друг воевать собирается. Хочется по-сестрински собрать его в дорогу. Сие тебе ведомо…

Она подошла к массивному шкафу, бережно тронула изысканную виноградную розетку, украшающую резной фасад. От лёгкого прикосновения незапертая дверка самопроизвольно отошла и приветно скрипнула. Принимая добрый знак, вдова благодарно склонила голову. Распахнула шкаф.

- Знала, ты одобришь…

Елизавета достала несколько пар шерстяных носков и перчаток, пуховый шарф, плотную накидку английского сукна и башлык.

- Осень грядёт. Сдаётся, наш доктор в госпиталях до зимы задержится, - перебрала, придирчиво осмотрела носки и перчатки, - всё почти новое. Ах, нет! Вот здесь небольшая штопка… Дырочку сама зашивала.

Елизавета Алексеевна, не глядя, присела на край пуфа, прижала перчатку к губам, вспоминая, смежила ресницы: «Мы гуляли по парку. Ты решил сорвать для Машеньки еловую веточку с красивой шишкой, снял перчатку с руки да невзначай зацепил за сучок. То случилось в восьмом году, в конце октября. Будто вчера…».

Ласкаясь щекой к пуховой вещице, она заключила вслух:

- Эту пару не отдам. Слишком дорога. Помнишь, Мишель, когда мы вернулись с прогулки, ты посетовал: «Был не аккуратен. Прикажи, голубушка, чтоб починили…» Перчатки мягкие, вязаны из козьего пуха. Не доверила горничной тонкую починку. В тот же вечер сама залатала дырочку. Ты застал меня за шитьём. Казалось бы, пустяк совершенный, а ты пришёл в неописуемый восторг, нашептал ласковое…

Елизавета Алексеевна бережно, пальчик к пальчику, сложила перчатки и вернула на полку. После сняла со столика траурное покрывало, с трепетом взяла давно молчавший серебряный колокольчик, поцеловала и встряхнула.

Разгорячённая Дашутка заглянула через минуту.

- Звали-с, барыня?

- Отыщи Максима Ивановича, пришли ко мне.

- Чего его искать-то!? Максим Иваныча искать не надобно. Максим Иваныч туточки. Давненько дожидатся. О-озабоченный. Видать, справил, чего велели, сызнова спросить желат.

- Бога ради, говори меньше. Дел множество. Максим пусть заходит. Сама ступай, принеси новые полотенца, потом вещи уложишь.

- Барыня, утирки-то расшитые брать, аль попроще?

- Расшитых возьми штук семь и простых дюжину. Выбери те, что размером больше. Доктору пригодятся.

Служанка выскочила, а в дверном проёме возник порученец.

Елизавета Алексеевна махнула:

- Максим, подойди! Взгляни, выбрала кое-что. Какие ещё вещи могут пригодиться Францу Ивановичу?

- Бельё.

- Бельё неловко собирать. Подумай, помимо белья, что потребно в военное время.

Задумавшись, бывший камердинер по привычке затеребил мочку левого уха.

- Ну-у, курит Франц Иванович не особо. Не примечал за ним большой тяги к трубке. Однако ж, в походах к сему баловству пуще пристращаются. Табак, пожалуй, лишним не станет. Сам не выкурит - народу отдаст.

- Положи, сколь посчитаешь нужным. Я в этом ничего не смыслю. Только выбери самый лучший, тот сорт, что Михаил Васильевич пользовал.

Порученец учтиво поклонился.

- Всё исполню, Лисавета Алексеевна.

- Постой, Максим! Может и вина? Известно, крепкое в медицинских целях используют.

- Аки водится, в нутро для душевного расслабления, наружно для всякой гигиены. Хотел вам помянуть…

Она всплеснула руками:

- Так, что ж не помянул?! Пойди, всё собери и сразу укладывай в коляску, готовь к отъезду. С рассветом выезжаем в Чембар…

В эту короткую летнюю ночь Елизавета Алексеевна не сомкнула глаз. Завершив сборы, она села писать родным. За дневной суетой тревога, навеянная вторжением, отступила ненадолго, а теперь вновь сковала цепью переживаний за младших братьев, которым пришлось сдерживать наполеоновскую армаду.

В восьмом часу утра перегруженный экипаж помещицы Арсеньевой подкатил к дому доктора Загорского. Её ожидали. Франц Иванович выскочил навстречу и помог сойти.

- Елизавета Алексеевна, здравствуйте, дорогая!

- Здравствуйте, любезный друг, – она почувствовала, вот-вот расплачется. Дабы унять слёзы, закусила губы. Вуаль, отброшенная на поля соломенной шляпки, затрепетала. Отыскивая рассудительную ниточку, Елизавета сбивчиво повторила: – Здравствуйте. Здравствовать. Здравствовать долгие лета. Любезный друг, здоровья вам крепкого, терпения, удачи в благородных деяниях.

Поддерживая её, он добродушно ободрил:

- Ничего, ничего. Справимся, Елизавета Алексеевна, справимся…

Она сглотнула неотвязную влагу, глубоко вздохнула и тихо пожалобилась:

- Время настало, язык не поворачивается назвать утро добрым. Франц, как жить?

- Справимся с нашествием, всё к добру повернётся. И утренники, и дни, и вечера вновь добрыми станут. Прошу вас! Счастлив увидеться с вами, - трепетно поцеловал её руку и повёл в дом.

В столовой накрыли к завтраку. Они не притронулись к еде, испросили кофе со сливками.

Елизавета принялась пересказывать весточку сестры. Потягивая из фарфоровой чашечки, Франц не сводил зрачков с гостьи, будто бы внимательно слушал. Он принуждал себя слушать. Надо сказать, получалось с трудом. Беседа шла своим чередом. Елизавета Алексеевна не замечала, как непросто доктору отгонять от себя навязчивые мысли.

«…Лиза в моём доме! Мог ли представить здесь Лизу, свободную от супружества?! Желал страстно. Долгие годы мечтал, чтоб Елизавета хозяйкой сидела за этим столом. И вот она здесь! Лиза здесь только потому, что мне надобно уезжать. Бог весть, сколько не увижу её. Может статься, никогда более не увижу и это последний шанс сказать, как она дорога мне. Другой такой драгоценной минуты уж в жизни не случится…»

Завершив повествование, Елизавета Алексеевна обратилась к доктору, чем невольно прервала его тайные думы:

- Франц, как вы полагаете, главнокомандующий способен дать генеральное сражение?

Он отставил чашку, покрутил ею по блюдцу, сосредотачиваясь на вопросе:

- Ваш покорный слуга не имел чести личного знакомства с Барклаем де Толли, потому не берусь судить о его качествах. Понаслышке известно, Барклай командовал егерским полком, затем бригадою, в прошлой войне был ранен. В свою бытность губернатором Финляндии вошёл в большой фавор. На посту военного министра старался для усиления армии. Нынче Барклай закономерно на первых ролях. Многие в столице считают его выскочкой. Однако, ваш братец Аркадий Алексеевич заметил верно, свет вечно разделён: кто-то восхваляет, кто-то хулит. Я же смею предположить: средь русских военачальников на равных с Бонапартом может сойтись лишь Михайло Кутузов. Посему уповаю на мудрость нашего императора в распределении ролей для решения российского жребия.

- Да, да! Граф Голенищев-Кутузов…

Елизавета продолжила рассуждения о доблестном генерале от инфантерии.

Бедный Франц устыдился чувственных мыслей, от того кровь прилила к лицу. Руки, напротив, похолодели. Чтоб как-то скрыть смятение, он поднялся на ноги. Следуя обыкновенной привычке, неспешно прошёлся по комнате, при этом нервно пружинил жилистые пальцы. Время от времени Франц Иванович в задумчивости проговаривал что-то, давая понять: он слушает со вниманием. Сам же ругал себя и вновь думал о Елизавете: «Господи, с ума схожу! В тяжкую годину о сердечном помышляю! Лиза – существо домашнее, далёкое от политики, и её заботит святое. Обеспокоена судьбой братьев, обо мне печётся, об Отечестве. А я?! Так низок в своих чувствах. Бежать, бежать дальше от неё, от себя, идиота! Надобно на службу поступить, надобно занять должное место в российском воинстве. Стану защитником Лизы и Машеньки. В них моё Отечество. Жизни не пожалею, для скорого изгнания врагов, для приближения победного дня, когда исчезнет печаль из небесных глаз. Уезжать. Уезжать, не мешкая! Промедлю - не сдержусь. Упаду на колени, не дай Бог, признаюсь. После не прощу малодушия…»

В столовую прошёл камердинер. Чтоб привлечь к себе внимание, потоптался, переставляя колесоватые ноги, покашлял в кулак. Появление слуги выручило. Франц оставил свои пальцы в покое, извинившись перед дамой, живо поинтересовался:

- Семён, всё ли готово?

- Как наказывали, барин. Добро да провизия уложа. Чего Лисавета Лексевна изволила привесть, вместилось, слава Богу. Можа ехать.

Похлопывая Семёна по плечу, доктор подмигнул и с напускной весёлостью передразнил вечную приговорку своего камердинера:

- Можа, можа, раз добро уложа…

Елизавета обречённо вздохнула, взглянув на него:

- Вот и всё… Вы будто рады. Простите, заговорила вас глупая.

- Лиза, зачем вы так?!

- Оставим. Франц Иванович, присядьте на дорогу.

Доктор подчинился. Пододвинув стул, сел рядом. Несколько мгновений они молчали. Уступая нахлынувшей нежности, он разрешил себе самую малость, взял её прохладную руку и вкрадчиво спросил:

- Позвольте писать вам.

Она встрепенулась:

- Ах, конечно, конечно! Франц, прошу, умоляю, пишите непременно! О себе, обо всём пишите. При первой же возможности пишите. С дороги пишите, в Москве устроитесь – пишите. Ждать буду ваших писем. Отвечать, не мешкая.

- Благодарю! Вы для меня…- он осёкся. Вгляделся в её светлые глаза и порывисто выпалил: - Вы, Лиза, и ваша дочка - самый родные для меня на всём белом свете!

Она положила руку поверх его руки. Печально улыбнулась.

- И вы для нас родной, Франц! Для меня - брат, для Маши - дядюшка.

Чувствуя, что расставание становится невыносимо тяжким, Франц Иванович решительно поднялся и скомандовал:

- Пора!

Лекарской поклажи набралось с избытком, потому снарядили два экипажа. Вторым пришлось задействовать видавшую виды, но ещё добротную коляску покойного Ивана Александровича Загорского. В придачу снарядили повозку, груженную мешками овса и дополнительным провиантом, что привезла госпожа Арсеньева.

Соседи вышли проводить доктора. Елизавета с порученцем взошли на пригорок, чтоб дольше видеть отъезжающего. Она долго смотрела вслед. Пока зрение различало махавшего шляпой Франца, нашёптывала мольбы, осеняла крестообразно удаляющийся маленький обоз.

[1]Рубикон – небольшая река на Апеннинском полуострове. До 42 г. до н.э. служила древней границей между Италией и Римской провинцией Цезальпийская Галлия. Со времён Гая Юлия Цезаря выражение «перейти Рубикон» означает некое бесповоротное решение.

[2]Фр. Предатель!

[3]Армией «двунадесяти языков» называли армию Наполеона, собранную для вторжения в Россию в 1812г. На самом деле языков было более двенадцати. Под знамёна Наполеона собрались войска всех покорённых стран Европы.

Глава 1.2 Нашествие

Валом накатывалось бонапартово полчище на российскую землю. До самого вторжения наша сторона не имела генерального плана, не могла определиться, на каком направлении держать оборону. В результате войска на западных рубежах оставались разделёнными на три армии. Словно отпряжённые коренной да пристяжные, разбежались заслонить все возможные пути наступления Наполеона: северный – на столицу, центральный – на Москву, южный – на Киев. Первый считался наиважнейшим. Защите Санкт-Петербурга уделялось особое внимание. Много сил и времени затратили на укрепление Риги, крепостей на Двине. Упрочили оборону Бобруйска, Могилева. Считалось, что если Наполеон не пойдет на Петербург, то непременно пойдет на Киев. Направление на Первопрестольную принималось менее важным. Как следствие, Смоленск и Борисов остались недостаточно укрепленными.

Приверженец оборонительной войны Барклай де Толли полагал, что отступление не должно зайти далее Западной Двины и Днепра. Однако не сошлось ни у французов, ни у наших стратегов.

Русские сопротивлялись отчаянно. Но каждая из группировок была малочисленна, по отдельности не могла сдержать натиск бонапартовой своры. Воистину: мало толку от одинокой кобылки. А сцепи их крепкой упряжью, да разумному лихачу вожжи в руки, понесётся русская тройка, птицей взлетит: стерегись, кто на дороге!

Наши генералы оставляли российские города ради сбережения людских ресурсов и вооружений, дабы впоследствии объединить разрозненные армии в единый кулак. Скрепя зубами, огрызаясь картечью, избегая кровопролитных столкновений, русские полки ускользали от превосходивших иноземных сил.

Вторая Западная армия, ведомая князем Багратионом, дважды находясь на волоске от уничтожения, вырывалась-таки из французских клещей. Сохранив основные силы, багратионовские войска отошли за Днепр и 21 июля соединились с армией Барклая, которая, в свою очередь, изящно уклонилась от сражения под Витебском.

На фоне стольких, казалось бы, скандальных отступлений случались и явные успехи. К тому времени корпус под командованием бесстрашного генерала Петра Витгенштейна прекрасно справился с возложенной задачей, не дал соединиться маршалам Удино и Макдональду, остановив наступление прославленного герцога под Клястицами. То было самой первой, самой долгожданной победой. Дважды раненного Петра Христиановича немедля провозгласили спасителем Петербурга.

Наполеон обеспокоился путями снабжения армий и отправил корпус генерала Сен-Сира на помощь побитому маршалу, тем самым вынужденно ослабил центральную группировку. Непобедимый император гневался. Да и было с чего. Хотя российская столица предполагалась не главной целью, но наступление на Петербург бесславно провалилось. Сие удручало.

Напрасно ранним утром 16-го дня июля французы ожидали «восход солнца Аустерлица», напрасно готовились к генеральному сражению, которое Бонапарт намеревался дать под Витебском, дабы поставить, наконец, точку в затянувшейся русской компании. Как известно, первая Западная армия уклонилась. Снявшись с позиций, под прикрытием лесистой местности хитроумный Барклай бесшумно удалился. Тем временем, прыткий Багратион, коего Наполеон считал лучшим из русских генералов, вырвался из ловушки маршала Даву, оправдав лестную оценку. Вдвойне досадно! Уничтожение армии Багратиона представлялось архиважным. Невыполнение этой задачи принудило императора внести существенные корректировки в амбициозные планы покорения России.

Не только стратегические просчёты, но и невиданная дерзость русских офицеров, особая стойкость ратников, неуловимость казаков-разорителей, непонятное европейскому разуму поведение русских крестьян и дворян, сжигающих свои усадьбы, фураж и продовольствие – всё обернулось неудобным для завоевателей.

Россия вообще оказалась неудобной страной для победных маршей. Дремучие леса, болота, реки с вязким дном, какие порой чистыми, тихими водами губили лошадей вместе с самоуверенными кавалеристами, – таковые препоны возводила российская природа, зримо ослабляя боевой дух агрессора. Так сказать, не зная броду…. Ко всему прочему - русские дороги! Проезжие пути стали сущим бедствием. К удивлению избалованных европейцев, тракты в России не были вымощены камнем, а по их обочинам росли дерева и даже канавы имелись, местами весьма глубокие. В распутицу дороги утрачивали своё предназначение и становились непроходимыми для бонапартова войска.

Надо отметить, в лето 1812 года, как по заказу, прохладная сырость часто и очень резко сменяла палящую жару. Хмурое небо щедро поливало русские просторы, остужая пыл незваных гостей. Солдаты роптали. Даже среди высших чинов слышались недовольства: дескать, император положился на удачу, на былое военное счастье, не предвидел, не принял во внимание особенности страны, столь отличной от стран, какие приходилось завоёвывать прежде. Для всех сделалось очевидным: война принимает затяжной характер. Тем не менее, это не остановило славолюбивого Наполеона и его коронованных маршалов.

***

Далеко от пожаров войны, в своём имении Елизавета Алексеевна Арсеньева с присущим старанием крепкой помещицы занималась хозяйством. Она ежечасно ожидала вестей от родных, от доктора Загорского, при этом усердно молилась за каждого в отдельности, за всё воинство и за Державу.

Трудолюбивые арсеньевские крестьяне всякий погожий денёк использовали для заготовки дополнительного фуража, а в ненастье всей деревней пекли хлеба да сушили сухари, что по разумению рачительной хозяйки в скором времени станет первейшей необходимостью для армии и ополчения.

Дочка Машенька с гувернанткой и прислугой собирала в лесу травы, ягоды, сушила всё это богатство, как бывало, делал покойный батюшка Михаил Васильевич. Вычитывая традиционные рецепты в травнике, подаренном Францем Ивановичем, Маша составляла лечебные сборы, аккуратно рассыпала по холщовым мешочкам, чтоб при случае передать в госпиталь. Светлыми вечерами барышня организовывала дворовых девушек щипать корпию в пользу раненых.

С окончанием июля приближались горячие деньки начала жатвы.

Урожай, слава Богу, родился более-менее сносный. Пожалуй, это стало чуть ли не единственным утешением со дня, когда доктор сообщил Елизавете Алексеевне о нашествии.

Франц Иванович написал с дороги несколько коротких записок примерного содержания: «…Ваш покорный слуга бодр. Путешествие складывается благополучно…»

По прибытии в Москву Загорский вновь ограничился небольшим посланием, где уведомлял, что поступил в Голицынскую больницу московского гражданского ведомства и снял квартиру недалеко от места службы, на Большой Калужской улице.

«…Устроился весьма прилично. Как предполагалось, работы множество. Теперь с нетерпением жду ответного письма. Желаю здравствовать. Умоляю, дорогая Елизавета Алексеевна, берегите себя и вашу милую дочку. Засим остаюсь преданный вам…»

На самом деле доктор писал много, особенно в пути, когда постоянно думал о Лизе. Он впервые простился с ней без всякой уверенности видеться в будущем, оттого сердце поднывало, а рука сама тянулась к сундучку с лучшей почтовой бумагой, какой он предусмотрительно запасся перед дорогой. Меж недолгими остановками Франц извёл немало чернил. Пересмотрев исписанные листы, рвал их на мелкие кусочки и пускал по ветру. Сие действо объяснимо: никогда прежде он не писал Елизавете и был слишком требователен к себе, может статься, боялся нарушить табу. Он любил, тосковал. Увлекшись описанием какого-либо события, забывался. Бесконтрольное перо тут же выводило что-нибудь нежное, чем полнилось сердце. Далее известно: перечитывая, Франц Иванович сетовал на себя и безжалостно уничтожал эпистолу. Из-под стеснённого пера вымучивались короткие записки, более схожие с сухими путевыми заметками. О тёплом отношении к адресату свидетельствовало единственная просьба, единственное обращение, пусть всякий раз в иных вариациях, но всегда с одним смыслом и неизменным «дорогая», какое доктор разрешал себе начертать: «Дорогая Лиза, берегите себя и драгоценную дочку…»

Позже тонкий знаток женской натуры прекратил излагать детали непростого путешествия: Елизавете и без его откровений достанет переживаний. Оберегая её, он намеренно умолчал, как по мере приближения к древней столице всё чаще встречал беженцев, устремлённых из западных губерний в дальние русские провинции. Он не посмел упомянуть, какие жуткие истории о мародерствах и бесчинствах вражеской армии рассказывали измученные, лишённые крова люди. Ни словом не обмолвился, что в предместьях Москвы роздал весь провиант и многое из вещей, заботливо собранных Лизой, отпустил слуг, отдал переселенцам лошадей, повозку и лучший экипаж. Доктор Загорский въехал в Первопрестольную в старенькой отцовской коляске, управляемой камердинером.

Елизавета Алексеевна молилась за доброго друга, почитаемого братом, и на каждую малую весточку отвечала душевным посланием, где рассказывала о своих делах-заботах.

К великой радости Столыпиных в конце июля до Пензы дошли первые, с начала войны, вести от Афанасия, служившего под командованием Барклая. Чтоб успокоить отца, младший из сыновей написал короткое письмо, с коего Наталья Алексеевна сделала подробный список и отослала Елизавете.

«…Батюшка! Мы преисполнены решимости. Готовы стоять на смерть за каждую пядь родимой земли. Теперь же посыпаю главу пеплом поражений. С горечью докладываю: мы вынуждены отступать. Мера сия временна. Продолжится до определённого предела. Не сомневайтесь, враг будет выдворен.

Обо мне не тревожьтесь. Я здоров. Мимолётно виделся с Дмитрием. Брат полон сил. О Николае известий не получал. Надеюсь, и Николай благополучен.

Любезный батюшка, Алексей Емельянович, будьте уверены, сыны имени вашего не ославят…»

Елизавета Алексеевна много раз начинала читать и прерывалась. Слёзы застилали глаза.

- Господи, братики мои живы! Живы мальчики! О Николушке не известно. Где Николушка? Что с ним? Охрани, Царица Небесная…

Одновременно с почтой из действующей армии в Пензу прибыл текст высочайшего манифеста, подписанного императором Александром в день отбытия из Полоцка. Григорий Данилович Столыпин в ту пору председательствовал в Городищенском дворянском собрании, имел возможность получить копию документа, чем воспользовалась его аккуратная супруга и переслала список старшей сестре.

По прочтении манифеста «О сборе внутри государства земского ополчения», в котором Александр I призывал сынов России встать на защиту Отечества, Елизавета осушила слёзы и вздохнула:

- Наконец-то! Дошли государевы указы, - она немедля призвала управляющего и велела прочесть манифест крестьянам, упредив: - Кирилла Петрович, надлежит собрать ратников. Готовься, подбери лучших.

- Сколь народу требуют, Елизавета Алексеевна?

- Не сказано. Полагаю, скоро прояснится. Высочайшее повеление обнародовано, теперь ждать недолго. Так что, подсуетись.

На следующее утро, не выдержав тянущейся неопределённости, барыня спешно собрала дочь и выехала в уезд, оттуда прямой дорогой в Пензу, чтоб навестить отца, посоветоваться и скорее узнать ещё какие-нибудь новости.

Младшие Столыпины и Алексей Емельянович радушно встретили Арсеньевых в своём городском доме. Обнимая сестру, тиская племянницу, Наталья радовалась бурно, расспрашивала о стовёрстной дороге, приговаривая, как Машуня похорошела.

- Ах, Лизочка славно вы надумали приехать! В такое-то время, как свет в окошке…

Восторги иссякли, когда Лиза спросила о воюющих братьях. Отпустив Машу, Наталья сделалась тревожной и шепнула:

- Уповаем на здравие, - тут же порывисто сжала сестрину руку, - папеньку не спрашивай…Прочих новостей великое множество. Третьего дня из столицы прибыли новые бюллетени, газеты свежайшие. Гриша из собрания приносил, успела переписать и отослала тебе.

Елизавета вздохнула с сожалением:

- Ох! Этого не получала. Должно быть, разминулись с почтой. Рассказывай, Наточка, рассказывай, что в Петербурге? Дурное?

- Нет, нет! Есть и хорошее. Боюсь торопить радость. Едва светлый лучик блеснул.

- Не было бы хуже. Спаси и сохрани…

После кончины Марии Афанасьевны, Алексей Емельянович продал театр, московскую недвижимость и переехал к младшей дочери. Рачительный батюшка вывез свою лучшую мебель в новый пензенский дом зятя Григория. Супруги Столыпины с благодарностью приняли отцовский дар. С тех пор, когда Елизавета Алексеевна навещала семейство Натальи, она не только блаженствовала в окружении родных, она в прямом смысле окуналась в обстановку детства.

Благодаря приезду сестры и племянницы Григорий Данилович впервые за месяц приехал к обеду. В просторной столовой накрыли большой стол, за каким в Москве сиживали дети Алексея Емельяновича, а теперь размещались маленькие внуки. При рассаживании шумного семейства Елизавета перебрала в памяти, какие места за столом прежде занимали отсутствующие братья, сёстры и покойная матушка. Теперь, когда трое из пяти сынов Столыпиных воевали, это животрепетное воспоминание особо будоражило. Елизавета едва сдержала подкатившие слёзы, благо отвлёк всегда любезный Григорий Данилович. С началом трапезы он неспешно пересказывал гостье столичные, московские и губернские вести.

Алексей Емельянович запросто, без церемоний, приостанавливал зятя и комментировал:

- Такс, наши отступления из-за иноплеменного руководства. Решительно все беды от бесов заморских. Столько пиявок налипло ко двору, не счесть! При чинах Фули, Армфельды всякие, - он прикрыл салфеткой рот, крепко ругнулся про себя и, зыркнув светлыми глазами из-под серебристых бровей, покашлял для проформы, - кхы, кхы! Тьфу, прости Господи, не сдержался… У-у-у, до чего дошло! Читывали?! Афанасий, мальчик наш золотой, извиняется за отступление войск. Лиза, читала?

- Читала, батюшка.

- В чём вина молодого офицера? – отец строго оглядел присутствующих и ребром ладони утвердительно провёл по краю стола, - та-акс, офицер правит приказ командирский. А в душе-то, в душе, небось, кошки скребут?! – он сунул за лацкан дрогнувшую пятерню и с придыханием продолжил, невольно возвышая силу голоса, - Афоня совестливый, старательный. Афоня мужеством полон, равно как Димитрий с Николаем. Знаю своих детей! Понимаю, каково бравым русским офицерам бегать от сражения! Каково без боя отдавать вражине родные земли…

Елизавета Алексеевна, в чьей адрес был направлен страстный монолог, сопереживала. Соглашаясь с отцом, украдкой поглядывала на задумчивого мужа сестры. Оставаясь невозмутимым, не шевельнув ни единым мускулом на округлом лице, ни единым волоском рыжеватой шевелюры, Григорий Данилович в очередной раз вежливо поддержал разгорячённого тестя:

- Сей груз невыносимо тяжёл, батюшка. Невыносимо.

- Читаю меж строк, Афанасия рукой писанных, каким стыдом, горечью, бурлит сыновье нутро. Такс! Командующего Барклая полагаю нынче ненадёжным. Он же не русский. Почто ему земля наша?!

На сей раз лицо Григория пришло в движение. Светло-карие глаза поймали солнечный блик, отражённый хрусталём. Обозначив границу переносицы и широкого лба, глубокая складка приподняла аккуратно подстриженные брови:

- Простите, батюшка, напрасно вы уничижаете Михаила Богдановича. Прославленный генерал доказал преданность России. Кровь пролил на бранном поле. Георгия да Владимира за глаза красивые не жалуют.

Алексей Емельянович покряхтел, выпячивая нижнюю губу, надул щёки и, хитро сощурившись, погонял вилкой по тарелке аппетитный кусочек.

- Такс, такс. Барклая оставим. Он державе не царь. Выше Барклая голова имеется. И та, хоть коронована, видится не способной…Тьфу! - осёкся. Чуть потупившись, обвёл внуков испытующим взором. Раздосадованный дед желал понять, что восприняли дети из опрометчивого высказывания в адрес царской особы.

Машенька ничем себя не выдала. Как подобает юной барышне, скромно опустила глазки. Шестилетнего Павлушу не интересовали разговоры взрослых, его внимание занимала гостья Манечка. Милая кузина подарила краски и обещала нарисовать жеребёнка, какого в июне народила её любимая лошадка. Павлик томился, предвкушая рассказы о маленьких лошадиных детях. Он не мог дождаться, когда же, наконец, окончится затянувшаяся трапеза, и Манечка поведёт его рисовать.

Меж тем, пятилетний Валерьяша сидел подле матушки и с аппетитом кушал. Из всех внуков только семилетний Алёша не мигая смотрел на дедушку. Он любил слушать занимательные беседы о политике, начинал кое-что осмыслять и теперь легко догадался: дедушка Алексей критикует самого императора. Старик умягчился, вздохнул и задорно подмигнул маленькому тёзке.

Негласно принимая сторону тестя в суждении о малых военных талантах Российского императора, Григорий напомнил:

- Седьмого июля Государь с Божьего благословения уж оставил армию. Э-э, отбыл из Полоцка.

Отец оживился. Неизменно веселила разговорная манера зятя порой невольно заменять соединительное «и» на бессмысленное, протяжное «э-э», но батюшка сдерживался всякий раз, зная за собою грешок частого «такс»:

- Уж ликовал и снова скажу: добро! Такс, полагаю, с тем всё поменяется. Всяк на своём месте должен потребное вершить. Надежда засветила, у стеснённых генералов руки развязаны. Всё ж замечу: сбивали Государя Фули да прочие иноземцы. У-у-у, подлое, интриганское племя!

Зять добродушно улыбнулся в пшенично-каштановые усы и осторожно возразил:

- Батюшка, позвольте, не согласиться. Простите, вы запамятовали, Витгенштейн отстоял, э-э надёжно прикрыл подступы к Петербургу. Боевой генерал, разумею, немецкого роду-племени.

- Уймись заступаться, Григорий! – в возбуждении отец пристукнул крепкими пальцами по столу и тут же извинился, - прости горячность! Простите, судари! Сударыни, простите! Про славных воинов разговору нет. Вспомни, друг мой, Гриша, вспомните, что накануне вторжения при дворе деялось? Сперанского обвинили во всех тяжких. Отлучили. На моей памяти нет ни одного происшествия, какое бы интриганы так искусно спланировали. Такс, ясно, как Божий день, сия мышиная возня затеивалась, дабы отвлечь императора от дел насущных, затуманить голову мнимой изменой, притом опорочить человека деятельного, полезного государству, – он перевёл дыхание и значительно потряс над головою высоко поднятым перстом, - вот в чём усматриваю истинное предательство дворцовых пиявок. Такс. Негодую на прихвостней иноплеменных, что при дворе нашёптывают всяческую глупость. А кое-кто и уши развесил… - замолчал, сознавая, что не след критиковать императора за семейным обедом при детях и женщинах. Покряхтел, урезонивая себя, уже спокойнее продолжил: - Господь Бог помилосердствовал, надоумил Салтыкова призвать графа Кутузова. Душа возрадовалась. Такс, расскажи, Гриша, расскажи! Повтори, друг мой, для Лизы. С благоговением ещё раз послушаю сии добрые вести, - прищурился, шепча зятю: - Христа ради, не серчай на резкость стариковскую.

Григорий участливо кивнул и обратился к Елизавете.

- Уж говорил, император подписал высочайший манифест при отбытии из армии. В исполнении сего указа 17-го дня июля месяца в Санкт-Петербурге открылось собрание дворянства, перед заседанием коего в Казанском соборе отслужен молебен, оглашено воззвание Святейшего Синода. Начальство над будущим ополчением единодушно отдано графу Голенищеву-Кутузову.

Отец с жаром подметил:

- Кутузов плакал. Геро-ой, герой плакал! Продолжай, Гриша, прошу тебя, продолжай.

- В «Ведомостях» отдельно отмечено: за оказанную честь Михайло Илларионович благодарил со слезами. Э-э, с усердием взялся за организацию столичного ополчения. Памятуя старую традицию, ополченские полки названы дружинами, солдаты именованы воинами.

Алексей Емельянович тяжело вздохнул:

- Да-а, ополчение – дело маловажное по доблестям Кутузова. Но великие люди не почитают за унижение, занимаясь малым. Особо, когда в тяжёлую годину нет иного способа быть полезным Отечеству. Григорий, напомни, каким числом душ столичное дворянство решило поставить одного ратника?

- Один воин с двадцати пяти душ, батюшка.

На сей раз отец слегка пристукнул ладонью по столу, дабы привлечь внимание и громко изрек:

- Желаю объявить вам, дети мои! Такс, в скорости и до нас дойдёт. Знайте, нам всем должно поставить воинов-ополченцев не менее того числа. Полагаю, сей вопрос решённым.

Григорий Данилович ответствовал твёрдым согласием за себя, за жену и за сестру Елизавету:

- В бюллетене от 17 июля говорится, что 9 дня Государь прибыл в Смоленск, где собрали ополчение большим количеством. Сколько, не сказано. Полагаю, из секретных соображений. В ночь с 11 на 12 июля император Александр вошёл в Кремлёвский дворец. Сообщается: в Москве велик подъём патриотизма. Дворянство щедро на пожертвования, собирает многочисленное ополчение. Здесь же повествуется о ратификации мира с Оттоманской Портою.

В который раз, слыша эту новость, Алексей Емельянович вновь радостно воскликнул:

- Султанов росчерк важнее, государева вояжа! – многозначительно поднял указательный перст, оглядел всех и повторил, - архи-архи важно. Такс, ко времени чёрточка драгоценная. Подписал-таки, басурман, слава Богу! - осенил себя крестом и продолжил чуть тише. - Не удалось французам коварствами переманить султана. В безопасности южные рубежи Отечества! А кого возблагодарить надобно?

- Кутузова, Кутузова! – выкрикнул Алёшенька, тут же смутился и виновато закрыл ладошкой рот: - ой-ёй!

От неожиданности дедушка приподнял брови, хмыкнул добродушно, указывая на мальчика:

- Вот! Устами младенца. Такс, дитю понятно, что свершилось дипломатиями Михаила Илларионовича. Долгие лета графу Кутузову! Вот кого потребно в главнокомандующие! Вот кто способен поквитаться с Наполеонишкой! – тут же поднялся и, крестясь на образа, молитвенно зашептал, - Отец Небесный вразуми Государя Александра Павловича…

При тех словах вся семья Григория Даниловича и Елизавета с Машей последовала примеру старшего.

***

Неделя в Пензе убавлялась полными надежд разговорами в ожидании известий от воюющих братьев.

К тому времени все слои губернского общества принялись активно жертвовать для ополчения денежные средства, продовольствие и вещи. Председатель Городищенского уездного собрания Григорий Данилович Столыпин организовывал добровольные сборы через специально учрежденный комитет. Помещица Арсеньева не осталась в стороне и передала имеющиеся наличные деньги, подписавшись: «…считаю за счастье быть участницею в приношении пользы Отечеству…».

15 августа Елизавета Алексеевна намеревалась отправиться в Яковлево, но отъезд пришлось отложить на день. Утром посыльный доставил увесистый конверт из Петербурга, какой Аркадий Столыпин адресовал отцу.

Предчувствуя важность, Алексей Емельянович не удалился в свои комнаты, где обычно разбирал почту, он прошёл в большую гостиную, обставленную любимым гарнитуром карельской берёзы. Расторопный лакей подсуетился: выдвинул к свету персональное кресло да чайный столик, подал нож для бумаги. Почтенный старик расположился с удобством и, похмыкивая от нетерпения, вскрыл печать. К письму прилагалась копия очередного императорского манифеста.

Меж тем, Наталья и Елизавета, томимые неизвестностью, остановились у распахнутых дверей. Не смея мешать поглощённому чтением, сёстры взялись за руки. Уединение свёкра решительно нарушил Григорий Данилович. Мимоходом тронув жену за локоть, он вежливо отстранил её, вошёл в гостиную, оправдываясь на ходу:

- Простите, батюшка. Уж было в комитет собрался, тут доложили, что прибыла столичная почта на ваше имя. Простите, сердце взыграло новость узнать.

Алексей Емельянович призывно махнул листами:

- Та-акс, идите, идите! Все идите, дети мои! Наконец-то, Государь обнаружил усердие в сословиях. Слава Богу, принялся за дело. Такс, с рвением принялся. - Он передал копию документа зятю. - Григорий, читай вслух!

Взрослые члены семейства со вниманием прослушали Государев указ о разделении России на три округа, в каких предписывалось составить временное ополчение.

Размышляя, Григорий Данилович усмехнулся:

- Оценили. Подсчитали. Оказалось, добровольные приношения далеко превосходят суммы, потребные к ополчению. Полагаю, в столице не приняли за истину, что всё творится ради спасения Отечества, э-э испугались…

- Не без того. Не уверовали царедворцы в искренность народную. Шутка ли, людская масса вооружается! Народ подымается за родную землю. Сие по-русски, потому и славно! - Алексей Емельянович облокотился на изящную столешницу и, прищурившись, стал читать писанное сыном. Зрение не подводило. Скоро перебрав страницы, он не усмотрел дурных вестей и перекрестился: - Слава Богу! Жив, здоров…

Пододвинув стул, Елизавета подсела к столику и осторожно поинтересовалась:

- Папенька, что братец о себе пишет?

- У Аркадия хорошо, Слава Богу! Прочти сама, - он откинулся на спинку кресла и, рассуждая, удовлетворённо зашевелил сцепленными на животе пальцами, - та-акс, наткнётся-таки французское рыльце на русский кулак! Наша держава во сколь раз поболе Европы будет? Знать, во столь раз наша армия должна быть превыше прочих. Будь у нас соразмерная мощь, тогда б никто не посягнул на Русь-матушку! А нынче Помазанник взывает к народу и того же народа опасается. На третьи роли нашу губернию записал. Погодите, мол, как повелю, так и соберётесь. Погодим да поглядим, справишься ли без нас-то…

Тем временем, Григорий изучал манифест. Наталья примостилась на стульчике у консоли, ожидая очереди прочесть Аркашино письмо.

Явно желая завести разговор, Алексей Емельянович с нескрываемой иронией уточнил:

- Такс, зятёк, говоришь, царской милостью мы к третьему округу приписаны? Что же нам следует предпринять, а от чего воздержаться?

Григорий Данилович процитировал:

- Нам предстоит «расчислить, назначить людей, но до повеления… не собирать, не отрывать от сельских работ».

- Такс, от сельских работ не отрывать. Разумно. Как полагаешь?

- Дальновидно. Хлеб нужен армии.

- Вот, вот! Не отрывать крестьян без надобности. Дать народу урожай собрать, уж после созывать рекрутов.

- Всё так, батюшка. Неизвестно, сколь продлится канитель с французом. Рекруты могут быть потребны в большом числе.

Не вытерпев, Наталья Алексеевна вспорхнула с места и прильнула к мужу.

- Гриша, мы одолеем Бонапарта?

- Одолеем, душа моя. Непременно одолеем, - чтоб отвлечь жену от печальных мыслей, он шепнул, пожимая ей руку, - Натали, спроси у отца дозволения прочесть вслух письмо Аркадия. В комитет пора. Не можется ехать, не узнавши новостей.

Алексей Емельянович, конечно же, согласился. Совершенно успокоенная Елизавета передала сестре листы, исписанные каллиграфическим почерком.

- Все живы, Слава Богу! Пожалуйста, прочти, Наточка.

Наталья Алексеевна облегчённо вздохнула и начала с приятной интонацией:

«29 июля 1812 год. Санкт-Петербург.

Любезный батюшка Алексей Емельянович, уповаю на ваше благополучие, на мир да покой в семье сестрицы Натальи и спешу сообщить: намедни получил ободряющую весточку от Николая. Брат, слава Богу, здоров. С доблестью служит недалеко от столицы под началом известной персоны. Николай шлёт низкие поклоны вам, батюшка, брату Григорию Даниловичу, сёстрам Наташе, Елизавете и всем племянникам.

От третьих лиц довелось узнать об Афанасии и Дмитрии: хранимые Господом в боевом строю.

Смею предположить, с манифестом, какой прикладываю к сему посланию, вы уж ознакомились. Опишу вкратце петербургские настроения.

В ночь с 21 на 22 июля Государь прибыл в столицу. Не могу сказать, что Его Величество встретили однозначно.

Многие ликовали, разумея место Александра Павловича в Петербурге: императору подобает не играть воителя на полях, а исполнять долг единственного распорядителя судеб Державы нашей.

Иные оставались мрачны от страха, мало того, озлоблены.

Дабы развеять унылую обстановку прошедших дней, по Высочайшему повелению город иллюминировали.

24 июля читали реляцию о действиях наших войск в районе Витебска. Лавры пожали граф Остерман и отважный генерал Раевский. Ожидалось гранд сражение под Витебском, но не случилось. Предположительно из-за возникших сложностей у достославного Багратиона.

Батюшка, Ваш покорный сын склонен доверять военному чутью генералов и не соглашаться с язвительными критиками в адрес тех, кто грудью противостоит величайшей европейской армии. В теперешних обстоятельствах отступление почитаю за мужественное благоразумие. Есть основания верить: придёт час.

25 июля в Таврическом дворце совершён благодарственный молебен в ознаменование победы под Петербургом. Граф Витгенштейн уподобился неподвижной скале. Неприятельские волны бесславно разбивались, не потрясая твердыню.

Отец, не могу замалчивать: в обществе бродит удивление. Почему наша стотысячная армия, ведомая Барклаем, оставляет на разграбление западные губернии, в то время как один корпус Витгенштейна противостоит двум вражеским армиям, надёжно разделяя, не даёт соединиться для попрания столицы. Вновь повторюсь: не приемлю критических мнений вдали от фронтов, и для меня ясны вышеизложенные загадки. Более того, убеждён: всё, что делается Барклаем и Багратионом, в конечном итоге, обратится во благо России. Свершится изгнание Бонапарта!

Ещё одна повсеместно обсуждаемая новость. Государь возвёл графа Голенищева-Кутузова на княжеское достоинство с титулом светлости. На мой взгляд – должная оценка достойных деяний достойнейшего мужа российского. Однако, в столичных салонах и на сей предмет нашлись скалозубы, посчитавшие награждение странным, памятуя преклонный возраст Михаила Илларионовича да отсутствие в его роду мужского поколения. Между тем, все сошлись в одном: Кутузову надлежит начальствовать не мужиками, а всеми армиями.

Согласен! Не приемлю иной стороны дела, со стыдом вывожу: забыты былые подвиги генерала Барклая. Некогда славное имя сделалось ненавистным и треплется на каждом углу. Сумасшедший изменник – самое мягкое, что слышал в его адрес.

Полагаю, батюшка, вы согласитесь с моим разумением: недолжно считать смелым лишь того, кто с открытым забралом бездумно ломится на превосходящего врага. Гораздо большим мужеством обладает способный взять на себя ответственность, вовсе не открывая забрала, мудро уклониться от поединка, с единой целью, собрать силы для подобающего ответа.

Размышляя, пришёл к выводу: Смоленск станет тем рубежом, какой не переступит дерзкая бонапартова нога. Местоположение сей крепости способствует удержанию неприятеля. Храбрость и военное искусство тому порукой…»

Глава 2.1 Братья и сёстры в поражениях и победах

С надеждами на лучшее, с неостывающими тревогами за сражающихся братьев Елизавета Алексеевна возвратилась в своё имение. Дома её поджидало ободряющее послание из Симбирска от Александра Алексеевича.

По смерти Михаила Васильевича Саша стал писать чаще и регулярно навещал Лизу, с началом войны искренне обеспокоился за старшую сестру и племянницу. В очередной эпистоле он обещал непременно прибыть в Яковлево по завершении неотложных ополченских дел, молил не переживать, верить в грядущее избавление от нашествия, несмотря на оставление исконно русских территорий. Отставной гвардеец сетовал на теперешнюю непригодность к военной службе из-за проблем со здоровьем, рассказывал о своём участии в сборе средств на вооружение симбирского губернского ополчения, начальником коего единодушно избрали князя Дмитрия Васильевича Тенишева.

Елизавета Алексеевна всякий раз умилялась отеческим попечением брата. И на сей раз, читая о племянницах Агаше и новорождённой Машеньке, снова жалела, что их разделяют долгие полтысячи вёрст, и они не могут видеться так часто, как хотелось бы. В тот же день она ответила брату, рассказала о визите в Пензу, благодарила за поддержку, заботу и просила воздержаться от дальних поездок. Несмотря на то, что рада всякой возможности повидаться, Христом Богом заклинала Александра не оставлять семейство без пригляда.

Вопреки стремительному развитию событий на западе России в дальнюю провинцию известия о кровопролитных сражениях, о движении войск и кардинальных изменениях в руководстве армией доходили с трёхнедельным опозданием. Живя верой, ожиданиями, русские губернии собирали ополчение, лошадей, вооружение, провиант и деньги, убирали с полей весомый урожай, взращенный Божьей милостью и крестьянским потом.

В первых числах сентября посыльный из губернского центра привёз в Яковлево пухлый конверт, содержавший послания сразу от двух сестёр: небольшое - от Наташи и подробное - от Александры, какая с наступлением осени перебралась из Москвы в Пензу.

Едва ступив на высокое крыльцо, Елизавета Алексеевна в нетерпении сорвала печать. Углубившись в чтение, она машинально опустилась на ступени.

«3 сентября 1812 год. Пенза.

Здравствуй, сестрёнка Лизонька!

Не удивляйся, родная. События, творящиеся в нашем государстве, известны, потому я с детьми уж второй день нахожусь в Пензе. Жалею: не застала тебя у Наташи. Надеюсь: раз судьба приблизила нас, мы непременно увидимся.

Спешу сообщить: заступничеством Пресвятой Богородицы вся моя семья во здравии. В утро 20 августа мой Александр Михайлович проводил нас из Москвы, велел кланяться вам да желал всяческих благ. Муж полнился твёрдой убеждённостью: злодея не минует поражение, в России падёт наполеонова слава.

Наталья просила описать тебе московские новости, сказывала: ты живо интересуешься решительно всем. Без украшательств открою, что побудило меня увезти детей в тихую провинцию, а дорогого Сашу обрекло возвращаться после службы в опустелый дом.

Полагаю, Лиза, тебе уж известно, что явление Государя в Москву вызвал бурный патриотизм среди московских сословий. Хотя сии возвышенные чувства - благо великое, возвращаться к тем дням безрадостно. Позже столько всего случилось. Довелось разувериться, даже обозлиться, чего стыжусь вспоминать. Порой нападало отчаяние, страх сковывал, а надежда теплилась огонёчком свечным, грела слабым отсветом. После отъезда императора из Москвы мой Александр Михайлович руководил организацией ополчения. В ту пору мы надеялись на благополучное воссоединение наших армий под Смоленском. Свершилось, как мне помнится, 21 июля и, говорят, без особых потерь.

Однако, чаяния не оправдались. Бабы-монашки, дамы в траурных одеждах заполонили улицы, храмы. Вдов множество. Невозможно было проехать по Москве, чтоб не встретить более десятка. Сие угнетало, одновременно возбуждало подлинную ненависть к треклятому. Вообрази, Лиза, я чувствовала, в груди разгорелось желание переодеться в мужское платье и…

Помнишь, мы играли незатейливые пьески о благородных разбойниках? Братец обучал приёмам фехтования, хвалил меня за ловкость. Драться получалось. Как же это было давно, словно не было вовсе. Сестрёнка, признаюсь тебе в грехе великом. Будучи ещё в Москве, впервые пожалела: я уж не та ловкая девочка. Пожалела, что у меня муж, дети. Ни один миг, многие дни не давало покою сие странное чувство.

Впрочем, прости, увлеклась личным. Тогда ещё мы крепко верили: Смоленск не будет оставлен.

Барклай отдал город. Я возненавидела немца, пустившего вражину на древние русские земли! Тяжело вспоминать. До нас доходили слухи: князь Багратион открыто стал подозревать генерала Барклая в измене. Многие, многие подтверждали. Все наши славные генералы: Дохтуров, Раевский да иже с ними противились отступлению, готовы были стоять насмерть. Но поставленный головою приказал отступить. Когда Смоленскую Одигитрию вынесли за городские пределы, город взяли. Скоро ужасная весть дошла до нас.

Не могу передать тебе, Лиза, как я взбесилась на Барклая. Истинно, нельзя допускать в сердце неприязненность. Ожесточение губит, испепеляет душу. Сейчас совестно писать те слова, коими повсюду в Москве обзывали Михаила Богдановича. Народ лихо переиначил иноземную фамилию: «болтай и только». Твоя невыдержанная, неразумная сестра также называла Барклая де Толли. На сей счёт, муж был сдержан, корил меня. Саша уверял: князь Багратион горяч не в меру, и наше общество напрасно обвиняет командующего. Умолял успокоиться: Барклай человек чести, все силы применяет к сохранению армии. Тогда мне упорно не верилось. Теперь стыжусь.

Епископ Ириней доставил Смоленскую Богоматерь в Москву. Над городом стоял стон. Вдоль дороги на колени падали, когда икону провозили в Кремль. Пробиться было невозможно, со всех сторон молили: «Матерь Божия, спаси!» На другой день по прибытии Смоленской Матушки я присутствовала на молебне. Поклонилась святыне, успокоилась немного. Свет надежды пробудился, согрел душу. До вечера благодать ощущала, пока муж не воротился со службы. Вошёл темнее тучи. Молчал, трубку натощак курил. Едва уговорила поужинать. Позже Саша открылся. Пришли тревожные известия из армии: низшие чины на грани бунта. Помнится, не подумавши, заявила что-то такое: «Легче лёгкого понять воинов. Невзлюбили начальника, какой понуждает отступать без должного сопротивления…» Муж перебил в сердечном возбуждении: «Бунт в армии – конец России!»

Жуткое слово «конец» пронзило разум калёным железом. Страшно сделалось, словами не передать. Я разрыдалась. Саша пожалел, успокоил: имеется человек, кто удержит армию в порядке, остановит злодея, спасёт Россию. Назвал Михайло Илларионовича Кутузова единственным, кто способен поддержать дисциплину в армии, вдохновить на подвиги солдат, офицеров, успокоить бурлящее общество.

О Кутузове поговаривали давно. Барклаю вменяли отступления да чаще поминали новоявленного Светлейшего князя. После сдачи Смоленска, решительно по всей Москве криком закричали: погибель неизбежна, когда Кутузов не возьмётся предводительствовать армией.

Лиза, мы все уповали на мудрость Государя! Свершилось! Одиннадцатого августа узнали: Божьей милостью Император утвердил решение чрезвычайного комитета по избранию Главнокомандующего.

Со слов очевидца опишу всенародные проводы Светлейшего князя из Петербурга. В день отъезда Кутузов на коленях отстоял молебен в Казанском Соборе. Почтенный старец заливался слезами, воздевал руки к Отцу Небесному. Вся церковь вторила. Свидетельствуют: по окончании молитвы каждый желал подхватить под руки Надежду Российскую. Народ прикасался к генеральским одеждам, будто к святыне: отец, низложи змия. Рассказывают: Кутузов смиренно просил: молитесь усердно, иду на великое дело.

Дальнейшие события описываю со слов мужа.

Главнокомандующий принял дела в Царёвом Займище, где в ту пору квартировал штаб генерала Барклая. В свою очередь немец передал полномочия с достоинством, хотя был уязвлён невероятно. Отметая все прежние увещевания мужа, я уверовала в невиновность Барклая, когда Саша сообщил: Кутузов оставил за Барклаем командование армией, Михайло Илларионович совместно с Барклаем инспектировал строящиеся укрепления.

Подумалось, ежели почитаемый народом за воина-спасителя доверяет Барклаю, оставляет подле себя при высокой должности, знать, напрасно мы разуверились, напрасно окрестили генерала унижающими прозвищами. Такие перемены произошли во мне. Возрадовалась. Тяжек груз разочарования, куда как чудесно сбросить сие ярмо!

Последующие деяния Светлейшего поразили невероятно. Кутузов приказал отступить, словно бы заразился болезнью заднего дефиле от своего предшественника.

От произошедшего с начала лета нервы мои совершенно расшатались. Никогда ранее не впадала в панику, не лила столько слёз. Теперь заметила за собою частые истерики. В тот день едва не разрыдалась от безысходности. Саша с жаром уверял: князь ответственно подошёл к делу, продолжает верную тактику Барклая. Должно быть, Кутузов усмотрел какие-то недостатки в выбранном для сражения месте, потому приказал отступить.

Думается, муж знал подробности, мне же пояснил кратко: есть достоверные основания полагать, что Кутузов пытается собрать под своим началом больше сил, тогда поквитается со змием корсиканским. Главное сражение состоится под стенами Москвы. Саша уговаривал покинуть город, увезти детей к родным в Пензу. Жалею: была резка, упорно отказывалась слушать. Благодаря терпению да любезности Сашеньки, мы не разругались.

Как на духу признаюсь, сестрёнка: не уговоры мужа вразумили выехать из Москвы, а иные побудительные причины. Напугали рассказы о смоленских страстях.

В Голицынской больнице я бывала в мирное время, отвозила кое-что страдальцам. Последний раз ездила в восемнадцатый день августа. Поутру ко мне заехала известная тебе Еланская Варвара Архиповна. Мы отправились на Калужскую, чтоб передать корпию, да кое-что из вещей, продовольствия. В ту пору в Москву прибыло множество беженцев из оставленного Смоленска. Рассказы о страшном бомбардировании витали в воздухе. На слуху кровопролитная битва, унесшая множество жизней. Выжившие лишились крова, пропитания, одежды. Гонимые страхом бежали с отступающими солдатами по дороге, заваленной трупами. Теперь мне доподлинно известно, слышать - одно, совершенно иное - своими глазами заглянуть в обожжённые глаза несчастных, искалеченных телесно, подавленных ужасом беспощадной бойни. Увиденное в Голицынских стенах потрясло невероятно!

Лиза, тебе ведомо, я ни неженка. В девичестве от вида кровавого белья в обморок не падала. Ранее приходилось видеть всяких больных, с начала нашествия видела множество раненых офицеров. Но никогда я не видела раненых женщин, раненых детей! Никогда в жизни не видела седых детей, с глазами древних старцев, проживших трудную жизнь.

Снова плачу. Прости. Кляксы. Прервусь. Не могу писать…»

Строка оборвалась, и последние слова прочитались с трудом. Чернила растеклись. В конверт было вложено ещё несколько листов, которые взволнованная Елизавета Алексеевна прочесть уж не имела душевных сил, к тому ж глаза, переполненные горькой влагой, решительно ничего не разбирали. Страхи Александры, захлебнувшийся в крови Смоленск, покалеченные, седые дети и неразрывно связанные с ними судьбы воюющих братьев – всё диким вихрем вертелось в голове и долбило висок откуда-то изнутри, причиняя невыносимую боль. Не утирая слёз, она прислонилась к прохладной балясине и принялась молитвенно креститься, поминая родных.

- Господи! Помилуй, раб Твоих: Афанасия, Димитрия, Николая! Спаси и сохрани воинов православных! Спаси Россию! Огради Честным и Животворящим Крестом Твоим от вражьих сил, от всякого зла. Боже наш, Отец Небесный, укрепи в мужестве Афанасия, Димитрия, Николая, пошли силы на все дни служить Тебе, защищать Отечество! – крестообразно осеняла себя, до боли сжимая пальцы в щепоть. - Богородица, Заступница, Матушка- хранительница, покрой покровом Своим, не оступись от Афонюшки, Митеньки, от Николушки! И от раба божия Феодора, - уронила руки на колени, в изнеможении прикрыла глаза.

Припухшие веки, густые ресницы - не преграда истекавшим слёзным ручьями. Увлажнился мериносовый шарф, наброшенный на плечи. Пылающие от возбуждения мокрые щёки остывали на хладном ветру. Елизавета Алексеевна, вытянула платочек из-под обшлага, промокнула лицо и тяжело вздохнула:

- Прежде Сашенька не унывала при любых обстоятельствах. В детстве никогда не плакала. Господи, что делает с людьми проклятая война!? Сестрёнка познала ужасы издали, через людей сторонних. Что же сталось с теми, кто видел воочию, кто вышел из ада смоленского? Дети седые с глазами стариков…. Представить не могу. Бедные…

Деликатно покашливая, Максим Иванович приблизился к хозяйке:

- Лисавета Алексеевна. Простите…

Она повернула голову, смахнула слезу и растерянно взглянула на порученца.

- А-а, это ты.

Он поклонился, извиняясь.

- Простите. Барыня, свежо по низу. Сентябрь на дворе. Дозвольте помочь, Лисавета Алексеевна.

- Конечно… - она сложила листы, запахнулась шарфом и поднялась, опираясь на почтительную руку, - сентябрь. Лето прошло. Ах, когда же замирится…

Максим отступил, снова поклонился и вкрадчиво спросил:

- Вы плакали. Недоброе в письме?

- Хорошего мало, - Елизавета тяжело вздохнула. - Смоленск отдали французу.

- Худое дело. Большой город. Далече от Москвы будет?

- По прямой дороге менее четырёхсот вёрст.

Сгоряча Максим Иванович пробубнил что-то невнятное и пристукнул себя по бокам:

- Мать… - шагнул вперёд, прижал руку к груди и решительно вопросил, – Лисавета Алексеевна, сделайте милость, пустите в службу военную. Уж неймётся. Надобно за Москву восстать. Прадед мой под Полтавою голову сложил. Дед турок гонял. За то Георгием жалован. Отец, покойный, служил с нашим барином Михаилом Васильевичем, Царствие небесное! Почили воины. Царствие Небесное, – перекрестился. - Чую, мой черёд. Барыня, Христа ради, пошлите с французом квитаться!

Он уж не раз просился, нынче вдруг с ходу целую речь выдал и говорил с таким жаром, что у Лизы защемило в груди. Она дослушала с уважением. Когда Максим замолчал, покачала головой, тронула его за руку и сдавленным голосом твёрдо произнесла:

- Нет. Тебя не пошлю! – отвернулась, резким жестом отрицания подтвердила, что не выполнит просьбу, и направилась в дом, в мыслях оправдывая себя: «Невозможно. Невозможно терять последнего, кто верен памяти Михаила. Одной остаться невыносимо. Франц уехал. Не удержала. Максима не пущу…»

Понурив голову, порученец не смел возражать.

Елизавета Алексеевна остановилась в дверях, прислонилась к косяку.

Всё было как-то не так, как-то тяжело и неправильно. Надобно немного успокоиться. Надобно проглотить давившие слёзы. Надобно сосредоточится. Она оглянулась на недвижно стоящего слугу и уже другим тоном распорядилась:

- Будь добр, проследи, чтоб посыльного из Пензы устроили на ночь. Пусть отдохнёт. К завтрашнему утру приготовлю ответное.

Он безропотно склонился и тихо изрёк:

- Слушаюсь.

Хозяйка замешкалась, притворила дверь: «Господи, сердцем переживает! Что же это я…» Вернулась.

- Максим Иванович, вот ещё, приведи ко мне Ненилу. Надобно гостинцы собрать в Пензу. Александра Алексеевна с детьми приехала.

- Слушаюсь.

- Помощь твоя нужна будет.

- Слушаюсь, барыня.

В этом покорно-однозначном «слушаюсь», в потупленном взоре, в смерено преклонённой голове, в крепких, обречённо повисших руках чувствовалось раздосадованное несогласие с местом при барыне. Елизавета вдруг ясно разглядела неловкость сильного мужика, вынужденного прозябать на посылках. Пожелалось немедля ободрить человека. Увы, правильные слова не находились, да и вряд ли были уместны в подобных обстоятельствах. Она начала перебирать возможные ответственные поручения. В памяти восстало только что прочитанное, где Саша поминала больницу. Елизавета тут же сообразила, чем потребно нагрузить рвущегося в бой.

- Максим. Для тебя есть важное, деликатное дело. Завтра поедешь в уезд.

Он поднял голову, кивнул. По привычке затеребил мочку уха, натужно сдвинул брови, приготовляясь слушать.

- Надобно отвезти в больницу мёд, муку, яблоки. Может статься, в Чембар раненых привезли. От моего имени оглядишь всё строгим глазом: в должном ли порядке содержится заведение при отсутствии доктора Загорского. Поговоришь с Фёдором, коего Франц Иванович оставил за себя. Ведь он известен тебе? Такой хроменький дядечка, с рыженькой бородкой.

Максим Иванович всякое распоряжение слушал с напряжённым вниманием. Сейчас его нахлобученные брови постепенно расправлялись, с лица сходила суровая досада, колючий взгляд умягчался:

- Аки же! Фёдор-то хромой известен. Лисавета Алексеевна, на мою память, он уж лет десять помогает доктору. Франц Иванович обучил. Фёдор перевязки ладит, вывихи правит. Рыжий лекарь - человек душевный.

- Франц Иванович не оставил бы за себя дурного человека. Спросишь у Фёдора, есть ли в чём срочная надобность. Денег тебе вручу. Распорядишься на месте. Наличность передашь, или купите что-то нужное для больницы. Поможешь Фёдору от моего имени.

Ответственное задание отвлекло, взбодрило. Максим Иванович повеселел. Как повелось, заверил с учтивостью:

- Честь по чести исполню, барыня!

- Хорошо. За два дня управишься?

- Управлюсь.

- Уж постарайся, сделать дело за два дня и возвращайся. Без тебя будет трудно обходиться. Теперь ступай. Максим, не забудь, присмотри за человеком Столыпиных.

Порученец был доволен: барыня нуждается в нём. И это самое важное, зачем он живёт на белом свете: «Акромя меня, кому Лисавета Алексеевна доверит? Некому. Управляющий правит дела по хозяйству. Я обязан быть при хозяйке. Несколько тому назад зачиталась письмом, расплакалась, села на голые ступени. Не я б, вся застудилась бы. А доктор-то в Москве, - сдерживая счастливую улыбку, Максим заключил про себя, - глаз да глаз за ней нужен». И тут же заверил:

- Ничегошеньки не забуду, всё справлю. Не сомневайтесь, Лисавета Алексеевна!

Волны искреннего участия, накатившие на раздосадованного слугу, вернулись к хозяйке согревающей преданностью широко открытых глаз. Она приняла ответное добро, и тревога, навеянная письмом сестры, немного отступила. Перестало ломить висок. Пусть малую толику, но стало легче. Проходя по коридору, Елизавета крестилась, глубоко вздыхала. Она заглянула к Маше, проверила, как дочка в компании гувернантки и горничной готовит корпию. Затем прошла в кабинет, чтоб дочитать письмо Александры, прочесть записку от Натальи.

Оставив на время залитую слезами страницу, Александра Алексеевна продолжила писать с чистого листа.

«…Лиза, прости за неаккуратность. Клякс налепила, словно маленькая. Переписывать не стану, уповаю на твоё великодушие. Поверь, сестрёнка, уж сил моих нет перечитывать. Теперь успокоилась немного, расскажу далее.

В Голицынской больнице сделалось мне дурно. Голову закружило, в глазах потемнело, засим ничего не помню. Очнулась в кабинете. Первым увидела завораживающие глаза, какие показались знакомыми. Пригляделась, доктор Загорский. Лицо родное нашему добрейшему медикусу Ивану Александровичу, Царство Небесное.

Франц Иванович подал микстуру, деликатно расспросил о самочувствии. Всё расспросил, решительно всё. После сообщил: сударыня, вы в положении третий месяц. Чудесные новости. Поначалу я удивилась, но подумавши, возражать не стала. Должно быть, за внешними событиями, за переживаниями совершенно выпустила из виду происходящее со мною. Удивительно, ведь не первого ребёнка ношу, а прозевала. Франц Иванович вмиг распознал: обморок, слезливость, раздражительность - всё следствия бремени. Рекомендовал незамедлительно выехать из Москвы. Согласилась безоговорочно.

Вообрази, доктор взял мою руку, вперился в глаза: «Поезжайте в Пензу, к вашему батюшке, к сестре Наталье. Поезжайте, завтра же. И всё у вас будет хорошо!» Удивительный человек, один взгляд, несколько слов. Никто, никогда не убеждал меня в чём-либо так скоро.

Лизонька, Франц Иванович просил передать тебе низкий поклон с пожеланием всяческих благ. При этом очень сокрушался: в виду большой занятости не успевает написать. Я объявила доктору московский адрес, пригласила бывать у нас, без церемоний обращаться к мужу.

Тем же вечером обрадовала Сашу, на что мой благоверный воскликнул: «Поезжай, голубушка, немедля! Сберегай младенчика да Марьяшу с Павлушей. Мы постараемся, очистим Россию от иноземцев, дабы детям спокойно жилось».

Следующим утром из Голицынской больницы прибежал кривоногий слуга доктора. Доставил куверт с нижайшей просьбой передать лично в руки госпоже Арсеньевой. Отчитываюсь: письмо храню в шкатулке, дожидаючись твоего распоряжения. Лиза, отпиши: переслать ли докторскую эпистолу в Яковлево или выполнить просьбу Франца Ивановича, вручить тебе при нашем свидании.

О себе и твоих племянниках сообщаю: Божьей милостью, все здоровы. Маленькие кузены прекрасно сдружились. Батюшка рад. Возится с мальчиками, сердечной добротой приласкал внучку Марьяшу. Узрел, что я занята письмом к тебе, велел кланяться, целовать Машеньку.

Мы все очень ждём ответа, уповаем на ваше благополучие. Храни вас Бог! Крепко обнимаю, целую вас.

С тем остаюсь: ваша сестра, тётя Александра.

P.S.

Тотчас Григорий Данилович принёс письмо от Афанасия.

Все братья живы. Слава Богу! Подробности опишет Наташа».

«Лизонька, голубушка, здравствуй!

Григорий получил с курьерской почтой письмо из армии. Переписываю тебе весточку от Афанасия.

… Оставили Смоленск. Нет, не Смоленск! Оставили то место, где недавно стоял город. Два дня жестоких боёв поглотили всё. Стены Смоленского кремля отменно сдерживали артиллерийские залпы. Изрядно покушанная крепость хранила солдат до последнего. Изначально наша позиция была невыгодна, потому о главном сражении речи быть не могло. Мы стойко приняли судьбу. Невыразимы ожесточение и ярость, с какими наша пехота сражалась под крепостными стенами. Цель обороны заключалась в нанесении противнику как можно больше урона. Полагаю, цель достигнута.

С противоположного берега Днепра довелось зреть вражьи потери. В предместьях атакующие французы шли по дороге крови, запинаясь о трупы соотечественников.

От бомбардирования город загорелся. Когда стало совершенно понятно, что руины оборонять нет смысла, по приказу командующего егеря взорвали остатки оружейных складов, сожгли уцелевшие провиантские склады. Мой взвод к тому времени отошёл на приличное расстояние, но отзвуки тех взрывов, облака чёрного дыма с багровыми отсветами были видны на многие вёрсты.

Батюшка, Наполеону оставлен не Смоленск, оставлена выжженная, кровавая пустыня. И так будет всюду, куда ступит дерзкая нога. Уверен, шагать ему уж недолго.

Полчаса назад виделся с Дмитрием. Здоров. Как старший по званию, вызвал меня да усадил писать к вам. Чем я теперь и занят. Дмитрий сообщил: Николай с полком где-то в районе Полоцка. Слава Богу, невредим.

Кланяюсь вам, батюшка, и дорогим сёстрам за себя и за братьев.

Отец! Ударить, разбить врага – вот к чему пламенеет кровь. С великим терпением мы переносим оставление наших земель. Утомлённые отступлением жаждем драться. Душа ощущает: рубка грядёт. Молитесь за сынов ваших. Наш девиз - мщение посягнувшим на Отечество!

Это всё, что написал Афанасий.

Лиза, мы всечасно молимся за братьев…»

Прочитав послание, Елизавета Алексеевна встала на колени под образа и вознесла мольбы к святым заступникам. За братьев она просила с равным усердием, но чаще других с уст слетало имя младшего. Сестра будто предчувствовала: ежели грянет сражение, горячий Афонюшка непременно будет там, где опаснее. Тогда Лиза не могла знать, что уж всё случилось.

За день до страстно желаемой битвы Афанасий по своей инициативе ходил с товарищами в стрелковой цепи и приложил немало стараний для выматывания неприятеля при обороне Шевардинского редута. Спустя двое суток, в пекле Бородина отважный поручик заменил раненного ротного командира. Афанасий Алексеевич превосходно действовал вверенными орудиями по неприятельской кавалерии и батареям, коих пальбу заставил прервать, а конницу отступить. Хранимый Небесами младший сын Алексея Емельяновича вышел невредимым из кровавой схватки. Однако, родные узнают о его подвигах позже, когда сам Кутузов прикажет повысить в чине поручика Столыпина, отметив его ратные дела золотой шпагой «За храбрость».

Радость избавления от нашествия, пышные чествования героев, победные марши и панихиды будут много, много позже.

***

В 25 день августа 1812 года два колосса встали супротив друг друга. Почти равные силы готовились к битве, оценивая поединщика.

От российского главнокомандующего вышел приказ: войскам должно подкреплять друг друга. Кавалерии - пехоту, а пехоте – артиллерию. Резервы должно употреблялись только по его, Кутузова, приказанию. Особо рекомендовалось, чтоб офицеры внушали вверенным солдатам избегать напрасной стрельбы.

Волеизъявлением Светлейшего князя Михаила по полкам перед святым образом Смоленской Божьей Матери был отслужен коленопреклонённый молебен о даровании победы Православному воинству. Под песнопения духовенства, согреваемая множеством свечей, окутанная синим фимиамом, икона шествовала вдоль фронта. Принимая душой возможную смерть за попранное Отечество, русские солдаты надели чистые рубахи и молились, как в последний раз.

Главнокомандующий, сопровождаемый штабом, поклонился Святыне до земли. В окружении блистательных генералов Кутузов смотрелся грузным стариком. Чёрная повязка, укрывающая последствия страшной раны, оттеняло его отёкшее лицо. Редко случалось разглядеть зрячее око под нависшим веком, под лохматой бровью. Но порой великое удивление или радость приподнимало глазную завесу, открывая светлую зеницу. Облик полноватого дедушки, простые манеры, боголепные, где-то даже суеверные, привычки несли на себе отпечаток древней московской Руси и национальных черт, делавших Михаила Илларионовича особо любезным русскому сердцу.

А Наполеону доложили о Кутузове: старомудрый лис умеет вовремя польстить нации в целом и каждому отдельному лицу, от генерала до солдата. Что ж, всяк со своей колокольни…

К слову, российский монарх едва мог терпеть поседевшего в войнах командующего. Александр видел в бесстрашном воине умелого царедворца, опасного известными подвигами и неподражаемым искусством дипломата умножать симпатии к своей персоне. Тем не менее, император отдал в руки Кутузова судьбу страны, а с ней и свою собственную.

Рассказывают: по окончании молебствия над русскими позициями воспарил степной орёл – предвестник схватки на пути к благородной цели. Михаил Илларионович вновь обнажил убелённую голову, благоговейно осенил крестом:

- Орёл - добрый знак. Небеса с нами!

Близкое окружение возрадовалось, возопив громкое: ура-а!

По другую сторону русских оборонительных сооружений тоже готовились. Свита всеевропейского императора недоумевала странностям кумира: он был одновременно и мрачен, и разгорячён, и, как будто, не здоров.

Несмотря на затянувшуюся компанию, Бонапарт не сомневался в успешном исходе. Терзало единственное опасение: вдруг под покровом августовской темноты хитроумный Кутузов, как уж бывало, уведёт войска с позиций. После стольких попыток навязать русским генеральное сражение, казалось невероятным, что медлительный старик, наконец, согласен биться.

Заложив руки за спину, Наполеон дефилировал по малому участку возвышенности, отвоёванной накануне.

С кем его можно сравнить? Пожалуй, не с кем. Одно имя харизматической личности рисует в сознании незабываемый образ.

В ту пору возраст императора перевалил за сорок. Бонапарт относился к мужчинам средних лет, к тому ж, совершенно среднего роста. Даже в молодые годы монаршие плечи не были атлетически сложены. Но, справедливости ради, никогда не сгибались под бранным огнём. По воле фортуны, по непомерному тщеславию носимой головы, наполеоновские плечи уверенно приняли царственный пурпур мантии, отороченной горностаем.

В русскую компанию изменчивая погода не жаловала незваных гостей. Его величество согревала серая кашемировая шинель без каких-либо знаков отличий. Широколобую короткостриженую голову венчала чёрная фетровая шляпа с закруглённым верхом и двумя углами по бокам. Этот фасон выгодно подчёркивал классический римский профиль.

Остановившись, император вперился в сторону противника. Закатное солнце палило спину. Сделалось жарко. Наполеон расстегнул шинель, в задумчивости воздвиг правую ногу на барабан, услужливо поданный адъютантом. Полы дымчатого одеяния затрепетали на ветру. Напряжённые брови сдвинулись. Окрашенные лихорадкой зрачки устремились на поле грядущей битвы.

Бонапартово мышление, застрявшее на жажде вселенской славы, не отметило, как выглядели до вчерашнего боя за Шевардинский редут вывернутые наизнанку луга, огороды, изуродованные сады и усадьбы. В золотых вечерних лучах Наполеон был не способен вообразить утраченную прелесть русского пейзажа.

Незатейливую красоту помнил и любил вольный орёл. Несколько дней назад, облетая владения, птичий царь любовался дивной картиной. Холмистую равнину ковром устилали ещё не пожухлые, лишь слегка порыжевшие буйные травы. Кое-где белели кустики цветущей ромашки, желтели метёлки пижмы, свечками торчали тёмно-вишнёвые соцветья конского щавеля, высокий иван-чай пускал по ветру опушённые семена. Кустарники раскатились по местности зелёными помпонами. Осенняя позолота ещё не тронула сады и перелески. Словно изысканные меховые убранства они притеняли небольшие деревушки с колодцами-журавлями и русла малых речушек. В мягком лиственном убранстве едва различалась сапфировая змейка правого притока Москва-реки, прозываемая Колоча. На высоком берегу у деревни Горки отдохновенно поскрипывала разлапистая мельница. Прежде здесь всё приятствовало глазу, всё было обустроено для трудов праведных, для жизни мирной.

За сутки уютное местечко преобразилось до неузнаваемости. На равнину многоцветным потоком вылилась огромная масса обмундированных военных. Тысячи лошадей вытянули повозки с орудиями и провиантом. Люди кинулись вгрызаться в некогда кормившую и поившую землю, чтоб родимая защитила от вражеских пуль, если не суждено, чтоб укрыла навеки бренные тела. По мановению чьей-то умелой руки разбирались опустевшие деревенские избы, сараюшки, амбары. Брёвна укладывались, закреплялись, подсыпались землёю, перерождаясь в фортификационные сооружения. Дуны, бастионы, флеши, редуты очерчивали на земле чёткую геометрию фронта. Московские ратники уплотняли насыпи на батареях, развозили артиллерию и боеприпасы, острили штыки, белили портупеи и перевязи. В молчаливой жажде отмщения русские готовились ко дню смертельной битвы.

Противостояли нашим дружинам изрядно вымотанные, ведомые прихотью честолюбца, готовые победить или умереть со славой своего гения-истребителя. Понимал ли Наполеон, что нынче он приблизил европейские силы к той незримой черте, за какой всякий последующий день в России будет оплачен сверх прежней меры. Задумывался ли? Неведомо…

Обводя цепким взглядом пространство, Бонапарт заметил большую птицу, парившую в той стороне неба, где располагались укрепления русских. Плотно сжатые, но всегда чуть надутые губы ревностно вздрогнули:

- L`aigle… - император усмехнулся, повелевая крылатому царю, - a moi, a moi[1]…

Но парящий крест не осенил иноземного войска. Зависнув над русскими позициями, орёл словно инспектировал фронт. Удовлетворённый различимо взмахнул крылами и повернул на восток, к Москве. Предвечерняя дымка поглотила царственную птицу. Наполеон досадливо пнул барабан и удалился в шатёр.

В эту ночь император не сомкнул глаз. Минувшие дни довели утомление до предела, но это не способствовало засыпанию. В пять часов явился офицер с донесением: русские не двинулись с позиций, маршал Ней просит разрешения начать атаку. Известие взбодрило невероятно. Бонапарт вышел к генералам, провозглашая:

- Enfin!! Nous retenons! An avant! Heros! Nous allons ouvrir la porte a Moscou! Allons deboucher Moscou[2]!

В половине шестого утра Наполеону подали отдохнувшего Нерона. Верхом на дивном скакуне император подъехал к Шевардинскому редуту, отвоёванному день назад. При виде восходящего светила, он указал на рассвет:

- Le soleil d’Austerlitz[3]!

Уповая на воинственный талант, Бонапарт запамятовал, что он не в центре Европы, он в сердце России, где не всякий день коту масленица. Солнце неизменно восходит на востоке. Как накануне царственная птица, звезда взошла не на стороне Наполеона. Солнце поднялось из-за спин русских солдат и для их выстрелов ослепило пока ещё великую армию. Золотые лучи отразились от убийственной стали штыков, беспечные солнечные зайчики взыгрались на пушечной меди. В тот же миг смертоносные жерла разверзлись тысячами громов, и чёрная пелена заволокла сияющее великолепие.

С рассветом 26 августа началась чудовищная бойня. Слышимая за многие вёрсты канонада не прекращалась до вечера и производила жуткое землетрясение. Сомкнутые колонны пехоты пускали батальные залпы, развёртывались, рассыпались, ощетинившись штыками, плевались огнём, и… таяли в бесформенной массе убитых. Волею полководцев по трупам шли другие колонны, сходились, затем… исчезали. Батареи с двух сторон беспрестанно рыгали картечью, опрокидывая строй кавалерийских отрядов, которые в пылу сражения смешивались с кавалерией противника и… растворялись. В кровавом месиве без разбора умирали французы, испанцы, русские, итальянцы, поляки, немцы. Ненасытная Энио[4] собрала в тот день богатое подношение европейских наций. Яростное истребление, казалось, никогда не закончится. Чёрным саваном дым окутывал поле брани. В адском угаре осатанелые люди не ведали, который час бьются, как скоро гибнут целыми ротами, и как невообразимо медленно угасает самый кровопролитный день в истории наполеоновских войн.

Даже к вечеру Бонапарту не удалось просочиться ни на левом фланге, ни в центре кутузовских фортификаций. Ожесточённые россияне лишь отошли на другую оборонительную линию. Хотя перестрелка длилась до сумерек, крупных атак французы уж не предпринимали. Великая армия выдохлась. Орудия пришельцев замолчали, явив изнеможение. Наполеоновские маршалы клянчили поддержку, но император не рискнул пустить в дело отборный резерв. Тем временем, старая гвардия перестроилась, образовав вокруг Главной квартиры непреступное каре.

Уверенный, что со стороны неприятеля не последует атак, Кутузов снялся с позиций. Сокрытый нависающей темнотой и дымным туманом отступал к Москве. Русское воинство достойно ответило на вызов грозного противника, осталось боеспособным и покинуло Бородино с ощущением победы.

Для Наполеона всё было в точности наоборот. Он два месяца желал битвы. Он получил битву и огромное поле. Для алчущего сиюминутного триумфа ситуация не изменилась. Русская армия отошла. Поредела, как и его собственная, но не была разбита.

Объезжая раскуроченные редуты и флеши, Наполеон воочию убедился, сие зрелище превосходит по ужасу всё, что только можно себе вообразить. Внутренняя часть укреплений, подходы, брустверы, рвы были завалены обезображенными телами, которые во многих местах составляли некое подобие холмов высотою в два человеческих роста. Нерон с трудом пробирался по многотысячной разверзшейся могиле. Ни единожды копыто случайно задевало искалеченного солдата, и страшный вопль вырывался из-под холёного скакуна.

Император был подавлен. Поле битвы рассказывало красноречивее, чем адъютанты и генералы. Наполеон остановил коня. Чтоб как-то облегчить душу, приказал немедля оказать помощь раненым. Тяжело слез с Нерона, в отрешённом страдании подошёл к одной из перевёрнутых пушек, обхватил, оперся лбом и замер.

О чём он думал в ту минуту? Вспомнил ли Создателя? Уповал на Христа или поклонился иному божеству? Никому не суждено знать.

