Обретения и потери. Часть 2. Семья

Глава 1.1 Новогодняя трагедия

Хозяйка арсеньевской усадьбы безмятежно отходила ото сна в уютной супружеской опочивальне. Она сладко мурлыкнула, грациозно вытянулась, переворачиваясь со спины на живот и обратно. Эта медлительность была сродни породистой лености ухоженных кошечек, млеющих у жарко натопленной печи. Под покровом век зрение воспринимало яркий свет, а глаза упрямствовали, противились встрече с солнцем. Не подчиняясь желанию, ресницы вольно смыкались, мешали оглядеться.

Расслабленная ладонь огладила давно остывшую подушку мужа.

- Мишель уж на ногах.

Елизавета повернула голову. Вдохнула глубоко. Тонкие мандариновые нотки будто иголочками проросли на терпком еловом аромате и приятно веселили.

Зимой Михаил Васильевич часто нарезал красивые ветки разнообразных хвойников. Для удовольствия жены приносил зелёный букет в спальню и водружал на прикроватный столик.

Улыбаясь бодрящему цитрусу, Лиза приоткрыла глаза:

- Нынче ещё и мандарины. Боже, как чудесно!

На круглой столешнице, у массивной фарфоровой вазы примостилось блюдечко с ярко-оранжевыми фруктами. Сверх очищенного плода, раскрытого цветком, лежал целый мандарин и подмигивал весёлой рожицей, вырезанной на корочке.

Рука сама потянулась. Лиза рассмотрела изящно-вкусное подношение и с наслаждением отправила сочные дольки в рот. «Всякий раз что-нибудь выдумает. Шестнадцатое Рождество, шестнадцатый Новый год мы вместе, и Мишель ни разу не повторился. Мой славный, мой добрый волшебник. Интересно, что приготовил дочке?»

Размышляя о приятном, она поднялась, обернулась круг себя, накинула капот, звонким колокольчиком развеяла по утренней комнате фруктово-еловый аромат и направилась в туалетную. Оставив дверь распахнутой, присела к зеркалу.

Через минуту в спальню заглянула гладко причёсанная, розовощёкая голова с очами круглыми, как шоколадные бусины. Пухлые губки вытянулись трубочкой, приглушая громкое:

- Звали, барыня!? Ась?! Гляжу, уж поднялися. Доброе утречко Лисавета Лексевна!

Шустренькая невысокая девица втащила бадью горячей воды и принялась хлопотать. Не дожидаясь распоряжений хозяйки, она подавала необходимое, тут же аккуратно придерживала, обтирала, что-то подвязывала, закалывала, притом говорила без умолку, успевала одёрнуть свой шерстяной сарафан с яркой прошивкой по низу и отбросить за плечо непослушную туго сплетённую косицу. Проворно исполняя работу, горничная тарахтела, то есть собирала в кучу банальные любезности, какие при хорошем отношении к барыне вылетали самопроизвольно. Поминая собственные заботы да незатейливые переживания, девушка мешала их с последними деревенскими новостями.

Елизавета Алексеевна выслушивала терпеливо, без раздражения, но не могла привыкнуть к словесному излиянию и каждодневно задавалась вопросом: как у девчонки язык не заплетается?

Между делом, горничная на едином дыхании проговаривала более полусотни слов.

- Как изволили почивать? Не привиделось ли чего? Единорог, не пригрезился ли? Водичка хороша, барыня? Опосля вчерашних-то фиверков до утра в ушах звонило, звонило. У-у, а в зенках всполохи! Красные, зелёные, жёлтые. Красотища! До сей поры мелькает. У-ух! В нонешний-то год краше, пуще сверкало. Небось, опять за десять верст видали. По случаю узнаю от соседей: подивились ли нашими затейками. Как разведаю, сразочки скажусь. Нонешний день солнечный. Слава Богу! Морозец лёгкий, ветерок маломальский. Ночью снегом припорошило. Двор-то уж чищен, чищен. А как же?! Начисто подметён…

Лиза покачивала головой, ожидая миг затишья, когда по великой надобности воздуха говорливая служанка переведёт дух.

- Ах, Дарья, Дарья, что делать с тобою?

- А чего делать-то!? Чего не к душе, барыня? Прикажите, в разик переделаю!

- Переделывать нет нужды. Ответь мне, отчего ты торопишься!?

Не понимая смысла хозяйских речей, девушка переспросила:

- Куда? Воду не лить? Обождать? Извольте-с.

- Да нет же. Лей, прошу тебя.

- Чего не спешить-то просили!?

- Говорить не спеши. Говоришь слишком быстро. Особо по утрам. Страшусь, как бы в один прекрасный день ты не захлебнулась бурным словесным потоком. Бога ради, Дарья, говори с расстановками, медленнее. Учу тебя, учу. Ты сама себя не слышишь и мне слово вставить не даёшь.

Потупившись, Дашутка склонилась:

- Прощенья просим!

Она резко распрямилась, отбросив косицу, повторила для порядка, натужно вставляя «с», которое, по мнению дворни, придаёт степенность говору:

- Покорно просим-с. Покорно, покорно, покорно-с, – уверенная в добром расположении барыни, прикрыла широким рукавом рубашки хитренькую улыбку и потянула нараспев: - Не гнева-айтеся, барыня, не гнева-айтеся. Балаболкой в бабку уродилася, – поспешно одёрнула сарафан, снова поклонилась и подала стаканчик: - Вот-с, вода для полоскания. Стужёна-с. Стращивала холодную с кипятком, как вы любите. Извольте-с.

- Во всём ты проворна и старательна, как и твоя бабка. Говорить учись с расстановками.

- Буду, буду стараться. Как велите-с, барыня.

Продолжая утренний туалет, Елизавета Алексеевна выдержала назидательную паузу и поинтересовалась:

- Скажи, что Михайло Васильевич?

- Самого-то барина нынче ещё не видала-с. По темну Максим Иванович носил хозяину умываться. В фартуке выходил, прибор нёс. Видать, брил барина. Опять Нениле не доверил, саморучно варивал кофей для Михаила Васильевича. Подавал в кабинет. Ненила на кухне ворчала, барин от свежих сливок отказались, - девушка глубоко вздохнула, усмиряя желание рассказать ещё что-то.

Добродушно улыбаясь, Лиза промокнула лицо мягким полотенцем.

- Машенька проснулась?

- Барышня ещё не звали Полинку. Знать-то, почивают-с…

Традиционно по утрам Елизавета Алексеевна надевала домашние наряды пастельных тонов. Сегодня она облачилась в широкую фланелевую юбку цвета кремовой розы с бледно-синей крапинкой и белоснежную батистовую кофточку, отделанную мелкими рюшами. В тон выбрала простёганный голубым шёлком шерстяной жакет с широкой баской. Как полагается всем замужним, длинные волнистые волосы были тщательно расчёсаны, собраны в объёмный узел и прикрыты изящным кружевным чепцом, который ей преподнес супруг накануне Нового года.

За время совместной жизни Лиза ни разу не позволила себе появиться перед Михаилом растрёпанной. Исключением стали далёкие мартовские дни, когда после тяжёлых родов молодая мамочка лежала в беспамятной горячке, а муж дневал и ночевал возле её постели, вознося к небу смиренные молитвы. С тех пор пролетело почти пятнадцать лет.

Уважаемый губернским обществом помещик Арсеньев второй год успешно председательствовал в Уездном Дворянском Собрании. Михаил Васильевич рачительно хозяйствовал в своём имении и с особым трепетом обихаживал усадебный парк. Случалось, памятливые руки не гнушались грязи жирного чернозёма, порой тянулись вырвать с корнем осмелевший сорняк, хватались за черенок мотыги, высаживали розовые кустики, а в тиши кабинета перелистывали книги, не забывали и тонкое гусиное пёрышко. Весьма часто Михаил пробуждался с рассветом, оставлял спальню, не тревожа сон жены.

Солнечным утром первого дня нового 1810 года убранная Елизавета Алексеевна направилась к мужу. По пути заглянула в дочкину спальню.

Тем временем, витая где-то в заоблачных мечтах, черноволосая хрупкая девочка, обряженная в длинную сорочку ванильного оттенка, принцессой восседала на горе шёлковых подушек и поедала мандариновые дольки.

- Доброе утро, Машенька!

Приветствие матери вывело Марию Михайловну из страны грёз:

- Ой! Маменька! – она подобрала край рубашки, живо соскочила и припрыгнула на мягкой перинке: - С добрым утром! С добрым днём! С добрым годом, маменька!

Елизавета Алексеевна приблизилась к кровати:

- Спаси Бог, дорогая. Счастья в новом году. Вижу, батюшка заходил к тебе.

Улыбающаяся Маша подпрыгивала выше и выше. Она глубоко вдыхала ртом и, несознательно стремясь воспарить под потолок, помогала себе руками, словно крылышками.

- Заходил…, заходил, заходил! Ах! Думалось…, папа пригрезился. Проснулась…, нашла мандарины. Ах! Смотрите, смотрите папенька вырезал смешное личико. Право же, мило?!

- Очень мило.

Покачиваясь, Машенька перестала прыгать и протянула матери музыкальные пальчики, которые едва виднелись из-под густых рюшей, обрамляющих широкие рукава.

Лиза перекрестила запыхавшуюся:

- Храни, Богородица, мою ласточку, – поцеловала в лоб, заглянула в глаза. - Хорошо ли спала, детка? Легли поздно.

- Чудесно, чудесно спала. Что-то снилось – не помню. Полагаю, видение радостное. Сказочное!

- Ладненько.

Гибкая девочка котёнком поднырнула под ласкающую руку и прижалась к материнской груди.

- Матушка, матушка, твой новый чепец очень хорош. Ты душечка, душечка, душечка…

- Благодарю, Машуня, – в умилении Лиза придержала дочку, расцеловала макушку: - Сию минуту пришлю к тебе Полинку. Сама зайду к папеньке, поздороваюсь.

Выходя из комнаты, Елизавета Алексеевна ещё раз улыбнулась дочке и приветливо махнула платком. Она прикрыла за собою дверь. Замешкалась. К горлу подкатил тоскливый комочек. Лиза печально вздохнула:

- Дом огромный. Тёплый. Светлый. Детская одна-единственная…

Годы супружества оформили хрупкую девушку в приятную даму со стройной фигурой и свежим лицом. По сей день, Елизавета бесконечно любима и оберегаема мужем. Одна тайная кручина гложет сердечко: она не смогла подарить Михаилу сына.

Перед дверью в кабинет Лиза машинально поправила безупречно уложенные волосы и окинула себя оценивающим взглядом. После тридцати желание нравиться никуда не исчезло, напротив, усилилось.

- Мишель, можно к тебе?

К удивлению, ответа не последовало.

Лиза прошла в комнату и остолбенела.

Против обыкновения Михаил Васильевич крепко спал, привалившись к высокой спинке широкого кресла. Это состояние покоя не вязалось с теперешним временем суток. Сон казался унылым, даже болезненно тяжёлым. Вид мужа напугал Елизавету Алексеевну. Нездоровье клубилось над взъерошенной, чуть запрокинутой головой. Напряжённое, бледное лицо с прикрытыми глазами выражало непонятное мучение или глубокую тоску. Высохшие завитки подёрнутых сединой тёмно-русых волос прилипли ко лбу. В свежем домашнем облачении просматривалась чуждая небрежность. Борта выстеганного шёлком полукафтана оттопырились, будто кто-то сильно тянул за них. Правая рука застыла под глубоко расстёгнутой сорочкой. Казалось, прижатая ладонь едва сдерживала грудь, вздымающуюся от натужного дыхания.

В замешательстве Елизавета тихо охнула, чем ещё устрашила себя. Тут же невольно зажала рот. Подошла ближе. Дрогнувшими пальцами тронула бледное чело и позвала:

- Мишель. Мишенька. Родной, очнись.

Постанывая, он качнул головой, открыл глаза. Безучастно всмотрелся в её лицо. Наконец, узнал. Кривя рот подобием улыбки, глухим шёпотом выдавил из себя:

- Ли-иза, Ли-иза…

- Что с тобой, Миша? - она разгладила его волосы. - Ты бледен, лица от рубашки не отличить. По всему видно испарина случилась, дышишь тяжко.

Сухие губы прильнули к её руке.

- Здравствуй, душа моя… Не тревожься.

Затаив дыхание, она поцеловала лоб и, убедившись, что жара нет, облегчённо вздохнула.

- Не пойму, то ли бегал по усадьбе да настолько умаялся, то ли кошмар тебе пригрезился? - обвила руками, заглядывая в затуманенные глаза. - Уснул скоро, поднялся до зари. Как почивал, Мишель?

Приобняв жену за талию, он потянул к себе:

- Хорошо, слава Богу! Присядь, Лизонька! Дай полюбоваться тобою, – усадил её на колени и принялся разглядывать новый чепец. - Тебе очень идёт. Ленточка голубая - к глазам. Кружево - к дивным волосам. Право слово, всё так себе и представлял, когда выбирал убор.

- Ты никогда не покупал для меня что-то не в пору, не в радость или не к лицу. Вчера порадовал нарядным чепцом, нынче – забавным мандарином. Благодарю, свет мой!

- Ага-а! – расплылся в блаженной улыбке. Указывая на свой рот, хитро прищурился: - Во-от сюда, пожалуйста! И крепко, и сладко. Так упоительно, как только ты умеешь.

Они поцеловались. Понежничали. И Лиза озаботилась внешним видом супруга. Она аккуратно застегнула каждую пуговку на его белоснежной поплиновой сорочке, приподняла накрахмаленный воротничок и любовно огладила гладковыбритое лицо, которое постепенно восстанавливало естественный цвет.

- Под глазами будто отекло. Скажи, друг мой, нет ли у тебя какого недомогания?

- Всё хорошо, Лизонька. Право слово, всё хорошо. Должно быть, не выспался. Проснулся раным-рано, потому и сморило в неурочный час.

Вглядевшись в красноватые очи, она прижалась к его щеке:

- Дай Бог! Еже ли чувствуешь утомлённость, отменим маскарад. Соседям отпишем извинения. Деткам пошлём сладости, подарки. Проведём вечер в тихом кругу.

Михаил встрепенулся и отстранил Лизу, придерживая за талию.

- Солнце моё, гляди веселее. Нет причин лишать праздника Маняшу, да и самих себя. К тому ж, гости у нас. Детки Алёшины ждут веселья, готовятся выступать.

Принимая объяснения на веру, Елизавета попыталась выскользнуть из объятий мужа.

- Куда ж ты убегаешь? Посиди ещё, Лизонька.

Она улыбчиво оправдалась:

- Мишель, хочу взять гребень, чтобы причесать тебя.

Отпуская, он придержал её руку:

- Не забудь мягкую щёточку.

- Непременно.

Михаил Васильевич оправился и пересел из массивного кресла на пуфик. Смирнёхонько сложил руки на коленях, изобразив на лице полнейшее удовольствие.

- Я готов, моя госпожа. Обожаю, когда ты колдуешь над моей головою.

Теперь Мишель не подвязывал волосы чёрной шёлковой ленточкой. Уже лет восемь камердинер Максим, обученный ловким московским парикмахером, стриг хозяина коротко, на манер императора Александра Павловича. Елизавета не возражала против новой моды, но в душе сожалела о некогда пышной гриве. Не забывая ласковой привычки, она часто подолгу расчёсывала и укладывала седеющие кудри мужа.

Председательство в Собрании обязывало Михаила Васильевича делать частые приёмы, на праздники - званые вечера. Это не тяготило гостеприимных Арсеньевых. Средства позволяли устраивать маскарады и театральные постановки. Приглашались семьи родственников с обеих сторон, друзья Михаила Васильевича да близкие соседи-помещики.

Этой зимой с Рождества в Яковлево гостили Морозовы. Глава фамилии старинный товарищ Михаила, в прошлом – известный нам богородицкий пансионер, смешливый, круглолицый Алёшка. Ныне он тамбовский помещик, степенный отец двух мальчиков и двух девочек.

Алексей Сергеевич и Ольга Дмитриевна Морозовы - пара. Оба среднего роста, крепкие телесно, но не полные, не рыхлые. Русоволосые, сероглазые и курносые, простоватые на вид. Обладают приятными голосами и великолепно поют дуэтом. При внешней похожести супруги разнятся темпераментами. Алексей Сергеевич – деловитый помещик и голова жене. А Ольга Дмитриевна понятия не имеет о хозяйственных заботах, даже варенья ягодного приготовить не берётся. Ольга любит свою арфу. Иногда она обучает дочек музыке, иногда перечитывает французские романы. Однако большую часть времени Олюшка созерцает, как хозяйствует муж, или как гувернёр да гувернантка занимаются с детьми. Московское общество, тамбовские соседи утомляют барыню Морозову. Впрочем, и к Арсеньевым она особой любви не питает, скорее, покорствует супругу, который в декабре непременно объявляет: «Устал. Чувствую, нутром закуржавел. Олюшка, едем в Пензенскую. У Михайлы Васильевича отдохну, душой помолодею. И ты, моя Сонюшка, развеешься, скушаешь рождественский пряничек…»

Первого января до обеда друзья-однокашники увлечённо репетировали известную пьесу Александра Сумарокова «Гамлет». Много шутили, спорили, осматривали декорации, перебирали костюмы и давали ценные указания актёрам. Тем временем, Елизавета Алексеевна в сопровождении любезной Ольги Дмитриевны хлопотала по дому, наблюдала за приготовлениями детей.

К шести часам хозяйка переоделась в нарядный туалет, оценила костюм и причёску дочери, затем направилась в комнату к Михаилу Васильевичу, чтоб узнать, готов ли он.

Кабинет был пуст. Обойдя дом, Лиза вышла в прихожую. Внезапно парадные двери распахнулись, и на пороге в клубящемся морозном облаке возник заиндевелый Михаил. Он пошатнулся, нащупал косяк, привалился и, сморщившись, зажмурил глаза. Щёки горели румянцем. Белёсый иней на волосах, сверкая, превращался в хрустальные капельки.

Ошарашенная странным явлением Елизавета бросилась к мужу:

- Миша! Ты же простудишься! В одном сюртуке, с непокрытой головой по морозу, – она скинула с плеча мериносовый шарф, укутала его: – Господи, холодный какой! Отогрейся у печи, молю тебя!

Он приосанился, загоняя слабость внутрь, обнял жену и двинулся к горячей стене.

- Ничего, ничего… - опускаясь на мягкую скамеечку, тяжело вздохнул: - Право слово… запыхался.

- Руки как лёд! – Лиза перецеловала его ладони и, сокрушаясь, принялась растирать пальцы. - Разве ж так можно… Что ты с собою творишь!? Ах, Мишенька…

Хотела было кликнуть служанку, но муж остановил.

- Не зови. Твоя заботушка греет.

- Замёрз?

- Не особо. Не переживай, Лизонька. У нас всё готово?

- О чём ты!? Ах, да! Всё готово. Бог мой, Мишель, посиди, отогрейся. Надобно горячего чаю. Я прикажу подать и вернусь, – она обернула его руки краем шарфа и поспешила на кухню.

В одиночестве Арсеньев как-то сразу обмяк. Загнанное недомогание выползло наружу, и мускулистое тело обернулось киселём. Он прижал затылок к пышущей стене. Закрыл глаза. Потирая грудь, внушал себе: «Чай, крепкий… Чай поможет и капли. Не вовремя. Второй раз на день. Держись, Мишка! Держись! Нельзя раскисать…» Кое-как собравшись, побрёл по коридору. Неуверенная походка и отрешённое сосредоточие удивили бы всякого. Благо, никто не встретился.

Превозмогая хворь, мужчина торопился до прихода жены принять сердечные капли. Удалось. И тайный флакончик был спрятан.

Ослабив тугой галстук, Михаил Васильевич расположился в кресле. Спустя минуту вошла Елизавета.

- Мишенька, я подогрела отвар шиповника с красным вином. И мёд добавила. Ложку полную, как ты любишь. Полагаю, будет полезнее чая. Выпей немедля, прошу тебя, – придерживая салфеткой большой фарфоровый бокал, она напоила из своих рук и разгладила его влажные волосы: - Вот славно. Надобно в бане прогреться, друг мой.

- Шиповник с вином ко времени, а баня подождёт. Попарюсь после.

Лиза присела на стул, стоящий рядом.

- Мишель, дорогой, скажи, что понесло тебя раздетого на мороз?

- Ходил за младшей Марфой.

- Отчего сам!?

Сознавая оплошность, он виновато поморщился:

- В горячности выскочил.

- Что за спешка?

- Ты не поверишь! - отчаянно вскинул руки и уронил на подлокотники. - Лизонька, вообрази, княгинька отказалась играть.

- Как, отказалась?! Занемогла?

- Здорова, слава Богу. Всё капризы. Право слово, вечные высокородные капризы. Час назад прислала записку, дескать, как я посмел обречь её сиятельство на одни подмостки с крепостными. Глупо совершенно.

- Не понимаю, Мишель, сразу было известно: у нас крестьяне участвуют. Ты говорил, княгиня сама являла страстное желание выйти на сцену. Я видела, Мари играла вполне прилично, даже с азартом. Ты с ней столько нянькался… - Елизавета осеклась. Она страшилась признаться, что тысячу раз пожалела о своей идеи отдать роль героини Мари Мановской.

Во время репетиций Лиза ревновала ужасно, хотя старательно прогоняла липкие мысли по поводу театральных отношений супруга и двадцатитрёхлетней княгини. Сейчас, изучающе поглядывая на Михаила, она ждала его вердикта. Он мотнул головой, снова без цели поднял и уронил руки.

- И я в недоумениях…

Меж тем, сердце успокаивалось, голова светлела, плечи обретали твёрдость, к рукам и ногам возвращалась сила. Ободрившись, Мишель уверенно пристукнул ладонями по тугим подушечкам:

- Оставим! Пустое. Бог с ней! Пусть сидит дома и тешится. Цаца чопорная… Праздник и без княгини состоится. Марфушка готова играть Офелию. Право слово, память у девчонки отменная. Перед выходом на сцену изволнуется, губы съест, а в роль войдёт, любой княгине фору даст, даром, что дочка пасечника.

Что греха таить, Елизавета была удивлена небрежением «цаца», которое вылетело из уст Михаила. Но удивление затмила несказанная радость: смазливая Мария Антоновна не удостоит их присутствием. Настоящий новогодний сюрприз!

Лиза отбросила наносное также легко, как отставила пустой бокал. Поднялась и кокетливо закружилась.

- Мишель, ты ещё ничего не сказал по поводу платья. Тебе нравится?

Улыбаясь, он обвёл её тёплым взглядом и сложил руки возле лица:

- Очень нравится. Лизонька, шарфик накинь, наряд невесомый.

Она присела на подлокотник, обняла его, игриво чмокнула в нос и, томно вздохнув, прошептала:

- В баню с тобой пойду. Сама выпарю. Сама вымою. Сама головушку расчешу.

- Дивная моя! С Рождества мы вместе не парились. Прикажи Нениле, пусть травы заварит, как прошлый раз… - уронил её на свои колени.

- Ой!

Крепко прижимая, Мишель сощурил сверкнувшие глаза:

- Испугалась? – и жадно приник к малиновым губам.

Вечер удался. Трудами неутомимых супругов Гинчи местные танцовщицы в очередной раз блеснули природной грацией.

Алесио и Мария Гинчи – итальянцы. По рекомендации петербургской родни Арсеньевы наняли их для обучения Марии Михайловны хореографии и совершенствованию вокала. Успешно выполняя свои обязанности, Гинчи третий год проживают в имении. Помимо уроков с барышней, они с удовольствием разыгрывают венецианские пантомимы и школят крепостных девок, способных к балету.

Пьесу Сумарокова отыграли прекрасно. Статный, красивый Михаил Васильевич метал страшные взоры в роли кровожадного Полония. Лицедействовал усердно, освобождая датский трон для своего покровителя. Клавдия играл плотный, коренастый господин Морозов. Простоватое добродушное обличие не помешало Алексею Сергеевичу изобразить гадкого злодея. Словом, пансионеры не забыли театральные опыты Болотова.

Проводив гостей в танцевальную залу, Елизавета поторопилась к мужу. С ума не шла утренняя бледность, которая вновь проявилась на сцене. Нарастающая тревога распирала душу, и Лиза без стука распахнула дверь гардеробной.

Михаил Васильевич, весь какой-то нетвёрдый, точно в сильном подпитии, колыхался у стола. Переступая вялыми, полусогнутыми ногами, он запрокинул голову и силился накапать в рот содержимое коричневого аптекарского пузырька. Скрип двери понудил отставить склянку. Опершись двумя руками, Михаил припал к столешнице.

Страшная мысль молнией ударила Елизавету.

- Что с тобой, Миша?

Он взглянул искоса. Продолжая одной рукой опираться о стол, другой попытался расстегнуть ворот сорочки.

- Лиза…, Слава Богу…

Она подбежала, обхватила его.

- Обопрись, я помогу, - кое-как приладила пудовую руку на своё плечо. - Мишель, что ты пил?

- Настойку сердечную…, Лизонька, прости. Прихватило не вовремя. Прилягу здесь. Настойка поможет. Авось отпустит. Ты иди к гостям…

- Какие гости! Ложись, ложись, милый. Доктор нужен. Франца, как на грех задержали роды, – она подвела мужа к тахте и помогла лечь: - Сердечные капли от нашего доктора?

- От Франца.

- Знать, болит не впервые?

Михаил откинулся и утвердительно простонал. Лиза ослабила ворот рубашки, приподняла голову и стала поглаживать виски:

- Ах, Бог мой. Сердце. Что ж ты молчал, голубчик мой? – окликнула слугу. - Максим! Кто-нибудь! Максим! Ох, Богородица, поддержи! Спаси и сохрани, Господи, милостивый! Сейчас, сейчас я всё сделаю, - подложила подушки, в растерянности метнулась по комнате и снова крикнула в сторону двери: - Максим! – из умывального кувшина набрала полный рот воды, брызнула на лицо, сдёрнула с себя чепец и принялась истово обмахивать: - Так легче? Мишенька, я помогу. Дыши, дыши, я всё сделаю…- отчаянно оглядываясь на закрытую дверь, срывающимся голосом истошно кричала: - Максим!! Помоги…

Вбежал испуганный камердинер.

- Барыня!? Звали? Аки шумно там…

Не уменьшая силы голоса, Лизавета командовала:

- За доктором! Живо! Дашку с водой и полотенцами! Уксус подайте! Соли нюхательной…

Михаил прижал к груди побледневшую руку. Закатывая глаза, простонал:

- Лиза. … Дышать. Не могу…

- Бога ради, молчи! Я сейчас, сейчас…- она отбросила чепец в сторону, разорвала его сорочку. Принялась дуть в лицо, с силой растирать грудь: - Дыши! Дыши, родной! Господи, где ж они!?

Явилась служанка с чистым полотенцем через плечо, медным тазом и кувшином.

- Барыня, чего содеялось?

Как рыба, выброшенная на берег, Михаил ширил рот, заглатывал. Не в силах протолкнуть в себя воздух, кривился от боли.

- Полотенце намочи! Уксус подай! Скорее! – не глядя, Лизавета дёрнула с горничной накрахмаленный фартук и стала обмахивать мужа: - Окно отвори! Воздух, воздух… - растирала виски, дула в рот, массировала грудь: – Дыши! Дыши, родной!

Служанка исполнила приказ. Причитая, стала искать, чем бы ещё помахать на барина.

- Ой! Тут пузырёк, – понюхала, морщась. - Гадость! Никак, отрава…

Михаил Васильевич глубоко вдохнул морозный воздух и приоткрыл глаза:

- Лиза, хорошо… - ладонью накрыл её руки. – Хорошо, ты пришла, отрада моя. Лиза, пить. Пересохло.

Дашутка подала бокал. Придерживая голову, Лизавета Алексеевна поила. Сначала он глотал медленно, потом, будто распробовал воду, задрожал всем телом и стал громко отхлёбывать.

- Не торопись, Мишенька. Ты весь холодный сделался, - закрывая от клубящейся прохлады, она прижала его к себе. На Дарью цыкнула: - Не болтай! Прикрой фортку! Покрывало дай!

Девушка опрометью кинулась к окну, закрыла. Схватила плащ, в котором хозяин играл на сцене, укрыла его, молитвенно сложила руки у лица, пятясь, отошла в сторону.

Лизавета опустила чугунную голову на подушки, поцеловала лоб, разгладила влажные волосы и осипшим голосом позвала:

- Миша, легче тебе? Ничего не отвечай, силы береги. Только открой глаза. Покажи, что слышишь, душа моя.

Он с трудом приподнял отёкшие веки и, часто придыхая, всё же заговорил:

- Грудь печёт… Рассудок мутиться… Уйду непокаянный…

- Не говори, молю тебя, береги силушку! Ещё настойки подам.

Хотела отойти, но он на мгновение сжал её руку:

- Лиза, прости! Там… в кабинете… дневники. Прочти. Смилуйся. Прости…

Потрясённая, она вцепилась в мужа, пытаясь закричать. Звук не выходил из горла, слёзы омывали зрение. Уронив голову, она через силу выдавила из себя:

- Не-ет! Мишенька! Не-ет!

Он тяжело вздохнул, корчась от нового приступа:

- Прости… Дочку храни. Прости, Христа ради, …прости, …родная, единственная…

- Прощаю! Помилуй, сохрани, Боже… – перекрестила. Обхватила лицо, сотрясая, умоляла хриплым шёпотом: - Не умирай! Нечем ты не виноват предо мною! Слышишь! Ничем! Миша, слышишь! Не уходи! Не оставляй, Мишенька! Прощаю! Люблю…

Он широко открыл глаза и, чувствуя блаженное облегчение, улыбнулся:

- Очарован навечно-о…

В комнату влетел запыхавшийся Максим Иваныч:

- Чего тут?

Всхлипнув, Дашутка вытерла лицо рукавом:

- Выпил чтой-то из пузырька. Прощенья просит, знать отходит.

- Дура! Дура языкатая… – грубо оттолкнул девку, упал на колени перед кушеткой, затряс просящими руками: - Барыня! Чего сделать!? Чего…

Покрывая лицо мужа поцелуями, Елизавета начала медленно сознавать: его губы не хватают воздух, грудь не вздымается. Её Мишель, словно замер, наслаждаясь лаской. Затаился, чтоб ответить страстным поцелуем. Она ещё долго гладила, шептала, уговаривала, целовала. Наконец, медленно отстранилась. Сквозь слёзный поток разглядела застывшие, остекленевшие зрачки и светлую улыбку на иссиня белых, точно подмороженных губах.

- Господи… - медленно провела бесчувственными пальцами по лицу, навеки скрывая от света любимые глаза. Машинально перекрестила бездыханного и медленно осенила крестом себя. Зажмурившись, сползла на пол.

Максим подхватил её под руку.

- Барыня…

Она взглянула мимо, отпихнула его и прохрипела:

- Ушёл. Не удержала. Ушёл…

Глотая слёзы, камердинер перекрестился:

- Прими, Господи, душу раба твоего, Михаила.

Елизавета громко охнула, прижала руки к груди. Отрицая происходящее, качнулась неестественно, по-птичьи. Растопыренными, скривлёнными пальцами вцепилась в непокрытую голову и с шумным вздохом широко раскрыла рот. Она дёргала волосы, возносила руки к небу, роняла плетьми, снова возносила, глубоко вздыхала, не смыкая губ. Казалось, она истошно вопит, но ни звука не вылетало из отчаявшейся души[i]…

[i]В своей статье «Смерть М.В. Арсеньева. Генезис мифа» Д.А. Алексеев, опираясь исключительно на архивные документы, подробно разбирает историю семьи Арсеньевых, выдуманную, так называемым «первым» биографом П.А. Висковатым и его последователями князем-эстетом Н.Н. Мансыревым, краеведом П.А. Шугаевым и проч. Статья опубликована в книге М.Ю. Лермонтов. Исследования и находки. - М.: Древлехранилище, 2013. – 5 с. Здесь же приводится биография самого Висковатого, которая являет мотивы, побудившие его к вымыслу. Подлинные факты биографии М. В. Арсеньева по новым архивным документам, публикуемым Д. А. Алексеевым в книге Лермонтов. Исследования и находки. - М.: Древлехранилище, 2013. – 644с.

Глава 1.2 Новогодняя трагедия

К девяти часам утра из уезда привезли доктора. Длинный, жилистый, чуть сутуловатый Франц Иванович Загорский был потомственным врачевателем. Для уточнения назовём его ещё и потомственным другом Арсеньевых.

Он тщательно оглядел уже обихоженное тело председателя Уездного Собрания, постоял молча, перекрестился и тихо сказал Алексею Морозову:

- Полагаю, сердце не выдержало. Разорвалось. Все признаки.

- Сердце? У Михаила болело сердце? Вы сообщили новость.

- Для меня не ново. Тому три года, как Михаил Васильевич впервые пожаловался на недомогание. Упорно скрывал от жены. Не желал печалить Елизавету Алексеевну. Где она сейчас?

- В спальне. Служанки при ней. Надо же, скрывал от жены. Хотя, сие в его характере. Эх, Миша! Царствие небесное, любезный товарищ.

- Царствие небесное Михайло Васильевичу. Какой души был человек! Сама доброта, сама отзывчивость. Царствие небесное…

- Сердце шалило. Теперь припоминаю. Намедни, во время репетиции, Михаил пару раз за грудь хватался и выходил в гардеробную. Я поинтересовался мельком. Он отмахнулся, пошутил. Всё в себе держал. Девка болтнула: барин выпил что-то.

- Капли сердечные, что ж ещё!? Лично составлял те капли. Покойный хорошо знал травы, умело пользовал сердечные настои.

- Да, да, капли! Миша не мог сделать с собою, не мог. Не сомневаюсь ни минуты.

- Алексей Сергеевич, постарайтесь, чтоб никто не сомневался. У нас не обходиться без пересудов. Досужие разговоры – первейшее развлеченье господ и слуг. Сам грешен. Намедни слышал историю о ветряной княгиньке. Нелепица! Михаил любил жену, как никому не снилось. Уж мне про то ведомо. Елизавета Алексеевна у себя?

Морозов встрепенулся:

- Франц Иванович, немедля идите к ней! Бедняжка голоса лишилась. Скажу более: неутешная сделалась, будто ни в себе.

- Что ж вы молчали!? И я, глупец, стою здесь! Смерть мужа – удар для Лизы, – он подхватил свой сундучок и выскочил из траурной комнаты.

В направлении спальни длинноногий, пружинистый Загорский бежал на цыпочках, оставляя за собой шлейф взбудораженного пространства. Невысокий Алексей Сергеевич семенил торопливо, успевая по-хозяйски оправить на зеркалах пену чёрной кисеи.

У двери Франц Иванович резко остановился. В нетерпении стал потирать медную ручку: нельзя входить к пациентке в шальном состоянии. По привычке доктор запрокидывал голову, бесшумно вдыхал и медленно выдыхал, потягивая тугие губы.

Подоспевший Морозов достал платок и обтёр лоб:

- О-ох! Франц, вы как ветер!

- Скажите, Мария, Мария Михайловна, как перенесла? Где она?

- Наревелась. Жена напоила её лёгким снотворным. Уснула девочка, слава Богу! Гувернёрка при ней и певичка итальянская, – он тронул доктора за плечо и вкрадчиво спросил, - давеча вы помянули княгиню Мановскую?

Франц возмущённо оборвал его:

- Оставьте этот вздор!

- Простите, – чувствуя неуместность вопроса, Алексей виновато забормотал: - Миша боготворил Елизавету. Мы видели. Все видели супружескую привязанность. Да. Прошу вас. Вдова здесь.

- Благодарю. Мне приходилось бывать, - доктор расправил плечи, руки встряхнул, решительно шагнул в комнату и притворил за собой дверь.

Осознание смерти любимого мужа вызвало нервический припадок. Страдающая душа бедной женщины разверзлась, и нечеловеческий крик вырвался наружу. Уговоры не действовали. Тьма отчаяния поглотила Елизавету Алексеевну. Она не слышала, не видела, не реагировала ни на кого. Рыдания разрывали гортань. Лиза не отпускала мертвеющую руку, нежно гладила, прижимала то к груди, то к запёкшимся губам. Твердила имя покойного. Поддавшись агонии, она даже не вспомнила о единственной дочери.

Спустя три часа беспрерывных стенаний, Алексею Сергеевичу и камердинеру Максиму с трудом удалось оторвать Елизавету от бездыханного тела. В полуобморочном состоянии она уже не могла сопротивляться. Хрипло постанывая, топырила пальцы, словно хотела схватить незримое. Вперяя налитые кровью глаза мимо людей, в пустоту, шептала: «Миша! Не оставляй! Забери…» Пока её выносили из гардеробной, она впала в беспамятство. К утру горемычную обуял жар, сопровождаемый бредом.

Франц Иванович Загорский констатировал сильнейшее нервное потрясение, усугубленное воспалением горла в результате вероятного надрыва голосовых связок. Испытывая уважение и дружеские чувства к покойному, а к его вдове глубокое сострадание, доктор решительно заявил, что не оставит дом Арсеньевых, пока не поднимет на ноги безутешную хозяйку. Он разговорил напуганную Марию Михайловну и напоил её успокоительной микстурой. Добродетельной Ольге Морозовой, проявившей несвойственную прежде активность, Франц дал практические медицинские советы.

Так уж сошлось, судьба возложила хлопоты по организации похорон на семью Морозовых. Ольга Дмитриевна взяла под опеку Машеньку. Алексей Сергеевич отдал распоряжения прислуге и уединился в кабинете новопреставленного друга. Искренне сожалея, он написал о трагедии всем родственникам, чьи адреса знал наверняка.

К обеду третьего дня в Яковлево съехались скорбящие соседи.

Из родных прибыли только пензенские Столыпины: младшая сестра Наталья с мужем Григорием Даниловичем, который находился в дальнем родстве с семейством жены, что позволило Наташе сохранить девичью фамилию.

В высокой фигуре Григория Даниловича присутствовали неумолимые, типично столыпинские черты. Он был статен и серьёзен до суровости. На мощных плечах гордо высилась лобастая, ответственная голова с волнистой, русо-рыжеватой шевелюрой. Более округлое лицо, умеренная величина носа и крупные желтоватые глаза, унаследованные по линии бабки, отличали Григория Даниловича от представителей известной фамилии. Наталья Алексеевна шутя, характеризовала мужа: моего Жоржа осень поцеловала, оттого он рыжеват.

Впрочем, осенняя внешность не портила образ солидного гвардейского офицера. В своё время молоденькая, лёгкая, как мотылёк, зоркая, чуткая Натали разглядела под насупленными бровями фейерверк восхищения, под шикарным гусарским мундиром распознала сердечного добряка. На ухаживания взрослого кавалера Наташа ответила нежной симпатией. Григорий Столыпин приходился настолько дальним родственником, что священник беспрепятственно обвенчал его с Натальей. Теперь они растили трёх сыновей, рождённых друг за другом.

Более десятка лет минуло с тех пор, как почили старики Арсеньевы. Несколько лет назад овдовел и батюшка Елизаветы Алексеевны. После кончины Марьи Афанасьевны Алексей Емельянович продал московский дом, театр со всей труппой и теперь жил в Пензе, в кругу дружного семейства младшей дочери. Внезапная смерть Михаила Васильевича поразила тестя. Он заплакал и засобирался в Яковлево, чтоб отдать последнее уважение зятю, которого чтил за сына. Радетельная Наталья поручила папеньке трёх внуков, тем самым оградив его от похоронных скорбей.

Ни сёстры, ни братья покойного не успели к отпеванию. Печальное известие дошло до Тулы в день погребения, а до Москвы и Петербурга ещё позже. Соблюдая церковные каноны, на третьи сутки в Яковлево отслужили панихиду и схоронили Михаила Васильевича у левой стены Никольского храма.

Лизавете Алексеевне не довелось бросить горсть земли на гроб мужа. Со дня смерти Михаила она изредка приходила в себя, тогда Франц Иванович спешил напоить её микстурой да питательным бульоном. Из рук доктора Лиза отрешенно принимала тёплое питьё и лекарство. Вдруг краткое просветление оживляло пережитое. Больная округляла ввалившиеся глаза, запрокидывала голову и, сотрясаясь всем телом, начинала беззвучно рыдать, отчего вскорости теряла сознание.

Франц Иванович отдавал себе отчёт: мятущаяся душа силилась вырваться из пылающего телесного плена. Елизавете не хотелось жить, потому лечение не имело должного результата. Горькая вдова сгорала на руках семейного лекаря. Казалось, все морально приготовились к страшному исходу, но неистовый Франц не сдавался. Он пресекал всяческие намёки на скорую кончину Елизаветы Алексеевны. Вразумительной беседой доктор успокаивал Машеньку, внушал надежду, клятвенно обещая, что матушка не умрёт.

Через два дня после похорон лекарские усилия возымели успех. Ночью бред прекратился, жар стал понемногу спадать. Впервые больная не стонала, а погрузилась в спокойный, глубокий сон…

Жарко. Дымно. Трудно дышать.

Сильная рука объяла её и потянул из удушливого смрада. Она двинулась к белому свету. Уверенный глас, напоминающий голос Михаила, направлял её: «Иди! Иди вперёд…» Пытаясь разглядеть спасителя, она оглянулась.

Никого. Поодаль клубится чёрный дым, полыхают хищные огненные языки. Там смерть.

Содрогнувшись, она отпрянула от пекла. Босые ноги ощутили мягкость и прохладу. Так ласкает молодая трава. Тут же открылось бескрайнее, зеленеющее поле, над ним огромное сине-голубое небо. Исцеляя, свежий воздух увлажнил исцарапанное горло. Лиза глубоко вздохнула и почувствовала благодать в надорванной груди. Прижимая край ладони к глазам, она вгляделась в лазоревую даль.

На горизонте, где небо сходится с полем, где земная зелень прорастает небесной синевой, явилась светлая дымка. Что-то приближалось, сияло. Вот обозначился силуэт. То фигура родного человека.

Высокий, статный, светлый торопится к ней и на ходу развязывает галстук.

- Михаил!? Мишенька, Мишель… – восторженная, она не побежала, полетела навстречу. Натолкнувшись на незримую преграду, остановилась в шаге от него. Не имея сил подойти ближе, с надеждой протянула руку, но не достала.

Он был совсем рядом, живой, помолодевший. Обыкновенно чистый рабочий сюртук распахнут, на белоснежной сорочке расстёгнуты верхние пуговицы, аккуратно сложенный галстук перекинут через плечо. Всё привычно. Подумалось, Михаил осматривал новые посадки и довольный возвратился из Дальнего сада.

Не приближаясь, не заключая её в объятия, он нежно улыбнулся. Печаль нахлынула. Подавшись к нему, Лиза ощутила себя воспарившей пред невидимым разделением. Осторожно спросила:

- Мишель, ты не подходишь. Ты…, ты покинул меня?

Милые, улыбающиеся уста не проронили ни слова, но отзыв проник в её просветлённое сознание:

- Прости. Так случилось, Лизонька. Не успел сказать…Не тоскуй, любимая. Не надевай чёрного платья. Голубое носи…

- Ты оставил меня. Что же мне делать без тебя!?

- Жить. Тебе долго жить, Лизонька. Живи!

Она тянула к нему руки:

- Одной, без тебя? Зачем жить!?

- Ты не одна. Моя душа с тобой. Навечно. У нас дочка. Машуня, Машенька, Мария Михайловна…

- Бог мой! Дочка. Машенька!

Елизавета Алексеевна очнулась мокрая от испарины. Она с трудом подняла отёкшие веки, помутневший взор упёрся в прикроватный столик. На месте елового букета - кувшин, бокал да несколько бутылочек из коричневого аптекарского стекла. Вздохнув с сожалением, Лиза перевела взгляд на окно. На фоне студёного, белёсо-синего утра отличимо рисовался тёмный силуэт. Напрягая зрение, узнала Наташу в траурном платье. Из-за болезненной рассеянности мыслей перепутала слова, какие хотела сказать. Чуть слышно прохрипела:

- Маша-а!?

Наталья Алексеевна вздрогнула от неожиданного, сдавленного звука и кинулась к постели:

- Господи! – склонилась над сестрой, платочком обтёрла мокрый лоб: - Лиза, Лизонька, это я, Наташа. Узнаешь? Наташа.

- Узнаю… Дочка, Машуня где?

- Она ещё спит. Не волнуйся, здорова, слава Богу. Заглядывала к ней четверть часа назад. Лизонька, ты пришла в себя! Пресвятая Богородица смилостивилась! Сейчас пошлю, чтоб Машеньку разбудили.

- Не нужно.

Наталья троекратно перекрестилась, расцеловала бледное, измученное страданиями лицо и сквозь подступившую слёзную влагу прошептала:

- Слава Богу! Голова холодная, жара нет, слава Богу…

Потянулась за колокольчиком, но Елизавета, тронув, остановила руку.

- Мишу… Михаила схоронили?

Вздохнув, Наташа молча кивнула и обняла сестру.

- На третий день схоронили. Крепись, голубушка.

- Нынче, который день?

- Шестой.

Вдова горестно застонала. Уткнувшись в сестринское плечо, она глотала слёзы, с трудом выговаривала причитания:

- Не простилась…Не проводила… Не помолилась…

- Родная, Лизочка, не терзай себя. Ты все дни в забытьи говорила с Михайло Васильевичем, в бреду посылала слова любви, молитвы твердила за упокой. Священник заходил, слышал твои мольбы, на панихиде помянул о том.

Прижимая обессиленную, всхлипывающую сестру, Наталья подложила ей подушки под спину.

- Лизочка, не плачь. Умоляю…

- Маша здорова?

- Не тревожься. Дочка здорова. Плакала по батюшке. О тебе беспрестанно Бога молила, просила выздоровления. Господь услышал дитя. Франц Иванович бережёт Машеньку, поддерживает травяными настоями, уговаривает, убеждает, что ты поправишься. С Божьей помощью Машенька держится. Кушает, даже на воздух выходит.

- Ната, не буди её. Сама проснётся, потом приведёшь.

- Хорошо, хорошо! – она разгладила Лизины волосы. - Крепись, голубушка. На всё воля Господа. Не убивайся, сестрёнка. Ты дочку в отчаянье ввергнешь. Михайло Васильевич теперь уж на Небесах. Я знаю. Он был добр ко всем, тебя любил всю жизнь.

- Он и теперь любит.

- Господи! Спаси и сохрани! – страшась беспамятства, Наталья отстранилась и всмотрелась в мутные глаза сестры.

Лиза подняла ослабевшую руку, опустила на горло, покачала головой и хрипло заверила:

- Не пугайся, я в рассудке… Михаил снился. Только что снился. Сказывал, чтоб я жила ради Маши.

Наталья с облегчением вздохнула:

- Это хорошо, Лизонька. Добрый сон Богородица послала. Сейчас же Франца Ивановича разбужу. Я с рассветом сменила доктора. Он подле тебя находился постоянно. С Машей поговорит, поговорит, микстурой напоит девочку и снова в твою комнату. Дневал и ночевал здесь, у изголовья. Нынче к утру тебе легче стало, он ушёл поспать. За все дни первый раз в кровать лёг.

- Не беспокой Франца, – Лиза негромко кашлянула. - Теперь уж я непременно подымусь. Михаил завещал дочку беречь. Я должна, должна выздороветь.

Крестясь, Наташа подала ей травяной отвар и, придерживая голову, напоила.

- Вот умница. Спаси, Христос. Сохрани, Матерь Божья… - позвонила в колокольчик и приказала забежавшей служанке - Дарья! Скорее неси тёплый бульон. Крепкий чай приготовь, к нему подай сливки и мёд.

Девушка всплеснула руками, перекрестилась:

- Слава Богу! Барыня наша, никак, очнулися! Слава Богу, Слава Богу…

Медленно, очень медленно возвращались силы. Следующим утром с помощью сестры и горничной, превозмогая головокружение, Елизавета поднялась на ноги, сама умылась. Пока её причёсывали, она сидела в кресле, после в изнеможении вновь повалилась на кровать.

На девятый день кончины мужа Елизавета Алексеевна изъявила желание присутствовать на поминальном обеде, чему доктор решительно воспротивился. Франц Иванович рекомендовал ограничиться передвижением по спальне.

- Вы ещё очень слабы физически. И духовно слабы. Под действием микстур сон у вас покойный, потому утрами выглядите вполне сносно. Во второй половине дня горячее становитесь. Сии колебания – верный признак, что болезнь отступила на шажочек, но не ушла окончательно. Будьте благоразумны, сударыня. Опасаюсь рецидива. Не выпущу вас из комнаты, хоть вы повелите гнать меня палками.

Промокнув влажные глаза, Лиза обречённо вздохнула:

- Какими палками, дорогой Франц Иванович? Я благодарна вам за Машеньку. Со мною вы уж измучились…

Не позволяя договорить, он машинально сжал её правую кисть и с трепетом потряс. Но тон его голоса остался ровным, уверенным, повелевающим:

- Молчите. Разговор вреден вашему горлу. Я должен сберечь вас, - галантно приклонился к руке, возвращая, возложил её поверх одеяла и оправдал свой порыв: - Должен сберечь вас для дочери. Сберечь ради светлой памяти вашего дражайшего мужа, моего незабвенного друга.

- Благодарю…

- Елизавета Алексеевна, голубушка, в знак благодарности, не нарушайте рекомендаций. Помогите вылечить вас. Помогите волей своею. Пожелайте выздоровления всем сердцем, и облегчение наступит.

Что она могла ответить? Соглашаясь, кивнула, прикрыла лицо и беззвучно зарыдала. В тот момент ей недоставало силушки заставить себя не плакать. Большие синие очи словно оправдывали именование, которым наградил их Михаил Васильевич. Всю супружескую жизнь он оберегал от печали, давал повод исключительно для слёз радости. Теперь ласковый страж оставил голубые озёра бесприглядными. Наполненные тоской, погасшие глаза вольно изливали горючие ручьи, просыхающие, когда страдалица засыпала под действием микстуры.

Шли дни. К середине января в Яковлево примчался брат Елизаветы, Александр Алексеевич Столыпин.

Тому несколько лет, как Саша женился, оставил службу в Преображенском полку, посвятив себя службе статской. Он получил от отца имение в Симбирской губернии. Для проживания купил новый дом в центре Симбирска, где и обосновался. С четой Арсеньевых симбирские Столыпины поддерживали родственные отношения. Как только до Поволжья дошли печальные известия, Александр немедленно собрался в дорогу. Доброе сердце стремилось поддержать, разделить горе утраты.

По прибытии в Яковлево, прежде чем увидеть Лизу, Александр Алексеевич получил наставления от доктора Загорского. К советам Франца Ивановича прислушивались все, начиная с дворни и заканчивая самодостаточным Григорием Даниловичем.

Стараниями потомственного медика нервы Елизаветы Алексеевны постепенно возвращались к норме. Воспаление горла почти сошло. Хотя голос и восстановил прежнее звучание, Франц рекомендовал ограничивать нагрузку на связки, а чтоб закрепить результат лечения, каждый вечер продолжал устраивать для дыхания паровые бани с различными травами и маслами.

В двадцать восьмой день января родные и близкие ожидали Елизавету Алексеевну к завтраку. В пространстве уютной столовой, окнами выходившей на юго-восток, царило сердечное волнение. Наполняясь лучистой поддержкой солнца, зримое сопереживание делалось осязаемым. Буфет и консоли из белёного дуба, шёлковая обивка стульев, белая скатерть, безупречно начищенное столовое серебро, тонкий костяной фарфор – всё умножало природный свет. Доброе тепло шло от изразцовых печей, живые зелёные растения в терракотовых вазонах приободряли души и радовали глаза, утомлённые наружной снеговой пеленой.

Однако, вдова осталась безучастной к теплу и свету. Вдова не оттаяла.

Елизавета Алексеевна заметно похудела. Лицо вытянулось, осунулось. С некогда бархатистых щёк исчез нежный румянец; всегда яркие губы приобрели жалкую бледность; взгляд утратил былое сияние, вокруг глаз образовались медные круги. Подаренный покойным Михаилом ажурный чепец едва скрывал седую прядь, проявившуюся на русых волосах в страшную ночь второго января. До того дня Лиза не чувствовала возраста. В неполные тридцать шесть никто не давал ей и тридцати. Теперь же она выглядела на все сорок пять. Воистину, болезнь и скорбь поедают женскую красоту. Лишь стройная фигура не потеряла достоинств. Голубое кашемировое платье оттенило воротившуюся девичью хрупкость. Впрочем, неожиданно светлый наряд вдовы вызвал смешанные чувства почти у всех присутствующих.

Смущённый Франц Иванович невольно загляделся на свою пациентку. С юношеской пылкостью он следил, как горестная нимфа, ведомая братом, проплыла мимо.

Негласно приветствуя родных и близких, Елизавета чуть преклоняла голову, но её напряжённый зрачок точно приковали к месту за большим овальным столом, где прежде сиживал хозяин. Она остановилась подле стула Михаила, тронула край высокой спинки, куснула предательски дрогнувшую нижнюю губу: «Чувствую. Сердцем чувствую тебя, око не видит. Без тебя нет отрады». Скрепившись, она прошла к своему обычному месту и тихо вздохнула:

- Милости прошу, мои дорогие, - слабым жестом пригласила за стол.

Переглянувшись, Ольга и Алексей Морозовы негласно составили мнение, списывая неуместные утренние одежды на последствия болезни.

Облачение Елизаветы не удивило супругов Столыпиных, брата Александра и дочку. По-детски радуясь присутствию матушки, Мария поцеловала её в щёчку и села рядом. Она знала, что отец никогда не осуждал, но в душе не любил нарочито траурных одеяний. После поминок девятого дня Маша сняла тёмное платье, в которое обрядила её гувернантка француженка.

За минуту до появления сестры Наталья Алексеевна по секрету упредила мужа и брата, дабы они не удивлялись. Александр с лёгкостью воспринял новость, сделал вид, что ничего необычного не происходит, с учтивым спокойствием встретил Лизу и сопроводил до места. Григорий Данилович значительно повёл бровью, одобрительно кивнул жене. Отметив про себя природную статность Елизаветы, он подошёл к её ручке, выражая тем самым поддержку.

Впрочем, хозяйку дома мало заботило мнение окружающих. При жизни Михаила Васильевича она наряжалась лишь для него, в выборе туалетов следовала его вкусам, какие по счастью не разнились с её собственными предпочтениями. Елизавета исполнила пригрезившуюся волю покойного мужа. Она ни на секунду не задумалась, что нарушает все каноны, что неминуемо последует осуждение священника, соседей, крестьян и, быть может, кого-то из родных. Наталья единственная, с кем Лиза поделилась заветным. И младшая сестрёнка выказала безусловное одобрение. Но и без сестринской поддержки Лиза всё равно бы оделась по желанию незабвенного Михаила.

Что касается домашней прислуги, все поголовно были шокированы нарядом барыни. В каких-то полчаса весть о голубом платье и чепце разнеслась по усадьбе. По скорости распространения, силе проявленного интереса и количеству сопутствующих толков новость встала в ряд с известием о внезапной кончине барина. Шептались кухарки, горничные, посыльные, а лакеи недоумённо переглядывались. Наш незлобивый народ любит посудачить, случился бы повод.

Анка, старшая средь домашних прислужниц, бойкая, к тому ж самая красивая, остановила приближённую горничную в коридорчике и принялась расспрашивать:

- Дашутка, говорят, барыня траур сняла. Правда ли?

Озираясь, девушка пожала округлыми плечами.

- Лисавета Лексевна и не надевали чёрного. В постели в сорочках лёживала. По комнате - в капоте хаживала. Нынче я обрядила её в голубое платье.

- Вот те на!? Сорока дён не прошло! Ладно, дочке не велела в чёрном ходить, а сама то!? В уме ли она опосля удара?

- Ты потише про ум-то! Неравён час, услышит кто.

- Ладно те! Скажи, в чём дело?

- Почём я знаю!? Мне чего? Я барыне - не указ. Приказали голубое подать, я подала.

- Видать, крепко осерчала Елизавета Алексеевна на покойного, коль траур не носит. Царствие Небесное. Добрый барин был, не охальный, и собой хорош. Знать, вправду изменил перед смертушкой. Жил, жил, да и гульнул по-хорошему. Тем и обидел супружницу.

- Мне не ведомо. Сестрица барыни Наталья Лексевна строга. Обещалась выпороть, коль опять услышит такие разговоры. Брат-то ихний, Лександр, по всему видать, мягчее. Ох, не дай Бог, сглазить! Сестрица в запрошлый раз сурово грозилась. Я-то на коленках вымолила. Простили…

- Тебе грозила? – Анка ухмыльнулась. - Нас испокон хозяева не пороли. А гости, ишь, какие своевольные! Не токмо пороть грозятся, но и сами прикладываются, - взяла Дашутку под руку и продолжила вполголоса: – Намедни слыхала от Кирилла Петровича, в позапрошлое воскресенье наш лекарь прихватил Никитку с Ненилой за каляканьем. Чуть вовсе не придушил парня за сказку про княгиньку-ломаку да барина покойного! Кухарка испужалась, спасаючись, на мороз выскочила без одёжи.

- Свят, свят! – Даша боязливо перекрестилась. - Страсти, какие! Я не слыхала, а Ненила молчит.

- То управляющий строго наказал молчать. Разумею, сам Кирилла Петрович страшится лекаря.

- Немец-то могёт напужать. Глазищами одними спалит, не приведи, Господь! Да и Наталья Лексевна шутить не станет. Там, глядишь, и брат разойдётся.

- Ему не до нас. Они с шурином на пару по двору проверяют. Нас-то, домашних, под сестрин присмотр определил. Ой, до чего ж деловые, да хозяйственные!

- У них всё семейство таково. Надобно роток на замок! Воля хозяйская: носить по мужу траур, али нет.

Не унимаясь, словоохотливая Анка разочарованно вздохнула:

- Жили-то складно. Супружничали на зависть. Чего меж ними вышло? Взял и помер, - она хитро прищурилась. - Ты, вроде, видала, барин выпил чего-то из пузырька?

Испугавшись вопроса, как досужливого слепня, Дашутка замахала руками и отпрянула от собеседницы:

- Ой-ёй, не видала, не видала! Вот те крест, не видала! В пузырьке том лекарство было.

Анка снова усмехнулась:

- Лекарство, лекарство. И прописал его лекарь. А вдова-то и голову чёрным не покрыла. Ой, неспроста! Чего-то меж ними вышло.

- Чего ты плетёшь!?

- Ничего. То к разговору. Вона, Максим Иванович за покойного барина горой. Будто тоскует за ним. И судить при нём не моги! Стыдит всякого.

- Чего нам судить? Бог рассудит, всем воздаст. Барыня сердешная, с Божьей помощью оклемалася. Пусть живёт да здравствует.

- Пусть здравствует. Кто против? Хозяйство крепкое, сама не уродина. Глядишь, ещё замуж пойдёт.

Подошедший со спины Максим отлично расслышал последнюю фразу и строго одёрнул:

- Языкатые! Опять балакаете?! Когда ж вы угомонитесь-то!

Вздрогнув, Дашутка испуганно прикрыла рот туго сжатым кулачком. Устыдилась, часто заморгала.

Анка отмахнулась:

- Ух, те, Господи! Напугал, чёрт! – разглядев мужчину, смягчилась и с улыбкой заговорила, сладко потягивая гласные: – Макси-им Ива-аныч, Макси-им Ива-аныч, помянули, ты как из-под земли вылез.

Не желая продолжать скользкую беседу, молоденькая горничная попятилась, ступая на цыпочки, и торопливо ушла. Помимо замечания камердинера спешность имела ещё одну вескую причину: старшая горничная.

Анка осиротела рано и теперешним возрастом перешагнула двадцать пятое лето. В разное время она отвергла многих парней, которые не только ухлёстывали по молодой прыти, но и всерьёз сватались. Потому в деревне стали поговаривать: красивая наружность «прынцессы» скрывает вздорный характер. Клеймо прилепилось надёжно, и вскоре свататься перестали. При всём том, работницей Анка была старательной, умелой, за что пользовалась милостью хозяев, не принуждающих к замужеству против воли. С годами она по-хорошему заверховодила среди домашней прислуги. Горничные слушали её.

Дворовые не сразу приметили, что строптивая Анка неровно задышала к барскому камердинеру. Максиму тогда уже перевалило за тридцать. Он был высок, по-мужицки пригож, чистоплотен и холост. Этой тайной симпатией объяснилось нежелание принять мужем кого-то другого. Посудачили дворовые балаболки, похихикали и пригорюнились. С тех самых пор ни одна из девиц не смела даже глянуть в сторону камердинера, а он не замечал приязни засиделой деревенской «прынцессы» или упорно делал вид, что не замечает.

Дашутка убежала, а Максим Иванович нахмурил густые брови и покачал головой:

- Аки вас напугаешь?! О господах трепались. Анна, тебе-то, не совестно?

Белолицая, аккуратная молодушка завлекательно зыркнула, картинно поправила накрахмаленный фартук и, подбоченясь, двинулась пышной грудью к его локтю:

- Макси-им, ты отроду за господ вступаешься.

- И тебе грех жаловаться. От барыни да покойного барина чего видела, кроме добра? Иль не слыхала, как дерут иные господа?

Поймав строгий взгляд, устыдилась на миг, но оправилась тут же. Подалась ближе и с издёвкой зашептала:

- Ладно те! А пойди-ка, глянь-ка, в каком виде наша барыня завтракают. Пойди, пойди.

К огорчению Анки, Максим не уловил в её речах липкого намёка. Он бессознательно шагнул в сторону, тут же перестал хмуриться, рассеянно переступая, затеребил мочку уха и верхнюю пуговицу на косоворотке.

- Лисавета Алексеевна изволит с семейством завтракать? – не дожидаясь ответа, перекрестился, и решительно направился к столовой, приговаривая: - Слава Богу! Оклемалась. Поднялась наша барыня! Храни, Богородица…

Уязвлённая привычным равнодушием, Анка кинула во след:

- Полюбуйся, полюбуйся, - прошла за Максимом до двери конторки, заложила руки за фартук, прислонилась к косяку и, сожалея, вздохнула: - Чего скажешь!? Елизаветин желанник…

Провожая Максима томным взглядом, она посетовала про себя: «За столь лет хоть бы раз обнял, хоть бы раз взглянул ласково. Я бы верной женою стала. Ноги бы тебе мыла и воду пила. Деток бы народили ораву весёлую. Э-эх, Максимушка, Максимушка, до сих пор бобылём маешься, а я-то осрамилась, подстилкой кирилловской сделалась. Самой от себя тошно! Судьба, судьбинушка…»

Тем временем, управляющий прослышал: барыня оправилась от удара и вышла к завтраку. Грамотный, деловитый Кирилл исправно следил за поместьем и нынче зашёл в особняк, чтоб по первому требованию доложить о состоянии хозяйства. В коридорчике, отделяющем людскую и барские комнаты, увидел пригорюнившуюся Анку. Замедлил шаг, подкрался, осторожно приобнял, положа голову на плечо.

- Аннушка, грустишь? Меня дожидаешься, красота моя?

Миловидная служанка вздрогнула и, обречённо придыхая, ответила:

- Тебя, Кирюша, тебя. Кого ж ещё?

Гордая девушка всегда была вежлива с управляющим. Пару лет назад, отчаявшись добиться благосклонности Максима, допустила охочего Кирилла до своего ранее неприступного, истомившегося тела. Этой связью она перечеркнула все надежды выйти за желанного, однако укрепила главенство меж прислуги. С той поры управляющий, не страшась бессловесной набожной жены, тайно от хозяев пользовался Анкой, как любовницей.

- Моя ты красота! - бесцеремонная рука залезла под фартук, под сарафан и примяла грудь. Горячие влажные губы зашептали в самое ухо: - Вечёр пропустили. Нынче приходи в контору. Я подарочек припас.

Женщина откинула голову, с силой сжала наглую руку и крепко зажмурила глаза. То ли от пробудившейся похоти, то ли от горестной неизбежности прерывисто задышала.

- Приду, приду. Ладно те, Кирюша. Пусти же! Ни ровён, увидят…

Он до боли придавил её, обмусолил шею и нехотя отпустил:

- Какие новости?

Поправляя фартук, Анка ругнулась про себя, не глядя на управляющего, оправила толстую косу.

- Одна новость. Барыня в голубом платье завтракают.

- Уж наслышан. Ещё чего?

- Ждём, чем сызнова удивит.

- Ты, Аннушка, разговоры всякие меж девок пресекай да сама воздерживайся. Еже ли чего, сразу мне докладывай.

- Слушаюсь, Кирилла Петрович. Как теперь будет, без барина-то?

- Не заморачивайся. Как жили, так жить станем. Барыня наша, дай Бог здоровья, с крепкой головою. Елизавета Алексеевна при муже не токмо по садам да лужайкам порхала. Завсегда хозяйством интересовалась, во всё вникала. Барыня ведает чего, где в книгах записано. Барыня способная посчитать да умом пораскинуть. Не раз слыхал, Михайло Васильевич покойный, советовался с жёнкой. Ну-у, пойду. Записать кой чего должно. До обеда обожду тут. Может нынче уж призовут с докладом. А ты, милёнка, упреди всех, я у себя. Дабы не метались в случае чего. Да принеси мне чаю с пирожком, – прикрывая дверь, он зыркнул по сторонам и шепнул, - хоть поздороваемся, на ходу-то одна маята.

Анка улыбнулась, согласно кивая.

Дверь закрылась. С приятного лица сползла розовая улыбка. Глубокое сожаление увлажнило глаза. Опершись о косяк, молодка выдохнула душевное напряжение, как выдыхают на свежем воздухе, нахватавшись смрадного. Постояла в задумчивости, смахнула выкатившуюся слезу, обтёрла фартуком липкую шею и заторопилась на кухню выполнять пожелание управляющего.

После завтрака Елизавета Алексеевна немногословно раскланялась с присутствующими. Благословила дочку на урок музыки, сама отправилась в кабинет мужа.

Всё время утренней трапезы Франц Загорский исподволь наблюдал за выражением лица своей пациентки. Когда она вышла, доктор обратился к Григорию Даниловичу за разрешением на приватную беседу с его супругой.

Обсуждая погоду, Франц Иванович и Наталья Алексеевна прошли в гостиную и расположились на креслах друг против друга. Всегда решительный доктор отчего-то медлил. Встал, прошёлся по комнате. Сжав руки в крепкий замок, он неловко повернул кисть, хрустнул костяшками пальцев, невероятно изящных и длинных для мужчины его сложения.

- Простите… - расцепил руки, заложил их за спину. - Обращаюсь к вам, Наталья Алексеевна, потому как не смею наставлять Елизавету Алексеевну. Опасаюсь быть слишком назойливым.

- Франц Иванович, рада помочь разрешить любые затруднения. Говорите, прошу вас.

- Простите, вы не поняли. Единственная моя забота на данный момент - выздоровление вашей сестры. Елизавета Алексеевна безропотна, послушна. Но чувствую, ваш покорный слуга замучил бедняжку режимом и микстурами.

Наташа добродушно возразила:

- Что вы, доктор! Лиза страстно желает поправиться. Сестра вас очень ценит. Мы все понимаем, если бы не ваша настойчивость и опыт…

- Благодарю. Вы очень добры. Находиться в вашем обществе – честь для меня. Ваш покорный слуга решился просить. Елизавета Алексеевна ещё очень слаба. Аппетит не совсем хорош, несмотря на микстуры и травяные отвары. Уход Михаила – потрясение вселенское. Посему, я бы рекомендовал вдове ещё какое-то время не утомляться хозяйственными делами. Наталья Алексеевна, голубушка, поддержите мои хлопоты, повлияйте на Елизавету Алексеевну.

- Не беспокойтесь, я постараюсь оградить Лизу от переутомления. Вас покорнейше прошу наблюдать сестру до полного восстановления здоровья.

- Сердечно признателен. Раз уж мы доверительно беседуем. Наталья Алексеевна, простите, спросить мне более не у кого. Дерзну, потому как прибываю в недоумении. Это платье…

Изменившись в лице, Наташа оборвала его на полуслове:

- Франц Иванович! – вздёрнула подбородок, сделавшись по-столыпински строгой, изрекла: - Будьте уверены, вдова исполняет волю супруга.

- Простите. Простите! Я глупец, – доктор учтиво поклонился. - Конечно. Голубой наряд - память о Михаиле. Он любил…

Недослушав, она поднялась.

- Вы поняли верно. Смею надеяться.

Франц виновато склонил голову, прижимая руку к груди.

- Простите.

- Благодарю вас, доктор, за участие. Благодарю за терпение. Если вы более не имеете вопросов, не смею задерживать… – на утвердительный поклон ответила лёгким реверансом и двинулась по-девичьи стремительно, унося за собой призрачный шлейф шуршащего платья.

Наталья спешила. Не хотелось надолго оставлять Елизавету. Мимоходом она упредила мужа, поджидавшего у открытой двери:

- Жорж, не теряй! Я побуду с Лизой.

- Натали, что доктор сказал?

- Пока всё хорошо, слава Богу.

Из своей комнаты вышел Александр и остановил, подхватив летящую сестру за локоток:

- Наташа, Франц был взволнован до разговора с тобой. Что нового?

- Ничего. Елизавете противопоказано утомление. Доктор просил оберегать сестру. Но, сдаётся, то было лишь поводом.

- Позволь предположить: Франца обескуражил цвет платья?

- Да. Полагаю, пересуды пойдут, как круги по воде. Разумеется, не от Франца Ивановича.

- Одну волну сбили, новая нарождается. Бог даст, переживём! Пойди к сестре, Наташенька. Видел, Лиза к кабинету направилась.

В глубокой задумчивости, не отвечая на поклоны встречных слуг, Елизавета Алексеевна медленно шла по коридору. Она остановилась возле двери в комнату Михаила. Погладила массивную ручку, нашёптывая:

- Вот также в то утро…, вот также… Если бы поворотить время, отменить праздник, уложить тебя, поить микстурой, не оставлять ни на минуту, беречь тебя…

Подоспевшая Наталья намеренно отвлекла:

- Лизонька, позволь, помочь. Разберём бумаги вместе, - восстанавливая участившееся дыхание, протяжно охнула: - О-ох… Бумаги разберём. Пожелаешь, управляющего с отчётом пригласим.

Сестра отстранённо взглянула и, понуждая себя вникнуть в сказанное, переспросила:

- Управляющего? Зачем? Наточка, ты будто бежала?

Озорно прищурившись, Наташа обмахнулась платочком:

- Ох! Ты же знаешь, когда никто не видит, не могу лишить себя удовольствия, и пробегусь, и попрыгаю непременно.

Лиза улыбнулась:

- Ты всё та же поскакушка, сестричка моя.

Они обнялись и прошли в личное обиталище Михаила Арсеньева.

При виде опустевшего кабинета Елизавета погрузилась в скорбное молчание. Блёклая улыбка растворилась на бледном лице. Отпущенная притихшей сестрой, хозяйка прошла вдоль стены с книжными шкафами и остановилась под венчальными иконами. Молитвенно крестясь, приподнялась на носки, зажгла лампадку, поклонилась образам, прочла молитву. Затем перешла к простенку меж окнами, где висели портреты. Тронула рисованное изображение Михаила и прошептала:

- Всегда говорила: Мишель, в жизни ты много лучше… – Постояла, утёрла солёную капельку и подошла к столу. Рука произвольно опустилась на аккуратную стопку хозяйственных книг: - В бумагах порядок. Был… - развернулась к Наташе и горестно вздохнула: - Дух Михаила здесь. Но как пустынно без его голоса, без доброго взгляда, как пустынно…

Сестра обняла её:

- Держись, родная. Быть может, заведём часы, оживим комнату?

- Нет. Я не готова услышать веселящий перезвон. Пусть часы молчат до сороковин.

Елизавета не утирала сочившееся из глаз. Наталья искала повод разговорить её.

- Не надобно плакать, сестричка. Бог даст, наладится. Управляющий дело знает. В доме порядок, в усадьбе всё исправно. Саша с Григорием проверяли скотный двор, конюшни, в амбары заглядывали, на мельницу, на заводик. Мне доподлинно известно, нареканий не возникло.

Всхлипнув, Лиза промокнула слёзы:

- Спаси Христос, родные мои, – комкая платок, растерянно обвела взглядом комнату и зашептала: - Имеется совершенно неотложное дело. Оттягивала, доктор не позволял. Сию минуту надобно отыскать.

- Что искать, Лиза? Присядь. Не плачь, я помогу, – заботливо усадив сестру на стул, Наташа села перед ней на корточки, крепко сжала руки, испытующе заглянула в лицо: - Только скажи, что искать?

- Сама толком не знаю. Помню, перед кончиной Миша завещал дневники прочесть.

- Дневники?! Михайло Васильевич вёл дневник?!

- По всему выходит, вёл.

Наталья Алексеевна поднялась, повернулась кругом, оглядывая кабинет.

Вздохнув, Лиза уточнила:

- Наточка, Мишель говорил: «дневники». Полагаю, их должно быть несколько.

Прокручивая в голове возможные потаённые места, Наташа начала осмотр с письменного стола. Отодвинув верхний ящик, она поразилась аккуратности, с какой разложены блокноты в кожаных переплётах, стопочки листов чистой бумаги, канцелярский нож, фамильный пенал с дорогими графитами, оправленными в серебряные трубочки. В глубине, в маленькой открытой шкатулке поблёскивала цепочка, на ней три небольших ключика.

- Лизонька, я нашла ключи.

- Это от секретера и от тумбочек. Книжные шкафы не заперты. Открой, пожалуйста, посмотри в ящиках.

Искать долго не пришлось. На верхней полке левой тумбы, стоящей у письменного стола, Наташа обнаружила пять толстых тетрадей. Разложив на столе, она открыла одну из них и прочла верхнюю строчку: «1 августа 1794 года…»

- Господи! Лиза, вот же они!

Елизавета Алексеевна подошла к столу.

- Скоро отыскались. Знакомые тетради. Оказывается, Мишель постоянно писал и не старался прятать.

- Ты не знала?

Лиза покачала головой.

- Михаил работал много, вёл обширную переписку. Планами делился, проекты показывал, по хозяйству советовался. Бухгалтерские книги я в руках держала, иногда с расчётами помогала, о дневниках не догадывалась, - перебирая тетради, она глотала слёзы. - Боже, каждая знакома. Помнится, Мишель даже в поездках делал записи. Явно не демонстрировал, но и не таился.

- Как же ты ранее не заглянула в эти тетради?

- В ум не приходило. Меж нами не было тайн. Подозрительностью мы не страдали.

Наталья обняла сестру за плечи и осторожно выразила сомнение:

- Лиза, может быть, не стоит сейчас читать. Оставь на время. Пусть притупится боль утраты. Тебе надобно сил набраться, окрепнуть. Времечко лучший лекарь. Нынче ты едва на ноги встала. Первый день по дому прошлась, на воздух ещё не выходила. Прошу тебя, отложи дневники, позже прочтёшь.

Елизавета погладила, пожимая Наташину руку.

- Мишель просил перед самой …, перед уходом просил. С последним вздохом просил. Я должна. Ты не беспокойся обо мне. Твёрдо уверена, там нет ничего такого, что навредило бы моему здоровью.

- Расстроишься.

- Большей потери, чем уход Михаила, для меня уж не будет. Я почти справилась, - утирая своевольные слезинки, вздохнула: - Обещаю не плакать.

- Обещаешь, а глаза мокрые. Страшусь оставлять тебя с дневниками.

Неожиданно для Наташи светлая улыбка озарила лицо, измождённое переживаниями.

- С того дня, как очнулась, ни секунды не бываю одна. Помнишь сон?

- Конечно, помню.

- Мишель вывел меня из забытья. Просветил, на жизнь наставил. Душа его со мной навечно. Явственно ощущаю. Здесь, в кабинете, сие чувство усилилось многократно, – она прижала руку к груди. - Мишель убережёт. Ничего дурного со мной не случится. Муж мой охраняет сильнее, чем прежде… - забывшись на мгновенье, она встрепенулась, порывисто схватила сестру, потрясая за локти: - Бога ради, Наташа, скажи! Скажи, ведь ты не считаешь, что я сошла с ума!?

- Нет, нет! - чтоб не бередить старую рану, Наталья промолчала о том, как со смертью матери испытала нечто подобное. Вслух она искренне поддержала: - Понимаю тебя, понимаю! Лизонька, это вспоможение свыше.

- Михаил желал. Михаил желает, чтоб я прочла дневники. Ты ступай, я теперь же и начну.

Вглядевшись в серо-синие родные глаза, Наташа согласно кивнула.

- Хорошо. Позволь заходить к тебе?

- Непременно заходи. Во всякое время. Машеньке скажи, что я разбираю папенькины бумаги.

У двери Наталья Алексеевна замешкалась:

- Лиза, думается, чтение затянется не на один день. Обещай отдыхать, обещай не уединяться совершенно, обещай приходить к обеду.

- Обещаю придерживаться режима, рекомендованного нашим доктором. Обедаем в три пополудни. Если зачитаюсь, будь добра, пришли за мною.

- Полагаю, перед обедом Франц Иванович захочет лично напоить тебя отваром. Позволишь привести доктора?

- Разумеется.

- Лиза, приготовить тебе что-нибудь особенное?

- Полагаюсь на тебя, Натуся.

- Храни тебя Богородица! – Наташа перекрестила сестру и вышла.

Елизавета присела в кресло мужа, открыла первую тетрадь, с трепетом коснулась страниц, исписанных дорогим почерком. Глубоко вздохнув, она попыталась сосредоточиться…

Глава 2.1 Воспоминания… Молодое счастье

«1 августа. 1794 год.

Яковлево. Утро.

Проснулся на рассвете. Крадучись покинул супружеское ложе, оставил Лизоньку во власти безмятежного сна.

Из спальни вышел - наткнулся на Максима. Камердинер уж на месте, поджидает. Прогоняя дремоту, прохаживается по коридору. Велел подать принадлежности для умывания на купальню. По обыкновению, Максим попытался возразить, предостерегал от простуды. Добрая, беспокойная душа переживает, что я нынче опять в воду полезу. Но теперь всё, Максимушка! Барин твой остепенился, оставил молодецкие замашки. До следующего лета с купанием в пруду покончено. Медовый спас. Утренник тёплый, ласковый, но по народной мудрости, нынче купаем лошадок да коровушек. Ко всему прочему, явились причины ревностно беречь здоровье.

Господи! И в душе моей благодать, и в дому, и на вольном воздухе!

Нынешним утром ощутил себя цельной, полноправной частью сего огромного живого мира. Я - не просто человече о двух ногах, руках да при лохматой голове. Я – муж. Я стану отцом! В нашем доме почивает моя Драгоценная, а под сердцем уж трепещет крохотное сердечко. Вот он - Великий Дар, Счастье Великое!

Середь множества утренних звуков выделяю голоса любезных ласточек. За мошками гоняются, визжат. Через месяц покинут родные места, соберутся раным-ранёшенько и улетят, как их и не бывало. С весной вернутся. Бог даст, встречу быструшек с деткой на руках, покажу пташек своей кровиночке.

Ласточата подросли, окрепли. Глазу не различить, где родители, где неугомонное потомство. Ватагой носятся над дорожкой. Шелест пёрышек ощущаю макушкой. Мнится, стоит руку протянуть - легче лёгкого достанешь раздвоенный хвостик. Увы, иллюзия. Быструшек изловить сложно. И не стремлюсь. Пусть, кувыркаются, повизгивая, в удовольствие выхватывают из тёплой дымки букашек-мошек.

Вдыхая пряный сосновый аромат, спустился по зелёной аллейке к пруду. Умываться на вольном воздухе – отрада! Вода свежа, сладка на вкус. Брился, глядя в водное зеркало. Наслаждение превосходит мелкие неудобства.

В прежние тёплые дни с разбегу нырял, чтоб смыть остатки мыльной пены. Нынче воздержался от соблазна. Вытянулся на мостках, голову свесил, опустил лицо в прохладную гладь. Несказанное блаженство! Под водой открыл глаза и на фоне песчаного дна разглядел подросших мальков. Захотелось пошалить. Выпустил пузыри, спугнул весёлую стайку рыбьих детей.

Камердинер потешается над причудами хозяина. Вижу. По затаённой улыбке вижу, что потешается! С первых дней услужения чувствую в парне искреннее рвение и сердечное отношение, унаследованные от покойного отца. Царствие Небесное доброму дядьке! Опекал с юношеских лет, прошёл со мною службу в гвардии. Царствие Небесное!

По дороге к дому наказал Максиму подать чай в кабинет. Сам осмотрел розарий. За три месяца прихотливые кустики окрепли, народили множество побегов. Надеюсь, с Божьей помощью, розочки будут цвести весь август.

В утренней росе благородные цветы божественны. Надышался до головокружения! Срезал свежайшие бутоны с алмазными капельками на лепестках. Всё для Лизоньки, для возлюбленной жёнушки. По шаловливой привычке, забрался в спальню через окно, поставил букетик на столик. Благословил сон моей Драгоценной и тихо вышел.

Бывало, первый месяц супружеской жизни Лиза просыпалась, когда я с утренним букетом влезал в окно. И как она желанна в эти минуты! Как вкусны поцелуи! Теперь же, радость моя, уж какой день почивать изволит. Не смею беспокоить даже вздохом сожаления. Пусть отдыхает. Лучше скажу так: пусть они отдыхают!

Господи, благодарю тебя! Свершилось чудо из чудес!

Всё же, надобно быть осмотрительнее, надобно с большей аккуратностью лазить в окошко, или вовсе воздержаться от чудачества до следующего лета. Не дай Бог, напугаю лапушку. С другой стороны, Лизонька до сей поры не страшилась. А если просыпалась, то всякий раз в полном восторге от явления мужа в оконном проёме.

Рыцарское безрассудство нравится моей Царице. Решено! Пока ночи тёплые, пока мы не закрываем окна, продолжу баловаться. Ближе к сентябрю оставлю манеру лазить в окно.

Надо же, каким примерным да рассудительным становлюсь! Причина тому самая наиприятнейшая. Вчера Елизавета Алексеевна сообщила бесподобное: по всем признакам она отяжелела, и в первый месяц весны я стану отцом. Счастливое известие настолько взбудоражило, что нынче почти не спал. Обласканная жёнушка приложила головку к моему плечу и быстро уснула, я же долго не мог сомкнуть глаз. Представлял себе крохотного человечка, спящего в тёплом лоне, под сердцем моей возлюбленной.

Со вчерашнего дня беспрестанно ликование распирает грудь. А моя кроха совершенно не ведает обо мне.

Ночью поймал себя на мысли: безразлично, кого Божья милость пошлёт нам: мальчика или милую девочку. Уже обожаю зародившееся дитя! Когда выказывал Лизоньке восхищение, пришлось сдерживать себя в выражении любви. И впредь, полагаю, должно быть осторожнее, нежнее во множество раз.

Месяц семейной жизни пролетел как один день. Деревенский воздух, прогулки и супружество пошли на пользу моей жёнушке. Лиза посвежела, похорошела. Сутки напролёт готов был не выпускать её из объятий. Не подозревал, что такое возможно. Сбылись чаяния. Моя трепетная, невинная девочка раскрылась, как бабочка расправляет крылышки, когда покидает куколку; как распускается благоуханная роза, взлелеянная небесным теплом и влагой. Моя девочка переродилась в любящую женщину. Обожаю!

Казалось, чего же более, мы оба счастливы.

Неделю назад приметил: лёгкая моя прелестница не то, чтоб погрустнела, Лиза излучала счастье, однако её телесное существо стало испытывать какое-то утомление. Вечерами Морфей ранее овладевал ею, утрами дольше не отпускал из сонного царства. Даже среди дня, особенно после прогулки, Лизонька часто прикладывалась к подушечке и засыпала с улыбкой на устах. Видя, как при этом она хорошеет, сделал осторожное предположение: жёнушка моя понесла. Но не обмолвился о том. Терпеливо выжидал, наблюдал, с каждым днём всё больше уверяясь, любовался ею. Наконец, вчера догадки подтвердились. Не выдержал, намекнул осторожно, Лиза открылась в совершенном смущении.

Хвала небесам! Она в ожидании!

Восторженные чувства переполняли. Вновь потянуло к перу. До свадьбы ежедневно писал невестушке и теперь возобновлю ту замечательную привычку. Пусть не всякий день, но стану записывать всё происходящее. Ощущаю в себе возрастающую потребность положить на бумагу сладкие переживания и надеюсь, когда-нибудь в преклонные лета мы перечтём сии заметки и вспомним счастливейшие дни нашей молодости…»

Елизавета Алексеевна отложила дневник на колени. Слёзы давно просохли. Её слегка просветлённые глаза заголубели. Она прислонила голову к спинке кресла, прикрыла ресницы и впервые за несколько недель счастливо вздохнула:

- Мишенька, любимый, единственный. До минуточки помню день, накануне нашего первого Медового Спаса. Ты почувствовал моё стеснение и намекнул о малютке. Ты видел меня насквозь. Господи, как будто то было вчера!

Умолкла и продолжила про себя: «До полудня мы побывали в пчелиной деревушке, готовились к освящению первого урожая. Потом ты катал меня по окрестностям, показывал, как дружно началась жатва, пояснял предстоящие осенние работы. Слушала, задавала вопросы. Мой интерес доставлял тебе удовольствие. Сколько помню наших прогулок, ты не позволял моим рукам пустовать. Непременно срывал цветы или зелёные веточки. Ты любил одаривать, я обожала получать букетики. Ты вкладывал в руку простенькое подношение, с ним передавал столько нежности, что самый изысканный букет от кого-то другого не мог быть настолько приятен. В тот день ты нарвал целую охапку полевых цветов, отпустил коляску, и мы пошли к тайной беседке. По дороге я плела венок. Ты подавал цветы, рассказывал о каждом. Знахарские поверья, медицинские сведения мешал с шутками, небылицами, веселил меня. Ты прав, милый, я почувствовала усталость, когда мы вошли в беседку…»

Лиза светло улыбнулась и прошептала:

- Мишель, добрый мой волшебник, в тот день ты в очередной раз удивил меня…

«Предвидел: пешая прогулка утомит твою жёнушку. Ты заранее велел принести в беседку коврик, подушки одеяло. Не успела опомниться, как ты уложил меня. Как было чудесно! Присел рядом. Перебирал мои волосы. Словно кошечку, гладил по щеке, за ушком. Что же ты рассказывал? Ах, да! Поведал, какие фруктовые деревья посадишь в Дальнем саду. Заслушалась, разомлела от ласковых рук, разнежилась на мягких подушках и не заметила, как уснула. Теперь уж не знаю, пригрезилось ли мне, или ты действительно прошептал: «Ты подаришь мне дитя». Услышала сквозь сон, открыла глаза, тебя рядом нет. Огляделась. Ты сидишь на ступенях беседки и сухой палочкой что-то рисуешь на земле. И сейчас вижу: льняной сюртук наброшен на плечи, ветерок колышет полы. Рукава сорочки пузырятся. Левая сторона лица обращена ко мне. Различаю улыбку на твоих устах. Видимо, ты удовлетворился нарисованным, обвёл рисунок кругом, положил руку на колено, прислонился к балясине, замечтался. Палочку покручивал. В те времена ты ещё носил длинные волосы, подвязывал их шёлком. Я долго любовалась, как лёгкое дуновение перекатывает кудрявые пряди по твоим плечам, как оживает, вскидывается лента. Решила: пора сказать о ребёнке. Ты, наверное, почувствовал взгляд, широко улыбнулся, низко склонил голову, исподволь взглянул в мою сторону. Губы прошептали: «Лизонька». Протянула руки к тебе. Засмотрелась в бархатные глаза. Неожиданно застеснялась. Молоденькая, глупая, устыдилась мужа. Мысли вразлёт. И слова растерялись. Должно быть, милый подхватил потерю, нежно обнял, живот мой погладил. Без слов дал понять, что обо всём догадался. Хотя в то время и живота то никакого ещё не было. Я стройная, как тростинка. А ты, чуткий мой, распознал во мне новую жизнь. Помню, ласковое шептал: «Проснулись, мои солнышки!» Я пролепетала: «Мишель, в первый месяц весны у нас родится детка». Ты восторженно поддержал: «Знаю, родная! Родиться!» Мы долго целовались… Потом ты вынес меня на яркое солнце, кружил, приговаривал: Лизонька, жёнушка моя, любимая… Ты никогда не называл меня женой, звал ласково: жёнушкой…»

«2 октября 1794 год. Яковлево.

Два месяца не находил времени возобновить записи. Тому были уважительные причины, о коих расскажу позже. Начну со вчерашнего дня, чтоб сохранить на бумаге все свежие впечатления.

Три дня к ряду бунтовала золотая осень, подгоняя к югу последние косяки птиц. Северо-западный ветер бесцеремонно раздевал пожелтевшие дерева, выше макушек старых лип крутил жухлые листья. Глупые радовались мнимой свободе. Подражая птицам, листья рвались ввысь, заполняли пространство от земли до неба. И где ж они теперь? С журавлями улетели в тёплые края? Куда им!? Они все тут же, на земле, у подножья древесных матерей.

Вчера проснулся, глянул в окно: тихое царство осени. Лиственный наряд кустов и дерев изрядно поистрепался. На ветках остались самые цепкие листочки, пережившие ветреное испытание. Оголённые места заняли желтогрудые комочки. Синицы вертели головками, негромко перекликались с нахохлившимися воробьями. Что-то нынче присмирели задиры. Должно быть, подморозило.

Пока умывался, одевался, на Землю снизошла небесная пелена. Пасмурное утро Покрова разродилось снегопадом. Вот и объяснение: птахи предчувствовали студёное ненастье.