Кто-то из офицеров сопровождения ринулся поддержать императора, но он повелел, чтоб его оставили. В скорбном безмолвии Бонапарт обнимал мокрое от моросящего дождя орудие. Отстранился, когда мимо проносили тело, завёрнутое в окровавленный кирасирский плащ. Одёрнул воротник шинели, привычно заложил руки за спину и коротко спросил:

- Qui[5]?

Адъютант доложил:

- Le general Auguste de Coulаincourt[6].

Не снимая шляпы, император качнул головой. Знаком приказал подать коня, со стоном взгромоздился в седло. Прежде чем отъехать, распорядился, чтоб героя похоронили на Москве-реке, где проявились максимальные достоинства его великой армии и достигнуты минимальные результаты.

Европейские солдаты и генералы хорохорились. Однако не могли не видеть эфемерность успеха. Не было подобающих атрибутов победы: ни пленных, сдавшихся на милость победителю, ни трофейных знамён, ни захваченных орудий. Ничего этого не было!

Холодным, пасмурным утром 27 августа Бонапарт ещё не ведал о теперешней численности своих войск, но об утрате около полусотни лучших генералов знал достоверно. Ценой стольких усилий, стольких потерь под копыта императорского коня легло несколько вёрст выжженной, вспаханной пушечными ядрами российской земли. Земли, вдосталь напоённой кровью несчастных жертв честолюбия, прихоти человека, коего страшились многие, многие почитали кумиром, ещё большим числом ненавидели за деяния. Сам же злой гений был сущностью не вполне здорового, но всё ещё амбициозного, невысокого корсиканца средних лет.

[1] Фр. Орёл… Ко мне, ко мне…

[2] Фр. Наконец! Мы удерживаем! Вперёд! Герои! Мы откроем дверь в Москву! Откупорим Москву!

[3]Фр. Солнце Аустерлица.

[4]Фр. Древнегреческая богиня войны неистовой, кровопролитной.

[5]Фр. Кто?

[6] Фр. Генерал Огюст де Коленкур.

Глава 2.2 Братья и сёстры в поражениях и победах

Нашествие французской армии сотрясло Россию, как извержение вздымает мирно дремлющее море. Кипучая волна патриотизма увлекла все слои общества. В провинциях формировали ополчение, собирали продовольствие, вещи, денежные средства.

За первый осенний месяц в Пензе укомплектовали казачий полк. Готовились три пехотных полка, закупалось вооружение, боеприпасы, пушки. К концу сентября население губернии пожертвовало более полутора миллиона рублей. Кроме того, на фронт было послано шестьсот лошадей для конных воинов и две тысячи волов, гружённых тремя тысячами пудов сухарей и стольким же количеством гречневой крупы нового урожая. Готовились к отправке по десять тысяч пудов овса и соли.

Над Пензенским ополчением был назначен отставной генерал-майор Кишенский. Офицерские должности в полках распределились между дворянами, имеющими потребный опыт воинской службы. Ратники набирались в основном из крепостных крестьян. Большинство простого люда относилось к врагу однозначно: месть беспощадная за попрание Святой Руси. Встречались мужики, какие шли на войну с надеждой освободиться от лютых помещиков, но и те бедолаги преисполнялись страстью биться за родную землю. Так всеевропейское нашествие породило войну Отечественную. А противостояние народа не кончается иначе, как уничтожением врага.

Почти месяц в дом Столыпиных не поступало известий из Первопрестольной и Санкт-Петербурга. По Пензе ходили слухи о кровопролитных боях, о разорении оставленных городов. Не хотелось верить, но шептались, будто и Москва уж под французом.

Сыновья Алексея Емельяновича писали при всяком удобном случае, меж тем военные и частные курьеры добирались нескоро. Почту задерживала не только раскисшая по дорогам осень. Тракты заполнились беженцами и ранеными, устремлёнными вглубь страны. В обратном направлении шли обмундированные ратники, многочисленные обозы с продовольствием, которые словно реки с живой водою, текли из провинций к центру, дабы подпитать армию-защитницу.

Как многие, Столыпины уповали на милость Божию к родным и ко всей России. Младшие сёстры по очереди писали Елизавете. Передавали губернские новости, осторожно поминали слухи, подробно рассказывали о детях, смешивая материнское восхищение с переживаниями за воюющих братьев да за Александра Михайловича Евреинова супруга Сашеньки.

Не имея сведений о муже, беременная Александра Алексеевна держалась стойко. Чтоб отвлечься от дурных мыслей, она озаботилась приобретением дома и остановила выбор на просторном особняке в центре Пензы. Наталья неоднозначно восприняла решение сестры. Однако, выслушав аргументы мудрого батюшки, деятельно поддержала.

А Елизавета тосковала, ощущая себя оторванной от семьи. В военную годину тянуло под надёжное отцовское крыло, к тому ж, не терпелось увидеть Сашеньку. Но располагает Бог. Частые сентябрьские дожди прибавляли уныния, вынуждая отложить поездку до начала заморозков. Лиза находила успокоение в общении с дочкой, в хозяйственных заботах, в молитвах за братьев и доктора. По её просьбе сестра отослала в Яковлево эпистолу господина Загорского.

«21 августа 1812 год. Москва.

Дорогая Елизавета Алексеевна, благодарю Вас за тёплые письма, за поистине сестринское попечительство. Смею надеяться, Вы и Мария Михайловна благополучны. Бесконечно счастлив возможностью написать. Имею полную уверенность, что Вы получите сие послание.

О себе в двух словах: служу на прежнем месте, какое на сегодняшний день мало напоминает больницу, скорее, прифронтовой госпиталь.

Полагаю, Александра Алексеевна открыла происходящее в Москве.

Елизавета Алексеевна, позвольте покаяться. Ранее в письмах намеренно скрывал тяжесть положения, в каком пребывает Отечество. Испытание настигло Россию. Жестокое испытание. Мир разрушен по вине человека, страдающего маниакальным тщеславием. Посему Ваш покорный слуга определил своё место не врачевателя в лазарете. В ближайшие недели обязуюсь предпринять всё для остановления оккупанта.

Простите пафосность. Лишь Вам, дражайшему другу, моей названной сестре, открываю чаяния сердца. Не ведомо, что со мною станется. Не ведомо, суждено ли увидеть Вас. Уверьтесь в одном, приложу все усилия, все данные Богом способности, всю волю к довершению задуманного.

Прощайте, дорогая Елизавета Алексеевна! Прощайте. Берегите себя. Берегите Марию Михайловну. Будьте здоровы и счастливы. Склоняюсь к Вашей руке.

Преданный Вам Феодор Загорский»

Сердце сжалось, слёзы навернулись.

- Господи, сохрани жизнь доброму человеку! Помоги, Господи, вразуми, наставь на путь истинный…

Лиза снова молилась, пока ноги не одеревенели от стояния на коленях. Когда, наконец, поднялась, долго расхаживалась по комнате. Чтоб не думать над устремленьями Франца, она заставляла себя отыскать неотложное дело, но мысли блуждали по замкнутому кругу.

«…Чем могу помочь? С покровительством Царицы Небесной урожай собрали. Послала в армию сухарей три подводы, гречи отборной, овса лошадям. Позже солонину заготовим, ещё сухарей насушим. Крепких мужиков в ратники отпустила, как положено обмундированных, с полным снаряжением. Ах, Мишель, не достаёт твоего руководства, твоих разъяснений. Франц Иванович прежде успокаивал, теперь пишет: жестокое испытание подошло. Решил что-то предпринять. Что? В каком отчаянии должен пребывать доктор, чтоб лекарский долг почитать не главенствующим? Ничегошеньки не понимаю. Где же наша армия? Что поделывает хвалёный Кутузов? Неужели так силён враг, а мы слабы, что уж отдали Москву на поругание? От Аркаши известий нет. Мальчики воюют, не пишут даже батюшке. Живы ли? Господи, спаси и сохрани! Ангел мой, Михаил, нынче ты ближе к Отцу Небесному. Молю, подай знак, успокой сердце…»

Лиза благоговейно перекрестилась на Образ Спасителя, подошла к портрету покойного мужа, обвела по краю рамки и в задумчивом безмолвии продолжила: «И ты бы сорвался в ополчение…. Надоумь, что делать…»

Ко времени слух привлекли отдалённые звуки фортепиано. Елизавета Алексеевна вздохнула:

- Машуня. Играет.

Она решила пойти к дочке. Пока освежала лицо, в дверь постучали. Горничная принесла новость: у плотника Василия Гураева жена разродилась тройней. На ходу докладывая подробности, Дашутка кинулась обихаживать барыню: подала полотенце, оправила платье, чепец.

- Первый-то парень, следом две девки! Близняшки…

Елизавета Алексеевна восторженно ахнула:

- Во славу Богородице! - осенила себя крестообразно и, улучив краткое молчание говорливой Дашутки, поинтересовалась, - здоровы ли младенчики? Здорова ли мать?

- Слава Богу, слава Богу, выкатились три колобка! Уж сбегала поглядеть. Никого не пущают. Одновой казали, как я ваша. Ой! Лисавета Лексевна… – принялась кланяться и просительно стрекотать, - не гнева-айтеся, барыня, не гнева-айтеся, радости ради! Не спросившись, со двора убегла! Как на рысях гоняла. В дому-то минутку стояла. К вам докладать погналась. Максим Иванович уж ругался. Божуся, ни разочки не уйду без спросу! - не дожидаясь прощения, не переведя дыхания, сцепила руки у лица, - Близняшки-то уж больно хороши! Лизавета Лексевна, в жизни тройню малых не видала! У Гураевых-то ребят трое, а тут ещё мужичок да две девки! Страсть, хорошие-е…

- Дарья, не тарахти, прошу тебя. Скажи толком: роженица здорова?

- Сама-то, слава Богу, слава Богу! Рада дочкам. Три разика по сыночку приносила, а тут сын да девки парочкой! Бабка Авдотья сказывала: всё по-божески, друг за дружкой. Мужичок первый выкатился, большой, крепкий. Девки следом одна за другою. Те помене будут. Обе славные, беленькие, мордёнки круглёхоньки! Уж мать-то накормила! Парня первого, а этих обоих сразочки! Потешно! Ой-ёй! Забылася навовсе! Там отец ихний, ну-у новорожденных отец к вам.

- Василий?!

- Со мной прибёг. На дворе дожидается.

- Выйду немедля. Подай душегрейку и плащ.

Горничная выпорхнула за дверь. Елизавета перекрестилась на образа, достала из шкатулки деньги, чтоб одарить родителей, и вновь обратилась к портрету мужа:

- Добрый знак, Мишель. Испокон девочки рождаются к миру. Нынче памятный день святых великомучениц Веры, Надежды, Любви и матери их Софии…

Воротившись, расторопная Дашутка стала помогать одеваться.

- Во диковинка: парнишка-богатырь да парочка девок. Троица…

Елизавета Алексеевна улыбалась.

- И сыновья есть и девочки - радость матери. Как имя жены Василия?

- Тётка Марья. Да не кличут тёткой-то. Марья да Марья... Ей годков-то двадцать два, а ли три…

- Молодая. И ещё, Бог даст, народит деток.

- Народит. Мамка сказывала: с работящим, смирным мужиком да в новой избе, чего не рожать-то?

- Правду говорит твоя матушка. Дашутка, раззадорила ты меня. Беги на кухню, пусть Ненила корзинку соберёт. Передай, чтоб не жалела пирога и сливок. Мёду непременно и орехов. Догонишь с корзинкой. Пойду, взгляну на детей.

- Ой, барыня! Вы, можа, крёстной будете!? Дядька Василий, знать, за тем шёл. Ей-ей, просить милости станет.

- Покрещу, коль позовут. Иди уже, болтушка!

Горничная весело ахнула, откинула за плечо туго сплетённую косицу, расправила накрахмаленный фартук и присела в книксене:

- Слушаюсь, барыня! Всё справлю, мигом вас догоню-с!

Елизавета Алексеевна с лёгким сердцем приняла желание родителей окрестить девочек в честь Веры и Надежды.

От дома плотника она направилась к церкви, по пути собрала с клёнов жёлто-зелёные листья, добавила пару пурпурных веток калины и свернула на погост. Осеннее подношение назначалось супругу.

- Благодарю, Мишель! Когда-то ты приносил букеты. По сей день, Бог хранит твоею любовью. Нынче в нашей деревне народились Вера и Надежда. Разумею, надобно верить. Надобно надеяться на добрый исход. Верить. Помнить тебя, Ангел мой. Верить и надеяться…

Остаток дня Елизавета провела в компании дочери и гувернантки. Занимаясь рукоделием, обсуждали последние новости. Николетта восхищалась разнополой тройней. Машенька с любопытством слушала о крестьянском семействе. В продолжение беседы матушка намеренно обходила тревожные слухи об оставлении Москвы, и неожиданный вопрос, когда же изгонят Бонапарта, не вывел её из душевного равновесия. Елизавета Алексеевна благоговейно сотворила крест и твёрдо ответила, вглядываясь в родные пытливые глазки:

- С Божьей помощью. Изгонят с Божьей помощью, Машуня. Верой мы должны подкреплять наших защитников. Наша женская доля уповать на победу. Уповать и содействовать по мере сил, по мере возможностей.

Сбор целебных трав и кореньев был завершён. Однако, Мария Михайловна не имела наклонности проводить время в безделии и с ежедневной аккуратностью несколько часов уделяла приготовлению корпии. Готовый перевязочный материал, упакованный в чистые тряпицы, отсылался либо в уездную больницу, либо в губернию к Наталье Алексеевне, а тётушка переправляла девичьи труды далее по назначению. При всём том, Маша подолгу музицировала, не пренебрегала и уроками европейской литературы. С нашествием Бонапарта в арсеньевском доме не вводились глупейшие запреты на иностранную речь, вышло как-то само собою. Проводив доктора в Москву, Елизавета Алексеевна совершенно прекратила использовать расхожий французский. Заметливая Машенька приняла это негласно. Гувернантка следовала её примеру. В результате с июля месяца вне классной комнаты не читали вслух и не беседовали на иностранных языках.

Что до мадемуазель Николетты, то с началом войны ей пришлось несладко. Прежде дружелюбные бабы принялись шикать: у-у, расходилась тут, верзила иноземная! Деревенские тётки откровенно плевали ей вслед: сгинь, бонапартия! Дальше – хуже. Дошло до явных угроз придушить гадюку «фрахцускую».

Бедная Николь плакала втихомолку. Страшась потерять хозяйское расположение, кляня Наполеона, она не решалась жаловаться. Изведение длилось уж более месяца, когда Мария Михайловна узнала о том.

Однажды Маша заглянула в цветник, где любила уединиться, помечтать над увядающими бутонами да послушать шуршание опадающей листвы. Нынче укромное местечко было занято, на краю скамьи ёжился бесформенный комок. Оторопевшая барышня не сразу узнала свою гувернантку-чистюлю. Поза небывалая, шляпка отсутствует, причёска в жутком беспорядке, перелина и шарфик надорваны, на подоле – грязные следы. Машенька несмело приблизилась и тронула бедняжку за плечо:

- Что с вами, душечка?

Николетта вздрогнула, спустила ноги, юбку оправила и принялась спешно размазывать слёзы по щекам, извиняясь и невнятно объясняя по-русски.

- Простите. Опрятность нарушена. Упала. В кусты. Упала. Случай досадный. Простите…

Усомнившись в искренности воспитательницы, чуткая барышня разгладила её волосы и заботливо прикрыла шарфом:

- Ники, дорогая, быть может…, быть может, вас обидели? Скажите.

- Нет, нет! Не обижали! Упала. Упала в кусты. Случай плохой.

Маша присела рядом, обняла Николетту.

- Хорошая моя, хорошая, добрая. Не плачьте…

- Страшно. Теперь война. Я француженка. Они доберутся. Убьют.

- Успокойтесь, голубушка! Мои дядюшки не допустят врагов. Не допустят, не допустят! Вы же сами называли дядюшек русскими витязями. Чудесными витязями, – она отстранилась, заглядывая в отёкшее лицо, хитро прищурилась: - Вспомните-ка дядюшку Дмитрия.

Николь вздохнула:

- Ах! Ваши дядюшки благородны, образованы, смелы. Дмитрий Алексеевич самый могучий, самый умный…

- Дедушка называет дядю Дмитрия военным теоретиком. Наш Дмитрий Алексеевич статьи писал и даже книгу! Что-то об артиллерии. Ники, Ники, не сомневайтесь, дядюшки победят гадких наполеончиков! Победят, победят! Помните, маменька сказывала, что и Франц Иванович в армию собирается. Дядя Франц врачует в Москве, но страстно желает воевать.

- Милая Маша, душой желаю избавления от нашествия, Господь свидетель! – она троекратно перекрестилась, с трепетом прижала ладонь к груди: - Выросла в России. В православном храме крещена. Как могу желать худого своему дому? Крыса иноземная. За что? За что пророчат сгинуть?

- Крыса?! Сгинуть?! Кто пророчит? Ники, дорогая, что-то в толк не возьму, кого вы боитесь? Сдаётся…, сдаётся, вы не падали в кусты. Умоляю, голубушка, откройтесь! Откройтесь, кто вам мерзости наговорил?

- Не хочу ябедничать, - помолчала, тяжело вздыхая: - Надлежит терпеть. Их мужчины воюют…

Девушка решительно поднялась.

- Чьи мужчины воюют? – размышляя про себя, она нахмурила бровки и потянула гувернантку за руку, - Николь, пойдёмте, пойдёмте в дом. Вам надобно умыться, сменить платье. Вам надобно успокоиться. Появилось неотложное дело. Неотложное. Я должна. Должна. Позже, позже мы отправимся на прогулку. Дождя нынче не предвидится, разве что опять снег пойдёт. Подморозило. Снежинки полетят. Крупные снежинки, как белые васильки. Пойдёмте, голубушка, пойдёмте…

Проводив Николетту, Машенька на минуту зашла в свою комнату, обдумала что-то, собралась с духом и решительно направилась в девичью. Растущее волнение понудило замедлить шаг. Мимо конторки она проследовала чуть скорее задумчивой черепашки. Остановилась в маленьком коридорчике перед дверью. Устремив глаза вверх, Маша крепко зажмурилась, перекрестилась, глубоко вздохнула. Наследственная статность привела головку к царственному идеалу. Музыкальные пальчики красиво опустились на витую медную ручку…

В чистенькой девичьей было всегда людно. Служанки рукодельничали, свободные от поручений домашние лакеи занимались ручным трудом, за делом или без дела обсуждали новейшие слухи да пересказывали старинные были и небылицы.

Помещения для прислуги, кладовые и кухня располагались несколько ниже уровня господских комнат, но были светлы и просторны. По рисунку покойного Михаила Васильевича выход в коридор из девичей оформили затейливым крылечком с гладкокрашеными ступеньками, перильцами и балясинами, фарфоровыми на вид. Три больших окна с цветущей геранью, белёные стены и потолок, по центру большой прямоугольный стол, круг стола и под окнами широкие лавки - всё это нехитрое убранство содержалось в чистоте и отдавало простым уютом. Несколько лет к ряду в девичьей почиталась большая серая кошка, облюбовавшая лежанку у голландской печи. Лохматое желтоглазое создание прозывалось Кузьмою и не утратило своего именования даже после того, как принесло шестерых котят. Днём Кузьма не покидала тёплого лежбища, ночами исправно охотилась в подполье.

Машенька не помнила, как оказалась на внутреннем крылечке, как возложила руку на перила и спустилась на одну ступеньку. Чёткость вернулась в сознание, когда лицо окутало травяным запахом холстины, ароматом мыльного корня и шерстяной терпкостью стираной пряжи, а сквозь людской говор тонкий слух уловил шуршание прялки да шипение углей в чугунном утюге. Прежде Маша залетала игривой пташечкой и щебетала с крылечка, теперь она вошла торжественно, безмолвно. Душевное напряжение будто заморозило девочку. Лишь волнительный румянец оживлял щечки, да под стрельчатыми бровками гневно поблёскивали открытые тёмные глаза. Впрочем, на месте Марии смутился бы всякий, кому предстояло впервые явить людям хозяйскую волю.

Оставив свои заботы, горничные и лакеи тишком подивились необычному явлению. Приветствовали барышню поклонами не почтительными, скорее радушными.

- Доброго здоровьишка, Марья Михаловна! Чего изволите-с? Полинку ищете-с? Она в вашей спаленке прибираца.

- Нет, нет. Я не ищу Полинку… - сдерживая подкатывающий слёзный комок, Маша чуть понизила голос: - Хотя, Полинке тоже не мешало бы послушать.

Слуги переглянулись. Старшая горничная шагнула вперёд, обозначив книксен, переспросила:

- Чего-с изволите, Мария Михайловна?

В поддержание уверенности барская дочка наигранно хмыкнула, сцепила изящные пальчики, машинально спустилась ещё на одну ступеньку и, блеснув острым взором, твёрдо изрекла:

- Прошу запомнить. Запомнить. Запомнить и передать отсутствующим. Передать всем, кто теперь не слышит меня.

Над комнатой, где находилось около десятка слуг обоего пола, прокатился тихий ропот. Голосовые звуки растворились в многозначительной паузе, которую намеренно держала юная хозяйка.

- Никто. Слышите, никто. Никто не смеет оскорблять Николетту! – Маша замолчала. Смущение довлело над ней. Высокий голосок терял убедительность, сцепленные руки подвигались к груди. Она досадливо сглотнула, проталкивая в себя готовые к излиянию слёзы. Обвела присутствующих влажным глазками и уже тише продолжила укорять: - Как можно? Как можно обзывать? Николетта одной веры с нами. Крещена во славу Ники Коринфской. Николюшка душою русская. Нельзя. Не по-христиански зачислять Николюшку к врагам. Прошу не обижать мою воспитательницу. Богородицей заклинаю…

Обескураженные упрёком люди переминались молча, никто не ожидал подобных речей от беспечно юной Марии Михайловны.

Она почувствовала: увещевания восприняты. В облегчении уронила руки. Словно хрупкие крылышки, отскочившие от упругого шёлка, они тут же взлетели в стороны. Стесняясь неловкого хлопанья по бокам, Мария сцепила пальцы и просительно зашептала:

- Ника наша. У греков единоверцев Ника - значит Победа. Война в Отечество пришла, а вы Победу обижаете…

Кто-то из женщин громко охнул, кто-то всхлипнул. Над людской повисли тяжёлые вздохи, низкие мужские голоса виновато загудели, девицы визгливо запричитали:

- Барышня! Не извольте печалиться! Барышня, барышня…

Машенька выскочила прочь.

На ходу вытирая слёзы, она бежала по коридору, пока не наткнулась на матушкиного порученца, вывернувшего из-за угла.

Осторожно придержав вздрагивающие плечики, Максим Иванович заглянул в лицо хозяйской дочери.

- Мария?! Михайловна… Мария Михайловна, кто?! Кто насмелился огорчить?

- Там. В людской. Всем сказала. Всем сказала, чтоб не обижали Николь. Николь бедняжку кто-то…. Максим Иванович, вообразите, за волосы!

- У-у, чтоб их! Аки чуял! Мария Михайловна, голубушка…

Она с жаром перебила, тыча кулачком в широкую дядькину грудь:

- Заступитесь! Заступитесь за мою Николюшку. Николюшка хорошая! Право, к Наполеону отношения не имеет.

- Всё исполню! Не извольте печалиться. Исполню…

- Пожалуйста, объясните. Объясните…, вас послушают.

- Исполню. Уж наперёд сто раз говорено. Видать, Аксинья Толмачёва, не удержалась. Более некому. По весне двух сынов в рекруты отдала. Под Смоленском сгинули. Вчерась бумага пришла. Сам читал.

В душевном смятении Маша громко хлюпнула носом.

- Ах! Как горько! Горько, бедные солдаты, несчастные матери. И матушка вчера вечером была задумчива. Должно быть, из-за тех скорбей. Дядечка, дядечка, не докладывайте матушке про мои заботы, не поминайте нападки на нашу француженку. Полагаю, матушка без того расстроена происходящим. Надеюсь, с Николь обойдётся по-доброму. Надеюсь, женщины оставят Николь в покое.

Максим Иванович почтительно склонил голову:

- Не тревожьтесь, барышня! Приструню буйных.

Пожимая руки и вздыхая, Маша призналась:

- Жалко всех. Жалко, жалко. Так жалко, что сердцу больно. Уладьте по-хорошему. Прошу вас, не отчитывайте слишком.

В мягком коричневом взгляде блеснули искорки сострадания. В который раз Максим отметил про себя, что Машенька унаследовала добродушие от родителей. Глазки - от покойного Михаила Васильевича, манеры - от Елизаветы Алексеевны.

Скрывая умиление, он заверил:

- Всё сделаю, Мария Михайловна. Всем разъясню, теперь уж от вашего имени.

- Благодарю. Да, да! Непременно, непременно скажите, я просила за Николетту. - Маша тронула порученца за локоть. Прерывисто вздохнув, улыбнулась, - славно, что повстречала тебя, дядька Максим…

Неосознанно следуя правилам покойного батюшки, Машенька стремилась личным примером выказать доброе отношение к Николь и оградить матушку от лишних хлопот.

***

В первых числах октября посыльный доставил в Яковлево письмо от Натальи Алексеевны.

«2 октября 1812 год. Пенза.

Лизонька, дорогая, здравствуй!

Все братики живы! Слава Богу, не ранены! Сие самое главное, самое отрадное.

Папенька, моё семейство и Саша с детьми вполне благополучны. Саша получила долгожданную весточку от супруга. Вместе с сестрицей и мы совершенно воспряли духом. Перескажу содержание письма Александра Михайловича Евреинова.

26 августа близь села Бородино, что под Москвою, произошла страшная битва. Уж после Александр Михайлович виделся с Митей, через него узнал об Афонюшке. Братья сражались под Бородино. Спаси Бог, Богородица охранила от сабель, пуль и штыков. Николай в той баталии не участвовал. Его полк творит дела северо-западнее Москвы. По случаю, братец отослал записку Александру Михайловичу, где кланялся всем. О себе написал, что здоров, полон решимости изгнать врага.

Теперь о печальном. Своими словами всего не передать, потому далее, с дозволения Саши, аккуратно перепишу из послания её супруга.

«…После Бородино видел наших раненых солдат и офицеров. Без преувеличения, люди вышли из ада. Однако ж, на чёрных от копоти лицах читалось: непобедимых нет, мы обломали французские зубы, Бонапартий будет разбит! Когда в искалеченных телах столько уверенности, когда так силён дух, как можем мы в чём-то сомневаться?!

Чтоб ни пустословили, как бы ни осуждали Кутузова, - не принимайте на веру. Решительно не принимайте! Доподлинно известно: Светлейший князь употребил резервы с благоразумной экономией. Наши войска могли стоять до последней крайности, но Кутузов счёл необходимым сберечь силы и уступил поле сражения. Из достоверных источников: Наполеон понёс нешуточные потери, оставил гвардию, как единственный резерв. В прах разбиты лучшие вражьи кирасирские, драгунские полки. Наши солдаты выбили множество генералов, повредили голову иноземной гидре. Сей удар по макушке станет корсиканцу неизлечимой мигренью.

Скорбно помяну невосполнимые российские потери. От тяжёлого ранения скончался князь Багратион. Царствие Небесное герою! Есть и другие, почившие со славой. Вечная память.

Наши войска претерпели, однако ж, остались в силе. Боевой дух сохранили, мало того, изрядно приумножили. На мой взгляд, сие важно для полного разгрома Наполеона.

Напрасные надежды возлагались на повторное сражение под стенами Первопрестольной. Как ни прискорбно сознавать, назначено Москве-Матушке принять врага на грудь свою. Ничем не смущаясь, верую: Москва не приласкает оккупантов, не напоит, не накормит! Уж мы постарались. Пусть не надеется корсиканец, что, равно как в прочих столицах, в Москве организуются компании, каковые за мзду сделают ему поставки. В России ренегатов нет! Если и водились где-то овцы паршивые, то уж давным-давно им головы скручены. Подвозы продовольствия остановились ещё в начале августа. С угрозой вторжения мы не заботились о снабжении города. Весь август большая часть муки из казённых, из частных запасов обращалась в хлеба да сухари, кои совокупно с кормовым овсом незамедлительно отправлялись к армии. Тем мы стремились подкормить наших, а неприятеля лишить жизненных припасов.

Ты и сама, друг мой, сие примечала, когда ещё не покинула Москвы. После твоего отъезда, по мере приближения военных действий, мы предприняли эвакуацию государственного имущества, сокровищ Патриаршей ризницы, Оружейной палаты, Троицкого, Воскресенского и прочих монастырей. Посему жена, будь покойна, святыни укрыты надёжно.

В последний день августа Фёдор Васильевич Ростопчин объявил, в каких сомнениях, в каких муках Светлейший князь принял ответственность за оставление Москвы. Хотя мы готовились к тому, не скрою, в первый миг негодование вырвалось. Право, едва сдержал горючие слёзы. Губернатор явил нам пример выдержки, самообладания, пример мужественного долготерпения. Фёдор Васильевич поддержал главнокомандующего Кутузова, утверждая в своей известной манере, что Москва - не всё Отечество, и покорить Россию - у Бонапарта лопнут панталоны.

Сашенька, твой муж скрепился. Как многие, унял злость, успокоившись тем, что возмездие настигнет дерзнувших принесть меч на Святую Русь.

Следующие два дня твой покорный слуга занимался отправлением архива Военной коллегии. Глубокой ночью, когда работы приостановились на час, улучил момент, чтоб отправить в рязанское имение служанок да кое-что из нашего имущества. Съестные припасы приказал раздать раненым, чтоб ничего не досталось оккупантам. Полагаю, Сашенька, нашего дома теперь уж нет. Или он есть, но осквернён врагами. Сие для меня равно потери. Не печалься, душа моя, отстроимся. Зазимье подморозит лягушатников, зима скуёт стужей, голодухой. С вешними водами французы сгинут с земли русской, потому как, не будет у них ни тёплого обмундирования, ни хлеба, ни фуража. То может случиться ранее весны. Заверяю тебя, к тому есть великие основания! Верь, жена! Родным передай: наша армия боеспособна. Светлейший Кутузов обладает силой. Соберёт ещё большую и погонит Бонапарта.

Не хотел писать, но раскрою. В ночь на 3 сентября, когда вражьи орды вошли в город, полыхнуло Замоскворечье. Объясняю сие беспорядками в наполеоновской армии. Голодные, потрёпанные под Бородино французы были отпущены на разграбление пустого города. Эта практика известна и ожидаема. Что им чужое? О какой осмотрительности в деревянных домах можно говорить? Вот и загорелось. По уходу наших войск, словно из преисподней, на Москву налетел шторм. Отчего, полагаю, возгорания слились в огненный фронт. К утру мы наблюдали зарево над горестной Москвою. Впервые Ростопчин выказал слабость, прослезился, причитая: всё же подожгли, всё же подожгли…

Тогда на ум пришла ещё одна возможная причина. Перед оставлением к губернатору заходили дворяне, купцы, мастеровые. В частных беседах не раз проговаривалось: готовы спалить имущество, кое вывести не удастся. Позже сие подтвердилось. Чудом вышедшие из горящей Москвы похвалялись, как сами зажигали свои дома.

Памятуя высказывания Фёдора Васильевича, заключаю: главная черта русского характера есть не корыстолюбие, а готовность скорее уничтожить, чем уступить. То истина. Часто мы заканчиваем споры крутым взмахом руки и сердечным приговором: так не доставайся же ты никому! Родимая привычка. Корсиканец сего не учёл. Не учёл надменный император ни мудрости, ни стариковской хитрости Светлейшего князя. Теперь рыскает круг Москвы, ищет наши главные силы. Михайло Илларионович разослал по трактам драгун да казаков, те смекалистые молодцы с превеликим удовольствием разоряют вражьи обозы, путают следы, словом, дурят наполеоновских королей да маршалов, благо последние не перевелись ещё.

Теперь мы находимся в таком месте, где собираются новые силы на подкрепление армии, и куда французы ещё пару дней не смогут добраться. Ежели придут, как выразился Ростопчин, получат по горбатым носам. Потому имею возможность в спокойной обстановке подробно написать обо всём…»

Засим Александр Михайлович пишет жене о личном. В последних строках письма шлёт всем поклоны.

Таковы новости.

Лиза, оставление Москвы повергло нас в гнетущее уныние. Мы с Сашей рыдали навзрыд. Батюшка детей удалил. Поначалу уговаривал, потом и сам не выдержал, всплакнул. Светлый разум, сила духа нашего Алексея Емельяновича возобладали. Папенька утёр слёзы да прикрикнул на нас, как сроду мы не слыхивали: довольно, цыц, бабы! Беспредельно смутило сие грубое обращение. Мы с Сашей замерли, обнявшись. Родимый смягчился в тоне: что писал мой зять? Не вольны мы сомневаться, коль воинство преисполнено мужества! Потому утритесь да в храм ступайте! Закажите благодарственный молебен во здравие братьев, мужей и прочих воинов! Самое время молиться.

Лиза, вердикт батюшки мы соблюли. Помолились. Право, на сердце стало легко. Преумножилась вера в скорое избавление…»

Елизавета Алексеевна едва смогла дочитать письмо. Тяжёлая весть об оставлении Москвы набатом ударила в висок и заглушила ободряющие заверения Александра Михайловича Евреинова. Голова разламывалась от страшной боли, зрение тонуло в горячих слезах, с каждым вздохом из груди рвалось подобие глухого клокотания. Бедная женщина сделалась не способной рассуждать здраво и сопротивляться горю. Она не понимала, как оказалась на ногах посреди кабинета и, расставив руки в стороны, искала, куда приткнуться. Наощупь, запинаясь о ножки кресла, о тумбы и стулья, кое-как добрела до дивана.

- Что же будет, Мишенька-а-а? Что будет?

Елизавета уткнулась в подушки и заплакала. Беспредельное отчаяние выдавило все прочие мысли. Рассудком всецело завладело горестное: в родной Москве хозяйничает враг. И явственный смысл обрело выражение Франца: мир рухнул.

Случается, из беспросветной печали выход определяется нежданно-негаданно. Полагают, тому способствуют бестелесные Хранители. Ангелы выводят мятущуюся душу из мрака безнадёжности. Вот и Елизавете вдруг показалось, будто кто-то ласково зовёт её: Лиза ли, лили, Лизонька, ли, лили, Лиза ли. Она перестала всхлипывать, подняла голову, по-детски шмыгнув носом, прислушалась. Залитую солнцем комнату наполнял радостный перезвон. Это подали голос изящные настольные часы, приобретённые ныне покойным хозяином кабинета.

По стечению вкусов ювелира и часовых дел мастера замысловатый механизм был помещён в ларец, какой окружили посеребрённые фигурки трёх ангелочков. Приникнув к циферблату, крылатые дети указывали на витые стрелки, щурились и добродушно улыбались, словно вслушивались в мелодию. Тем временем, крохотные молоточки внутри затейливых часов отбивали гимн полуденному солнцу.

Кристально чистое, мягкое звучание возбуждало пространство добрыми волнами. Теплота нахлынула. Горькая безысходность попятилась и начала медленно сдавать позиции светлым воспоминаниям.

- Мишины часы. Время… - Лиза вздохнула, отыскала платочек, промокнула слёзную влагу, - ах, Мишель, ты купил часы в Москве, на Кузнецком, к десятой годовщине нашей свадьбы. Помню, достал из коробки, завёл ключиком. Мы с Машенькой, не сговариваясь, от восторга захлопали в ладоши. Ты схватил нас в охапку, закружил по комнате, приговаривая: девочки мои милые, мои любимые. Потом усадил на этот самый диван и принялся рассказывать, как придирчиво выбирал часы. Ты переслушал множество мелодий, но именно в этом перезвоне уловил моё имя. Шепнул на ушко: всякий час приятное звучание станет напоминать о тебе, - она перешла с дивана за стол, с нежностью погладила ангельские фигурки. Задумчиво прошептала, - прежде часы напоминали тебе обо мне. Нынче слышу мелодию и будто ты, Мишель, произносишь моё имя. Ах, время, время. И задержать тебя нельзя, и вспять не повернуть. Остаётся жить с любовью и помнить. Сестра писала: Москву оставили в начале сентября. Дни бегут. Уж октябрь. И в Москве, должно быть, холодно. У нас крепко подмораживало. Ни дров, ни провианта врагам не добыть. Ни у кого не купить, не отнять...

Елизавета Алексеевна перевела взгляд на листы, исписанные аккуратным Наташиным почерком. Разобрала по порядку, внимательно перечитала. На сей раз, она прониклась оптимистическими посылами зятя и сестры, не проливая слёз, посетовала:

- Что-то часто впадаю в истерику. Надобно пресечь. Надобно взять себя в руки. Доктор убеждал, что я сильная. Мишель называл умницей. А я что же!? Надобно взрослеть. Богородица укрепи! - Перекрестилась. Расправив плечи, повелела себе: - Довольно! – она решительно встала из-за стола, подошла к книжному шкафу, рассмотрела отражение в остеклённой дверке. Поправила чепец, косынку на груди, обмахнулась платочком, наставляя себе: - Что ж, избалованная мадам, довольно мучить ангельскую душу мужа, - обратившись к портрету Михаила, улыбнулась, - прости слёзы, любовь моя. Непременно исправлюсь, стану умницей, каковой ты считал свою жёнушку…

Тем же вечером Елизавета Алексеевна посетила Никольскую церковь, помянула усопших, помолилась во здравие родных и заказала молебен об очищении Москвы от иноземцев. Воротившись из храма, она сочинила краткий ответ сестре. Обещала приехать в Пензу по твёрдой зимней дороге, как только на землю ляжет снег.

Глава 2.3 Братья и сёстры в поражениях и победах

Не выказывая крайнего беспокойства дочерям, Алексей Емельянович тосковал о попранной Москве. В мыслях, в тревожных снах плечом к плечу с сынами яростно сражался, истребляя наполеоновские полчища. Стойкое душевное возбуждение пагубно отразилось на здоровье, старик ослаб и вскоре захворал. По давней привычке, дабы оградить маленьких внуков от простудной заразы, дедушка перебрался во флигелёк, где провёл около двух недель. Выздоровление совпало с приходом в провинцию добрых известей.

Вымученным стало отступление Бонапарта, свершившееся 8 октября. Избавление Первопрестольной восприняли с ликованием. В доме Столыпиных великая радость не вызывала сомнений, потому как была принесена не разноречивыми слухами и досужими измышлениями, а освещалась многими надёжными источниками. Накануне Михайлова дня в Пензу прибыл военный курьер из Петербурга. Вместе с депешей для губернатора гвардейский прапорщик доставил письмо от Аркадия Алексеевича Столыпина, какое незамедлительно передали предводителю Городищенского уездного дворянства Столыпину Григорию Даниловичу. На следующий день посыльный вручил Алексею Емельяновичу куверты из действующей армии от Афанасия и Дмитрия.

Отец сам вышел в прихожую принять почту. Не присаживаясь на пуфик, услужливо подставленный лакеем, он в нетерпении просмотрел послания от сыновей и осенил себя крестом:

- Слава Господу нашему Иисусу Христу! Живы! Здоровы! Охраняй и далее, Пресвятая Богородица!

С громкими вздохами облегчения он прошёл в гостиную, уселся в персональное кресло и обратился к Наташе, неотступно следовавшей за ним.

- Такс, дочка, читай вслух, что писано нашими воинами. Достань давешние Аркашины эпистолы, с них начни.

После стольких недель тоскливой задумчивости, нахмуренности, душевного оцепенения, перешедшего в телесный недуг, к Алексею Емельяновичу постепенно возвращалась привычная бодрость, живость мысли и весёлость разговора. Истомившаяся любопытством Наталья не отяготилась желанием отца. Она с удовольствием разложила письма и принялась за неспешное чтение, предвкушая непременные комментарии. Ждать долго не пришлось. Приободрившийся батюшка прервал дочь своим неизменно протяжным:

- Та-акс! Говоришь, оставление Москвы без повторной битвы довело раздражение умов до крайности. Такс, такс. Полагаю, в начале осени град Петров был на грани беспорядков. Что там Аркашей писано?

- Брат сообщает: в бедствии, постигшем Отечество, столичное общество громко винило императора. Александру вменялось погубление не только чести государства, но и личной чести. Вот, дословно, батюшка: «…складывалось впечатление, будто бы фрейлины, исполняя приказ императрицы, разъезжали по салонам, дабы иметь случай опровергнуть дурные толки и пересуды, распространяемые повсеместно…»

- Такс! Фрейлинская гвардия по салонам рассосредоточилась. Круговую оборону заняла. Пересуды?! Нарекания? Ха! Народ наш не глуп, народ всё видит! Никаких шёлковых платочков не хватит, чтоб рты прикрыть. Такс. Знать-то в Зимнем Дворце испугались не на шутку, раз величественная матушка выпустила свору болонок по салонам хвостами крутить да двор оправдывать. Напомни, Наташа, празднование коронации. Исключительнейший факт.

- Должно быть, 3 сентября Аркаша стоял в толпе у собора и видел, как император прибыл не верхом, а в остеклённой карете совместно с императрицами.

- Испугался помазанник Божий. Народа испугался, к бабам в каретку залез!

- Батюшка, что уж вы так императриц не жалуете?

- Моя жалость им ни к чему. Наши царственные дамочки распрекрасно поживают без жалости и сочувствий.

Наталья пожала плечами и вздохнула:

- Жаль Александра. Жаль матушку-императрицу и молодую императрицу тоже жаль. Не хотела бы нынче на их месте оказаться, ведь Аркаша страшное пишет…

- Голубушка, тебе ни на их месте, ни рядом с их местом не бывать. Они нам никоим образом не родня. Слава Богу! - дотянулся, ласково погладил дочкину руку, озорно прищурился и шепнул, - твой папенька не граф Орлов, – усмехнувшись, вновь привалился к спинке кресла, – такс, не бери в голову, дочь. Балагурю по-стариковски…

Наталья удивлённо вскинула стрельчатые брови, сверкнула глазами, поднесла платочек к губам, кокетливо пряча добродушную усмешку.

- Ну-у, будет. Будет! Читай, Натуся, что страшного брат описывает. Аркадий поднаторел в прозаическом жанре.

Она кивнула и сделалась серьёзной.

- Извольте, папенька.

«… Лошади двигались шагом. Представлялось, роскошная царская карета будто бы плыла по мрачно-молчаливому морю. Меня окружали взволнованные лица с непраздничным выражением. Застывшие взоры были прикованы к императорскому семейству. Не забыть, как Государь проследовал по людскому коридору, не явившему приветствия даже взглядом. Эхо твёрдых царственных шагов воспаряло над нашими головами и поглощалось жуткой тишиной. Подлинно ощущал: достаточно малой искры, чтоб всё кругом воспламенилось...»

- Ничего, ничего, сей холодный приём на пользу. Поделом венценосному Алексаше! Нечего дозволять представления по театрам, да коронацию праздновать, когда Отечество кровью умывается! Мог бы отменить торжества. Видать, баб послушал. Э-эх, нет на Руси второго Петра Великого! Истинно последний русский царь. Дед ваш сказывал: и сложением, и душой, и характером русский император. Царствие Небесное! Дочери его, Елизавете Петровне дай, Боже, упокоения. Иже с нею Екатерине Великой. Матушка Екатерина хоть иного роду-племени, но, полагаю, была близка по величию натуры к незабвенному Петру.

Наталья перекрестилась вслед за отцом и, чтоб хоть как-то обелить персону Александра, продолжила, указывая на строки из письма:

- Батюшка, Аркаша поминает, что император довольно строго пресекал панические настроения. Его величество высылал паникеров из столицы, либо заключал под домашний арест.

- Ладно, хоть тут молодец! Не оплошал. Однако, первого под арест надлежало заключить братца кровного, великого князька Коську.

- Что не так с Константином Павловичем? Про младшего брата императора Аркаша не пишет.

Алексей Емельянович пояснил:

- Наш Аркадий Алексеевич, видать, не ко всем новостям допущен. Та-акс, аптекарь Питерсон при дворе нечужой, дворцовых снабжает фармацией, взамен получает откровенные письма. Намедни Пётр Петрович сказывал, что царский братец-истерик, прикативши из армии, принялся всякому встречному расписывать сказочную силу бонапартия, притом твердил неустанно: надобно просить мира, надобно добиться милости от французов…

Не выдержав, Наташа выпалила:

- Трус! Он трус, батюшка! Жалкий трус и вероломный изменник. Подстрекатель!

- Такс, дочка! Истинно. Коськины вещания заражают народ дурнотой, роняют авторитет царской семьи. Хотя, куда ниже ронять-то, - в сердцах махнул и задумался.

Наталья умерила волнение. Терпеливо выждав минуту, осторожно спросила:

- Читать далее, папенька?

- Повремени, – сосредоточившись, Алексей Емельянович хмурил густые брови и беззвучно шевелил губами. Спустя несколько времени изрёк: - Припомнилось. Аптекарь сказывал, будто бы корсиканец ещё в начале сентября посылал ко двору курьера с замирением. Раз мы ещё воюем, выходит, Александр Павлович, слава Богу, твёрдость проявил, на переговоры не пошёл. Та-акс, - тряхнул короткостриженой головою и оживился, - должно быть, высочайшее обращение вышло после получения доклада от князя Кутузова. Прочти, голубушка, что там сказано.

Наталья внимательно пересмотрела бумаги и уточнила:

- Папенька, прочесть обращение Государя, которое Григорий принёс, или строки из письма Аркадия?

- Как угодно, дочка, – отец сложил ладони у лица и приготовился слушать.

- Аркаша пишет: «…Слухи о взятии Москвы повсеместно ходили по столице. Обращение императора обнародовано 12 сентября. Оно вторит словам главнокомандующего: с Москвой не потеряна Россия. Александр Павлович объявил подданным о твердом намерении бороться с Наполеоном до совершенного изгнания…»

- Та-акс! Со столичными господами всё ясно. Про глупейшие претензии к Голенищеву-Кутузову не читай. Не желаю слушать бредни, от коих во рту кисло становится.

Улыбнувшись, Наташа отложила очередную страницу, со вниманием ожидая дальнейших просьб.

Отец продолжил размышлять вслух.

- Помнится, столичное общество неистовствовало насчёт Барклая. Потом императору косточки перемывало, обвиняло в пассивности, требовало Кутузова поставить над армиями. Наконец, добившись, стало трепать нового главнокомандующего: вынь да подай им бонапартия на блюдечке под соусом а ля майон! – тяжело вздохнул и провёл ладонью по голове, - вольно языками в салонах чесать, когда другие под ядрами да пулями стоят за Россию. Родитель ваш, старый балабол, тоже грешен.

Наталья Алексеевна прильнула к отцовской руке:

- Зачем вы так, папенька?

- Грешен, грешен. Признаюсь, зазря нападал на Барклая, спорил с твоим Григорием. Теперь всё по барклаевой стратегии выходит. Такс, сам Кутузов перенял да развил. Как зять Александр Михайлович писал: собирает новые силы, путает следы наших войск, дурит бонапартовых генералов. Та-акс, наш мудрец время тянет. Время в помощь Кутузову. Опустошённая Москва заморозит французиков в ледяных объятиях. Холодная осень да зима подмогнут, додавят! – хмыкнул с довольным видом и подмигнул дочери, - та-акс, Наталья Алексеевна, наша болтовня да петербургские критики – есть звуки пустые, никчёмное сотрясение эфира. Чтоб ни говорили в столичных да провинциальных гостиных, как бы ни пыжились в царских дворцах, влияет на ход войны тот, кто направляет полки в бой, кто всячески бережёт солдат, офицеров, кто не даёт напрасно проливаться русской кровушке. Михайло Илларионович нынче правит балом. Хвалёный бонапартий заплясал-таки под кутузовскую дудку, под русскую музыку, под развесёлую «Татьянку»! Та-акс! Передышки никому не будет. Потому недолго осталось французикам выделывать фортели на скользком российском паркете. Прочти, дочка, что наш Дмитрий писал о парламентёре.

- О Лористоне?

- О нём, голубчике, чтоб ему… пусто было. Прости, Господи!

- Сейчас, сейчас. Отыщу. Ах! Вот. «… Утром 23 сентября стало известно, что ожидается «гость» из Москвы. В штабе замечена некая нервозность. Беннигсен и Вильсон прохаживались по лагерю, взволнованно беседовали. Уговорившись меж собою, разошлись. После Беннигсен ещё какое-то время дефилировал возле главной квартиры, что-то постоянно бормотал, а британский комиссар не находил себе места до вечера. Вильсон множество раз выбегал на улицу, не скрывая раздражения, распекал то одного, то другого адъютанта.

На ужин солдатам раздали мясо, свежий хлеб и водку. Главнокомандующий приказал разжечь костры количеством в разы превосходящим потребности, заказал петь весёлые песни…»

Алексей Емельянович прихлопнул в ладоши:

- Ах, бравушки! Браво, бравушки Светлейший наш князюшка! Та-акс, дочка, ты понимаешь, какую пиесу разыграл Михайло Илларионович?!

Наталья радовалась прекрасному настроению отца, искренне восхищалась мудростью главнокомандующего:

- Понимаю, батюшка. Именуется та пьеса: демонстрация силы.

- Силы боевого духа, Наташенька, силы русского духа! Продолжай, прошу тебя.

- Митя пишет: «…Довольные солдаты отвели душу. Полагаю, наши без труда поняли хитроумный план Кутузова. Как удалось узнать от дозорных, стоящих в секретах, «гостем» был бонапартов посланник генерал Лористон. Его свидание с Кутузовым началось после десяти часов вечера, и длилось недолго. Вскоре после прибытия посла, к фельдмаршалу призвали князя Волконского. Несколькими минутами позже Волконский спешно отбыл из расположения. Следом удалился и посланник. О предмете переговоров нас никто не уведомил. Однако, мои наблюдения, пригляд наших дозорных на аванпостах да отдельные реплики штабных офицеров дают возможность представить всё весьма близко к истине. Разговор Лористона и Кутузова проходил с глазу на глаз, оттого взбесился англичанин Вильсон. Наполеон поручил своему эмиссару либо заключить перемирие с Кутузовым, либо получить пропуск в Петербург для мирных переговоров с императором Александром.

Всю последующую ночь и новый день в лагере говорили о вчерашнем визитёре. Один из штабных обмолвился, дескать, старик заявил, наша нация, отплачивает французам той монетой, какой должно платить вторгнувшейся орде татар Чингисхана. На перемирие Кутузов не пойдёт, ибо не желает быть проклятым потомством за саму такую возможность. Сие воодушевило присутствующих, мы без команды выкрикнули троекратное «ура!».

Полагаю, чтоб потянуть время и попутно не лишать Наполеона иллюзий, главнокомандующий всё же что-то пообещал Лористону. О чём свидетельствует вызов Волконского и его спешный отъезд. Не трудно догадаться, куда адъютант фельдмаршала направил коня…»

- К государю нашему. Куда ж ещё? Ты сказала, с Лористоном разговор случился 23 сентября?

- Совершенно верно, папенька.

- Смотри, дочка, проклятый бонапартий ушёл из Москвы 8 октября.

Две недели, две недели… - Алексей Емельянович поднялся на ноги, заложил руки за спину, высоко поднял голову и, забыв прихрамывать, подобно триумфатору зашагал по комнате, - такс, такс, расчёт главнокомандующего себя оправдал. Две недели, две драгоценнейшие недели. Вообрази, дочка, две недели в лагере наши воины сил набирались, – вдруг голос его дрогнул и стал тише, - мальчики мои, сынки родимые, после Бородина хоть немного дух перевели. Хлебца свежего покушали, - смахнул внезапно навернувшуюся слезу, подошёл к столу и несколько раз аккуратно приложил крепко сжатый кулак, будто припечатал. - Тщетно! Тщетно ждал аспид пропуска в Петербург! Тщетно голодранцы европейские рыскали по московским пепелищам! – взглянул на дочь, поднял правую руку и громко провозгласил. - Виват, Кутузов! Нынче день Собора Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил. Именины Светлейшего князя. Со смирением я отстоял Божественную литургию, помолился за мудрую головушку главнокомандующего. Ещё в храме почувствовал благодать, а к дому уж летели письма от сынов. Всё добро, Наташенька, всё добро…

***

Погоняемая русскими армиями наполеоновская орда, щетинясь и немощно огрызаясь, двинулась восвояси по проторённому коридору. Война постепенно отступала из центральной России, погружая в скорбное успокоение осквернённые храмы, выжженные города и селения. Вздохнув с малым облегчением, провинция безутешно оплакивала погибших, смиренно принимала беженцев, лишённых имущества и крова, выхаживала искалеченных воинов. Чёрные вдовьи одежды примелькались, разговоры пошли бодрее. Равно как скоро привыкают к хорошему, и горе с той же быстротой обосновывается в сердцах, и люди стерпливаются с потерями, люди продолжают жить.

В тихом местечке Яковлево жизнь шла своим чередом. Осень выдалась холодной, с началом ноября слякотность на дорогах совершенно вымерзла. Михайлов день сковал ледком речки, пруды, укрыл белым одеялом продрогшие рощи и поля.

Внезапная простуда дочери принудила Елизавету Алексеевну отложить поездку в Пензу. Обеспокоенная мать сокрушалась тайком: не досмотрела за Машенькой, закружила война отечественная, переживания за братьев да каждодневные хозяйственные заботы. На людях Елизавета старательно держала себя в руках, не давала воли слезам, сама лечила дочку средствами, какие рекомендовал в подобных случаях доктор Загорский.

Надо сказать, в первую минуту после обнаружения недомогания, Елизавета Алексеевна всё же запаниковала. Лицо вспыхнуло, по конечностям пробежал безотчётный трепет. Закусив губы, туго сцепив дрожащие пальцы, она бесцельно зашагала по комнате на манер хождений своего доктора. Истинно, привычки близких вживаются в нас.

- Господи! Что делать? Франц Иванович далеко. Что делать, Господи, - молящий взор устремился на образа.

Тем временем, Мария Михайловна ютилась в углу кровати. Она не сводила с матушки воспалённый глаз, лишь иногда жмурилась, морщилась, шмыгала заложенным носом да прикрывалась платочком, чтоб сдержать неотвязное чихание.

Растерянность длилось недолго. Сильнейший материнский инстинкт поборол мимолётный страх, привёл мысли в порядок. Быть может, слетелись на помощь бессменные ангелы.

Елизавета Алексеевна кликнула служанок, гувернантку, отдала должные распоряжения. Затем тщательно вымыла руки и принялась обследовать болящую. Приникла губами к тёплому лбу, пульс посчитала, осмотрела чуть покрасневшее горло, после чего присела на кровать и вздохнула:

- Что ж, Машуня, припомним, чем отпаивал тебя наш доктор. Отвары травяные сейчас приготовят. Подадут чаю с мёдом, малиной и клубникой. Ты пропотеешь, с тем, Бог даст, хворобушка станет отходить.

Дочка поддержала мать:

- Не волнуйся, матушка, не волнуйся. Попробуем. Попробуем сами вылечиться.

Мать заботливо подоткнула одеяло, снова поцеловала лоб, чтоб удостовериться в отсутствии жара и, подняв вверх увлажнившиеся глаза, прерывисто завздыхала, не позволяя себе расплакаться.

- Попробуем. Постараемся. Машуня, помнишь, Франц Иванович говаривал: ты только помоги мне самую малость, а я уж тебя вылечу.

Маша оживилась:

- Конечно, помню! Помню, помню! Обещаю, стану очень-очень стараться, чтоб быстрее выздороветь.

То были не пустые слова. Мария Михайловна могла оказать себе вполне действенную помощь. Она прекрасно знала свойства трав и немедля рассказала на память, какой отвар лучше принять вовнутрь, каким прополоскать горло, какой сбор подойдёт для приготовления паровой бани.

Чтоб перестраховаться, Елизавета всё же отослала посыльного к Наталье Алексеевне с подробным описанием дочкиного недомогания. К исходу третьего дня из Пензы доставили бандероль с настойками и рекомендациями аптекаря Питерсона, какие ничем не отличались от известных и уже применённых метод лечения доктора Загорского. К тому времени состояние больной не ухудшилось, а через сутки Маша уверенно пошла на поправку.

Душевное равновесие возвращалось к Елизавете Алексеевне, чему немало способствовали хорошие вести, переданные младшей сестрой Натальей. Счастливое избавление Москвы от иноземной нечисти и благополучие воюющих братьев укрепили веру, преумножили надежду.

В первых числах декабря в Яковлево неожиданно пожаловал Александр Алексеевич Столыпин. С начала наполеоновского вторжения это было его первое свидание со старшей сестрой.

Ещё не ведая, кто приближается к усадьбе, Елизавета Алексеевна невероятно обрадовалась гостям и одновременно ужаснулась, испугавшись дурных вестей. Она громко охнула, едва слух различил звон бубенцов. Сердце заколотилось, ноги сами понесли в прихожую.

А заиндевелая тройка уж подкатывала санки к дому, оглашая дремотные окрестности серебряными колокольцами, стуком копыт о расчищенную дорожку, фырканьем, похрапыванием и ещё множеством нераспознаваемых шумов, какие возникают от всякого движения в студёном пространстве.

Окрикнув коренного, убелённый порошей возница откинул пола тулупа, привстал на козлах.

- У-у, Шалый, не замай, не замай! Хорош, хорош… – бережно натягивая поводья, затормозил разбежавшихся коней аккурат у парадного. Довольный собою оглянулся на седока: - Прибыли, барин. Слава тебе, Боже милостивый!

Пассажир сбросил тулуп, игнорируя ломоту в суставах, выпрыгнул из кибитки. Меж тем, взволнованная хозяйка стремилась на крыльцо, но не успела шагнуть за порог, как оказалась в кольце братского объятия.

- Лиза! Куда ты? – Александр распахнул бобровый полушубок, обнял, заботливо укрывая плечи сестры, - мороз на дворе, а ты даже шаль не набросила.

- Ах! Саша! Ты? К нам? Господи, что-то случилось?

- Ничего не случилось, всё хорошо! В гости к вам. Здравствуй, сестрёнка!

Она зажмурилась, вдыхая свежесть мужественного лица. Не в силах ответить, качнула головой. Чуть отстранившись, Александр скинул с себя лисий треух и разглядел светлые капли, катившиеся по пылающим щекам сестры. Чтоб ободрить, он крепко расцеловал её, осторожно встряхнул и весело подмигнул, встречая открытие больших, наполненных тревогой глаз.

- Лизонька, слёзы-то к чему? Нет причины плакать. Право, успокойся. Я приехал проведать вас. Как племянница? Здорова ли, Машенька?

Ещё скованная взбудораженной растерянностью, она подняла бесчувственную кисть, машинально описав пальцами полукруг, несколько раз согласно кивнула и с выдохом облегчения приклонила голову к братскому плечу.

- Слава Богу. Лиза, пойдём в дом, морозно.

Не разнимая рук, обнявшись, они вошли в прихожую. Елизавета, наконец, собралась с мыслями:

- Саша, как ты добрался? Как твоя Катерина, как девочки? Дети здоровы?

- Все здоровы, слава Богу! На пути к тебе останавливался в Пензе. У родных всё благополучно, поклоны шлют. Не переживай.

От сердца отлегло, Лиза отрадно охнула и в новом порыве восхищения кинулась на шею брата:

- Голубчик, Сашенька, привёл же Господь на радость… - целовала, ласково оглаживала щёки, поправляя кудри и вздыхала, - родной мой, похудел. Подумалось, иней на бакенбардах, а то седина…

Елизавета всякий раз с открытой душою встречала брата, но нынче была крайне возбуждена. Не могла наглядеться, гладила волосы, лицо, пожимала руки. Казалось, она слабо верила глазам и ощущениям, задыхалась от ликования, будто не видела Сашу много лет.

Александр Алексеевич ничуть не удивлялся бурному излиянию сестринской радости. Он нежно обнимал Лизавету и умилялся: в суровую годину, когда нервы напряжены, когда всевозможные чувства обострены до предела, одним своим явлением он доставил столько благих эмоций.

Приезд любезного брата, дорогого дядюшки и, к слову сказать, всё ещё интересного, статного мужчины, воодушевил обитателей поместья. Восторги хозяйки и дочери вполне объяснимы, а реакцию прислуги стоит отметить. Максим Иванович тут же отдал поручение горничным, чтоб готовили комнаты, причём с удовольствием взял на себя обязанности камердинера, какие исполнял не однажды и был хорошо знаком со скромными запросами бывшего адъютанта великого Суворова. По одной реплике Елизаветы Алексеевны: братец приехал, на кухне закипела истинно праздничная суета. Несмотря на Рождественский пост, кухарки принялись жарить, варить, печь да тушить. Расторопные служанки по прежним визитам знали доброго, весёлого Александра Алексеевича. Пробегая мимо зеркал, девицы мимоходом поправляли накрахмаленный фартучек, аккуратно выкладывали косу на плечо, дабы не прослыть растрёпами в глазах весьма приятного барина.

После традиционной бани желанного гостя отвели в столовую, где богато сервированный стол ломился от всевозможных блюд, которыми можно отменно накормить, по меньшей мере, десяток мужиков.

Привычный к сестринской хлебосольности Александр Алексеевич развёл руки от удивления:

- Лиза, право, лишнее. Пост на дворе. Я бы перекусил что-нибудь попроще.

Хозяйка не приняла возражений и усадила брата во главу стола.

- Сашенька, приехал издалека. Время обеда, покушай хорошо. Бог простит за скоромное. В здоровой трапезе нет большого греха. С морозной дороги надобно силы восстановить.

За обедом Александр рассказал о своём семействе, подробно описал сестре последние симбирские, пензенские новости, потом велел Максиму принести дорожный сундучок и извлёк из него очередное письмо от Натальи Алексеевны да новый журнал «Сын Отечества», который с октября по четвергам выходит в Петербурге.

- Посмотри, Лиза. Издание любопытнейшее. Первый номер. Прежде у нас не печатали подобного. Ежели господа издатели не струхнут, то полагаю, «Сын Отечества» станет выразителем патриотических идей да мнений, разнящихся с верноподданническим пафосом.

- Саша, это не запретное?

- Нет, сестрёнка. Вещь совершенно легальная. Патриотичная, по теперешним временам невероятно нужная.

- Что печатают?

- Разное, всё весьма занимательное да полезное: реляции по армии, воззвания, разъяснения по поводу хода военных действий, переводы из иностранных журналов, стихи, даже анекдоты. Вот, к примеру, гражданский катехизис испанцев, изданный в Севилье ещё в восемьсот восьмом году. Не желаешь прочесть?

- О чём сие руководство?

- Всё о нём, о Наполеоне…

Отмахнувшись платочком, Лиза категорично заявила:

- О-о нет, нет! Не желаю слушать испанцев. О гнусном корсиканце у нас сложено своё собственное мнение.

- Хорошо, хорошо! Почитаю что-нибудь приятное слуху. К примеру, солдатская песня:

Хоть Москва в руках французов: это, право, не беда! –

Наш фельдмаршал князь Кутузов их на смерть впустил туда.

Вспомним, братцы, что поляки встарь бывали также в ней:

Но не жирны кулебяки – ели кошек и мышей.

Напоследок мертвечину земляков пришлось им жрать;

А потом пред Россией спину в крюк по-польски изгибать.

Свету целому известно, как платили мы долги;

И теперь получат честно за Москву платеж враги.

Побывать в столице – слава! Но умеем мы отмщать:

Знает крепко, то Варшава, и Париж то будет знать!

Елизавета Алексеевна утёрла слезы:

- Право, удивительно. Солдатская песня в столичном журнале. Стихи просты, но убедительны. Горесть и надежда великая. Москва, слава Господу, уж свободна! - она благоговейно осенила себя крестом. – Мы воспряли от доброго известия.

- Россия голову подняла. Санечка пересказывала мне послание супруга, которое писано по возвращении в Москву. Ужас, Лиза… - он осёкся и закрыл журнал.

- Расскажи, Саша, прошу тебя.

- Разруха… Прежней Москвы уж нет. Многое сгорело в сентябрьском пожаре. Наполеоновская орда довершила опустошение.

- Страшнее быть не может: родной город оставлен на распятие врагам. Стерпели. Полагаю, Александр Михайлович описал подробно. Молю тебя, братец, оставь общие фразы. Говори! В обморок падать не стану.

- Изволь. Расскажу на память, с письма тёзки Евреинова, – он нахмурил тёмно-русые брови, пригубил красного вина и начал безрадостный рассказ: - После ухода французов несколько дней город оставался в совершенном безвластии. Москву тиранили свои мародёры. Кавалерийский авангард графа Бенкендорфа спешно пресёк бесчинства, восстановил порядок.

Покусывая губы, тихо сокрушаясь, Елизавета Алексеевна качала головой:

- Господи, Господи… разорённые, обездоленные, ослепленные бедствием люди выискивали, что осталось целого. Но что могло остаться после вражеского нашествия, после пожаров?

- Ты права, сестрёнка. В Москве ничего не осталось. В Китай-городе все дома либо сожжены, либо разрушены. На Пречистенке уцелело, кажется, не более пяти домов. Арбатская, Поварская почти сожжены. От Арбатских до Никитских ворот все сожжено, кроме трёх трактиров. По левую сторону сожжено от Никитских до Тверских. По правую – целы четыре дома, как мне помнится, владения князя Щербатова да графини Строгановой. Тверская цела частично. От Черткова вниз до Моховой выгорела по обеим сторонам. Немецкая слобода сильно пострадала. Санечка пересказывала описания мужа: там образовалось обширное поле, покрытое чёрными остовами печей. Слобода обратилась кладбищем…

Останавливая траурную речь, Елизавета Алексеевна тронула брата за руку и срывающимся шёпотом спросила:

- Саша, Саша. Наш? Наш бывший дом? Сгорел?

- Не ведомо. Отец при мне пытал Санечку. Она сказала, муж не поминал Знаменку.

Промокнув слёзы, Лиза вздохнула:

- А Кремль?

Видя глубокую печаль сестры, Александр Алексеевич сглотнул подступивший к горлу комок и отпил вина.

- Кремль устоял, но разграблен полностью. Крест с колокольни Ивана Великого сброшен. Раскурочен. Увезён. Лиза, они взрывали колокольню.

- Господи! Разрушена?

- Частично. Храмы осквернены.

- Как осквернены? Неужели такое возможно? Боже, правый! Пусть, французы - католики, но они же христиане! Их вера почитает Богоматерь и Христа!

В сердцах Александр Алексеевич процедил сквозь зубы ругательство. Извинился. В смущении поднялся с места, пожимая руки, прошёлся круг стола. Остановился возле недоумевающей сестры, объял вздрагивающие плечи, иронично заметил:

- Христиане, говоришь. Богородицу почитают. Двести лет тому назад баб неугодных объявляли ведьмами и сжигали заживо. Нынче потомки тех христиан в Москве насиловали монашек, потрошили древние гробницы. Сокровища, по монастырям искали. La civilisation européenne[1]!

- Какая цивилизация?! Дикари, ведомые сумасшедшим!

Он поцеловал Лизу в макушку.

- Точнее нет определения. Европа явила нам подлинную личину, – снова пошёл вкруг обеденного стола, приговаривая, - ничего, ничего! Наши солдатики поют: и в Париже будут знать, как умеем мы отмщать!

Елизавета перекрестилась.

- Бог поможет нашим войскам дойти до Парижа. Однако, мы не уподобимся европейским варварам. Князь Кутузов, как человек глубоко верующий, не допустит опустошительного разграбления.

- Михайло Илларионович любимец Суворова, ученик генералиссимуса, человек достойнейший в высшей степени. Кутузов беспощаден лишь на бранном поле. Уверен, Светлейший не позволит русскому воинству запятнать честь мародёрством да насилием.

- Господь просветит, укрепит от гнева.

Александр оживился:

- Лиза, при всех бедах и несчастиях в Москве о явных чудесах рассказывают. Покидая город, французы пытались стереть Кремль с лица земли.

- Дикари. Мало им пожаров да грабежей…

- Послушай, сестра, послушай! Арсенал взлетел на воздух. Рухнула часть стены у Никольских ворот. Обрушился шатёр башни, пострадали проездные ворота, однако часть четверика с надвратной иконой Николы Можайского осталась невредимой. Вообрази, уцелел не только образ, но и стекло, и фонарь, где находилась лампада!

Широко раскрыв заблестевшие глаза, Елизавета прикусила губы, перекрестилась. Брат в порыве приложил руку к груди и продолжил:

- Не менее твоего поразился, когда слушал Санечку. Грешен. Сомневался, переспрашивал. Сестрёнка божилась, что Александр Михайлович сам всё видел, в деталях описал, как не мог оторваться от чудесного зрелища.

Молитвенно крестясь, Елизавета засветилась восхищением, будто воочию увидела икону.

- Чудо! Чудо, Сашенька! Господь неустанно посылает нам добрые знамения. Верую, Кремль восстанет. Из пепла возродится Москва. Отстроится родной город. Как прежде расцветут в садах яблони, а на бульварах – сирень да липы…

В то время, когда у Елизаветы Алексеевны гостил брат, произошли события, взбудоражившие Пензенскую губернию.

Поутру 15 декабря из уезда прискакал нарочный. Александр Алексеевич принял почту, вскрыл письмо и поспешил в гостиную, где сестра сидела за рукоделием.

- Лиза, Лиза! Вот новости. Сердце чувствовало, добром не утихнут нелепые слухи!

- Что за слухи, Саша? – она уронила шитьё и, крестясь, встала навстречу, - с кем из наших случилось?

Раздосадованный на своё опрометчивое замечание, Александр поднял рукоделие, усадил сестру на диванчик.

- Не тревожься. Прости за горячность. Дело совершенно не коснулось кого-либо из наших родных.

Охнула, осеняя себя крестом.

- Саша, право, сердце оборвалось. Что произошло?

- Не полошись, Лизонька. В Инсаре ополчение восстало. Взбунтовался третий пехотный полк. Усмиряли войсками.

- Бунт?! Когда случилось?

- Девятого. На следующий день в Саранске вышел из повиновения пехотный полк. Описывают, офицеров арестовали, жестоко избили. Когда до губернии дошло, командующий округом генерал Толстой прислал Борисоглебских драгун да егерей для усмирения восставших ратников. Те сдались, не сопротивляясь.

- Слава Богу, без кровопролития обошлось.

- Кровь всё же пролилась. Есть покалеченные офицеры. Многие жители вынужденно покинули город. Три дня уездным центром владели ратники. Вообрази, что учинили! Офицеров бросили в тюрьму, воздвигли три виселицы, объявили, что перевешают пленённых. Не успели, к счастью.

- Воистину счастье. Спаси и сохрани, спаси и сохрани! Полстраны согнано с родных мест, обездолено французским супостатом, а тут свои же, русские увечат русских да казнить обещают. Нехристи, Бога не боящиеся!

- Восставшие не сопротивлялись регулярным войскам. Зачинщиков повязали в одночасье. Суд вершили по всей строгости военного времени. Вот, дословно: более трёхсот человек наказаны розгами, увезены в дальнюю ссылку. Остальных приводят к присяге, готовят к отправлению в поход.

Елизавета Алексеевна скорбно перекрестилась:

- Ох, горе горькое. Господи, прости дурных, тёмных людей! Охрани, Богородица, пошли выздоровления невинно пострадавшим, укрепи напуганных… Саша, указано, кто подстрекал, кого осудили? Нет ли моих среди бунтовщиков?

- Взгляни на список. Хотя, полагаю, твоих ратников[i] там быть не должно. Твои в Пензу отправлены. В губернии всё спокойно, слава Богу.

Вздохнув, Елизавета вновь осенила себя крестом и с трепетом пересмотрела бумаги.

- Нет. Нет, всё чужие фамилии. Моих нет! Избавил Господь от великого стыда, - она обмахнулась платочком, повздыхала. Позвонила в колокольчик и велела горничной подать чай с душицей и ромашкой.

- От волнения горло пересохло. Саша, приказать для тебя вина?

- Благодарю, вина не нужно. Составлю тебе компанию, с удовольствием выпью чашечку травяного.

Расторопные служанки мигом сервировали чайный столик нарядной скатертью, дорогим фарфором и серебром. Подали домашнее варенье, арсеньевское печенье, мёд, цукаты и орехи. По традиции хозяйка сама разливала из чайничка, сама ухаживала за братом.

Вдруг вспомнила:

- Саша, ты поминал какие-то слухи. Мы здесь живём тихо, мыши - мышами, ничегошеньки не ведаем.

Александр Алексеевич вернул блюдце с чашечкой на столик и взял сестру за руку.

- По приезду не рассказал. Беспокоить лишний раз не хотелось.

- Теперь-то что утаивать.

- Изволь. 26 октября проводили к театру военных действий князя Тенишева с ополчением. Губернатор призвал меня помочь разобрать дела. Тогда же дошли слухи, что в соседней Пензенской губернии по тамошнему ополчению, ещё не приведённому к присяге, распространяются подозрения, будто бы офицеры скрывают от ратников тайный Государев указ, скреплённый специальной золотой печатью.

- Что за тайный указ?

- Не было, и нет никакого указа. Народ наш любит сказки измышлять. Новая сказка повествует: присягнувших ополченцев по окончании войны уже не вернут к прежним хозяевам, объявят свободными.

Елизавета Алексеевна возмущённо хмыкнула:

- Глупость, какая! С чего вдруг?

- Молва, не имеющая под собой никакой почвы. Не бери в голову. Тем не менее, сие встревожило. В народе брожение пошло, - жди, где-то крышку сорвёт. Собственно говоря, те слухи поторопили меня в Яковлево. Опасался за тебя да за Машу. Вы, мои дорогие, вдали от всех.

Елизавета облечено вздохнула и улыбнулась, заключив сильную братскую руку в свои ладони:

- Сашенька, голубчик, у меня мужики надёжные, работящие. А кто трудится, тот живёт в достатке, недовольств не имеет. Разумею, всякому событию причины есть. Просвети, отчего восстание произошло.

- Земля, как водится, слухами полнится. Полагаю, инсарские прознали, что симбирские выдвинулись из губернии. Кто-то что-то сболтнул, ну и забурлило. Возможно, сыграли пагубную роль и тривиальные бытовые причины. Что греха таить, нередки воры средь ополченского начальства. Лично довелось разбираться со стяжателями.

- Да, скудное обеспечение – повод для недовольства. Разволновавшись, пропустила важное в твоём рассказе, потому в толк не возьму, что добивались бунтовщики?

- Известно, наши армии препровождают французов к западным границам. Запаниковали мужички, что без них с Бонапартом управятся да распустят ополчение за ненадобностью. Обвинили офицеров, дескать, те намеренно тянут с присягой, скрывают от народа чудесную освободительную грамоту с золотой печатью. Чехарда, творящаяся в непросвещённых умах, выплеснулась наружу.

- Бедные, тёмные люди. Ждали милости от царя-батюшки и сами же попрали законную власть.

- По всему видно: наболело. Что ж, Лиза, не все наши помещики дают крестьянам зарабатывать, укреплять своё малое хозяйство. Многие, очень многие держат людей за скот, более того, издеваются всячески, потому бунтует народ. Русский мужик терпелив, но ежели дубину возьмёт – не стой на пути.

- Терпелив. Слава Богу, миновало! Саша, Франц Иванович Загорский служил в Москве перед оставлением. Очень переживаю за нашего доктора. С осени от него ни слуху, ни духу.

- Франц в армии?

- Возможно. Хотя доподлинно ничего не известно. Ещё в начале войны, как только до нас дошли первые известия о нашествии, доктор собрался в один день, уехал в Москву, чтоб быть ближе к фронту, чтоб врачевать. Поступил в Голицынскую больницу. По благотворительным делам в августе Саша бывала на Калужской, виделась с Францем. Сестрёнка призналась, Франц убедил покинуть Москву. Она привезла от доктора записку, полную желания быть в армии. С тех пор – тишина. Столько всего произошло, столько дней минуло. Жив ли Франц Иванович, не ведаю.

- Будем надеяться… Раненых множество. У доктора не достаёт ни сил, ни времени, чтоб писать. И армия в постоянном движении, и почта могла затеряться. Не горюй, Лиза, Франц объявится.

Она кивнула. В задумчивости поднялась, бесцельно обошла чайный столик, прошла к окну, вернулась. Ведомая желанием обрести осязаемую опору, со спины возложила руки на братские плечи.

- За годы, что мы живём в Яковлево, я свыклась с присутствием Франца. Раз в две недели, случалось и чаще, он непременно бывал у нас. Теперь же остро ощущаю отсутствие доброго доктора. Машенька недавно простудилась, я растерялась совершенно. Да что говорить, Франц Иванович нужен нам не только в качестве искусного лекаря. Франц был нам преданным, надёжным другом, - вдруг встрепенулась, руки вскинула, схватилась за голову, – ах! С дурного языка сорвалось: был! Франц есть, Франц наш друг! – перекрестилась на образа, нашёптывая, - Пресвятая Богородица, охрани раба твоего Феодора от бед и несчастий! Спаси и сохрани, Христе Боже…

Александр участливо поддержал:

- Спаси и сохрани. Помню, покойный Михаил Васильевич как-то обмолвился: Франц вытащил тебя с того света. Полагаю, твой супруг заслуженно почитал доктора за брата.

Вздохнув, Елизавета Алексеевна присела за стол:

- Не единожды Франц Иванович возвращал меня к жизни. Он и Михаилу жизнь продлил. Три года продлил моё счастье.

- Имел честь получать лечение от доктора Загорского. Тебе известно, сколь лет я мучился. Хромота приуменьшилась, благодаря мазям, составленным Францем, да развивающим упражнениям, какие он предложил. Дай, Бог, доброго здоровья врачевателю!

- Всякий раз поминаю Феодора, когда молюсь за братьев. Равно как и покойный Мишель, не отделяю Франца от родных.

- Достоин. Верь, Лизонька, доктор вернётся! – чтоб отвлечь сестру от грустных мыслей, Александр Алексеевич решил сменить тему разговора. Он улыбнулся, призывая жестом и добродушным взглядом: - Преклонись-ка, голубушка, дай шепнуть секретик.

Удивлённая Елизавета Алексеевна подалась ближе, облокотившись о стол.

С подчёркнутой уверенностью в тихом голосе брат сообщил:

- Война в скорости закончится. Вёрнётся Франц Иванович и ещё твоих внуков выведет на Свет Божий. Осмотрит новорожденных с превеликим вниманием. Как семейный целитель, станет опекать.

Не скрывая смущённую улыбку, сестра дотянулась и поцеловала брата в щёку:

- Ох, Саша! Куда как славно было бы! Только рановато Машеньке замуж, она совсем ещё девочка.

- Племянница уж невообразимо мила. Не заметишь, зима пролетит, и расцветёт по весне наша боярышня, заневестится.

- До весны ещё дожить надобно, декабрь на дворе.

- Доживём, Бог поможет. Лизонька, поедемте со мною в Симбирск, мои девочки обрадуются вам. Машенька развеется, ты малютку-племянницу увидишь. Право, не стоит затворницами коротать праздники. Пора Марию Михайловну выводить в общество.

В одном этом соглашаясь с братом, Елизавета Алексеевна всё же отказалась от поездки. Она желала отвести третью годину со дня смерти мужа рядом с его могилой.

- Сашенька, летом мы непременно приедем к вам на Волгу. Подгадаем к именинам малютки Марьюшки. Не обессудь, тебе известно, с недавних пор новогоднее веселье мне не по сердцу.

За день до отъезда Александра Алексеевича в Яковлево доставили письмо Натальи Алексеевны, в каком она приглашала сестру с племянницей и сообщала, что ожидается приезд брата Аркадия. В Пензе Аркадий Алексеевич намеревался сделать предложение Вере Николаевне дочери адмирала Мордвинова.

Добрые вести подвигли Елизавету отправить дочь к сестре. Она обратилась к Александру с просьбой сопроводить племянницу. Дядюшка радостно согласился.

Блеснув глазками, сдерживая рвущиеся наружу восторги, Мария осторожно спросила:

- Маменька, как же ты одна останешься?

- Вовсе не одна, дом полон слуг. Не заботься, поезжай, милая. Наталья Алексеевна ожидает нас давно. Мы вынужденно откладывали поездку из-за твоей болезни, и вот дождались очередного приглашения. Право, не хочется обижать сестрицу. К тому же, сватовство намечается. Тебе будет интересно увидеть хлопоты в семье жениха. Твой дедушка великий выдумщик. Напишу письмо, какое ты передашь тётушке, а на словах заверишь: я непременно приеду сразу после Нового года. Надеюсь, Аркадий Алексеевич дождётся. Очень хочется увидеть брата и поздравить с обручением.

Полагая дело совершенно решённым, ни Александр, ни Елизавета не сомневались: Аркаша получит согласие на брак.

[1] Фр. Европейская цивилизация

[i] По документам РГВИА ф 395, оп. 311, 311\240 №43, №42, опубликованным в научно-публикаторском журнале: Вопросы биографии М.Ю. Лермонтова №3. – М., 2008. - 201-209 с.. В списках ратников, представленных от пензенского губернатора в Инспекторский департамент военного министерства 30 июля 1814 года, значится: Е.А. Арсеньева, имея 469 душ мужского пола, выставила в ополчение 30 человек, дочь её девица М.М. Арсеньева выставила 1 человека. Возрастом от 17-20 лет: 14 человек; возрастом от 21-25 года: 9 человек; возрастом от 26-35 лет: 6 человек; возрастом от 36 до 40 лет: 3 человека; возрастом 45 лет: 1 человека. Подавляющее большинство мужиков были холосты и не имели потомства. Вывод: помещица Арсеньева не уклонялась от гражданского обязательства, по чести и совести выделила здоровых крестьян на ополчение. На тот момент тульские помещики Лермонтовы имели 120 душ мужского пола, но уклонились от общей патриотической обязанности, наложенной императором на дворянское сословие, и не принесли на алтарь Отечества своих крестьян. Тем самым сформировали негативное к себе отношение благородного общества.

Глава 3.1 Отголоски уходящей войны

Проводив Александра Алексеевича и дочь, Елизавета осталась наедине с ожиданиями скорбной годовщины и всё чаще поминала доктора Загорского. Всякий день она твердила объяснения брата по поводу отсутствия писем от Франца Ивановича, однако неоспоримые факты не умоляли тревоги. Беспокойные предчувствия множились с каждым днём. Елизавета отчаянно гнала от себя дурные мысли, отчего хрупкая надежда едва теплилась: доктор жив, и в преддверии Рождества непременно напишет. Время шло, а среди многочисленных почтовых отправлений, привозимых нарочным, не было ни единого конверта с лекарской печатью.

Впрочем, Елизавете Арсеньевой не подобало роптать. Мало кто в беспощадную годину мог похвастаться, что родные живы, что три брата-героя, как богатыри, хранимые Богом, уж выдворили вражьи силы за российские пределы. Совсем тем, праздничная почта доставила много радостных минут. Сёстры сообщали добрые вести. Позабавили письма из армии, в каких братья, не сговариваясь, пересказывали новости друг о друге, скромно умалчивая о личных заслугах.

Чудесным подарком к Рождеству стало известие о нежданном отпуске Афанасия. В первых строках младший из Столыпиных заботливо успокаивал сестру: «…Лизочка, новых ранений нет, Бог миловал. С начала войны ни царапинки не прибавилось. Старая рана немного растревожилась, надобно подлечиться…» Далее говорилось, что он находится теперь в Петербурге, где проходит краткий курс лечения в госпитале, а через день намерен отбыть в Пензу, потому как пожалован длительным отпуском для поправления здоровья. С присущей обстоятельностью, Афанасий повествовал, за какие боевые заслуги брату Дмитрию вручён очередной орден. О своих же наградах умолчал, скромно помянув о благодарности от командира.

Елизавета была поражена письмом от Дмитрия Алексеевича. Митя посвятил эпистолу старшему Николаю и младшему Афанасию. С гордостью сообщил сестре, что подполковник Ямбургского уланского полка Николай Столыпин в октябре произведён в полковники, двумя неделями позже он отличился в сражении под Витебском и представлен генералом Витгенштейном к ордену Святого Георгия 4-ой степени. В необычайно теплых выражениях Дмитрий вознёс хвалу самому младшему, отметив, что Афоня сражался под Москвою, как лев. Засим получил повышение в звании и награждён золотой шпагой «За храбрость». При всём том, Дмитрий Алексеевич вскользь упомянул о себе.

В том же духе было выдержано письмо от Николая, которое пришло позже остальных. Николай Алексеевич повествовал исключительно о заслугах братьев Афанасия и Дмитрия.

Со слезами умиления Лиза бережно разложила на столе три послания, много раз перечитала, не переставая восторгаться. Сестринская нежность перемешалась с гордостью:

- Братья. Братья во всём. Родные, славные витязи, защитники наши. И скромники! Даже пишут одинаково, исключительно друг о друге. Что дивлюсь!? С малолетства таковы. Война явила истинную братскую любовь. Приеду к батюшке, непременно также разложу листы, пусть поразится схожестью благородных характеров, пусть порадуется на сынов, богатырей земли русской…

***

Накануне великого праздника щедрые рождественские снегопады добавили пышности белому покрову, укрывшему траурные следы осенних баталий: воинские погосты, залитые кровью поля, деревенские и городские пепелища.

Меж тем, города весьма скоро очнулись, задышали. Несмотря на студёное время года, в древнюю столицу хлынул живительный людской поток. Вскоре в опалённой Москве не осталось ни единого свободного места, мало-мальски пригодного для жилья. Словно по мановению волшебной палочки открывались лавки, мастерские, возрождалась торговля и ремесленные производства, к Рождеству стали регулярно выходить «Московские ведомости». Однако, многие беженцы оставались в провинции в ожидании весны. Согнанные с родных мест как-то, где-то обустроились, свыклись с тяготами, с лишениями и были безмерно счастливы освобождению России от иноземных пришельцев.

Что же сталось с тем, кто привлёк множество европейских солдат и внушил, будто деяния «великой» армии во благо прозябающему в крепостничестве, невежественному русскому народу? Звезда Наполеона устала. Свет Фортуны померк, освещая тернистый путь к Москве. Иссякла вера в победу французского оружия. Право, так полагали сами французы, для которых именование «Berezina»[1] на века отпечаталось в национальной памяти, стало нарицательным значением полного краха, поражения и разгрома.

Факты неумолимы: ни одна из губерний, пройденных бонапартовой ордой, не была покорена; не нашлось самой захудалой деревеньки, где всеевропейского императора встретили бы победителем. Прокатившись по пепелищам от Немана до Москва-реки, Наполеон не получил ни единого ключа от попранных городов, не добился в России привычного европейского успеха и более того, начал опасаться внезапных событий, какие способны изменить политический климат Франции.

Предчувствия не обманули: некий генерал-республиканец сбежал из тюрьмы, составил заговор и на два часа переполошил парижскую властную верхушку. Так или иначе, Наполеон развернул оглобли императорской кибитки по направлению к Парижу. Как когда-то в Египте, венценосный стратег покидал остатки своих войск, прикрываясь необходимостью возвращения в столицу.

Кутаясь в шубу, Бонапарт всю дорогу прибывал в саркастическом настроении. Находясь под сильным впечатлением от курьёзной попытки свержения власти, он много говорил, часто упоминая причины краха русской компании. Во главу угла неудач император ставил непредсказуемый российский климат.

Как должно быть трудно признавать заблуждения и промахи самоуверенному, полному амбиций баловню судьбы? Тем не менее, признал. Слишком долгое пребывание в Москве стало роковой ошибкой, равно как и само решение войти в пределы исконно русских территорий.

Война имеет множество личин и ужасна во всех проявлениях. На последнем издыхании кровожадная простирает мертвенную паутину на судьбы многих людей, многих поколений. Тяжкие путы войны никогда не отпускают израненные сердца.

Не ведая о судьбе доктора Загорского, Елизавета Алексеевна надеялась, что он подаст о себе весточку. Подходил к концу март. Всякое утро солнце пробуждало капель, играло на прозрачных струнах звенящие гимны. Под ту весеннюю музыку оживала земля, а в нынешний год возвращалась на круги своя и мирная жизнь. Только от любезного друга семьи Арсеньевых не было ни слуху, ни духу. Словно без вести пропал.

Елизавета несколько раз заходила в Никольскую церковь с намерениями заказать по Францу, крещённому Фёдором, поминальную службу, но не находила в себе сил и упорно ставила свечи во здравие. Молилась за доктора, хотя уж без всякой надежды увидеть его живым.

Накануне Вербного Воскресенья в тихое Яковлево пожаловал гость.

Когда коляска подкатила к дому, хозяйка и дочь готовились к вечерней литургии, складывали в букеты опушенные ивовые веточки. Услышав звон бубенчика да шум подъезжающего экипажа, Елизавета Алексеевна подошла к окну и с радостью узнала в кучере слугу доктора Загорского.

- Машенька, Франц Иванович вернулся! Слава Богу, слава Богу… – она накинула шаль и поспешила навстречу.

Пройдя через веранду, мужчина вошёл в дом.

Будучи в боковом коридоре, ведущем в прихожую, Елизавета не услышала комплиментов Франца, которыми он всякий раз осыпал встречающих служанок. Под высоким потолком, меж колонн звучал незнакомый голос. Хозяйка невольно замедлила шаг, сознавая, что визитёр говорит с акцентом. В голове мелькнуло: Франц привёз иностранца. Но почему не слышно доктора? Сомнение кольнуло грудь. Елизавета Алексеевна остановилась у арки, уняла частое сердцебиение, сосредоточила внимание на разговоре. Уверившись, что незнакомец занят собой, она выскользнула из бокового коридора. Укрытием послужили колонны да разлапистые финиковые пальмы, росшие в керамических вазонах. Странное любопытство возобладало над рассудительностью. Благородная дома, уважаемая помещица, таясь, выглядывала из-за жёстких листьев. Зоркие глаза рассмотрели худого человека среднего роста с коротко остриженными седоватыми волосами. Возле него суетилась услужливая Анка. Более никого не было.

«Ах, Бог мой! Ведь на козлах сидел Семён, потому кинулась встречать. Стою тут, прячусь. Ах, глупо…», - досадуя на горячность, покусывая край батистового платочка, она снова выглянула, чтоб лучше рассмотреть иностранца.

Визитёр не мог видеть хозяйку за тенью пальм, за лёгкой колоннадой, определяющей овальную прихожую. Мельком оглядев уютное помещение, он отдал шляпу подошедшей Анне и принялся разматывать длинный шарф, что-то поясняя и благодаря.

Елизавета отметила про себя: приезжий как-то неуклюже снимает дорожный плащ. Разглядевши наполовину пустой левый рукав, она устыдилась: господи, инвалид.

Улетучилась мимолётная весёлость, предвосхищающая встречу с добрым другом, неприятный холодок пробежал по членам, кончики пальцев остыли. Возвращалась прежняя тревога. Ко всему прочему хозяйка не могла выйти к незнакомцу запросто, как всякий раз выходила навстречу отцу, родным братьям, сёстрам и Францу Ивановичу.

Тем временем, по противоположному проходу спешил порученец. Елизавета Алексеевна указала жестом, чтоб Максим встречал гостя. Сама вернулась в коридор. Стоя в укрытии, она гадала, кто посетил её дом.

Тщательно оправившись перед зеркалом, иностранец развернулся к подошедшему.

- Здравствуйте, любезный пан. Пани Анна сказал, пани Элизабет Арсеньев изволит быть дом. Прошу вас, доложить пани Элизабет.

Дивясь мягкому европейскому акценту и вежливому обращению, Максим Иванович почтительно склонил голову:

- И вам здравствовать, ваше благородие. Каким званием прикажете доложить? Из каких краёв будете?

Гость машинально тронул пустой рукав, смутившись, опустил здоровую руку и громко представился:

- Доктор Алеш Кожак. Из Москва. Иметь честь, иметь пакет, – замолчал, кашлянул в сжатый кулак и уже тише уточнил, - последний воля покойный доктор Загорский.

Всегда сдержанный порученец с досады пристукнул себя по бокам, охнул, перекрестился:

- Знать-то, помер наш Франц Иванович! Царствие Небесное, Царствие Небесное! Ох-ох, добрый был человек. Барыня Елизавета Алексеевна надеялась, молилась, – прижавши руку к груди, он поклонился в пояс, - простите, Христа ради. Ваше благородие, милости просим в гостиную. Немедля извещу барыню. Загорюет Елизавета Алексеевна. Ох, загорюет…

Напрасно Максим судорожно выдумывал, как объявить о свершившемся. Хозяйка услышала и бессознательно прикусила край платка вместе с указательным пальцем: «По последней воле покойного, по последней воле покойного…» Много раз повторила про себя горькую фразу, медленно сознавая: Франц умер.

Перед глазами поплыли жёлтые круги. Опасаясь упасть, Елизавета вжалась в стену, зажмурилась, закусила губы, чтоб не вскрикнуть. Крупные слёзы покатились по горячим щекам. Сотрясаясь всем телом, она беззвучно плакала и твердила: «Умер, умер...»

Меж тем, не ведая о случившемся, Мария Михайловна радовалась приезду доктора. Она придирчиво оглядела себя, поправила косу, аккуратно перевязала бант и устремилась поздороваться с дорогим Францем Ивановичем. Машенька не сомневалась, её ждёт какой-нибудь милый подарочек. После столь долгого отсутствия дядя Франц непременно что-нибудь да презентует.

Кружась и подпрыгивая, Машенька выскочила в коридор и замерла при виде матушки, прислонившейся к стене. Тем моментом чуткие ушки уловили тихое всхлипывание. Девочка догадалась: случилось ужасное. Подбежала, уткнулась в плечо.

Елизавета молча погладила дочку, поцеловала в лоб и повела вглубь дома. Пока они брели по коридору - не вымолвили ни слова. Мать глубоко вздыхала. Чувствительная девочка жалась к ней, глотая солёную влагу. В кабинете покойного Михаила Васильевича, какой по сей день именовался «папенькин кабинет», они присели на диванчик и в скорбном единении вспоминали доктора. Осторожный стук нарушил тихое поминовение.

Елизавета Алексеевна отозвалась дрогнувшим голосом:

- Входи, Максим, входи...

- Барыня… - слуга запнулся на полуслове, увидев, что обе хозяйки в слезах, - простите! Там…

- Не трудись, – она прерывисто вздохнула, рассеянно комкая мокрый платок, - слышала, приехал доктор. Доктор приехал. Из Москвы. Доктор…, имя совершенно вылетело из головы.

Неосознанно тронув мочку уха, Максим затеребил ворот рубашки:

- Алеш Кожак, барыня.

Она согласно качнула головой и задумчиво повторила:

- Алеш. Конечно, Алеш. Как могла забыть? Михаил Васильевич часто упоминал чешского друга Франца Ивановича.

Стараясь разговорить опечаленную хозяйку, порученец осторожно заметил:

- Алеш-то, вроде иноземное имя, а схоже с нашим Алексеем.

- Схоже…

- Вас чудно величает: пани. Ещё имя коверкает.

- Не суди. Иностранец. На его языке пани равно нашему обращению госпожа.

- Простите. У него письмо к вам.

- Слышала. И траурную весть слышала.

- Простите… - Максим виновато опустил голову.

Елизавета Алексеевна промокнула вновь увлажнившиеся глаза и спросила:

- Ты проводил доктора в гостиную?

- Проводил, барыня. Дожидается. Ихние вещи я велел отнесть в комнату, в ту комнату, где…

Хозяйка одобрительно завершила фразу порученца:

- В комнату нашего доктора. Хорошо распорядился. Алеш Кожак – давний друг Франца Ивановича, - закусила на мгновенье губы. Унимая всхлипывание молитвенным обращением, перекрестилась и тихо продолжила: - Друг нашего доброго, теперь уж покойного доктора. Когда-то они учились в Праге. Такому гостю место в комнате Франца Ивановича. Передай доктору Кожак: я приму его через несколько минут.

Поклонившись, порученец двинулся к выходу. Меж тем, Елизавета Алексеевна преодолела скорбное оцепенение.

- Максим Иванович! Задержись, прошу тебя. Скажи Дарье, чтоб немедля принесла воды умыться и чистый платочек, - оценивающе оглядела яркую кашемировую шаль, - не к месту. Пусть захватит тёмно-синий шарф. Потом зайди на кухню, распорядись, чтоб в столовой накрыли стол, дабы гость отобедал с дороги.

- Пост. Чего прикажете подавать?

- Полагаю, наш гость католик. Будем угощать разносолами. Пока можно подать вина и закусок. Нениле скажи, к тому горячему, что уж готово, чтоб пожарила мясо на вертеле, как Франц Иванович любил, да суп грибной в горшочке. Непременно со сливками.

Чёткие распоряжения приятствовали слуху Максима: свыклась барыня, озаботилась приёмом гостя и, слава Богу, плакать не станет! Дабы скрыть удовольствие, он намеренно закашлялся, тут же извинился и заверил:

- До мелочи исполню, барыня! Будьте покойны.

Обратившись к дочери, Елизавета Алексеевна вздохнула:

- Что ж, Машенька, станем привыкать жить без Франца Ивановича, - осенила себя крестом, - Царствие Небесное... Наш папенька почитал доктора за брата.

Маша согласилась:

- Дядя Франц, Дядя Франц наш сердечный доктор. Почти родной дядюшка, иначе не воспринимала.

- Полагаю, наш гость знает обстоятельства смерти Франца Ивановича. Прочту письмо, поговорю с господином Алешем. Чувствую, разговор будет тягостным, долгим. Не выходи, пока не пришлю за тобой. Стану просить доктора погостить у нас. Он худой, прехудой. Сдаётся, не здоров. Ранение перенёс.

- Что с ним, матушка?

- Разглядела, левая рука отсутствует.

- Бедный. Должно быть, ему больно! Матушка, оставьте у нас господина Алеша для поправления здоровья. Стану отпаивать его травяными отварами. Погляжу в травнике, какие настои полезны при ранениях и отнятых конечностях.

Елизавета печально улыбнулась:

- Деточка, ведь Кожак доктором представился, наверняка знает, чем себя лечить. Насколько помню папенькины рассказы, Алеш Кожак учился с Францем Ивановичем на одном факультете.

- Наш доктор говорил, чтоб лечение имело успех, ему положено быть mixte[2].

- Любимая приговорка. Царствие небесное…

***

В ожидании хозяйки чешский врач огляделся. Убранство светлой гостиной было подобрано со вкусом и служило подлинно домашнему уюту. Тёплый цвет шпалер, зеркала в простенках, серебряные подсвечники и бра, персидский ковёр, изящная мебель, фортепиано, модный орнамент портьер, обрамляющих окна, та же шёлковая обивка на полукреслах, мягких скамеечках и диванах. Казалось, ничто не разнилось с обстановкой дома богатого европейского дворянина, вместе с тем, милые детали зримо отличали русскую гостиную. В восточном углу – зажжённая лампада перед строгим образом Спасителя и Богоматери; пара сверкающих изразцами печей заменяла традиционный камин; помимо шёлковых портьер, на окнах - чудесные кружевные тюли с невиданными птицами тонкой ручной работы; на консолях, чайном столике и столике для рукоделия – салфетки того же искусного плетения.

Окунувшись в тёплое семейное гнёздышко, иноземный гость немного отвлёкся от печальной миссии, вздохнул глубоко и прошёлся вдоль окон, где располагался настоящий зимний сад. В шахматном порядке выстроились напольные вазоны из глазурованной глины молочно-перламутрового оттенка, формой напоминающие огромные чашечки с необычно маленькими блюдцами. Придерживая пустой рукав, Алеш с интересом рассматривал разнообразные кустистые и древовидные растения. Он был не силён в ботанике и, кроме лечебных трав, толком не разбирался в дарах Флоры, но плющ и цветущие розовые кусты спутать с чем-либо сложно. Залюбовавшись нежно-розовыми, жёлто-кремовыми головками, не сразу заметил кресло с высокой спинкой и возле него маленький овальный столик на резной массивной ножке. Этой паре было отведено укромное место у окна, отгороженное от прочего пространства зелёной изгородью. Заинтересовавшись, пан Алеш осторожно раздвинул листья развесистого фикуса. По центру наборной столешницы блеснула серебряным ажуром красивая табакерка с вензелем на крышечке. Доктор вспомнил кириллицу и заключил про себя: «Вензель покойного хозяина. Его любимое кресло и столик. Франц часто говорил, пани вдова ревностно сохраняет память о супруге…»

Шум распахивающихся дверей отвлёк от размышлений. Кожак развернулся и вытянулся. Шёлковый шелест заполнил гостиную, как полнит бокал умело разливаемое игристое. Удивительно, но в приятном смешении звуков он вовсе не распознал шаги. Высокая статная дама будто парила, не касаясь паркета. Платье в пол не позволяло разувериться в её чудесной поступи. На ум визитёра пришло: царская стать, царская походка.

Чуть коверкая русские слова, он отрекомендовался по-военному чётко и вручил письмо, осторожно оправдываясь, что его приезд - последнее волеизъявление доктора Загорского, и не исполнить просьбу близкого друга он не мог.

Елизавета со сдержанным трепетом приняла конверт, бережно разгладила знакомую лекарскую печать.

- Благодарю, господин Кожак, – она присела на диван и любезным жестом указала гостю на полукресло, стоящее рядом. С трудом преодолевая напряжение голосовых связок, молвила: - Прошу, присаживайтесь. В ногах правды нет.

Он почтенно поклонился и занял предложенное место.

Невозмутимая хозяйка продолжила:

- В столь тревожное время вы проделали длинный путь. Безмерно благодарна. Для вас приготовлена комната, где всякий раз любил останавливаться Франц Иванович. Надеюсь, она понравится и вам. Мои слуги в вашем распоряжении. Рада принимать вас у себя…

Вернулось изначальное волнение, с каким пан Кожак вошёл в дом Арсеньевых. Всю дорогу в Яковлево его воображение рисовало неотразимую красавицу, ведь Франц вздыхал по этой даме. Теперь Алеш составил первое впечатление о русской помещице: «Поступь величава, фигура стройна. Лицо обыкновенное. Крупные черты простят. Но что-то притягивает. Глаза большие серо-синие. В глубине блистает: то ли утренняя звезда, то ли горючая слеза. Открытые глаза придают лицу благородный шарм…»

Елизавета не замечала цепкого взгляда. Когда она говорила, смотрела прямо на собеседника, но была, что называется вся в себе. Замерла, чтоб сдержать слёзы, и лишь самовольные пальцы бесцельно перебирали конверт.

Неожиданно для Алеша из грудных глубин пани вырвался сдавленный, молящий полушепот:

- Простите, господин Кожак. Слукавила. Если бы…, если бы вы приехали с Францем, пробудили бы беспредельную радость. Но вы привезли лишь бумагу. Простите, вы доставили письмо от родного человека. Последнее письмо. Сие горько. Очень, очень горько.

Алеш напрягся, переваривая услышанное.

Хозяйка, потупила взор. Досадуя на свою слабость, на горячность, качнула головой:

- Простите. Должно быть, моё заявление кажется вам невежливым. Даже резким.

- Нет, нет, досточтимый пани! Кожак ваш слуга. Ваш слуга понимать. Ваш слуга много лет знаком семья Арсеньев. Франц писать, Франц обрёл брат в лице Михаил Арсеньев. Ваш слуга дерзнул приехать к сестре Франц, без предварительных уведомлений, без дозволений пани Элизабет.

Не просто внимать речи с мягким шикающим акцентом и путаными окончаниями, однако Елизавета сосредоточилась.

- Церемонии были бы лишними. Вы поступили верно, – она вздохнула, помолчала. - Истинная правда, мы с покойным Михайло Васильевичем почитали Франца Загорского родным человеком. По сей день тёплое отношение неизменно.

- Светлейший пани Элизабет, если желать читать уединённо, не сметь держать. Готов удалиться, як вы изволить говорить, без церемоний.

- Останьтесь. Прежде, чем прочесть, хотела бы знать, что произошло с Францем после оставления Москвы. Всё, без украшательств и недомолвок. Прошу вас, господин Кожак, откройте, как умер наш дорогой брат…

Чешское имя Алеш Кожак возникло на страницах повествования благодаря уникальным способностям Франца Загорского, который, будучи студентом Карлова университета, избавил друга от смертного греха самоубийства в духе модного в ту пору «бедняги Вертера». По окончании университетского курса Алеш и Франц разъехались. Последний осел в русской провинции. Алеш же путешествовал по Европе, бурлящей революциями, и достаточно успешно практиковал в разных городах, пока не угодил, заметим, не по своей воле, на службу к Наполеону. Чех Кожак был одним из врачевателей, мобилизованных в императорскую армию. Исполняя профессиональный долг, он выхаживал раненых, не испытывая симпатий к наполеоновским амбициям.

Давний друг Франц жил в России. Когда открылась русская компания, сердце Алеша воспротивилось. Решившись на отчаянный шаг, он попытался дезертировать. Увы, неудачно. От жестокого наказания отвело великодушие главного хирурга Доминика Ларей. Доктор Кожак множество раз ассистировал известному французскому оператору. Зная цену умелому чеху, Ларей взял его под своё покровительство, предоставив возможность служить в амбулансе. Само по себе это явилось небольшой милостью. Так называемые «летучие амбулансы» представляли род передвижных отрядов для оказания первой медицинской помощи непосредственно на поле боя и для последующей эвакуации раненых. Организованные по инициативе Ларей походные лазареты состояли из доктора, двух помощников и медсестры. Как врачеватель с опытом и отменной репутацией, Кожак получил должность доктора. Принуждаемый железной волей императора, он переправил свой амбуланс через Неман вслед за авангардом маршала Даву. Чем дальше европейские армии углублялись в российские территории, тем острее Алеш чувствовал вину оккупанта. Участие в захватнической войне было противно романтической натуре, лишь облегчение страданий увечных солдат как-то смягчало угрызения совести.

Без единой царапины Алеш дошёл до Бородино. В начале сражения угодил под обстрел русских казаков. Раздробление лучевой кости привело к ампутации. Через неделю после успешной операции доктор Кожак чувствовал себя вполне сносно и вновь стал помогать раненым, благо, правая рука осталась невредимой. В опустевшей Москве он встретился с бывшим однокашником, неизменным другом Загорским.

Умирающий Франц более всего говорил о Елизавете и её семье. Притом ни разу не нарушил личное табу, не произнёс запретных слов. Без того чувствительному Алешу не стоило труда догадаться, кем была пани Элиза для бедного друга. В полузабытьи доктор Загорский вспоминал счастливые минуты жизни, проведённые в доме Михаила Арсеньева, и часто повторял одну фразу: «Миша, брат, я держу слово! Держу!» Очнувшись, он снова с теплотой вспоминал Лизу, Михаила, их дочурку и своего давно почившего батюшку. Франц поведал об уважаемом Алексее Емельяновиче, об его сыновьях, противостоящих Бонапарту.

По приезду в Чембар доктор Кожак услышал много лестных отзывов об Арсеньевых и Столыпиных. В Яковлево, в доме русской дворянки иностранный гость чувствовал себя неловко: не знал, как оправдаться, как побороть стыд перед столь благородной, столь патриотичной пани, почитающей за честь содействовать защите отечества. Меж тем, доктор Кожак считал ниже всякого достоинства умалчивать своё участие в войне на стороне Наполеона, потому искал случай открыть правду.

…Выполняя просьбу досточтимой хозяйки, Алеш начал рассказ:

- Не видеть Франц двадцать лет. Писать корреспонденций. Часто писать. Судьба. Наполеон мобилизовать ваш слуга. Принудить воевать родина Франц. Пречистая Дева Мария свидетельствовать: ваш слуга не желать! - он вдруг резко поднялся и, опустив повинную голову, присел на колено, – простить! Простить, мадам! Светлейший пани Арсеньев, ваш слуга невольно шёл с тем, кто нёс России война.

Елизавета не ожидала такого телодвижения, от смущения откачнулась к спинке дивана. Но проникаясь искренним порывом кающегося, выпрямилась и участливо тронула руку, придерживающую пустой рукав.

- Не надобно. Право, лишнее. Подымитесь, сударь, подымитесь. Верю, не ставлю в вину нашествие. Бонапарт – дьявол. Солдаты его армий – игрушки в руках нечестивца, с коим рано или поздно поквитается Всевышний. Прошу вас, господин Кожак, подымитесь.

- Благодарить, - он почтительно приник к её дрогнувшим пальцам.

Отвечая лёгким, ободряющим пожатием руки, Елизавета Алексеевна вновь указала на полукресло:

- Присядьте. Вижу и вы пострадали. Теперь, слава Богу, вырвались из подчинения всеевропейского мучителя, – печальная улыбка едва скользнула по ярко-розовым губам, - для нас вы друг нашего дорогого доктора. Мы не откажем вам в дружбе. Прошу, господин Кожак, Христа ради, рассказывайте о Франце.

Волнение гостя раскачивалось маятником, что не замедлило сказаться на его речи. Окончания слов путались чаще, фразы становились отрывистее.

- Рассказать. Прежде, позволить. Позволить заметить. Пани в точность, як описывать друг. Великодушный пани. Пани Элизабет, сметь просить: не говорить Алеш «господин». Ради Бог, говорить имя, як вы изволить звать слуга. Чужеземец просить милость. Чужеземец носить оружие на Богом охранённый земля. Франц звать родина Святой Русь.

Елизавета согласно прикрыла ресницы и благосклонно ответила:

- Извольте, сударь. Слушаю вас, Алеш, рассказывайте о нашем общем друге. И пожалуйста, не приукрашайте событий. Я готова выслушать всё, что случилось с доктором.

- Ваш слуга встречать Франц в Москва. В госпиталь оставлять лежачий русский солдат. Франц иметь ранение предплечье, несколько укол шпага. Пуля на вылет, не задеть кость. Рана не представлять опасность. Бровь подшить, прочие рассечения подшить. Хорошо подшить. Франц стоял, то говорить по-русски, стоял на своих двух. Франц мог покинуть Москва. Франц остаться служить лежачий солдат. Франц оказывать помощь. При Франц быть камердинер Семиён. Слуга помогать Франц. Хорошо помогать. Семиён ухаживать за тяжелый солдат. Под присмотр Франц менять повязки, бельё…

- Ах, Бог мой, ранение, рассечения, уколы. Значит, Франц Иванович всё же побывал в сражении! Мне доставили письмо, датированное двадцать первым августа, ещё до Бородино. Вы знаете, где доктора изранили?

- Франц участвовать бой, то по-русски… битва на реке. Вы изволить сказать Бородино. Так Франц поминать разрушенный село близь река Москва.

- Всё верно, господин Кожак, – она с жаром поправила себя. – Алеш, доктор Алеш. Бородино – маленькая деревушка. Прошу вас, сударь, рассказывайте.

Как послушный воспитанник, гость благодарно затряс головой. Смутился, помолчал. Сосредотачиваясь, помял пустой рукав, и продолжил:

- Франц быть на фронт с госпиталь, як ваш слуга. В далёкий молодость, в Прага присягать хранить вера... верность. Двадцать лет друг. Война хотеть делать Франц, Алеш враг! – он уронил голову. – Страх мой! Стыд мой! – порывисто прижал руку к груди и открыто взглянул на Лизавету, - клянусь, пани, клянусь Дева Мария. В злосчастный поход вспоминать Франц. Молить Деву хранить Франц. Встретить в госпиталь, як сумасшедший радовать: хвала Дева Мария! Франц жить, раны неопасный. Простить, мадам, много, многословий. На страшный война чувства ваш слуга - банальный пустяк. Простить…

Вникая в речь, теряющую чёткость, Елизавета слушала с напряжённым вниманием.

- Терзания ваши ничуть не пустяшны. Рассказывайте, Алеш, прошу вас, рассказывайте.

- Франц убеждать: быть случайный обстрел. Шутить. Франц всегда шутить. Ваш слуга чувствовать, Франц не хотеть говорить война. Мадам, обстрел – не подходящий определений. Пекло, мадам! Ад. Если преисподняя существовать, в тот день мы побывать в преисподняя. Ваш слуга оставить рука. Франц шутить, объяснять свой ранений: задеть шальной пуля, шальной французский шпажка. Разуметь, Франц шутить: русский отхватить твой рука, француз колоть малость, малость! Ваш слуга мучить совесть. Готов принять презрений. Добрый Франц хлопать мой плечо, сказать: брось из голова! То по-русски? Забыть! Лечить, помогать... Франц рыцарь, Франц щадить ваш слуга. Франц верить Алеш. Ваш слуга стать хорошо, стать птица. С друг Франц легко быть птица. В университет ваш слуга хорошо учить характер русский друг. Франц молчать, Франц скромный рыцарь. Быть пекло, видеть смерть, испытать. Франц уметь драться, уметь стрелять. Если Франц допустить ранение, Франц быть в ад.

Чешский врач вдруг умолк, неловко замялся, вспоминая что-то. Пытливо взглянул на хозяйку: как она переносит столь путаный рассказ. По всей видимости, Елизавета всё разумела и была потрясена, но держалась стойко. Она внимала откровениям, невольно покачивала головой, и с придыханием утирала прозрачные капельки, что текли и текли по разгорячённым щекам.

Когда гость замолчал, хозяйка громко вздохнула, соглашаясь:

- Франц Иванович стрелял метко, равно как и мой покойный муж. Оба не жаловали охоту, но в стрельбе упражнялись весьма часто и с удовольствием. Порой устраивали игры на шпагах. Право, словно мальчишки! – задумчиво улыбнулась, смахнув очередную слезинку, продолжила, - наш доктор мужественный человек. С начала войны истово рвался в бой. Из августовского послания стало известно, что Франца ни в коей мере не устраивало положение лекаря при тыловом лазарете, Франца тянуло в самое пекло.

- Ваш слуга знать, Франц носить дерзкий мысль: убить Наполеон.

- Наполеон? Ах, чему дивлюсь. Сие в характере Франца. Прошу вас, рассказывайте.

- Пожар. Огонь полыхать, Франц желать покинуть госпиталь, Франц говорить есть неотложный дело. Ваш слуга убеждать. Ваш слуга чувствовать, покидать госпиталь опасно. В Москва бродить толпа голодный, злой французский солдат. Чинить разбой, грабить, поджигать. Буря. Пожар. Бонапарт игнорировать разбой. Девиз Франц - делать. Франц взять клятва с ваш слуга. Беречь, лечить русский солдат, опекать Семиён. Друг Франц шутить: сам ощущать себя петух щипанный. Франц должный делать. Не сидеть - делать. Франц говорить ваш слуга: один рука есть, другой брать у Семиён. Мужик Семиён помогать. Франц уходить на рассвет.

- Пресвятая Богородица, что ж это за дело Франц Иванович придумал в оставленной Москве?

- Убить Наполеон. Франц сожалеть, не удача убить.

- Что же случилось?

- Через день Франц вернуть в госпиталь. Полужив, полугол, страшный ожог спина, лицо. Франц приносить маленький панночка, младенец два месяц.

Ошарашенная Елизавета Алексеевна почти вскрикнула:

- Боже! Обгорел! Спас ребёнка… – испугавшись собственного голоса, до боли прикусила губы.

- То так. Судить по тряпицы, родители панночка из разряда небогатый. Полагать, мать смотреть большой дом. Франц истекать кровь. Сестра-монахиня принять дитя. Ваш слуга желать перевязать Франц, наложить повязка горячий рана. Франц не позволить. Франц приказать смотреть дитя, приказать дать молоко. Добрый русский оставить коза. Франц знать, в госпиталь есть коза, есть молоко. Ваш слуга, монахиня смотреть дитя, – Алеш сжал кулак и пристукнул себя по колену, - не простить, не простить! Послушать Франц, оставить Франц, смотреть дитя. Панночка невредимый. Тогда Франц позволить смотреть ожог, – взволнованный гость замолчал, не смущаясь перед дамой, достал платок из кармана и утёр с лица проступившие слёзы. Глубоко вздохнул, – фантастик сила мышц, сила дух! Ваш слуга отвлечь Франц от мук, ваш слуга расспросить: кто дитя, чей дитя, где найти. Друг назвать панночка свой дочь. Ваш слуга накладывать повязка на ожог, на живой… Франц наблюдать: як монахиня производить гигиена, заворачивать дитя, кормить. Франц сила. Франц смотреть дитя, ласкать. Другой мужик выть, не терпеть. Франц терпеть, - Алеш опустил голову и выдохнул. - Франц прожить три день. Франц умер.

Елизавета Алексеевна уткнулась в платочек, поднялась на ноги.

- Простите… - отошла к иконам.

Несколько времени доктор Кожак собирался с мыслями. Обнаружив на чайном столике маленький колокольчик, хотел было позвонить, но, не смея мешать молитве, тихо вышел в коридор.

Максим Иванович был поблизости. Увидев гостя, он подошёл с поклоном:

- Чего прикажете, ваше благородие?

- Пани Элизабет расстроен. Тёплый вин успокоить. Подогреть вин, любезный Макс.

Порученец оживился, радуясь компетенции иноземца.

- Сделаю, барин! Рецепт-то известен!

Он поспешил на кухню, стараясь не производить шума до блеска начищенными сапогами.

Алеш вернулся в гостиную. Смиренно ожидал, когда Елизавета Алексеевна завершит моление. Не прошло и пяти минут, как Максим удивил иностранного господина небывалой расторопностью. Он явился с подносом, на котором стоял керамический кувшинчик, маленький чайничек, накрытый толстым стеганым колпаком и два фарфоровых бокала.

Поклонившись, шёпотом доложил:

- Извольте, ваше благородие. Вино тёплое. В чайнике запаренный шиповник с мёдом, корицей и душицею. Покойный Франц Иванович прописывал барыне. Надобно подождать маленько, аки настоится отвар, после смешать пополам с вином.

Доктор Кожак поблагодарил и отпустил слугу.

Меж тем, Елизавета Алексеевна продолжала молиться. Всхлипывая, утираясь намокшим платком, она читала поминание.

Алеш выждал, когда хозяйка обратиться к нему, проводил её к дивану, наполнил бокал и, встав на колено, подал.

- Прошу, пани Элизабет. Глинтвейн дать сила. Глинтвейн дать покой.

Елизавета отняла руки от заплаканного лица. Вид преклонённого доктора смутил. Из груди непроизвольно вырвался сиплый возглас. Застеснявшись нечленораздельного восклицания, она снова прикусила губы. Укоризненно покачивая головой, приняла бокал и махнула платочком в сторону кресла, указывая таким способом, чтоб гость не стоял перед нею в столь экстравагантной позе. Алеш поднялся. Прерывисто вздохнув, Елизавета отпила из бокала.

- Благодарю, доктор Алеш. Вкус знаком… Прошу об одном и даже настаиваю, чтоб вы не падали на колени. Право, лишнее, - она сделала ещё несколько глотков, промокнула глаза и спросила, – Алеш, вы хоронили Франца Ивановича?

- Як есть православный канон. Семиён отыскать русский пастор. Побитый, увечный. Ваш слуга делать помощь. Пастор вершить обряд. На третий день хоронить возле церковь Святой Дух. Простить. Ваш слуга плохо знать Москва, путать. Семиён точно знать место. Тело Франц Загорский у северный стена. Семиён делать большой крест. Ваш слуга отдать пастырь достаточный средства. Пастырь обещать ставить камень, писать имя доктор Загорский. Светлейший пани, Семиён доложить хорошо. Позволить звать Семиён.

Она согласно кивнула. Гость позвонил в колокольчик. Верный страж появился в дверях, когда серебряный звон ещё метался под потолком гостиной, отражаясь от глазури печных изразцов. Приметливый Максим устремил взгляд на заплаканную хозяйку и, поклонившись, кротко обратился:

- Чего изволите приказать, барыня?

Ощущая слёзную осиплость, Лиза прокашлялась, но произнести внятно так и не получилось. Молящий о поддержке взгляд устремился на гостя. Чуткий доктор немедля озвучил просьбу.

- Любезный Макс, пригласить Семиён.

[1]Фр. Река Березина. В ноябре 1812 года в сражении при Березине погибло более 25 тысяч французов. Зимой во Франции то поражение отозвалось ужасающей волной извещений о смерти солдат при попытке переправиться через неизвестную русскую реку.

[2]Фр. Смешанным.

Глава 3.2 Отголоски уходящей войны

Бывший камердинер господина Загорского поведал: хозяина похоронили в Замоскворечье, в бывшей слободке толмачей у Покровского придела храма, освящённого во имя Сошествия Святого Духа.

Выслушав, Елизавета Алексеевна уточнила:

- Замоскворечье выгорело дотла. Как же Духовская церковь? Сохранилась?

- Настоятель костьми лёг, защищамши. Я слыхал, при пожарах во храме укрывалася тьма-тьмущая народу. Бабы сказывали, будто нехристи иноземные пытали батюшку насчёт золотишка. А какие богатства в церквах?! Утварь для служения да лики святые. Оголтелым-то, что до нашей святости!? Зверьё дикое, прости Господи. Настоятель стерпел муки, не выдал иконы. Через три дни опосля похорон Франца Ивановича и настоятель помер. Не превозмог пыточных ран. Царствие Небесное. Церковь-то устояла до ухода французов. Дождалась-таки нашу армию, слава Богу! В Москве-то половина церквей порушена да загажена супостатами. Храм-то Духовской спасён, утварь сохранена Господней помощью. Барин Фёдор Иванович обрёл вечный приют под сенью Божьего дома. Перед смертушкой хозяин Фёдором назвался. Фёдора и отпевали. Царствие Небесное…

Елизавета Алексеевна частым придыханием сдерживала новый слёзный поток. Склонив голову, горестно вздохнула:

- Спаси Бог, Семён. Хорошо ли тебя устроили у нас?

Мужик поклонился:

- Благодарствую, барыня Лисавета Лексевна. У вас-то сродясь, как в родном дому. Всё по-доброму, всё чисто, тепло да сытно.

- Ступай с Богом, голубчик. Отдыхай.

Когда он вышел, Елизавета отпила глоток из бокала и обратилась к гостю:

- Алеш, что же стало с несчастной малюткой?

Доктор Кожак улыбнулся, радуясь, что, наконец-то, сообщит добрую весть.

- Ваш слуга сберегать дитя. Франц точно определить возраст панночки. Теперь девять месяцев. Зубки есть. Четыре зубка.

Ощущая в госте некое горделивое успокоение, Елизавета оживилась:

- О, Боже! Где же она?

- В город Чембар, в дом Франц Загорский. Кормилица смотреть панночку.

- Господи, Алеш! – она благоговейно перекрестилась. – Спаси Бог вас, добрый вы человек! Наш Франц - светлая душа помог сохранить ребёночка. Оставил-таки после себя живого человечка. Храни Пресвятая Богородица! Алеш, девочка здорова? Что ж вы не взяли её с собою, не привезли к нам?

Доктор растерянно отвёл руку в сторону, смущённо пожал плечами и заговорил по-русски увереннее, меньше коверкая окончания.

- Панночка здорова, милостью Девы Марии. Простить, светлейшая пани. Не привозить дитя, не хотеть беспокоить пани.

- Господи, напрасно совершенно. Мы почитали Франца родным. И спасённая девочка станет нам родной. Скажите, как имя малышки. Её окрестили?

- О-о! Имя прекрасный. Имя пани Элизабет. Франц приносить панночка. Ваш слуга осмотреть. На маленький шейка медный крестик. Сестра монашка мыть, кормить дитя. Ваш слуга перевязать Франц. Франц лежать, смотреть на спящий дитя. Франц рассказать, пожар в большой дом… – Алеш умолк, изучающе взглянул на хозяйку.

Она распознала его опасения, крепко сжала ещё наполовину полный бокал.

- Алеш, рассказывайте. Я справлюсь, уверяю вас.

- Пожар. Франц слышать стон, крик. Бежать в дым. Франц отыскать придавленный мадам. Нет, то по-русски… простолюдин, служанка. Бедный умирать, умолять спасать дитя. Франц сожалеть. Освободить нет возможность. Брёвна огромный давить, давить. Огонь подступать. Раздавленный испустить дух. Успеть сказать: «Спасать Элиза…» Франц снять свой платье. Укрывать дитя. Франц нести сквозь дым, пожар, Франц спасать Элиза. Франц гореть. Ваш слуга определять, на Франц падать.… По-русски сказать, тяжёлый горячий палка. Много горячий палка бить, ломать…

Не сводя с доктора затуманенного взора, Елизавета Алексеевна произвела крестообразное движение, причитая:

- Царствие Небесное Фёдору! Головешки. Головешки погубили. Доктор всегда боролся за жизнь. Поступить иначе не мог. Царствие Небесное матери, страдающей от боли, молящей пред смертью о спасении дитя. Царствие небесное…

Алеш выдержал паузу, осторожно взял Елизавету за руку, сжимающую бокал, и добавил тёплого отвара. Она благодарно кивнула, пригубив целебный напиток, поставила бокал на стол и возобновила разговор.

- Так ли я поняла. Дочка Франца - моя тёзка, Лиза?

- То есть так, пани Элизабет.

- Удивительное совпадение. Удивительное. Ведомо ли вам, Франц Иванович не единожды вытаскивал с того света и меня грешную. По всему сошлось, на роду Фёдору писано: лечить и спасать Елизавет. Покойный не имел семьи, но детей любил безумно, особенно малышей. Франц Иванович принимал у меня роды, обожал Машеньку.

- Франц писать о панночка Мария. В Прага, Вена, Берлин ваш слуга выбирать атлас, книга, ноты для Мария Арсеньев. Франц посылать большой средства. Франц просить: Алеш, выбирать лучший, на дорогой бумага.

- Да, да. Чудесные атласы, ноты, книги. Маша бережно пользует.

- Франц иметь огромный сердце. Франц любить ваш дочь, як свой дорогой. Франц быть отец три дня. Франц делать для приёмный дитя, более иной родитель. Франц снять медный крест, надеть золотой цепочка, золотой крест. Франц диктовать прошение на Император Александр, признать Загорский Элизабет дочь Фёдор Иванов Загорский. Завещать имущество. Присутствовать: ваш слуга, раненый русский пан, русский пастор. Франц назначать ваш слуга опекун наследник Элиза. Франц писать. Пастор ставить печать. Досточтимый пани пожелать взглянуть, документ одобрять совет Москва, одобрять император Александр. Император ставить печать. Подпись.

- Документ предъявите в иных местах. Мне довольно вашего слова. Полагаю, вам предстоят хлопоты в присутственных конторах, готова оказать содействие.

- Благодарить. Друг поминать, досточтимый пани не отказать поддержать. Франц отдать кольцо-печать, умолять передать пани Элизабет на добрый память. – Он поднялся, достал из кармана футляр, обтянутый синим шелком, и подал хозяйке, – светлейший пани, Франц просить не горевать доктор Загорский. Не горевать, не плакать. Франц умирать счастливый, як сказать по-русски, умирать светлый.

Елизавета Алексеевна тихо поправила:

- Умирал со светом в душе, - открыла коробочку, взяла докторскую печатку, перекрестилась. Молча приняла наполненный Алешам бокал и, не отрываясь, медленно выпила.

Сказалось волнение. Быть может, лёгкий хмельной напиток проявил кружение перед глазами. Елизавета вернула бокал и, опустив ресницы, приклонила голову к спинке дивана.

- Пани чувствовать плохо?

Расслабленная рука подала знак, сопровождаемый тихим заверением:

- Ничего, ничего. Это вино. И прежде бывало, плыло перед глазами. Сейчас пройдёт. Не беспокойтесь.

Скоро она подняла голову, выпрямила спину и, глядя мимо собеседника, принялась теребить край изрядно смятого, влажного платка, то заворачивая, то разворачивая кольцо. В задумчивости хозяйка провела несколько минут. Кожак терпеливо выжидал, поглядывая, как дыхание равномерно вздымает высокую грудь, скромно прикрытую непрозрачной косынкой.

Пожалуй, не стоит замалчивать, эта статная русская женщина, исполненная душевным благородством, неотразимой простотой и величием, была симпатична иноземному гостю, хотя в те минуты он наблюдал за ней глазами врача, сторожащего нервический обморок.

Елизавета Алексеевна несколько раз глубоко вздохнула и устремила печальный взгляд на своего визави.

- Алеш, скажите, что ещё говорил Франц Иванович перед кончиной.

- Последние слова адресовать пани. Ваш слуга повторить точно: не горевать, не плакать.

- Ах, простите. Прошу, расскажите, как Франц отошёл.

- Франц встретить смерть мужественный. Завершить земные дела. Силы покидать. Франц стонать, дать себя Богу. То есть агония по-русски. Агония час, два, конец.

- Агония. Стонал сердечный. Боль претерпел…. Царствие небесное! – она трижды осенила себя крестом.

Гость поддержал, крестообразно очертив перед грудью.

- Ваш слуга почитать за честь принять обязанность опекать дочь Франц Загорский.

- Перед смертью Господь дал Францу радость отцовства. Истинно, есть Божья благодать, – Елизавета вновь перекрестилась и поднялась, обратившись к гостю, - простите, Алеш. Теперь я прочту последнее письмо Франца Ивановича.

- Прикажете удалиться, пани Элизабет?

- Останьтесь. Присядьте, прошу вас. В вашем присутствии будет легче читать то последнее, что писал наш общий друг.

Алеш поклонился. Хозяйка спрятала кольцо в футляр, положила на столик. Прошла за зелёную изгородь и отдёрнула штору с чудесными птицами. Затаив дыхание, она вскрыла конверт.

«Наша вечная Москва. 7 сентября. 1812 год.

Дражайшая Елизавета Алексеевна, моя названная сестра!

Простите, дорогая, за неуклюжий почерк. Так уж пришлось. Пишу к Вам без всякой уверенности, но с великой надеждой, что когда-нибудь Вы прочтёте сию эпистолу. Меня уж к тому времени не будет. Не ужасайтесь, любезная моя. Я врач, потому знаю наверняка: жить мне осталось не более суток. Пока разум не провалился в беспамятство, надобно спешить. Должен изложить Вам, моей дорогой пациентке, последние наставления. Лиза, голубушка, берегите себя. Вам желательно не простужаться, держите ноги в тепле и берегите горло. Связки у Вас слабы. При первых симптомах простуды дышите над целебным паром, принимайте травяные отвары. При всяком переживании не игнорируйте пустырник или валериановый корень. С этими нехитрыми правилами, Бог даст, проживёте долго, поминая вашего преданного лекаря.

Дочка Ваша Мария Михайловна натура чувствительная, с тонкой нервной организацией, сие Вам и без меня ведомо. Пишу торопливо, не аккуратно да то, что сиюминутно идёт в воспалённую голову, простите, Лиза, и примите без обиняков. Сохраняйте дочку от всяких трагических переживаний. С маленькими простудами, коих в жизни не избежать, Маша справится. Головушка светлая, к врачеванию способности имеются. Мария Михайловна станет лечить своих детушек. Передайте дочке поклон и нежный поцелуй любящего дядьки Франца. Пусть пользует травник и будет здорова. Желаю Маше огромного счастья.

Любезная Елизавета Алексеевна, если Вы читаете сии корявые строки, значит, друг мой Алеш выбрался из разорённой Москвы. Очень надеюсь, доктор сберёг мою маленькую дочку, несколько дней назад ниспосланную Небом и Огневой стихией. С ненавистью в сердце я шёл вершить самовольное правосудие, а обрёл маленькое беззащитное существо. Так угодно Богу. Жизнь ребёнка важнее мести императору-манияку. Воздастся проклятому, придёт мир на нашу Святую землю. Возродиться попранная Москва. Верую.

Алеш Кожак, мой давний друг. Дворянин по рождению, благороден натурой, образован. Алеш станет опекать девочку. Чувствую в нём добрую к тому волю. Бог поможет сберечь маленькую Лизоньку. Счастлив обретению дочки. И вдвойне счастлив, что по воле Небес ей дадено самое благозвучное женское имя. Ни минуты не сомневаюсь, что Вы, дорогая сестра, одобрите удочерение. Жалею об одном, не увижу, как вырастет моя красавица.

Вот и всё, что имел сказать Вам, любезная сердцу Елизавета Алексеевна. Засим простите, ежели когда-либо невольно огорчил Вас. Полагаю, мне положено последнее желание. Вот оно: Лиза, не печальтесь обо мне, не жалейте и не плачьте. Я счастливый человек: до сего дня занимался любимым делом, лечил людей, знал мужскую дружбу, познал любовь к женщине, обрёл дитя. Столько лет дышал с любимой одним воздухом, жил под одним небом. Ухожу в мир иной со светлыми мыслями.

Склоняюсь к вашей руке. Прощайте, Лиза. Прощайте!

Пусть Небеса хранят Вас.

Навечно преданный вам Фёдор Иванович Загорский».

Елизавета Алексеевна свернула письмо, вздохнула, промокнула сочившиеся глаза и, обхватив себя руками, высоко подняла голову. Она безмолвно смотрела в окно. Казалось, наблюдала апрельское голубое небо и плывущие с запада растрёпанные облака, но на деле, в полном смысле слова взяла себя в руки, настойчиво приказывая слезам остановиться. Должно быть, разбирая неровные строки прощального послания, женщина прониклась благостью последних деяний автора, прониклась его последней волей и принуждала душу отринуть отчаяние. Быть может, подействовал чудесный напиток. Солидная доза глинтвейна согрела, успокоила сердце. Как знать?

Гость внимательно наблюдал за хозяйкой. Когда она развернулась от окна, немедля поднялся на ноги.

Елизавета вышла из окружения растений и с трепетом в голосе промолвила:

- Фёдор Иванович отошёл с миром. Просил не сожалеть. Право, сие выше моих сил. Боюсь, не исполню последней просьбы, но не плакать постараюсь. Очень постараюсь. Скажите, Алеш, в какой день поминать покойного?

- Франц умер в ночь на 8 сентября.

- Восьмого… - задумчиво покачала головой, подошла к чайному столику, что-то припоминая, тронула маленькую коробочку, где лежала печатка: – В начале осени привиделся страшный сон. Тогда дурных видений приходило множество. Одолевали. Это запомнилось особо. День уж не могу назвать, но сновидение не забыть. По всему выходит, сон был пророческим. – Она порывисто сложила руки на груди и обратилась к гостю, - вообразите, пригрезился Франца в огне, будто нёс что-то, плакал и улыбался. В жизни не припомню, чтоб наш друг поддался слабости, чтоб пустил слезу.

- Дева Мария передать вам страдания. Франц жить, если б не ужасный ожог.

Она возразила:

- Неизвестно, как сложилась бы судьба, не случись на пути пожар. Алеш, вы совершенно правы в догадках по поводу желания отмстить Наполеону. Франц написал: имел намерение вершить самовольный суд. Дитя отвело от неугодного Богу. Не позволило доброму человеку кануть в безызвестное горнило войны. Франц спас из пожара девочку, а она спасла его от забвения.

- Пани Элизабет, вы прочувствовать.

- Истинно, – она снова вздохнула. - Скажите, сударь, каким днём Франц Иванович записал рождение маленькой Лизы?

- Элиза спасать 4-го. Тем днём считать рождение.

- Божеское решение. В тот день малышка обрела новую жизнь и нового родителя. Два прежних месяца не в счёт. Неважно происхождение матери. Праведная женщина заслуживает доброй памяти. Стану поминать её в четвёртый день сентября. У Франца осталась дочка. Сие грустно и радостно. Доктор Алеш, полагаю, вы не станете повествовать на людях историю рождения Лизы Загорской. Для блага девочки необходимо сохранить тайну.

Алеш смутился, оттого выразился весьма путано.

- Мадам, клятва в память друг Франц. История Элиза для один ваш слух…

Елизавета попыталась что-то сказать, но явно уязвлённый гость продолжал говорить с таким жаром, что теперь уж хозяйка почувствовала лишним своё замечание и смиренно выслушивала оправдательный отчёт.

- Есть документ. Франц умирать, Франц делать забота. Элизабетта законный дочь дворянин. Элизабетта сирота под опекой дворянин. Ваш слуга дворянин. Ваш слуга молчать век. Смею заверить, иметь состояние, дом, поместье, средства. Иметь честь содержать Элиза без трат русский наследство. Ваш слуга иметь способность лечить, ваш слуга не оставлять врачебный практик. Пациент в Европа…

Предоставив высказаться, Елизавета Алексеевна приблизилась и участливо тронула гостя за руку. Доктор умолк, взглянул в светлые глаза хозяйки, проникся дружеским отношением и вмиг устыдился горячности:

- Простить, мадам. Ваш слуга позволить резкость. Ненавистный война шатать нервы. Простить…

- И вы простите меня. Знайте, я ничуть не сомневаюсь в вашей человеческой порядочности и компетенции врача. Признаюсь, доктор Алеш, ощущаю, будто мы знакомы всю жизнь.

Он приободрился, почтительно склонился к её руке, обозначил поцелуй.

- Знакомы жизнь. Франц писать, знакомить, то есть по-русски, давно-давно.

- Знакомы давным-давно…. Ах, я дурно принимаю вас, друг мой, – Елизавета Алексеевна добродушно улыбнулась, упрекая себя: - Право, заговорила. Сие никуда не годится. Алеш, приглашаю вас отобедать, - чтоб подчеркнуть своё расположение, она запросто взяла гостя под руку. По пути в столовую отправила служанку за дочкой и пояснила доктору: - Маша любила покойного Франца Ивановича, как родного дядю. Пусть нынче день неурочный, и православный пост не завершён, по русскому обычаю за трапезой помянем Фёдора. Нынче канун Вербного воскресенья, мы постимся. Но для вас заказаны блюда, какие любил наш друг. Надеюсь, вам понравится русская кухня.

Прежде чем сесть за стол, Елизавета Алексеевна представила гостю Марию Михайловну и гувернантку Николетту, затем сообщила домашним о дне кончины Фёдора Ивановича и о том, что доктор Алеш привёз из Москвы маленькую Лизу Загорскую - дочь своего друга.

В присутствии незнакомца сдержанная Николь ничем не выдала удивления, а пылкая Мария тихо охнула. Вскинув бровки-стрелочки, девочка вопросительно взглянула на мать. Елизавета участливо приобняла дочку, поцеловала в лоб и шепнула:

- Наберись терпения, детка, подробности позже.

Выговорившись тет-а-тет, хозяйка и гость были немногословны за обедом. Машенька в разговоре вовсе не участвовала, кушала медленнее обычного, была задумчива и старательно ловила всякое слово, сказанное в круге стола. Мария Михайловна искренне жалела покойного доктора, однако новость о его ребёнке всецело завладела мыслями, породив в юной головке бурю романтических историй. Размышляя, барышня исподволь наблюдала за иностранцем, потихоньку вздыхала в нетерпении: когда же, когда же, когда матушка заговорит о таинственной девочке…

Наконец, за чаем Елизавета Алексеевна промолвила:

- Доктор Алеш, надеюсь, вы погостите у нас. Право, здесь покойно. Вы отойдёте от военных тягот и забот. Отдохнёте.

- Благодарить. Приятно быть в ваш гостеприимный дом. Теперь ваш слуга иметь обязательства перед панночка Элиза.

- Понимаю. Завела сей разговор, потому что имею к вам предложение. Завтра поутру, если вы позволите, я отправлю своего порученца Максима и Семёна в Чембар, чтоб они привезли мою маленькую тёзку. Что вы на это скажите, сударь?

- Светлейший пани, ваш слуга дать полный согласие. Должно знать: кормилица Элизы, то сказать по-русски, весьма своеобразный пани, недоверчивый. Патологический скрупулёзность ходить за панночка.

- Ухаживать скрупулёзно!? Где вам удалось найти столь замечательную кормилицу-нянюшку?

- Встретить в Москва. То грустный история.

- Прошу вас, доктор Алеш, расскажите.

- Изволить. На исход сентябрь русский пастор Мефодий, отец Мефодий, так он звать себя, приводить в госпиталь монашку в чёрный одежда. Вид пани не молодой, не здоровый, удручённый. Мефодий сказать: супруг пани пропасть, три дитя умирать.

Елизавета Алексеевна непроизвольно охнула и перекрестилась.

- Что произошло с детками? Болезнь или иной несчастный случай?

- Горе выпадать пани Варвара. Пьяный француз стрелять сын. Юнош десять лет. Горячка убить панночка пять лет, дитя шесть месяц. Умирать от горячка. Горе водить на край. Пани Варвара ждать смерть. Ваш слуга предложить осмотр, консультация. Пастор уговорить пани Варвара. Бедный пани гаснуть, як свеча.

- Горестная мать тосковала по детям, оттого угасала жизнь.

- То так, то так. Кормящий пани страдать от грудных боль, избыточный молоко давить грудь. Ваш слуга не видать практик, як мать хранить молоко со смерть дитя. Невероятный, обильный молоко при скудный питание. Счастье, ваш слуга не обнаружить признак иной болезнь. Для облегчить боль, ваш слуга предложить кормить Элиза.

Доктор Кожак явно сдерживал эмоции перед дамами, но в интонации, да и во всём облике различалось: пережитое легло на душу тяжким грузом, прибавило седины.

Вдруг потрясённая Машенька нечаянно выронила ложечку. Серебро звонко встретилось с фарфоровым блюдцем. Девушка виновато прикусила нижнюю губку, схватила ложку, крепко-накрепко зажала в ладони и застыла. Смущённое оцепенение обратило юную барышню в чудесную статуэтку с алеющим личиком и выразительными, живыми глазами, испуганно поглядывающими то на гостя, то на матушку, то на гувернантку. Маша застеснялась совершенно напрасно: под впечатлением сказанного и услышанного никто из присутствующих не придал значения неуместному серебряно-фарфоровому звону.

Плотно прижав острые локти к туловищу, приоткрывши рот, Николь слушала чеха. От напряжённого осмысления коверканной русской речи её аккуратно причёсанная, удивлённая головка бессознательно покачивалась, рождая волны сострадания.

Елизавета Алексеевна тихо вздохнула, сочувствуя:

- Господи, покормила малютку. Счастье для девочки, облегчение великое для бедной женщины.

Алеш печально улыбнулся.

- Вы мать, светлейшая пани, вы понимать. Элиза жадничать, взять грудь, кушать, кушать. Кормилица светить улыбка! Пани Варвара воскресать, дитя воскресать. Видеть глаза мать, глаза пани Варвара, глаза отразить счастье миров. Ваш слуга чувствовать себя фея, чародей…

- Ах, Бог мой, настрадались, бедняжки-сироты. И дитя, и несчастная женщина соединились, слава Богу! Разумею, сама Богородица привела Варвару в госпиталь. Семью потеряла, горемычная. Вы говорили: дети умерли. А отец? О муже кормилицы Варвары вам ничего не известно?

- Пастор Мефодий представлять Варвара. По отцу Варвара Трифон. Из ремесленник. Муж Иван башмачник, иметь цех, мастерская, иметь работник. Ходить Бородино. То по-русски, ратник ополчений. Пропадать. Пани Варвара искать супруг. Ходить поле, ходить в госпиталь. Нет слух, нет дух, нет тело.

Елизавета молитвенно перекрестилась.

- Ни слуху, ни духу, ни тела бренного. Что треклятая война творит с людскими судьбами! Живое жерновами перемалывает.

Чтоб буквально потушить в себе вновь вспыхнувшее чувство вины, доктор сделал несколько глотков уже остывшего чая и продолжил:

- Пани Варвара не верить смерть Иван. Ждать, искать, спрашивать раненный. В госпиталь искать, пастор Мефодий молить, помогать искать. Варвара верный, героический пани. Русский пани…

Молчавшая Николь восхитилась, стараясь перед гостем не тянуть окончания:

- Удивительная женщина!

Доктор почтительно кивнул в сторону гувернантки и дополнил характеристику:

- Мать преданный, добрый, аккуратный. Небывалый аккуратный.

Спохватившись, хозяйка предложила чаю. Наполняя чашечку, заметила:

- Аккуратность – не порок. Девочке хорошо с такой няней.

- То так, светлейший пани. Варвара оживать, воскресать. Тоска уходить. Пани Варвара дышать панночка Элиза.

- Сие можно понять, - Елизавета Алексеевна вздохнула. - После стольких потерь бедняжка не надышится на маленькую подопечную. Должно быть, страшится утратить единственную радость. Полагаю, станет переживать, когда узнает, что надобно ехать к нам. Пожалуй, отправлю горничную с мужиками. Анка моя лучшая горничная. Сообразительна, опрятна, к тому ж словоохотлива. Живо разговорит, убедит Варвару отправиться к нам с успокоенным сердцем, убедит не сомневаться: В Яковлево будут рады дочке Франца Ивановича и её кормилице.

Гость отчего-то смутился, казалось, желал расспросить хозяйку, но воздержался и, согласно склонив голову, поблагодарил.

- Пани меж пани скорее искать, то по-русски, искать согласий.

- Женщины меж собою скорее найдут понимание.

- То так, так. Понимания…

Деятельная Елизавета Алексеевна призвала горничную. Будучи уверенной в том, что в доме уж прознали о трагической кончине Франца Ивановича, она уведомила о скором прибытии его маленькой дочки и объяснила служанке, что надлежит приготовить в комнате, где расположится кормилица с ребёнком.

- Анна, немедля займись обустройством детской. Завтра поутру будь готова ехать в уезд за няней да за маленькой барышней. Тебя сопроводят Максим и Семён. Поможешь собраться Варваре Трифоновне. Расскажешь, как мы ждём их приезда. Кормилица с девочкой прибыла из разорённой Москвы. Женщина потеряла детей и мужа. Настрадалась. Потому будь предупредительна, ласкова. Непременно скажи: пока они у нас будут гостить, ты станешь помогать, дабы Варвара Трифоновна могла отдыхать меж кормлениями.

Пока хозяйка давала распоряжения, доктор исподволь любовался фигуристой, миловидной служанкой. Бессознательно покручивая меж пальцев уголок салфетки, он рассуждал про себя: «Пани Анна довольна поручением. По всему видно, новые обязанности не будут обременительны. Пани любит детей…»

Алеш поймал себя на мысли, что рад приятному совпадению: лучшей горничной Анной оказалась та красивая, приветливая пани, которая первой встретила его на пороге этого уютного дома.

У прислужниц, как у домашних кошечек ушки на макушке. Всё они слышат, всё про всех знают. Потому Анке уж передали, какую лестную оценку её трудам дала барыня. Впрочем, у этой горничной не было причин обижаться на хозяев. Всякий раз она получала заслуженную похвалу за умело выполненную работу.

Анка выслушала поручение со вниманием и повторила слова Максима, заверяя Елизавету Алексеевну, что всё исполнит с должным прилежанием.

Горничная поклонилась, мельком глянула на гостя и, … к великому удивлению, встретилась с восторженным взглядом. От неожиданности вырвалось тихое: «Ой!» Застеснявшись, она замяла в кулачок край белоснежного фартука, ещё раз присела пружинкой, невольно всколыхнув пышную грудь, затянутую плотным лифом. И выскользнула из столовой.

Ноги несли выполнять хозяйский приказ, а голова гудела от колокольного сердцебиения. Никогда в жизни, никто вот так на неё не смотрел. Она даже не представляла, что какой-то мужик ли, барин ли способен заворожить одними глазами. Аннушка улыбнулась и на миг прикрыла ресницы:

- Ой, Боженька, Боженька-а…

У потрясённой молодушки не хватало слов, чтоб описать себе этот до дрожи приятный взгляд. В блаженной задумчивости она поначалу даже перепутала двери, вошла не в ту комнату. Отродясь не случалось. Дом знала прекрасно, забывчивостью не страдала. Постояв, прислонившись к косяку, огляделась и спохватилась:

- Ух, те! Куда забрела, дурёха? Прохлаждаюсь… – Она выскочила. Поразмыслив, в какую сторону надобно, забежала в комнату, определённую хозяйкой.

Анка проворно выполняла привычную работу, а мысли вертелись вокруг гостя. Взрослая девица тихо рассуждала:

- Он глядел на меня. Господи, глядел, глядел! Ещё давеча помогала плащ снимать, он по-доброму приговаривал: спасибо, пани, спасибо, пани. Пани. Я-то пани?! Чудно! Глядел так… ласково-ласково. Вовсе не пялился, как Кирилл слюнявый. Не ценил, как мужики прицениваются. Поглядел, аж забило, аж до косточек проняло. Даже Максим так-то не могёт. Ух, те, Царица Небесная! – она выронила тряпку, сцепила руки на груди и, не чуя ног, опустилась на пуфик. Вздохнула, – Максим-то в аккурат и могёт! Сколь раз примечала, Максимушка на барыню так-то глядит. Хоть бы разик-то в мою сторону. Всё на барыню да на барыню…, а нерусский увечный барин с порога одарил. Одарил по-царски! Ни за что, задаром! Глянул – в ласкательство обрядил. Будто бы померещилось. Ан нет! Не померещилось. Глядел на меня, как желанный Максим на барыню. Хорошо-то как, будто в рай заглянула через иноземные глаза. Неужто взаправду глянулась? Глянулась, глянулась. Богородица, подай грешнице хоть капелюшечку счастья. А, ну как под подол полезет? Не-е. И за титьку не щипнёт. Нутром чую: не потаскун, не охальник. Глаза добрые-добрые, ангельские глаза. Имя ласковое, вроде нашего Алёши, по-ихнему значится Алеш. Алёшенька…

Что ж, в Яковлево нашлась душа, воспринявшая чешского лекаря не только другом покойного Франца Ивановича Загорского и опекуном его приёмной дочери.

***

Труженица Весна отпахалась, отсеялась, налюбовалась первоцветами, напоследок окунулась в яблоневые туманы и отлетела в северные земли. На арсеньевских полях поднялись молодые всходы, пустились в буйный рост. Заботами доброго окружения на вольном деревенском воздухе подросла и окрепла Лизонька Загорская. Малышка попробовала на молочные зубки рассыпчатый пресный кренделёк, ступила несмелыми ножками на мягкую травку и залепетала первые слова.

Проведши в Яковлево полтора месяца, господин Кожак хорошо отдохнул, при содействии Елизаветы Алексеевны оформил надлежащие документы, касающиеся наследства и опеки. Наблюдая, как вдова управляется в поместье, доктор не раз спрашивал практические советы по укреплению небольшого имения, какое Франц Иванович завещал приёмной дочери. Не выставляя на всеобщее обозрение своей симпатии, Алеш по-прежнему исподволь любовался миловидной служанкой. При всяком удобном случае подкладывал ей маленькие букетики, в недолгих беседах, касающихся исключительно малышки Элизы, обращался с почтением: пани Анна.

Неделю, другую Анка безоглядно млела от непривычно-невинных ухаживаний и каждую ночь засыпала, нашёптывая себе: пани Анна, пани Анна, пани Анна. Позже восторги обернулись томлением, изливаемым затаёнными слезами. Ведь сказка вскоре закончится, любезный доктор увезёт маленькую барышню, и уж никто не одарит цветиками, никто не посмотрит ласково, не вздохнёт, не зардеется от нечаянного прикосновения руки. Очень скоро всё вернётся к прежнему, и похотливый Кирилла Петрович вновь станет вязаться к ней.

Вследствие большой занятости Аннушки, управляющий более месяца не мог заполучить любовницу, отчего злился втихомолку, успокаиваясь скорым отъездом гостей и списывая равнодушие зазнобы на ежечасные хлопоты по уходу за маленькой барышней и её кормилицей. Что до Анки, то она, скажем прямо, не скучала по неотвязному вниманию, мало того, была счастлива освобождению от греховного. При виде управляющего лицо молодой женщины заливалось стыдливой краской, плечи сами по себе брезгливо подёргивались. Она отворачивалась, стыдясь: «Господи, срам-срамище! Кому покорилась?!» - убегала, искала укрытия или какого-никакого дела.

Ни Елизавета Алексеевна, ни домашние слуги не обнаружили перемен в старшей горничной, только от свежего взгляда молчаливой Варвары подспудное не ускользнуло. Мудрая кормилица рассудила верно.

Тяжкие испытания наложили отпечаток на характер, на облик некогда весёлой жены сапожника Дёмина. Потеряв детей и мужа, Варвара осунулась, поседела в несколько дней. Траурный платок да тёмное платье прибавили лета. В свои тридцать с месяцем прежде цветущая женщина выглядела пожилой. Опытный врач и тот не распознал её возраст. Пан Кожак воспринимал Варвару Трифоновну чуть ли не бабушкой Элизы, что вполне устраивало горевавшую по утраченной семье.

Как и всюду, в доме Арсеньевых Варвара Трифоновна сохраняла себя по-монашески кротко. С радушной Елизаветой Алексеевной говорила почтительно. Когда Марья Михайловна забегала понянчить маленькую Лизу, давала немудрёные советы по обхождению с малыми детками. От любопытствующей прислуги Варвара держалась особняком и даже с помощницей Анкой заводила беседы лишь о ребёнке. Тем не менее, она знала: каждый божий день пан Алеш одаривает Анку цветочной нежностью. И чем долее это длилось, тем чаще кормилица примечала вздохи и задумчивость старательной горничной. Варвара уважала доктора, а целомудренное изъявление симпатии к крепостной женщине впечатлило невероятно, к тому ж, поведение Аннушки не вызывало нареканий подстать благородному ухаживанию.

В один из погожих июньских дней, как повелось после обеда, Варвара убаюкала Лизу и понесла корзинку со спящей малышкой в беседку. По пути заприметила доктора. Он бродил меж сосен и срывал дикие ландыши.

- Глядишь ты, опять цветики сбирает. Кавалер! Изведёт молодку попусту, ох, изведёт, – кормилица решительно свернула с тропинки, приблизилась и негромко окликнула, - пан до-окто-ор!

Застигнутый врасплох спрятал букетик за спину, безжалостно скомкал и запихнул цветы в карман сюртука. Освободившуюся руку Алеш протянул к корзинке с ребёнком:

- Позволить взять, пани. Элиза тяжёлый.

Улыбнувшись, Варвара отдала корзинку. Заглянула вовнутрь, поправила кисейную занавесочку.

- Напрыгалась наша егоза с барышней Марьей. Поела с аппетитом и уснула, слава Богу! Будьте ласковы, проводите нас до скамеечки. На вольном воздушке Лиза поспит дольше.

Они молча вошли в беседку. Варвара Трифоновна решилась-таки использовать удобный случай для секретного разговора и неожиданно посоветовала:

- Пан Алеш, вы цветочки зазря в карман схоронили. Ландыши в кармане сомнутся.

Смущённый мужчина ничего не ответил, в нерешительности потоптался и, не глядя опустился на край скамьи, да так неловко, что чуть было не упал. Усмехнувшись по-доброму, кормилица оправила булавку на платке и бесхитростно сообщила, будто Кожак не произвёл рассеянного телодвижения, а задал прямой вопрос.

- Аннушка-то в аккурат детское бельецо перегладила. Теперь в комнате прибирается.

Доктор устремил на Варвару изумлённый взгляд и по привычке, возникшей с отнятием руки, огладил пустой рукав.

- Пан Алеш, вам бы поговорить с Аннушкой. Чего томить себя, ходить вокруг да около.

Осмысление длилась не более минуты. Наконец, Кожак отозвался.

- Варвара чуткий. Должно понимать, прежде говорить пани Элизабет.

- О сердечном с девицей беседуют.

- Анна – раба. Мадам Арсеньев - хозяйка. В России барский воля значительный. Барский воля выше отец, мать.

- Таков закон для тех, кто рождён при барине. Такова Божья воля. Хозяева разные. Елизавета Алексеевна добрая, рачительная хозяйка. К люду, данному в собственность, относится по-божески. Вы по деревне ходили, видели, как местные крестьяне живут…

Доктор кивнул:

- Жить, живут. Дома крыть солома. В Европа солома редкость. Глиняный черепица.

- В России повсеместно соломкой кроют. Тепло и дёшево.

- В Россия люди невольный. Рабы. Анна невольный дать руку без одобрений хозяйка.

- Зачем же дело стало? Поговорите с Елизаветой Алексеевной.

Доктор снял шляпу, провёл ладонью по седеющим волосам, по лицу.

- Который день думать. Слова искать. Деликатный слова просить пани Элизабет. Желать купить Анна, после предлагать себя. Прежде Анна свободный. Решать Анна, - достал из кармана цветы, подёрнутые влагой как слезой. Вздохнул, глядя на раскрытую ладонь, - не желать принуждать. Не желать пани Анна вянуть без чувств, вянуть ломаный цветок в мой карман.

Варвара собрала с его ладони ландыши и понюхала.

- Райский запах. Простая, чистая благость, а у вас всё мудрёно. Бедная Анютка извелась, дожидаючись, когда вы молвите слово заветное.

Алеш вскинул голову, схватившись за ворот сорочки, машинально ослабил галстук и, вникая в сказанное, набрал полную грудь воздуха.

- Вар, Вар, Вар… пани полагать, Анна ждать любовь? Милый пани желать старый калека? Анна считать Кожак приятный?

- Приятный!? Да она любит вас! А когда любят – не глядят: две руки иль одна. Когда любят, то любят. И с руками, и вовсе без рук, и без ног тоже любят! Эх, вы-ы, какой же вы старый? Вы отрок, парнишка малой! Глупой парнишка…

Доктор соскочил, будто кто ужалил его.

- Пани! Благодарить! Анна любить… Кожак должный делать! Покойный Франц говорить: ощипанный петух не сидеть – делать! Делать, делать …

Скомкав шляпу, потрясая рукой, пан Кожак твердил последнюю фразу, как девиз, как боевой клич. Он побежал по аллейке, которую в давнюю весну высадил для любимой невесты ныне покойный Михаил Васильевич Арсеньев.

Варвара вздохнула, осеняя спину католика православным крестом.

- Лети, голубь! В добрый путь! Не барыня-хозяйка тебя страшила, сомнения одолевали, по сердцу ли голубке, - перекрестилась, – дай Бог счастья истосковавшимся. Умягчи Богородица сердце барыни…

Тем временем, расположившись на веранде, Елизавета Алексеевна плела кружевной капорок для маленькой тёзки. Вдруг что-то неуловимое отвлекло внимание от рукоделия. Она взглянула через распахнутое окно в сад, где на боковой дорожке мелькнула однорукая фигура. Прижимая смятую шляпу к пустому рукаву, что-то бормоча, Алеш торопливо поднимался к дому. Озабоченный вид и небывалая поспешность встревожили. Елизавета подколола очередную петельку, оставила коклюшки и вышла. Спустившись с крыльца, прошла навстречу.