Вышел на улицу - не поверил глазам. За какие-то полчаса кругом стало белым-бело. Вдохнул полной грудью по-зимнему хрустальный воздух и протянул руку. На ладонь опустилось с десяток слипшихся снежинок. Удивительно, какой ювелир столь искусно сумел соединить тончайшее произведение натуры?! Не успеваю разглядеть причудливый узор, на тёплой руке невесомые хлопья обращаются в прозрачные капли. Подарки зимы завораживают. Дивитесь, люди добрые! Всё живое замерло в торжественном приятии таинства снежного одевания. Любуясь этакой красотою, как можно усомниться в том, что сама Богородица сыплет с Небес чистейшее, щедро одаривает русскую землю пушистым убранством, надёжной защитой от грядущих лютых холодов. Покров. По всем приметам зима не за горами.

Меж тем, чудесное зазимье лишь пролог радостей вчерашнего дня. Жёнушка моя совершенно неожиданно раскрылась предо мною.

С утра прошёлся по усадьбе и после девяти часов вернулся к Лизоньке, к сему времени она обыкновенно просыпается. Не обманулся. Нашёл Любезную сидящей на кровати. Через тонкую рубашку она сосредоточенно ощупывала округлившийся живот. В первое мгновение сердце ёкнуло: неужели у неё что-то заболело!? Встревожился до колик, усилием воли принял спокойное выражение лица и поздоровался.

Лиза улыбнулась, призывно махнула и шёпотом позвала:

- Мишель, скорее! - голубые очи заговорчески блеснули. Ничего не поясняя, жёнушка

притянула мою голову к себе: - Слушай! У меня булькнуло. Щекотно, словно мыльный пузырёк лопнул!

Хороня удовольствие в складках батистовой сорочки, я долго наслаждался родным ароматом. Когда Лиза в нетерпении потрепала моё ухо, расцеловал живот.

- Мне очень жаль, Лизонька, я ничего не услышал.

Пребывая в какой-то тишайшей эйфории, моя дорогая, не задумываясь, не стесняясь, доложила о каждом шаге после пробуждения. Восторженно поведала о новых ощущениях во чреве.

Я умилялся речью, поворотом головы, движением сочных губ. Не мог наглядеться на неё. Первое шевеление ребёночка – чудо несомненное. Но надобно видеть ни с чем несравнимую радость будущей матери. Надобно заглянуть в её глаза. Господи, истинно: женщина в ожидании божественно прекрасна!

За последний месяц Лизонька несколько раздалась в талии, но это ничуть не умолило её привлекательности, напротив, походка сделалась более величавой и одновременно удивительно мягкой. Эта мягкость проявилась во всём: в голосе, во взгляде, в движениях.

Из-под нежного румянца заструилось невероятное свечение, а синие, глубокие глаза беспрерывно излучают великое счастье. Полагаю, теперь моя Елизавета Алексеевна всем окружающим представляется совершенной мадонной.

Необычайно тронуло откровение и милые подробности, которыми прежде моя скромница не баловала слух. Поддавшись сумасбродному желанию продлить интимную тему, я изобразил этакого недогадливого и высказал глупейшее предположение:

- Может статься, ты просто голодна, душа моя, и дитёнок наш кушать захотел.

В долю секунды моя прекрасная мадонна обратилась раздосадованной девочкой. Отстранила меня, сморщилась, сцепила пальцы на коленях, округлила дивные глаза и серьёзно надула губки.

- Ты вздор говоришь, Мишель! Кушать хочется по-иному. Пойми же, то булькало как-то иначе!

Никогда ранее не видел Лизу настолько обиженной и сразу понял: переиграл. Сделалось стыдно. Ухватившись за спасительную ниточку, открыл истинную догадку:

- Это же детка в тебе шевельнулась!

Именно такого объяснения она ждала. Я глупец! Почему сразу не сказал!? (Не стану записывать те слова, какими в душе обругал себя.)

Моя мадонна счастлива. А я счастлив не то, чтоб вдвойне, я втройне счастлив!

Следуя примеру дражайшей Лизоньки, отброшу условности и запишу маленькую, но очень дорогую для меня подробность наших отношений.

Вчера утром Елизавета Алексеевна позволила помочь ей одеваться. Впервые за всю нашу супружескую жизнь. Под впечатлением первого шевеления ребёночка, за приятным разговором жёнушка забылась, не закрыла передо мною дверь, не позвала девушку. Нам было хорошо вместе, третий стал бы лишним. О, нет! Четвёртый! Четвёртый лишний! Третий теперь с нами, то наша детка.

Имел честь раздевать жёнушку, а в обратном процессе до сего дня участия не принимал. Откровенно говоря, предметы дамского белья так затейливы, если сосредоточится на самих предметах. Впрочем, пришлось несколько напрячься, чтоб при виде прелестей владеть собою. Лизонька не кокетничала, она была обворожительна! Поблагодарила за помощь и присела к зеркалу.

Кому-то начертанное выше - сущая банальность и не стоит расхода чернил. Но для меня сие важно. Важно и невероятно дорого. Упиваюсь, что мы стали настолько близки.

Убранная жёнушка придирчиво оглядела мою шевелюру. Изъявила желание поправить. С наслаждением отдал голову во власть пальчиков. Всякий раз, когда Лиза берётся за мои волосы, блаженно прикрываю глаза, вспоминаю детство. До учёбы в пансионе матушка любила расчёсывать меня, после непременно целовала в макушку. И Лизонька целует…

К завтраку мы вышли, обнявшись. Поздравили родных с праздником Покрова, с первым снегом.

Надобно записать причину длительного невнимания к дневнику.

С середины августа у нас гостит моя дорогая тёща с младшими детками: Наташенькой и Афонюшкой. На днях мы ожидаем Алексея Емельяновича.

Как только Лиза написала родителям о своём положении, самоотверженная Марья Афанасьевна оставила старших детей на попечение отца и приехала в Яковлево. Родные обрадовали нас. Жёнушка моя впервые так долго не виделась с матушкой, расчувствовалась до слёз. Сама тёща едва перенесла двухмесячную разлуку с дочерью, и ребятишки заскучали по сестрице.

Умом понимал, душой принимал ситуацию. Однако, признаюсь, нежданно-негаданно проявилось во мне отвратительное собственническое чувство. Заревновал. Лиза уделяла внимание матери, тем самым убавился срок нашего общения, что сказалось на моём настроении.

Со дня венчания жёнушка всецело принадлежала мне. В любое время дня и ночи Лизонька была рядом. Я владел безраздельно, обнимал, целовал, сколько пожелается. Скромница моя частенько пыталась остановить страстные порывы. Страшилась глупенькая: вдруг нас увидит кто-нибудь из дворовых. Сие являлось малым препятствием, с коим я легко справлялся. Теперь с безоглядностью покончено. Надобно вести себя осмотрительнее. Тёща и дети – помеха великая. Я приуныл, ведь наедине мы оставались лишь в спальне. Но, как говорится: где потеряешь, там и отыщется. Спасение от ревностной хандры пришло от тех, кто невольно стал её причиной.

Лизонька в компании с матушкой принялась за обычное рукоделие. Я занялся маленькими гостями, вспомнил юношеский опыт.

С весёлой, рассудительной, совершенно лишённой вздорности Наташей мы подружились ещё в Москве. Девочка восприняла меня старшим братом и, смею надеяться, полюбила. Собственное отношение к ней определяю в искренних выражениях: преданная братская любовь и восхищение.

Не возникло сложностей и с Афонюшкой. Любознательный мужичок покорил моё сердце с первой прогулки по усадьбе. Афанасию всё интересно, ему до всего есть дело. Крепыш засыпал меня неглупыми вопросами. Со вниманием постигал суть вещей. Как хочется, чтоб в будущем мои детки были столь разумны, столь воспитаны и добры!

Вот уж более месяца, словно в детство воротился, в удовольствие вожусь с Наташей и Афонюшкой. Придумываю различные забавы, от коих дети в полном восторге. Вечерами устраиваем театральные представления. По старой памяти Лизонька принимает участие в выступлениях. Иногда мы в лицах читаем сказки, басни и особо любимые Афонюшкой рассказы о благородных разбойниках. Марья Афанасьевна называет всех нас детьми. Отрадно и весело. В такие минуты мечтается о большом семействе.

Ко всему прочему, ребятки проявили не по возрасту серьёзный интерес к хозяйственным делам: увлечённо копошатся со мною в цветниках и в теплицах, объезжают поля. Чувствуется трудовое воспитание Алексея Емельяновича. Нянька, гувернантка и воспитатель большую часть времени остаются не у дел. Лишь руками разводят, когда я усаживаю Афоню на плечи, беру Наташу за руку и ухожу в сад.

Спустя неделю по приезду гостей, дошло до того, что после вечернего купания Афанасий слёзно умолял матушку позволить братцу Михаилу (то бишь, мне) уложить его и посидеть рядышком с постелькой «хоть немножечко». Право слово, я был польщён доверительной привязанностью.

С тех пор укладываю Афонюшку, ежедневно репетирую роль заботливого папеньки. Наиприятнейшее занятие. Ей Богу! Надеюсь, когда-нибудь побаюкать собственного сына.

Матушка Марья Афанасьевна поначалу переживала, что дети не дают мне передышки, даже извинялась, сетуя на прилипчивость своих чад. Я же сердечно заверил в огромном удовольствии, какое получаю от общения с шурином и свояченицей. Одно утаиваю: по Лизоньке всё же скучаю. Разбешусь с Афонюшкой на лугу иль на качелях, Наташа смеётся над нами, а я улавливаю в голосе сестрёнки Лизины нотки.

Как гласит мудрость вековая: во всяком худе не без добра. Оставляя любимую с матушкой, распознаю в её дивных очах светлую печаль. Несомненно, Лиза тоже скучает. И я рад. Глупо, конечно. Жена грустит, а я радуюсь. Что поделать!? Таков я себялюб. Радуюсь, более того, ликую!

С приездом тёщи, мы острее почувствовали взаимное притяжение, дорожим каждой минуткой уединения, не надышимся друг другом, часы нашего пребывания в спальне стали волшебнее волшебного. Полагаю, тело моей мадонны привыкло к состоянию бремени, оттого исчезла сонливость. Трепетная душа всё меньше смущается в проявлении желаний. Голубка моя наскучается за день и ластится, а я с ума от неё схожу.

Что ж получается!? За всё это счастье я должен благодарить тёщу. Каково!? Вот жизнь!»

«3 ноября 1794 год. Яковлево.

Ноябрь. Закат осени. Ещё в октябре дерева скинули обветшалые лиственные платья, где-то в глубине сжали напоённые корни и уснули в ожидании приближающейся стужи. С ноябрьскими туманами наша землица выпускает последнее тепло, погружаясь в зимнее отдохновение от бесчисленных весенне-летних трудов. Кормилица напитала, взрастила, исполнила предначертанное, теперь наслаждается заслуженным покоем.

Однако, ноябрь - не зима, всего-навсего предзимье. Крестьяне поговаривают: «Михайло куёт мосты, порой расковывает оттепелью». Ещё нет-нет да выглянет из-под насупленных облаков солнышко.

В такие деньки Лизонька надевает свободный редингот на беличьем меху, тёплые сапожки, и я вывожу её на прогулку. Мы неспешно идём по аллейкам, любуемся сквозной прозрачностью садов, упиваемся звенящей тишиной и вафельным хрустом мёрзлой листвы под ногами. Иногда молча созерцаем дремотную природу, иногда ведём тихую беседу. Я придерживаю жёнушку под локоток. Внезапно она освобождается. Крадучись идёт в сторону. Я недоумённо осматриваюсь и почти сразу догадываюсь о милом любопытстве. По летней привычке Лиза выглядывает особенное растеньице, мелкую живность или лесной народец покрупнее: кукушек, сов, белок, ёжиков, зайцев. Когда удаётся кого-нибудь заприметить, восторгу нет предела, мадонна радуется, право слово, как дитя. Любознательностью Лиза напоминает младшую сестрёнку. Или, наоборот, Наташа напоминает Лизоньку, что для меня одинаково мило.

Забавно, Лизонька живо интересуется окружающей природой, а для меня непостижимой является сама ненаглядная мадонна, сохраняющая в себе мою частичку. К ноябрю жёнушка заметно поправилась, раздобрела, но не утратила ни лёгкости в движениях, ни красоты лица. Любовно приглядывая, не раз размышлял про себя: не тяготит ли её бремя. Нынче объяснил особенности произрастания медуницы и, как бы, между прочим, спросил:

- Душенька, к липе прислонилась, не тяжело тебе ходить?

Лиза неожиданно отпрянула, вскинула бровки, зарделась маковым цветом, критически оглядела себя и обречённо пролепетала:

- Ты находишь меня неповоротливой, толстой?

Видя, как она взволнована, я расцеловал голубушку, успокоил:

- Обожаю мою мадонну! Жалею тебя. Пытаюсь примерить твоё бремя.

Последняя фраза тронула мою жёнушку. Иронично кивая, Лиза хихикнула в ладошку.

- Ты серьёзно мой живот на себя меришь!?

С умным видом будущий папаша принялся развивать мысль:

- Что такого!? Примериваю на себя не только лавры отцовства. Пытаюсь осознать, смог бы носить в себе ребёночка, спать с ним, ходить, сидеть. Есть и пить, что полезно растущему человечку.

О-о, как она прильнула ко мне! Восторженный порыв явил ошеломительный поцелуй, похвалу словесную и шаловливое признание:

- Вообрази, вот сейчас побежала бы по дорожке, порезвилась бы в салочки, в прятки. Как в июле от тебя по лесу бегала, помнишь?

- Мыслимо ли забыть медовый месяц!

- Побежала бы, но выхаживаю степенно. Что-то меня останавливает, – хитро прищурилась, указала пальчиком на свой лоб: - Тут будто запретитель уселся и повелевает: теперь уж бегать нельзя. Надобно ходить аккуратно.

- Полагаю, кое-что слышал о цензоре, знаю его именование. Предостерегает сильнейший человеческий инстинкт. Материнский инстинкт, душа моя. Ты бережёшь нашу детку, оттого не резвишься, как бывало.

Лизонька прижалась к моему плечу, вздохнула отрадно. Мы вернулись на дорожку и пошли по аллейке. Внезапно меня осенило: чтоб в любезной головке не роились грустные мысли по поводу полноты фигуры, надобно чаще напоминать, как моя жёнушка очаровательна, как я люблю её. Чувствую, это необходимо Лизоньке.

Растущее во чреве дитя удивительно меняет характер будущей мамочки. Должно быть, обременённая весь свой разум, все душевные силы тратит на защиту вынашиваемого ребёнка, на себя же сил не достаёт. Я бы так сказал: благоразумие в отношении себя рассеивается, женщина становится менее рассудительной, более уязвимой, более обидчивой.

Вот и Лизонька явно не требует к себе повышенного внимания, но в её дивных глазах читается: она жаждет ласки, восторгов, поддержки и сострадания. Полагаю, она даже не осознаёт того. Все желания идут из глубин душевных. Минуя рассудок, желания изливаются на меня с лучистым взглядом синих очей. Воистину, глаза наши – окна в потаённый мир. И я безмерно счастлив, что хоть немного проникаюсь непостижимой женской натурой.

Кстати вспомнилось: во время недавнего визита тесть Алексей Емельянович в приватной беседе наставлял о том же. Как я мог забыть?! Попечительный отец без лишних церемоний просил, чтоб я был внимательнее к беременной супруге, чтоб не сетовал на капризы, на меланхолическое настроение. С разрешением от бремени всё наладится.

Что греха таить, увещевания разбудили во мне гадкое двуличье. Успокоивши батюшку, почтительно обещал всё исполнять. Однако в душе глупейшим образом возмутился. Возмутила не просьба, возмутила тема затеянного разговора. Ранее такого со мной не бывало, и лукавить не приходилось. Уважаю тестя, с глубокой благодарностью принимаю помощь, советы по хозяйству. И вдруг, что за напасть!? Точно гордыня во мне взбесилась: всё, касаемое Лизы, - моё! Разум вскипел. В висок ударило: теперь уж Елизавета не ваша. Моя! Со всеми капризами и желаниями. Слава Богу, вслух того не произнёс. С бараньим упорством воспринял добрые слова тестя, как попытку вмешательства в наши интимные отношения. Глупое ребячество!

Со дня отъезда Столыпиных минуло несколько недель, и та беседа в подробностях восстала из памяти. Смиренно посыпаю голову пеплом.

Пишу и дивлюсь странности: бумаге доверяю все чаяния, думы, а человеку, взрастившему для меня любимую, довериться не пожелал. Не из праздного любопытства Алексей Емельянович весьма тактично спрашивал о Лизе. Нынче я остудил самолюбие и прозрел: отец скучает, в разлуке любит дочь сильнее прежнего. Стыжусь, тогда не уважил батюшку, сухо ответил: мы живём хорошо.

Что это? Те же собственнические чувства? Так и есть. С недавних пор обнаружил в себе распирающую уверенность в полной компетенции по всем жизненным вопросам. Слава Богу, достало ума не отказаться от услуг доктора, которого Алексей Емельянович знает многие годы.

Как выяснилось, Иван Александрович Загорский принимал роды у Марьи Афанасьевны, лечил детей, включая Елизавету. Сей факт полагаю наилучшей рекомендацией.

Иван Александрович наследовал от бездетного брата крепкое имение в нашем уезде. В центре Чембара приобрёл дом, где проживает второй год. Сам пожилой лекарь практикует теперь крайне редко, опекает единственного сына, недавно вернувшегося из Праги. Молодой Загорский окончил курс в Карловом университете.

Через день по приезду тестя, мы отправились в Чембар к Загорским.

Седовласый хозяин небольшого опрятного особнячка встретил нас хлебосольно. В непринуждённом разговоре представился весьма образованным, приятным человеком. Обеденное застолье подходило к концу, когда явился младший. Извинился, объясняя опоздание затянувшимся визитом к одной из пациенток. На вопрос отца, как чувствует себя супруга председателя Уездного Суда, щеголеватый лекарь с гордым видом произнёс следующее: «Мои микстуры, оказались действенны».

Франц Иванович моложе меня на пару-тройку лет. Однако, не возраст основная причина недоверия к холёному эскулапу. Смутил выраженный заграничный лоск, приправленный нарочито либеральными суждениями. Особо раздражили его бледные, по-женски изящные пальцы. На вид пальцы казались хрупкими и слабыми, но при рукопожатии настолько сильно сдавили мою кисть, что я окрестил их рачьими клешнями.

С появлением сына Иван Александрович смотрел на меня с изучающим прищуром, отчего казалось, он прочитывает мысли. Превозмогая неловкость, я деликатно перевёл разговор на Лизу и пригласил докторское семейство в ближайшие дни навестить нас. К счастью, старший Загорский откликнулся тотчас и отбыл с нами в Яковлево, чтоб лично осмотреть, как он выразился, милейшую Елизавету Алексеевну.

Я радовался втихомолку: франтоватый сынок на данный момент слишком озабочен состоянием уездных дам, страждущих лечения по пражским рецептурам. Франц вежливо отказался от поездки, но обещал непременно посетить Яковлево и полюбоваться парком, восхваляемым Алексеем Емельяновичем.

Теперь уж понимаю, молодой человек очень старался быть любезным. Это и задело. Учтиво улыбаясь, я откровенно лицемерил. В душе был отнюдь не почтителен: как же, парк грезит вашим визитом, расфуфыренный мсье! Так и быть, из уважения к вашему почтенному батюшке стерплю осмотр парка. Но не более! Не хватало ещё, чтоб выкаченные глазищи пялились, а цепкие клешни касались моей лапушки! У-у-у! Не бывать! Да избави нас, Господи, от ваших микстур!

Что-то мне подсказывает: Иван Александрович, действительно, предугадал моё недоверие и заочную ревность к сыну. Он с пониманием отнёсся к моим чувствам, хотя по дороге в имение всё же нахваливал высокую профессиональную компетенцию, честность и добрый нрав наследника. Ко всему прочему, намекнул на искреннее желание сдружить нас.

Старик Загорский гостил в Яковлево несколько дней. Он с удовольствием проводил время с моим тестем, исподволь наблюдал за Лизой. После тщательного осмотра обнадёжил: в теперешнем положении ничто не вызывает беспокойства. Слава Богу! К тому ж, подтвердились догадки Лизоньки о возможных днях разрешения от бремени.

Расставались мы тепло. Всё с тем же добрым прищуром Иван Александрович поймал мой блуждающий взгляд, взял меня за локти, встряхнул по-отцовски и одарил весьма лестной характеристикой:

- Дорогой Михайло Васильевич, вижу в вас истинное человеколюбие.

От неожиданных похвал сделалось совестно. Я замялся.

А доктор продолжил, обескураживая прямотой:

- Прошу вас, не отвергайте Франца. Университетская напыщенность – наносное, своего рода западная шелуха, которая скоро отлетит. Франц прекрасный медикус, любит врачебное дело и способен на верную мужскую дружбу.

Устыдившись безосновательной неприязни к молодому Загорскому, я сердечно поблагодарил, пригласил бывать у нас чаще и непременно привозить сына.

На сей раз приглашал вполне искренне, потому как про себя смягчился. Не поднимая на флаг первое впечатление, решил узнать Франца ближе, в надежде, что он унаследовал от отца многие добродетели.

Что тут скажешь!?Наши старики порой упёрты до самозабвения, хитроумны до смешного, но чаще проницательны и беспредельно великодушны…»

Разгладив прочитанную страницу, Елизавета Алексеевна вздохнула и мысленно продолжила беседу с мужем, будто только что услышала живой рассказ.

«Родной мой, предчувствия тебя не обманули. Покойный Иван Александрович передал сыну лучшие качества вместе с искренней привязанностью к нашей семье. Позже сбылись мечты старого доктора, ты назвал Франца другом. Ивана Александровича я знала с детства, а с Францем до замужества встречаться не приходилось. Он воспитывался в пансионе, учился за границей. Помню, как-то после визита нашего доктора мы играли с Катюшей подле родителей. Отец говорил о семействе Загорских. Маменька задала вопрос: «Отчего Иван Александрович нарёк сына не православным именем?» В ту пору я начала взрослеть, слова об умном, симпатичном юноше завладели вниманием. Батюшка не заметил моего интереса и поведал, как добрейший Иван Александрович, дабы угодить жене, назвал сына в честь её досточтимого родственника. Оказывается, супруга доктора приходилась по матери, какой-то дальней роднёй знаменитому генералу Лефорту. Родство далёкое, но почитаемое. Отсюда иноземное имя. Припомнилась ещё одна деталь, о которой папенька тогда рассказывал: Франца Ивановича крестили Феодором. Должно быть, ты знал о том. Всякий раз одёргивал слуг, когда кто-нибудь называл доктора немцем. Терпеливо делал внушения: «Стыдитесь! Франц Иванович русский по рождению. Русский духом. Крещён в православную веру. Как можно называть его иноземцем…» Мишель, ты был справедлив и милосерден. В жизни никого не наказал ни кнутом, ни иной экзекуцией. Не требовалось того. Люди уважали, слушали тебя…»

Она отрадно вздохнула и тихо произнесла:

- Чувствую, знаю, слышишь. Хорошо ты придумал вести дневник. Читаю, вспоминаю, как счастливо мы с тобою жили. Всё наше - бальзамом на душу. И боль уходит. Благодарю, Мишель…

Глава 2.2 Воспоминания… Молодое счастье

Во все времена Елизавета легко говорила с Михаилом Васильевичем. И теперь эта лёгкость возвратилась. При всяком словесном ли, мысленном ли обращении к мужу слёзный комок уж не подступал к горлу.

Перед глазами – знакомый почерк. Нежность вечно любящей души исцеляет, как солнце ранней весной настойчиво согревает окоченевшую в зиме яблоню, понуждая задышать, вернуться к жизни. Замерзает деревце быстро, оттаивает медленно. Не скоро распускаются листочки, не скоро яблоня, вытягивает к солнцу молодые побеги.

И в облике Лизы та же хладная горестность: бледное лицо, тёмные круги под потухшими глазами. Велика утрата, а дней пережито ещё мало. Однако если б кто-нибудь пристальней заглянул в серую глубину некогда ясных очей, то отыскал бы в мутной радужке затрепетавшую голубую искорку, одну единственную и не столь яркую как прежде, но, без сомнения, живую.

«7 ноября 1794 год.

Яковлево. После обеда.

Улучил свободную минутку, дабы записать памятное.

Наконец-то, свершилось! Я ощутил движение моего ребёнка. То был осторожный, несмелый толчок. Детка моя поздоровалась со своим отцом.

Сие растрогало. Я зарылся в пышные волосы Лизы и, кажется, таясь, пустил слезу.

Завтра 8 ноября. Мы впервые с Лизонькой отметим моё рождение и День Ангела. Ноябрь называют сумерками года. Для меня ноябрь счастливый месяц. И где б я ни был, вспоминаю матушку. Поздравляя, родная, бывало, приговаривала: «Ты народился в День Собора Архистратига Михаила и всех Сил Небесных. Счастье, Мишенька, когда день именин, совпадает с рождением».

Теперь мне доподлинно известно, каково оно истинное счастье…»

Елизавета Алексеевна глубоко вздохнула и повторила шёпотом:

- Истинное счастье. Счастье…

«23 декабря 1794 год.

Яковлево. Начало ночи.

Лизонька уснула. Крадучись, я покинул нашу спальню, дабы в кабинете записать для памяти, как в преддверии Рождества Христова жёнушка вновь удивила своими талантами.

Начну с предыстории.

Третьего дня из Москвы приехала няня Агафья Петровна. Наш добрый ангел-хранитель, могутная, ещё не совсем старая женщина. С няней Агашей я познакомился после помолвки. Как заведено, она «караулила» мою невестушку. От женатых друзей и брата Дмитрия наслышан о вредоносных тётках-соглядатаях. Себя почитаю везунчиком, на мою долю выпала милейшая караульщица. Оберегая свою взрослую ляльку, Агафья Петровна с благоволением присматривала за нами, иногда деликатно отворачивалась или задрёмывала, позволяла целоваться. За те счастливые минутки благодарен нянюшке.

Переезд няни - почин Марии Афанасьевны. Ещё осенью, будучи у нас в гостях, тёща испрашивала моего одобрения. Разумеется, я воспринял благодушно. Мы уговорились не сообщать Лизе и преподнести любезную нянюшку в качестве приятного сюрприза.

Сюрприз вышел, как нельзя лучше. Алексей Емельянович снарядил с няней опытного актёра, который помог бы организовать домашний театр. Лиза несказанно обрадовалась старому артисту, а уж появлению Агафьи Петровны тем паче.

Наговорившись с няней, начитавшись писем от родителей, сестёр и братьев, моя хозяюшка принялась с интересом перебирать коробочки и свёртки, разглядывать сопроводительные карточки. Я осторожно предложил не искушать себя, спрятать подарки до Рождественского утра. Трудная виктория над любопытством растрогала. Когда уносили московские посылки, надо было видеть, как Лизонька облокотилась на стол, кулачки под щёки подставила и губки надула. Сколько чувств отразилось на её открытом лице! Радость и сожаление, интерес и самопринуждение к безучастию, смирение и досада, и ещё что-то неуловимо детское. Должно быть, таким образом, расшалившееся юное создание усмиряется, покоряясь наставнику, а душою противится увещеваниям. Нет надобности подбирать иного определения: моя жёнушка - сущий ребёнок!

Впрочем, следует вспомнить няню Агашу. На мой взгляд, Агафья из тех простых русских женщин, которые призваны Богом ходить за детьми. Они в меру балуют и милостиво учат добру. Всё в ней приятно глазу, душе и слуху: иконописное лицо под сеточкой морщинок, певучий голос и светлые, проникновенные глаза.

Аккуратная, доброхотная, няня Агаша без труда сошлась с прислугой, свою беременную воспитанницу, как бывало в детстве, окружила неназойливым вниманием. Да и мне, что утаивать, тепла досталось. От поистине материнской заботы вновь ощутил себя мальчишкой. Детство вспомнилось. Хотя, главное не в моих ностальгических ощущениях. Главное: в нашем доме появился человек, опекающий мою жёнушку не менее усердно, чем я сам. Замечу: на сей раз абсолютно не ревную. Право, удивительно!?

Завершивши дела к полудню, я преисполнился надежды застать дражайшую Елизавету Алексеевну за рукоделием и направился в гостиную. К удивлению, милый голос долетел до меня из столовой. Заглянул в приоткрытую дверь. Взору представилась невообразимая картина: моя драгоценная в роли кухарки! Нет! Не то записал. Лиза не лицедействовала, готовила по-настоящему.

Прежде опишу необычное облачение: нянюшкин фартук, рукава подвёрнуты выше локтя (невероятно соблазнительно!), головушка подвязана цветастым платком, как это делают деревенские бабы.

Моя мадонна весело переговаривалась с Агафьей и что-то смешивала в большой керамической чашке. Лиза не пользовалась ложкой-поварёшкой, она мешала своими белыми ручками! По всему было видно: хозяюшка занята приятственным делом.

Не привлекая внимания, я прокрался и остановился в паре шагов, справа от рукодельницы. Няня Агаша сидела ко мне лицом и что-то перетирала в ступке. Она видела меня прекрасно. Улыбнулась и хотела сказать Лизе, но я покачал головою. Нянюшка не выдала, кивнула и продолжила рассуждать о сладости изюма, о качестве орехов.

Наконец, догадался: в канун Рождественского сочельника Лизонька с Агафьей готовят главное блюдо - сочиво.

Никогда в жизни не доводилось видеть жёнушку за поварским занятием. Даже предположить не мог: моя Елизавета Алексеевна умеет готовить! Разглядывал, любовался одухотворённым лицом и обворожительными руками, которые ловко совершали непривычное для меня действо.

В моей женщине всё было божественным. Чудилось, она парит в солнечных лучах, льющихся на неё из окон. Яркое полуденное светило сделало одежды невесомыми, полупрозрачными. Лёгкие складки платья, края белоснежного фартука плавно колыхались при движении вдоль стола. При всяком повороте головы кружевные уголки платка скользили по плечам, по лилейной шейке, где возле маленькой родинки пушится обожаемый мною русый завиток. В тот миг я, грешный, позавидовал миткалевому платку!

Меж тем, Лиза приняла ступку на красивую руку, высыпала содержимое в большую чашку, аккуратно перемешала, зацепила указательным перстом капельку густой смеси, попробовала…

Как можно остаться равнодушным к такой прелести?! По чести сказать, у меня слюнки потекли. Сознавая страстное желание обнять жёнушку, облизать её сладкие пальчики, я едва сдержал себя. Дабы отвлечься, руки за спину спрятал и взгляд отвёл.

Мои пылкие глаза нашли минутное успокоение в созерцании льняной скатерти, баночек, крынок, мисок и чашек. Прежде я не видел простой кухонной утвари в нашей изящной столовой. Над неказистой деревянной, керамической посудой витал пряный аромат корицы, ванили, липового мёда, изюма, чернослива, миндаля и грецкого ореха. При виде всех этих лакомств, мне ещё больше захотелось попробовать сладкого сочива и непременно из рук моей ненаглядной.

Должно быть, няня всё же намекнула Лизе, что я стою рядом, или моя кухарочка почувствовала любящий взгляд, вновь устремлённый на её белые рученьки.

Лиза вдруг развернулась в мою сторону и защебетала:

- Ой! Мишель, а мы стряпаем. Хотела на кухне заняться, но там жарко от печи. Велела принести в столовую.

Я хитрец, воспользовался поводом, приласкался. Взял Лизу за локоток и дочиста слизнул с её ладони сладкое блаженство.

Напрасно застеснялась моя скромница. К тому моменту не было помехи для выражения нежных чувств. Догадливая Агафья Петровна ко времени вспомнила о пряниках, томящихся в печи, и поспешила на кухню.

Что сказать!? Замечательная няня! Позволила великовозрастным детям нацеловаться всласть…»

Елизавета Алексеевна оторвалась от дорогих записей и немало минут вспоминала счастливые дни супружества. Наконец, вздохнула, крестясь в молитвенном поминовении:

- Царствие Небесное няне Агафье. Царствие Небесное незабвенному Михаилу… Любезный мой славно написал о нянюшке. Любил её, как сын. Она и сама часто говорила, что ощущает доброе отношение, сыновнюю привязанность. Помнится, причитала: «Бог сыночка дал, мужа твоего Лизонька, Михайло Васильевича. Благодарна Господу, позволил старухе с вами доживать, радоваться на твоё счастье, детку вашу доглядывать». Нянюшка, нянюшка, прожила с нами всего три года. Помогала и делом, и советом добрым. Не счесть, сколько сказок пересказала, сколько песен напела. Машеньке полтора годика не исполнилось, а она уж тянула прибаутки за нянюшкой. Так слажено, так благозвучно. Помнишь, ты заметил: «У Машуни тонкий, музыкальный слух, и со временем раскроется дивный голос. Бог не обидел талантом дочку». Наша девочка очень похожа на тебя, родной…

***

«26 декабря 1794 год. Яковлево.

Поздний вечер.

Пришло наше первое семейное Рождество. Ещё в канун Великого праздника стал примечать в себе волнительные перемены. Несомненно, преображения души случались и ранее, но никогда прежде не ощущал себя настолько наполненным жизнью, не чувствовал такой радости бытия и такого трепетного ожидания чуда. Всё от того, что теперь я человек семейный. Мыслю, говорю и могу начертать благозвучное сочетание: «мы с Лизонькой». Благозвучное. Слишком притязательная оценка? Бог свидетель, пишу, как чувствую.

Нынче ровно год с той минуты, как дядя представил меня дражайшей Елизавете Алексеевне. Всего год прошёл. Нахожу в себе некое раздвоение по сему поводу. С одной стороны, будто я всегда знал Лизоньку и не жил без неё ни дня, ни единого мига. С другой, вопреки чувствам, разум твердит: мы знакомы двенадцать месяцев, женаты и того меньше, всего семь. Как много, и как мало! Такая каша сварилась в моей голове. Добавить могу одно: сладостная каша.

Год пролетел незаметно. Без преувеличения, этот год был самым счастливым из моих двадцати семи. Свершилось желаемое, долгожданное, потому столь важное и дорогое: я обрёл свою половинку, любимую жёнушку. Теперь уж она носит под сердцем моё драгоценное дитя.

Более полутора месяцев день начинается с того, что я здороваюсь с ребёночком. Своеобразный усладительный ритуал. По обыкновению, просыпаюсь ранее Лизоньки, стараясь не разбудить, осторожно обнимаю, поглаживаю живот-колыбельку. Нашептываю своему сокровищу ласковые слова. Всякий раз, ощущая горячую руку, малютка отвечает шевелением, от какого стенки живого домика слегка подрагивают. Так мы общаемся, пока наша мамочка досматривает утренний сон.

Заметил, чаще обращаюсь к жёнушке не иначе как во множественном числе. Совершенно не помню, когда впервые случилось. Не важно. Подобное обращение не удивляет Лизу, она воспринимает как должное, притом светло улыбается и отвечает за двоих. Полагаю, ей нравится. Их теперь у меня двое: самых дорогих, самых любимых.

К Рождеству моя мадонна округлилась. Положа руку на сердце, сознавал, Лизонька может подурнеть, и походка её сделается утиной, что нередко случается с женщинами в её положении. Меж тем, с моею жёнушкой ничего похожего не происходит. Все движения её красивы и невообразимо мягки. Не преувеличу, если скажу: она не ходит, она словно бы проплывает по дому, по дорожкам заснеженного сада. И лицо не утратило приятности, не располнело, не отекло, не покрылось пятнами. Разве что глаза. Большие, дивные глаза, обрамлённые шёлком ресниц, стали ещё прекраснее. С первой минуты нашей встречи небесные омуты притягивали, поражая глубиной и блеском. В разное время суток, в зависимости от освещения, я отыскивал в них все оттенки синего и голубого. Теперь, ко всему прочему, в них открылось какое-то божественное свечение, и кажется: через глаза жены смотрит на меня моё дитя. Невероятное, волшебное чувство!

Когда зачарованный, я не могу оторваться от её взгляда, Лиза по-прежнему мило стесняется и спрашивает:

- Отчего ты так смотришь на меня?

Не мешкая, пылко признаюсь:

- Я люблю вас, мои ненаглядные!

Она умиротворённо складывает руки на живот и одаривает меня солнечной улыбкой:

- Мы тоже очень любим тебя!

А я млею. Надо признаться, млею как тихо помешанный».

Елизавета Алексеевна смахнула тёплую слезу и заговорила:

- Бог мой, Мишель! Чувствовала: ты преувеличиваешь мои прелести. Не считала себя красавицей, смущалась от твоих комплиментов, а ты умилялся.

Она глубоко вздохнула и продолжила безмолвный монолог: «Ты восхищался мною даже в те времена, когда я не нравилась себе. Несомненно, ребёнок был счастьем великим, однако признаюсь, к Рождеству я раздалась во все стороны и возненавидела своё тело. Бывало, ужаснусь: как есть колода, ровная с трёх сторон, а под грудью бугор вырос! Правда, правда, Мишель! Такой я себя воспринимала. Ты ж, Ангел мой, в обременённой женщине видел прекрасную мадонну. Я сделалась неповоротливой. Ходила медленно, живот мешал. Пол под собою не видела, стереглась наступать. В моей опасливой походке ты находил красоту и грацию. Тебе казалось, я плыву. Помню, погляжу на себя в зеркало и кроме беспричинной утомлённости в осоловелых глазах ничего не разбираю. Тогда умывала лицо ледяной водой, чтоб хоть чуточку выглядеть лучше. А ты разглядел в моих глазах какое-то свечение и нарек возвышенным словом: божественное. Это твои бархатные, ласкающие глаза были прелестны. Глядя в них, утопала в нежности, и всё думала: Господи, за что он так любит? Так смотрит, будто я неотразима. Ведь я обычная, ничем не выдающаяся, к тому ж поправилась. Коровушка коровушкой! Это он статен и красив. Он самый добрый, самый ласковый, и он мой супруг. Неужели мой? Боже, за что мне счастье дадено!? Как я, верста коломенская с длинным носом, могла понравиться Михаилу Васильевичу? Такие мысли посещали меня часто, когда носила Машеньку. И позже, случалось, они возвращались. И теперь задаюсь теми же вопросами. Всякий раз, ты словно прочитывал мои тайные думы и с трепетом повторял: люблю! Развеивал сомнения, одним словом, одним взглядом умиротворял свою глупую жёнушку. Удивительно, как привыкаешь к прочим словам. «Люблю» особенное, к нему привыкнуть невозможно. Для нас с тобою все пятнадцать лет совместной жизни «люблю» оставалось волнительным».

Елизавета Алексеевна поднялась, в задумчивости обошла кабинет. Остановилась против свадебных икон, благоговейно осенила себя крестом и перевела взгляд на портреты. Вспомнилось, как ужасно скучала, позируя художнику. Михаил Васильевич заметил. Каждый день находил время, чтоб развеять скуку, развлечь забавной историей.

Лиза рассматривала дорогое лицо и говорила:

- Спаси Бог, любимый. И всё ж, твой портрет недостаточно хорош. Вижу тебя живого. Явственно ощущаю на плечах тепло твоих рук. Для того и глаз закрывать не надобно, я чувствую, Мишель, ты рядом, - она тронула верхнюю часть рукава и наклонила голову к плечу, прикрывая ресницы от сладкого покалывания в кончиках пальцев: - Прости, Мишель. Не говорила тебе, как в пору беременности твоя любовь помогала терпеть себя толстую, справляться с дурным настроением. Бывало, расстроюсь из-за какой-нибудь безделицы, а ты взглянешь, словами ласковыми заговоришь, грусть-тоска улетучивается. Светло, радостно, легко на сердце. Я в ладах с собою, и всё у меня хорошо.

Крупные слёзные горошины покатились по щекам и намочили платье.

Она вздохнула, вытянула платочек из-под манжеты, промокнула глаза и, теребя кружево, тихо продолжила:

- Я наслаждалась всем, что ты делал для меня. И до сих пор всё это со мной, - порывисто прижала руки к груди и повернулась кругом: - Слышишь, здесь! И ты со мною, душа моя. Михаил мой! Мишенька, Мишель. Прости, родной, сдержанно говорила о любви, мало восхищалась тобою. Прости, не уберегла Богом данную половинку…

Она прикрыла платочком мокрое от слёз лицо и беззвучно зарыдала.

***

Уже ни один день Елизавета Алексеевна читала дневник покойного супруга и непременно плакала, сожалея о невосполнимой утрате. Вместе с тем, с открытием записок Михаила вернулись светлые чувства. Оттесняя безмерное отчаяние, поддержали, укрепили и охранительным шлейфом следовали за горькой вдовой, не оставляя ни на минуту. Теперь она владела собой, порой счастливо улыбалась от ощущения любви в себе и вокруг себя.

«22 марта 1795 год. Яковлево.

Начало ночи.

Слава Богу! Лизоньке стало лучше. Накануне Франц Иванович со всей твёрдостью заверил: жизнь её вне опасности. Нынче поутру по просветлённым глазам и нежной улыбке на ещё бледном лице я уверился: солнышко моё оживает. Сегодня Лиза с аппетитом покушала. К обеду почувствовала первый прилив в груди. Моя голубушка слёзно просила самой покормить нашу малютку, но Франц настоял повременить хотя бы до вечера и велел Агаше помочь Лизоньке избавиться от первого молока.

Я ничего не понимаю в сих тонкостях, но с недавних пор всецело доверяю молодому доктору, полагаясь на его компетенцию. И нянюшка шепнула, дескать, так будет лучше для малышки, поскольку Лиза несколько дней принимала множество порошков, настоек, обычной пищи ела очень мало. К тому ж, Агафья Петровна помянула весьма ёмкую приговорку, подобную следующей: «Что матушка ест, тем и младенчик сыт». Народная мудрость. Не возразишь.

Няня сама выбрала для нашей дочурки чистоплотную, полногрудую кормилицу. Франц тщательно осмотрел женщину и выразил удовлетворение. Посему Машенька, Божьей милостью, с первых мгновений жизни накормлена, обихожена. Теперь вкусила родного, и материнского молока.

Не утерпел, оставил перо, заглянул к Лизоньке. Душенька моя покойно спит. Поцеловал тёплую руку, осторожно коснулся губами прохладного лба. Слава Господу! Вторую ночь без жара. Вышел из спальни, прокрался к детской, настоятельно приказывая себе лишний раз не беспокоить кормилицу и доченьку. Прислушался: за дверью тишина, спит моё маленькое сокровище. Храни её Богородица!

Чувствую, не усну. Слишком счастлив. Слишком возбуждён. Вернулся к перу, дабы записать всё, что мы испытали за прошедшие дни. Признаюсь, сосредоточиться сложно. Сам едва прихожу в себя от пережитого, от избытка разнообразных ощущений.

На мой взгляд, последний месяц Лизочка дохаживала в изнеможении. Она старалась казаться бодрой и безропотно несла бремя, но я примечал, как моя жёнушка с особой осторожностью присаживается в кресла и с трудом поднимается на ноги. Далее, жалобные вздохи всё больше стали напоминать тихое постанывание. Нянюшка неотступно следовала за Лизой, по возможности, и я старался быть рядом, развлекал Лизу, читал вслух, рассказывал забавные истории о детских, юношеских шалостях. Моя болтовня нравилась. Присматриваясь к обременённым крестьянкам, невольно сравнил их с женою и заключил про себя: моей Лизочки очень тяжело. После трёх дней тайных переживаний отправился в Чембар за Иваном Александровичем. Поведал доктору свои наблюдения, выказал озабоченность. Не дожидаясь возвращения Франца от очередного пациента, старший Загорский оставил записку и тем же часом отъехал со мною в имение. По приезду он осмотрел Лизу, ободрил её, меня же приватно упредил:

- Как и предполагал, ребёнок ожидается крупный. Первые роды. Елизавете Алексеевне будет не просто. Уповаю, Бог даст сил, и она разрешится благополучно.

Неусыпно благодарю Господа. Небеса помогли: Лизонька жива, поправляется, хранимая Богородицей. В люлечке покойно спит моя кроха-царевна, моя доченька Машенька.

Настоятельно заставляю себя вспомнить подробности. В груди защемило. Признаки начала родин появились вскоре после завтрака, за час до полудня, марта шестнадцатого числа. Гостивший у нас вторую неделю Иван Александрович, дай Бог ему доброго здоровья, сразу же осмотрел Лизу, успокоил её, отдал распоряжения горничной, няне. Меня вывел в коридор и посоветовал:

- Михайло Васильевич, несомненно, я во всеоружии, но считаю своим долгом призвать подмогу.

Мало соображая, я вытянулся перед доктором, как перед полковым командиром:

- Приказывайте! Всё исполню.

- Пошлите за Францем. Роды будут сложными. Помощь лишней не станет.

По чести сказать, растерялся. Меня будто сковало. Как уж Максим оказался рядом, не ведаю. Должно быть, мой камердинер близко к сердцу воспринял поднявшуюся в доме суету, услышав слова Ивана Александровича, сам вызвался ехать в уезд.

Парень собрался за минуту, надёжно спрятал записку, составленную отцом для младшего Загорского, и на быстрых санках укатил во вьюжную непогоду.

К тому времени с сыном доктора мы ещё не стали близкими друзьями, но уже не почитали друг друга за простых знакомых. Вместе с батюшкой Франц приезжал к нам на Новый год и позже без причины с удовольствием гостил в Яковлево. С каждым его посещением наше общение становилось более взаимоприятным. Как выяснилось, мы во многом схожи. К примеру, сошлись на том, что сытому человеку ради забавы грешно убивать дикую животину, потому без охотничьих ружей с приятностью совершали лыжные прогулки, на застывшем пруду баловались коньками.

Прохаживаясь по берегу, Лизонька с интересом наблюдала за нами и очень веселилась, глядя на взрослых мужиков, дурачившихся по-ребячьи. После катания мы с Францем парились в бане, за рюмочкой красного вина вспоминали годы учёбы, службы, обменивались мнениями о политике, литературе и театре. Импонировало, что младший Загорский, как пророчил его мудрый старик, сбросил с себя европейскую напыщенность, оказавшись на поверку добрым малым. Немаловажно для меня деликатное обращение Франца с Елизаветой Алексеевной. Он проявлял к моей жене сдержанную любезность, притом вовсе не навязывал услуг, не козырял познаниями в области медицины.

Впрочем, предложение Ивана Александровича вызвать сына прозвучало неожиданно и минуту возмущало сердце подобием ревности. Но разум усмирил гордыню.

Я провёл с женой минут десять и был удалён из спальни. Уже несколько часов Лизонька мучилась без меня. Старый доктор и няня не отходили от неё.

Чувствуя свою ненужность, я бесцельно бродил по затихшему дому. Странно. Такого ещё не бывало. Не слышно ни шагов, ни голосов прислуги, все будто вымерли. Только дрова потрескивают в печах, трубно гудят дымоходы, заполняя дом давящей тоской. Где-то скрипнула дверь. Ведомый какой-то силой, я прошёл на звук. В коридоре едва не столкнулся с летевшей на цыпочках сосредоточенной горничной. Уступая дорогу, посторонился. Девушка ойкнула, крепче прижала к себе увесистую стопку чистых простыней, пружинисто присела передо мной и побежала дальше. Следом за ней, придерживая край широкой юбки, прошла высокая, упитанная женщина. Она несла медное ведро с горячей водой, шагала быстро, но осторожно, словно под ногами не ковровая дорожка, а раскалённые угли.

Прислонившись к стене, я закрыл глаза. Задумался. Тишина в доме от того, что все на носочках ходят и говорят шёпотом. Зачем? Никто не приказывал. Верно, люди страшатся спугнуть добрых ангелов, помешать таинству рождения. Лизоньке сейчас ни до кого нет дела. Когда меня принудили оставить её, моя отрешённая роженица пребывала вся в себе. Вот! Опять, слышу! Стонет, стонет голубушка…

Метнулся к двери спальни. Заметил за собой, равно как и слуги, бежал по коридору, не касаясь пятками пола. В голове призывно звучало: Лиза, Лиза, Лизонька там, за дверью. Затаивши дыхание, я приник щекой к гладкому прохладному дереву. Шаги, суета. Отпрянул. Из комнаты вышла служанка, принесшая воду, я попытался заглянуть через плечо. Она поспешно закрыла дверь, решительно наступая, затрясла перед моим лицом большими, почти мужицкими ладонями с толстыми короткими пальцами.

Отступил, глупо вопрошая:

- Что Елизавета Алексеевна? Скоро ли?

Смутившись, она поклонилась и зашептала:

- Простите, Христа ради, барин Михайло Васильевич, первое дитё долгонько выходит. Вы помолитесь за барыню.

С каждым часом тяжёлые вздохи всё дольше и дольше терзали слух. Душа разрывалась, даже молитва не шла. О-о если бы я мог помочь, хоть как-то облегчил бы потуги. Доктор и эти бабы не пускают! Ах, если бы…

Ощущение бесполезности угнетало. Вдобавок ко всему, время будто замедлило ход. Тягучий день клонился к вечеру. Темнело. А Максим всё не возвращался. Я часто выходил на улицу. Кутаясь в полушубок, добредал до парадных ворот, всматривался в снежную пыль, клубящуюся над дорогой. Растирал деревенеющее от ветра лицо и как помешанный нашёптывал:

- Богородица, выноси из метели! Ради Лизы, ради ребёнка. Спаси и сохрани!

Продрогнувши, возвращался в дом. У печи грелся, снимал нервный озноб и снова привидением бродил по тихим коридорам.

С закатом долгого дня природа устала бунтовать. Вьюга улеглась. В трубах прекратилось нудное завывание. Очередной раз вышел на улицу. Тихо. Прояснилось. Морозная ночь открыла свои сокровища: необозримые россыпи звёздных алмазов засверкали на фиолетовом бархате. Приказал осветить факелами дорогу к дому. Оглядел окрестности. На газоны, поверх корки плотного наста, волнами лёг рыхлый снежок. Заблудившись в нашем молодом парке, метель сбила по дорожкам белоснежные пенки. Странным видением далёкого моря застывшая водная поверхность раскачивала крохотные пергаментные ладьи. Присмотрелся и распознал сорванные ветром прошлогодние дубовые листья. Разворашивая мелкое снеговое возмущение, я прошёл до въезда в усадьбу. Посеревшая накатанная дорога в той же волнистой пелене. Показалось, где-то далеко брякнул колокольчик. Сорвал шапку. Вслушался в гулкую тишину. Не показалось, наши бубенцы узнаю из тысячи. Вперивши глаза в темень, выхватил из ночи мерцающий огонёк. Облегчённо выдыхая, натянул на остывшую голову уютный лисий треух:

- Едут! Всё будет хорошо.

Санки подкатили к дому в десятом часу вечера. Франц мимоходом поздоровался, ни о чём не расспрашивая, сбросил шубу возле порога и побежал к Лизоньке. Я несколько опешил, замешкался, в результате не успел догнать его, и нянька закрыла дверь перед самым моим носом.

Семнадцатого марта, в три часа пополуночи у меня народилась дочка.

Агафья Петровна показала запелёнатую Машеньку, а к Лизе не допустила. Объяснила со слезами на глазах:

- Лизонька наша без памяти, едва жива. Доктора над ней колдуют, Бог даст, обойдётся. Молодой-то шибко грамотный и руки золотые. На него уповаю. Если бы не он…

Услышав такие речи, рванулся к жене, но няня остановила, прижав сильную руку к моей груди:

- Потерпите, голубчик. Лучше молитесь. Самое время. Это будет ваша помощь Лизочке и докторам.

Сколько простоял на коленях перед образами, не ведаю. Рыдал, успокаивался, снова обливаясь слезами, просил Божьей милости. От молитвы меня оторвал Иван Александрович.

Я вздрогнул, когда весомая пятерня опустилась на плечо:

- Как Лиза?

- Ещё очень слаба, но надежда есть.

- Выживет?

- Повторяю, надежда велика. Идите к ней. Слава Богу, очнулась, звала вас. Михаил, держите себя в руках. Елизавете нужна поддержка мужа, а не ваши слёзы.

Не чувствуя ног, поднялся с колен. Как дошёл, долетел, дополз до неё, не ведаю совершенно. Увидел - не узнал. Бледна, как полотно. Едва дышит. На лице ни кровиночки. Ресницы подняла, глаза огромные, мутные. Жуткое подобие улыбки исказило измученное лицо. Сдерживая себя, говорил ей что-то, она чуть слышно отвечала. То состояние передать невозможно. Нет слов, для описания жалости, сострадания и леденящего страха за её жизнь.

Кажется, два дня уже миновало, а жуткая горячка не отступала. Я подолгу сидел возле жены, уходил, метался по дому, как загнанный зверь, не мог ни пить, ни есть, ни спать.

Утрами на страдалицу снисходило, слабое облегчение, испарина немного охлаждала, тогда нянька пыталась накормить Лизоньку. Я всякий раз присутствовал, сдерживая слёзы, наблюдал, как её уговаривают принять тёплого бульона, тёртых орехов с мёдом и ещё каких-то лечебных блюд, приготовленных по специальному рецепту старого доктора.

Лиза проглатывала несколько ложек и откидывалась. Давала понять: не может принимать пищу. Агафья снова уговаривала, Лизонька покорялась, через силу съедая ещё немного. Я ненавидел себя за то, что не препятствовал этой пытке едой.

Иван Александрович, вероятно, почувствовал мои терзания и после очередного, почти насильственного кормления шепнул мне:

- Миша, не укоряйте себя. Поймите, без отменного питания все усилия Франца, всё его порошки и микстуры бесполезны, Лиза не выдержит, она…

Я без церемоний ладонью закрыл ему рот.

- Не произносите этих слов! Слышите!? Никогда не произносите! – тут же устыдился порыва, опустил руки и повинную голову: - Простите, доктор, не сдержался.

Он похлопал меня по плечу:

- Ничего, ничего. Понимаю.

- Умоляю вас, делайте всё, чтоб Лиза жила. Я стану говорить с ней, убеждать, уговаривать поесть, сам буду кормить. По вашим рекомендациям приготовят самое лучшее, самое полезное.

- Распрекрасно. Полагаю, сие то, что необходимо. Елизавете нужны ваши ласковые слова, ваше участие. По поводу диеты, всё устроено. Я уже подружился с вашими кухарками. Ничего, дорогой мой, общими усилиями, да с Божьей помощью, справимся. Выгоним послеродовую горячку, поставим Елизавету Алексеевну на ноги.

За двое суток ни я, ни Франц, ни на минуту не приложились к подушке. Молодой доктор принуждал отдыхать няньку и отца, сам не оставлял Лизу и не прогонял меня, к тому ж, приободрял добрым словом.

Вспоминаю, пишу. С ума нейдёт: как Францу доставало сил физических и душевных? Воистину, за эти дни он стал мне родным братом.

После полуночи, наверное, на третью ночь, я обессилил совершенно, присел на корточки под дверью спальни. Сквозь мимолётную дремоту слышу: няня тихонько говорит с доктором. Поднял тяжёлые веки, сосредоточился.

- Франц Иванович, ступайте почивать. Головушка светлой должна быть. И Михайлу Васильевича с собой уведите. Сердешный, битый час под дверями сидит. Сами поспите и барина чем ничем усыпите, хоть ненадолго. Уж я отдохнула, не отойду от Лизоньки, глаз не спущу.

- Елизавете Алексеевне необходимо давать лекарства по часам. Это крайне важно.

- Будьте покойны, порошок дам по сроку и отваром напою. Вам поутру лечить Елизавету Алексеевну. На вас нынче вся их семья. Михайло Васильевич как чумной ходит, того гляди сам свалится. Чего делать-то будем!? Идите, идите, голубчик. Еже ли…, не дай Бог! Окликну сразочки.

Ответил ли Франц, я уж не слышал. Слёзы задушили, подкатило так, что оглох, ослеп и едва не задохнулся. Кое-как справился с собою, лицо обтёр рукавом, смотрю, он уж рядом со мною на полу сидит.

Прислонился к стене, вздохнул:

- Слышал?

Я кивнул. Уронил чугунную голову на его плечо.

- Идём спать, Михайло. Часа три прикорнём. Нянька надёжный человек, справится.

Вцепившись в него, я хрипло прошептал:

- Скажи правду, Лиза будет жить!?

Он похлопал меня по застывшей руке:

- Который раз говорю тебе: всё возможное делаю. Главное, она к жизни большую волю имеет. В Елизавете Алексеевне сила великая, природой данная. А там, … на всё воля Божья.

Я отвернулся, сквозь слёзы разглядел в сумраке коридора чёрную фигуру. Из-за развивающихся одежд не сразу сообразил, кто это. Затем припомнил, Иван Александрович уходил к себе немного отдохнуть. Теперь он возвращался, должно быть, чтоб сменить сына.

Подошедший старик запахнул домашний сюртук, строго шикнул на нас:

- Расселись! Расселись, как на паперти. Нечего вам здесь. Отдыхать идите. Оба, слышите, спать немедля! - недовольно покряхтел, наклонился и взял нас под руки: - Ну-ка, молодые люди, поднимайтесь, поднимайтесь.

Увлекаемые сильными руками, мы безоговорочно подчинились. Старый доктор уже мягче посоветовал:

- Ступайте спать, дети мои. И врач, и муж завтра должны быть в форме. Я присмотрю за Лизой, не тревожьтесь.

Его слова мало облегчили тоскливый груз, но я побрёл в кабинет. Вскоре Иван Александрович зашёл ко мне и напоил какими-то каплями, под действием коих я моментально отключился и проспал мертвецким сном до утра.

Следующий день, по определению Франц Ивановича, стал переломным.

Хоть и без аппетита, но Лизонька съела гораздо больше, чем накануне, и не отказывалась от питья. Видя, как она старается, я тоже воспрял духом. Велел принести обед в спальню и составил жёнушке компанию.

Вечером горячка снова накинулась на мою страдалицу, однако, на сей раз Лиза не поддалась, не бредила, не теряла сознания. К утру ей полегчало, она уснула, и я прикорнул подле неё.

Сквозь чуткий сон слышал: Агафья Петровна несколько раз подходила к нам, трогала лоб Лизе, заодно и мне. Полагаю, сердобольная нянюшка уговорила поспать Франца, после чего вернулась караулить нас и заняла свой пост в креслице возле печи.

Непостижимо. Сейчас до меня дошло: в минувшие дни я совершенно не вспоминал о дочке. Ребёнка как бы и не существовало! Оправдание нахожу в одном: все мои чаяния были о Лизоньке. Помнится, когда Машенька родилась, я возликовал. Недолго. Страшное известие: жёнушка моя мечется между жизнью и смертью, повергло сознание в кромешную тьму. Новоявленный папенька забыл о долгожданном ребёнке, не заходил в детскую, не интересовался новорожденной.

Неужели за причинённые страдания матери я невзлюбил и отверг душою невинное создание? Нет! Уверен, не испытывал подобных чувств. Да и сама мысль возникла лишь теперь, когда начал копаться в себе. Тогда же, к моему стыду, меня сковало полнейшее безразличие. Сие правда. Горькая правда.

А моя дорогая? Воочию убедился, насколько силён материнский инстинкт. Лиза и в бреду поминала дочку. Как только ей становилось чуточку легче, и сознание прояснялось, она тут же расспрашивала о малютке. Не задумываясь, я заверял, что с девочкой всё хорошо. Откровенно, бессовестно лгал, сам не ведая, как чувствует себя моя детка.

Агаша не раз приносила Машеньку полуживой матери, Лиза любовалась ребёнком, а твердосердый отец не воспринимал маленький, тёплый свёрточек своим, кровным, ожидаемым месяцы. Я видел, как преображалось изнурённое лицо жены, как она радовалась, как целовала маленькую головку. Меня ж крохотное существо не трогало никоим образом. Признаюсь, я был занят лишь Лизой, а к предмету её восхищения не испытывал ничего. Наверное, это плохо, но отцом я себя не чувствовал. Родительское сердце оттаяло на шестой день. Должно быть, старший Загорский увеличил дозу сонных капель. Накануне я внезапно уснул в гостиной и проспал непривычно долго.

Открыл глаза. Комната залита солнечным светом, за окнами слышен тихий перестук хрустальных ниточек. Капель. Весна проснулась. На душе покойно, светлым-светло, как за окошком. Потянулся в удовольствие, оглядел комнату: я в гостиной.

- Лиза? Лиза!

Имя жены вырвалось произвольно. Отбросивши одеяло, соскочил с дивана. Хотел побежать к ней и тут увидел Максима. Поразило, что он, не торопясь, с обыденной аккуратностью раскладывал на стуле чистое бельё. Мой возглас понудил оставить занятие. Он поклонился:

- Доброе утро, барин. Елизавета Алексеевна завтракают. Извольте, готов побрить вас.

Оттого, как спокойно он произнёс эти слова, вдруг показалось: болезнь Лизоньки всего лишь дурной сон. Сомневаясь в реальности, я провёл рукой по обросшему лицу и, стараясь казаться невозмутимым, стал машинально расстёгивать рубашку.

- Скажи, ты не слышал, что барыня? Как барыня чувствует себя?

- Слава Богу, хорошо. На кухне слыхал: нынче Елизавета Алексеевна изволила покушать доктором прописанное. Ещё сами заказали Федосье добавку твороженной запеканки с изюмом и орехами.

Радость закружила голову. Я присел на диван. Максим рассказал о моей дочке.

- Давеча увидал, кормилица понесла маленькую барышню в спальню к Елизавете Алексеевне. По случаю, упросил Христину, взглянул на Марью Михайловну. Такая славная! Личико милёшенькое…

Тут меня молнией ударило: я - отец, а дочку столько дней не видел. Даже не помню, какая она.

С размаху хлопнул по коленям, соскочил, будто ужаленный:

- Немедля, умываться, бриться, одеваться! Максим, подай рубашку голландскую! Шевелись!

Пока собирался, причёсывался, сердце стремилось выскочить. Тщетно успокаивал себя. Лишь у двери спальни перевёл дыхание и с улыбкой вошёл к жене.

Убранная Лиза сидела, привалившись к горе подушек, на руках она держала дочку в одной белой рубашонке.

Меня словно водой талой окатили и накрыли тёплым, беспредельным счастьем:

- Солнышки мои! Моё милое дитя! Лизонька, мадонна моя!

Впервые за столько дней жёнушка взглянула ясными, бирюзовыми глазами и светло улыбнулась:

- Мишель, посмотри, я развернула Машеньку. Она такая красивая!

Сердце зашлось от умиления. Кинулся к ним, однако остановился возле кровати. Какое-то внутреннее чувство повелело скинуть сюртук и оценить, достаточно ли чиста моя свежая, отглаженная сорочка. Лишь после протянул руки к ребёнку.

- Голубушка, позволь взять.

- Прошу, только головку хорошо придерживай.

Лиза бережно опустила на мои ладони тёпленькое, милое создание.

Моя кровиночка, мой маленький птенчик, силясь полететь, растопырила подрагивающие ручки-крылышки, перебирала ножками, жмурила васильковые глазки, тихонько причмокивала маленьким, розовым ротиком. Впервые в жизни я вдохнул нежнейший аромат младенческого тельца, с трепетом поцеловал Машеньку в лобик и коснулся губами крохотных пальчиков.

- Вот оно, наше маленькое чудо!

Наверное, в тот миг душа моя раскрылась, принимая дочку в лоно своё. Я испытал блаженство великое и прозрел: ради одного этого мгновения стоит жить на белом свете…»

Глава 3. Воспоминания…Домашний доктор

От теплоты, навеянной записками мужа, на горестном сердце Елизаветы Алексеевны стало легко, отрадно. Душевная влага, застилающая глаза, имела теперь иное свойство: то были не жгучие слёзы утраты, а слёзы осознания, что все годы замужества рядом с ней был человек бесконечно чуткий, любящий. Впрочем, она всегда это знала.

«Мишенька, Мишель, благодарю, родной мой. Ты выбрал меня. Полюбил. Жил со мною. Оставил дневник, памятку о нашем счастье. Под твоей опекой я, действительно, ощущала себя совершенным ребёнком, даже после рождения Машеньки. Детскость жила во мне до твоей кончины. Ты ухаживал за нами, оберегал от переживаний, баловал, подарками одаривал. Называл меня царицей души, Машеньку царевной величал…»

Лиза поднялась с кресла, подошла к окошку. Не раскрывая кисейной шторы, взглянула на улицу. Головастый бородатый дворник в кожухе и подшитых валенках ловко расчищал дорожку от снега. Неказистое облачение не сковывало размашистых движений, ноги ритмично притоптывали всякий раз, когда он намечал толкнуть от себя лопату, чтоб загрести больше мягкого снега. Вот мужик остановился, оперся о черенок и принялся рассуждать вслух, поглаживая заиндевелые усы. Он живописно размахивал рукой, облачённой в мохнатую рукавицу, выводя перед собой какие-то ему одному понятные загогулины. Качнул громадной головой, с чем-то соглашаясь, поправил суконный треух и продолжил грести снег под рябину.

За древесную жизнь стройная красавица разрослась, возмужала гладким красно-коричневым стволом и густой кроной. В прошедшем годе цвела пышно, по осени ветви гнулись под тяжестью ярко-оранжевых гроздьев. Рябиновые плоды – лучший корм для зимующих птиц, людям – приятность зрению, помощь здоровью.

Елизавета припомнила, как Михаил Васильевич предусмотрительно подставил пару рогатин, чтоб помочь рябине.

- Обо всех ты заботился, хранил любовью, защищал…

Благодаря стараниям хозяина ни одна веточка не сломилась, дерево сохранило угощение для пернатых. Вот красно-желтогрудая стайка расселась по веткам. Птицы клюют осенние дары и весело попискивают, обмениваются новостями.

Елизавета Алексеевна улыбнулась:

- Ешьте пичужки, ешьте милые. Помните Михаила свет Васильевича.

Она обняла себя, прислонилась к стене: «Рябинку Мишель посадил под окном своего кабинета, когда нашей Машуне исполнился месяц. Деревце выросло из прутика. В тот памятный день в гости приезжали батюшка с матушкой и добрейший Иван Александрович с Францем Ивановичем. В дороге матушка серьёзно занемогла. Франц, дай Бог ему здоровья, поставил родную на ноги. Иван Александрович гордился сыном…»

Памятуя записи супруга, Елизавета в задумчивости обошла комнату, остановилась у портрета Михаила:

- Я не догадывалась, что ты ревновал молодого Загорского и поначалу не желал допускать ко мне. Ничего-то я не знала. Уверенная в себе радовалась: муж покоен, муж не подозревает о затаённой привязанности Франца. А мой дорогой всё тонко чувствовал… – она поклонилась, крестясь, вновь обняла плечи и вернулась к окну. Глядя на птиц, клюющих рябину, продолжила размышлять про себя: - Помню, при первой встрече в глазах Франца блеснули искры удивления и … страсти. Страсти, от какой на миг жутко сделалось. Не привыкла подобные взгляды ловить. Сколько помню себя в девичестве, старалась отвести глаза, отвлечься от пылких дамских угодников. А тут растерялась. Как говорится, попала под прицел. Истинная правда: женское сердце не обманешь. И я ощутила жар во взоре нового знакомого, хотя он постарался скрыть вспыхнувшую симпатию. С тех самых пор Франц не нарушал канонов приличия, везде и всюду был сдержан, тактичен. Он тайно любил меня и, кажется, до сей поры любит. Полагаю, оттого не женился. Чем уж я поразила, чем понравилась, не ведаю. Мишель обожествлял мои глаза, мадонной называл, красавицей. Я же таковой себя не считала. Стеснялась. Нос огромный покою не давал. В ту пору дочку носила, потому капризна была и неимоверно глупа. По совести, тайное поклонение Франца льстило поначалу. Однако, Бог свидетель, безмерно любя мужа, кокетство с доктором я не допускала. Постепенно моё женское тщеславие переросло в искреннее уважение к этому достойному человеку. Потом Бог послал нам испытание… - Лиза подняла левую руку, в задумчивости поправила штору, оперлась о стену, приклонила голову к запястью, другой рукой прижала платочек к груди и тихо заговорила: - Испытание… Роды тяжёлые случились. Мой тайный поклонник выходил меня. Мишель близко сошёлся с Францем, братом назвал. И я стала почитать доктора за брата. Любезный мой, ты знаешь все мои помыслы, и всё ж скажу: прежде жалела, и теперь мне жаль Франца Ивановича. Всей душой жаль. Он всегда был безупречен, ни словом не обмолвился о своих чувствах, лишний раз не приблизился, руки не пожал. Оставаясь верным мужской дружбе, самоотверженно лечил всю нашу семью. Не однажды, Божьей милостью вытаскивал меня из гроба. Нашу Машеньку обожает. Я благодарна, как сестра. Прости, любимый, не признавалась тебе, но порой мне хотелось сказать доктору: чтоб искал суженую, чтоб не жил бобылём, не мучился одиночеством. Но разве ж я могла начать подобный разговор, разве могла преподать жизненные советы мужчине, который не просил меня о том и, мало того, всем видом показывал: он вполне самодостаточен. Мишель, наверное, ты говорил доктору: хороший человек достоин большой семьи, любящей жены, наследников. Господи, пошли счастья Францу Ивановичу! – не сходя с места, она отстранилась от стены, обратила взор на иконы, осенила себя крестом и молитвенно зашептала: - Сколь раз просила. Пресвятая Богородица, тебе известны мои чаяния. Пусть Франц освободит сердце. Я не способна сделать его счастье. Все годы испытывала к нему, теперь испытываю бесконечное уважение и сестринскую привязанность, не более. Михаил живее живых. Обвенчана на вечные времена. Любила, люблю, буду любить одного единственного, Богом данного. Мишель! Ты здесь, со мною, – она снова обняла себя, чуть наклонила голову к плечу и закрыла глаза: - Чувствую тебя, Ангел мой, душой, телом осязаю. Ты вернул меня к жизни, помог нашему доктору в очередной раз увести меня от могилы. Попроси за него, родной! Верно, ты ближе к Отцу Небесному. Не приведи Господь, если Франц Иванович сочтёт возможным и когда-нибудь откроется. Должна буду отказать себе в общении с ним. Не хотелось бы, Господи. Для меня он больше, чем замечательный доктор. Для меня он добрый брат. Он брат и верный друг моего Михаила…

Не могла знать вдова, что сие откровение, опрометчиво произнесённое вслух, отлично слышал тот, кто годами обожал издали, приближаясь лишь тогда, когда её жизнь висела на волоске. Видимо, так уж суждено, и ему должно испить чашу сию.

Соблюдая режим, Франц Загорский пришёл, чтоб лично перед обедом напоить пациентку тёплым травяным отваром. Он осторожно стукнул в дверь и, пользуясь привилегией семейного врача, не дождавшись ответа, заглянул в комнату.

Лиза стояла спиной к нему, прислонившись к краю стены у самого окна. Она приложила голову на руку и что-то говорила. В первое мгновенье показалось: хрупкая фигура вот-вот соскользнёт с опоры и рухнет на пол.

Ноги сами завели в кабинет. Доктор готов был поддержать, однако рассудительно присмотрелся: плечи не вздрагивают, она не плачет, она вспоминает, она говорит с покойным. Он замешкался в неловкости: надобно как-то обозначить присутствие. И тут уловил повергшую в оцепенение фразу: «Мне жаль Франца Ивановича. Жаль всей душой…»

Сердце замерло. Смятение, стыд парализовали тело, но слух, неподвластный сознанию, продолжал внимать. Став нечаянным свидетелем безапелляционного вердикта по своей персоне, доктор Загорский в одночасье ощутил полное крушение всех тайных надежд и уверился: любимая женщина почитает его лишь за брата, нуждается в нём, не более чем в друге и лекаре. Заливаясь краской отчаяния, он попятился, неслышно вышел и прикрыл дверь. Выдохнув запертый в груди воздух, Франц качнулся в сторону, едва не расплескал отвар, какой нёс для Лизы. Сетуя, прижался к стене в двух шагах от двери.

«Она знает. Она всегда всё знала обо мне, – усилием затылка надавил на стену, устремив глаза вверх, в белую пустоту потолка: - Что делать? Что? Открыться. Сейчас!? И потерять её навсегда. Запечатать уста? Запечатать. И поставить крест на мечте, крест на своей семье, - глубоко вздохнул. - Точка. Крест! Здесь мы схожи. Потому так велика моя привязанность. Ей никто не нужен, кроме него. А для меня Елизавету не заменит ни одна!»

Доктор приложил холодную ладонь ко лбу и закрыл глаза. В голове пронеслась вся жизнь с того памятного дня, когда отец впервые привёз его в Яковлево. С первой встречи ему всё понравилось в ней: фигура, походка, голос, особенно синие глаза. Нравилось, как она говорит, смеётся, хмурится, как она держит себя с близкими, знакомыми, с далёкими. За границей и в России он видывал множество дам, обладающих достоинствами, превосходящими красоты и добродетели Елизаветы, но в ней одной был собран желанный букет, которым надышаться нельзя и налюбоваться невозможно. Беда в том, что он опоздал, и букет тот вручили другому. Доблестному, любящему, но не ему, другому.

«И что нового я узнал? Ничего. Как посмел надеяться?! – Франц провёл рукой по лицу и открыл глаза. - Елизавета твоя, Михаил. Всегда была и остаётся твоей. Слава Всевышнему, притязаниями не осквернил память друга, память бесконечно любимого мужа. Не огорчил Лизу…»

Франц Иванович постоял ещё немного, собрался с духом и громко постучал в дверь:

- Елизавета Алексеевна! Позвольте войти.

От неожиданности она вздрогнула, перекрестилась, причитая шёпотом:

- Бог мой, доктор… - присела на стул и, не мешкая, отозвалась: - Пожалуйте, Франц Иванович.

Он прошёл в комнату, с невозмутимым видом улыбнулся, обращаясь к ней:

- Простите эскулапа, нарушил ваше уединение. Оправдаюсь: пора принимать отвар.

В воздухе витало женское смятение, удвоенное привнесённым мужским. Оба осязали незримое, оба таились.

Послушная пациентка с благодарностью взяла чашку, предложила доктору сесть и на одном дыхании проглотила питьё. Облегчение.

Франц изучающе всмотрелся в её глаза:

- Как ваше самочувствие?

- Благодарю. Хорошо.

- Позвольте, - привычным движением коснулся запястья, чтоб проверить пульс: – Немного учащён. Наталья Алексеевна сказывала, вы читаете. Слишком не утомляйте себя, сударыня.

- Моё чтение весьма приятно.

- Прекрасно. И всё же, прошу вас, не забывайте об отдыхе. Обед подадут через полчаса, – склонился в учтивом поклоне. – С вашего позволения, не стану мешать, - развернулся и направился к двери.

Лиза заметила, как от прерывистого вздоха дрогнули его спина. Сознавая желание сказать пару добрых слов, она встала и окликнула:

- Франц Иванович!

Он остановился у выхода. Встряхнул, расправил чуть сутуловатые плечи, оглянулся. Ни единый мускул не шевельнулся на строгом лице, однако по спине пробежал холодок, и откуда-то в голову сошла нелепая мысль: «Сейчас прогонит, сейчас откажет от дома».

Но Елизавета прижала руку к груди, склонилась в почтительном реверансе и произнесла:

- Благодарю вас, доктор! Спаси Бог, Франц Иванович.

Может быть, впервые за столько лет он позволил себе дольше обычного смотреть ей в глаза, утверждая в сознании окончательное, бесповоротное решение навсегда остаться лишь преданным другом.

Наконец, поклонился:

- Рад служить и впредь.

Так, без надрывных объяснений, без лишних слов они поняли и приняли выбор друг друга.

- Франц Иванович, когда мне можно выйти на воздух?

- Полагаю, завтра. Если погода позволит, вы сможете погулять с полчаса. Для первого раза будет довольно.

- Благодарю.

***

После полудня следующего дня Елизавета и Наталья вышли на прогулку. Будучи уверенным, что вдова непременно устремится на погост, Франц Иванович последовал за сёстрами. Он остановился, не дойдя до церкви. Наблюдал издали.

Вот Лиза достала из муфты букетик алых бегоний и лиловых фиалок, рассыпала живые цветы на заснеженную могилу. Ахнула, заплакала. Проявляя выдержку, доктор не приближался. Наташа выждала сколько-то почтительных минут, обняла Лизу и принялась сочувственно уговаривать. Но сердечные увещевания возымели обратный эффект. Полотняно-бледная Елизавета неожиданно резко оттолкнула сестру.

- Оставь, Натка! – будто раненная птица крыльями, она замахала надломленными руками, пятясь к могиле. Склонилась, обхватила себя, натужно выдавливая грудное: - Уходи! Оставь, оставь…

Ошарашенная Наталья Алексеевна едва не повалилась на спину. Встретившись с обезумевшим взглядом сестры, она на мгновенье потеряла дар речи. Тем же моментом Лиза кинулась наземь. Горестная то приникала к могильному кресту, то возносила руки к небу, посылая в морозный воздух хриплые стенания. Опасаясь нервического обморока, Наташа приступила решительно. Она тянула Лизу с земли, озираясь по сторонам, шептала:

- Господи, смилуйся, пошли вспоможение. Смилуйся, господи! Ах, по дорожке, кто-то бежит… - узнав доктора, Наташа отпрянула, беспомощно пожимая окостенелые пальцы: - Слава Богу, Франц! Слава Богу, пришёл. Помогите! Лиза, сестрёнка, успокойся…

Франц Иванович подхватил рыдающую, кое-как поставил на ноги и сделал попытку увести с погоста:

- Пойдёмте в дом, Елизавета Алексеевна. Холодно.

Повиснув на сильных руках, страдалица подняла мутные глаза:

- Вы?! – скривила лицо, зажмурилась, до крови прикусила губы и отчаянно ударила слабеющим кулаком в грудь доктора: - Уйдите! Все уйдите! Оставьте! Уйдите…

Стиснув выше локтя, Франц слегка встряхнул бьющуюся в истерике женщину:

- Лиза! На меня смотри! Слушай!

Безвольная голова чуть откинулась назад. В пылу случайно он коснулся щекой меховой шапочки, дёрнулся весь, будто ожёгся, но вновь подхватил слезящийся взгляд Елизаветы.

Повелевая, Франц говорил отрывисто, уверенно:

- Смотри на меня! Слушай! Никогда не оставлю. Не позволю сгубить себя! Мороз. Ты ещё очень слаба. Нельзя стенать и валяться на снегу. Дочку вспомни. Истязая себя, лишишь ребёнка матери. Слушай, Лиза! Смотри на меня! Вспомни Машу! Дочку вспомни…

Внушение оказало действо. За слёзным туманом мелькнуло благоразумие. Беспросветная тоска утекла с алой капелькой из прикушенной губы.

Франц Иванович удостоверился, что Лиза стоит на ногах, и постепенно ослабил цепкие пальцы. Придерживая, достал платок, бережно промокнул сочившуюся кровь и, умягчив тон, молвил:

- Елизавета Алексеевна, вы же знаете, Михаил желал, он желает. Вы должны жить! Должны растить дочку. Живи! Помни! Люби его, как прежде, но не мучай себя. Живи ради дочери…

Проникаясь смыслом, она долго рассматривала колдовскую зелень вокруг его зрачков. Он не отпускал её, мысленно твердил: «Помни. Люби. Живи…»

Наконец, Лиза согласно кивнула. Глубоко вздохнув, она закусила солёные губы и приклонилась к плечу друга:

- Ты прав. Я понимаю. Благодарю, Франц. Прости, Христа ради.

- Всё хорошо. Успокойся, всё будет хорошо. Крепитесь, дорогая, надобно жить.

Они помолчали. Елизавета задышала ровнее, отстранилась, подняла глаза.

- Голубчик, если полчаса ещё не истекло, позвольте постоять на могилке хоть минуточку. Более не стану падать на землю, не стану рыдать. Обещаю.

Отпуская её, Франц Иванович предупредил:

- Мы ждём вас. Лиза, помните, вам надобно беречься.

Пятясь, он отошёл к Наталье, взял её под руку.

- Морозно на улице. Не плачьте, Наташа, всё образуется. Отойдёмте.

Она всхлипнула и совершенно по-детски шмыгнула носом.

- Я испугалась за Лизу.

Франц вновь обратил взгляд на Елизавету.

- Ничего, ничего…

Глядя на скорбную фигуру сестры, Наталья засомневалась:

- Доктор, не нужно было…

- Мы не вольны тащить скорбящую. Вдова должна сама оставить дорогую могилу, должна уйти с кладбища с миром в душе.

Голос показался отстранённым, будто он говорил сам с собою. Недоумевая, Наташа приподнялась на носки, вытянула шею и заглянула в лицо Франца. Поразилась: таким багряно-красным она не видела его никогда. Чужие выкаченные глаза следили за Лизой, как следят за добычей глазищи крупной жабы. Сухие губы беззвучно шевелились, на худых скулах от напряжения проявились какие-то желваки.

- Франц Иванович, Франц Иванович, что если Лиза не отойдёт от могилы?

Не меняя направление взгляда, доктор положил руку поверх запястья Натальи Алексеевны:

- Умоляю, имейте терпение. Сейчас. Сейчас она оторвётся…

Лиза отдала поясной поклон могильному кресту и медленно пошла к радеющим за неё.

***

Вечером того же дня Франц Иванович дольше обычного задержался в мужской компании Столыпиных. Учтиво ответил дотошному Александру Алексеевичу на вопросы о самочувствии Елизаветы и вовлёк в обсуждение животрепещущей темы супруга Натальи Алексеевны. Последний обладал заметной физиономической особенностью. Брови с медным отливом, аккуратно подстриженные, но всё равно очень густые. Каштановые опушки, нависающие над светло-карими, почти жёлтыми глазами делали лицо старше, угрюмее и всякий раз оригинально приподнимались, хмурились, подрагивали или замирали живописной дугой. По движению бровей Наташа легко распознавала душевное состояние мужа.

Пока Григорий Столыпин молча внимал разговору, дугообразные заросли оставались внимательно-покойны. Но как только доктор любезно обратился:

- Григорий Данилович, с часа нашего знакомства уверился, вы не равнодушны к судьбе свояченицы, равно как и её уважаемый брат…

Подвижные брови заинтересованно вскинулись.

- О-о, более чем не равнодушен. Если вы не в курсе, Лизавета, помимо прочего, доводится мне сестрицей. Правда, четвероюродной, но сие вовсе не умоляет моей братской привязанности.

- Простите, запамятовал.

- Посему, уважаемый Франц Иванович, будьте со мною предельно откровенны, как э-э с Александром Алексеевичем. Мы все друг другу братья-сёстры, мы все близкие, родные люди.

- Благодарю. Супруга ваша, Наталья Алексеевна, верно уж рассказала. Нынче на кладбище с Елизаветой Алексеевной едва не случился нервический припадок.

- Жена говорила. Я предполагал подобное. Упреждал, чтоб Натали как-то оттянула день посещения могилы. Может статься, вы напрасно позволили Лизе выйти. Дома истерики не случилось бы.

- Бесконечно не длится ничто. Подошло время, когда свежий воздух во благо. Потому я рекомендовал прогулку.

Александр не выдержал. Отбросив условности, вступил в разговор:

- И что теперь? Сестра каждый божий день станет ходить на погост и рыдать. Какое ж это благо!?

Григорий подхватил:

- Елизавета изведёт себя. Факт.

- Рад пониманию. Вызвал вас к беседе, дабы высказать предложение, как умягчить душевные страдания, как дать возможность Елизавете Алексеевне окрепнуть после длительной болезни.

- Франц, выкладывайте без куртуазностей, что надобно делать. Готов оказать любое содействие.

Григорий Данилович оговорил:

- Саша, брат, ответствуй за нас двоих. Мы готовы сделать всё потребное, чтоб помочь сестре.

Доктор облегчённо вздохнул:

- Раз так, скажу прямо: увезите Елизавету Алексеевну и Марью Михайловну. Пусть отвлекутся от этого дома, от сада. Здесь же всякая прогулка станет приводить к могиле. Последствия вам известны.

- Доктор, не иначе, вы наши мысли прочли!? Вообразите, ещё до ужина мы с Григорием обменялись соображениями на сей счёт. Господь свидетель! Я поспорил, предлагал увезти в Симбирск, но брат убедил: в Пензе Лизавете будет удобнее. К тому ж, отец в Пензе.

- Превосходно! Александр Алексеевич, Григорий Данилович признаюсь, у меня имеются опасения. Открою только вам, дабы не тревожить Наталью Алексеевну.

- Говорите. Тайну сохраним.

- Боюсь осложнений. Мысли сии прочь гоню, но опасаюсь: у Елизаветы Алексеевны может развиться чахотка. Бедная женщина исхудала, организм ослаб до предела. Для поправления нужен покой, трепетный уход, нужен отдых в окружении близких.

Александр и Григорий одновременно ухватились за докторские руки и, потрясывая, пожимая, держали в своих ладонях, не прекращая обсуждать:

- Бог не допустит плохого. Если сестрёнка заупрямиться, постараюсь убедить: надобно ехать.

- Саша, полагаю, женщины скорее договорятся. Сию же минуту переговорю с Натали, в её власти склонить сестру к отъезду.

- Ты прав. Отъедем незамедлительно. Здешний управляющий мужик дельный. В хозяйстве порядок, нет повода для беспокойства.

- Уговорим Елизавету покинуть Яковлево. Э-э, лишнего часа здесь не останемся.

Франц Иванович ответствовал напряжением рук и склонением головы в стороны собеседников.

- Благодарю за понимание. В Пензе практикует доктор Питерсон. Григорий Данилович, полагаю, вы знакомы.

- Э-э, как же, как же?! Приятельствуем. Петр Петрович наш семейный лекарь, наблюдал жену в родах. Опекает наших мальчиков.

- Превосходно! Если вдруг с Елизаветой Алексеевной…

- Не поминайте дурных болячек!

- Хорошо. Перепоручаю Елизавету Алексеевну заботам младшей сестры и вашему покровительству.

- Будьте покойны, Франц Иванович. И подумайте, может быть, вы с нами? Буду рад принять вас у себя. Э-э, Алексей Емельянович с удовольствием с вами пообщается. Слышал, покойный ваш отец был дружен с тестем.

- Вследствие дружбы отцов вашего покорного слугу приняли Арсеньевы. Почитаю за честь быть гостем Столыпиных, благодарю сердечно за приглашение. Но у меня множество пациентов в уезде. Пора им уделить должное внимание. К тому же, я слишком долгое время провёл подле Елизаветы Алексеевны. Моя персона, как напоминание о скорбных днях. Для вдовы необходима смена обстановки и окружения.

Брови Григория Даниловича с сожалением отскочили вверх и медленно вернулись в рассудительное положение:

- Что ж, Франц Иванович, весьма разумно. Весьма, весьма. Однако, приглашение в силе, двери моего дома открыты для вас.

Александр Алексеевич поддержал зятя:

- И мы с женой милости просим в Симбирск. Наш дом на берегу Волги. Вид великолепный, рыбалка славная. Подобного удовольствия вы нигде не получите. Приезжайте, доктор!

- Почитаю за честь. Заверяю: при первом же посещении Пензы и Симбирска остановлюсь непременно у вас, Григорий, и у вас, Александр, - он учтиво склонил голову, потом резко вскинул: - Простите, запамятовал важное. Если возможно, отговорите Елизавету Алексеевну брать с собою прислугу. Уверен лишь в камердинере покойного Михаила Васильевича, а здешние девицы не в меру болтливы.

- На чужой роток, как говорится… - соглашаясь, Григорий Данилович озабоченно нахмурился.

Александр сжал кулак, слегка пристукнул по столу и твёрдо заявил:

- Сие пока в нашей власти! Оградим Елизавету от языкатых служанок.

- Верно, Саша! Надобно как-то наказать сплетников, чтоб впредь неповадно было.

- Отец отродясь не пользовал телесные наказания. И в Яковлево не принято. Заведённое покойным братом Михаилом нарушать не станем. Накажем повинностью. Поработают на барыню дольше обычного, тотчас фантазии забудутся.

***

Наталья Алексеевна убедила сестру погостить в Пензе. По завершении недолгих сборов в третий день февраля мать и дочь Арсеньевы, сопровождаемые Столыпиными, отъехали из имения. Всю стовёрстную дорогу Елизавета Алексеевна была молчалива, берегла дорожный сундучок, куда уложила дневники покойного супруга.

Сороковой день по смерти Михаила Васильевича горестная вдова отвела в губернском центре. Заупокойный молебен отслужили в Спасском Кафедральном соборе. Скупой на восхваления Алексей Емельянович произнёс трогательную речь на поминальном обеде. Лиза тихонько заплакала. И Наталья не сдержалась, увлажнила платок.

Сопереживая, батюшка наставлял:

- Такс, Елизавета, не горюй. Вспомни, как при жизни муж хранил тебя от печали. Вспомни и не терзай слезьми Михайлову душу. Пусть с Небес радуется на тебя. Довольно оплакивать. Надобно Бога возблагодарить. Послал Господь достойного человека. Более пятнадцати годков позволил жить в любви супружеской. Редкой бабёнке такое долгое счастье выпадает. Вспомни хоть сестру. Катюша и десятка с мужем не жила. Уж год, как вдовая…

Согласно наклонив голову, Лиза промокнула глаза.

- Папенька, ваши слова - сама истина. Благодарю. Постараюсь не плакать.

Хлебосольные Столыпины всячески поддерживали те старания. Славная хозяйка по-матерински опекала племянницу и овдовевшую сестру. Наталья контролировала приём лекарственных настоек, отвлекала Елизавету от горьких дум, оберегая покой, создавала комфортные условия для отдыха. Вскоре после сороковин, Александр Алексеевич, успокоенный тем, что старшая сестрица и её дочь окружены заботой, отбыл в Симбирск.

Елизавета каждодневно выгадывала часы, чтоб наедине полистать дорогие тетради. Воспоминания оживляли радужные картины счастья, с ними возрождались силы душевные и физические. Питало время, прожитое в любви и согласии.