- Что случилось, Алеш?

Доктор поклонился сходу, перевёл дух и снова склонил голову.

- Простить, мадам! Простить. Просить пани великий, великий милость.

Елизавета участливо протянула руку:

- Друг мой, говорите без церемоний, в чём ваша нужда.

Выронив шляпу, придыхая, он сильнее допустимого сжал её пальцы. Смутился, придавил ладонь к своей груди. Впился глазами так, что Елизавета поёжилась. Наконец, заговорил тихо, с расстановками, старательно проговаривая окончания:

- Не откажи-те. Умолять. Светлейший пани. Продавать. Горничн-ую.

Растерявшись, Елизавета Алексеевна невольно высказала то, что уж отпустило её мысли.

- Бог мой! Алеш, вы напугали. Право слово, напугали. Бежали в горку. Подумалось: малышка заболела, или с Варварой что стряслось.

- Простить, – снова поклонился. – Панночка здоровый, няня здоровый. Элиза спать беседка. Ваш слуга молить, не отказать, продать Анна.

Тая недоумение, Елизавета сосредоточилась на странной просьбе и взяла доктора под руку.

- Пройдёмте в дом, сударь. В кабинете мужа переговорим обстоятельно. Подобные дела на пороге не решаются.

Невнятно проговаривая извинения за неуместную горячность, взволнованный чешский врач ловко подхватил шляпу и повёл хозяйку вверх по ступенькам.

Голову рачительной помещицы обволокло изначальное удивление, рождённое категоричным нежеланием расстаться с лучшей горничной, но сердечная рассудительность умолила собственнический инстинкт. Ведь просьба исходила от друга покойного Франца, что для Елизаветы равнялось тому, как если бы к ней обратился сам доктор Загорский. Ко всему прочему, в прихожей, среди пальм и колонн, вдруг накатила волна прежней радости, какая захлестнула в день приезда иностранца. Тогда Елизавета Алексеевна торопилась навстречу, полагая, что из Москвы вернулся Франц Иванович, теперь она приняла решение исключительно в память о нём.

Переступив порог кабинета, хозяйка уточнила для начала деловой беседы:

- Сударь, вы желаете увести с собой горничную Анну, что ходит за Лизонькой?

- То есть так. Пани Анна, определённый в помощь пани Варвара.

- Хорошо. - Елизавета решительно направилась к письменному столу, - что ж, Анна будет весьма полезна девочке. Я подарю горничную Лизе Загорской. Лизоньке скоро годик, горничная станет моим подарком к рождению. Дарственную составлю теперь же, что б вы более не волновались.

Доктор ничего не понял. Настороженно замер и переспросил:

- Простить. Мадам сказать: подарить Анна?

Добродушно улыбаясь, Елизавета села за стол и пригласила обомлевшего:

- Присаживайтесь, присаживайтесь. Дело не займёт много времени.

Бедный Кожак никак не ожидал такого поворота. По чести сказать, не мог вообразить подобного. Он знал наверняка: в России крестьян и прислугу можно купить. По примеру покойного друга Загорского уразумел: прислугу можно отпустить на волю. Дарение же стало новью. Подарить!? Он услышал впервые, потому оторопел. Истинно, российская действительность непостижима европейцу.

Елизавета Алексеевна достала из шкафчика лист гербовой бумаги, приготовилась писать.

Неимоверно напрягшись, Алеш тяжело опустился в полукресло.

- Умолять, досточтимый пани Элизабет, выслушать ваш слуга.

Видя сильное волнение, Лиза отложила перо.

- Слушаю вас, сударь, говорите.

- Ваш слуга… ах, дева Мария! Так есть, по-русски, первый час любить Анна. Ваш слуга решать принять правый вера, истинный вера! Вера храбрый, честный муж. Ваш слуга не знать Анна…, то по-русски, замок, крепость, крепостной. Низкий статус Анна не убить желаний видеть Анна супруга. Ваш слуга просить, молить, продать Анна. Ваш слуга платить, сколько милостивый пани заявить. Великодушный пани, не отказать…

Теперь непонимание завладело Елизаветой Алексеевной. Аккуратно очерченные брови непроизвольно уплыли вверх, отчего большие синие глаза открылись ещё шире. Елизавета прикусила губы, сцепила пальцы. Сосредоточенно разглядывая горящие зрачки Алеша, она старалась разобраться в ситуации: «Влюблён? Как мальчишка, влюблён. Непостижимо. Перекреститься решился. Объездил пол Европы и желает в жёны девку, к тому же застарелую. Чудны дела твои, Господи! Образованный, небесталанный врач мечтает жениться на крепостной. Право, уместно ли дарить будущую жену? И продавать как-то неудобно. Отдать! Отпустить её? Отпустить. Бог с ней! Отпустить ради памяти Франца. Царствие Небесное Фёдору…»

Перекрестившись, Елизавета вздохнула, сетуя на медлительность, но сказать ничего не успела. Пылкий чешский лекарь не выдержал напряжения, соскочил на ноги, резко отпихнул нелёгкое кресло, кинулся к хозяйке и рухнул на колени, ударившись об пол.

- Умолять! Милосердствуй-те. Жизнь ваш слуга в рука пани!

Отстранившись, Елизавета запричитала:

- Ой! Да вы колени ушибли. Алеш, подымитесь! Что вы, право! Успокойтесь. Я согласна, согласна, согласна. Подымитесь, Христа ради, – она подала ему руку и твёрдо приказала, – сударь, подымитесь немедля!

Алеш не думал опираться на участливую открытую женскую ладонь, он захватил и почтительно поцеловал запястье. Глотая душившие слёзы, тихо переспросил:

- Пани сказать, согласный? Так ли, пани?

Надеясь, что гость более ничего не вытворит, она смягчила тон.

- Вы поняли верно, я согласна. Подымитесь, сударь. Вы смутили меня. Слово сказать не дали, - она улыбнулась, чтоб подбодрить взволнованного мужчину, - успокойтесь, Алеш. Присядьте. Выслушайте.

Уронив голову, он ещё раз извинился, легко поднялся, придвинул кресло на прежнее место, присел, устремив на хозяйку глаза, увлажнившиеся надеждой.

- Вот и славно, - Елизавета собралась с мыслями. – Повторюсь: не вижу препятствий для удовлетворения вашей просьбы. Брать с вас какую-либо плату я не желаю, потому отпускаю горничную. Жалую Анне вольную.

Отдавая себе полный отчёт, Елизавета не комментировала, что вершит всё ради незабвенного доктора Загорского.

Кожак порывисто обхватил свой пустой рукав.

- Вольный?! Как Семиён? Благодарить! Простить, мадам! Напугать невоздержанность.

- Пустое. Не скрою, удивлена. Но искреннее чувство делает вам честь. Желаю семейного счастья.

- Благодарить. Великодуший пани…

- Право, сударь, вы преувеличиваете мои добродетели. Однако ж, перейдём к делу, – устремив глаза в глаза, взглядом призывая возбуждённого доктора к вниманию, она продолжила, - нынче же оформить бумаги будет затруднительно. Одного моего желания здесь недостаточно. В жизни не составляла вольных грамот, потому не ведаю, как это делается. Надобно дождаться стряпчего, чтоб надлежаще уладить формальности.

- Простить, мадам, не считать дерзость. Ваш слуга желать спросить совет. Простить, ваш слуга путать русский.

- Напротив, вы весьма понятно говорите. Какого рода совет вам нужен?

- Позволить говорить Анна. Открыть любовь. Совет, совет. Ваш слуга сомнений. Сказать? Отложить? Ждать оформлений воли, ждать документ?

Не скрывая удивления, Елизавета Алексеевна вновь улыбнулась. На сей раз поражённая бесхитростными, совершенно юношескими проблемами этого взрослого мужчины, она живо поинтересовалась:

- Право, Алеш, неужели вы не говорили с Анкой? Неужели столько времени девица не ведает о вашей симпатии?

- Ваш слуга сберегать добрый отношений пани Элизабет. Ваш слуга не сметь открывать любовь. Полагать, сердце Анна знать, – он смутился и отвёл глаза в сторону. – Пани ощущать круг любовь.

Елизавета добродушно согласилась:

- Вы правы. Мужчины гораздо чаще не догадываются, что женщины всё про них знают. Мне посчастливилось знать редкое исключение, - она с благоговением помянула про себя имя покойного мужа. Прогоняя светлую печаль, качнула головой: – Не сомневайтесь, данное слово не изменю. Сейчас же пойдите к своей Анне, передайте наш разговор. Откройтесь, наконец. Завтра Максим Иванович привезёт стряпчего, я подпишу вольную. Обещаю, что подпишу завтра же.

Когда доктор вышел, Елизавета Алексеевна вздохнула с отрадой:

- Ах, как славно горят его глаза, – она подошла к портрету Михаила Васильевича, обмахнула платочком раму и завела тихую беседу: - Мишель.… Спаси Бог, друг мой, всколыхнул сердечную память, надоумил отпустить Анютку. Уж сколь раз признавалась тебе, какая я жадная. Нынче пожалела отпускать толковую служанку. Право, убеждая доктора, что не отступлюсь, более себя уговаривала. Всё блажь, гордыня барская. Нашёлся благородный, полюбил простолюдинку. Знать, в том Божий промысел. Грешно противиться. От души желаю счастья увечному, измученному войной. Теперь бы Анка не заартачилась, – она обратилась к иконам, осеняя себя крестом: - Богородица, Матушка, вразуми рабу твою Анну, умягчи сердце, раскрой душу для благодати…

Всё свершилось по чести, по совести. В угоду будущей жене влюблённый чех принял православное крещение и за неделю до Петрова говения обвенчался с Анной в маленькой церквушке, что в имении Загорье, перешедшем к малышке Елизавете Фёдоровне.

На венчании присутствовали Елизавета Алексеевна с дочерью Марией Михайловной и гувернанткой Николь, также верный порученец Максим, бывший камердинер Семён и няня Варвара с малышкой Лизой. По просьбе невесты Максим стал шафером. Праздничное застолье отвели в Чембаре, по-семейному, без лишнего шума и показушной суеты.

Отказ от венчания в Никольском храме - единственный каприз невесты. У Анки набралось причин не идти под венец в родной деревне. Елизавета Алексеевна без обиняков приняла желание обвенчаться вдали от любопытных, от завистливых глаз. Поздравляя молодожёнов, она отметила про себя, что доктор Алеш как-то расправил плечи, приободрился, сделался выше, даже возмужал. В горделивой, быстрой, порой резковатой Анке вдруг явственно проявилась кроткая мягкость и словно дремавшая где-то в глубине души природная девичья стыдливость. Молодая жена с невообразимым обожанием поглядывала на новоявленного супруга, как в отрешённой молитве смотрят на чудотворную икону, как смотрят на защитника, на надёжную опору. Анка светилась тихим бабьем счастьем.

Тогда Елизавете подумалось возвышенное:

- Любви не помеха ни войны, ни страдания. Горе калечит, гнёт людей, а любовь прорастает в измаявшихся сердцах и тянет души в жизнь. Не напрасно Франц прислал к нам друга, - она молитвенно перекрестилась. - Пусть Алеш живёт с Анной долго, счастливо. Пусть любовью растят они спасённую Францем Лизу. Пусть добро творится именем покойного доктора Загорского. Царствие Небесное незабвенному Фёдору Ивановичу…

Отступает кровавая война. Медленно отступает, но верно. И хотя ещё не все ратники воротились домой, в России грядёт мирное время. И слава тебе, Господи!

Глава 4.1 Машенька…Безрассудная любовь

С весны семейство Евреиновых пребывало в радости: Александр Михайлович получил назначение в Пензенскую губернию на пост вице губернатора, Александра Алексеевна благополучно разрешилась от бремени и встретила мужа со вторым сыночком на руках.

После Петрова дня Евреиновы, Столыпины и Арсеньевы готовились к свадьбе Аркадия Алексеевича Столыпина и Веры Николаевны Мордвиновой. Увы, двое младших братьев жениха не смогли прибыть на торжества в Пензу. Доблестные воины довершали избавление Европы, воздавая Бонапарту по делам его. В поздравительной открытке Николай Алексеевич так описывал свои деяния в далёкой Пруссии: «…Нынче мы заняты тем, что погоняем картечью да сабельками незваного гостенька…»

Впрочем, оставим бранные поля, нынче нас заботят нивы мирные, семейные.

Маша Арсеньева не впервые присутствовала на венчании, однако на сей раз волновалась более прочих. Похоже, девочке открылся глубинный смысл красивого обряда. Таинство брака в Спасском Кафедральном соборе потрясло одухотворённой строгостью и величавой простотой. Машенька тихонько подпевала хору, отрешённо молилась, сопереживая жениху, невесте, даже дьячку и священнику, вершившим богоугодное. Чтоб видеть лица венчающихся, поднималась на цыпочки, шейку вытягивала и мысленно благословляла. В финале церемонии расчувствовалась до слёз, до головокружения. Порывисто сжала участливую материнскую руку и зашептала:

- Ах, мамочка, надобно истово-истово любить, чтобы поклясться пред Отцом Небесным, пред ликом Пречистой Богородицы.

Елизавета Алексеевна приобняла дочку. Вспомнилось, как прописные житейские истины открывались наивной Лизоньке Столыпиной.

- Счастливо идти под венец с любимым, любящим тебя. Не печалься, детка. Верю: сия благодать не минует.

- Полюблю, матушка! Полюблю непременно! Полюблю, как наша Анка полюбила чешского доктора, как Вера Николаевна полюбила дядюшку. Полюблю, полюблю и тогда уж венчаться…

- Так и будет, ласточка моя. Теперь же подойдём к молодым, поздравим. Наш черёд, Машуня.

Выходя из храма, Елизавета украдкой поглядывала на часто вздыхающую дочку и с благоговением поминала супруга: «Мишенька, Мишель, выросла наша маленькая царевна. Уж сама мечтает стать для кого-то царицей. Глазки в романтических слезах, голосок срывается. Чувствую, трепещет девичье сердечко…»

Вторую половину лета Арсеньевы провели на Волге, в имении Александра Алексеевича Столыпина. Своими талантами и расцветающей прелестью юная Мария Михайловна очаровала многих симбирских знакомых дядюшки Александра. Почтенные господа по очереди выказывали Елизавете Алексеевне желание представить своих наследников-героев, как только те вернуться из заграничного похода. Матушка благосклонно улыбалась, а Маша, оставаясь в счастливом неведении, на время забыла о девичьих грёзах. Она с удовольствием дарила себя маленьким кузинам: годовалой тёзке и четырёхлетней Агаше.

Однажды, любуясь дочурками и племянницей, невестка Катерина шепнула:

- Вижу, Лиза, выросла твоя боярышня. Уж совершенно по-матерински возится с моими девочками. Как Саша прав. Пора Марии под венец. Пора деток рожать, чтоб вот также нянчить.

Елизавета Алексеевна вздохнула, соглашаясь…

В приятной компании август пролетел незаметно. Начало осени баловало Поволжье дремотным теплом и солнышком. Госпожа Арсеньева вознамерилась задержаться у брата ещё дней на десять и отъехать в Яковлево до наступления октябрьской распутицы. Короткое письмо сестры Александры несколько изменило планы. Печальная новость повлекла Елизавету Алексеевну в Пензу: надобно поддержать Сашеньку и Александра Михайловича. Евреиновы потеряли трёхмесячного малыша.

К исходу сентября Арсеньевы вернулись в Яковлево. Горничные не успели разобрать дорожные сундуки, как нагрянули дорогие гости. Из родового имения Васильевское прикатили золовки: Варвара да Мария. В отсутствии мужского обожания фигуры сестёр округлились мало, сохранили неловкую юношескую угловатость. Тёмные косы осеребрились, добродушные лица приобрели вуальку мягких морщинок, высокие голоса раздобрели томными грудными нотками, должно быть от тайных мечтаний да вздыханий застарелых девиц.

Многочисленные Арсеньевы, равно как и Столыпины, всегда поддерживали добрые семейные отношения. Овдовев, Лизавета явственней ощутила тёплое участие родных Михаила Васильевича. Сёстры, братья искренне беспокоились о снохе и племяннице, навещали часто, писали нередко, а в гости зазывали постоянно.

Пока сердечные Машины тётушки гостили в имении, пришло известие от Николая Васильевича Арсеньева. По ранению Николай уволился из армии и на Рождество собирался привезти супругу Елизавету Петровну в Васильевское.

«…Дорогая сестрица, милости просим к нам на праздники. Соскучился, по тебе и Машеньке. В компании с сёстрами вам будет не обременительно преодолеть длинный путь. Надеюсь при скорой встречи заключить вас в крепкие братские объятия и познакомить с женой, твоею тёзкой. Беспрестанно воображаю, как похорошела милая племяшка. Теперь уж наша маленькая Машуня стала невестой.

В столице виделся с Никитой. Брат шлёт вам поклон, подарки и приглашает в гости. Обскажу кратко: любящий дядька Никита озаботился, дескать, пора нашу красу-боярышню выводить в свет…»

Подобные речи Лиза уж слышала от родного брата Аркадия, когда тот после венчания увозил молодую жену в Петербург. Приглашая к себе, Аркадий Алексеевич обещал непременно представить племянницу в столичном обществе, где Машенька выберет достойного кавалера и составит хорошую партию.

Для Елизаветы Алексеевны новогодние торжества уж который год были не в радость. Принимая к сердцу заботу родственников, она отпустила дочку с тётушками, сама же намеревалась отбыть в Васильевское после горестного второго января.

Бесспорно, многочисленная родня со всех сторон душевно опекала Марию Михайловну, однако в судьбу девушки вмешался Его Величество Случай. Может статься, то был вовсе не случай, а кто-то вполне реальный. Этот хитроумный кто-то уж давно присмотрел единственную дочь богатой чембарской помещицы, дальновидным расчётом и тихим сапом переиграл планы сердобольных родственников, ловко обставив совершенно неожиданную партию. Но это всего лишь догадки. Истина сокрыта. Посему остаётся смиренно принять: свершившееся угодно Небесам.

Вот уже четвёртый год в ночь с первого на второе января Елизавета Алексеевна проводила в молитвенных поминаниях Михаила Васильевича. На сей раз, безутешная вдова задремала в кабинете покойного мужа под утро. Вечерняя служба в церкви и последующее долгое моление перед домашним алтарём навеяли истинно пророческое сновидение.

Пригрезился неизвестный храм, где литургия шла своим чередом. Елизавета самозабвенно молилась, поминая Михаила. Внезапно хоры смолкли, батюшка подал знак, молящиеся посторонились, освобождая проход к Царским вратам. Елизавета осмотрелась в недоумении: где я? Никого разглядеть невозможно, народу немало, а знакомых нет. Спросить не у кого. Женские лица под тёмными вуалями, мужские скрыла сизая дымка. Все в трауре. Кого-то отпевают?

Сомнения развеялись скоро. Западные двери с шумом распахнулись. Солнечный поток ворвался в мглистое пространство. Елизавета вытянулась, привстала на носки. Глаза не перенесли резкой перемены, она невольно сощурилась. В помощь зрению ко лбу поднялась ладонь. Мощный Свет тугими снопами тончайших золотых нитей прошил туман курящегося ладана. Амвон засиял подобно рассветным небесам. В арочном проёме Елизавета разглядела знакомую фигуру младшего брата. Прихрамывая, высокий плечистый Афанасий вёл хрупкую стройную девушку. Радостная догадка взволновала: братик жениться! Когда молодые прошествовали мимо, Елизавета узрела под покровом Машеньку, пошатнулась в смятении и возопила:

- Господи, нельзя! Остановитесь! Нельзя венчать! Он дядя родной!! Остановитесь, нельзя венчать…

Отчаянные призывы никто не слышал. Да и она сама не услышала своего крика, будто онемела или оглохла. Тем временем, Афанасий чинно подвёл невесту к венчальному месту и оставил одну перед священником. Отступив в толпу прихожан, он растворился в ладонных облаках, какие ещё клубились по обе стороны освещённого солнцем прохода.

В ослепительно белом Машенька виделась одинокой мраморной статуей. Ошеломлённая мать надрывалась, звала по имени, но не проронила ни звука. Порывалась к дочери, но не сошла с места, не побеспокоила рядом стоящих. Горло обволокло чем-то вязким, ноги сделались чугунными, словно кто приковал их к полу, неподъёмные руки не шевелились. Обратив к святым полные слёз глаза, Елизавета взмолилась: «Что же творится в храме твоём, Господи!? Пресвятая Богородица, смилуйся! С кем Машеньку венчают!? Не допусти дурного! Охрани, Заступница…»

В тот же миг откуда-то справа возник тихий глас и проник в сознание матери: Марию берёт за себя Георгий. Георгий сын Петров…

Елизавета Алексеевна очнулась.

В испуге она схватилась за горло:

- Маша, дочка. Говорю. Слышу. Слава Богу, пригрезилось. Ох, пустое, пустое, - опершись о подлокотники, поднялась, переступила, - хожу. Слышу. Говорю. Слава Богу, слава Богу… - превозмогая лёгкое головокружение, огляделась.

Сквозь кисейный завес окон проглядывало белёсое солнце. Серебристо-синее январское утро, безраздельно воцарившееся над усадьбой, пробиралось в комнату, по-хозяйски загоняя серые ночные тени под книжные шкафы, стол и диваны.

- Матерь Божия! – Лиза трижды осенила себя крестом, - пригрезилось. Машенька в белом. Ох, не хорошо. Как бы не захворала кровинка моя. Спаси и сохрани! Надобно ехать…

Взволнованная мать призвала горничную, порученца и велела немедля собраться. По прошествии нескольких часов резвая тройка выехала из уезда на московский тракт и понеслась в направлении родового имения Арсеньевых.

***

Некрепкий морозец, солнечная погода первых новогодних дней ускорили путешествие. По накатанной дорожке сытые кони легко тянули санки с аккуратной кибиткой. К вечеру третьего дня Елизавета Алексеевна благополучно добралась до Васильевского, где её встретили хлебосольные родственники и вполне здоровая, весёлая дочка.

Переодеваясь к ужину, она уж было успокоилась. Выбросив из головы пустой сон, терзавший всю дорогу, отдыхала от треволнений. Не думая ни о чём, слушала тихое стрекотание своей горничной, которая успела переговорить с местной прислугой и теперь в удовольствие делилась с барыней не только васильевскими новостями, но и новостями обширной Тульской губернии.

По-доброму усмехаясь очередному наивному восклицанию, Елизавета повернулась перед зеркалом, оценила платье и присела, чтоб Дашутка прибрала волосы. Вдруг, взявшись невесть откуда, шальной порыв распахнул тяжёлую филёнчатую дверь, и в комнату с шёлковым шуршанием впорхнуло сиреневое подобие мотылька. То была нарядная Мария Михайловна.

- Маменька, душечка, позволь к тебе?

Выронив щётку и тонкий костяной гребень, Дарья кинулась поднимать, нашёптывая:

- Ух, те! Слава те Господи, целёхоньки! – всплеснув руками, она укоризненно покачала головой, - барышня, Господь с вами! Напужали-то, страсть как, всё из рук повалилося, - виновато умолкла, перебирая гребень.

Елизавета с умилением восприняла шаловливое настроение дочери и протянула ей руку.

- Пойди, душа моя, взгляну на тебя.

Маша приласкалась к материнской ладони, игривым котёнком обошла круг полукресла, обернулась, любуясь своим зеркальным двойником, кокетливо повела плечиком и отбросила атласный локон, струящийся по шейке.

- Кто причесал тебя столь искусно?

- Тётенька Лизавета показала модные петербургские узлы, кудельки и хвостики. Мы с Николь переняли новую манеру укладки, теперь сами справляемся. Получается весьма изящно, не правда ли, матушка?

- Мило. По-девичьи. Полагаю, ты подружилась с супругой дяди Николая?

- Елизавета Петровна очень добра. Тётенька старше меня всего на три года, потому мы уговорились считать друг друга сёстрами и обращаться по имени, - она хитро прищурилась, - дядя Николя не против.

- Куда как славно! При первом впечатлении Лиза и мне показалась сердечной женщиной. Ах, только бы она была счастлива с мужем.

- Лиза и дядюшка - прелестная пара, - Машенька смущённо отвела взгляд и, пританцовывая, прошлась по комнате, мимоходом тронула ажурный часовой маятник, отодвинула от стены мягкий пуфик и, расправив платье, устроилась так, чтоб в зеркале видеть матушку.

Елизавета Алексеевна улыбнулась милому отражению.

- Машуня, за две недели в Васильевском ты посвежела. Глазки сияют. Приятно сознавать, что тебе отрадно гостить в доме, где вырос твой папенька.

Девушка скромно опустила ресницы и чуть склонила голову. Лёгкая улыбка, не сходившая с алых губ, красноречиво свидетельствовала о совершенном счастье.

- Вовсе не ощущаю себя в гостях. В Васильевском всё родное, маменька.

- Право слово, дитя моё. Тётушки любовно сохраняют комнату папеньки, берегут сундук с юношескими рисунками и тетрадями.

- Да, да… - Маша вздохнула и вновь мимолётно глянула на часы.

Мать уловила направление её взгляда, удивляясь про себя: «Будто стережёт время. Похоже, Машуня кого-то поджидает…» Не выясняя очевидного, Елизавета Алексеевна перевела разговор на предмет, вызывавший у дочери живой интерес в прежние визиты.

- Помнится, ты сетовала, что не закончила разбирать папенькины гербарии. Что же на сей раз, тебе удалось пересмотреть содержимое сундука?

Вопрос явно застал врасплох. Маша растерянно заморгала. Бессознательные пальцы принялись завязывать да развязывать концы шёлкового пояска. Заметив, что мать рассматривает её, девушка спохватилась:

- Ах, маменька! Конечно, конечно! Заглядывала в батюшкин сундук, перебирала, смотрела…

Меж тем, поблёскивающие карие радужки безотчётно уплыли в сторону часового механизма, словно римский циферблат с витыми стрелками притягивал незримыми нитями.

Интригующая волна пробудила материнские инстинкты. Елизавета Алексеевна размышляла про себя: «Не сводит глаз с часов. Батюшкин сундук не интересен. Бывало, с упоением рассказывала о папенькиных рисунках, о гербариях, а нынче вежливое: смотрела, перебирала. К прочему эти беспрестанные вздохи, это не свойственное прежде кокетство перед зеркалом. Что с Машенькой? Неужели?! Ах, этот сон…»

Сохраняя видимость безмятежности, Елизавета до времени отпустила горничную. Сама взяла шпильки, чтоб приколоть кружевной ток.

- Детка, будь добра, помоги.

Ловко справившись с невесомым головным убором, Маша аккуратно разложила рюши, обвила шею матери, загадочно улыбаясь, прижалась горячей щекой.

- Ах, как славно, матушка! Ты приехала так скоро.

Елизавета поцеловала тонкое запястье и устремила изучающий взгляд на восторженные звёздочки, что блистали в серебряном зазеркалье. Это мягкое сияние напомнило о далёком, о безвозвратном, о незабвенном. Материнское сердце уже всё разгадало, тем не менее, уста вопросили:

- Душа моя, поведай, что с тобою происходит?

- Влюблена. Влюблена безоглядно!

Ошеломлённая мать невольно закусила губы, вскинула брови. Пряча за рассеянной улыбкой душевное смятение, согласно качнула головой и опустила ресницы.

- Предчувствия… - дрогнувшая рука огладила пылающие девичьи щёчки, - кто тронул твоё сердечко, Машуня?

Забыв о нарядном платье, дочь опустилась на колени и одарила матушку обожающим бархатным взглядом:

- У него дивное, благозвучное имя. Юрий. Юрий Лермонтов.

Елизавета Алексеевна задумчиво повторила:

- Юрий… Лермонтов? – напряглась. - Что-то очень знакомое…

- Голубушка! Право, фамилия хорошо известна тебе и даже покойному папеньке была известна!

- Я несколько растеряна.

- Ещё при жизни папеньки, родительница Юрия гостила у нас в Яковлево.

- Припоминаю. У нас бывала некая Анна. Васильевна. Лермонтова.

Увлекаемая чувственными волнами, Маша откачнулась на вздохе и в самозабвенном порыве обхватила материнские колени. Едва выплывая из нахлынувших переживаний, зашептала:

- Ах! Я знала, ты не могла забыть. Тётушки привозили к нам Анну Васильевну.

Елизавета Алексеевна принялась ласкать тёмные локоны, рассыпанные шёлковым веером по платью.

- Теперь вспомнила. Пять лет назад, в девятом году. Гостья восхищалась твоим исполнением Моцарта. Рассказывала о дочерях, о единственном сыне. В ту пору он служил в Кадетском корпусе под началом нашего Никиты Васильевича. Воспитатель Лермонтов и есть очаровавший тебя Юрий?

Маша подняла голову и выпалила:

- Он!!

Сердце защемило от страстных восклицаний и не по-детски яркого румянца. Продолжая разглаживать дочкины волосы, Елизавета размышляла про себя, с нежностью всматривалась в теплые глаза, унаследованные от любящего отца: «Девочка моя, доченька моя маленькая, в восхищении пребывает. Должно быть, уж к весне замуж запроситься. Что ж, - печально улыбнулась, обращаясь мыслями к мужу, - по всему видно, время подходит. Пора, Мишель, отпускать нашу ласточку на волю. Полюбила Машуня…»

Однако вслух мать не высказала свои предположения.

- Подымись, дорогая. Успокойся. Присядь рядышком. Расскажи, каков Юрий. Напомни отчество. Чем он теперь занят.

Придерживая воздушный подол муслинового платья, Мария с лёгкостью грации поднялась на стройные ножки, придвинула ближе пуфик, не глядя, присела. Перевела взволнованный дух, счастливо улыбаясь, взяла матушку за руки и принялась неосознанно пожимать.

- Юрий ,Юрий Петрович в отставке, – покусывая нижнюю губку, поднимая, опуская бровки, сосредоточилась и продолжила. - Ещё до войны Юрий уволился от службы с награждением чина капитана[i]. Да! С мундиром уволился. Я мало разбираюсь в чинах, но полагаю, сие весьма достойно. Не правда ли, маменька?

- Несомненно, достойно. Не волнуйся, ласточка моя, рассказывай. Господин Лермонтов уж интересен мне.

Маша облегчённо выдохнула:

- Ах, голубушка! С нашествием Юрий всей душою стремился в войска. Юрий весьма сожалел по поводу открывшейся старинной болезни, какая не позволила участвовать в сражениях.

Елизавета Алексеевна удивилась пикантной подробности:

- Старинная болезнь? Господин Лермонтов рассказывал тебе о своей болезни?

Но Мария не поняла, какое обстоятельство поразило мать, и с жаром продолжила:

- Нет, нет, матушка! Юрий Петрович вовсе не отсиживался! Юрий Петрович присоединился к Тульскому ополчению год назад, прошлой зимой. Егерский полк, куда Юрий поступил, двинулся в направлении Пруссии. Ах! Юрий рассказывал, какие лишения пришлось претерпеть. Снабжение налаживалось скверно. Множество офицеров погибло от болезней. Ратников потеряно немыслимое количество! В апреле прошлого года Юрий Петрович с полком дошёл до Витебска, где его свалила лихорадка. Страшная лихорадка. Юрий лечился в госпитале до середины осени, – Мария отстранилась и порывисто сцепила руки перед грудью. – Ах, Бог мой!!

- Что такое, девочка?

Тяжко вздохнув, Маша прошептала:

- Внезапно подумалось: на Волге я была беспечна и весела, а Юрий страдал, – она зажмурилась от резкой солёности в глазах.

Жалея, Елизавета погладила дочку и осторожно приподняла её подбородок.

- Милая моя, что ж ты так переживаешь? Не стоит напрасно корить себя. Полагаю, в Витебске всё обошлось, и Юрий Петрович поправился.

Девушка истово перекрестилась:

- Славу Богу! Слава Богу, Юрий здоров! Иначе…, ах! Страшно подумать! Мы могли не повстречаться?! – сжавшись, она по-детски спрятала лицо в ладошках.

Натура юная, открытая, отзывчивая к чужой боли.

А что в те минуты творилось с её матерью?

Рассказ о полюбившемся молодом человеке поразил невероятно. Впечатление произвёл не герой повествования, ошеломило то, с какой страстностью говорила о нём Машенька. Изначально девушка весьма откровенно определила своё теперешнее состояние: влюблена безоглядно. И точнее не скажешь. Сопереживание матери не знало предела. Елизавета с трудом сдерживала себя, чтоб не расплакаться от жалости к дочери. В голове стучало: «Откуда она знает подробности его службы? Тётушки рассказали? Или Маша уж бывала наедине с кавалером, и он сам сообщил все эти сведения? Господи! Что творится в родном доме её отца…»

В памяти восстал совет покойного Франца Ивановича: сохраняйте дочку от всяких трагических переживаний. Мать твердила себе: «Нельзя при Маше выказывать обеспокоенность, нельзя строить предположения. Расстроиться, бедняжка, скрытничать начнёт. Богородица, укрепи! Надобно успокоить дочку…»

Елизавета Алексеевна обняла, прижала к себе. Принялась уговаривать себя и Машу:

- Зачем же фантазировать, что могло бы случиться? Право, сие не разумно, даже глупо, душа моя, – она глянула на дочь, улыбнулась и кончиком указательного пальца шаловливо тронула носик, - ты не рассказала, как состоялось ваше знакомство, о чём вы беседовали.

Последние слова произвели должный эффект. Мария Михайловна в тот же миг встрепенулась, словно маленькая птичка, которую вынесли из тесной клетки на вольный воздух.

Мать облегчённо вздохнула:

- Вот и славно! Ты улыбаешься. Расскажи, дорогая, где ты впервые увидела Юрия Петровича.

- На следующий день по приезду в имение. Юрий Петрович с Анной Васильевной приехали навестить дядю и остались обедать. Матушка, голубушка, лишь взглянула, Юрий уж мне понравился!

- А что же он? Господин Лермонтов оказывал тебе знаки внимания?

- С первой минуты часто-часто устремлял на меня свой прелестный взор! Никто, решительно никто не приметил. Никому до того и дела не было, а я чувствовала! От взгляда Юрия, вообразите, маменька, у меня по спине крохотные мураши бегали, и сердце принималось колотиться, будто лошадка галопом по каменной мостовой: тук-тук, тук-тук, тук-тук! Не могла обмануться. Не могла. Сердце восприняло, сердце затрепетало от радости. После обеда я играла на фортепиано. Юрий слушал со вниманием, словом с дядюшкой не перемолвился. После вежливо благодарил, в восхищении пожал мне руку. Шепнул: у вас золотые пальчики. Ах, дивное мгновенье! С той самой минуты озарило: Юрий влюблён! Иначе и быть не может. Ах, счастье!

- Счастье, когда любовь взаимна.

Не обращая внимания на сдержанные вздохи матери, Маша самозабвенно продолжила:

- Послушай, послушай, душечка. На Рождественском богослужении видела Юрия одним глазком. После литургии мы с тётушками вышли из храма. Юрий ожидал нас на паперти. Любезно поздравил, проводил до санок. На званом вечере мы танцевали! Юрий Петрович прежде пригласил тётушек. И с дозволения дяди Николя просил тур вальса у меня. Мамочка, я летала от счастья! Юрий нежно пожал мне руку и шепнул украдкой, что чудеснее нынешнего Рождества ещё не бывало! В новогодний вечер, мы танцевали уж три раза. Юрий ласково повторил те же слова, только уж про Новый год. Ах, мама, Юрий полюбил! Всем существом чувствую…

- Прекрасные ощущения, девочка моя.

Маша отрешённо запрокинула голову.

- Волшебные! Это мечта, мечта…, - вновь мельком взглянула на часы - Половина восьмого!? – громко охнула и сорвалась с места.

- Господь с тобою, Маша!

- Он сейчас приедет!!

- Юрий Петрович? Нынче ужинает с нами?

- Да, да! Слышала, вчера дядюшка любезно приглашал Юрия Петровича к восьми часам.

Мать поспешно собралась с мыслями и придержала её за руку.

- Дочка, прошу тебя, присядь. Полагаю, ничего не случится, если мы чуть задержимся. Право, ведь мы здесь не хозяйки, в доме есть, кому принять гостя.

Мария растерянно вздохнула и покорно выполнила просьбу.

Выдержав доброжелательную паузу, Елизавета Алексеевна поинтересовалась:

- Чтоб абсолютно быть в курсе, скажи, голубушка, после Рождества вы часто виделись с господином Лермонтовым?

- На святочной неделе виделись каждый день, - ощущая в матери душевную заинтересованность, Машенька снова оживилась: - Юрий Петрович несколько раз катал нас с тётушкой Варварой и Николюшкой на санях. Пару раз сопровождал на прогулке. На Новый год дядюшка Николя устроил весёлый маскарад. Ах, Юрий Петрович был в парадном мундире и полумаске. Красавец! Матушка, вы не представляете, как форма к лицу Юрию! За вечер мы танцевали три раза! В лотерею мне выпало петь. Я исполнила твой любимый романс. Юрий рукоплескал. После интересовался: знаю ли я дуэты.

- Вы пели дуэтом?

- Признаюсь, маменька, растерялась совершенно. Зачем-то ответила, что вовсе не знаю дуэтов. Глупо, ах, глупо! Юрий с сожалением улыбнулся. При прощании, должно быть, припомнил и шепнул: «Непременно разучите дуэт, Мари!» Ах, мамочка, Юрий Петрович называет меня Мари. По фанту Юрию выпало сделать негласный комплимент хозяйке бала. Особо оговаривалось: запрещено целование, коленопреклонение и нарочитые поклоны. Юрий Петрович ничуть не смутился. Объявил, что для исполнения ему потребуется удалиться на пять минут. Лиза благосклонно позволила. Все мы с интересом ожидали развязки. Матушка! Юрий Петрович не просрочил заявленного времени. Преподнёс на блюдечке цветок из мокрого красного снега. Этакое винное мороженое в форме цветка с пятью лепестками.

- Оригинально.

- И весьма искусно! Ах, маменька, вы бы видели! Прежде лишь папенька способен был выдумать и создать подобные вещи!

- Царствие Небесное…

Подавляя восторг, Машенька молитвенно перекрестилась вслед за матерью.

- Бывало, твой батюшка лепил фигурки из снега, подкрашенного клюквой.

Выдержав уважительную паузу, Мария Михайловна кротко продолжила:

- На следующий день Юрий Петрович приезжал на обед. Мы поминали батюшку, – она вздохнула и глянула на мать. - Маменька, Юрий почтительно выразил соболезнование. После обеда общался в основном с дядей. Лиза и тётушки поддерживали беседу. Я сидела с Николь чуть поодаль. Вышивала да слушала. Разговор зашёл о военных событиях. Лиза выказала заинтересованность, тогда Юрий Петрович поведал о службе в ополчении. Я слышала всё до единого словечка. И уж тогда едва не разрыдалась.

Елизавета Алексеевна тихо заключила:

- Вполне уместная тема для поминального вечера. Прости, дорогая, Юрий Петрович не говорил тебе о симпатии?

- Ах, матушка! К чему говорить о том, что мы и без слов оба понимаем!? Не было случая нам остаться вдвоём. И полагаю, на людях не обсуждают подобные вещи.

Последняя фраза освободила материнское сердце от напряжения: слава Богу, родные Михаила берегли племянницу, и Николь не дремала. Благожелательная улыбка выразила полное согласие, вслух Елизавета Алексеевна добавила:

- Конечно, не обсуждают.

Меж тем, утопая в новой волне горячности, Машенька безотчётно теребила концы пояска.

- Ожидаю, с твоим приездом всё измениться. Юрий Петрович в скором времени переговорит с тобою. Уверена! Это должно, должно случиться на днях: завтра, послезавтра. В крайнем случае, через три дня сбудется непременно, - она сцепила хрупкие пальчики, в сей же миг расцепила и порывисто схватила мать за руку, - родная моя, ведь ты позволишь Юрию открыться? Умоляю, голубушка, скажи теперь же, чтоб уж я не томилась.

Елизавета Алексеевна сдержанно улыбнулась:

- Девочка моя, прежде я должна хотя бы познакомиться с господином Лермонтовым, потом обещать что-либо.

Раскрывши ротик, Маша замерла на вздохе. Сделавшись серьёзной, вскинула бровки, часто задышала и вновь сжала материнскую руку:

- Да, да, да! Матушка, Юрий непременно понравится тебе. Юрий не может не нравиться! Юрий такой…. И не могут разниться наши сердечные предпочтения. Мы родные, мы - мать и дочь…

Под наивные девичьи уговоры припомнилось, как всякий раз урезонивал нервы покойный доктор. С простыми словами Франца, идущими из глубины души, становилось легко на сердце, ясно в мыслях. Всё сложное, путанное делалось разрешимым и понятным, а нервозность и переживания улетучивались.

Елизавета ласково погладила дочку, улыбнулась, останавливая пылкое лепетание:

- Машенька, сию минуту тебе надобно успокоиться. Немыслимо выходить к людям в таком возбуждении. Не дело видеть будущему жениху твоё нетерпение. Посидим минуту. Помолчим. После пойдём в гостиную и будем одинаково любезны со всеми присутствующими. Со всеми одинаково любезны. Договорились, Машуня?

Мария слушала и покусывала губы. Демонстрируя покорность, аккуратно расправила платье, смиренно возложила руки на колени и, хитро щурясь, прошептала:

- Ах, славно! Славно ты назвала Юрия моим будущим женихом!

Мать поднесла указательный палец к губам:

- Ну-ну, болтушка! Молчим. Приводим мысли в порядок. Успокаиваемся…

[i]Ниже раскрываются подлинные факты из жизни Ю.П. Лермонтова, основанные на архивных документах РГВИА, ф.314, оп.1, №40-42, №47, №51, №52, №54, №55, №56, № 58, №59, №61, №62, №86, №497, №3134, №4324, №4005, №4054, №4134, №4326, №8056, № 8057, № 8058, №8059, № 8063, № 8069, № 8074, №8076, №8079, №8080, №8081, № 8493; РГВИА, ф.2, оп.11,№444, РГВИА, ф.395, оп.311, №54; РГВИА, Ф.103, оп.208а, св.138 №21, св. 135 №18, опубликованы в статье Д.А. Алексеева «Ю.П. Лермонтов в кадетском корпусе и Тульском Ополчении». В книге Лермонтов Исследования и находки, М.: Древлехранилище, 2013. - 79-115 с. Алексеев документально подтверждает, что 1805 году, когда началась война с Наполеоном, Ю.П. Лермонтов поспешно перевёлся в Кадетский корпус из Кексгольмского мушкетёрского полка, который отправлялся в заграничную экспедицию. В 1813 году Юрий Лермонтов объявился в ополчении в качестве батальонного начальника, но вскоре попал в госпиталь, а оттуда был отпущен в имение Кропотово. Посему Ю.П. Лермонтов не участвовал в военных действиях до нашествия Наполеона, равно как не участвовал в делах ополчения 1812 года, и не был удостоен серебряной медали «В память Отечественной войны 1812 года». Общественно-неблагополучная карьера отца стала проблемой Михаила Лермонтова, проблемой важной для понимания и юношеской лирики, и юношеских пьес.

Глава 4.2 Машенька…Безрассудная любовь

После полуночи Елизавета Алексеевна благословила Марию ко сну, осторожно прикрыла дверь в спальню дочери, устало вздохнула и медленно пошла по коридору в противоположную сторону от соседней комнаты, по традиции отданной в её распоряжение. Куда, зачем она шла, отчёт не отдавала…

Знакомство позади. Первое впечатление о молодом человеке уж составилось. Где-то там, в глубине разумной головушки что-то клубилось, но Елизавета ещё не осознала конкретности. В сей момент её не отпускала банальная утомлённость рассудка и мышц. Не удивительно, день приезда - хлопотный день. Она не успела отойти от неблизкой дороги, от сопутствующих переживаний, а в родовом гнезде покойного мужа открылись дочкины сердечные тайны. В одночасье столько волнительного навалилось. Минуту назад Мария вновь непомерно восторгалась Лермонтовым. Терпеливо внимая, мать благодушно успокаивала, из последних душевных сил внушала, что надобно быть сдержанней, надобно дождаться, когда Юрий Петрович обозначит свои намерения.

…Елизавета Алексеевна шла по коридору без цели. Мягкая ковровая дорожка поглощала шаги и шелест платья, атмосфера большого угомонившегося дома обволакивала ватной дремотой. Где-то в глубине заснувших комнат что-то глухо поскрипывало, кто-то обиженно постанывал. Изнемог, должно быть… «Господи, так это ж я стоны извергаю!» Она остановилась в центре просветлённого квадрата, обрисованного заглянувшей в окошко луной. Губы закусила, прикрыла ладошкой, растерянно осмотрелась. Наконец, сообразила, где находится, и побрела обратно к спальне.

Гладкокрашеная дверь не поддалась велению ослабевшей руки. Пришлось напрячься всем телом. Плотно сжатый рот выпустил подобие жалкого мычания, лоб упёрся в край филёнчатой обводки. На Елизавету с порога выплеснулся тёплый, затягивающий полумрак. Внезапно пространство комнаты исказилось, поплыло перед глазами. Маленькие вещи становились гигантскими и надвигались, ширясь в размерах, изначально громоздкие предметы теряли объёмы, уподобляясь скачущим прочь лошадям. Ресницы сомкнулись на миг. Не помогло. Ореол огненного язычка единственной свечи разбух до огромной луны, а горничная Дашутка, прикорнувшая в уголке дивана, сжалась до размера мышки.

- Бог мой, что с глазами творится? – Елизавета тихо охнула, прислонила лоб к холодному дверному косяку.

Дремавшая служанка очнулась, вскочила, одёргивая беленький фартучек, принялась кланяться и приседать.

- Ой-ёй, барыня! Не гнева-айтеся, Лисавета Лексевна! Всё, всё сготовила: кровать разобрала, воду принесла. Вас-то долгонько не было. Я-то и заспалася ненароком. Прощенья просим-с, покорно…

- Ничего. Помоги раздеться да ступай отдыхать. Поздно уже.

Девушка засуетилась подле хозяйки, по вечной привычке продолжая балаболить:

- О-ох! Устали-с, небось. В аккурат с дороги притомилися. Приехали-с в утомлениях, дом-то полным-полнёхонек гостей, кругом суета…

Елизавета Алексеевна прекрасно знала, что за вполне искренними, сочувствующими возгласами последует красочный рассказ о том, как сама Дарья, провела первый день в Васильевском. Далее говорунья выдаст нехитрые умозаключения, если барыня ничего не ответит, всё повториться по кругу. На сей раз оправдания горничной стали последней каплей, которую обыкновенно терпеливая хозяйка смогла переварить.

- Христом Богом прошу, Дарья, помолчи! Сил нет, слушать тебя.

Ничуть не смутившись, Дашутка прониклась замечанием и весьма скоро управилась со своими обязанностями.

Наконец, Елизавета Алексеевна осталась одна. Сотворив молитву, присела на край кровати и безучастно оглядела комнату. Слава Богу, все предметы стояли неподвижно, отбрасывая соразмерные тени. Она ещё раз осенила себя крестом и прилегла. Тяжёлая голова, заполненная противоречивыми впечатлениями, пугающими сомнениями да радостными тревогами утонула в мягких пуховках, расслабив все жилки тела, изнурённого частым сердечным содроганием. Елизавета глубоко вдохнула приятную свежесть постельного белья и выдохнула переживания. В утомлённом сознании тут же возник образ единственного, незабвенного, бережно хранимого.

Блаженно улыбнувшись, она заговорила шёпотом:

- Ах, Мишель, разве ж можно его сравнить с тобою? А наша царевна обмирает. Как постичь? Как принять? Не можется. Должно? Понимаю, милый, понимаю. Постараюсь. Очень постараюсь. Ты любил говаривать: утро вечера мудренее…

Будто наяву, Михаил шептал на ушко. Нежность невесомых объятий кутала покоем. Погружаясь в сонное забытьё, Лиза подобрала волосы из-под спины и раскинула по подушке. Бывало, Михаил ухаживал тем же движением, голову придерживал ласковой рукой и целовал…

***

Три последующих дня Юрий Лермонтов регулярно наносил визиты в дом Арсеньевых, но ни словом, ни намёком не являл особого интереса к Марии Михайловне. Его поведение представлялось образцом благовоспитанности, манеры в точности соответствовали тону столичных гостиных, смягчённому милой провинциальной конкретикой. Молодой человек был одинаково сдержан и любезен со всеми.

Право, при таких обстоятельствах Елизавета Алексеевна не могла не усомниться в исполнении дочкиных надежд. Не решаясь подробнее расспросить золовок и Николая Васильевича о зачастившем соседе, она исподволь наблюдала Юрия. Что без толку говорить, когда ещё ничего не ясно?!

Меж тем, на людях Маша вела себя безукоризненно. Время после прощания с гостями и до полуночи девушка увлажняла подушку элегическим слезами. Всякий раз матушке приходилось долго уговаривать дочку, убаюкивать, словно маленькую. Сама же Елизавета ощущала некую раздвоенность: она радовалась затягиванию нежданного сватовства и печалилась по тому же поводу, глядя, как изводится Машуня.

Вечерами, когда в общей беседе случалось встретиться с невозмутимым взглядом Юрия, Елизавета Алексеевна тщетно отыскивала в зеленовато-чайных радужках хотя бы отблески страстного пламени, тайно испепеляющего Марию. Не обнаружив и толики желаемого, мать украдкой вздыхала, уж который раз прокручивая про себя один и тот же монолог: «Он не глуп. Даже приятен. Хотя не так безупречен, как рисует его Маша. Сдержан. Очень сдержан. Учтив. Кажется, обладает добрым нравом. Но что за всем этим? Глубокий ум? Благонадёжность? Щедрая душа или умение приспособить безмерное себялюбие к любой компании, к любым обстоятельствам? Не понимаю. Не чувствую. Истинно, чужое нутро – потёмки!»

На четвёртый день, всё разрешилось.

Господин Лермонтов явился с утренним визитом. Через служанку он просил Елизавету Алексеевну принять его. В недолгом разговоре тет-а-тет Юрий почтительно и весьма лаконично объяснил свои чувства к Марии Михайловне.

Мать ничем не обозначила осведомлённость о великой Машиной симпатии. Прекрасно играя удивление, гордая женщина вежливо повторила излюбленное выражение батюшки Алексея Емельяновича:

- Последнее слово за девицей, - оставив искателя в ожидании, она удалилась, чтоб сообщить долгожданное.

Сколько всего передумала любящая родительница, пока поднималась в комнату дочери. Тревожные сомнения наслаивались на мало успокаивающую определённость; сиюминутная радость перемежалась со страхами за будущность Машуни. Это далеко не полный список переживаний, повергших в смятение материнскую душу.

«…Как скоро, Господи! И как долго тянулись эти три дня. Юрий, Юрий Петрович. Самообладание великолепное. В пору перенимать. Говорил уверенно, в глазах ни блеска волнения, ни страстного огня. Хорошо ли? – она остановилась в задумчивости, глубоко вздохнула, – отчего жду от Юрия пылкого взгляда? С любовью он должен на невесту смотреть. Вся пылкость, дай Боже, на Машу прольётся. Наверное, хорошо, что он прекрасно владеет собой и не расточает впустую нежные чувства. Что ж, кто-то из супругов должен быть благоразумнее, выдержаннее…»

Золовка Варвара Васильевна отвлекла от размышлений:

- Лизонька, подожди, дорогая, Бога ради, - она остановилась на ступеньках, перевела дух, взяла сноху под руку и начала издали, - прислуга болтлива. Борюсь, борюсь с той напастью, всё пустое. Уж спрошу, чтоб не мучиться догадками. Мне тут доложили: сосед наш говорил с тобою. Лиза, неужели, сватался?

- Юрий Петрович испрашивал разрешения побеседовать с Машей.

- А я не поверила! Так неожиданно.

- Удивлена ни менее твоего.

- Ты не отказала?

- Если Маша пожелает, противиться не стану.

Варвара порывисто обняла Елизавету.

- По-доброму! Лиза, какая ты умница! Ах! Был бы покойный отец с твоим пониманием и великодушием, я б в девицах не куковала, не завидовала бы племяннице. Юрий Петрович достойный молодой человек. Пусть не богат, зато серьёзен, рассудителен. Детей в корпусе воспитывал. Братец Никита хвалил его…

- Да, да. И всё же решать Маше. Теперь иду к ней. Прошу покорнейше, прости. Поговорим позже.

Варвара суетливо отпустила вдову брата, сама же осталась ахать да причитать на лестнице.

Елизавета с иронией заметила про себя: «Батюшка говорил: актёрство в свете годится. На поверку выходит, и среди близких людей надобно актёрствовать. Потребно играть спокойствие, когда душа в смятении. Варя узнала из первых рук, оно и к лучшему. Сейчас всем расскажет, посыплются советы, зато уж расспросов будет меньше…»

Вся в раздумьях мать вошла к дочери.

Девушка метнулась через комнату и застыла в полушаге. Взлетевшие в стороны руки, повисли раскрытыми крылышками. Музыкальные пальчики едва трепетали, как трепещет на ветру ласточкино оперение.

- Маменька, маменька!? Что? Что Юрий сказал? Юрий справлялся обо мне?

Вопросительное щебетание вскрыло слёзные чаши, Елизавета Алексеевна с трудом проглотила нарождающийся солёный комок и тихо объявила:

- Машуня, детка, Юрий Петрович просил твоей руки. Если ты желаешь, пойди к нему.

Дочь блаженно прикрыла ресницы. Но умиление длилось миг один. Вздохнув с облегчением, Маша расширила глаза, обхватила себя крепко-крепко, точно испугалась или продрогла на холодном ветру. Вдруг сделалась серьёзной. Зашептала скороговоркой:

- Как войти? Что сказать? Ой, я вся дрожу! Маменька! Научи, родная, как не сказать глупость? Как не разочаровать Юрия? Страшно. Так люблю его! Так ждала сей минуты, что боюсь…

Мать притянула её к себе.

- Бог с тобою, дитя! – перекрестила троекратно, нашёптывая молитву. Поцеловала в лоб. – Успокойся. Говорить будет он. Войди, выслушай смиренно и ответь, что сердце подскажет. Только не торопись, умоляю. Если в чём-то, хоть капельку сомневаешься, лучше попроси отсрочки. Скажи, что желаешь подумать. Он не должен противиться, ведь ты ещё очень молода…

Мария сверкнула вспыхнувшими глазами и вновь удивила мгновенной переменой настроения.

- Я всё решила! – холодными губами она коснулась щеки и сильно сжала материнскую руку, – благодарю, матушка! Не хочу снова терять, – отстраняясь, шепнула тайное признание, - жить без Юрия не могу! Дышать не могу. Обвенчаюсь так скоро, как он того пожелает.

Лизавета подалась за ускользающей детской рукой.

Машенька пятилась к двери, не отводя долгого затухающего взгляда. Вот она обречённо качнула головкой, закрыла глаза, склонилась в поклоне. Резко выпрямилась, отвернулась и выпорхнула.

Ужасная мысль пронзила Елизавету: словно попрощалась…

Мать пошатнулась, набожно крестясь, не глядя, опустилась на край стула, уронила руки и, переходя на крик, запричитала:

- Миша-а! Что мне делать? Что делать, Мишенька-а-а?! – прижала ладонь к губам. Дабы заглушить рвущиеся рыдания, принялась кусать пальцы.

Истерика длилась несколько минут.

Разум возобладал-таки, или добрый Ангел-хранитель поддержал, надоумил, успокоил. Как знать…

Бедная женщина затихла, вслушиваясь в биение неспокойного сердца, укоризненно покачала головой:

- Сон напророчил: берёт за себя Георгий. Георгий. Это ж Юрий! Несомненно, Юрий. Судьба. Сказано: Георгий сын Петров. Истинно, Юрий Петрович. Господи, прости, за глухоту, за бабское тупоумие! Не ропщу, во всём приемлю промысел Твой…»

Уговаривая себя, понуждая сосредоточиться, Елизавета аккуратно сложила платочек, оправилась перед зеркалом, водою освежила лицо и заспешила в чайную, где уединённо беседовали молодые люди.

Неподалёку от заветной комнаты прохаживался Максим. Увидев хозяйку, он приблизился скорым шагом, поклонился.

Присутствие верного человека ободрило, уняло давящую напряжённость. Не сомневаясь, что вездесущий порученец в курсе сватовства, Елизавета Алексеевна опередила доклад взволнованным шёпотом:

- Максим, Машенька не плакала?

С явным неравнодушием к происходящему мужик зашептал:

- Будьте покойны, барыня, Мария Михайловна не плакала. Негласом сопроводил барышню. Мария Михайловна, будто обмороженная шла, ни кровинки в лице. Я и пошёл следом, ну, … чтоб чего дурного не содеялось. Встал под дверью, вроде на посту. Теперь уж не тревожьтесь, барышня в восторгах пребывают.

Для полного успокоения Елизавета переспросила:

- Поладили?

- Всё чинно, всё порядком.

- Что господин Лермонтов?

Тут Максим Иванович стушевался, склонил повинную голову.

- Прощенья просим. По своевольству ходил тут, сторожил барышню.

Сотрясая руку порученца, Елизавета Алексеевна зашептала:

- Максим, прошу, не церемонься! Говори, Христа ради, что ты слышал!

- Простите, барыня, нарочно не слушал. Лишь караулил Марию Михайловну. Что барин говорил, не разобрал. Юрий Петрович говорил тихо, вроде наставлял. А барышня вздыхала счастливо да громко. Не гневайтесь, Лисавета Алексеевна, более доложить нечего.

- И на том, Спаси Боже! Ступай. Нет! Максим, будь рядом. Ты будешь нужен. Останься.

Помедлив немного, мать собралась с духом и отворила дверь.

Юрий стоял спиной. Тонкие Машины персты лежали на его плечах. Было не сложно догадаться: они целовались. Елизавета Алексеевна облегчённо вздохнула и улыбнулась. Должно быть, влюблённые почувствовали присутствие третьего лица, разняли объятия, перемолвились и развернулись к матери. Юрий глянул на будущую тёщу затуманенным глазами, но в сей же миг тряхнул головой, вытянулся, словно перед генералом, и выпустил на лицо светскую невозмутимость. Хрупкая Ласточка, осчастливленная первым поцелуем, прикусила ярко-малиновые губы, растерянно развела крылышки. Тут же порывисто ухватившись за локоть жениха, прильнула к его плечу.

Картина напомнила Елизавете давно минувшее: «Всё повторяется, - вдруг сердечко жалобно заныло, кольнуло сомнением: - Только всё не так. У нас с Михаилом было иначе. Сравнивать нельзя. Время иное. Они другие. И всё у них свершиться по-своему…»

Не выказывая смущения, она по-царски неспешно проследовала к дивану и элегантно присела.

Меж тем, молодая пара по-прежнему стояла в застывшей позе. Юрий напоминал вымуштрованного солдата на смотре, Машенька жалась к его плечу беспомощным щенком. Одномоментно утратив окрылённость, девушка краснела, часто-часто моргала. Казалось, она вот-вот взвизгнет, подкошенная любовной горячкой лишится чувств и соскользнёт вниз.

«Машенька, девочка моя, зарумянилась от поцелуя, а кавалер бледнеет рядом с нею. Истинно, бледнеет. И всё ж, в скрытных зелёных глазах проблеснуло что-то. Влюблён? Заметила, как он того не скрывай! - от этой мысли сделалось весело. Борясь с приливом озорной смешливости, Елизавета спрятала улыбку за кружевным платком: - Слава Богу, он не равнодушен к Маше. Что ж тогда застыл верстовым столбом? Верно, ждёт моё слово. Я должна что-то сказать. Ах, все слова куда-то растерялись…» Собравшись с мыслями, Елизавета Алексеевна изрекла:

- Полагаю, вы обо всём договорились. Откройтесь матери. Присядьте, дети мои.

Желание дочери венчаться немедля, степенно поддержанное Юрием, повергло мать в глубокое замешательство. И хотя ни вздохом, ни взглядом она не выдала обеспокоенность, сомнения вновь завладели рассудком. Пугало нетерпение Машеньки.

На сей раз ответ определился сам собою: в том пророческом сне братец вёл дочку к алтарю. Выдержав учтивую паузу, мать заявила:

- Дорогие мои, в родительском благословении не отказываю. Но не могу позволить венчаться без благословения твоих, Мария, дядюшек-опекунов и крёстного отца Василия Дмитриевича Арсеньева.

Маша будто очнулась от восторженного забытья. Спохватившись, принялась рассказывать Юрию Петровичу о двоюродном брате покойного батюшки:

- Крёстный очень мил. Он непременно, непременно полюбит тебя! Ах, Жорж, совершенно вылетело из головы, наш Василий Дмитриевич имеет чин генерал-майора и уже третий год с честью предводительствует над дворянством Московской губернии…

Уподобившись перевозбуждённому ребёнку, Мария Михайловна пружинисто выплясывала на носочках, отчего колыхалась вверх-вниз, делаясь заметно выше среднерослого жениха. Оставаясь невозмутимым, Юрий стойко поглощал шальные колебания, передаваемые посредством девичьей руки, и благосклонно слушал. Тщетно пытаясь урезонить детские телодвижения юной избранницы, он пожимал, поглаживал её узкое запястье, наконец, твёрдо придержал Марию за талию и что-то шепнул.

Должно быть, Юрий по праву будущего мужа высказал замечание: Маша не прыгай, отчего девушка несколько смутилась. Она снова приникла к плечу, сделавшись одного с Юрием роста, и просила мать немедля написать родным дядюшкам, дабы получить их согласие на брак.

С тем Елизавета Алексеевна повела молодых в большую гостиную, где стараниями Варвары Васильевны уж собралось всё семейство Арсеньевых.

В русской провинции чтут традиции бережнее, нежели в столицах. Однако, повседневная жизнь, праздники и знаковые события в дворянских семьях проходят проще. Где-то веселее, где-то скучнее, но повсеместно лишены множества светских условностей.

Вот и Николай Васильевич Арсеньев не стал откладывать семейное торжество, спешно организовал ужин в честь предварительного сговора дорогой племянницы и соседа по имению. С добрыми шутками он развёл молодых, которые после объявления о предстоящем венчании ни на миг не разнимали рук. Юрия Петровича проводили домой, в Кропотово, чтоб он к вечеру привёз матушку и сестёр. Оставив Марию в компании тётушек и гувернантки, озабоченная Елизавета Алексеевна направилась к себе.

Максим Иванович укараулил, когда хозяйка покинет гостиную, и последовал за ней. Прежде чем она вошла в свою комнату, он осторожно покашлял, обозначая присутствие.

- Простите, барыня! Вы давеча поминали: потребуюсь. Какие будут приказания?

Несмотря на задумчивость, Елизавета спиной ощущала порученца, потому взглянула без удивления и, приблизившись, машинально возложила ладонь на его грудь.

- Ты нужен, Максим. Собирайся в Пензу. Пока напишу братьям. Ступай, скажи кучеру, чтоб закладывал наших лошадей. С Андрейкой поедешь. Соберёшься, приходи за почтой.

По отрешённой сосредоточенности хозяйки, по её горячей руке, которая бессознательно касалась его и словно баюкала, Максим Иванович понял исключительность ситуации. Как ему не желалось продлить мгновения близкого стояния подле Елизаветы Алексеевны, он почтительно отошёл на шаг и низко поклонился.

- Всё справлю, барыня, не сомневайтесь.

Через полчаса слуга постучал в дверь. Елизавета отозвалась сразу и, не отрывая пера, указала на диван:

- Пока присядь.

Он подчинился. Мельком оглядел комнату и, вздохнув украдкой, устремил на хозяйку преданный взгляд. Чем дольше она писала, тем мягче смотрели на неё добрые глаза: «Приехали, и ни дня покоя. Вся измаялась, испереживалась, сердешная. Эх, горе вдовье. Открыто пожалеть заказано. Слово молвить не смею. Холоп - не ровня вам, дорогая моя барыня. У вас заботы-заботушки. Хоть одно дитё, и славная дочка, и ласковая, а тяжко растить одной. Что братья? Далече. Был бы жив Михайло Васильевич…»

Оформив третий конверт, Елизавета спрятала печатку в шкатулку и поднялась из-за стола. Порученец соскочил на ноги, поспешно одёрнул сюртук.

- Готовый, барыня, как приказывали. И Андрейка готовый.

- Хорошо. Вот письма: первое батюшке Алексею Емельяновичу. Второе отдашь лично Афанасию Алексеевичу. Прежде посмотри внимательно, не болен ли братец. Если здоров, то передай на словах, что жду его с нетерпением и покорнейше прошу приехать с тобою. Максим, коль всё благополучно у брата, коль случится Афанасию Алексеевичу поехать, береги его, приглядывай, чтоб наш герой не утруждал раненую ногу. Афанасий возьмёт своего камердинера, но ты сам за всем смотри. Младший брат горяч по жизни. Побереги Афонюшку, Христа ради.

- Всё дословно исполню, Лисавета Алексеевна. Письма доставлю. Брата вашего привезу в полном здравии.

- Надеюсь на тебя, Максим. Более довериться мне не кому. Третье письмо к Александру Алексеевичу. Доберёшься до Пензы, отправишь этот куверт с нарочным в Симбирск. Так скорее дойдёт. Здесь деньги. Полагаю, этого хватит, чтоб съездить туда и обратно.

Порученец аккуратно спрятал письма во внутренний карман сюртука и с благодарностью заметил, что денег многовато.

Елизавета качнула головой.

- Ничуть не многовато. Про лошадей не поминаю, всё ведаешь. На свои нужды не скупись. Андрейку корми досыта, себя не забывай, чтоб оба были сыты, - вдруг указала на диван. - Присядем. Дорога дальняя.

Такого ещё не бывало. Кому не скажи – не поверят! Да он и говорить не станет. То его счастье, его мгновения блаженства и никому про то знать ни след.

Максим поклонился. Расчувствовавшись, выговорил своё «аки», от которого сознательно отучал себя:

- Аки прикажете.

- Садись, садись.

По сути, барыня Елизавета Алексеевна не приказала, она предложила, как равному, а он дерзнул не противиться и сел рядом. По всему видно, не до того было гордой помещице, чтоб осознать: она поступает вразрез традициям, сложившимся веками. В те минуты, рядом с Елизаветой был верный человек, и душа явно ощутила в нём живой отзыв, понимание материнских переживаний, искреннее сочувствие, страстное желание помочь.

Всю минуту, пока хозяйка молчала, порученец, благоговейно глядел на неё и ждал. Наконец, она громко вздохнула и перекрестилась:

- С Богом! В добрый путь, Максим Иванович.

Он поднялся и низко поклонился.

Нашёптывая молитву, Елизавета Алексеевна троекратно осенила крестом его голову, и отпустила, повторив вослед: «С Богом!»

Подгоняемые низким январским солнышком, быстрые арсеньевские лошадки укатили в серебристый вечер. Лёгкий морозец бодрил отдохнувшую тройку, седоки наслаждались мягкой дорогой. Раскинув тулуп, Максим часто снимал рукавицу и засовывал руку под шубейку. Он прижимал ладонь к груди, где хранились письма, и с усладой вспоминал, как барыня говорила с ним, как он любовался ею, когда Елизавета Алексеевна писала, как она напутствовала на дорогу и позволила присесть рядом с собою…

В письме к батюшке Елизавета подробно описала жениха, его финансовое состояние, невеликие заслуги перед Отечеством. Помянула внезапно вспыхнувшую любовь дочери. Она высказала сомнения и просила совета, не надеясь на скорый приезд отца в дальнее Васильевское. Для Натальи и Григория Даниловича, а также для семьи сестры Александры, Елизавета вложила пригласительные уведомления на отдельных листах.

В духе послания к отцу было выдержано письмо в Симбирск. Короткая записка, адресованная Афанасию Алексеевичу, напротив, содержала отчаянный призыв о помощи.

Елизавета отправила порученца и написала в Москву Василию Дмитриевичу Арсеньеву, в Петербург деверю Никите Васильевичу, родному брату Аркадию и сестре Катерине. Сдержанно уведомляя родственников, что некий отставной капитан Лермонтов добился благосклонности Марии Михайловны. Озабоченная мать сетовала на беспричинную поспешность молодых и приглашала на венчание. Брата покойного мужа Никиту Васильевича она дополнительно умоляла написать справедливое мнение о бывшем подчинённом воспитателе Кадетского корпуса Лермонтове.

Когда последний конверт упал на стопочку писем, готовых к отправлению, Елизавета в изнеможении откачнулась к спинке полукресла, растёрла занемевшие пальцы и усмехнулась:

- Перепачкалась. Пожалуй, впервые писала столь однозначно, столь торопливо. За один присест извела множество чернил да бумаги.

Стало несколько легче после эпистолярных излияний родным людям. Она мельком глянула на часики и смежила ресницы, давая утомлённым глазам малое отдохновение.

Мысленно обратилась к тому, с кем ни на миг не теряла душевной связи: «Мишенька, дорогой. Без твоей поддержки не управилась бы. Чувствовала, будто ты водил моей рукою. Особенно явно, когда составляла вопросы Никите. Оттого не испортила, не изорвала ни одной странички. Только чернилами перепачкалась, как Сашенька, бывало, пачкалась, когда упражнения выписывала. …Что ж, теперь? Остаётся ждать. Эти письма отошлю завтра, нынче уж смеркается, скоро Лермонтовы прибудут. Надобно руки отмыть, надобно переодеться. Ничего, ничего, успею! Ещё минутку, ещё одну минуточку посижу с тобою в тиши. Мишель, так отрадно …»

Глава 4.3 Машенька…Безрассудная любовь

Около полудня десятого дня к парадному крыльцу особняка Арсеньевых подлетели две тройки. Максим Иванович первым покинул возок. Ревностно выполняя наказ барыни, поспешил на помощь Афанасию Алексеевичу.

Елизавета встречала в передней. Как только высокая статная фигура в полушубке до колен затемнила проход, сестра кинулась на широкую братскую грудь. Радость и прочие чувства переполняли, она не могла вымолвить ничего вразумительного. Сквозь громкие всхлипывания различалось:

- Афонюшка, родной, Афонюшка, родной…

Афанасий Алексеевич приготовился к встрече, но слёзный порыв всегда степенной рассудительной Елизаветы разбередил натуру: бравый гвардеец с шикарными пшеничными усами едва не пустил слезу. Солёная резь уж застилала зрение. Стаскивая лисий треух, Афоня спешным движением утёр глаза и обнял сестрицу. Он гладил, целовал преклонённую головушку, стараясь утешить, на отцовский манер повторял излюбленную приговорку:

- Лады, Лизонька, лады, лады. Всё разрешим, Бог даст. Для того и приехал. Успокойся, сестрёнка, всё образуется, – осторожно отстранил её, заглянул в лицо, промокнул краем косынки покрасневшие глаза. – Не надобно плакать, вдруг увидит кто из Арсеньевых. На свой счёт твою печаль воспримут. Успокойся, прошу тебя.

Она согласно затрясла головой, оправдываясь:

- Прости. Извелась, дожидаючись. Прости…

Жалея, брат расцеловал трижды.

- Неуютно тебе здесь?

- Что ты? В Васильевском я дома. Но без Михаила пусто. Да вас, родных, не достаёт.

- Лады. Теперь уж я приехал. Не плачь.

Прерывисто вздыхая, Елизавета принялась разматывать шарф и оглаживать мужественное лицо.

- Посвежел. Как нога, Афонюшка?

- Направляется помаленьку. Здорова ли Машенька?

- Здорова, слава Богу. И счастлива.

- Радостное известие.

Тем временем, Мария Михайловна была занята примеркой свадебного наряда. Услышав о приезде дядюшки, она прибежала обнять самого молодого, самого сердечного из многочисленных дядьёв, к тому ж своего опекуна. После Маша вернулась к портнихе.

Елизавета проводила брата в гостиную, где его приветствовало семейство Арсеньевых.

После баньки Николай Васильевич угостил дорогого гостя крепкой настойкой на травах, отменно приготовленной по старинному рецепту покойной матушки Ефимии Никитичны. Смакуя мягкое послевкусие, Афанасий с удовольствием перепробовал домашние разносолы.

Впрочем, за обедом гость не рассиживался. Сославшись на послебанную расслабленность и обильную трапезу, испросил разрешения немного отдохнуть. Галантный гвардейский капитан извинился перед сёстрами Арсеньевыми и миловидной супругой Николая Васильевича, перецеловал ручки, заметив, что будет счастлив возможности провести вечер в их приятном обществе.

По одному лишь взгляду, Елизавета Алексеевна поняла, что Афонюшка удаляется, чтоб, наконец, побеседовать с нею. Спустя полчаса она снова увлажнила слезами сюртук младшего брата.

На сей раз Афанасий не растерялся. Вспомнил, что Наташа передала ему капли для Лизы, специально заказанные у известного пензенского аптекаря.

Он усадил сестру на диванчик и подал лекарство:

- Натуська молодчина. Всё предусмотрела. Лизонька, прими успокоительное. Довольно переживаниям властвовать над тобою.

Здравый мужской посыл опередил действие чудесных капель. Елизавета утёрла слёзы, прикусила губы и устремила внимание на брата.

- Лады. Скажи, сестрёнка, что нового произошло с тех пор, как ты писала в Пензу?

- Всё то же. Благословения не было. Обручения не было, а платье венчальное шьём. Торопимся замуж сломя голову.

Афанасий участливо накрыл её руку широкой жилистой ладонью.

- Видел сияющую Маняшу. А в тебе, сестрёнка, распознаю раздражённость и… ревность.

Она потупилась. Покаянно вздохнула.

- В душе поселилась скорее обида, чем раздражённость. Да, что греха таить! И ревность гадюкой заползла.

- Ты обижена на дочку?

- Насквозь рассмотрел братик. До самой гадкой червоточинки рассмотрел.

- И рассматривать нет нужды. Вся боль в глазах отражена.

- Я себялюбка. Я дурная мать.

- Нет, Лиза. Ты самая прекрасная мать. Любящая, заботливая. Тяжело расставаться с дочкой. То естественно. Было б иначе, я бы первый, как дядька, как опекун, укорил бы тебя за каменное сердце. Только видится не в тебе одной дело. Из письма уразумел: жених не особо достоин.

- Истинно. Несостоятельность Юрия пережить можно. Машенька - единственная наследница. Дом у нас просторный, хозяйство доходное. При желании да со светлым разумением не составит труда приумножить состояние.

- И прежде полагал, что отсутствие богатств тебя мало волнует. Лады. Открой, сестрёнка, в чём печаль?

- Печаль. Чехарда в голове, Афонюшка. Сумятица на сердце. Искренне радуюсь: Машенька светится любовью, порхает. Только страшит поспешность, с какой она рвётся под венец. Ночами думаю, думаю, и страх обуревает, как бы ласточка моя крылышки не опалила, - она тяжко вздохнула. – Право слово, жених не вдохновляет. Вообрази, Афонюшка, постоянно сравниваю его с Михаилом Васильевичем. Глупо, конечно, но ничего поделать с собою не могу.

- Лады. И как ты находишь господина Лермонтова?

Она усмехнулась.

- Никак.

- Отцу описывала весьма приятного молодого человека.

- Старалась посмотреть на него глазами окружающих, чтоб батюшке представить. Так уж вышло, сама не ведаю почему.

Афанасий улыбнулся и обнял.

- Милая моя сестричка, бесхитростная душа, схожа характером с покойной матушкой. Сколько тебя помню, была вечной заступницей шалунов. Умела убедить. Отец смягчался в одночасье. Право, тебе бы в дипломатическом корпусе служить!

- Не преувеличивай. Папенька и без моих уговоров не грешил строгостью к чадам.

- Отец добр, не спорю. Редко лишал десерта. Самым большим наказанием почитал часовое одиночество. Маленьким мужичкам того хватало. На счёт тебя не преувеличиваю. Кстати, сие не есть лишь моё мнение. Когда Михаил Васильевич увёз тебя, мы всякий раз горевали, ежели случалось напроказить и после ожидалось родительское недовольство.

Слабая улыбка осветила Елизаветино лицо. Афанасий поцеловал сестру в щёку и осторожно вернулся к предмету разговора.

- Лады. Разумею, в письме обрисовала будущего зятя взглядом стороннего наблюдателя.

- Описала, как воспринимают его местные Арсеньевы, - Лиза виновато пожала плечами и вздохнула. – Так получилось.

- По-доброму получилось. Открой, сестрёнка, что тебе беспристрастие нашёптывает.

Она помедлила, подбирая слова.

- Не усмотрела в Юрии взрыва чувств. Восторга, пыла, гнева не усмотрела. Ровный во всём. Гладкий, как январский лёд на пруду. Машенька не надышится, а он сдержан. Афонюшка, в зеленоватых глазах нет огня. Во всяком случае я того огня не вижу.

- Видит ли Маняша?

- Должно быть, видит, раз счастлива. Я же понять не могу, что она видит в той мутной зелени?! - Елизавета Алексеевна съёжилась, робко взглянула на брата, - считаешь меня глупой?

Афанасий наморщил лоб и отрицательно качнул головой.

- Нет. Считаю тебя прекрасной женщиной и матерью. Не говоря о том, что ты лучшая на свете сестра. Что до Лермонтова, скорее всего ты ошибаешься. Огромное материнское сердце требует видеть любимую дочь беспредельно обожаемой. Отсюда твоё неудовольствие. А мы, мужики, прячем чувства, открываемся глаза в глаза единственной женщине.

- Уж старалась себя вразумить - не можется. Михаил в сердце. А Юрия немыслимо поставить рядом с Михаилом Васильевичем.

- Твой покойный супруг, Царство Небесное, удивительной сердечности человек. Михаил беспредельно любил тебя, Лизонька. Помнится, гостили у вас в имении, я совсем ещё маленький, а почувствовал, как Михаил Васильевич по-мужски боготворит тебя. Помню, обнял его, назвал старшим братцем, дословно сказал: люблю тебя, братец Михаил, за то, что ты обожаешь нашу Лизу.

Вздохнув, Елизавета смахнула слезу.

- Что Мишель ответил?

- Расцеловал и сказку рассказал. Кажется, про зайца и лису. Он всегда рассказывал забавные истории про зверей. Лизонька, такие люди, как твой Михаил Васильевич, большая редкость средь грешного мужского племени. Потому и сравнивать с ним никого не надобно.

- Во всём ты прав, Афонюшка. Всё приемлю…

Одобряя, он пожал ей руку.

- Лады. Николай Васильевич говорил, нынче вечером Юрий будет ужинать с нами. Я просил твоего деверя уведомить о моём приезде и пригласить господина Лермонтова пожаловать ранее на пару часов. Полагаю, Николай уж исполнил. И в отставке московский плац-адъютант обязателен. Так что, нынче же переговорю с Юрием.

- Афонюшка, он будет старше тебя. Как уж поминала, манеры безупречны, самообладание на высоте. Ты не стушуешься?

Улыбаясь, брат поначалу удивлённо расширил светлые глаза, тряхнул пшеничными кудрями и лихо подкрутил гусарский ус, упрекая сестрицу хитрым прищуром.

- Ли-изонька! Пусть он годом старше, я почитаю нас ровесниками. А по гвардии моё капитанское звание выше. Потому церемонится не стану, непредвзято поговорю с отставным кадетским воспитателем. Попытаюсь вывести на чистую воду прыткого претендента на звание твоего зятя. Но прежде, если ты позволишь, переговорю с Маняшей.

Елизавета оживилась.

- Прошу покорно. Ты опекун, Афонюшка, дядюшка родной. Тебе полагается говорить со своей подопечной, - она грустно улыбнулась. - В отцы ты по молодости не годишься. Прости, Афонюшка, язык не поворачивается сказать: поговори, как отец. Потому скажу: поговори с Машуней как старший, любимый, уважаемый брат.

- Лады! И ещё. Обещай, Елизавета, свет Алексеевна, что ты не станешь плакать.

Она отрадно улыбнулась, обвила его руку, приложила голову к крутому братскому плечу.

- Обещаю, родной. Обещаю.

Какое-то время они сидели молча. Впервые за долгие дни сомнений, тревог, ожиданий Лиза почувствовала приятную лёгкость в голове и груди. Прислонившись к родному человеку, пусть младшему по возрасту, она телом ощутила надёжную опору, обрела явное душевное единство и поддержку.

- Афонюшка, ты привёз ответ от батюшки? Я бы прочла, пока ты будешь беседовать с Машуней.

Брат призадумался. Наморщил открытый лоб. Решительно поднялся и достал из дорожной шкатулки пухлый пакет.

- Вот. Писано при мне. Намеренно не запечатано, - он зачем-то убрал руки за спину, словно решил спрятать отцовское послание. Переминаясь с больной ноги на здоровую, высоко поднял голову и, устремив глаза в потолок, простонал: - Ли-иза-а, отец добрый человек. Детей любит. Внуков боготворит. Разумею, дедовская любовь застит рассудок. Потому уж не хотел показывать эпистолу. Ты едва-едва утешилась.

- Полагаю, папенька выбранил меня. Глупой бабой назвал?

Афанасий вновь подсел к сестре и обнял.

- Ты умница, всё понимаешь.

- Говори, братик.

- Лады. Дед жалел Маняшу. При твоих весьма лестных описаниях избранника, отец разглядел в действиях Лермонтова не чувства нежные, а трезвый расчёт. Потому на тебя ополчился. Пророчествовал, что романтическим мягкосердием ты погубишь дитя. Не бери в голову, сестрёнка, батюшка сгоряча заключил. Старик наш распалился не на шутку, уж со мною засобирался, да ноги не дали разбежаться лихому бомбардиру, и Наташа к месту взмолилась. Отец ради неё остался. Только начертал гневную эпистолу.

- До сих пор папенька считает Марию ребёнком. А она выросла, и уже так по-женски млеет в мужских руках. Видела, как они целовались.

Афанасий Алексеевич улыбнулся.

- Не удивительно. Способность любить твоя дочь переняла от родителей.

- И от дедушки с бабушкой.

Брат и сестра молитвенно помянули покойную мать.

Вдруг Афанасий вспомнил:

- Лиза! Натка кругленькая. В ожидании ходит.

- Что ж ты молчал!? Дай, Боже, Наташеньке дочку.

- Животом отговорила отца от поездки. Представь, глаза выпучила, живот выставила, руки к бокам приложила: «Помилосердствуйте, папенька, вы своим отъездом сведёте меня с неродившимся дитём в могилу!» Отец проникся упрёком. Остался дома. Натка написала тебе, и Саша написала. Сейчас, сейчас, - он спешно извлёк из сундучка письма, – прочти сестринскую поддержку. Не сомневаюсь, тётушки искренне желают счастья племяннице. Прочти. По настрою догадался, сёстры не приемлют категоричности отца.

- Ах, Афонюшка, хорошо, что ты приехал!

Он деловито глянул на карманные часы.

- Лады. Лиза, веди к Маняше…

Продолжение разговора состоялось далеко за полночь.

После отъезда Лермонтова Елизавета Алексеевна оставила родных и удалилась вслед за дочерью. Не наблюдая часов, они просидели до ночи. Когда, наговорившись, восхищённая Машенька стала засыпать, мать благословила её и вышла.

Поодаль от девичьей спальни, в отблеске единственной свечи, стоящей на консоли, Елизавета разглядела своего порученца. Удивилась. Высокий, сильный мужчина, согнувшись, притулился у стены на маленьком пуфе. Неслышно ступая, барыня приблизилась и заглянула через широкое плечо: Максим что-то бубнил себе под нос, сплетая узкие полоски сыромятной кожи. Видимо, был слишком занят рукоделием.

Осторожно тронув, она тихо спросила:

- Не спиться, Максим Иванович?

От неожиданности он уронил работу, соскочил. Кланяясь, затеребил мочку уха, зашептал:

- Простите, барыня! Я тута. Сижу вот. Братец ваш, Афанасий Алексеевич наказали караулить.

- Кого караулить?

- Вас Лисавета Алексеевна. Афанасий Алексеевич передать велели: ждать будут у вас в комнате.

Вздохнув о заботливом брате, она обмахнулась платочком.

- Спасибо. Ступай, Максим, ступай.

- Простите, барыня, ещё посвоевольничал. Дашутку вашу покамест отпустил. Коли горничная потребуется, мигом разбужу, да к вам пригоню. Прикажите.

- Не нужно. Сама управлюсь. Иди с Богом.

Порученец собрал нехитрую работу, поклонился и ушёл. Сторожащиеся шаги растворились в уютной тишине большого арсеньевского дома. Елизавета приоткрыла дверь и заглянула в свою комнату. Афанасий читал, полулёжа на диване. Едва различаемый скрип понудил его отложить книгу.

- Лизонька! – он поднялся, оправил шёлковый халат, - уж подумалось, ты осталась почивать у дочки.

- Прости, заговорились.

- Что Маняша? Поделилась впечатлениями о давешнем разговоре?

Елизавета устало опустилась на диван и жестом пригласила брата.

- Всего несколько слов. Далее - прежние восторги о женихе.

- Не удивлён.

- Афонюшка, что ты скажешь о Юрии? Как он тебе показался?

- Ты права, Лиза. Господин Лермонтов весьма сдержан, невозмутим.

- Хоть что-нибудь ты разглядел в его тёмно-зелёных глазах?

- С нежностью смотрит на Маняшу. С прочими равно деликатен, тут ничего не отнять, ни прибавить. Манеры, действительно, безупречны, - Афанасий покачал головой. - Положа руку на сердце, не могу охаять Юрия Петровича. На первый взгляд: нормальный мужик. Достойно воспринял мои расспросы. Ответил умно, без обиняков. Полагаю, он видит в Маняше восторженного ребёнка и не прочь опекать.

Сестра перекрестилась:

- Слава Богу! Обнадёжил. Знать, не обманывалась. С Божьей помощью успокоюсь на том. Афонюшка, что сказала Машенька? Она не плакала?

- Племянница скромна, тиха в своём восхищении. Со смиренным блеском в глазах кротко умоляла не искать благовидного предлога для отсрочки венчания.

Мать вздохнула, перебирая кружевной край платка.

- Влюблена до безумия. Страшится расставания. Полагаю, оттого под венец торопится.

- Лиза, дорогая, ведь это прекрасно! Вообрази, сестрёнка, глядел нынче на Маняшу и замечталось грешному дядьке: вот бы обо мне так вздыхала Лизонька Анненкова. Ко мне бы так рвалась, меня бы пожелала. Да я бы летать начал! В орла переродился б и воспарил.

- Ах, Афонюшка, Афонюшка. Елизавета Аркадьевна замужем. Уж который год Верещагина. А ты не забываешь.

Тряхнув густой шевелюрой, он опустил голову, спрятал увлажняющиеся глаза.

- Визжащая фамилия не идёт к голубушке. Для меня Лизонька навсегда останется Анненковой. Навсегда желанной…

Елизавета Алексеевна не разубеждала брата, не отговаривала от давней сердечной привязанности, не помянула также, что не может прогнать от себя страстное желание видеть Юрия Лермонтова парящим от счастья. «Блажь материнская. Тому есть название твёрдое, острое. Эгоизм. Машенька должна видеть Юрия, окрылённого любовью. Моя участь возносить о том мольбы…» Так она решила про себя. Вслух спросила:

- Что ж, Афанасий, благословлять на венчанье?

- Обещал Маняше не противиться браку, при условии, что мы получим одобрение Никиты Васильевича. Всё ж он лучше прочих узнал воспитателя Лермонтова. В Кадетском корпусе присягу принимал, протежировал.

- Братец, как славно ответил племяннице! Маша ждёт с нетерпением, верит: дядя не напишет плохо об её избраннике.

- Лады! И мы станем уповать на добрый отзыв. Не хотелось бы причинять боль запретом.

Согласившись, Елизавета опасливо предположила:

- Афонюшка, что если Маша обвенчается, а позже категоричность батюшки окажется пророческой?

Афанасий Алексеевич обнял сестру.

- На всё Господня воля. Не узнать, пока Маняша не сделается Лермонтовой. Посему, оставим гадания. Одно обещаю… - глянув в передний угол, он степенно перекрестился на лик Богородицы. - И в замужестве не отступлюсь от племянницы. Не сомневайся, Лиза.

- Тогда уж Маша будет в полной власти мужа.

- Найдётся масса хитроумных способов приструнить охотника за приданым. Мне ж по сердцу простой да скорый. Еже ли Юрий обидит Маняшу, еже ли обойдётся недостойно, восстану на защиту, как отец. Стреляться с мерзким - много чести. Пришибу кулаком! По-мужицки. Знаю, куда надлежит вдарить, чтоб вовек не поднялся.

- Свят, свят! Не приведи, Господи! Матерь Божия, избавь от греха!

- Авось, не придётся применять батюшкину кулачную мудрость. Лады, Лизонька, станем уповать на добро. Маняша по своей воле, более того, по любви, по великой любви замуж идёт. Это ли ни счастье для юной девы?

- Счастье, братец. В этом девичье счастье…

Ответы небезразличных родственников не заставили себя ждать. О резких критиках Алексея Емельяновича уж известно. Столь же категоричен в отношении господина Лермонтова был и Александр Алексеевич. Единственно, брат не обвинял сестру. Выразив сочувственное понимание, он просил отговорить Машеньку от поспешного вступления в брак. Александр сетовал: по причине недомогания не способен приехать немедленно и забрать Машу из Васильевского. Но с выздоровлением непременно соберётся в дорогу, чтоб лично поддержать Елизавету и Марию.

Сёстры Екатерина, Александра и Наталья по-женски восприняли чувство племянницы.

Екатерина Алексеевна Хастатова пожелала счастья, искренне сожалея, что не имеет возможности присутствовать на венчании.

Александра Алексеевна Евреинова с присущей находчивостью отыскала в грядущем союзе положительные моменты. Не ведая, дословно повторила единое мнение всех Арсеньевых: «Лиза, голубушка, пусть господин Лермонтов не богат, главное, Машенька любит его. Молодые поселятся в Яковлево. Тебе не придётся расставаться с дочкой, и Маняше нет нужды уезжать в чужой дом. Это великое благо для тебя и для твоей девочки...»

Дипломатичный Аркадий Алексеевич крайне удивился беспричинной поспешности и сдержанно посоветовал старшей сестре отложить венчание дочери хотя бы до весны.

В долгожданном отзыве Никита Васильевич без лишних эмоций описал службу Юрия Петровича в Кадетском корпусе, характеризуя его благонадёжным, в меру строгим воспитателем. Упомянув о высочайших благоволениях офицеру Лермонтову, однако, заметил: «… Супружество - не служба Царю и Отечеству. Решаясь отдать дочь этому человеку, мать обязана на холодную голову взвесить все «за», все «против», и горячим сердцем дать милостивый ответ…»

Елизавета Алексеевна так и поступила.

Игнорируя мудрый совет Аркадия, рискуя обидеть радетельного Александра, выбирая между гневом любимого отца и счастьем единственной дочери, мать отдала предпочтение последнему. Фактически впервые в жизни Елизавета Алексеевна пошла против почитаемых членов семьи и благословила брак Марии с несостоятельным отставным капитаном.

На неделе, завершающей январь 1814 года, Машуня Арсеньева стала Марьей Михайловной Лермонтовой.

Вскоре вышла замуж и гувернантка Николетта.

Как возможно? Всё возможно, когда в глаза ждущих любви попадает не пылинка-соринка, а невидимая стрелка Купидона, проникающая до самого сердца. Судьбу русской француженки круто изменил трёхчасовой визит в Кропотово.

Вечно пользуясь гостеприимством Арсеньевых, матушка Юрия Петровича как-то зазвала на обед Николая Васильевича с семейством. Зная стеснённость жития вдовствующей соседки, супруги и сёстры Арсеньевы нашли вежливый повод отказаться от званого вечера, предоставив снохе Елизавете и племяннице без суеты познакомиться с имением будущего зятя и мужа. Гувернантка сопровождала свою воспитанницу.

Одноэтажный деревянный дом с двумя несуразно-толстыми колоннами, низким крыльцом и занесённым снегом палисадником, где беспорядочно торчали засохшие соцветия мальвы, поразил Елизавету Алексеевну. На какое-то время она буквально лишилась дара речи, сокрушаясь про себя: «Мезонина нет. Дом нашего управляющего поболее будет…»

Марию вовсе не смутил скромный вид фамильного обиталища жениха. В растворённые Юрием Петровичем двери она впорхнула с трепетной улыбкой и тайным восторгом: «Здесь живёт Юрий! Под этой крышей засыпает. Во снах мечтает обо мне! Ах, как здесь тепло и уютно …»

Визит Арсеньевых по воле случая совпал с приездом в Кропотово бывшего кадетского однокашника Юрия Петровича, а ныне отставного ротмистра армейской кавалерии. Павел Кузьмич Шмелёв, троекратно раненный под Москвою, был с честью отставлен от военной службы и, получив столичное лечение, возвращался в свою деревеньку. Изначально он рассчитывал погостить у Юрия Петровича день-другой, но после визита госпожи Арсеньевой задержался много дольше.

Широкоплечий блондин с тёмными усами и густыми бровями, оттеняющими весёлые светлые глаза, относился к когорте героических братьев Елизаветы Алексеевны, воздвигнутых Николеттой на пьедестал мужского обаяния и благородства. Лёгкая хромота, глубокий красноватый шрам на левой щеке бравого воина не оставляли равнодушных женщин и особо впечатляли девиц.

Сёстры Лермонтовы возбудились не на шутку. Весь вечер невысокие аккуратненькие брюнеточки с красиво завитыми головками порхали круг гостя, позже долго шептались в своей маленькой спаленке, дуэтом вздыхая по славному Павлу Кузьмичу. Неровно забилось и сердце Николь, не чаявшей какого-либо внимания, тем паче взаимности. Даже Мария, прежде поглощённая исключительно женихом, впала в смятение от мимолётного интереса и, жалея израненного Павла, понудила себя мыслить достоинствами обожаемого Жоржа, так она теперь называла Юрия. Сам же скромный виновник девичьего смятения явил подлинную галантность, не выделив вниманием ни одну из барышень.

Проводив Арсеньевых и Николетту до Васильевского, бывшие однокашники вернулись в Кропотово и расположились в тесноватой для двоих комнате хозяина. Молодые люди завершили вечер рюмкой домашней наливки. Едва начавшись, беседа резко накренилась в женскую сторону и Шмелёв запросто открыл внезапную симпатию к худенькой арсеньевской гувернантке. Удивлённый и где-то даже уязвлённый никчёмным выбором Лермонтов, как старший брат двух озабоченных девиц, прочёл бывшему однокашнику длинное назидание на предмет, из кого подобает выбирать жён.

От природы прямодушный Павел терпеливо выслушал.

- Согласен, Юраша, согласен. На породистой кобылке куда как приятно гарцевать. И вовсе красота, коль к лошадке прилагается упряжь добротная. Умолчу про тёплые конюшни да просторный манеж. То роскошь для гусара и не всякому счастье.

Тонкий намёк был воспринят.

Покрываясь пунцовыми пятнами, Юрий отвёл взгляд, загнул голову набок, скрывая возмущение в правом плече, принялся выбивать потухшую трубку о край изрядно поцарапанного стола. Он словно выколачивал из столешницы напускную беспечность или вбивал навязавшуюся обиду. Справился, наконец. Переспросил, обращаясь к другу кадетским прозвищем:

- Ты о чём, Патуля? Решительно не понимаю, о чём ты?

Красные бляхи на щеках были хорошо знакомы. Они всегда выдавали стыдливый испуг, когда кадету Лермонтову приходилось выслушивать выговор ротного наставника, нередко уличавшего Юрашу в неопрятности[i].

Щадя самолюбие приятеля, Павел изящно перевёл разговор:

- Я-то о лошадях. Видал мою пару? Арабские прелестницы. Из Петербурга веду кобылок. Уж как не страдал болями, лошадок сберёг. При госпитале сохранял. Содержание больших денег стоило, а не продал…

Всю ночь певучий голосок Николюшки, старательно тянущей окончания русских слов во исправление французского акцента, легким фоном стоял в ушах Патули, приглушая размеренное похрапывание уснувшего Юраши.

Сполна познавший тяготы военных походов, отчаянно смелый ротмистр принимал важные решения с лёту, как саблей рубил. И никогда о том не жалел, ведь горячее сердце и твёрдая рука, ведомая светлой головушкой, не подводили. Пропустив мимо ушей досужие наставления Юрия, игнорируя отсутствие дворянского звания и хоть маломальского состояния у понравившейся женщины, к полудню следующего дня Шмелёв заявился в Васильевское во всей красе парадного мундира. Отрекомендовавшись радушным хозяевам, он сделал предложение гувернантке их родовитой племянницы. Таково чудо, сотворённое проказником Купидоном, заблудившимся в русской провинции.

Чтоб описать восхитительную реакцию Машеньки на сватовство к Николь, достанет двух слов: волшебство продолжается!

От грядущих свадеб незамужние тётушки Марии Михайловны пребывали в каком-то восторженном помешательстве, и девицы Лермонтовы громко удивлялись да тихо завидовали Николь.

Что касается Елизаветы Алексеевны, в ту пору её волновала судьба дочери, а свалившийся с неба жених бонны умилял мало. Однако, почитая скорое замужество Николетты хорошим знаком, она от души поздравила влюблённую счастливицу:

- По возвращении в имение непременно соберу и вышлю тебе достойное приданое. Теперь не обессудь, Николь, у меня нет свободных денег.

Смущённая напрягла глазки и заговорила было по-французски, но тут же перешла на русский. Растягивая окончания, она почти пела и часто хлопала ресницами.

- Елизавета Алексеевна, благодарю-ю! Простите-е, неожиданный презент. Павел Кузьмич…

- Хотя Павел Кузьмич и достоин, постараюсь не для него. Постараюсь ради тебя, Николь. Ты получишь знак благодарности за долгое служение, за доброе отношение к моей дочери. Прими от сердца, пока на словах.

- Благодарю-ю, мадам.

- Твой жених сказывал, первое время вы будете жить в его деревне, какая располагается в нашей губернии. Адрес известен. Вернувшись в Яковлево, вышлю денег, коих хватит на постельное, столовое и посуду. Словом, на всё, что порядочной невесте иметь должно.

Сказанное Елизаветой не расходилось с делом.

[i]Из характеристики по кондуитным спискам 1-го Кадетского корпуса. РГВИА, ф. 314. Оп. 1, № 4054, л. 4об. Документ опубликован Д.А. Алексеевым в книге Лермонтов Исследования и находки. - М.: Древлехранилище, 2013. – 84 с.

Глава 5.1 Заботы о молодых Лермонтовых

Сразу после венчания новоиспечённая хозяюшка Шмелёвки уехала в маленькое имение супруга. Мария Михайловна с мужем остаток зимы и весну провели в разъездах. По старинной традиции молодые Лермонтовы посещали многочисленных родственников со всех сторон.

Сказать, что в отсутствии дочери Елизавета Алексеевна скучала, означало бы ничего не сказать о чувствах матери. Елизавета тосковала безмерно. Тем не менее, принялась истово хозяйствовать. По желанию барыни в Арсеньевском доме провели настоящую ревизию: побелкой и покраской освежили потолки, окна и двери, на стенах заменили шпалеры, подновили мебель. Ожидая приезд молодожёнов, деятельная матушка приготовила для них несколько комнат, включая просторную детскую. Сладкое предвкушение нарождения будущих внуков повышало настроение, согревало томящееся разлукой материнское сердце.

Передел коснулся не только барского дома, работа кипела повсеместно. Со времён Михаила Васильевича усадьба не знала подобного обновления. Дворовые рассуждали меж собою:

- Видать, зять - важная птица, коль барыня хлопочет.

Немногие понимающие объясняли:

- Барышня в новую жизнь вступила. Мать для дочки старается, для будущих внуков.

По приказу Елизаветы Алексеевны к апрелю отремонтировали старые теплицы и соорудили новую, что дало возможность в мае высадить вдвое больше овощной рассады. С раннего утра до позднего вечера трудился садовник. Стараниями дядьки Алёши без того ухоженные цветики и аллейки были приведены в идеальное состояние. Любуясь результатами своих трудов, ученик Михаила Васильевича частенько поминал хозяина, всякий раз приговаривая прихотливые растения:

- Одобрил бы, одобрил. Царствие небесное! Так тому и быть в память Михайлы Васильевича. Растите, цветите. Дитёнки Марьи Михайловны красоту уразумеют…

Похожее заговорное шептание однажды уловила проходившая мимо Елизавета Алексеевна. Замедлив шаг, с благодарственной молитвой осенила крестом Алёшку и неслышно удалилась. В тот вечер она вновь надолго задержалась в кабинете покойного супруга. Мысленно пересказывала, что сделала, что ещё планирует сделать. В очередной раз пообещала не плакать, не ревновать Машуню, не обижаться за короткие послания.

Машенька писала не часто. Из письма в письмо кочевала неизменная, будто зазубренная фраза: «Маменька, я здорова и всем очень довольна. Я счастлива, маменька!» И более ни слова о себе. Напротив, о дражайшем муже Мария повествовала с нескрываемым удовольствием, подчёркивая, как Жорж любезен, как легко он сходится с новыми знакомыми и роднёй. Всякое дочкино письмо Елизавета обливала слезами. Переживала. Она радовалась за Машеньку и тут же сердилась, ревновала до нервных мурашек.

Какой же матери не любо семейное счастье дочери? Спору нет, случаются изуверки, но не о них нынче речь. По рождению, по домашнему окружению, по воспитанию, наша героиня была сама сердечность. Крепкие дворянские семьи воспитывали дочерей в вере и благочестии. Из тех девиц, кого Богородица одаривала способностью любить всем сердцем, выходили преданные жёны, какие в последствие становились заботливыми матерями и бабушками. Елизавета Алексеевна Арсеньева из того избранного числа.

Душевное благополучие дочери утешало. Перечитывая письма, мать крестилась, вторя про себя: «Стерплю ревностную маяту. Всё гордыня, всё блажь. Лишь бы Машуне было хорошо. Живу ради благополучия доченьки…»

В начале июня чета Лермонтовых прибыла в Яковлево.

Мать с трепетом обняла дочь, которая уже пятый месяц носила под сердцем дитя.

- Машенька, ты свежа, слава Богу, и поправилась! Девочка моя, отчего не писала, что отяжелела?

Смущаясь, Маша оправдалась:

- Не хотелось заранее волновать тебя. Мы с Юрием решили сюрприз явить.

Елизавета добродушно рассмеялась, расцеловала дочь, следом обняла зятя и коснулась губами его щеки.

- Право, сюрприз удался на славу! Спаси Бог, вас, дети! Добро пожаловать…

На этом неожиданности не закончились.

За обедом молодые поблагодарили матушку за чудесно обставленные комнаты и объявили, что намерены в конце лета переехать в Москву для того, чтобы Мария родила ребёнка под присмотром опытных врачей.

Елизавета Алексеевна осторожно возразила:

- Не лучше ли в Пензу? Дорогие мои, тётушка Наталья недавно благополучно разрешилась четвёртым мальчиком. Машуня, тебе не понаслышке известно, пензенские лекари ничуть не хуже московских. Аптекарь Питерсон поставляет лекарственные снадобья ко двору.

Мать невольно ждала от дочери подтверждения справедливого замечания. Увы, Мария, словно бы не слышала и не взглянула в её сторону. Улыбка пролилась на благоверного.

С чувством мало скрываемого превосходства Юрий Петрович ответствовал тёще:

- Матушка, я склонен не доверять провинциальной медицине. Мне приходилось длительное время лечиться. Как вы изволили выразиться, я не понаслышке прочувствовал: лишь эскулапы из Петербурга да Москвы что-то смыслят в своём деле. К тому ж, будучи в Пензе, я приобрёл билеты в Благородное Собрание, и пропадать им нет никакого резона.

Скрывая неловкость, Елизавета приняла аргументы.

- Понимаю, – выдержав паузу, она уточнила, - с билетами содействовал вице губернатор Евреинов?

- Дядя Мари был весьма любезен. Не отказал в рекомендациях.

Полнейшее безразличие дочери, несомненно, задело, но вердикт зятя смутил Елизавету Алексеевну гораздо больше. «Недоверие к врачам понятно, в данном случае более чем уместно. Благородное Собрание, билеты. Причём тут Собрание, когда Маша ждёт дитя?! Неужели взрослый мужчина не разумеет: на последних сроках да после родов женщине не до балов, не до театров?»

Неудобные вопросы дятлами задолбили висок. Несколько растерянная матушка сменила тему застольной беседы.

Незначительный эпизод занозой кольнул чувствительное материнское сердце, но Елизавета пересилила самолюбие, решительно прогнала мелочные ощущения, убеждая себя: «Муж печётся-таки о Машуне. Это самое важное. Первенца ждут, и неоткуда Юрию знать состояние беременной. Ничего, ничего, всё обойдётся. Дочка галчонком заглядывает в мужнин рот. Мне должно радоваться, а не придираться к смыслам да интонациям…»

За два месяца, что Лермонтовы прожили в Яковлево, последнюю фразу приходилось твердить себе множество раз. Для надёжности мать подкрепляла самовнушение молитвенным обращением к Небесной покровительнице, просила Праведную Елисавету о даровании сил на усмирение гордыни.

Нередко случалось, провожая долгим взглядом молодых супругов, гуляющих по берегу пруда, Елизавета Алексеевна ловила себя на сравнении Юрия с покойным Михаилом Васильевичем. Несхожесть характеров особенно бросалась в глаза, когда зять покровительственным тоном говорил с управляющим, либо давал распоряжения домашней прислуге. Порой в разговоре с Машенькой звучали всё те же назидательные нотки. Списывая эту манеру на воспитательскую привычку, приобретённую за годы службы в корпусе, приметливая тёща терпела мелкие обидные занозки, усмиряла внезапные вспышки материнской ревности.

«…Что ж, в осиротевшем доме появился мужчина. Вольно к делам присматриваться. Глядишь, со временем в хозяина образуется. Как сказывал Афонюшка, Юрия нельзя сравнивать с Михаилом. Таких уж нет. Машуня, открыто ластится к мужу, ловит каждое слово, каждый взгляд. А Юрий, будто уж скучает при ней. Или показалось? Ах! У нас всё было иначе. Полно! Опять за старое. Была бы девочка счастлива. Теперь светиться любовью. Слава Богу! В том и мне успокоение…»

Впрочем, Елизавета Алексеевна не так часто и не настолько тесно сходилась с зятем, чтоб два разных по темпераменту человека могли почувствовать раздражение друг к другу. Просторный дом, обширное имение, разнонаправленные интересы – всё способствовало редкому общению. Летние вечера в кругу соседей проходили непринуждённо. Не ощущая в родных стенах какого-либо дискомфорта, Машенька носила трепетное маленькое сердечко - вечный узелок, связавший судьбы Елизаветы Алексеевны Арсеньевой и Юрия Петровича Лермонтова.

После венчания светский лоск отставного капитана-воспитателя потерял былую безупречность, и в манерах поубавилось деликатности, и новый статус пробудил естественные собственнические чувства к юной супруге, однако тем летом упрекнуть Юрия Петровича было не в чем. Всяк поддержит: в семейном кругу можно не напрягаться, особо не расшаркиваться. При всём том, природная сдержанность зятя никуда не исчезла. Последнее радовало Елизавету.

Тем временем, заботливая мать целиком посвятила себя обременённой дочке. Дошло до того, что барыня по несколько раз на день заходила в кухню, чтоб проверить с должным ли старанием готовятся блюда, которые заказала будущая мамочка. Добродушные кухарки не роптали. С замужеством барышни хлопот прибавилось всем дворовым.

К слову, сразу после приезда дочери Елизавета Алексеевна посадила трёх рукодельниц шить да вязать детское приданое. Она ежедневно контролировала ход работ, радуясь каждой новой распашонке, каждой миленькой шапочке и крохотным носочкам. По какому-то наитию барыня, приготовляющаяся к званию бабушки, обязала девиц вышивать рубашки для младенчика непременно голубым шёлком. Размечтавшись о внуке, заказала пасечнику-умельцу сплести из гибких ивовых веточек и мягкой светлой бересты затейливую тележку с таким расчётом, что следующим летом ребёночек уж сидел бы в ней, и Машенька без усилий возила ту колясочку по дорожкам сада.

За вечерней трапезой, которая случилась в день памяти первоверховных апостолов Петра и Павла, Елизавета Алексеевна подала осторожный совет:

- Машенька, Юрий Петрович, раз уж вы решили, что ребёночек появится на свет Божий в Москве, полагаю, надлежит заранее позаботиться о квартире.

Молодые весело переглянулись. Потушив беззаботную улыбку, Юрий покрутил ложечкой в чашке и согласился с тёщей.

- Разумно, матушка. Москва нынче вся в строительных лесах и к началу сезона свободной квартиры в хорошем доме может не оказаться. Пожалуй, мне следует поехать, чтоб похлопотать на сей счёт.

Видя, как печаль наползает на лицо дочери, Елизавета взяла инициативу на себя:

- Юрий Петрович, что уж вам от Машеньки отрываться. Отправим в Москву доверенных надёжных людей. Справят всё должным образом. Вы уж оставайтесь с женою, чтоб наша дорогая пребывала в спокойствии и полном удовольствии.

Выжидательная пауза на мгновенье повисла над столом. Юрий почтительно склонил голову в сторону тёщи и любезно улыбнулся жене.

- Безусловно, это лучший вариант.

Мария Михайловна расцвела.

А мать отрадно вздохнула:

- Вот и славно. Нынче праздник великий, потому отложу хлопоты до завтра.

Сказано – сделано. На следующее утро Елизавета Алексеевна призвала порученца.

- Максим, необходимо съездить в уезд. Нынче же. Оформим доверительные бумаги на твоё имя, чтоб уж завтра ты отбыл в Москву.

- Слушаюсь, барыня. В какой час лошадей подавать прикажете?

- Дождёмся, когда Машенька проснётся. Справлюсь о самочувствии, погляжу настроение. После со спокойной душою можно ехать. Да, Максим, вели Андрею править. Ты со мною в экипаж сядешь, по дороге объясню твои заботы на Москве.

- Исполню в точности.

- Прежде свари кофе для меня, как Михаилу Васильевичу готовил. Поднялась с рассветом. Ненароком задремлю в дороге.

Максим Иванович уж давно вышел из ребяческого возраста, но всякий раз ликовал по-мальчишески, радовался возможности сделать что-то особенное, какое Елизавета Алексеевна могла бы доверить ему одному. Это воспринималось вовсе не обязанностью слуги, скорее, благоволением свыше на преданное служение. Да и мелкие поручения, выполняемые ежедневно, бывший камердинер давно не принимал за работу. То была жизнь, которую он проживал подле дорогой женщины. Для неё единственной он дышал, для неё ходил по грешной земле. Состояние влюблённости длилось уж почти два десятка лет. Ко всему прочему, Максим помнил наставления доктора Загорского, оттого был предупредителен вдвойне, негласно оберегал Елизавету Алексеевну, жалел, помогал, не выдавая подлинных чувств, не выходя за рамки дозволенного. И теперь, когда барыня отсылала его в Москву, он был рад исполнить что угодно, и одновременно горевал: «Уезжаю не на день, не на два. Оставляю без присмотра. Лето на дворе, барыня не должна простудиться. Не захворала бы от забот да переживаний. В уединении плачет частенько, сердечная. Молится и плачет, молится и плачет…»

День в день, спустя три недели, Максим Иванович вернулся в Яковлево с добрыми вестями. Елизавета Алексеевна внимательно просмотрела договор о найме, где прописывались все условия, указывалась арендная плата и сумма внесённого залога. Не сомневаясь, выбранная квартира достойна, чтоб в ней появился на свет её внук, барыня принялась расспрашивать.

- Расскажи, как там наша Москва? Страшный вид после пожара? Какие настроения?

- Про страшный вид не сказал бы. Живёт Москва-то, прибирается помаленьку. Но покамест разруха приметна. Деревянных-то домов нет вовсе, много каменных с дырками вместо окон. Деревов малым-мало. Видать, какие воровски рублены, какие сгорели. Не разберёшь, где прежние мостовые, всё аки большие дороги…

- Господи! Мы собрались! Куда?

Максим улыбнулся, разводя руки в стороны.

- Барыня, ей Богу, живёхонька Москва! Народищу тьма-тьмущая. Уныния не наблюдается. Работа кипит весело! Со всех сторон пилы лязгают, топоры, молотки стучат. Затихает к ночи. Слава Богу, строится Первопрестольная. Обозов с лесом да кирпичом – не пройти, не проехать. Приметил новые дома, каких не бывало. Точно дворцы махонькие, с лепниной, с грецкими статуями.

- Бог даст, воспрянет родной город краше прежнего. В торговые ряды заглядывал? Можно ли там что приобрести?

- Что душе угодно, Лисавета Алексеевна! Провизии со всех краёв, ремесленного товару, мануфактуры всякой.

- Слава Богу! Страшилась: голодно в Москве.

- Провизии хватат, были б деньжата. И не токмо провизии. На Кузнецком мосту французские моды на прежних местах. Думал, разогнали. Ан, нет! Сидят, аки сидели. Бойко торгуют.

- Надо же, невредимы модные магазины на Кузнецком. И французская кондитерская? Не обратил внимания?

- Целёхонька кондитерская-то, - спохватившись, он засуетился, бережно извлек из дорожной сумки две маленькие расписные коробочки, перевязанные голубой ленточкой. С поклоном протянул хозяйке. - Я тут вот… вам. Лисавета Алексеевна, сделайте милость, примите. Нарочно заезжал в ту кондитерскую, где покойный Михайло Васильевич куплял ваши любимые сладости да марципаново печеньице для Марьи Михайловны.

Елизавета узнала красивую упаковку. От неожиданности тихонько ахнула и закусила нижнюю губу: точно такие коробочки привозил ей незабвенный Мишель. Чтоб притушить волнение, она глубоко вздохнула, обмахнувшись платочком, собралась с мыслями, перестала кусать губы и осторожно, будто что-то очень хрупкое, приняла из рук порученца московские гостинцы.

- Благодарю...

Максим отступил на шаг, ещё раз поклонился и продолжил оправдываться:

- Аки знал, что вы спросите про ту кондитерскую. Нарочно зашёл полюбопытствовать. Ничегошеньки не поменялось. Увидал на полках коробочки, ну и взял. Дабы радовать вас да барышню. Простите, никак не свыкнусь. Барыню, Марью Михайловну.

Справившись с налетевшими воспоминаниями, Елизавета отложила подношение.

- Что Василий Дмитриевич, видел ли его?

- По вашему наказу, прямиком направились через всю Москву к двоюродному брату покойного Михаила Васильевича. Дом его превосходительства отстраивают. Аки вы полагали, сами они лето в имении проживают. Ихний управляющий узнал меня. Письмо ваше прочёл со вниманием, милостиво повёз по адресам. Много проехали. Враз глянулся дом его превосходительства генерала Толя. На бугре стоит, в аккурат недалеко от церкви Трёх Святителей, парадным крыльцом на Красные ворота. Чистый дом, подновлённый. Второй этаж весь свободен. Я прошёл, оглядел покои: устроено добротно, обстановка новая, с иголочки, зачехлённая, не сиживал никто. Проверил печи: колосники новые, трубы чищены. Во дворе баня новая, сарай. Отхожее место новое, погаными французиками не пахнет.

- Хорошо. Людскую осмотрел?

- Во флигеле. Просторная, хоть пляши. Управляющий Василия Дмитриевича знакомец тамошнему уполномоченному. Под его слово я квартиру застолбил. После ещё день по Москве мотался, искал чего лучшего. Токмо либо уж занято, либо не доведено до ума. В иных местах за полы держали, обещали через месяц закончить с ремонтами. Аки велено, кота в мешке брать не стал. Вернулся к Красным воротам, ударил по рукам. Управляющий Василия Дмитриевича привозил своего стряпчего: оформили честь по чести. После Ильи-пророка, во всякий день ваше семейство ожидать будут.

Хозяйка осталась довольна. Отпустила порученца, сама же поспешила в Круглый сад, где гуляли молодые, и с удовольствием передала добрые новости.

Машенька обрадовалась, порывисто затрясла мужнину руку:

- Чудесно, чудесно! Жорж, дорогой, право, чудесно устроилось!?

Юрий Петрович добродушно усмехнулся, поглаживая изящные пальчики, сжимающие его локоть:

- Непревзойденная расторопность. Не чаял, что ваш прислужник так скоро управится…

В этот день матушка впервые прошлась по парку в компании дочери и зятя. Они непринуждённо беседовали о Москве, о предстоящей поездке. Настроение у всех было прекрасным.

Солнечной бабочкой пропорхал ягодный июль. Следом подкатила Ильина колесница со щедрым августом.

К десятому дню последнего месяца лета Елизавета Алексеевна завершила хлопотные сборы. Утром погожего вторника господа разместились по каретам. Более десятка слуг заняли места в гружёных повозках. Потеснив кучера, Максим Иванович примостился на козлах и дал отмашку двигать в сторону московского тракта.

***

Беременность не является чем-то сверхъестественным, и при благоприятном стечении обстоятельств исход девяти месяцев вполне предсказуем. Бесспорно, каждая женщина по-своему проживает этот непростой период.

Для Марии месяцы длились достаточно легко и безмятежно. Дохаживала она без видимых усилий, в счастливых мечтаниях ожидая появление желанного, уже всем сердцем любимого ребёночка. Мать про себя удивлялась, как Машенька со своим животом, не то чтобы на крылышках, но легче лёгкого восходит на горку. Она невольно сравнивала дочь с собою, когда в обременённую бытность медлительнее черепахи поднималась крутой дорожкой от пруда к дому, затем по ступенькам на высокое крыльцо. Притом старательно держала осанку, чтоб не казаться Михаилу неуклюжей. Теперь Елизавета Алексеевна всякий добрый вечер, завершающий благой день, потихоньку радовалась да молилась о Маше, не высказывая наблюдений, предположений и воспоминаний.

Минуя рутинные домашние заботы, Юрий Петрович вёл привычную жизнь, какая свойственна обеспеченному, не утруждённому государственной службой дворянину-помещику, прибывшему в Москву скоротать слякотные осенне-весенние да тягучие зимние месяцы. По традиции он не отказывал себе в удовольствии бывать в Благородном Собрании и наносить визиты многочисленной родне: старой, вновь обретённой, дальней и близкой. До середины сентября Мария Михайловна постоянно выезжала с мужем.

Меж тем, Елизавета Алексеевна не предавалась скуке. С присущей аккуратностью она дооформила надлежащие бумаги по найму, завершила хлопоты по обустройству московской квартиры, и в первый же свободный день, отложив накопившиеся приглашения родственников и знакомых, посетила могилу матери. В сопровождении порученца отправилась на поиски места упокоения доктора Загорского.

Знакомая с детства родная Москва безвозвратно утратила первоначальный облик, но уцелевшие от пожара, любовно подновлённые церкви обозначали прежде жилые кварталы. Нетленный храм в Толмачах, освящённый во имя Сошествия Святого Духа, возвышался среди пепелищ, частично обгоревших построек и вновь возводимых домов. Почти весь приход выгорел, оттого богослужения возобновились лишь прошедшим летом в Духов день.

Елизавета Алексеевна с благоговением обошла Никольский и Покровский пределы. У стены последнего обнаружила могилу, покрытую крестообразным гранитным надгробием со скромной надписью: «Раб Божий Загорский Фёдор Иванович. Лекарь. Скончался от ран в нашествие 1812 года. Вечная память».

- Служитель божий исполнил обет. Обиходил могилку. Дай, Господи, здравствовать доброму человеку, - она возложила цветы, всплакнула, тихо помолилась.

С того дня каждую субботу Елизавета будет приезжать в Духовскую церковь, стоять службу, зажигать свечи в память о незабвенном Михаиле Васильевиче и докторе, ставшем названным братом.

Восьмого сентября, во вторую годовщину по смерти Франца Ивановича, Маша отпросилась у мужа, убедив мать, что ей надобно соприсутствовать на панихиде по дяде Францу. Предусмотрительный Максим Иванович захватил с собою скамеечку и усадил обременённую барыню в сторонке. Так она молилась, пока шла служба. Глаза верного стража неотрывно приглядывали за ней.

Последующую неделю Мария Михайловна ещё выезжала с супругом. Далее, предчувствуя близость родин, благоразумно приняла совет маменьки и оставалась дома.

Всякий раз, проводив Юрия Петровича, она печально вздыхала:

- Уехал. Опять уехал…

Елизавета Алексеевна явно не уговаривала, старалась отвлечь дочь полезным делом. В присутствии взгрустнувшей Машеньки она часто затевала ревизию уже готового детского приданого: перебирала многочисленные простынки, наволочки, рубашечки, шапочки да носочки. Будущая бабушка деловито советовалась с дочкой, и они совместно решали, куда пришить кружевную оборочку, маленький атласный бантик, или дополнительно вышить завитки по краю и уголкам. За любезным занятием мать рассказывала забавные истории из далёкого детства. Мария Михайловна смеялась от души, машинально придерживая кругленький аккуратный животик, и часто приговаривала:

- Ах, славно, маменька! Славно жилось у дедушки! Всем сердцем желаю, чтоб у нас народилось много-много детей, чтоб в нашем доме было также весело и шумно. Организуем детский театр. До мелочей помню пьески, какие папенька ставил. Непременно восстановлю постановки со своими детками. Полагаю, Жорж не станет противиться. Жорж любит театральные представления. В конце зимы, когда мы гостили в Пензе, дедушка Алексей тепло принимал нас. Жорж говорил с дедушкой о театре…

Слушая восторженные речи, Елизавета в который раз благодарственно крестилась, радуясь, что отец смягчился в отношении избранника старшей внучки, не проявил неудовольствия, не побранил безоглядно влюблённую Машу. Мать молча возносила мольбы за исполнение чаяний дочери, вслух подбадривала её добрым словом:

- Бог даст, Машуня, здоровых деток.

В непрерывно трепетном ожидании проживала Елизавета Алексеевна девятый месяц замужества Марии Михайловны. Она усердно гнала от себя вздорные ощущения, которые порой навевались непроницаемым спокойствием зятя: «Нет, нет! То не равнодушие, он любит Машуню. Наш воспитатель привык сдерживаться с кадетами, такой уж характер. Не следует накручивать себя. Был бы Юрий нежен с Машей, всё прочее - моя неуёмная блажь…»

Подобным образом материнская душа, всецело поглощённая заботами о дочери, степенно приучалась игнорировать Юрия Петровича. Доживая четвёртый месяц под одной крышей с зятем, Елизавета Алексеевна определила для себя: этот человек малоинтересен, поскольку не обладает глубокими познаниями в чём-либо, не имеет мало-мальски достойного увлечения. К тому ж, порядком наскучила его светская манера говорить обо всём поверхностно и порхать с предмета на предмет. Со временем стало ясно, супруг дочери не проявляет рвения к помещичьим обязанностям, не стремится вникнуть в хозяйственные дела.

Однажды тёща застала Юрия в гостиной за нешуточным распеканием камердинера, она отвернулась и вышла из общей комнаты, усмехнувшись про себя: «Барствовать. Созерцать и барствовать – всё, к чему имеется склонность».

Не правда ли, мало весёлое открытие для матери?

Гордая женщина смирилась. Не помышляя о помощи, вовсе не горевала. Разве ж это беда, когда она справилась с величайшей потерей, с потерей дражайшего супруга, когда она вошла в силу и научилась управлять немалым хозяйством. Впрочем, где-то в глубине души лелеялась хрупкая надежда: Бог даст, когда-нибудь всё поменяется.

«…Наложила отпечаток служба в кадетских казармах при весьма стеснённых средствах. Прежде Юрий мало бывал на людях, теперь не надышится свободой, не насладится обществом. И я не скоро почувствовала себя совершенно взрослой. Пожалуй, он ещё в чём-то мальчишка. Что ж, не так уж и страшно. Вот пойдут детки один за другим, Юрий станет мудрее, остепенится. Быть может, обратится к делам. Тогда я со спокойной душою передам поместье в надёжные мужские руки…»

Мечты, мечты! Куда уйти от того, что Жорж интересен, приятен Машеньке, каков он есть теперь? Никуда не уйти. Остаётся жить с неприглядными особенностями зятя и надеяться, надеяться…

Время шло. Близко к полуночи второго октября Машенька Лермонтова родила супругу наследника, а матушке внука. Как уж сложилось со времён Евы, роженица измаялась, неимоверно устала, но её здоровью, слава Богу, ничего не угрожало. Ослабевшая Мария Михайловна немного пришла в себя, по настоянию доктора выпила питательного отвара, после взяла на руки сыночка.

К тому времени щепетильный акушер измерил отмытого, накормленного мальчика. Подавая мамочке завёрнутое в белоснежные простынки дитя, похвалил:

- Сударыня, вы произвели на свет прелестного мужичка: двенадцати вершков росту и не менее восьми фунтов.

Маша благословила первенца, ласково коснулась губами белёсой пряди, которая звёздочкой светилась на фоне тёмного родничкового пушка, густо покрывающего головку.

- Чудо моё! Наше маленькое сокровище! – в восхищении протянула сына Юрию Петровичу.

Новоявленный отец с гордостью принял на подрагивающие от волнения ладони и заглянул в кружевную глубину пилён, где тихонько посапывал крошечный младенчик. Придыхая, Юрий Петрович возвестил тёще:

- Смотрите, матушка! Смотрите, вот мой сын Пётр!

Елизавета Алексеевна перекрестилась. Склонившись к плечу зятя, зашептала в самое ухо:

- Христом Богом умоляю, только не Пётр! Покойный братец Петруша почил в нежном возрасте. Юрий, право, дурная примета называть новорожденного именем умершего дитя, к тому ж близкого родственника. Умоляю, подумай, прежде…

Он растерянно пожал плечами:

- Вы застали меня врасплох. Иное имя в голову нейдёт. У нас принято давать новорождённому имя деда, а теперь уж я не знаю, - он вопрошающе взглянул на жену. – Мари, что ты скажешь?

- Право, совпадение нехорошее. Вспомни, милый, поминала однажды, мечтаю назвать сына Михаилом. Михаилом в честь батюшки.

Елизавета Алексеевна оживлённо поддержала:

- Ах! Михаилом! Куда как славно Мишенькой. Именины близки и память о прекрасном человеке. Юрий, помнится, сватья Анна Васильевна говорила: и в вашем роду крестили Михаилами.

- Михаилом? Двоюродного деда по отцу величали Михаилом. Кузен Михаил Иванович ныне здравствует.

Мария улыбнулась и протянула руки к ребёнку:

- Мишенька, сыночек. Жорж, послушай: Миша, Мишенька, Мишель, Михаил Юрьевич, звучит очень благозвучно на любой манер. Имя мягкое, отчество звонкое, благородное. Дивное, дивное сочетание!

Возвращая малыша, Юрий поцеловал жену:

- Благодарю, дорогая, за наследника, за первенца Михаила Юрьевича!

Бабушка осенила себя крестом и украдкой смахнула счастливую слезу: сбылась её тайная мечта, обращаясь к внуку, она сможет тысячу раз на день повторять вслух имя любимого мужа.

В одиннадцатый день октября в церкви Трёх Святителей у Красных ворот был крещён сын корпуса капитана Юрия Петровича Лермонтова.

Протоиерей Николай, исправлявший обряд, в завершении сказал:

- Сие дитя отмечено Божьим Светом, высветившим прядь родничковых волос. Воспитывайте Михаила в любви, в благочестии, и он покроет славой род ваш.

Восприемницей у купели стала Елизавета Алексеевна. По её просьбе обязанности восприемника с удовольствием возложил на себя Фома Васильевич Хотяинцев - пожилой, но ещё полный сил, коллежский асессор Кассационного департамента. Бабушка с первых минут жизни радела за внука и всеми способами старалась обеспечить его будущность, потому выбор восприемника не был случайным. Из родственников, из близких знакомых, проживающих в ту пору в Москве, самым надёжным, самым влиятельным оказался Фома Васильевич. В своё время он благоволил к деду нынешнего крестника. Господин Хотяинцев не только душевно приятельствовал, но и приходился роднёй когда-то известному всей Москве ныне покойному генералу-богатырю Дмитрию Васильевичу Арсеньеву.

Глава 5.2 Заботы о молодых Лермонтовых

Первый месяц юная мать в прямом смысле не отрывалась от сыночка, не могла нарадоваться на своё сокровище. Всякий день Мария Михайловна восторгалась, как Мишенька растёт, как поправляется. Не доверяя весьма чистоплотной нянюшке, сама купала малыша и ревностно следила, чтоб ребёночек всегда был сухой да чистенький. Бабушка Елизавета разделяла с дочерью счастливое материнство. Однако, надобно отдать должное и отцовским чувствам Юрия Петровича. По утрам он нежно здоровался с сыном, недолго держал на руках, затем со спокойной душою оставлял дневным заботам мамочке, тёще, няньке и кормилице. Возвратившись вечером, отец с интересом расспрашивал, что поделывал Михаил Юрьевич, после заходил в детскую для благословления на ночь. Пожалуй, то была исключительная пора, когда мать, дочь и зять наслаждались счастьем.

Тем временем, Москва бурлила возрождением. Вымешивалась, сдабривалась, росла ввысь и вширь, лепила себя, как медовый пряник. Повсеместное строительство не приостанавливалось и в ненастные осенние дни. К ноябрю едва обихоженный город заполнился дворянством местным и приезжим. Вопреки малому уюту повсюду в отремонтированных особняках устраивались балы, маскарады, концерты и вечера в честь героев, со славой воротившихся из заграничного похода.

В первых числах декабря в дом у Красных ворот наведался родной братец Елизаветы Алексеевны герой-полковник Дмитрий Алексеевич Столыпин. Так совпало, что к обеду в тот же день заехал и Григорий Васильевич, младший брат покойного Михаила Васильевича. На военных дорогах судьба не сводила Машиных дядьёв, а дела мирные, семейные в одночасье привели в Москву. Добрым поводом стало рождение маленького Мишутки, тёзки глубокоуважаемого брата и зятя.

В семье Арсеньевых все мужчины без исключения обладали завидной статью, но сравниться с русским богатырём Дмитрием Столыпиным, Григорий Васильевич мог разве что ростом. Приветствуя свояка, он двумя руками обхватил его огромную ладонь:

- За честь почитаю пожать твою славную ручищу, Дмитрий Алексеевич.

Мощный вздох, схожий с движением кузнечных мехов, предварил громовой возглас:

- Куда как рад встретиться, Григорий Васильевич! Герой ты наш! Слава Господу, в добром здравии!

Обнялись, расцеловались по-братски. Григорий отстранился, любуясь литыми плечами Дмитрия. Не скрывая восторга, заметил:

- Силён, брат! Аж, дух захватывает, как силён! Горжусь родством, ей Богу! Наслышан: жонглируешь пушечными ядрами, разгибаешь подковы.

- То баловство.

- Хорошее баловство. Слух по армии ходил, дескать, тебе специально из арсенала Оружейной палаты выписали старинный палаш полуторной длины и тяжести. Скажи, брат, правда ли, в атаках не клинком рубился, голубил французиков тем самым палашом?

Дмитрий улыбнулся, подкручивая ус, скромно умерил силу густого баса:

- Было дело под Лейпцигом. Палаш при мне, славное дедовское оружие. Ладонь отдыхает на рукояти. Вообрази, лягушатники от одного замаху шарахались. Нынче же заедем на мою квартиру, покажу с удовольствием.

Григорий вздохнул:

- Жалею, не довелось проводить супостата до дому. Вышел в отставку с изгнанием Бонапарта за пределы России-матушки.

- Ранение?

- Царапина. Больше дала знать старая контузия, что ещё под Ращуком случилась. Пришлось уволиться от дел ратных. Восстанавливался долго.

- Слава Богу, выглядишь справно.

- После госпиталя вернулся к невесте. Теперь обвенчан, через полгодика ожидаю прибавления семейства. Живу женской лаской да заботами.

- Дело славное. Поздравляю от души! Дай Бог, здоровья супруге. Как её по батюшке величать?

- Наталья Алексеевна, свет очей моих.

- Славно! Надеюсь, представишь по случаю, чтоб мог выразить своё почтение.

- Непременно. К нам в Васильевское, милости прошу. Моя Натали теперь в имении, с сёстрами. В Москву заехал навестить Елизавету Алексеевну да племянницу, новорождённого Мишутку поглядеть.

- Прибыл с той же целью. Отпуском пожалован. Весной жду назначения в Южную армию…

Бравые дядюшки сердечно поздравили Марию Михайловну, одарили внучонка щедрыми подарками и по очереди покачали мальчика на руках. Воздавая дань старшинству по возрасту, Дмитрий уступил первенство Григорию. Принимая Мишеньку из рук свояка, чтоб не напугать малыша, умерил гулкий бас до скрипучего шёпота и посетовал, шутя:

- Григорий Васильевич, через полгода ты – папаша!? У меня ни жены, ни детей, а, гляньте-ка, уж внуком обзавёлся! Да каким славным крепышом, да каким красивым… - он расцеловал Мишу в попку, на ладьях-ладонях поднял над головой и от сердца громко протрубил, - расти, кроха! Расти выше дедов! Ах, герой! Смотрите, смотрите, кулачки сжал крепенько. Не испугался ни высоты, ни дедовского гласа! Не пискнул! Ай, да Михаил, подлинный Архистратиг! – бережно возвращая мальчика, поцеловал племянницу, продолжая хвалить чуть тише, - маленький, а взор разумный! Полагаю, глазки у него твои будут. Значит в точности, как у дедушки Михаила. А остов наш, чувствуется столыпинская крепкая косточка.

Мария смущённо улыбнулась, с волнением вопрошая:

- Дядюшка, неужели Мишенька вовсе не похож на своего папеньку?

Весёлый дядька успокоил ласково:

- Не сомневайся, голубушка, от отца к сыну непременно переходит. Станем уповать, Мишенька явит собой только самое наилучшее.

Елизавета Алексеевна, вздохнула, перекрестившись.

Улучив момент, Дмитрий Алексеевич шепнул сестре:

- Натка писала: наш старик огорчён замужеством Маняши, недоволен зятем. Не переживай, сестричка! Племянница, вроде, счастлива, остальное…. Нас, Столыпиных, гвардия. Да и Арсеньевы, как разумею, в стороне не останутся. Все поможем, выведем внучонка в люди!

Лиза поблагодарила брата:

- Спаси Бог, Митенька.

Добродушный Григорий Васильевич не мог слышать сей разговор, но в тот же вечер искренне заверил вдову старшего брата, что никогда не откажет в помощи, не оставит маленького Мишутку без попечения.

За обедом отважные гвардейцы подняли бокалы во здравие внучатого племянника и молодых родителей. Затем вернулись к военным темам. Долго говорили о славном Бородине. Вспоминая ратные деяния Светлейшего князя Кутузова, обсуждали итоги зарубежного похода Русской армии. Редкие замечания бывшего ополченца, не нюхавшего порох ни в одном сражении, выглядели бледноватыми на фоне тех героических картин. Ко всему прочему, с появлением в доме сразу двух дядьёв гвардейских полковников стала очевидна ещё одна давняя печаль Юрия Петровича - весьма средняя рослость.

Шествуя под руку с мужем, Машенька обычно склоняла тёмные локоны к его плечу, потому разница в росте совершенно не бросалась в глаза. Теперь, как бы высоко Жорж не держал голову, как бы он не расправлял плечи, рядом с могучими родственниками жены он казался хрупким юношей. Тем не менее, великодушные дядьки ничуть не принизили отставного капитана-воспитателя и любезно приняли в кружок боевых офицеров.

Не обошёл вниманием Лермонтовых и предводитель дворянства Московской губернии Василий Дмитриевич Арсеньев. По возвращении из имения в Москву он не единожды навещал крестницу, и всякий раз лично вручал её супругу приглашения на торжественные обеды в честь воинов-победителей.

Казалось бы, Юрий Петрович получал удовлетворение амбиций, не испытывая недостатка в компаниях, однако вскоре он выразил желание выезжать в Благородное Собрание непременно в обществе Марии Михайловны.

Разговор случился поздним вечером, в супружеской спальне. Впервые после родов Юрий заговорил с женой в наставнической манере.

- Мари, я подсчитал, ты прикладываешь ребёнка к груди не более одного раза в день. Очевидно, кормилица справляется прекрасно. Мальчик сыт без материнского молока. Стоит ли дни напролёт просиживать у детской кроватки?

Ошарашенная Маша больно прикусила губы. Как рыбка, заглатывая слова и воздух, она переспросила:

- Ты по… полагаешь, я, я совершенно, совершенно бесполезна для нашего сына?

- О-о-о, ma cherie, рассуди здраво! Ребёнок накормлен, содержится в чистоте и большую часть времени спит. - Юрий обнял жену, пристрастно разглядывая, отбросил распущенные волосы, коснулся губами плечика. – К тому ж твоя матушка всегда рядом, - он аккуратно встряхнул её, чтоб вывести из задумчивого оцепенения, - Мари, Мари! Завтра собирайся со мною! – для закрепления повелительного успеха молниеносно смягчил тон, нежничая, шёпотом поинтересовался, - иль ты остыла? Я уж не нужен?

Молодая женщина не ожидала странного вопроса. Рассеянно улыбаясь, она всмотрелась в испытывающую радужную зелень. Вдруг поняла что-то, сделалась серьёзной и крепко расцеловала Юрия…

Часом позже Маша оставила спящего мужа и направилась к матери.

В просторной московской квартире самые удобные, светлые комнаты занимала чета Лермонтовых да их новорожденный сынок. Елизавета Алексеевна довольствовалась угловой спаленкой с единственным окошком, выходившим в проулок. Туалетный столик за ширмой, неширокая кровать, платяной шкаф и крохотный секретер под образом Богородицы - вся обстановка бабушкиных «апартаментов». Из-за стеснённости пространства в комнату не поместилось даже полукресло, потому единственный стул по мере надобности перекочёвывал от зеркала к секретеру. Высокая, статная дама, с детства проживающая в просторных покоях, смотрелась в этой комнатушке нелепо. Горничная Дашутка всякий раз охала, натыкаясь на углы, когда причёсывала барыню или помогала одеваться. Меж тем, теснота вовсе не смущала госпожу Арсеньеву. Поглощенная заботами, большую часть суток она проводила в детской, в гостиной либо в столовой. В свою малую обитель возвращалась к ночи, где за секретером разбирала счета, почту и писала.

Ко времени неожиданного полуночного визита дочери, Елизавета Алексеевна завершила дневные дела, помолилась и прилегла в изнеможении. Созерцая свечной отблеск на потолке, она перебирала в голове хлопоты грядущего дня, с отрадой вспоминала крошку-внука. Жалобное поскрипывание открывающейся двери привлекло внимание. Елизавета приподнялась и душой ощутила присутствие дочери.

- Машуня? Проходи, проходи. Тебе нехорошо? С Мишенькой что-то?

- Не волнуйся, маменька. Я совершенно здорова и Мишутка спит, слава Богу.

- Не захворал ли Юрий?

- Жорж тоже спит. – Маша присела на край кровати. Вздохнув, взяла мать за руку, – потревожила, прости, захотелось минутку посидеть с тобою.

Ласково коснувшись дочкиного лица, Елизавета поправила прядь волос, выбившуюся из-под капора. Сглотнула тревожный комок и тихо спросила:

- Что с тобою, детка?

- Жорж настоятельно требует моего присутствия.

- Не понимаю…

- Желает, чтоб завтра я поехала с ним в Собрание.

- Что ж, плохого в том нет. Признаюсь, ожидала, когда же Юрий позовёт тебя.

Маша приникла к материнской груди.

- Ах, маменька, в смятении пребываю. Жорж позвал - отрада нахлынула. В тот же миг сердце сжалось: Боже Правый, как оставлю Мишеньку? Голубушка, возможно ли развлечениям придаваться, не видя, не слыша родимого хотя бы несколько часов!

- Девочка моя, что ж ты мужу про то не сказала?

- Язык онемел. - Маша отстранилась, утёрлась кулачком и громко шмыгнула носом, - вообрази, вдруг почудилось, будто Жорж ревновать вздумал. Ревновать к сыночку крошечному! Немыслимо. Приглашением в Собрание испытывал: люблю ли по-прежнему.

- О, Господи! Машуня, не бери к сердцу, – мать обняла, приласкала, откинула одеяло, - забирайся, - притянула дочку на явно узкую для двоих кровать, прижала к себе, укрыла и продолжила успокаивать, - у молодых отцов возникает дурное чувство сродни себялюбию. Та напасть приходит с рождением первенца и отходит со временем. Потерпи немного, детка, – она утёрла платочком мокрые Машины щёки. - Посуди сама, раньше ты его распрекрасного любила. Его одного лелеяла. Теперь и сыночка обожаешь. Оттого супругу уж мало твоего внимания, мало нежности.

- Ах, как нелепо! Ведь я не смогу меньше любить Мишеньку.

- Никто того не требует. Перетерпи глупые претензии. Бог даст, Юрий привыкнет, что уж ни единственный властелин твоей души, что сынок меж вами, и малютке твои ласкательства тоже полагаются. Завтра поезжай, ублажи мужа. Только оденься теплее да избегай сквозняков. Молока хоть и мало у тебя, но грудь-то мокрая. Береги себя, детка. За Мишеньку не тревожься, не отлучусь до твоего возвращения.

- Ох, не к душе рауты. И театр не в радость. Каждый Божий день оставлять сыночка, отъезжать из дому?

- Зачем же каждый день? Поезжай завтра. Далее - видно будет. Богородица вразумит, подскажет, как поступить. Помолюсь за тебя. И ты испроси поддержки у Небесной Заступницы.

Мария вняла речам матери, ещё недолго полежала подле неё, повздыхала, успокоилась и ушла почивать к мужу.

Одиннадцатого декабря супруги Лермонтовы приобрели билеты для посещения российского Благородного Собрания на следующий 1815 год.

Пролетело Рождество, весёлые Святки, новогодние карнавалы, однако в Москве бальный сезон продолжался, не утихали и шумные чествования героев войны.

Всякий раз, провожая молодых, Елизавета Алексеевна примечала тревожные искорки в родных коричневых радужках, отчего испытывала прилив новой волны переживаний. И подрастающий малыш научился ощущать витавшую вокруг себя напряжённость. Когда мамочка целовала на прощание, Мишутка стал громче плакать, словно отчаянно пытался удержать подле себя кровную, несправедливо отрываемую.

Скрепя сердце, Мария долгое время следовала прихотям Жоржа, который стремился отвлечь её от естественной, но такой несветской, привязанности к ребёнку. Без снисхождения на едва проснувшееся материнское чувство Юрий Петрович упорно тянул Марию в свет, утверждая тем самым исключительное право на её внимание.

Каково матери наблюдать, как дочь разрывается между дитём и мужем? Елизавета потихоньку плакала в своей комнатушке и молилась: «Что же это, Матерь Божия?! На пустом месте страдания разрастаются. На пустом месте печаль, слёзы. Смилуйся, Христе Боже наш, спаси и сохрани! Вразуми раба твоего Юрия, умягчи сердце…»

Молитва возвращала надежду: со временем всё дурное перемелется во что-нибудь доброе.

Накануне Крещения Машенька не смогла перенести надрывный плач трёхмесячного сына и восстала. У супругов случилась бурная мимолётная сцена. В финале Юрий хлопнул дверью и уехал. Так они впервые поссорились.

Елизавета Алексеевна слышала всё дословно. Как обмороженная она стояла у окна в гостиной, смотрела на улицу, но не видела ниспадающую с небес снежную вуаль, а за ней площадь с торжественной аркой, редких прохожих и проезжающие экипажи. Когда Маша вернулась к сыну, и Мишель перестал плакать, воцарившаяся тишина оживила синий взгляд. За окном проявились дрожащие белые хлопья.

«Снег. Снег идёт, снег идёт…. Маша, безусловно, права. Права, как мать. Но нельзя бросаться словами! Надобно было как-то иначе. Ах, глупенькая девочка! Напрасно вспылила. Как вразумить её? Как успокоить? Что же Юрий? Куда подевалась воспитательская рассудительность? Улетучилась сдержанность. Я-то надеялась! Он старше, а ведёт себя, право, как капризный ребёнок. Распалился, дурачок. Господи, какой же он дурачок! Нет бы, жёнушку уговорить…»

Расстроенная матушка, сделала вид, что ничего не произошло и, сказавшись занятой, спешно уехала помолиться в Девичий монастырь.

Проявив твёрдость в споре с мужем, Мария Михайловна очень взволновалась. Но счастье общения с ребёнком на время заглушило все прочие чувства. Молодая мамочка не выпускала сына из рук. Играла с малышом, пока он бодрствовал. Сидела, прислонившись к плечу кормилицы, поглаживала светленькую прядь на Мишиной головке, ревностно наблюдая, как он сладко посасывает полную грудь. После сама укачивала, напевая колыбельную. Проливала слёзы над спящим родным человечком. Разум безуспешно искал ответы на неотвязные вопросы. Зачем? Ради чего? За что? Угнетала бессмысленность ссоры. К ночи душевные силы иссякли. Марию охватил горячий озноб.

Елизавета Алексеевна восприняла сию неприятность стойко. Она уложила дочку в постель, распорядилась послать за доктором и принялась готовить травяные отвары. Поминая покойного Франца Ивановича, подбадривала в его манере, уговаривала Машеньку без всяких намёков на неприглядную утреннюю сцену. Право, посещение Святой обители немало укрепило дух матери.

На сей раз, Юрий Петрович вернулся далеко за полночь, к тому ж в заметном подпитии. Услышав небывалую возню в передней, Елизавета вышла из гостиной, где поджидала зятя. Сцепив опущенные руки, царственно непоколебимая, она безмолвно созерцала, как шаркая и бормоча, зятёк мешал камердинеру снимать с себя широкий каррик добротного английского сукна. С большим трудом Тимошка освободил барина от верхней одежды. Сия процедура явно утомила обоих. Запрокинув тяжёлую голову, шумно попыхивая как загустелое варево, Юрий едва стоял. Напомаженная макушка перевесила-таки. Он качнулся. Чтоб удержаться в вертикальном положении, по-жеребячьи расставил ноги, чуть наклонился и принялся тянуть с пальцев облегающую лайку. Когда удалось оголить ладони, он в сердцах скомкал изрядно замаранные перчатки и швырнул камердинеру. Переступил неуклюже, развёл руки. Блуждающий взгляд остановился на тёще. Юрий напряг зрение, потоптался и невольно вытянулся, преобразившись из новорождённого конька в настороженного суслика. Под строгим вниманием синих глаз захмелевший мужчина смутился, однако равновесие сохранил. Покачиваясь, спрятал непослушные руки за спину, а стеснение - за надменной усмешкой.

Наконец, выдавил из себя тягучее недоумение:

- Мм-матушка? Отчего не спи-ите? Стои-ите тут. Встреча-аете?

Не ведая зачем, Елизавета солгала:

- Отнюдь, сударь. Провожала доктора и задержалась.

- Доктора? – театрально озираясь, Юрий растопырил руки и медленно повернулся вокруг себя: - Странно. Не заметил тут докторов, странно… - натужно прозревая, он нахмурил брови, - что случилось? Михаил заболел?

- Маша захворала. У неё жар. Сейчас бедняжка уснула, потому не тревожьте жену. Пройдите в кабинет. Для вас постелено на диване.

Нервно дёрнув плечом, Юрий вспыхнул:

- На диване?! – вразвалочку двинулся на тёщу и, раздражённо потягивая гласные, бесцеремонно передразнил: - Захвора-ала, захвора-ала. Говорил ей: проки-иснешь дома си-идючи. Так и вышло! Осталась дома и захвора-ала…

В лицо пахнула кружащая, терпкая смесь мужских духов, дорогого табака и шипучего виноградного. Елизавета Алексеевна непроизвольно охнула. Отворотившись, выставила руку вперёд и упёрлась ладонью в зыбкую грудь зятя.

- Бога ради, Юрий Петрович, говорите тише! – гневно сверкнув очами, она стиснула зубы, чтоб не высказать лишнего.

Заворожённый выразительным блеском глаз Юрий на мгновенье потерялся в глубокой синеве.

- Матушка-а?! – сощурился, потрясая головою и указательным перстом, зашептал, - у-у-ух, ма-атушка, ма-атушка. Какая вы, ма-атушка…

Что-то отвратительно слащавое послышалось в этом полупьяном шептании. Дабы сохранить дистанцию, Елизавета надавила на блестящие пуговицы жилета. Гравированные гербы больно врезались с мягкую ладонь. Терпя неприятные ощущения, не отпуская руки, она спокойным тоном приказала камердинеру, стоящему за спиной зятя:

- Немедля проводи барина в кабинет и уложи.

Тимофей поддержал хозяина под руки. Юрий Петрович будто очнулся, отступил на шаг, расправил плечи, сделал знак слуге: он не нуждается в тесной опеке. Когда тот оставил его, манерно склонился перед тёщей и заговорил на неплохом французском, переходя на русский.

- Oh, madame! Je suis coupable. Pardonnez-moi[1]! Mадам! Виноват! Простите! – неловко переступил в сторону, икнул, вновь замешкался, с трудом управляя телом, притянул руку к лицу. Прикрыл пальцами пухлые губы и вкрадчиво спросил: - Елизавета Алексеевна, вы, стало быть, дочку стережёте? Мужу к жене идти не рекомендуете. А муж, вот он! Приехал! – пристукнул себя по щеке, - такой-сякой! Муж желает знать: скучала ли моя благоверная?

Елизавета укоризненно кивнула:

- Она-то скучала. А вы, сударь, теперь устали. Отдохнёте. После пойдёте к Маше. Прошу вас, ради Христа.

Направляемый слугой, он побрёл к кабинету, безвольно помахивая руками и тихо рассуждая:

- Ну-у, да! Да! Вы правы, мадам. Вы наша благодетельница. Наша мудрая мамаша. Вы правы. Ваш блудный зять устал, – остановился, резко развернулся и с размаху качнулся в сторону тёщи, отдавая благодарственный поклон. Камердинер обхватил его, чем едва спас от позорного падения. Виновато улыбаясь, Юрий охнул, распрямился, бесчувственными пальцами ослабил галстук и громко похвалил: - Молодец! Удержал! Держи, брат, держи. Сказать по чести, я напился, как свинья. Мадам! Je regrette[2]! Ухожу, ухожу, - навалившись на Тимофея, продолжил шептать: - Веди, брат, веди. Матушка у-умница, благоде-етельница! Подсказала! Разве ж можно перед женою в таком низменном виде?! Отдохну. Завтра пойду. Завтра спрошу, с чего бы вдруг Мари расхворалась…

Елизавета устало опустилась на пуфик, прислонившись к стене, перекрестилась, вознося молчаливые мольбы: «Слава Богу! Слава Отцу Небесному, укрепил. Богородица милостивая отвела от беды, руку удержала, не позволила ударить Юрия. Спаси и сохрани! Не оставь, вразуми, Господи, дурного мальчишку! Не приведи, чтоб напиваться вошло в привычку. Ведь ранее за ним не водилось…»

Из бокового коридорчика, ведущего в кухню, сцену наблюдал Максим Иванович. Переминаясь, как на иголках, пожимая кулаки, он был готов кинуться на защиту в любую минуту. Не пришлось. Выждав немного, осторожно приблизился к барыне.

- Лисавета Алексеевна. Простите. Плохо содеялось? Дозвольте помочь. Прикажете воды? Иль капли подать?

Она глубоко вздохнула, протянула руку. Опираясь на его запястье, поднялась.

- Ничего не надобно. Плохо сделается Юрию Петровичу. Будь добр, пойди, взгляни, не нужна ли помощь. Да приготовь крепкого чаю для барина. Тимошке шепни: дескать, я велела сторожить хозяина до утра, мало ли что. – Она направилась в спальню дочери, тихо повторяя: - бесконечно, бесконечно долгий день. Не чаяла, когда закончится.

Меж тем, под действием порошков и липового отвара кашель успокоился, Машин лоб увлажнился слабой испариной. Караулившая горничная примостилась на низком пуфике у широкой барской кровати и задремала. Когда Елизавета Алексеевна вошла в спальню, полусонная девица соскочила, озираясь по сторонам, одёрнула фартук и принялась кланяться, невнятно бормоча о самочувствии молодой барыни.

И без доклада мать поняла, что Машеньке стало легче. Она благословила спящую, отпустила зевающую в кулачок горничную. Утомлённость души и тела тянула к подушке. Елизавета постелила себе на диванчике, сняла туфли, но не легла. Крадучись, она вышла в коридор, постояла у детской, обвела крестообразно дверь:

- Спит радость моя. Милостивый Боже, охрани Михаила…

Умиротворённая бабушка вернулась к дочери. Помолившись за всё беспокойное семейство, наконец, прилегла, укрылась тонкой шерстяной шалью и сразу уснула.

На следующее утро из-за сильнейшего приступа лихорадки, сопровождаемой судорожными припадками живота, Юрий Петрович не смог ни сидеть, ни лежать, ни стоять. Сама того не ведая, Елизавета Алексеевна оказалась пророчицей…

Третьего дня супруги Лермонтовы присутствовали на рауте у князей Волконских, где и подхватили лёгкую инфлюэнцу. Сезонная хвороба, регулярно завозимая в московские гостиные из промозглой северной столицы, у всякого находила слабое место. Для Марии обернулась нервической горячкой с последующим воспалением горла; исподволь ослабила защитные силы Юрия, тем самым открыв обострение хронической болезни.

Собственно, из-за того недуга в восемьсот одиннадцатом году один их лучших воспитателей Кадетского корпуса Лермонтов уволился от службы[i]. В роковом двенадцатом обычная простуда вновь спровоцировала подобное состояние, что помешало отставному капитану стать в первые ряды Тульского ополчения, какое сдерживало кордонную линию от Алексина до Каширы. Позднее, в восемьсот тринадцатом под Витебском та же застарелая хворь вывела Юрия Петровича из строя, свалила в госпиталь. К своему великому сожалению он не смог принять участие в выдворении Наполеона за пределы России.

Только легкомысленный, не изведавший счастливчик считает геморроидальный недуг банальным до смеха. Испытавший знает, с какой легкостью боль выдавливает горючие слёзы даже у самых стойких. Словом, беда немалая и всем известная.

Ещё совсем молодой Юрий Лермонтов годами жил с той бедою, периодически страдал от жгучих болей, кровотечений да ужасного стеснения. Одному Богу ведомо, как удавалось скрывать проблемы от окружающих, упорно лечиться и перебарывать чувство ущербности. Последние два года приступы не возобновлялись. Должно быть, эйфория ухаживания, искренняя любовь Машеньки и сладость первых месяцев супружества притупили бдительность аккуратно следящего за своим здоровьем Юрия Петровича. Он совершенно забыл, что необходимо опасаться переохлаждений, не употреблять острых блюд и воздерживаться от вина.

…Накануне, досадуя на непокорность жёнушки, на собственную глупейшую ревность к сыночку, Юрий напился. Ахиллесова пята тут же напомнила о себе. И карканье тёщи вовсе не причём, так сказать, виноват сам страдалец.

Тем не менее, когда порученец доложил Елизавете Алексеевне, что зять захворал, она охнула и принялась креститься:

- Прости, Господи, мою душу грешную! Прости, Господи, злой язык! Максим, что приключилось? Несварение? Похмелье?

- Не похоже, чтоб барина вытошнило, в кабинете чистым чисто. Постель взбудоражена. Видать, спал неспокойно. Барыня, вы ещё отдыхать изволили, а Юрий Петрович ни свет, ни заря отослали Тимошку за своим доктором. Парень взял ваш экипаж. Разрешение у меня просил, аки вы ещё почивали. Я позволил.

- Хорошо. На своих лошадках скорее. Ты не спросил, что случилось с Юрием Петровичем.

- Торопился паря, улетел, словом не обмолвился. После барин горничную кликнул, наказал принесть медный таз с водой да отдельно крутого кипятку. Я воду подносил, чтоб девка не надрывалась. Юрий Петрович дверь за мной на ключ запер. Я у порога помешкал, послушал, барин, вроде, воду перелил и застонал. Не разобрал, то ли Юрий Петрович сморкался в платок, то ли горько плакал.

- Плакал!? На вид, каков?

- Бледный, скрюченный. Не ходит, шаркает по-стариковски, платочком нос трёт.

- Бог мой! Что ж за напасть?! Намедни бравый да весёлый, а нынче скрутило молодца. Мария Михайловна инфлюэнцей мучается, с муженьком невесть что! Ох, нагулялись голубки до жестокой простуды. Раздосадовались друг на дружку, разругались и заболели в одночасье! – крестясь, мать запричитала. – Богородица, охрани Мишеньку от хворобушки! Пошли родителям скорого выздоровления! Господь, помилосердствуй… – слух уловил тихое поскрипывание. Елизавета отвлеклась от мольбы и остановила слугу, осторожно притворяющего дверь хозяйской комнатушки, - Максим, Максим! Пойди к Юрию Петровичу, может что-нибудь понадобится. Я помолюсь, к маленькому загляну и вернусь к дочке. Доктор приедет, доложи, - махнув платком, она поворотилась к образу и опустилась на колени, едва разместившись в узком пространстве между секретером и платяным шкафом.

Старый лекарь не заставил себя ждать. Это был седой высокий мужчина лет шестидесяти, подтянутый и аккуратный. Не перемолвившись со служанкой, он чинно разделся в передней, захватил сундучок двумя восковыми пальцами и проследовал за Тимофеем. При ходьбе он с усилием опирался на блестящую рукоять длинной трости, безупречно держал спину и не опускал угловатый подбородок, даже когда поднимался по лестнице.

Подсмеиваясь над важным гостем в край фартучка, озорная Дашутка заключила:

- Навроде кол проглотил. Хи-хи, в аккурат кол! Один проглотил, за другой вцепился…

Консультация и лечебные манипуляции длилась более получаса. После Максим проводил лекаря в гостиную, где ожидала Елизавета Алексеевна. Отрекомендовавшись, доктор Штэфф почтительно склонился перед озабоченной хозяйкой и со вниманием выслушал. Ответствовал вежливо, но достаточно сухо. При этом его лицо, испещрённое мелкими веснушками да морщинами, выражало смущение. Прямолинейному пожилому немцу вдруг стало некомильфо беседовать о низменной болезни с родовитой, ещё достаточно приятной дамой. Штэфф старательно подбирал слова, что стоило немалых усилий.