К чести Михаила Васильевича, он вовсе не писал о раздорах с женой, какие возникали гораздо реже, чем это случается в большинстве семей, и были настолько мелки, что не оседали в памяти, улетучивались с души со скорым примирением. Близкие по духу супруги любили. Нежное чувство сглаживало шероховатости в отношениях, помогало не замечать соринок на чистой семейной скатерти и преодолевать действительно сложные периоды.

И всё же перо Михаила заносило в тетрадь не только радостное. Тяжкие испытания не обошли стороной арсеньевский дом. В дневниках остались следы серых и чёрных дней. Чаще - несколько строк с указанием даты события. Но случались и подробные описания. Воистину, человек доверяет бумаге тайное и по слабости, и по крепости духа.

«30 апреля 1801 год. Яковлево.

Около полуночи.

Вновь убедился, как хрупка жизнь, как мимолётно безмятежное счастье. Ещё вчера шутил. Нынче утром проснулся счастливым. И вдруг, всё. Всё закончилось.

Я едва не потерял Лизу. Наш ребёнок погиб. Страшные слова, которые сдаётся начертать мужу и отцу. Не желаю того никому на свете. Господь забрал наше едва зародившееся дитя. Царствие Небесное милому ангелочку! Спаси и сохрани мою жёнушку! Не отнимай, Отче! Смилуйся!

Франц прогнал меня от Лизы. Дал каких-то капель. Полагаю, сонной настойки. Я не стал пить, вылил в цветочный горшок. Теперь не знаю, куда деть себя.

Пойду к Лизоньке. Еже ли не пустит в комнату, останусь у двери. Хочу быть рядом.

2 мая 1801 год. Яковлево.

Ночь.

Лиза больна. Франц обнадёжил: солнышко моё выкарабкается.

Пресвятая Богородица, пошли доктору терпения, пошли разума! Заступница, Матушка, помоги моей жёнушке! Дай Лизоньке сил преодолеть боль телесную, скорбь душевную! Заживи раны, укрепи, Отец Небесный! Сохрани мать для дочки! Охрани для меня, грешного, недостойного раба Твоего!

Сон не идёт. Беспрестанно молюсь о Лизе.

3 мая 1801 год. Яковлево.

Поздний вечер.

Нынче Лизонька пришла в себя, но ещё очень слаба. Убита совершенно. Плачет. Я негодный утешитель. Не могу смотреть на неё без слёз. Франц снова удалил меня под предлогом хозяйственных дел. Я не отошёл от спальни. Тогда доктор увёл меня в свою комнату, где отчитал за безволие. Чувствую, засыпаю. Всё ж таки заговорил эскулап, накапал снотворного в травяной чай…»

Читая, Елизавета Алексеевна возвращалась в давно минувшее и мысленно беседовала с мужем. Как и мечтал Михаил Васильевич, они вместе листали дневники.

«…Мишель, помню то солнечное апрельское утро. Ничто не предвещало трагедии. Вдруг страшная боль опоясала. Почудилось, неведомая сила рвёт душу от тела. Закричала отчаянно. Твои испуганные глаза, снова невыносимая боль давит, твой голос зовёт, а я лечу прочь, лечу в чёрную пропасть. Мерцающие огоньки… Доктор, склонённый надо мной. Очнулась вечером. Франц давал микстуру, отвары травяные и непременно приговаривал: ты должна жить, не позволю тебе уйти, ты будешь жить. Франц уверял, что составил лучшее лекарство. Приказывал пить… Когда я болела, любезный Франц Иванович говорил со мною как брат. Горячка не стёрла из памяти ободряющий смысл внушений. И ты, Мишель, пишешь: Франц обнадёжил тебя. В нашем докторе всегда сочетался здравый рассудок, твёрдость и необычайная доброта, идущая от сердца. Помню, каялась пред тобою: не уберегла младенца. Ты со слезами перебивал, твердил, что вина на тебе. Потом мы обнялись и заплакали. Доктор нашёл нас в таком состоянии. Я не слышала, что он шепнул тебе. Ты извинился, поцеловал меня в щёку, пообещал скоро вернуться. Франц не дал мне опомниться, сообщил: Мария Михайловна соскучилась, желает обнять матушку. Пока слёзы утирала, доктор проверил мой пульс, мягко посоветовал немедля взять себя в руки, дабы не травмировать без того напуганного ребёнка. Слова вразумили. Я заверила, что спокойна. Франц улыбнулся, поощрительно пожал руку и пообещал минут через пять привести Машу. Приказал, чтоб мне подали умыться, и удалился. Оказывается, Франц отчитал тебя. Воображаю, родной, что пришлось выслушать. У нашего доктора не отнять строгость да прямоту. За годы общения с Францем я поняла: он мягок с пациентами, а с родными болящих, с прислугой требователен и строг. Повелевает. Настаивает на безоговорочном выполнении рекомендаций. Порой, кажется, Франц Иванович способен подавлять волю окружающих. Однако, он не переступает излюбленного правила «не навреди». Помнишь, Мишель, как он привёл меня в чувства, когда Машуня захворала? В жизни не забыть. Я билась в истерике, а Франц не дал ни капель, ни нюхательной соли. Встряхнул за плечи, впился глазами: нужна помощь. Куда мои нервы подевались? Тут же голова прояснилась. Исполняя просьбы доктора, я бегала по дому, приносила то одно, то другое. О прислуге забыла, сама воду грела, Машеньку держала, когда он делал компрессы. Припоминаю, уже вечером ты заглянул к Машуне, Франц Иванович и тебе занятие нашёл, вручил ступку, велел траву растереть…»

- Мишель, где ты был, пока я доктору помогала? Я не видела тебя весь божий… - услышав свой голос, Елизавета Алексеевна осеклась. В замешательстве оглядела пространство уютной, но чужой комнаты.

Убранство в светло салатовых, золотисто-бежевых тонах.

Рассеянный взгляд скользнул по шёлковым шпалерам и задержался на округлой изразцовой печи. Тепло. Тихо. В отвлечённое сознание заползло размеренное шуршание настенных часов. Шаткое внимание перебралось на золоченый циферблат с витыми стрелками.

Соображалось медленно:

- Семь минут. Полдень? Нет. Свечи… Семь минут до полуночи, - ладонь машинально разгладила ажурную салфетку, покрывающую чайный столик. Широко раскрытые глаза устремились на аккуратные завитки, бутоны, листочки. Лиза сосредоточилась на узоре и, наконец, заключила: - Наташина работа. Я у Столыпиных. В Пензе.

Она бережно закрыла дневник и снова взглянула на влекущий источник живительного тепла. Подошла к нарядной печи. Чуть касаясь пальцем, принялась обводить выпуклый рисунок на горячем изразце.

- Крылышки, головка, ручки. Ангел. Мишель, вся печь в маленьких ангелах, - отпрянув, она осенила себя крестом и кинулась в передний угол, под иконы: - Господи! Спаси и сохрани! С покойным разговариваю, как с живым. Мой Михаил умер, а я говорю, говорю с ним. Бог мой, должно быть, это худо. Просвети, Господи! Не дай сойти с ума! Укрепи, Богородица - Заступница! Не допусти, чтоб дочка осталась полной сиротой…

Покаянная молитва успокоила. Улетучились страхи, сомнения. Лиза прилегла и крепко уснула. Безмятежность караулила её ложе. С рассветом ночной страж позволил желанному видению коснуться чела.

Пригрезилось, будто Михаил, тёплый, родной склонился над ней. Как бывало прежде, он целовал сомкнутые ресницы, нашёптывая: «Ни о чём не тревожься, Лизонька. Я навечно с тобою. Помни, мы неразделимы, душа моя…»

Открывая глаза, Лиза улыбнулась:

- Помню, Мишель, помню… – она перекрестилась, возблагодарив Бога за солнечное утро.

В течение дня Елизавета Алексеевна ни на минуту не уединялась. Она выходила на прогулку с дочкой и батюшкой Алексеем Емельяновичем. По возвращении обсуждала с сестрой хозяйственные заботы, слушала, как Маша музицирует, и занималась рукоделием. Лишь поздним вечером Елизавета осталась наедине с дневником покойного Михаила.

***

«15 июня. 1801 год. Яковлево.

Вечер.

Нынче у нас обедал Франц Иванович. Осмотревши Лизоньку, наш доктор остался доволен результатом лечения и дал новые рекомендации, ободрил добрым словом. Всем сердцем благодарен другу.

Как безмерна была радость, когда Лизонька почувствовала, что вновь отяжелела, и как велико горе: не доносила дитя. Со дня постигшего несчастья беспросветное уныние обосновалось в нашем доме. Жёнушка моя долго болела. Тяжёлый удар подорвал здоровье, погрузил душу в глубокую скорбь. Подавленные, мы не принимали гостей, и сами не выезжали.

Любезный Франц явил недюжинные познания в медицине, в натуре человеческой. Теперь уж со страшного дня прошло более месяца. Лиза поправляется, Слава Богу! Голубушка моя постепенно возвращается к прежнему душевному равновесию, хотя временами, особенно при виде новорожденных детей, печаль ещё клубится в её синих очах.

Дочка – отрада наша. Хранимая Небесной Покровительницей девочка растёт крепенькой. К тому ж, одарена порядком: умненькая, ласковая и очень музыкальная. Машуня поёт соловушкой, с лёгкостью разучивает и прелестно исполняет на фортепиано детские пьески. Франц привёз для неё очередной нотный альбом, изданный в Праге. Полагаю, специально заказывал другу-медику, с коим много лет состоит в переписке. Доктор обожает Машеньку и не появляется у нас без оригинального подарка.

Мне ужасно совестно. Таюсь ото всех, стыжусь самого себя, и в который раз, ломаючи перо, вывожу горькое признание: ревную. Ревную без всякой на то причины. Ревную доктора и к жене, и к дочери! Вот давеча, Машенька поцеловала Франца в щёку, Лизонька поблагодарила сердечно, а я вспыхнул изнутри. Стыдоба!

Должно быть, ревность не искоренить. Затаённая прорастает сорной травой, стремясь удушить мою привязанность к достойнейшему человеку. Не поддамся! Не уступлю дурной гордыне. Крепкая мужская дружба мне в помощь. И прочь с души гадкое чувство! Гнить ему в компостной яме. Сорнякам не место в моём саду!

Глава 4.1 Воспоминания…Радости и печали земляничного лета

25 июня 1801 года. Яковлево.

Раннее утро.

Вспоминаю день Аграфены – Купальницы, 23 число сего месяца. С особым удовольствием перебираю события того долгого знойного дня. Уверен, свершившееся возымеет хорошее продолжение.

Ещё до первых рассветных всполохов, когда по низинам расползалась молочная дымка, в деревне поднялась весёлая суета. По утреннему холодку повсеместно затопили бани. Следуя старым поверьям, чтоб охранить от порчи скотину и маленьких ребят, бабы спозаранку накосили крапивы, чертополоха, лебеды. Свалили всё в большую кучу посреди улицы и пустили прыгать детишек. Затем прогнали всю скотину, обитающую в крестьянских дворах.

Лошади, коровы, поросята, овцы, прочая мелкая животина по жгучим травам запросто бродит. А босым детишкам каково? Право слово, жалко ребят. В детстве на Аграфену сам бегал по крапиве. Страшно весело! Истинно страшно. После пятки нестерпимо горели, волдыри чесались. Всякий раз нянька спасала. Заговаривала чудными непонятными словами, намазывала чем-то пахучим, руками добрыми снимала зуд. В моей власти запретить сию дикую экзекуцию, но с народными традициями вступать в конфронтацию – дело бесполезное, неблагодарное. Опять-таки, баня в летнюю жару никогда не прельщала. Мужики да бабы парятся с удовольствием, вымачивают ребятишек в травах, отдают дань Аграфене - блюстительнице телесной чистоты и здоровья. Так народ готовится к Иванову дню. Я не отстал, с наслаждением искупался в пруду. Надеюсь, Аграфенушка - чистюля в претензии ко мне не будет.

К десяти часам совершенно улетучилась ночная прохлада, сберегаемая сенью кустов и дерев. Солнце запалило немилосердно. Жара насильственно вытапливала из земли влагу, отчего воздух раскалился до зеркального состояния и заклубился горячими миражами, воссоздавая над дорожками эфемерные образы цветников. Всё вокруг замерло в изнеможении. Лишь изредка шевелились отдельные листочки. Стрекотали неутомимые цикады, зазывая молчаливых подружек погреться на солнышке.

В такое пекло ласточки покидают гнёзда по великой нужде. Острокрылые вылетают из притенённых укрытий, чтоб почерпнуть на пруду живительную влагу. Однако, жаворонкам зной нипочём. Над усадьбой беспрерывно звенит ликующая трель. Доводилось приметить: умолкнув, хохлатки падают с высокого высока в потаённое место, где кормят подругу и потомство. Исполнив долг, взмывают в небо, вновь оглашают окрестности звонкой песней, дескать, экий удалец, накормил семью!

И стрекозы не страшатся пылкого светила. Полагаю, в жаркий день эти крупные насекомые делят с жаворонками пространство от земли до небес. Радуясь погоде, стрекозы шуршат прозрачными крылами, как полновластные властители садов и парков.

Тёплыми летними днями, по обыкновению, моё семейство завтракает на веранде. Нынче, после десяти часов, находиться на улице не представилось возможным. Милый дом – наше спасение. Пока мы трапезничали, по приказу моей хозяюшки вымыли полы, расставили свежие букеты, отчего стало прохладнее. Я проводил своих девочек в гостиную и уединился в кабинете. Пытался заставить себя уладить неотложные дела.

Жара во все времена размягчает разум, лень густым киселём расползается по членам. Борясь с напастью, разобрал-таки бумаги, отдал распоряжения управляющему. Прихвативши книгу для лёгкого чтения, вернулся к жене и дочке.

Лиза творила кружевное рукоделие, подле неё Машенька копошилась с игрушками. Семейная идиллия умиротворяла. Мелодичный перестук кленовых палочек окутывался благоуханием чайных роз и душистой мяты. Это запашисто-звучное великолепие чудесно переплеталось с щебетанием дочурки. Серьёзная Машенька натягивала на куклу меховую накидку, притом настойчиво убеждала закутать горло, дабы не простудиться на ветру. Бедное кукольное создание! Вынуждено носить шубку в такую-то жару. Лиза взглянула на меня, хихикнула, указывая на дочку. Я кивнул, соглашаясь. Прошёл, неслышно ступая, и присел в своё кресло.

Читать расхотелось. Возложил книгу на грудь, вытянул ноги на пуфик, с удовольствием привалился к подушкам. Право слово, в окружении милых девочек превращаюсь в самодовольного, беспросветного лентяя. Могу часами наблюдать, как моя благоверная плетёт кружево, и молча слушать журчание коклюшек, или переговариваться с Лизонькой. Если к сему удовольствию прибавляется созерцание увлечённой игры нашей маленькой царевны, то более нечего и желать. Рай земной!

Я задремал. Снизошло мимолётное видение.

Припомнить бы, записать подробности. С чего всё началось?

Узкая, торная дорожка вела меня по солнечному лесу. Пронизывая кисейные кроны берёз и лип, золотые лучи падали дрожащими бликами на шелковистую траву, яркую листву кустарников и темные, покрытые мхом валуны. Сонная каменная охрана возлежала по обе стороны тропы. В глазах рябило от яркого света, от множества белёсых, чёрных стволов. Рассеянный взор не мог отыскать точку притяжения. Я никуда не спешил. Не имея цели, просто наслаждался звуками, запахами леса и беспрерывно щурился.

Блуждающий взгляд невольно зацепил что-то. Вдалеке заголубело, пахнуло свежестью, послышался тихий плеск воды. Ведомый любопытством, я устремился к голубому пятну. Дерева неохотно расступались, открывая округлый водоём. Ни приплёска, ни отмели. Хрустально-чистая вода до краёв полнила небольшую лесную чашу. Грань водного зеркала обрамляла стелящаяся трава. По мураве кем-то аккуратно разложены гладкие камни. Круг высоченных лип ревностно хранил озёрный покой. Под самым небом зелёные сторожа клонили головы, волнуемые ветрами. Сплетаясь, ветви образовали невесомый купол.

Я приложил край ладони ко лбу, рассмотрел лиственный свод, где по центру сиял крестообразный просвет. Подумалось: сие потаённое место определено матушкой-природой для солнечного отдохновения. Ненадолго заглядывая сюда, полуденное светило освежает притомившиеся ножки-лучи, и отдохнувши, далее путешествует по небесному своду.

Вслед за светом, взгляд устремился на сверкающую водную гладь, откуда доносился плеск. Показалось, кто-то выплывает из золотой дымки. Через мгновение узнал свою русоволосую жёнушку. За милой головкой плыл кудрявый шлейф, точно секунду назад Лиза осторожно сошла в воду, не намочивши власов.

Я присел на камень, распростёр руки и позвал:

- Иди ко мне, Лизонька!

Она улыбнулась, подплыла и легко вышла по устроенным под водой ступеням. Мокрая сорочка дивно обозначила манящие изгибы. Досада! Пышные волосы рассыпались по точёным плечам и сокрыли все прелести.

- Русалка моя…

Готов был притянуть, обнять, расцеловать! Увы. Щека ощутила ласковое прикосновение, и родной тихий голос пробудил меня.

- Мишель, знойно на дворе. Должно быть, вода в пруду, как молоко парное.

Открыл глаза. Лиза. Присела на подлокотник кресла и, улыбаясь, разглаживает мою шевелюру. Приятно и… досадно.

Моя жёнушка спохватилась:

- Друг любезный, да ты никак задремал. Бога ради, прости глупую, растревожила.

Приникнув к милой руке, поцеловал. Усадил жёнушку на колени и поделился сновидением.

- Послушай, послушай, Лизонька, мне приснилось чудесное озеро. В жизни красоты такой не видывал! Вообрази, будто храм лесной. Липы - стеной по берегу, над головою - купол зелёной листвы, солнце, словно Божий лик, вместо пола прозрачные воды. Синие-синие, как твои глаза! Теперь догадайся, кто плавал в том озере?

- Сама Аграфена-Купальщица!?

- Вот ещё! С чего бы мне об Аграфене мечтать!? Ты, родная, плавала в лесном озерце. Я на берегу любовался красотами. Тебя разглядел, позвал. Ты русалкой вышла ко мне из чистых вод.

Увлечённая сказочным повествованием Лиза вскинула бровки и шёпотом спросила:

- Голенькая!?

Скрывая улыбку, я многозначительно прищурился.

- Не совсем. Ты была в сорочке. Мокрой и очень прозрачной.

Дорогая зарделась невинным румянцем.

Обожаю, этот алый цвет на её щеках, цвет смущения застенчивой девушки. Годы замужества не развеяли способности искреннее смущаться, и Лиза продолжает дарить сие удовольствие. А я, грешный, всякий раз намеренно провоцирую стыдливую краску.

Лизонька приложила голову на моё плечо и сменила тему разговора. Всякий раз так делает. Эта наивная хитрость так мила!

- Мишель, ты позвал меня вслух, оттого я оставила рукоделие и подошла к тебе. Показалось, ты просто глаза закрыл. Прости, что разбудила.

- Ах, вот оно что! Хорошо, что пробудила. В пылу мог такого наговорить.

Снова застеснявшись, Лиза тихонько рассмеялась. Щадя её, я оставил заигрывание.

- Душа моя, полагаю, тебе рано в пруду купаться. Доктор просил беречься. Едва поправляешься, ещё отвары принимаешь. Сегодня позволяю тебе окупнуться в бане. И совершенно нежаркой, как рекомендовал Франц.

Недовольная Лиза надула губки:

- Нынче утром я уж мылась в бане, пока ты на пруд ходил. Право, Мишель, ты слишком ревностно следишь за мною. Не настолько я слаба, чтоб ограничивать себя. На Аграфену детей малых в холодных ручьях умывают. И мне хочется в живую воду окунуться.

- Сии добрые поверья мы соблюдём. Завтра, на рассвете наберу для тебя Ивановой росы. Умоешься, проглотишь глоток. Бог даст здоровья.

- Какая теперь роса? Так печёт.

- С рассветом на розах непременно засеребрится. Не сомневайся…- прижал жёнушку к себе. Вдыхая пьянящий аромат волос, прошептал на ушко: - Скучаю безмерно. Повремени с купанием, голубушка. Поскорее выздоравливай для меня…

Я покорился затягивающей синеве. Глядел в глаза и словно плыл по лесному озеру. Дыхание участилось, под сердцем приятно заныло…

Так некстати наша глазастая кроха узрела, что мы нежничаем, и восторженно вскрикнула.

Вынырнул. Очнулся.

А дочка лепетала... Не вникая в смысл детского рассказа, я задорно подмигнул ей. Машуня оставила куклы и прибежала поласкаться. Обхватила мои колени, приложила тёмно-русую головку, увенчанную розовым бантом.

- Папенька, папенька!

Пришлось отпустить Лизу.

- Что моя ласточка!? – посадил детку к себе, разгладил шелковистые локоны, расцеловал.

Дочка приникла, обвила ручками и ответствовала невероятно сладким целованием в щёку. Лучики карих звёздочек проник в самую душу. Новое блаженство!

- Папенька, папенька, возьми меня на пруд купаться.

Невозможно отказать милейшему созданию.

Собрались мы скоро. Наша матушка, свет Елизавета, снарядила эскорт из няни и Максима. Внявши уговорам, Лизонька осталась дома, чтоб лишний раз не переутомляться зноем.

Я посадил счастливую дочку на плечи, сошёл с крыльца и оглянулся. Оставаясь в тени, Лиза прислонилась к колонне, перекрестила нас, махнула платочком.

- С Богом!

Навес купальни едва спасал от пекла. Зной проникал во все щели беседки и чрезвычайно нагревал деревянные скамьи. Близость воды лишь усиливала ощущение парилки.

Няня занялась раздеванием Машуни, я нырнул с мостков, чтоб опробовать воду. Разгорячённая голова блаженствовала, пока в груди не исчерпался воздух. Вынырнув, долго фыркал, приговаривая:

- Э-эх, здорово! Маменька была права, молоко парное!

Отражаясь от водной глади, лучи слепили, обжигали, отчего зрение утратило чёткость. В поисках спасения от назойливых бликов я оплыл купальню и определил притенённое место, где будет плавать Машуня. Вода повсюду была одинаково тёплая, но в тени беседки нещадное светило не причиняло зрительных неудобств.

Меж тем, нянюшка приготовила мою купальщицу: короткая рубашка да лёгкие панталончики, вместо шляпки – капорок в оборках. Девочка обратилась прелестным грибком.

В шаге от края мостка дочка замерла на мгновенье. Сцепила пальчики на груди и цыплячьими шажочками стала двигать босые лапочки по половичку.

- Марьюшка, неужели боишься? Спускайся тихонько. Иди, ко мне, иди на руки.

Сердобольная няня придержала за плечики, Машуня оперлась о перила, аккуратно спустилась на пару ступенек. Намочивши ножки выше колен, восхитилась:

- Ой, ой! Папенька, водичка тёпленькая, тёпленькая! Вон там, рыбки! Смотри, няня, рыбки светятся…

Умиляясь, я подплыл ближе.

- Иди, рыбка моя, не бойся.

Пронзительно взвизгнув, Машуня расправила крылышки, подалась ко мне и крепко ухватилась за шею. Мы погрузились в воду. Восторженный смех серебряным колокольчиком зазвенел над прудом.

А дальше, как в детстве…

Ведомый инстинктивным желанием побаловаться, я прижал к себе дитя и закрутился волчком. Вода круг нас забурлила, запенилась. Радужные капли полетели в стороны.

Машенька поначалу крепко-крепко держалась за меня, потом насмелилась, отпустила одну ручку. Новый приступ звенящего восторга захватил мою девочку. Как она дивно смеялась! Шлёпая ладошкой по воде, приговаривала: бульки, хлоп, бульки, хлоп!

Сердце зашлось от счастья. По примеру дочки я хлопал по воде, постепенно умеряя силу. Терпеливо переждал, пока Машуня нашалилась, и перенёс её в тень.

- Сейчас отпущу. Только уговор: не баловаться. Ротик держать закрытым на замке, как все рыбки. Договорились, кроха?

Проникаясь ответственностью, Марьюшка сделалась серьёзной. Закивала, уверяя шёпотом:

- Обещаю не баловаться. Обещаю плавать, как рыбка, - и распростёрла ручонки.

Придерживая за животик, я уложил невесомое тельце на водную гладь:

- Плыви, Рыбка моя! - слегка подтолкнул, как мальчишкой отпускал самодельные кораблики.

Загребая ручками, бултыхая ножками, Машуня соскользнула с моей ладони и поплыла. Движениями моя девочка напоминала маленького ловкого щеночка. Красота!

Об одном пожалел в ту минуту: Лиза не видит сей милой картины. В прошлом годе жёнушка старалась, учила дочку плавать. В это лето, может статься, ей не суждено окунуться в пруд. Бог даст, Лизонька ещё накупается, ещё наглядится на нашу морскую царевну! Были бы драгоценные мои здоровы.

Максим с берега вошёл в воду и разворачивал Машеньку. Рыбка старалась из всех силёнок, плавала шустренько, подбородок держала высоко. Плотно сжатые губки сами собою вытягивались в трубочку. Потешно невероятно! Белый капорок довольно скоро курсировал вдоль купальни, вызывая умиление и невероятную гордость. Когда быстрота движений поубавилась, я поймал растопыренные пальчики и подтянул дочку к себе:

- Притомилась, Машуня!? Полежи на воде, отдохни. Покатаю тебя.

Мы ещё немного повозились, побрызгались, и без особых уговоров я вынес на мостки довольную маленькую русалочку. Нянюшка приняла, закутала в простынку, стала обихаживать. Детка моя взахлёб рассказывала, как было весело, как папенька и дядька Максим хвалили её. Ещё дознавалась: видела ли няня, как она ловко плавает.

Дождался, пока Максим унесёт дочурку домой, и снова погрузился в воду. Понырял вдоволь. Прячась в тени дерев, неспешно поплыл вдоль берега. Случайный взгляд выхватил из кустов белёсое пятно. Заинтересовался, приблизился. У воды сидела деревенская матрёшка. Уразумевши, что рассекречена, заколыхалась, запуталась в одеянии, чуть не повалилась навзничь. Кое-как встала на суетливые ноги, оправилась. Затеребила тёмную косицу, пустилась кланяться.

Рассмотрел её. Ростом невысока. Не сказать, чтоб худа телосложением. Лицо загорелое, румяное, не выражающее ничего, кроме испуга. Непомерно просторный сарафан с оборками, с ярким шитьём да широкая белёная рубашка обращали простоватую селянку в ярмарочную куколку, блистающую особенной красой, отрадной для зрения.

После купания дочурки душа моя полнилась безмятежным счастьем. Без каких-либо порочных мыслей я спросил девчонку первое, пришедшее на ум:

- Красавица, отчего не купаешься?

По чести сказать, не думал, что она ответит, более того, поддержит разговор. Полагал, девица, как водится, застесняется, рукавом мордашку прикроет да убежит прочь.

Вопреки ожиданиям, оторопь испарилась с курносого лица. Она шагнула к воде и, жуя слова, проглатывая звуки, выдала зыбкую фразу:

- В ба-алском плуду-ду не смеем-с.

Я медленно переварил услышанное. Желая смутить, подзадорил картавую матрёшку:

- Похвально, похвально! Ежели позволю искупаться, не побоишься?

Круглые плечи нервно приподнялись, опустились, опять приподнялись. Маленькие тёмные бусины испытующе вытаращились на меня:

- Как пликажете-с.

Не скрою, ответ обескуражил. В ту минуту я не мыслил, ни о чём греховном. Право, сделалось любопытно. Шутя, предложил:

- Иди! Поплаваем.

Богу известны мои думы, мои желания. Не сомневался, она не примет опасного предложения, способного во всех смыслах подмочить девичью репутацию. Наверняка убежит. Я уж приготовился окатить вослед. Но случилось непостижимое. Сколь живу на белом свете, не слышал, не видывал, чтоб девицы так бесшабашно вели себя. Эта сельская кокетка растянула губёшки неестественной улыбкой и начала раздеваться!

Обомлел. Разум отказывался верить: неужели при мне полезет купаться в одной рубашке? Азарт испытателя завладел мною. Я сплёл руки перед грудью и цинично подбодрил, дивясь собственному голосу:

- Смелая. Аж, дух захватывает!

А девка-то и не думала в сорочке остаться! Вознамерилась раздеться донага. Начала уж рубашку стягивать! Неловко так. Право, кукольно, по-матрёшечьи.

Тут словно кто-то тюкнул меня снеговым комом. В мгновение кровь дурная отступила от висков, из глубин памяти восстал давний наказ покойного отца. Сквозь шелест листвы, плеск воды, сквозь жужжание каких-то мошек явно слышалась непререкаемая отцовская интонация: «Запомни, Михаил. На все времена запомни. Сынов родишь - завещай. Не заводи шашни с крестьянками, с дворовыми иль прислугой. Не трогай девок. Помни, как «Отче наш»: Бог дал тебе людей во владение. Ты ответственен за них перед Отцом Небесным. Не роняй себя, не выказывай плотской слабости, не смей развращать…»

Тем временем, моя соблазнительница почти оголила беленькую, пышную грудку. Безрассудные шутки закончились.

- Ну-ка, стой! Стой, стой! Ишь, как солнышко разожгло тебя! Нынче Аграфена-Купальница, канун Иванова дня, а не праздник вселенского разврата. Чего окаменела статуей!? Одевайся! Одевайся живо!

Она вся сжалась, выпучила глазёнки, сгребла сарафан, рубашку и попятилась.

Для острастки ещё прикрикнул:

- Прочь отсюда! – смешливость накатила, но я насупил брови. Изображая суровость, погрозил: - И не смей удрать! Жди у купальни, - перебрал в уме, чем бы ещё припугнуть и громко добавил: - Удерёшь, отыщу в деревне, выпорю принародно! Оправься, как подобает. Жди. Не дай Бог ослушаться!

Устыдившись, девица зайчихой перепрыгнула низкие кусты. Трясущимися руками натянула верхнюю рубашку.

Несомненно, с устрашением я переборщил. Однако, совесть не мучила. Сделалось весело, едва сдержался, чтоб не рассмеяться в голос, когда понял, как горд викторией над искушением. Не без удовольствия ударил краем ладони о воду, посылая веер брызг деревенской красотке. Намочил её. И поделом!

Нырнул. Долго плыл, разглядывая маленький уголок Водяного царства. Вездесущее солнце отпустило в пруд целый выводок светящихся зайчиков. Они беззаботно резвились на водорослях, которые на вид мало чем отличаются от земных кустов. Вот из подводного ельничка выплыла серебристая стайка. Шевеля плавничками, рыбки сближались со мной. Я решил не уступать дорогу. Предупредительно выпустил изо рта пару огромных пузырей. В мгновение ока рыбёшки метнулись в стороны и растворились.

Чистые воды окончательно смыли мою горячность, упорядочили взбудораженные мысли. Вышел на мостки спокойный, довольный купанием и своим твёрдым намерением по-доброму разобраться с девицей. Экстравагантная выходка предстала столь нетипичной, что непременно хотелось выяснить первопричину. Каюсь, грешен. Гордыня обуяла. Поучать, видишь ли, захотелось. Полагал, девчонка влюбилась в меня, и упивался разоблачением да возможностью преподать урок благонравия. В тот момент совершенно не думал о последствиях. Сие лишний раз подтверждает губительное воздействие жары на мой мозг.

Смакуя предстоящий назидательный разговор, я неспешно оделся, причесался и вышел на беседку.

Босая селянка переминалась в двух шагах от купальни. Опустивши голову, она теребила узелок на рукаве. Подумалось: видит ли она, что впопыхах надела рубашку наизнанку.

Взглянула испуганно и замямлила:

- Плостите-те, баба-балин. Плостите-те…

Я присел на ступеньки. Снова нахмурился, чтоб затаить улыбку.

- Так, так. Прощение просишь. Значит, уразумела вину. Уж отрадно! Признавайся, как на духу, что тебя привело к барскому пруду?

- Вас, ба-балин, выглядывала.

У меня вырвалось:

- Да ты бесстыдница!

Она громко захлюпала носом.

Не могу смотреть, когда женщины слёзы проливают. Жалею.

Сохраняя театральную строгость, попытался успокоить.

- Не реви, отвечай! Зачем подглядывала? Всему причина имеется. Говори, зачем?

Матрёшка прижала руки к лицу, втянула шею в деревянно-круглые плечи, упала на колени, запричитала плаксиво.

- Плостите-те! Хлиста лади…

Я приказал:

- Встань! Отвечай, что спрашиваю.

Новоявленная Магдалина обтёрла рукавом лицо и, не поднимая глаз, вздрагивая всем телом, чуть слышно изрекла:

- Не гневайтесь ба-балин! Я Килюшу сильно любю.

Усмехнувшись, переспросил:

- Кого ты любишь?

- Ки-илюшу.

Теперь даю себе полный отчёт: раздосадовался ответом. Как же так, не меня распрекрасного любят?! Какого-то Кирюшу. Самоуверенность – мой грех. Каюсь. =

Тогда у меня вырвалось:

- Я причём? За мной, зачем приглядывала?

- За Килюшу хочу.

- Постой, постой! Ты меня слышишь?

Она подняла слипшиеся ресницы, закусила губы. Всхлипнула, затрясла головой.

- Вопрос понимаешь? Отвечай: зачем сидела на берегу и за мною глядела.

- Килюшу любю.

Мои руки самопроизвольно взлетели и опустились, хлопнув колени.

- Что же за напасть?! Кирюшу любишь, а за мной подглядываешь. Шла бы на деревенский пруд да смотрела бы за своим Кирюшкой!

- Надобно ваше дозволение свидеться.

- Моё дозволение? - кажется, до меня стало доходить. - Твой Кирюша обитает в другой деревне?

Девчонка закивала.

Надо мною нимбом засияла перспектива обрести лавры наставника благочестия. Я вновь всплеснул руками и принялся отчитывать:

- Хороша, нечего сказать! Кирюшу любит, а пред барином спектакль разыграла. Чего раздеваться-то начала? Я не приказывал одежду снимать. Шутя, позвал купаться. Приличная девушка убежала б от стыда. Говоришь, любишь Кирюшу. А сама что творишь?

Она смутилась, часто-часто заморгала. На пунцовые щёки опять вытекли крупные слёзы:

- Плостите, Хлиста лади!

- Ты, девка, мудришь. Подойди ближе, расскажи порядком. Не бойся, не плачь. Наказывать не стану. Рассказывай, кто такой Кирюша? Где живёт? В Михайловке?

Сглатывая, шмыгая носом, она стыдливо прикрылась широким рукавом и начала говорить:

- Не-не-не! Он кучелом. У блата вашего. По весне пливозил Митлия Василича. Десяток дён гостивали. Килюша стласть как полюбился. Сказывал, я однова полюбилась. Уехали…

- Так, так. Он что ж, обидел тебя? Нарушил девичество? Рассказывай, рассказывай.

- Не-не-не! Килюша честный! Не тлогал. Не налушал! Взаплавду. Я бы не далася, кабы чо…

- Уже легче. Зачем же ты давеча на пруд пришла?

- Милости плосить… - потупилась и замолчала.

- Ой, говори же! Каждое слово из тебя, будто клешнями вытягиваю! Сейчас рассержусь! Говори!

Она встрепенулась и выпалила, картавя скороговоркой:

- Милости плошу, балин. Отплавьте блату вашему. В услужение. Митлий Васильевич-то Килюшу не пустит. Милости плошу, - снова упала на колени. – Плостите, барин, Михайло Васильевич! Хлистом Богом, дайте меня блату вашему в услужение! Жизни нетуте без Килюши. Папаня-то задумал выдать за сына кузнеца! Не люб никто, кломя Килюши…

Стало жаль её. Взял за локоть, потянул вверх:

- Подымись-ка! Подымись, подымись. Успокойся, не причитай. Как зовут тебя, горемычная?

Она поправила сарафан и пролепетала:

- Флё-оной клестили.

- Отец твой кто?

- Елемей Микешин.

- Еремей хороший работник, знатный гончар. На ярмарках микешинская посуда нарасхват. Эх, Флёна, Флёна, - разглядел у неё под ногтями следы краски, поинтересовался. - Крынки да миски ты цветами расписываешь?

- Малюю. Блатка учил.

- Брат твой художник. Молодец, сестру обучил. Проясняется интрига. Ты хотела просить, чтоб к милому отпустили, перед тем решила ублажить барина. Так, что ли? Признавайся.

Догадка попала в самую точку. Заливаясь стыдливым пурпуром, незадачливая девица окончательно сжевала вырвавшийся наружу звук, до крови прикусила губу, качнула головой.

- Сама догадалась, или кто надоумил?

Придыхая, пошмыгивая, залепетала:

- Малфенька да-авеча сказывала. Будто соседка наша, Петла Фомичёва баба… пли сталом балине жила в услужении в большом имении у Москвы. Ну, угождала всяко. Ну-у, по-лазному угождала. Опосля барин милостиво позволил за Петла пойти. Живут длужно. Уж четвёлтым блюхата.

Привыкнув к картавому выговору, я хорошо понимал матрёшкины речи.

- Вот так вот! Марфенька, значит. Кто такая, Марфенька?

- Подлужайка моя. Конюхова дочь.

- Какие у нас молодые крестьянки всезнающие да гораздые советовать! Стало быть, ты подружку послушала!? Всё ради Кирюши: и барина надумала во грех ввести, и честь девичью отдать?!

- Ой-ёй! Плостите. Плостите, Хлиста лади!

- Бог простит! – оглядел её. - Глупая, ты глупая. Что если твой Кирюша откажется от тебя? Не примет жертвы?

Она вытаращила глаза, наморщила узкий лоб и, прикрывая лицо, с досады укусила запястье. Право, мои речи возмутили бесхитростный матрёшкин разум.

Я продолжил крепить воспитательный успех:

- Поразмысли. Зачем видному парню надкушенное яблочко? Не знаешь? Что молчишь? Про то мудрая Марфенька не сказывала? - махнул рукой. - Дурочка. Ступай с глаз моих.

Девушка поклонилась и отвернулась. Съёжилась вся, ссутулилась, сделалась жалкой да маленькой, точно кто сверху придавил её. Должно быть, она закрыла лицо руками и, не глядя на дорожку, побрела в деревню. С каждым шагом плечи вздрагивали сильнее, голова клонилась ниже. Несчастная плакала от стыда, от горя беспросветного.

Смотрел ей вослед и, жалея, повторял про себя: «Вот дура. Дурёха. Дурочка …» Твёрдости хватило ненадолго. Ну не могу я видеть женских страданий! Потому окликнул:

- Эй, Флёна! Вернись!

Она оглянулась.

Я махнул:

- Иди! Иди сюда!

Девчонка постояла, соображая, затем сорвалась с места, как будто подтолкнул кто. Летела, подымая песок с дорожки, на бегу сморкалась, вытирала мокрое лицо, комкала подол сарафана. Остановилась в шаге от беседки, поклонилась в пояс:

- Звали, балин, - затаивши дыхание, с надеждой устремила на меня остекленевшие от слёз глаза.

- Не реви. Отпишу Дмитрию Васильевичу. Если брат возьмёт тебя и разрешит Кирюшке жениться, поедешь в Васильевское.

Ртом захвативши воздух, она широко улыбнулась: «Ба-алин!» - и кинулась было к моей руке. Пришлось отпихнуть легонько.

- Оставь, заполошная! Я не отец тебе и не поп.

- Благодалствую, Михайло Васильевич! Денно и ношно молиться буду за всю вашу семью!

- Ступай да не хвастай никому. Ещё не просватана. Впредь подружек меньше слушай.

Замялась в нерешительности, сцепила пальцы у подбородка.

- Что ещё? Говори!

- Как же с кузнецовым сыном-то? Сватать будут.

- Прежде сватовства придут за позволением. По чести решу и с сыном кузнеца, и с твоим отцом. Иди. Да береги себя для мужа. Слышь, Флёна, для мужа!

Надо было видеть это счастливое лицо! Красные пятна померкли, щёки засияли яблочком, в глазах отразилось яркое солнышко. Ожила девчушка. Благодарно поклонилась, приподняла расшитый подол и пустилась вприпрыжку. Как есть зайчиха молодая!

Я ощутил в себе великодушного, значимого человека, которому дано вершить судьбы. Разумею: то гордыня. Но приятная до невозможности!

- Эх, девки, девки! Бог даст, Дмитрий не воспротивится, станет картавая Флёнушка Кирюшкиной женою! Сбудутся матрёшкины грёзы.

Во время допроса я сидел в тени, вблизи воды, однако от ушей до пяток нагрелся жарким воздухом. Снова захотелось с головой окунуться в воду. Не раздумывая, вернулся на купальню, скинул одежду и нырнул. На сей раз долго не плавал. Уже одевался, когда за мной прибежал запыхавшийся Максим. Лизонька встретила на крыльце, посетовала на моё долгое отсутствие, приласкалась.

- Как сладко от тебя пахнет водой и солнцем. Завидую, тебе, Мишель.

Сочувствуя, отбросил категоричность.

- Полагаю, наш доктор прибудет к вечеру. Непременно потянет меня на пруд. Кстати, спрошу, можно ли тебе окунуться. Ежели ночь явит тепло, ежели Франц Иванович уверит, что купание не навредит, то поплаваем вместе, как я с Машуней нынче плавал. Потерпи до вечера, голубушка.

Лиза обрадовалась, игриво чмокнула меня в щёку.

О происшествии на пруду рассказывать не стал. Незачем беспокоить жёнушку выходкой глупой матрёшки.

После обеда немного повалялся на диване.

Позже отправился с дворовыми мужиками в рощу за вениками. Пригляд за людьми требуется, потому как убеждён, нельзя без меры, небрежно оголять деревья. Ветки - косы зелёных красавиц. Бывало, палец ранишь - болит, заживает долго. Так и древо живое. Каждую зарубку, каждую сломанную ветку оплакивает. Растению тоже больно. Всякий раз неустанно убеждаю в том крестьян. Мужички вслушиваются в мои приговоры. Вижу, ухмыляются барским причудам, однако исполняют всё аккуратно. И великая им за то благодарность.

Глава 4.2 Воспоминания…Радости и печали земляничного лета

К вечерней службе в Никольский храм съехались соседи из Апалихи, из уезда прискакал любезный Франц. По окончании крестного хода вкруг прудов начались языческие гуляния в честь Купалы. Мы с Лизонькой насладились обрядовыми песнями да игрищами. Франц, как всегда, отличился. Насмешил до слёз семимильными шагами и оленьими прыжками через огонь. Каждый год вытворяет подобное, но привыкнуть к сему зрелищу невозможно. Нынче наш доктор превзошёл самого себя. Перепрыгнул через костёр раз двадцатый и подхватил какую-то завизжавшую от восторга молодушку. С криком: «Люди добрые, айда купаться!» - в одежде полез в воду. Что тут началось?! Мужики, парни схватили баб, девок на руки и поволокли в пруд. Кто-то из соседей последовал примеру Франца, утащил свою даму на барский пруд. Жёнушка моя ахнула, приникла к плечу: «Мишель, не ходи, останься!» Испугалась голубушка, или заревновала. Всё тешит моё самолюбие!

Довольные гости разъехались перед рассветом. По традиции, утомлённый весельем Франц Иванович ночевал у нас. Я улучил момент, переговорил с ним относительно Лизы. К жёнушке вернулся с радостным известием. Потихоньку увёл Лизоньку на опустевший пруд, где мы чудно поплавали. Барахтались при тускнеющей луне, резвились, как дети. Короткая Иванова ночь полна доброго волшебства. В какой-то миг высокое июньское небо затянуло нас, нежное дуновение окутало, мы залюбовались мерцанием рассветных звёзд, забыли обо всём и встретили солнышко на купальне. Счастливые, словно впервые обрели друг друга.

Засыпая подле безмятежной Лизоньки, я с упоением припомнил нечаянное сновидение и дивное ночное продолжение полуденных грёз. На ум воротилась глупенькая Флёна с самоотверженной любовью к молодому кучеру. В полудрёме утвердил в себе намерение не затягивать с решением судьбы несостоявшейся соблазнительницы. Право слово, когда любишь, любим, когда счастлив, хочется поделиться благословением, хочется осчастливить всех вокруг…

29 июня. 1801 год. Яковлево.

Поздний вечер.

Продолжение матрёшкиной истории. Послание старшему брату сочинил через день после Купалы. Разумеется, умолчал пикантные подробности. Дожидаясь ответа от Дмитрия, в мыслях часто прокручиваю возможные исходы деревенского романа. Сдаётся, переживаю. Особо разволновался, когда накануне зашёл ко мне кузнец. Как и ожидалось, он просил разрешения посватать сына. Я отказал. Объяснил, что на девицу Микешину имеются иные претенденты.

В глазах жёнушки, ставшей нечаянной свидетельницей разговора, мелькнуло удивление. Позже Лизонька деликатно высказалась.

- Мишель, не понимаю тебя. Семья кузнеца крепкая, дружная. Сыновья в отца статью пошли: высокие, широкоплечие, не рябые, не косые. В праздники не балуются и работники славные. Лучшие женихи в имении…

Во всём права моя голубушка. Обнял и, мысленно моля о прощении, расцеловал её рученьки. Далее, как ни претило, всё же слукавил. Открыл несколько перевёрнутую правду.

- Не сомневаюсь в достойных качествах сынов Трофима. Дело в ином. Девица, к коей свататься желают, ещё весной приглянулась кучеру Дмитрия Васильевича. Право, не хочется обижать брата.

Разумница моя улыбнулась, дескать, причина весомая, поступай, как знаешь, и занялась приготовлением наивкуснейшего варенья из лесной земляники. Кстати, ягоды нынче обсыпная, крупная, сладкая. Мы уж налакомились вволю. Хозяюшка Елизавета свет Алексеевна насушила впрок и творит своими ручками чудесное варенье…»

Елизавета вздохнула:

- Земляничный год. Помню. Сватовство кузнеца и девицу ту ясно себе представляю. Дочка гончара была пригожая, бойкая, в работе проворная, аккуратно рисовала цветочки на горшках, пела голосисто, хотя картавила. Я, грешница, полагала, что ты, Мишенька, облюбовал её. По кусточкам наигрался и решил по образцу соседа пристроить замуж надоевшую любовницу. Теперь уж ты прочёл мою душу вдоль и поперёк. Теперь уж знаешь, как я с ума сходила в то ягодное лето. Ревновала до удушливых колик в груди, до ломоты в пальцах. Кружево плести не могла, руки не слушались. Не знала, чем занять себя, чем отвлечь от дум горестных. Каждый день посылала девок по ягоды, сама бесцельно в роще блуждала и варила варенье сразу на нескольких кострах, лишь бы ты не приметил, что одержима ревностью. Слава Богородице, не догадался. Земляничный аромат окутал чуткость твою, а дымок тех костров оправдал мои слёзы. Помешивая сладкое варево, силилась убедить себя, что не грех барину помять молодку. Повсеместно случается, и вовсе не считается изменой. Далеко ходить нет нужды. Соседка наша Анна Марковна, красивая женщина в почтенном возрасте не раз в беседе со мною поминала супруга, какой не брезговал дворовыми девками. Оговаривалась: это положение вполне устраивало её. Муж удовлетворён. Особо доволен, когда жене нездоровится. Я всякий раз выслушивала и молча кивала. Но душой не принимала. Воображение рисовало женщину, которую возможно держал в руках мой любимый. И всё едино: крепостная ли она девка, дворянка ли столбовая. Сам факт, что ты мог любиться с другой, повергал меня в ужасное смятение. Мишель, теперь я счастлива, что превозмогла низменное чувство, что стерпела и не выдала напрасных подозрений. То был один из тех редких случаев, когда сомнения в твоей верности разъедали душу. Я упорно сопротивлялась дурным мыслям, да и ты, не ведая, развеивал туман недоверия. Любовью, вниманием, лаской ты всечасно успокаивал гордыню своей ревнивой жёнушки. Нежный мой, преданный, великодушный… Как они написали в некрологе? Ах, да, возвышенные слова истинно соответствовали тебе: жар человеколюбия, твёрдая решительность благородного сердца[i]. Обо всех ты заботился, свет мой, всех жалел. Помнится, подобрал в Москве изувеченного карлика и привёз в имение. Твоими стараниями слабый Тимоша поправился. Прожил у нас почти семь лет. Весёлый мужичок, добродушный, ходил за тобою по пятам, инструмент садовый подносил. Ты щадил его, не позволял, чтоб помыкали, не позволял прислуживать капризным гостям. Лишь в цветниках разрешал помогать себе. По случаю заметил в нём музыкальность и приобщил к театральным постановкам. Тимоша раскрыл немалый талант. Умер скоропостижно, на твоих руках. Царствие Небесное. Перед смертушкой, помню, благодарил. Напоследок прошептал: человеком жил в вашем доме. Для всех тебе сердца доставало, Мишель: для меня, для нашей доченьки и для родных без разделения; для разорившихся соседей, в совете и помощи нуждающихся; для крестьян, судьбою вручённых; для карлика безродного и для картавой Флёны. Гордилась тобой, когда в восьмом году Уездное Собрание единогласно избрало тебя председателем. Кто ж ещё был достоин? Ты, родной мой, только ты. Два года с тех пор прошло. С очередного заседания ты вернулся в смущении. А я ничуть не удивилась твоему избранию. Уверовала, что на сей раз, непременно тебя изберут, ибо ещё в прошлые выборы имелись к тому немалые предпосылки. Порядочнее, лучше человека по всему уезду, во всём мире не сыскать. Для других, Бог пошлёт, народятся благородные да человеколюбивые. Для меня ты единственный. Иного не будет!

«19 июля. 1801 год. Яковлево.

Раннее утро.

Слава Богу, вчера пришёл положительный ответ от Дмитрия.

немедля вызвал Еремея Микешина. Когда тот явился, сообщил обескураженному: осенью из моего родового поместья приедут сваты. Мужик помялся, теребя ус, осторожно спросил, хорош ли будущий зять и не гуляка ли. Порадовало, что отец печётся о дочери. Огласил имя претендента, дал лестную характеристику, пересказал, по сути, отзыв брата Дмитрия. Еремей выслушал, покряхтел, поклонился. Благодарил сдержанно, но от души.

Что греха таить, я воспринял слова благодарности с нарочитым самолюбованием. Упиваясь близким выполнением добродетельной миссии, полдня воображал, как будет счастлива матрёшка-Флёна, когда выйдет за Кирюшку…

24 июля. 1801 год. Яковлево.

Трава нынче уродилась сочная, богатая. Погода благоволила косьбе, так что душистого сена убрали с избытком: и скотине хватит, и на продажу останется. Косить под деревьями не было хозяйственной необходимости. Исключительно для придания роще опрятного вида наказал мужикам подобрать высокую траву. На следующий день ходил проверить, чисто ли уложили в стожки. Остался доволен.

С дальнего края леса набрел на поляну, где нечаянно вспугнул шустрого зайчишку. Пока следил, как петляет хвостик, в глазах заалело. Пригляделся. По зелёному ковру раскатились яркие бусины, освобождённые косьбой от травяного укрытия. Полагаю, последние в это лето спелые ягодки. Собрал для Машеньки сладкий букетик и двинулся в обратный путь.

В Круглом саду приметил Максима. Хотел окликнуть, да углядел, как он аккуратно срывает лесные колокольчики. Сие дивное зрелище порадовало. Наконец-то, мой камердинер нашёл зазнобушку. Цветы собирает. Да так любовно, так трепетно. Глядишь, к осени и этот разрешение на женитьбу запросит. Хорошо-то как, Любовь по земле гуляет!

Остерегаясь смутить молодца, оставил его за добрым занятием и незамеченным прошёл на купальню, чтоб освежиться.

День выдался жаркий, душный. Парило. По голубому небу гуляли пушистые барашки, гонимые лёгким ветерком, сбивались в кучные отары. Ласточки порхали невысоко. Порой разгонялись парами-тройками, стремительно носились над дорожкой, пронзительно взвизгивая на разные лады, словно хвалились ловкостью. Быструшки устроили турнир, не иначе, к дождю.

На сей раз плавал недолго, поспешил до ненастья воротиться домой. Меж тем, облаков на небе прибавилось. Над рощей засинело. Без сомнений, набухшие тучки вскоре прольются. У цветника увидел Лизоньку с книгой в руках. Обрадовался. Должно быть, приближающаяся буря оторвала мою голубушку от чтения и понудила вернуться в дом. Ускорил шаг и вдруг остолбенел: Лиза приветливо махнула колокольчиками, перевязанными лиловой тесьмой.

В груди замерло, с болью разверзлось и заполыхало. Чудилось, взбесившаяся кровь закипела. В виске отдавалось набат: колокольчики, колокольчики. Откуда у Лизы колокольчики? Неужели Максим?! Он. Он! Он собирал букет для моей жены. Как посмел?!

Подошёл без памяти. Осознал, что приблизился, когда открытые, такие же синие, как цветы, глаза оказались совсем рядом. Лизонька улыбалась.

- Зачиталась в беседке. Прости, не заметила, когда ты букетик подложил. Мишель, колокольчики прелестны! – обняла, возложивши чужое подношение на мои плечи. Поцеловала.

Добрые слова освежили ключевой водицей.

Жёнушка моя уверена: цветы от меня, радуется и не знает, что собирал их другой. Я даже не приказывал, не просил о том. Теперь с ума схожу от досады и ревности.

Снял с плеча ненавистную траву, заключил жену в ласковый плен и жадно вдохнул родной пьянящий аромат. Пока я дышал ею, сердце понемногу успокаивалось, но буйство в мозгу не прекращалось. Под опущенными веками проносились ужасные картины, о каких невозможно вспоминать без содрогания. Я избивал слугу, ногами пинал, жёг огнём, резал на части, топил в крови. Право, ненависть иссушает. Вынужден был приложить нечеловеческое усилие, чтоб не застонать от изнеможения, чтоб Лизонька не догадалась о моих тайных кровожадных помыслах.

Всё же, разумею, она почувствовала что-то неладное. Отстранилась, пристально изучая моё лицо, спросила:

- Мишенька, что с тобою? Напрягся. Глаза покраснели. Не заболел ли?

Ложь претит. Но как часто я стал говорить жёнушке неправду или полуправду, что, впрочем, едино. Сей прискорбный факт невероятно удручает. Душевные силы истощены. Ещё мгновение, и ревность выплеснулась бы на Лизоньку. Слава Богу! Любовь восстала за нас, пробилась сквозь огонь исступления, призвала в помощь театральный опыт. Я глубоко вздохнул. Прикрывшись лицедейской улыбкой, проглотил бурлящее негодование, чтоб скорее успокоить драгоценную свою половинку.

- Не тревожься, Ангел мой. Здоров совершенно. Полагаю, глаза красные от ныряния. Ещё ветром обдуло.

Мы обнялись крепче, взглянули на небо и в один голос заключили:

- Гроза надвигается.

Подивившись единомыслию, отрадно улыбнулись друг другу.

В то время дочка с няней гуляли неподалёку. Машенька, должно быть, приметила нас, отвлеклась от игры и с радостными возгласами: «Маменька, папенька!» - побежала по дорожке.

Выпустил жену из объятий, распростёр руки навстречу, поймал налету нашу пташечку.

- Ласточка прилетела! Пойдёмте в дом, девочки мои. Сейчас буря начнётся, дождь прольётся, а мы спрячемся.

Машенька обвила ручками, расцеловала и начала что-то рассказывать. Не в состоянии воспринимать смысла, я слушал щебетание, приятное слуху. Взгляд, искавший успокоения, блуждал меж дочуркой и матушкой. Крепко прижимая к себе малышку, свободной рукой приобнял Лизу. В ответ она погладила меня по спине. Как хорошо! Словно порчу сняла ладонью. Сладкое единение немного отвлекло от слуги, возбудившего дикую ревность. Полегчало. Душевные терзания тонули в нежности, излучаемой моими солнышками. Кстати вспомнилось о земляничном букете. В доме я поставил Машуню на ножки, присел перед ней и таинственно сообщил:

- Вообрази, детка, в роще мне повстречался зайчик.

- Пушистый?

- Пушистый. Шёрстка у моего знакомца волнистая, цветом бурая с палевым оттенком. Самые кончики ушей да хвостик, будто кто-то почернил, и по спинке мазнул полоской.

- Какой милый! Что зайчик делал?

- Торопился, бежал по заячьим делам. Но для тебя оставил гостинчик.

Машенька прихлопнула в ладошки и округлила глазки - две чёрные смородинки:

- Подарочек!? Для меня!? – протянула ручки. - Папенька, покажи скорее, что зайчик дал.

Я хитро подмигнул и осторожно извлёк из сумки завёрнутый в лопушок душистый букетик. Восторгам крохи не было границ: ягодки от зайчика!

Моя придумка понравилась и Лизе, она украдкой шепнула:

- Мишель, ты прелесть.

Отрадно вздохнув, я случайно перевёл взгляд на распахнутую дверь. В глубине коридора разглядел Максима. Как ни в чём не бывало, он стоял, прислонившись к стене, и умилялся моим семейством.

Упрямая ревность сорвала лёгкую паутинку счастья и принялась диктовать: немедля разберись с негодяем, посягнувшим на жену!

Между тем, Лизонька повела Машуню в детскую.

Я сухо приказал камердинеру:

- Ступай за мной! – и направился к себе.

Полагаю, Максим не догадывался. По дороге спрашивал о чём-то, что-то хлопотливо предлагал. Я не внимал сути, воротило от всякого звука, исходившего из гадких уст. Хотя, по чести сказать, в его голосе никогда не слышались противные, заискивающие нотки раболепства и эта дурацкая мода прислуги добавлять к словам угодливое «с».

Мы подошли к кабинету. Я с разгона толкнул дверь. Распахнув настежь, отступил и скомандовал ошарашенному:

- Заходи!

Видимо, мои налитые кровью глаза что-то подсказали, и Максим виновато проговорил:

- Вперёд вас не смею.

В голове гудело, нутро пекло. Едва сдерживаясь, чтоб не ударить по уху, я сжал кулаки и настойчиво прохрипел:

- Иди! Кому говорю!

Озираясь, он проскочил мимо. Я вошёл следом и захлопнул дверь. Скинул сумку с плеча, не находя слов, прошагал вдоль окон. Остановился. Резко отдёрнул штору. Кажется, оборвал петлю. Сцепил немеющие руки за спиной и, запрокинувши голову, впился глазами в клубящееся небо.

Буря усиливалась. Задуло так, что с молоденькой рябинки, росшей под окном, полетели листочки. Я устремил взгляд в глубину сада: бедные кусты сирени метались из стороны в сторону; цветы на газонах стелились по стриженой траве, силясь удержать дрожащие головки.

Должно быть, мой разум отступил перед негодующей душою, страсти рвались наружу. Одному Богу известно, что удерживало меня от рокового шага.

Усугубляя подавленность, неплотно прикрытая оконница сотрясалась от тоскливого завывания каждого ветряного порыва. Внезапно фортка с грохотом растворилась. В лицо ударил свежий запах грозы.

Я развернулся и презрительно бросил:

- Холоп! Как ты дерзнул поднести букет моей жене?!

Никогда прежде я не обижал своих людей этим званием. Тогда вылетело, наверное, от подспудного желания унизить камердинера. Теперь вспомнил неприглядную деталь позорной сцены и стыжусь.

В комнате потемнело. Среди бела дня опустились глубокие сумерки и окутали мой дом серостью. В голове застучало. Я не сразу распознал звучание каплей дождя, ударивших в стекло. Полагаю, вид мой был ужасен. Максим крепок телом, но в смятении отпрянул к столу, прижал руку к груди, вторую вытянул перед собой, топыря пальцы. Разумею, он сделал так, чтоб меня остановить, ежели кинусь на него.

Угадывая страх в его глазах, я дико восторжествовал: трепещи, вражина!

Будто прочитывая мои мысли, он отчаянно затрясся и умоляюще зашептал:

- Нет! Барин, нет…

Отрицание взбесило до предела. Наступая, я не сводил с камердинера обезумевших глаз и, подавляя крик, хрипел:

- Не лги, холоп! Я видел! Видел, как ты рвал те самые цветы.

Он молчал и часто моргал. Я наступал. Он обречённо опустил руку, но взгляда не отвёл. Я приблизился лоб в лоб и ощутил его участившееся дыхание.

- Убью-ю!

Напуганный попятился, отскочил, тут же упал на колени. Захлёбываясь оправданием, он твердил своё вечное «аки»:

- Провалиться мне на этом месте! Букеты не подносил! Подкладывал цветы, аки от вас. Барыню порадовать. Лентой перевязывал, аки вы сроду делаете, дабы Елизавета Алексеевна не сомневалась, от кого цветы. Бог свидетель…

Неожиданно комната осветилась яркой вспышкой.

Тишина. Ни вздоха. Ошеломлённые небесным сиянием, мы впялились друг в друга. И темень поглотила свет.

До слуха дошло тихое:

- Пусть прибьёт, ежели лгу.

Страшные раскаты прогремели над нами. Невыносимая духота заполонила пространство. И я потерялся. Что со мной сделалось? Сроду в обмороки не падал. Хотя для обморока всё произошло слишком быстро. Скорее, никакого обморока и не было, я просто забылся на мгновенье.

Очнулся, когда Максим позвал:

- Барин, барин! Чего содеялось!?

Я стоял, опершись на край стола, машинально расстегивал рубашку. Камердинер придерживал за локоть. Вгляделся в его светлые глаза. Гнев медленно уползал с души, как утрами с заливных лугов уползает вязкий, кисельный туман.

Отстранивши слугу, я глубоко вздохнул, присел на стол и усмехнулся:

- Странно. Что-то последнее время мои люди слишком рьяно стараются ублажить, - вновь внимательно посмотрел на него. - Говоришь, цветы лентой перевязывал, как я. Приметливый. Зачем это делал? Ведь я не просил.

- Вы же сроду сами. А тут занятые. Вот я подсуетился нарвать цветов, барыню порадовать. Простите, еже ли вам не угодно. Смилуйтесь, простите!

Открытый, искренний взгляд, незамысловатое пояснение. Дальнейший допрос терял всякий смысл и был унизителен. Мимолётное забытьё расставило всё порядком в моей дурной голове. Каждому вопросу нашёлся готовый ответ. И уж незачем терзать бедного парня, который преданно служит не первый год.

- Ступай, Максим! – дотянулся, хлопнул его по плечу и кивнул. - Ступай.

- Михайло Васильевич, подать чего? Сменное платье принесть?

- Пожалуй. Переоденусь. И принеси пить, будь добр.

Максим вышел. На душе моей легко не сделалось. Ревность, постылая, не отпускала. Жуткий, бессмысленный гнев сменила непонятная досада, следом подползал стыд. Ощущая утомлённость в теле, я опустил неподъёмную голову.

Как же так возможно, Господи!? Как ты допустил, чтоб камердинер влюбился в мою жену?! Чтоб я без ума озаботился судьбой деревенской матрёшки. Глупец! Даже забыл привычку собирать цветы для Лизы. Когда я последний раз букет подносил? Боже! Ещё до ответного письма Дмитрия. Неделя прошла, не меньше. Он заметил. И решился от моего имени цветы подкладывать. Да! Нынешнее подношение было не единственным. Он сказал «букеты». Дом вечно полон цветов, среди прочих - собранные его руками. Я не догадывался. Теперь сомнений нет. Он любит Лизу. Видел его лицо. Так подбирают цветы лишь для желанной. Когда, это случилось? Когда слуга стал неровно дышать к моей жене?

Я поднял голову и закрыл глаза. В воображении проносились дни, месяцы, счастливые и несчастливые события семейной жизни. И Максим. Максим всегда рядом. Всегда. Он мой камердинер, в круг обязанностей не входит пригляд за барыней, а он всегда осведомлён: где Елизавета, что делает, какое у неё настроение. Он боготворит Машеньку, он всё знает о моей дочке.

Помнится, в день родин метель разыгралась. Он вызвался за доктором ехать. Сам! После, сколько раз случалось, он нёсся за Францем и в жару, и в дождь, и в холод. Не по приказу, не по просьбе, по собственной воле. Когда Лиза болела, ночами не спал вместе со мной. Я не требовал. Помню. Было! И слёзы на его глазах помню. Мы потеряли ребёнка, а он плакал, как о своём, о кровном плакал.

Слепец! Доктора ревновал, а у себя под носом воздыхателя не приметил. Здоровый парень, не дурной наружности, он никогда не гулял с девками. Другие обжимаются по углам, за ним ни разу не замечено: ни одной горничной, ни одной дворовой не обласкал. Чудеса благонравия! Он любил и любит барыню. Любит мою Елизавету.

Я слез со стола, бесцельно обошёл комнату, устало опустился в кресло и продолжил рассуждать. Что ж!? Убить его? В моей власти. … Да разве ж он виноват? Любовь даётся Богом. Что мы делаем с ней - наша воля. Он носит в себе. Быть может, сам того не ведая, хранит и бережёт запретный дар. Сие достойно уважения.

Вот вам, сударь, урок простолюдина. Или как там вы его в горячности обозвали? Холопа пример. Каково? Жуйте хорошенько, да глотайте аккуратно, чтоб не подавиться. Что? Не глотается? В горле комом стоит!? Дальше жуйте…

Может, отослать его с глаз долой? Отослать! И подписаться в собственной слабости. Низко. И так уж уронил себя неприкрытым бешенством. Куда ещё ниже падать?

Рассуждения привели меня в тупик. Я не знал, что делать. Ревность царапала душу, стыд солью разъедал раны. Больно.

Тишину нарушил осторожный стук в дверь и голос:

- Дозвольте войти, Михайло Васильевич?

Я разрешил. Не глядя на Максима, слушал доклад.

- Вот, пожалуйте, клубничный компот с ледника. Чай горячий с мятой. Рубашка тут, домашний костюм, носки нитяные…

Голос уж не раздражал. Пока слуга занимался тряпками, я предвзято оглядел его и поймал себя на мысли: разглядываю, ни как слугу, как равного, более того, как молодого соперника. Тут осенило: у тебя нет шансов, друг мой! Ноги не совсем стройны, и волос жидковат. Елизавете нравятся статные мужчины с густыми волосами. Ты же через пару-тройку лет начнёшь лысеть, хоть моложе меня.

Несомненно, вздор. Тем не менее, глупейшие мысли порядком развеселили. От сердца отлегло.

- Спасибо за компот. И чай весьма кстати. Переоденусь, выпью с удовольствием.

Как всегда, Максим помогал ненавязчиво.

Чтоб из груди выгнать остатки напряжения, я часто и глубоко вздыхал, стараясь сосредоточиться на переодевании. Вдруг неожиданно спросил:

- Почему не женишься?

Вопрос явно застал врасплох. Камердинер поморщился, покачал головой, виновато пожал плечами:

- Не глянулся никто.

Я молча усмехнулся: ещё бы! Ты и не пытался найти кого-нибудь.

Подавая сюртук, он мельком взглянул на меня. И принялся собирать вещи. В глазах, во всей фигуре, в каждом движении угадывалось искреннее покаяние. Мне сделалось жаль его, а за себя стыднее стыдного. Показалось, Максим хочет что-то сказать, но мнётся, не решается.

Я не допрашивал. Присел в кресло, налил чай в чашечку. Пил маленькими глотками, терпеливо ждал откровения.

Прислужник мой топтался в нерешительности, трогал по привычке мочку левого уха. Наконец, изрёк:

- Дозвольте сказать?

- Говори.

- Ежели вы желаете, чтоб я женился. Женюсь, на ком прикажете.

Как он не ждал моего вопроса, я поразился ответу. Подумалось, тем самым он негласно раскаялся и отдал судьбу в мои руки. В надежде увидеть ещё что-то неразгаданное, я буравил его глазами. Он смотрел на меня открыто и был готов принять любое решение.

Слава Господу! Уверовал, что прочувствовал этого человека, и Божьей милостью сошло на меня великое сострадание.

- Венчаться без любви – грех. Полюбить надобно. А по приказу полюбить невозможно. И разлюбить невозможно. Полагаю, тебе сие ведомо.

Не отводя взгляда, он обречённо кивнул. Глаза его постепенно начали мутнеть, наполняясь беспросветной грустью.

- Максим, пожелай для себя любви ответной. Создатель милостив. Познай взаимное чувство и тогда женись. Я позволю тебе взять в жёны девушку, какую выберешь, какую полюбишь. Если захочешь, и вольную дам. И ты, и твой отец, покойный, служили мне верно. Я желаю тебе добра и счастья.

Украдкой смахнув крупную слезу, он поклонился:

- Благодарствую, барин. Бог даст, найдётся и для меня жёнка. Может, где-нибудь в городе или в другой деревне подрастает суженая, ласковая да пригожая. После таких ваших милостивых слов повсюду невесту выглядывать стану.

Я улыбнулся:

- Бог в помощь.

- Служить дозвольте при вас. Не гоните, за ради Христа.

- Прогонять не думал. Служи, коль месту рад…»

Должно быть, в то ягодное лето провидению было угодно, чтоб Лиза в одиночку, таясь, мучилась сомнениями. А Михаил, взбесившись от ревности, обрушил негодование и едва не прибил верного слугу.

Елизавета Алексеевна уронила тетрадь на колени. Ужаснулась в голос:

- Страсти какие! Мишенька, что же ты истязался из-за каких-то цветов!? Чувствительный мой, так всё близко к сердцу принимал. Я глупая! Муж ревностью захлёбывался, а баба толстокожая ничего не видела, всё цветочками любовалась! - она бережно заложила страничку, прижала обложку к губам и тихонько заплакала.

Переживания супруга оказались весомее собственных терзаний. Елизавета жалела мужа, сочувствовала.

[i] Подлинные факты биографии М.В. Арсеньева по новым архивным документам, публикуемым Д.А. Алексеевым в книге «Лермонтов. Исследования и находки». –М. Дрелехранилище, 2013.-644с.

Глава 5.1 Воспоминания…Супружеские тайны

После безвременной кончины Михаила Арсеньева его вдову опекали любящие, преданные люди. И в первых рядах – младшая из сестёр, дружок Наташенька.

Крепка незримая сестринская связь. На Михайлов дневник упала вдовья слеза, а в другой части дома Наталья Алексеевна ощутила клубящийся холодок тревоги. Оставив маленького сынишку на попечение няни, она на ходу выдумала деликатный предлог, отдала приказ служанке и поторопилась к Елизавете.

- Прости, Лиза, помешала. Можно войти?

Оторвавшись от увлажнённого переплёта, старшая сестра подняла голову, спешно промокнула глаза.

- Входи, Наташенька.

- Сейчас шиповник принесут. Ах, Бог мой, Лизочка! Как чувствовала, ты опять в слезах. Что такое?

- Всплакнула. Не переживай. Просто растрогана. Наточка, ежели располагаешь временем, посиди со мною.

- Конечно. Скажи, Лиза, чем ты растрогана?

- Михайло Васильевич всю душу выложил на бумаге, чисто исповедался.

Меж тем, немногословная служанка внесла поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Проворно сервировала столик. Поклонилась и, с разрешения хозяйки, вышла.

Наталья Алексеевна налила из кувшина отвар шиповника, подала сестре бокал, присела рядом.

- Не горюй, дорогая. Покойный любил тебя.

Елизавета отпила и глубоко вздохнула:

- Ах, нет, Наточка. Нельзя сказать, что Мишель любил.

- Как нельзя? Что ты такое говоришь?

- Путанно изъясняюсь, – Лиза машинально вернула бокал на стол, в задумчивости поднесла руку к лицу и сдавила висок. - Смятение в мыслях. Сейчас, сейчас, послушай, – вдруг порывисто выдохнула, сцепила руки, прижала к груди: - Михаил любил безмерно! Столь великое чувство невообразимо мало именовать любовью. Не ведаю, как определить, но до сей поры это со мною. Здесь, внутри меня. И снаружи. Повсюду! Понимаешь?!

Заглянув в увлажнённые глаза, Наташа обняла сестру:

- Понимаю… Ты счастливая, Лизочка. Бог мой, какая же ты счастливая!

- Счастливая… Жила со своим счастьем. Любила до самозабвения. В мужниной любви купалась, как в чистом источнике. И жадничала. Сдерживалась. Порой лишь собою была занята, не замечала переживаний Михаила Васильевича.

- Ты слишком предвзята к себе, Лизонька. Все видели, ты была заботливая, любящая жена. Маменька тебя в пример ставила.

- Может быть, была… Вернись всё, я бы сделалась во стократ нежнее, внимательнее.

- Твой Михайло Васильевич удивительный, - опасаясь, что Лиза вновь заплачет, Наталья решила заговорить её иными воспоминаниями: - Лизонька, послушай, тотчас воротилось ко мне из детства. Помнишь, вскоре после свадьбы мы с маменькой гостили у вас?

- Помню. Наш первый супружеский месяц, воистину медовый. Пролетел – не заметила. Лишь при встрече с маменькой осознала, что прежде мы не расставались так надолго.

- Матушка, покойная, Царствие Небесное, отмечала, что ты похорошела в замужестве.

- Царствие Небесное матушке...

- Я маленькой была, но у вас понравилось всё: и парк, и большой дом на берегу пруда, и то, как нас встретили, какую прелестную комнату мне отвели. В первое же утро раненько проснулась. Выглянула в окошко, Михайло Васильевич уж ходит по розарию. Вообрази, подглядела!

- Утрами, пока солнце невысоко, Мишель обходил сад, цветники. Иногда поливал розы.

- В тот день твой супруг осматривал бутоны, что-то шептал, приговаривал, выборочно срезал и в букет складывал. Любопытство взыграло. Проследила. Мне всё игры да забавы.

Лизавета улыбнулась, покачивая головой:

- Вот как проказы открываются. Через столько-то лет. Ах, Натуська, Натуська!

- Да уж, проказы. Сейчас вспоминать легко, весело. Тогда дрожала осиновым листиком. Стыд, любопытство обуревали. Михаил Васильевич с букетом вознамерился забраться в окошко. Я выскочила в коридор. На цыпочках пробралась к вашей комнате, за портьерой спряталась. Выждала, и к двери! Насмелилась, приникла к замочной щелочке.

- Натуся! Это ж дурно. И стыдно, должно быть.

Пряча улыбку, Наталья кокетливо потупилась:

- До невозможности стыдно. До сей поры стыдно.

Лиза обняла сестру:

- Что ж ты видела, что слышала? Признавайся, шалунья!

- Тишину слышала, шорох. Догадалась, что ты ещё спишь. Твой супруг налил воды в вазочку и поставил на столик возле изголовья. Так мне это понравилось! Сердце зашлось от восторга. Далее Михаил скинул с себя рубашку. Ну-у, тут я от двери отпрянула, понеслась прочь.

- Слава Богу! - вырвалось у Елизаветы Алексеевны.

- Тайным образом я узнала, что твой любезный по утрам приносит в спаленку свежие цветы. Сколь жили у вас, каждый Божий день, проснувшись, первым делом к окошку, выглядывать Михаила Васильевича. Всякий раз боялась проспать. Оговорюсь, Господь свидетель, более не бегала под дверь, не подсматривала.

- Ах, проказница!

Сёстры рассмеялись.

- Позже Михаил Васильевич перестал лазить в окошко, через дверь ходил. Я немного огорчилась, но оправдала поведение зятя холодными утренниками.

- Мишель боялся потревожить меня, напугать со сна, ведь я уж в положении была.

- Ещё приметила: Михайло Васильевич разные букеты собирал и никогда не повторялся. Восхищалась, как он помнит, какие цветы подносил тебе вчера, какие третьего дня?

Елизавета Алексеевна вздохнула:

- Заметливая ты, сестрёнка, догадливая и памятливая.

- Ваши тёплые отношения всколыхнули девочку. У вас в гостях я начала взрослеть, начала мечтать: вот вырасту, полюбит меня такой же красавец-мужчина, станет ухаживать, женится, будет встречать моё пробуждение цветами.

- Сказка о прекрасном рыцаре.

- Сказка!? Подлинный рыцарь представился воочию. Я чувствовала в Михаиле Васильевиче рыцаря. Я говорила с рыцарем! Ещё в Москве, в доме папеньки братец Михаил расположил к себе, сделался неподражаемым идеалом. Теперь уж знаю наверняка, таких мужей днём с огнём не сыскать.

Сомнение кольнуло сердце Елизаветы Алексеевны, умилённая улыбка соскользнула с лица.

- Натуся, дружок, в прошлом годе Катюша овдовела, нынче меня настигло. Береги мужа. Не приведи Господь, одной остаться.

Наталья вспыхнула. Встретив полный участия взгляд сестры, смягчилась:

- Уважаю. Берегу.

- И только то? Ты же по любви за Григория пошла.

- По любви, по любви, - вздохнула. - Вспомни, мне восемнадцать едва исполнилось, а он уж третий десяток разменял. Взрослый, опытный мужчина с добрым сердцем. Статен, лицом приятен - всё при нём. Небожитель.

- Сестрёнка, ты будто сожалеешь?

- Что сожалеть? Бог послал мне Григория Даниловича. Бог соединил. Дети у нас.

- Отчего так обречённо, Наташенька?!

- Не беспокойся. У нас всё хорошо. У нас тишь да благодать.

- Слова твои и вздохи выворачивают душу. Мне казалось, ты счастлива за Гришей. Неужели он не любит тебя?

- Лю-юбит, не сомневайся. По-своему, очень даже любит. А мне хотелось иного. Батюшкино воспитание сказалось, да крепко засел в голове пример рыцаря Михаила. Лизочка, разговор затеялся, скажу тебе единственной. К сожалению, мой Гриша – прагматик. Романтизм – свойство ему чуждое. На рассвете Гриша крепко спит, букетов не собирает. В окошко никогда не полезет, за лилией в пруд не кинется и для моего удовольствия представление затевать не станет.

Лиза невольно улыбнулась:

- Мишель… - и в смущении продолжила. - В остальном Григорий видится добрым, внимательным, хозяйственным.

- О-о! Хозяйственности Грише не занимать! Он же Столыпин, то есть по крови крепкий хозяин. И внимателен весьма. На каждый праздник, порой и от хорошего настроения, выдаёт мне кучу денег. Неизменно обнимает. Целует в щёку, приговаривая: «Э-э, душа моя, купите что-нибудь, побалуйте себя, э-э, порадуйте вашего супруга».

Наталья в точности воспроизвела особую интонацию Григория Даниловича, когда он бесконтрольно в непринуждённом разговоре заменял соединительное «и» тягучим «э-э».

Чувствуя горькую иронию, Елизавета поразилась:

- Боже мой! Так всегда?

- Ничего. Привыкла, – сдерживая слёзы, Наталья глубоко задышала и стала серьёзной: - С годами ко всему привыкла.

- К чему ещё Григорий приучил тебя? Не обижает наедине?

- Упаси Бог! Гриша с нежностью исполняет супружеский долг, в результате чего у нас сыночки народились.

Старшая сестра осторожно заметила:

- Не нравится, как ты это сказала. И слово «долг» в этом смысле мне не по сердцу.

- Гриша так выражается. Бог с ним, сестрёнка. Он не умеет по-другому. Такова уж натура. Оставим. Пустое. - она приласкалась к Лизе, как бывало в детстве, поцеловала её в подбородок: - Послушай, Лизочка, вот что я решила.

Сочувствуя женской судьбе, Елизавета Алексеевна погладила Наталью по плечу, легонько тронув кончик носа:

- Что придумала, дружочек?

- Когда в следующий раз Григорий соберётся исполнить супружеский долг…

- Наточка, не говори так, прошу тебя.

- Ладно, оставим моего благоверного в покое. Не о нём речь. Я задумала родить сыночка Мишеньку, в честь Михайло Васильевича. Жаль, нет меж нами кровного родства, и не родить мне дитя с арсеньевским характером. Что ж, умолю Богородицу передать ребёночку пылкое сердце нашего родимого батюшки.

- Наташенька! Мне приятно и Мишель был бы счастлив. Да что я говорю!? Чувствую, моему Ангелу отрадно.

- Знаю, Лиза. Михайло Васильевич снился мне в тот же день, когда это пришло в голову. Детали сна забылись, но я пробудилась в чудесном настроении. Добрый знак. Желание непременно сбудется. Пусть это будет наш с тобою секрет. Договорились?

- Конечно, родная. Помнится, ты Валерьяшеньку родила, и тебе очень девочку захотелось.

- Мне и теперь доченьку хочется. Решила твёрдо, девочка родится следующей, после Михаила.

Елизавета Алексеевна улыбнулась:

- Дай Бог, здоровья тебе и Григорию Даниловичу. Дай Бог, вам множество здоровеньких, красивых детей!

Наташа поцеловала сестру и с ироничной улыбкой уточнила:

- Особо помолись о здоровье Григория, чтоб память у него не ослабела, чтоб он не забывал о супружеском долге.

Сёстры многозначительно взглянули друг на друга, с родственным озорством прищурились и рассмеялись.

***

«30 ноября 1806 год. Яковлево.

Нынче получил доброе известие, о котором уж и не мечтал: Лизонька, светлая моя, вновь в положении. А ведь скрытничала, полных три месяца таилась, лапушка. Да так искусно, что я не замечал её состояния.

По жизни радость да печаль за руку ходят. Испокон неразлучны.

В сей же день мы получили из Москвы тревожное известие. Любезный сердцу родной дядя, крепкий, бравый Дмитрий Васильевич серьёзно заболел.

Сухопутный генерал, он всю жизнь неровно дышал к морю. В детстве, бывало, одаривал нас, своих племянников, затейливыми корабликами. Евграф, покойный, под тем впечатлением морским офицером стал.

Всякий раз я воображал дядю огромным, непотопляемым кораблём. Теперь, перечитывая короткое тётушкино письмо, ясно представил себе, как дивный фрегат сел на мель и беспомощно накренился. Мой богатырь занемог. Нелепость какая-то! Зная природную немногословность Елены Павловны, чувствую, болезнь дяди крайне опасна.

Лизонька озаботилась. Предложила, не мешкая, выехать в Первопрестольную. Моё сердце воспротивилось: не можется оставить жёнушку в распрекрасном положении. С мягкой настойчивостью разумница моя принялась убеждать, дескать, ехать надобно, чтоб отдать дань уважения старику, любившему меня за сына. Смотрел на неё, умом принимал сказанное, а душа блуждала в сомнениях. Наконец, меня осенило: по дороге загляну в родительский дом, пришлю сестёр в Яковлево.

- Решено. Лизонька, собирай меня в дорогу, а я отправлюсь за Францем. Надеюсь, до ночи обернусь. Должен увериться, что моё отсутствие не навредит тебе, что ты дождёшься меня в полнейшем благополучии. Потому немедля введу доктора в курс наших семейных дел.

Почти покорившись, женушка завздыхала. Я продолжил настаивать, картинно насупив брови:

- Довольно таиться, Лизонька. Франц должен осмотреть тебя. Иначе, никуда не поеду.

Она обняла меня, соглашаясь на все условия.

- Ежели заловушки приедут, будет повод представить Франца Ивановича. С Божьей помощью сладится пара.

- Не увлекайся сватовством. Дело неблагодарное. И Франц не одобрит.

- То мои тайные помыслы: вдруг само собой образуется.

Умиляясь радением за сестёр, я с лёгким сердцем отправился в Чембар. Поздним вечером привёз доктора. На следующий день он осмотрел Лизу. Слава Богу! Франц остался удовлетворён её состоянием и заверил, что я могу ехать без опасений. Обещал бывать у нас часто, обещал присматривать за Елизаветой Алексеевной.

Важное. В небесных очах своей мадонны прочёл: Лиза согласилась на лекарский осмотр ради моего успокоения. Сей факт невероятно согрел душу.

11 декабря 1806 год. Москва.

Поздний вечер.

Завтра похороны Дмитрия Васильевича.

Перед кончиной успел повидаться с дядей, успел словом перемолвиться. Подержал в ладонях ещё тёплую, слабеющую руку. Отрадно и горько. Который раз хороню родного. Траурная процедура знакома до мелочей и немыслимо тяжела. Привыкнуть к этому невозможно.

Мой брат Николай и дядюшкин друг Фома Васильевич Хотяинцев остались ночевать. Мы долго сидели у камина, курили, вспоминали близких, кого потеряли за эти годы.

Первая невосполнимая потеря – братец Евграф. За ним ушла добрая нянюшка и увела за собой престарелого дядьку-камердинера. После скоротечной болезни умер отец. Следом – родимая моя матушка. И… рука дрогнула. Почти шесть лет прошло. Больно! Всё ж напишу.

Умер родненький комочек, моё невыношенное дитя. То были самые тяжёлые похороны. Я всё сделал сам: аккуратно сбил гробик, молитву прочёл. Всё сам. Франц не хотел давать мне крохотное тельце, я отобрал и похоронил по-человечески. Лизоньке не сказал сразу, чтоб не терзалась. Позже не посмел сказать.

Прости, душа моя, прости за скорбную тайну. Видит Бог, сколь раз собирался рассказать. Но как представлю: в твоё сознание вернулись тягостные дни, и ты плачешь, - уста мои смыкаются крепко-накрепко. Довольно тебе боли, что не отпускает по сей день. Потому один хожу за угол Никольской церкви, где на укромном месте в тот же год посадил рябинку. Прошедшим летом холмик у стены уж не различался. Тонкое деревце окрепло и плодоносит. Так что, живёт наша детка, наша дочка – рябинушка.

Не могу не помянуть тёщу Марию Афанасьевну, ставшую по жизни второй матушкой. Хоронил, оплакивал Марью Афанасьевну, словно родную.

Дядюшка Димитрий замыкает скорбный список. Царствие Небесное всем покойным…»

Елизавета Алексеевна перекрестилась и тихо повторила:

- Царствие Небесное… Рябинка и клён на углу Никольского храма. В сажени от твоей могилы, - она вздохнула. - Значит, второй у нас не родилась дочка. Третьим был сынок[i]. Мишенька, родной мой, благодарю! Благодарю за покойных наших детушек и за себя безутешную. Теперь уж наши ангелочки с тобою. Деткам хорошо под отцовским крылом. И тебе отрадно. Царствие Небесное вам, дорогие мои, любимые. Ждите. В назначенный час приду к вам. Надеюсь. Верую.

«12 декабря 1806 год. Москва.

После поминального обеда.

Изнемогаю. Железом сковала нефизическая усталость. Душа истомилась в тягостной обстановке траура. Душа тоскует по драгоценной своей половинке. Одна радость, нынче принесли весточку от Лизоньки. Хвала Небесам, жёнушка благополучна. Сёстры Марья и Варвара с ней.

Не решился написать о кончине дяди, запретил себе беспокоить мадонну. На девятый день отведу поминовение и полечу домой. По приезду осторожно подготовлю Лизу, после объявлю скорбное. Тогда уж не позволю истекать слезинкам.

Под впечатлением церемониального прощания с телом дяди я пришёл к весьма категоричному умозаключению, понудившему взяться за перо.

Похороны известной личности в большом городе, бесспорно, отличаются от тихих похорон в провинции. И я не возвожу за преимущество богатое убранство ложа усопшего, шикарный катафалк, обилие дорогих венков – всё декорации. На дядюшкиных похоронах меня изумили присутствующие.

Да простит меня почивший Дмитрий Васильевич! Собрание скорбящих я назвал бы действующими лицами траурного представления. Эта публика состояла из людей, посторонних семье и, полагаю, мало ведающих о дядюшке. Бог свидетель, душа полнилась скорбью. Однако, вскоре после отпевания возникло странное чувство, будто вокруг творится некое лицедейство.

Право, я сделал циничные выводы, наблюдая за выражениями лиц, внимая обрывкам негромких разговоров тех, кто пришёл поглазеть и набраться новых тем для праздных бесед в московских гостиных. Полбеды, если бы любопытные просто глазели, а любители поговорить втихомолку сплетничали. В конце концов, у всякого свои пороки, свои привычки времяпрепровождения. Меня взбудоражило иное: многие присутствующие на церемонии, как по команде, принялись донимать бедную тётушку. Назойливые, нарочито льстивые соболезнования более походили на попытки завести светскую беседу, порой и знакомство.

Брат скрипел зубами, но при всём том держался стойко. Я же был на пределе. Невыносимо хотелось крикнуть: Господа, мы на похоронах! Возымейте уважение к усопшему и вдове. Оставьте кривлянье! Дипломатичный Фома Васильевич понимал наше негодование. Он брал нас под руки и шептал: Миша, Николай, стерпите, у нас так принято.

Мы трое тщетно старались защитить бедную женщину от натиска театрально сочувствующих. Но довершилось всё тем, что нас с братом оттеснили от Елены Павловны. Мы потонули в болотном шёпоте неуместных комплиментов и приглашений на рауты. Сдерживая раздражение, я молча сожалел, что не настоял на захоронении дядюшки в родовом поместье.

Даже в карете по дороге с кладбища в ушах стоял гул чужих голосов, смешанный с шелестом траурных одежд, с козырным пристуком мужских сапог. Я устал. Чтоб забыться, откинул голову и, вслушиваясь в скрип полозьев, крепко зажмурил глаза.

Что уж говорить о бедной тётушке? Она прижалась к моему плечу и вздохнула:

- Мы с твоим дядей прожили в Москве двадцать лет. Казалось, знакомы со всем городом. Нынче, право, растерялась. Столько незнакомцев пришло. Бог мой, голова кругом. Кто все эти люди? Зачем они здесь?

Пытаясь успокоить тётю, заодно и себя, я ответил дежурной фразой, хотя мало верил в её истинность.

- Москвичи посчитали своим долгом проводить в последний путь действительного тайного советника, бравого генерал-майора.

Описавши впечатления от тягостного спектакля, именуемого похороны, я решил: непременно накажу Лизоньке, чтоб не объявляла по уезду о моей кончине, чтоб схоронила меня без пышности, тихо, по-домашнему. Чтоб не плакала моя дорогая жёнушка и не надевала бы чёрных одежд. Желаю, чтоб в знак памяти обо мне, Елизавета Алексеевна носила голубое. Небесный цвет более прочих к лицу моей мадонне, и я обожаю голубой.

Дивная придумка - результат безрадостных письменных рассуждений. На мой взгляд, вовсе неплохо. Тяжесть ушла с души. Сделалось легко и даже весело: составилось чудесное завещание! Не забыть, упредить Лизоньку…»

- Упредил, дорогой мой, упредил. Из агонии вытянул, в жизнь вытолкнул и упредил, чтоб в чёрном не ходила. Только исполнила я не всё. Хоронить не довелось, в горячке провалялась. Каким был твой последний путь: пышным ли, скромным ли – не ведаю. И не плакать у меня не получается. Должно быть, на этом свете всякой бабе отмерено выплакать своё. При жизни ты ревностно берёг мои слезинки, теперь они волю почувствовали, текут ручьями. Как ни старалась сдерживать, не слушаются. Не обессудь, родной.

***

«15 декабря 1806 год. Москва.

Николай вернулся к службе. По просьбе Елены Павловны я третий день разбираю бумаги покойного дядюшки. К чести бравого старика, во всём у него была систематизация, потому особых трудов разбор не доставляет, напротив, навевает множество тёплых воспоминаний. Однако, не генеральский архив стал причиной возобновления моих записей. Горестно сознавать, что я в нерешительности шаркаю пером и вывожу на бумаге не то, чем встревожена душа.

Довольно вступлений! Соберитесь, сударь, и пишите! Да обретёт перо твёрдость!

Случилось.

Не ведаю, сколь часов пронеслось. Стемнело. Лакей зажёг свечи.

Надобно сосредоточиться, надобно занести в дневник всё порядком.

Итак, до полудня я сидел с бумагами за дядюшкиным столом. В одной из старых папок с пометой «Мишенька» обнаружил свои детские рисунки. Любезный Дмитрий Васильевич многие годы хранил мои каракульки. Так трогательно! Чтоб развлечь тётушку, я собрал детские художества и отправился в гостиную. По дороге встретил словоохотливую горничную. Она доложила, что барыня беседует с княгиней Д.

Новость удивила.

- Право, странно… Елена Павловна не предполагала принимать, - недоумевая, повторил про себя фамилию, будто бы знакомую на слух. Переспросил служанку: - Что за важная княгиня?

Девчонка всплеснула руками и затараторила таинственным шёпотом:

- Ой-ёй, верно, Михайло Васильевич! Шибко важная. Сиятельство. На карете царское намалёвано.

- Намалёвано? Гербы, должно быть.

- Ей-ей, гербы, гербы коронованные да ряженные мужики на запятках. Наши говорят: княгинька с осени вдовая.

Княжеская фамилия неприятно липла к языку. У входа в гостиную меня осенило: «Софья. Неужели Софья?»

Вышколенный коридорный лакей услужливо потянулся к дверной ручке. Но я остановил его:

- Сдаётся, барыня занята. Кого-то принимает?

- Да-с, ваше благородие. Её сиятельство вдовствующая княгиня Софья Ивановна Д. недавно прибыть изволили-с.

Я раздосадовался, что не сразу открыл персону.

- Княгиня, говоришь. Велика честь, – решительно отступил. - Не смею мешать. Полагаю, вдовы и без меня найдут, о чём говорить. К тёте зайду позже.

Воротившись в дядюшкин кабинет, я присел на диван и стал переваривать ошеломившую новость.

Отчего не сразу вспомнил, кто скрывается под княжеским титулом? Истинно, время, как морской прибой, смывает былое с памяти. Надо же, столько лет минуло, что я забыл фамилию её мужа. Сколько мы не виделись с Софьей? С княгиней я никогда не виделся. Последняя встреча случилась, Бог мой, более двадцати лет назад! В те времена её сиятельство прозывалась Сонечкой Логиновой, а я числился в рядах пансионеров.

Из памятных глубин восстал роковой день, когда я обезумел, попрал устои приличия, когда совершил низость.

Оговорюсь, в сей момент переношу на бумагу давние впечатления для констатации, вовсе не ради оправдания своего поступка, не ради осуждения пылкой девушки, коей была в ту пору Софья.

Свершившееся осознал, так сказать, постфактум. На поляне в Цереровой роще нас было двое. Софья казалась удовлетворённой, а меня с головой накрыл шлейф брезгливого стыда. С моей точки зрения тот поступок ужасен и по сей день таковым остаётся.

А нынче что же? Отчего я не вошёл в гостиную, не поздоровался? Отчего удалился поспешно? Струсил?! Или брезгливость воротилась? Нет! Ничего такого. Подумалось: неловко с детскими рисунками вваливаться в гостиную, где беседуют две почтенные женщины. Не солгал лакею. И перед собой честен.

Что я почувствовал? Ничего, кроме недоумения. Признаюсь, весьма удивлён визиту. Настя помянула, что княгиня овдовела прошлой осенью. Бедняжка. Помнится, Софья рассчитывала много раньше освободиться от престарелого мужа. Жизнь распорядилась иначе. Бедная Софья, не скоро исполнилась твоя мечта.

Что же привело княгиню в генеральский дом? Круг покойного дядюшки известен. Во всякий мой приезд Дмитрий Васильевич устраивал знакомства с новыми персонами, по-отцовски рекомендовал меня. Не скрою, то льстило. Ах, дядя, добрый дядюшка! Если б мой генерал был знаком с князем Д., помянул бы о том непременно, при случае и представил бы меня. Сдаётся, покойные не были знакомы.

Быть может, Софья Ивановна чудесным образом стала приятельницей тёти? Непостижимо, как и в день расставания с Софьей, я задаю себе множество вопросов. Вот дела! Отчего копаюсь в себе? При упоминании этой женщины даже сердце не ёкнуло. Или ёкнуло? Нет! Нет причин вздрагивать да замирать сердцу. Я просто вспомнил.

Давным-давно вспыхнула юношеская любовь, которая не могла состояться, окрепнуть, не могла прорости сильным взрослым чувством. Как выяснилось, мы были слишком разные. Наша любовь никак не вязалась с мечтой Софьи о княжеском титуле. И я, будучи зелёным недорослем, в полной мере ещё не осознал женского идеала. Увлёкшись, с душой нараспашку потянулся к красивой девушке. В день нашей последней встречи раскололось моё первое, хрустальное чувство. Осколки обратились в пыль и разлетелись по белому свету.

И что же я ощущаю теперь? Ностальгию? Не то. В груди заклубилось. Чувствую доброе. Но не сожаление о прошедшей любви. Скорее, след благодарности моей первой женщине.

Если бы тогда Софья не уехала к князю и осталась бы со мной… О-о, ужас! Я мог бы не встретить Лизоньку. Так что, низкий поклон вам, княгинюшка. Хотя…, я бы встретил Лизу непременно. Лизонька предназначена для меня во всех ипостасях. Журавушка возлюбленная. Жёнушка. Любовница. Мать детей моих. Мой милый друг, помощница. Лиза - моя судьба. Моя половинка!

Надобно пойти в гостиную. Благодарить Софью Ивановну излишне. Поздороваться должно, тем самым закрыть все вопросы. Я ритмично пристукнул себя по коленям: сказано-сделано! Решительно поднялся и в дверях кабинета столкнулся с шустренькой горничной. Придержал девушку за плечики:

- Куда ж ты так летишь, заполошная!?

- Ой-ёй! Барин, прощенья просим! – отскочила от меня, фартучек оправила, присела в книксене и выпалила: - Барыня Елена Павловна послала за вами. Они с княгиней чай пить собираются, и вас просят пожаловать.

- Чудненько. Кстати, сам надумал пожаловать. Будь добра, проследи, чтоб подали ореховое печенье.

- Уж подано. Барыня распорядились. Ваше любое печеньице, цукаты да мёд, да варенье, да прорва всякого-всякого! Елена Павловна с их сиятельством в чайную перешли.

Я выдвинулся в указанном направлении, но через пару шагов окликнул девушку:

- Настасья! Подойди-ка.

Быстренькая служанка вернулась и, сосредоточивши русые бровки, пружинисто присела:

- Что изволите?

- Скажи, княгиня часто навещает Елену Павловну?

- Нынче впервой. Я-то четвёртый год при барыне. Ни разочки не видывала их сиятельство.

Озадачившись причиной визита знатной дамы, я неспешно пошёл в чайную. У филёнчатой двери остановился, одёрнул сюртук и поймал себя на мысли: мне представляется интересным увидеть Софью Ивановну.

Какой она стала? Сонечка старше меня на два года. Теперь уж ей далеко за тридцать пять. Как свойственно многим женщинам, она могла располнеть. Помнится, глаза у неё были очень красивые. Прежде, они очаровывали всех, кто б ни взглянул.

Подошедший лакей отвлёк меня. Словно деревянный болванчик, он наклонил корпус с недвижно торчащей головой, с неживыми руками, какие откачнулись и повисли палками.

- Прикажете доложить-с, ваше благородие?

Подобострастная игрушечная поза навела на мысль: не скрипит - смазали хорошо. Утаивая смешок, я тронул усы согнутым пальцем.

- Нет нужды, - и решительно шагнул в комнату.

Полагаю, Елена Павловна занимала княгиню демонстрацией пышно цветущих хризантем. При моём появлении она громко вздохнула, сказала гостье что-то извинительное, обратилась в мою сторону и протянула руку. Я почтительно поцеловал. По тётушкиным пальцам пробежала нервозная дрожь – явное свидетельство некоего замешательства. Ободрил Елену Павловну лёгким рукопожатием. Она немного обмякла, по-матерински приложилась к моей щеке и шепнула:

- Благодарю, Миша, что пришёл так скоро, - тут же представила меня.

Подавая изящную руку в обрамлении дорогих кружев, Софья сверкнула тёмными глазами и растянула рот странным подобием улыбки.

- Мы знакомы. Не правда ли, Михайло Васильевич?

Не касаясь губами тонкого запястья, я обозначил учтивый поклон. Она крепко сжала мои пальцы, но это не понудило ответить тем же.

- Совершенно верно. Мы встречались в Богородицке во времена моей учёбы в пансионе.

Княгиня незамедлительно возразила:

- Ошибаетесь, сударь. Последний раз виделись третьего дня, на похоронах уважаемого Дмитрия Васильевича, - она произвела крестообразное движение перед грудью и добавила: - Царствие Небесное генералу.

Как принято в свете, я скрыл удивление, вежливо склонил голову и без зазрения совести солгал:

- Простите, мадам. Не смею возражать. Лишь хотел заметить: вы мало переменились с богородицких времён.

Сие было неправдой, причём двойной неправдой. Во-первых, я, действительно, не видел Софью Ивановну ни в церкви, ни на поминальном обеде. Во-вторых, она всё же изменилась. Пожалуй, единственное, что осталось неизменным, - стройный силуэт, выделившийся на фоне залитых солнцем окон. Соня не располнела, издали ещё красива. Когда подошёл ближе, с сожалением обнаружил на её лице следы безжалостного времени. Непоколебимый Крон обозначился морщинками и мазнул серебром на прядь волос, выбивающуюся из-под тёмно-малинового тока. Молодость ушла. Должно быть, Софья переживает сей факт. Что-то такое мелькнуло во взгляде, отчего стало жаль княгиню.

Вгляделся в густо-карие радужки. Не родные, но знакомые малой чёрточкой. Когда-то эти глаза завлекли чувственным блеском, год повелевали, внезапно отрезвили и оттолкнули холодностью. Теперь не трепыхнулось в груди. Объяснил себе моментально: в этих глазах нет животрепетной чистоты, нет лучезарности небесной, нет озёрной глубины. В них нет, да и никогда не было моего отражения. Не было того, что мне открыла любимая женщина. Елизавета, Лизонька, Лиза, половинка моя. Через три дня я, наконец-то, поеду к тебе! От этой мысли так отрадно сделалось, что я не помню, как мы рассаживались, не помню, кто подал мне чашку с крепким чаем.

Ароматный глоток вернул к светской беседе. К моему удовольствию атмосфера траурных дней освобождала от обязанности развлекать вдовушек галантной болтовнёй. Воспользовавшись обстоятельствами, я сдержанно участвовал в разговоре. Потягивая чай, подслащённый мёдом, наслаждался ореховым лакомством, меж делом пытался вспомнить княгиню на похоронах. Увы, напрасно. Даже если она там и присутствовала, все дамы в чёрных одеждах всегда казались мне безликими.

Спустя чуть более получаса, княгиня засобиралась. Манерно вздыхая, она поблагодарила хозяйку и мельком, но весьма многозначительно, глянула на меня. Колкий, понуждающий взгляд не понравился. Этикет диктовал правила, и я вежливо предложил Софье Ивановне проводить её до кареты.

Далее произошло то, чего стыжусь, в чём непременно должен повиниться перед Лизой. Рассказать не посмею. Не вправе тревожить любимую своими химерами. Но и молчать не в силах. Душа клокочет, разрывается на части. В таком случае христианину имеется выход: открыться перед Богом на исповеди. Однако, и это мне не подходит. Перед Создателем всё моё открыто. К исповеди пойти не смогу. События, о коих пойдёт речь, затрагивают честь и спокойствие моей дражайшей Лизоньки. Оное превыше всего. Потому сознательно беру грех на душу и признаюсь: не доверюсь настоятелю. Богу – да! Человеку, будь он сам патриарх, - нет!

Наверное, я малодушный лицемер, причём высшей пробы. Так и есть. Чего уж тут, наверное. Всему ищу оправдание, объяснение. Пытаясь непременно обелить себя, перекладываю ответственность на обстоятельства и на Софью. Низость. Остаётся одно: перо, чернила, и, как говорится, бумага всё стерпит. Надеюсь, письменное исповедание снимет с меня позорное клеймо. Уповаю, что когда-нибудь покажу сии откровения дорогой моей жёнушке, и Елизавета беспредельным великодушием простит меня. Надобно сосредоточиться. Надобно писать.

Итак, я раскланялся с тётушкой и повёл княгиню в фойе. В коридоре она заговорила по-французски.

- Мишель! Я ждала тебя три дня! Ты обещал, но не заехал.

Признаюсь, был растерян и не знал, что ответить. Софья играет? Или она всё же не выдумала своё присутствие на похоронах? Неужели, правда? Какие-то приглашения я слышал, только никому ничего не обещал. Помню прекрасно: благодарил и кланялся. Кого благодарил? Лиц не помню совершенно.

- Сударь, вы стали несносны! – в сердцах она пихнула меня острым локтем, - отвечайте же!

Ошеломлённый напором, не подбирая слов, я выдавил:

- Простите, княгиня. Траурные дни.

Софья отпустила моё запястье.

- Прощаю. Жду тебя завтра утром. До вечера не вытерплю.

Мы остановились у парадной двери. Лакей поднёс шубку, поклонился княгине, накинул дорогие меха на плечи, отошёл и замер, как статуя.

Что ж, Софья вновь пытается повелевать мною? Не пытается, повелевает. Полнейшее дежавю. Движение головы, взгляд, непререкаемый тон - всё знакомо. Как ярмарочный фокусник она достала откуда-то свёрнутую бумажку и ловким движением сунула мне в ладонь.

Я удивлённо вскинул брови и, не пряча записку, спросил:

- Что это?

Она нервно улыбнулась, положила руку поверх моей:

- Адрес, чтоб ты не заблудился. До завтра, несносный! – рывком накинула капюшон и двинулась к выходу.

Всё уже было! Давно. В Богородицке. Разница в том, что навязчивая благосклонность не приятна. Я не хочу подчиняться капризам этой дамы! Не сомневаясь в искренности моего нежелания пересекаться с Софьей Ивановной, я метнулся за ней и взял под руку:

- Провожу до кареты.

Она томно вздохнула:

- Наконец-то! Ты стал прежним, холодный мой Мишель.

Произнесённое имя на французский манер резануло слух противным акцентом. На крыльце я резковато приблизил её к себе:

- Софья! Ты заблуждаешься.

- В чём, дорогой?

- Я уже не влюблённый в тебя юноша. И встречаться нам не следует.

- Отчего!? Ты сомневаешься в себе или во мне!? – она кокетливо ухмыльнулась, поглаживая мою руку: - Я верну былую страсть в одно мгновение.

- Ты не понимаешь. Послушай, Софья, я счастлив в браке. У нас дочь растёт.

- О-о! Глупый! Ты сам не понимаешь, чем обделяешь себя. Первая любовь самая крепкая. Поверь, первое не забываемо. Стоит немного освежить, и все прочие отойдут на второй план.

Я впился в неё глазами, крепко сжал руку выше локтя. Твёрдо заявил:

- Софья, я люблю жену. И не желаю ничего освежать!

Она растерянно заморгала. Поморщилась, должно быть, от боли. Не давая опомниться, я потянул её за собой.

- Пройдёмте, сударыня. Посажу вас в карету. И простимся на этом!

Мне казалось, она исчерпала аргументы и сдалась. Но как я ошибался!

Усадил её, закинул ступеньку и хотел было захлопнуть дверцу.

- Постой! – княгиня выставила руку, цепко ухватила меня за ворот сюртука и зашипела: - Ты уверен, что у тебя одна дочь?

- Пока одна, но надеюсь, в скором времени у моей дочки появиться брат или сестра.

Софья презрительно хмыкнула:

- Надейся…

Я пытался освободиться:

- Прошу вас, Софья Ивановна, поезжайте. Дай вам Бог всех благ!

Она изменилась в лице, отдёрнула руку. Склонившись ко мне, скрипнула зубами и сквозь проступающие слёзы прошептала:

- Уеду. Довольно унижений. Но знайте, Михайло Васильевич, у нас с вами тоже дочь имеется. Княжна единокровная сестра вашей Мари!

Меня словно паралич разбил.

- Что ты сказала? – переспросил, будто заклинал опровергнуть новость.

Каюсь, ждал, желал, надеялся, что она тут же рассмеётся мне в лицо, как бывало в Богородицке, и признается, что всё выдумала. Но этого не произошло.

- Адрес в твоей руке. Завтра жду! – она захлопнула дверку и стукнула о стенку кареты.

Сидевший на козлах предупредил:

- Барин, поостерегитесь. Трогаемся.

Я отступил. Смахнул с лица колючие снежинки. Не сознавая, что замерзаю на холодном ветру, вдруг ощутил вокруг себя спасительное меховое тепло. В уши проник голос камердинера:

- Холодно. Вышли раздетым на мороз. Не бережётесь! Пойдёмте в дом, барин…

Кутаясь в шубу, я впялился в княжеский герб, выезжающий со двора.

Не помню, как вернулся в дом, как прошёл в кабинет. Когда остался один, обнаружил в холодной ладони смятый комочек. Это была записка, которую Софья сунула мне перед выходом. Покрутил бумажку и с размаху закинул на стол. Устало провалился в дядюшкино кресло. Вот и поздоровался…

Нет, Софья! Ты не могла так пошутить! Слишком больно. В глазах неподдельная горесть и слёзы. Не игра. Правда. У меня взрослая дочь - плод первой позорной близости. И она старшая сестра моей Машеньки.

Сознание забурлило. В отчаянии я схватился за голову, до боли сжал виски. Что делать!? Что? Сполз на пол, обратился к святым образам: научи, Отец! Дома жёнушка, Лизонька моя в ожидании. С ней наша Машуня. Тебе известно, Господи, я люблю, скучаю! Здесь, в Москве, из далёкой юности возникла женщина. Что греха таить, некогда любимая и, как оказалось, мать моего первого ребёнка. По Твоей воле открылось, Господи. В жизни не видел старшую дочку, не ведаю, каким именем нарекли. Душа мечется, рвётся. Не могу, узнавши, отречься от горестной кровинки! На всё воля Твоя. Девочка не виновата. Я не смог стать мужем её матери, не стал отцом для неё. Девочка не виновата. Безответственный скопец виноват во всём. Я виноват. Расплата настигла. Принимаю, Господи! Всё принимаю. Молю, вразуми, как поступить. Пойду к Софье – оскорблю Лизу. Уж оскорбил доверие, оскорбил любовь, дар Божий оскорбил, ранее не рассказал о первой страсти. У любого здорового мужика связей не счесть. Глупо каяться. Но та первая была особой. Я чувствовал. И чувствовал неспроста. Ранее не повинился перед своей половинкой, а по прошествии стольких лет, стыдно посыпать голову пеплом…

Время замедлило ход. Ноги затекли от стояния на коленях. Я едва поднялся. На дворе стемнело. Походил по кабинету, размял суставы и взялся за перо.

Лизонька, если ты читаешь мой бред, то теперь знаешь всё. В дневнике вся моя подноготная. И нет тайн от тебя, родная. Теперь нет. Прости! За молчание прости. За позднее, вынужденное признание прости. За то прости, что не посмел, глядя в твои чистые глаза, рассказать, повиниться. Прости, что доверился перу и бумаге.

И ещё, умоляю, прости, что завтра решил пойти к Софье. Я должен. Должен увидеть дочь. И если она нуждается в чём-либо, я должен поддержать девочку. Человек, вырастивший мою дочь, почил с миром. Я должен взять на себя его заботы. Не могу иначе. Прости, любимая!

[i]В своих воспоминаниях В.И. Анненкова (1813-1902), урождённая Бухарина, пишет, что Елизавета Алексеевна «…испытала несчастье потерять всех своих детей одного за другим». Для Е.А. Арсеньевой поводом к составлению завещания в 1807 году стала утраченная беременность, о которой она упоминает достаточно определённо

Глава 5.2 Воспоминания…Супружеские тайны

16 декабря 1806 год. Москва.

Поздний вечер.

Нынче спал, не раздеваясь, на диване в кабинете покойного дяди. Когда сморило, кто укрыл – не ведаю. Могу предположить: Максим позаботился.

Проснулся в поту.

Сквозь белёсые окна сочилось студёное утро и колыхало печное тепло.

Отбросил покрывало. Что-то снилось, но в голове совершенная пустота. Память чиста, как белый лист. Ни видения, ни его смысла. Тоскливо. Шёпотом позвал жёнушку. Усладился милым названием. И в звучании колокольчика услышал её имя…

Явился камердинер. Доложил, что подтопил баню. Верный Максим знает мои привычки.

Мылся недолго. Чтоб взбодриться, окатил себя тёплой, затем прохладной водой. Вдруг проявилось странное ощущение, будто я готовлюсь предстать перед судом в качестве обвиняемого.

Что ж, терпеливо выслушаю претензии. Каяться, оправдываться, не намерен. Произнесу достойное слово, какое перед вынесением окончательного приговора даётся всякому. Решено бесповоротно: принимаю ответственность за судьбу дочери. Однако, прыгать на лапках перед Софьей намерений не имею, потому морально готов к непростому разговору. С тем и еду.

Судя по адресу, до места, где остановилась княгиня, пешком минут десять, но я велел заложить генеральский возок. За кучера - Максим. Незримыми птицами витали надо мной мысли о Лизоньке. Чудилось, лёгкое движение крыл приятно холодит щёки. Смеживши ресницы, я представил жёнушку. Господи! Тоскую по лучистому взгляду, по родному голосу. Услышать бы, как зовёт по имени, обнять, на миг окунуться в пшеничные кудри… Неприкрытое своекорыстие! Еду к бывшей любовнице, на встречу с внебрачной дочерью и уповаю на поддержку любимой жены. Запредельная наглость!

Камердинер прервал уничижающие размышления.

- Прибыли. В точности, куда приказывали.

Я открыл глаза, оглядел знакомое парадное крыльцо. Постепенно дошло: покойный отец брал в наём этот дом. Здесь мы отпраздновали свадьбу. Более десятка лет прошло с теплого июньского дня, когда после венчания я привёз сюда Лизоньку. На этих ступенях нас встречали родители. В большой зале мы кружились в вальсе. За теми окнами, в спальне на втором этаже, провели упоительную ночь. Дом, милый дом! Совпадение не случайно, добрые стены непременно помогут. Перекрестившись, я вошёл в настежь распахнутые двери.

Софья Ивановна приняла меня в малой гостиной. С первой минуты стало ясно: она не оставила надежд поиграть в «оживление юношеских чувств». Я вежливо остановил её и объявил цель визита. Княгиня отреагировала весьма бурно. Видимо, её нервы пришли в совершенное расстройство. Отбросив светские условности, она метнулась в сторону кофейного столика. Тяжело оперлась о лаковую столешницу и, как мне показалось, поскребла ноготками. Наконец, вскинула голову, развернулась и с глухой обречённостью произнесла:

- Так ты явился лишь из-за девчонки!? Не будь её - не пришёл бы. На меня ж тебе плевать.

Сохраняя невозмутимость, я набрал полную грудь воздуха и ответил:

- Не имею обыкновения плевать, сударыня. Тем более, на женщин. Эта девочка, как вы изволили объявить, приходится мне дочерью. Простите, повторюсь: намерен стать опекуном. Я принимаю отцовские обязанности, – тут мне пришлось умерить возрастающее напряжение голоса и поубавить назидательности. Гордыня, проклятая! Уже тише я продолжил: - Прошу вас, княгиня, сделайте милость, назовите имя дочери и познакомьте нас.

Полагаю, чтоб усмирить эмоции, Софья выдержала паузу. Она присела в кресло, раскрыла веер, отрешённо махнула несколько раз и переспросила:

- Имя? Разве я не назвала имя?! Изволь. После рождения нарекла Аделиной. В честь моей учительницы и сердечной подруги, заменившей рано ушедшую мать. Однако, при крещении передумала. Вспомнила, что ты не приветствовал вычурные французские имена. Окрестила дочку в честь Богородицы и покойной нянюшки. Смутно представляла няню, но со слов Аделины знала, что няня Маша была добрейшей женщиной и обожала меня. Ты свою дочь Марией назвал, вот и я не оригинальничала. Но моей кокетке нравится обращение на французский манер. Мари.

- Что ж, очень мило. Софья, пригласи Мари, прошу, тебя.

- Увы. Она в Париже, фонтанами любуется.

- Жаль. Когда Мария вернётся? Хотелось бы встретиться.

- Боюсь, это будет нескоро. Ах, да! Подожди, Мишель! Имеется портрет. Я покажу,- она спешно, но подчёркнуто величаво, удалилась в соседнюю комнату и через минуту вернулась с небольшой коробочкой: - Взгляни, здесь Мари десять лет. Красавица, не правда ли? Работа прелестная, художник уловил характер нашей девочки. Князь повсюду возил эту миниатюру с собой. Покойный старик был сентиментален.

Из глубин футляра на меня смотрела белокурая, миленькая девочка, издали напоминающая Машуню.

- Чудный ребёнок. Моя младшая дочка теперь в том же возрасте. Девочки похожи.

- Сёстры. При рождении я счастливо обнаружила в Мари твои черты. Позже завидовала её росту и стройности.

- Вам грех сетовать на фигуру, княгиня. Скажите, Мари высокая?

- Пожалуй, всего на пару вершков ниже тебя.

- Прекрасно. Так, когда она возвращается? Непременно приеду в Москву, чтоб познакомиться и предложить опекунство, если ты не против.

Слова мои возымели неожиданный эффект.

Княгиня округлила глаза, вскинула тонко очерченные брови и как-то не по-доброму улыбнулась:

- Поразительно! – она раскинула руки, словно большая птица, затем соединила ладони, поднесла к губам и снова развела в стороны: - Мишель, ты прямодушен, как дитя! Годы тебя не изменили. Ах! – припорхнула ко мне, взяла под руку и приложилась к плечу: - Благородный, сердечный! Из всех мальчиков я выбрала тебя, и душа вновь к тебе стремится.

Откровенные комплименты чужой женщины тяготили. Я вежливо убрал её руку со своего запястья, отстранился:

- Княгиня, мы уже не дети. Поймите, я лишь хотел быть полезным дочери.

- Ты хотел бы… - с нескрываемым раздражением она дёрнула плечиком, резко развернулась, хлестанув шёлковым подолом по моим сапогам, и зашагала по комнате, приговаривая: - Ты хотел бы, ты хотел бы… Благородно. Только она не нуждается. Вообрази, рождённая от тебя, как-никак, единственная дочь князя. Смею напомнить: она княжна! И в скором времени, надеюсь, выйдет замуж за человека нашего круга. Мари станет княгиней. Зачем ей знать кровного отставного поручика? Что ты можешь предложить? Доброе, наивное сердце? Ах, невероятно много…

Широко раскрывши глаза, я наблюдал, как Софья машет руками, слушал безапелляционный приговор и тонул во времени, которое пошло вспять. Дежавю. Богородицк. Церерова роща. Наше последнее свидание…

Слова больно резанули по живому. Показалось, из сердца хлынула кровь и горячо запенилась под рубашкой. Ошеломлённый, я присел на краешек дивана, машинально сунул руку за лацкан сюртука. Действительно, зачем княжне кровный? Кровь, опять кровь… Кровь солёная. Кровь отрезвляет. Полагаю, осознание горькой правды смешались с угрызениями совести. Смятение отразилось на лице, и княгиня это заметила.

Она прекратила вещать, села напротив, тронула меня за локоть:

- Что с тобой, Михаил?

Я вытащил ладонь, зачем-то взглянул на пальцы. Усмехнувшись про себя, облегчённо вздохнул: надо же, крови нет. Стало быть, переживу.

Софья Ивановна повторила вопрос.

Стараясь казаться спокойным, я выдохнул душевную боль:

- Что со мною сделается?! Вы во всём правы, сударыня. Княжне не престижно иметь опекуном отставного поручика.

Княгиня принялась успокаивать:

- Не беспокойся о Мари. Она взрослая. Обеспечена сверх меры. Неделю назад уведомила о получении достойного предложения. Спрашивала разрешения на помолвку. Я ответила согласием. Венчаться собирается весной, в Петербурге. Так что…

- Прошу вас, Софья Ивановна, сделайте милость, не повторяйтесь. Я усвоил, что не нужен княжне. И не стану навязывать отеческое попечение.

- Ну, зачем ты так? Пойми, дорогой, ты мне нужен! Мне…

Всё возвращалось на круги своя. Докучливая идея реанимировать наши отношения не покидала мою визави.

Выделяя каждое слово, я изрёк:

- Простите, мадам! Шёл к вам без каких-либо намерений удовлетворять ваши нужды.

Она не слышала и не унималась:

- Понимаю, ты связан обязательствами, связан семьёй. Это не преграда. Многие в Европе, да и у нас, в России, попечительствуют семьи и счастливы с дамой сердца.

Вгляделся в её глаза. Непостижимо! Она считает, что семья меня связывает. Себя воздвигает на пьедестал дамы моего сердца! Каково?!

Тут показалось, что красавица Софья уж не столь уверена в себе, как когда-то давно в Богородицкой роще. Пригляделся внимательнее: вопреки воле ресницы предательски подрагивали, в тёмных унылых очах поблёскивала мольба о снисхождении. Только слепой не узрел бы, что глаза этой женщины отчаянно ищут сочувствия. Нет сомнений! С виду благополучная, ухоженная, аристократичная дама по жизни очень одинока. В груди моей защемило. Раздражение медленно, но верно отступало перед зарождающимся состраданием.

Софья ещё что-то говорила о жёнах, любовниках и любовницах, но я не слушал её вечных теорий. Я выжидал, когда она позволит ответить, и подбирал слова, дабы не ранить несчастную. Должно быть, риторические нюансы увлекли, я пропустил, как её рука приблизилась к моему лицу, и ноготок дотронулся до щеки. От неожиданного прикосновения вздрогнул, будто укололи. Откачнулся.

- Ах, Мишель! Не дичись. Сию минуту ты чудесно смотрел на меня. Как прежде бывало. Мягкий, открытый взгляд…

- Софья, прости! – ощущая неловкость, я осторожно вернул её руку на подлокотник: - Прошу, не нужно. Я не в состоянии сделать тебя счастливой. Прими неотвратное.

Наступила оглушительная пауза.

Досадуя на малодушие, нерешительность, я морально готовился к женской истерике и твердил себе: пора! Уходи! Уходи, не прощаясь! Всё сказано! Вставай, уходи!

Однако, как говорится, на всё воля Божья. Я не подчинился наставлениям разума, потому что увидел Софью, какой не знал, не видел никогда в жизни и даже вообразить себе не мог. На моих глазах она вдруг сделалась маленькой, жалкой. Куда подевалась гордая княжеская осанка и приподнятый точёный подбородок? Теперь уже не только глаза бедной женщины, её фигура выдавала душевные терзания. Она напомнила мне надломленный, увядающий цветочек.

Полагаю, Софья поняла, что с ней что-то не так. В растерянности прижала пальцы к губам и крепко-крепко зажмурилась. Подумалось: так делают маленькие, когда хотят спрятаться. Эх, Софья, Софья меня в наивности укоряешь, а сама дитя совершенное! Развязку долго ждать не пришлось. Её веки набухли и самовольно расслабились, ресницы задрожали, выпуская на щёки прозрачные горошины.

Всю жизнь я твёрд в убеждении: доводить женщин до слёз, тем паче радоваться женским слезам, по меньшей мере, безнравственно. Как бы то ни было, я не сдержал вздоха облегчения: наконец-то, она поняла, что возврата к прошлому не будет.

По совести, мог бы в ту же минуту откланяться. Наверное, сие было бы разумно. Но я остался. Зачем? Настала моя очередь успокаивать.

- Не плачь, Сонечка.

Она не удивилась давно забытому обращению, достала платок, поднесла к лицу и, не утираясь, шёпотом спросила:

- Ты, действительно, так уж сильно любишь свою Елизавету Алексеевну?

- Со дня нашей встречи Лизонька беспредельно владеет моим сердцем.

- Ты называешь жену Лизонька. С моей стороны было глупо надеяться, глупо пытаться вернуть тебя. Столько лет прошло. Судьба – дама бескомпромиссная. Я знала, что ты женился по любви и уехал в имение под Пензой. Потом до меня дошло известие о появлении на свет вашей дочки…

Слёзные капли продолжали катиться по щекам и падали на дорогой шёлк, являя большие тёмные пятна. Софья игнорировала влагу, лишь изредка поднимала голову, чтоб сглотнуть.

- Всегда знала, что ты верный, преданный. Ежели полюбишь, то на всю жизнь. И ты любил бы меня. Коль скоро я не оттолкнула бы…

Односложное «нет!» стукнуло в висок. Но вслух я этого не сказал. Смалодушничал?! Как, угодно. Я не посмел открыть, что венчание обрекло бы нас на муки. Мы не смогли бы жить в супружестве, не смогли бы растить детей. Повзрослев, я восстал бы против её темперамента. Она не моя женщина. Но правда добила бы Софью.

Уста мои подчинились сердцу и дословно произнесли следующее:

- Не идеализируй, Сонечка. Ты меня не знаешь. Очень скоро я разочаровал бы тебя. И ещё неизвестно, какой трагедией для нашей дочери обернулась бы юношеская привязанность легкомысленных родителей.

- Возможно, ты прав. Князь был прекрасным отцом, он любил Мари. Возился с ней, баловал.

- Князь не знал?

- Я глупа, Мишель! Ах, как я глупа! Столько лет комедию перед мужем играла, - она тряхнула головой и, подавляя всхлипывания, прерывисто вздохнула: - На смертном одре князь открылся, что не мог иметь детей, потому счастливо воспринял рождение Мари. Я от стыда чуть не сгорела. Взмолилась о прощении. Умирая, он произнёс: в любви рождаются прелестные дети, ты любила отца Мари, а я любил тебя…. Не договорил. Умер. Чистая душа, – она перекрестилась и снова всхлипнула. - Знаешь, Мишанечка, мои мечты исполнились-таки. Все до одной. Только мечтала я не о том и прозрела слишком поздно. В молодости безудержно хотелось роскоши, всеобщего обожания, поклонения мужчин, богатства, титула. Оказалось, всё ми-шу-ра!

Взмахнув платочком, она нечаянно забросила его на диван.

Я отыскал, подал ей:

- Соня, прошу тебя, не плачь.

- Пустое, Мишель, – она разгладила платок на коленях. - Позволь душу отвести. Так хорошо я прежде не плакала. Веришь?

- Верю.

- В слезах столько отдохновения, в слезах - благодать. Видишь ли, ранее я не могла позволить сей роскоши. В свете не принято выворачивать душу наизнанку. По правде сказать, не перед кем выворачиваться. Так и жила, запертая в корсете титулованных условностей.

Мы разговаривали долго. Вернее, говорила Софья, я слушал. Постепенно она успокоилась, глаза просветлели, надтреснутый голос вернул приятную певучесть. Я волен был уйти. Должен был уйти. Выждал, когда княгиня завершит очередное высказывание, и поднялся.

- Сожалею, но мне пора. Позвольте откланяться.

Хозяйка спохватилась:

- Боже мой! Чаю не предложила…. У меня великолепные английские сорта и повар француз. Мишель, останься обедать, прошу тебя.

Я прикрылся тётушкой и, не колеблясь, выставил себя идеальным племянником:

- Прости, Софья. Я должен идти. Елена Павловна ожидает. Завтра девять дней. Не могу оставить дядюшкину вдову без внимания. Бога ради, простите, княгиня!

- Что ж! Ты провёл со мной достаточно времени. Выслушал, сердечно пожалел. С меня довольно! - она подала мне руку и усмехнулась. - Прощальный поцелуй выпрашивать не стану.

Ведомый неизвестной силой, наперекор её словам, вопреки своим чувствам, я сгрёб в охапку эту маленькую одинокую женщину и поцеловал.

Она не чаяла, но ответила страстно. Над головой вспорхнули птички с лицом Лизоньки, в ушах зазвучал молящий призыв и тихий вздох: «Мишель!? Возвращайся, Мишель! Возвращайся, жду тебя…»

Сознание просветлело мгновенно. Сделалось легко. Поцелуй стал точкой, сургучовой печатью, завершающей двухдневные отношения с Софьей Ивановной.

Я аккуратно отстранился. Вытянувшись ко мне всем телом, она крепко держалась подрагивающими руками и, заглядывая в глаза, беззвучно просила: «Останься…»

Что это было!? Неужели таким способом я проверял себя? Или кто-то свыше устроил мне такой вот чувственный экзамен? Не всё ли едино?!

Имеет значение лишь то, что моя половинка ждёт меня, и сие ожидание дороже дорогого.

Отрицая, я попятился от чужой женщины. Полагаю, Софья прочла в моих глазах: Лизонька ждёт меня. Я иду к ней! Принимая судьбу, княгиня расправила плечи, кругообразно обвела мраморным подбородком, горделиво улыбнулась и вдруг изящно присела в глубоком реверансе:

- Благодарю.

По-светски элегантно, но невероятно искренне. И реверанс, и слова - от сердца, а улыбка театральная. Я понимал, то маска. Тем не менее, сей поклон тронул до глубины души и невообразимо польстил. На миг почувствовал себя императором. Глупо, конечно, но такими поклонами наши княгини удостаивают исключительно Его Величество Александра I.

Вспомнил офицерскую выправку: пристукнул каблуками, мотнул головой, поблагодарил за оказанную честь и вышел. Тут же укорил себя за финальную петушиную браваду. Право, резковатое движение отдалось минутной ломотой в затылке.

Вот и всё. Я отдал визит бывшей возлюбленной, увидел портрет старшей дочки. Удостоверился, что Мари вполне благополучна и в скором времени обретёт супруга. Так что, опекун ей не нужен.

Выйдя из дома, я полной грудью вдохнул морозный воздух. Моё нутро ощутило безграничную свободу.

Максим был на изготовке, я запрыгнул в возок и привалился к меховой обивке:

- Правь со двора! За угол заедешь, останови, - хотелось пройтись по морозцу, развеяться.

Слуга всё исполнил. Спустя минуту, я медленно шёл по улице, пытаясь собрать растерянные накануне заботы и думы.

С дядюшкиным архивом закончу сегодня же. Поминальный молебен заказан. Обедом занимается тётушка. Завтра, завтра…, завтра девять дней. Прости, Господи, грешен. Восторг по сему поводу неуместен. Но уже послезавтра я поеду домой, к своей жёнушке, к Лизоньке и к Машуне, к нашей кареглазой ласточке! И я не в силах заглушить в себе дивное предвкушение встречи. Как зимнее солнышко не забывает остывшую землю и светит сквозь тяжёлые снеговые облака, так и радость прорывается ясными лучиками меж скорбных воспоминаний о траурных днях, меж гнетущих ощущений вины перед Лизой. Она ждёт. Явно слышал призыв: Мишель, возвращайся! Единственная произносит моё имя так благозвучно, без вычурного акцента. Обожаю, когда моя мадонна кличет меня.

Ускорил шаг и размечтался: так бы и пошёл сейчас вон из Москвы! Прямиком, без дороги, через заснеженные поля и леса, города и деревни, через застывшие реки ноги сами несли бы меня домой, к моим любимым! Эх, добыть бы где-нибудь сапоги-скороходы. Жаль, увидеть моих девочек смогу лишь через неделю, не раньше. Длинны российские вёрсты…

Максим поджидал у ворот дядюшкиного особняка.

- Михайло Васильевич, прикажете распрягать, иль куда поедем?

В голову пришла замечательная идея:

- Поедем-ка на Кузнецкий, закупать подарки. До Рождества меньше десяти дней. Кстати, ты не голодный? Пообедаем, после отправимся.

Слуга сдвинул шапку набекрень и махнул рукой:

- Едем, коль вы пожелали. На Кузнецком кондитерская есть, там сладкие маковки куплю, ежели позволите. Э-эх, люблю те маковки с мальства. Отец, покойный, баловал, когда в Москву наезжали.

Порешили закусить маковками.

Декабрьские денёчки коротки. Вернулись мы синим вечером. Утомились немного, но съездили не зря. Возок наполнился коробками, коробочками, большими и малыми свёртками.

Я перечёл в уме кого надобно одарить. Кажется, никого не забыл: ни сестёр Марию с Варюшкой, ни родных, ни соседей, ни Машину няню, ни учителей, ни семью управляющего. Любезному Францу приобрёл оригинальную трубку; набрал сладостей, чтоб в Великий праздник побаловать деревенских ребятишек. Среди затейливых вещиц с особым удовольствием отобрал разнообразные гостинцы для моих дорогих, для Лизоньки и Машеньки. Что я только не накупил! Всё секреты, рождественские да новогодние сюрпризы. Каждому подарочку своё время.

Настроение было чудесное, что расходилось с траурными обстоятельствами. У парадного крыльца я сознательно напустил на себя озабоченность, велел Максиму занести покупки чёрным ходом.

Поздний обед с тётушкой сошёл за ранний ужин. Как бы между прочим Елена Павловна поинтересовалась ценами на Кузнецком мосту. Что делать, пришлось докладывать о ценах и покупках.

Глядя на тётушку, припомнил слова покойного Дмитрия Васильевича: «Не колеблясь, без страха пошёл бы в разведку со своей Еленой. Моя Елена всё видит, всё слышит, за всеми замечает, везде успевает. Не болтлива и не ханжа. А на коне любому гусару форы даст…»

Прав был дядюшка. Тётушка – золотой человек, сердечный, без великосветской напыщенности, без наигранной сентиментальности. Подлинно боевая генеральша, в огонь и в воду за мужем. Теперь с достоинством приняла скорбное звание вдовы.

Подумалось, как тяжко начался нынешний день и как хорошо закончился. Слава Богу!

17 декабря 1806 год. Москва.

Раннее утро.

Проснулся от какого-то толчка, будто кто меня в спину ударил. За окном – темень. В доме – тишина. Я затеплил свечу. Не глядя на часы, определил: шесть утра. И ошибся всего ничего – на пять минут. Согнул ноги в коленях, натянул одеяло до подбородка, заложил руки за голову и впялился в потолок.

Вне дома, без Лизоньки, сплю плохо, снов не помню, просыпаюсь внезапно и почти всегда в элегическом настроении. Нынче день исключительный. Несмотря на предстоящие поминки, пробуждение наполнило душу тихим ликованием: завтра еду домой!

Прости, дядюшка, за весёлость на девятый день твоей кончины. И Царствие тебе Небесное.

Мгновений несколько я лежал в утреннем безмолвии. И вот, за стеной послышались шаги. Спешные, мягкие. Что-то скрипнуло. Ещё шаги. Шушуканье, смешок. В коридоре началось движение. Полагаю, засуетились слуги. Кто-то открыл чугунную затворку. Далее - скрежетание, знакомое с детства, - железный совок выгребает золу из печи.

Металлический скрежет многих повергает в раздражение. К примеру, брата моего, Дмитрия. Будучи мальчишкой, он затыкал уши и корчил потешные рожицы при одном намёке на золу. Дескать, ему невыносим плебейский ритуал. Для меня печные звуки испокон навевали любопытство.

Теперь лежу. В дрожащем отсвете разглядываю потолочную лепнину и представляю, как истопник очистил колосники, загрузил в печь берёзовые полешки, разложил тонкую шуршащую бересту, проверил вьюшку. Трубный звук тяги приветственным гудением принял в лоно печи живой дар Прометея. Хорошо!

Берёзовые дрова горят жарко. Всё дурное, угарное улетучивается по дымоходу, вылетает из трубы на простор и уносится ветрами прочь от людского жилья. Древесное тепло да лёгкий дух остаются в доме, ласкают нас морозной зимой, радуют сырыми вёснами и нудными осенними днями.

Люблю смотреть на живой огонь! Бывало, дождусь, когда дрова разгорятся, присяду на корточки поодаль от печи, уткнусь бородкой в коленки, сцеплю руки и, прищурившись, заглядываю в маленькие дырочки, проверченные в чугунных дверках. В детстве размышлял: те дырочки специально для любования огнём. Оказалось, для лучшей тяги.

Кто же разъяснил мне про тягу? Дядька гувернёр? Нет. Кто-то раньше дядьки. Старенькая нянька. Царство ей Небесное! Голубушка оберегала, ухаживала, она и поведала об устройстве разнообразных печей. Помнится, говорила, что огонь требует почтения и особой аккуратности. При легкомысленном обращении огонь может быть недобрым, даже злым. Огонь способен не только обогреть, но и больно ранить. Может нести людям беду. Смысл рассуждений простой необразованной женщины и ныне удивляет мудростью: «Знай, Мишутка, Богом всё устроено. На белом свете нет ничего, чтоб токмо хорошее да полезное. Во всём две стороны имеется. Польза и вред неразлучны. Тьма и свет, добро и зло. И в душах людских так-то…»

Кажется, тогда мне исполнилось четыре или пять, уж не помню. Я быстро переварил сказанное и обескуражил старушку вопросом:

- Няня, неужели зло сидит и в матушке, и в тебе?

Она улыбнулась, обняла, ласково приложилась ко лбу тёплыми губами и ответила:

- А как же?! Ни матушка твоя, ни я волю злу не даём. По-доброму жить стараемся. По любви, по прощению. Трудно бывает со злом совладать. Бог помогает, жило бы хотение.

Должно быть, тогда впервые в жизни я задумался о себе. Озабоченно ощупал голову, туловище, ноги до коленок и спросил:

- Зло внутри меня схоронилось?

- Нет, Мишутка. В ребятишках зла нет. Разве баловство да мелкая пакостность. И то у самых, самых неслухов. Потому наказывают непослушных, чтоб, не приведи Господь, гуртом с дитятею пакостность в большое зло не выросло.

Всплыло затейливое нянюшкино словцо: гуртом…

В тишину спальни закрался скрип и веер света. Из-за приоткрытой двери появилась голова Максима.

- Не крадись, заходи смелее…

Так начался день.

После приятного омовения в баньке я вернулся к себе в комнату, где ещё прибирался мой камердинер. Не мешкая, он вручил мне маленький свёрток и пояснил:

- Тут для вас посылочка.

Никаких подношений я не ожидал. Поинтересовался:

- От кого срочная бандероль? Кто доставил?

- Свёрток принесла бабёночка. Бойкая такая, аккуратненькая. Меня вытребовала, просила лично вам в руки отдать. Объявила, мол, вы знаете. Аки его? Тьфу, ты! Простите, барин. Того самого… Отправителя!

Я усмехнулся:

- Не назвала от кого, но упредила, что отправитель известен!?

- Ну-у.

- Интересно. Ещё что-нибудь сказала?

- Ещё сказывала, ежели вы принять откажитесь, чтоб я враз возвернул обратно. Важность в свёртке большая. Целковый навязывала от того самого, ну-у, отправителя. Я отказался. От чужих господ получать не приучены. А посылку взял. Вот, извольте. Уж не гневайтесь, Михайло Васильевич, больно старательно уговаривала. Складная бабёночка. Один изъян: бледна да худа.

- Бледненькая, говоришь. Больная что ли?

- Отчего больная!? Бойкая, шустренькая. Лицом бледна, знать в дому хлопочет. На вольный воздух ходит редко.

В голове мелькнула догадка об отправителе…

Под слоем дорогой бумаги я нашёл знакомую коробочку, где хранился миниатюрный портрет белокурой девочки. Аккуратненькая бабёночка, как описал её камердинер, не слукавила. Личность отправителя была доподлинно известна.

Я убрал коробочку в дорожный сундучок и обратился к Максиму:

- Где бабёночка поджидает?

- На хозяйственном дворе, возле людской осталась.

- Пойди, скажи: я благодарен.

Максим облегчённо вздохнул:

- Побегу, а то на морозе ждёт сердешная.

- Постой, – я достал серебряный рубль и подал. - Тебе за верную службу.

Он смутился:

- Вроде не праздник нынче…

- Бери! Честь мою поддержал, не принял взятку от чужого.

Максим поклонился и вышел с довольным видом.

Банальное любопытство обуревало. Помешкал немного, запахнул халат и неслышно проследовал в комнату, окна которой выходят во внутренний дворик. Отдёрнул штору, взглянул на улицу. В синеве морозного утра рисовалась знакомая фигурка невысокой женщины. Кутая руки в рукава, отороченные светлым мехом, она прохаживалась по дорожке до ворот и обратно. Ничто в движениях не выдавало дворянского происхождения. Лицо почти не различалось. Одежду удалось рассмотреть в деталях: кремовый овчинный полушубок обхватывал талию; широкая тёмная юбка с яркой тесьмой по низу подола; на ногах - белые валенки; на голове - расписная шаль с длинными кистями.

Право слово, простолюдинка! Софья по-прежнему балуется переодеванием.

Меж тем, из людской вышел мой камердинер. Она подскочила, выслушала. Поклонилась по-крестьянски в пояс и побежала к калитке. Талантливо! Немудрено, что Максим не разглядел княгиню, воспринял, как чью-то служанку. Только бледность подметил и тому нашёл объяснение. Мой внимательный прислужник даже не заподозрил! Что ж, Софья хорошая артистка.

Воротившись в свою комнату, я извлёк коробочку с портретом и обнаружил под крышечкой маленькую записку без обращения и подписи.

«Прости, возмутила спокойствие. Будь счастлив. Храни тебя, Господь!»

Принесла спозаранку, тайком. Никому не доверила дочкин портрет. Я по достоинству оценил княжеский жест. От души пожелал Софье и Мари того же благополучия, а коробочку спрятал на дно сундучка…»

Глава 6.1 Воспоминания…Исповедь

Руки онемели от напряжения и уронили дневник на колени.

Открывшееся представилось расплавленным свинцом, каким незримый палач до краёв заполнил сознание. Голова отяжелела и произвольно откинулась. Елизавете Алексеевне стало тошно. Душевный надрыв перешёл в физическое ощущение беспредельной пытки. В ушах что-то гудело. Шея, плечи, руки, ноги – всё изнемогало. Она с трудом дотянулась до застывшего лица, бесчувственной ладонью прикрыла глаза и долго сидела без движения.

Наконец, с усилием оперлась о подлокотники, обвела комнату отсутствующим взглядом и встала. По ватным ногам побежали живые колючки. Дневник соскользнул с колен. Угол кожаной обложки глухо стукнул об пол.

- Ах! – вздрогнув, Лиза вышла из растерянного забытья.

Не чувствуя опоясавшей боли, резко наклонилась, подняла тетрадь, выпрямилась. Осмотрела и бережно огладила искусный переплёт. Внезапно что-то оборвалось в ней. В глазах потемнело. Мысли вновь перемешались, к горлу подкатила жгучая ледышка.

Вне себя Елизавета перекладывала увесистую тетрадь с руки на руку. Она изо всех сил хлопала по тесненной коже, будто старалась выбить что-то неугодное, чужое, обидное. При всяком новом ударе из груди вырывался тихий стон. Протяжный, жалобный звук рождался от душевной боли, от безысходности: всё свершилось, и поправить ничего нельзя.

Почудилось: в руках панцирь, хранивший не бумажные листы, а раскалённые письмена, от коих вот-вот полыхнёт. Лиза в ужасе отбросила тетрадь. Чайный столик пошатнулся. Она попятилась, крестясь.

- Что это, Господи!? С ума схожу…

Отпрянула в красный угол, всем телом рухнула на пол. Отбила колени, ладони, но боль не ощутила. Бедняжка распростёрла горячие руки к иконам и, обливаясь слезами, самозабвенно зашептала молитву.

Бог в помощь всякому страждущему. Долгая искренняя мольба развеяла страшное видение. И пусть отчаяние не ушло совершенно, однако перестало мучить. Слёзы притушили огонь обиды и ревности. Разум медленно освобождался от горячки.

Елизавета Алексеевна взглянула на стол, где лежал дневник, и, поклонившись святым образам, поднялась с колен. Она взяла прохладную тетрадь, прижала к груди как ребёнка и побрела по комнате. Ноги подкашивались, ныли. Не выпуская из рук заветное, легла на постель, съёжилась, натянула на себя край покрывала.

- Как ты мог, Мишель, как ты мог…

Повторив вопрос, наверное, тысячу раз, Лиза провалилась в глубокий сон.

Грезилось прожитое.

Беременность была такой желанной и на удивление лёгкой. Она лелеяла в себе дитя, не объявляла мужу, пока он сам не заметил. В то утро невероятный восторг снизошёл на Михаила.

Ласкающий взгляд, любимый голос – всё райское блаженство.

Известие о болезни дяди омрачило светлое настроение. Тогда Лизе подумалось: дурное предзнаменование. Отгоняя навязчивые мысли, она поддержала крайне расстроенного Михаила и согласилась на осмотр доктора Загорского, чья опека беспричинно и как-то вдруг стала в тягость. Этой странности не было объяснений, они не нашлись и теперь, в её сне.

Михаил Васильевич уехал. Спустя несколько дней Елизавета с радостью встретила Марию и Варвару Арсеньевых.

В компании смешливых золовок время полетело незаметно. Они по-девичьи сдружились, много гуляли, весело беседовали за рукоделием, слушали, как Маша играет на фортепиано. Не раз хозяюшки стряпали постное печенье да потчевали той вкуснятиной Франца Ивановича, который заезжал в Яковлево через каждые два дня.

Лизавета не сватала, она просто надеялась и особо радела за Вареньку. Но не случилось. Никто из сестёр Арсеньевых так и не приглянулся доктору.

За день до Рождества из Москвы вернулся долгожданный Мишель. Дом наполнился радостью.

Милое сердцу таяло.

Елизавета Алексеевна тяжело вздохнула, перевернулась на спину, вытянулась и, прижимая к себе дневник, тихо произнесла:

- Я так ждала тебя. Я так ждала, а ты…

На сей раз из забытья её вывел виноватый лепет горничной.

- Барыня, барыня, простите. Туточки я. Давненько подле вас сиживаю…

Лиза открыла глаза и удивлённо спросила:

- Кто здесь?

Приставленная к Елизавете девушка приняла тихий упрёк на себя. Она подошла ближе и поклонилась.

- Олька туточки. Олька.

Щурясь от жёлтого язычка свечи, Лиза привстала:

- Оля!? Который час?

- Уж двенадцатый. К полуночи тикает. Изволили раненько уснуть. Барыня Наталья Алексеевна к вам сколь раз заглядывали. Беспокоились. Вы к ужину не вышли. С девятого часу, караулю. Барыня велела подать вам отвару травного и ещё, чего вам откушать пожелается. Будить вас строго не велела. Вот сиживаю. Вы уж не гневайтесь, Елизавета Алексеевна.

- За что гневаться? – Лиза протянула служанке кожаную тетрадь. – Аккуратно положи на столик и подай мне отвар. Очень пить хочется.

- Можа, чаю с мёдом подать, иль молока топлёного? Можа чего другого желаете?

- Более ничего. Отвар подай, помоги раздеться и ступай. Поздно уже.

Мудрое утро следующего дня не принесло полного облегчения.

Все годы Елизавета Алексеевна тихо страдала из-за потери детей. И вот вернулось. Досада, ревность обнажили незаживающую рану, осознание женской ущербности усилило боль, словно живое засыпало солью. Откровения мужа, известие о внебрачной дочери отошли на второй план. Её малютки погибли, так и не родившись. Она не дала мужу наследника. Сие набатом било в висок, тяжким грузом давило на сердце. Смятение не оставляло горестную вдову. Всё обстояло безрадостным. Видеть никого не хотелось. Елизавета заставила себя улыбнуться дочери. Благословила Машу, но к завтраку не вышла. Из того, что ей подали, выпила отвар шиповника.

Наталья Алексеевна ужаснулась, когда вошла в комнату сестры. Однако, поздоровалась спокойно, будто не приметила в облике Лизы ничего необычного.

К тому времени причёсанная, одетая Елизавета сидела в кресле. В ответ на приветствие она не проронила ни слова, лишь качнула головой. Остекленевшие веки и припухшее лицо красноречиво свидетельствовали: пролито море слёз, душа измучена.

Догадываясь, где скрыта причина терзаний, Наталья бросила ненавистный взгляд на кожаную тетрадь, лежащую на столике. Проглотив слёзы жалости, она подошла к сестре, огладила её плечо:

- Лизонька, ты ничего не ела со вчерашнего обеда. Покушай, родная.

Дрогнув, ресницы открыли затуманенный взор. Елизавета вздохнула.

- Позже. Сейчас не хочется.

Наташа обрадовалась, услышав слабый отзыв.

- Можно посидеть с тобой?

- Нет. Не сейчас.

Елизавета Алексеевна уловила добрый посыл души: «Надобно рассказать Наташе, надобно…». Но не было полной уверенности: «Зачем Наташе мои химеры? У неё всё хорошо. У неё три сына!»

Она воспротивилась себе и вслух произнесла:

- Побуду одна. Не обессудь. Позову позже.

Тактично отступив, Наталья Алексеевна сжала руки на груди и, как бывало уж не раз, заверила:

- Тотчас приду, только позови. Зови, сестрёнка, в любое время. Слышишь, Лиза, хоть ночью зови.

Качнув головой, Елизавета приподняла кисть, шевельнула пальцами, выражая тем жестом благодарность и согласие.

Видя полнейшую отрешённость, Наталья воздержалась от расспросов и уговоров. Она определила своему терпению крайний срок: до обеда. Долее ждать немыслимо. К полудню она непременно должна накормить Лизу и придумать повод, чтоб разговорить её.

Радетельная сестрица удалилась. Елизавета Алексеевна повелела себе вновь открыть дневник покойного мужа. Но рука самопроизвольно повисла в дюйме от кожаного переплёта. Боязнь ушла лишь после молитвенного обращения к Богородице.

На сей раз, она читала недолго. Пролистнув пару страниц, обнаружила почти чистую с единственной неровной строкой:

«11 января 1807 год. Лиза, Лизонька. Слава Богу, жива. Мой сын…»

Далее через всю страницу росчерк сорвавшегося пера.

От вида косой чёрной линии по спине пробежали ледяные мурашки. Стало холодно. Трясущимися руками Елизавета вернула тетрадь на стол, крепко-накрепко обхватила себя, сжалась в комок, подалась вперёд, назад и тихо застонала.

Густые туманы печальных воспоминаний вновь заволокли голову. Ресницы непроизвольно сомкнулись, из уст выдавился тяжёлый вздох сожаления:

- Ох, Мишенька-а…

Одному Богу известно, как она пересилила, перевернула страницу и продолжила чтение.

«12 января 1807 год.

Лиза слаба.

Дом, будто замер. Франц не отходит от моей голубушки. Сестёр не видно. Они с Машуней. Это хорошо. Я мыкаюсь по дому между спальней и комнатой дочери. Часы тянутся загустелым мёдом, собранным с горькой полыни.

Что написал? Какой с полыни мёд!? Бред. Бред совершенный.

Разве что пчёлы сумасшедшими сделаются и на полынь полетят. Был бы я пчелой, собирал бы пыльцу с полыни, других цветов не надобно…»

Проникаясь страданиями мужа, она возопила:

- Господи! Ми-ишенька-а, как же мы всё выдержали?! Го-осподи-и…

Отчаянное голошение услышал верный порученец, дежуривший возле комнаты барыни. Осмелился, заглянул без разрешения. Елизавета Алексеевна уже молитвенно шептала, стоя под образами. Не дыша, Максим притворил дверь и помчался к хозяйке дома.

Наталья выслушала доклад с нарастающей озабоченностью. Глянув на стрелки часов, стремящихся к полудню, она сочла возможным оставить детей с няней, сама же поспешила к Елизавете. Вошла. Молча опустилась на колени рядом с сестрой и кротко поддержала молитву.

Присутствие родного человека благотворно подействовало на вдову. Через минуту Лиза приклонила голову к сестринскому плечу.

- Мне надобно рассказать тебе…

Эта надобность обрадовала Наташу. Она помогла подняться, заботливо усадила Елизавету в кресло, сама расположилась, напротив.

- Говори, Лизонька. Станет легче. Поверь, дорогая.

- Пожалуй, - Лиза взяла сестру за руку. Сглотнула подступившую горечь и тихо сказала: - В конце шестого года я ожидала дитя. Счастье было недолгим. Мы с Михаилом так и не успели донести до вас ту чудесную весть.

- Во второй раз. Как же ты пережила?! – потрясённая, она сползла с кресла. Обхватила Лизу, уткнулась в подол и зарыдала: - Бедная ты моя! Бедная, Лизочка! Горе-то, какое…

Елизавета надеялась, что Наташа выслушает, посочувствует. Однако, отзыв явил сердечность, превысившую ожидаемое. Слёзная печаль растрогала. Благотворное сопереживание отвлекло. Во вдовую головушку возвратилась рассудительность.

- Наточка, подымись, подымись! Горе прошлое, пережитое, чего уж…

Не вставая с колен, Наташа подняла заплаканное лицо, громко шмыгнула носом:

- Помню, мы ожидали вас на Крещение, вы не приехали. В феврале ты писала, будто простужена. То была не простуда?

Лиза согласно опустила глаза и вздохнула.

- Ты все мои письма помнишь. Присядь, сестричка. Хочется рассказать, - на сей раз, она помогла Наталье подняться. Собравшись с мыслями, начала повествование: - В том январе ничто не предвещало беды. До и после Нового года я чувствовала себя очень хорошо. У нас золовки гостили. К Богоявлению Варвара с Марьей засобирались домой. Промеж себя мы с Мишей договорились навестить вас. Мне непременно хотелось твоего малыша, новорожденного племянника Павлушу увидеть да своей радостью поделиться. В письмах всего не расскажешь. Но, видно, не судьба, - она закрылась платочком и всхлипнула.

- На всё воля Божья. Прошу тебя, Лиза, не молчи!

Глубоко вздохнув, Елизавета Алексеевна отняла платок от лица.

- Накануне отъезда золовок сделалось плохо. Мнилось, пришёл мой смертный час. Полагаю, Михаил отослал камердинера за доктором, сам остался подле меня. Помню его голос и, кажется, голос сестры Варвары. Она пыталась увести Михаила. Далее темень. Голоса, голоса. Множество зажжённых свечей. Свечи, как звёзды в кромешной тьме, - она запрокинула голову и прикрыла ресницы. - Чувствовала дыхание и сильную руку, что сжимала мою. Мишель не отпускал. Убеждал: крепись, родная, доктор поможет. Франц Иванович примчался на рассвете, но не спас. Детка раньше времени покинула лоно. И минуты не прожила на этом свете. Мне было лихо, Наточка. Ой, лихо! Душа на части разрывалась, видеть никого не хотелось…

Сёстры обнялись и тихо заплакали.

Сердечное единение приумножает душевные силы. Отчаяние постепенно развеивается, боль отступает.

Лиза скрепилась. Благодарно поцеловала Наташу и как в детстве утёрла её лицо платочком:

- Не плачь, дружок.

- Ты тоже не плачь, Лизочка. Укрепи тебя, Господь.

Обе вздохнули, снова обнялись, и продолжительное время сидели, покачиваясь, словно баюкали друг друга.

Не отстраняясь от сестры, Наталья осторожно спросила:

- Михаил Васильевич не упрекал тебя?

Лиза печально улыбнулась и, взглянув в Наташины глаза, ответила:

- Никогда. Ни словом, ни взглядом.

- Конечно, конечно. Прости за глупый вопрос. Михаил не мог. Он был сама доброта.

- Ни доктор, ни муж не поминали об ужасном событии. Лишь теперь, читая записи покойного Михаила, узнала горькие подробности: тогда я потеряла сына.

- Ты не доносила мальчика!?

Женщины вновь крепко обхватили друг друга и оставались в таком положении, пока не ощутили, что руки начали деревенеть.

В тот день Елизавета не прочла более ни строчки из Михайлова дневника. Требовалась пауза для восстановления душевных сил, для переосмысления того, что она узнала о муже и, наконец, для возврата к полному согласию с собой.

Вечер Елизавета Алексеевна провела в кругу семьи. Хотя она была немногословна и мало улыбалась, всех радовало одно её присутствие в столовой и гостиной. Юная Мария Михайловна светилась. После ужина с особым воодушевлением исполнила на фортепиано любимые матушкины пьесы.

Пока все наслаждались музыкой, Алексей Емельянович подсел к младшей дочери и тихонько поинтересовался:

- Такс, Наташа, что у вас случилось? Лиза в заторможенном смятении, ты, напротив, словно пружинка. Глаза у обоих краснущие.

- Не беспокойтесь, папенька. Воспоминаниям предавались. Взгрустнулось.

- Ничего себе взгрустнулось!? Полдня ревели, чуть потоп не устроили.

Наталья улыбнулась отцовской приметливости:

- Мы справились. Совершенно справились.

- Ладненько, коль разобрались с печалями. Лизавету пытать не стану. Не приведи, Господи, сызнова расплачется. Такс, Наталья, уразумей, тебе плакать не след, и сестре довольно слёзы лить. Довольно!

- Уразумела, папенька.

- Такс. Что Лиза?

- Лиза у нас сильная. Не сомневайтесь.

Отец перекрестился. Внимая благозвучной мелодии, сцепил пальцы на слегка округлом животе, опустил тяжёлые веки и мысленно возблагодарил Богородицу за поддержку и охранение дочерей.

Проснувшись утром следующего дня, Елизавета Алексеевна дала себе слово, что без ревностной истерики перечитает те странички дневника, где Михаил Васильевич описал свидание с Софьей. Она решила удостовериться в теперешнем восприятии тех давних событий и, что греха таить, ещё раз убедиться в подлинности чувств супруга.

Такова женская натура. Если возникнет повод хоть на толику разувериться, то после всё очевидное требует доказательств.

Впрочем, с чтением пришлось повременить.

По окончании утренней трапезы Машенька собрала маленьких кузенов на музыкальное занятие. Неугомонный дедушка Алексей, не раздумывая, воплотился в прилежного четвёртого ученика. Мария Михайловна всерьёз занялась разновозрастными непоседами. Удалось заинтересовать мальчиков и при поддержке деда преподать настоящий урок вокала.

Елизавета обожала наблюдать, как дочка играет в кукольный урок музыки, и пропустить живое зрелище никак не могла. К ней присоединилась сестра. Они расположились на диванчике.

Наталья Алексеевна умилённо шепнула:

- Племяшка очень музыкальна. С детьми управляется бесподобно, умница!

Тем временем, дети распелись по всем правилам, и скоренько разучили песенку, какую сочинила Машенька. Всех очаровали стишки, положенные на незатейливую мелодию. Маша с упоением аккомпанировала, а братья, поддерживаемые дедом, исполняли песенку снова и снова.

Лиза не без гордости выслушала очередные комплименты в адрес дочери и, вздохнув, пояснила:

- Решительно все таланты от Михаила Васильевича. Батюшка учил Машуню подбирать рифмы. Они часто играли подобным образом. Нашей девочке очень нравилось, Мишель млел от счастья.

- Лиза, Лиза, о себе умалчиваешь. Скромничаешь, как всегда. Таланты доченьки развились и с твоим участием, твоими стараниями, сестрёнка.

Елизавета улыбнулась:

- Ах, Наточка, разве что одними стараниями. Помню себя в её возрасте, мне с трудом давалась музыка. У Марии же получается без видимых усилий. Она душой читает партитуры, легко разучивает этюды, пьесы. Машуня слышит музыку сердцем. Я отроду далека от столь тонкого восприятия, теперь и вовсе не сажусь за инструмент…

Вдоволь наигравшись, дети разошлись по своим делам: кто заниматься французским, кто решать задачки, младшие вернулись к любимым солдатикам да лошадкам.

Елизавета Алексеевна уединилась с дневником покойного мужа. Она отметила про себя, что немного успокоилась. Без слёз перечла уже знакомые странички и открыла новую.

***

«13 января 1807 год.

Чёрный день. Дурное число.

Поутру к нам явился настоятель с дьячком. Я встретил, как подобает, и с изумлением узнал, что божьих служителей вызвала Лиза.

Жёнушка моя исповедалась. Продиктовала волеизъявление[i].

Франц удостоверил духовное завещание. Я молча выслушал. Пока оформляли документ, вышел из спальни совершенно варёный, точно меня кипятком ошпарили. Как жить? Как спокойно дышать, как ходить по земле, если Лизавета не верит в свои силы, к худшему готовиться, посмертные распоряжения составляет. Разум взбесился, отказываясь принимать происходящее. Господи, укрепи!

Когда попы ушли, я вознамерился поговорить с Лизонькой. Дошёл до спальни и остановился. Не смог переступить порог, побоялся выказать возбуждённое состояние, тем самым расстроить голубушку. Чтоб хоть как-то отвлечься от тягостных дум, направился к дочке. Слава Богу, сёстры задержались у нас. Их присутствие - спасение для Машуни. Девочка занята тётками и не ведает, что у нас творится.

Проходя по коридору, случайно бросил взгляд на зеркало и отшатнулся от собственного отражения. Ужасный вид: мутные глаза выкатились кровяными шарами, лицо сделалось багряным, словно я неделю беспробудно пил горькую, или меня, действительно, обварили крутым кипятком. Хорошо к жене не зашёл. И как можно показаться Машуне с такою рожей? Не приведи Господь, испугается девочка.

Душно. Душно! Вспомнил, что уже несколько дней совсем не выходил на воздух. Побежал в прихожую, выскочил в сад и побрёл мимо дорожки, в целик, по глубокому, рыхлому снегу. Куда? Зачем? Должно быть, от самого себя. Да ещё от ненавистного гербового листа с аккуратно начертанным страшными вердиктом: в знак благодарности дорогому супругу за нежную любовь и преданность. Ах, Лиза, Лиза…

Глаза ослепли от яркого солнца, от снежного сверкания. Ноги вязли до колен, но я упорно продвигался вперёд. Утаптывая, нещадно крушил залежи хрупких снежинок, упивался жалобным хрустом и бесцельно шёл, шёл и шёл. Легкий морозец студил горячую голову, прочищал мозги. Дышалось легче, несмотря на усилие, с каким давался каждый шаг.

Порыв ветра принёс насмешливое стрекотание, следом пролетела взъерошенная сорока. Почудился человечий окрик. Я оглянулся. То был Максим. Он свернул с дорожки и пытался догнать меня. Высоко поднимая ноги, как огромная чёрная цапля, потешно выпрыгивал и медленно приближался. Зачерпнувши полную ладонь мягкого снега, я обтёр лицо и пригляделся: мой слуга прижимал к себе что-то бесформенное. Он прекрасно видел, что я остановился, однако продолжал призывно махать и выкрикивать моё имя. Нехорошее предчувствие камнем сдавило грудь. Шагнувши навстречу, я непроизвольно растопырил руки, сжал кулаки и истошно заорал:

- Что случилось с барыней? Говори, немедля!! Что с ней?

Должно быть, мои вопли, бешеный вид напугали. Мотая головой, камердинер заголосил:

- Нет! Барин, нет! Всё хорошо! И с барыней, и с барышней всё хорошо! Слава Богу, хорошо…

Я выдохнул тревогу. Снова зачерпнул снег и стал жевать. Внимание сосредоточилось на Максимовой ноше. Меж тем, он добрёл до меня. Заботливо набросил шубу и высказал опасение по поводу здоровья.

Мы молча пошли к дому. До сих пор не могу понять, кто помешал нам выйти на расчищенную дорожку, кто повёл напрямик, через сугробы, через заснеженные цветники. Обратный путь казался тяжелее, шуба путалась в ногах.

В кабинете я припал к горячим изразцам, чтоб отогреть закоченевшие руки. Неприятные ощущения вернулись. Вновь кружило голову и пекло в груди. Озноб пробежал по всему телу, в глазах потемнело, резкая боль кольнула под лопатку. Печной жар не спасал. Похоже, меня основательно продуло. Всё некстати. Я позвонил в колокольчик. Максим возник словно из-под земли.

- Звали, Михайло Васильевич?

- Подогрей, братец, красного вина с мёдом. Как всегда, большой бокал.

- Сделаю. Барин, вы бледный, глаза красные. Может, приляжете?

- Здесь лягу. Ступай.

Без памяти что-то скинул с себя, прилёг. Ясное сознание вернулось, когда терпкий аромат вина и мёда ударил в нос. Максим уговаривал, укорял, поил, придерживая за плечи.

- Сейчас полегчает. Привычку взяли выскакивать на мороз без одёжи. Разве ж так можно?

Я жадно отхлебывал густое питьё. Живительное тепло разливалось по членам. Горячий напиток расслаблял взбудораженное сознание и продрогшее тело. Сморило. Последнее, что помню: камердинер накрыл одеялом, после чего, полагаю, я уснул.

Очнулся от прикосновения чьих-то цепких рук. С изумлением открыл глаза и разглядел над собой сосредоточенного Франца. Он расстегнул мою сорочку, наставил стетоскоп.

Отмахнувшись, я приподнялся и прохрипел:

- Что это ты задумал?

Докторские упругие пальцы надавили на мой лоб. Тяжёлая голова мимо воли прижалась к подушке.

- Лежи спокойно. Послушаю тебя. Пульс совсем нехорош.

- Пульс? Недавно выпил бокал вина. Кровь взбодрилась.

- Про то мне ведомо. Камердинер доложил. Лежи. Послушаю, - снова наставил на меня стетоскоп и замер.

Я тихо спросил:

- Как Лиза?

- Вполне удовлетворительно. Помолчи, сделай милость. Дыхание задержи, – он снова прильнул к трубочке. Сморщив длинный нос, скомандовал: - Глубокий вдох!

Что-то бормоча, Франц тщательно обследовал грудь, приподнял меня и долго вслушивался в недра организма со спины, повелевая то дышать, то не дышать. После обратился к лицу, едва не вывернул наизнанку язык и веки. Наконец, принялся допрашивать.

- Грудь жгло?

- Пекло, под лопатку стреляло. Полагаю, продуло.

- Будь добр, отвечай чётко, без предположений. Нынче первый раз такое ощутил?

- В Москве было. Только не так сильно. И ещё раньше случалось. Но всякий раз отпускало.

Созерцая напряжённое подёргивание желваков на шее Франца, я не ожидал ничего хорошего, однако вердикт ошеломил меня.

- У вас сердце расшалилось, сударь.

Не веря ушам, я задал глупейший вопрос:

- Какое сердце?

- Ваше, сударь. То, единственное.

Медленно и печально соображая, я переваривал сказанное. Болезнь сердца для меня ассоциируется с близкой смертью, потому я вздохнул и подвёл черту:

- Значит, конец близок, – вдруг вспомнил о жёнушке, о дочке и содрогнулся. - Франц, не дай Бог, Лиза узнает!

- Успокойся, не пророчествуй. О кончине речь не идёт. Но ежели не прекратишь гробить себя, то непременно оставишь Елизавету Алексеевну ранней вдовой.

- Нет! Что ты?! Я не желаю Лизоньке рано вдовствовать.

- Весьма отрадно. Для скорейшего выздоровления настоятельно рекомендую: покой, диету, особую микстуру, травяные чаи. И, кстати, о табаке забудь, хотя бы на время.

Я чувствовал себя удручённым. Застёгивая сорочку, пытался возразить не доктору, скорее, осознанию невесёлой правды, какую он открыл мне:

- Дружище, Франц, с чего бы сердцу шалить? Мне сорока ещё нет. Подумаешь, под лопаткой заболело! Просквозило, в баньке попарюсь - пройдёт.

- Никаких «может быть»! Уверен на сто процентов. И никаких жарких банек! Париться, как прежде, уж нельзя. Слишком большая нагрузка на сердце. Лёгкие у тебя в порядке, слава Богу, а сердце изрядно надорвано.

- Вот напасть. Ты серьёзно?

- В таком деле шутки неуместны. Я говорил не раз: сдержаннее надо быть, не накручивать себя. Теперь делать нечего, знай болячку и берегись. - он слегка похлопал меня по плечу. - Духом не падать, Мишель! Любовь и жажда жизни выгонит хворь. Любовь у тебя есть, а жить пожелай. С этой минуты страстно пожелай жить!

Я кивнул:

- Постараюсь.

- Сейчас надобно отлежаться, - он накапал в рюмочку какого-то снадобья и протянул мне. - Пей! Будешь слушаться, поживёшь ещё! И не тревожься о супруге. В сотый раз повторяю тебе: Елизавета Алексеевна оправится. Женский организм вынослив, приспособлен к обновлению.

Сглотнув тёмно-коричневую пахучую жидкость, я вернул рюмочку.

- Оправится, говоришь? Лиза священника призвала, завещание сочинила.

Деликатный Франц возмущённо ухмыльнулся. Он прихлопнул свои острые коленки, и принялся громко отчитывать меня, постепенно переходя на твёрдый шёпот:

- Поп ему помешал! Бумажка покою не даёт! Не вводи меня во грех, Михаил! Я ударю. Ей-ей ударю тебя. Изведёшься в конец, тем самым и жену загубишь. О дочери подумай. Лиза - слабая женщина, боль претерпевает душевную, физическую, какая ни одному мужику не снилась. Женщине простительно всё, что хоть как-то облегчает страдания.

- Понимаю.

- Он понимает?! Мало понимать. Надобно скалой быть, ни в коей мере не раскисать. Заполошный, носишься раздетым по саду, довёл себя до сердечного приступа. Свалился бы где-нибудь под яблоней и издох, как собака бездомная. Что бы с женою сталось?! Ты не задумывался? Я упираюсь, тащу Лизу с того света. Нет бы, помогать! Своими психами ты не только мои усилия отправляешь коту под хвост, сам туда норовишь.

Мне захотелось провалиться на месте. Словно нашкодивший мальчишка, я натянул одеяло до подбородка и виновато пролепетал:

- Довольно, устыдил. Признаю. Раскаиваюсь.

Доктор вознёс руки и пафосно возвестил:

- Хвала Небесам! Дошло.

Наверное, моё замешательство вызвало у Франца смешение лекарского гнева и сочувствия. Он на мгновение прикрылся ладонью, вздохнул глубоко и тут же, смягчив тон, определил цель для нас обоих.

- Всё! Всё в шкаф сложили, дверь закрыли и забыли! Твоя задача – поправиться. Моя – поставить тебя на ноги, чтоб весной ты разбил новый цветник на радость жене и дочке.

- Прости, Бога ради, друг мой! И лечи, умоляю. Только Лизе не говори обо мне и сёстрам ничего не говори.

- Сие мог бы не поминать.

- Прости. Как Лизонька? Что она делает?

Он взглянул на часы.

- Уходил – засыпала. Теперь, полагаю, крепко спит. И ты лежи, не вставай. Отвар для тебя сделаю. Кого-нибудь из людей отправлю с рецептом в Пензу, к Питерсону. Моих капель хватит дней на десять, там, Бог даст, и порошки подоспеют.

- Франц, опиши надобность Максиму. Он приведёт тебе надёжного человека.

- Камердинер молодец! Такие слуги на вес золота. Обеспокоился, меня привёл, рассказал, что нашёл тебя в саду в ужасном состоянии. Действовал ни больше, ни меньше ангелом-хранителем. Я бы его отправил с поручением, но за тобой уход нужен. Лучше Максима никто не справится. Он не болтлив, насколько замечаю.

- Скажи прямо, я уж так плох, что нянька-сиделка нужна?

- Не нянька, а верный, нетрепливый человек. Если мы хотим сохранить недуг втайне от Елизаветы Алексеевны, от Марии да от сестёр, никого, кроме Максима, до тебя допускать не след.

- Согласен. Ответь, когда смогу пойти к Лизе?

- Проснётся, сходишь к ней. Поговорите спокойно, без эмоций, на какие-нибудь темы, отвлечённые от событий нынешнего дня. Вместе отужинаете. Потом вернёшься сюда, на диван. Усвоил режим?

- Усвоил.

- Запомни, друг мой: ни слова о завещании!

- Всё приемлю. Научи, что сказать дочке да её тётушкам? Девочка приметливая, вмиг сообразит: я захворал.

- Марье Михайловне и Варваре Васильевне с Марьей Васильевной сам объясню, что ты утомился, что тебе надобно полежать, набраться сил. Сёстры видели твои страдания. Они дамы не глупые, всё поймут верно. Дочка - славный человечек, матушке докладывать не станет.

- Машуне разреши приходить, когда захочет.

- Непременно.

- Читать позволишь?

Франц улыбнулся:

- Для поднятия настроения рекомендую любовные романы и детские сказки. Дочку попроси, она с удовольствием почитает вслух сказки.

Ощущая непривычную слабость, я старательно изобразил крепкое рукопожатие.

- Благодарю тебя.

- Не напрягайся, – он огладил мою руку и возложил поверх одеяла, предупредительно двинул колокольчик, чтоб я смог дотянуться, не поднимаясь: - Отдыхай, думай о хорошем. Загляну часа через два, отвар принесу, - захлопнул докторский сундучок, обитый коричневой кожей, и направился к двери.

У выхода остановился, будто забыл что-то. Неловко, по-птичьи, склонил голову набок, тронул кончик точёного носа.

- Вот ещё. Так уж сложилось, ближе вашей семьи у меня никого нет. Душой прикипел к твоему дому, Михайло. Прости, так уж сложилось.

- Что ты, друг мой! Брат мой…

Франц остановил меня жестом.

- Я к тому, чтоб ты постарался выздороветь, - смущённо улыбнулся и прижал руку к груди, - сделай милость, пожалей одинокого лекаря. Посуди сам, еже ли тебя да Елизаветы Алексеевны не станет, к кому мне, бобылю бездетному, бессемейному, прибиться?!

Проникаясь доброй иронией и страстным желанием подбодрить, я приподнялся, поднёс руку к груди, как доктор:

- Франц, не подведу. Жить буду! Обещаю.

- Смотри, дружище, крепко держи слово!

Кивнул мне и вышел.

Я послушно отлежал на диване более часа. Потом осторожно поднялся. На всякий случай ощупал себя, развёл руки в стороны. Не найдя болезненность в груди и под лопаткой, передислоцировался за стол. Извлёк дневник, записал дату и подробно изложил всё, что произошло со мной за день.»

[i]Завещание Арсеньевой Е. А. 1807 года. (ГАПО, ф.34, оп.1, д. 89)

Глава 6.2 Воспоминания…Исповедь

За чтением Елизавета Алексеевна не могла сдержать слёз. В который раз она поднесла уже совершенно мокрый платок к лицу и всхлипнула:

- Родной мой, чуть до смерти не извёлся. Переживал, сердешный. Господи! Какая же я глупая! Усомнилась да вздумала ревновать. Матерь Божья, стыдно-то как…

Чувства переполняли. Она подхватила дневник и выбежала из комнаты. Ноги понесли к Наталье. Сестре можно поведать сокровенное, открыть недавние заблуждения.

Дежуривший в коридоре порученец тенью проследовал за своей барыней и деликатно сообщил, что полчаса назад Наталья Алексеевна изволила вывести детей на прогулку.

Елизавета запретила Максиму беспокоить сестру и в ожидании её возвращения прошлась по непривычно тихому дому. Взгляд невольно останавливался на личных вещах Наташи: кресло, забытая шаль, на пуфике корзинка с рукоделием, ажурная салфетка на фортепиано, на подоконниках любимые фиалки, книга на консоли, салфетки кружевные, салфетки вышитые, разложенный пасьянс на карточном столике, у входа в детскую – пара солдатиков и деревянная лошадка на колёсиках…

«Зачем лошадка в коридоре? Ах, да! Кто-то из мальчиков перенял Натусину привычку. Маленькой, она вечно усаживала кукол сторожить свою комнату, а мальчики выставили конный дозор. Мысли путаются. Как бывало, путались нитки в неумелых ручках маленькой Натуськи, когда она училась вышивать. Теперь вышивает искусно. Салфетки дивные…»

В отрешённой сосредоточенности Елизавета забрела на половину отца и остановилась у двери, за которой слышался голосок Машеньки. Как оказалось, дочка что-то читала деду, он со вниманием слушал, изредка высказывая суждение. Рушить идеальное общение не хотелось, и Лизавета вышла в прихожую, где к великой радости встретила сестру.

- Наташа, хорошо, что ты вернулась. Только, как же дети?

- Мои шалуны чудесно веселятся без маменьки. Няня да гувернёр наблюдают мальчиков.

Воспалённые глаза Лизы и кожаная тетрадь в её руках явно указывали на то, что их ждёт беседа. Наталья опередила события:

- Я шла к тебе, Лизочка.

- Благодарю. Только мне неловко отрывать тебя от сыночков. Право, неловко…

- Не выдумывай себе неловкость. Мальчики погуляют, мы тем временем побеседуем…

Горничная засуетилась, помогла хозяйке освободиться от верхней одежды. Наталья оправила кружевной ток на высокой причёске, мимоходом коснулась горячей стены, теплыми ладонями согрела раскрасневшиеся от морозца щёки и приобняла Лизу, увлекая её в комнаты:

- Пойдём, сестрёнка. Всякий раз отрадно говорить с тобою.

- Спаси Бог, Наташенька. Мне надобно поделиться…

Наталья усадила Елизавету в кресло у чайного столика, принесённого в спальню для удобства гостьи, сама присела рядом. Михайлов дневник покоилась на коленях вдовы. Её пальцы блуждали по переплёту, выдавая смятение.

Наташа тронула сестру за локоть.

- Не горюй, душа моя. Любовь супружеская навечно с тобою.

- То истина. Но не обо мне речь. Что мои теперешние слёзы!? Водица солёная. Вообрази горе Михаила Васильевича, когда я потеряла долгожданного сына. Ты прошлый раз спрашивала, не попрекал ли он меня. Повторюсь: ни словом не обмолвился, не посетовал о крушении мечты. Однако, чувствовала, он жаждал сына. И Мишель был достоин сына, как ни один мужчина на свете. Я не смогла дать ему это счастье. Не смогла…

- Не кори себя.

- О-о, если б родился сыночек, Мишель был бы жив. Наш мальчик удержал бы, дал бы силы для жизни.

- На всё воля Божья. У вас Машенька растёт. Не девочка – чудо! И собой хороша, и талантлива.

- Не ропщу. Всё приемлю. За всё благодарна. Вчера нашла пустую страничку… - она открыла почти чистый разворот тетради. - Прочти, Наточка, прошу тебя.

- Дневники твоего мужа не для моих глаз.

- Молю, взгляни. Здесь одна лишь строка. В ней всё. Ты поймёшь.

Наталья покорилась.

Михаил Васильевич благодарил Бога за сохранённую жену и поминал неродившегося сына, далее – прочерк.

Из уст чуткой женщины вырвалось:

- Господи…

Елизавета Алексеевна порывисто обняла сестру, уронила голову ей на плечо и, сотрясаясь, громко запричитала:

- Сил душевных недостало, чтоб дописать фразу. Перо дрогнуло, не послушалась. Последующие записи с чистого листа. Вот, вот, смотри! – она судорожно начала листать страницы.

Пытаясь успокоить, Наталья возложила ладони на трепетные вдовьи персты. Горестные женщины бережно, в четыре руки, положили дневник на стол, обнялись и, скрестив головы, заплакали. Сквозь всхлипывания Лизавета нашептала:

- Я баба глупая. Твердокожая. Усугубила мужнины терзания…

- Ты усугубила? Что ж ты сделала? - Наташа чуть отстранилась, попеременно осушая платочком своё лицо и лицо сестры.

- Грешна, разуверилась. Смертушки испугалась. Осознала, что помереть могу в одночасье, потому решила написать завещание. Яковлево на моё имя было оформлено, так Мишель ещё до венчания пожелал. Вот я и продиктовала, чтоб после моей кончины всё отошло в равных долях Михаилу Васильевичу и Машеньке. Отдельно велела вписать слова благодарности мужу, чем окончательно добила его.

- Господи, Лиза, что ты наговариваешь на себя! Можно ли добить благодарностью!?

- На краю жизни хотела оставить память о себе. Не ведала, каково Мишеньке, сколь всего в ту пору навалилось на моего дорогого. Теперь прочла - ужаснулась.

- Михайло Васильевич не перенёс бы твоего ухода.

- Я могла лишиться мужа ещё три года назад. Сердце Мишеля едва выдержало удары судьбы... - Елизавета Алексеевна замерла.

Вправе ли она открыть доверенное супругом? Язык не поворачивался рассказать о встрече Михаила с давней любовью, о его побочной дочери. Она поднялась, молча прошлась по комнате, осмысливая.

От внимательного взгляда Натальи сложно утаить что-либо. Приметив в сестре некое замешательство, она тут же оговорилась:

- Если что-то интимное, не рассказывай, голубушка, не надрывай себя.