- Мадам, недуг древний. Если настойчиво лечить, соблюдать ограничения в питании и питие, жизнь господина Лермонтова будет вне опасности. Супруге, ребёнку подобное воспаление не грозит.

Последнее было для бабушки-матери важнее важного. Приболевшая дочь и малый внучок занимали все мысли. Не уточняя секретную болезнь, внезапно открывшуюся у зятя, Елизавета Алексеевна предложила доктору вознаграждение за визит. Когда господин Штэфф сообщил, что всё оплачено, любезно пригласила его к завтраку.

Доктор рекомендовал заболевшей Марии не приближаться к сыну несколько дней, дабы инфлюэнца не перекинулась на малыша. Оставаясь в постели, Мария Михайловна постоянно справлялась о Мишутке.

Радетельная бабушка подменила юную мамочку. Она принялась ревностнее контролировать уход за дорогим дитём: проверила насколько тщательно выстирано и отглажено детское бельецо; оценила опрятность няньки и кормилицы; понаблюдала, как Мишенька кушает. Оставив сытенького мальчика под присмотром няни, Елизавета Алексеевна вернулась к дочери с обстоятельным докладом о Михаиле Юрьевиче. Выслушивая, Маша ни словом не обмолвилась о муже. Но частые придыхания, пристальное изучение входной двери выдавали тайное: бедняжка с нетерпением ждёт своего Жоржа.

Пробил полдень. Беседа по-прежнему вращалась круг наиприятнейшей персоны маленького Мишеля, однако возрастающее уныние ощутилось явственней.

Спустя час, мать вынужденно оставила Машу, чтоб распорядиться относительно обеда. Каково же было удивление, когда Елизавета увидела, как по коридору, припадая на правую ногу, ковыляет зять. В первое мгновение тёща обрадовалась: «Слава Богу! Облегчение снизошло. – разглядев дорожное облачение, ужаснулась: – Боже! Неужели собрался куда-то?!» Превозмогая волнительное недоумение, она поспешила нагнать:

- Юрий Петрович! Счастлива: вы в добром здравии.

Он развернулся. Криво улыбаясь, отвёл глаза в сторону. Оперся на край консоли, склонив голову, непривычно сдавленным голосом произнёс:

- Доброго дня, Елизавета Алексеевна. Прошу великодушно простить за вчерашний отвратительный пассаж.

Жалость накатила, а растерянность не ушла.

- Что ж, дело житейское… Право, вы напрасно поднялись так скоро. Доктор приписал Машеньке постельный режим. Смотрю, вы тоже простужены.

Юрий вскинул побагровевшие веки:

- Как она?

- Разве ж вы не пойдёте в спальню? Зайдите к жене, сами всё увидите.

- Простите. Надобно срочно отъехать в имение. Я справлялся, горничная доложила: Мари поправляется. Как вы находите дочь?

- Она ждёт вас. И что за спешка вам ехать? Случилось что-то?

- Слава Богу, не случилось. Но я должен выехать немедля, потому хотел просить вас…

Не позволяя договорить, Елизавета схватила его за руку и потянула, отчаянно уговаривая:

- Ради Бога! Ради сына, умоляю, зайдите к жене. Вы расстались в ссоре. Она захворала. Нельзя вам уезжать! Заклинаю, помиритесь!

Юрий вздохнул, уронив голову. Он неловко отнял и спрятал за спину руку, полыхающую от тёщиных рукопожатий. Двинулся в спальню, тяжело переставляя мягкие яловые сапоги.

Елизавета обмерла, сознавая, с каким усилием даётся мужчине каждый шаг: «Доктор сказал не опасно. А он едва передвигает ноги! Ещё ехать собрался. Не надобно отпускать. Задержать хоть на день…»

Пока она отдавала распоряжения относительно обеда, Юрий Петрович переговорил с женой и спешно покинул дом. Елизавета не успела остановить, лишь увидела в окошко, как он при содействии камердинера буквально заполз в возок.

Однако, как говорится: нет худа без добра. Супруги помирились. Сей факт снял тяжесть с материнской души.

Машенька с восторженной грустью передала подробности нежного расставания с мужем:

- Жорж десять раз повторил: люблю! Право, маменька, более десяти раз! Никогда прежде он не говорил так много. Ручки целовал, до слёз сожалел о вчерашней размолвке. Сокрушался, что необходимо отъехать в Кропотово. Обещал часто писать. Просил, чтоб я не грустила, чтоб поправилась к его возвращению. Ах! – вытянув руки, она откинулась на подушки. – Столько ласковых слов… Право, легко-легко сделалось. Маменька, душечка, сладкого захотелось.

- Вот и славно! Отобедаешь, и сладкого откушаешь.

- Нет, нет! Теперь же сладкого! Теперь же, теперь же…

- Тогда прикажу горячего шоколаду с рогаликом. Рогалики вкусные.

- И непременно взбитых сливок! Я всё-всё съем и скоро выздоровлю!

Елизавета Алексеевна позвонила в колокольчик, отдала распоряжения и принялась оправлять подушки.

- Так будет удобно. Сейчас Дашутка рогалики подогреет. Маша ты не знаешь, зачем Юрий Петрович поехал в Кропотово?

- Ой, не спросила… Должно быть, есть какие-то дела. Как бы не захворала Анна Васильевна, - она перекрестилась. – Пошли, Господи, здоровье свекровушке! Юрий очень спешил. Расцеловал и умчался.

Мать оторопела.

- Умчался?

- Да, да! Оторвался от меня и побежал. У порога, остановился на миг, улыбнулся, послал воздушный поцелуй и скрылся за дверью. Приметила, слеза покатилась по щеке, так уезжать не хотел. Ах, как славно мы расстались. Скорей бы Жорж вернулся!

Елизавета догадалась: зять искусно скрыл от жены своё недомогание. Проникаясь сочувствием, тёща определила для себя, что не станет просвещать дочь, каким предстал перед ней Юрий Петрович прошлой ночью и нынешним днём.

- Супруг любит тебя, Машенька. Уехал по неотложным семейным делам. Наш Юрий Петрович один мужчина на две семьи.

Мария мечтательно улыбнулась.

- Любит, любит… Маменька, ведь Жорж у нас не один! У нас ещё Мишель есть!

- Конечно, конечно, дорогая. Посиди минутку, я проверю, как шоколад готовят, да к Мишеньке загляну…

Не из-за шоколада Елизавета Алексеевна оставила дочку с её элегическими воспоминаниями. Заглянув к внуку, она кликнула к себе порученца:

- Максим, немедля седлай коня. Догони Юрия Петровича. Полагаю, барину предстоят расходы. Вот деньги. Передай с пожеланиями доброго пути да скорого возвращения. Учтиво кланяйся.

- Всё исполню, барыня! Токмо, простите, по какой дороге прикажете догонять?

- Юрий Петрович поехал в Кропотово. Дорога известная. Поторопись. Надеюсь, близь Серпуховской настигнешь. С Богом, Максим!

[1]Фр. О, мадам! Я виноват. Простите!

[2]Фр. Сожалею!

[i]Из свидетельского аттестата штаб лекаря Зеленского (РГВИА ф. 314, оп.1, №8081) поручик Ю.П. Лермонтов «…одержим геморроидальными припадками, страдает часто болью головы и груди, подвержен судорожным припадкам живота, оттого в здоровье своём ненадёжен…»

Глава 6.1 Машенька…Разочарования

Супруг Марии Михайловны отсутствовал уже более месяца. Ветреный февраль притащил в Москву недоспавшее зимнее солнышко и преждевременную оттепель. От Юрия прилетело очередное короткое послание с обещанием скоро вернуться к семье.

- Когда? Когда ж ты приедешь, мой милый друг? – Маша вздыхала, глядя за окошко, где воробьи да синицы чистили пёрышки под струйками ранней капели.

Городские птицы взбудоражились не ко времени, заголосили на разные лады:

- Чики-чик!? Уж Весна, или нет!? Рики-чики? Что слышно? Чики-фьють, чики-фьють! Неужто обманка старухи зимы? И седая злючка отыграется на нас метелями да ледяной порошей! Рики-чики? Что слышно? Где Зима, где Весна? Чики-чики, тучи, тучи! Ой-йой! Солнце скрылось! Прячьтесь все…

К перемене погоды маленький Миша спал беспокойно, даже на руках кормилицы часто плакал. Тогда Мария приходила в детскую, брала сынишку, прижимала к себе и тихо баюкала, напевая:

Ах, вы гули-гулюшки и синички-пташечки,

Вы не пойте песенки, а сожмите клювики да расправьте крылышки.

Вы летите в небушко. Мне сыщите милого, самого желанного,

Для сыночка малого батюшку родимого!

- Ах, Мишенька-Мишель! Мы с тобой скучаем, а наш папенька всё не едет…

С заморозками, февральскими ветрами и обильными снегопадами возвратился в Москву долгожданный Юрий Петрович. С ним прибыли матушка Анна Васильевна и сёстры. За возком кропотовских гостей во двор дома генерала-кавалера Толя, где квартировала госпожа Арсеньева, вкатили полные санки со съестными и прочими деревенскими подарками, предназначенными четырёхмесячному малышу, его маменьке и бабушке Лизе.

Радости не было предела. Лёгкой бабочкой Мария порхала вокруг мужа, совершенно по-детски хвалилась подросшим сынком. Тогда Елизавете Алексеевне подумалось: «Вот Машенька и женою стала, и матерью, а какая, в сущности, ещё девочка!»

Предчувствуя недоверие к сыну, Анна Васильевна в первый же вечер по большому секрету рассказала сватье Елизавете, как тяжело захворала. Юраша в самую пору привёз дорогих снадобий, тем самым избавил её от мучительных геморроидальных приступов.

По чести сказать, Анна Васильевна уж давно слёзно молила всех Святых, чтоб хворобушка перешла на неё, грешную, а дорогому Юрашеньке осталось бы здоровье. И теперь, подспудно оправдывая сына, она оговорила себя, не страшась накликать жуткую болезнь. Елизавета Алексеевна поверила, облегчённо вздохнула, окончательно избавляясь от сомнений, навеянных тревожными снами.

Две недели во втором этаже дома у Красных ворот царила весёлая суета: принимали гостей, молодые выезжали на концерты, в оперу и Собрание. Бабушки нянькались с внуком, иногда отдавали визиты родственникам, знакомым.

Меж тем, по Москве, как и по всей России, отшумела широкая Масленица. С первыми весенними днями опустела просторная квартира, где родился Мишенька. Гости отправились домой в Кропотово. Госпожа Арсеньева с семейством Лермонтовых и многочисленной прислугой поспешила по твёрдой дорожке добраться до своего имения, что в Пензенской губернии.

Март, апрель и май пятнадцатого года выдались с холодными ветрами и ночными заморозками. Даже яркое солнышко не могло подбодрить воцарение тепла. Как изнеженная чародейка в боязни застудить ножки прыгает на носках, весна не касалась мёрзлой земли согревающей поступью. Охала холодными туманами, не будила голосистых пернатых, не танцевала зелёные вальсы под птичий аккомпанемент. Оттого поля, луга долго не прогревались, не пускали на Свет Божий молодую травку да первоцветы. Отодвигались и сроки посевных работ. Крестьяне роптали: с такой весною не сваришь кашу по осени; одна надежда: разумное лето поправит запущенное хлебопашеское дело.

В своё время июнь да июль свершат доброе. К августу народ немного успокоится: год будя, с каким-никаким хлебом.

Разочарования, тревоги не обошли стороной деятельную хозяйку Арсеньевского поместья. Однако случались и приятности. Бесспорно, подрастающий внук – наиглавнейшая отрада. К ней добавилась неожиданная радость: в начале лета старшую сестру навестил Николай Алексеевич, следом пожаловал батюшка Алексей Емельянович.

В семействе Столыпиных с возмужанием мальчиков родные подмечали, что статный плечистый Николай чуть уступает младшему Дмитрию в силе мускулов и громогласности. Для братьев, похожих лицом и характером, как одинаковы только близнецы, эти различия явились сущей безделицей. Отечественные испытания двенадцатого года явили равный героизм сынов Алексея Емельяновича.

Восстанавливая подорванное на фронтах здоровье, Георгиевский кавалер полковник Николай Алексеевич Столыпин провёл более трёх месяцев в имении отца, что под Пензой. В конце мая военный курьер доставил приказ о назначении его командиром в Оренбургский Уланский полк. По пути к новому месту службы Николай намеренно сделал крюк и заехал на три дня в Яковлево.

Как уж повелось у дядьёв, любимая племянница получила поздравления, подарки на рождение первенца, а маленький Мишенька снова воспарил на сильных дедовских руках над головами восхищённых родителей и бабушки, утирающей слёзы умиления.

После семейного застолья брат и сестра уединились в большой гостиной. Обходя просторную залу, бравый полковник не скупился на комплименты домашнему уюту. Залюбовавшись вечнозелёными растениями, он остановил внимание на укромном уголке, где под сенью фикусов, в окружении роз сохранялось кресло покойного хозяина. В строгом молчании помянул Михаила Васильевича.

Душой жалея овдовевшую сестрицу, Николай ко времени вспомнил об эпистолах пензенской родни. Подкрутил ус и с глубоким вздохом удовольствия отвернулся от цветущего розового куста.

- Дивный аромат, Лизонька! С головой окунулся в твоё милое семейство, в радушие доброго дома. С тем вовсе запамятовал доложить: имею депеши для тебя.

- Девочки писали?

- Как же, как же, Натка и Сашуня. Обе расстарались. Уж не стану новости пересказывать. Сёстры куда как красочней описали.

- Прочту непременно. Николушка, расскажи подробнее о батюшке.

Ощущая лёгкое головокружение от выпитого за обедом вина, Николай Алексеевич распахнул домашний сюртук, ослабил галстук и присел на диван подле Елизаветы.

- Отец постарел. Заметно постарел. Полагаю, сердцем войну пережил. Но держится молодцом! Наш Алексей Емельянович выстраивает стратегию жизни без суеты. Прадедом себя величает. Провожая, так говаривал: «Дождусь, Наташа ещё дитёнка принесёт, с Божьей помощью двинусь на Кавказские воды, к Катерине». Старик запланировал ноги помочить, погреть, чтоб меньше скрипели. Так и сказал! Ещё приговорил: «Годик прохожу, новых внучат увижу. Радость бытия – малышей потискать!»

- Батюшка - пример достойный подражания. Николушка, так ли я поняла, Наталья опять беременна?

- Ты не знала!? Да она на сносях! Григорий доложил, пополнение ожидается в июне.

- Ах, славно! Право, не знала. Младшенький Миша совсем ещё кроха, а Натуська вновь понесла. Дай Бог, девочку! Уж давно сестрёнка мечтает о дочке.

- Да! Четыре сына подряд. Шутка ли!? Дедушка Алексей более папаши горд за Наталью, не нахвалится.

Неотвязная печаль напомнила о себе. Елизавета потупилась, приложила голову к братскому плечу и вздохнула.

- Батюшка, должно быть, в обиде на меня. Почти два года не навещала.

- У отца голова светлая. Разумеет твою заботушку. Одна большое хозяйство тянешь. - Николай огляделся, закрыта ли дверь гостиной, и тихо продолжил, - старик сетовал на вашего Юрия, а Машуню жалел. Полагаю, напрасно. Вижу, у молодых всё ладно. Племяшка довольна, счастьем светится. Только совсем после родов не поправилась, как была тростиночка, такой осталась. Грешным делом, воображал Марью Михайловну раздобревшей.

- В кого бы ей раздобреть?

- То верно! Ты у нас вовсе не похожа на бабушку. Хоть под венец! Право, Лизонька, ты бы подумала. В Пензе справлялись о тебе, да и генерал Тихомиров….

Отстранившись, она в смущении прервала брата на полуслове:

- Николушка, умоляю… – помолчала, всматриваясь в родные глаза, и шепнула, – обвенчана. На вечные времена. С одним единственным обвенчана.

Николай Алексеевич порывисто расцеловал руку сестры:

- Прости, Елизавета Алексеевна! – с грустинкой в голосе добавил, – где бы мне отыскать верную жену, как ты Лизонька.

- Что так печально? После войны, сколько девиц без кавалеров. Неужели никто не приглянулся?

- Где уж мне?! Наши жёны - пушки заряжёны!

- Служба, службой, но о себе, Николушка, не забывай. Нельзя бобылём оставаться. Пора заводить семейство. Сынков рожать, чтоб было кому передать славу военную, мудрость житейскую. Чужих сынов воспитываешь, пора бы уж для своих стараться.

Николай Алексеевич обнял сестру.

- Слова отцовские повторяешь, Лизонька. Ей Богу! Вот что значит, кровь родная: одни мысли, одни чувства. Обещаю подумать о семье. И впрямь, откуда не глянь: дед-дедуся! А ребятишек на свет не произвёл.

- Подумай, подумай. Ты поминал, наш батюшка снова на воды собирается. Позапрошлый год съездил, облегчение великое почувствовал.

- Собирается. Просил сохранить в тайне, что по дороге непременно заедет к тебе. Не терпится старику правнука поглядеть.

- Ах, обрадовал, братик! Я печалилась, как оторваться от Мишутки, да отца навестить. И Маша собиралась к дедушке. Каюсь, отговорила. Маленького по жаре за сто вёрст везти, право, немыслимо!

- Не заботьтесь, сам скоро приедет. Сестрёнка, не выдай, что упредил.

- Спаси Бог, родной…

Рано поутру четвёртого июня Николай Алексеевич отъехал в Оренбургскую губернию. Проводив младшего брата, Елизавета написала сёстрам, справилась о здоровье племянников, Наташе пожелала счастливых родин. Ответ из Пензы она получила уже из добрых батюшкиных рук.

Алексей Емельянович путешествовал на добротной карете, сопровождаемой парой гружёных экипажей. Помимо кучеров, повара и камердинера на Кавказ выехали трое верных людей помещика Столыпина, обученных не только банальному услужению, но и защите своего пожилого барина на случай крайней надобности.

Отец расчувствовался, когда великовозрастная дочь выбежала навстречу. Чтоб унять волнение, безотчётно повёл Елизавету к скамеечке, установленной ещё покойным Михаилом Васильевичем.

- Такс, такс. Присядем тут, Лизонька. Дух переведу.

- Плохо вам, батюшка?

Алексей Емельянович отложил шляпу, вздохнул отрадно, ласково погладил дочкину руку, поцеловал и в успокоении прижал к своей груди:

- Не заботься, голубушка. Разве ж может быть плохо рядом с кровинкой да при такой красоте места! Славно у тебя, Лизонька! Дивно обустроено. Давненько я тут не сиживал. Царствие Небесное, устроителю Михаилу…

Набожная вдова перекрестилась и приникла к родному плечу. Отец обнял. Помолчали, поминая.

- Слава Богу, распогодилось. Всё в рост пошло. Весна-то ленилась до последнего. Такс, проезжал мимо твоих полей. Порядок. Бог даст хлебушка, – отстранившись, Алексей Емельянович хитро сощурился: - Такс, такс, молодая бабушка. Чудны дела твои, Господи! Моя Лиза - бабушка…

- Папенька, твоя Лиза пятый десяток разменяла, бабушкой сделалась. Внук Мишенька – свет очей моих.

- Свет очей. Истинно говоришь, внучата – светлый дар! Та-акс, прежде чем правнучка глядеть, испытаю-ка тебя на чувствительность. Вот догадайся с однова, кого на сей раз родила Натуська?

Лизавета улыбнулась, вглядываясь в небесные отцовские глаза.

- Батюшка, Христа ради, не томите…

Старый выдумщик не унимался. Пряча лукавую улыбку в седых усах, хмыкнул, весьма схоже передразнивая интонацию:

- Не томи-ите, батюшка. Сама себя томишь, дочка! Послушай, что сердечко подсказывает, а в моих глазах не ищи. Такс, исходов-то всего два. Говори, Лизавета!

- Неужели, девочку?!

- Ах, умница! – отец обнял и поцеловал её в лоб. – Такс, почуяла, почуяла! Уж мы привыкли: Наталья мужичков рожает. Вот и ты подивилась. Она и сама сто раз повторила: неужели девочка? Вошёл новорожденную поглядеть, Натка дитя голубит, себе удивляется: неужели девочка?

- Рада за Наташу. Охрани их, Богородица! Как назвали?

- Вообрази, чуть было не Маняшей! Как ни благозвучно имя Пречистой, уж не стерпел однообразия. Воспротивился. Гриша поддержал. Посуди сама: у тебя дочка Машенька, у Катюши – Машенька, у Александры – Машенька, у брата вашего Александра тоже Машенька есть! Слава Богу, Наталья уступила мужу, согласилась Аннушкой назвать.

- Куда как славно! Анна Григорьевна. Хорошее имя. Окрестили?

- Окрестили. После крестин выехал с мирной душою. Такс, такс, Лизавета, постановляю: соответствуешь званию бабки. Теперь веди прадеда, показывай внучка! – вдруг сделался серьёзным, - ты писала: Машенька кашляла долгонько. Здорова ли наша певунья?

- Слава Богу, здорова. Нынче маленький капризничает. Машуня сейчас в беседке, в Круглом саду. Караулит Мишеньку. Перед вашим приездом уложила.

- Та-акс, мой золотой изволит спать на свежем воздушке. Тревожить не станем. Ты писала спокойный мужичок. Отчего же капризничает?

- Бывает, к непогоде расстраивается. Теперь, должно быть, зубками мается. Дёсенки смотрела, набухли, а зубиков ещё не видно. Слюнки пускает, сердечный, ворчит, жалобиться.

- Ничего, ничего… Прадед благословит, зубки и вылезут, как грибки после тёплого дождичка. Уж давненько, по случаю, узнал хороший приговор. Наташины сынки все под тот приговор зубы растили. И Мишеньке Божьей милостью поможет.

- Батюшка, что ж мы сидим на улице!? Добро пожаловать в дом! Отобедать или баньку с дороги? Что прикажете?

- Такс, коли банька готова, в дом не пойду, прежде обмоюсь. Пока Мишутка спит, чинно приготовлюсь к встрече с первым правнуком.

Елизавета Алексеевна отыскала глазами порученца и кивнула. Максим понял хозяйку без слов, поторопился справлять дела.

- Полагаю, скоро можно париться.

- Такс, такс, гляжу, у тебя всё налажено. Молодец, хозяйка! – опираясь на трость, Алексей Емельянович поднялся, - о-ох, засиделся. Пройдёмся, дочка, по парку. Потом уж в баньку, - отец взял Лизу под руку и повёл по дорожке к пруду. – Сла-авно! Парк Михайлов по-прежнему хорош. Лучше только Петровский. Сады, теплицы обихаживаешь?

- Всё сохраняю, как бывало при Михаиле.

- Супруг твой был достойный человек. Редкой души. Возрадовался, когда узнал, что ты нарекла внука Михаилом.

- Машино желание. Я лишь поддержала.

- Такс. Что зятёк? Не противился? Где он, кстати?

- В семье Лермонтовых имя Михаил не чуждое. Юрий не оспаривал, тем ублажил жёнушку. Теперь ушёл в Апалиху к соседям. Любит пешие прогулки, на лошадь не садится, коляску редко берёт, всё пешком обходит.

- Сие похвально. Такс, такс, странно, что верховой ездой пренебрегает. Пешим охотится?

- Вовсе не охотится.

- В прошлом годе гостили у нас, заметил: карты не жалует и не пьёт особо. Тоже добро. Но что-то он должен любить?! Всякому ответственному дворянину должно дело иметь и занятие приятственное.

- Юрий обожает слушать пение Машеньки.

- Та-акс. Слушатель. И только то!? Не мастерит? Не рисует? Не пишет воспитательных мемуаров?

Вздохнув, Елизавета пожала плечами.

- Я не слежу за ним, папенька.

- К хозяйству интерес проявлял? Пытался тебе помогать?

- Слава Богу, справляюсь.

- Э-эх! – Алексей Емельянович нахмурился и ковырнул тростью дорожку, - та-акс, положительный со всех сторон. Обтесанный и непонятный. Уж поздно, конечно, но скажу…, скажу. Стерпи, дочка, стариковские претензии. Такс, сглупила ты, мать! Ох, сглупила. Нельзя было отдавать Машуню этому хлыщу. Не простой человек. Себе на уме ополченец. Пылкая, нежная девочка досталась сухому воспитателю. И не в малом состоянии дело! Деньги – наживное. Этого слушателя, прости Господи, я нутром чую. Не по себе деревце срубил! Ей Богу, не по себе. А ты не воспротивилась. Эх, Лиза, Лиза! Ты же умница. Как не разгадала? На твоём месте костьми бы лёг. Уговорил. Отвлёк дочку, но не отдал бы… - пристукнув тростью, на миг поднял увлажнившиеся глаза к небу и на вздохе посетовал, - о-ох, рано. Рано Михайло Васильевич подвернулся. При живом отце не посмел бы прохиндей увлечь в сети нашу голубку. Гляди, какой прыткий: из госпиталя пошёл гоголем вкруг молоденькой барышни. Воспользовался случаем, обрадовался отсутствию достойных соперников. Пока молодцы-женихи погоняли Бонапартия, он тут как тут, нарисовался: вот он я, ополченец! Влюбил! Намеренно влюбил! Влюбил в себя душу чистую, невинную. До смерти не смирюсь, не прощу вероломства! - высокий, ещё сильный старик в сердцах размахнулся и ударил тростью ближнюю сосну.

От резкого трясения ствол растерял множество золотистых чешуек. Подхваченные ветерком они закрутились, полетели вдоль дорожки. С веток обильно посыпались жёлтые прошлогодние хвоинки. Встрепенувшись, дремавшая сосна швырнула вдогонку драчливому гостю пару ощетинившихся шишек.

Неожиданный древесный звон напугал. Елизавета вздрогнула, обхватила руку, прижалась, целуя могучее отцовское плечо.

- Прости, батюшка! По слабости ввела во грех.

Перебирая дочкины пальцы, Алексей Емельянович смягчился:

- Светлая моя, добрая, Лиза. Душою ты в покойную матушку вышла. Царствие небесное моему незабвенному Ангелу…

Дочь поддержала молитвенным молчанием и осторожно заметила:

- Юрий не обделён состраданием.

Алексей Емельянович хмыкнул:

- Не обделён. За что-то ведь полюбила его Маняша, - мудрые стариковские зеницы вновь поднялись к небу. Горькая слеза покатилась по морщинке и растаяла в густых усах. - Об одном молю, чтоб я ошибся на счёт твоего зятя, чтоб не сбылись дурные догадки.… В прошлом годе ни взглядом, ни словом не укорил внучку за безоглядную любовь. Узрел, голубка наша не надышится мужем.

- Машенька говорила, вы радушно встречали. Благодарю, папенька.

Отец с силой сжал рукоять трости, поднял и краем кулака смахнул новую слезу.

- Ради неё, ради моей кровиночки терпел этого… ополченца, прости Господи!

- Теперь уж сынок у них. Славный малыш.

- Тому рад. Бог свидетель, не видел, а уж люблю Мишутку! Своё, кровное, оно всех любезнее. С тем и приехал.

- Благодарю, батюшка!

Алексей Емельянович остановился. Развернул Елизавету к себе, встряхнул за локти и, нахмурив брови, впился испытующим взглядом:

- Такс, Лизавета! Сию минуту, скажи без утайки! Как на исповеди скажи. Молодые живут мирно? Ополченец не изводит Маняшу? Девочка счастлива?

Елизавета Алексеевна обтёрла платочком мокрые от слёз щёки отца.

- Пока, слава Богу, пожаловаться не могу. Простите, батюшка, понудила вас горевать.

Добрый родитель заключил в объятия дочь и, как бывало в далёком детстве, жалея, погладил по голове.

- И ты не серчай на старого ворчуна. За Маняшу да за маленького Мишутку всякий раз молюсь, – прищурившись, всмотрелся вглубь аллеи.

По дорожке торопился бывший камердинер покойного зятя Михаила.

- Лиза, погляди-ка! Сдаётся, порученец твой бежит.

Приблизившись, Максим поклонился.

- Лисавета Алексеевна, баня готова. Ваше благородие, Алексей Емельянович, пар лёгкий. Проверил. Бориска уж понёс чистое бельё и платье.

- Мой Бориска аккуратный, дело знает. А банька-то скоро настоялась. Такс, Лизавета, ты, никак ждала меня, заранее топить велела? Ах, Николка, всё-таки упредил!

Хозяйка улыбнулась.

- Ждала. Очень ждала, родимый!

Отец с отрадой расцеловал дочкину руку.

- Бальзам на душу, слова твои, Лизонька. Пойду, смою пыль дорожную, обряжусь в чистое, тогда уж правнука потискаю…

Алексей Емельянович погостил пять дней и продолжил неблизкое путешествие на Кавказ.

В первых числах июля Юрий Петрович засобирался в Кропотово. Дела неприбыльного хозяйства тянули к матери. Как знать, он мог вновь намеренно бежать от молодой жены, чтоб тайком поправить шаткое здоровье.

К радости Елизаветы Алексеевны, Маша не загрустила, не заметалась в сомнениях: ехать ей с мужем или не ехать. Провожала без слёз, без истерик. А Жорж, право излишне, старался вразумить её, дескать, не стоит по жаркой погоде с грозами да ливнями мучить дитя дальним переездом. В минуту прощания, вглядевшись в тёплые чайные радужки, Юрий Петрович почувствовал, что Мария вняла увещеваниям и вовсе не рвётся за ним. Молчаливое откровение бархатного взгляда огорчило ревнивого супруга. Теша себя ложной надеждой, Юрий всё же изрёк:

- Умоляю, ma cherie, не плачь, не печалься. Вернусь недели через две. Или это случится чуть позже…

Две недели растянулись в месяц.

В Яковлево регулярно прилетали письма, которые Мария Михайловна принимала радостно, но без прежних бурных восторгов. Отвечала аккуратно, повествуя в основном о сыне.

Тайное нашёптывание прадедушки оказало чудодейство. После приговора у малыша скоренько проклюнулись первые зубки, и настроение улучшилось. Мишель подрастал, становился забавнее, Марии Михайловне скучать не приходилось. Всякий день она примечала в сыночке что-то новое и в мельчайших подробностях описывала матушке. Пока обсуждались приятные новости, Мишутка удивлял ещё чем-нибудь, и восхитительные разговоры длились нескончаемо.

Не изменяя привычке, Елизавета Алексеевна утрами обходила усадьбу, по-прежнему часто заглядывала на погост у Никольской церкви, приносила живые цветы на могилу мужа, тихо проговаривала всё, что заботило и радовало душу.

Однажды, вскоре после Ильина дня…

Поднимаясь на бугор к храму, вдова приметила у мраморного постамента преклонённую женскую фигуру. Холодок пробежал по спине, под сердцем заныло. Когда Елизавета Алексеевна узнала дочку, стало ещё тревожнее:

- Господи, Машенька! В такой-то час на кладбище пришла, - осторожно ступая, она приблизилась. Чтоб не напугать скорбящую, позвала: - Машуня, голубушка…

Тонкий слух распознала родной голос. Мария утёрла слёзы и повернула голову.

- Маменька. Вот зашла к батюшке. Давненько не была, нынче ноги сами принесли.

Не расспрашивая, мать опустилась на колени, бережно разложила на могильном камне душистые шафраны. Уронив руки, несколько минут сидела без движения. Машенька присела рядом, прижалась.

Нежданная встреча на кладбище не давала покою. Отлетели прочие думы, с которыми Елизавета шла к месту упокоения дорого супруга.

«Доченька. Зачем она здесь? Вчера весело играла с Мишенькой, по ковру ползала, с рук не спускала сыночка, а поутру - к батюшке на могилу. Дурное пригрезилось…» - ни о чём другом мать уж не могла думать.

Наконец, Елизавета Алексеевна обратила тревожные глаза на дочь, и под стрелочками изящных бровей встретила любящий взор Михаила. Печальная улыбка едва коснулась бледных губ. Матушка нежно сжала прохладные музыкальные пальчики своей певуньи.

- Как же ты похожа на батюшку.

Мария согласно опустила ресницы, слегка улыбнулась.

- Наш маленький Мишель подрос, взгляд стал смышлёнее. В глазах сыночка угадываю папеньку. Душе утешение и отрада.

- Пойдём, Машуня, – согревая, мать расцеловала утончённую руку, - пальчики захолодели. Роса на траве. Пойдём детка, пойдём к твоему сыночку.

Они помогли друг другу подняться. Держась за руки, медленно пошли к дому. Немного помешкав, Лизавета осторожно спросила:

- Скажи, дочка, отчего поднялась ни свет - ни заря? Дурное пригрезилось?

- Напротив, отрадное. Папенька, родимый приснился. Пришла поклониться, сказать спасибо за добрый совет.

- Надобно было в церковь зайти.

- Помолилась Михаилу Архистратигу, свечу поставила, потом уж к могилке подошла.

- Умница… – она притянула дочкину руку к губам и заключила в ладонях, - Машуня, открой тайную печаль.

- Полагала зайти к тебе. Раз уж встретились, скажу.

Елизавета указала на скамеечку:

- Присядем, милая. Не таись, рассказывай.

- Прежде…. Прости неразумную дочь, матушка! Не смела открыться раньше. Прости, сомневалась, – она достала из-за манжетки платочек и, всхлипнув, утёрла слёзки, - нынче папенька надоумил. Приласкал. Голос родной проник в душу: матушке признайся, матушка поможет…

Ошеломлённая мать едва сдерживалась, чтоб не расплакаться. Дрожащей рукой погладила дочку по плечу и прошептала:

- Папенька сказал истину. Папенька наш добрый Ангел. Говори, детка, что мучает тебя.

- Юрий Петрович множество раз просил, чтоб я поговорила с тобою. Не решалась.

- Не страшись матери. Говори: о чём муж просил тебя, чем я могу помочь?

- Матушка, не могла бы ты выделить моё приданое. Юрий сетовал: стыдно нам всякий раз брать у тебя деньги.

Выдохнув напряжение, Елизавета Алексеевна порывисто расцеловала дочь и добродушно запричитала, - Машуня, не сомневайся! Всё, всё сделаю, как ты пожелаешь! Право, то не причина для слёз! Всё сделаю! Скажи, нет ли ещё тайного?

Мария улыбнулась, качая головой:

- Нет, нет! Более ничего.

- Глупенькая моя, что ж ты сразу не сказала, переживала столько времени, – она подняла глаза к небу и перекрестилась, – благодарю, Мишель, поддержал нашу ласточку.

Вслед за матерью Маша облегчённо вздохнула и осенила себя крестом.

- Царствие Небесное батюшке! Ах, маменька, тяжкий груз с души сняла. В последнем письме Юрий вновь поминал о приданом.

- Скажи, дорогая, как бы ты хотела получить приданое: деньгами или выделить вам землю с крестьянами. Михайловку отдать? Дом новый построите, начнёте сами хозяйствовать, без тёщи, без свекрови. Потребность возникнет - помогу. В том не сомневайся.

- Матушка, Юрий говорил: деньгами было бы лучше.

- Юрий говорил…. Сама-то ты чего хочешь, дочка?

- Мне очень нравится жить у нас в Яковлево. И Мишелю здесь хорошо. Такого парка, как у нас, нет даже у дедушки. Дядюшка Афанасий мечтал выйти в отставку и обустроить своё имение подобным образом. Я люблю наши сады, цветники, папенькой придуманные, папенькой выращенные. Я не хочу уезжать куда-нибудь. Для удовольствия мужа согласна пожить в Москве пару месяцев, посетить Петербург, побывать в гостях у родных, но после хотелось бы возвращаться домой. Матушка, вы не прогоните нас, если отдадите деньги?

Елизавета Алексеевна порывисто прижала дочку к себе.

- Никогда! Слышишь, никогда не прогоню! Это твой дом. Дом всех твоих детей! Деньги выдам. Двадцать пять тысяч достаточно будет?

- О-о, матушка, сумма велика! Велика, велика! Юрий рассчитывал тысяч на пятнадцать.

- Ничего. Когда-то мой батюшка выдал на покупку имения почти сорок. К сожалению, мне не потянуть такой суммы. Двадцать пять осилю.

- Благодарю! Право, Юрий удивится.

- Пусть распоряжается. Он твой супруг, отец Мишеньки. Вот только наличности у нас маловато водится. Одним разом не наберу. В течение года всё должно сложиться даже при жидком урожае. Приедет Юрий, оформлю заёмным письмом, чтоб он не укорял тебя.

Мария расцеловала мать.

Елизавета с отрадой рассмотрела, как в бархатных радужках ожили, заблестели озорные искорки. Вдруг Маша соскочила со скамейки и, не отрываясь от матери, запрыгала на месте. То вырвался наружу ещё не забытый детский восторг. Взлетали ленты, кружевные оборки, платье колыхалось, а горячие ладошки безотчётно сжимали, потрясая, материнские руки.

- Спаси Бог, матушка! Спаси Бог… - зарумянившись от прыганья, она едва перевела дыхание и тут же спохватилась, - ах, матушка, Мишутка, должно быть, проснулся! Побегу к сыночку…

- Беги, детка. С Богом!

Елизавета благословила удаляющуюся дочку и в отдохновении подняла глаза к небу. Утренняя лазурь открыла взору двукрылое снежно-белое облако. Под облачным куполом играючи парили тёмненькие крестики. Мать улыбнулась:

- Ласточки. Твои быструшки, Мишель. И ты со мною, Ангел мой. Наша ласточка, наша доченька бесхитростная, душой чистая. А жена твоя глупая баба. Глупая, ох, глупая! Надобно было сразу вручить приданое. О чём я думала? Ввела молодого человека в недоумение, единственную дочку обидела, обрекла на выслушивание упрёков, на переживания обрекла, вынудила упрашивать родную мать. Стыдно-то как! Ах, одно оправдание: всё так скоро свершилось, я из ума вон! Бог свидетель, неумышленно. Ангел мой, теперь уж всё поправлю. Вернётся Юрий, немедля составим заёмное письмо, чтоб он пребывал в полной уверенности, чтоб не попрекал жёнушку ни единым словом…

После того разговора, супруг Марии Михайловны отсутствовал ещё почти три недели. Машенька в грусть-тоску не впадала, всё время посвящала ненаглядному сыночку. Юрий Петрович прибыл в Яковлево к вечеру двадцатого августа. Заметно посвежевшая, счастливая Мария вышла навстречу с сыном на руках.

- Мишель, посмотри! Посмотри, маленький, кто приехал? Наш папенька приехал! Папенька приехал! Папенька!

Мать приблизила малыша к отцу. Ребёнок насупился ежонком, издал непонятный ворчащий звук, выражающий нежелание идти на руки к какому-то дядьке. Вдруг так резко отворотился, обхватив матушкину шею, что Мария откачнулась. Мишутка зарылся в мягких кружевных оборках пелерины и громко засопел, жадно вдыхая успокаивающий, сладостный, мамочкин дух.

Поглаживая сына, смущённая Мария коснулась губами щеки и шепнула мужу:

- Не сердись, Жорж, умоляю. Мишель отвык немного. Сейчас, сейчас вспомнит тебя, - она обратилась к сынишке, нежно целуя его головку: – Мишутка, Мишель! Посмотри, милый, твой родимый папенька приехал. Посмотри, дорогой, не прячься.

Юрий Петрович отметил про себя цветущий вид жены, обнял и расцеловал, приговаривая:

- Мари, tu es charmante[1]! Поправилась. Это идёт тебе, - наигранно изобразил ревность, вопрошая: – Ma cherie, полагаю, ты вовсе не скучала?

- Жорж, мы очень, очень скучали. Грустили без тебя, капризничали, зубки растили. Право, друг мой, я писала…

Не отрывая головы от материнского плеча, Мишенька надул губки, нахмурил тёмненькие бровки. Таясь, выглянул и принялся внимательно наблюдать, как странный дядька, одаривая комплиментами, приласкал матушку. С напряжённой серьёзностью мальчик долго изучал приятные мужские черты и уже находил их знакомыми. Вслушиваясь в негромкий баритональный голос, он вспоминал что-то, особо примечая благожелательность своей дорогой Маши. Наконец, уговоры матери, её открытое расположение пробудили в сыне ощущение кровного родства. Мишутка поднял головку, ещё раз критически оглядел Юрия Петровича, несмело протянул ручку и тёплым пальчиком коснулся щеки ровно в той безопасной точке, куда пришёлся матушкин поцелуй.

Прикрыв глаза от удовольствия, растроганный отец насладился лаской, бережно придержал и поцеловал маленькую ладошку.

- Здравствуй, сынок! Здравствуй, Мишенька!

Мальчик улыбнулся, не отнимая ручки.

Мария Михайловна, не дыша, наблюдала эту сцену. Как любящая мать, она примечала в своём чаде малейшие признаки перемены настроения. Вот бровки поплыли к переносице, Мишель насторожился. Ещё четверть минутки, малыш заворчит и, похныкивая, отнимет ручку у отца. Опережая капризное расстройство сына и недовольство мужа, чуткая мамочка подала знак стоящей поодаль няньке.

- Вот и славно! Мишенька узнал папеньку. Матрёша, возьми Михаила Юрьевича! Малышу пора полдничать.

Подоспевшая няня приняла ребёнка. Устремив всё внимание на мужа, Мария повела его в дом.

На следующий день за завтраком Елизавета Алексеевна приятно удивила зятя. Как и предполагала Мария Михайловна, супруг не ожидал столь крупной суммы, однако достойно сдержал эмоции и с почтением принял приглашение тёщи немедля выехать в Чембар для оформления фиктивного займа.

Документ гласил: Корпуса капитан Лермонтов Юрий Петрович ссудил госпоже Арсеньевой двадцать пять тысяч рублей ассигнациями. Госпожа Арсеньева обязуется сполна возвратить указанную сумму в течение года[i]

К чему столь хитроумная операция? В те давние времена дворяне повсеместно прибегали к оформлению подобных писем. То было своего рода официальным обязательством, составлялось без особых хлопот и давало полную уверенность стороне, ожидающей уплаты, что деньги будут выплачены доброй волей аккуратного заёмщика, или же по принудительному решению суда. Юрия Петровича ничуть не удивила эта форма, а в какой-то мере даже польстила. Ведь в глазах словоохотливого чембарского стряпчего, который не мог знать подоплёку, огромная сумма предоставленного займа явно повышала статус зятя уважаемой госпожи Арсеньевой.

Впрочем, не суть важно, кто и что подумал. Дело свершилось. По разумению Елизаветы Алексеевны, теперь у Юрия отсутствовал повод для упрёков в адрес юной жёнушки. Матери сие было весомее чьих-либо мнений и амбиций.

[1] Фр. Ты очаровательна!

[i] Заёмное письмо Е.А. Арсеньевой. Опубликовано В. Мануйловым в издании Литературное наследство. Т.45-46. - М., 1948. – 630 с.

Глава 6.2 Машенька…Разочарования

Молодые Лермонтовы продолжали жить одной семьёй с тёщей, не считающей мелочных расходов. На свои нужды Юрий Петрович периодически получал крупные суммы, что позволило вывести жену и сына в Москву на весь предстоящий сезон. Провожая, Елизавета Алексеевна просила дочь восьмого сентября непременно посетить могилу Франца Ивановича, заказать поминальный молебен да передать пожертвование дьячку Духовой церкви. Сама матушка устремилась в сторону Пензы, чтоб навестить родных, поздравить сестрицу Наталью с рождением долгожданной доченьки.

В отцовском имении Елизавете посчастливилось застать брата Афанасия. За время длительного отпуска он поправил здоровье и рвался возобновить службу в Петербурге. Утренним часом в день отъезда Алексей Емельянович намеренно оставил трость в столовой, стараясь держаться прямо и не хромать, чинно вывел собравшегося в дорогу гвардейского капитана на парадное крыльцо белокаменного особняка. Елизавета Алексеевна вышла следом. Кутаясь в шаль, она остановилась у одной из колонн.

Седовласый глава семейства любовно оглядел младшего из сынов, приобнял:

- Та-акс, мундир сидит отменно. Ладони отрадно чуять твердыню в сыновних плечах! - неожиданно заговорил тише, советуя подать в отставку, - Афанасий, сынок, ты славно послужил. Довольно изматывать военными заботами подраненный организм. Возвращайся к мирным делам. Бери в руки имение, хозяйствуй, заводи семью.

Бравый гвардеец улыбался, приклоняясь к родительскому плечу.

- Надобно ещё годик послужить. Лады, батюшка! Следующей осенью отставником предстану пред ваши очи. И жениться обещаю. Пока служу Отечеству, вы невесту мне подыщите. Помоложе да покраше. Характером, непременно, как наша Лиза!

- Ах, милый ты мой! Молодых да пригожих у нас пруд пруди, а насчёт характера, ты уж сам выбирай. От сих хлопот, будь добр, уволь старика…

За внешней весёлостью и бравадой сестра рассмотрела в глазах Афанасия затаённую грусть, причина которой ей была доподлинно известна: Верещагина Елизавета Аркадьевна, в девичестве Анненкова. Давняя нежная привязанность, какая так и осталась безответной.

Когда брат обратился с прощальными объятиями, Лиза шепнула на дорожку тайное пожелание:

- Афонюшка, побереги себя. И мадам Верещагину не терзай любовью. Отпусти с Богом из сердца.

Смущённый сестринской прямотой, братец вздохнул полной грудью и, качнув головою, тихо ответствовал:

- Догадалась. Ты догадалась, зачем еду в столицу. Я должен хотя бы издали увидеть её. Желаю воочию убедиться: Елизавета Аркадьевна счастлива в браке. Более мне ничего не надобно. Слишком люблю, чтоб нанести хоть малый урон репутации.

На том брат и сестра расстались.

К Рождеству барыня Арсеньева вернулась домой и провела в Яковлево скорбные новогодние дни.

К Крещению Елизавета Алексеевна засобиралась в Первопрестольную, соскучилась по своим кровинкам: Машуне и Мишутке. Ко всему прочему, в сердце проросла ревностная колючка: «Как же так? Сестрицы зятя видят внука. Сватья Анна Васильевна побывала в Москве, понянчилась с моим золотым. Я тоже родная бабушка, и не должна надолго лишаться того удовольствия…»

Радость встречи с маленьким Мишей омрачила болезнь его матушки.

Повторилась прошлогодняя история: Мария Михайловна в компании с мужем подхватила инфлюэнцу. Заболел и малыш. К счастью, Мишу ещё не отняли от груди, молоко кормилицы придало мальчику сил перебороть простуду. Весьма скоро оправился и Юрий Петрович, к приезду тёщи недомогания совершенно отступили без каких-либо осложнений. Болезнь не оставила в покое Марию. Сильнее прежнего зараза вцепилась в организм молодой мамочки и принялась безжалостно изводить кашлем. Лишь к концу зимы бедняжка почувствовала значительное облегчение, что дало возможность выехать в Яковлево.

По дороге, Елизавета Алексеевна традиционно остановилась в родном поместье покойного Михаила Васильевича. Дочь с внуком остались при ней. Зять отъехал на пару дней, чтоб проводить сестёр в Кропотово, повидаться с матерью и проверить дела имения.

В ту пору в Васильевском хозяйничали тётушки Варвара и Мария. Куда как ласково они встретили дорогую сноху и племянницу с маленьким внучком. В первый вечер простодушные вопросы нескончаемо чередовались с любезными ответами, Елизавета засиделась с золовками. Она аккуратно передала поклоны от всей московской родни, обстоятельно пересказала новости. Распрощавшись с сёстрами, по обыкновению проверила спящего Мишутку.

Проходя мимо юношеской спальни Михаила Васильевича, Елизавета остановилась. Привлёк внимание слабый отсвет из-под неплотно закрытой двери, насторожили тихие рыдания. Сердце заныло. Она заглянула в комнату. Дрожащий ореол единственной свечи обозначал хрупкую фигуру. Маша сидела на полу, у сундука. Жалобное бормотание перемежалось всхлипываниями. Разволновавшаяся мать уж было подалась к дочке, но внезапно слух различил сожаление, буквально парализовавшее волю.

- Ах, папенька, родимый, поздно поняла! Поздно поняла, поздно…

Оцепенение длилось невесть сколько. Всхлипывание. Вздохи. Жалобы. Елизавета Алексеевна едва не разрыдалась. Закусив губы, зажавши рот, с трудом переставляя ноги, она прошла и опустилась на колени рядом с дочерью. Скрепилась. Огладила вздрагивающие плечики, потянула к себе, стараясь оторвать от отцовского сундука.

- Деточка, родная! Что ж ты одна-одинёшенька да в горючих слезах. Скажи, душа моя, о чём печалишься?

Мария подняла голову и с растерянной поспешностью утёрлась.

- Ничего, ничего, маменька. Зашла в батюшкину комнату. Зашла. Вспомнилось. Пожалобилась…. Поздно поняла, поняла, …как же плохо тебе без папеньки.

Слабо веря сбивчивым объяснениям, Елизавета сглотнула подступивший комок:

- На всё Божья воля, голубушка. Подымайся, милая, не надобно на полу сидеть, - они присели на крышку сундука. Обнялись. Мать продолжила уговаривать: - С папенькой счастливо жили более пятнадцати лет. Сестрица, твоя тётя Катерина, и того счастья не имела. Овдовела, не проживши с мужем десяти годков. Право, Машуня, нет причин о нас убиваться. Надобно себя беречь. Надобно о сыночке думать, по-пустому не расстраиваться. Не приведи, Господь, воротится кашель…

С того памятного вечера в Васильевском Елизавета Алексеевна не раз примечала задумчивое состояние дочери. Со временем это сделалось очевидным и для мужа. Порой Мария Михайловна отрешённо умолкала даже при гостях.

Наедине с женой Юрий Петрович пытался демонстрировать дар воспитательского убеждения, настоятельно советовал оставить меланхолию, бросающую тень на супружеские отношения и подрывающую здоровье. Всякий раз Маша покорно выслушивала, виновато улыбалась, сердечно благодарила за заботу, оправдывалась и неизменно переводила разговор на сына.

Но всякому терпению бывает предел.

Однажды, после назидательного выговора она не стала расточать любезности. Прерывисто вздохнув, вдруг заявила:

- Ах, Жорж. Право, веселиться не нахожу причины, но чувствую себя хорошо. Прошу, Бога ради, не требуй от меня здесь, в родном доме, светской театральщины.

Удивившись, он вспыхнул подобно фитилю и пошёл вышагивать, как на плацу.

- Не понимаю! Я решительно не понимаю, Мари! Что так переменило вас, сударыня? – багровея от раздражения, Юрий остановился, зажал в кулаке край обшлага, вытянулся в струну, покачиваясь с пятки на носок, высоко задрал подбородок и продолжил более спокойным тоном. - В Москве вы впадали в иную крайность. Вам вечно недоставало моего внимания. Мари, ты будто даже ревновала?! Не раз со слезами умоляла быть ласковей или хотя бы поговорить с тобою. И что?! Бог свидетель, я стремился угодить! Вместо поощрения ты, дорогая, вешаешь на меня ярлык лицедея. Решительно не понимаю. Мари! Не понимаю вас, Мари! - он беспомощно развёл руки. Постоял в ожидании и удалился, явно уязвлённый молчанием жены.

Безучастно наблюдая, как массивная дверь захлопывается за Юрием, Маша поднялась, зачем-то подошла и осторожно тронула витую ручку.

- Стремился угодить. Угодить. … Поздно. Поздно я поняла, что ты лишь стремился угодить…

Ранней весной молодая барыня ещё подкашливала. Хотя с приходом тепла рецидивов болезни не случалось, состояние Марьи Михайловны нельзя было назвать вполне здоровым, а внешний вид цветущим. К тому ж во всём, что она делала, чувствовалось некое добровольное принуждение. С каждым месяцем Маша больше напоминала медленно отцветающую розу, какая до предела раскрыла миру свой бутон и, отяготившись благоуханием, в безмолвной жажде отдохновения избавляется от шелковистых лепестков.

В мае Мария к удовольствию матушки и супруга вспомнила детское увлечение травником. С присущей аккуратностью она принялась собирать, сушить первоцветы да составлять лекарственные сборы. Однако, и это занятие утратило радостную заинтересованность, превратившись, скорее, в обязанность, которую юная мать возложила на себя ради драгоценного сыночка.

И вот, сады сбросили бело-розовые покрывала. Отцвела сирень. С весною из просторного светлого дома над прудом безвозвратно отлетела девичья лёгкость и беспечность.

Елизавета Алексеевна видела: с дочкой что-то происходит, но не докучала расспросами, а себя уговаривала: «К чему накликиваю дурное? Слишком пристрастна к Машуне. Всё что-то выискиваю. Моя девочка просто повзрослела, осознала ответственность, задумывается о будущности Мишеля. Сынок здоров, слава Богу. Муж уезжал, да скоро вернулся с подарками. Любезен по-прежнему. О чём же Машуне печалиться? … Быть может, всё же есть о чём…»

Правду говорят, материнское сердце не обмануть, ничто от него не утаить. И Елизавета постепенно разглядела грусть-тоску, поселившуюся в бархатных глазах, какие сияли теперь лишь при виде полуторагодовалого сына. Иногда Маша и на дитя смотрела с жалостью, будто знала о нём что-то тайное, что-то неизменно трагичное.

Всякий день Мария Михайловна брала Мишутку на руки, усаживалась с ним за фортепиано, подолгу играла тихие мелодии и пела. Когда мамочка музицировала, бойкий, непоседливый мальчик преображался удивительным образом. Прижавшись русоволосой головкой к родной груди, Мишель мог бесконечно долго не совершать движений, а его пухлый ротик едва шевелился. Должно быть, взаимный склад и согласие звуков завораживали маленького человечка. Нежность переполняла юную душу и сочилась светлыми каплями из глубоких очей.

Елизавета Алексеевна не могла спокойно созерцать сии трогательные картины. Она уходила в кабинет, где плакала, делясь безрадостными предчувствиями с незабвенным Михаилом, и молила Небеса послать дочери здоровья.

***

Порой мы терзаемся, напрасно суетимся, сетуем на беды, не понимая, вспоможение уж послано, оно в нас самих и всегда было с нами. Когда же прозрение наступает, мы удивляемся, восклицая: чудо!

Поутру, в один из дней последней седмицы июля, после очередного посещения Никольской церкви Мария призвала матушкиного порученца и сообщила, что желает покататься на лодке. То случилось впервые за текущее лето.

Молодая барыня намеревалась кататься с сыном, и Максим Иванович озаботился:

- Марья Михайловна, солнышко печёт. Чего с зонтиком-то маяться, прикажите шатёр приладить.

Она согласилась.

- Пожалуй, шатёр будет кстати. Мишутка постоянно стягивает капорочек. Много времени займёт сделать шатёр?

- Скоренько управлюсь. Окрашенные жерди уж давно готовые, в сарае лежат, токмо закрепить. А материю натянуть – пустяшное дело.

- Максим Иванович, похлопочите. Нынче перед обедом. Да, да! Перед обедом надобно быть на пруду.

Старательный прислужник почтительно заверил:

- Сработаю, не сомневайтесь, барыня.

Его не удивила просьба Марии Михайловны: она с детства любила воду и катание на лодке. Озадачило уточнение: нынче перед обедом. Занимаясь устройством шатра, Максим размышлял над словами хозяйской дочки. В итоге зародилась догадка, подтвердившаяся через час. Мария пришла на пруд с охапкой полевых ромашек.

Нынешним летом суета у купальни случилась впервые и привлекла внимание Юрия Петровича, прохаживающегося под сенью лип. Меж тем, Мария приняла от няни восторженного сына и усадила к себе на колени.

Отец подошёл и приветливо обратился к семейству:

- Je n`ai pas pense vous voir[1]! О-о! Мишель опять помогал маменьке собирать лекарственные травы. Нынче вы набрали целый ворох полезной ромашки, – он деловито попробовал на прочность опору шатра и поинтересовался: - Мa cherie, что вдруг тебе вздумалось в такое пекло на лодке кататься?

Мария с улыбкой поцеловала макушку сына и спокойно ответила:

- Вообрази, именно сегодня нам вдруг очень захотелось.

Словно бы соглашаясь, Мишутка запрокинул головку, прижал ладошку к щеке матери, прикрыл длинные чёрные ресницы и, потянувшись губами к её подбородку, прошептал:

- Мама-ма-ма. Мамася.

В умилении Мария расцеловала сыночка.

- Солнышко моё, сейчас, сейчас мы поплывём на лодочке. Помаши папеньке.

Не отрываясь от своей дорогой, мальчик глянул на отца, протянул ручку в его сторону, улыбаясь, лишь растопырил пальчики и тут же продолжил ласкаться к матушке. Она улыбалась в ответ и тихонько просила помахать ещё.

Созерцая жену и сына, отец на всякий случай уточнил:

- Мари, ты хорошо себя чувствуешь?

- Благодарю, хорошо.

- Если желаешь, я могу сесть на вёсла и покатать вас.

- Жорж, ты не любишь править лодкой. И не стоит себя утруждать, – она вновь обратилась к сыночку, поцеловала, – помаши папеньке, родной.

- Я не в восторге от сидения в лодке. По мне здоровее не сидеть, а ходить.

- Мы уж находились и набегались с утра. Пожалуйста, сынок, помаши папеньке.

Юрий досадливо посоветовал:

- Мари, оставь ребёнка в покое! Не уговаривай. Наш Мишель желает показать, как он любит тебя. И Бог с ним!

Она немного смутилась:

- Право, Мишутка и тебя очень любит. Жорж, погуляй по нижней аллейке, посмотри на нас. Полагаю, малышу будет интересно узнать тебя издали. Ты помашешь рукой, и Мишель непременно, непременно ответит.

Ощущая себя не у дел, Юрий Петрович отступил. Он обиделся. Будь они одни, вновь высказал бы жене неудовольствие. Но на руках у Мари сидел сын, рядом хлопотал тёщин порученец, на мостках стояли нянька и гувернантка. Юрий не позволял себе при посторонних упрекать жену, потому смолчал. Нервно перебирая полусогнутыми пальцами по гладкокрашеным перилам, он дождался, пока лодка отчалила, галантно помог няне отвести детскую колясочку в беседку, перемолвился с гувернанткой, оттого немного успокоился и медленно пошёл вдоль берега.

Облегчённо вздохнув, Мария Михайловна принялась бережно собирать рассыпанные ромашки в букет. Складывая цветы, она с тихим придыханием беседовала с сыном.

- Смотри, дорогой, это хамомилла, - подавая маленькую пушистую веточку, увенчанную крупным цветком, мать заглянула в довольное загорелое личико: – Возьми, пожалуйста, Мишель. Это хамомилла. Право, мудрёное название?

Малыш будто понял, о чём речь, и согласно качнул головкой.

Глубоко вдыхая пряный ромашковый аромат, Мария, скользнула взглядом по дрожащей поверхности воды, по кустам и деревьям, росшим вдоль берега, и вгляделась в высокое голубое небо: «С нашей последней встречи здесь ничего не изменилось. Вокруг также красиво. Только глаз твоих я не вижу. Не вижу чистых, изумрудных глаз.… Ах, как хорошо было с тобою…» Она блаженно прикрыла ресницы, прижала губы к мягким волосикам сына и продолжила нашёптывать:

- Запомни, родной, эти цветы называют романовым цветом. Романом или просто ромашками.

Мишутка вертел лёгкую веточку, сосредоточенно рассматривал белоснежные лепестки, трогал указательным пальчиком солнечную серединку и гладил ладошкой нежные, зелёные листики-хвоинки.

- Нравятся цветики-ромашки?

Ребёнок поднял на мать не по возрасту осмысленный взор и, указывая на цветок, улыбнулся:

- Тики, мама, тики! Тики-тики, мама!

- Ах, милый! – снова поцеловала его макушку. – Умничка моя, сыночек! Это тики-цветики! Посмотри, какие цветики чудесные. Похожи на крохотные деревца. На сосёнки. Цветики ромашки иногда называют сосинками. Пахнут сосинки яблочком, вернее яблоневой палочкой, плодоножкой.

Мария запрокинула голову, но это не помогло шёлковым ресницам удержать слёзную влагу. Горькое сожаление просочилось сквозь лёгкую преграду и побежало по горячим щекам.

Максим Иванович перестал грести, сложил вёсла. Снял картуз и в ожидании устремил добрый, отцовский взгляд на барыню: «Святый Бог! Плачет пичужечка. Аки утешить тебя, сердешная! Что ж сказать-то? И слова не находятся. И не смею…»

Сквозь слёзы она не могла видеть его глаза, душою приняла искреннее сочувствие преданного человека и благодарно кивнула. Далее, Мария Михайловна свершила то, о чём догадывался неглупый порученец. Прижимая к себе сына, она осторожно опустила на воду цветы и, не утирая слёз, молитвенно перекрестилась. Поминальное молчание длилось несколько минут, даже малыш затих с ромашкой в руке, будто вслушивался в скорбное напряжение родного сердца.

Наконец, Мария глубоко вздохнула:

- Вот и всё. … Спаси Бог, дядечка Максим, – она промокнула мокрые глаза. – Полагаю, можем возвращаться.

Сопереживая, Максим Иванович натужно удерживал глазную влагу. Услышав от Машеньки тёплое, почти семейное обращение, не совладал с собою и пустил на волю скупую мужицкую слезу. Застеснявшись, он бесцельно завертел головой и на берегу заметил Юрия Петровича, машущего платком, обрадовался. Нашёлся повод заговорить с Машей, дабы отвлечь её от печальных воспоминаний.

- Мария Михайловна! Посмотрите: Юрий Петрович у сосен. Барин машет вам.

Не отрывая глаз от цветов, разбредающихся по воде, Маша отрешённо произнесла:

- Сосны, сосны. … Сосны похожи на великанские ромашки с нераспустившимися соцветиями. Ромашки цветут всё лето, даже в сентябре. Сосны, напротив, цветут недолго, - она перевела тягучий взгляд на мужа, слабо взмахнула платком и, целуя сынишку, показала ему отца: – Мишель, вон твой папенька, помаши ручкой, а то папа посетует, что мы мало любим его. Прошу тебя, родной, помаши!

Мальчик разглядел отца, взвизгнул от радости и принялся махать ромашкой.

- Папа-па, тики! Папа, тики, папа-па…

Тем временем, завершив дела, Елизавета Алексеевна пришла на купальню, чтоб увидеть, как её дорогие катаются на лодочке. Всё было чудесно: Машенька махала платочком, Мишутка смеялся, на воде качались белые ромашки…

- Ромашки!? Зачем!? Зачем Маша бросила цветы в воду? Неужели…

Объяснение возникло ниоткуда и напугало до холодной испарины.

Мать взяла себя в руки, скрыла взволнованность и притворилась, что не заметила цветы на пруду. Даже вечером, после ливня и мимолётной грозы, когда Юрий вышел, Елизавета воздержалась от расспросов.

На следующий день Юрий Петрович вознамерился нанести визит соседям. Он вежливо предложил жене поехать, она также вежливо отказалась.

Проводив супруга, Мария привела сыночка к любимому фортепиано. Четверть часа упражнений, и пальчики уверенно заплясали по клавишам в ритме вальса. Вихревая мелодия вырвалась из растворённых окон, заворожила звучащим проникновеньем отдалённые уголки парка, отвлекла от невесёлых размышлений блуждающую меж сосен Елизавету Алексеевну. Матушка с отрадой восприняла звуки музыки, кротко возблагодарила Богородицу за хорошее настроение дочери и поспешила в дом, срезав по пути несколько веток кроваво-красной да жёлто-оранжевой даурской лилии.

Разгуливая по комнатам и коридорам, подзабытый жизнерадостный вальс колыхал ажурную кисею на окнах, заигрывал с прислугой, вынуждая пританцовывать хлопотавших девиц.

Елизавета осторожно прошла в гостиную. Глазастый Мишутка поворотил головку вслед за матушкой, указал пальчиком на яркий букет в руках бабушки, прихлопнул в ладоши и засмеялся:

- Тики! Мама, тики-тики, мама… – малыш весело посматривал на мать, покачивал головкой в такт мелодии и нахваливал цветы: - А-а-а, тики-тики! Мама-а-а, тики-тики!

Мария Михайловна виртуозно исполнила каденцию, поцеловала сыночка в макушку и с улыбкой заметила:

- Матушка, не сказала вчера, наш Мишель придумал новое слово!

Бабушка положила цветы на крышку инструмента и погладила внука по головке.

- Мой золотой мальчик! Что же ты придумал?

- Мишель только что повторил: тики.

- Тики-тики? - Елизавета озорно прищурилась, коснулась маленького носика и спросила: – Что такое тики, Мишель?

Разумный удивился бабушкиной непонятливости, приподнял бровки, глазки округлил и, широко улыбаясь, указал на цветы:

- Тики, баба! А-а-а, тики-тики!

Мария добродушно пояснила:

- Маменька, Мишель говорит тебе: какие, красивые цветы ты принесла.

В умилении Елизавета Алексеевна поцеловала Мишуткину ладошку.

- У кого же ты перенял?

- Вчера на пруду я назвала ромашки цветиками. Полагаю, именование понравилось. Выговорить пока сложно, а часть слова запомнилось легко. Мишель осознанно называет цветы тики. Право, матушка, «тики» звучит мило!

В подтверждение мамочкиных слов малыш закивал головкой и запел:

- Мила! Тики-тики, мила! Мама мила! – потянулся к цветам.

Бабушка взяла внука:

- Душа моя, надобно цветики поставить в водичку, чтоб они не завяли и покрасовались для вас с мамочкой.

Она позвонила в колокольчик и велела горничной принести вазу с водой.

Мальчик с силой упёрся уже крепкой ладошкой в бабушкину грудь и настойчиво тянулся к цветам.

- Дай, баба! Дай тики!

Сердобольная бабка Лиза уж готова была уступить капризу, но Мария твёрдо возразила:

- Нет, нет! Мама, не позволяйте трогать лилии! Лилии пачкаются пыльцой. Не дай Бог, у Мишутки снова пятна пойдут.

- Ох, правда! Какая же я глупая, принесла букет, раздражила дитё.

Молодая мамочка вздохнула:

- Ничего, ничего! Иди ко мне, милый. Сейчас мы успокоимся, – она поцеловала, разгладила волосики, с нежностью заглянула в мокрые от слёз глазки: - Мишель, Мишутка! Послушай, родной! Сейчас мы пойдём в сад, сорвём тебе цветики-ромашки, - призывая открытой ладонью мать, повторила: – пойдём в сад и бабушку позовём. Иди с нами, баба! Иди с нами в сад!

Елизавета Алексеевна, сокрушалась:

- Вот натворила, дурная бабка! Маша, позволь, понесу, Мишель тяжёленький.

Дочь отрицательно покачала головой, и, продолжая отвлекать расстроенного сына тихим уговором, направилась к выходу.

- Не плачь, маленький! Сейчас, сейчас мы найдём цветики-ромашки. Ромашка – полезный, чистый цветок, а лилии запачкают твои ручки, оставим их в вазе, пусть красуются! Мы станем на них глазками смотреть и радоваться. Сорвём цветики-ромашки…

Всхлипывая, Мишенька слушал мать. Когда уразумел, что его уносят прочь от вожделенных лилий, вытянул ручку и помахал цветам:

- Ли! Ли-ли тики-тики! – обречённо вздыхая, потёр кулачком мокрые глаза, пожаловался. - Мама, гази моки. Гази…

- Не нужно, милый, не три глазки. - Маша снова поцеловала сыночка. - Сейчас мы найдём ромашки! Послушай, в цветиках - ромашках, в самой серединке, живут маленькие-маленькие солнышки. Солнышки высушат твои слезки, и настроение сразу улучшится.

Елизавета Алексеевна шла следом и потихоньку ворчала:

- Ах, глупая! Пришла. Помешала, до слёз дитё довела. Дурная, дурная бабка…

Маша оглянулась и с улыбкой заметила:

- Маменька вы не ругайте себя при Мишутке. Мы хорошо слышим и пытаемся повторить.

Бабушка спохватилась, охнула, прижала руку сначала к губам, потом к груди и согласно кивнула дочери:

- Машуня, прости, Христа ради, помешала. Ты так хорошо играла! Мишутка слушал. А я пришла и…

- Нет, маменька, вы нам не помешали, совсем наоборот. Погода нынче хорошая, дождя не предвидится, мы вместе замечательно погуляем. Наш малыш любит солнышко, любит ромашки.

Через пару минут довольный малыш сидел в новой просторной колясочке и перебирал белоснежные ромашковые лепестки. Радуясь на успокоенного ребёнка, мать и дочь покатили плетёную тележку по аллейке.

- Мама, баба, тики-тики! Тики-тики, мама-а…

- Играй, играй, милый. Машуня, сейчас вспомнилось, ты в этом возрасте все цветы называла «рози».

- Так сложно? От кого научилась, от тебя или от папеньки?

- Батюшка показал тебе розы. У тебя легко получалось выговаривать эр. Все удивлялись, что ты не картавила. Ты сразу подхватила «роси», и очень скоро начала чисто говорить «рози». Только после двух лет стараниями нашего папеньки ты запомнила: у каждого цветка - своё имя. - Елизавета украдкой смахнула слезу и задумалась.

Проходя мимо высоких розовых кустов, Мария тронула распустившиеся бутоны.

- Батюшка, батюшка. Всё его руками взлелеяно. Шестой год мы в сиротстве. Шестой год сады цветут без заботливого родителя.

Горькое сожаление вывело из задумчивости. Мать остановилась. Что-то глубинное освободилось на выдохе и всколыхнуло степенную женщину. Она схватила дочкину руку. Пожимая тонкое запястье, с мольбой заглянула в глаза и зашептала:

- Шестой год?! Ты сказала: шестой год мы в сиротстве? Нет, детка, нет! Не расставалась с любезным мужем, с твоим батюшкой. Ни дня не жила без Михаила Васильевича, – она на мгновенье зажмурила глаза, блаженно улыбнулась, тут же распахнула мокрые ресницы и, восторженно продолжила - твой папенька рядом с нами, детка! Каждый Божий день с ним просыпаюсь, с ним засыпаю. Вообрази, и сейчас наш дорогой, наш единственный подле нас. Чувствую. Его сады, его любимые ласточки, вот эти розы неразлучны с ним! Он весь в них, он живёт здесь! – внезапно всё закружилось, поплыло перед глазами. Елизавета Алексеевна покачнулась, опустила голову, чтоб сохранить равновесие переступила, коснулась пальцами виска и опустила ладонь на сердце: - И здесь живёт мой Мишель…

Слёзы восхищения наполняли бархатные глаза. Ошеломлённая Мария внимала исповедальному порыву. Она поддержала покачнувшуюся мать.

- Обопрись, обопрись на меня, родная.

Глубоко вздыхая, Елизавета сбила нервное возбуждение, справилась с головокружением.

- Ничего, Машуня, ничего…

Рука об руку они покатили колясочку с дремлющим Мишуткой по дорожке. Выдержав паузу, Маша осторожно спросила:

- Матушка, отчего прежде ты не говорила со мною столь откровенно?

- Прости, девочка моя. Сначала считала тебя маленькой, боялась расстроить, напугать. После твоего замужества, казалось, мои чувства не важны тебе. Нынче само собой получилось.

- Ко времени получилось. Маменька, ощущаю похожее. Так явственно, что уж засомневалась в себе. Право, в одночасье устрашилась: не с ума ли схожу.

- Господь с тобою! Машуня, детка, ты чувствуешь нашего батюшку?

Молодая мамочка глянула на засыпающего сына, прогнала назойливую мошку, вьющуюся возле личика, и заботливо прикрыла коляску кисейной занавеской.

- И папеньку, и… ощущаю присутствие иной светлой души. Во снах приходит чаще, чем папенька. Теперь уж разобралась в себе: то Ангел. Ангел мой хранит любовью.

- Кто же он, твой светлый Ангел?

- Откроюсь. Теперь же откроюсь. Присядем здесь, матушка, пусть Мишель поспит в тенёчке. С утра помышляла рассказать тебе чудесный сон и обрадовалась, когда ты пришла в гостиную.

Они расположились в беседке. Маша взяла мать за руку и начала исповедь.

- С зимы подобные видения приходили не единожды. И всякий раз просыпалась с небывалой лёгкостью в душе, – она улыбнулась, отрадно вздохнула и прищурила блеснувшие живой искоркой глаза: - Право, дивные ощущения, будто в раю побывала!

- Как славно. И что же Богородица посылает тебе в тех волшебных снах?

- Сашу. Помнишь Сашу?

- Сашу?! – Елизавета Алексеевна догадалась, о ком речь, однако дрогнувшим голосом переспросила: – Сашу? Ты видишь во сне Александра, молнией убиенного?

- Да, маменька. Ангела, моего Александра. Сашу. Сашеньку.

- Должно быть, сие плохо, деточка моя. Не к радости видеть чужого, неродного…

- Он не чужой, матушка. Неровня был при жизни, то понимала. Но, сердцу не прикажешь. Полюбила. Теперь уж твёрдо знаю: не переставала любить. Во сне так благостно с ним, что и просыпаться не хочется.

Прикусив губы, Елизавета задумчиво смотрела на дочь: нежная, чуть загоревшая кожа оттеняла большие, открытые глаза, излучающие до боли знакомое блаженство. Когда-то Михаил смотрел также. Волнение накатило. Сердце обуял восторженный трепет: «И со мною подобное случалось. Сколько раз, бывало, с грёзами приходил мой Мишель. Живой, тёплый, ласковый. И не хотелось просыпаться…» Откровение души не позволяло говорить о каких-либо предостережениях. Одно не давало покою: покойный Михаил – муж и отец, а убиенный сын кузнеца - никто. Насмелившись, Елизавета Алексеевна спросила прямо:

- Машуня, Юрий уж не мил тебе? Ведь ты по любви под венец шла. Не шла, бежала!

Мария печально улыбнулась.

- По любви? За любовью побежала. Желала любить всем сердцем и не солгала перед алтарём.

- Что ж теперь? Не любишь?

- Можно ли не любить Жоржа?! Он такой угодливый. … Я люблю отца моего Мишеньки.

У Елизаветы Алексеевны сердце замерло и содрогнулось от горькой иронии, от обречённости, с какой дочка сказала последнее. В глазах туман. На миг почудилось, будто они играют на сцене странную трагедию, и она некстати забыла свою реплику. Покусывая губы, мать вжала похолодевшие пальцы в ладонь и прислонила отяжелевшую голову к хрупкому плечику дочери. Замкнутый круг женского смятения понудил Марию к большему откровению.

- Ещё недавно до исступления ревновала Юрия, когда он в Москве на балах танцевал. Ревновала, ночами не спала… - ощущая трепет матери, Маша не пожелала долее терзать её рассказами о былых переживаниях. Она прервала себя глубоким вздохом, помолчала и продолжила: - Сашенька пригрезился в дни беспросветного уныния, в дни болезни. Одним лишь взглядом утешил. Прежде казалось, глаза Юрия Петровича такие же, как у Саши, а они другие. Сравнивать нельзя. У Саши взгляд изумрудный, словно озарение! Во сне взглянул, всё вспомнилось. Пригрезился и вернул неописуемое блаженство. О сыночке рассказывала. Саша слушал, радовался со мною. И такое меж нами согласие возникло, какого в жизни с Юрием не изведывала. Ах, Маменька, дивный, дивный сон!

- Бедная ты моя.

Маша закачала головою.

- Нет, родная! Нет! Счастливая. Теперь очень счастливая! Саша со мною…

В замешательстве мать гадала про себя: «Что же делать? Возражать категорично, или осторожно предостеречь? Или принять? Принять, как Маша переживает…» Оставив мысли на распутье, она припомнила вчерашний день и спросила:

- Машенька, година близка. Не ошибаюсь?

- Вчера. Вчера минуло шесть лет. И гроза повторилась, и молнии... Сверкало, как в день Сашиной гибели.

- Те ромашки, что ты бросила в воду, утонули. Утром вдоль пруда прошлась, вода чистая, к берегу не прибило.

Вздохнув, Мария утёрлась платочком.

- Мне казалось, ты не обратила внимания на цветы.

Елизавета поцеловала дочку в лоб и, поглаживая, крепко прижала к себе.

- Милая моя девочка…

Ответствуя, Маша обхватила мать.

- Прошедшей ночью Саша снова приснился. Жалел. Просил, чтоб не печалилась о нём. Обещал, что уж не покинет. От того покойно сделалось. Перед пробуждением танцевала. Саша обсыпал меня ромашками. Ловила белые цветочки, смеялась. Проснулась с улыбкой.

- Саша говорит с тобою?

- Будто и не говорит ничего. Смотрит ласково, улыбается. Взглядом согревает. Смыслы берутся, не знаю, откуда. Заполоняют, в голове ясно-ясно, – всхлипнув, она отстранилась, указала на грудь, – вот здесь тихий глас звучит. Ты папеньку также ощущаешь?

- Да, сердце моё.

- Ах, как отрадно! – они снова обнялись.

- Небесная поддержка. Наши Ангелы с нами.

- Саша - мой добрый Ангел.

- По чести надобно свечу поставить да молебен заказать.

- Всякий раз молюсь о Саше. Благодарна Богу, полюбила светлая душа. О папеньке и о Саше молюсь. Свечу ставлю папеньке и Саше. И поминание заказывала, перед годиной - сорокоуст. Третьего дня ходила в церковь, отнесла цветы на могилки.

- Добро, Машенька, добро.

- Родной мой тоже снится. Пару раз видела во сне папеньку и Сашу. Как при жизни по лесу вместе ходили. И я вокруг них гуляла, в туесок ягоды собирала…

Ошеломлённая Елизавета покачивалась в такт словам дочери и тихо причитала:

- Господней волей папенька подал вспоможение. Папенька прислал Александра. Бережёт родной наш. Жалеет. Спаси Боже, Михаил! Царствие Небесное…

[1] Фр. Я не помышлял увидеть вас.

Глава 7.1 Материнское горе

В конце августа Юрий Петрович получил от матери письмо и вновь засобирался в Кропотово. Он долго упрашивал Марию поехать, дескать, в деревне они пробудут недолго, уладят дела и к началу сезона переедут в Москву. Перспектива не вдохновила. Мария Михайловна отказалась, уповая, что ребёнку в Яковлево будет покойнее, чем в городе, потому в Кропотово им ехать незачем. Невесть откуда возникшая несговорчивость, арсеньевская рассудительность больно ударили по самолюбию, однако Юрий достойно сдержал неудовольствие. Прощаясь, нарочито утверждал вернуться сразу же, как только Мари соскучится и позовёт.

Меж тем, из Пензы прилетели радостные новости. Супруг сестрицы Александры Алексеевны сохранил должность вице-губернатора при новом гражданском губернаторе Михаиле Сперанском. Братья Афанасий и Дмитрий Алексеевичи уволились от военной службы. Престарелый глава семейства, все Столыпины, Евреиновы предвкушали встречу своих героев, какая должна состояться в ближайшее время.