Лизавета согласно кивнула и продолжила, обобщая:

- Все наши радости, все беды пришлись на короткий промежуток времени. Не оправившись, я, грешница, о смерти задумалась. В страшном отчаянии Михаил оставил запись о тех днях.

- Вам обоим досталось страдать. Горе невосполнимой утраты иссушает душу. Переживания, что булыжники, тяготят сердце. Всё непросто.

Елизавета Алексеевна вернулась в кресло. Опершись о подлокотники, пальцами сдавила поникшую голову. Зашептала:

- Сдаётся, мы женщины более стойкие к перипетиям. Особо если имеется сила, удерживающая на этом свете, если имеется опора. Меня дочка в жизнь влекла, но более сам Михайло Васильевич. Словами не выразить его беспредельную любовь, поддержку. Если б не Мишель…, Мишель питал любовью, словно водой живою, словно манной небесной, – она вдруг вскинулась вся, порывисто схватила сестру за руку, крепко сжала и затрясла: - Натка! Натка, понимаешь, его-то горемычного поддержать было не-ко-му!

Задумчивое оцепенение, сдавленный шёпот, перемежающиеся с резкими телодвижениями и возгласами на грани крика, беспокоили Наталью Алексеевну. Жалея, она приобняла Лизу:

- Понимаю, милая, понимаю…

Вдова собралась с мыслями и продолжила:

- В ту пору мне самой до себя. Наш добрый Франц Иванович всё внимание, опять-таки, на меня устремил. Машенька была напугана. Да и слишком мала, чтоб осознанно сочувствовать папеньке. Полагаю, Михаил надорвал сердце и захворал. От меня сокрыл болезнь. Я теперь лишь узнала.

- Михайло Васильевич берёг тебя. И ты, Лизочка, побереги себя, чтоб его заботы не напрасно вершились. Крепись, родная…

Уговаривала Наташа, а Елизавете слышался голос Михаила: «Крепись, родная…»

Вдовушка подняла голову, расправила опущенные плечи, глубоко вздохнула, и будто бы воспряла.

- Хранит Ангел мой, Богом дарованный. И я всё вынесу. Справлюсь с горем. Перетерплю всё, что судьбою начертано. Лишь бы быть достойной воссоединиться с Михаилом, когда срок придёт, – она снова вздохнула и светло улыбнулась. - Дочку взрастить обязана.

- Ах, как хорошо ты сказала, Лизочка, как хорошо!

- Благодарю, что выслушала, – Лиза троекратно расцеловала Наташу, - обо мне не волнуйся. Читаю дневники мужа и, право слово, получаю приятного больше, чем тревожного.

- Вот и славно.

- Наташенька, Христа ради, прости, что возбуждаю тебя своими переживаниями. Прости…

Остаток дня Елизавета Алексеевна провела в созерцании происходящего. Более слушала, говорила реже. Одновременно она была с семьёй и вся в себе. При внешней отрешённости её взгляд просветлел, ожил. В серо-синей глубине вновь заблестели небесные искорки. Алексей Емельянович заметил перемены и вздохнул с облегчением.

Должно быть, после душевной бури всё существо вдовы погрузилось в тихое отдохновение. Освободившись от тяжкого груза ревности и сомнений, она испытывала страстное желание поговорить с Михаилом и ожидала ночи, когда в доме угомонятся. И не то, чтоб Елизавета Алексеевна опасалась забыться да разоткровенничаться вслух, она вовсе не полагала, что её подслушают, она просто не хотела, чтоб её отвлекали. Слишком многое потребно открыть Михаилу, и в ещё большем надобно признаться себе. При жизни её дорогой Мишель не желал тайн меж ними, если недомолвки возникали - мучился. Теперь она должна выполнить его желание, устранить всё недосказанное.

Елизавета осталась одна. Какое-то время она лежала в постели, слушала, как тишина поглощает осторожные шаги горничной. Наконец, разрешила себе подняться. Накинула на плечи мягкую кашемировую шаль, взяла Михайлов дневник, разгладила обложку и заговорила, как с живым:

- Мишель, родной, я не обманывалась пустыми надеждами, что первая и единственная у тебя, - обнявши дневник, она присела в кресло и уже мысленно продолжила: - Наверняка знала, у тебя были женщины. Предполагала, что ты страстно любил. Где-то в глубине хранила догадки, но не вытаскивала на поверхность, не позволяла себе даже думать над этим. Впрочем, всё так неважно! Мы встретились. Полюбили. Прошлое отлетело от нас при венчании. А память сердца вольна хранить сокровенное. То не грех. Да и как зародится большая любовь, если за душой пустота? Я любила в юности. И ты любил. Ты любил Софью первой мальчишеской любовью и сочувственно пожалел при встрече. Так трогательно поцеловал на прощанье… - она отложила дневник, повторяя вслух: - Пожалел. Поцеловал. Пожалел, поцеловал…

Дрожащей тенью подкрадывалась печаль, а с нею...

Лиза уткнулась в высокую спинку и закрыла лицо руками. Нет. Она не заплакала. В миг единый сделалось стыдно. Крохотная занозка-ревность опять напомнила о себе, кольнула тонкой иголочкой. Бедняжка вжалась в кресло так сильно, как только смогла. Она подтянула голые ноги, крепко обхватила одной рукой, второй, по-детски растопырив пальцы, наивно прикрылась от свечи, от затепленной под образами лампадки, от себя самой. Напряжение тела стряхнуло с души ревностные колики, как сухие хвоинки. Лиза чуть расслабилась, обмякла, подобрала пальцы с лица и, покусывая указательный, застенчиво улыбнулась:

- Я жадина, Мишель! Ух, какая жадина! Мне жалко твой поцелуй. Не сердись. Если б тогда в Москве я была рядом, поддержала бы во всём, - она повела бровью, виновато усмехаясь: - Кроме поцелуя, разумеется. Но не побранила бы за поцелуй. Лишь про себя посетовала, что не мне достался. Вот оно как, милый, - она подняла голову, развернулась и уселась прямо.

Довольная, что рассудила по-божески, Лиза обнаружила в себе море нежности, сопереживания и любви. По тем бескрайним просторам плыло её белопарусное счастье. Волны. Волны…

Ласковые волны тёплых чувств омывали далёкие берега отлетевшей души Михаила, неся успокоение и райское блаженство. Освободившись от земных тягот бренного тела, его сущность с Божьей помощью очистилась от низменного, наносного, что так или иначе цепляется при жизни к каждому из нас. Душа обратилась в сосредоточие любви, сострадания, того чистого, светлого, что, опять-таки, даётся всякому, приходящему в мир, но остаётся навечно лишь с тем, кто смог оценить данное, кто не растратил, развил божественные крохи, приумножил благими деяниями.

За недолгое сорокалетие Михаил Васильевич святым не был, но сумел сохранить дары и оставил добрый след в сердцах, знавших его. Лелея незримую, благословенную связь с венчанной супругой, теперь он не нуждался в словах, взглядах, прикосновениях к ней. Он легко, естественно воспринимал всё, что видит, слышит, думает и переживает его драгоценная половинка, живущая среди людей. Не оставляя её, он терпеливо ожидал мгновенье их душевного воссоединения.

Истово веруя, Лиза догадывалась, как обстоят дела небесные, но всё-таки часто заговаривала с покойным мужем. Ощущая его дух подле себя, она алкала чего-то более явственного и порой высказывала мысли вслух. Впрочем, подобные разговоры были не проявлением воспалённого рассудка, а банальной потребностью живого человека.

- Мишенька, - умолкла, вслушиваясь в тишину, и мысленно продолжила беседу: - Совестливый мой, тебя угнетало чувство вины. Сей тяжкий груз столько лет носило твоё чуткое сердце. Вот о каком прощении ты умолял. Не колеблясь, вновь повторю: Ангел мой, ты чист передо мною. Бог свидетель, не лукавлю! Ты всё пытал себя, вопросами задавался и придумал тому занятию именование: «копаться в себе». Что ж, последую примеру. Покопаюсь и я. Задам себе каверзные вопросы. Будет не просто, – она глубоко вздохнула. – Попытаюсь вообразить, как ты произносишь: в юности я имел любовную связь, – отрицая, Лиза закачала головой. - Нет. Нет, нет! Не могу вообразить твой взгляд. Не могу услышать по сути лишние, ничего не меняющие для нас слова. Но, …положим, они всё же прозвучали. Прозвучали, как ты писал, с единственной целью ликвидировать меж нами тайны. Пусть так. Что было бы, если бы ты рассказал мне о своей юношеской любви, скажем, сразу после свадьбы?

В задумчивости Елизавета поднялась. Кутаясь в шаль, пошла по комнате. Бесцельно прикасаясь к разным предметам, она что-то двигала, переставляла, рассматривала, притом не видела перед собой ничего, потому что всё зрение, слух и прочие чувства направила внутрь себя. Вдруг наткнулась на кресло. Разглядела преграду, облокотилась на спинку и отрадно усмехнулась:

- Невозможно представить подобный разговор после свадьбы. Вспомни, милый, не до того нам было, - не позволяя расцвести умилению, тут же сдвинула брови и настоятельно проговорила: - И всё ж, …положим, ты сказал! - Вскинув рассыпанные по плечам волосы, с неподдельной радостью ответила: - я бы не стала ревновать. Истинно говорю, Мишель! - Уверенно кивнула. Запечатав уста, продолжила беззвучно: - Иное чувство вспыхнуло бы во мне, иное чувство возмутило бы спокойствие. Несомненно, зависть да жадность – дурное. Уж говорила тебе, что я жадина, и опять повторю: жадина я и есть. Мне подавай тебя всего! Я позавидовала бы той молоденькой Софье, обретшей юного тебя, - Лиза отошла от кресла, расправила плечи, запрокинула голову и сцепила за спиной согнутые в локтях руки: - Будучи венчанной женой, насмелилась бы, поведала свои девичьи тайны. Право, их немало хранилось в укромных уголках сердца.

Она глубоко вздохнула. Повернувшись в ту сторону, откуда струилось осязаемое тепло, невольно распахнула объятия и всё-всё притянула к себе. Прикрыв ладонями рот, прошептала:

- Признаюсь тебе единственному, Мишель. Никто из родных не подозревал, насколько влюбчивой была в девичестве твоя жёнушка.

Не ощущая тяжести, Лиза переставила одно из кресел дальше от чайного столика, обошла, воображая, что Михаил занял предложенное место, и возобновила мысленную исповедь: - Безумно влюбилась, когда мне едва исполнилось четырнадцать. Случилось почти в точности, как описывал англичанин. Как ты называл Шекспира? Сер Вильям…. В четырнадцать я впервые неровно задышала к юноше. То был старший сын нашего конюха, деревенский красавец Илья. Полагаю, в ту пору ему минуло не более шестнадцати - семнадцати, как и шекспировскому герою. Пушок едва почернил верхнюю губу, но высокий рост и широкие плечи придавали Илюше взрослости. Мой Ромео скорее казался Аполлоном. Душа трепетала, рвалась, как у Джульетты, но я не смела заговорить с крестьянским сыном. И он ни разу не дерзнул полюбезничать с хозяйской дочкой. Лишь взгляды бросал такие, что мурашки по коже. Ночами я плакала в подушку. Страдала. Утрами бегала на речку любоваться статным парнем, купающим лошадей. Грезилось, однажды свершится чудо, и нам позволят обвенчаться. Нелепица? Что ж поделать, было, Мишель. Было! Потом улетучилось куда-то. Спустя год, Илюша стал не интересен. Другой приглянулся. Ровесник, троюродный братец Алёшенька завладел моим сердцем на три лета. Привязанность оказалась взаимной. Алёша посвящал мне трогательные стихи, при каждом удобном случае целовал руку и урывал мимолётный поцелуй в щёчку. Я ждала тот поцелуй, после убегала. Невинная нежность мальчика кружила голову. Постепенно, как-то незаметно для нас обоих, детская влюблённость переросла в крепкую братскую любовь. Поцелуи в щёчку уж не волновали, а мне очень понравился молодой человек годами старше.

Елизавета в очередной раз обошла кресло, присела боком, расправила сорочку, шаль и аккуратно возложила ноги на подлокотник. Бывало, наедине покойный супруг так усаживал её к себе на колени. Пока они беседовали, Лиза всякий раз разглаживала его волнистые волосы, обнимая, машинально поправляла ворот рубашки, лацкан халата. Теперь она прижалась щекой к спинке кресла и ноготком выводила на бархатной обивке: «Мишель».

- Мы прежде не говорили, но, полагаю, ты мог встречать Петра Константиновича в Преображенском полку. Наши отцы в молодости служили вместе, с отставкой поддерживали дружеские отношения. Когда родился Пётр, мой Алексей Емельянович обещал другу произвести невесту для его сына. С моим рождением обе семьи пришли в восторг. Мы познакомились через близкую дружбу родителей, но Петруша полюбился нежданно-негаданно. В одночасье наши симпатии совпали чудесным образом. Родня с обеих сторон уж прочила Петра Константиновича моим женихом, - вспоминая, Елизавета завздыхала, - у Петруши были светлые, грустные глаза. Иногда, в нарушение этикета он пылко припадал к моей руке, тогда его взор сиял сапфиром. Я мечтала, чтоб Петруша поцеловал в губы. Он называл меня по-английски Лиззи, Элизабет. Это казалось таким необычным. День помолвки назначили, но обручение не состоялось. Не случилось и желанного поцелуя, - Лиза прерывисто вздохнула. Глаза налились влагой. Крупные слезинки одна за другой покатились по щекам, увлажняя обивку кресла: - Стечение обстоятельств внезапно оборвало жизнь. Пётр Константинович любил коней до умопомрачения. В седле сидел божественно. Легко объезжал любого забияку. Кони слушались бравого офицера. Мой батюшка как-то собрался навестить графа Орлова в большом имении, пригласил с собой отца Петра. Тот, будто на грех, захворал и подослал сына. У графа, известно, лошади чудесные, и, конечно, Петруша… Орлов уверял, тот жеребец был не особо норовистый, держался смирно. Наверное, опытный наездник расслабился, наслаждаясь скачкой. И что там произошло, так никто и не понял. Батюшка рассказывал, конь спотыкнулся на ровном месте, на миг сделался бешенным, дико заржал и как пушинку кинул всадника через голову. Петруша ударился виском о камень. Умер… Непостижимо, на огромном поле откуда-то взялся маленький, острый камешек. Оборвалась жизнь полного сил офицера. Царство Небесное Петру Константиновичу… Мишель, теперь уж ты повстречался с Петрушей, - она поднялась на ноги, в молчании обошла комнату. Постояла под иконами, осенила себя крестом, смахнула остывшую слезу и снова вернулась к креслу, но не села, а возложила руки на грудь. Собравшись с мыслями, продолжила в голос:

- Признаюсь, долго не могла забыть. Чувство было истинным. Прости, что не рассказывала. Рядом с тобою я не вспоминала Петра. Бог свидетель, никогда не вспоминала. Позже ко мне сватались не раз. Батюшка не принуждал, не торопил с замужеством, да и сердце молчало. До встречи с тобой на Рождественском бале сердце не пожелало любви. Всё сошлось: судьбою тебе назначена, и я ждала тебя, Мишенька, - она глубоко вздохнула, смежила ресницы, послушала тишину и вкрадчиво спросила: - Прощаешь мои прежние увлечения? – печально улыбаясь, открыла глаза и склонила голову: - Чувствую. Могла бы не спрашивать…Сердечно благодарю, - присела в кресло, стоящее поодаль. Опустила руки на подлокотники и задумалась. Утолённая воспоминаниями, она ощутила полное согласие с собой и возобновила безмолвную беседу: - Что мы ещё не обсудили? Ах, да! Самое болезненное – дочь Софьи. Узнай в шестом году, что у тебя есть взрослая дочь, я поплакала бы немного. Не без того. Прости, дорогой, слёзы своего рода женская защита. Пролились бы помимо воли. Однако, твёрдо знаю, я не разочаровалась бы в тебе, не стала бы меньше любить. И в одночасье сняла бы тяжесть с твоей души. Спросишь: каким образом? Сказала б то, что и теперь скажу: нет твоей вины, Мишенька. Ни чьей вины в том нет. Всё, что свершилось в Богородицке, было угодно Господу. Ежели так. Что мне остаётся? - Лиза резко поднялась на ноги, вновь обратилась к иконам, осенила себя крестом и молитвенно произнесла: - Благодарю, Отец Небесный, за наставление, за поддержку! Михаил, муж мой благословенный, на венчании я насмелилась, пренебрегла ритуалом, ответила: принимаю тебя, принимаю всё твоё безропотно. На том и стою! Вот так, любимый мой, единственный. Так и никак иначе.

Молчаливо повторяя сказанное, Елизавета Алексеевна пошла по комнате. Редкий мир снизошёл на неё. Тело ощутило подзабытую лёгкость. Радуясь возвращению долгожданного, она обернулась кругом, подхватив края шали, распростёрла руки-крылья и запрокинула голову. Девичья улыбка озарила вдовье лицо. Почудилось: какая-то добрая, неведомая сила отрывает её от земли.

Затаив дыхание, она прошептала:

- Мишенька, я знаю, что ты ответил бы на мои откровения. Ты нежно обнял бы. Глядя в глаза, шепнул, что любишь свою Лизоньку. Сладко-сладко расцеловал. И мы забыли бы обо всех на свете…

Ощущая круг себя едва уловимое движение тёплого воздуха и ласковый трепет, проникающий в грудь, Лиза сомкнула веки. Будто душу отпустила на свидание с любимым. Должно быть, всеобъемлющее желание встречи затмило разум или, напротив, открыло заповедные пределы. Как знать…

Их пальцы почти соприкоснулись. Блаженство. Сердце наполнилось счастьем, и телесная лёгкость ощутилась явственней. Впрочем, истинная благодать быстротечна.

Ресницы распахнулись. Елизавета оглядела комнату, подивилась безрассудству и прилегла на кровать. Скоро она уснула. Пригрезилось: Михаил живой. Они снова вместе.

Глава 7.1 Возвращение на круги своя

Юная Мария Михайловна унаследовала чувствительность от покойного отца, потому возродившееся уныние матери не осталось не замеченным. Дочка порывалась заговорить с родительницей, но тётя Наташа упредила: лучше воздержаться от расспросов и не выказывать очевидность маменькиных переживаний. Маша приняла доводы, скрепилась. Меж тем, частенько находился повод пройти вблизи матушкиной спальни. Чуткому ушку не надобно к двери прикладываться, чтоб сквозь молитвенное бормотание различить всхлипывания. Тогда девочка сжималась пружинкой и всякий раз, глотая слёзы, бежала к тётке. Наталья Алексеевна ласково убеждала: вскоре образуется, только надобно потерпеть. И не нужно тревожить маменьку, ибо маменька должна сама преодолеть тоску.

Надеясь на лучшее, Маша неосознанно искала случай обратить на себя внимание матери, тем самым хоть чуточку поднять ей настроение. Накануне исповедальной ночи, какую пережила Елизавета Алексеевна, девочка предприняла попытку развеселить матушку, для чего собрала кузенов на урок музыки. Затейник Алексей Емельянович присоединился к внукам четвёртым учеником. Поддержанная дедушкой Мария успешно разучила с братьями весёлую песенку. Цель была достигнута: маменька заметно повеселела и, прежде чем удалиться к себе, проводила дочку на урок французского.

Полуночная исповедь вернула Елизаветино бытие на круги своя. Как бывало до кончины Михаила Васильевича, большую часть следующего дня мать посвятила своей Машуне. Утром помогла дочери уложить волосы. После завтрака они расположились в маленькой диванной по соседству с комнатой Алексея Емельяновича и занялись вышиванием.

Хлопотливая Наталья Алексеевна отправила сынков на прогулку и вознамерилась было присоединиться к сестре и племяннице, но мудрый батюшка призвал младшую дочь. Оглаживая мягкий серебристый ус, он деликатно посоветовал:

- Такс, Наташа, оставь их. Позволь вдвоём посидеть часок-другой. Пусть Маняша насладится матерью. Наскучалась наша певунья.

Наталья безоговорочно согласилась.

Сквозь приоткрытые двери чуткие ушки уловили тихую рекомендацию дедушки, что прибавило Машеньке удовольствия. Личико хрупкой девочки, побледневшее из-за недетского беспокойства, высветилось нежным румянцем, тёмно-карие глазки замерцали озорными искорками, на пухленьких губках расцвело умиление. Подле маменьки Маша щебетала птичкой, ежеминутно обращалась за каким-либо советом. Когда Елизавета Алексеевна разъясняла выбор шёлка или показывала непростой стежок, дочка замирала, внимая отрадному поучению, и только большие тёплые глаза ласкали то красивые руки матери, то дорогое сердцу лицо.

Спустя часа полтора Алексей Емельянович нарушил рукодельное уединение, предложив дочери и внучке пройтись по воздуху. Хорошая погода располагала к неспешной прогулке, и приглашение было с удовольствием принято.

Елизавета Алексеевна не оставила Машуню и во время урока музыки. При маменьке даже скучные упражнения игрались весело, а пелось куда как вдохновенно.

Около шести часов пополудни Лизавета вернулась в свою комнату и погрузилась в чтение дневника. Зачиталась.

Между тем, близилось время вечернего чая, и Маша привела кузенов в столовую. Не обнаружив матери, девочка всполошилась:

- Тётенька, тётенька, что-то маменька задерживается.

Наталья Алексеевна обняла племянницу, поцеловала в макушку и шепнула:

- Не переживай, дорогая. Минуту назад заглядывала к сестрице. Читает. Я положила не мешать.

- Маменька не плакала?

- Нет, улыбалась. По лицу распознала: увлечена. Не тревожься, Машенька, присаживайся к столу. Братики без тебя крошки не съедят, глоточка не проглотят. Позже отнесём твоей матушке чай и любимое печенье.

Маша успокоилась. По завершении семейного чаепития она не стала ожидать, когда прислуга расстарается, сама отправилась на кухню, заварила свежий чай, собрала поднос и с гордостью продемонстрировала Наталье Алексеевне.

- Тётенька, я всё приготовила. Пойдёмте скорее к матушке. Чай остывает.

Наташа шла по коридору за племянницей и размышляла про себя, как распрекрасно иметь дочку: «Лиза счастливая, у неё подрастает такая ласковая девочка. Мария пожалеет, позаботится, потом и внуков нарожает…»

У комнаты сестры Наталья догнала Машу.

- Ловко ты управляешься с подносом, словно училась тому. Едва поспеваю за тобой,- Наталья Алексеевна придержала племяшку за локоток. Хитро сощурившись, шепнула: - Подожди, Маша. Стукну в дверь, будто прислуга. Спрошу разрешения. И ты войдёшь. Вот сестра удивится!

Готовясь к торжественному шествию, довольная Мария Михайловна сделалась серьёзной, вскинула головку. Тёмные шелковистые локоны, увенчанные атласным бантом, соскользнули с плеча и пружинисто заколыхались по спинке.

А Елизавета и не подозревала, какой заговор творится за дверями её комнаты. Когда тишину нарушило осторожное постукивание, недоумевая, она оторвалась от записей мужа, рассеянно огляделась. Из-за приоткрытой двери доносились наигранно сиповатые, неестественно тягучие звуки. Голосовые нотки казались знакомыми, вместе с тем, мало схожими с голосом служанки:

- Ли-изавета Лексевна-а! Позволите войти-и, Ли-изавета Лексевна-а?

- Кто там? Входите!

Дверь тихонько скрипнула, распахнулась, и в комнату вплыл небольшой поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Следом появилась сияющая Мария Михайловна.

- Маменька, мы принесли тебе чай. Откушай, голубушка.

- Деточка! – Лиза захлопнула дневник и поднялась навстречу: - Благодарю, мои дорогие.

Она хотела помочь дочке, протянула руки, чтоб принять поднос, но

Маша возразила:

- Маменька, присаживайся. Поухаживаю за тобою.

- А я зачиталась. Пропустила чаепитие. Простите, - она приобняла дочку и поцеловала в щёку: - Радость моя, Спаси Бог за хлопоты.

Наталья Алексеевна взяла со стола кожаную тетрадь и взглядом спросила, куда можно переложить. Движением глаз Елизавета указала на прикроватный столик и благодарно кивнула.

Пока Машенька сервировала, Наталья занимала сестру разговором.

- Час назад заглядывала к тебе. Ты была увлечена. Уж я не стала отрывать, не напомнила о чаепитии. Ты не в обиде?

Со светлой улыбкой Елизавета взяла за руки дочь и сестрицу.

- Девочки мои дорогие, какая обида!? Мне приятна ваша забота.

- Это всё твоя доченька. Маша приготовила чай и поднос собрала, прислуге не доверила.

Девочка скромно улыбнулась. Мельком глянув на тётку, она налила из чайничка горячий ароматный напиток.

- Откушай на здоровье, матушка. К чайным листочкам добавила липовый цвет, как ты любишь.

Елизавета Алексеевна с благодарностью приняла чашечку и отпила глоток.

- Машуня, да ты у меня хозяюшка! Такого вкусного чаю я никогда не пробовала. Прелесть неописуемая. Хороша хозяюшка, право слово, хороша!

Видя прекрасное настроение матушки, искренний восторг и невольное повторение отцовского «право слово», счастливая девочка облегчённо вздохнула:

- Старалась. Рада, что тебе понравилось. Маменька, тётушка, вы не обидитесь, если я оставлю вас?

- Ступай, родная, ежели у тебя дела. Право, Наташа, ведь мы не обидимся?

- Ни в коей мере!

Легкая, быстрая Машенька выпорхнула из-за стола, поцеловала мать и тётку.

- Пейте чай на здоровье. Кушайте печенье. Беседуйте. Я побегу к дедушке, обещала почитать «Робинзона».

Женщины проводили девочку нежным взглядом.

Наталья откровенно позавидовала:

- Ах, Лиза, какая у тебя доченька славная. Нынче полюбила племяшечку с большей силой, чем прежде. Страстно желаю родить дочку.

Елизавета Алексеевна грустно улыбнулась, бесцельно помешивая ложечкой остывающий чай.

- Машуня лицом и характером в Михаила Васильевича. Машуня - моя единственная отрада. У тебя, сестрёнка, всё впереди. И дочки родятся, и сынки…

Сжав губы, Наташа в душе корила себя за печальное напоминание, и старательно подыскивала более весёлую тему для разговора. Блуждающий взгляд остановился на вазочке с печеньем:

- Лиза, ты не оценила постное ореховое. Прошу покорно, откушай.

Елизавета положил на блюдце пару румяных кругляшей.

- Моё любимое печенье, - и добавила про себя, - твоё любимое, Мишель… - она запила рассыпчатый кусочек, мгновенно растаявший во рту в сладкую кашицу, и похвалила: - Очень нежное, очень вкусное. Михаил Васильевич любил такое.

- Мне о том известно, - Наталья Алексеевна отодвинула свою чашку. Отбросив приличествующие условности, водрузила локти на стол, по-детски подпёрла кулачками мягкий подбородок и принялась наблюдать, как Лиза пьёт чай: - Девчонкой переняла рецепт у вашей кухарки Феодосии. Мы с сёстрами сами стряпали, сами выпекали. Позже своего повара обучила. У нас в доме эти печенюшки называют «Арсеньевское овсяное, с мёдом и орехами».

- Удивительно громкое название…

Фамильное печенье стало первой темой беседы.

Затворнические чтения Елизаветы подспудно волновали Наталью Алексеевну. Всякий приход к сестре она исподволь примечала очередную тетрадь, расположение закладки и сетовала украдкой: «Скорей бы окончание. Сколько можно читать, вспоминать, изводиться…»

Догадываясь о тайных мольбах сестрёнки, Лиза вернула блюдце с чашкой на поднос и намеренно перевела разговор на записи покойного мужа.

- Вообрази, Натка, в дневниках живём мы с Мишей.

- С детства помню, Михайло Васильевич был увлекающимся, искренним рассказчиком.

- Уж говорила, Мишель с особой теплотой писал о счастливых днях. Когда испытания посещали наш дом, откровенно раскрывал переживания, о коих я не догадывалась.

- Лиза, супруг любил, берёг тебя.

- Трепетно оберегал. Слишком, слишком многое в себе удерживал, оттого ушёл так рано, - она проглотила комок, подступивший к горлу, - Наташа, ты помнишь шестой, седьмой годы?

- Помню, Лизонька. И горькое, и радостное.

- Да. Памятные времена. - Елизавета глубоко вздохнула. - В начале шестого года ушла наша матушка. Царствие Небесное…

Сёстры перекрестились, и Наталья повторила:

- Царствие Небесное. Нам всем было горестно. Бедный папенька в скорби поседел за девять дней. По дому ходил, будто потерянный. Всё стало немило, всё не в радость.

- Скоропалительно продал театр в казну, потом и московский дом.

- Театр у нас был хороший. Хотя, Бог с ним, с театром! – Наташа досадливо махнула. Вытянув платочек из-под манжеты, поднесла к лицу: - Жаль родное гнездо, отданное в чужие руки. Дом папенька мог бы и не продавать, было бы где в Москве остановиться.

Печально усмехнувшись, Лиза согласилась:

- Дом жалко. Мы выросли в том доме, - вдруг волнение накатило, затрепыхалось в груди. Она разгладила салфетку и, сцепив дрогнувшие пальцы, возложила их на край стола: - Однако, упрекать батюшку не след, – явно сдерживая слёзы, подняла подбородок выше, устремив взгляд куда-то мимо сестры, набрала полную грудь воздуха: - Я хорошо понимаю отца. Не мог он без матушки в тех стенах находиться, оттого всё и распродал.

Наташа встрепенулась, замахала платочком и с жаром подхватила:

- Истинно! Истинно ни минуты не мог! - обеспокоившись, что Лиза расплачется, она крепко сжала её руки и сменила обсуждаемую персону: - Через год в Пруссии ранили Афонюшку. Слава Богу, ногу не отняли.

Сердцем разумея сестринский посыл, Елизавета помолчала. Всё ещё глядя мимо, проговорила в задумчивости:

- Слава Богу. Не отняли. Сохранили ногу… Бедный братик. Самому младшему такое-то ранение.

- Папенька извёлся. Каждый день в армию писал. Не успокоился, пока братец на лечение не приехал, пока не обнял Афонюшку, пока сам рану не поглядел.

- Да, да…

- Но жизнь не только горести подносила. И в тех годах было немало хорошего. Припомни! Припомни, Лизочка! На смену чёрным дням испокон приходили, приходят, будут приходить светлые, счастливые, - с надеждой заглядывая в глаза сестры, Наташа пожала её руки и отпустила.

Лёгкая улыбка скользнула по губам вдовы.

- Ты права, дорогая. Небеса милостивы ко всем нам. Тогда у твоего сыночка Алёшеньки появился братик Павлуша.

Наталья с воодушевлением подхватила приятные воспоминания и озвучила, что называется взахлёб:

- В седьмом годе Бог дал нам Валерьяшеньку. Наша Катенька к тому времени прекрасно освоилась в Шелкозаводском имении и уж свою Машеньку нянчила. У Саши в Москве росли двое: Маняша да Павлуша. Аркадий успешно продолжал статскую службу в столице. Лиза, Александр вышел в отставку в седьмом годе?

Внимая щебетанию младшей сестры, сердце успокаивалось.

- Нет, нет. Позже. Посуди сама: Агашенька в девятом народилась, женился он в восьмом годе, в отставку через месяц после свадьбы вышел.

- Конечно, я не сообразила. Что поделывали братья Михаила Васильевича, твои деверья, бравые кавалергарды?

- Бывшие кавалергарды процветали. Старший Дмитрий, да ты знаешь, вышел в отставку ещё до нашего с Мишей обручения, и к тому времени стал крепким помещиком, осел с семьёй в тульском имении. Никита Васильевич приобрёл поместье под Тамбовом и продолжил статскую службу, Василий с повышением был переведён в Орловскую губернию. Натуся, мы с Михаилом искренне радовались пополнению вашей семьи. Одновременно переживали за Мишиных сестёр: за Марью да Вареньку. Как-то у них не складывалось выйти замуж.

- Жалко Вареньку. Помню её милой, нежной девушкой. Теперь уж застарела. И Марья была недурна собой, а не сложилось.

- Миша рассказывал: к Вареньке сватались много раз, но покойный свёкор Василий Васильевич принципиально не отдавал её вперёд Марии. Неукоснительно следовал правилу: нельзя младшей идти замуж скорее старшей.

- Наш папенька не устанавливал строгой очерёдности да запретов. Твой свёкор, Царствие ему Небесное, продержал младшую дочку возле себя. В итоге, обе старыми девами маются.

Елизавета снова вздохнула:

- Варвара добрая. Верится, Бог пошлёт ей хорошего человека. Хотя, она о других хлопотать берётся. На себя, видно, крест положила. В последний приезд, в конце прошлой зимы, Варвара да Мария гостили у нас с соседкой по имению, некой вдовой Лермонтовой[1].

- Не слышала сей фамилии.

- Весьма приятная, тихая женщина. Имеет трёх дочерей и единственного сына. Он служит воспитателем в Кадетском корпусе. По смерти супруга Анна Васильевна оказалась в затруднениях. В подробности я не вникала, но припоминаю, там всплыла какая-то старая долговая история[i]. Мишины сёстры живо откликнулись, привезли её к нам, подальше от Москвы. Тебе известно, с избранием Михаила председателем Собрания у нас расходов прибавилось и свободных денег случалось редко. При всём желании, мы не имели возможности ссудить. Сами частенько занимали. Однако мой Михайло Васильевич поддержал приятельницу сестёр, дал рекомендации. Анна Васильевна в нашем уезде перезаняла денег и при деятельном участии Варвары смогла поправить свои дела.

- Варюшка сердцем мягка, отзывчива, как и старший брат, покойный Михаил Васильевич. Жаль Варюшу, в девах век коротает.

- Право, жаль. У нас как-то само собой получилось по очереди замуж выходить. Из сестёр Михаила только Дарья Васильевна замужем. Мы с ней видимся нечасто, но сёстры сказывали, она счастлива в браке.

- И, слава Богу! Лиза, что младшие Арсеньевы?

- В те годы Николай Васильевич служил в Москве, в звании плац-адъютанта, Григорий Васильевич достойно продолжал службу в Петербурге.

Наталья мечтательно изрекла:

- О Григории наслышана. Герой. Однажды заехал к нам, после лечения в госпитале. Форма красивая, грудь в орденах.

- Ах, эти ордена! Нелегко они достаются: потом, кровью. Михаил переживал за Гришу. Братец контузию получил под Измаилом, однако службу не оставил.

Затаивая озорную улыбку, Наташа шепнула признание:

- Мне всегда нравился Григорий. Девчонкой влюбилась в него.

- Неужели? – удивилась Елизавета. - Не знала.

- Втихомолку ждала. Переживала, что редко заезжает к нам. Всё на службе, всё в войсках да походах. Батюшка жаловал плац-адъютанта. Григорий Васильевич стал непререкаемым авторитетом для Николушки, Мити, Афонюшки. Я девица глупая надеялась: вдруг понравлюсь.

Лиза обняла сестру, по-матерински поцеловала в лоб.

- Наши младшие тоже доблестными офицерами воевали, честь фамильную не уронили.

- К счастью, Бог миловал, Богородица хранила. Николаша с орденом Святого Георгия воротился с Турецкой. И Афоня с Митенькой не отстали, отличились в Прусской компании.

- Родимый наш Алексей Емельянович возгордился сынами.

- Папенька ожил, нарадоваться не мог. Бывало, письма перечитает на сто первый раз, слезу утрёт и обязательно скажет: не напрасно Марья Афанасьевна мучилась, детей рожала. Есть, кому честь родовую поддержать!

- Теперь отец всецело поглощён внуками, тогда жил известиями от сынов, - Елизавета зябко поёжилась: - Тяжело остаться без пары. Никому не приведи, Господи.

Наташа заволновалась:

- Голубушка, тебя будто морозит? Не захворали ли?

- Не тревожься. С чего бы замёрзнуть? Комната протоплена. Видишь, я шаль сняла. Хворать нет причины.

Заботливая Наталья Алексеевна материнским жестом притянула к себе старшую сестру, чтоб проверить лоб на предмет лихорадки.

Причин для хвори, действительно, не было. Елизавета справилась с нервным срывом. Перед тем, как лечь отдыхать, она по обыкновению зашла в комнату дочери, благословила, приласкала, пожелала спокойной ночи в сладких грёзах. Впервые после смерти отца маменька провела с Машей больше ласковых минут. Отчего вселилась уверенность: мама становится прежней.

***

Утром Наталья вознамерилась проехаться по магазинам и утянула с собою сестру. Когда они вернулись с покупками, дома их ожидали письма. Помимо прочих на консоли в прихожей лежали послания из Москвы от Александры Алексеевны, из Симбирска от Александра Алексеевича, весточка из Чембара от доктора Загорского.

Наталья перебрала почту и вручила Елизавете куверт от брата:

- Пожалуйста, это для тебя. С расставания и месяца не прошло, а Сашенька уж пишет.

Ревностное замечание вызвало у Лизы весёлость. Тая добродушную улыбку в кружевной пелерине, она взглянула на письма, какие Наталья оставила у себя.

- Как я понимаю, тёзка Сашина адресовала тебе?

- Лизонька, не обижайся. Прочту, расскажу непременно.

Елизавета обняла сестру.

- Дружочек, мне не за что обижаться. Беги, читай Саничкины секретики. Прежде скажи, кому адресовал эпистолу Франц Иванович?

- Персонально Григорию, - она по-детски сморщила нос. - Жалко. Правда? Придётся ждать, когда вернётся Гриша.

- Ничего. Потерпим.

Наталья досадливо всплеснула руками:

- Любопытно, что доктор написал?

Сёстры разошлись, чтоб не спеша просмотреть почту да разобрать приобретённые вещи, упакованные в свёртки и коробочки.

Попечительный Александр с присущей тактичностью интересовался здоровьем овдовевшей сестры, далее иронично повествовал о дорожных приключениях. Посмеявшись от души, Лиза в который раз пожалела, что Саша обосновался неблизко и встречаются они не так часто, как хотелось бы.

Следуя давней привычке не откладывать дело в долгий ящик, Елизавета Алексеевна села писать ответ. За тем занятием застала её Наталья, она принесла шиповниковый чай и письмо от Александры Алексеевны.

Лиза пригубила из чашечки.

- Чудесный отвар. Благодарю, родная, - она вгляделась в откровенные глаза младшей сестры и заключила про себя: «У Натуси трепетный взгляд покойной матушки. Несомненно, сестричка взволнована».

Догадку подтвердила нерешительность, с какой Наташа перекладывала сложенные листы из руки в руку.

Елизавета вернула чашечку на поднос и вздохнула:

- Ох, чувствует сердце, уж определён выход из моего вдовствующего положения. Сашенька из наитруднейшей ситуации ужом выкрутится, отыщет светлые моменты в любом патовом состоянии. Такая уж натура, - она печально улыбнулась. Рассказывай, дружок, без утайки рассказывай, что Александра придумала.

- Не хотелось говорить о той глупости. Едва ты успокоилась, едва в себя пришла…

- Что там страшного? Я справлюсь. Меж сестёр недомолвок испокон не бывало.

- Лиза, прочти сама.

Обе Натальиных руки вытянулись, чтоб возложить письмо на столик, но была остановлены встречным жестом.

- Будь добра, избавь от эпистолярных увещеваний. Расскажи словами, кратенько, самую суть.

- Изволь, - продолжив вертеть московский куверт, Наталья начала в обстоятельной, отцовской манере: - Порядком. Суть. Идеи излагаются на последней странице. Прежде Саша интересуется: оправилась ли ты и примешь ли наставления. То есть, ко времени ли советы?

- Ах, Санечка! Как же знаю тебя! Говори, Натуся, не церемонься. Сестрица берётся просватать меня?

Наташа смущённо дёрнула плечиком и согласно качнула головой.

- Не сейчас. Через год.

- Ладно, что через год. Хотя бы год скорбеть позволяет. Повзрослела Сашенька. Полагаю, раз заикнулась о сватовстве, то кандидат уж подобран?

Угадывая иронично-игривое настроение старшей сестры, Наталья немного приободрилась.

- Близкий друг Сашиного мужа, Генерал Тихомиров. Старше тебя на двенадцать лет, хорошо известен средь друзей покойного Михаила Васильевича. Присутствовал на вашей свадьбе. Как выяснилось, ты ему с девичества люба и…

Вздохнув, Лиза поднялась, огладила сестру по плечам, приостанавливая тем самым рассказ о перспективном женихе.

- Не надобно подробностей, - погрузившись в молчание, она накинула на плечи кашемировую шаль, отошла к окну и застыла. Наконец, развернулась, сложила руки на груди и тихо произнесла: - Персона известная. В звании майора он сватался ко мне. То было до Михаила Васильевича. Тогда батюшка отказал, как недостойному. Нынче Тихомиров в высших чинах, обеспечен и более чем достоин. Не так ли?

- Всё так.

- Иного Саша не рекомендовала бы.

Внезапно, без всякой видимой причины маленькая чайная ложечка соскользнула с края блюдца на поднос. Серебряный звон отразился от тонкого фарфора и заполнил пространство. Обращённая в себя Лиза никак не отреагировала. Наталья вздрогнула и в тот же миг почувствовала, будто звонкая нотка кольнула в лицо. Она встрепенулась, выронила куверт, прижала ладони к запылавшим щекам, ахнула, ошарашенная неожиданным движением, звуком и ощущением.

Сквозь испуг запричитала, крестясь:

- О, Господи! Михайло Васильевич, братец дорогой. Царствие Небесное. Прости, Христа ради, за преждевременный разговор. И ты, Лизонька, прости. И на Сашу не обижайся…

Отрешённое спокойствие владело Елизаветой. Она приблизилась к сестре, приобняла, поцеловала в затылок, светло улыбнулась, ненадолго сомкнула ресницы, затем ответила:

- Михаил великодушен, Наташенька. Чувствую, Мишель всё знает и не в обиде. Да и мне, как можно сердиться?! Ты правильно сделала, что рассказала. Разговор к месту пришёлся. Бывало, Мишель говаривал: расставим точки, чтоб более не возвращаться. Вот и расставим. Сашу я прекрасно понимаю. Радеет от чистого сердца. Право, неравнодушие и забота родной сестры весьма приятны, - она выдохнула с облегчением, присела к столу и шёпотом продолжила: - Прошу тебя, дружок, поделикатнее отпиши Александре, что я намерена до конца дней остаться в звании поручицы. Генеральские регалии не прельщают.

- Нынче, через год ли, я была уверена, что ты примешь именно такое решение.

- Ещё одна просьба. Молю, Наточка, оставь в тайне подробности наших бесед. Не желаю посвящать родных в своё горькое горе и прошлые беспредельные радости. С тобой поделилась, душу излила. За твоё терпение буду признательна до смертного часа.

- Всё исполню, Лиза, как ты желаешь.

- Благодарю! – она почтительно склонила голову. – Покорнейше благодарю, - и тут же полногласно сменила тему. - Наташа, не воротился ли Григорий Данилович?

- Как же, воротился. Почту уж просмотрел. Вслух прочёл весточку от Франца Ивановича.

- Что пишет доктор?

Наталья замешкалась, собираясь с мыслями, подняла оброненные листы и запричитала:

- Надо было принести чембарское письмо. Что ж это я!? А-а, всё Санечка со своими прожектами! Сбаламутила. Франц Иванович, душа-человек. О тебе радеет. Обещал приехать к нам через две недели.

- Через две недели? Это в первых числах апреля. Неугомонный. Снег повсеместно тает, через неделю распутица пойдёт, а он собирается за сто вёрст в самую непролазную грязь!

Изучающе глянув на сестру, Наталья Алексеевна оправдала доктора:

- Франц Иванович имеет дело к Петру Петровичу Питерсону. К тому ж, он больше месяца даже не справлялся о тебе. Гриша заметил: Франц Иванович явил наиудивительнейшую выдержку.

- Действительно, месяц - большой срок.

- Не обессудь, Лизонька, опять нелюбезное помяну. Скажу, чтоб в голову более не лезло. Всё одно к одному пришлось. Смею предположить: Франц Иванович весьма неравнодушен к тебе.

Елизавета скромно улыбнулась и тронула сестру за руку.

- Знаю, Наточка. И Мишель знал, - она туту же исправилась. – Мишель знает: Франц, он только друг. Друг моего мужа. Был, есть и навсегда останется моим другом. Он порядочный человек, врачеватель замечательный, – она вдруг оживилась. – Кстати! Франц Иванович осмотрит папеньку. Не нравится мне эта затаённая хромота.

- Ты заметила?! Выходит, батюшка напрасно старался не хромать при тебе.

- Натуська, давно сей недуг приключился?

- С прошлой осени. Отец хорохорится, к доктору идти не желает. Я уж хитростью пыталась его склонить к осмотру. Сам Петр Петрович, бывая у нас, не единожды беседовал о здоровье. Всё пустые хлопоты! У Алексея Емельяновича одни смешки да отговорки: «Что понимает англичанишка в натуре русского человека? Баня – лучшее средство от хвороб!»

- Папенька верен себе. Всю жизнь с докторами дружбу водил, деньгами помогал, к себе же не допускал.

- Испокон крепкими настойками да прочими народными методами лечился. С Петром Петровичем в душевных приятелях, а заикнись я об осмотре, отец за глаза уничижает Питерсона англичанишкой.

Лиза улыбнулась:

- Не по злобе, не по презрению. Батюшка прозывает любя. Наташа, что Пётр Петрович и впрямь англичанин? На слух фамилия британская.

- О том не ведаю. Питерсон в Москве родился, учился в университете у профессора Зыбелина[2]. В тот год, когда мы приехали в Пензу, хоронил старушку-мать по православному обычаю. Звали её Прасковьей Игнатьевной. Царствие Небесное. Так что, мать русская. Какой же он англичанин?!

- Русский. На мой взгляд, в нём нет иноземного, кроме фамилии.

- И от фамилии вскорости ничего не останется. У Питерсонов четыре дочери. Сынов Бог не дал. Две старшие уже замужем, третья ровесница твоей Машеньки, а маленькая Пелагеюшка народилась в один год с моим Павлушей.

Увядание фамилии. У Елизаветы возник привкус горечи, вызванный сочетанием звуков и смыслов. Припомнились свои печали. Потупив взор, она украдкой вздохнула и пригубила остывший чай.

Наталья поняла оплошность: отсутствие наследника - болезненная тема. Укоряя себя, попыталась увести разговор в сторону.

- Лиза! Я тебе не говорила!? Батюшка-то наш не только по старинке в бане с травами парится. Весной собирается на Кавказские воды, к Катерине.

То ли от искренней радости за мудрого отца, то ли от желания отбросить скорбные мысли Лизавета вздохнула с облегчением:

- Слава Богу! Воды – прекрасное средство! В Европе повсеместно практикуется водолечение. Франц Иванович, безусловно, одобрит. В дополнение составит какую-нибудь чудодейственную мазь на травах да маслах. Мишель называл Франца душевным кудесником. Поддерживаю оценку мужа. Наточка, непременно представь мальчиков на осмотр. И сама покажись. Доверься. Франц сведущ в дамских проблемах и деликатен.

Наташа улыбнулась:

- Только ты поминала, будто бы тяготилась лекарскими услугами.

- Пустое. Блажь да мимолётные капризы. Хорошо себя чувствовала, и доктор не нужен. Как прижимало, то к Францу Ивановичу с поклоном: дорогой, спасай, лечи! Положа руку на сердце, повторю: он врачеватель от Бога и человек редкой души. Наташенька, хотя у тебя под боком местное светило, не пренебрегай консультацией Франца.

- Не стану. Слышала от Питерсона лестные отзывы о вашем Загорском. Так что, покажу Францу Ивановичу всё семейство.

[1] А.В. Лермонтова, мать Юрия Петровича Лермонтова, бабушка Михаила Юрьевича Лермонтова.

[2]Семён Герасимович Зыбелин (1735-1802) – российский медик, один из первых русских профессоров медицины в Московском университете.

[i] Цели приезда А.В. Лермонтовой в 1809 году в Тарханы открываются в материалах ежегодного Тарханского вестника № 23. Государственный Лермонтовский музей-заповедник «Тарханы», 2010. – 46 с.

Глава 7.2 Возвращение на круги своя

Путевые обстоятельства вынуждали доктора Загорского явиться в дом Столыпиных позже срока, который оговаривался в послании к Григорию Даниловичу. Причиной задержки стала не только апрельская распутица, но и желание предстать перед Елизаветой Алексеевной не грязным и усталым с дороги, а как всегда опрятным и бодрым. По приезду в город Франц Иванович умышленно не доехал до места. В лучшей гостинице он снял номер, заказал баню и велел слуге привести дорожное платье в безупречное состояние.

К исходу дня над Пензой заклубились не по-весеннему низкие, вспученные облака. Тяжёлая серость просыпалась мелким дождиком. Под жалобное шуршание мороси на город наползали мышиные сумерки.

Тем временем, Елизавета стояла у окна в гостиной, задумчиво разглядывала мокрый двор и сирень, пригорюнившуюся у чугунной ограды. Сквозь продрогшие заросли оголённых кустарников, сквозь чёрные рёбра изгороди ещё обозревалась часть центральной улицы, где вскоре смотритель оживит фонари на столбах. Бесцветный вид не отпускал, завораживая сиротской печалью.

Хозяйка дома, изрядно притомившаяся от бурного веселья сыночков, благословила непоседливых ко сну и с жаждой отдохновения отыскала сестру. Не отрывая Лизу от размышлений, Наталья приказала зажечь свечи и устроилась с рукоделием на диванчике. Последние дни Елизавета Алексеевна часто подходила к окнам в ожидании доктора Загорского. Сей факт позволил предположить, что сестрица вновь выглядывает экипаж Франца Ивановича. Впрочем, Наташу радовали любые перемены в интересах и настроении Лизы, не связанные с воспоминаниями, с дневниками покойного Михаила. Она всякий раз украдкой крестилась: «Слава Богу, Лизоньку занимает ещё что-то…» Однако, Наталья Алексеевна несколько ошибалась. Волнение по поводу отсутствия доктора тонкой соломинкой плавало на поверхности тоскливых мыслей, переполняющих душу вдовы, какие так рано отбросила со счетов младшая сестра.

«… Апрель, апрель. Пасмурный апрель, осенний. В воздухе сыро, на улице грязно. Унылая сирень ещё поддерживает свои ржавые канделябры. То останки роскошных цветов. Сирень цвела, когда Мишенька был ещё жив. Тогда и листья были живыми. Должно быть, листочки ушли под снег зелёными. Заморозились, погибли, теперь оттаяли и загнили. Коричневые. Жухлые. Ах, Мишель, ты уж давно бы подрезал засохшие ветки, соцветья. Приказал вычистить прошлогоднюю листву из-под кустов, чтоб дать волю молодым побегам. Разве ж ты допустил бы сирень, рождающую нежные цветы, превратиться в непролазную чащу!? Не допустил бы. Здесь никому дела нет до сирени. Выделили место вдоль забора, чернозёму насыпали, каменным бордюром от двора отгородили. Сиди. Расти! Бедняжка живёт без должного ухода, потому кусты так бесформенны. Кто станет приглядывать за нашим садом, за парком? Алексей? Алексей. Подсказываешь, чувствую. Не сомневаюсь, Алексей справится. Ты хорошо обучил садовника. Но цветы, кусты, деревья? Они дети твои. Очнутся нынешней весною, познают отсутствие твоих заботливых рук, добрых глаз. Верю, ты не оставишь их. Как и меня не оставляешь. Да, да… Велю Алексею, чтоб он справлял, как при тебе. Не допущу, чтоб всё твоё зачахло, чтоб превратилось в чащобу. Пока жива, не допущу. Ты, мой милый, руководи мною. Уж как-нибудь надоумь, подскажи… Надобно, надобно ехать домой. Весна. Апрель пасмурный…»

Подле ближайшего фонарного столба засуетилась тёмная фигура, и вспыхнул огонёк. Елизавета Алексеевна вздохнула. Задёрнув штору, она развернулась от окна и обнаружила, что уж не одна в комнате. Молча села на диванчик, приложила голову на сестринское плечо.

Оставив рукоделие, Наталья взяла её за руку.

- Опять Франца высматривала? Беспокоишься.

Конечно же, Елизавета Алексеевна, ждала и тревожилась. Тем не менее, вопрос вызвал ироничную улыбку. Средь душевных переживаний вдова отыскала спасительную соломинку, ухватилась, не желая напоминать сестрёнке о подлинном властелине дум.

- Беспокоюсь. Франц пунктуален, а на сей раз задерживается. Уж второй день, как пора бы ему приехать. Что могло случиться?

Оставаясь уверенной в догадках, Наталья Алексеевна обняла Лизавету и попыталась умиротворить:

- Не волнуйся. Дороги развезло порядком, доктор и замешкался. Бог даст, завтра приедет.

- Если к обеду Франц не явится, пожалуй, вышлю Максима до ближайшей станции.

- Нет нужды торопиться. Ежели не приедет завтра, послезавтра, с утра, отправлю людей. Мои знают дороги и окрестности лучше твоего Максима. Франц Иванович найдётся. Не переживай.

- Дай-то Бог! Чтоб доехал живой, здоровый, чтоб разыскивать не пришлось…

Всё образовалось так, как желала Елизавета Алексеевна. Около полудня следующего дня у ворот притормозил чистенький докторский экипаж.

Между тем, Григорий Данилович был занят на службе, Алексей Емельянович по обыкновению вышел прогуляться до Соборной площади. К слову, дедушка совершал моцион ежедневно, невзирая на погоду, более того, он понуждал дочерей к пешим прогулкам. Нынче из-за моросящего дождя женская половина семьи и дети остались дома. Наталья Алексеевна занималась сыночками, Елизавета расположилась с вышивкой в гостиной, где Машенька импровизировала на фортепиано, дожидаясь учителя музыки.

О приезде господина Загорского сообщили хозяйке. Не раздумывая, Наташа отправила горничную с докладом к сестре. Лиза вышла навстречу долгожданному гостю. Благодаря вниманию близких, она заметно посвежела, что с удовлетворением отметил доктор. С плащом и шляпой он отбросил приличествующие условности, не сдержал восклицания:

- Елизавета Алексеевна, дорогая, здравствуйте! – низко поклонился. - Рад видеть вас в добром здравии.

- Здравствуйте, любезный Франц Иванович, - как устоялось годами, она протянула ему обе руки сразу. - Слава Богу! Добрались. Мы уж волновались. На дворе слякотно. Должно быть, скверная дорога удлинила неблизкий путь.

С первого дня знакомства доктор приметил: две руки Лиза подавала исключительно мужу, отцу да родным братьям. После рождения Машеньки этой милости она удостоила и своего акушера-спасителя. С тех пор изменила привычке единожды, по смерти Михаила, когда убитая горем впала в крайнюю степень рассеянности.

Франц отрадно улыбнулся: Елизавета встречает его по-прежнему открыто, ласково. С подчёркнутой учтивостью он принял на ладони её пальцы, осторожно пожал, коснулся губами запястья и бережно отпустил. По доброму русскому обычаю, сохраняемому не только в провинции, но и в свете, она ответствовала лёгким поцелуем. В ожидании милого отзыва Франц всякий раз с затаённым трепетом сосредотачивался на своей щеке, куда предполагалось любезное касание, замирал, не дыша, и после тихо проговаривал: «Благодарю, мадам».

По завершении ритуала, обыкновенного для Лизаветы и такого волнительного для Франца Ивановича, он продолжил разговор:

- Весною дороги у нас традиционно малопроезжие, мне к тому не привыкать.

- Добро пожаловать, Франц Иванович, - она взяла его под руку и повела в гостиную. – Комната приготовлена. Всё устроено по вашему вкусу. Сама проверяла.

- Покорнейше благодарю…

Невесомая женская рука приятно согревала. Волны тепла раскатились вниз от локтя до основания каждого ногтя, поднялись вверх по плечу и выше, выше, отчего непривычно повело голову. Чтоб как-то отвлечься, чтоб собраться, он принялся считать шаги.

- Максим всё покажет вашему камердинеру. Распоряжусь, чтоб вам подали чаю и закусить.

- Благодарю. Елизавета Алексеевна, не надобно хлопотать.

- Франц Иванович, покушайте с дороги.

- Признаюсь, часу не прошло, как я завтракал.

Она удивилась, но не стала вдаваться в подробности.

- Франц, пожалуйста, чувствуйте себя как дома, мы все очень ждали вас. Сейчас папенька на прогулке, Григорий отсутствует по делам службы, к обеду приедет непременно. Сестра с детьми занята. Мальчики, знаете ли, такие бойкие. Потому я одна встречаю вас.

- Мне приятно, что вы, Лиза, принимаете меня.

- Ежели угодно, Максим приготовит баньку, чтоб вы хорошо отдохнули с дороги.

- Покорнейше благодарю. Я совершенно не утомлён, - для полного уверения он тронул её руку. - Не заботьтесь, я сыт и вполне бодр. Лиза, поговорим лучше о вас. На первый взгляд, у вас всё хорошо. Надеюсь, я не обманываю себя?

Она добродушно улыбнулась.

- Полагаю, не обманываетесь. Чувствую себя хорошо.

- Здорова ли Мария Михайловна?

- Слава Богу! И Машенька здорова.

Недолгое уединение нарушил воротившийся с прогулки старый глава семейства. Из прихожей донеслись раскаты сильного голоса:

- Приехал!? Слава Богу! Такс, где же он? Где? - шумный Алексей Емельянович распахнул двери и с распростёртыми объятиями приступил к сыну покойного друга. - Франц, дорогой мой! Прогуливался здесь, неподалёку. Вижу, экипаж заворачивает к нам, поспешил в дом. Здравствуй, сынок, здравствуй! - крепко обнял и троекратно расцеловал, - уж почти год тебя не видел. Рад встрече…

Время до обеда гость провёл с Алексеем Емельяновичем, тогда же к ним присоединился радушным хозяином дома Григорий Данилович Столыпин. Как водится, мужчины обсудили губернские и столичные новости, особо уделив внимание Государственному совету, учреждённому при императоре. Вопросов и мнений по последнему событию накопилось множество, оживлённая беседа разновозрастных представителей дворянского сословия, затянулась.

За разговорами Франц Иванович имел возможность исподволь наблюдать Елизавету Алексеевну, но не выказал нетерпения пообщаться с ней. Лишь после ужина, когда вдова вознамерилась удалиться, он вежливо испросил разрешения осмотреть её. Женщина скромно кивнула. Франц тут же принёс извинения присутствующим, пообещав Григорию Даниловичу часом позже составить партию в вист. Он зашёл к себе за лекарским сундучком и проследовал в комнату Елизаветы.

Однако, как такового врачебного осмотра не случилось. Опытный доктор, чуткий психолог ещё днём определил, что душевное и физическое состояние его подопечной соответствует норме. Наблюдая за Лизой в течение дня, он почти утвердился в выводах, и лекарский осмотр стал лишь поводом для уединённой беседы.

Франц Иванович деликатно намекнул пациентке: переодеваться не нужно. Усадил её в кресло и пояснил:

- Без особой надобности не желаю докучать вам стетоскопом. И буду весьма признателен, ежели вы уделите полчаса доверительному расспросу, тогда я смогу составить полное впечатление о вашем самочувствии.

- Благодарю, Франц. Откровенно говоря, с детства не люблю докторской трубки. Сама не понимаю, почему один её вид заставляет трепетать всё внутри меня. Глупость, конечно, но что есть, то есть.

- Догадывался о вашей неприязни к сему безобидному инструменту, потому не настаиваю.

- Вы очень великодушны. Прошу, присаживайтесь. С удовольствием отвечу на все ваши вопросы, - она отпустила горничную. Вздохнув, слегка сцепила пальцы и застенчиво улыбнулась: - Спрашивайте, доктор.

- Вы так напряглись, словно к экзамену приготовились. Лиза, расскажите, чем вы занимались всё это время.

Призадумавшись ненадолго, она пожала плечами и с нескрываемым сожалением ответила:

- В сущности, ничем не занималась. Ничем интересным, чем можно похвастать. Одно могу доложить: под неусыпным присмотром сестры выполняла все ваши рекомендации.

- Хвалю. Вы молодчинушка! - улыбаясь, Франц Иванович непроизвольно потянулся к её руке, коснулся на мгновенье, тут же отстранился, как от чего-то горячего. По обыкновению, растерянно тронул кончик своего носа, однако приказал себе собраться и устремил на Елизавету затяжной, пронизывающий взгляд. В зеленоватых глазах сверкнуло что-то колдовское, повелительное. Оно не вязалось с ровным, благожелательным голосом: - И всё же, Лиза, поделитесь, что делали, к примеру, позавчера, третьего дня. Пожалуйста, прошу вас, говорите.

Она невольно покорилась магическому взору.

- На службу в церковь ходила. Читала. Присутствовала на музыкальных уроках Машеньки. Наблюдала, как играют дети. Что ж ещё? Да! С папенькой беседовала. Это вошло у нас за правило, мы говорим ежедневно. Темы разные, но чаще смакуем успехи внуков: моих племянников и дочки. В одном наш Алексей Емельянович категоричен, наложил строгий запрет на обсуждение своих недугов.

- По поводу недомогания батюшки не тревожьтесь. Заметил, что Алексея Емельяновича беспокоят ноги. В остальном, полагаю, для своего возраста он вполне здоров. Завтра к вечеру доложу вам более обстоятельно, после того, как разговорю вашего скрытного родителя и осмотрю его суставы.

- Благодарю, Франц Иванович.

- И совершенно напрасно вы сетовали, что ничем не заняты. Вот сколь много у вас приятных дел. Рассказывайте ещё, рассказывайте. Рассказывайте, Лиза!

Доктор не сводил с Елизаветы гипнотического взгляда, мысленно внушая отбросить условности, снять внутреннее напряжение и, не стесняясь, говорить с ним. Это было несложно и даже очень приятно. Как бывало во времена её болезни, всё получилось. Оттого он щурился и улыбался. Под действием мягкого внушения Лиза расслабилась и предалась непринуждённой беседе.

- Когда Григорий Данилович застаёт меня за пасьянсом, всякий раз оговаривает, дескать, занята наискучнейшим, и зазывает играть. Мне ж предпочтительнее неспешная раскладка.

- В смене предпочтений нет дурного. К тому ж, пасьянс располагает к умиротворённому философствованию.

- Да, да. Мы с Натальей умиротворённо философствуем. Прежде сестра не без удовольствия составляла компанию мужу или папеньке. Теперь из-за меня за ломберный столик почти не садится. Гриша не упрекает жену ни словом, ни взглядом. Однако, я чувствую в нём затаённую досаду. Нет, нет! Не на меня, - она сложила руки на груди и с грустинкой вздохнула, - на обстоятельства.

- Ничего. Нынче я обещал Григорию Даниловичу составить партию, так что ваш зять отведёт душу.

- Вы верно заметили: отведёт душу. Франц, дорогой, не сочтите Григория за банкомёта. Он не играет вне дома и весьма строг к любителям делать крупные ставки. Господ, какие просаживают состояния или легко выигрывают огромные деньги, Григорий Данилович относит к нездоровым людям. В кругу семьи, дело иное, Гриша с юношества азартно играет на медяки. И вот ещё! Однажды, перед игрой слышала, как супруг рекомендовал Наташе тайно записать какое-нибудь забавное желаньице и поставить его на кон вместо денег. Подобные невинные чудачества были заведены в доме его родителей.

- Замечательно весёлая ставка. Наталья Алексеевна не играет, проявляя сестринскую солидарность?

- Полагаю, так оно и есть. Мы с Наташей беседуем подолгу, вспоминаем детство, юность, последние годы. Иногда поплачем. Знаете, так отрадно! Я даже поделилась…

Вдруг она запнулась на полуслове. Взгляд метнулся в сторону Михайлова дневника, который лежал на прикроватном столике. Голова отрицательно качнулась, синие зрачки вновь отдались во власть проницательных докторских глаз.

Франц Иванович молчал. Внешне казалось, он со вниманием ожидал продолжения. Тем не менее, ей почудилось, будто он мысленно что-то рекомендует. Елизавета сосредоточилась. Озарение! Она явственно осознала, что доктор советует: «Лишнее, Лиза, лишнее. Это лишнее. О дневнике говорить не надобно…»

Удивление, смятение отлетело так же внезапно, как и возникло. Она безмятежно продолжила:

- Наташе недостаёт времени, она слишком опекает меня. Слишком. Опекает. Вот, кажется, и все мои дела. От домашних хлопот отстранена совершенно. Ежели определять коротко, в доме сестры ваша пациентка бездельничает.

- Приятное созерцание во благо, оно восстанавливает душевные силы. Елизавета Алексеевна, как часто вы совершаете прогулки? Или ограничиваетесь посещением храма?

- О прогулках не забываю. Наш папенька ежедневно выходит. Ни снег, ни дождь, ни ветер ему не помеха. Мы с Наташей и детьми гуляем при хорошей погоде. Иногда ребятишек оставляем под присмотр няни да гувернёра, сами отправляемся пешком за покупками. Максим неотлучно сопровождает нас. К прочему, Наташа непременно зовёт меня с собой, когда едет в торговые ряды за какой-нибудь мелочью.

- Что ж, самое милое занятие для дам. Лиза, у вас прекрасная сестра.

- Да, – виновато улыбнулась. - Настолько прекрасная, что совестно. Со старшей сестрой, Наташа нянькается, как с четвёртым ребёнком.

- Не укоряйте себя.

- Мы очень близки с Наташей. Пожалуй, ближе, нежели с Александрой и Катюшей. Хотя, я люблю безраздельно сестёр и братьев.

- Лиза, во время пеших прогулок вы не устаёте? Посещение торговых заведений не утомляет?

- Не замечала.

- Чудесно. Когда по ступенькам поднимаетесь, одышка, головокружение не случается?

- Нет, Бог миловал. Ни одышки, ни головокружения не ощущала.

- Порадовали. И последнее, что хотелось бы выведать: скажите, Лиза, как вы спите? Покойно? Сны дурные не мучают?

- Вечерами читаю более чем приятные вещи. После чая с травами, какие вы рекомендовали, засыпается легко. Сны снятся, – она скромно улыбнулась. - Плохих не припомню, лишь хорошие.

- Слава Богу. Вижу, вам комфортно здесь, оставайтесь у сестры как можно дольше. Размеренный образ жизни вам явно на пользу.

Мягкое внушение достигло цели, открыло то сокровенное, что Елизавета таила даже от друга Наташеньки, и о чём доктор не мог позволить себе спросить напрямую.

- Я скучаю, Франц Иванович…

Взявшись неоткуда, над ней зависла серая тень печали.

Превозмогая вязкую горечь, Елизавета Алексеевна умолкла, потупилась и, вздохнув, повторила:

- Очень, очень скучаю… по дому. Весна в силу входит, столько дел в имении, а я прозябаю в городе. Работы на полях присмотра хозяйского требуют. Сады, теплицы ухода ждут…

В один миг, когда вдова произнесла «скучаю» и ещё не отвела глаз, доктор разглядел в радужной синеве нежную память о Михаиле и беспросветную тоску, какую на сей раз она поборола, не выпустила наружу. Она не заплакала, не пожалобилась. Франц с отрадой пришёл к заключению, что Лиза научилась сдерживать себя и без его внушения контролирует эмоции. Он мысленно не просил, тем паче, не запрещал, однако она не помянула мужа, она сознательно озаботилась хозяйственными делами. Франц Иванович поддержал негласно, не высказал подопечной неуместную хвалу. Это было последнее, что сегодня он передал ей посредством, так называемого, животного магнетизма. Доктор отпустил Елизавету из-под своего влияния и продолжил разговор.

- Весна весной, но вам рано выезжать из Пензы. Поверьте, Лиза, дороги наисквернейшие.

Она хитро прищурилась и улыбнулась:

- Как же вы проехали? Приметила, ни сапог, ни плаща не запачкали.

- О-о-о! Елизавета Алексеевна! Ничто от вас не скрыть, – склоняя перед ней голову, признался: - Ваш покорный слуга не так-то прост.

Решив пококетничать, Франц сдвинул брови, шутливо изображая серьёзность, для важности загадочно поднял указующий перст. Эту манеру заигрывать он перенял от покойного Михаила. Общеизвестно, многолетняя привязанность сказывается на друзьях, и они непременно воспринимают друг от друга слог и стиль поведения.

- Открою страшный секрет: право слово, прежде, чем вам показаться, я совершил непростой манёвр.

Не прекращая улыбаться, она приняла эту игру:

- Что ж за манёвр вы совершили?

- Обещайте, Елизавета Алексеевна, сохранить тайну. Обещайте не выдавать меня родным.

- Разумеется, обещаю.

Он смешно вытянул шею и нос, одновременно нахлобучил брови. Выглядывая исподлобья, с виноватой ноткой в голосе произнёс:

- Я прибыл в Пензу позавчера. К ночи.

Не скрывая удивления, Лиза прошептала:

- Предчувствовала, что вы рядом, – тронула его за локоть и, продолжая заговорчески шептать, поинтересовалась: - Где же вы были?

Он внимательно посмотрел на неё и тоже перешёл на шёпот:

- Обитал рядом, на соседней улице, в гостинице у Тихонова. Отмылся, начистился и прикатил к вам этаким новым пятаком. Не хотел вваливаться в благородный дом по колено в грязи – зачем-то оглянулся на входную дверь и спросил: - Лиза, отчего вы шепчете?

- Вы же сказали: тайна. Но что за беда, грязь дорожная? Вы для нас родной человек. К чему церемонии? Более так не поступайте, Франц.

Соглашаясь, он снова на мгновение коснулся её руки:

- Никогда более. Простите…

Бобылю Загорскому неимоверно дорого попечение этой женщины. Дорога лёгкая улыбка на неярких губах, дороги проявившиеся ниточки морщинок возле синих участливых глаз. Её облик и всё исходящее от неё пробуждало в нём тёплые чувства, как волну за волной рождает бескрайний океан. Вместе с тем, пришла неожиданная мысль, поразившая невероятно. Оказывается, за многие годы братского общения ему ни разу не приходилось вот так наедине с Лизой посидеть и спокойно поговорить. Они, конечно же, говорили миллион раз, но она всегда была больна или беременна, тревога за неё заглушала страсть. Ежели Лизавета выздоравливала, то горничная копошилась где-то рядом, или сам Михаил создавал непреодолимую моральную преграду для зарождения горячих помышлений. В дни благополучия, в дни здравия семейства Арсеньевых Франц в основном общался с супругом Елизаветы Алексеевны. Стараясь не мешать, она сиживала в сторонке, плела кружево или вообще удалялась, находя для себя занятие вне гостиной. В те редкие минуты, когда Лиза принимала участие в беседе и находилась от доктора на расстоянии шага, нежность к этой женщине просыпалась в нём, пенилась шипучим вином, достигая края души, готовилась выплеснуться на предмет обожания. Тогда Франц Иванович любым способом останавливал шквал чувств, настойчиво занимал мысли иным, всякий раз усмирял порывы и глубоко-глубоко прятал рвущуюся наружу любовь. Надо сказать, сие было превыше человеческих возможностей, однако удавалось превосходно. Более своих желаний, доктор чтил мужскую дружбу. Он не мог огорчить глубокоуважаемого Михаила Васильевича, возмутив спокойствие семьи. К тому ж, боялся раздражить Елизавету Алексеевну чрезмерным вниманием, боялся сделаться неугодным, противным, боялся утратить право не только лечить её, но и видеть. Эта вечная настороженность срослась с ним, сделалась больше привычки, стала неотделимой чертой характера, потребностью, если угодно.

Он твердил:

- Простите, простите… - себе приказывал: «Уходи! Беги от неё, беги…»

Уйти, когда она рядом и оправилась после болезни, когда дружеские отношения с её супругом не тяготят, и обстоятельства непринуждённой беседы так новы для него. Уйти. И не насладиться хотя бы невинным разговором. Уйти сейчас просто невозможно! Но он убеждал себя: должно! Вслух ещё раз повторил:

- Простите…, - и засобирался. - Лиза, смею полагать, вы вполне здоровы. Слава Богу. Однако, следует придерживаться обыкновенного режима, потому не стану долее утомлять вас.

К удивлению, Елизавета не ограничилась поклоном и обычным «спасибо», остановила его:

- Прошу, Франц Иванович, задержитесь. Посидите минуту. У меня к вам просьба.

Погружённый в себя мужчина от неожиданности затряс головой, перечисляя любезности, роящиеся в уме:

- Всегда рад. Всё, что угодно. Весь во внимании. Ваш покорный слуга…

- Бога ради, не сочтите мой вопрос за бесцеремонность, за обиду. Скажите, Франц, когда вы намерены возвращаться домой?

Подавляя волнение, доктор сосредоточился. Он и не думал обижаться или воображать что-то подспудное.

- Поутру заеду в аптеку к Питерсону. Посыльный от Петра Петровича уведомил: мои заказы уж готовы. У вас всё хорошо. Вам я не нужен. Более у меня нет забот в Пензе. Если ничего не изменится, послезавтра отъеду.

Елизавета сцепила пальцы у лица и взмолилась:

- Пожалуйста, Франц Иванович! Вы очень, очень нужны мне и Машеньке! Голубчик, не откажите сопроводить нас до дому. Послезавтра мы приготовимся к часу, какой вы назначите.

- Лиза, будьте благоразумны. Вы спешите с отъездом.

Но она не слышала его и продолжала уговаривать.

- С вами мы уедем без помех со стороны моих родных. Под вашу опеку нас с лёгкостью отпустит и папенька, и сестра. Без вас я просижу здесь ещё невесть сколько. Прошу, Франц, не откажите.

Он внимательно посмотрел на неё. Прикрыв глаза, медленно провёл ладонью по лицу, будто убрал невидимую паутинку смятения. Вздохнул и твёрдо ответил:

- Не могу рисковать вашим здоровьем и здоровьем Марии Михайловны. Теперь сыро. Дороги разбиты. Елизавета Алексеевна, вам ехать нельзя. Послезавтра вам ехать нельзя.

Франц Иванович резко поднялся и, заложив руки за спину, отошёл к окну. Распрямлённый, высокий, доктор напоминал фонарный столб, у которого от внутреннего напряжения вот-вот факелом вспыхнет голова. Как и прежде в минуты душевного восторга он отдалился от Лизы, отвернулся. Ему потребно скрыть радость: «Я! Я нужен ей не как врач!» Более того, надобно пересилить безумное желание припасть к её ногам, схватить руки и целовать, целовать до самозабвения, заверяя, что готов выполнить все просьбы.

Стемнело. На западе тяжёлые синие тучи вдавливали в горизонт последние алые всполохи. Вид холодного закатного неба студил лицо. Мысли выстраивались в шеренгу. Тем не менее, затянувшаяся пауза угнетала. Из-за спины не доносилось ни шороха, ни вздоха. Это понудило оглянуться.

Елизавета Алексеевна привыкла к подобной манере своего врача. Бессмысленно резкие телодвижения и перемещения по комнате ничуть не смутили. Она сидела прямо, терпеливо ждала и непроизвольно покусывала губы, устремив на него полный надежды, такой же синий, как небо, взгляд.

На немой вопрос: «когда?», он ответил уверенным тоном:

- Дней через десять. Минимум через неделю. К тому времени дороги просохнут, и воздух не будет перенасыщен влагой. На сей срок, если вы позволите, я задержусь в Пензе, чтоб потом сопроводить вас.

Сомкнув ресницы, Лиза облегчённо выдохнула. Улыбнулась, склонила голову.

- Сердечно благодарю! – вновь взглянула на него. – Решительно все Столыпины будут очень рады, ежели вы погостите дольше…

Досадуя на себя, Франц Иванович до боли сцепил длинные пальцы, хрустнул костяшками и тут же расцепил: «Идиот, занятый собою, не сразу ответил на просьбу. Заставил переживать минуту или больше, а великодушная благодарит…» - он учтиво поклонился, взял сундучок и заключил: - Решено, едем через десять дней. С вашего позволения оставлю вас. Отдыхайте, Елизавета Алексеевна.

Она поднялась, чтоб проводить.

- Друг мой, прошу, не распространяйтесь о нашем уговоре. Ближе к отъезду, я сама поговорю с сестрой. Не хочу, чтоб Наталья печалилась заранее.

Доктор взглянул с укоризной, сощурился. Зрение сосредоточилось на небесных радужках. Он утвердительно произнёс:

- Ночь наступает. Тихая ночь, звёздная. Сейчас оставлю вас. Вы забудете треволнения последних дней. Как всегда, немного почитаете. Отрадные воспоминания навеют покойный сон, - кончиком среднего пальца он дотронулся до её лба, нежно скользнул по щеке и, отстранившись, убрал руку за спину: - Грядущим утром проснётесь в прекрасном настроении. Совсем скоро вы поедете домой. И всё у вас будет хорошо. Приятных сновидений, Лиза.

В блаженном неведении Елизавета Алексеевна очнулась от мимолётного забытья.

- И вам, покойной ночи. Храни вас Бог!

Доктор ещё раз поклонился и торопливо вышел.

В вист он играл отменно, но нынче был слишком рассеян, к великому удовольствию Григория Даниловича проиграл два гривенника да три пятака.

Глава 8. История доктора

Время приоткрыть завесу тайны над особым даром Франца Ивановича Загорского, о коем досточтимый читатель, наверняка, догадался по ходу повествования.

Ныне покойный батюшка Франца впервые заметил гипнотические способности, когда сыну минуло чуть более пяти лет. Тогда семья Загорских проживала в Петербурге, где Иван Александрович имел обширную практику с репутацией хорошего, даже модного лекаря. Должно быть, именно сей факт сыграл одну из побудительных ролей в открытии таланта маленького Франтика.

Доктор Загорский женился по взаимной любви, и на втором годе супружества молоденькая Анастасия Львовна родила здорового сыночка. Семейный корабль уверенно плыл по заливу благополучия, но спустя несколько лет после родов милую Настю словно подменили или, как заключила старенькая нянюшка, кто-то недобрый позавидовал да изурочил молодушку, отчего она принялась безумно ревновать мужа. К чести Ивана Александровича, он не давал для того ни малейшего повода. Меж тем, возрастающая популярность медика, лечившего в основном дамские и детские болезни, вызывала плаксивые сцены ревности, которые жена устраивала не реже двух раз в месяц.

Иван Александрович терпел необоснованные упрёки, всячески стараясь умиротворить ненаглядную Настеньку. Уговоры, ласковые объятия, успокоительные капли, конечно же, помогали, на время снимая ревностное возбуждение молодой женщины. Однако стоило Анастасии Львовне услышать из уст какой-нибудь знакомой дамы похвальный отзыв относительно деликатного обращения и профессиональных знаний мужа, она с утроенной силой загоралась ревностью. Слепое чувство жгло, изнуряло, прорываясь наружу, как только супруги оставались наедине.

Многие благополучные жёны частенько выдумывают себе проблемы, чтоб возбудить муженька и тем самым подновить отношения. Быть может, взбудоражить себя, излить на мужчину чашу приторной слабости, насладиться уговорами да раскаяниями. Про таких прислуга судачит: от скуки мается. Бесхитростная Анастасия Львовна таковой не была. Скорее всего, она действовала по наитию, в свои двадцать два года любила безоглядно, ревновала искренне, оттого ей всё прощалось.

Впрочем, маленький Франц, крещёный Феодором, жил счастливо и лишь однажды стал нечаянным свидетелем интимного разбирательства. Малыш проснулся за полночь, позвал няню. Пожилая женщина спала в комнате, смежной с детской, и так сладко похрапывала, что не расслышала тихий призыв воспитанника. Надо сказать, разумный дитёнок рос невероятно спокойным. Шуметь, кричать во весь голос, требуя что-либо, привычки не имел. Не получив ответа, он выбрался из кроватки и отправился к родителям.

Ещё в коридоре Франц услышал стенания матушки, поминающей какую-то непонятную вину отца. Не вникая в обличительный смысл, мальчик разумел одно: папенька чем-то очень обидел маму, вот она и плачет. В головке маменькиного рыцаря вскипело негодование, он распахнул тяжёлую дверь, влетел в спальню. Каково же было детское изумление при виде такой картины: матушка сидит в кресле, громко всхлипывая, отчитывает папеньку, а он стоит перед ней коленопреклонённо, смиренно заглядывает в лицо, гладит распущенные волосы, целует руки, умоляя не плакать, не расстраиваться по пустякам. Живописная мизансцена умиротворила впечатлительного ребёнка. Оказывается, папенька вовсе не обижал, напротив, жалел маменьку.

Поглощённые друг другом родители не обратили на сына внимания. Смирненький Франц, не обозначив присутствия, тихонько прикрыл дверь, ступая на цыпочках, отошёл в сторону, присел на корточки, натянул рубашечку на голые коленки, крепко-крепко обхватил себя и принялся ждать, когда же отец успокоит бедную мамочку.

Говорят, малые детки наделены божественным ощущением, которое с взрослением степенно притупляется, затем исчезает вовсе. Наверное, это чутьё позволило рассудительному сынишке не заплутать в бесконечно-обидных речах матери, изрядно приправленных отчаянными вздохами да горючими слезами. Франц проникся великим мужским терпением, оправдательные увещевания любящего родителя укрепили в нём приятие стороны последнего.

Как уж всё сложилось в умненькой головке, неизвестно, но малыш рассудил: матушка капризничает, и сие дурно; папенька жалеет и поступает хорошо. Остаётся помочь папеньке, убедив маменьку, чтоб она напрасно не проливала слёз, чтоб не терзалась. И он помог. Франц устремил зеленоватые глазки на мать, мысленно посылая мольбы, произносимые вслух долготерпеливым отцом. Женщина почувствовала что-то притягательное. Сквозь слёзы глянула в сторону двери, где ютился сынишка. Мальчик улыбнулся, поднялся на ножки, осторожно ступая по мягкому ковру, подошёл ближе и встал за спиной отца.

Иван Александрович видеть сына не мог, однако обратил внимание на подсыхающий взгляд жены, направленный куда-то мимо него.

- Настенька, вот и славно, и не плачь, родная! Всё домыслы, подозрения напрасные. Я люблю тебя, слышишь! Сейчас надобно уснуть. Отдохнёшь, утром всё забудется…

От неожиданности мужчина вздрогнул, когда из-за спины шагнул ребёнок.

- Господи, сынок?!

Произошедшее далее ввергло доктора в невероятное смятение.

Мать сидела неподвижно, не отрывая умилённого взгляда от малыша. Жестом отца мальчик погладил волнистую прядь каштановых волос, коснулся ладошкой щеки и прошептал:

- Не плачь, маменька! Батюшка любит тебя, и я тоже люблю.

Анастасия Львовна улыбнулась, а сыночек продолжил:

- Надо спать маменька. Ночка. Ночкой надобно спать. Спи, маменька. Глазки закрой. Спи до утра.

В тот же миг припухшие веки смежились. С блаженным выражением лица женщина подалась назад. Ошеломлённый муж вскочил с колен, придерживая ей голову, заботливо подложил пуховку. Не веря глазам, Иван наклонялся, слушал, растерянно мял свои обшлага. Снова тянулся к жене, чтоб уловить дыхание. Боясь коснуться, отстранялся, теребил края рубашки, изумлённо приговаривая:

- Бог, мой! Настя, что с тобою? Уснула внезапно… - наконец, он сосредоточился, прильнул к её руке, посчитал пульс: - Ровный. Дышит спокойно. Забылась. Господи, хорошо ли это?

Созерцавший родителей Франтик потянул отца за рукав:

- Папенька! Маменька спит. Ты говорил, надобно уснуть. Маменька послушалась и спит.

Детский голосок вывел Ивана Александровича из отрешённого состояния.

- Что ты сказал?

- Маменька спит. Маменька проснётся утром. Маменька капризу делать больше не будет. Дай мне сладкой водички. Я пить хочу.

Ошарашенный папаша сел, где стоял. Он притянул сына, обнял и принялся рассматривать личико, ощупывать кудрявую головушку. Не обнаружив признаков нездоровья, поцеловал лоб.

- Сыночек. У тебя ничего не болит?

- Не-е-е! Я пить хочу.

Иван соображал медленно. С надеждой вглядываясь в ясные глазки сына, пытался отыскать объяснение произошедшему.

«Неужели? Неужели такое смог мой мальчик?»

Постичь непросто. Он крепко прижал к себе ребёнка, будто кто-то порывался забрать его, посмотрел на жену: Анастасия Львовна покойно спала, факт. И что? Получается, его Франтик в одну минуту успокоил, усыпил мать, то есть сделал то, над чем ему, медику, взрослому мужчине, знатоку женских нервов, изучившему характер обожаемой жены, приходилось стараться битый час. Невероятно. Невероятно похоже на тот самый магнетизм, о котором по всей Европе ходят разнообразные и не всегда добрые слухи.

«Бог мой! Неужели у меня растёт маленький Месмер[1]?»

Иван Александрович ещё долго размышлял бы, тиская сыночка, но Франц жалобно повторил:

- Я пить хочу, папенька.

- Ах! Пить?! - отец поднялся, не выпуская дитя, оглядел стол: - Сладкой водички? Вот незадача. У нас здесь только вино да простая вода в кувшине. Ты с вареньем хочешь?

- С красными ягодами.

- Сейчас, сейчас. Варенье, варенье… Варенье в буфетной. Где ж ещё ему быть? Пойдём?

Улыбаясь, Франц согласно кивнул:

- Пойдём!

Бросив взгляд на жену, Иван замешкался и шёпотом спросил у маленького кудесника:

- Может уложить маменьку в кроватку? Что скажешь, сынок? Не проснётся наша любезная?

- Уложи. В кроватке спать лучше. Я потерплю…

После той ночи Иван Александрович отыскал и внимательно изучил печатные труды автора теории животного магнетизма, какие только смог найти в Российской столице. Он просмотрел также отзывы на оригинальную методу.

В своём ремесле доктор Загорский слыл консерватором. Не увлекался разнообразными новомодными штучками, лечил испытанными способами, приправляя травяные настои и гомеопатические капли сердечным отношением к больному. Когда до России дошли сведения о практических успехах новейшей теории магнетизма, Загорский отнёсся с недоверием к восхвалению целительных магнитов. Не имея склонности к публичным осуждениям, Иван Александрович изобразил безразличие, сам с собою тихо поворчал, лично для себя причислив Месмера к сорту образованных шарлатанов. Теперь всё изменилось. Поневоле пришлось отбросить столь категоричное отношение к данному явлению. Впрочем, доктор Загорский твёрдо решил вразумить сына не уподобляться предприимчивому медикусу, не предавать огласке гипнотические способности, если таковые всё же не пропадут с взрослением. Попечительный отец исподволь наблюдал за Францем, с радостью констатируя, что его ребёнок мало чем отличается от сверстников и в обыденной жизни никак не проявляет особые дарования.

Что касается ревнивой жены, в ней возродились благоразумие и доверительное отношение к супругу. Если порой Анастасия Львовна что-то и высказывала, то делала это застенчиво, не впадая в истерики. Всякий раз, стоило мужу обнять её, ласково коснуться лица, она стыдливо извинялась за беспочвенные притязания, именуя себя капризной дамочкой. Эффект потрясающий! Иван Александрович нарадоваться не мог, про себя благодарил чудодейственное внушение, какое произвёл сынок, вместе с тем, тревожился за будущность своего мальчика.

Так прошёл ещё один счастливый год, принесший в семью второе дитя. Родители нарекли младшего в честь деда Александром.

Счастье. Когда оно есть, когда оно в тебе и вокруг тебя, оно видится неисчерпаемым, и ты не помышляешь, как та лучезарность быстротечна, как хрупка. Опьянённый счастливым нектаром, забываешь, что горе-горькое ходит близко. Когда-нибудь оно улучит момент, незаметно проскользнёт в твой дом, расправит холодные крылья, обратит в призрак счастливый мотылёк и займёт его место в красном углу.

Горе пришло в дом Загорских промозглой петербургской осенью. Отец-лекарь распознал заразную хворобу, изолировал заболевших, лечил, чем мог, но спасти своего малыша и бедную кормилицу с двумя малолетними ребятишками ему так и не удалось. Сашенька не дожил до полутора лет, умер от пурпурной лихорадки.

Несчастная Анастасия Львовна горевала до тех пор, пока не поняла, что вновь отяжелела. Зарождение новой жизни меж любящими супругами – благодать великая, и этим всё объясняется. Беременная мамочка чувствовала себя хорошо, роды ожидались не ранее октября, и с наступлением лета Иван Александрович позволил жене с сынишкой выехать в загородный дом старшего брата Фёдора.

Фёдор Александрович Загорский не имел детей, и его жена с удовольствием возилась с племянником-крестником. Для милой компании старшие Загорские непременно принимали соседствующие фамилии с подрастающими наследниками. Молодые женщины коротали время за рукоделием, в прогулках да в созерцании резвившихся детей. Разновозрастные мальчики и девочки прекрасно ладили, ежедневно придумывая для себя новые забавы. Все были беззаботны и счастливы до жаркого июльского дня, когда по предместьям Петербурга пронёсся грозовой шторм, натворивший множество бед.

На сей раз горе горькое не таилось, не подкрадывалось исподволь, оно разметало солнечную беспечность и предстало в ужасающей красе.

В ожидании вечернего чая с ягодным пирогом, ребятишки играли на зелёной лужайке возле дома. С первыми знаками ненастья гувернантки собрали детей на веранде, где хозяйка в компании невестки и трёх высокородных дам занималась рукоделием.

Клубящиеся пепельные тучи ещё не закрыли солнце, а ветер окреп настолько, что один из его разбойных порывов со свистом навалился, распахнул остеклённые двери, предоставив свободный вход дерзким собратьям. Вмиг мощные потоки наполнили тонкие шторы грозовым воздухом и принялись бесчинствовать. Тужась сорвать петли с гардин, кисея вспенилась парусами; ажурная вязаная скатерть едва не взлетала со стола, взмахивая крылом густой бахромы; пузатая хрустальная ваза с огромным букетом скользнула на пол, будто пушинка, разбилась вдребезги, окатив детей смесью воды и мелких осколков. Объятые страхом девочки истошно завизжали, побросали игрушки, кинулись к матерям и няням. Не менее напуганные мальчики последовали их примеру. Женщины, крестясь, повскакивали с мест, запричитали, увлекая ребятишек вглубь дома. Оставленные пяльцы разлетелись по комнате. Не устояли и лёгкие плетёные кресла, приняв в объятия напор воздуха, они катались по мокрому полу, словно по льду. Во всей этой дикой кутерьме единственно неподвижным остался массивный дубовый стол на кряжистых ногах. Как упрямый бык, он противостоял разбушевавшемуся ветру, не позволяя оголить себя, удерживал рвущуюся прочь скатерть.

Вряд ли кто-то из присутствующих успел осознать, что ветреное столпотворение было предтечей жуткого визита. Тем не менее, озабоченная хозяйка торопила гостей и слуг, прибежавших на шум:

- В дом уходите, уводите детей! Анисим, Паня, скорее, скорее закройте окна и двери! Стёкла повылетают.

Анастасия Львовна прижала к себе Франца и собиралась увести, но тут произошло нечто, повергшее всех в оцепенение. В дверном проёме внезапно образовалось святящееся облако. Вопреки сквозняку, вопреки неуёмным порывам оно вплывало с бесшумной торжественностью. В центре облака блестел, переливался сине-оранжевый шарообразный сгусток. Невиданное зрелище было прекрасно и ужасно одновременно. Оно казалось живым и будто оглядывало людей всепроникающим оком. Взрослые и дети, завороженные устрашающей красотой, стояли недвижимыми. На веранде воцарилась мертвенная тишина. Лишь ветер протяжно завывал, продолжая творить разруху.

Анастасия Львовна твёрдой рукою оттолкнула сына за спину и шагнула навстречу адскому визитёру.

- Прочь! Изыди! Богом…

Молитвенный возглас потонул в трескучей вспышке…

Когда Иван Александрович примчался из города, он нашёл уже убранное тело своей Настеньки и сынишку, впавшего в полуобморочное состояние. Маленький онемевший мальчик – всё, что осталось ему от десятилетия счастливой семейной жизни.

До дня похорон матери Франц так и не произнёс ни слова. Отведя поминальный обед, убитый горем отец пришёл в комнату сына. Увиденное сковало испугом: неестественная поза ребёнка в точности копировала мать, лежащую во гробе. Франтик вытянулся поверх покрывала, как оловянный солдатик. Ручки сложились на груди, бледные пальчики сцепились, русые кудряшки рассыпались по подушке, несколько пушистых завитков слиплись от влажной испарины. Плотно сжатые, ярко-розовые губы не шевелились. Спокойно вздымающаяся грудь, подрагивающие синеватые веки, обрамлённые щёточкой ресниц, да капельки пота на переносице показывали, что Франц жив, Франц спит.

Не чувствуя под собою твёрдой опоры, шатаясь, Иван Александрович приблизился к детской кроватке. Ошеломлённый, он не мог вымолвить ни слова, опустился на колени, приник к изголовью и заплакал. Мальчик очнулся. Оставаясь неподвижным, открыл глаза, чуть повернул голову. Несчастный Иван Александрович почувствовал движение, схватил сынишку в охапку, рыдая, притянул к себе.

- Что ж ты лежишь, что молчишь, сынок? Скажи, хоть что-нибудь…

Франц набрал в грудь воздуха. В голове ли, в груди ли, что-то лопнуло, прорвалось. Глотая невыплаканные по маме слёзы, он пролепетал:

- Я виноват. Папенька, я виноват! Я виноват…

- Господи! Заговорил! Слава, Всевышнему! Сыночек мой, тихо, тихо. Что ты!? Что ты такое выдумываешь…

Франц напряг руки, отстранился и впился в отца широко открытыми мокрыми глазами. Качая головой, упрямо твердил:

- Знаю, не выдумываю! Знаю! Я виноват…

Родитель пытался обнять сына крепче, привлечь к себе, но мальчик сопротивлялся, не унимаясь:

- Я виноват! Знаю…

- Да что же это?! Ни в чём ты не виноват. Не плачь, родной! Матушка на небе с Сашенькой и младенчиком. Матушке не больно, матушке хорошо. Не плачь! Я с тобою…

- Всё из-за меня. Из-за меня матушка померла. Я виноват.

Опасаясь, что детский рассудок помутился, отец взял Франца на руки. Уговаривая, стал ходить с ним по комнате:

- Не плачь, сынок, успокойся. Ни в чём ты не виноват, – в отчаянии поднёс дитя к иконам, крестясь, взмолился: – Отче Милосердный Иисусе Христе, Сыне Божий, ради Пречистые Твоей Матери и всех святых, помилуй раб твоих! Просвети отрока Феодора! Не лишай разума, не забирай последнего! Всемогущий, смилуйся, очисти грехи раба твоему Иоанна, прости беззакония вольные, невольные! Посети, исцели сына единственного…

Иван Александрович долго носил Франца, утешал, молился. Когда, наконец, дитёнок перестал всхлипывать и затих, отец в изнеможении присел, утёр платком заплаканное личико.

- Сынок, откройся, откуда у тебя мысли нехорошие.

- Папенька, родненький! Я рассердился на матушку, на живот рассердился.

- За что же рассердился, глупый ты мой?

Ребёнок не по-детски тяжело вздохнул:

- Мама не позволила сесть к себе на колени.

- О, Господи! – доктор погладил сына по голове, смахнул солёную влагу со своей щеки. - И что из того? У матушки в животе младенчик подрос. И ты большой. Матушке было бы тяжело вас двоих на себе держать.

- Батюшка, я сильно рассердился: из живота опять народится мальчик, и матушка станет любить его больше, чем меня, как Сашу любила. Я не захотел, чтоб он родился. Тогда влетел горячий шар. Шар ударил мамочку из-за меня. Всё из-за меня! - Франтик уткнулся в отцовское плечо и снова заплакал.

Глотая душившие слёзы, Иван Александрович крепко прижал к себе сына, спасённого женой:

- Бедное моё дитя! Матушка твоя новопреставленная и тебя, и меня, и Сашеньку покойного любила одинаково сильно. Не сомневайся в том. Никогда не сомневайся, слышишь…

- Я плохой. Подумал очень плохо, оттого шар прилетел.

- Не кори себя, сынок! Не властны люди над стихией. И ты не мог призвать шаровую молнию.

- Молния? Крёстная сказывала: кара небесная.

- Ошибается твоя крёстная. На веранду влетела шаровая молния.

- Я думал плохо. Мне стыдно. Маменьку жалко. Мальчика в животе жалко! Хочу, хочу, хочу, чтоб матушка и младенчик были с нами!

- Эх, сынок, вот как бывает. Ничего не исправить, не вернуть.

Франц обтёр рукавом мокрый нос и возбуждённо запричитал:

- Я хотел, хотел исправить! Я пробовал вернуть. Приказывал, умолял. Но маменька не задышала, не встала. А нынче гробик закопали…

Едва сдерживая слёзы, отец поцеловал сына и пояснил:

- Тело умерло. Душа матушкина бессмертна.

Они обнялись, осмысливая свершившееся.

Вдруг Франтик порывисто залепетал:

- Я хотел оживить маменьку. Очень хотел! Я старался. Не получилось.

- Не печалься. Не должно было получиться, как бы ты того не хотел. Воскрешение подвластно лишь Господу нашему.

- Отчего Бог забрал маменькину душу?

- Мы не должны роптать. Маменьке хорошо у Отца Небесного. Пока мы помним, пока любим, она пребывает и с нами. На Белом Свете так устроено. Когда-нибудь призовут и меня, грешного. Надеюсь, Господь смилуется, позволит встретиться с моей Настенькой.

- Я останусь один?!

- Почему один. Ты вырастешь, обретёшь добрых друзей. Глядишь, у тебя своя семья образуется. Полагаю, к той поре я уж буду не нужен.

- Всегда, будешь нужен. Всегда, всегда! Хочу жить с тобой.

Иван Александрович печально улыбнулся.

- Ну-у, я состарюсь, изношусь.

- Выучусь на лекаря, как ты. Прочитаю все книжки, – мальчик крепко обхватил отца за шею и зашептал, - стану лечить, ежели захвораешь. Каждый день стану желать тебе добра. Ты проживёшь долго-долго!

Отец разгладил кудрявую головушку, поцеловал в лоб и отрадно вздохнул:

- Хорошо, сынок. Ты понял главное. Надобно держать сердце растворённым для добра, не поддаваться унынию, не винить себя. Не надобно уступать гневу и в дурном угаре помышлять худое…

Невосполнимая потеря скрепила духовную близость отца и сына. Маленький Франц как губка впитывал родительское понимание чести, долга и благородства. Однако, трагическая гибель Анастасии Львовны сделала невыносимой жизнь овдовевшего доктора, в Петербурге всё напоминало об утрате. Спустя год, Загорские перебрались в Москву. Для учёбы, для общения с ровесниками Франтик был отдан в хороший пансион. Всё устроилось как нельзя лучше. В Первопрестольной Иван Александрович не испытывал недостатка в пациентах и согласился читать пансионерам курс биологии ради привилегии ежедневно видеться с сыном.

Отец ненавязчиво прививал Францу ответственность и при всяком удобном случае повторял:

- Никогда ничего не внушай человеку ради баловства да по прихоти. Тебе дано то, что другим заказано. Сие дар Божий. Такими дарами не похваляются, не превращают дары в балаганные аттракционы. Дар используют бескорыстно и лишь в тех случаях, когда самому человеку не справиться с недугом. Тогда твоё вмешательство принесёт облегчение, поспособствует выздоровлению. Запомни, сынок, как Отче Наш: бескорыстно и во исцеление! Без устали черпай, совершенствуйся. Человек - создание утончённое. Надобно много знать и понимать, чтоб оказывать помощь. Учись, сынок. Придёт твоё время, станешь к жизни возвращать душой болящих.

Доброе семя упало в благодатную почву. Стараниями глубоко верующего отца разумный подросток, не кичась, оценил свою уникальность ношей, вверенной для помощи тем, кто страдает душевными расстройствами.

После курса Московского университета у Франца пробудилась жажда к врачеванию, но пытливый ум требовал большего. Что до Ивана Александровича, то с годами он пересмотрел своё отношение к медицинским нововведениям и решил: прогрессивные знания обогатят сына. Устремления родных людей совпали. Впервые надолго простившись с отцом, Франц отъехал в Прагу.

Бесшабашное студенческое братство Карлова университета изрядно поистрепало воззрения молодого Загорского на допустимые отклонения в благопристойном поведении, оставив незыблемой твердыней нравственные основы характера. Студент из России учился истово. Он прочитывал горы книг, воспринимал всё преподаваемое и обсуждаемое в стенах университета, притом не чурался дружбы с сокурсниками. После каждого успешного экзамена предавался бурному веселью, упивался хмельным пивом и не раз засыпал в горячих объятиях ветреной актёрки или миленькой белошвейки. За три с лишним года, проведённых за границей, Франц лишь единожды прибег к гипнотическому воздействию. Заметим, по великой нужде.

В Праге студент Загорский делил кров с товарищем по университету небогатым чехом Алешем Кожак.

Преподавание в Карловом университете велось частично на чешском, частично на немецком языках. Немецкий Франц знал в совершенстве, чешскому учился у Алеша. Последний в свою очередь с удовольствием обучался русскому. Ради взаимного обогащения друзья говорили меж собою на хорошей языковой смеси.

По юношеской наивности Алеш влюбился в девушку знатной фамилии. Отвергнув перспективное родство с медиком-недоучкой, горделивые родители без труда склонили красавицу на брак с обеспеченным дворянином средних лет, который обладал приятной наружностью и славной репутацией. Что для девицы стало лёгкой грустью и улетучилось на пышном обручении, для Алеша обернулось вселенской тоской. Отчаявшийся замкнулся, не внимал уговорам друзей. В день церковного обряда попытался наложить на себя руки.

По воле провидения Франц вернулся из университета раньше срока и буквально вытащил Алеша из петли. Он хладнокровно привёл в чувства несостоявшегося самоубийцу, уничтожил предсмертную записку и отважился-таки на магнетическое воздействие. Направляя недюжинную волю в одну точку, исступлённые глаза вперились в горестные зрачки и методично посылали: Божена чужая, Божена не стоит терзаний, Алеш с лёгким сердцем отпускает и постепенно забывает Божену, забывает страсть, забывает страдания. Чувствительные лекарские пальцы оглаживали болезненный след от удавки. Руки врачевали душевным теплом. Бедный Алеш впал в транс, а спаситель тихо проговаривал новую версию случившегося:

- Мы пили за здоровье некой девицы, пили за её счастье. Изрядно захмелели. Не дойдя до дому, сглупили, ввязались в драку с грузчиками. Я не сдержался. Виноват. Ты предупреждал, останавливал, за то и пострадал. В потасовке завязка плаща надавила тебе на горло. Ты закатил глаза, закашлялся. Грузчики испугались, оставили нас. Это спасло от жестоких побоев. Более ничего не случилось. Спи. Теперь не будет так больно и обидно. Всё позади. Девица счастлива замужем. Ты свободен от её чар. Когда-нибудь ты осмыслишь жизнь и полюбишь добрую красивую женщину. Верь, твоя женщина дождётся тебя. Сейчас покойно спи. Спи, пока солнце не разбудит.

Невероятно рискованно вторгаться в чужое сознание. Исправлять, вправе ли кто-нибудь? Молодой Загорский отдавал себе отчёт в том, что делает, поскольку был убеждён: жизнь друга стоит вторжения, стоит исправления. Подтолкнули давние воспоминания, связанные с гибелью матери, детские ощущения сильнейшего напряжения души и отчаянного бессилия. Он откачал полумёртвого, произвёл внушительную терапию. И на сей раз всё получилось. Наблюдая, как по его воле беспросветное страдание покинуло глаза Алеша, как в них затеплилась живая искра, Франц уверовал: ему удалось победить смерть. Надо сказать, то было сильнейшим впечатлением.

Изнурённые молодые люди проспали вечер, ночь и первую половину дня. С пробуждением у Алеша не возникло сомнений: накануне они перепили за здоровье чужой невесты и с кем-то подрались. Учебные, житейские заботы оттеснили дела сердечные. Ведь для убедительности Франц предусмотрительно испортил свою одежду и камзол Алеша, в дополнение ко всему надавал себе таких оплеух, что на следующий день лицо распухло, на скулах проявились сине-красные пятна.

Тем не менее, всё обошлось малой кровью. О несчастной любви Кожак предпочёл забыть и без эмоций объявил о том во всеуслышание, когда кто-то из сокурсников неудачно съязвил в его адрес. Испорченные платья были вычищены, починены доброй хозяйкой квартиры. Пропущенные университетские лекции восполнены самостоятельными занятиями в библиотеке, а страшные подробности минувшего дня утоплены в глубинах памяти скромного спасителя, пока ещё студента-медика Загорского.

Вдохновлённый первым серьёзным успехом, Франц строил планы относительно жизни в Москве или в родном Петербурге, куда он готов был вернуться, если Иван Александрович пожелает вновь сменить место жительства. Молодой Загорский возжелал стать великим, возжелал прославить фамилию русских лекарей, используя знания по медицине и психологии в сочетании со своим магнетическим даром.

Что поделаешь! Молодость, гордыня, необузданная сила, свобода мысли, мечты…

Он мало огорчился, получив известие о переезде отца в местность, удалённую от шумной жизни столиц. У Франца даже не зародилась мысль жить врозь с батюшкой.

- Что ж, ни Москва, ни Петербург, а Пензенская губерния. Меня ждёт тихая провинция, маленький Чембар. Чудесно! Стану лечить уездных красавиц да их румяных детишек. Свобода, равенство, братство, так сказать. Оно и лучше, чем бледные великосветские дамы с вечным притворством, с фальшивой мигренью…

По окончании курса Алеш пытался уговорить Франца не возвращаться на родину так скоро.

- Дружище, быть может, задержишься. Отправимся в путешествие. Станем совместно практиковать. Ведь ты мечтал о Париже.

- Нет, Алеш. Тысячу раз: нет! В Париже нынче революция. Боюсь, затянет стихия бунтарская, перебьёт желание мирных трудов. К тому ж, я один у отца. Сколь раз говорил тебе: хоть и вольнее здесь, и простой люд свободен от крепости, но Россия милей. Как ни строга Родина в сравнении с Европой, а влечёт безмерно. Тоскую по Руси-матушке.

- Франц, надумаешь вернуться, буду рад. Сам говоришь: в Европе жизнь вольнее. С твоим рвением и знаниями ты легко сделаешь карьеру, женишься…

- Пустое, друг, пустое! Не трудись переубеждать. Под Петербургом могила матери и брата. Батюшка, опять же. Слава Богу, пока в добром здравии. Потому и мне в России место. Жить, служить, искать любовь единоверную, венчаться, детей растить и помирать на Родине. Нигде больше! – он обнял друга и мечтательно вздохнул, - ты знаешь, какие у нас храмы солнечные. Эх! Конечно ваши тоже хороши. Мощна готическая архитектура. Статуи, колонны, витражи - всё впечатляет. Звучание органов пробирает до косточек, вовек не забыть. Ей-ей, не лукавлю! Но, на мой взгляд, как-то мрачновато в костелах. Высокие своды ввысь тянут, стены сжимают человека. В православных церквях дышится легко. Под пение хоров, будто воспаряешь. Фрески, иконостасы - рай земной! А колокола?! Соскучился по нашим звонам! Веришь, во снах слышу благовест Ивана Великого… Зима у нас трескучая, морозная, снежная. Плащом да шляпой не обойтись. Полушубок нужен, валенки, треух меховой. И бани! Какие на Руси баньки жаркие?! Аромат от веников - благость! Что говорить!? Домой хочу…

С благородными помыслами, с солидным багажом научных книг, средь коих бережно хранилось добротное платье, сшитое по последней моде, дипломированный врач въехал в Россию. Сделав крюк, Франц посетил Санкт-Петербург, поклонился родным могилам, навестил овдовевшую крёстную, затем через Москву отправился в Пензенскую губернию, дабы обосноваться в доме отца и заняться вожделенной лекарской практикой.

Вот и всё, что произошло с Францем Загорским до его знакомства с Михаилом Васильевичем и Елизаветой Алексеевной. Как складывались, как развивались отношения между доктором и супругами Арсеньевыми уж известно.

[1]Месмер Франц Антон (1734-1813) – немецкий врач, целитель, создатель учения о «животном магнетизме»

Глава 9.1 Воспоминания… Эхо былых ошибок

Мы оставили нашу героиню после беседы с Францем Ивановичем, который преодолел сотню вёрст по весенней распутице и прибыл в Пензу, якобы по неотложным делам к аптекарю Питерсону, по истине же, ради врачебного посещения дражайшей пациентки.

Заручившись согласием доктора через десять дней сопроводить её с дочкой в Яковлево, Елизавета Алексеевна втайне дожидалась дня отъезда из гостеприимного дома сестры. Неизменно всякий вечер перед сном она продолжала читать дневники покойного супруга.

«22 марта 1809 год. Яковлево.

Вечер.

Середина первого месяца весны миновала. Семнадцатого марта куда как весело отпраздновали четырнадцатилетие нашей Ласточки.

С конца зимы у нас гостят Варвара да Мария. С сёстрами приехала тихая, немногословная компаньонка, соседка по Васильевскому имению Анна Лермонтова. Тётушки в полном восторге от талантов племянницы. Счастлив, что родные и новые знакомые благоволят к дочке. Всем сердцем желаю, чтоб круг любящих Марию Михайловну ширился с каждым годом.

Со дня рождения доченьки весна разошлась повсеместно. И вот ещё один тёплый солнечный день на исходе. Перед ужином вновь взялся за перо, подвигла на то милая Машуня.

Начну порядком. Утром третьего дня, вооружившись острым садовым ножом, я отправился в парк заготавливать берёзовые побеги, чтоб затем высушить и обмолотить почки. Обыкновенно делаю это в два приёма, дабы в смеси присутствовали и едва пробудившиеся почки, коричневые, толстенькие, совсем как маленькие ежата, и уже проклюнувшиеся под напором крохотного веера зелёненьких листочков. Составление лекарского сбора – дело премудрое. Любезный доктор объяснил: состав питательности разнится на стадиях зарождения листиков и предпочтительно собирать их чешуйчатые домики в разные периоды.

С невыразимым трепетом в груди я ходил по залитой солнышком аллейке, здоровался с прозрачными берёзками, приговаривал и выборочно срезал тоненькие веточки. Под лестные комплименты белоствольные красавицы не противились укорачиванию густых чёлок. Настроение было прекрасным. Одно слово: Весна. А весной кто не поёт? Вот и я поддался общему позыву. Наслаждаясь подзабытыми за зиму волнующими запахами и звуками, насвистывал мелодию из «Волшебной флейты».

Вдруг меж белых стволов мелькнуло что-то яркое. Щурясь от света, пригляделся. Моя черноокая царевна торопится. Машенька уже весьма элегантно придерживает алые ленты шапочки и подол малинового платья. Подросла, похорошела доченька! Из угловатой девочки-подростка Марьюшка превращается в прелестную барышню, совершенно так же, как из неказистого саженца вырастает молоденькое деревце. С каждой новой весной крона прутика постепенно оформляется кудрявыми побегами, гибкий стволик крепнет, наливаясь соками земли-матушки.

Пишу, вспоминаю с умилением. Право слово, впервые загляделся на дочку, когда она нимфой вышла из солнечно-белоствольной дымки. Итальянец-танцор не напрасно старается. Бесподобная пластика – результат уроков балета, но не след принижать и природой данное. Манеры, походка Машуни всё более напоминают хрупкую Лизоньку, какую я нашёл перед свадьбой по возвращении из имения в Москву. Сходство сие необычайно греет душу.

Ранее Машенька не проявляла особого интереса к заготовительным работам. Бывало, припорхнёт, тронет за рукав: «Папенька, листики собираешь, чтоб вкусный чай заваривать?» С утвердительным ответом убежит по своим детским делам. Нынче задержалась. Принялась расспрашивать: чем берёзовые почки полезны, да как их надобно сушить.

С удовольствием пояснил все тонкости применения заготовленных почек. Дочка слушала со вниманием, не торопилась покидать меня. За приятной беседой корзинка наполнилась с верхом. В сушильне Марьюшка помогла раскладывать веточки на противни, после уговорилась пойти за сосновыми почками.

Поинтересовался: не скучно ли со мной?

Машенька поцеловала в щёку и радостно ответствовала:

- Нисколечко не скучно! Папенька, ты всегда очень увлекательно рассказываешь.

То не вся отрада. После урока музыки Машуня прибежала ко мне в кабинет за травником.

Конечно, разговоры о берёзовых прутиках, о сосновых цветах, книжка - всё пустяки, но пустяки ужасно приятные. У нас с дочкой появилось общее дело. Мы сообща занимаемся сбором лекарственного сырья. Причём я не навязываю своих забот. К ряду несколько вечеров Мария Михайловна обговаривает со мной: в какое место мы отправимся грядущим днём, что будем собирать.

Вчера развил с Лизонькой сию тему. Каюсь, хвастался, красовался, вожделел к похвалам. Потому театрально высказал сомнение: нужно ли молодой девушке утомлять себя почками да травками. На что жёнушка моя улыбнулась:

- Дочь твоя на тебя похожа, и все твои интересы рано или поздно проявились бы в Машеньке. Знание трав для будущей хозяйки вовсе не лишнее.

Моя дорогая умеет понять наигранное мужнино умствование и одарить простым комплиментом.

Я вдохновился негаданным и, как оказалось, желанным сближением с подрастающей дочуркой. Пока Машуня была крохой, с наслаждением забавлял малышку играми, книги читал. Потом девочка стала формироваться. Блажь зародилась в моей голове: взрослеющей дочке полезнее женское общество. Каюсь, принуждал себя не отвлекать нашу маленькую царевну от матушки. Лизонька не возражала, не ведая моих терзаний. Разумею, был не прав. Сожалею: каков же я глупец, что ограничивал себя в таком приятном общении с дочкой! Надеюсь, Машунина любознательность не иссякнет, и честолюбивый папаша наверстает упущенное.

14 июня 1809 год. Яковлево.

Поздний вечер.

Нынче вновь бродил с Машенькой по лугам и рощам. К вечеру появилось желание записать впечатления о дне минувшем.

Давненько я не открывал дневника. Получается, с того мартовского дня, когда Маша впервые проявила интерес к лекарственным сборам. С тех пор, отправляясь за дарами Флоры, беру с собою дочку. Машуня втянулась. Скрупулезно изучает травку, затем собирает огромные букеты зелёные, цветочные. Наша сушильня пыхтит, едва справляясь с небывалым количеством заготовленных листьев, веточек да корешков. По всему видно, Мария Михайловна серьёзно увлеклась ботаникой и к гомеопатии проявляет не меньший интерес, чем к музыке.

Лизонька всякий раз с умилением поминает, что Машуня вся в меня. Франц поощряет травное увлечение, снабжая любимицу шикарными атласами и подробными справочниками, какие невозможно достать даже в Петербурге. Маша радуется, словами не описать. Право, книги до того хороши, что я боюсь к ним прикоснуться. Полагаю, наш славный доктор заказывает ботаническую литературу в Праге, равно как и нотные альбомы. Стоит это немалых денег, а Франц не так уж и богат, к тому ж, категорически отказывается от платы за лекарские услуги нашей семье. С трудом убеждаю доктора не отпираться от средств на порошки, которые он приобретает у весьма расчётливого аптекаря Питерсона.

Прежде, бывало просто и хорошо. Ныне покойный Иван Александрович, будучи в силе, сам заправлял больничными делами. Я потихоньку давал старику кругленькие суммы, он понимал правильно, не обижался, не отказывался. И тесть поддерживал больницу давнего друга. С младшим Загорским сложнее. Франц Иванович принимает только провиант для малоимущих больных. Меня совесть гложет, когда мой упрямый доктор отмахивается от вознаграждения за труды и решительно не приемлет никаких компенсаций за дорогие подарки для Марии.

Право слово, деньги обладают дурным свойством, извечно портят людям жизнь, осложняя отношения. Вспомнилось, к примеру. С избранием председателем Собрания я придумал невинное ухищрение: пользуясь своим положением, временами вручал доктору Загорскому определённую сумму, представляя, как благотворительность дворянского общества, как пожертвования на лечение простолюдинов. Пару раз он с благодарностью принял деньги. На третий, зелёное всевидящее око проникло в мои мысли, или куркуль, известный в округе, сболтнул Францу об отсутствии такового пожертвования.

Разумеется, я сглупил. Надобно было не конфузиться перед другом, а предложить господам состоятельным дворянам пожертвовать на благое дело и к собранным присовокупить свои деньги. Но, как говорится, задним умом дела не поправишь.

Усмехнувшись, Франц Иванович отклонил моё третье подношение:

- Не надобно. Мы друзья. Все в уезде про то знают. К тому ж, почти всё ваше собрание лечится у меня. Гонорары немалые. Не желаю, чтоб трепали твоё доброе имя.

- Всё собрание платит доктору, кроме председателя. Стыдоба! Франц, возьми деньги на порошки для мужиков. Питерсон своего не упустит, скидок никому не даёт, то мне известно.

- Оставь, дружище. Пока всё в достатке. Послушай, если нужда возникнет, я спрошу у тебя, как у брата. Обещаю, брат!

Мгновение великой радости и облегчения невероятного.

К чему я вдруг вспомнил тот случай? Да! На днях Франц преподнёс Машуне новый иллюстрированный атлас трав, произрастающих в Европе. Дочка в восторге от подарка.

Теперь выяснилось, вечером того же дня Мария Михайловна не из праздного любопытства бегала на пасеку и разговаривала с пасечником вовсе не о пчёлках. Искусный мастер сработал берестяной туес в виде глубокой неширокой коробки с закруглёнными углами и дивным узором на фронтальной стороне. Для удобства приладил длинный плетёный ремешок и застёжку из сыромятной кожи. Нынче рано утром пасечник передал мне ремесленный шедевр с оговоркой: для барышни, по личному заказу Марии Михайловны.

Не имея ни малейшего представления, для каких целей так срочно понадобилась необычная сумка, я с благодарностью принял подношение и отдал дочери.

За завтраком Машуня в нетерпении поглядывала на берестянку, оставленную на подоконнике. Меня занимало тайное размышление над тем, как можно использовать подобный туес. Однако, я выжидал, театрально делая вид, что ничего не происходит.

Спустя полчаса, жёнушка вышла со мной на веранду, чтоб проводить за очередной порцией полезной зелени. Маша не заставила себя ждать. Как и предполагал, доченька появилась с оригинальным туеском через плечо. По натянутой длинной лямке, мы поняли, что в туес помещено что-то весьма увесистое. Лизонька многозначительно промолчала, скрывая за батистовым платочком хитренькую улыбку.

Я попытался подхватить берестяную ношу. Не тут-то было! Машенька, бедная, заволновалась, испуганно схватилась за ремешок, потянула на себя и жалобно запричитала:

- Папенька. Право, вовсе не тяжело, разреши, самой нести.

Жалея, расправил пресловутую лямку, на мой взгляд, всё же терзавшую хрупкое плечико.

Машуня радостно кивнула, подвязала головку лёгкой косынкой с вышитыми по краю алыми маками. Придерживая сумку, грациозно сбежала с крыльца и неспешно пошла по дорожке к пруду. Невероятно самостоятельный человечек!

Лиза слегка подтолкнула меня к ступеням, нашептывая лестное:

- Ваш портрет, дорогой папенька. Ваши привычки. Вообрази, порой мне кажется: дочка родилась с возгласом «сама».

Не мог не заметить своей половинке:

- И твои жесты, маменька, чудесным образом повторяются. Походка, манера держать голову. Дочка увлечётся чем-либо, и всякий раз машинально покусывает нижнюю губку. И когда смущается, тоже покусывает.

Небесно-синие глаза сверкнули счастьем…

На опушке рощи я потерял дочку из виду. Забеспокоился, уж хотел окликнуть. К счастью, красный сарафан и маковая косынка открыли мне прибежище юной нимфы.

Яркие пятна притянули взгляд, блуждавший в царстве золотых бликов, сочной зелени и гладких древесных стволов. Раздвигая кусты, не разбирая тропинки, я подошёл ближе. Взору открылась живописная картина. В центре залитой солнцем полянки, словно посреди изумрудной сцены, на огромном пне примостилось милейшее создание. Простой наряд так органично сливался с окружающей натурой, что я буквально заплутал в поэтических догадках: то ли это моя девочка, то ли аленький цветочек распустился на дубовом пне, то ли спелая ягодка выкатилась из травы на солнышко.

Укрываясь за деревьями, осторожно приблизился и тогда уверился: Машуня. На коленях - раскрытый атлас. Так вот зачем понадобилась берестяная сумка! Догадки оправдались. Шикарный подарок Франца, несомненно, достоин трепетного отношения и надёжного футляра.

Меж тем, доченька рассмотрела какую-то веточку, аккуратно отложила к подножию пня, взяла другой цветок или веточку (я не разглядел) бережно перелистала книгу, отыскала нужную страницу, прочитала, внимательно сравнила, улыбнулась и снова повторила исследовательский ритуал. Увлечённая не замечала отца.

Наблюдая за дочкой, вспомнил себя, такого же юного, вдохновенного натуралиста. В былые годы, уединившись с книгой на лугу или в роще, мне нравилось отыскивать растения, тут же изучать, сравнивать с описанными деталями. Подумать только, ведь я никогда не рассказывал о том! Удивительно отрадное совпадение. Маша - девочка, но мы так схожи.

Сию минуту слышу лёгкие шаги. Лизонька спешит ко мне. Через несколько мгновений приоткроется дверь и взойдёт моё Ясноглазое Солнышко.

10 июля. 1809 год. Яковлево.

После полуночи.

К окончанию Петрова поста мы с Лизонькой решили восстановить в нашем театре давнее представление по комедии «Укрощение строптивой».

Придумывалось то зрелище, кажется, к третьей годовщине венчания. Помню, как весело мы с жёнушкой прописывали диалоги на русском, как распределяли роли. Хотя нашими трудами комедия много упростилась и не шла в сравнение с оригиналом, но суть шекспировского творения удалось сохранить. Смею быть уверенным: сэр Вильям не в обиде.

Нынче что-то навеяло, захотелось вернуть былое. К тому ж, случился неожиданный повод для оживления замечательного представления, но об этом чуть позже.

В конце июня, будучи по делам в уезде, я встречался с судебным заседателем князем Мановским Степаном Михайловичем. Обсудив насущные заботы, князь пригласил меня в недавно отстроенный дом, где за обедом поделился долгожданной радостью: из-за границы возвращается сын Александр с супругой.

Попытаюсь записать нашу беседу в мелочах, потому что ощущаю в том странную потребность.

Князь рассказывал мне:

- Сын женился ещё весной седьмого года. Столько-то времени по заграницам мотается. Известно всему уезду: к свадьбе приобретено имение. Крепкое поместье третий год без хозяина. Уж я старею, не в силах разрываться меж двух губерний. В Александровском бываю наездами, а с наездов толку мало. Отстроил сии хоромы, чтоб было, где жить Алексаше с привередливой женою, еже ли после шумной Европы она не захочет поселиться в деревне, - князь печально вздохнул и поднял очередную рюмку настойки, предусмотрительно наполненную слугой: - Ваше здоровье, Михайло Васильевич! С вами легко дела вести, без дела говорить легче лёгкого. Будьте здоровы! – выпил залпом и, закусывая, усмехнулся, - знаете ли, хитрю по-стариковски, мечтаю оторвать сына от столиц, привязать к земле, сделать помещиком. Удастся ли – не ведаю. Рад: вам понравился новый дом и сад. Вы, сударь, хозяин и вкус имеете. Ваше поместье процветает, о парке слава идет по всей губернии и того дальше! - вновь жестом повелел лакею налить себе и провозгласил: - Во здравие досточтимой Елизаветы Алексеевны!

Я не любитель выпивать горькую, равно как не любитель слушать дифирамбы. Честно говоря, внимал из уважения к почтенному возрасту, а записал для целостной картины.

Пригубил за Лизочку и собрался было возразить чрезмерным похвалам в свой адрес, но не представилось возможным, захмелевший князь упивался рассуждениями.

- Вы более десятка лет живёте в нашем уезде. У вас семья: жена приветливая, дочка растёт. А нынешняя молодёжь? Одни слёзы! Моему сыну уж тридцать, а не нагулялся. Сколь промотал! Досада и позор. Пора бы уж остепениться. Пора начать хозяйствовать да наследников растить…

Пожилой князь сокрушался, пеняя на нерадивого сынка. Бранил молодого князя похлеще моего кузнеца, распекающего молотобойца за нерасторопность.

Сочувствуя, я поглядывал на Степана Михайловича и слушал терпеливо. Но бесконечно это продолжаться не могло. Наконец, мимолётное просветление снизошло на опьянённого. Мой визави сообразил, что позволил себе высказать лишнее, прекратил ругаться, насупился и, покряхтывая, стал возить по тарелке нанизанную на вилку шляпку белого гриба.

Воспользовавшись моментом, я пытался вызволить беседу из порочного лабиринта, развеять нелепый конфуз, для чего осторожно предположил:

- Простите великодушно, может быть, супруга Александра Степановича уж в ожидании, и молодые спешат на родину, вас обрадовать.

Звук моего голоса понудил князь встрепенуться. Старик разгладил фасонные усы, снял салфетку с груди, скомкал в кулак и обречённо вздохнул:

- Эх, любезный мой, ваши бы слова, да Богу в уши! – помолчал, в сердцах отбросил салфетку и порывисто ударил себя кулаком. - Какое там?! Скажу. Ей, ей! Вам скажу. Вы человек чести, болтать по салонам не станете. Хоть он мне сын, она невестка законная, нет мочи, изолью душу! Невестка такая штучка, знаете ли. Прости Господи! Для неё дитё носить - фигуру портить. Эх, знал бы, оженил бы Сашку на курносенькой дворяночке из нашей тихой провинции. Давно бы уж с внуками возился. Вы полагаете, я несправедлив к снохе? Докажу, ей, ей докажу! После венчания сам слышал, вот этими вот двумя ушами слышал, как она своей матери заявила: я слишком молода, чтоб обременять себя детьми. Бедная княгиня предо мною чуть со стыда не сгорела. Как вам такие речи? Всё европейский пансион! Невестка росла в Вене, потому и своевольная…

Право слово, я пожалел, что обнаружил себя за обеденным столом. Далее последовал подробный рассказ о «распущенности» жены сына, князь не по-доброму отозвался и о сватье, вдовствующей княгине. Подобные «комплименты» в адрес женщин не имеют право быть писанными на бумаге, в этом я совершенно убеждён. Посему опускаю нелицеприятные подробности, хотя они извергли из глубин памяти московские события трёхлетней давности и погрузили меня в сомнения.

Слушая исповедь нетрезвого Степана Михайловича, я не старался вникнуть в смысл речей, но каким-то непостижимым образом обрывки отдельных фраз навязчиво закрутились в голове: седьмой год, свадьба в Петербурге, молодая княжна, вдовствующая княгиня. Холодок коснулся спины, в груди заныло: совпадения, совпадения. Однако, уточнять что-либо, расспрашивать о происхождении супруги молодого князя я не посмел и с мигренью едва дождался освобождения из гостевого плена.

За городом безветренный июньский вечер напоил медовым воздухом, освежил горячее лицо бархатной прохладой. Между тем, успокоение было лишь телесным. Всю дорогу к дому странные чувства туманили разум. Я сопротивлялся, пытаясь уговорить себя. К чему гадать, переживать раньше времени? Если судьба, Чембар - город маленький, рано иль поздно встречусь с невесткой князя, все сомнения улетучатся. И что, собственно говоря, изменится? Ничего. Просто я один буду знать: она моя дочь или не дочь. Всё химеры. Но как успокоишься? Если бы князь хорошо отзывался о жене сына, я бы и думать о них забыл. Столько пришлось выслушать. И всё о той, которая, быть может, моя плоть и кровь. Почему именно она? Что за блажь?! В России княжеских родов великое множество.

Лизонька встретила приветливо. Рядом с жёнушкой бушевавшие догадки, стыд и страхи потихоньку улеглись. Я передал поклон от князя и без оскорбительных излишеств в адрес молодой четы пересказал беседу. О своих же предположениях намеренно умолчал.

Прости, родная! В который раз убеждаюсь, что невысказанная, греховная тайна юности с годами обрастает постыдными недомолвками. Как снежный ком секреты накатывают на меня и, чувствую, когда-нибудь раздавят, если тебя, Лизонька, не будет рядом. Ты моя отрада, мой чистый родничок. Благодаря тебе я, грешный, всякий раз очищаюсь, успокаиваюсь. От тебя черпаю силы и живу. Прости, Лизонька!

Моя великодушная жёнушка пожалела князя Мановского, хотя и высказала сомнение по поводу непредвзятости старика.

- Мишель, пожилые люди склонны к преувеличению. Не станем во всём полагаться на раздосадованного отца и заранее составлять впечатление. Познакомимся с молодыми Мановскими, разумеется, если они снизойдут до нашего общества. Глядишь, на поверку Александр с супругой окажутся милейшей парой. Кстати, ты не сказал, как имя княгини.

- Должно быть, эту подробность я упустил. Хотя, нет! Князь не называл сноху по имени. Уверен совершенно, старик не удостоил молодую княгиню ни именем, ни отчеством.

- Даже так? Чувствует моё сердце, она не настолько плоха, как обрисовал её свёкор. Мишель, посуди сам, Степан Михайлович вечно всем недоволен и брюзжит постоянно. Так что, не станем делать поспешных выводов. Пригласим молодую чету. Скажем, оценить наш парк.

Добрые слова пролились на мою душу живительным бальзамом, я ободрился, поддержал идею жены.

- Повод великолепный. В Европе молодые князья всяких парков повидали. Любопытно, как они отреагируют на провинциальный русский садик.

- Не скромничай, Мишель, у нас не садик, у нас чудесный парк. И вот что я придумала, в качестве дополнительной забавы покажем какое-нибудь представление.

- Умница моя, – обнял, расцеловал Лизу. - Как учил Андрей Тимофеевич: театр имеет сильнейшее воспитательное воздействие. Поставим что-нибудь этакое.

- Кстати, на днях вспоминали нашу «Строптивую». Восстановим спектакль. Полагаю, он будет уместен. Как ты считаешь?

- Прекрасная мысль. Отыщу тексты в библиотеке, в угоду старому князю введу несколько осторожных реплик о прелести материнства.

- Это не слишком уязвит молодую княгиню?

- Мы только намекнём, обыграем хорошенько. Так сказать, пошутим в духе Шекспира! Она не догадается.

Милое сердцу домашнее окружение, уют, хозяйственные заботы и подготовка спектакля не позволяли вспоминать чембарские треволнения.

И вот, завтрашним днём мы ждем гостей. Сомнения возвращаются.

Я извлёк из глубин дорожного сундучка забытый портрет юной Мари.

Девочки, действительно, очень похожи. Разница лишь в цвете волос. Моя Машуня яркая брюнетка.

13 июля 1809 год. Яковлево.

Раннее утро.

Она.

Внешнее сходство с Машенькой станет заметным, если смыть с Мари фунт грима. В остальном, княгиня – копия своей матери, причём в самом дурном смысле.

Чувствую себя прескверно.

20 июля 1809 год. Яковлево.

Ночь.

Оставил спящую Лизу. Взялся за перо. Перечёл последнюю запись. Плохо помянул покойницу. Совестно.

Нынче к нам вновь заезжали молодые Мановские. Полагаю, на прогулке Мари поведала Елизавете Алексеевне о родителях. Пару часов назад, я узнал от жены печальную весть: прошлой зимой скоропостижно скончалась княгиня Софья Ивановна Д. Как обухом по голове. Не иначе Бог укрепил, я сдержался, не выдал замешательства. Лиза не догадалась. Любезная моя посочувствовала осиротевшей княгине и безмятежно уснула на моём плече. Копна пшеничных волос благоухала травянисто-цветочным, ещё чем-то неуловимо-сладким, что исходит только от любимой женщины.

Сон не шёл ко мне. Как угоревший, я жадно вдыхал волнительный аромат, гладил мягкие пряди, рассыпанные по подушке, и думал о покойной Софье. Непостижимо! В дурном сне не мог вообразить, что рядом с женою стану вспоминать кого-то постороннего. Случилось. Я обнимал спящую Лизу и думал о Софье по одной лишь причине: её смерть потрясла меня. Софья умерла. Скорблю. Однако, не желаю тревожить Лизоньку своими давними химерами. Не имею права выражать запоздалые соболезнования, не имею права расспрашивать Мари о последних днях матери.

Всё переплелось. Софья умерла, а тайны остались. Тайны давят. Единственная, кто мог бы облегчить душу, остаётся в неведении и сладко спит на моём плече. И я не потревожу Лизоньку.

Когда последний раз видел Софью Ивановну? То было в Москве, на девятый день после смерти дяди Димитрия. Переодевшись служанкой, Соня явилась в дядюшкин дом и через Максима передала мне портрет маленькой дочки. Княгиня в простом полушубке так и не узнала, что я рассекретил её, что в очередной раз восхитился незаурядным актёрским дарованием. Не верится, что смерть забрала эту женщину. Софья запомнилась живой. Надеюсь, она не страдала, коль скоро Лиза, со слов Мари, помянула о внезапности.

Холодное крыло смерти не раз пыталось укрыть от меня мою жёнушку. Божьей милостью Франц спасал. Если бы… О, нет! Я умер бы в тот же день. Люди не живут без воздуха, без воды, без света. Лиза для меня всё. Не приведи, Господи, лишиться! Завтра же в храм! Поставлю свечи, помолюсь во здравие моей Лизоньки и нашей дочурки. Пусть с опозданием, но затеплю свечу за упокой княгини. Царство Небесное Софье!»

Слёзы застилали глаза. Читать далее не доставало сил. Елизавета Алексеевна закрыла дневник, прижала к груди и запричитала:

- Милый мой, если б я знала! Если б знала, если б. Переживал рядом со мною. Я бесчувственная баба. Слепая, глухая от счастья засыпала в твоих объятиях. Не ощутила душевных терзаний, не уберегла… Княгиня Мария твоя дочь. Господи, дочь! Я ревновала к дочери. Нелепо. Ах, как нелепо! - она подняла голову, не утирая мокрого лица, громко всхлипнула, широко открыла затуманенные глаза и устремила вверх, словно тот, с кем она говорила, был прямо над нею: - Прости, родной! До сей минуты ничегошеньки не знала. Не ведала, что мать княгини та самая Софья. Прости, прости…

Губы бесконечное множество раз повторили молитвенное «прости». Наконец, Лиза прерывисто вздохнула, утёрлась платочком, поднялась на ноги и, прижимая дневник к груди, подошла к окну.

Вплотную приблизив лицо к кружевной шторе, она прищурилась и сквозь узорчатый просвет взглянула на синеющее небо.

- Звёздочки, звёздочки... Помню, тем звёздным вечером я причёсывала волосы, говорила с тобою. Обыденно, будто сплетню какую, передала наш разговор с молодой княгиней. Не распознала в тебе смятения. Мишенька, прости за бессердечный рассказ о Софье. За хладное, обыкновенное: сиротство в любом возрасте печально. Прости. Господи! Если б всё вернуть! Если б я знала, Мишель, если б знала. Почему, почему ты не открылся? Берёг меня, хранил. Мучился в одиночку. Тогда ты слушал меня, стоя у окна, и так же, как я теперь, смотрел на звёзды. На эти неизменные звёзды. Порой ты романтично называл их голубыми искрами... Тебя опечалил уход Софьи. Глубоко опечалил. Разве могло быть иначе? Не могло. Сердечность твоя не имела предела. Ты лишь нуждался в моей поддержке. Позвал: «Лизонька, пойди ко мне. На синем небе голубизна засверкала. Через мгновенье озолотится иной красотой. Дорогая, взгляни на звёзды, пока они голубые». Я подошла. Ты обнял и шепнул на ушко: такие звёзды живут в твоих глазах…

Елизавета Алексеевна отодвинула штору и пристально вгляделась в звёздные дали. Сию минуту она исполнила, она отдала Михаилу то, в чём он нуждался. Без обиды и ревности жена искренне сочувствовала. Слабый, мерцающий свет неизведанных светил вернул ей нежность. Проникая в глубины души, благой дар согревал, подпитывал. Печаль и сожаления отступили. Сделалось легко. Лицо вдовы просветлело, обмякло. Едва заметная улыбка снизошла на бледные губы. Встрепенувшись, Елизавета Алексеевна вышла из забытья. Поглаживая переплёт дневника, она вернулась к столику и бережно открыла нечитанную страницу.

- У меня достанет сил. Нынче же прочту твои записи до самой последней строчки. Я справлюсь, Мишель. И с той минуты не будет меж нами тайн. Как ты того и желал.

Глава 9.2 Воспоминания… Эхо былых ошибок

«17 августа 1809 год. Яковлево.

Уж более месяца мы знакомы с молодыми Мановскими. Княжеская чета нередко удостаивает нас визитом. Возможно, я ошибаюсь, и это всего лишь фантазии, только сдаётся, инициатором является Мари. Быть может, княгиня неосознанно чувствует зов крови, или ей просто нравится наш домашний театр.

Князь - человек покладистый, не перечит жене ни в чём. Несмотря на великогордый титул, каждое посещением Яковлево преображает его сиятельство. Не раз приходилось видеть, как Александр Степанович с вялой элегантностью покидает карету, небрежно оглядывает газоны и вдруг улыбается по-детски, словно просыпается от светского сна, вдыхает глубоко, шумно. Неизменно подаёт жене руку со словами: «Здесь дивно! Выходите, Мари, выходите…»

До поры мы с Лизонькой не ведали, что так действует на князя.

Однажды Мановские заехали к нам, когда я обихаживал цветник. Как подобает радушной хозяйке, Лиза приняла гостей в доме. Я решил не прерывать трудов. Вскоре сиятельства изъявили желание пройти в сад, чтоб поздороваться. Узрев хозяина в запылённых сапогах, в простой косоворотке, в холщовых рукавицах и мотыгой в руках, княгиня сморщила вздёрнутый носик и с презрительной ноткой в голосе восхитилась моим рвением к земле.

Разумеется, я утаил, как задели манеры и тон. Ругнул княгиньку про себя: жеманство - ваша матушка! Софья покойная не была такой.

Со своей стороны, Александр Степанович почтительно качнул головою. Ничем не обозначая истинного отношения к моим приземлённым трудам, замер в безмолвии, точно мраморная статуя. Свысока рассматривая цветник, он крутил одними глазами, живо блестевшими из-под модной шляпы.

Мне сделалось весело. Отчего улетучилось мимолётное раздражение, вызванное театральной лестью княгини. Весьма кстати под вежливым предлогом Лиза увела манерную гостью. Приметливая, чуткая у меня жёнушка.

Только дамы оставили нас, Александр будто стряхнул парализующие чары, ожил совершенно. Тут же засуетился: топоча ногами, стал руки потирать, умолял не церемониться, даже предложил своё участие. Потрясённый развязкой натянутой встречи, я замешкался. Тем временем князь, не дожидаясь приглашения, скинул шляпу, щегольской сюртук, отбросил кружевной галстук на траву. Деловито засучивши рукава, он потёр белые ладони, прихлопнул и со словами: ну-ка, братец, показывай дорогу, – выхватил у садовника тачку.

Ошарашенный Алёшка молча указал в нужную сторону. Не успел я очнуться, а князь уж бежал, с гиканьем и присвистом толкая перед собой тачку, полную сорняков.

Бедной мой садовник рукой махнул и следом кинулся.

- Э-э барин, барин, как вас там? Э-э, сиятельство-о! Куда ж вы мимо-то, сиятельство-о? Э-э, лево, лево айда! Лево, сиятельство-о, лево! За сараем яма компостная!

Я рассмеялся до слёз: как вас там…

Вернувшись с порожней тачкой, Александр перевёл дух.

- С детства мечтал нагрузить, мечтал отвезти и выгрузить. Вообразите, до сего дня не приходилось. У вас замечательно крепкая тачка! Позвольте, отвезу ещё! Теперь знаю, куда сваливать.

Подумалось: великовозрастный ребёнок, чудак. Кто мешает в своей усадьбе заниматься садом?

Князь словно мысли мои прочёл. Распрямился. С удовольствием потянувшись, растёр закрасневшие ладони и пояснил:

- При вас, дорогой Михайло Васильевич, не ощущаю неловкости. Дома не могу позволить себе снизойти до земли, до лопаты. Полагаю, гордыня. Не поверите, людей смущаюсь. И Мари не одобрила б.

Я сочувственно улыбнулся. Захотелось дружески хлопнуть по сиятельному плечу, но у меня были нечисты руки, а на нём тонкая голландская сорочка. Предложил Александру собрать сорную траву, Алёшке велел подать князю новые рукавицы.

Управились мы скоро. После ещё сходили в баньку и окунулись в пруд. С того дня наше общение из разряда почтительно-соседских перешло в соседско-товарищеские.

Что до супруги князя, то не могу быть объективным. Может быть, слишком требователен к Мари, слишком близко принимаю каждый её взгляд, каждое слово и невольно сравниваю с Машенькой. Увы, девочки не схожи. Они абсолютные противоположности. Втайне надеялся, что мои дочери подружатся, невзирая на разницу в возрасте. Какое было б счастье! Не суждено. Я первый не допущу сближения Машеньки с княгиней.

Мари представляется дамой весьма своенравной. Горько видеть, как она помыкает мужем. Воображала без зазрения кокетничает с Францем и отпускает нарочито льстивые высказывания в мой адрес. Игнорируя интерес Мари к театру, я мало говорю с ней, откровенно избегаю. Право, невесело знать, что ты родитель такого вздорного существа.

А Лизонька приветлива со всеми нашими гостями. И для чопорной Мари ей хватает сердца. Моя дорогая иной быть не умеет. В душе теплится слабая надежда: общение с Елизаветой Алексеевной положительно выправит характер княгини. Хотя понимаю, сие из разряда чудесного.

Наша славная Машенька – отдушина моя. По-прежнему я много времени уделяю дочке и радуюсь: увлечённость ботаникой не иссякла, напротив, зримо умножилась. Без преувеличения, Машуня постигла все тонкости сбора и хранения лекарственных растений. Вполне заслуженно прозываю доченьку Царевной-Травницей. Моя выдумщица в долгу не осталась. Не далее, чем вчера мы возвращались из рощи. Машенька повисла на моей руке. На вопрос: устала, голубушка, - отрицательно качнула головкой и, загадочно улыбаясь, подпрыгнула на одной ноге. Золотые звёздочки зажглись в коричневом бархате глаз, эта лучезарность перелилась в мою душу.

12 сентября 1809 год. Яковлево.

Ночь.

Бессонница. Сомнения разрывают.

Перо в руках, как спасительная соломинка. Чистый лист дневника готов принять исповедальное. Надобно успокоиться, сосредоточиться и начать, хоть издали.

На днях открыли традиционную осеннюю ярмарку во славу нового урожая. Народу съехалось великое множество, товаров разнообразных привезли достаточно. Крестьянствующие ремесленники заработали неплохо, и время провели с приятностью.

Обходя торговые ряды, которые нынче растянулись далеко за плотину, мы с Лизонькой выторговали, не то чтоб необходимые, но очень милые вещички. Корзинки с покупками моё семейство доверило Максиму. Бережно укладывая приобретённую мелочь, он простодушно ворчал в красноватые усы, разнящиеся пышностью и мастью с поредевшей белёсой шевелюрой. Добрая душа, старательный, чистоплотный. Манеры камердинера известны многие лета. Мы с жёнушкой весело переглядывались, трунили над нашим мужичком. Когда Лиза и Машенька всё-всё рассмотрели, я проводил притомившихся девочек. Максима снабдил рубликами и отпустил погулять в народ.

Перед званым ужином, в большой гостиной разыграли незатейливую пьеску, где участвовала Машуня. Скромница моя получила массу комплиментов от гостей и была вполне счастлива. Успех юной барышни явно задел Мари Мановскую, привыкшую стягивать внимание на себя. Княгиня почти сразу выскользнула из залы, где все восхищались Машенькой. Меж тем, я направился в костюмерную, чтоб переодеться. Неожиданно шуршание платья да стук торопливых каблуков заполнили пространство узковатого коридорчика. Спина, затылок ощутили приближение Марии Антоновны. До слуха докатилось визгливо-повелительное:

- Михайло Васильевич, задержитесь!

Досадуя на нерасторопность, я прикрыл растворённую дверь уборной. Учтиво поклонился:

- Ваш покорный слуга, сударыня.

Мари стиснула мою руку точно в той же манере, как делала её покойная мать. Томное придыхание, извергло светскую лесть:

- Вы придумали чудесную пьеску. Играли превосходно. Марью Михайловну подготовили безупречно. Малышка прелесть!

- Покорнейше благодарю, княгиня. Польщён, – осторожно снял её руку со своего запястья, почтительно обозначил поцелуй и тут же отпустил: - Позвольте проводить в залу.

Она вскинула голову, тряхнув светлыми локонами, резко ответила:

- Нет необходимости.

Господи, как же мне это знакомо! Все эти жесты, интонации, вздохи и нервное подёргивание плечиком.

Княгиня обмахнулась веером. Смягчив тон, жеманно продолжила:

- И всё же вы несносны, совершенно несносны!

- Чем я прогневал ваше сиятельство?

- Ах, какой вы недогадливый! – надула губки, бросив на меня лукавый взгляд.

Мне почему-то стало смешно: уверенное в своей неотразимости дитя явно строит глазки родителю. Знала бы ты, глупенькая девчонка, кто перед тобою?!

Пока я сдерживал улыбку, мои руки сами собой развелись в стороны, выражая тем самым искреннее недоумение.

- Прошу, сударыня, объясните стареющему недотёпе.

- Вы ужасный! Вынуждаете выпрашивать.

- Простите великодушно, - пожимая плечами, я возложил ладонь на грудь и церемонно поклонился: - Не смею предположить, что вы желаете.

Княгиня вновь взяла меня под руку, игриво прислонясь к моему плечу, изрекла подчёркнуто обиженным тоном:

- Вы могли бы пригласить меня в спектакль. И уж будьте уверены, я сыграла бы ничуть не хуже малышки Мари.

Во-от оно что! Я был прав: ты позавидовала Машеньке! Едва сдерживая добрую насмешку, учтиво отстранился.

- Коль желаете, непременно предложу вам одну из ролей в новой постановке.

Она прикрыла веером часть лица, призывно стрельнула глазами и, акцентируя определения, с неизменным придыханием шепнула:

- С нетерпением стану ожидать главную роль. Обещаю не разочаровать вас, дорогой! Обещаю стать вашей лучшей актрисой! – резко сложила веер, пристукнула по ладошке. Задравши подбородок, оценивающе оглядела меня, кокетливо развернулась и поплыла, заполняя просвет коридорчика воздушными кружевами, как пенистое наполняет кружку.

Весёлость куда-то улетучилась. От томных вздохов и многообещающих намёков сделалось не по себе. Скоротечная беседа с дочерью оставила неприятный осадок, спустившийся на дно души колючим песком. Болезненно кольнул соблазняющий взгляд, посланный через страусовые перья. Не будь я отцом, подобный взгляд польстил бы. Как же?! Молодая княгинька удостоила вниманием мужчину старше сорока. Это вскружит голову кому угодно. Я же впал в отчаяние.

Может быть, я не прав. Может, накручиваю себя. Однако, нарочитое кокетство, заигрывание с доктором, вместе с тем небрежение к мужу – всё с первого дня знакомства разрывает моё сердце. Теперь вертлявая княгиня устремила свои чары и на меня. Невыносимо!

Франц, друг мой, не имеет обыкновения сплетничать. С ним единственным можно доверительно переговорить. Необходимо узнать его мнение. Франц либо развеет мои химеры, либо подтвердит.

19 сентября 1809 год. Яковлево.

Вечер.

Уж почти неделю нас ласкает бабье лето: совершенно июльские тёплые ночи, ясные, солнечные дни и невероятно приятные, задумчивые вечера.

Умиротворённо заложивши руки за голову, сижу у распахнутого окна, наслаждаюсь приходом звёздного царства Никты[1]. Между тем, просыпается бледная Луна и неспешно стягивает с небес голубое покрывало, выпуская вечернее серебро. С каждой минутой звёздочки набухают, наливаются золотом и всё ярче мерцают на синеющем небосклоне.

Пока не стемнело, пытаюсь записать впечатления, но бумага словно впитывает начертанное или кириллицу укрывает пушистая лапка. Сумерки-шалуны! Их проказы. Лохматыми котятами закрались в комнату, прыгнули на стол, растянулись подле дневника. Вот досада! Писать невозможно. Здесь и «брысь!» не подействует. Максим помог: зажёг свечи, стараясь не мешать, приладил на ажурную кисею миткалевую занавеску, чтоб мошки да бабочки не летели на свет. Неслышно вышел.

Могущественна магия приближающейся Никты. Велико притяжение Покоя и Любви, что невесомой поступью шествуют за ночной богиней. С трепетом покоряюсь их власти.

На озарённый лист ложатся ровно строчки. Тем не менее, оставляю перо и вслушиваюсь в негромкий разговор, льющийся с потолка, со стен, из окна. В соседней комнате тоже растворено окно, там Лиза с сестрой Наташей. Их нежные голоса проникают сквозь стены, сквозь завес окон, завладевают слухом, окутывают голову мягкой приятностью.

Лизонька. Звук её речей спокойный, благостный. Узнаю родной голос из тысячи тысяч женских голосов. Мелодичная интонация любезна, как песнь, как славословие нашего дома, её нельзя спутать с чем-либо, без неё невозможно жить. Сердце застучало чаще, наволакивая сладкую истому. Лизонька знает, я думаю о ней. Чувствую, что знает, хотя сейчас занята беседой.

Прощально мигнув золотым глазом, Луна покидает часть небесного ложа, видимую в прямоугольнике окна. Сквозь белую занавеску, сквозь кисею цедиться слабый звездный свет. Глаз сможет распознать звёздочки, если близко-близко подойти к реденькой шторе и хорошенько прищуриться. Знаю: звёзды светят над моим домом, хотя я не вижу их. Так же, как знает моя жёнушка, что сейчас я думаю о ней.

Где-то ухает пробудившийся филин и предупредительно тявкает домовитый пёс. Четвероногий страж охраняет свой дом.

Дом. Что это? Четыре стены с крышей? Где есть печь, шкаф, стол, диван. Сами по себе: особняк или простая изба; некое сооружение из дерева или кирпича; утварь, мебель, сработанная искусным краснодеревщиком или столяром-ремесленником, - всё это ещё не является домом. Свезённое в одно место становится домом, когда им пользуется человек. Когда человек приводит в особняк или в избу подругу и поселяется с ней под одной крышей. Когда человечьи руки касаются вещей, открывая в них изначальный смысл, а вещи служат человеку. Когда печь отдаёт людям тепло, а люди пекут в ней хлеб. Когда, занимаясь делами, и даже не видя друг друга, каждый из обитателей знает, что тот, второй, заботится о нём. Когда ночами они неразлучны, и два сердца бьются, как одно. Собрание предметов, вещей и людей под одной крышей становится домом, когда меж них поселяется Любовь.

Сияние свечей непреодолимо влечёт маленьких крылатых существ. Перед окном крошечные гости сбиваются в разнородную стайку и отчаянно бьются о лёгкую преграду с надеждой проникнуть за её пределы. Чудится, слышу сетования и жалобное попискивание. Впрочем, собирался писать вовсе не о мошках и ночных бабочках.

Вчера мы отпраздновали Елизаветин день. Проснувшись, дорогая моя жёнушка с восторгом приняла именинные подношения.

Поздравительный ритуал повторяется много лет. Всякий раз я задолго обдумываю, приобретаю подарки, в преддверии волнуюсь, как мальчишка, после упиваюсь радостью именинницы. Обожаю баловать Лизоньку. Обожаю готовить сюрпризы, прятать их до времени, в назначенный день проснуться рано-рано и, сгорая от нетерпения, ждать безмятежного пробуждения, чтоб приятно удивить, чтоб восхитить любимую.

Накануне именин из Пензы прибыл батюшка Алексей Емельянович в сопровождении сестрицы Наташеньки и её трёх сыночков. К сожалению, не приехал супруг Натальи Алексеевны. Свояк теперь в столице по делам службы. Из Санкт-Петербурга Григорий Данилович порадовал Лизоньку чудесной карточкой «С днём Ангела». Подобные куверты отправили все наши родные, так что у моей жёнушки сложилась приличная цветная стопочка.

С приятностью коротаю время с тестем и безмерно рад возможности повозиться с маленькими племянниками. Особо симпатичен средний Павлуша. Непоседливый, ужасно смышлёный малыш ничуть не отстаёт от старшего братца Алёши, которому весной минуло четыре годика. Младшему Валерьяше только-только исполнилось два. Стараниями матушки Валерьян пытается лопотать подобие стишков и даже пристраивается петь с Павлушей и Алёшей. Братья составляют невероятно милое трио.

Случился маленький концерт.

Зрители расположились в гостиной. Наталья Алексеевна села за инструмент, пригласила двух старших детей.

Будучи не в курсе дальнейшего, я взял на руки Валерьяшу и усадил к себе на колени. Малыш не противился, называя меня дядей Микой, обнял ручонками, доверительно приложившись кудрявой головкой.

Мальчики поклонились, встали рядом с фортепиано, Алёша обнял Павлушу. Довольно слажено они подхватили мелодию и запели детскую песенку. Мы с любованием заслушались. Вдруг Валерьяша начал пыхтеть, суетиться. Попытка усадить маленького ёжика не увенчалась успехом. Алексей Емельянович подал знак. Полагаясь на компетенцию дедушки, я осторожно расцепил пальцы. Почувствовав свободу, малыш ловко соскользнул с моих колен, как с горки, и подбежал к братьям. Не прерывая песни, Алёша взял его за руку, подтянул к себе. Теперь они были вместе, и тоненькие ангельские голоса зазвучали увереннее. Двое старших пели. Младший, становясь на цыпочки, жался к брату, беззвучно шевеля пухленькими губками.

Сделалось не до песни. Я залюбовался исполнителями. Вот оно, истинное братство! Зарождение крепкой мужской дружбы.

А как они плясали под гитару! Смогу ли передать эту прелесть?! На сей раз аккомпанировал Алексей Емельянович. Валерьяша помогал дедушке, прихлопывая в ладоши, притоптывая ножкой. Алеша танцевал уверенно, хорошо попадал в такт. Павлуша же очень старался и почти не отставал. По команде деда старший пустился вприсядку, несколько раз подряд у него получилось ловко, когда сбился, помог себе руками и закрутился, закрутился по полу волчком. Средний братец восхищённо смотрел, отскочив в сторонку, пожимал ручки, пружинил коленки, что-то заворожённо нашёптывал, будто уговаривал себя. Уговорил-таки. Попытался повторить удалые коленца, однако при первом же взмахе ноги завалился на спину, нисколько не смутившись, кубарем перевернулся да засмеялся колокольчиком! Полагаю, в ножках маловато сноровки, и попка нарушает равновесие.

Что ещё записать? Все Наташины детки очень славные. Я люблю их. Не довелось знать Григория Даниловича в детские годы, а его прелестную супругу хорошо помню девочкой. Потому с уверенностью могу сказать, что мальчики многое переняли от матери и все, как один, похожи на милую Натали.

Машуня с удовольствием играет с кузенами, особое внимание уделяет младшему. Валерьяша бегает за ней хвостиком, величает ласково Маней. Моя царевна млеет.

Рано, конечно, о том загадывать, но уверен: из Машеньки получится нежная, заботливая мать. В светлых глазах Лизы читаю те же мысли, оттого радостно вдвойне. Так оно и будет, любовь моя.

25 ноября 1809 год. Яковлево.

Полночь.

Более двух месяцев не открывал дневник. Приятные хлопоты занимали всё время.

Сейчас перечитал записанное, и как-то взгрустнулось. Бабье лето отлетело листвой, потонуло в холодных утренних туманах, будто и не было его вовсе. Неотвратно наступает Зима. Тяжёлой поступью выдавливает из землицы последнее тепло, долгими ночами студит дерева и кусты, принуждая всё живое смириться, безропотно покорившись морозам.

В первых числах ноября по затвердевшей дороге воротился из столицы Григорий Данилович. Через несколько дней семейство Столыпиных собралось в Пензу. Лизонька уговаривала батюшку Алексея Емельяновича остаться у нас. Но куда дедушка от маленьких внуков?! Уехал.

Пока Столыпины гостили в имении, соседи-князья заезжали всего раз, в конце сентября. В нашем доме мы не отделяем ребятишек от взрослой компании, что явно потрясло Мари. За фальшивыми улыбками, за льстивыми комплиментами она не смогла укрыть неприятие повсеместного присутствия Наташиных мальчиков. Одного недолгого визита молодых Мановских хватило, чтоб и я, и Лиза без труда распознали большой секрет княгини: малые дети её не радуют, паче того, раздражают. Мы с женою не обсуждали сии обстоятельства, достало взглянуть друг другу в глаза, чтоб понять, вздохнуть с сожалением, одномоментно посочувствовать Марии Антоновне, не осознавшей истинного назначения женщины, лишённой светлого материнского инстинкта.

Шумные ребятки отпугнули чопорную княгиню, и она перестала бывать у нас. То к лучшему! Положа руку на сердце, я не скучал без Мановских. Полагаю, жёнушка моя тоже. Единственно, всем сердцем жаль Александра Степановича. Он искренний и весьма приятный молодой человек, особенно когда жены нет рядом.

Хотя внешне князь виду не подаёт, я чувствую в нём подспудную зависть к духу нашего дома. На нас с Лизой, на Машеньку он смотрит печальными глазами. С той же светлой грустью созерцал Наталью Алексеевну и её детей. Должно быть, Александр не вполне счастлив с Мари и терзаем отсутствием семейной гармонии.

И что остаётся горемыке-мужу? Загул, рюмка, карты, пылкая любовница, кроткая дворовая зазнобушка и прочие искушения. Эх, Мари, Мари, рано иль поздно супруг утешится, и ты, быть может, прозреешь. Дай Бог, Александру Степановичу терпения. Дай Бог, ума-разума. Рад бы помочь, по-отцовски урезонить княгиньку, но не вправе.

Традиционно к Рождеству и Новому году разыгрываю со своими артистами оригинальные представления. Нынче возникла дилемма: вспомнил обещание, каким два месяца назад обнадёжил Марью Антоновну. Право слово, не отвертеться. Придётся что-нибудь придумать персонально для её сиятельства. Обещал.

По чести сказать, впервые рождественские приготовления не то, чтоб в тягость, но заботят как-то по-иному, оттого нет прежней радости. Заметил за собою, что оттягиваю разговор с Лизой по поводу участия княгини. В жизни не бывало такого! Эта женщина, фактически посторонний человек, пусть не желая того, вклинивается в нашу жизнь, диктует особые правила поведения, вынуждает лицемерить.

Виню Мари. В чём? В моих грехах она не виновата. Один я виновен. Сам создал себе химеры, самому превозмогать.

Уговаривал себя, твердил: надобно успокоиться, унять сердце. Господь милостив. Облегчение снизошло. Милая жёнушка Ангел мой сняла часть груза, без оговорок предложила задействовать в спектакле Мановских. Слава Богу, моя половинка великодушна. И доченька с восторгом приняла возможное участие Мари. Я же не питаю иллюзий. Пока Столыпины гостили у нас, пока дом был полон родных людей больших и маленьких, Мари не появлялась в имении, и я забыл о ней думать. Нынче всё возвращается: неуют в душе, неотвязная тревога, вместе с тем, раздражение.

Уж тому почти два месяца, как я ездил в Чембар, чтоб наедине поговорить с Францем. Теперь слова друга восстали в голове острым частоколом. Больно. По горячему не записал, Лизонькой остудился, отвлёкся. Нынче не отступлю. Надеюсь, чистая бумага примет с чернилами мои родительские горести, и мятущаяся душа умиротворится.

Франц Иванович угощал Токайским. Я долго вертел в руках хрустальный фужер, рассматривал на свет янтарный напиток и неожиданно для себя, без подготовки, без предисловия, сходу задал вопрос о Мари.

Мой уравновешенный доктор, товарищ и брат отреагировал весьма бурно:

- Что тебе до княгини? Неужели поддался ядовитым чарам бездушной дамочки?! Она же пустышка тряпичная! Кукла в дорогих побрякушках!

Нелестный вердикт, как маленький дятел, влетевший в ухо, задолбил изнутри: моя дочь - пустышка, кукла, набитая тряпками.

Франц Иванович осёкся. Полагаю, заметил мою оторопь, впился глазищами в самую душу.

- Ну-ка, братец, не отводи взор, смотри на меня! Обидел столь резкой оценкой?

- Ничуть. Хотел знать твоё мнение, для того спросил. И благодарен за прямоту.

- Изволь объясниться, с чего вдруг такое хотение, какая меж вами связь?

- Франц! Какая связь?!

- В ином смысле, прости. Не заводись, брат! Поясни интерес, не оставляй в неведении.

Друг терпеливо выждал, пока я соберусь с мыслями.

- Прежде, уточню для ясности: меж нами ничего не было, нет, и быть не может!

- Уяснил. Продолжай.

- Дело давнее. То случилось в юности, когда я учился в Богородицке. Там и узнал мать Мари Мановской.

- Близко узнал?

- Слишком близко.

- Судя по возрасту княгини, ты предполагаешь, она твоя…

Я глубоко вздохнул и будто в омут кинулся:

- Достоверно известно: она моя дочь.

Впервые произнёс это определение в присутствии третьего лица.

Франц соскочил, заложа руки за спину, стремительно промерил циркульными ногами расстояние от стола до окна. Замер и, покачиваясь с пятки на носок, тихо сказал:

- Знаешь, Марья Антоновна похожа на тебя. При знакомстве заметил. Тогда же мелькнула мысль о вашем родстве, но отринул, как навязчивую идею.

Проницательность ошеломляла всякий раз. И вновь свидетельствую уникальный талант видеть людей насквозь, чувствовать тонко, глубоко понимать.

Франц сел напротив, по-дружески опустил жилистую ладонь на моё плечо. Я откровенно поведал о давних событиях в Богородицке и помянул о московском свидании трёхлетней давности.

Друг выслушал и резко заключил:

- Прости, Михаил! Сея мелодрама – подтверждение тому, что женские особи бывают ужасно коварны.

- Нет, женщины не коварны. Все женщины, коих знал, искали любви и защиты. Каждая употребляла для того различные методы, но алкали все одного.

- Ну-у, да! Самки инстинктивно пытаются защитить себя, защитить потомство, для того ищут лучшую жизнь. Бог с ними, оставим полемику. Одного не понимаю. После стольких лет, к чему пустые разговоры?!

- Софья чувствовала себя одиноко, искала поддержки. С дочерью я не виделся. В ту пору Мария Антоновна жила за границей. Тогда и предположить не мог, что впоследствии мужем Мари станет сын хорошего знакомого.

- Да-а, уж!

- Видишь, как всё сошлось. Велика Россия, а все съехались в тихий Чембар.

- Ошибки молодости порой настигают нас. Должно быть, судьба. Как же ты узнал дочь? Ты говорил с молодой княгиней о матери?

- О, нет! С княгиней общаюсь мало. После того как Степан Михайлович поделился радостью по случаю возвращения сына из-за границы, у меня ёкнуло в груди. Теперь понимаю: отцовское сердце не обманешь. Стоило взглянуть на супругу молодого князя, вмиг понял: она моей крови.

- Истинно.

- К тому ж, в Москве её покойная мать вручила мне детский портрет. Он и помог распознать Марью Антоновну. Лиза подтвердила, что мать Мари величали Софья Ивановна. Так что, всё сошлось: предчувствия, факты.

Франц встрепенулся, снова ухватил меня за плечо:

- Елизавета Алексеевна в курсе?

- Нет. Лиза ничего не знает. Ранее не сказал, и по сей день не смею тревожить. Франц, рассчитываю на тебя.

- Будь уверен.

- Благодарю. Гложет одно обстоятельство, почему, собственно говоря, и открылся, - я замялся, глубоко вздыхая, как перед очередным прыжком в омут. Нелегко признаваться.

Доктор встряхнул меня за локти.

- Говори, не держи в себе, говори!

- Мария заигрывает не в шутку. Переносить сие тяжко. Сам понимаешь, ситуация глупейшая.

Франц усмехнулся:

- Согласен. Глупее выдумать сложно, - сжал мои локти, потом отпустил и вновь зашагал по комнате.

Я чувствовал, как он сдерживал себя, чтоб не выдать очередную правду о Мари. Друг-доктор щадил мои нервы. Однако, в воздухе витало то, о чём молчал Франц Иванович. Наконец, он вернулся к столу, подал вина, которое я так и не отведал.

- Немного хорошего Токайского не повредит. Выпьем, дружище! – Мы соединили бокалы. - Будь здоров! Прочее образуется! Всё будет хорошо!

Чудесное вино бальзамом разогрело кровь. Я расслабился. Напряжение, давившее на грудь, ушло через ноги, куда-то в пол.

Франц наблюдал меня и довольно улыбался, потягивая из бокала:

- Знаешь, теперь пришло на ум: красивые у тебя девочки получаются! Ей Богу! Что одна, что другая, - две картинки!

Захмелеть от пары глотков я не мог, но припоминаю, как ощутил приятное головокружение и необычайную лёгкость во всём теле, будто камень с души упал. Потому спокойно, без лишних эмоций воспринял сей дурацкий комплимент, хотя и возразил:

- Скажешь тоже! Не ставь девиц в один ряд, прошу тебя. Машуня – Ангел!

- Речь о внешности. У твоей Марьи Михайловны матушка другая, потому их сравнивать нельзя. Машенька - подлинное сокровище. Завидую тебе, друг! По белому завидую: у меня нет такой дочки и сына нет, для которого непременно просил бы у тебя руки Марии Михайловны.

Я вздохнул, допил вино за здоровье Машуни и спросил прямо:

- Франц, как мне поступить?

- Поступи так, как бы ты разрешил эту ситуацию, не будь княгиня твоей дочерью.

- О том не размышлял. Полагаю, мне было б легче поставить её на место. Теперь же всё упирается в наше кровное родство. Разум бунтует, язык не ворочается.

- Отбрось отцовские чувства и поразмысли, что ответить фривольной дамочке…

Франц, друг мой! В день нашего разговора ты словно исцелил меня Токайским. Переложивши на бумагу нашу беседу, вновь чувствую ту же лёгкость, ту же ясность. Умом понимаю, дело, конечно же, не в вине. Ты замечательный врачеватель, Феодор Иванович!

[1]Божество древнегреческой мифологии. Персонификация ночи.

Глава 9.3 Воспоминания… Эхо былых ошибок

10 декабря 1809 год. Яковлево.

Раннее утро.

Вчера допоздна засиделись в гостиной. Готовились к праздникам. Для «Сказки под Рождество» обсуждали костюмы, декорации. Моя жёнушка по обыкновению фантазировала несмело, я же ловил всякую идею и немедля зарисовывал, изредка добавляя что-нибудь от себя. Подобные вечера полюбились с того дня, когда помолвленным женихом я принёс в дом к Алексею Емельяновичу планы яковлевской усадьбы. Моя невеста пребывала в тишайшем восторге.

Нынче отрадно подмечаю: за столько лет в нас мало что изменилось. Лизонька с тем же вниманием слушает, так же неосознанно покусывает нижнюю губку, когда задумается. Всё также по-девичьи мило стесняется, когда увлечённая сыплет разнообразными придумками. И во мне ничего не поменялось. По-прежнему в такие минуты хочется страстно расцеловать влажные малиновые губы. Вечёр, как повелось, не лишил себя наслаждения. После подхватил Лизоньку, закружил по комнате. Резвились как дети и не сразу заметили Машуню. Должно быть, дочка пришла пожелать нам покойной ночи. Краем глаза приметил: Машенька не смутилась, с умилением наблюдала за нами. Лиза стеснительно ойкнула, точно её застали за чем-то постыдным, вспыхнула вся, прижалась и зашептала на ухо: отпусти, умоляю.

От горячих губ исходило сладкое тепло, испуганный шёпот ласкал слух. Не мог подчиниться, не мог разнять рук. Право слово, почти взрослой дочурке вовсе недурно видеть, как папенька обнимает и кружит маменьку! Я не ханжа. И с удовольствием, без ложного стыда, не выпуская из объятий, подвёл Елизавету Алексеевну к Машуне. Что же оставалось пленённой матушке? Смириться со своим положением. Лизонька замолчала, взглянув на меня с нежным упрёком, смущённо улыбнулась дочке и по обычаю благословила ко сну. Совершенно невозмутимо последовал примеру: пожелал приятных снов, изловчился, удерживая Лизу, поцеловал нашу барышню в лоб.

Такой пассаж случился. Сияющие глазки доченьки - подтверждение тому, что она счастлива зреть счастливых родителей. Что ещё надобно в жизни?!

Вчера выдался чудесный день ещё и потому, что княгиня не приезжала репетировать. Предысторию стоит записать.

С отъездом наших пензенских родных Мановские возобновили визиты, и я предложил Мари на выбор роль в новой рождественской сказке.

Княгиня небрежно перелистала либретто, недовольно поморщила носик и, возвращая тексты, нервно дёрнула плечом.

- Благодарю. Миленькая, простенькая сказка, я же рассчитывала на более серьёзную роль в серьёзной пьесе.

Признаться, с языка едва не сорвалась излюбленная поговорка нашего управляющего: баба с возу, кобыле легче! Я старательно изобразил вежливое сожаление, хотя в душе царило недоумение: что она определяет «серьёзной пьесой»? Неприкрытое позёрство. Чем плоха добрая сказка, тем паче в Рождество! Отчего простота так претит вам, сударыня?

Мари словно прочла мои мысли и тут же надула губы. Полагаю, княгиня ожидала, что я расшаркаюсь и, подольстившись, предоставлю ей выбрать пьесу.

Нет, нет и нет! Во все времена, все представления затевались для Лизоньки и для Машуни. Всечасно стремясь угодить вкусам жены и дочки, я творил для их удовольствия. Прости, Мари, ради тебя правил не изменю! Что ставить на Рождество, что на Новый год, решать будут Елизавета Алексеевна и Мария Михайловна. Сей мысленный вердикт унял моё раздражение.

Через пару дней, в следующий визит Мановских представилась нечаянная возможность удовлетворить взыскательность княгини, хотя, право слово, я забыл о притязаниях Мари и не высказывал жёнушке каких-либо пожеланий. По традиции новогоднюю пьесу определили Лиза и Машенька. На сей раз выбор пал на «Гамлета» Александра Сумарокова. Ежели быть совершенно точным, то было исключительное желание Машуни.

Ещё по весне под руководством преходящего учителя и словаря Мария Михайловна осилила подлинного Шекспира. Дочка обрыдалась над трагедией, как в своё время рыдала юная Лизочка. Жалея, я искал средства, чтоб хоть как-то утешить страдалицу. Весьма кстати на глаза попалось старенькое издание Сумарокова. Не мешкая, предложил Машуне познакомиться с русской интерпретацией «Принца датского». По прочтении наша мечтательница восторгалась торжеством справедливости: злодеи наказаны, влюблённые счастливы, корона на голове законного наследника. Доселе любимый сэр Вильям подвергся безжалостной детской критике.

Теперь дочка пожелала воочию увидеть героев, милых сердцу. Я полагал, Маша захочет играть в новогоднем спектакле. Однако, не случилось. Лиза пояснила, что наша Ласточка стесняется, и не стоит понуждать её.

- Помню себя в этом возрасте: в душе женщина пробуждалась, новые, волнительные ощущения. А на людях казалось, всё у меня не так, как надобно. Со временем это пройдёт. Пока же пусть Машуня играет сказочную фею да издали наслаждается Шекспиром.

Соглашаясь, я задумался о распределении ролей. Тогда Лизонька напомнила о запросах сиятельной соседки и предложила отдать Офелию Марье Антоновне.

Я засомневался:

- Сможет ли сыграть? С её то характером. Откровенно говоря, совершенно не вижу Мари в роли Офелии. Дочка пасечника куда лучше подходит и надёжнее, чем княгиня со своими вечными ужимками.

- Ты прав. С Марфой-младшей спектакль состоится без проволочек. Мишель, и всё же, предложи Офелию княгине Марье, чтоб она не обижалась на нас. Марфушу готовь потихоньку, как замену на непредвиденный случай. Бог даст, Марья Антоновна проникнется персонажем и сделается хоть чуточку… - потупившись, Лиза виновато улыбнулась.

А я продолжил недосказанное:

- Чуточку лучше, благонравнее. Это ты хотела сказать?

Она кивнула и ласково коснулась моей щеки:

- Ещё добрее к супругу.

- Я бы выразился не так деликатно. Право, можно наивно понадеяться, что роль нежной, преданной Офелии убавит в княгине всякой гадости.

- Не говори так. Бог с нею! Княгиня ещё очень молода. Родители умерли. Ни старшего брата, ни сестры у Мари нет, подсказать некому. Полагаю, и примера должного не было пред глазами. Женская мудрость, мягкость придут с годами, непременно придут. Дай срок. Мне почему-то верится.

- Великодушная моя… – с отрадой вздохнул и посетовал: - Александра жаль. Князь волен не дожидаться, когда эти дивные качества прорастут в супруге.

- Попытайся, прошу…

- Пожалуй, стоит попробовать вылечить спесивость княгини особым ангельским эликсиром, именуемым «Офелия».

Благословлённый Лизой, я принялся репетировать с Мари. Дочке пасечника велел ежедневно приходить на оркестровый балкон и смотреть, слушать, заучивать роль героини, запоминать мои рекомендации.

Что сказать о княгине? На мой взгляд, она рьяно взялась за роль. Беда одна - неистовое желание влюбить в себя всех мужчин, находящихся в пределах видимости. Диву даюсь, сколь душевных сил на это тратится! Будь Мари хоть чуточку скромнее, я был бы счастлив.

Эх, Софья, Софья! Не ведаю, знала ли ты о порочных наклонностях дочери. Мне о них доподлинно известно. Захлёбываюсь, давлюсь, но пью чашу сию. И винить в том некого. Дитя нашей юношеской любви вобрало от родителей всё самое скверное, что было отпущено нам двоим. Терплю. Держу Марью Антоновну на расстоянии, предвижу и обхожу любые склизкие намёки. Так сказать, не даю повода. Играю, играю, каждый день играю с огромным напряжением душевных сил, с единственной надеждой, что она поймёт без унизительного выговора. Порой мне жаль её, бедную, порой убить хочется! Постоянно размышляю, когда же она устанет от бесконечного флирта, ото лжи, от самой себя, наконец?! Когда перестанет оскорблять достоинство мужа, когда Просветление снизойдёт на эту женщину? Когда с чистыми слезами покаяния дурнота выйдет из милой головки? Господи, дожить бы.

Всё это порядком выматывает, отвлекает от репетиций, лишает театральное таинство былого удовольствия. С великим облегчением вздыхаю, когда выпадает день не видеть, не слышать княгиню. Вчера случилась удача. Марья Антоновна не приехала. Я провёл больше времени с Лизонькой. Отдохнул душой и телом. Должно быть от того, что часто вижу Мари и поминаю покойницу Софью, с новой силой тянет к Лизе, и я не могу надышаться жёнушкой. Подобное уж бывало. Помнится, с тем же чувством я летел из Москвы после свидания с Софьей Ивановной.

Вот так живёшь себе счастливо, привыкаешь к жене, как к простой водице. Пьёшь изо дня в день и потихоньку забываешь, какое сокровище питает тебя. Когда случится испить иного, на вид дорогого да терпкого, сладость обожжёт приторностью, заглянешь в бокал, там муть хмельная, осадок, чуждый сердцу. Тогда всем существом стремишься окунуться в чистое, родное, что утолит жажду, успокоит, взбодрит.

30 декабря 1809 год.

Ночь. Посему 31-ое декабря.

Днём репетировали. Мари невыносима.

Не в состоянии тянуть долее, решил нынче же поговорить с ней. Во время репетиции прокручивал в уме разговор и был рассеян.

Надобно сделать дочери откровенное внушение. Нельзя допустить до Лизоньки абсурдные россказни, будто Марья Антоновна моя любовница. А сплетни уж расползлись змеями. Алексей Морозов, друг мой, и тот бросает косые взгляды. Чего же ждать от слуг!?

После репетиции отвёл княгиню в костюмерную. Она подумала невесть что и от двери бросилась ко мне. Тяжкие мгновенья. Сердце едва выдержало, когда с томным вздохом она пыталась обнять.

Боже, почему ты не вразумил, не остановил её?

Что ж, роптать не смею. На всё воля Твоя! Должно быть, я заслужил такого дикого испытания.

Превозмогая ноющую боль под лопаткой, оторвал от себя и с силой оттолкнул княгиню вглубь комнаты. Грубо оттолкнул. Очень грубо. Ужасное дежавю. Когда-то давно с той же яростью я резанул Софье платье. Не испытывал подобное в обществе женщины. И вот расплата за испорченный наряд.

Улетевши к столу, Мари возопила:

- Вы с ума сошли!

- Простите! - пока она оправлялась и выговаривала что-то, я накапал в рюмку сердечной микстуры и собрался с мыслями: - Вы не понимаете, Мария, не понимаете…

Полагаю, в пылу негодования она всё же что-то заметила. Затихла. Шагнула ко мне.

- Вам плохо?

- Нет! Отойдите!

Она отпрянула. Машинально следуя собственной команде, я отошёл к окну, присел на подоконник, ослабил ворот сорочки.

- Поговорим.

Мари развела руки, кокетливо обернулась кругом:

- Как угодно. Поговорим. Вся во внимании.

- Меж нами не может быть ничего, что вы так страстно желаете. Связь меж нами исключена.

Изучающе оглядывая меня, она манерно прижала край веера к своему плечу и загадочно сощурилась:

- Отчего исключена? Вы не равнодушны ко мне. Я чувствую. Капли глотаете. Не лучше ли принять лекарство от всех болезней. Любовь исцеляет с древних времён.

- То, что вы предлагаете, противно человеческой природе и грех великий.

Она присела на табурет, обмахнулась, задрала подбородок и ухмыльнулась:

- Вот новости!

Понятия не имею, какая сила в ту минуту остановила меня, не дала прямо сказать о нашем родстве. Вспоминая обольщающий, неприятно-высокомерный взгляд, разумею, язык мой не повернулся назвать дочерью эту женщину.

Гордыня!? Презрение? Нерешительность? Или, (чего уж там!) банальная трусость. Ведомо одному Богу. На душе творилась такая сумятица, что и теперь не разобрать, не понять, зачем, вместо того, чтоб расставить все точки, я спросил:

- Мари, почему вы изменяете мужу?

Она удивлённо повела тонко очерченной бровью:

- Вы взрослый, опытный мужчина, а очевидного не замечаете.

- Вижу лишь то, что князь Александр молод, не глуп, и он любит вас. К тому ж, насколько мне известно, вы венчались без принуждения, по доброй воле. Что же ещё такого очевидного ускользнуло от меня?

- Неужели непонятно?! Я несчастлива.

С обидным негодованием на мужа, на себя, на меня, понудившего к откровению, она выкрикнула, будто выплюнула слова и, отвернувшись, принялась обмахиваться веером.