Если отставка Афанасия была ожидаема и желанна, то Дмитрий Алексеевич дважды поразил родных. Во-первых, он категорически не принял совет отца не спешить, хорошенько оглядеться по сторонам, прежде чем венчаться с вдовою. Во-вторых, без видимых причин молодой генерал резко прервал карьеру.

Алексей Емельянович неописуемо сожалел о внезапной отставке сына. Елизавета убедилась в том, когда прочла горькую фразу, начертанную отцовской рукой: «…Наш молодец-генерал оставил коня, сложил острую сабельку к ногам вдовушки полковника Войкова…»

Далее старик мирился с женитьбой Дмитрия: «… в конце концов, Екатерина Аркадьевна из хорошей семьи. В первом браке ничем себя не запятнала. Ты знаешь, дочка, как наш Афанасий обмирал об её сестрице. По всему сходиться, судьба нам с Анненковыми родниться. Бог с ними! Были б счастливы, а я благословил…»

Елизавета сочувствовала переживаниям отца и радовалась за брата, уповая, что Афонюшка по примеру Мити отыщет милую, какая полюбит и сделает его счастливым.

В Яковлево для Елизаветы Алексеевны восторги исходили лишь от подрастающего внука. Бойкий, подвижный малыш удивлял бабушку каждым новым днём. Отсутствие зятя теперь уж вовсе не волновало. Беспокоило здоровье дочери. С осенней слякотностью к Маше вернулось грудное недомогание. Кашель изводил более месяца, и день рождения сына Мария Михайловна встретила в постели.

К началу ноября прекратились нудные дожди, оплакивающие лиственную потерю. Садовник очистил парк от жухлой листвы, подобрал с клумб сухие головки шафранов, ржавые канделябры поздних георгинов и поместил останки былой цветочной роскоши в компостную яму. По прозрачным садам, по лесам твёрдой поступью зашагали первые заморозки. Утрами лёгкий иней серебрил еловые иголки, белил чёрные липы от макушек до основания стволов, уряжал хладным убранством поникшие берёзовые ветви, склеивал хрустящей кисеёй травяную щёточку.

На болящую Марию Михайловну снизошло облегчение. Она возобновила прогулки с сынишкой.

Афанасий Алексеевич написал Елизавете, что собирается посвататься к юной барышне из уважаемой семьи. Приглашал пожаловать на обручение. У Марии взыграла душа за дядюшку. Она убеждала мать не раздумывать:

- Мишель здоров, слава Богу. И я чувствую себя хорошо. Обещаю регулярно пить травяные отвары, гулять при тихой солнечной погоде, как бывало, советовал Франц Иванович. Матушка, уважь милого дядю. Поезжай, прошу тебя. Увидишь невесту, познакомишься с супругой дяди Дмитрия, повидаешься с дядей Сашей, его девочек посмотришь. Славно! Передашь поклоны от нас с Мишенькой. По возвращении расскажешь обо всех.

- Машуня, быть может, поедем вместе. Хочется Мишуткины именины отпраздновать. К тому ж дорога устоялась.

- У дедушки Алексея теперь слишком много гостей. Малышей-внуков хватает. Опасаюсь, как бы не закружилась дедушкина голова. Полагаю, не разумно вести Мишутку к большому собранию родни. Дома нам покойнее. Что до именин, не заботься, маменька, не досадуй. Наш Мишель к Рождеству смышлёнее станет, уж тогда мы устроим шумный праздник с фейерверками, как при батюшке, напечём пряники, орехи позолотим. А на Михайлов день я в церковь схожу, помолюсь за сына, помяну батюшку.

Мать обняла дочку.

- Умница моя, помнишь батюшкины забавы. По приезду в Пензу закажу молебен в Спасском соборе. В день светлых именин без суеты вспомним нашего Михаила Васильевича, помолимся за маленького тёзку. Право, нынче у дедушки переполох великий. Оставайтесь. Дома покойнее.

- Не тревожься о нас, маменька. Вели Максиму Ивановичу собираться. Поезжайте с Богом. Дядя Афанасий ждёт тебя.

- Постараюсь долго не гостить. Повидаю всех, Афонюшку просватаю и вернусь к вам, мои дорогие. Максим Иванович на сей раз с вами останется.

- Благодарю. Мишутка полюбил кататься на его плечах.

- Маша, теперь уж не лето, и ты не позволяй ребёнку безудержно хохотать на улице. Как бы Мишель горлышко не застудил. Береги малыша, о себе не забывай.

- Хорошо, маменька, гулять будем чинно. Играть велю дома. Потолки у нас высокие, и места предостаточно, чтоб бегать да летать...

Елизавета Алексеевна уехала, оставив дочь и внука на попечение верного Максима.

В Пензе дни летели в радостных встречах с родными и добрыми знакомыми, в приятных хлопотах сватовства и обручения, в задушевных беседах, какие всегда любил вести со старшей дочерью батюшка Алексей Емельянович. Под занавес визита Елизавета объехала самые лучшие магазины богатого губернского города, где накупила множество разнообразных подарков дочке да любимому внуку. Впрочем, выехать в назначенный день ей так и не пришлось.

Судьба часто преподносит нам драгоценные сюрпризы, порой насылает испытания и бьёт беспощадно, откуда мы вовсе не ждём удара.

Нежданно обрушилось горе на Александру Алексеевну. Скоропостижно скончался муж, вице губернатор Александр Михайлович Евреинов. Трагедия в семействе средней сестры задержала Елизавету в Пензе. Не раздумывая, она осталась, дабы поддержать Сашу, разделить горечь утраты. Помятуя в письме к дочери о тётушкином несчастье, мать слёзно молила беречь себя да Мишутку, обещала возвратиться после поминовения усопшего на девятый день.

Вот как повернулось: съезжались дети Алексея Емельяновича по весёлому поводу, а расставались, утешая третью овдовевшую сестру.

Хозяйка Яковлевского поместья отсутствовала дома чуть более трёх недель и, воротившись, нашла дочь в тисках прежнего недуга. Елизавета обмерла, увидев вновь разболевшуюся Машу. Превозмогая очередное потрясение, как смогла, ободрила и кинулась к внуку.

Бабушка долго целовала ребёнка, приговаривала со слезами на глазах:

- Слава Богу, хоть ты здоров, сердечко моё, маленький мой, Мишенька!

Ласкаясь к бабке, мальчик с детской непосредственностью принялся уговаривать, жалеть, рассказывать всё, что случилось в её отсутствие.

- Баба, баба! Не-не, не плакай! – Миша насупил бровки, отстранился, опершись ладошкой в бабушкину грудь, стал сосредоточенно тереть пальчиком её мокрую щёку. – Глазки моки-моки! Не плакай! Дам тебе лошадку. Папа дал лошадку. Ах, лошадка…

- Папа? Твой папенька приезжал?

- Папа был мало-мало! Папа лошадку дал. Папа книжку дал. Дал гадики зелёные, чёрные гадики дал.

- Гадики? Бог мой, что за гадики?

Сообразительный Мишутка сцепил большой и указательный пальчики, поднёс их к глазкам, прищурился и заглянул в округлый просвет.

- Гадики, ягодики! Ах, ягодики вкусны, вкусны!

- Милый! Твоя глупая бабушка постигла. Папенька привозил тебе виноград?

Миша радостно закивал, но вспомнил печальное и опять сдвинул бровки, надул губки да сцепил ручки в крепкий замочек.

- Папа был мало-мало. Мама плакала, плакала… - он не по-детски тяжело вздохнул, осторожно тронул пальчиком бабушкины ресницы, - Глазки моки, моки! Мила Маша плакала. Папа махал, - вытянул руку в сторону и потряс пухленькой кистью.

Поглаживая шелковистую головушку внука, Елизавета поцеловала светлую прядь на тёмно-русой чёлке.

- Господи, зачем кинула своих детей? Зачем уезжала от вас?!

Повторяя бабушкины движения, мальчик прижал тёплые ладошки к её вискам, пытливо вгляделся в синие глаза, снова коснулся слипшихся ресниц и с надеждой спросил:

- Не уедешь?

- Нет, милый, не уеду! Никогда! Никогда не уеду, не оставлю тебя, родной мой!

Миша обхватил бабкину шею и прижался губами к мокрой щеке.

Сдерживая рвущиеся рыдания, Елизавета с внуком на руках принялась ходить по комнате. Она гладила Мишутку по спинке, рассуждая про себя: «Бог мой! Ещё совершенное дитя, а чистая душа уж чувствует и буквально всё переживает...»

Чтоб развеселить ненаглядного, одарила полной корзиной игрушек, какие сама купила в Пензе, какие передали прадедушка, двоюродные дедушки да бабушки. Мальчик увлёкся подарками. Наблюдая за радостями малыша, Елизавета Алексеевна немного собралась с мыслями, позвала няню и тихо вышла.

Максим поджидал хозяйку в коридоре. Проходя мимо, она в задумчивости тронула лацкан его сюртука, указала жестом, чтоб следовал за нею. У входа в комнату дочери Елизавета остановилась, не дыша приоткрыла дверь, осенила спящую троекратным крестом:

- Спаси и сохрани, Господи! Заступница Святая, пошли облегчения, силушки, терпенья! - перекрестилась и, не оглядываясь на порученца, направилась в кабинет.

Мысленно здороваясь, она обошла бережно хранимое обиталище покойного Михаила Васильевича. Исполняя одной ей понятный ритуал, задержалась у портрета на несколько мгновений, скользнула пальцами по углу книжного шкафа, коснулась столешницы, ангелочка на изящных часах, чернильного прибора и прочих вещей, когда-то знавших тепло дорогих рук. Наконец, выдвинула стул, присела и чуть дрогнувшим голосом вопросила:

- Что произошло? Расскажи порядком, что здесь произошло со дня моего отъезда.

- Слушаюсь. Неделю жили мирно да покойно. На Михайлов день я проводил Марию Михайловну в теплицу. Изволили свежий букет резать. После в церковь прошли. Помолившись, Мария Михайловна провела сыночка на могилу к Михаилу Васильевичу, цветы возложили. Домой вернулись, тут радость - барин Юрий Петрович…

Елизавета взмахнула рукой, прервала слугу. Откачнулась, прижала ладонь к груди, пристукнула, словно понуждала что-то заглушить в себе или, напротив, силилась выпустить наружу. Шёпотом спросила:

- Максим, на твой взгляд, как Мария встретила мужа?

Порученец смутился. В нерешительности, дёрнул плечами, отчего тяжёлые руки сами собою приподнялись и хлопнули по бокам.

- Мария Михайловна добра аки ангел. Наша молодая барыня завсегда...

- Говори, прошу тебя, без стеснения, без украшательств, всё говори, как было.

- Дурного не скажу. Лисавета Алексеевна, всякий муж желал бы таковой встречи. Молодая барыня приняла Юрия Петровича приветливо. Сыночек обрадовался. Я сразу отдал маленького барина отцу, откланялся.

В волнении мать закрыла глаза, крестообразно обвела грудь:

- Слава Богу, слава Богу… – шумно заглотнула воздух и вновь перешла на шёпот. - Максим, не случилось ли ссоры меж супругами? Ушастые горничные про то не судачили?

- Простите, Лисавета Алексеевна, сам не слыхал, а девки о хозяевах не трепались. Истинный крест! На людях Мария Михайловна да Юрий Петрович говорили друг с другом почтительно. А одни остались, про то Богу ведомо.

Покачивая головой в знак согласия, Елизавета уточнила:

- Когда Юрий Петрович уехал?

- День цельный ещё побыл.

- Через день уехал!? Так скоро?!

- Так, барыня.

- Ах, ты Господи! – поднялась на ноги, обхватила себя и прошлась вдоль окон, придыхая: - Мишутка, Мишутка. Мишутка пожалился. Пожалился, сердешный, что папеньку видел мало, – остановилась, ухватившись за спинку кресла, приказала. - Максим, говори!

- Рано утром Мария Михайловна заходила на кухню, распоряжалась насчёт кушаний. По случаю близёхонько разглядел: глазки опечаленные, будто заплаканные.

- Опять плакала. Юрий Петрович, каков был?

- Барин поздно поднялся. На вид-то всем довольный, однако ж, нельзя сказать, чтоб весёлый. Я учуял, внутрях у Юрия Петровича, ну-у-у, аки струна натянутая. Видать, досадовал на недомогание, приехал-то не в полном здравии.

- Юрий Петрович приехал больной?

- Не чихал, не кашлял. Углядел, барин сызнова прихрамывать стал.

- Дело известное. Говоришь, на себя досадовал?

- Более не на кого. Друг с дружкой говорили уважительно.

Елизавета Алексеевна задумчиво кивнула:

- Уважительно. Всё, как всегда, - умолкла, склонила голову, погрузившись в себя. Очнулась внезапно, выпрямилась и с жаром обратилась к порученцу: - Максим, Бога ради, не молчи! Не желаю терзать дочь расспросами. Тебя прошу, рассказывай далее. Всё до мелочи, до услышанного словечка рассказывай, всё до самого отъезда барина.

- Слушаюсь, – приложив кулак ко рту, деловито кашлянул и продолжил, - Днём Юрий Петрович сопровождал Марию Михайловну да сыночка на прогулку. Хотя барин хромал, гуляли долгонько. Опосля гостей принимали. Господа Давыдовы изволили обедать. Мария Михайловна музицировала в хорошем настроении. Поутру Юрий Петрович ни с того ни с сего приказал лошадей закладывать. Ни один я подивился. Прислужник ихний ничегошеньки не ведал, уезжать не готовился. Знать, вечёр барин никаких распоряжений не давал, а спозаранку засобирался.

Обойдя кресло, Елизавета села и усмехнулась:

- На побывку приезжал. На побывку. Ах, беда, беда! Проявился ясным солнышком, семью растревожил и скрылся. Голубушка наша опять захворала. Покойный доктор, советовал беречь дочку от душевных переживаний. Как убережёшь? Что я могу…

Максим вдруг упал перед хозяйкой на колени и повинился:

- Простите, Лисавета Алексеевна! То я не доглядел. Моя вина в недомоганиях Марии Михайловны.

В отчаянии Елизавета махнула платком.

- Бог мой! Ты-то тут причём!? Встань немедля! Если утаил что, говори прямо. Хотя, полагаю, дурное свершилось, - она промокнула слёзы и тихо молвила, крестясь, – верю, надеюсь, хуже уж ничего не случится. Максим Иванович, подымись. Да разъясни, что за вину на себя берёшь?

Потупивши взор, он подчинился.

- Утром молодая барыня велела проверить, вдоволь ли собрали провизии на дорогу. Я корзинки с кухни вынес, Юрий Петрович уж в экипаж садились. Я побёг уложить провиант. Гляжу, барин-то весь в слезах, движется еле-еле. Прежде не просил, а тут подозвал меня. Я помог забраться. Они отъехали, я увидал, возле крыльца - Мария Михайловна, аки статуя Богородицы с Христом. Я ополоумел. Морозец был. Голубушка замотала шалью Михаила Юрьевича, сама в одном платье осталась. Кинулся к барыне, с себя дубку сорвал, укутал да в дом увёл. Видать, поздно. Продуло Марию Михайловну. К вечеру барыня закашляла, слегла. Моя вина. Не доглядел...

Лизавета вздохнула, вытирая слёзы.

- Не доглядел. … Маша сказала, ты чембарского лекаря привозил.

- Фёдора-рыжика, помощника покойного Франца Ивановича. Он порошков оставил, велел травы пить, какие Мария Михайловна себе заваривала. Втихую пытал его. Фёдор сказывал, у барыни кашель дурной. Уповал: молодой орган хворобу пересилит. Каждые три дня лекарь приезжал, ещё порошков оставлял. В аккурат, вчерась последний раз был.

- Что в силах, делал. Вины на тебе нет.

Елизавета Алексеевна поднялась, медленно отошла к окну. Отдёрнув кисею, сложила ладони у лица и печально взглянула на стройную рябинку, усыпанную кроваво-красными ягодами. Тревожный, задумчивый взгляд скользнула вверх по бурому стволу к пышной, раскидистой кроне: «Отчего он уехал так скоро? Отчего? Грешная полагала: мешаю. Обдумывала, куда пойти, чем занять себя, чтоб на глаза меньше попадаться. Ангел мой успокаивал, убеждал, дескать, не во мне дело. Вот, уехала. Никакой помехи. Никто им не мешал. А Юрий сбежал, как от чумы...»

Заметив глубокую трещину на ровном стволе, Елизавета приникла к стеклу. Не веря глазам, зажмурилась и откачнулась.

- Максим! Максим…

Готовый поддержать подскочил к ней.

- Чего с вами, барыня?

Она открыла глаза и с усилием выдавила из себя:

- Когда? Когда рябина треснула?

Замешкавшись, он неучтиво переспросил:

- Аки рябина? И где? Простите, Лисавета Алексеевна!

- Смотри! - опершись о раму, дрожащими пальцами указала. - Ствол надвое разошёлся. Будто кто топором рубанул меж веток.

Удивлённый порученец спохватился:

- Барыня, простите, не увидал. Видать, под тяжестью ветки согнулись, опора древесная не удержала, разошлась. Не печальтесь, немедля скажу, чтоб ствол стянули верёвками.

Она прислонила отяжелевшую голову к притолоке и прошептала:

- Машунина рябинка…. Михаил Васильевич на дочкино рождение посадил. Треснула рябинка. Треснула. Ох! Дурной знак...

Сопереживая, Максим Иванович позволил себе осторожно коснуться её локтя.

- Древо сильное, выдюжит. Барыня, отдохните с дороги. Я побегу к Лексею. Он мастер заговаривать растения: поправит, подмажет, пошепчет.

- Да, да, беги к Алексею. Помоги…

Он почтительно отступил и поклонился.

- Не горюйте, выправиться Мария Михайловна! Мать о сынишке радеет, не допустит хворобе главенствовать.

Елизавета Алексеевна вздохнула, утёрла слёзы.

- Дай то, Бог! Ступай. Ступай, скорее, помоги рябинке...

***

Болезнь протекала переменно. Как запоздалая бабочка опасливо порхает вокруг увядающей розы, едва касаясь тлеющих лепестков, выздоровление не решалось тёплыми крылами надёжно сокрыть молодую женщину от недуга. Бывало, неделю-другую Мария Михайловна чувствовала себя хорошо, непременно играла с сыном, музицировала, пела, даже выходила на прогулку и наблюдала, как Максим Иванович катает Мишутку на санках. Случались дни, когда Маша вовсе не покидала своей комнаты. Она словно бы пряталась, отстранившись ото всех, притом категорически упреждала матушку, чтоб та не хлопотала попусту, не посылала бы за доктором, у которого и без неё, Марии Лермонтовой, забот хватает.

Елизавета Алексеевна не понимала, то ли Машуня тоскует по мужу, то ли грудное недомогание тянет её в постель. Она не терзала дочку расспросами, молилась, плакала ночи напролёт, с рассветом забываясь тревожным сном. Безрадостными днями мать разрывалась между детской и Машиной спальней. Бодрилась, чтоб ни дочь, ни маленький внук не видели слёз, чтоб прислуга не имела повода для досужих разговоров.

В преддверии Рождества снизошло облегчение. Желание порадовать милое дитя возобладало над болезненным унынием, и словно бы воскрес девичий азарт к творчеству. Не внимая уговорам матери поберечься, не переутомлять себя, Маша принялась готовить новогодний праздник для маленького сыночка. Выдумывать не пришлось. Без хлопот восстановили одно из детских представлений, какие в былые времена устраивал покойный Михаил Васильевич, и принялись репетировать.

Меж тем, в Яковлево приехала бывшая гувернантка Николь с любезным супругом Павлом Кузьмичом…

Спустя день после венчания Юрия Петровича и Марии Михайловны, бонна вышла замуж за отставного ротмистра Шмелёва. Он увёз обрусевшую француженку в деревню, где они безвыездно прожили почти год.

Николь выросла в семье лишённого наследства дворянина. Жан Де Перри по воле рока сделался учителем и в поисках заработка переехал в Россию. Живя в гувернантках, Николетта не знала ни шикарного поместья Перри, ни фамильного дома, потому восприняла тихую Шмелёвку обретённым раем.

Что до Павла Кузьмича, то защитник Отечества, уставший от военных тягот, грезил отдохновением. Чаяния молодожёнов совпали. Немотоватый характер Павла, сложившийся с разумной бережливостью Николь; небольшой капитал, оставленный стариками Шмелёвыми; военная пенсия, к какой ежегодно прибавлялся доходец от имения, - всё способствовало расцвету семейного благополучия.

Надышавшись мирными нивами, некогда лихой кавалерист решил, наконец, что в свои двадцать восемь не стоит прозябать на деревенской перине. Статская служба явилась способом применения деятельной натуры. Не раздумывая, Павел Кузьмич предложил жене переехать в уездный городок, где она сможет найти приятное общество, а он попытается определиться к службе.

Бесхитростная Ника ответила весьма чисто по-русски, в своей манере потягивая окончания:

- Павлуша-а, с тобою всюду Эдем. Обоснуемся в Чембаре, станем ближе к моей Мари…

Средств на покупку дома хватало с избытком, однако подходящий вариант служения пришлось ждать. Лишь в конце весны шестнадцатого года в уездном казначействе освободилось приемлемое место для геройского офицера, тогда же Шмелёвы приобрели недостроенный дом.

Они переехали сразу. Легко справляясь с временной неустроенностью, принялись доводить до ума новое жильё. В свободные от казначейских дел часы Павел ревностно присматривал за отделкой мансарды и сооружением хозяйственных построек. Николь разводила вокруг дома небольшой садик - маленькую копию любимого Арсеньевского парка. По мере завершения работ, хозяюшка с удовольствием обставляла готовые комнаты, а супруг, заядлый лошадник, холил приведённую из столицы пару гнедых кобылок и серого жеребчика Сергуньку, удачно выторгованного на прошлогодней ярмарке. Согласием и общими усилиями к концу ноября незатейливое строение в центральной части Чембара приобрело вид уютного семейного гнёздышка, в каком не стыдно принять именитых гостей.

Ника Ивановна Шмелёва написала в Яковлево о кардинальных переменах жития, и с нижайшим поклоном просила Елизавету Алексеевну да Марию Михайловну оказать честь визитом. В ответном послании бывшая хозяйка поведала о затянувшемся недомогании дочери, и пригласила господина титулярного советника и его супругу пожаловать на праздники, ежели они не имеют иных предложений.

За несколько дней до Рождества Шмелёвы отправились к Арсеньевым.

Павел Кузьмич велел запрячь серого, усадил в возок свою Николюшку и сам погнал в Яковлево. Лёгкий морозец заигрывал с резвым коньком. Сергунька весело отфыркивался, подёргивал ушами, мотал головой, дразня студёного забияку смешливым перезвоном колокольчика.

Шестнадцать вёрст накатанной дороги Николь с трепетом вспоминала светлый дом на берегу пруда и размышляла: как теперь живёт Мари, счастлива ли, отчего расхворалась.

Долгое время после расставания они состояли в переписке и знали друг о друге только хорошее. Всё изменилось незадолго до переезда Шмелёвых в Чембар. Маша начертала странное короткое письмо, и с тех пор - ни строчки.

«…Хочется забыть настоящее. Хочется вернуть безвозвратно ушедшее. И лишь Мишель, детка моя, не позволяет молить о том Бога…»

Обеспокоенная бывшая бонна несколько раз посылала деликатные расспросы, но отклика так и не получила.

Теперь грядёт встреча. Вот уж показался парадный въезд в усадьбу. Ника вздохнула: если она не в состоянии подать ощутимую помощь, то непременно поддержит, ободрит добрым словом свою милую Мари.

…Елизавета Алексеевна приняла похорошевшую в замужестве дочь учителя Перри давней подругой дочери и величала не по старинке Николь иль Николетта, а по отчеству на русский манер: Ника Ивановна.

Восторженная Мария обняла Николюшку, нашёптывая комплименты:

- Поправилась, душечка, поправилась, поправилась! Так это к лицу тебе. Интонации поменялись. Слышу, нотки Павла Кузьмича совершенно перебивают акцент. Ах, как славно, что вы приехали, как славно! Будто не пролетали года, и мы никогда-никогда не расставались…

Жизнерадостные супруги, простые в обращении и одновременно ненавязчиво деликатные, привезли с собою воз молодого задора, от какого Маша заметно повеселела. Зная болезненное состояние бывшей воспитанницы, Ника предложила взять на себя роль царицы Зимы и распорядительницы детского бала.

- Мари, не оставляй Мишеля. Вдруг твой чудесный сынок испугается ряженых. Рядом с мамочкой ему будет покойнее.

Машенька согласилась.

По чести сказать, предпраздничная суета переживалась ею с великим напряжением сил. Всякий вечер, уединившись, она в изнеможении валилась на кровать, откашливалась в подушку, затем глотала порошок, выпивала настоем лекарственных трав и молила:

- Пресвятая Богородица, Матушка Покровительница, смилуйся, поддержи. Господи Христе, Боже мой, Правый, Крепкий, позволь праздники отвести, сыночка Мишеньку порадовать. После роптать не стану. Всё приму, всё стерплю. Ангел мой, Саша, попроси за меня, грешную. Попроси Сашенька, Саша, Саша...

Вдыхая: «са», выдыхая: «ша», Мария успокаивалась, засыпала с дорогим именем на устах и чудесным образом получала облегчение. Так утаивалась от матери подлинная глубина страданий, причиняемых укоренившейся болезнью. В этом Мария Михайловна была истинной дочерью своего отца.

Тем не менее, тихое увядание розы не ускользнуло от свежего взгляда гостей. В первый же вечер Павел Кузьмич, оставшись наедине с супругой, с искренним сожалением заметил:

- Машенька изменилась. Из цветущей девушки, какой я был представлен в Кропотово, обратилась в жалкую, стареющую бабёнку. Сдаётся, дело тут не только в болезни. Коль так пойдёт, долго бедняжка не протянет.

Ника печально вздохнула:

- Будем надеяться, Мари справится. Надобно поддержать девочку и её матушку. Павлуша, ты нынче вовремя сообразил, не стал расспрашивать о Лермонтове.

- Не я сообразил, Елизавета Алексеевна умолила молчать. Лишь взглянула – язык прикусил. Глаза у неё синие. Право, Николюшка, два моря материнской печали.

- Моря страданий…

- Дивлюсь, как бедной матери хватает терпения, чтоб не паниковать. Сильная, мудрая женщина. О Лермонтове нечего расспрашивать. Всё написано на лице Маши. И по сынишке заметно, давно отца не видел.

- Ах! Теперь понимаю, о чём писала Мари! Бедная, бедная девочка. Порушились мечты. Жаль маленького Мишеля.

- Дитёнок славный, шустрый. Глазки-уголёчки разумные-разумные. Бросился ко мне: папа! Признаюсь, сердце ёкнуло. Эх, Юрашка, Юрашка! Как мог оставить их?

Случалось, в состоянии возбуждённого удивления, левое око Николь уплывало в сторону. Прежде она стеснялась преходяще-лёгкого косоглазия, теперь всё в прошлом. Не смущаясь, Ника тронула веко, часто-часто заморгала, вопрошая мужа:

- Неужели Юрий Петрович нашёл стороннюю фаворитку? Или не поладил с Елизаветой Алексеевной?

- Не мог он так обойтись с Машей. И состоятельная тёща семье не помеха, а надёжная поддержка. Ещё при знакомстве уразумел, госпожа Арсеньева - воплощение материнского великодушия. Ради благополучия дочери она кого угодно стерпит. И Юрий способен поладить с кем угодно. Известно, непокладистых в воспитатели не берут. Здесь иное.

- Сын мешает?

- Абсурд! Сынишка, маленький наследник - мечта всякого отца.

Вспоминая свою печаль, Ника потупилась.

- Прости, не получается...

Павел обнял жену:

- Не тоскуй, на всё воля Божья. Мы не старые. Глядишь, и у нас когда-нибудь заведётся дитёнок черноглазый.

- Голубоглазый, Павлуша…

- Нет, нет! Черноглазый в тебя. В меня силушкой пойдёт…

Елизавета Алексеевна смотрела на мужа бывшей гувернантки и по-матерински завидовала: «Хороший человек. Худосочная Николетта при нём расцвела, раздобрела. Женской прелестью налилась. От чего Машеньке не встретился такой же прямодушный, решительный, заботливый? В нём любезность не светская, живость не поддельная, весёлость искренняя. Сошлись, на счастье. Давно не было так светло в нашем доме...»

Накануне сочельника из Москвы доставили посылку с сопроводительным письмом. Мария Михайловна приняла почту без лишних эмоций и удалилась в свою комнату.

Мать взволновалась необычайно ровным, даже безразличным отношением дочери к долгожданному посланию. Скрывая нервную растерянность, Елизавета ещё при курьере безотчётно перебирала и слепо разглядывала жесткие опахала пальмы. Она оставалась за тем бесполезным занятием, пока прихожая не опустела, и Максим Иванович не вывел её из задумчивости.

- Барыня, простите…

Ставший почти родным голос рассеял гнетущую тишину. Елизавета Алексеевна облегчённо вздохнула, не отрываясь от финиковой ветки:

- А-а-а, Максим. Это ты…

- Простите. Готов доложить. Позвольте, барыня?

- Говори...

- Дерево для представления отнёс в гостиную, прислонил к тёплой стене. Оттаивает. Вёдра с песком в людской греются. К вечеру песок отойдёт, тёплой водой залью. После уж сосну засыплю.

- Хорошо. Песок надобно прогреть… Сосна пышная?

- У нас плохих не растёт. Все хороши! В бочку помещу, аккурат под потолок встанет.

- Спаси Бог...

- Их благородие Павел Кузьмич с супружницей золотят орехи в гостиной.

- Хорошо... – она оставила пальму и направилась в залу, где Шмелёвы, уподобившись детям, перевязывали тесьмой свежие яблочки да окрашивали орешки.

Павел Кузьмич поднялся навстречу.

- Елизавета Алексеевна, дивную традицию исполнял ваш покойный супруг. Царствие небесное Михаилу…

- Царствие Небесное! Наш Михаил Васильевич учился в Богородицком пансионе, у Болотова. От немецких воспитателей перенял сии забавы. Все придумки ради удовольствия дочки. А нынче Машуня старается для сыночка.

- Отчего в России редки рождественские дерева? Признаюсь, благоговею перед пряниками, орехами! Как должно быть приятно, снимать с веток и складывать в рот этакую вкуснотищу-красотищу!

С добродушным выражением лица хозяйка обошла круг стола, произнесла несколько похвально-вежливых фраз и, не желая мешать, села за рукоделие.

Душа пребывала в неспокойствии. Тонкая английская игла подрагивала, не слушалась, путала стежки. Елизавета закрепила серебристую строптивицу на ткани, опустила пяльцы и смежила ресницы. В томлении она молила: «Господи, пусть письмо будет хорошим. Пусть Маша хоть немного порадуется. Укрепи дочку, Матерь Божия! Что Юрий написал? Чем объяснил своё отсутствие? О-ох, совершенно забылась, не заговорить бы вслух…»

Она открыла глаза и ослепла от яркого декабрьского солнышка. Чтоб успокоить зрение, устремила долгий взгляд на зелёное дерево, прислонённое к стене. «Наш маленький обрадуется. И Машуне понравится сосна. Что она теперь делает? Плачет!? Нет, нет! Надобно отвлечься, тогда и время побежит скорее. Сосна. Сосна очень пушистая. Замёрзший песок отогреется, Максим поместит дерево в бочку…»

Елизавета с отрадой вспомнила покойного мужа и установленное им правило. Перед Рождеством Михаил Васильевич всякий раз отправлялся в лес, сам рубил хвойных веток для убранства храма и сосёнку для представления. По весне непременно высаживал молоденькие сосёнки возле новогоднего пенёчка. С лёгкой руки хозяина-садоустроителя саженцы приживались. Вместо двух десятков сосен, что изначально пригрелись на опушке дубовой рощи, поднялись деревца, закружились хвойным вальсоном на радость дуба-предводителя.

«Ах, Мишель, всех ты берёг, всех хранил. Меня, грешницу, до сих пор опекаешь. Вспомню о тебе, сердцу тепло, и мысли порядком строятся. Теперь растревожилась: что написал Юрий, как Машуня восприняла? Понимаю, замужней женщине не до маменькиных любопытств. Всё ж не терпится расспросить. Когда же дочка вернётся? Николь не стесняет. Неловко перед её супругом. Павел хоть и добрый, но всё же посторонний нам человек. Чувствую, Мишель, ты останавливаешь меня. Не нужно спрашивать? Не стану, родной. На всё Божья воля. Тебе, Ангел мой, ведомо, что Господь уготовил Маше…»

Зелёная гостья, прислонённая к изразцовой стене, с каждой минутой оттаивала, согревалась, источая в пространство терпкий смолистый аромат. Спящая лесная красавица постепенно отходила от зимней дремоты и глубже дышала, отчего кончики веток чуть подрагивали, а на крепком стволе проявлялась янтарная испарина.

Ника громко восхитилась:

- Хвоя пахнет чудесно!

Елизавета очнулась от трудных размышлений, перевела задумчивый взгляд с дерева на бывшую воспитательницу и глубоко вздохнула.

В то же мгновение ожившая сосна медленно поползла вниз. Уловив нарастающее шуршание веток, Елизавета Алексеевна всё же вздрогнула от глухого удара об пол.

Приговаривая что-то любезно-весёлое, Павел Кузьмич поднял, аккуратно приставил тяжёлое дерево к стене, придвинул для верности кресло. Кажется, он ещё удачно пошутил, но Елизавета не услышала. Чтоб не выдать испуг, она рассеянно улыбнулась и прикусила губы. Разумные руки самопроизвольно потянулись к пяльцам…

Что мать почувствовала? Чего испугалась?

Ошеломлённая душа отринула всех и вся. Отвернулась от широко раскрытых синих глаз, сжалась в сердечной глубине, терзаясь страшной догадкой: «Дерево упало. Неужели это твой ответ, Мишель? Сосна, рябина – дети твои. Всё падает, всё растрескивается. Словно жизнь рушится…»

Возвращение дочери подало надежду, вытянуло матушку из отчаянного забытья. Мария вышла в гостиную спустя четверть часа по вручении посылки, однако Елизавете почудилось, что с тех пор утекло невесть сколько времени. Устремив на дочь изучающий взгляд, она вновь отметила: на бледном челе не отразилось ни радости, ни печали.

Ника, прекрасно знающая пылкий характер своей воспитанницы, удивилась: «Мари пребывает в каком-то замороженном спокойствии. Это не в её духе…»

Меж тем, не дожидаясь вопросов, Марья Михайловна сообщила обыденно, даже чуточку равнодушно:

- Юрий Петрович прислал весточку. Он теперь в Москве. И не совсем здоров. Вынужден брать лечение…

Неожиданно с шумом распахнулись двери, и в гостиную вбежал маленький Михаил Юрьевич. Вслед за ним, извиняясь и кланяясь на все стороны, резвой уточкой прошагала няня, готовая выполнить любое указание барыни.

Радостный мальчик резко остановился посреди комнаты. Огляделся. Указывая на дерево, громко вскрикнул:

- Ах, мамочка! Сёнка! Сёнка пишла! Сёнка…

Мария Михайловна наклонилась, распростёрла руки.

Взаимная ласка матери и дитя умилила всех. Как восходящее солнце, та благодать стянула на себя взоры, и тихое любование возобладало над прочими заботами. В эту минуту никто из созерцавших уж не мог думать об ином.

Целуя сына, Маша поинтересовалась у няни:

- Покойно ли спал Мишенька? Хорошо ли покушал?

Выслушав отчёт о полуденном сне и прочих делах Михаила Юрьевича, Мария Михайловна притушила материнские эмоций и продолжила излагать последние новости.

- Наш папенька посетовал, что не имеет возможности провести с нами Рождество. Жорж шлёт всем поклоны с добрыми пожеланиями. Для Мишеньки папа выслал игрушки и сладости, - улыбаясь, она обратилась к сыну. - Душа моя, тебя ждут подарки. Пойди, милый, поиграй, рассмотри всё, - Мария отпустила мальчика и подала знак няне.

Внимая ровную, бесстрастную речь, Елизавета Алексеевна не сводила с дочери увлажнённых глаз: «Господи, говорит о муже, будто о стороннем! Прежде не бывало такого. Всё растрескивается, всё рушится…»

Когда сыночка увели, Мария тем же спокойным тоном заметила:

- Матушка, полагаю, за грех не посчитается, если Мишутка увидит подарки до наступления Рождества. Сладости я велела убрать. Сладости вовсе не полезны. От конфет пятнышки выступают.

Украдкой смахнув слезу, Елизавета Алексеевна согласилась:

- После литургии раздадим гостинцы ребятишкам. Добавка к приготовленным сладостям не станет лишней.

Мария глубоко вздохнула, обмахнулась платочком, словно откинула вуаль спокойствия. Тут же улыбнулась, глянула на сосну и живо обратилась к супругам Шмелёвым:

- Наша зелёная красавица пребывает в отдохновении, а мы не станем время терять. Павел, Николюшка, как вы смотрите на предложение начать репетицию?

- Старик-лесовик готов, моя госпожа, - Павел театрально раскланялся, - весь в вашем распоряжении! – Он галантно подал Марии руку, вторую протянул Нике, - позвольте сопроводить мою мадам!

Взволнованная событиями последнего часа Елизавета Алексеевна окликнула развеселившуюся дочь:

- Машуня! Побереги себя, не переутомляйся.

- Не тревожьтесь, маменька...

Глава 7.2 Материнское горе

Рождество встретили по-семейному. На Святки немного пошумели. Деятельный Павел Кузьмич разыскал в сарае забытые после смерти Михаила Васильевича приспособления для фейерверков и устроил на пруду настоящую огненную феерию.

К успокоению матушки все праздничные дни Мария воздерживалась от прогулок. Переходя от окошка к окошку, она следила, как веселится маленький Мишель с некровными дяденькой и тётенькой. Молодая мать не испытывала сожаления, не завидовала Нике, обласканной мужем, она умилялась сиюминутному восхищению дорогого мальчика, не задумываясь ни о будущем, ни о прошлом, ни о том, как всё могло бы быть, сложись её судьба иначе.

На Новый год в Яковлево пригласили соседей с детьми и разыграли сказочный спектакль. В окружении разновозрастных гостей бойкий Мишутка играл в шумные игры, потешал всех забавными танцами. Елизавета Алексеевна и радовалась, глядя на внука, и беспокоилась, приметив неоднократное отсутствие дочери.

Праздничная суета, бурное веселье вымотали Машеньку. Третьего января она вновь не покинула спальню. А Елизавета Алексеевна нашла возле постели дочери окровавленный платок. Дурные предчувствия не обманули. Чтоб не вскрикнуть, мать прикусила губы, стиснула леденеющие пальцы. Испуг породил нервную дрожь в членах. Голову кружило. Ноги сделались чугунными, едва двигались. Показалось, она шла к красному пятну целую вечность. Рассудок сопротивлялся, отказываясь воспринимать данность: «Этого не может быть! Не может быть. Это похоже на всё, что угодно: на соцветие герани, на бутончик розы. У меня с глазами что-то. Это просто алый цветок. Нет! Нет, нет…» Увы. У ног лежал замаранный батистовый лоскуток. И это была свежая кровь её дочери.

Почувствовав присутствие родного человека, Маша подняла жёлто-коричневые веки.

- Маменька…

От слабого возгласа Елизавета очнулась. Не глядя, опустилась на пол, нащупала на ковре платок, воровато скомкала и спрятала трясущуюся руку за спину. Попыталась что-то сказать - не вышло. Жутко напрягая связки, она просипела ласковое имя, которым часто называл дочку покойный отец:

- Машу-уня… - вдруг вспомнила, зачем шла, и выдавила из себя, - Машуня… на обед, что приготовить? Отварить телятину или рыбу? Ежели иного хочется, скажи, милая.

Полагая, что таиться бессмысленно, Мария вгляделась в помутневшие от горя глаза матери и с мольбой протянула руку:

- Прости, матушка, у меня…, Христа ради, прости…

Елизавета Алексеевна прижала тонкое запястье к губам и, глотая рвущиеся наружу слёзы, промолвила:

- Ласточка моя, всё будет хорошо! Отвар принесу, чай шиповниковый с мёдом. На обед мяса покушаешь. Дурнота выйдет. Поправишься, поправишься, Машуня. Всё будет хорошо! За доктором пошлём в Пензу. Не возражай, умоляю…

- Не стану возражать. Буду слушаться.

Прерывисто вздохнув, Елизавета отрешённо повторила сказанное, а в уме судорожно раскручивалось потребное для спасения Машеньки: «При хорошем питании, при уходе с этим живут. Долго живут. С Божьей помощью до лета дотянем. Закажу большую, тёплую карету, повезу на воды, к Кате. Там, говорят, излечиваются. Ничего, ничего. Отослать Максима в Пензу. За любые деньги лучшего врача! Надобно написать, что случилось, тогда лекарь сразу новые порошки захватит. Нельзя время терять...»

- Не грусти, Машуня. Отдыхай. Быть может, прислать Николь?

- Буду рада Николь. Матушка, вели заварить крапивы с рябиной, пусть настаивается.

- Да, да! Велю приготовить отвар. Крапиву с рябиной, крапиву с рябиной…

Елизавета Алексеевна вышла, закрыла дверь, руку с платком прижала к груди, другой запечатала рот, чтоб не разрыдаться в голос, скукожилась и, шатаясь, побрела по коридору. «Максима в Пензу. Врача за любые деньги. Приготовить свежий бульон, отвар. Крапива с рябиной. Крапива с рябиной. Шиповник с гречишным мёдом. Орехи. Орехи греческие надобно наколоть, с мёдом смешать…»

Самовольные ноги привели в гостиную. Не обращая внимания на поджидавших её Нику и Павла Кузьмича, Елизавета сделала несколько бесцельных шагов, остановилась посреди комнаты: «Как светло, Господи! Зачем так светло? Куда я зашла?»

Яркое полуденное солнце беспечно слепило глаза, оттого бедная женщина не поняла, где находиться. Она освободила губы от крепкой печати, выдохнула, прижала край ладони ко лбу и срываясь с шёпота на крик позвала:

- Максим, Максим, Машуне нужен врач! Максим! Где ты? Максим!

По удручённому состоянию матери, по её отчаянному призыву супруги Шмелёвы догадались: Марии Михайловне стало хуже.

Павел скомандовал жене:

- Беги к Маше! Не дай Бог… - сам кинулся к хозяйке, заблудившейся в собственном доме, и вежливо приобнял её: - Елизавета Алексеевна, позвольте помочь! Прошу, присядьте, голубушка.

Ощутив поддержку, она машинально оперлась на участливую руку.

- Елизавета Алексеевна, присядьте в кресло. Присаживайтесь, - жалея её, он принялся оглаживать ледяные пальцы.

В комнату заглянула Николь. Не переводя дыхания, приглушённым голосом выпалила:

- Мари просила травяного чая. Приказала. Бегу к ней!

Муж согласно кивнул и вновь обратился к бедной матери:

- Елизавета Алексеевна, не переживайте, Ника с Марией. Подать вам воды или бокал вина? Иль крепкого чая?

Не взглянув, она отрицательно покачала головой:

- Ничего не нужно.

- Елизавета Алексеевна, рассчитывайте на нас.

Она подняла на него остекленевшие глаза и долго щурилась, стараясь рассмотреть озабоченное мужественное лицо.

- Павел?! Вы… Павел Кузьмич, вы супруг Николь. Благодарю вас, Павел. Просите жену не оставлять Машеньку, пока я пишу к доктору.

- Не беспокойтесь, Ника не оставит Марию Михайловну.

- Благодарю. Голубчик, не сочтите за труд, позовите ко мне порученца. Ему надобно собираться в дорогу. Надобно срочно ехать в Пензу. Надобно доктора привезти. Горничных и кухарку срочно…

Оставаясь в душе лихим ротмистром, Павел словно получил долгожданное боевое задание. Он тут же забыл про раны, которые частично сковывали ноги. Игнорируя ломоту, вытянулся, голову резко наклонил вперёд и вскинул.

- Всё исполню, мадам!

Как только Павел вышел, Елизавета Алексеевна безотчётно схоронила окровавленный платок на дно корзинки с рукоделием. Последующие несколько минут одиночества она принуждала себя собраться. Утёрла мокрые глаза, расправила плечи, вторя как молитву те поручения, какие немедленно должна изложить слугам.

Расторопный Шмелёв собрал всех, кого хозяйка пожелала видеть. Барыня тут же поднялась на ноги, соединила всё ещё слегка подрагивающие пальцы, внимательно оглядела своих людей и чётко, без надрывных придыханий раздала приказы. Стоящий в стороне отставной офицер, смотрел на неё, слушал, удивляясь: как за столь короткое время рассеянная, убитая горем женщина взяла себя в руки и разумно организовала прислугу. Меж тем, не ощущая изучающего взора, Елизавета отпустила кухарку, горничных и принялась детально объяснять порученцу неотложную задачу.

Ведомый искренним порывом Павел Кузьмич позволил себе прервать её монолог:

- Простите, Елизавета Алексеевна…

Она замолчала. Царственные плечи чуть вздрогнули, выдавая неудовольствие. Синий взгляд брызнул холодной строгостью в лицо неучтивого гостя.

- Слушаю вас, сударь.

Павел вытянулся, будто перед командиром, шагнул и почтительно склонил голову.

- Не могу оставаться безучастным. Позвольте предложить...

- Извольте, сударь, без церемоний.

Отрывисто проговаривая слова, Шмелёв отрапортовал:

- Полагаю, Максим Иванович будет вам полезен здесь, в Яковлево. Позвольте вашему покорному слуге отбыть в Пензу. На месте доложу ситуацию. Случись заминка, лекаря привезу силой. Благо, дело знакомое.

Елизавета Алексеевна смягчилась.

- Пожалуй. Павел Кузьмич, ежели Ника не посетует на ваше отсутствие, поезжайте.

- Не сомневайтесь, Ника не посетует. Мы едины в желании быть полезными Марии Михайловне.

Мать прижала руку к груди и благодарно склонила голову:

- Бог воздаст за сердечную доброту, – тут же скомандовала порученцу - ты остаёшься! Ступай, прикажи на кухне, чтоб собрали необходимое. Андрею вели немедля запрягать. – Она снова обратилась к Шмелёву: - Напишу доктору. Полагаю, не откажет, силу применять не придётся. Что ж, друг мой, с Божьей помощью, собирайтесь.

Через несколько дней отставной ротмистр привёз в Яковлево медицинское светило, известное по всей губернии. Низенький, упитанный старичок не пожелал отдыхать с дороги. Он умылся, закусил на ходу и прошёл к больной.

Страшный вердикт опытного эскулапа поверг Елизавету Алексеевну в тихую истерику. Она ходила по гостиной взад и вперёд, не зная, куда ей пристроить свои руки. Казалось, хозяйка перестала управлять той частью тела. Почувствовав свободу, руки то свисали плетьми, при каждом шаге перекатывались по складкам платья, то самопроизвольно взлетали в стороны, потом тянулись к груди и, прижимаясь к сердцу, сцеплялись холодными пальцами. Сама женщина держалась прямо, не склоняя головы. Устремив взор вверх, она смотрела куда-то сквозь беспрерывно струящиеся слёзы, покусывала губы да отрешённо бормотала:

- Не отпущу. Ни за что не отпущу! Весной повезу на воды, там Машуня поправиться. Машуня поправиться! Не отпущу…

Озабоченный доктор пытался уговорить мать, но его слова не могли достучаться до возмутившегося рассудка. Он взглянул на часы, аккуратно накапал в рюмочку очередную дозу успокоительных капель и несколько раз приступался к Елизавете, предлагая лекарство. Безуспешно. Статная, высокая она маялась по комнате, не глядя на снующего подле седого человечка.

Тем временем, под дверью сопереживал Максим. По его нижайшей просьбе Павел Кузьмич заглянул в гостиную и вежливо испросил разрешения войти. Хозяйка никак не отреагировала, а запыхавшийся от беготни лекарь, приглашая, махнул рукой. Павел бесшумно прошёл и долго наблюдал бесцельное хождение. Решившись вмешаться, он вежливо остановил порядком подуставшего доктора и шепнул:

- Почтеннейший, Бога ради, выслушайте дилетанта. Елизавете Алексеевне не нужны лекарства. Елизавете Алексеевне потребно дело. Потребна вера, что сие дело никто не свершит лучше.

Соглашаясь, лекарь посетовал:

- О-ох, вы правы, голубчик, правы. Дело, дело! Совершенно выпустил: Елизавета Алексеевна, урождённая Столыпина.

Он опрокинул в рот содержимое рюмки и присел на диван, чтоб немного перевести дух. Спустя минуту решительно поднялся, неловко задрав голову, шагнул наперерез хозяйке. Для полной уверенности выпятил грудь, растопырил пухлые пальцы. Подёргивая мягким подбородком, лекарь-коротышка устремил на даму округлённые глаза и рявкнул так громко, что Павел Кузьмич подивился, откуда взялась в столь малом, рыхлом теле такая голосовая мощь.

- Елизавета Алексеевна! Выслушайте! Немедля!

Она вздрогнула, прижала ладонь к покусанным губам, блуждающим взором отыскала источник шума.

Поймав внимание своей визави, доктор настоятельным тоном продолжил:

- Вам необходимо следить за правильным питанием дочери. Необходимо оберегать её душевное спокойствие и не забывать о внуке, чёрт возьми!

Сморщившись от фразы, резанувшей слух, Елизавета помедлила и согласно качнула головой. Сделав шаг в сторону, она задумчиво промолвила:

- Постигаю. Машуне потребно очень хорошо кушать, тогда будут силы. Прослежу. Сейчас с дочкой Ника, - заметив, наконец, Шмелёва, она встрепенулась и заговорила с нарастающей тревогой в голосе, - Ника - жена доброго друга. Простите, господа, я должна. Доктор, вы помянули о моём внуке. Что с Мишенькой?

Утомлённый пожилой мужчина выдохнул напряжение. Он безотчётно оторвал пятки от пола, чтоб ловчее взять под руку высокую даму, и с важным видом принялся объяснять.

- Не волнуйтесь, Миша здоров. Я осмотрел ребёнка по просьбе Марии Михайловны.

Бабушка облегчённо вздохнула:

- Маша умница. Скажите, как вы находите Мишеньку?

- Развитие несколько выше возраста. Ребёнок очень подвижен, эмоционален, ему необходимо присутствие не только няни. Сударыня, вы не должны забывать о внуке. Ухаживая за дочерью, уделяйте время мальчику. Отец в отъезде и, как пояснила Мария Михайловна, не вполне здоров. Голубушка, Елизавета Алексеевна, на вас ответственность за болящую и за дитя.

- Да, да! Я стану исполнять все ваши рекомендации. Сердечно благодарю. Теперь прошу простить. Должна распорядиться насчёт ужина. Должна зайти к дочери, затем к внуку. Благодарю вас, господа…

***

Вернувшись в Пензу, доктор сообщил родственникам, что внучка-племянница медленно умирает. Прискорбное известие взбудоражило всю родню. Алексей Емельянович горько плакал о бедной Машеньке, сокрушался, поминая Юрия недобрым словом. Как уж бывало, отец ругал и одновременно жалел старшую дочь Елизавету. Афанасий Алексеевич тем же днём засобирался в Яковлево, за ним потянулись сёстры: Наталья и Александра. Беременная Наташа не пожелала слушать уговоры ни мужа, ни отца, ни брата и настояла на своём. Недавно овдовевшую Александру Алексеевну удалось отговорить от поездки.

Поздно вечером накануне отъезда Афанасий пришёл в дом покойного вице-губернатора и объяснил ситуацию:

- Саша, носишь траур по мужу. Рассуди, дорогая, какая ты нам помощница. Лизе будет невыносимо видеть тёмные одежды. Доктор сказал, мать всё поняла про Маняшу, но не смирилась. Гонит мысли об уходе дочери. Молю, сестрёнка, останься с отцом.

Вытирая слёзы, Александра уступила.

- Поезжайте с Богом. Только не лишайте Лизоньку надежды. Пусть верит в избавление до последней минуты, до последнего вздоха своей кровиночки. Тем самым Бог укрепляет. Передайте: неустанно молюсь за Машеньку…

Сто вёрст до Яковлево брат и сестра в молчаливых раздумьях изредка встречались взглядами, пожимали друг другу руки, согласно вздыхали. Наконец, дорога свернула в имение. Арка парадного въезда открыла перспективу чернеющей колоннады заиндевелых лип. По вычищенной от снега аллее разбежавшаяся тройка живо подкатила санки к светлому Арсеньевскому особняку.

Афанасий помог Наталье Алексеевне выйти из возка, осмотрелся, вздохнул с сожалением:

- Какие дивные виды, как уютен дом. С детства воспринимал это место обителью радости и добра. Оттого верить не можется, что где-то под этой крышей угасает едва расцветшая молодая жизнь.

Нашёптывая молитву, Наталья осенила себя крестным знамением и, опершись на руку брата, потянула его к крыльцу:

- С Богом! Пойдём Афонюшка…

Опрятный дом приветливо распахнул ажурные двери. Ни пылинки на дверном остеклении, на больших окнах. Ни соринки на светлом ковре. Ухоженные бронзовые канделябры, витые бра, узорчатые рамы зеркал притягивают взор благородной патиной. По-прежнему зелены старые раскидистые пальмы в огромных глиняных вазонах. Ничего не изменилось. Как заведено, гостей встречают предупредительные слуги.

На осторожные вопросы о здоровье хозяев горничные принялись креститься:

- Божьей милостью Елизавета Алексеевна здорова-с. Маленький барин Михаил Юрьевич здоров-с. О Марии Михайловне молимся всем миром. Надеемся…

Из тёплой глубины большого дома долетел негромкий, размеренный голос старшей сестры. Афанасий и Наталья переглянулись. Как часто бывало в волнительные минуты далёкого детства, взялись за руки.

Меж тем, Елизавете Алексеевне доложили о прибытии родных, но сию минуту она направлялась вовсе не к ним, она торопилась из комнаты внука в противоположную часть дома, куда для спокойствия Машеньки была перенесена её спальня. Проходя мимо прихожей, хозяйка мимоходом задержалась в арочном проёме, не выразив по поводу явления дорогих гостей ни привычной радости, ни ожидаемой печали. Она не бросилась на шею Афонюшке, не заплакала, не стала жаловаться, лишь махнула платочком, слегка наклонив голову, поприветствовала издали.

- Добро пожаловать! Приехали, слава Богу! Маше будет приятно посещение дяденьки и тётеньки. Мои люди в вашем распоряжении. Наташенька, прошу, дорогая, поухаживай за братцем. Комнаты готовы. Располагайтесь, отдыхайте с дороги. Вообразите, у нас нынче двойная радость: Мишель нарисовал маменьке картинку, теперь разучивает песенку. Ваше посещение обернется третьей радостью. Располагайтесь, а я сообщу Машуне. Добро пожаловать, дорогие, добро пожаловать… - с тем и удалилась.

Всё произошло очень быстро, тем не менее, цепкий взгляд гвардейского капитана до мелочей распознал состояние Елизаветы. За внешним спокойствием, за лёгкой улыбкой на припухших губах наметилась печать скорбных переживаний. Догадку подтвердили глаза. Замечательно глубокие, синие глаза, теперь затянутые красновато-серой дымкой.

Наталья Алексеевна была не столь внимательна. Недоумевая, она посетовала на неожиданно отстранённый приём:

- Афанасий, я встревожена. Лиза будто бы не в себе. К нам не подошла. Невероятно похудела, на лице бледность полотняная. Как сестричка тебе показалась?

- Ты права, Натка. Лиза стройна, какой была в девичестве. В лице ни кровинки, губы покусаны, в остальном, позволь не согласиться с тобою. Ваш доктор абсолютно прав: сестрица не сдалась. Ты глаза её видела? Себя превозмогает. Полагаю, мы не должны мешать. Не говори слов сожаления. И пожалуйста, Натка, стерпи как-нибудь, не плачь при ней. И не рассказывай, что ждёшь ребёнка. Не нужно ей знать. Пока не нужно.

- Не понимаю. Полагала, той новостью уж не порадовать, так хоть немного отвлечь.

- Помилосердствуй. Лиза единственную дочь теряет. До тебя ли?

Наташа смутилась столь прямым упрёком, однако приняла доводы младшего брата.

- Да. Дурно лезть со своим. Ничего не скажу…

Последующие дни брат и сестра пережили непросто. Большую часть времени пришлось безучастно наблюдать ежедневную карусель хлопот, вертевшуюся вокруг тяжелобольной да её маленького сына. Пару раз Афанасий и Наталья ненадолго вклинились в ту круговерть, сполна ощутив напряжение душевных сил, с каким Елизавета жила постоянно. Щепетильная мать позволила навестить племянницу, притом настоятельно рекомендовала: не обеспокоить Машуню ни взглядом, ни словом. После тех аудиенций, запершись в своих комнатах, дядюшка и тётушка долго приходили в себя.

Поговорить с Лизой так и не случилось. Старшая сестра не избегала беседы, просто времени на разговоры не нашлось. С раннего утра до позднего вечера заботливая мать проверяла готовку завтраков, обедов и ужинов, строго контролировала частую смену белья, следила за настроением, за аппетитом, оберегала сон Марии и маленького Мишеля. Бабушка успевала немного поиграть, погулять с внуком. Все дни проходили на ногах, она присаживалась только в комнате дочери с Мишуткой на руках или без него. Тогда непременно рассказывала слабеющей мамочке о проказах, об успехах маленького сыночка.

Горестно, невообразимо горестно видеть, как умирает совсем ещё юная племянница, как сестрица Елизавета, из последних сил борется за дочь, полня окружающее пространство верой в жизнь, не позволяет никому в доме вздыхать да охать.

По возвращении из губернии Павел Шмелёв оставил свою Николюшку в помощь самоотверженной матери. А сам, выполняя неотложные поручения, день через два, курсировал между уездным Чембаром и Яковлево. Бывшая гувернантка вновь стала для Марии самым близким человеком после матушки. Ника подменяла Елизавету Алексеевну у постели больной. Развлекала воспитанницу лёгким чтением, подбадривала добрым участием.

Афанасий Алексеевич, повидавший в госпиталях всякое, множество раз пожалел, что согласился взять с собою Наташу. Младшая сестрица, конечно, держалась и старательно подыгрывала Лизавете, но для женщины на четвёртом месяце беременности сие слишком тяжкое испытание. Брат принял решение скорее увезти её.

С неизменно сдержанным настроем Елизавета Алексеевна провожала родных. Глядя на неё, ни Афанасий, ни Наталья не посмели заикнуться о Марии, оттого с началом прощания чувствовалась тягучая нерешительность, какую преодолела сама хозяйка.

На сей раз она благодарно обняла Наташу. Дорогому Афонюшке, таясь, сунула в ладонь свёрнутую записку и шепнула:

- Московский адрес Юрия. У Маши подсмотрела. Напиши ему из Пензы. Тянуть долее нельзя[i].

Пряча бумажную памятку во внутренний карман, Афанасий вгляделся в глубокие сестринские глаза, рождающие слёзы отчаяния.

- Отправлю с губернаторской почтой. Полагаю, Сперанский не откажет, - он крепко сжал Лизу в объятиях и, наконец, произнёс слова, с какими ехал, какие все дни хранил в сердце, - держись, родная! Ради внука, ради Мишки, держись!

Она поднесла указательный палец к губам, закушенным до крови, и затрясла головою, безмолвно умоляя.

Афанасий заверил:

- Отвезу Натку и сразу же вернусь к вам.

Не проронив ни слова, Елизавета Алексеевна благословила в дорогу.

Когда тёплый возок выехал из усадьбы, Наталью прорвало. Она кинулась на братскую грудь и зарыдала, причитая:

- Господи-и, горе-то, какое! Бедная, бедная Маша, столько страданий! Как Лиза переносит!? Наша девочка совершенно сознаёт умирание. Я в ужасе, а она покойна. Просила не говорить матушке о скорой кончине, со мною уж простилась навек…

Утешительно поглаживая сестру, Афанасий глубоко вздохнул:

- Маняша и со мной попрощалась, - без утайки он смахнул слезу, громко всхлипнул, - не плачь, Натка! Слышь, не плачь. Ты мать четверых детей, тебе надобно о пятом заботиться…

***

Маша скончалась 24 февраля. Она ушла во сне.

Накануне в Яковлево приехал Юрий Петрович. Он пробыл с женою недолго, о чём они говорили, никто не слышал. Мать видела: вылетел весь в слезах, метясь по коридору, ощупью нашёл дверь в свою комнату и заперся.

Молча сокрушаясь, Елизавета Алексеевна побежала к дочери: «Что ж там такое? Ведь просила, умоляла не тревожить…»

На удивление, Мария пребывала в спокойствии, даже встретила вошедшую мать бледной улыбкой. Должно быть, бедняжка предчувствовала близкий конец и в последнюю ночь не отпустила от себя родимую.

Притупляя адскую боль, сильные порошки часто мутили рассудок. В минуты просветления страдалица много говорила, будто торопилась высказать недосказанное прежде. Перед рассветом Мария Михайловна последний раз из матушкиных рук пригубила тёплый настой лекарственных трав и вздохнула:

- Я очень устала, маменька. Уснуть хочется.

Сдерживая горючие слёзы, Елизавета благословила:

- Господь с тобою, ласточка моя. Поспи. Не оставлю тебя. Не тревожься ни о чём, поспи, Машуня.

Тихие Ангелы слетелись. Накрыли невесомым крылом чудесного сновидения, чтоб дать минутное отдохновение болящей, чтоб подготовить бедную мать к приятию утраты.

К Елизавете явился незабвенный Михаил. На сей раз, он был не один. Ласкающая рука теплотой дотронулась до чела. Дорогой голос проник в сознание.

- Отпусти дочку, Лизонька. Довольно мучиться Машуне, пора…

Горький смысл не возмутил. Слёзы вмиг просохли. Она взглянула в родные нежные глаза.

- Мишель, ты забираешь дочку?

- Нет, дорогая. Я пришёл утешить тебя. У Машеньки есть любезный провожатый, - он чуть развернулся и лёгким жестом в сторону развеял утреннюю дымку.

Вмиг посвежевшая, похорошевшая Маша предстала в одной лёгкой сорочке, какую мать сама надевала на неё перед сном. Она смотрела и весело, и печально, будто радовалась долгожданному избавлению, извинялась и … прощалась. К ней кто-то приблизился, заботливо накинул на плечи любимую кашемировую шаль, обнял. Маша блаженно улыбнулась, отвела взгляд от матери, доверчиво приникла к широкому плечу белокурого юноши. В золотом сиянии Елизавета узнала сына кузнеца.

Михаил утешал:

- Не терзай сердце, любимая. Не кори себя. Я всегда рядом. Живи, Лизонька, живи ради нашего внука, - он приблизился, поцеловал её лоб, глаза…

От приятного ощущения тепла и света Елизавета очнулась.

Тихо. Кем-то потушены наполовину сгоревшие свечи. В торжественном покое февральского утра царит золотое солнце. Мягкое отражение ярких предвесенних лучей ласкает утомлённую мать.

- Солнечный поцелуй… - не взглянув на бездыханное дитя, она поднялась на ноги, подошла к зеркалу, тяжело придыхая, накрыла шарфом сверкающий овал. С кроткой молитвой обошла ложе усопшей, опустилась на колени перед образом Богородицы…

Елизавета Алексеевна знала: Машуня теперь уж счастлива. А на постели - измождённое болезнью женское тело. Сия ангельская тайна укрыла траурным оцепенением, какое окружающие расценили по-своему: бедная вдова, потерявшая единственную дочь, так застыла в беспросветном горе, что утратила способность плакать.

Впрочем, в скорбные дни Елизавета не была одинока. Брат Афанасий да Павел Шмелёв взяли на себя хлопоты по организации похорон. Аккуратная Ника разослала во все края печальное известие, в Пензу отправила посыльного.

Прибывшие родные Столыпины и Арсеньевы душевно опекали Елизавету. Она же словно не замечала никого. В просторной гостиной, заполненной людьми, мутно-серые глаза видели только утопающее в белых цветах высохшее личико дочери. Вся в своей скорби, мать не слышала молитвенных песнопений. На обращения, на соболезнования отвечала односложно: да, благодарю, нет, благодарю. Сама Елизавета Алексеевна ни с кем не заговаривала. Исключением стал Мишутка. Должно быть, распорядок дня ребёнка доминировал в сознании бабушки. Несколько раз на день неожиданно для присутствующих, не объясняя, не извиняясь, она покидала траурную залу. Елизавета удалялась в другую часть дома с единственной целью: навестить внука. Топот маленьких ножек пробуждал несчастную. С Мишуткой она оттаивала, сосредотачивая всю себя на дорогом чаде.

Ещё в день кончины Марии нашлись добрые слова, коими бабушка доходчиво объяснила, что мамочка крепко уснула среди цветов, и теперь ей совершенно не больно. В последующие дни Елизавета по-прежнему часто заходила в детские комнаты, разговаривала с внучком, будто ничего в их жизни не поменялось. И всякий раз тень умиления проглядывала на посеревшем от горя лице, а из больших отёкших глаз непроизвольно выкатывались горячие слёзы.

Не по возрасту чуткий мальчик примечал и траурные одежды, и печаль в светлых очах, и тяжкие вздохи. Он оставлял игрушки, забирался к бабушке на руки, хмуря бровки, сосредоточенно рассматривал её лицо, ловил пальчиком прозрачные капельки и принимался допрашивать:

- Оптять моки? Баба, моки, моки…

- Прости, милый, снова огорчаю тебя.

В ответ Миша обнимал её за шею, целовал, жалел, приговаривая:

- Баба, не плакай. Пойдём к маме Маше.

- Мамочка спит. Не надобно тревожить мамочку.

- Байкает в домике? У мамочки светики-тики-тики…

- Да, душа моя, цветочки…

Задумчиво перебирая чёрные кружева на её груди, ребёнок сетовал:

- Оптять плохое. Плохое, баба, плохое пате…

Елизавета ласково ворошила светлую прядь на тёмно-русой чёлке, с восхищением заглядывала в сверкающие глазки:

- Ласточёнок ты наш, как же всё сошлось в тебе, маленький. От дедушки Михаила, через маменьку наследовал нелюбовь к безрадостному чёрному цвету, - в угоду малышу она накидывала на плечи поданную нянюшкой яркую шаль, - так хорошо? Нравится тебе бабушкин наряд?

С довольной улыбкой внук кивал и, позабавившись шёлковой бахромой, возвращался к игрушкам.

По православным обычаям день погребения выпал на двадцать седьмое февраля. Предстоящий траурный обряд не изменил правило, сложившееся в долгие месяцы болезни Марии. В утро похорон к часу пробуждения внука Елизавета Алексеевна зашла в детскую. Посидела с малышом, пока его умывали, одевали, пока он кушал, после отправила непоседу на прогулку.

И на следующее утро всё повторилось.

Пережив очередную ночь в молитвах, скорбящая мать выпила крепкий кофе, умылась тёплой, затем для бодрости холодной водой. Горничная тщательно причесала совершенно поседевшие кудри и подала свежее чёрное платье. По дороге к маленькому Мишелю бабушка собралась с духом и, улыбаясь, отворила дверь в спаленку.

Только что проснувшийся мальчик прыгнул к ней с распростёртыми ручонками.

- Баба, баба! Хочу к маме! Пойдём, баба! К маме хочу!

Елизавета взяла его на руки, приласкала. Не выпуская слёз, объяснила:

- Ты же видел, родной, мамин домик вчера отнесли на кладбище, туда, где спит твой дедушка. Нынче мы пойдем гулять и зайдём на могилку.

- Тики-тики хочу, баба, светики-тики!

- Не волнуйся, в теплице сорвём цветики, какие пожелаешь. Ты положишь их маме, а я дедушке.

Легко согласившись, мальчик переключился на иные заботы. Елизавета вздохнула:

- Добрая, наивная душа. Во всём ты находишь радость. Как жаль, что ты маленьким лишился своей родимой. И как же хорошо, что ты ещё такой маленький, не прочувствовал всех скорбей…

Последующий день бабушка провела с внуком. Они расстались ненадолго, когда в детскую зашёл Юрий Петрович. Не глядя в сторону зятя, Елизавета Алексеевна, поцеловала Мишутку, шепнув на ушко:

- Пойди, поиграй с папенькой, - она слегка подтолкнула малыша к отцу, сама тут же вышла.

Удручённый смертью жены Юрий чаял соболезнований. Напрасно. В огромном доме не нашлось человека, кто бы взглянул на него с сочувствием. Новоявленный вдовец посчитал себя униженным безучастием Елизаветы. Обидело скупое малословие тёщиной родни, неизменно сопровождаемое холодными взглядами. Отверженность иссушала Юрия Петровича. Даже Мишенька не прибавил душевных сил, скорее раздражил беспечной детской весёлостью. Отец оставил сына менее чем через час, и вновь заперся в своей комнате.

Елизавета Алексеевна вернулась к внуку.

В доме, полном сопереживающих материнскому горю, единственный Мишутка был для неё важнее прочих. Его одного она желала видеть, с ним одним могла говорить, подле него хотела жить. Деликатно выжидая, никто из родных не тревожил её. Наталья Алексеевна и Григорий Данилович, знавшие, как тяжело Лиза переживала кончину мужа, на сей раз благодарили Небеса, молили за маленького Михаила, который являлся предметом беспредельной любви и незримо тянул бабушку из скорбного забытья в грядущую жизнь.

Поздним вечером, благословив внука ко сну, Елизавета, наконец, обратила думы к тем, кто был подле неё в тяжёлые дни прощания с дочерью. Она удалилась в кабинет и велела порученцу пригласить самых близких. Братец Афанасий, сестра Александра, сестра Наталья с супругом Григорием Даниловичем да брат по мужу Григорий Васильевич Арсеньев немедля откликнулись на призыв.

Елизавета Алексеевна вышла из-за письменного стола на середину комнаты. Приложив руку к груди, с поклоном встретила родных. Благодарила за великое терпение в горестные минуты. Не позволяя уверять себя в дальнейшем расположении, деликатно остановила старшего из мужчин:

- Григорий Данилович, умоляю, не надобно церемоний. Покорнейше прошу, дорогие, присаживайтесь, я должна…

Крайнее переутомление некстати возобладало над бедной женщиной. Голову обволокло. Сосредоточенность рассеялась как мираж. Блуждающий взгляд отыскал-таки надёжное прибежище. Елизавета вернулась в кресло покойного мужа и попыталась объяснить:

- Машенька при последнем свидании…

Внезапно подкатило к горлу. Слабый глас не осилил растущей преграды. Досадливо обмахиваясь платочком, скорбящая мать принялась глубоко дышать, чтоб запереть в груди слёзный ком. Не уговаривая сестру, Афанасий подал воды и встал позади кресла, обхватив твёрдыми ладонями её зыбкие плечи. Питьё и осязаемая поддержка возымела действие. В знак признательности ледяные пальцы скользнули по жилистой братской руке.

- Прошу, Афонюшка, говори…

Он доложил кратко.

- Незабвенная наша племянница умоляла матушку не отпускать внука от себя. Умоляла воспитывать Михаила, как сына. Маняша просила меня помогать. Обещал сердцем. Повторюсь: пока жив, не оставлю без опеки Мишеньку и стану поддерживать Елизавету.

Никто из родных не удивился известию, кулуарно обсуждаемому и в Пензе, и в Васильевском. Финансовая несостоятельность Юрия стала первопричиной тех разговоров, а завещательные просьбы Марии сделали ненадёжность её супруга более очевидной.

Григорий Данилович незамедлительно присоединился к шурину:

- Лиза, голубушка, позволь не оставаться в стороне. Готов помочь советом э-э помочь всем, чем располагаю.

Принимая, она закрыла глаза. Минуту волнительной тишины нарушали сдержанные вздохи. Собравшись с мыслями, Елизавета Алексеевна вновь заговорила:

- Прошу вас, дорогие, оказать ещё одну услугу, дабы незамедлительно исполнить волю покойной дочери, - сознавая трагизм слетевшего с уст, она судорожно проглотила слёзы. Ощущая спиной мощную братскую стену, на сей раз справилась скорее. - Перед… кончиной… Маша сообщила: по осени в сердцах разорвала заёмное письмо. Та бумага давало Юрию право распоряжаться приданным. На смертном одре дочка жалела мужа, как человека бедного, нездорового. Маша умоляла не лишать содержания отца своего ребёнка.

В строгом молчании сёстры и оба Григория внимали сдавленному гласу. Темпераментный Афанасий едва сдерживал негодование на Лермонтова. Превозмогая сердечную жалость к почившей Маняше, он убрал правую руку с плеча сестры и принялся безотчётно постукивать железными пальцами по лакированному краю. Пока Елизавета Алексеевна говорила, сей звук был не так слышен, когда же в монологе возникла пауза, глухие удары дошли до ушей каждого. Григорий Васильевич деликатно кашлянул. Наталья дотянулась, одёрнула младшего брата за полу сюртука, укоризненно шикнув.

- Ф-Фаня!

Афанасий замер, сжав пальцы в кулак.

- Прости, Лизонька.

Старшая сестра приникла щекой к его запястью.

- Не надобно извиняться, Афонюшка. … Разделяю твои чувства, – она проглотила неуёмную влагу, и обратилась ко всем. - Полагаю, родные, вам надобно знать: муж моей дочери здоровьем не блистал. Я не вникала в подробности ревностно скрываемого недуга. Однако примечала не раз, как он мучился. По-христиански Юрий достоин сострадания. Достоин сострадания - это Машины слова. Девочка моя жалела его, взывала к моему сердцу, просила пожалеть Юрия. Каюсь. Грешна. Не в силах проникнуться сим чувством, - она сгорилась. Помолчала. Взглянув на образа, выпрямилась и перекрестилась. - Волю единственной дочки исполню. Для того прошу вас, братья мои, грядущим утром сопроводить меня в уезд для составления нового заёмного письма, по которому стану выплачивать отцу моего внука обещанное дочери приданое.

Супруг Натальи тут же заверил.

- Лиза, не сомневайся, мы всё сделаем для тебя. Но, позволь узнать, о какой сумме невыплаченного остатка идёт речь? Мы могли бы собрать деньги. Э-э, ты расплатилась бы без заёма.

Давняя привычка бессознательно заменять в разговоре соединительное «и» бессмысленным «э-э» выдала взволнованность рассудительного Григория Даниловича, имеющего по губернии репутацию поборника справедливости. Близкие знали эту особенность говорения.

Елизавета Алексеевна ответила:

- Нет, Гриша, нет. Двадцать пять тысяч я должна выплатить. Я обещала Машуне. Я отдам.

Не скрывая недоумения, Григорий Столыпин возразил:

- Позволь, сестрица. О чём ты? Откуда двадцать пять тысяч? Ведь ты столько уже отдала ему! К тому ж, берёшься воспитывать Мишеньку.

Арсеньев поддержал возмущённого тёзку:

- Лиза, голубушка, Григорий прав. Нам всем ведомо, три года ты постоянно обеспечивала господина Лер…

Елизавета Алексеевна решительно прервала на полуслове.

- Я обеспечивала благосостояние своей дочери. Единственной дочери. Бог свидетель, с расходами не считалась. Теперь желаю, чтоб меж мной и господином Лермонтовым всё было официально. За год, навряд ли, но за пару лет я способна до копейки выплатить причитающееся. Далее, ежели Небесам будет угодно сохранить здоровье, стану потихоньку собирать состояние внуку…

Воля усопшего во все времена почитаема к исполнению. И решение матери уж более никем не обсуждалось, во всяком случае, в её присутствии.

На следующее утро, когда сестра с сопровождающими отъехала в Чембар, Наталья Алексеевна усмирила ещё пребывающего в возбуждении супруга, предложив Григорию Даниловичу заняться инспектированием хозяйства, дабы предотвратить случайную встречу и неминуемую перепалку с Юрием.

Первого марта секретарь уездного суда записал в учётную книгу подлинник заёмного письма[ii], по которому гвардии поручица Арсеньева Елизавета Алексеевна заняла у корпуса капитана Лермонтова Юрия сына Петрова денег государственными ассигнациями двадцать пять тысяч рублей под указанные проценты, сроком на год. Засвидетельствовали сей документ: штабс-капитан кавалер Столыпин Афанасий Алексеевич и подполковник кавалер Арсеньев Григорий Васильевич.

Полдела завершено. Осталось уведомить Юрия о том, что он вновь якобы ссудил тёще самую значительную в уезде сумму и вправе рассчитывать на полное возмещение, включая проценты. Изнурённая нервной бессонницей Елизавета проспала всю обратную дорогу на плече у Афанасия. По приезду домой, отправилась к внуку.

[i]Отсутствие Ю.П. Лермонтова возле больной супруги подтверждено в письмах М.М. Сперанского к А.А. Столыпину. Январь-февраль 1817г. Публикация Д.А. Сперанского. Русский архив. 1869 (10).

[ii] Второе заемное письмо Е.А. Арсеньевой опубликовано В. Мануйловым в издании Литературное наследство т. 45-46. - М., 1948. - 631 с.

Глава 7.3 Материнское горе

Время лечит, время успокаивает, время находит здравые решения и подсказывает нужные слова, но у всякой истины своё время.

Никто из собравшихся по печальному поводу не покинул Яковлево до девятого поминального дня. Сама же Елизавета Алексеевна по-прежнему была замкнута, немногословна и большую часть суток проводила с внуком.

Что до господина Лермонтова, то он трудно переживал одиночество в большом доме, полном людей, какие любили покойную Машеньку и прежде принимали её мужа родным. Кончина молодой супруги изменила отношение к Юрию Петровичу. С каждым новым днём охлаждение становилось явственней, в общении с ним родственники предпочитали придерживаться строго-вежливых правил светского этикета. Это невыносимо угнетало. Юрию хотелось бежать. День ото дня он реже покидал свою комнату, а если выходил, ноги неизменно вели к единственному человечку, который всегда радовался появлению папеньки.

Накануне поминального дня он в очередной раз зашёл в комнаты сына.

Молча поклонился тёще. Подхватив на руки подбежавшего Мишутку, деликатно отступил в сторону, освобождая бабушке путь к выходу.

На сей раз Елизавета Алексеевна задержалась. Впервые по смерти дочери она устремила хладный взор на зятя и тихо произнесла:

- Юрий Петрович, нам необходимо переговорить. Прошу вас, зайдите в кабинет, когда поиграете с Мишей. - Обратившись к внуку, бабушка погладила пушистую головку, приветливо улыбнулась, - с папенькой тебе не будет скучно, милый. До вечера я непременно вернусь.

Счастливый мальчик согласно кивнул и принялся взахлёб что-то рассказывать отцу.

Приглашение тёщи свидетельствовало о перемене в настроении. Неожиданность интриговала. Около часа Юрий отстранённо наблюдал за игрой сына, гадая о предмете предстоящего разговора. Меж тем, подошло время прогулки. Шаловливый ребёнок предался весёлой суете, осложняя нянькам процесс одевания. Папенька оставил Мишу на попечение Максима Ивановича, который всякий раз катал барина-малыша на санках. Озабоченный родитель так взволновался и раздосадовался, что не заметил, как прибежал к кабинету. У двери пришлось успокоить дыхание.