Сердце защемило, заныло, заплакало. Жалость захлестнула. И тут меня понесло:

- Мария, вы оба молоды. Есть шанс поправить ситуацию. Подумайте, зачем женщине разбрасываться, зачем перебирать мужчин? Вам Богом даден тот, кто обожает. Взгляните на Александра. Что-то понудило вас отдать ему руку перед алтарём. Быть может, это что-то затерялось где-то в глубине сердечной. Но оно есть, оно живо! Не разбрасывайтесь, храните себя, берегите тело и душу. Отыщите в себе ту ниточку, что вязала святыми узами.

- Что-о? Что это значит?

Я глупец! Я не видел её раздражения и продолжал увещевать:

- Женщина – создание божественное, сосуд чудодейственный, утоляющий страсть, дающий жизнь. Как можно добровольно осквернять, безоглядно растрачивать дары на сторону?

Зачем сказал ей? Зачем?

Она соскочила и, сложив веер, яростно пристукнула по столу:

- Довольно, сударь! Не трудитесь читать проповедь! Я не на исповедь шла. Вы не отец мне и не поп!

Вот оно! Вот оно, что и есть истина. Я ухватился за эфемерную соломинку, подошёл к дочери и взял за руку:

- Мари! И всё же я - ваш отец.

Она резко отняла руку, хмыкнула что-то и рассмеялась мне в лицо:

- Ха-ха! Не говорите ерунды! Ха-ха! Мой отец - князь Антон Петрович! Мой отец давно умер и другого отца не надобно!

Надеясь на что-то, я умолял:

- Мария, выслушайте…

Она решительно отстранила меня:

- Михаил! В этой глуши я находила вас самым чувствительным, самым достойным. Вы могли бы стать дивным любовником! Я разочарована. Оставим пустой разговор. Вы меня утомили. Прощайте!

Сказала, как с размаху хлыстом по лицу…

Не задержавшись, княгиня вышла, громко хлопнув дверью.

Бог мой! Она не поверила.

А я-то, хорош! Глупец. На что рассчитывал? Как нелепо вздумал поучать взрослую даму. Говорил мне Франц: отбрось отцовские чувства! Нет, же! Я тщеславно возомнил себя папашей и ну воспитывать великовозрастную дочь. Какое себялюбие! Позор. Все мои потуги бесплодны. Она не восприняла слова, в муках рождённые. Она не усмотрела искренности. Напрасно я распинался.

Слова, слова. Когда нет воспринимающей души, слова есть суть пустого сотрясания воздуха. Стыдно, Господи, стыдно! Раб твой, горе-родитель, а она ребёнок, заплутавший в дремучем лесу жизни. Не мог я не попытаться указать тропинку.

Может, всё так и должно было случиться.

Перечитал только что записанное. Снова исповедался на бумаге.

Удивительно, ощущаю облегчение. Должно быть, и такой способ исповеди не возбраняется. Спаси Бог!

Осталось отыграть спектакль. Новый год встречаем в семейном кругу. Кроме Морозовых, гостей не предвидится. Я успокоюсь. Вечером первого января - маскарад, потом играем «Гамлета». Как-нибудь справлюсь, продержусь.

В сущности, ничего не произошло. Я поговорил с княгиней, теперь ей всё предельно ясно. Она очень самолюбива и виду не покажет, что меж нами произошёл натянутый разговор. Дай Бог, справиться со всеми химерами, дай Бог, не заморачиваться на счёт Марьи Антоновны.

После праздников открою Лизе всю правду. Расскажу о покойной Софье, о былой встрече в Москве, о Мари. После праздников сразу же и расскажу. Решено! Довольно низких утаиваний! Недоставало ещё, чтоб пустые сплетни растревожили, уязвили мою голубушку. Убеждён, Лизонька поймёт, простит и поддержит.

На Крещение моя жёнушка собиралась в Пензу. Поедем непременно. Отдохнём в доме Григория и Наташеньки. Всё забудется, всё образуется. Всё будет хорошо!

Я должен, должен был попытаться вразумить Мари. Я это сделал. И разочаровал её. Что ж, тоже результат. Авось, мои слова когда-нибудь вспомнятся, когда-нибудь дадут добрые всходы. Не завтра, позже. Когда-нибудь. Нынче, смиряясь, скажу так: пусть Марья Антоновна живёт, как знает, и Бог ей судья!»

Елизавета Алексеевна повторила вслух начертанное рукой Михаила и закрыла дневник. Дочитывая откровенные излияния супруга, она уже не плакала навзрыд, душа обливалась молчаливыми слезами и не взывала о помощи.

Казалось, всё могло бы разрешиться. И не разрешилось. Один шаг, несколько простых слов всё прояснили бы для неё, облегчили б его страдания. Если б знать… Она могла бы сделать тот шаг. Могла бы сказать мужу о ревности, как о больно куснувшей змее. Могла бы поделиться давящими сомнениями, но стерпела. Смолчала. Не открылась и опоздала. Опоздала на всю оставшуюся жизнь. Гордость, страх потерять уважение, боязнь обидеть напрасно. На что они теперь? Михаил умер. Он не успел рассказать. Она не успела поддержать.

- Ах, если бы разговор состоялся! Я бы узнала о сердечном недуге и берегла бы Мишеньку. Пылинки сдувала. Лелеяла бы каждый удар чуткого сердца, ограждала бы от тревог. И Мишель был бы жив. О-о, если б мы поговорили…

Расправив плечи, прислонив затылок к высокой спинке, Елизавета Алексеевна неподвижно сидела в кресле. Слабое, замедленное дыхание не обозначало трепета кружев на её груди, хладные кисти рук свисали с подлокотников поникшими ветками. На мраморном лице застыла глубокая печаль. Не моргая, Лиза смотрела перед собой и внешне представлялась безмятежной, однако то была иллюзия спокойствия. Безутешная вдова не видела ничего вокруг. Взор открытых светлых глаз вопреки естеству, обратился туда, где память бережёт сокровенное. Тоска сочилась в душу горькими ручьями. В воображении оживали мгновения первого дня нового года, ставшего последним днём жизни любимого супруга. Шаг за шагом Елизавета заново проходила временной путь, приближаясь к роковой минуте, когда Михаил последний раз вздохнул, последний раз улыбнулся ей…

Меж тем, восторженные гимны птиц пробудили весеннее солнышко. Рассвело. Сияющий диск выпрыгнул из-за горизонта, понежился на легчайших облачках и покатился по высокому небосводу. Дом Столыпиных неспешно отошёл от ночной дремоты, взбодрился привычными заботами. Лишь в одной из спален жизнь словно бы затаилась под траурной вуалью. Свечи давно догорели. Дымок от всполоха одинокого пламенеющего лепестка растаял где-то под высоким потолком.

Проливая благодатное тепло на земные владения, рыжеокое светило заглянуло в окошко той комнаты и, удивившись отсутствию радушной встречи, развеяло над её обитательницей довлеющий полумрак. Солнце бескорыстно одаривало людей теплом и светом, нынче посочувствовало скорбящей Елизавете, проведшей минувшую ночь без сна. Сквозь кисейные шторы протянулся тоненький лучик. Скользнул по дневнику, лежащему на коленях, приласкался к безвольной руке. Но вдова не ощутила ни нежности, ни света, ни тепла, не очнулась от тягостных воспоминаний. Радостным весенним утром всё было немило. Её душа металась по телесному обиталищу, как по холодному каземату. Подчиняясь Высшему Закону, горестная сущность не могла покинуть тело, ещё не исчерпавшее дарованное здоровье. Отдавшись вдовьему унынию, душа отвернулась от настоящего, от грядущего и погрузилась в пучину былого.

Впрочем, не только солнце заглянуло к Елизавете Алексеевне.Старательная горничная не единожды подходила к двери. Вслушиваясь в тишину, она покусывала уголок фартучка и сокрушалась, что сестра хозяйки нынче заспалась. На сей раз, Оленька насмелилась, стукнула кулачком и, не дождавшись ответа, приоткрыла дверь. Барыня восседала в кресле и будто бы нежилась в солнечном свете. Девушка осторожно внесла кувшин с горячей водой.

- Простите, замешкалася. Доброе утречко, Елизавета А-а… - растянув недоговоренное имя, умолкла, поражённая бледностью лица и остекленевшим взглядом.

Ко греху, прошлым вечером старая нянька хозяина бабка Матрёна за прялкой сказывала девкам старинные байки о зрячих мертвяках. Впечатлённая горничная нафантазировала страшное. Испуганно крестясь, Олька зашептала:

- Ух, те! Свят, свят, свят… - с силой прижала фаянсовый сосуд и, не обращая внимания на льющуюся через край воду, пятясь, вылетела из двери, как пробка из бутылки с шипучим. Продолжая креститься, пятится, суеверная наткнулась на господина Загорского, который возвращался, с утреннего моциона.

Многие годы на рассвете доктор делал гимнастические упражнения и совершал пешие прогулки по окрестностям Чембара, затем навещал пациентов в своей больнице, после обхода завтракал. Будучи в гостях, Франц не изменял распорядку. Всякое утро, надышавшись свежим воздухом губернской Пензы, он без церемоний заходил к Алексею Емельяновичу, чтоб справиться о самочувствии и поболтать о погоде. Третьего дня упрямый старик, благосклонно позволил осмотреть свои ноющие суставы.

Нынче, выйдя от главы Столыпиных, Франц Иванович заинтересовался непривычной манерой передвижения горничной. Развеселился и намеренно встал преградой на пути девицы. Оленька наступила-таки на докторскую ногу. Франц развернул её и добродушно спросил:

- Отчего спиной вперёд ходишь, красавица? Никак заговор ладишь? Весна - не пора гаданиям.

Служанка растерянно забормотала:

- Ой-ёй, простите! Простите…

- Ладно, никому не скажу. Что Елизавета Алексеевна? Уже поднялась?

- Ой-ёй! Вы? Вы! Вы ж лекарь!

Беззаботная весёлость тотчас улетучилась. Франц с силой сжал остренькие плечики и встряхнул так, что девичья головушка откинулась назад:

- Что с ней? Говори!

Оленька до ломоты сжимала кувшин. От колыханий тела вода выплеснулась, насквозь промочив одежду. Горячая сырость не смутила, бедная девушка лишь сильнее вдавила в живот свою ношу, замотала головой и вскрикнула:

- Не знаю! – напугавшись собственного возгласа, перешла на шёпот и указала в сторону спальни: - Можа мёртва…

Франц Иванович оттолкнул с дороги заторможенную помеху с кувшином и побежал к Елизавете.

Вода расплескалась, но ошарашенной Ольке было не до слякотности. Нашептывая молитву, она семенила за доктором.

Рывком распахнутая дверь открыла ту неизменную картину, какая несколько минут назад взбудоражила горничную. Приблизившись, Франц сосредоточенно рассмотрел Лизу и с облегчением вздохнул:

- Жива.

Несмотря на видимую неподвижность, огромные синие глаза, введшие в заблуждение глупенькую служанку, лучились жизнью. Даже ресницы подрагивали, на виске под серебристым локоном чуть-чуть пульсировала голубая жилка. Несведущая девушка не могла заметить важные признаки. Опытный врач, напротив, разглядел всё. Уловив молитвенный шёпот позади себя, он углом вывернул длинную руку и дёрнул за край фартука:

- З-замолчи, - поднимая колени, как великанская цапля, прошёл и закрыл дверь. Обратившись к Ольке, возложил согревающую ладонь на лоб, чуть надавил и подтолкнул девушку к пуфику, стоящему у входа: - Сядь! Воду держи! Пригодится.

Доктор на цыпочках вернулся к Елизавете. Коснулся запястья, посчитал пульс. Всё указывало на то, что женщина погружена в глубокий сон. Вот только глаза были слишком широко открыты. Франц встревожился. Он присел на колено и собрал прохладные, почти безжизненные кисти рук. Лиза не очнулась, но вздохнула глубже и слегка шевельнула пальцами. Неплохой знак.

Затаившись, он сосредоточился и позвал:

- Лиза-а! Лиза, не пугайся. Это Франц. Я рядом. Спи, Лиза! Спи покойно. Отдыхай, - с отрадой обнаружив, что тонкое кружево ожило, он продолжил: - Лиза, ты слышишь меня?

Тихое грудное «да!» немного успокоило.

- Хорошо. Спи, Лиза. Отдыхай. Прикрой глаза.

Веки медленно сомкнулись. Густое кружево пеньюара явно обозначило глубокий вздох.

- Умница, - он согрел дыханием её руки и возложил поверх дневника: - Спи крепко.

Елизавета Алексеевна вышла из оцепенения, задышала ровнее и преклонила голову. Франц огляделся, стянул со стула кашемировую шаль и заботливо укрыл пациентку. Теперь предстояло привести в чувства возбуждённую служанку. Как деревянный болванчик, Олька сидела на пуфике и, обнимая драгоценный сосуд, стремила взгляд на повелителя.

Франц Иванович огладил девичью косу, присел на корточки:

- Напугалась, бедная. Кувшин-то отдай, вон как пальчики занемели.

Оленька покорно расцепила руки.

Доктор, не глядя, отставил кувшин в сторону и провёл указательным перстом по молоденькому личику:

- Щека припухла. Нижний зуб болит?

- Болит…

- Давно ль заболел?

- Щё до вашего приезду барыня Наталья Алексеевна к лекарю посылали. Савелий Петрович настойку дали. Полоскать велели. Грозилися выдрать, ежели не полегчат. Зуб-то прошёл, а давеча сызнова задёргал. Боезно, Савелий Петрович драть станут.

- Открой рот.

Она безоговорочно подчинилась.

- Что ж, зубы у тебя неплохие. К тому ж пока все на своих местах. Дальний мучает? Большой беды в нём не нахожу. То мудрость прорастает. Пользы от такого зуба никакой, хлопот воз и маленькая тележка. Лучше убрать. Прав Савелий.

- Драть будете?

- Аккуратно уберу, - Франц потёр ладони и обхватил её голову. Большими пальцами разгладил крутой изгиб шелковистых бровей и слегка надавил на виски: - Закрой глаза. Успокойся! Чувствуешь, тепло разливается. Боль затихает. Уходит, уходит. Ушла боль! Умница. Когда Елизавета Алексеевна проснётся, пожалуйся на зуб. Елизавета Алексеевна нынче же приведёт тебя ко мне. Я уберу. Не бойся! Открой глаза.

Оленька тронула щёку и улыбнулась. Расправляя мокрый фартук, виновато пролепетала:

- До нитки сырая. Видать, облилася.

- Дело поправимое, - Франц Иванович выпрямился, метнул быстрый взгляд на Елизавету и снова обратил внимание на нечаянную пациентку.

Девушка ждала указаний. Рядом с доктором надёжно и до восхищения легко. Сию минуту в этом человеке ей виделось сосредоточие огромного мира. Сладкое блаженство!

Он опять ласково коснулся её волос.

- Пойди, переоденься в сухое да не задерживайся. В кувшин добавь горячей воды и принеси сюда. Кто спросит о мокром платье, не тушуйся. Скажи: облилась случайно. Более ничего не говори, потому что ничего и не случилось. Ты просто облилась. Нечаянно споткнулась и выплеснула на себя. Запомни. Барыня скоро проснётся, потребует умыться. Ты должна принести тёплой воды. Встань. Иди!

Горничная поднялась, взяла кувшин и, выставив перед собою, как нечто драгоценное, торжественно вышла.

Франц Иванович вернулся к спящей Елизавете, осторожно извлёк тетрадь из-под её ладоней и открыл последнюю страницу.

- Так вот каков твой дневник, Михаил. Полагаю, Лиза теперь всё знает. Дочитала. Дай Бог, чтоб без последствий. Что ж ты, друг, позволил своей сердечной вот так сидеть всю ночь? Эх, Миша, Миша… - он отложил тетрадь на стол, раскинул нетронутую постель, взбил подушки и поднял спящую на руки: - Уложу в кровать. Надобно, милая, хоть немного расслабиться, чтоб спина отдохнула.

Она доверчиво приложила голову на его плечо. Доктор поддался искушению и слегка коснулся губами прохладной щеки. Показалось, Елизавета со сладким вздохом прошептала: «Мишель». Быть может, только показалось, но вмиг отрезвило.

«Мишель. Мишель. Кому ещё позволено? Чувствую, он контролирует каждый мой шаг. Несут его руки, целуют его губы. Мне ж всё заповедано. Как не смел ранее, так и впредь не посмею. Будь покоен, Михаил! Сил моих довольно не тревожить твоё достояние…» - так он размышлял, пока бережно укладывал Лизу на кровать и укутывал одеялом.

В обездвиженное с ночи тело вернулась мягкость. Елизавета спокойно дышала, бессознательно наслаждаясь приятным расслаблением, отчего пробудившаяся кровь легко бежала по сосудам, возвращая снежному лицу бледный румянец.

Франц Иванович присел рядом с кроватью, снова взял теплеющую ладонь, огладил, поцеловал и прижал к своей щеке.

- Спи, моя хорошая, спи. Отдохни немного. Не печалься. Всё уж минуло. Пусть прошлое не тревожит. Помни счастливое. Помни, Михаил любил тебя. И теперь любит, сторожит пуще твоих ангелов, - испытующе всмотрелся в её лицо, нежным движением поправил локон и вкрадчиво прошептал: - Прости, что вторгаюсь в твоё сознание. Прости, что осмеливаюсь повелевать. Прости, дорогая моя Елизавета Алексеевна! Прости! – решительно поднялся.

Готовился несколько мгновений, собирая все силы: тщательно растёр руки, отряхнул с них что-то невидимое, но явно лишнее, и завис над спящей женщиной. Коснувшись её лба, повелительно продолжил:

- Лиза, слушай! Все переживания отошли с ночным мраком. Утро вернуло покой. Сейчас ты отдыхаешь. Ты проснёшься бодрой, полной сил. Ты услышишь, как Ольга откроет дверь, постепенно отойдёшь ото сна. Горничная пожелает доброго дня. Это порадует. Спи до прихода горничной. Спи крепко…

Доктор вышел из комнаты, рассеянно оглядел пустой коридор, чуть поодаль от двери устало выдохнул и прислонился к стене. Ноги подкашивались от напряжения. Теперь самому потребно восстановить жизненные силы. Он закрыл глаза, ослабил ворот сорочки. Надобно, надобно довести начатое до конца. Надобно убедиться, что всё получилось!

Минуты не прошло, с лестницы донеслись торопливые шаги.

Франц оторвался от стены. Как ни в чём не бывало, тихо насвистывая, сцепил пальцы за спиной и неспешно двинулся навстречу горничной.

Поравнявшись с ним, девушка отстранила от себя полный кувшин горячей воды, почтительно присела:

- Доброго здоровьишка, Франц Иванович!

Он улыбнулся, ответствуя лёгким поклоном:

- Благодарствую. И тебе, красавица, не болеть! – отметив про себя опрятность сухого платья и ослепительную белизну накрахмаленного фартука, доктор поинтересовался: - Оленька, что Елизавета Алексеевна? Почивает? Ещё не просыпалась?

Служанка восприняла вопрос, как должное, и ответила с природным кокетством, свойственным всем девушкам в столь дивном возрасте.

- Почивают-с барыня. Водицы к умыванию несу.

- Ступай, милая, ступай. Не забудь пожелать барыне доброго дня.

Доктор выждал, пока Ольга скроется за дверью, и вернулся к спальне. Из глубины комнаты слышался женский разговор. Безмятежная интонация свидетельствовала о благополучии.

Франц Иванович удалился.

У него получилось. Разве могло быть иначе? С годами, благодаря сильному характеру, доброму сердцу и прочным медицинским знаниям, врождённые способности неимоверно развились. Теперь его дару, его опыту позавидовал бы сам Месмер. Впрочем, Франц не думал ни о славе, ни о больших деньгах, сопутствующих популярности светского врачевателя. Он добросовестно творил лекарское ремесло и был счастлив тем, что полезен в уезде многим людям, в особенности той, которая стала для него единственной нежной привязанностью.

В своей комнате прямо у порога Франц Иванович скинул сюртук, галстук, отбросил вещи и рухнул на постель. Утопая в куче подушек, молитвенно зашептал:

- Дай Бог, чтоб Лиза не впала в уныние, чтоб прошедшая ночь не имела тягостных последствий. Дай, Бог! – собрал вокруг головы мягкую баррикаду, отгородившись от окружающего мира, глубоко вздохнул и приказал себе: спать! Крепко спать четверть часа!

Доктор бесподобно владел собой и по истечении заказанного срока восстановился полностью. Бодрый, подтянутый он явился в столовую. Ничто в нём не выдало участия в бурных утренних событиях, кои легко забылись Лизой и Оленькой, а для прочих так и остались тайной. Да и было ли что-то? Молоденькая служанка поторопилась, пролила на себя немного воды. Эка невидаль! И кому это интересно? Никому.

Глава 10. Провинциальные страсти

В тот же час, только неделей позже, они уже отъехали далеко от Пензы и свернули на прямую дорогу в Яковлево. Господа путешествовали в арсеньевской карете, слуги - в экипаже доктора Загорского. До имения оставалось около двадцати вёрст.

В апреле весна подходила, выстаивалась, как у хорошей хозяйки месится, подходит хлебное тесто. Весна подмешивалась тёплыми ветрами, сдабривалась солнышком, порой опадала, сжимаясь под леденящими утренниками, снова оживала, пенилась зеленью.

Воскресшие под небесным куполом, но ещё изумрудно-прозрачные рощи, луга и холмы не занимали воображение доктора Загорского. Он равнодушно взирал на мелькающие за окошком пейзажи. Сие безразличие объяснимо: на расстоянии вытянутой руки находилась персона, обладающая куда мощным притяжением, чем весеннее буйство.

По своему обыкновению Франц Иванович был внешне хладнокровен, но натура его усердно сопротивлялась влекущему магниту. Лишь изредка позволяя себе меланхолический взгляд на любезных спутниц, он пытался отвлечься воспоминаниями, которые крутились вокруг того же магнетического центра. Подобно юной Марье Михайловне, не выпускающей из рук интересную книгу, Франц по памяти листал незримые страницы прошедших двух недель, проведённых с Елизаветой Алексеевной под крышей дома Столыпиных.

«…Счастливейшие часы. И они ещё длятся. После бесконечно долгой разлуки Лиза так ласково встретила меня. Мы часто общался тет-а-тет или почти тет-а-тет…»

Доктор Загорский в любом обществе держался комильфо. Что до его душевного состояния, то это тайна за семью печатями. Присутствие благоволившей гостю Натальи Алексеевны, её супруга, детей и батюшки Алексея Емельяновича не являлись помехой в общении с Елизаветой. В компании Столыпиных-Арсеньевых Франц Иванович с наслаждением оказывал дамам подобающие знаки внимания и чувствовал себя даже менее стеснённым, нежели во время уединённой беседы с Лизой.

«…Впервые в жизни не оглядывался на Михаила. Умерший снял оковы, как ни ужасно в том признаваться. Все годы я был другом Михаилу, почитал его таковым для себя. И возжелал заповеданную, оттого загонял себя в строгие рамки. Страшился возбудить ревность и одновременно нагло ревновал Михаила к его собственной жене. С годами привык к двойственному состоянию. Теперь явно ощутил разницу. В этом всё дело. Право слово, Миша, право слово. Твоя приговорка. Твоё, право слово. Как ни совестно пред памятью друга, более того, пред памятью брата по духу, признаю, Михаил мешал, мешает и мешать будет вечно! Всё перепуталось: честь, страсть, долг, совесть, дозволенное, запретное. Чехарда какая-то. Прости, Миша! Брат мой, друг мой, прости! Куда я без своих оков? Я с ними сжился, сросся. Надобно, отвлечься…»

Однако, отвлечься не получалось. Франц Иванович всю дорогу думал о Лизе. Искушение велико: Арсеньевы сидели напротив, во время остановок он опекал мать и дочь, следил, чтоб они ни в чём не нуждались. Франц в силах был запретить себе, но не запрещал. Будто истомлённый жаждой в бесплодной пустыне многолетнего знакомства, он, наконец, испил вожделенное. Так были желанны невинное любование и обыденная забота о единственной даме сердца, что он тайно упивался всем этим.

Прежнее радение доктора не в счёт! То иные хлопоты: лечение, выхаживание пациентки - хлопоты, не имеющие общего с теперешним приглядом и неявным ухаживанием за дорогой женщиной. Впрочем, для Елизаветы Алексеевны сей тонкой разницы не существовало. Франц Иванович всегда был только другом, её спасителем-доктором. И это неизменно.

А для него всё вновь, всё туманило разум и восхищало. Он впервые в жизни осознал себя не просто другом семьи, не личным доктором, а значимым мужчиной, защитником, опорой. В душе пробудилась тяга к несбыточному. Он не осмеливался признаться себе, но это жило в нём и помимо воли звенело натянутой струной. Чтоб потаённая любовная музыка обозначила себя, прорвалась наружу, достаточно было одного призывного взгляда, тихого намёка. Что греха таить, Франц ждал этих знаков от Лизы. И теперь с особым чувством он напомнил себе, как в Пензе дважды прогуливался с Елизаветой Алексеевной.

Она шла рядом. Они беседовали.

Куда шли, о чём был разговор, Франц не вспомнил. Ощущение того, как Лиза держала его под руку, затмило прочее. Душа пела всему белому свету: он ведёт по улице свою женщину! Казалось, встречные прохожие воспринимали их парой и любезно кланялись. Но для Елизаветы всё оставалось тайной.

В один из дней Франц Иванович вызвался сопроводить сестёр в поездке по торговым заведениям.

«…Как же отрадно поджидать Лизу, исподволь наблюдать, как она выбирает что-то для себя, для дочки или советует Наташе. Приятно складывать покупки в экипаж. Век бы ходил за ней слугою…»

Ему нравилось, что Елизавета не жадна до тряпок, не благоговеет перед разнообразными побрякушками, и в её сдержанности с услужливыми приказчиками нет ни капли высокомерия. Ранее Франц Иванович не имел возможности настолько открыть для себя Лизу. Оценив новые замечательные качества, он ещё более возвеличил их обладательницу.

Памятен день накануне отъезда из Пензы. Тогда доктор Загорский втайне от сестёр вошёл в церковь и, прячась за колонну, наблюдал, как Елизавета благоговейно ставила свечи образу Михаила Архистратига, как отрешённо молилась, не утирая платочком горючих слёз. Дерзкая мысль посетила Франца: «Господи, согласен умереть здесь! Сейчас! Только бы Лиза так же поминала, так же лила по мне слёзы!»

Искреннее моление открывает Божью благодать. В храме, на крещённого Феодором снизошло прозрение: «Кому уподобился? Что-то до боли знакомое. Подлинный Вертер. Корчу из себя юного безумца. Грешен, Господи, позавидовал усопшему Михаилу. Для полного набора терзаний осталось стреляться. Чушь, какая…»

Устыдившись самого себя, Франц отошёл в дальний угол. В полумраке смиренно дождался, пока женщины покинули храм, и коленопреклонённо вымаливал прощение у небесного покровителя покойного Михаила Васильевича.

На следующий день в назначенный час Арсеньевы распрощались с родными и в сопровождении доктора Загорского покинули гостеприимный дом Столыпиных. Безусловно, Франц Иванович мечтал разделить экипаж с Елизаветой Алексеевной и Машей, но, скрывая тайное, прилюдно вознамерился разместиться с камердинером Семёном.

Свершилось! Елизавета любезно пригласила в свою карету.

«…Господи! Это просто сон! Дивный сон из разряда тех сновидений, которые обыкновенно приходят в юношеском возрасте и редко становятся явью. В какой-то момент я, грешный, вообразил себя супругом, представил, что Лиза и Машенька есть моё дорогое семейство, и мы едем куда-то далеко-далеко, где нас ждёт милый дом, затерявшийся в тенистых садах на берегу чистого пруда…Безрассудство. Наше путешествие завершается. Ещё несколько часов, и я подневолен оставить Лизу. Вновь приехать в Яковлево доведётся не ранее двух недель…»

Елизавета Алексеевна нечасто отрывалась от окошка, и всякий раз доктору удавалось предвидеть разворот её головы. Он успевал отвести взгляд, либо опускал веки, изображая утомлённость. Не хотелось, чтоб она заметила, как он любуется.

«…Рвётся сердечко к дому. Чувствую, мыслями ты уже возле дорогой могилы. А мне хоть бы слово сказала...»

Он не смел привлечь внимание внушением, он просто думал о ней, и светлая печаль переполняла душу. Мольбы были услышаны или то всего лишь совпадение.

Елизавета улыбнулась доктору:

- Как же я благодарна вам, Франц Иванович.

На сей раз бдительный обожатель оплошал. Нутро затрепетало. Уста выдавили растерянность:

- Право слово, пустяки. Пустяки. Пустяшные пустяковины, – он не успел спрятать влюблённые глаза, заморгал, прищурился. Он замешкался, натолкнувшись на открытый серо-синий взгляд, но тут же взял себя в руки: – Я, я, я. Для меня удовольствие сопровождать вас.

Слава Богу, Елизавета Алексеевна не придала значения его смущению. С материнской осторожностью она подложила пуховку под голову уснувшей Машеньки, поправила смоляные локоны и забрала книгу из расслабленных ладоней.

- Полюбуйтесь, Франц, моя Машуня опять задремала.

Воспользовавшись паузой, доктор преисполнился сосредоточием и компетентно пояснил:

- Чтение в дороге нагнетает сонливость.

- Сонливость в дороге у нас с детства. Куда б мы ни ехали, Маша проводила во сне да в полудрёме большую часть пути, хотя в те времена ничего не читала.

- Вероятно, Мария чувствительна к укачиванию.

- То же полагал и Михаил. Умилялся, ласково называл дочку Сонюшкой. - Лиза опустила ресницы. Нежданная прозрачная капелька покатилась по щеке.

Нежность властвовала над доктором. Пришлось урезонить вдохновенное состояние, чтоб не отпустить на волю множество тёплых слов, забурливших в горячей голове, чтоб не признаться в беспредельной верности, в готовности служить Елизавете до смертного часа. Сие Франц Иванович определил бестактным излишеством. Он почтительно тронул запястье своей визави и отстранился.

Лёгким поклоном Лиза обозначила благодарность за участие, осушила слёзы кружевным платочком и вновь обратилась к окошку. В повороте головы, в движении рук мелькнуло что-то недосказанное. Франц чувствовал, она желает и непременно откроется, но пока не решается, медлит. Сие обстоятельство интриговало ужасно. Не понуждая дорогую женщину ни взглядом, ни словом, доктор призвал сверхмерное терпение.

На сей раз Елизавета молчала недолго.

- Весна преобразила землю. Всё ожило, задышало, пустилось в рост…

У Франца сладко ёкнуло в груди. Вот оно! Наконец-то! Он чуть было не повелел ей: «Говори, Лиза, говори! Тебе надобно выговориться! – однако, сдержался. Лишь до боли сдавил стиснутые пальцы: - Не смей! Не смей, внушать! Не смей, торопить. Гадкий магнетизёр! Надобно тебе выколоть дурные лекарские глазищи, язык отрезать и выбросить!»

Чтоб самому себе не раздавить фаланги, он ослабил напряжение рук и беззвучно вобрал воздух в грудь.

Мельком глянув на него, Лиза продолжила:

- Франц, хочу поделиться с вами.

- Слушаю вас, Елизавета Алексеевна.

- Весна. Весеннее обновление. Нынче и в себе чувствую перемены. Не понимаю. Какое нелепое сочетание: «весна без Михаила». Странно. Как странно, - она вздохнула и расправила смятый батистовый лоскуток.

Франц Иванович расцепил пальцы и с трепетом внимал.

- Зимой, когда Михаил …, мне казалось, весна более не придёт… Пришла. Солнце греет ласково, земля оттаяла, травка пробивается, птицы поют, и все по-прежнему счастливы. И никому нет решительно никакого дела, что по этой земле не пройдёт тот, кто всем сердцем любил солнце, траву, деревья, птиц.

Доктор прикрыл глаза и отрицательно качнул головой.

- Вы заблуждаетесь, Лиза. Так же, как и вы, помнит солнце, помнят птицы, трава, деревья. Михаил живёт в них. Вы же говорили, что ощущаете присутствие любящей души.

Она отрешённо согласилась:

- Истинно ощущаю…

- Приедете домой, войдёте в сад, почувствуете: деревья, цветники, птицы - все его помнят.

- Должно быть, так и будет. В Яковлево всё хранит тепло Мишиных рук.

И тут Франц не удержал себя. Устремив на Елизавету гипнотизирующий взгляд, как бывало во времена её болезни, он мысленно приказал: «Скажи, какие перемены ты находишь в себе? Скажи, Лиза! Скажи, какие перемены!?»

Право, напрасные хлопоты. Она бы и сама пояснила без всякого внушения. Меж тем, женщина с лёгкостью восприняла молчаливый посыл, будто, действительно, услышала доктора.

- Думается, после ухода Михаила, я повзрослела, – она опустила глаза. Стеснённая откровенностью, затеребила платочек. Наконец, робко взглянула на спутника и прошептала: - Неожиданно для тридцатишестилетней особы, не так ли?

- Ничуть. Заверяю вас, – он снова с дружеским участием коснулся её запястья и тут же убрал руку. Возбуждённая душа посылала мольбы: «Говори, Лиза, говори! Открой свои думы, переживания! Я помогу! Я поддержу тебя. Я всё для тебя, только скажи…»

Елизавета Алексеевна перевела взгляд на безмятежно спящую дочку, погладила её по щеке.

- Михайло Васильевич оберегал меня. Под тёплым супружеским крылышком я чувствовала себя такой же беззаботной девочкой, как наша Машуня. Теперь словно выросла из прежней себя, – она на мгновенье прикусила губу, устремила вопрошающие глаза на доктора: - Должно быть, я говорю глупость?

- Вовсе нет! Всё, что вы находите в себе, прекрасно!

Внимая каждому слову, он ещё надеялся.

Лиза вздохнула с облегчением, лёгкая улыбка озарила вдовье лицо.

- Друг мой, я крепко решила: надобно брать имение в свои руки. Иначе, все старания Михаила Васильевича падут прахом. С нашими расходами и доходами я знакома неплохо, хотя помогала мужу лишь изредка, рассчитывала по мелочам. Мишель чаще сам управлялся с делами, - прогоняя смущение, она тряхнула головой и перекрестилась, выдыхая скорбь, - Царствие Небесное Михаилу… Незабвенный мой слишком опекал, слишком баловал меня. Сейчас принимаю ответственность за наших крестьян, за наши угодья: сады, пашни, рощи. Сия забота наполняет великой радостью. Еду домой, созерцаю чужие земли, и волнение обуревает: как начались весенние работы в Яковлево, в Михайловском; справляется ли управляющий при хозяйском отсутствии. Вообразите, от этих беспокойств так славно! Никогда прежде со мною не бывало…

Сложно представить, что творилось с рассудком и душой Франца Ивановича, пока он слушал откровения вдовствующей помещицы. Тайный воздыхатель словно погрузился в иной мир, где его идеал, его богине подобная Елизавета легко сбросила драгоценные покрывала, которыми он любовно украсил её, шагнула с воздвигнутого пьедестала и пошла нагая-босая по свежевспаханному полю в сад, взращенный любимым Михаилом.

А что же Франц ожидал от неё? Он знал, что в Елизавете живёт любовь, что в ней сильна жажда жизни, заложенная отцом, впитанная с молоком матери. В замужестве фамильные дары окрепли, расцвели и теперь питают свою носительницу. Не единожды при тяжёлых недомоганиях опираясь на те свойства, доктор вытаскивал Елизавету Алексеевну из когтистых лап недуга. И напрасно Франц лелеял мечту, что она променяет свой сад на эфемерный пьедестал, на поклонение влюблённого лекаря. Каким безумством были грёзы о том, что Елизавета Алексеевна попросит его любви! На что ей чужая любовь? У неё есть своя, Богом данная, благословенная, потому неисчерпаемая и нетленная. И как он мог усомниться в её вечной привязанности к покойному мужу? Как, называясь его другом, он позволил себе возжелать?

«…Открылась ваша гнилая сущность, господин лекарь! Я обещал тебе, Мишель: у меня достанет сил не касаться твоего достояния. Я пустослов, Мишель. Провёл день в одной карете с твоей Лизой и сломался. Каков наглец! Жду от женщины намёков. Низость. Лицемерие. Решил переложить грех предательства: она позовёт, я и привалюсь. А ты, Миша, покойся с миром и не обессудь, я чист перед тобою, друг мой! Дескать, её воля, она сама пожелала…, а она не позвала. И никогда не позовёт. Пора бы усвоить, тупица! У Елизаветы Алексеевны поля на уме. Сады и цветники, что ты, Мишель, посадил для неё. Лекаришка остаётся со своим длинным носом. И поделом тебе, жалкий ты…»

- Франц! Франц, что с вами? Вам плохо?

Доктор очнулся. Елизавета трясла и поглаживала его руку.

- Плохо. Плохому поплохело... Простите, укачало. - он стукнул в стенку экипажа. - Простите, Лиза! Так глупо напугал вас…

- Ничего, ничего. Я напрасно велела кучеру поспешить. Франц, вам надобно проветриться. Ступайте, дорогой, ветерком обдует, сразу станет легче.

- Пожалуй, пройдусь по воздуху. Дурной голове потребен сильный ветер.

Карета остановилась, доктор ещё раз извинился, от стыда прикрыл глаза и вышел. Шатаясь, он обошёл лошадей, подставил лицо весенней прохладе и побрёл вперёд.

Лошади второго экипажа замедлялись, степенно переходя на шаг. Уж не молодой Максим, не дождавшись полной остановки, резво выпрыгнул и подбежал к хозяйской карете:

- Барыня, Лисавета Алексеевна! Чего случилось-то?

- Не шуми! Ничего страшного. Франца Ивановича укачало, - она протянула шляпу. - Догони, подай доктору. Да спроси, не нужно ли воды, не потребуется ли сундучок с порошками.

Проснулась Маша:

- Маменька, где доктор?

- Успокойся, родная. Франц Иванович почувствовал головокружение. Лошадки наши слишком разбежались по ровной дороге.

Пружинисто раскачиваясь на косолапых ногах, Семён догнал Максима.

- Осади, паря! - сдвинул остриженные брови, огладил ровненькие усишки и заворчал: - Чегой-то закружилось?! Сроду не деялось, – он пихнул Максима в бок. - дайка, шляпу, сам снесу. Воротися к своим. Пригляди, ежели кто поедя.

Максим внял указке старшего и, махнув рукой, бросил вдогонку:

- Спроси там, не подать ли воды да лекарства?

- Сами с усами…

Франц шёл на ветер и плакал. Ускоряясь с каждый шагом, он жадно заглатывал воздух и громко сопел. Безысходное отчаяние накрыло, как давным-давно в детстве, когда Франтик осознал, что матушка уж не оживёт. С тех пор Франц не разводил мокроту. И вот случилось. Стыд-то, какой! Малодушие…

Юго-западный ветреник остужал голову, подсушивал слёзную влагу, бодрил, насвистывая в уши: соберись, соберись, соберись...

Доктор не слышал, как его догнал неказистый камердинер.

- Барин, Франц Иванович! Свежо в поле-то. Вона шляпу принёс. Извольте...

Не поворачиваясь, Франц замедлил шаг, закрыл лицо ладонью, чтоб утаить слабость, торопливо достал платок, громко высморкался.

- Ступай к экипажам. Я сейчас.

В нерешительности Семён затоптался, переставляя ноги крестом:

- Франц Иванович, можа надо чё. Прикажите. Можа, воды? Можа сундук лекарский принесть?

- Ступай, не заботься. Без лекарств обойдусь. Вольный ветер дурную башку вылечил. Уж не кружится. Поезжайте неспешно. Ещё немного пройду и сяду в карету. Барыне передай: всё хорошо. Пусть не тревожится. Ступай, Семён, ступай!

Доктор надел шляпу и, кутаясь в плащ, медленно пошёл вперёд, бормоча себе под нос:

- Довольно соплей! Весь грех со мною. Богу всё известно. И тебе, Миша, ведомо. Слава Спасителю, удержал дурака, не дал открыть Лизавете блажь кобелиную. Без моего позора вдове достанет печалей. Пробудилась к жизни, воспрянула. Слава Богу! Теперь Лиза знает: её доктор страдает головокружением. И пусть знает. Того не стыжусь, – остановился, набрал полную грудь воздуха и выверенным жестом снял с лица налёт слабонервности: - Ещё пять шагов, … должен забыть бредни, побороть влеченье. Михаил, слышишь! Лиза была и останется твоей. Я преданный доктор. Я слуга госпожи Арсеньевой. Уж позволь малость, позволь беречь твоё семейство от болезней, позволь помогать, если Елизавета попросит твоего верного друга… - он мерил дорогу циркульными ногами, громко считая шаги, убеждал себя: - Раз, два! Доктор! Три! Грешный доктор. Верный друг. Четыре! Стараюсь быть верным. Пять! Верным другом на этом и на том свете…

За спиной послышался стук копыт и мягкий шум рессор. Франц остановился, сделал шаг к обочине. Из экипажа выглядывали обеспокоенные Елизавета Алексеевна и Машенька. Доктор улыбнулся, снял шляпу, поклонился.

***

По возвращению в Яковлево дела хозяйственные затянули Елизавету Алексеевну, поглотив её время, которого уж не доставало на безутешные вздохи и унылые размышления о былом.

Нельзя сказать, что управление крепким имением давалось со скрипом. Наследственное деятельное зёрнышко и ранее не дремало, а теперь пошло в рост. Однако, любое возрождение болезненно. Новоявленная единовластная помещица сполна изведала, сколь много усилий прикладывал покойный Михаил Васильевич, чтоб усадьба содержалась в чистоте да уюте, чтоб на полях, в садах, в огородах и теплицах всё произрастало, чтоб народ не расхолаживался, не баловался винцом, бражкой, чтоб трудился усердно, не роптал на барскую строгость.

Озадачившись, Елизавета в корне изменила привычки. Она уж не позволила себе долго почивать и беспечно валяться в кровати. Проснувшись с солнышком, обходила двор, цветник, сад. Усматривала, запоминала любые мелкие непорядки, чтоб после дать поручение управляющему. По ходу срывала простенькие деревенские цветы, отдавая предпочтение неприхотливым ромашкам. Перевязывала букетик узкой голубой ленточкой и возлагала на дорогую могилу.

Мало кто из обитателей поместья обращал внимания на рассветные прогулки. У всякого находились крестьянские хлопоты и в своём доме, и на барском дворе. Для простого человека всё едино: забота работная, потому не позеваешь, глядя по сторонам. Весенне-летний день год кормит. А барыня сама себе голова, вольна делать, что душеньке угодно. Поднялась рано, вышла на двор, гуляет, цветочки рвёт. Бог ей в помощь!

В доме Елизавета Алексеевна не меняла правил. Дарья прежним порядком ходила в горничных, обихаживала барыню. Максим, утративший обязанности камердинера, стал доверенным порученцем вдовы. Почти всё осталось так, как было при незабвенном Мишеле. Только итальянцы подвели, темпераментные Гинчи не усидели без дела в траурные месяцы. Получив расчёт от управляющего, танцор Алесио и певица Мария покинули Яковлево.

Пока хозяйка гостила у сестры, Кирилла Петрович напрочь запугал не только бедную Дашутку, но и прочих словоохотливых, которые с тех пор уподобились серым плотвичкам да молчали о том, что было, чего не было в отношениях меж супругами Арсеньевыми. Девицы усердствовали в работе, опасаясь прогневить Елизавету Алексеевну. Хотя, то были напрасные страхи. За Лизой смолоду не наблюдалась склонность к капризам, к нарочитым барским причудам. К тому ж, она не помнила и в угарном отчаянии запомнить не могла, что нелепые слухи об обиде на покойного мужа пошли кругами от фразы, опрометчиво брошенной глупой девицей, кусающей локоточки в боязни потерять чистенькую должность при барыне.

Впрочем, слово вылетело, будто камешек из-под телеги, угодило прямиком в море людских пересуд, булькнуло, и круги по воде пошли[1].

У нас ведь как?! Мудрость народная беспредельно терпима и снисходительна, оправдание придумала сплетням-домыслам. И какое оправдание! Незыблемое, простое, как божья заповедь: «дыма без огня…» Как с этим спорить? Огонь да дым все видели своими глазами. Если разобраться: дым и огонь – суть вещи разные. То физики понимают, народ в массе своей подобным тонкостям не обучен, но при всяком потребном случае водружает удобную поговорку на флагшток и машет.

Ещё в апреле, через неделю после возвращения из Пензы до Елизаветы Алексеевны дошли слухи, по-иному описывающие её отношения с супругом. Как ни старались родные, близкие и преданные люди не допустить распространения тех версий, разговоры забродили в поместье и выплеснулись на просторы уезда.

Как она вынесла? Ночь промаялась. Чуть рассвело, оборвала в гостиной алые помпоны герани и пришла к могиле. Поклонилась, разложила цветы на аккуратном холмике, присела рядом и заплакала. Тихо заплакала, жалобно.

- За что они так о нас, Мишенька, за что?

Он был рядом. Прижать к себе, пожалеть, утешить не мог. Но с первым лучом солнца развеял над горемычной утреннюю дымку, окутал нежным теплом, заслоняя от кладбищенской прохлады. Небесный Свет проник во вдовье сердце, обогрел душу, какая в тот же миг восприняла послание: «Не печалься, Лизонька. Всё наше с нами на веки вечные. Ни очернить, ни отнять! Жёнушка моя, не оправдывайся. Прости всех! Живи, любимая, радуйся пришедшей весне…»

Она подняла глаза к небу и перекрестилась:

- Слышу тебя, Ангел мой! Слышу…

Горестная пелена обиды уплыла со слезами. Солнце осветило лицо, осушило ручьи, истекающие из бездонных глаз. Тёмно-синие радужки заголубели, наполняясь живительным блеском.

Лиза сжала руки на груди.

- Мишенька, вот что придумала нынче ночью. Построю храм в честь твоего Небесного покровителя, во славу Михаила Архистратига. Светлое, земное прибежище для души твоей, Ангел мой. Денег соберу. Уж подсчитала, прикинула, пару лет понадобиться, коли всё пойдёт благополучно в нашем хозяйстве. Ежели Бог неурожаи пошлёт иль иные беды, - чуть долее копить придётся. Лет пять-шесть. Жива буду, соберу потихоньку всю сумму и отстрою скоренько. Когда деньги на руках, мастера да художники найдутся. Лучших призову…

Пребывая в блаженной отрешённости, Елизавета Алексеевна говорила вслух, не помышляя таиться, уверенная: в ранний час её слышат одни ангелы. Однако, вдова заблуждалась. Верный порученец тенью следовал за ней, примечал жесты, ловил каждое оброненное слово. Сия вольность оправдывалась наказом доктора Загорского: «Надеюсь на тебя, Максим. Присматривай за хозяйкой, как за малым дитём, дабы не простудилась ненароком…»

Бывший камердинер по-прежнему боготворил Елизавету Алексеевну и опекал бы её без настоятельного увещевания, к тому ж он не умел служить иначе. Наказ уважаемого Франца Ивановича лишь добавил ответственности да уверенности преданному слуге.

Накануне утреннего посещения кладбища Максим долго не мог уснуть. Ворочаясь в холостяцкой постели, он бурчал, сетовал на змее подобные бабьи языки. Причиной редкой мужицкой бессонницы стали нечаянно открывшиеся детали последнего визита соседствующей помещицы. Речи и бесцеремонное поведение заезжей барыньки возмутили арсеньевского порученца.

Минувшим полднем в Яковлево пожаловала невысокая, полная дама в шёлковом платье цвета свежей травы. Яркий, в оборках и кружеве наряд уподоблял сорокалетнюю женщину мшистой кочке.

Как водится, Елизавета Алексеевна принимала в гостиной, угощала чаем.

Во время беседы гостья весьма фальшиво соболезновала и с каким-то упоительным восторгом намекнула хозяйке о возможных изменах покойного супруга, якобы нанесших унизительную обиду, из-за чего вдова, как предположили некоторые знакомые, не облачилась в траур.

- Голубушка, сие случается повсеместно. Вы не первая и не последняя. И, заметьте, вас никто, решительно никто не осуждает…

Терпеливо выслушивая мало тактичные выражения сочувствия, Лиза никак не реагировала. Безответными остались скользкие идеи поделиться горестью во имя облегчения души. Величавая осанка, благородный подбородок не обозначали трагичности, мало того, со стороны казалось: говоримое ни в коей мере не задевает. Хозяйка гостиной была спокойна, даже вызывающе спокойна. Поначалу она всматривалась в глаза собеседницы, пытаясь отыскать хоть капельку добросердечия, но тщетно. Недоброе любопытство холодило лицо. Елизавета мужественно не отводила открытого взгляда, притом совершенно погрузилась в себя, прикрывшись спасительной безмятежностью, она буквально стиснула зубы, чтоб не проронить ни звука.

Лицемерие бесконечно, однако словесный арсенал мнимых сожалений имеет пределы. Когда гостья, чьё имя нам не важно, исчерпала риторические возможности и, наконец, умолкла, Елизавета Алексеевна выдержала назидательную паузу, и далее, без эмоций, без принятых любезностей, как бы между прочим, спросила:

- С чего вы взяли, что Михайло Васильевич изменял? Вы лично доставляли любовные послания, устраивали тайные встречи? – писаные брови поплыли вверх, ещё более открывая синие глаза. По губам скользнула усмешка, и на этом всё: ровное дыхание не отяготилось вздохом, и гордое спокойствие вновь воцарилось на лице. Не вопрошая, повествуя, Елизавета изрекла: - Быть может, вы сами пытались обольстить моего мужа.

Гостья, ошарашенная невозмутимым тоном архивозмутительного утверждения, раскрыла красный рот, часто-часто заморгала, уводя в сторону маслянистые глазки. От капелек пота лицо её и грудь залоснились, словно смазанные жиром. Она шумно глотала воздух и потела сильнее.

- Голубушка! Ах! Елизавета Алексеевна, ах! Бог с вами! Ах! Я всегда уважала, я… - вдруг поперхнулась неуклюжей лестью. Растопырив по-детски пухлые ладони, завертела круглой головой в ярко-зелёной шляпке точно так, как вертится ярмарочный петрушка.

Демонстрируя чудеса самообладания, Лиза неторопливо наполнила чаем опустошённую ранее чашечку и участливо предложила:

- Прошу, попейте, сударыня. Попейте.

Схватив блюдце, визитёрка неловко придержала чашку и едва не облилась. Наконец, сделала несколько хлюпающих глотков, зачем-то прижала тыльную сторону маленькой тарелочки к груди, всё-таки намочила платье, задышала всей грудной мягкостью, как после восшествия на горку, и опасливо залепетала:

- О, Господи! Я-то тут причём?! С чего вы взяли, что я?

Не повышая голоса, с той же размеренной интонацией Лиза уточнила:

- Ах, не вы? Впрочем, всё пустое, - видя, как потная гостья ёрзает на диване, она разрешила себе презрительно улыбнуться, манерно прикрылась платочком и зевнула. Вновь сделавшись театрально-непроницаемой, устремила прямой взгляд на доброхотку.

Отсутствие у Арсеньевской гордячки откровенных жалоб, надрывных вздохов и слёз, которыми страстно желала насладиться соседка, привело последнюю в замешательство. Тем не менее, дама скоро оправилась от растерянности, оправила влажные кружева и ленты. По примеру хозяйки обмахнулась платочком с салатными рюшами и продолжила ехидненько вещать, изображая лживое сочувствие:

- Не переживайте, Елизавета Алексеевна. То всего лишь слухи. Право, пустые слухи. Бог простит болтунов!

Лиза глубоко вздохнула, решив для себя: пора завершать комедию. Не склонив головы, не опустив глаз, она резко поднялась на ноги, крепко сцепила холодные пальцы, затем не громко, но настоятельно твёрдо подвела черту:

- Вы совершенно правы, сударыня. Бог простит. Милосердие Господа безмерно. Нас всех простит Бог. Искренне желаю.

Не понимая тонкого замечания, гостья ещё надеялась обнаружить хотя бы малые признаки вожделенного, потому соскочила с места и, плохо скрывая призрачные желания, запричитала:

- Голубушка, Елизавета Алексеевна, вы обижены! Вы страдаете! Ну, признайтесь, умоляю! Признайтесь, как другу. Вы опять себя плохо чувствуете?

- Весенняя мигрень, должно быть. С вашего позволения, приму капли. Прилягу, - она позвонила в колокольчик и решительно двинулась к выходу. Вошедшему Максиму приказала мимоходом: - Проводи нашу гостью до экипажа, – не оглядываясь на потрясённую соседку, удалилась с неизменно поднятой головой.

Слуга успел приметить слёзы, через край наполнявшие глаза барыни, и догадался: «Всё ж таки довела! У-у, жаба…»

А неугомонная мадам без застенчивости принялась пытать насупившегося мужика, когда тот усаживал её в коляску:

- Послушай-ка! Правда ли, что твоя хозяйка не носила траур по мужу? Рассорились они перед смертью? Так ли? Знаешь - скажи, немедля отблагодарю, - толстые пальцы суетливо затеребили тесьму зелёного ридикюля.

Максим круче насупил брови, крепко выругался про себя, а вслух пробурчал:

- Благодарствую. Мы хозяев почитаем при жизни. Усопших поминаем добрым словом. От чужих господ наград да гостинцев отроду не берём. Извольте садиться, - поклонился.

Женщина недовольно хмыкнула:

- Дерзок. При барине служил?

- Имел честь, служить камердинером при покойном Михаиле Васильевиче.

- Молодец. Каков молодец! Где таких слуг берут? Нам бы парочку заказать.

Максим ничего не ответил, отошёл и замер в низком поклоне. Нервно подёргивая плечами, неудовлетворённая гостья визгливо прикрикнула на кучера. Как только экипаж развернулся и отъехал, бывший камердинер выпрямился, надел картуз и презрительно сплюнул на дорогу…

Такова предыстория раннего посещения погоста у Никольской церкви.

Известно, ночью Максим почти не спал и поднялся затемно. Как уж повелось, бывший камердинер обеспечил хозяйскую горничную колодезной водой и ожидал в передней, когда Елизавета Алексеевна призовёт его.

Неожиданно она вышла сама. Прямая, отрешённая проплыла мимо. Не отвечая на приветствия, кутаясь в шаль, барыня прижимала к груди охапку герани. На высоком крыльце постояла, оглядывая рассветное небо, и направилась прямиком к храму.

Максим выждал немного и последовал за ней. На кладбище остановился поодаль, у кустов зазеленевшей сирени. Таясь, наблюдал, как Елизавета осенила себя крестом, поклонилась могиле, как бережно возложила цветы, медленно опустилась на землю и сгорилась. Сердце верного человека сжалось. Он выдержал тягучую минуту, уж было рванулся, чтоб поднять заплаканную женщину с сырой земли, но помимо воли вновь остановился, заглядевшись на чудесную картину: в единый миг солнечные лучи мощным потоком прорвались сквозь розовые облака, молочную дымку и высветили склонённую фигуру вдовы. Созерцая горестную в золотом сиянии, обомлевший Максим долго не мог двинуться с места, наконец, осмелился и, крестясь, подошёл ближе. Вновь остановился в шаге, услышал произнесённое: храм построю…

Выждал, пока барыня договорит, снова перекрестился, поминая покойного Михаила Васильевича, упредительно кашлянул и тихо позвал:

- Лисавета Алексеевна, простите, Христа ради! Вам бы подняться с земли.

Она не испугалась, не вздрогнула, не удивилась и сразу оглянулась.

- Максим.

Кланяясь, он беспрестанно извинялся.

- Прощенья просим. Не гневайтесь, барыня. Студёно будет на земле сидеть. Простите, тревожу по своеволию. Апрель месяц на дворе. Тепло обманчиво. Вам бы подняться. Простите. Дозвольте помочь.

Искреннее радение было так очевидно, так сердечно и так привычно, что кроме благодарности не могло пробудить каких-то иных чувств.

- Да. Понизу тянет. Помоги! – согласно кивнув, оперлась на его руку.

Максим оправдывался:

- Доктор, Франц Иванович, велел беречься, не простужаться. Вот я и…

- Спаси, Господи! – она вздохнула, расправила юбку, шаль и платочком указала на дорожку: - Ступай, Максим. Дома, будь любезен, прикажи чаю.

Он покорно отступил и склонился в пояс.

- Сию минуту! – вкрадчиво уточнил. – Сами-то, скоро ли будете?

- Скоро. Лишь в церковь зайду, свечи затеплю. Ты поспеши. Нынче за рощу проехать надобно, посмотреть дальнее поле. Дел великое множество.

Обрадованный рассудительностью и новым задельем Максим Иванович побежал исполнять хозяйскую волю.

[1] Генезис мифа о смерти М.В. Арсеньева, рождённый нездоровой фантазией первого биографа Висковатова, подробно разобран в книге Д.А. Алексеева «Лермонтов. Исследования и находки». – М.: «Древлехранилище», 2013. - 644с.

Глава 11.1 Машенька…Первая любовь

Весна десятого года одарила щедро: и теплом баловала, и солнышком, и дождичком. Озимые закустились рано, к Олёне уж управились со льном, посеяли гречиху, как и при покойном барине, высадили в теплицы огуречную рассаду. За ясную Весну доброе светило набралось богатырской силушки, к июню обласкало землицу, пробудив к жизни каждое деревце, кустик, травинку, семечко. Крепкими лучами солнце захватило молодые побеги, ростки и стебельки, потянуло ввысь, в отцовские объятия, чтоб за летние месяцы напитать живительным светом, приукрасить цветами, выпестовать полновесные семена. В делах хозяйственных помещица Арсеньева не заметила, как к её владениям на расписной зелёной колеснице подкатило Лето Красное.

Близилась шестнадцатая годовщина венчания Михаила Васильевича и Елизаветы Алексеевны. В былые годы к событию готовились заранее, отмечали по-семейному весело. На сей раз, Лиза поутру сходила на могилку, поплакала, оправдываясь, что весь минувший день её занимали думы иного рода: дочка сделалась главной заботушкой.

При жизни Михаила Васильевича обсуждалась возможность отъезда Машеньки в Санкт-Петербург для обучения в Императорском Воспитательном обществе благородных девиц. Любящие родители вовсе не стремились за умеренную плату избавить себя от хлопот о подрастающей барышне. Елизавета и Михаил имели обоюдное желание видеть единственную дочь высокообразованной и счастливой в браке. Для того потребно ох, как ни мало!

Слава Богу, материально Мария была обеспечена, отец с матерью могли себе позволить дорогих учителей и гувернантку. Небесталанная девочка получила приличное домашнее образование, чтоб в Смольном быть зачисленной сразу же в старший возраст обучения. Прочие условия, как совершенствование учёности, обретение должной репутации в столичном обществе и укрепление полезных связей, прекрасно создавало престижное заведение для девушек из потомственных дворянских семей, существовавшее под патронажем императрицы.

Немаловажным аргументом в пользу столичного благородного пансиона стал пример племянницы Елизаветы Алексеевны, Машиной тёзки-кузины, дочери Екатерины Алексеевны. Юная Мария Акимовна Хастатова обучалась в Воспитательном обществе с девятилетнего возраста, то есть, уже ровно два года.

В письмах к сестре Екатерина утверждала: жизнь воспитанниц отличается простотой и, что значимо, сообразовывается с требованиями гигиены. Девочек основательно учат Закону Божьему, всевозможным рукоделиям; совершенствуют русский, иностранные языки; уделяют внимание арифметике, рисованию, танцам, музыке. Выпускниц знакомят с историей, географией. Во время практических занятий, какие старшие по очереди проводят у девочек младшего возраста, непременно прививают навыки обучения детей.

В конце прошлой осени, Михайло Васильевич обнаружил в «Санкт-Петербургских ведомостях» любопытные сведения, и поспешил сообщить жене: Воспитательное общество переехало в новое здание, возведенное к югу от Смольного монастыря. Всеми работами руководил автор проекта знаменитый архитектор Джакомо Кваренги. Теперь в распоряжении смолянок предоставлены уютные дортуары, просторные классные комнаты, огромные рекреации и столовые залы. Супруги единодушно постановили: Машуня, как потомственная столбовая дворянка, достойна сих шикарных апартаментов и заявленного благовоспитанного окружения. Родители сговорились подать прошение о принятии Марии Михайловны Арсеньевой в престижное заведение. Михаил Васильевич был готов обязать себя регулярно вносить за обучение положенную плату, сверх того делать соразмерные благотворительные взносы. Он составил проект прошения, но отправить не успел.

Среди бумаг покойного мужа, Елизавета нашла черновой вариант и привезла в Пензу. Чтоб исполнить оговоренное с Михаилом, она заручилась поддержкой зятя Григория Даниловича и батюшки Алексея Емельяновича, написала прошение и отправила в Петербург.

Положительный ответ добрался до Яковлева в первых числах июня и неожиданно поверг матушку будущей смолянки в глубокое уныние. Оставив лист гербовой бумаги в кабинете, она уединилась среди аллеек парка, чтоб в тишине подумать обо всём и унять щемящее сердце.

Вечерело. Лиза ещё ходила меж дерев, любовно высаженных покойным супругом, и размышляла: как же она расстанется с Машенькой, как отпустит единственную дочку от себя на столь длительный срок. При живом Михаиле всё было просто и ясно: девочка должна увидеть свет, обрести благородных подруг и общаться с молодыми дворянами из Императорского кадетского корпуса, чтоб научиться отличать достойных кавалеров от пустозвонов и бабских угодников.

«…Что Машуня увидит здесь, в уезде, или даже в губернии у Наташи? Через пару лет придет пора выхода в свет. Приедем в Москву. Невзначай встретит какого-нибудь заезжего хлыща, искателя приданого, да и влюбится, охрани Богородица!»

Михаил Васильевич при подобном разговоре, бывало, картинно брови хмурил и на манер тестя Алексея Емельяновича говорил примерно такие речи:

- Костьми лягу, но не отдам Машуню за прохиндея! – он обнимал жену, улыбался и продолжал уговаривать: - Надобно упредить разлад девичьего сердечка. Последние годы до совершеннолетия, годы взросления, годы умнения надобно провести Машуне в Петербурге. Надобно, Лизонька. Надобно, матушка. Станем часто навещать нашу смоляночку, на лето домой непременно забирать. Найду способ, чтоб строгие правила обойти и договориться на счёт летних вакаций в родной провинции.

Лиза легко соглашалась:

- Пожалуй, ты прав, Мишель. Катина Машенька обучается в столице. Слава Богу, все довольны. Ради счастливой будущности сестра отправила дочку из кавказской глуши в Петербург…

Рядом с Михаилом Васильевичем у Лизы не возникало дурных предчувствий. К примеру, по поводу возможных недугов подрастающей Машеньки. Девочка болела редко, выздоравливала скоро, в общем, росла крепенькой, подвижной. Не высказывая опасений, доктор Загорский давал благоприятные прогнозы. Теперь же, Елизавете всё представлялось зыбким, ненадёжным, словно кто-то выбил краеугольный камень из прочного фундамента семейного благополучия. Покусившийся «кто-то» определён совершенно. Бескомпромиссная смерть выбила тот самый важный камень, опору, защиту, мужа и отца. Былая уверенность в завтрашнем дне сделалась эфемерной. Вдова начала сомневаться.

По странной инерции Лиза дословно переписала Михайлов черновик, одобренный пензенской роднёй, и отослала прошение в Санкт-Петербург. Получив положительный ответ, вдруг разуверилась в насущности столичного образования для Марии, к тому ж явно осознала грядущее одиночество.

Елизавета Алексеевна медленно шла по сосновой аллейке, дышала смолистым ароматом, бесцельно задевала ладонью изумрудные хвоинки, трогала желтоватые да розоватые шишечки соцветий. Отрешённо растирая на пальцах нежную пыльцу, она мысленно говорила с Михаилом: «Что ж делать? Отправить Машуню? Как выдержу не видеть дочку? Всякий раз взгляну в глазки и припомню твой, Мишель, бархатный взгляд. С тем придёт малое утешение. Уедет Машуня… В Петербурге сыро. С залива постоянные ветра. Не приведи Господь, заболеет! Издали не сразу узнаю о том, а узнаю - изведусь. Поселиться в столице, подле Маши? Опасаюсь, средств не хватит. Живём имением. Собирать на храм задумала. Опять-таки приданое... Чтоб получать доход, хозяйству требуется постоянный надзор. Как увезти дочку за тысячу вёрст, как оставить одну? Катина Маша отжила в столице три сезона. Ничего, Бог миловал, не болела. Сестра покойна, при ней неотлучно Аннушка и Акимка. У меня же одна Машуня. Что же делать? Подскажи, Ангел мой…»

Случайность или незамедлительный отклик? Как, угодно. Только откуда ни возьмись, явился тёплый ветерок и нарушил парковое отдохновение, млеющее под вечерним солнышком. Июньский озорник растрепал сонные макушки деревьев, бесцеремонно взъерошил поющего соловушку, подхватил с цветущих хвойников невесомую пыльцу, смешал с залётным пухом, выпущенным на свободу придорожными тополями, и понёс эту кутерьму вниз, к прудам.

Под соснами Елизавета Алексеевна не почувствовала, скорее услышала лёгкое дуновение. Соловей переливчато задразнил налетевший ветер. Вспорхнула, недовольно скрипнув, птица крупнее пернатого артиста. Затрепыхались хвойные веточки, заворчали на ветреного нарушителя усадебной идиллии.

Лиза устремила взгляд к небу: «Кто ж там полетел? Большая, как голубь. Мишель знал птиц…»

Батистовый шарфик метнулся вослед легковесному цветню и потянул свою хозяйку. Не сознавая, что ведома провожатым, она спустилась под горку и вышла на берег.

К вечеру пруд преобразился. Какой-то незримый художник поймал золотистое пыльцовое облако, замешал на нём воздушные краски, изящными мазками затушевал поверхность водного зеркала и аккуратно присыпал маслянистый налёт слоем белого тополиного пуха. Чистейшая прозрачность, видимая сквозь эти художества, обратились совершенной чернотой.

Не каждый год выпадало Елизавете Алексеевне наблюдать сию чудесную картину, но всякий раз у неё просыпалось безрассудное желание: сбросить туфельки и босой идти по опушённой глади. Михаил Васильевич единственный, кому она доверяла тайные порывы. Бывало, в такие июньские вечера он усаживал семейство в лодку и катал, занимая вдохновенными рассказами. И не важно, о чём он повествовал, тема приходила сама собою, и никогда не бывала скучна.

«Мишель - чудный рассказчик, - Лиза печально вздохнула. - Был…»

Она подошла к кромке намытого песка, села на корточки и устремила взор по опушенной поверхности. Царство пруда не замерло, не застыло, скованное белёсой наледью, как случалось осенью. Под июньским пухом кипела бурная летняя жизнь, и её дыхание передавалось водному зеркалу.

Между тем, дрожь усилилась, к носкам туфлей прикатилось зыбкое волнение. Елизавета Алексеевна пригляделась. От купальни, что на противоположном берегу, отчалила лодка. Недоумевая, она поднялась и приложила край ладони к бровям: «Размашисто гребёт… Светлые кудри, как у младшего Трофимого. Он. Сына кузнеца. Плечи налились за зиму. Должно быть, и вытянулся. Год, два возмужает, тогда держитесь, девки деревенские! К такому славному парню любая захочет прислониться. Отец забаловать не даст. Оженит мигом, как старших ребят женил. То добро. Как батюшка приговаривает: крепкие семьи множиться должны».

Присмотревшись, Лиза разглядела юную пассажирку и громко ахнула:

- Машуня?! Читала на веранде, когда я в парк уходила. И вот уж на лодочке катается, стрекоза!

За спиной раздалось тихое:

- Лисавета Алексеевна, простите.

Она повернулась, не удивившись неожиданному обращению.

- Максим Иванович…

Постоянством своим бывший камердинер невольно приучил хозяйку к внезапным явлениям. Негромкая, уверенная интонация, в которой никогда не различались нотки льстивой услужливости, так часто нарушала уединение, что не пугала барыню, не вызывала и малого раздражения. Напротив, после смерти мужа Елизавете отрадно слышать Максима. Сердечное обращение, одно звучание её имени из уст этого мужика согревали душу, лишний раз напоминая незабвенного Мишеля.

Удивительно? Отнюдь. Для Лизы всё предельно ясно: отец Максима служил Михаилу, в военных походах сопровождал, тогда же приставил в услужение сына. Мишель и Максим практически выросли вместе. У них даже голоса сделались похожими. Немного схожи, совсем чуть-чуть. Но не ради этого «чуть-чуть» Елизавета Алексеевна определила камердинера своим порученцем. Она и прежде доверяла преданному слуге Михаила Васильевича, теперь явственно ощущала в нём тоску, негласную скорбь по усопшему хозяину. Эти потаённые чувства выделили Максима Ивановича среди прочих дворовых людей. Оттого на берегу пруда Елизавета не вздрогнула, не смутилась, когда порученец тихо обратился к ней.

Она тут же спросила:

- Скажи, на лодке Мария?

- Мария Михайловна кататься изволит. Мамзель на берегу осталась. Сашка, сын Трофимов, катает барышню. Лисавета Алексеевна, вы не тревожьтесь, Сашка надёжный, гребёт умело. Я наказал, чтоб сторожил барышню во все глаза.

- Славно, что наказал. Пусть катаются, пруд дивный…

Шаловливый ветерок свершил дело и улетел за ближнюю рощу в дальние поля. Под благостные нотки пернатого солиста кроны дерев погрузились в терпкую дремоту. Над поместьем завис сладкий воздух, напоминающий невообразимо вкусный, благоуханный десерт, которым не наешься. Тёплый июньский вечер, переполненный запахами цветущих кустарников, молодой хвои и бурно растущих трав, во все времена располагал к прогулкам и мечтаниям.

Машенька дочитала главу наивно-романтической истории, оставила книгу на веранде и спустилась в розарий, где неспешно обошла ухоженные кустики, рассматривая молодые побеги с багрово-красными листочками и тугими бутонами. Пересчитав нарождающиеся розочки, глазастая девочка устремилась к сирени, пышно цветущей вкруг розария. Она тщательно перебирала душистые гроздья и высматривала лиловые пятилистники среди четырёхконечных звёздочек. По поверьям, если очень захотеть что-то и съесть цветок сирени с пятью лепестками, то вожделенное непременно исполнится. Желание ещё не придумалось, а волшебный цветочек нашёлся скоро. Маша осторожно вертела тонкую ножку пятилистной головки между кончиками изящных музыкальных пальчиков и размышляла вслух:

- Что же придумать? Что-нибудь этакое, необычное, сказочное. Что же? Что? Кого? Принца! Красивого, благородного, отважного. Какая чудесная выдумка! – она хихикнула и отправила в рот счастливую находку.

Пока Машенька усердно пережёвывала чудодейственный пятилистник и кружилась по дорожкам, в розарий пришла гувернантка мадемуазель Николетта.

Высокая худенькая брюнетка, как все француженки, обладала слегка вытянутым лицом, остреньким носиком и миндалевидными коричневыми глазами. Она весьма искусно пользовалась белилами да румянами, превращая своё лицо в образец ухоженности. Порой, когда Николь, удивляясь чему-либо, безотчётно вскидывала аккуратно подрисованные бровки, её левый глаз чуть уплывал в сторону, при этом ресницы подрагивали, веки напрягались, возвращая око на круги своя. Все эти трепыхания не портили впечатления, более того, придавали пикантную особенность, какая во все времена подмечается тонкими ценителями женского очарования.

По примеру воспитанницы Николетта углубилась в сирень, но, не найдя заветного пятилистника, разочарованно вздохнула:

- Мария, спустимся к пруду. Там теперь тихо.

Девочка в ответ добродушно хихикнула:

- Тихо-тихохонько, лишь комарики летают да лягушки ква-квакают!

Видя смущение французской бонны, Маша обняла её, пытаясь закружить:

- Пойдёмте, душечка! Пойдёмте, пойдёмте, погуляем у воды.

Две тростиночки: молодая женщина и девочка, взявшись за руки, как подружки, направились к пруду.

Начитанная, образованная Николь молчаливостью не страдала. Она заговорила о розах, дружно набирающих бутоны, посетовала на скрытность ароматной сирени, отметила заливистое птичье щебетание, чирикание и присвистывание. Двадцатишестилетняя мадемуазель была не лишена благоговения перед окружающей натурой. Что до юной Марии Михайловны, то сие чувство унаследовано ею от покойного батюшки.

Впрочем, нынче умягчённый французским акцентом говорок Николетты навевал не то чтоб скуку, но восхваление природы бередило в Маше доселе неведомое томление. Она будто бы вспоминала кого-то или ожидала чего-то и терялась в догадках, что ей хочется. Из вежливости да из-за отсутствия более весёлой перспективы барышня поддерживала беседу с гувернанткой, пока её рассеянный взгляд не остановился на купальне. Возле лодки хлопотал Саша. В груди что-то ёкнуло. Машенька оживилась. Этот деревенский парень хорошо знаком с детства…

Сашка Трофимов вырос и стал плечистым юношей. После грядущего Иванова дня он начнёт отсчитывать семнадцатое лето жизни.

В прежние годы белобрысый мальчик не единожды приносил для маленькой барышни корзинку то с ёжиком, то с ужонком, то с пушистым зайчиком, изредка с певчей пташкой. Возле парадного крыльца он всякий раз терпеливо дожидался барина и показывал нечаянную находку, которая на самом деле попалась, отнюдь, не по воле счастливого случая. Чтоб заполучить живой подарочек, юному добытчику, приходилось несколько дней к ряду бродить по рощам да лугам.

Наконец, выбегала Машенька. Прихлопывала ладошками, припрыгивала, семенила на носочках:

- Ой, ой! Кто сидит в корзинке? Кто фыркает? Папенька, голубчик, позволь посмотреть, что мальчик принёс…

Отец никогда не противился, и Сашка гордо подносил корзинку застывшей в ожидании девочке:

- Смотрите в дырочку, барышня Маша.

Придыхая от восторга, она шептала:

- Кто там? Кто? Пушистенькое! Оно не укусит, если погладить?

Проникаясь трепетностью, Сашка озабоченно успокаивал:

- Оно мелкое, оно не кусается.

Тут же на ступенях барского дома увлечённые дети осторожно рассматривали животное или птичку. Наглядевшись, выслушивали назидания Михаила Васильевича и уносили корзинку на опушку рощи, где отпускали пленника на волю.

Заботливый папаша не оставлял дочку без присмотра. Следовал за ребятишками ему одному известными тропками. Как небольшое приключение, прятки-доглядки очень забавляли взрослого мужчину, словно бы переносили в детство. Удостоверившись, что всё исполнено, что по случайности дети не укушены, не поцарапаны, не напуганы, да и беззащитное существо не обижено, отец уводил Машуню домой.

Правдоподобно ли, чтоб Михаил Васильевич одинаково волновался за Машу и за крепостного мальчика, сына местного кузнеца? Да и как можно барину допустить до лапушки-доченьки сына раба своего!? Справедливости ради, он и не допускал особо, но по доброте душевной явно не отталкивал. О родной кровинке всегда пёкся неимоверно. Однако, пока дети бывали вместе, не разделял их на свою и чужого, на дворянку и простолюдина. За каждого Михаил Васильевич чувствовал ответственность перед Богом и родившими их женщинами. Это истинная правда.

В нежном возрасте все люди обладают способностью отличать искреннее отношение от наигранного, показного. Чуткие юные души не терпят фальши ни в сказанных при них словах, ни в обращённых на них взглядах, ни в делах, творимых вокруг. Потому не забывают, как носителя дурного, так и сердечного человека.

Пока кузнец Трофим не приобщил Сашку к ремеслу, наравне со старшими сынами, мальчик часто прицеплялся к добродушному барину, когда тот бродил по окрестным лесам. Предлогом было наивное желание похвалиться, указать тайные лисьи или заячьи норки, беличьи дупла или птичьи гнёзда.

Михаил Васильевич хвалил Сашку за приметливость:

- Ты молодец! Глазастый какой! Разглядел. Сотню раз проходил мимо и не узрел сей бугорок. Ты смотри, не беспокой их, пусть живут, деткам радуются, у них семья, - он ласково трепал кучерявую головушку, поясняя: - Семья – святое. Основа, так сказать…

Иногда хозяин брал с собой дочку. Если Сашке удавалось встретить их в лесу, в такие дни наступал двойной праздник. От радости мальчик не чуял под собой ног. Демонстрируя непревзойдённую зоркость, он рассекречивал белочек, ёжиков, редких жучков, бабочек красивых. Указывал, где прячутся ягодки, грибочки. Случалось, носил за девочкой переполненный туесок. Машенька не гордилась подобными знаками внимания. В ту пору маленькая барышня ещё не сознавала, что таким образом юный деревенский рыцарь ухаживает за ней.

Порой дети отчаянно спорили из-за малой ноши. Доходило до того, что Михаил Васильевич, втихомолку повеселившись над столь разными и столь похожими детьми, усмирял невинные споры:

- Постой, постой, сорванец, не тяни, Сашка! Маша, что ты упираешься и визжишь, как торговка на базаре! Уступи вежливо, отдай мальчику. Право, пусть несёт твою корзинку, а ты собери букетик для матушки.

Обидное сравнение действовало безотказно, ведь Машенька обладала удивительным внутренним чувством, постигающим взаимный склад и согласие звуков, потому не жаловала какофонию громогласных ярмарочных баб. Смущённая, она вверяла туесок довольному Сашке, деловито отряхивала платьице, поправляла головной платочек и шла собирать цветы.

Михаил Васильевич по-отцовски наставлял мальчишку:

- Сколь раз повторял тебе: с женщинами нельзя силой. Зачем бурчать, зачем тянуть из рук? Попросить надобно, уговорить. Запоминай, будущий кавалер, женщин надобно уговаривать!

Сашка не впервые слышал от барина подобные заумные речи. Кто такой кавалер приблизительно знал, но никак не мог взять в толк, почему отец назвал дочку непонятным, чудным прозвищем «женщина». Парнишка стеснялся расспросить, да и жаль прохлаждаться возле Михаила Васильевича, когда пуще любопытства хочется помочь Машеньке рвать цветы. На сей раз, Сашка решил крепко-накрепко запомнить добрый совет и слово неслыханное, чтоб уж в следующий раз не оплошать.

В тот вечер он долго мыкался, у кого бы спросить, кто такие эти самые женщины. Наконец, решился попытать сестру. Алёнка в барском доме убиралась и уж наверняка про женщин слышала.

Девушка удивилась неожиданному интересу, смешливо хмыкнула, но по сердечности пожалела насупившегося мужичка и пояснила:

- Наша мамка – баба, тётка Аксинья – баба, а барыня Лисавета Лексеевна – женщина. Разумеешь?

- Ну.

- Я скоро замуж пойду - стану бабой. Барышня Марья Михайловна вырастет в девицу, обвенчается с молодым барином, станет женщиной. Понял?

Куда уж доходчивее объяснять?! Сашка понял не всё, однако более вопросов не задавал, махнул рукой и побрёл домой, обдумывая новость: «Выходит, дабы женщиной оборотиться, барышне надо расти да венчаться. А к чему барин малую женщиной прозвал? Чудно! У Лёночки жених в Михайловке, свадьба осенью. А с каким таким молодым барином наша барышня венчаться пойдёт? Соседские барчуки? Все индюками фуфырятся…»

Случалось, зимой дети виделись на берегу деревенского пруда, возле ледяной горки, которую возводили и заливали под приглядом Михаила Васильевича. Пользуясь доверием барина, Сашка не упускал возможность прокатиться на ледянке впереди барышни. Он ожидал Машеньку внизу, когда она прилетала, нагребал охапку пушистого снега и рассыпал круг себя блистающий на солнышке веер. Как же дивно смеялась Мария Михайловна! Под горой сын кузнецы чувствовал себя героем, и природная галантность не знала границ. Он стягивал рукавицы, запихивал за пазуху, смело брал крепкими руками маленькие ладошки, одетые в пушистые варежки, и помогал барышне подняться. По необходимости заботливо отряхивал шубку, после подхватывал свою и Машину ледянку со словами:

- Здорово?! Давай, покатимся ещё?!

Сверкая горящими от восторга глазками, девочка улыбалась, согласно трясла его руку. Голосок её звенел колокольчиком:

- Покатимся, покатимся! Покати…

Они вместе возвращались на горку. Право, ради этого стоило ждать целый год.

Давным-давно голос Марии Михайловны ласкал безгрешную Сашкину душу. Парнишка вслушивался в мягкий шепот, когда Маша умилённо разговаривала со зверьками и птичками, щурясь, заглядывала в недра корзинки. Тогда он ещё не понимал, что уж не может налюбоваться ею. Юному поклоннику были отрадны и вскипающие интонации звонкого голоска, какие барин Михаил Васильевич несправедливо отождествлял с криками деревенских баб. Что ж говорить о колокольчиковых переливах Машиного смеха?!

«Не-е, с лесным родничком не схоже! Что родничок? Бежит себе. Вода, плещет, журчит, галечку перекатыват. Барышня Маша смеётся, красивши ручейка…»

Чудесному смеху Сашка мог уподобить разве что перезвон сотни серебряных бубенцов. Впрочем, столько бубенцов, тем паче серебряных, сынишка кузнеца в жизни не видел. Однако, твёрдо знал, что где-то они должны существовать, и звенеть та редкая красота не может иначе.

История детской симпатии началась так: однажды босой шестилетний пострел в холщовой длинной рубашонке по поручению батьки-кузнеца отнёс садовнику маленькие грабельки. Чтоб сократить обратный путь, мальчик решил прошмыгнуть вблизи барского дома. Через открытые окна он впервые услышал красивые звуки невиданного инструмента, сопровождающие чистое пение четырёхлетней хозяйской дочки. Сашка понятия не имел о фортепиано, но среди чарующей многозвучности распознал нежный голосок и, должно быть, полюбил в одно мгновение. Крепостной дитёнок слушал, разинувши рот, и заворожено покачивался в такт мелодии. Он простоял долго. Мать, хватилась младшенького и послала на поиски дочку. Сестрица отыскала Сашку, заворчала, потянула за руку, а он расплакался, не желая уходить.

Девочке пришлось сочинить наивное устрашение:

- Не реви, сердешный! Пойдём, мамка обыскалась! Что ж ты упёрся-то, тут стоять нельзя! У нашей барышни нянька злющая, как собака! Забрешет на тебя. Ты мешашь тут!

- Пусти, Лёнка! Дай послухать, я же не балуюсь!

- Ты мешашь. Барышня песнь учит, на фортепьянах играт, а ты стоишь пеньком под окнами да ревёшь.

Крохотный мужичок, наконец, проникся. Он не раз видел издали маленькую барышню с куколкой и думал: «Славная! Нянчит куклёнку красивую».

Саша обиженно шмыгнул носом, обтёр рукавом лицо, вздохнул, приложив голову к сестринскому плечу, и тихо спросил:

- Хозяйская доча поёт?

- Барышня Марья Михайловна петь изволит, – Алёнка погладила брата по кучерявому затылку и предложила, – хошь, на закорках понесу?

Он затряс светлыми кудрями.

- Не-е, сам пойду. Чё ли, малой?

Девочка улыбнулась и взяла его за руку.

Пока они шли к родительскому дому, у Сашки в ушах звенела песенка. Слов он не запомнил, повторить мотив не пытался, но, как ему казалось, ещё слышал дивные звуки. Тогда же мальчик определил для себя: кроме Машеньки, ни одно живое существо на свете не способно издавать столь благостные трели.

С тех пор минуло десять лет. Сашка вырос и уже помогал в кузне, но не изменил детской симпатии, почитая себя тайным охранителем юной певуньи. Во всякий праздник, в каждое воскресенье, при любом возможном случае он старался тайно подобраться к барскому дому и послушать, как Мария Михайловна играет на невиданном инструменте, а если очень повезёт, то и услышать её благозвучное пение.

Глава 11.2 Машенька…Первая любовь

Прогуливаясь с гувернанткой, Машенька заметила у купальни Сашку. Мастеровитый сын кузнеца без дела не сидел, прилаживал к веслу новую уключину, которую изготовил по приказу управляющего. Хозяйская дочка пошла медленней, заговорила оживлённее и нарочно принялась прыгать на одной ножке, делая вид, что поправляет туфельку.

Как часто в юношеском возрасте наши деяния безотчётны и опережают благие посылы рассудка. Мы не понимаем, для чего в сей момент поступаем именно так. И пятнадцатилетняя Мария Михайловна не думала о приличествующих условностях. Захотелось обратить на себя внимание молодого человека, и она запрыгала бойкой козочкой, ухватившись за пятку башмачка.

Парень узрел барышню, как только она спустились по аллейке к пруду. Наклонившись к уже отремонтированному веслу, он бесполезно теребил железяку, а зоркими глазищами косил на тропинку. Когда Машенька запрыгала и пару раз звонко ойкнула, сын кузнеца оставил уключину, одёрнул рубаху, поклонился, откинул кучерявую чёлку и вежливо поздоровался:

- Доброго здоровичка, Марья Михайловна. С ведрами вас!

Обрадованная Маша тут же забыла прыгать и подошла ближе:

- И тебе Бог в помощь, Саша! Ты, …ты лодку починял?

Он снова поклонился и живо сообразил, что может быть полезен:

- Весло ладил, уключину чинил. А вы на пруд идёте? Кататься изволите?

Надо сказать, ни с кем из деревенских ребят Машенька так просто никогда не заговорила бы. Сашка – другое дело, человек особенный. Пока она прыгала по дорожке, в голове роились нехитрые девичьи оценки: «Каким взрослым стал! Плечи широкие, руки окрепли с прошлого лета. Жаль, тогда лишь однажды Саша помогал траву собирать, в кузне был занят. В этом году мы не виделись. Саша вечно с отцом. Глаза у него светлые, светло-изумрудные…»

Мария смущённо улыбнулась:

- Погода дивная. Пруд белёсый. Я бы покаталась на лодке. Ты, …ты покатаешь?

- Я!? Лодка готова, барышня, - вдруг осёкся, замялся в нерешительности, прихватил в кулак край рубахи, подался вперёд и с надеждой вгляделся в тёплые Машины глаза: - Поплывём, ежели дозволит барыня Лисавета Лексевна.

Закусив нижнюю пухленькую губку, девушка держала осаду серо-зелёного пытающего взгляда. Чтоб не отвести глаз, продлевая сладостный поединок, хитро прищурилась:

- Полагаю, матушка позволит.

Встревоженная неожиданным поворотом бдительная гувернантка вышла из-за спины своей подопечной и обратилась к ней на родном языке, бесцеремонно порывая незримую ниточку, связавшую взгляды молодых людей.

- Мари, вы находите благоразумным? Достоин ли сей простолюдин?

Переход на иностранный язык уж давно не составлял для Маши труда, она понимала и говорила свободно, не обдумывая фразы. Однажды, ради забавы, она уговорились с Николь мешать русскую речь с французской, притом без обиняков поправлять друг друга, если возникнут ошибки. Это вошло в привычку. Кстати, Машенька ошибалась крайне редко и чаще поправляла свою бонну. Сейчас Николетта изменила правилам. Мария Михайловна не отстала. Безапелляционный ответ на хорошем французском прервал воспитательницу на полуслове.

- Мадемуазель, я уверена. Уверена, уверена. С младенчества уверена в Александре!

- Пардон, дорогая Мари. На воде свежо. Прежде кататься, надобно шарфик накинуть и непременно матушке доложить, - великовозрастная мадемуазель направила лорнетку на довольно опрятного Сашку и с нескрываемой озабоченностью порекомендовала на русском с едва уловимым мягким акцентом: - Тебе не мешало бы обуться.

Не понимая картавую иноземную речь, парень наморщил лоб. Когда услышал замечание французской дамочки, возненавидел свои пыльные ноги и смущённо опустил голову: «Дурной! Нутром чуял, встречу Марию Михайловну. Чуял, а сапоги не обул! Ух, дурной, дурной…»

Медный солнечный загар, подкопчённый кузнечным жаром, немного притушил яркую досаду, заливающую юношеское лицо.

Машеньке не было никакого дела до Сашкиной босоногости. Ещё мальчиком он стал приятен ей, теперь же очень понравился. Что касается ног, Мария восхищалась ловкостью, умением быстро бегать и прыгать через кусты, пеньки да праздничные костры, и не запоминала, во что были обуты те ноги: в сапоги ли, валенки, лапти или вовсе были голы. Оттого нелестные слова Николь улетели с ветерком. Стеснительный румянец деревенского паренька зацепил внимание.

Про себя Маша посетовала на щепетильность бонны, в её сторону фыркнула тихонько, как сопят, пофыркивают маленькие котята, оторванные от кошки. Вслух девушка участливо ободрила Александра:

- Мы непременно покатаемся вечером. Непременно покатаемся!

Радость заискрилась в Сашкиных глазах, он кивнул по-простому, и крепко сжал уста, чтоб не выкрикнуть ликующее: «Ура-а!»

Машенька заметила счастливое просветление на пригожем лице, мило улыбнулась и пояснила:

- Саша, подготовься. Подготовься управлять лодкой. Тем временем, я зайду домой, скажу матушке. Хотя, должно быть, теперь матушка гуляет в дальнем саду, - обратившись к гувернантке, она решительно взяла её под руку: - Николь, поспешим! Поспешим за шарфиком, чтоб у матушки не осталось повода ни для волнений, ни для запрета кататься на лодке.

Из того, как Маша взглянула и насколько выразительнее произнесла завершающую фразу, юноша догадался: те слова назначалась для его ушей, барышня великодушно обнадёжила. Сашка учтиво поклонился. Молодецкое нутро клокотало: «Марья Михайловна пожелала кататься. Ура! Я покатаю на лодке! Сам стану грести, сам покатаю! Ура-а, ура-а!»

Парень вздохнул глубоко и шумно выдохнул, провожая девицу обожающим взглядом. Когда любезная хозяюшка скрылась в аллейке, он проверил надёжность уключины, прислонил вёсла к стене купальни и во весь дух полетел в деревню.

Меж тем, Сашкина мать уж вернулась с барского двора и хлопотала у курятника. Увидев, как сын лихо сиганул через плетень, она перекрестилась и окликнула:

- Заполошный, расшибёшься! Куда побёг? Сашка, слышь, принеси воды с колодезя.

Он остановился и виновато пробасил:

- Мамка! Мне обуться надобно. Приказали. Барышню на лодке покачу! Барышня ждать не станут, пока я тут по колодезям лазаю.

Женщина махнула рукой:

- Беги, коль велено. Сынка! Рубаху сыми, стираную надень! В горнице, на лавке бельё сухое. Коль барышню повезёшь, неловко в потном-то.

Сашка заскочил в сени и как филин огляделся в полумраке. Схватив пустое ведро, он сорвал полотенце с крюка, тут же скинул всю одежду, забросил на подвесную жердину и выбежал на задний двор. Там глянул в просмолённую кадку, наполненную дождевой водой, осторожно дунул на сизого мотылька, который пристроился на краю:

- Напиться захотел? Полетай пока. Купнусь и тебе напиться достанется.

Довольный парень зачерпнул ведро и окатил себя с головой. Трижды повторив омовение, заворчал досадливо:

- Вишь, ноги ей грязны! Иноземка! Небось, сама в баню раз в неделю ходит да из кружки поливаца. Я опосля кузни кажный божий день купаный. Мамка завсегда даёт стираную рубаху и порты! – он ещё раз ополоснул и без того чистые уши да шею, сорвал лист лопуха и принялся отчаянно тереть ступни.

Разгорячённое юношеское тело млело от прохладной, мягкой воды и теплого воздуха. В сенцах Сашка насухо обтёрся чистым льняным полотенцем и пошёл одеваться в избу. Через несколько минут он был на полпути к купальне.

На углу людской его окликнул Максим Иванович, несший под мышкой шёлковую подушечку:

- Санё-ёк, куда спешишь? Откуда несёшься? Не гони, постой!

- Из дому. Обувался. Щас на барский пруд. Там барышня! – выпалил на едином вздохе и замер от волнения, распирающего грудь.

- А-а! Знамо дело. Мария Михайловна в дом заходила, сказывала: ты на лодке повезёшь.

- Я?! Ну-у, а кто ж? Дядька, Максим, ужо побегу?

- Постой, постой. Смотри мне, не ерепенься там! Барышню катать – не шутейное дело. Лодку не опрокинь. Вёслами не брызжи, в оба гляди за хозяйской дочкой! Чтоб никаких лихачеств! Не хватало ещё барыне Лисавете Алексеевне печали из-за тебя.

Невольно хлопая себя по бокам, Сашка топтался на месте, как топчется молодой жеребчик в предвкушении шального ветра да быстрой скачки с лёгким наездником. В нетерпении парень сцепил жилистые руки за спиной и покорно склонил кучерявую голову:

- Ужо разумею, Максим Иваныч. Разумею. Всё дочиста разумею, будьте покойны!

- Добро. Айда степенно. Куда бежать-то?!

- Поспешаю, мамзель ихняя обуться велела, за тем домой гонял.

- То верно, – оглядел его, - так, причесался, обулся. Порты чистые, рубаха свежая. Молодец! На-ка, пуховку. Барин покойный укладывал на скамеечку всякий раз, когда Елизавету Алексеевну или дочку на лодке катал. Подложи и ты. Худосочная француженка сроду не догадается. Ну-у, ступай, с Богом, – подумал и крикнул вслед убегающему: - Санё-ёк, гляди в оба! Охраняй барышню! Отвечаешь!

Что сделали с парнем наставления Максима Ивановича?! Он мальчишкой грезил, чтоб ему, Сашке, доверено было стеречь Марью Михайловну. Бог послал милость. Свершилось! Если после встречи с Машенькой Александр почувствовал себя окрылённым, то разговор с доверенным человеком Елизаветы Алексеевны сообщил плечам необычайную мощь, будто за спиной выросли орлиные крылья в сажень каждое. Теперь достанет оттолкнуться от земли, чтоб воспарить с юной певуньей в вечернее небо.

На купальне ни души. Укутанный сосновой пыльцой и тополиным пухом, убаюканный птичьими голосами, блаженно дремлет пруд. Воздух сладок, тягуч. Золотистые мошки сбились в облачко, жужжат над тропинкой. Бабочки лениво порхают с прибрежных цветов на воду и обратно. Водичкой запивают лакомый нектар. На перила, на резной козырёк беседки уселись прозрачные стрекозы. Выгибают жёсткие червячные хвостики, греются, крутят шаровыми глазищами, высматриваю добычу. Остерегайся, крылатая мелочь!

Сашка приладил вёсла. Средь цветущего по бережку разнотравья отыскал кустик ромашки. Ласково огладил белоголовые цветы, как оглаживают детские макушки.

- Девичьи. Машины, любимые, - осторожно сорвал пушистые веточки и схоронил незатейливый букетик в лодку.

Внезапно налетевший ветерок подсушил влажные Сашкины кудри. Обеспокоенный кавалер поднял глаза к небу.

- Не насылай бури. Христа ради, не нынче. Вчерась дождило. Землица напоена. Господи, повремени с ненастьем, усмири ветер… - оглядев небосвод, он не нашёл ни единого облачка и троекратно перекрестился.

К радости, тёплый воздушный ток не обнаруживал прибавление силы, затихал с каждым новым приливом. Сашка успокоился. Он достал из-за голенища чистую тряпицу, обтёр барское место, взбил пуховку, с умилением уложил на скамеечку. После обмахнул начищенные до блеска яловые сапожки, схоронил тряпицу, помыл руки и, облокотившись на перила, стал ждать.

Наконец, на тропинке показалась светлая фигурка. Парень спешно поправил волосы, одёрнул праздничный кушак и глубоко вздохнул:

- Идёт! Плывёт, лебёдушка.

В лёгкой поступи Марии Михайловны не было ни толики кокетства. Не склоняя головы, она изящно придерживала платье и не задумывалась, как выглядит. Девушка шла, как несли её стройные ножки. Густая бахрома кремового шарфа развивались по сторонам, тонкий кашемир за спиной полнился воздухом, словно большое крыло. Приметливый юноша весьма метко сравнил Машеньку с грациозной птицей.

Следом за барышней манерно семенила гувернантка. Озабоченная невесть чем, мамзель тащила подушку, неловко переваливая её с одного бока на другой.

Сашка усмехнулся:

- Иноземка-то догадалась-таки…

Мария Михайловна ступила на мостки и взглянула на парня, одарив его нежной улыбкой.

Не чуя под собой ног, Александр поклонился. Он мгновенно вспомнил, как Максим Иванович подаёт руку барыне Елизавете Алексеевне, когда помогает ей выйти из экипажа, и повторил ритуал. Ловко захватив расшитый край рукава, он предложил Маше мускулистую, согнутую в локте руку:

- Пожалуйте в лодку, барышня.

Оставляя мадемуазель Николь в беседке наедине с лорнетом, непреходящими сомнениями и лишней подушкой, Мария Михайловна оперлась на огромный кулак, затянутый рукавом, будто перчаткой, впорхнула в лодку, расправила шарф, присела и, сцепив пальчики на коленях, улыбнулась.

- Что ж, поплывём!

Повинуясь умелому, сосредоточенному гребцу, лодка плавно двинулась к середине пруда.

Маша взялась за борта, счастливо вздохнула и смежила ресницы:

- Вечер дивный-дивный. Цветами пахнет и сосной. Пруд сказочный, весь в пуху! – она широко распахнула блистающие глаза.

Сашка поймал ласковый взгляд, тут же достал из-под скамейки ромашки и бережно возложил на Машины колени. Улыбка, не сходившая с девичьего лица, раскрылась как открывается цветок навстречу утреннему солнышку.

- Благодарю, - собрала букетик и прижала к лицу. - С детства люблю аромат хамомиллы.

Кавалер не упустил возможность продолжить разговор:

- Название мудрёное. По-простому ромашки они.

- Верно, верно. Их называют романовым цветом, ещё романом или, как ты помянул, ромашками.

- Мамка сосинками кличет.

- Забавно. Сосинки. Не слышала такого названия, – она отделила веточку и, разглядывая, покрутила меж пальчиков: - Право, ромашка похожа на крохотную сосенку с зонтиком на верхушке. Взгляни, Саша!

- Энти хвоинки точно сосновые. Как не догадывался! Сосинки, означают мелкие сосны.

- Теперь сосны тоже цветут, - Маша хихикнула. – Сосны цветут, как великанские ромашки.

Они помолчали, весело поглядывая друг на друга.

- Марья Михайловна, а кто выдумал то звание, что вы наперёд сказали.

- Хамомилла?

- Во-во! Энто самое: хамо…, хамомилла.

- Хамомилла весьма, весьма древнее название. Оно происходит из греческого языка.

- По-нашему, вроде, на милую похоже.

Маша добродушно усмехнулась.

- Милая хамомилла. Хамомилла милая. Довольно музыкально. Ты хорошо чувствуешь созвучие. Саша, ты любишь петь?

Пожимая плечами, он скромно улыбнулся и промолчал о том, что больше всего на свете любит слушать, как поёт она.

- Барышня, поведайте про хамо…, про хамомиллу.

- Ежели разобраться, хамомилла не совсем милая, – она вдруг опечалилась, загляделась на воду, вспоминая рассказы покойного батюшки.

Горячее сердце молодого кузнеца восприняло сиротскую тоску. Он напряг мускулы и стал грести так осторожно, как если бы Машенька уснула в лодке, а он не желал потревожить её. Трепетность юноши передалась судёнышку и далее любезной пассажирке. Их взгляды встретились. Ласкающие глаза сочувствовали, жалели, утешали, ободряли без слов. Не смущаясь, девушка вобрала излучаемую сердечность и отрадно улыбнулась:

- Совершенно не милая наша хамомилла. Совершенно не милая.

Сашка с радостью возобновил беседу:

- Растолкуйте, Марья Михайловна, какова?

- Название сие происходит от двух слов: «хамайя», что означает «низкая», и слова «мэлон», так по-гречески называют яблоко…

В голове деревенского кавалера пронеслись воспоминания о прошлогоднем мае, когда он намеренно забрёл в дальнюю рощу и повстречал на опушке Машеньку и её отца. Покойный Михайло Васильевич рассказывал о травах, употребляя подобные мудрёные именования. Парень не стал бередить живую рану в душе любящей дочери, и спросил отвлечённое.

- Чудные иноземцы. Язык ихний чудной. Барышня, причём к траве яблоки?

Маша оживилась, протянула Саше цветы и заговорчески шепнула:

- Прошу тебя, прошу, глаза закрой! – она легонько провела мягкими веточками с его открытого лба на щёку. – Закрой глаза, закрой!

В предвкушении неизведанного таинства, Сашка оставил вёсла. Вытянувшись в струнку, он зачем-то напряг плечи, возложил не по возрасту твёрдые, громадные ладони на колени и опустил длинные коровьи ресницы. Мгновенье серьёзности. Расплывшиеся в улыбке губы едва сдержали непослушный смешок.

- Не смейся, не смейся, Саша. Спокойно подыши ароматом. Саша! Не смейся!

Силясь не чихнуть, он сморщил нос, приоткрыл один глаз и виновато оправдался:

- Щёкотно, Марья Михайловна. Смех выпират.

Девушка изобразила напыщенную строгость:

- Капельку, капельку потерпи. Глаз закрой. Сосредоточься на цветах, и смешинка улетит. Думай о цветах и дыши. Дыши, Саша, дыши!

Надо заметить, парень очень старался. И чем больше он прикладывал усилий, чтоб подчиниться, тем более млел от нежных касаний ромашковых веточек, от пряного цветочного аромата, от пересвиста соловушки и завораживающего шёпота Марии.

В груди заклокотало. Голова пошла кругом. Сашка чуть-чуть приподнял ресницы. Не помогло. Закружилось, поплыло: синь небесная, изумрудные макушки деревьев, белый пух на воде, вёсла с новыми уключинами. Над этой круговертью недвижимо парил ангельский лик певуньи…

Чтоб не выдать очумелого состояния, он призвал всю природную мужицкую волю, вдавил ладони в колени и решительно открыл глаза. Машенька убрала цветы от его лица и отстранилась. И всё равно, она была близко! Часто-часто моргая, юноша разглядел сверкающие девичьи очи: «Вокруг серёдки караковые, мягкие. Огненные искорки намешаны, точь такие вылетают из-под молота. Ранее не примечал, какие они…»

Глубоко выдохнув, он улыбнулся.

Маша аккуратно сложила руки и, не подозревая о предмете, занимающем Сашку, живо поинтересовалась:

- Что? Что ты почувствовал?

Он вдруг явно ощутил в своей груди отцовскую кузню: сердце бухает, как молоток о наковальню, горн полыхает, разливая по телу сладкую горячность. Захотелось подхватить Машеньку на руки, прижаться губами к маленькому ушку и шепнуть тихо-тихо, чтоб она одна услышала: «Любая моя певунья, любая…»

Но разве ж можно дерзнуть? Разве можно тронуть грубыми лапищами столь хрупкое создание? Ой, Сашка, Сашка, нельзя, тебе этого! Ой, нельзя!

Деревенский кавалер урезонил запретное желание, вздохнул полной грудью и на выдохе сожаления ответил:

- Кажись, вкусно.

Последующая реакция девушки вывела парня из состояния светлой грусти. Машенька восторженно прихлопнула в ладоши:

- Конечно, конечно, вкусно! Верно, ты сказал. Вкусно, вкусно! Это же аромат яблок! Ты догадался, Сашенька. Я знала, знала…

Внезапно осенило. Всплеснув руками, Сашка пристукнул себя по коленкам:

- Марья Михайловна! Как есть, пахнет яблоневой палочкой!

- Плодоножка, Саша! Яблоневая палочка называется пло-до-ножкой. На ней ещё листик вырастает.

- Яблоки с листиком и энтой плодоножкой вкуснее. На чердаке, под соломой хранятся долго.

Они рассмеялись…

Тем временем Елизавета Алексеевна медленно шла меж деревьев, вдоль берега, чуть поодаль от воды, иногда останавливала рассеянный взгляд на лодке.

«Маша с цветами. Что там у неё? Ах, да, ромашки. Ромашки, ромашки… - придыхая, она вспомнила о своём, дорогом и безвозвратно ушедшем: - Зачем Маша тычет букетиком парню в нос? Вот глупая…»

Тихий смех молодых людей отразился от зелёной преграды кустов, от древесной колоннады, усилился многократно и рассыпался над опушенной водою незримым хрусталём. Соловей, облюбовавший старую липу, подхватил разлетевшиеся весёлые нотки.

Внезапно проснувшийся материнский инстинкт, выпустил сотни догадливых мурашек. Они покалывали спину, будили рассудок настойчивой суетой у виска.

- О, Господи! – Лиза качнулась в сторону и машинально коснулась головы, где болезненно запульсировала жилка. Она отчаянно напрягла зрение, пытаясь разглядеть безмятежное лицо дочери.

Вдруг за спиной прозвучало негромкое, душевное:

- Что с вами, барыня?

Оставаясь поодаль, Максим сопровождал хозяйку. Услышав возглас, он тут же приблизился и поддержал за локоть, когда барыня пошатнулась.

- Лисавета Алексеевна, плохо?

На сей раз она смутилась. Опустила руку, натужливо вспоминая, не произнесла ли в голос что-нибудь лишнее.

- Нет, нет. Всё хорошо, Максим Иванович. Всё хорошо.

Он покорно склонился и отступил на шаг:

- Простите, Христа ради. Обеспокоил вас. Показалось…

Лиза собралась с мыслями.

- Ничего, ничего. Максим, прошу тебя, останься здесь, на пруду, пригляди за Сашкой. Парень молодой.

- Всё исполню, барыня, – замешкался. - Дозвольте сказать.

- Пожалуйста. Слушаю тебя.

- Лисавета Алексеевна, не тревожьтесь. Сашка надёжный. Он умрёт скорее, нежели допустит маломальскую непозволительность к Марии Михайловне. Обе руки на отсечение дам.

- Конечно, конечно. Ты всё ж останься. Мне спокойнее будет.

- Слушаюсь.

Она свернула с тропинки и медленно пошла к дому, рассуждая про себя: «Максим ручается. Как он сказал: скорее умрёт. Сашка, сын кузнеца Трофима, умрёт за мою Машеньку… Помню его маленьким. Совсем недавно в одной рубашке бегал. Когда подрос, из леса живность приносил, за Михаилом хвостиком ходил. Он был хорошеньким мальчиком. Мать чистоплотная. Все Трофимовы дети отличались от прочих ребятишек здоровьем и приятными личиками. Помню, завидовала, глядя на кудрявого малыша: вот бы Бог послал нам с Михаилом такого пригожего сынка! Не послал, - она остановилась, истово крестясь: - Прости, Господи, за греховное роптанье. Всё приемлю, Отче!» - прерывисто завздыхала, глотая рождающиеся слёзы. Постояла немного, успокоилась и продолжила путь.

Елизавета совершенно не ощущала крутого подъёма в горку, шла легко, высоко держала голову, ничуть не подаваясь вперёд. Мысли о сыне кузнеца не отступали.

«…Чужие дети вырастают стремительно. И мальчик Сашка молодцем стал, в кузне первый помощник. Трофим доволен. Максим сказал: Сашка умрёт, скорее. Надо же?! Максим Иванович не бросает слов на ветер. Должно быть, сын кузнеца искренне предан моей дочери. Ах, всё повторяется! Какая несправедливость в жизни. Богородица охрани! Важно, чтоб Машуня не осознала, на что готов Сашка ради неё. Молодой кузнец ладно сложён и лицом пригож, даже очень пригож… Машуня чувствительная, вся в тебя Мишель. И в меня, что уж таить. Полагаю, дочка может влюбиться в сына кузнеца. Ох, не приведи, Господи! Исстрадается девочка. Самой ведомо, как бывает грустно, когда приглянется неровня. Юному сердцу происхождение не важно. Сердце девичье любит безоглядно…»

Обратив глаза к небу, Елизавета прошептала:

- Ах, Мишель! Ты был прав. На время взросления надобно отправить дочку в столицу, - оглянулась, но за деревьями уж не различила лодки. Водная гладь пруда поблескивала запушенным зеркалом.

Придерживая расширенный подол платья, Лиза пошла к дому. У самого крыльца остановилась, покачала головой: «Не случайно я спустилась к воде. Ох, не случайно! Сдаётся, будто ты, Ангел мой, вывел меня, чтоб показать нашу Машуню и сына кузнеца. Надобно отбросить себялюбивые сомнения. Надобно не кликать беду, надобно предрекать хорошее. Надобно думать о будущем Машеньки. У твоего плеча, Мишель, было легко. Рядом с тобою жилось счастливо…»

Обрывая ностальгические мысли, Елизавета Алексеевна громко скомандовала себе:

- Довольно! - вздрогнула от собственного голоса, огляделась и продолжила в молчании: «Быть Машеньке в Петербурге. Решилось, слава Богу! В августе повезу дочку в столицу. Как-нибудь переживу расставание. Перетерплю. Лишь бы наша кровиночка пребывала в спокойствии. Бог поможет, Богородица укрепит. Ангел мой, ты обещал быть рядом, вот и не оставляй свою Лизоньку. Нынче подсказал, подсказывай и далее. Подсказывай, что мне делать. Спаси Бог тебя, Михаил, Спаси, Бог! Царствие Небесное! – перекрестилась и взошла на крыльцо. - С твоей поддержкой, я справлюсь со всем на свете. Только будь со мною, не оставляй…»

***

Следующим утром Елизавета Алексеевна объявила дочери, что в августе они уезжают в Санкт-Петербург, где Мария поступит в Императорское воспитательное общество благородных девиц. Новость была принята с трепетным волнением. Кузина Маша Хастатова уж не первый год в столице и не раз в письмах восторженно поминала свой альма-матер. Теперь они повстречаются в стенах института, быть может, вместе станут посещать какие-нибудь занятия. Танцы уж непременно! Радость и тревога охватили будущую смолянку. Мария Михайловна начала усердно готовиться к предстоящему собеседованию.

Меж грёз и забот о неведомой пансионской жизни находилась минутка, чтоб подумать о Саше, чтоб украдкой повздыхать: ведь за прошедший месяц Машенька видела его всего однажды и то издали. В романтичных мечтаниях девица часто воображала: они случайно повстречаются где-нибудь в роще или на пруду, и узкая лесная тропинка, либо лодка, позволит побыть наедине, без пригляда, без наставлений докучливой Николетты. Тогда не нужно будет задумываться об условностях и манерах, о каких приходится ежеминутно помнить, когда приезжают соседи с сыновьями-увальнями, сыновьями-гордецами или с дочками-воображалами. Саша другой, с Сашей всё иначе. С Сашей можно смеяться, когда заблагорассудится, на лесной опушке бегать в салочки, можно весело обсуждать, что попадёт на глаза. Как знать, утопая в светло-зелёном взоре, наслаждаясь простодушием, Мария вновь коснётся его руки, чтоб ощутить дивное покалывание в кончиках пальцев, неожиданно возникшее при соприкосновении с горячей Сашиной ладонью.

«…Сашина ладонь чуточку шершавее родной папенькиной, но не менее надёжна. Ни у кого на свете нет таких добрых, сильных, приятных рук! Ах! Как галантно Саша усаживал меня в лодку! После катания забыл прикрыть ладонь рубашкой и помог сойти на землю. Ласково руку пожал. Никто не обучал его манерам, а он настолько вежлив. Пожалуй, на пруду повстречаться и в лодке покататься лучше, чем в роще гулять. В роще Саша застесняется и за руку вряд ли возьмёт. В лодке мы сядем лицом к лицу. Ах! Чудесные изумрудные глаза напротив… Саша с такой нежностью смотрел. Когда же снова увидимся? Когда, Господи…»

Маша с умилением вспоминала катание на лодке, которое всякий раз побуждало сердце биться сильнее. В такие мгновенья девушка с тихим вздохом прикрывала глаза. Упиваясь непонятной печалью, она с нетерпением ожидала спасительного воскресения, освобождающего деревенского кавалера от трудов в кузне. Впрочем, юная мечтательница не откладывала уроков, прилежно готовилась к собеседованию.

Воскресенье приходило, но они так и не встречались, будто недостаточно желали встречи, и кто-то третий, более усердный, молитвами длил разлуку. Как по заказу инкогнито с воскресным рассветом из-за кромки северного леса выползали хмурые облака, выстраивались гуськом, бродили по кругу, натужно выжимая небесную влагу, мочили поместье до самого заката или к обеду скучивались и проливались сильнейшим грозовым дождём. Какое уж тут катание на лодке? Даже в роще не погуляешь. Казалось, сама природа не благоволила встрече молодых людей.

Хотя, к великой радости крестьян да хозяйствующих помещиков июнь в сей год выдался тёплым и в меру дождливым. Всё посеянное, посаженное, росло дружно, цвело обильно. Первый месяц лета честно стоял в дозоре над русскими просторами и сулил щедрую осень. Смена ему была на подходе. В положенный срок знойный июль принял под свою опеку бескрайние леса, рощи, поля, луга, сады и огороды.

Крестьянам в летние месяцы отдыхать некогда, трудов достаёт и кустарям-ремесленникам.

По хозяйскому распоряжению управляющий Кирилла Петрович постоянно находил кузнечное заделье, нагружая работой Трофима да трёх его сыновей. Отец-кузнец особо полагался на младшего, не обременённого семьёй, не имеющего собственного хозяйства и живущего с родителями. Днями напролёт Сашка трудился в поте лица. Вечерами, отмывшись от копоти и металлической пыли, по детской привычке окольными тропинками пробирался к барскому дому, чтоб в тени сиреневых кустов и жасмина, под укрытием дикого винограда послушать, как барышня играет на фортепиано и поёт. Иногда, оставаясь незамеченным, он наблюдал девушку за чтением у распахнутого окошка или за мечтательным созерцанием закатного неба. Сын кузнеца наслаждался голосом, видел её почти каждый день, а Машенька не могла видеть скромного поклонника, не имела возможности говорить с ним.

Покататься на лодке им не довелось вплоть до Купалы. Сухая, жаркая погода установилась дня за три до Иоанова праздника. У Сашки зародилась надежда: «Даст Бог, простоят вёдра». Схожи были и Машины упования.

Вторую половину дня накануне Аграфены-Купальницы Мария посвятила музыкальным занятиям. Отыграв упражнения, она разучила новую пьесу, в завершении урока для удовольствия матушки спела несколько романсов. Когда по своей надобности Елизавета Алексеевна вышла из гостиной, Маша растворила настежь чуть приоткрытое окно, уселась на широкий подоконник и заговорила с бонной:

- Духота отлетела. Отлетела. Николь, вы полагаете, завтра не будет дождя?

Отворотившись, гувернантка позёвывала в кулачок и аккуратно складывала нотные листы, разбросанные по крышке пианино.

- О-о, Мари, страшусь загадывать. Погодой ведают Небеса.

Француженка невольно скопировала интонацию своей воспитанницы и манеру повторять одно-два слова либо скороговоркой, либо задумчиво, разделяя их глубоким придыханием.

Покончив с творческим беспорядком, Николетта обняла Машу и наклонила голову к её плечу. Девочка улыбнулась.

- Разумеется, Небеса. Небеса. Хотя завтра Аграфены день, я не обрадуюсь дождю. Право, в сей весёлый праздник хочется погулять, цветы собрать да венок сплести. На закате послушать, как девушки поют.

- По русскому обычаю загадать на прекрасного рыцаря, опустить венок в реку. Я не перепутала, Мари?

Проницательная бонна угодила, что называется, в яблочко. Но Маша не выдала смущения, уточнила вежливо:

- Русские девушки загадывают на суженого. Не на рыцаря, на суженого, Николь.

- О-о-о, Excusez ma distraction[1]! Да! На суженого-ряженого, как в Рождество!

- На Рождество…Батюшка покойный…, батюшка любил Аграфену. Купалу любил. Праздничными вечерами играли спектакли-шутки. Батюшка ставил… Ники, душечка, помните, прошлым летом безудержное веселье Франца Ивановича?

- Сколько живу у вас, доктор не пропускал Иванова дня, игрался безмерно.

- Да, да. Только не игрался. Играются маленькие дети. Доктор веселился безмерно, от души.

- Merci, ma cherie! По-русски: веселился от души.

- Папенька говорил, на Аграфену да на Купалу в нашего доброго Франца Ивановича вселяется Леший-озорник.

- Ваш покойный папенька любил шутить. Царство Небесное, - француженка, крещённая в православие, осенила себя крестообразно.

Маша грустно вздохнула и тоже перекрестилась:

- Царствие Небесное родненькому! – помолчала. Вскинув голову, пожалилась шёпотом: - Ники! Ники, я скучаю без батюшки. Очень-очень скучаю!

Воспитательница участливо огладила и поцеловала её дрогнувшее плечико, выражая тем самым искреннее сочувствие.

- Не грустите, Мари! Михаил Васильевич теперь в эдеме. Pardon! По-русски говорят: в раю. Две недели минуло со дня последнего визита Франца Ивановича. Приличие соблюдено, доктор приедет.

- Непременно, непременно приедет. Франц Иванович ни один год не пропустил купальных дней. Они с папенькой были дружны, - заметив мелькнувшую меж деревьев фигуру бывшего камердинера, девочка встрепенулась.

Возбуждение передалось Николь. Она отстранилась:

- Что случилось?

В девичью головушку снизошла великолепная придумка. Маша спрыгнула с подоконника и выпалила:

- Ники, Ники, пошлите догнать Максима Ивановича. Он через сад прошёл. Неспешно прошёл. Полагаю, матушка отпустила, и он на пруд отправился. Мне надобно сказать, надобно спросить о важном. До завтра откладывать никак не можется. Ники, пошлите, догнать Максима, пошлите кого-нибудь.

Выслушав просьбу, Николетта засомневалась:

- Мари, s'il vous plait[2], я сама разыщу для вас порученца. Pardon! Удобно ли без ведома Елизаветы Алексеевны отдавать поручения?

- Прошу вас не беспокоится. Мне хочется прояснить детали завтрашнего празднования.

- Вечер хорош. Сделаем променад?

- Ступайте, Ники! Ступайте, прогуляйтесь, коль есть желание. Порученца пришлёте позже. Только непременно пришлите. Мелодия звучит в голове, не терпится проиграть. Право, не терпится. Я помузицирую.

Николетта была рада поговорить с Максимом. Не афишируя своих чувств, она по-женски симпатизировала хозяйскому порученцу, выделяла его средь прислужников мужского пола за аккуратность в делах и одежде, за вежливость и сдержанность нрава.

Случилось то редкое, когда желания и возможности совпали. Воспитанница пребывала в меланхолическом настроении, ей хотелось побыть одной. Напротив, не лишённую романтизма гувернантку тянуло на воздух, под сень отдыхающих от зноя дерев, туда, где она встретит приятного мужчину. Задержавшись на минутку у зеркальной стены, Николь накинула на голову лёгкий шарфик и вышла.

Маша снова разместилась на подоконнике и посетовала вслух:

- Погуляла бы, погуляла бы с великим удовольствием! Да не с тобою, милая Николюшка. Ещё лучше на лодочке уплыла бы от тебя. Ах, жаль, жаль! Саша уж спит. Наработался в кузне. Но как можно спать таким вечером?! Кормилица сказывала: в этакую пору деревенские гуляют парами. Должно быть, Саша гуляет с какой-нибудь девицей…

Молодой кузнец услышал. Он стоял верным стражем, прислонившись к стене, близ окна гостиной, откуда по вечерам доносились тихие звуки музыки и чарующий голос дорогой певуньи. Проникаясь сожалением, юноша не выдержал девичьих вздохов и напрасных подозрений. Как Марья Михайловна могла подумать, что он, Сашка Трофимов, с кем-то там гуляет парой?!

Первый раз с самого детства, на свой страх и риск тайный поклонник осторожно выбрался из зелёного укрытия, глянул в окошко и негромко позвал:

- Марья Михайловна-а!

В сей же миг она узнала голос. Прекрасный музыкальный слух не подвёл. Однако, от нежданности девушка вздрогнула и соскользнула с подоконника.

- Ой-ой! Саша!? Саша, ты?

- Я, Марья Михайловна. Прощенья прошу, напужал, - он подошёл ближе, легко дотянулся до высокого окна и возложил на изящное запястье веточку жасмина, сорванную во время пения Машеньки: - Не пужайтесь. Не серчайте. Я тут … мимо шёл да вас в окошке увидал…

Всё впервые. Впервые Сашка открылся, обнаружив своё присутствие в недозволенном месте. Впервые в жизни соврал той, какая с малых лет сияет для него яркой звёздочкой. Сроду не врал, а тут невинная ложь вылетела, не спросясь буйной головушки.

Что до Марии, она вовсе не испугалась. Удивилась и невероятно обрадовалась, принимая на веру простодушное объяснение. Нарушая устои, ловкая барышня тут же оперлась коленями на мягкий пуфик, легла на подоконник, высунулась в окно и шёпотом поздоровалась:

- Здравствуй! Здравствуй! Здравствуй, Саша.

Чтоб поклониться, не ударившись лбом о железный слив, он попятился назад:

- Доброго здоровья, Марья Михайловна. Простите своеволие.

- Что ты, что ты! - она вдохнула аромат сладкого жасмина. - Давно не видела тебя. Рада встречи. Очень рада. Саша, ты откуда шёл?

Он застеснялся, потому что снова вынужден сказать неправду.

- С пруда. Там лодку глядел, - замялся, и тут его осенило. - Марья Михайловна, ежели пожелаете, готово кататься!

- Чудесно, чудесно! Завтра после чая прибегу на купальню. Ты придёшь? Покатаешь меня?

- С рассветом изготовлюсь. Ждать буду, барышня.

Теряясь в восхищении, она рассматривала юношеское лицо с красивыми признаками ранней мужественности: «Какой Саша приятный! Загорел. Медная смуглость пристала к нему. Усики появились! Брови, ресницы чёрные-чёрные. Кудри выгорели, ещё светлее стали. Что там запуталось?»

К густым завиткам на макушке прицепился зелёный листик сирени и сухое прошлогодние соцветие.

Девушка махнула, подзывая:

- Саша, Саша, подойди! – она потянулась к его волосам так, что подвязанные голубым бантом локоны свесились с подоконника: - Саша, ближе, ближе…

Он повиновался. Их лица оказались на одном уровне, на расстоянии не более четверти. Сашка очумел от блаженства. Немыслимое грезилось много раз. И нынче! Нынче снилось! И вот сбылось. Чудо.

Ведомая сердцем, Машенька не усматривала в происходящем ни чудесного, ни предосудительного. Она извлекла части растений, отбросила в сторону и без ложной застенчивости принялась укладывать густые, послушные кудри, будто всю жизнь этим занималась. Умиление цвело на невинных детских губах.

- Листик зацепился и веточка с куста сирени. Волосы растрепались. Поправлю, вот так поправлю..., вот так…

Дурея от касаний её ласковой руки, юноша весь сосредоточился на тихом приговоре и на беленьком личике, обрамлённом упругими атласными локонами. Барышня Маша приголубила его!

А она убрала с открытого лба своевольный пшеничный завиток и, довольная укладкой, перевела взгляд на Сашкины затуманенные поволокой глаза. Внезапно что-то сверкнуло меж ними, захватило её и потянуло, потянуло в манящую сладость тёплого юношеского дыхания. Машенька замерла в вершке от Сашкиных глаз, устыдившись непонятного желания, вспыхнула, прикусила запылавшие губы, руку вернула на подоконник и попятилась вглубь оконного проёма.

- Веточки, листики…, веточки зацепились, когда ты к окошку пробирался… - справившись с притяжением, она подняла голову выше, но не отстранилась совершенно.

Из аллеи донеслись голоса, за деревьями мелькнуло жёлтое платье гувернантки. Надо полагать, воспитательница не одобрила бы свидания с молодым кузнецом.

Маша сделалась серьёзной. Вновь склонилась и опасливо зашептала:

- Сашенька, Саша! Мадемуазель возвращается. Завтра увидимся на пруду! Ступай, Сашенька, нельзя тебе здесь…

Мало что соображая, он слегка придержал её пальчики и на мгновенье коснулся горячими губами ноготка безымянного.

Она не отняла руки. Без намёка на кокетство приняла ответную нежность и доверчиво улыбнулась:

- До свидания, Саша! Завтра жди меня на пруду. После утреннего чая непременно прибегу, жди!!

Покоряясь взору, излучающему сердечное беспокойство, он медленно отпустил её руку.

Всего три шага к стене, и отчаянный кавалер вернулся в укрытие. Зелёный полог дикого винограда, аккуратно подстриженные кусты жасмина да сирени надёжно скрыли молодого воздыхателя. Сашка вжался в стену и услышал, как в груди бьёт о наковальню ошалелый молот.

Одновременно с кавалером Машенька отпрянула от окна. С неведомым прежде трепетом она сжала ладошками пунцовые щеки, закружилась по комнате и громко запела. Звуки хрустального сопрано окутали её мерцающим шлейфом, повальсировали, вылетели в распахнутое окошко и растаяли над садом.

Определив ветку жасмина в вазочку с розами, юная певунья села за фортепиано. Она легко наиграла мелодию восторженной души.

Сашка улыбнулся: «Марья Михайловна не осерчала. Поёт, радуется…»

Вскоре в гостиную на цыпочках прошла Николь. Осмотревшись, гувернантка пригласила хозяйского порученца. Он боком протиснулся в приоткрытую дверь и поклонился:

- Простите, барышня, отрываю от урока. Звали, Мария Михайловна?

Пальчики вспорхнули бабочкой, зависли над лаковыми клавишами. Округлившиеся чёрносмородиновые глазки блеснули недоумением. В гостиной наступила звенящая тишина.

Маша успела забыть, что в мечтательном порыве ей вздумалось исподволь расспросить доверенного человека о Саше. Теперь необходимость в хитроумном разговоре отпала. А Максим Иванович вот он, здесь. Как же быть? Машенька растерялась.

Меж тем, причина девичьего смятения в большей степени таилась в ином. Пока воспитательница отсутствовала, её подопечная имела удовольствие свидеться с молодым человеком. Теперь Мария точно понимала: у неё случилось самое настоящее свидание!

«Ах! Первое, тайное свидание. Почти как у героини Шекспира. Свидание с томными вздохами, цветами и нежным целованием руки. Милая Николетта, вы всё, всё пропустили! Ах, ах, не доглядели!»

В замешательстве барышня оставила инструмент и пошла по комнате, сжимая пальцы на манер доктора Загорского.

- Да, да, да. Хотела о чём-то спросить, хотела спросить, но… музыка отвлекла. - Отыскивая выход из неловкого положения, Маша жутко корила себя: «Глупая, глупая! О чём спрашивать? О чём? Ах, какая глупая! Не заподозрила б Николь! Глаз не отводит, щуриться, изучает…» Наконец, она сообразила и перевела дух. Развернувшись на носочках, обратилась к порученцу: - Скажите, Максим Иванович, можно ли завтра на лодке покататься?

- Почему нельзя, коль погода соблаговолит? Когда прикажете?

- Хотелось бы днём.

- Мне прикажете лодкой править?

- Полагаю, вы будете нужны матушке, - мельком взглянув на бонну, Мария принялась изображать манерную воображалу, для чего коснулась лба тыльной стороной ладони и прикрыла ресницы: – Прошлый раз, …прошлый раз лодкой хорошо управлял. Как же имя? Ах, я забыла!

Максим удивился про себя: «Что делается с барышней? Кривляться удумала. Уж кого-кого, а Сашку Трофимова с малолетства знает. Чудно! Перегрелась никак. Жара на дворе». Он уточнил вслух: - Прошлым разом правил сын кузнеца Трофима. Прозывается Сашкой.

- Ах, какая я забывчивая! – Маша возложила левую руку на крышку инструмента и, дирижируя правой, серьёзно изрекла: - Прикажите сыну Трофимову приготовить лодку. Равно как и с вами, с ним я не страшусь кататься на пруду. Саша Трофимов гребёт осторожно, размеренно. Завтра прикажите Саше приготовить лодку.

- Исполню, Мария Михайловна. К которому часу приготовить?

Напустив на себя совершенную беспечность, девушка откинула локоны за спину, дёрнула плечиком и присела за фортепиано:

- Ах! Не знаю, не знаю…, прикажите, чтоб утром было готово. Я выйду к пруду, когда вздумается.

Максим откланялся и вышел.

Затаив шаловливую улыбку, Машенька поглядывала на гувернантку и живенько перебирала клавиши. Минуту назад она изображала капризную мадмуазель, пряча ликование души за маской невинного притворства. У вовлечённой в спектакль неглупой француженки возникло подозрение на счёт лицедейства воспитанницы. И бывший камердинер, знавший Машу со дня рождения, молча удивился её неестественному поведению. Однако, ни Максим Иванович, ни бонна Николетта не заметили в Марии Михайловне счастливой заторможенности, которая мгновенно переросла в озадаченное смущение, а в финале разыгранной сценки в озорное удовлетворение.

Свои чувства Машенька всецело доверила фортепиано. Теперь она наигрывала весёлую мелодию Моцарта, созвучную настроению: «Как чудесно всё устроилось! Какая я умница! Умница-разумница! Завтра! Завтра мы непременно встретимся с Сашей…»

Схожие мысли витали и в голове деревенского кавалера. Он воспринял скрываемую ото всех благосклонность и одурел от радости: «Завтра! Завтра! Максим Иванович прикажет. Я буду ждать. Мария Михайловна придёт! Придёт, лебёдушка, обещала…» Не чуя твёрдой опоры, он парил, прислонившись к стене, и слушал.

Смеркалось. Угомонились молодые ласточки. Только какая-то неутомимая птичка во всё горлышко откликалась на звуки музыки.

Чтоб оградить комнату от ночных бабочек, кто-то прикрыл окно миткалевой занавеской и опустил кисейную штору. В гостиной зажгли свечи. Машенька не отрывалась от инструмента, и Сашка не покидал секретного укрытия. Для него свидание ещё не закончилось.

[1]Фр. Извините мою рассеянность

[2]Фр. Пожалуйста

Глава 11.3 Машенька…Первая любовь

По возвращении из Пензы доктор Загорский установил для себя правило: бывать у Арсеньевых не чаще одного раза в две недели. Две недели - максимальный срок, который мог выдержать Франц Иванович, чтоб не видеть Лизу. Если, не дай Бог, приключится какое-нибудь недомогание с госпожой Арсеньевой или с её дочерью, он готов был приехать по первому зову в любое время дня и ночи. Слава Богу, с весны ничего такого не случалось.

Следуя негласному расписанию, по обыкновению подтянутый, ухоженный доктор прибыл в Яковлево к полудню Аграфены-Купальницы. Когда его лошади повернули в усадьбу, Елизавета Алексеевна направлялась к пруду. Франц издали заметил её, не дожидаясь полной остановки экипажа, выпрыгнул на ходу и догнал хозяйку на аллейке. Она искренне обрадовалась его внезапному явлению и любезно пригласила в дом.

Внешне Лиза казалась спокойной, но от проникновенного лекарского взгляда не ускользнула затаённая тревога в слегка покрасневших глазах. Доктор рекомендовал не откладывать прогулку, предложил себя в сопровождающие. Беседуя о погожем деньке, они неспешно пошли вдоль берега. Франц Иванович мимоходом затронул хозяйственные дела и осторожно заметил:

- Лизавета Алексеевна, полагаю, вы терпите мигрень. К тому ж, чем-то обеспокоены.

Она печально улыбнулась:

- Ничего от вас не скроешь - и махнула платочком в сторону лодки.

- Мария Михайловна катается?! Что с ней не так?

- Друг мой, с Машуней всё так. Даже слишком так! Приглядитесь, вы поймёте.

Между тем, лодка причалила к противоположному берегу. Широкоплечий молодец вытянулся через борт и как фокусник достал из прибрежных кустов охапку луговых цветов. Машенька восторженно приняла букет. Довольный собой парень умело развернул лодку и направил к середине пруда.

Франц Иванович с внимательным прищуром вгляделся в Машино счастливое личико.

- С кем Мария Михайловна катается? Кто-то из соседских сынов?

Лиза обречённо вздохнула:

- У соседей нет столь ловких да пригожих наследников. Машуню катает сын нашего кузнеца.

- Сын кузнеца?! Простите, не тот ли это кучерявый мальчишка, что с Михаилом по лесам ходил?

- Он. И уж не мальчишка. Вырос, как видите. Парнем обратился. Красивым парнем.

- Вижу, вижу. Недурён. Елизавета Алексеевна, вы полагаете, он…

- Он меня заботит мало. Трофим уважителен, по-христиански сыновей воспитывает. Одно моё слово, и Сашка за версту станет обходить, к моей дочери не приблизится.

- Что ж вы напрасно беспокоитесь?

- Машенька беспокоит. Присмотритесь, девочка светиться. Что мне с этим делать?

Франц Иванович задолго предчувствовал возможный исход неслабой привязанности крепостного мальчугана к хозяйской семье. Не вмешиваясь, не давая советов отцу Марии, доктор недоумевал молча. Теперь он учтиво заверил:

- Юношеские симпатии преходящи. Не тревожьтесь. Простите за откровение. И позвольте ответить прямо, коль вы спросили.

- Прошу, Франц, говорите всё, что мыслите на сей счёт.

- Запретами не внушить благоразумия взрослеющей барышне. Строгостью не добиться послушания. Мария должна перерасти эту никчемную симпатию.

Вздохнув, Лиза согласно качнула головой.

Материнская озабоченность побуждала к действию. Франц Иванович преградил дорогу Елизавете, слегка сжал её локти, атаковал глаза магнетическим взглядом и продолжил тихим уверенным голосом:

- Вы всё понимаете. И решение уж приняли. Вы приняли верное решение. Переживать нет нужды. Всё перемелется, тревога уйдёт. Уходит. Тревога уходит. Боль отступает. Голова лёгкая. Ты отдыхаешь. Лиза, не терзай себя. Ты умница. Не сомневайся в себе. Я поддержу. Во всём поддержу. Нужда случится, помогу Марии. Лиза-а. Лиза!

Она очнулась, часто заморгала и машинально тронула потеплевший висок.

- Как вы, себя чувствуете, Елизавета Алексеевна?

- Благодарю, хорошо. Теперь уж совершенно легко стало. Мигрень прошла. С утра простреливало. Франц Иванович, спаси Бог за добрые слова, - улыбнулась, взяла его под руку, и они неспешно двинулись по тропинке: - Так, о чём я? Ах, да! Решила отвезти Машеньку в столицу в Императорский пансион.

- Прекрасно! Когда планируете выехать?

- Сразу после Ильина дня. Дай Бог, чтоб август выдался недождливым. Июнь-то с грозами…

Он ничего не сказал ей, для себя же постановил: «Еду в Петербург!»

Поутру Сашка нарвал букет и схоронил до времени в укромное местечко на берегу барского пруда. Машенька обрадовалась незатейливому презенту и заплела роскошный венок. Когда цветочная корона была готова, девушка виновато сообщила:

- Саша, в первых числах августа мы с матушкой уезжаем в Петербург. Сожалею: не скоро увижу тебя.

- Надолго едете, Марья Михайловна?

- На три года. Я буду жить, учиться в Императорском пансионе.

Будто гром грянул средь ясного неба: «Три года. Три года! Три года!!»

Сказать: парень расстроился, - значит, ничего не сказать о том, что творилось в его душе. Нутро сжалось, застонало от боли нечеловеческой. Навернулись слёзы-предатели. Сашка молчал, надсадно сдерживая участившееся дыхание. Стараясь не выказать отчаяния, он до боли сжал вёсла, напряг каждый мускул и до хруста стиснул зубы. Однако, глаза выдали. Ясная зелень радужки вмиг подёрнулась влажной пеленой.

Маша всё поняла без слов. Не скрывая грусти, она уговаривала кавалера, обещая помнить о нём. Это шло от сердца. Наивная девушка искренне верила в говоримое, посему упрекнуть её не в чем.

В пылу у Машеньки чуть не вылетело: «Жаль, ты писать не умеешь. Мы бы переписывались. Я бы отвечала на каждое твоё письмо». Она вовремя прикусила губку, боясь обидеть парня напоминанием о его необразованности. Права была матушка Елизавета Алексеевна: юному воспламенённому сердечку происхождение безразлично.

А жернова любящей Сашкиной души со скрежетом перемалывали горечь. Он долго молчал. Наконец, выдавил из себя тихое:

- Век не забуду вас, барышня!

В ответ Машенька печально улыбнулась:

- Платочек вышью для тебя. На память.

Он встрепенулся:

- А я!? Тоже сроблю, - замялся. - Дозвольте, Марья Михайловна?!

- Да! Что-нибудь своими руками. Сделай мне подковку, на счастье.

Он замотал головой:

- Не, не, не!

- Почему, нет?

- Подковы, они тяжелы. Разве ж потребно вашим ручкам за железо браться? Не годится подкова в подарок. Подковы лошадям годны!

- На счастье, Саша! Я слышала: подковка - на счастье.

- Марья Михайловна, счастье даёт подкова с копыта лошадиного. Подкованный конь иль кобылка обувку износят, обронят, а кто найдёт на дороге, тому счастье прибудет.

- Ой, правда!? Не знала, что подкову надобно найти на дороге.

Машенька про себя озадачилась: «Что ж ты можешь сделать?» Но тут же вспомнила:

- Саша, Саша, ты же из липы забавные свистульки вырезал для своих племянников! Сделай для меня свистульку-соловушку.

Парень застеснялся:

- Свистуля – безделица дитячья. У вас уж есть свистуля.

Она тронула его за руку и, заглядывая в глаза, прошептала:

- Ту свистульку я выпросила у тебя. Сделай новую. Талисман для меня. Понимаешь? На память о тебе. Талисман хранить стану, в Петербург увезу.

Нежное девичье участие ободрило, подстегнуло ясное мышление. Слово «талисман» Сашка уж слышал и отдалённо понимал значение. В буйной головушке пронеслось: «Такое сробить, чтоб нуждилась вещица, чтоб барышня кажный день в руки брала да меня поминала».

Вещица придумалась, и юноша с жаром заверил:

- Сроблю, сроблю подарочек вам. К Ильину дню сроблю! Марья Михайловна, - он бережно потянул её пальчики, лежащие на борту, накрыл широкой, мужицкой ладонью: - Каюсь, ту свистулю для вас одной резал. Дарить тушевался. Показать насмелился, а вы сами захотели взять да спросили. По вашей милости великая радость прибыла…

Они катались на лодке, пока у купальни не появился Максим Иванович. Он сложил ладони и окрикнул:

- Са-анёк! - махнул, приглашая к берегу.

Сашка незамедлительно приблизился к мосткам. Хозяйский порученец с поклоном передал барской дочке: мол, приехал Франц Иванович, и матушка поджидает её к обеду.

Деревенский кавалер помог барышне сойти на берег. На сей раз Маша сама пожала его руку и шепнула украдкой:

- Завтра, как условились.

Он поклонился, устремляя вослед тоскливый взгляд. Марию Михайловну уводила от него долговязая гувернантка, караулившая мостки все время их лодочной прогулки.

Максим Иванович нарочно замешкался. Выждал, пока барышня отойдёт дальше, опустил тяжёлую руку на плечо молодого кузнеца и посочувствовал:

- Ничё, паря, ничё! Такова наша доля. Что любо сердцу, то не про нас.

Саша вскинул поникшую голову и удивлённо выпалил:

- Чего? Дядька Максим! Чего? Чего ты?!

- Не артачься. Вижу. Знаю. Сам таков был. Послушай, ты про Марью Михайловну башку не теряй. Нашу барыню не расстраивай. Елизавете Алексеевне печали достаёт. Держи в себе, как мужик! Так держи, чтоб никто не узрел! Нам иного не дадено. Бог поможет, укрепит. Проси милости. Отец Небесный не оставит. Так-то, паря, – кивнул, хлопнул по плечу и, не дожидаясь отзыва, ушёл прочь.

Ошарашенный Сашка, не глядя, опустился на край лодки. Едва не упал. В отчаянии оправился, смахнул слезу.

- Приметил. Э-эх, дяденька! По силе в себе держать. Сдюжил бы, кабы мог видеть Марьюшку одним глазком, кабы слыхать в пол-уха. Увезут. Увезут любую, а мне хоть в омут…

Он долго не покидал мостков. Потом до вечера как неприкаянный бродил по окрестностям деревни. Бедный парень не ел и не пил с самого утра. Да ему и не хотелось. Опасаясь, что его распознает ещё кто-то, Сашка умышленно обходил стороной компании, собирающиеся в преддверии Ивановой ночи.

К закату взрослый и малый деревенский люд устремился в Никольскую церковь на праздничную службу в честь Рождества Иоанна Предтеча. На хозяйском дворе в ту пору не было ни души. Сашка зашёл в барский дровяной сарай за сухим липовым чурбачком. Дома расколол его на ровные брусочки и, притулившись за сеновалом, дотемна выдалбливал заготовку для шкатулки.

В семье кузнеца Трофима все мужики умельцы, испокон ловко обращаются не только с железом. Для крепкого крестьянского хозяйства мастерят без чертежей, без расчётов. Хоть из дерева, хоть из глины могут изготовить множество полезных вещей. Случается, на ярмарках приторговывают кустарными излишками. О таких в народе говорят: глаз востёр, руки золотые.

Ещё в детстве старший брат научил Сашку резать из липы забавные свистульки. С тех пор рукастый паренёк часто берётся за острый резец, из-под которого всегда что-нибудь да выходит. Паче забав младшему сыну Трофима нравится кузнечное ремесло.

Под натужное дыхание мехов огонь размягчает твердыню, преображает железо в податливое, ковкое. В дело вступают зубастые клешни, твёрдые гладилки, звонкие молотки да пробойники. Творят с железом угодное мастеру. Жар, исходящий от раскалённого металла, через инструмент передаётся рукам, наливает их силой небывалой, какая вытапливается каплями, струится хладным потом по бугристым мускулам кузнеца.

Этим годом Саша вырос из подмастерьев и на равных участвует в горячем действе. Теперь сам Трофим обращается к сыну уважительно: Лександр. Всякий раз по окончании работы молодой кузнец утирает с лица вскипевшую силу и любуется кованым твореньем. От трудов громких, жарких, железных Сашка охотно возвращается к мягкому, душистому дереву и потихоньку режет, сидя где-нибудь в уголочке родительской избы. Но вершится сие долгими зимними вечерами, ранней весной да поздней осенью, когда не укроешься за безлиственными кустами, когда рискованно стоять под окнами барского дома и слушать Марию Михайловну.

Нынешним летом Саша впервые взялся за резец. Он придумал для барышни-певуньи достойный подарок и, уединившись за сеновалом, где его никто не мог видеть, принялся творить. Упорствовал, не давая воли чувствам. Чтоб не разрыдаться как баба, даже губы закусил и молча уговаривал себя: «Что свистуля? Баловство. Шкатулку сроблю. Шкатулка в самый разик для барышни. Марья Михайловна сложит в шкатулку ленточки, шпильки да гребёночки. Изымать станет, меня грешного помянет. Сроблю чисто. Ни трещинки не допущу, бугры стачаю, заусенцы заглажу. По бокам вырежу листочки да цветки такие, как брат резал на дитячей люльке. На крышечку тоже листочки, вроде подводных трав. Сверху ракушку прилажу. Знатно будет. На ярмарке шкатулку с ракушкой видал. Казиста. Сроблю узористей, выловлю большую ракушку, самую, самую большую…»

Жмурясь от темноты, Сашка глотнул слёзы, сочащиеся из напряжённых глаз. Не утирая мокрого лица, полуночный мастер отложил резак, прислушался. Смех да гомон раскатывался по лугам, полям и рощам. Знать, в Никольском храме окончилась служба.

Веруя, славяне не забывали добрые традиции предков. После литургии молодёжь собралась на лугу за деревенским прудом, чтоб по старым обычаям запалить костёр. Лишь молодому кузнецу было не до веселья. Он поднял глаза к сине-чёрному небосводу, где по бескрайним просторам разбрелись мерцающие стада серебристых звёздочек, а из-за высоких дубов вышагивал месяц-пастушок.

Парень вздохнул:

- Какие небеса в Петербурге? Месяц каков? Звёзды иные? Над столицею должно быть звёзд больше. У-ух, тёмный ты, Сашка, у-ух, тёмный! Надобно спросить у Марьи Михайловны. Небось, знает, ездила в столицу, в Москву. Сказывала, города большие, людные. Скоро надолго увезут. Как жить-то стану? За три года сколь воды утечёт. Бывало, уезжала месяца на два. Ну, на три. Возвращалась. А тут увезут лебёдушку в Петров град. Три года не услышу, не увижу. Глядишь, замуж в столице пойдёт. Без Марьюшки сомрусь. Сказывала, помнить будет. Коль вправду, выживу. Стану тешиться: Марья Михайловна помнит. С той малой радостью дождуся…

Краса светозарная, серпень, жарник, баловень скоротечных грибных дождей – всё это июль. Оправдывая прозвища, второй летний месяц ублажал крестьян зелёной страдой, крепкими сыроежками, сладкой ягодой и полновесными зажиночными снопами. Для младшего сына Трофимова радости мало. Всякий день неумолимо приближал август и расставание с Марией Михайловной.

Шкатулка была почти готова. Густые листья словно обвили точёную липовую коробочку. Цветы, по разумению мастера, стали бы излишним нагромождением, потому он их не вырезал. Зато на верхнем покрытии аккуратно оформил ложе для ракушки. Шкатулка получилась объёмной и, как задумывалось, весьма казистой. Осталось украсить перламутровой ракушкой-коронкой, и тогда можно с уверенностью сказать, сей подарок для юной певуньи заказал Александру сам водяной царь местных прудов.

Сашка привык делать всё добротно, основательно, но с таким трепетным вдохновением он ещё не трудился. При рассмотрении отдельный листок был не похож на другие. Все разные, в каждом особенность: прожилка, плавные изгиб края или форма. От того складывалось впечатление, что в дереве застыли водоросли, колыхаемые речным течением.

Нашлось из чего выбирать украшение для открывающегося верха. Позади трофимовского сеновала, в старом ведре уж лежало более десятка крупных речных раковин. Когда Сашка их чистил, отыскал парочку мелких жемчужин. Он мечтал найти ещё хотя бы одну, чтоб все три возложить на перламутровую поверхность ракушки-коронки. Парень облазил всю речку, весь деревенский пруд, но тщетно.

Зная его характер, никто из приятелей особо не удивлялся. Лишь однажды ребята похмыкали над чудным уловом:

- Санёк, на кой лят те вонючая канитель?

Он ответил с невозмутимым видом:

- Ракушки-то? Ракушки обсохнут, болотность уйдёт. Ракушки нутром гладки, блестящи. Поболе соберу, к осенней ярмарке изготовлю чёнить.

На том и отстали. Умелые руки да практическая польза в чести у мужающих крестьянских парней.

В последнее воскресенье июля, после очередной лодочной прогулки с барышней, Сашка испросил у Максима Ивановича дозволения понырять с хозяйской лодки, обследовать барский пруд.

Меж тем, Машенька, сопровождаемая гувернанткой, отошла на порядочное расстояние от купальни и уж поднималась в горку. Тонкий слух девушки невольно уловил суть беседы порученца и молодого кузнеца. Не раздумывая, Мария Михайловна спустилась к мосткам и распорядилась по-хозяйски:

- Максим Иванович, полагаю, Саше можно взять лодку, - оглядела сереющее небо, без толики кокетства одарила улыбкой изумлённого кавалера: - До дождя есть время, - вежливо склонила головку в ответ на благодарственные поклоны и вернулась к застывшей на пригорке Николь.

Гувернантка не нашла слов. Максим Иванович с теплотой отметил про себя: «Душою с покойным отцом схожа. Царствие Небесное Михаилу Васильевичу!»Обвёл себя крестообразно. Развёл руки и прихлопнул тихонько: - В добрую барыню вырастет. Слыхал, Санёк?! Молодая хозяйка позволила. Ныряй.

Радуясь удаче, парень налёг на вёсла. Лодка отскочила от берега и понеслась к середине пруда.

Порученец крикнул вослед:

- Э-эй, сорвиголова, успевай до непогоды. В дождь по пруду не лазай. Тучи собираются, знать грозу волокут. Взглядывайся на небо. Понял?!

- По-онял, дядька Максим! По-онял!

Размашисто выгребая, Сашка провожал глазами стройную фигурку в лиловом платье и приговаривал: «Словлю! Словлю для моей хозяюшки лучшую ракушку с жемчужинкой!» Машенька, будто услышала. Нарочно пошла медленней. На вершине пригорка отстала от Николь, оглянулась и приветливо махнула букетиком розового клевера. Саша улыбнулся, высоко поднял руку, растопырив жилистые пальцы.

В отсутствии предгрозовой бури набухало трудно. Небеса мешкотно клубились иссиня серыми тучами. Слабое западное дуновение не возмущало водную гладь. Наконец, капнуло. Сашка оставил ныряние, когда хладные дождинки задробили по корпусу лодки, сбежались в ручьи, потекли по бортам на днище. Парень ловко намотал ещё сухие портянки и обулся, чтоб не тащить сапоги в руках. Влажную рубаху накинул на плечи, зачесал со лба мокрые кудри, подставил лицо плачущему небу и, не глядя, стал подгребать к мосткам.

До купальни оставалось несколько саженей. Вдруг яркий вспых…, ослепление… Жар Сашка не почувствовал, гром не услышал. Толстое огненное копьё вонзилось в левое плечо и вышло через правую ногу, выдрав подошву сапога. Всё произошло мгновенно, он не успел вскрикнуть, не отпустил вёсла. Умер.

Лодка недолго качала распростёртое опалённое тело. Сразу после грозового ливня бедного Сашку нашёл Максим Иванович. При виде убиенного взрослый мужик не сдержался, заплакал навзрыд.

- Эх-те, Господи, аки чуял беду! Аки чуял! Сашка, Санёк, что ж ты поторопился за барином? Тебе жить да жить, - он прикрыл застывшие кровяные глаза, осенил крестом лоб, перекрестился сам: - Прими, отец Небесный, душу раба твоего Александра, - скинул с себя рубаху, накрыл бездыханного. - Э-эх! Горе горькое отцу-матери…

Максим с трудом поднял недавно сильное молодецкое тело и понёс к родителям. Он сделал не более десятка шагов, ему уж помогали и оплакивали, и бежали с криками в разные стороны. Трагическая весть распространилась по усадьбе, как молния, поразившая юношу. Четверть часа спустя, в скорбном молчании деревенские сгрудились возле дома кузнеца, где над мёртвым сыном рыдала безутешная мать.

Когда порученец вернулся к барыне, ей уже доложить о несчастье. Ноги сами понесли Елизавету Алексеевну к дочери, но она опоздала. В коридоре услышала истошное: «Са-а-аша!». Мать побежала, распахнула дверь. На её глазах, как подкошенная, Машенька рухнула без чувств. Худенькая Николетта тут же грохнулась на коленки. Она теребила шнуровку, одновременно дула в лицо, платком обмахивала, причитала, смешивая французский и русский. Сия картина повергла мать в частичное обездвижение. Елизавета тянула к Маше руки, но не могла двинуться с места, ноги остолбенели. К тому ж, события полугодовой давности восстали из памяти и тяжким грузом сдавили грудь.

Елизавета Алексеевна схватилась за голову:

- Господи! Да что ж делается? Прости мя, грешную, - она истово крестилась. - Боже милостивый, спаси, сохрани единственную кровиночку, не отнимай! Богородица, восстань, заступись. Пречистая…

Максим успел вовремя, поддержал оседающую хозяйку.

- Барыня, то обморок. Испугалось дитё. Обойдётся. У девиц бывает. На кровать уложу, водой спрыснем, Марья Михайловна очнётся. Очнётся, не сомневайтесь, - прислонил молящуюся к косяку, сам кинулся к Машеньке. Резко отстранил Николь: - Не кудахтай! Водой облей!

Уверенный голос мужчины подстегнул гувернантку, она схватила кувшин с туалетного столика, набрала в рот воды и брызнула на воспитанницу. Не помогло.

Тем временем Елизавета Алексеевна кое-как приблизилась к дочери. Принялась растирать ей виски.

- Максим, беги за солью. Найдёшь в спальне, в кожаной шкатулке.

Они долго бились, наконец, привели девушку в чувства. Однако, потерей сознания всё не кончилось. Дальше – хуже. Глубокий обморок явил тихую слёзную истерику, которая через пару часов отяготилась нервной горячкой.

Лизавета не отходила от Машеньки. Прикладывала мокрое полотенце на лоб, уговаривала, жалела, поила водой. Ничто не помогало. Мария будто утратила способность понимать и слышать, вместе с тем силы покидали её. К вечеру она настолько ослабла, что не могла поднять руки. С трудом вытягивая указательный пальчик в сторону двери, не переставала отрешённо шептать:

- Матушка, я позволила. Виновата, не отмолить. Пойду, повинюсь. Пустите, матушка. Виновата…

Час от часу становилось хуже. Опасаясь, что у дочки помутится рассудок, Елизавета Алексеевна отослала порученца за доктором. Около полуночи взмыленная пара рысаков Загорского влетела в усадьбу.

Под действием оригинальных настоек Мария крепко уснула. К утру жар немного спал, но окончательно не отпустил. Сие обеспокоило. Франц Иванович отправил в уезд посыльного с запиской, в какой уведомил помощников, что намерен задержаться у Арсеньевых до выздоровления барышни.

***

Когда болен кто-то из близких, часы кажутся днями, дни – неделями.

Уже двое суток горячка изнуряла Машеньку, коварно поддразнивая опытного врача. Утрами жар немного ослабевал, давая всем передышку, а днём с новой силой захватывал девушку. Это удерживало Загорского от применения магнетического воздействия, которое он всегда использовал крайне осторожно. С внезапным недугом Франц Иванович пытался бороться традиционными методами, уповая на молодой организм. Меж тем, он пристально следил за душевным равновесием Елизаветы Алексеевны, не позволяя отчаиваться, принуждал ночами полноценно отдыхать.

Перед рассветом третьего дня Марии стало легче. Она разбудила дежурившую подле себя молоденькую горничную тихим возгласом:

- Маменька, маменька!

Дремавшая в уголочке низкорослая Полинка вскочила со стула, как ужаленная. Покрутилась растерянно, одёрнула фартучек, перекрестилась и кинулась зажигать пятирожковый подсвечник.

Франц Иванович бодрствовал, сидя на небольшом прикроватном диванчике. Он отозвался сразу и прислонил тыльную сторону ладони ко влажному лбу болящей:

- Машенька, не пугайтесь, ваш доктор рядом.

- Дядя Франц…

- Я, дорогая. Слава Богу, испарина проявилась! Жар покорился.

- Помню, маменька со мной сидела…

- Елизавета Алексеевна не отходила от вас. Ночью я уговорил вашу матушку отдохнуть. Сейчас Елизавета Алексеевна почивает.

Переступая на цыпочках, служанка дотянулась и шепнула на ухо склонённому доктору:

- Дозвольте к барыне сбегать. Лизавета Лексевна наказывали доложить, ежели барышня опроснётся.

Франц Иванович запретил тревожить хозяйку. Он усадил Машу. Подложил под спину подушки. Полинка суетилась тут же: подала влажное полотенце для лица, схватила гребень и принялась обихаживать распущенные волосы, причитая скороговоркой:

- Спаси Бог! Очнулися! Уж два дня ни то, ни сё! Барыня, маменька ваша чуть не заболели след за вами, - глянув на доктора, девчонка прикусила язык.

Подивившись говорливости арсеньевских служанок, Франц шикнул:

- Полька, не болтай! Подвяжи ленту да пойди отвар разогрей.

Когда горничная убежала на кухню, доктор осмотрел Машины глаза, шею ощупал, в горло заглянул, посчитал пульс и укутал одеялом.

- Всё будет хорошо, девочка.

Печально вздохнув, Машенька тронула его за руку:

- Дядя, скажите, Сашу, грозой убиенного, схоронили?

Франц Иванович не хотел говорить о трагедии. Промолчать было невозможно, а лгать он не смел.

- Пока нет.

Сквозь проступившие слёзы Маша глянула на белёсый оконный проём.

- Нынче хоронить будут?

- Должно быть.

Она громко всхлипнула.

- Саша в церкви лежит?

- Наверное. Голубушка, вам не нужно плакать. Горячка может вернуться. И тогда вы ещё долго не оправитесь.

Сосредоточившись на увещеваниях, Маша крепко зажала рот, затрясла головкой в знак согласия. Невольно повторив жест покойного Михаила Васильевича, Франц по-отцовски огладил бледные щёчки.

- Сейчас Поля принесёт горячего травяного чая с мёдом. Это успокоит, подбодрит. Хотите покушать? Что вам подать, Машенька? Бульона откушаете?

- Не хочу. Бульон надоел.

- Полинка разбудит кухарку. Приготовят, что пожелаете.

Мария задумалась:

- Теперь рано кушать. Все спят. Нет нужды тревожить Ненилу.

Доктор улыбнулся:

- Пусть себе спят. А вы покушайте. Кстати, вечером пирожки пекли с ягодами, ваши любимые. Хотите пирожок, Машенька!?

Девушка вскинула бровки:

- Пирожок я бы съела. Пожалуйста, скажите Полинке, пусть погреет пирожок. Я люблю тёплые.

- Чудесно! Схожу на кухню, - он игриво тронул кончик её носа. – Скоро вернусь с пирожками. Сударыня, без меня не плакать. Договорились?

Всхлипнув, Маша качнула головой.

Впервые в жизни Франц Загорский не распознал девичью хитрость. Две бессонные ночи отпечаток наложили. Усталость притупила обострённую чуткость сердца, а разум не допускал, что после двух суток горячки, Мария Михайловна способна на резкие телодвижения.

А что же больная? Откуда она силы взяла?! Болезненный бред, мимолётный каприз не усиливают. Любовь окрыляет. Любовь помогает одолеть слабость хворого тела. Всемогуща даже юная, едва зародившаяся Любовь, которую ещё и осознать-то не успели.

Как только Франц Иванович удалился, Маша встала с кровати и подошла к окну, где за портьерой в шкатулке для рукоделия лежал теперь уж ненужный подарок. Она извлекла вышитый платочек и поднесла к губам: «Не пустят к тебе, Сашенька. Не позволят ни взглянуть, ни проститься. Закопают…» Превозмогая головокружение, она дрожащими пальцами растворила окно. Перевесилась через подоконник. Окунувшись в прохладную влажность сада, отпрянула: «Высоко, темно! Не смогу прыгнуть…»

Воспалённая нацеленность торопила, влекла. Девушка натянула на плечи тонкую шерстяную шаль, сунула босые ноги в атласные турецкие туфельки и, шатаясь, вышла из комнаты. Тенью проплыла по коридорам через спящий дом, мимо кухни, где слышались голоса доктора и горничной, «…Пока хватятся, успею к Саше. Успею проститься…» Никто не помешал ей открыть запертую на ночь дверь чёрного хода и выскользнуть во двор.

Огромный сторожевой пёс, экстерьером напоминающий поджарого медведя, узнал молодую хозяйку. Заурчал, приветливо виляя хвостом, уткнулся влажным носом в руку, сжимающую платочек.

Машенька погладила лохматую голову:

- Каштан, хороший, хороший. Проводи до церкви, страшно одной.

Покорствуя, могучий страж пошёл рядом. Он преданно заглядывал в лицо, ласкался к руке, частенько угощавшей мозговой косточкой, вкусным паровым мясом да рубленой котлеткой, о каких деревенские собаки и знать не знали, и нюхом не нюхали.

Кутаясь в шаль, Маша побрела к Никольскому храму.

Ночью прошёл дождь. Сумеречный парк и цветники промокли до стебелька, до листочка. Не приветствуя хозяйскую дочь, кусты сердито шуршали чёрной, отяжелевшей листвой: «Вернись! Вернись! Вернись!» Деревья вторили, щедро осыпая холодными каплями без того продрогшую девушку. Матерчатые туфельки вмиг раскисли, тонкая шаль отсырела, прилипла к рубашке и не согревала. Пёс хрипло вздыхал, порыкивая на неуютную сырость. Каштан чувствовал: хозяюшка озябла.

К тому времени Франц Иванович обнаружил отсутствие Марии. Он сходу выпрыгнул в растворённое окно. Прислушался, огляделся, крутя головою, как филин.

- Темень. Куда ж ты ушла, девочка? Босая, раздетая! Ах, глупенькая…

Жуткая мысль обожгла: неужели на пруд?

Не разбирая дороги, отмахиваясь от веток, Франц полетел к воде. Молочная шапка тумана, покрывающая спящий пруд, вяло наползала на берег. Доктор остановился, напрягся весь. Его горячее дыхание паром рассеивалось в сыром холодном воздухе. Вслушиваясь в предрассветную тишину, он вперил зрачки, выставил перед собою растопыренные ладони, будто опасался наткнуться на какую-то преграду. На минуту обратился сосредоточием зрения, предчувствия, слуха и мысли.

- Нет! Её здесь нет и не было. Маша не тот человек. Маша топиться не станет. Где же ты, Маша? Не могла далеко уйти, - он зажмурился, сдавил пальцами виски. - Думай, думай… Церковь!! - длинные ноги понесли его в горку прежде логического умозаключения. - Девочка спрашивала про убиенного. Гроб в церкви. Туда и пошла. Я кретин!

Перед доктором расступилась колоннада тёмных стволов, по стриженой траве разбежались тени поникших от избыточной влаги кустарников. Где-то в глубине сада означилось светлое пятно. Она! Сопровождающий зарычал, предупредительно гавкнул. Франц Иванович тихим свистом позвал собаку. Четвероногий страж признал. Переступая, тряхнул кудлатой головой, заскулил, завилял хвостом, но оставить бедную хозяюшку не решился. В нескольких шагах от Маши доктор замедлился, растёр ладони, впился глазами в затылок и неслышно стал приближаться, повторяя про себя: «Остановись. Не пугайся, Маша. Остановись…» Он стянул влажный сюртук, осторожно укутал девушку и развернул к себе.

Продрогшая до косточек, она не испугалась, не удивилась, не вздрогнула. Прихватив лацканы тёплого сюртука, поёжилась, протянула свободную руку и разжала ледяные пальчики.

- Платочек. Надобно отнести Саше. Простите. Я должна отнести…

Франц Иванович коснулся её лба и, не глядя, взял сложенный платок:

- Отнесу. Не волнуйся. Ты устала. Закрой глаза. Не тревожься. Спи. Отдыхай.

Мария повиновалась. Сомкнула ресницы, качнулась. Доктор тут же подхватил её и понёс. Он сетовал и молился полушёпотом:

- Что ж ты натворила, девочка? Промокла, рубашку хоть выжимай. Лихорадка станет для тебя наименьшим злом. Господи, пощади дитя неразумное! Лиза узнает, с ума сойдёт…

Каштан бегал кругами, подпрыгивал, повизгивал радостно: наконец-то, добрый человек уносит бедную хозяюшку из сырого сада в сухое тепло.

Оставаясь под действием лёгкого гипнотического внушения, Машенька очнулась уже в своей комнате. Она не вспомнила об убиенном юноше и вновь покойно уснула сразу после того, как горничная переодела её и напоила травяным отваром.

Маша спала. Подле неё неотлучный доктор ожидал Елизавету Алексеевну. Маятником курсируя от окна к двери, он периодически останавливался у небольшого круглого столика, стоящего между девичьей кроватью и окном. Его длинные, жилистые пальцы без цели трогали пузырьки с каплями, переставляли чашечку, блюдце, кувшин, поправляли салфетку. Затем Франц возвращался к окну, где в задумчивости разглядывал плывущие по небу облака. Подобным образом он успокаивал себя, приводя возмущённые чувства в некое равновесие.

«…Облака тают, словно небесные призраки. Подвластны ли вы Господу или существуете сами по себе? Нарождаетесь, клубитесь безмолвно, тут же исчезаете, чтоб где-то возникнуть неведомо из чего. Видится, нет вам дела до наших страстей. Холодны, равнодушны. Всё у вас просто, куда ветер дует, туда и несётесь. Или нет? Что вы? Водяной ли туман иль прибежище отлетевших душ…»

Елизавета Алексеевна проснулась около девяти утра и вскоре пришла к дочери. Она застала доктора у окна.

- Доброе утро, Франц Иванович.

Он невольно тряхнул головой, прогоняя воздушные мысли, резко развернулся и подошёл к её руке:

- Здравствуйте, Елизавета Алексеевна.

- Как Машенька? Жар отпустил?

- Маша спала хорошо и теперь спит, просыпалась на рассвете в испарине. Жар отступил.

- Слава Богу! – мать поцеловала спящую в лоб, прочитала молитву, благословила, поправила одеяло и посетовала: - Франц, вы не позволили горничной разбудить меня.

- Не сердитесь. Вам необходим полноценный отдых. Хотя бы через день. Как вы себя чувствуете нынче?

- Благодарю. Совершенно бодра. А вы выглядите утомлённым. Не спали? Пойдите, друг мой, отдохните, вам надобно выспаться. Я посижу с Машенькой, ко времени лекарство подам.

- Прежде, мы поговорим.

Не отводя тревожного взгляда, она опустилась на диванчик и пригласила его.

- Что-то случилось?

- Случилось…

Доктор повинился, открыл детали утреннего происшествия.

У потрясённой матери задрожали губы, навернулись слёзы.

- Прошу, Франц, покажите, что намеревалась Маша отнести в церковь.

Он молча подал платочек. Лиза с трепетом развернула батистовый лоскуток, аккуратно обшитый замысловатым стежком. По центру блеснули вышитые шёлком заглавные буквы «А» и «М», соединенные красивым знаком «&».

Отчаянный шёпот прорвал горький комок, подкативший к горлу.

- Я чувствовала. Чувствовала: Машуня влюбилась…

Франц Иванович поднялся, отступил на почтительное расстояние и опустился на колено.

- Простите! – он низко склонил голову, с готовностью принять все обвинения.

Слёзы застилали глаза, Елизавета Алексеевна не сразу сосредоточила внимание на коленопреклонённом.

- Франц, подымитесь? За что вас прощать?

- Нынче утром я просмотрел Марию. Допустил...

- Ах! Оставьте, друг мой. Вашей вины в том нет. Подымитесь, сядьте. Прошу вас.

Повинуясь, он двинул стул ближе и присел. Елизавета обвела комнату растерянным взглядом.

- Я плохая мать. Плохая… - закрыла лицо и тихо заплакала.

Решившись принудительно успокоить, Франц согрел дыханием ладони, возложил правую руку на плечо отчаявшейся женщины и мысленно повелел: «Не плачь! Верь! Я вылечу Машу. Верь!»

Елизавета Алексеевна подняла мокрые глаза и ответила, будто слухом восприняла обнадёживающие слова.

- Знаю. Вы замечательный доктор. Это я плохая мать.

- Лиза!

- Не разубеждайте. Я плохая. Очень плохая мать, коль дочка не доверилась. Пошла тайком, превозмогая слабость, - Елизавета машинально промокнула слёзы. Тут же спохватилась: - Бог мой! Что делаю? - бережно разгладила платочек. – Машенька, сердешная, вышивала. Искусно вышивала. Надобно отнести. Надобно, надобно отнести, - помолчала, собираясь с духом, и решительно поднялась: - Пойду в церковь.

- Вы полагаете это возможным?

- Мы полагаем…, располагает Бог, - она тяжело вздохнула и перекрестилась. - Перед Отцом Небесным все равны. Господь рассудил. Мальчик погиб. Мария страдает. Я отнесу новопреставленному то, что назначалось ему при жизни. Быть может, это успокоит Машеньку, как-то облегчит печаль. Доктор, прошу вас, в моё отсутствие не оставляйте дочку. Если спросит, - скажите. Не спросит, - не поминайте о платке.

Мать удалилась.

Обескураженный Франц Иванович до боли сдавил пальцами голову: «О, Господи! Ведь я не собирался относить платок! Неужели посчитал за низость? За глупость посчитал придуманное влюблённой девочкой? Не до того было. О Машеньке радел. Нашлось оправдание, Господи. Если б Лиза не спросила, я б не исполнил обет, не успел отнести платок до погребения, как желала Машенька. Забывчивостью, пренебрежением убил бы девочку. Пришлось бы лгать, выкручиваться. Ложь во благо. Дрянной лекаришка! Жалкий магнетизёр! Лиза-спасительница дочку оградила от страданий. От мук совести избавила меня, грешного…»

Меж тем, Елизавета Алексеевна подошла к распахнутым дверям Никольского храма и с поясным поклоном троекратно осенила себя крестом. Максим Иванович неизменно следовал за хозяйкой на почтенном расстоянии.

Небольшое помещение деревянной церкви было переполнено. Все жители Яковлево, Апалихи и Михайловки отложили хозяйственные заботы и собрались, чтоб помолиться за убиенного грозовой стихией. В центре, под самым куполом, стоял аккуратно струганный шлифованный гроб. Ни сучка, ни заусенца. Средний сын Трофима Иван постарался, чтоб последняя обитель была в пору упокоившемуся младшему брату.

Дьячок уж отчитал положенное. Над прихожанами вознеслось скорбное облако от потушенных свечей и ладана. Благовонная атмосфера просветляла душу, сдерживала отчаяние, усмиряла эмоции. Люди подходили ко гробу, молча прощались. Слышалось шарканье лаптей, сапог. Изредка хрипловато покашливали. Мужики тяжело выдыхали, бабы вторили им жалостливыми вздохами, тонко всхлипывали девицы.

Барыня вошла в храм перед завершением траурного обряда. При явлении помещицы Арсеньевой в толпе зародился одобрительный шепоток. Голосовой шорох покружил над головами, многократно отразился от толстых балок старинных перекрытий и растаял под высоким сводом центрального купола. Притихший народ расступился. У гроба остались мать да отец.

Священник суетливо двинулся навстречу Елизавете Алексеевне. Она отрицательно качнула головой, и батюшка вернулся на прежнее место. В строгом сосредоточении хозяйка поместья прошествовала ко гробу. Остановилась у изголовья. При виде бедного Сашки лицо её обмякло и преисполнилось сострадания. С покаянной молитвой прикоснулась она к покрытому лбу, разгладила опалённые кудри, перекрестилась и украдкой подложила платочек под скрещенные на груди руки. Должно быть, чувство жалости, чувство выполненного долга расслабили Лизу. Крупные солёные капли в тот же миг покатились по её щекам, увлажняли расшитые обшлага праздничной рубашки и застывшие Сашкины пальцы.

Не скрывая слёз, она обратилась к угрюмому Трофиму:

- Соболезную, - скромно вложила в его чугунную пятерню мешочек с монетами. – Христа ради, прими на помин.

Мужик поклонился.

Участливая барыня тронула за руку сгоревшуюся мать и поддержала добрым словом.

- На Господа уповаю. Скорблю с тобою, матушка, - крестясь, отошла к иконостасу, зажгла свечу, встала на колени.

Елизавета Алексеевна тихо молилась за Машеньку и за новопреставленного юношу, который волею судьбы полюбился её дочери.

***

Недолгой безрадостной прогулки по мокрому предрассветному саду хватило, чтоб усугубить болезненно-нервное состояние Марии. Уже к обеду Франц Иванович с горечью заключил: утром девушка серьёзно простудилась. Во всём случившемся доктор Загорский винил себя. Ужасно терзался, сам чуть было не захворал, притом упорно лечил Машу, морально поддерживал мать, делая всё возможное и, наверное, невозможное. Через две недели он вытащил болящую из душивших объятий недуга. При всех усилиях искусного лекаря и молитвах матери восстановление шло медленно. Однако, Елизавета Алексеевна не сомневалась: дочка поправится. Меж тем, роковые июльские события круто изменили судьбу Марии Михайловны Арсеньевой. Об отъезде в Петербург теперь и речи быть не могло.

Долгое время Маша не спрашивала об убиенном. Потому Елизавета надеялась, что болезнь вытравила из памяти девочки пригожего сына кузнеца. Но всё обстояло иначе.

Когда меж молодыми людьми, неиспорченными жизнью, возникает первое чувство, когда оно взаимно, светло и не омрачено наносными обидами да безумной ревностью, тогда это чувство настолько укореняется в юных сердцах, что при отсутствии внешних препятствий становится прочной основой счастливого брака. Увы, так случается крайне редко. Однако, при любых других обстоятельствах, препятствующих соединению влюблённых, юношескую любовь не забывают, хранят всю жизнь в потаённых уголках души, как драгоценную реликвию. И случается сие весьма часто.

Обстоятельства изначально не благоволили к Машеньке и Александру. Тем не менее, трагический уход юноши укрепил зародившуюся нежность в девичьем сердце. Мария тосковала. Выздоравливая, она часто сиживала на веранде, делала вид, что спит или читает, а мыслила о нём. Именно тогда Мария впервые призналась себе: полюбила.

«…Как же я сразу не догадалась, что со мною творится!? Не сказала Саше, как он мне нравится. Дивное ощущение, летать хочется! Хотелось… Хотелось летать над прудами и рощами, летать, взявшись за руки. Саши нет. В груди горячо. От одного воспоминания сладко делается и горестно. Нет сомнений, я люблю. Как светло и печально! Ах, если б я сказала Саше. И что б изменилось? Повенчаться нам бы не дали. Матушка не позволила б. Сашина родня не дерзнула бы просить. О-о, если б прознали? Встречаться запретили бы. Саша наш крепостной. И любовь меж нами заказана. А сердце выбрало. Правду говорят: сердцу не прикажешь, Любовь от Бога. Перед Богом все равны, оттого я полюбила Сашу. Собиралась уезжать в столицу. Неужели забыла бы? Нет! Таких ясных глаз ни у кого другого быть не может. Лишь у единственного. Теперь изумрудные очи потухли. Я не забуду. Никогда не забуду, как зелёные звёзды осветили душу. Ах, Сашенька, должно быть, Бог забрал, чтоб ты, мой хороший, не испытал горького расставания, чтоб не терзали тебя запретами. Светлая душа перед Господом. Господь пожалел, забрал тебя… Буду помнить и любить. Любить всем сердцем. Сашенька мой, никто не запретит любить тебя…»

Всякое обновление многотрудно. Утрата любезного преобразила девочку-подростка. Мария совершенно по-взрослому взглянула на произошедшее, переосмыслила, душой перестрадала. С взрослением открылось понимание, что бездумным поступком она навлекла на себя нездоровье, подвела доктора и невероятно растревожила матушку, которая едва оправилась после внезапной смерти отца.

«…Богу угодно забрать Сашу, а мне сохранить жизнь стараниями добрейшего Франца Ивановича. Что было бы с маменькой, если б я померла? Она бы не перенесла. Мама догадалась о моих чувствах к Саше и ни разу не попрекнула, даже сочувствовала. Помню в тот страшный день, она жалела Сашу, уговаривала меня. Напрасно, ах, напрасно я таилась, надобно было сказать про платочек. Тогда мне стало лучше, и маменька позволила бы пойти на похороны. Допустила бы проститься с Сашей. Матушка душечка, пожалела бы, позволила бы. Сама и отвела бы меня. Зачем я вышла в сад? Каштан ворчал, будто сердился, что я не одета. Умный пёс всё понимал, а я глупая. Промокла до нитки, простудилась. С Сашей не попрощалась. На девять дней не сходила ни на могилку, ни в церковь… Лежу на веранде. Матушка в беспросветной печали старается служить мне поддержкой. При разговоре силится улыбаться, но я-то вижу, как мой кашель тревожит её. Морщинки появились, седины прибавилось. Бедная моя. Франц Иванович хлопочет. Болезнью своею я прибавила трудов и печалей. Стыдно как, Господи…»

Доктор всякий день был готов к тому, что Мария спросит о платке, но она молчала. Он воздерживался напоминать, хотя предчувствовал, рано или поздно разговор состоится.

Погожим августовским деньком, когда здоровье пациентки уже не вызывало опасений, Франц Иванович решил выехать в Чембар. Пока хлопотливая Елизавета Алексеевна удалилась на кухню, чтоб проверить, аккуратно ли уложены в корзинки съестные гостинцы, он отыскал Марию Михайловну на южной веранде. Девушка полулежала в мягком кресле, возложив укрытые шалью ножки на низкий пуфик, и читала, или делала вид, что читает.

Осторожно ступая, доктор прошёл по залитой солнцем ковровой дорожке, мимоходом поднял нитки, оброненные, скорее всего, Елизаветой Алексеевной. С неизменным благоговением, с каким касаются вещей, принадлежавших даме сердца, он покрутил клубочек в ловких длинных пальцах и положил в корзинку с рукоделием, оставленную хозяйкой на широком подлокотнике дивана.

Ощутив присутствие, Мария повернула голову.

- Простите, Машенька, потревожил.

Она отложила книгу на кофейный столик, откинула шаль, легко поднялась и протянула руки, чтоб приветствовать почти родного человека.

- Ничуть не помешали. Очень рада, Франц Иванович.

Он с теплотой отметил про себя: манеры совершенно, как у матушки. Улыбнулся, заключая музыкальные пальчики в горячие ладони.

- Зашёл проститься. Уезжаю.

- Матушка говорила. Спаси Боже за всё, дорогой наш доктор. Обещаю более не болеть. Приезжайте к нам, дядя Франц. Приезжайте не лечить, приезжайте отдыхать от трудов. Приезжайте погостить у нас.

- Непременно приеду. Машенька, гуляйте по хорошей погоде. Ежели дождь пройдёт, воздерживайтесь от прогулок. Сырость вам не полезна.

- Всё, всё помню. Благодарю вас…

Мария выросла, могла дотянуться до лица Франца Ивановича. Она пружинисто вскочила на носочки и трижды расцеловала его скулы.

Франц подумал: «Машуня делает так уж много лет. Маленькой, она потешно вытягивала шейку и губки, будто утёночек. Я любовался, поднимал на руки и получал сладчайшее лобызание. Теперь Машенька достаёт, чтоб поцеловать. А сердце лекаришки всякий раз замирает, будто сама Лиза целует…»

Вкрадчивый Машин шёпот прервал светлые воспоминания.

- Дядя Франц, помните, я отдала вам платочек?

- Помню. Платочек там, где вы желали.

- Вы положили к Саше?! - она пристально вгляделась в его глаза.

Францу показалось: живой Михаил смотрит в душу. Морозец пробежал по спине. Так знаком этот испытывающий взгляд! Доктор не выдержал, глаза зажмурил, утвердительно тряхнул головой, чтоб прогнать видение.

Опершись на его руку, девушка вся сжалась. Унимая волнительную дрожь, зашептала:

- Благодарю! Благодарю! Благодарю вас…

Слёзы проступили. Закусив губы, Маша уткнулась в лацкан докторского сюртука. Франц Иванович обнял её и по-отцовски поцеловал макушку.

- Ничего, девочка моя, ничего, – он гладил мягкие темные волосы, спадающие на спину. - Успокойся, дорогая, успокойся. Ты ещё будешь счастлива, дочка. Слышишь, Машуня, у тебя всё будет хорошо! Не плачь…

Мария Михайловна постепенно затихла. Несколько раз глубоко вздохнула, аккуратно отстранилась, оглаживая увлажнённый лацкан:

- Отрадно. Будто папенька пожалел. Будто папенька поговорил со мною…. Вы так добры. Спаси Бог, дядя Франц.

Он улыбнулся:

- Вы должны знать, Машенька. Ваш покорный слуга не исполнял заветной просьбы.

- Но вы сказали: платочек у Саши. Кто ж тогда?

- Ваша матушка. Елизавета Алексеевна присутствовала на панихиде и положила вышитый вами платок в гроб к усопшему. Мне доподлинно известно.

Мария утёрла слёзки.

- Благодарю. Матушка самый великодушный человек на свете.

- Скажите Елизавете Алексеевне эти добрые слова...