Сосредоточившись на изящном бронзовом завитке, Юрий потянулся к ажурной ручке, которая самопроизвольно пришла в движение. Ведомый дрогнувшими пальцами, он весь подался вперёд и, чуть было, не угодил в густые складки чёрного атласа. Статной женщиной, возникшей в дверном проёме, была Александра Евреинова, средняя сестра Елизаветы Алексеевны.

Смущённый неловкой позой Юрий Петрович, отдёрнул руку, попятился, выпрямился, склонив голову пред вдовой вице-губернатора.

- Madam! Виноват! Простите, мадам, простите, – отодвинулся ещё на шаг, галантно уступая дорогу, - прошу, покорнейше!

Непринуждённым движением Александра Алексеевна подобрала тяжёлый, шуршащий шлейф и, не глядя, плотно прикрыла за собою дверь.

- Благодарю.

Как прекрасный траурный фрегат высокая дама двинулась по коридору, но внезапно изменила направление следования и приступила к Юрию. Окинув с ног до головы холодным взглядом, она назидательно коснулась безымянным пальцем верхней пуговицы его сюртука. Этот жест напомнил бывшему кадету Лермонтову дотошного воспитателя, проверяющего опрятность.

Хмыкнув, Александра Алексеевна устремила глаза цвета речного льда на багровые пятна, наползающие на бледное лицо Юрия, и твёрдо произнесла:

- Полагаю, вы всё осознали. Надеюсь, уважая чувства скорбящей матери, не станете тревожить сестру какими-либо претензиями.

Столь конкретное и одновременно непонятное замечание породило жар растущего возмущения. Попятившись, Юрий по-светски унял эмоции. Склонив голову, вежливо ответствовал:

- Досточтимая Александра Алексеевна, будьте уверены в моём благоразумии, в моём сердечном почтении к матери покойной жены.

- Что ж, ступайте с Богом. Сестра ожидает вас.

Провожая вице-губернаторшу туманным взглядом, Юрий натужно рассуждал про себя: «Ужасные намёки! Ужасные. Господи, за кого они меня принимают?! Будто я чудовище. Будто я во всём виноват. Будто бедная Мари умерла из-за меня. Ведь это вздор! Вздор! Я же любил жену…» Стараясь успокоиться, он машинально тронул галстук, припомнив многообразие оригинальных дверных ручек, подобранных в доме Арсеньевых с большим вкусом, решительно взялся за ту, какая оказалась ближе прочих, и отворил дверь.

Елизавета Алексеевна приняла зятя весьма сдержанно. Поднялась навстречу, но руки не подала.

- Прошу, Юрий Петрович, присаживайтесь. Что Михаил? Как вы находите сына?

- Благодарю. Михаил весел. Теперь отправился на прогулку.

- Погода благоволит, - в задумчивости она отошла к простенку меж книжными шкафами, где висел портрет Михаила Васильевича.

Юрию подумалось: высматривает на полке какую-то книгу.

Он ошибся. Елизавета бесцельно водила пальцами по стеклу и мысленно умоляла Богородицу, умоляла Ангела-хранителя укрепить, не дать ни при каких обстоятельствах сорваться в истерику. Наконец, она развернулась к следящему за ней. Встрепенувшись, Юрий тут же соскочил на ноги, одёрнул сюртук, невольно поёжился от затягивающей синевы открытых глаз, представляющихся глубокими колодцами на фоне бескровного, заметно исхудавшего лица, седых волос, чёрного кружевного тока и ажурных линий высокого воротничка на траурном платье.

Елизавета Алексеевна чуть склонила голову и вежливо указала на стул.

- Присядьте. В ногах правды нет.

Сомнения жгли изнутри: сейчас она обвинит его, сейчас уничтожит одним лишь взглядом. Должно быть, замечание тётки Александры подлило масло в огонь смятения. Вдовец не выдержал дошедшего до крайности душевного напряжения, забыл благоразумие и начал первым, выплеснув на тёщу всё разом.

- Простите. Кончина жены стала нежданным ударом, - он принялся тереть висок, покрывающийся нервной испариной, - при прощании Мари была холодна со мной. Она не чаяла встречи, мыслила только сыном. Помнится, Мари выказала желание, чтоб я оставил Михаила при вас, чтоб не лишал мальчика привычной обстановки. О-о, Боже! Мари пожелала мне счастья! Это ужасно, - растирая висок, он морщился, словно каждое произнесённое слово причиняло жуткую головную боль. - Я не предполагал, что Мари настолько больна. Она знала, что умирает, и не позвала. Страшно подумать, ведь я мог не успеть. Благодарен, вы милостиво сообщили. Благодарен, что застал Мари живой… - со стоном отчаяния он обхватил голову, тяжело завалился на диван и зарыдал.

Замерев, Елизавета внимала речам. Постепенно слова растворились в нечленораздельных звуках. Прежде она не видела его страстным, беспомощным. Все обнаружилось, всё открылось одновременно. «Однажды, он выскочил от Маши в слезах. Показался растерянным, но не слабым. Быть может, ошибаюсь, ведь тогда ещё дышала Машенька, и он не волновал меня. Что теперь? Сдаётся, он более всего жалеет себя. Не верю слезам. Ах, должно быть, это плохо! Машенька говорила: достоин сострадания…»

Как ни странно, но излияния зятя благотворно подействовали на горестную мать. Она явственно почувствовала за собой незримую опору, будто вновь Афонюшка встал стеною и поддерживал горячими крепкими руками. Оттого к плечам вернулось ощущение лёгкости, ощущение тепла, в душу вошла уверенность. Промокнув глаза, Елизавета Алексеевна позвонила в колокольчик.

В тот же миг в дверях возник Максим. Его присутствие поблизости от хозяйки всегда имело причину, хотя на сей раз своеволия не случилось. Безотказно проявила себя круговая порука братьев и сестёр. Обеспокоенная Александра Алексеевна, столкнувшись с Юрием, незамедлительно сообщила младшему брату:

- Лиза пригласила зятя для беседы. Лермонтов взбудоражен.

Новость побудила гвардейского капитана к действию. Он не был приглашён, его не уведомили о предстоящей встрече, следовательно, лично не мог поберечь Лизу, но посчитал возможным приставить к двери кабинета надёжного стража. Афанасий Алексеевич приказал порученцу сестры вернуться в дом, неотступно быть поблизости от хозяйки. Сам отправился на прогулку с маленьким Мишей, взявшись покатать внучатого племянника на санках.

По первому зову верный слуга предстал перед барыней. Моментально оценив обстановку, с явным облегчением изрёк:

- Что изволите, Лисавета Алексеевна?

- Погрей красного вина с травами, как для меня готовишь. И поторопись, прошу тебя.

Порученец кивнул. Он исчез за дверью также неслышно, как появился.

Вздохнув, Елизавета приблизилась к рыдающему Юрию, хотела было по-матерински погладить по голове, но рука отчего-то дрогнула, повисла в воздухе.

- Не плачьте. Нам всем надобно крепиться. Машенька отошла с миром…

Юрий не услышал долгожданного. Сквозь слёзы он бормотал что-то досадливое, громко всхлипывал и, сжав растопыренными пальцами голову, подёргивал её, словно имел намерения оторвать.

Елизавете сделалось не по себе. Не сводя с него широко раскрытых глаз, она прикусила губы, попятилась, крестясь:

- Господи, что же делать? Как бы он не навредил себе, как бы рассудка не лишился…

Время растеклось киселём. Юрий трясся в истерике. Понуждая себя, ошеломлённая мать то приближалась, осторожно касалась плеча, безуспешно просила успокоиться, то отдёргивала руку, как от чего-то жгущего, и отстранялась.

Максим с подносом задержался у двери. Когда на его стук никто не отозвался, вошёл без разрешения. Барыня стояла в двух шагах от стонущего зятя. Слёзные ручейки текли по щекам. Она не замечала, теребила платок, покусывала багровые губы.

Подавшись навстречу слуге, Елизавета шепнула:

- Прошу, тебя! Что-нибудь, как-нибудь…

Порученец отставил поднос, первым делом отвёл хозяйку и усадил в кресло.

- Не тревожьтесь. Сию минуту всё справлю. Вы сами-то не плачьте. Чего уж теперь-то. Христа ради, поберегитесь, ради малого не надрывайте сердца. А барина мигом в чувства приведу.

- Да, да, прошу. Пожалуйста. Осторожно…

Максим Иванович решительно приступился к Юрию. Громко призывая не распускать нюни, обхватил крепкими пятернями, поставил на ноги да тряхнул так, что расслабленная голова, зажатая ладонями, откинулась назад и тут же уткнулась в широкую грудь высокого мужика.

Безоговорочно доверяя порученцу, Елизавета не могла внимать безыскусным мужицким выговорам. Она перекрестилась на образа и отошла к дальнему окну. Отворотилась, спряталась за портьеру. Прислонившись к притолоке, прижала ладони к ушам и зажмурилась: «Господи, помилосердствуй! Укрепи Юрия. Пусть очнётся в добром рассудке. Помоги, Матерь Божия! Ради дитя, осиротевшего…»

Мнилось: она скатывается куда-то или летит вверх. Руки одеревенели, голова закружилась, в глаза просочились яркие всполохи. Спасение. Локти обволокли тёплые персты…

Бедняжка едва не вскрикнула: «Мишель!». Развернувшись, оказалась в неловких объятиях.

Максим Иванович почтительно отступил.

- Простите, барыня! Вы схоронились. Ну-у вот, я тут…, дозвольте помочь.

Игнорируя тесное соприкосновение, Лизавета глянула через плечо слуги:

- Что с Юрием Петровичем?

Порученец деликатно кашлянул и перешёл на шепот.

- Барин-то угомонился. Как вы себя чуете, Лисавета Алексеевна?

Она разглядела: Юрий сидел на диване и судорожно отхлёбывал красное вино. Как ребёнок, он вытягивал губы, придерживал бокал обеими руками. Подумалось: Мишутка пьёт очень схоже.

Елизавета облегчённо вздохнула, расправила плечи:

- Спаси Бог, Максим.

- Прикажете Афанасия Алексеевича позвать или кого из ваших сестёр?

- Не надобно беспокоить. Ты останься. Посиди в сторонке.

Она вышла из своего укрытия и приблизилась к столу.

Юрий тут же оставил бокал, вытянулся перед тёщей, одёрнул сюртук и виновато склонил голову.

- Простите, сударыня, был не сдержан. Огорчил вас нелицеприятным поведением.

- Не корите себя. Присядьте, Юрий Петрович. Сообщу важное… – она опустилась на стул, в сосредоточении извлекла из ящика стола аккуратную пачку государственных ассигнаций, поверх положила скреплённую подписями гербовую бумагу. - На днях оформила новое заёмное письмо, по какому стану выплачивать вам деньги в счёт приданого Марии. Заем оформлен на год. Оговорюсь, за столь короткий срок не способна выплатить все двадцать пять тысяч, посему прошу вас набраться терпения. Оценивши свои возможности и предстоящие расходы, обязуюсь каждые полгода выдавать по пять тысяч. С Божьей помощью выплачу всю сумму весной девятнадцатого, - она подала документ, - прошу, ознакомьтесь.

Столь неожиданная новость поразила. Юрий растерянно впялился в перевёрнутый лист. Спохватившись, поправил и долго вчитывался.

Позже смог произнести:

- Не смел ожидать, …простите, матушка. Благодарю.

Обращение «матушка» покоробило. Елизавета Алексеевна поднялась и пододвинула ассигнации к краю столешницы:

- Ровно пять тысяч. Примите пятую часть приданого вашей покойной жены.

Материнский рассудок всякий раз отторгал сочетание «покойная Машенька». Постигая смысл горьких слов, Елизавета едва сдерживалась. До боли закусив губы, покачиваясь, вышла из-за стола.

- Подпишите расписку, Юрий Петрович. На этом всё. Надобно идти. Мишенька ждёт.

Сохраняя безупречную осанку, меж тем, в изнеможении переставляя ноги, она приблизилась к выходу.

Максим Иванович распахнул дверь и учтиво предложил:

- Дозвольте проводить, барыня.

Елизавета Алексеевна отрицательно покачала головой, как о стену оперлась о грудь порученца и шепнула:

- Останься. Подпишет, убери документы в стол…

***

Родственники, включая Юрия Петровича, разъехались после поминального девятого дня. С Елизаветой Алексеевной и Мишенькой остался Афанасий, пока ещё не обременённый собственным семейством. В первый же вечер, когда большой дом опустел, а его маленький хозяин, насладившись скаканьем по гостиным и коридорам, уснул в детской спаленке, брат привёл Лизавету в уютную диванную. Мурлыча в усы любимую приговорку «лады-лады-ладушки», Афанасий разжёг камин и приготовил на огне цейлонский чай с русскими травами, французским коньяком и абхазским лимоном.

- Пробуй, сестрица, походное военное питьё. Собственная рецептура. Коньяк трофейный.

Она приняла высокий фарфоровый бокал и вдохнула аромат:

- Букет чудесный. Только здесь много, да так горячо. Афонюшка, право, опьянею.

- Ладушки, побудь немного пьяненькой. Тебе не повредит.

- И вина допьяна не пила, а тут коньяк. Братец, вдруг как утром зайду в детскую, Мишенька подбежит здороваться да почувствует хмельную дурноту.

- Коньячные ароматы до завтра выветрятся. К тому ж, это всё же чай. Коньяка в твоём бокале от силы ложки три, – он сбросил с дивана несколько подушек и разместился у ног сестры, - пробуй, Лиза, не опасайся.

Она отпила. Замерев от удовольствия, смежила ресницы, улыбнулась, ощутив терпкое послевкусие.

- Как же приятно. От глотка тепло по груди разлилось.

- Пей, сестрёнка, на здоровье!

Елизавета пригубила и отставила бокал. Покорившись животрепетной магии открытого пламени, устремила взгляд на тающие в огне берёзовые поленья, которые ещё сохраняли убывающую древесную силу, удерживая форму аккуратно сложенной пирамидки. Впервые за полгода ощутилось нечто схожее с душевным покоем. Сладкое, подзабытое чувство.

- Спасибо, Афонюшка. Уж месяц ты нянькаешься со мною. И с сёстрами не уехал.

- У сестёр провожатый имеется. Григорий надёжный.

Помолчав, Елизавета отвела глаза от пляшущих огненных язычков.

- У тебя невеста помолвленная. Девочка молоденькая, не приведи Боже, обидится.

Афанасий взял кочерёжку, сдвинул полешко, выпавшее из жаркой пирамидки. Отпил коньячный чай. Приложил бокал к коленке, поднял расслабленные веки, открывшие Лизавете родной синий взор. Глазные озёра брата и сестры соединились незримым каналом, по которому потекла сердечная тоска.

- Не заботься, Лизонька, никто по мне не заскучает.

Она тронула аккуратно стриженые волосы и поправила выбившийся на лоб тугой завиток.

- Что так, Афонюшка? Откройся. За своими бедами не углядела твою печаль.

Он прислонил голову к её коленям и стал задумчиво смотреть на огонь. Лиза не торопила. Ласково, по-матерински, она перебирала русые кудри, безотчётно выказывая сопереживание.

Наконец, Афанасий заговорил.

- Нет печали, Лизочка. Лад, покой и… пустота. В январе, когда мы с Наташей навещали вас, случился разговор с дорогой племянницей. Тогда многое открыл в себе. Многое понял о жизни, о любви. Вообрази, в своей наречённой увидел Маняшу. Восторженную, всю в мечтах о счастье. Ольга точь-в-точь прежняя Маняша. И явился этакий герой с золочёной сабелькой. Полагаю, сердобольная Саша подробно описала мои страдания от ран. Помню, у Оленьки глазки загорелись, когда ангажировал её. Возложила на руку дрожащие пальчики, тоненькие, как у покойной Манечки. И с придыханием зашептала: да, да! - Не таясь, он смахнул слезу, усмехнулся, – хорош, кавалер! Юное создание взглянуло сверкающими звёздочками, и поплыл Афоня в небеса. На уговоры родных пенять нечего, сам решение принимал. Каюсь, не устоял, взыграло дурацкое самолюбование: каков сердцеед! Посватался. Зачем? Ведь ты знаешь: любил и люблю другую. Так-то Лизонька… – он отпил из бокала и снова прислонился к сестре. Помолчал. – Не болезнь подкосила Маняшу. Не досталось бедняжке любви столько, сколько желалось, сколько грезилось. Или там вовсе не было любви. И все заверения Юрия - лишь звук пустой. Что ж, гадать, про то Богу ведомо. Нелюбовь, проклятая, выпила соки из нашей Манечки. Нагляделся, как племяшка мается, и решил не губить Ольгу. Твой брат, Лиза, не в состоянии подать всеобъемлющего счастья, о каком мечтает восторженная девочка. Уверился, что не смогу. Вернувшись в Пензу, деликатно объяснился с Ольгой Львовной. Разумница выслушала. Я ж вновь упился гордыней. Отцом-наставником себя почувствовал. Сие укрепило бесповоротно. В долгой беседе Оленька разоткровенничалась. По-детски трогательно призналась: не единственный я симпатичен. Оттого одолели девочку тайные сомнения. Устрашилась голубушка под венец идти, устрашилась солгать перед Богом. Так и разорвали помолвку по обоюдному согласию. Расстались по-доброму. Поцеловались, как брат с сестрою. Пожелали друг другу счастья. Сдаётся, проверили себя целомудренным лобызанием и аннулировали поспешный сговор. Никогда прежде не расставался с женщинами так легко. И вот пришлось. Всё Машенька-Маняшенька, дорогая моя племяшка. Царствие Небесное!... Лады, сестричка. Нет у меня невесты. Никто по мне не скучает.

Жалея покойную дочку, сочувствуя брату, Елизавета всхлипнула и перекрестилась:

- Теперь Машуня окружена любовью истинной.

- Несомненно, любовью.

- Афонюшка, за сердечность твою Бог ещё одарит большим счастьем.

С благодарностью он поцеловал сестринскую руку.

- Не плачь, Лиза.

Вздохнув, она приложила платок к мокрому лицу, взяла бокал, отпила и вернула на стол.

- Стараюсь не плакать. Разумею, уныние-грех. Только как вспомню, уж никто на белом свете не назовёт меня маменькой, смертная тоска одолевает.

- Не поддавайся, не падай духом. Сил потребуется немерено. Лизонька, помни всечасно: ты Мишутке - крёстная мать, по крови - бабушка. С тебя двойной спрос. Я помощник тебе. Сие тоже помни. Подаст Бог семью, наследников - не оставлю тебя. И Михаилу окажу всякую поддержку.

Должно быть, травы да коньяк передали живительную солнечную силу исстрадавшейся женщине. Несмотря на печаль, витавшую в воздухе, душа ощутила долгожданное успокоение. Елизавета несознательно возложила тёплые ладони на голову брата и принялась разглаживать густые кудри.

Афанасий блаженно улыбнулся, прикрыл глаза.

- Прежде матушка гладила. Твои руки, сестричка, в точности матушкины. И нрав тот же. Ты более сестёр с матушкой схожа. Сейчас будто у матушкиных ног сижу.

- Наша Марья Афанасьевна великодушнее. Мне до матушки, как до небушка. Матушка Ангелом во плоти по земле ходила. Царствие Небесное…

Глава 8. Последнее свидание с отцом

Около двух месяцев Афанасий Алексеевич жил в Яковлево, отлучаясь в уезд для исполнения поручений сестры. Тем временем, близились именины и день рождения покойной Марии Михайловны. В большом арсеньевском доме приготовили гостевые комнаты. Накануне безрадостно-поминальной даты родня со всей России потянулась в Чембарский уезд, чтоб утешить Елизавету Алексеевну. Из Петербурга приехала сестра Екатерина с дочерью Марией Акимовной. К семнадцатому дню марта, пожаловал Алексей Емельянович Столыпин в сопровождении немалых семейств детей-тезок: сына Александра и дочери Александры, овдовевшей прошлой осенью.

В обширном кругу взрослых детей и малых внуков тайной печалью переживал Алексей Емельянович смерть дорогой певуньи. Получив известие о начавшейся болезни, дедушка стал молиться за избавление Машеньки от недуга. Потрясённый сообщением о неминуемом смертельном исходе ещё усерднее просил Господа и всех Святых о сохранении жизни первой внучке. Молил, требовал от Небес, чтоб вместо Машеньки, так необходимой малому сыну и бедной матери, забрали бы его никчёмную жизнь. Но свершилось противное. После смерти Марии несчастный дед отчаянно плакал, вопрошая, зачем Бог допустил несправедливость, зачем оставил старика хоронить молодое потомство. По прибытии в Пензу сына Александра, отец засобирался в Яковлево. До отъезда на кавказские источники Алексей Емельянович желал разделить со старшей дочерью горечь поминальных дней.

Так маленького Мишеля окружили разновозрастные тётушки, дядюшки, двоюродные бабушки, дедушки во главе с добрейшим прадедушкой. Мальчику нравилось собрание родственников. Он безрассудно радовался, невзирая на грустное настроение взрослых. На сей раз наехало много ребятишек. Елизавета Алексеевна, как бывало в юности, встала на сторону малышей, легко убедив сестёр и супругу брата не журить своих детей за излишнюю весёлость.

- Дорогие мои, отдадим деткам послабление. Пусть шумят в удовольствие, пусть играют с Мишуткой в память об его матушке, в память о моей единственной. Вам известно, Машуня росла жизнерадостной и не слыла тихоней.

С вежливого согласия родителей добродушная хозяйка позволила бойким племянникам беситься с маленьким Мишелем и бегать всюду. Впрочем, шум-гам длился не более получаса. На помощь растерявшимся няням и гувернёрам пришла выпускница Смольного института Мария Акимовна Хастатова.

Смешение русской и армянской кровей отца Акима Васильевича и матери Екатерины Алексеевны явили на свет Божий милейшее розовощёкое существо с миндалевидными синими глазами, тёмной, густой косою, пухлым ротиком и носиком с изящной, почти незаметной горбинкой. Хрупкие, узкие плечики, драпированные пышным рукавом и густым воланом, казались широкими в сравнении с осиной талией. Но внешняя симпатичность и грация не были нарочито кукольными. Под чёрными ресницами таилось безбрежно-разумное озорство, в груди трепыхалось отзывчивое сердечко, под длинным платьем семнадцатилетней нимфы скрывались стройные неутомимые ножки. Любимая племянница Елизаветы Алексеевны была моложе её покойной дочери на четыре года и до последнего тяжёлого месяца не прерывала с Марией Михайловной задушевную переписку.

Теперь Мария Акимовна взяла под опеку расшалившихся детей. Перенаправив восторженное буйство эмоций в благое русло, она умело определила склонности каждого и ненавязчиво вовлекла в желанное занятие. Право, Императорское воспитательное общество не безосновательно гордилось смолянками.

Неиссякаемым ключом била фантазия, а терпение и навыки по обучению младших, приобретённые в выпускном классе института, помогли Марии Акимовне стать непререкаемым авторитетом не только для малолетнего сына почившей кузины, но и для старших детушек дяди Александра и тёти Александры. Целыми днями Маша читала, занимала любопытных непосед устными рассказами, рисованием, пением, танцами да прочими развивающими забавами, притом непременно позволяла немного пошуметь. Скорбящая по двоюродной сестре-тёзке, она с особой нежностью относилась к осиротевшему племяннику. Осчастливленный Мишель отозвался на ласку, более других привязавшись к милой тётеньке.

Меж тем, март завершил ежегодную вахту. Дни первого весеннего месяца разлетелись с переменными ветрами, лёгкими заморозками, последними снегопадами и солнечной капелью.

Михаил Юрьевич подрос, стал лучше разговаривать. В его рисунках-каракульках различались незамысловатые фигурки человечков, пропорциональные домики, цветы и весёлые животные-чудища. Родные совершенно без преувеличения отмечали, что ребёнок небесталанен, и в скорости необходимо призывать учителей. Елизавета Алексеевна млела от искренних похвал.

К сороковинам, выпавшим на пятое апреля, из Пензы приехал Григорий Данилович. На сей раз, неугомонную Наталью Алексеевну, седьмой месяц носившую под сердцем дитя, удалось оставить дома. Ранним утром поминального дня из Оренбурга примчался уланский полковой командир Столыпин Николай Алексеевич, а накануне вечером прибыли петербургские гости: Дмитрий Алексеевич с супругой Екатериной Аркадьевной. На поминальной службе в Никольском храме из всех Столыпиных отсутствовала беременная Наташа да брат Аркадий. Прокурора Правительствующего Сената, кавалера Аркадия Алексеевича Столыпина задержали в столице дела государственные и семейные. Его ненаглядная Верочка, родившая прошлой весной второго сына, вновь отяжелела. Как и все родные, Аркадий сочувствовал сестринскому горю, жалел покойную Маняшу. Через брата Дмитрия он передал для Лизы письмо, полное сердечного сожаления и поддержки.

Поздним апрельским вечером, когда малые дети угомонились, когда многочисленные гости разошлись по комнатам, старый глава семейства призвал верного арсеньевского слугу и велел отвести себя в спальню к хозяйке.

Подхватив под руки, Максим Иванович повёл беспокойного старика, осторожно сомневаясь:

- Алексей Емельянович, вдруг как барыня уж почивает? Неловко тревожить-то…

- Веди, не оговаривай, мне во все времена ловко. Я твоей барыне родитель! Такс, пошли, пошли, не останавливайся. Чую, дочка не спит… - опираясь на твёрдое плечо, он приоткрыл дверь. Прислушался. Тишину разбавляла кроткая молитва. Отец заговорчески кивнул и шепнул на ухо: - Твоя хозяйка богоугодным делом занята. Та-акс, не робей, брат, заводи, заводи, - напряжённой рукой толкнул дверь и с порога громогласно извинился, - не пугайся, дочь! Прости дряхлого самодура. Явился незвано, нарушил уединение, помешал беседе с Господом…

Обращённая сердечным вниманием к Богу в спокойствии повернула голову. Затуманенный взор устремился на вошедших без позволения.

Максим ввёл Алексея Емельяновича, едва волочившего больные ноги. Встретившись глазами с хозяйкой, виновато потупился. До Елизаветы дошло сбивчивое бормотание:

- Христа ради, простите, барыня. Батюшка ваш пожелали, вот я…

Она не успела подняться с колен, не успела ответить что-либо, отец замаячил ей свободной рукой и приглушил сильный голос:

- Не отрывайся, голубушка! Не отрывайся, не заботься обо мне. В сторонке присяду, - он разместился в кресле, отпустил смущённого порученца. Тяжело вздохнув, перекрестился: – Ох-ох-ох! Ноги не пускают коленопреклоненно встать подле тебя, дитё моё. Не обессудь, помолюсь сидючи.

Елизавета благодарно склонила голову и вновь обратила взор к святым. В комнате воцарилась отрешённое безмолвие. В душевном сосредоточении не слышались даже сдерживаемые вздохи. Скорбящая женщина возобновила молитвенное шептание. Старенький родитель присоединился.

Небеса открыты всякому, и никто не считает блаженных минут искреннего моления. Воздав Господу, Елизавета присела возле батюшки. Она разгладила некогда крепкую, теперь ослабевшую отцовскую руку, приникла губами к синим жилам, сбегающим к широкому запястью.

- Спаси Бог, папенька. Спаси Бог…

В ответ он потянулся к её голове, поцеловал в лоб.

- Уж три недели живу в твоём доме, три недели смотрю за тобою, доченька моя. Вот сподобился приковылять в спаленку, разумею, в последний раз…

- Зачем вы, родимый? Летом подлечитесь в Шелкозаводском у Катюши, целебной водицей поправите здоровье. Бог даст вам облегчения, как прежде.

- В одном ты права: на всё воля Божья. Только ничего бесконечного на белом свете нет. Та-акс, финита у всего имеется. Слабые ноги неотвратно ведут меня к финалу жизненной пьесы. Эх, ноги, ноги…

- Батюшка, шли ко мне через весь дом, утруждали ноженьки. Тому бы Максиму передали, я бы сама прибежала к вам в любое время, хоть ночью.

- Видишь ли, захотелось самому прийти, как в давние годы, когда ты маленькой была. Вот, приковылял.

Елизавета нежно погладила отцовскую руку и расцеловала.

- Хочу поговорить с тобою, Лизонька. Одна незадача, ночь грядёт. Ты, не устала? Выслушаешь отца-баламута?

- Слушаю покорно, батюшка. Вся во внимании.

- Добро. Такс, такс. Наталья с Александрой красочно расписали твои щедроты, кои ты зятю выказываешь. Хоть не по нраву, обсуждать те дела не желаю. Потому как имею к тебе, дочка, великое уважение. Хотелось бы из первых уст слышать о дальнейших твоих намерениях.

Она рассеянно пожала плечами:

- Воспитывать внука. Нет иных забот.

- Сие похвально. Дитёнок живо всем интересуется, растёт бойким, сообразительным. Физически мал ещё, но уж узнаю в нём нашу косточку, столыпинский остов. Бог даст, перерастёт коротышку-отца. Такс. Через полтора-два года надобно будет хороших учителей нанимать. С тем не затягивай.

- Уж размышляла на сей счёт, батюшка.

- Такс. Сомнений не имею, на образование не поскупишься. Что касаемо физического развития правнука, позволь высказаться, позволь поучить. Такс. Михаил - будущий муж. Должен быть сильным, здоровым. Помнишь, бывало, гонял твоих братцев то на гимнастику, то на верховую езду, то на фехтование, стрелять учил, учил драться по-мужицки. Внука также расти, с малолетства ко всему приучай. За советом к братьям обращайся. Подскажут, помогут с учителями и личным примером. Разумею, отец-то Михаила складом никакохонький, по жизни ненадёжен вовсе. Вот, вспомнил кстати! Ты выдала денег удальцу в счёт приданого, а за Машенькой крестьяне числились. На внучке оформлены?

- Люди, что от Михаила Васильевича к нам перешли, на дочке. Не успела переписать. Полагала внуку передать.

- Непременно сделай в ближайшее время. Да переведи всех в дворовые, чтоб у Лермонтова не возникло претензий насчёт земли. Довольно будет тех денег, что ты ему отдала, да ещё выдашь. Прямо скажу, дочка, много посулила. Ей-ей, по всем законам ему и четверти той суммы с лихвой. А уж чего он по совести достоин, про то умолчу, дабы слух твой женский не смущать крепким русским словцом.

- Батюшка! … Машенька просила перед смертушкой…

Он обнял и, жалея, поцеловал Лизу в лоб.

- Знаю, знаю, голубушка моя. Так уж, ворчу. Бог свидетель, старый отец не желал огорчить тебя. Вылетел упрёк. Ты не плачь и прости, Бога ради. Потому как, грешный, страшно негодую на Лермонтова. Тебе известно, сразу не хотел его в зятья. Терпел в угоду спокойствия дорогой внученьки. Э-эх, Машенька-Манечка, нежная девочка с ангельским голоском. Царствие Небесное, певунье…

Перекрестившись, отец и дочь смиренно помолчали.

Алексей Емельянович продолжил:

- Важное не терпелось узнать, дочка. Скажи, сей горе-папаша оставил мальчонку без условий?

- Помянул, Маша просила о том. Более ничего. Никаких условий Юрий Петрович не выдвигал.

- Такс, такс. Предчувствую, очухается вдовец, выкажет подлинную личину. Мать его - старая сводня. Ох, прости, Господи, дурной язык! Баба хитроумная подтолкнула сына к нашей Манечке. Она надоумит требовать Мишку к себе, чтоб из тебя деньжат потянуть.

Елизавета часто-часто заморгала, округлив удивлённые глаза. В смятении не успела возразить отцу: сватья Анна Васильевна известна ей, как женщина добрая, к тому ж слабая здоровьем.

Строгий, прямой в оценках Алексей Емельянович будто прочёл мысли и не помедлил ответить:

- Земля русская испокон слухами полнится. Прознал, мамаша с сыночком всё болеют, бедные, всё у московских врачей лечатся. Мать их! … Прости, Господи! Сами-то живы, а наша кровинушка померла…. Такс, разумею, всё пошло от той зловредной бабы, от бедненькой матери Лермонтовой, какую вы с покойным Михаилом приветили, кажись, ещё в девятом году. Как ты сообщила о скором замужестве дочери, сердце недоброе учуяло: слишком уж яро спешили с венчанием. К великому сожалению, поздно разгадал хитроумный план по завлечению Машеньки в амурные сети. Рассказали люди добрые, как Юрий из армии скоренько уволился, как от пенсиона отказался[i]. Сие при всех матушкиных долгах и необеспеченности! Э-эх! Когда выяснил историю вашего знакомства с тем семейством, Машенька уж обвенчана была и отяжелела. Тебе хотел свои дознания открыть, да всё случая не выпадало. Прости…

Откровения отца и нелестные характеристики сватьи потрясли Лизавету. Не дослушав, она сгорилась, уткнулась в скомканный платочек и тихо заплакала.

Раздосадованный Алексей Емельянович, наконец, замолчал, сетуя про себя: «Вот, дурной, разбередил материнскую рану. Зарекался молчать. Ан, нет, выболтал! Ничего, ничего пусть поплачет. Все слёзы не напрасны. От худой родни не откреститься, а голубушке моей ещё мальца на ноги поднимать да в жизнь выводить. Пусть Лизонька всё про Лермонтовых знает, пусть не питает иллюзий…»

Для утешения взрослой дочери, батюшка поглаживал её седые, но всё ещё пышные волосы, рассыпанные по плечам. Тем самым усмирял и своё раздражение. Выждав немного, вздохнул:

- Такс, Лиза, будет. Будет, будет. Послушай, дорогая. Чтоб окончательно оставить при себе малолетнего внука, советую тебе описать завещательную волю.

Елизавета подняла голову. Утираясь, удивлённо переспросила:

- Завещание? – спохватившись, тут же согласилась, – ах, папенька, надобно переписать старое. Всё желаю оставить Мишелю. Но упаси Боже, привязать внука деньгами! Хотелось бы, чтоб Машин сыночек любил во мне добрую бабушку, а не кубышку с состоянием.

- Твоё трепетное отношение к внуку известно. Бог наградит тебя ответной любовью. Речь не о дитёнке. Сей документ для отца, для родни с той стороны.

Елизавета сосредоточила пытливый взгляд на светлых родительских глазах.

- Не понимаю…

- Такс, разумей, дочь! Чтоб зять не беспокоил тебя разнообразными претензиями, в завещании выстави условие: Михаил лишь тогда унаследует твоё состояние, когда до совершеннолетия будет на полном твоём попечении, на твоём воспитании. Так надёжнее будет. У прытких присасываться к чужим капиталам навсегда умерятся аппетиты.

- Батюшка, не слишком ли сурово?

- Сурово? Твоя единственная дочь на смертном одре просила тебя ходить за сыном! Не тушуйся, действуй. Кроме тебя, некому! Однако ж, в завещании помяни: дашь внуку наилучшее воспитание, наилучшее образование и содержание, кои будут соответствовать твоему состоянию и его дворянскому званию. После окажешь содействие в определении Михаила на службу. Такс. Особо! Особо подчеркни: сохранишь не только должное почтение, полное уважение к родителю его, но и к чести фамилии. Такс, такс. Фамилия важна мужескому племени. Ну, Лиза, каково?

Она задумчиво вздохнула, качнула головой, одобряя. Меж тем, возбуждённый отец не унимался:

- Дочка, поразмысли, где ж тут суровость? Условие одно, а обязательств о-го-го, сколько? Такс. Мужику путёвому, крепкому хозяину, родителям добрым то обязательство под силу. Ты одна возлагаешь на себя обязанности отца и матери вместе взятых.

- Сказанное вами относительно Мишеньки, я так себе и представляла.Батюшка, поверьте, все обязанности стану исполнять без письменных на то обязательств.

- Ах, Лиза, открытая душа! В тебе-то ничуть не сомневаюсь. В бытность председателем Совестного суда всякого нагляделся, наслушался. Не приведи, Господь! Такс. Уразумей, дочка, чтоб спокойно воспитывать внука, ты должна защититься от любых посягательств. Поверь старику, надёжнее гербовой бумаги нет стража твоим правам. Бережёного Бог стережёт. Составь завещание, внемли советам отца. Перед отъездом говорил о тебе с Михаилом Сперанским[ii], он с жаром одобрил мои прожекты. Нужда случится, наш честный губернатор не откажет в помощи. Передаю его самоличные в том заверения.

Не отрывая серьёзного синего взора от обеспокоенных родительских глаз, Лиза безоговорочно согласилась. Вновь благоговейно поцеловала отцовскую руку.

- Благодарю, папенька, благодарю, – прижала громадную тёплую ладонь к своей щеке, - родимый, ты пугаешь меня.

- Позволь, дочка, чем же пугаю?

- Сейчас ты говоришь со мною, будто завещаешь.

Он усмехнулся:

- Уж я стар. Я дряхл, сердечко моё. С этим ничего не поделать. Сколь ещё Бог позволит белый свет коптить, не ведаю, потому высказываю, чем душа озабочена. Принимай родительским заветом, не страшась именования.

- Благодарна Богу, что вы, батюшка, рядом со мною в столь тяжкое время.

Елизавета Алексеевна приникла к отцовской груди и прерывисто вздохнула. Смахнув слезу, он приласкал дочку, как бывало в детстве.

- Умница моя, добрый нрав переняла от незабвенной матушки, драгоценной Марьи Афанасьевны. Стала хозяйкой, каких поискать. Имение хорошее. На сей счёт не тревожусь, потому никаких советов не даю.

Дочь припомнила важное.

- Ах, батюшка, ведь мне и по хозяйству нужен совет.

- В чём забота? Говори, немедля.

- О доме размышляла…

- Такс. Неужели я не приметил, пропустил какие неполадки!? Выкладывай, Лизавета.

- Дело не в самом доме, дело во мне. После Машиных страданий, тягостно жить в этих стенах. Великие мучения, какие дочка претерпела перед уходом, затмили всю прелесть жизни с Михаилом.

- То знакомо, милая. Помнится, после кончины твоей матушки по московскому дому бродил, как в пустыне. Всё, что прежде радовало глаз, всё опостылело.

- После смерти мужа со мной такого не происходило. По сей день нахожу успокоение в его кабинете среди книг, им читаемых, среди бумаг, его рукой писанных. Выйду из Михайловой комнаты, выть хочется. Всё на душу давит, всё гнетёт. Начала было собирать деньги на новый храм в честь Михаила Архистратига, грянула проклятая война. Два года урожаи жидкие. Нежданная Машина свадьба с последующими расходами всю копилку опустошила. Теперь и дочка покинула меня. Осталась я в большом доме с маленьким Мишенькой. Тяжко, батюшка, ох, тяжко! – утёрла вновь увлажнившиеся глаза и, скомкав платочек, вздохнула. - На днях подумалось продать дом на вывоз. На вырученные деньги построю церковь Марии Египетской на месте комнат, в коих Машенька упокоилась. Рядом с будущим храмом поставлю небольшой домик.

Алексей Емельянович сердечно поддержал:

- Добро. Такс. Начни новую жизнь, дочка. Как я в своё время Москву покинул, в Пензу перебрался. Будет у тебя новое, беспечальное жилище, куда нашими молитвами придут новые радости. Строй аккуратненький, тёплый домик, чтоб вам с Мишуткой жилось уютно.

- Летом начну переустройство дома и заложу храм в память дочери. Позже, Бог даст здоровья, скоплю средства на Михайлову церковь. Мой незабвенный не в обиде. Нынче сон пригрезился, Михаил одобрил задумки.

Отец согласно качнул головой, вытирая лицо платком.

- Мне ведомо, Лиза, как муж безмерно обожал тебя, как истово любил.

Она помолчала и открыла сокровенное:

- Мой единственный со мною. Батюшка, сердцем ощущаю Михаила.

- Вот оно! Вот! Вот… – встрепенувшись, Алексей Емельянович затряс седой головою, досадуя на солёные капли, застилающие глаза.

- Что с тобой, папенька?

- Сейчас, сейчас, не тревожься. Всё скажу, скажу! Прежде никому не говорил. Тебе, дитё моё, откроюсь. Сейчас, сейчас…- справившись с волнением, утёрся и взглянул на Лизу. – Со мною матушка твоя, жена, Богом данная. При последнем дыхании Марьюшка обещала не оставлять. И не оставляет. Днями душу греет, ночами во снах приходит. Жалеет. Успокаивает. Давеча шёл к тебе, за Максима держась, просил: помогай, Марьюшка, помогай ноги переставлять, доведи до дочки. В дом на руках вносили. Нынче, вишь, каков герой! Дошёл Божьей милостью, с незримой поддержкой Ангела Марьюшки.

Елизавета вздохнула:

- Батюшка, Любовь не исчезает, не остывает с уходом наших любимых.

Алексей Емельянович задумчиво улыбнулся:

- Божественный Свет из вечности в вечность.

Он с нежностью оглядел просветлённое лицо дочери: перед ним не вдова, живущая на свете сорок четвёртый год, а прежняя Лизонька, милая девочка-подросток. Замерев от умиления, отец ласково тронул серебристые локоны, струящиеся из-под ночного чепца, и с отрадой впустил воздух в широкую грудь.

- Потому и умирать не страшно, детка. Верую в Любовь…

Столыпин Алексей Емельянович скончался на закате весны, по пути в Шелкозаводское имение дочери Екатерины Алексеевны Хастатовой.

Не доехав несколько десятков вёрст до южного поместья Новоалексеевка, старик испросил чаю. Кареты остановились на берегу речки Золки. Пока прислуга занималась разведением костра, Алексея Емельяновича устроили под запоздало цветущей дикой яблонькой. Он подозвал Катюшу и Сашу, указывая на бело-розовые цветы, взял дочерей за руки, прижал к своей груди, вздохнул отрадно и с улыбкой навечно сомкнул глаза. Тихая, безмятежная кончина невероятно потрясла сопровождающих. Право, так светло, так покойно покидают мир люди, прожившие жизнь в согласии с Богом и с собою[iii].

***

Весь апрель и май Елизавета Алексеевна провела в заботах, нанесённых метелями горестного февраля. Родные мудро ободряли, помогали, но более всех старался младший Афонюшка. По просьбе Лизаветы он заказал памятник, исполненный в стиле монумента, какой установлен на могиле Михаила Васильевича. Нанятые мастера-камнерезы выполнили работу безупречно. К родительскому дню место упокоения Марии Михайловны окончательно обиходили, и скорбящая мать возложила к траурной колонне белоснежный букет тепличных роз.

За печальными событиями в доме Арсеньевых незаметной прошла смена управляющего. В августе прошлого года от неизвестной хвори живота скоропостижно скончался Кирилла Петрович. Хозяйка в тот же день назначила на освободившееся место приказчика Никиту Соколова, который обучался у почившего управляющего и помогал ему. Двадцатидевятилетний Никитка вырос, выучился, возмужал в имении. Женился. С женою обходится хорошо, ребёночка Бог послал, второго ожидают. Грамотный мужик ещё до начала нынешнего сева проявил осведомлённость в земледельческих и конторных делах. Афанасий Алексеевич поначалу ревностно инспектировал действия своего ровесника. Убедившись в аккуратности расторопного управляющего, занял себя иными заботами. По наущению Алексея Емельяновича младший из Столыпиных без особого труда нашёл покупателя на прекрасный Арсеньевский особняк. С одобрения отца, Лиза согласилась на цену, предложенную соседом.

Проводив в Шелкозаводское батюшку, семейства брата Александра и сестёр, Елизавета Алексеевна несколько дней к ряду рассматривала, обсуждала с Афанасием подобранные им проекты домов и церквей. Когда ж всё было выверено, просчитано, решено, она стала собираться в Пензу, где намеревалась пожить с внуком, пока их новое жилище не будет отстроено.

Меж тем, весна вошла в полную силу. Год за годом юное время приносит обновление, побуждает к жизни. Как ни длительно царит суровая зима, ласковое солнце отогревает кормилицу-землю, вместе с нею и всех живущих на белом свете.

Тихим утром, накануне предполагаемого отъезда, хозяйка отстояла литургию, посетила дорогие могилы, обошла свой дом, с молитвой поклонилась стенам, где познала великое счастье с обожаемым мужем, где в любви и согласии они вырастили дочку. Со светлой печалью Елизавета оглядела усадьбу и вздохнула: всё расцвело, как в прежние вёсны, когда был жив Мишель, когда маленькая Машуня бегала по аллейкам…

К Пасхе тщательно отмыли многочисленные окна. Красивый просторный особняк задышал, ожил. Всякое ясное утро его сверкающие глазницы полнились небесной синевой, отражая плывущие с юга лёгкие облака. Родив первоцветы, дружно зазеленели газоны, деревья и кустарники укрылись изумрудной вуалью. Незаметно для людей сотни громкоголосых птиц заполонили преобразившиеся рощи, сады и тенистый парк, где благоухали бело-розовым нарядом расцветшие яблоньки, вишни, черёмуха, где кремовые гроздья рябины изливали в пространство терпкую благость. Сирень, запаздывала. Впрочем, всему своё время, и в этой неспешности заложен тайный смысл. Ухоженные кусты степенно выправляли лиловые свечи, какие с каждым новым днём наливались земными соками, ароматами, тянулись выше прошлогодних веток, чтоб дождавшись очереди, явить сиреневую прелесть, рождённую благодатным чернозёмом.

…Елизавета устремила взгляд на прозрачное небо. В лазоревой вышине парили крестики резвых стрижей, чуть ниже метались быстрокрылые ласточки. Она невольно улыбнулась, прислушиваясь, как взвизгивание быструшек перебивает трели прочих исполнителей.

- Ах, Мишель, должно быть, твои милые пташки уж отложили яички в гнёзда…- внезапно она громко охнула. – Боже, милостивый! Гнёзда! Как могла забыть?! Ласточкины гнёзда под крышей!

Елизавета Алексеевна разволновалась, поднявши голову, не глядя под ноги, приблизилась к дому и осмотрела фронтон: вот они, маленькие колыбельки.

- Нельзя рушить, пока не выведутся ласточата, пока не вылетят из гнёзд. Ангел мой, не позволю тревожить твоих ненаглядных. Прикажу, чтоб повременили разбирать крышу. Максиму объясню, он проследит. Работ и без того хватит. Ещё упустила! Надобно непременно огородить забором, чтоб при разборе, при погрузке не нарушили цветники, кустарники не переломали. Чтоб не испортили придуманное, посаженное тобой. Сохраню, Мишель. Сохраню всё, что ты создал…

При поддержке брата хозяйка разъяснила порученцу и управляющему, как надобно всё устроить, как организовать работы, чтоб приезжие люди не повредили бы ни одной аллейки, ни одного цветника, ни одной дорожки.

Никите было невдомёк: отчего барыня, решившись продать справный дом, печётся о каких-то пичужках, кустах да цветах. После можно заново рассадить, устроить красивши прежнего. Зачем городить горбыль? На кой ляд закрывать аллеи, нарочно удлинять дорогу из усадьбы…

Максим Иванович приметил недоумевающую усмешку, погрозил пальцем, предупреждая:

- Никитка, не моги творить по своеволию! Слушай, паря, запоминай…

На следующий день Елизавета Алексеевна ещё раз попрощалась с домом и отъехала в Пензу, оставив за себя молодого управляющего, а в пригляд за ним верного Максима. Она торопилась к Наталье. Сестра должна родить со дня на день.

Несмотря на хорошую погоду, на сухие дороги, обоз из трёх экипажей и двух с верхом гружёных телег добирался до губернского центра долгие два дня. Путешествие, со стороны выглядевшее переселением, из-за маленького Михаила Юрьевича вынужденно замедлилось. Подвижный мальчик спал меньше, быстро уставал сидеть на одном месте и всё время просился из кареты погулять да побегать. Отказывать ребёнку никто не мыслил, взрослые подлаживались под детские нужды. Пришлось заночевать на постоялом дворе, чего прежде не случалось по пути в Пензу. Дабы хоть как-то ускорить дорогу, на второй день Афанасий Алексеевич завлёк непоседливого дитёнка игрой. Он показал внучатому племяннику карманные часы, обещая, что если Миша без нужды не станет беспрестанно капризничать да проситься на улицу, то до часу дня они непременно успеют подъехать к чудесному дереву, где серенький зайчик оставляет для послушных деток вкусный гостинец.

Выдумка удалась.

На глазах замершего в ожидании мальчика дед Афанасий деловито обошёл ствол раскидистой ветлы, покопался в густой траве, весьма правдоподобно изобразил находку и подал свёрток:

- Лады-ладушки! Получай, Мишутка, заячью посылочку. Нынче ты у нас молодец!

Малыш сложил ладошки, сцепил пальчики и, не сводя с подношения восхищённых глаз, запричитал шепотом:

- Ах, ах, ах! Моё, деда? Зая дал?! Моё! Ах…

Афанасий подхватил расхохотавшегося внука, расцеловал и поднял высоко над головой:

- Тебе! Кому же ещё, милый ты мой! Для тебя зайчик оставил! Других ребятишек нет. Открывай, Мишутка, открывай скорее. Погляди-ка, что припасла наша добрая зайчиха, - довольный собою он взглянул на умилённую сестрицу.

Миша, не дыша развернул бумагу, опустил личико внутрь пакета, разглядел любимые сушёные абрикосы и радостно взвизгнул. Щедрая детская душа тут же поделилась с дедом и бабушкой.

Поблагодарив внука, Елизавета отказалась от угощения. С нежностью в сердце она наблюдала, как два родных мужичка аппетитно поедали сладкий урюк. Нахваливая лакомство, малыш и взрослый поминали добрым словом хитроумного зайчика и добрейшую зайчиху.

Невинный обман явился благом для путешествующей компании. Мишенька дал обет потерпеть до города, чтоб только отыскать в саду у дедушки Григория вкусное послание, на сей раз от кота Котофея.

Перед отъездом заботливая бабушка аккуратно упаковала лакомства и сложила в небольшую корзинку, которую всю дорогу держала под рукой. Теперь она вновь озадачилась, что из запасов тайно подать дедушке Афоне, дабы тот ещё раз обрадовал внука, демонстрируя природный артистизм и ловкость сильных рук. Предпочтение было отдано мятным пряникам. Лиза задорно подмигнула брату, после чего долго искала случай незаметно извлечь и передать льняной мешочек.

Предупредительное покашливание, переглядывание, перешёптывание очень заинтересовали Мишутку. Глазастый мальчик был начеку, примечал все телодвижения и обеспокоился:

- Что болит, бабушка? Ножки, горлышко? Что?

Елизавета растерянно обмахнулась платочком.

- Ничего, ничего, Мишенька, я здорова. Смотри в окошко. Во-он большая птичка, смотри, смотри…

Афанасий проглотил рвавшийся наружу смешок. Изловчившись, сестрица всё же подсунула мешочек и с озорной усмешкой принялась наблюдать, как Афонюшке удастся спрятать пряники. Отставной гвардейский капитан справился с задачкой. После приставил край ладони к щеке, чтоб не узрел Мишутка, высунул кончик языка, адресуя Лизе смешную рожицу. Бабуля не перенесла шаловливого кривляния, прыснула от смеха.

Время в дороге побежало скорее. Елизавета Алексеевна отвлеклась от печальных воспоминаний, с отрадой вернулась мыслями в детство. А совсем ещё молодой дедушка припомнил давний новогодний карнавал в отцовском доме, где он десятилетним мальчиком демонстрировал гостям фокусные забавы.

По прибытии в дом Григория Даниловича и Натальи Алексеевны, Афанасий первым делом отправился с Мишуткой в сад, где они разыскали вожделенный кошкин презент.

Во время семейного ужина впервые за много месяцев Елизавета была разговорчива и даже весела. Она с удовольствием слушала, как младший брат красочно описывал их путешествие, ставшее нескучным, благодаря непоседливому внуку.

***

С началом лета губернское дворянство разъезжалось по деревням и дачам. Отшумевшая балами Пенза затихала день ото дня. Отрясая на мостовые белое кружево весеннего цветения, город погружался в звенящую цикадами дремоту.

Ожидая роды, Столыпины откладывали выезд в Городищенское имение. Елизавета Алексеевна не пожелала обременять родных и обратилась к младшему брату с просьбой найти чистую, тёплую квартиру на длительный срок. С весны до осени в Пензе не случалось проблем с выбором достойного жилья. Тем же днём Афанасий Алексеевич буквально перешёл улицу и оформил на старшую сестру договор найма шести просторных комнат во втором этаже соседнего особняка.

Переезд мало что изменил в распорядке родственных семейств. Елизавета не оставляла без компании младшую сестру, дохаживающую срок беременности, а Мишутка приходил играть с маленькими дядюшками и крошкой-тётушкой Анютой – детьми Григория Даниловича и Натальи Алексеевны.

В пятый день июня располневшая, утомлённая своим положением Наташа полулежала на диване в гостиной. Иногда она обмахивалась веером, иногда безотчётно накручивала на указательный пальчик тугой русый локон. Лизавета сидела подле и развлекала её беседой. На сей раз с неспешной заинтересованностью сёстры обсуждали тонкости воспитания, делясь личными наблюдениями за детками мужского пола.

Разговор прервал топот лошадей и шум экипажа. Сдерживая внезапно накатившее волнение, Елизавета отложила рукоделие, подошла к полуоткрытому окну. Она сразу признала пару своих гнедых, влетевших во двор через распахнутые ворота.

Одномоментно возбудился немолодой дворник, дремавший в тени сиреневых кустов. Соскочив с низенькой скамеечки, ошарашенный мужик разинул беззубый рот, замахал, потрясая метлой. Когда экипаж лихо затормозил у парадного, громко окликнул возницу с запоздалым картавым упрёком:

- Э-эй, ни замай! Ни замай, шалый! Ей-ей, бодюлы снесёшь, мать твою, бес…

Откинув волосы, Наталья громко вздохнула, расправила веер и обмахнулась.

- Лиза, на кого Терентий ругается?

- По мою душу гости. Из Яковлева. Полагаю, от управляющего с докладом. Не подымайся, Натуся. Встречу. После перескажу новости.

Теряясь в догадках, Елизавета Алексеевна спешно вышла на крыльцо. Удручённый вид порученца предвещал недоброе.

- Что случилось?

Максим Иванович стянул картуз, приблизился, извлёк из внутреннего кармана свёрнутый вчетверо незапечатанный лист дорогой почтовой бумаги и замешкался, подбирая слова.

- Приехал вот. Торопился. Простите, барыня, с ночи выехали. Поутру гнали с малым передыхом. Вот тут, … Лександра Алексеевна прислала. Посыльный от Лександры Алексеевны ...

Сердце сжалось, неприятный холодок окатил спину. По приглушённому голосу и ускользающему взгляду Елизавета поняла: вести очень дурные. Буравя слугу широко открытыми глазами, она вытянула записку из крепких пальцев, не разворачивая, прижала к груди и тихо спросила:

- Что с отцом? Говори. Не томи.

Вздохнув, Максим Иванович низко опустил голову.

- Помер Алексей Емельянович. На завтра девятый день ровняется…

Рука произвольно сжала бумагу в комок, ноги подкосились. Елизавета Алексеевна запечатала ладонью рот, подалась всем телом к порученцу и застонала:

- Ох, горе, горе! Папенька, родимый! Ушёл папенька. Чувствовала, прощался. Ох, чувствовала…

Уговаривая, Максим повёл хозяйку в дом. Повиснув на плечистом мужике, продолжая стонать, она с трудом переставляла ноги. Внезапная смерть отца обернулась свинцовой каплей, добившей бедную женщину. В последние месяцы силы душевные, физические настолько истощились, что Елизавета была не в состоянии контролировать себя. Обливаясь слезами, она поминала любимых, ушедших на век: матушка, Михаил, доченька, отец.

Сокрыть от Натальи горькую весть не представилось возможным. Скорбное потрясение вызвало схватки. Обихаживая роженицу, домашние тут же забыли о печальном событии, о скорбящей Елизавете. Оставленная на попечение верного Максима, она плакала, отрешённо молилась. Порученец неотлучно караулил свою барыню и напомнил о ней Григорию Даниловичу, когда возвестили, что Наталья Алексеевна благополучно разрешилась от бремени. Устыдившись, отзывчивый хозяин привёл к свояченице доктора, посочувствовал горю и осторожно сообщил о рождении второй дочери.

Елизавета возблагодарила Небеса за доброе здравие сестры, за новорожденную и покорно выпила капли, поднесённые известным лекарем-коротышкой. Заботы шустрого старичка, пахнущего лекарством, напомнили повелительный упрёк: «не забывайте о внуке, чёрт возьми». Восставшее наставление действенней микстуры вернуло к реалиям.

Всполошившись, бабушка, охнула:

- Григорий, где Мишутка?

- Не волнуйся, Лиза. Няня помыла Мишу, э-э переодела. Дети отужинали, э-э взглянули на новорожденную. У твоего внука восторг неописуемый. Теперь Миша в детской, в компании слушает декламацию гувернёра.

Елизавета Алексеевна мельком глянула на пламенеющую вечернюю зарю и поднялась на ноги:

- Надобно увести Мишутку домой. Уж должно быть в кроватке.

- Сестрица, прошу, ночуйте у нас. Только зайди к внуку. Михаил заявил няньке, что ни в какую без тебя не ляжет.

Она оперлась на руку Григория, печально улыбнулась:

- Привык мой золотой. Всякий день шепчу перед сном молитву. Целую. Малыш успокаивается, и мне радость к душе.

Григорий Данилович проводил Елизавету. Когда она скрылась в детской, осенил себя крестом и вздохнул с облегчением:

- Божьей милостью рождение дочки отвлекло Натали от смерти отца. А Лизу внук вытянет из скорби…

[i] Скоропалительное увольнение из армии Ю.П. Лермонтова, неожиданный отказ от пособия при крайней нужде и бедности подтверждено документами РГВИА, ф. 314, оп.1, №8080

[ii] М.М. Сперанский глубоко уважал и поддерживал Е.А. Арсеньеву. Письма М.М. Сперанского. Публикация Д.А. Сперанского. Русский архив, 1869 (10) – 1701 с.

[iii] Письма М.М. Сперанского к А.А. Столыпину. Фотокопии с оригиналов ГЛМЗ, НВ-164, 466. Письмо №19.

Глава 9. Бабушка

Жизнь ежечасно переплетает, смешивает тревогу с покоем, счастье с горем, боль физическую с телесным отдохновением. Такова человеческая жизнь.

Смерть батюшки подорвала и без того расшатанные нервы Елизаветы Алексеевны. Ноги заболели. Всякое утро до прихода горничной она понуждала себя разминать суставы по примеру упражнений покойного отца, далее старательная Дарья, пыхтя и потея, докрасна растирала ноженьки от ступней до колен. Претерпевая неприятные ощущения, Елизавета твердила себе: «Нельзя, нельзя хворать. Мишутка маленький. Столько надобно сделать для него. Раскисать нельзя…»

Миша, Мишенька, Мишель, маленький Михаил Юрьевич стал Елизавете Алексеевне спасительной соломинкой.

Словоохотливая Дарья, сердечно жалея хозяйку, молчала рыбкой о её недомоганиях. Самовнушение, гимнастические движения, массаж способствовали облегчению. К середине дня Елизавета Алексеевна помаленьку расхаживалась, рядом с Мишуткой и вовсе забывала о болях. Так складывалось, кроме служанки, никто не ведал, не подозревал о возникших проблемах.

Следующим утром после поминального девятого дня по смерти Алексея Емельяновича, Елизавета отправила порученца в Яковлево. Однако, спустя чуть более двух часов, коляска вернулась. Следом подкатил неизвестный новенький экипаж. В отсутствии хозяйки взволнованный Максим Иванович проводил гостя в диванную, и побежал в мануфактурные ряды, куда Елизавета Алексеевна отправилась с внуком купить тонкого батиста на рубашечки и заказать в башмачной мастерской дополнительную пару детских летних туфель. Обувщик Гаврюшин славился по всей губернии, в его конторе Максим и нашёл барыню.

Увидев порученца, она охнула и схватилась за сердце:

- Господи! Максим…

- Не пужайтесь, Христа ради! Все живы, все здоровы, всё справно. Упредить потребно.

Она присела рядом с внуком, который никак не желал разуваться, и погладила его по головке.

- Мишенька, посиди спокойно, будь умницей. Дяденька мастер должен хорошо измерить твою ножку, чтоб туфельки не сжимали пальчики. Не упрямься, душа моя, разуйся сам. А я выйду на минуту, поговорю с Максимом и вернусь за тобою.

Внутренняя обеспокоенность бабушки подействовала на мальчика сильнее вразумительных слов. Миша согласно закивал, тут же ловко стянул туфлю, водрузил ногу на подставку и, деловито сжав ладошки, вздохнул:

- Дядя! Вот моя нога.

Елизавета глянула в сторону обувщика:

- Прошу вас, - затем поцеловала внука в макушку и вышла.

Пропустив хозяйку, Максим Иванович последовал за ней и плотно закрыл дверь мастерской.

- Простите, барыня…

- Ох, прошу тебя, говори, что стряслось? Отчего вернулся?

- Чуть выехал за городскую заставу, барина встретил. С ним и воротился.

Она удивилась:

- Кого ты встретил? Какого барина?

- Юрия Петровича. Барин сердит больно. Велел показать дорогу к дому, где вы проживаете. Я не посмел отнекнуться.

- Что ж, проводил, хорошо. Сюда, зачем примчался? Чуть сердце не выскочило, когда тебя увидала. Юрию Петровичу так не терпелось, что он послал разыскивать нас?

- Барин не велел разыскивать. Простите своеволие. Торопился упредить, - он виновато склонил голову, замялся, - дозвольте сказать.

- Говори, в чём беспокойство.

- Не нам господское настроение судить, простите дерзость.

- Ох, Максим, довольно политеса! Говори по делу.

- Чую, барин не с добром приехал. Ей Богу, Лисавета Алексеевна.

Она благодарно тронула его за локоть, слегка смежила ресницы и задумалась на мгновенье. Раскрывши глаза, набрала полную грудь воздуха:

- Добро. Добро, что вернулся, что упредил. Полагаю, претензии, какие Юрий Петрович может иметь, уж известны. Жди нас. Мерки снимем, завезём Мишутку к Наталье Алексеевне. Пусть погуляет с ребятками под присмотром няни. Сами пойдём к заезжему папаше…

Спустя полчаса Елизавета Алексеевна остановилась перед входом в гостиную, где её поджидал вдовец. С мольбою перекрестилась. Расправила плечи, подёрнула руки вниз, принуждая себя к спокойствию и, наконец, отворила дверь.

Юрий стоял чуть поодаль от окна, спиной к входу. Тут же развернулся, весь собранный, напряжённый, как струна, шагнул навстречу, поклонился и дрогнувшим голосом промолвил:

- Добрый день вам, … матушка Елизавета Алексеевна. Надеюсь, вы здоровы. И мой сын благополучен.

В ответ она чуть склонила голову. Похолодевшие руки, будто существующие отдельно от сознательного организма, вершили движения, которые хозяйка не замечала: левая рука решительно придержала правую, готовую к приветствию.

- Благодарю.

Стройная, невозмутимо-печальная дама в строгом, траурном платье проследовала к среднему из диванов, установленных буквой «п».

- Мишенька здоров, слава Богу. Сейчас он на прогулке с детьми Натальи Алексеевны, - она задержала открытый изучающий взгляд на лице Юрия и вежливо указала на диван, стоящий под прямым углом, – присаживайтесь.

Скрывая явное нетерпение, Юрий поблагодарил. Дёрнув плечом, он небрежно откинул полу сюртука и присел на край. Багровые пятна как живые выползли из-под белого воротничка на щёки, на приподнятый подбородок.

Елизавета отметила про себя: «Поправился с зимы. Изменился. Бывало, лучше получалось скрывать настроение, теперь багровеет на глазах…» Не затягивая паузу, она возобновила беседу.

- Вчера дождило. Как вы добрались?

- Спасибо, хорошо. Дороги сухи.

- Прикажете закусить?

- Благодарю, я уже выпил чаю и закусил, - он криво улыбнулся, досиня сжимая пальцы, - ваша кухарка расстаралась.

Тщетно скрываемое раздражение возрастало в госте. Как на грех, память гордой хозяйки рождала одну за другой дежурные, ни к чему не обязывающие реплики. И отстранённая беседа имела далёкие перспективы.

- Здорова ли ваша матушка?

- Благодарю, здорова. - Юрий прижал затёкшие пальцы к губам. - Простите, - тихо покашлял, словно подал кому-то упредительный сигнал.

- Как поживают ваши сестрицы? Не случилось ли изменений в их жизни?

- Благодарю, все мои сёстры здоровы. Живут без перемен, - он громко хмыкнул и вскочил. Заложив руки за спину, непроизвольно качнулся с носка на пятку. Замер. Напыжился. И вдруг громко заявил: - Я посетил могилу жены. Я видел памятник…

Всё время разговора Елизавета не сводила с зятя пристального взгляда. Она заметила, как дёрнулись его скулы, как напряглись мышцы покрасневшего лица, прежде чем он выдавил из себя последнюю фразу. Наконец-то обозначились слабые контуры первопричины тайной нервозности. Помышляя только о внуке, бабушка ожидала иного, потому облегчённо вздохнула.

Юрий опустил голову, сглотнул и с нарастающей силой голоса процедил сквозь зубы:

- З-зачем? З-зачем?! Зачем вы это сделали?!

- Что, простите, сделала?

Прямой светлый взгляд, уверенный тон путал мысли, угнетал, подвигая на грань терпения.

- Неужели вы не понимаете, что опозорили меня?! Вы же обвинили меня в смерти жены! Зачем этот якорь на кресте?! Я всегда чувствовал, я знал, что вы считаете меня виноватым. Но я предположить не мог, что вы решитесь на создание этого вечного каменного укора!

Чувствуя за собой правую поддержку, мать легко оставалась невозмутимой и оправдываться не собиралась. Она слушала, отдавая себе полный отчёт в происходящем: «Ещё немного и он впадёт в истерику. Надобно что-то ответить. Он сказал, что памятник Маше поставлен ему в укор. Глупость!»

Елизавета Алексеевна поднялась. Юрий замолчал. Похудевшая за долгие месяцы переживаний тёща казалась очень лёгкой и двигалась невероятно плавно. Грациозной медлительностью управляла природная статность. Право, если не видеть её осунувшегося лица и седых волос, то по фигуре эту женщину можно спутать с юной девушкой.

Она проплыла к окну, обхватила себя руками, не поворачиваясь к гостю, тихо произнесла:

- У вас богатое воображение, сударь. И слишком высокое мнение о своей персоне, – чтоб не расплакаться, выдержала паузу и продолжила, не повышая голоса, - вовсе не думала о вас, когда заказывала памятник. Печалилась о безвременно умершей дочери. Сломанный якорь – символ несбывшихся надежд… - Елизавета заметила Григория Даниловича, торопливо шагающего через дорогу, и с сожалением завершила мысль. - Полагаю, ваша совесть всё же неспокойна, ежели символ уравняли с обвинением в свой адрес.

Вскипая с первой ответной фразы, Юрий поскрипывал стиснутыми зубами, невольно приподнимаясь на носки, покачивал висячими руками. Когда тёща договорила, он безотчётно стукнул себя по бокам и выпалил:

- Что и требовалось доказать! Зять - злодей! Зять - ничтожество, зять - пустое место…

Елизавета развернулась и удивлённо расширила глаза.

А он продолжал вещать, едва не переходя на крик:

- Вы никогда меня ни во что не ставили! Теперь и подавно! После смерти Мари вы ни разу не подали руки, будто я прокажённый. Вы забрали сына, увезли куда-то и даже не сообщили, что переехали! Где Миша? Куда вы его спрятали? Я отец! Я желаю видеть сына! Желаю забрать его от вас! Немедленно…

Взбудораженный непоколебимой верой в свою правоту Юрий упрекал ещё в чём-то, но в сознании тёщи задержались только два слова: забрать немедленно. Сам того не ведая, он задел за живое и помянул то, чего бабушка страшилась больше всего на свете.

Тело Елизаветы оставалось без движения, руки не расцеплялись, закушенные уста молчали, но глаза открывали всё, что творилось в сердце. Глаза негодовали, требовали, жаловались и молили, истекая слезами отчаяния. Увы, перевозбуждённый Юрий всего этого не видел. Завеса выпущенных на волю эмоций не давала разглядеть страдания ближней.

Вбежавший в залу Григорий Данилович резко одёрнул:

- Замолчите! Э-э…– должно быть, для убедительности он погрозил Юрию кулаком и метнулся к Елизавете. Прилагая усилия, сдвинул с места застывшую в слезах. Усаживая на диван, подал платок: - Присядь, дорогая! Прошу, не плачь, сестрица! Успокойся, всё будет хорошо, - развернувшись, шёпотом обратился к оторопевшему Лермонтову: - Что вы себе позволяете? На кого орёте?

Ответа не последовало.

Григорий Данилович вгляделся в растерянные глаза беспомощного, раздосадованного на весь свет человека и покачал головой: «Бог мой, страсти, какие!» Он позвал караулившего под дверью Максима, велел подать успокоительных капель и воды. Перепоручив женщину заботам верного слуги, приступился к Юрию.

Уравновешенный, рассудительный, добрый семьянин и сердечный человек смог найти нужные слова, весомые аргументы, которые скоро привели в чувства разгорячённого вдовца.

- Вот и хорошо, что вы успокоились, сударь. Полагаю, мы всё уладим по-семейному. Теперь, Юрий Петрович, ступайте к сыну. Миша в моём доме, с моими детьми. Когда уходил, дети обедали. Ступайте, Максим проводит вас.

Смущённый Юрий затряс напряжённой головой и заговорил сдавленным голосом.

- Я очень соскучился по мальчику. Поверьте, соскучился очень. Во сне часто вижу, как покойная Мари качает колыбельку. Должно быть, теперь Миша подрос. Узнает ли отца?

- О-о! В этом не сомневайтесь. Ваш Мишенька очень умненький, ласковый, непременно обрадуется вам.

- Я привёз подарки из Москвы.

- Чудесно. Дети обожают сюрпризы. Э-э, полагаю, в этой квартире вам будет неудобно. Приглашаю вас к себе. Э-э, распорядился, чтоб вам отвели комнату в первом этаже. Максим проводит, всё покажет.

Юрий украдкой взглянул на тёщу. Григорий перехватил его взгляд, взял под руку и аккуратно подтолкнул к двери.

- Всё уладится. Идите, голубчик, идите… - кивнул Максиму, передавая гостя из рук в руки, чуть слышно предупредил: - Сторожи, чтоб никаких глупостей…

Порученец заверил:

- Всё справлю, не извольте беспокоиться, - и вывел Юрия Петровича.

Елизавета Алексеевна медленно подняла красные глаза.

Задумчиво прошептала:

- Гриша, покойный папенька был прав…

Григорий Данилович присел подле неё, взял за руки.

- Тесть Алексей Емельянович, Царствие небесное, был мудр, предвидел. Понимал подлинную философию жизни. Скажи, дорогая, что ты решила?

- Разумею, надобно завещание составить. Как папенька говаривал, надобно защититься. Иначе, Юрий издёргает, - она закрыла лицо платочком и снова заплакала, причитая, - Боже! Стыдно, горько…

- Лизочка, не плачь. Уверяю тебя, стыда в том никакого нет.

- Ах, Гриша, не по-христиански…

- Составим по-христиански. Покойный Алексей Емельянович при мне обсуждал сей вопрос со Сперанским. Вспомни хорошенько, противного Богу отец не высказывал. Всё по чести, по совести. Решайся, голубушка. Иного выхода нет. Необходимо вписать в завещание непременное условие, чтоб растить внука, не терзаясь. Ты себя знаешь, а на зятя полагаться нельзя. Нынче выкинул фортель. По коридору шёл, услышал, что он вещает, э-э бегом к тебе кинулся. Хорошо Миши не было. Поражаюсь, как ты стерпела.

- Ничегошеньки не помню. Лишь дошло: он желает забрать Мишутку. В глазах всё поплыло, уши заткнуло.

- Оставь сомнения. Избавь себя, внука избавь от подобных сцен, пока сие в твоей власти.

Она вздохнула, утёрла мокрое лицо.

- Хорошо. Гриша, вели своему секретарю изложить по чести, по совести. Вечером прочту. Подумаю. И, умоляю, пошли за Афонюшкой.

- За братом уж послано, не переживай.

Ранним утром следующего дня Елизавета Алексеевна решилась последовать настоятельному совету покойного отца и подписала завещание, гласившее:

«…Словом, всё то, что мне принадлежит, и впредь принадлежать будет, завещаю моему внуку. С тем, однако, ежели мой внук до совершеннолетнего возраста будет находиться при мне, на моём воспитании и попечении без всякого на то препятствия отца его, а моего зятя, ровно и ближайших родственников господина Лермонтова. Со своей стороны, я обеспечиваю отца и всех родственников в определении моего внука на службу Его Императорского Величества и содержанию его в соответствии моему состоянию, ожидая, что попечения мои сохранят не только должное почтение, но и полное уважение к родителю его и чести его фамилии…»[i]

После бессонной ночи, Елизавета пришла в дом сестры. В полдень Григорий Данилович зачитал Юрию Петровичу документ в присутствии волеизъявительницы и достойнейших господ. Губернатор Михаил Михайлович Сперанский и Афанасий Алексеевич Столыпин свидетельствовали завещание.

Юрий Петрович совершенно не ожидал от тёщи жёсткого, безапелляционного решения. Тем не менее, выслушал сей тяжёлый вердикт, по сути, лишающий его прав и обязанностей отцовства. По завершении прочтения, он минуту находился в оцепенении, не моргая, смотрел перед собой остекленевшими серо-зелёными глазами. Голова кипела от мелькающих мыслей, выпуская на бледное лица яркие кровяные пятна.

«Если я пойду против, если заберу Мишу, мой сын останется нищим. Ведь я не способен обеспечить даже гувернёра! Если приму все условия? Я словно откажусь от сына. Ещё эти деньги, приданое… Деньги, деньги, вечные деньги, будь они прокляты! Деньги нужны матери и сёстрам. И мне, грешному. Мой сын подрастёт, деньги потребуются ему. Когда он познает нужду, будет мучиться, как мучился я. Сын возненавидит меня! Я должен, я должен принять, ради Михаила. Мари просила оставить сына матери. Я должен, должен! Мари просила…»

Он обречённо развёл руки, ощущая себя наказанным школяром перед строгой комиссией, втянул голову и зачем-то спросил:

- Господа, я должен что-то подписать?

Воспользовавшись ситуацией, Афанасий выложил на стол аккуратную стопочку ассигнаций.

- Лады. Юрий Петрович, примите очередные пять тысяч в счёт приданого покойной Марии Михайловны и пометьте в расписке.

Елизавета Алексеевна удивлённо взглянула на младшего брата, проявившего неведомую ей инициативу. Он прочёл в её глазах: «Зачем? По осени я бы сама заплатила…» И одним лишь взглядом ответил: «Я очень, очень хочу помочь, сестрёнка, чтоб зять дольше не беспокоил тебя…»

Кровная связь меж братьями и сёстрами Столыпиными с рождения крепка, как ни в одном другом семействе. По рассказам жены Юрий и прежде знал о том. Но теперь, когда все они объединились вокруг Елизаветы Алексеевны, когда эта мощная цитадель приняла в своё лоно его ребёнка, а перед ним навсегда захлопнула надёжные врата, он лично ощутил семейную незыблемость и горько пожалел, что не сумел сблизиться с этими людьми, не сумел удостоиться их круга.

Погрузившись в глубокую задумчивость, Юрий Петрович тяжело опустился на стул и даже не заметил, как свидетели покинули комнату. Он остался наедине с тёщей, какая не сводила с него печальных синих глаз.

Успокоение по поводу будущего породило в материнском сердце росточек жалости, отчего живительным бальзамом пролилась радость. Машенька просила о сочувствии к мужу. Наконец, это проросло в ней. И случилось само по себе, без натужного самовнушения. Елизавета предполагала: Юрий скоро уедет, потому осталась, чтоб сказать несколько ободряющих слов, чтоб расстаться по-доброму.

Наверное, он почувствовал затягивающий взгляд и медленно поднял голову. «Гордячка с чистыми глазами. Ни упрёка. Теперь она будто жалеет. Прошлой осенью провожая, Мари также держала голову, в той же манере смотрела на меня. В последний год жизни Мари стала гордой, неприступной, как все они…»

Он вздохнул.

- В Яковлево мне сказали: вы намерены построить новый дом и церковь в память Марии. Полагаю, строительство затянется, и вы останетесь в Пензе надолго.

- На год, не долее. Всё обустроится в течение года, тогда мы с Мишенькой вернёмся в имение.

- Скажите, могу я надеяться…, вы позволите хоть изредка видеться с сыном?

- Вы отец моего внука. Пожалуйста, приезжайте в любое время. Обещаю, препятствовать не стану.

- Благодарю! – он резко поднялся, отдал неловкий поклон и вышел.

Остановившись посреди коридора, Юрий зачем-то оглянулся на закрытую дверь гостиной, послушал тишину и побрёл далее. Он ощущал себя выпотрошенной рыбой.

Тем временем, в кабинете радушный Григорий Данилович угощал вином Афанасия и Михаила Михайловича Сперанского. Дверь оставалась распахнутой, чтоб хозяин мог видеть, когда и в каком настроении господин Лермонтов покинет гостиную.

Вот ссутулившаяся тень прошаркала мимо.

Григорий извинился, вышел в коридор и нараспев окликнул:

- Юрий Петро-ович!

Неприкаянный Лермонтов остановился. Поёжился, словно замёрз. Оглянулся. Подошедший участливо тронул его за локоть.

- Позвольте проводить.

Юрий согласно качнул головой, и они пошли рядом.

- Не переживайте. Вы ещё молоды. Простите, сколько вам лет?

- Мне? Лет? Тридцать.

- Вы ещё вольны составить хорошую партию. Могут родиться дети. Поймите, не так давно Елизавета Алексеевна потеряла обожаемого мужа, зимой лишилась единственной дочери. Несколько дней назад оплакала отца. Для неё внук – спасение, утешение великое. Поверьте, бабушка всё сделает для Михаила. Вы ещё будете гордиться сыном.

- Понимаю. Я всё понимаю. Но… Вчера вы сказали, что решите по-семейному. Я надеялся…

- На что же вы надеялись?

- Уж не важно, – он отвернул втянутую голову и украдкой смахнул слезу, - отъеду сей же час. Но прежде, хотел бы попрощаться с Мишей…

Оставшись одна, Елизавета Алексеевна устало откинулась на спинку кресла, прикрыла ресницы и глубоко вздохнула. Треволнения последних суток, ночь без сна, и вдруг это безмолвие. Тихо. Покойно. Улеглись испытывающие бураны, открылись пути-дороги. Впереди замаячила жизнь, о какой она не помышляла прежде. Теперь бабушка совершенно ясно представляла, что будет делать и к чему стремиться в этой новой жизни.

[i] Выдержка из завещания Е.А. Арсеньевой, опубликована В. Мануйловым в издании Литературное наследство. Т. 45-46. - М., 1948, - 634-635 с.